Сергей Герасимов

Часть той силы

Фауст:

Ты кто?

Мефистофель:

Часть силы той, что без числа

Творит добро, всему желая зла.

Гете. Фауст.[1]

1. К вечеру…

К вечеру температура поднялась до плюс шести; и это было то, что надо: когда снег растает, не останется никаких следов. Лучшей погоды для убийства и придумать невозможно. Сек густой ледяной дождь, временами, всего на несколько секунд, он превращался в снегопад, плотный, как облако; тогда громадные снежные хлопья мягко облепляли лицо; Василий сбрасывал перчатку, неловко тыкал ее в карман и быстрым нервным движением пытался вытереть щеки. Капли стекали за воротник.

В его душе был ужас; такой ужас, что он с трудом понимал, что он делает, и как он здесь оказался. Он действовал как автомат; даже не как автомат, – всего лишь как заводная игрушка, у которой никак не закончится завод. Пройдет всего несколько минут, и он убьет человека. Он убьет человека! Он чувствовал, как зубы начинают стучать.

– Боишься? – спросил Рустам. – Брось, успокойся, дурак!

– Можно подумать, что ты не боишься.

– Не трусь, никто ничего не узнает. На завтра обещали плюс двенадцать. Все растает. Следов не будет, а раньше весны его никто не найдет. Это самый лучший способ спрятать труп!

– Не в этом дело.

– В этом! Здесь возле берега подо льдом камыши, а за ними сразу глубина. Машина быстро пойдет на дно, а до дна метров пять, и там полно грязи и водорослей.

– Ты уверен, что она утонет?

– Она же железная, куда она денется! А к весне от этой мрази останется только скелет. Может быть, его вообще не найдут. Кто же сюда сунется! И уж точно, никто не узнает, когда и в какой день мы его убили. Поверь, я знаю, как эти вещи делаются.

– Ты говорил мне это уже сто раз! – огрызнулся Василий.

– Двести. А ты все еще боишься.

– Даже если никто его не найдет, даже если нас никто не заподозрит, все равно, ведь мы его убили.

– Ну и что? – не понял Рустам.

– Не знаю что! Если бы все было так просто! Ушел под воду, и нет его. Если мы его утопим сегодня, он же не исчезнет просто так. Он навсегда с нами останется. Я буду есть, буду спать, буду радоваться или смотреть телевизор, а он будет все время рядом, будет заглядывать мне в рот, будет смотреть фильм вместе со мной, будет отравлять мою радость. Потому что я буду знать, что я его убил, ты понимаешь? Я сделал это! После этого он не даст мне жить. Я уже никогда не буду жить нормально. Он будет висеть на мне как камень!

– Это пройдет, – сказал Рустам. – Не думай, что я не понимаю. Я видел смерть, и видел тех, кто убивает. Убивать – это грех. И если есть Бог, то он все видит и все помнит. Когда я убью эту сволочь, я стану ходить в церковь каждую неделю. Я буду просить у Бога прощения. Он же прощает все грехи, значит, простит и меня. Но пойми, почему я это делаю: в сердце я знаю, что я прав. Я знаю, что это убийство, именно это, на самом деле не грех, это добро. Эта тварь должна быть убита.

– Грехи, может быть, и прощаются, – сказал Василий, – но вина все равно остается. Мою вину мне никто не простит. Вина – если она есть, то она есть, ты от нее никуда не денешься. Она так же реальна, как ты или я, как это озеро. Я не смогу с этим жить.

– Хватит базикать, – сказал Рустам и открыл дверцу машины. – Чем быстрее мы его кончим, тем лучше будет для всех. Вспомни, что он сделал с твоей девушкой.

Рустам был коротким и плотным мужичком, будто сплющенным по оси игрек. К тридцати годам у него уже почти не осталось волос, а рот был полон вставных зубов. Его лицо и голос всегда были спокойны, что бы он ни делал, и о чем бы он ни говорил, но порой это было страшное спокойствие, черное и тягучее, как жидкая смола. Это был человек, способный на все. Когда Василий говорил с ним, у него всегда было странное чувство, напоминающее чувство человека, наклонившегося над краем пропасти.

Рустам снова вышел из машины.

– Что с ним? – спросил Василий.

– Спит, сволочь.

– Конечно, спит. Ты же накачал его таблетками. Ты хоть знаешь, что это было?

– А зачем мне знать? Колеса какие-то. Он же давно на таблетках сидел. Сегодня он принял дозу, большую, чем всегда, вот и все. Пульс медленный, но бьется. Я на шее нащупал. Значит, пока живой.

– Он бы все равно скоро умер, – тихо сказал Василий. – Наркоманы долго не живут.

– Точно. Поэтому не волнуйся. Все будет окей.

До полыньи было метров сто или сто пятьдесят. Полоска черной воды перерезала белую поверхность озера наискосок. Видимо, какой-то местный заводик спускал в озеро теплые стоки. Идея была в том, чтобы пустить машину по льду в сторону полыньи. Она обязательно провалится под лед. В свое время озеро притягивало купальщиков и рыбаков, но вот уже три года, как его берега оставались безлюдны, и летом, и зимой. Вода стала слишком грязной, вся рыба сдохла, озеро превратилось в большой отстойник. Вполне возможно, что машину, затонувшую далеко от берега, вообще никогда не найдут. Как и того человека, который остался внутри машины.

– Меня другое бесит, – сказал Рустам, – Эта падаль спит и ничего не соображает. Он даже не знает, что должен умереть! Мы накачали его дурью под самую макушку, а он теперь спит и улыбается. И он умрет спокойно. Он никогда не узнает, что мы его убили. Это неправильно, он должен обмочиться от страха, должен биться головой об железо, весь раскровяниться и умолять меня, он должен понять, что мы с ним делаем. Он должен понять, кто его казнит и за что. И когда он все поймет, я плюну ему в рожу. А он просто спит. И при этом улыбается.

– Что ты предлагаешь?

– Да ничего. Я сейчас в машине попробовал сдавить ему горло и подержать чуть-чуть. Он перестал дышать и сразу начал синеть. Но он не проснулся и не перестал улыбаться, гадина. Я отпустил, и он стал дышать опять. Ничего не поделаешь, придется ему умереть во сне. Судя по улыбке, ему снятся приятные сны. Это лишает меня всякого удовольствия, ты понимаешь? Я вспоминаю, что он сделал с моей сестрой, и понимаю, что это никакой не грех, что мы сейчас делаем. Наоборот; это добро, это поступок благородных людей. Она была такой молодой, и все впереди, она хотела жить, и он ее убил. Теперь он умрет, клянусь своей матерью. Будь моя воля, я бы устроил ему страшную смерть, я бы, я не знаю… Интересно, что ему снится?

Василий посмотрел в даль, полную ледяной падающей воды, и поежился. Его куртка уже давно была мокрой насквозь. Его зубы стучали не только от страха, но и от холода. Холод был везде, от холода не было спасения.

– Наверное, ему снится хорошая погода, – сказал он. – Ему снится лето.

2. Лето…

Лето выдалось жарким и сухим. Несмотря на сушь, в лесах под Еламово было полно грибов. Еламово – вообще странный городок, нельзя сказать, чтобы странный во всех отношениях или таинственно странный, скорее, пропитанный насквозь неким неуловимым духом странности, что часто отмечалось разным проезжим людом.

Четыре пацана – Витька, Женька и два Сережки – возвращаясь из лесу, забрели в пустой, по причине межсезонья, лагерь. Лагерь работал всего четыре месяца в году: в периоды пика сельскохозяйственной активности сюда наезжала городская безработная молодежь. Все остальное время здания стояли безлюдными, покинутыми; ржавые остовы палаток, серые деревянные сараи, разбросанные здесь и там обломки простой мебели, – все это выглядело бы уныло, если бы не свежая трава, торчащая повсюду роскошным шелковистым ворсом.

Первым делом пацаны подошли к сараям, примериваясь, что бы украсть. Наверняка в лагере был сторож, и наверняка всего один, так что попробовать стоило.

– Че, свернем замок? – предложил Женька.

В сараях, скорее всего, ничего не было, кроме разобранных железных кроватей, столов и горы вонючих матрасов, но сама возможность что-то украсть будоражит сердце, заставляя его биться быстрее.

– Свернем, только чем? – ответил Витька. – Найти надо шо-нибудь железное.

– Да там брать нечего, – засомневался один из Сережек.

– Не возьмем, так погуляем, – ответил другой и щелкнул зажигалкой.

Женька первым увидел животное и принял его за собаку.

– Смотри, какой песик! – сказал он. – Это щенок, давайте словим.

Животное и в самом деле напоминало небольшую рыжую собаку с острой мордочкой и пушистым хвостом. Пацаны осторожно зашли с разных сторон. Животное не проявляло никаких признаков тревоги.

– А ты уверен, что это щенок?

– Точно, – сказал Серега, – токо я не помню, как порода называется. Толян такую в городе видел, и мне рассказывал. Стоит жуткие бабки, триста баксов щенок. Правда, им надо хвосты рубить, этот еще не обрубленный.

Все уважительно помолчали, представив себе триста баксов.

– Путь только кто попробует его упустить, – тихо сказал Женька, – задушу своими руками.

– Считай, что он у нас в кармане.

– Я его первый увидел!

– Ну и флаг тебе в жопу! Делиться будем поровну.

Когда пацаны подошли близко, животное припало на передние лапы и закрыло глаза. Казалось, что оно хочет играть. Один из Серег протянул руку, чтобы погладить животное, и едва успел ее отдернуть.

– Ах, ты, …, – выругался он, – чуть палец не откусила.

– Пацаны, это не щенок, это лиса, – догадался Женька. – Она же кусючка, злая, стерва! Давайте ее убьем!

Его душила злоба из-за денег, которые ушли прямо из рук.

Идея всем понравилась, тем более, что лису стоило наказать за хамское поведение. Пацаны оттеснили ее в щель между бетонными плитами и стеной сарая. Деваться зверю было некуда. Женька взял несколько обломков кирпича, длинную палку, и влез на плиты. Затем стал швырять кирпичи, целясь в голову животного. Животное скалилось и рычало. Оно било хвостом, как разъяренная кошка. Женька попытался попасть острым концом палки в глаз зверя. Один из Сережек встал рядом, чтобы помочиться на лису сверху. Женька оттолкнул его.

– Идиот, шкурку испортишь! Ее продать можно! – закричал он.

– Ниче, постираешь! И вообще это не лиса, это выродок какой-то. У лисы хвост волосатее, я в зоопарке видел.

– Значит, она облезла с голодухи!

В этот момент произошло то, чего никто не мог ожидать. Лиса вцепилась зубами в палку и дернула ее; Женька потерял равновесие и свалился вниз; сразу же он завизжал, как недорезанная свинья. Лиса перепрыгнула через него, вскочила на плиту, порвала куртку Сереге и скрылась в лесу. Женька продолжал визжать; кровь фонтаном хлестала из культи руки. Животное откусило ему правую кисть чуть повыше запястья. Кусок руки со скрюченными пальцами валялся здесь же. Одного из пацанов стошнило на месте; другой бросился бежать и, к счастью для всех, наткнулся на пьяного сторожа.

– Это не лиса, не лиса, не лиса! – орал он и бил ногами в истерике.

Сторож ничего не понял, но на всякий случай, запер мальчика в каморке, а потом отправился посмотреть, в чем дело. К его появлению Витька уже сбежал, а мальчишка без руки потерял сознание. Увидев, что творится, сторож сразу же протрезвел, выдернул ремень из брюк и соорудил жгут, чтобы остановить кровь. Как оказалось впоследствии, он успел в самый последний момент. Витька бежал без передышки до самого города; выбегая на шоссе, он споткнулся, упал и разбил лоб о металлическую подставку щита с радостной надписью: "Добро пожаловать в Еламово!"

3. Еламово…

– Еламово, знакомое название, – сказала Рита, – слушай, это город или село? Где я слышала это слово?

– От меня и слышала, – ответил Ложкин, – в этом городе я родился. Я же тебе рассказывал. Почему ты спросила?

– Вот в газете пишут. Лиса напала на детей и откусила одному руку. Как лиса может откусить кому-то руку? Это же не крокодил. Этого не может быть!

– Значит, дети были маленькие. И потом, я скорее поверю в Бабу-Ягу, чем в то, что пишут газеты.

– Написано, что это были школьники. А еще пишут, что за последний год в тамошних лесах пропало тринадцать человек. Подозревают, что на детей напала не лиса, а что-то другое. Дикая собака или волк. Это может быть? Там, что, до сих пор водятся волки?

– В Еламово все может быть, – ответил Ложкин. – Места там отличные, невероятная природа. Насчет зверей я ничего не скажу, водятся разные, но я сам видел акацию, шипы которой были длиной с мой указательный палец. Вот такие, примерно.

– Может быть, радиация? – предположила Рита.

– Вряд ли. Химическое заражение, это может быть. С химией там всегда было неблагополучно. Что еще пишут в той статье?

– А ты же не веришь, зачем тебе?

– Чтоб укрепиться в своем неверии.

– Пишут разное тра-ля-ля, как всегда, а вот еще, написали, что в твоем Еламово самый низкий в стране процент самоубийств и самое большое количество мальчиков на тысячу новорожденных. Пишут, что это непонятно.

– Мальчики это хорошо, – ответил Ложкин. – Девочкам больше любви достанется. А в жизни многое непонятно, потому интересно жить. Что тебе снилось? Ты всхлипывала во сне и пищала как больная мышка. Я даже хотел тебя разбудить, да заснул.

Было около семи утра. Рита только что встала и сейчас стояла у окна со свернутой газетой в руке, одетая лишь в короткий, пронизанный солнечным светом, халатик, с распущенными волосами. Ложкин любовался ее фигурой, не столь совершенной, как у кинозвезд, но все же основательно притягивающей мужской взгляд.

– Снилось что-то ужасное, – ответила она, – белиберда, но хуже всего, такая реальная, что я до сих пор не могу отделаться от чувства… Никто же не знает, что такое сны. Может быть, это не просто изнанка воображения, может быть, мы видим что-то настоящее, но видим смутно? Как будто…

– Угу, как курица в темноте, – ответил Ложкин. – Ты сегодня еще красивее, чем всегда. Я хочу поцеловать солнце в твоих волосах. Иди ко мне.

– Нет, вряд ли, – не согласилась Рита сама с собой. – Я, например, обожаю бильярд. И в моих снах всегда множество бильярдных столов. Не может быть, чтобы кто-то построил мир, в котором так много бильярдных столов.

– Значит, ты сама его и построила, – сказал Ложкин. – Ты любишь бильярд, а твоя любовь поэтому строит миры, где много бильярда, вот и все. Должен же кто-то быть богом, в конце концов, так почему бы не ты?

Она задумалась, отвернулась от окна, положила газету и наморщила лоб.

– Но мне ведь снился кошмар! То, что я видела сегодня, создано не любовью, а моей виной. Если я сотворила такую вселенную, то лучше бы я вообще не рождалась на свет.

– Да не обращай внимания. Я просто сказал чепуху.

– Само собой, как всегда. А что снилось тебе?

– Как ни странно, но тоже превосходный кошмар. Дело было так: я убил девушку, а ее брат и жених решили убить меня. В плане мести. Накачали наркотиками, запихали в машину и пустили по льду озера к полынье. Ужасная погода, льет холодный дождь, я убийца, и меня казнят. Представь, никакого спасения быть не может. Сплошная глушь, и приближается ночь. Жить осталось мне только несколько минут. И главное, я оказываюсь таким негодяем, что убить меня на самом деле нужно. Просто необходимо, сам бы такого себя убил, если б встретил. Я даже помню, как их звали, не помню только имени девушки.

– О! И что дальше?

– А ничего. Проснулся на самом интересном месте. От того, что солнце било прямо в глаза. Ночью я сбросил одеяло и замерз, поэтому снилась зима.

– Как их звали? – спросила Рита.

– Убийц? Брата девушки звали Рустамом. Урод, я скажу тебе, был отменный. Хорошо, что сон это всего лишь сон. В жизни не знал никого с таким именем. И, что особенно интересно, этот сон я уже вижу в четвертый или пятый раз. И каждый раз мне показывают следующую серию. Можешь себе такое представить? Дай мне газету.

Он прочитал короткую заметку, но не нашел в ней ничего нового.

– Ты долго жил там, в Еламово? – спросила Рита, подошла к зеркалу и стала неторопливо расчесывать волосы.

– Жил там лет до восьми, а потом приезжал каждое лето, на пару месяцев. Уже давно не был, но до сих пор тянет. Это родина, не большая и общественная, как платный туалет, а настоящая. Каждый год мечтаю вернуться, заехать хоть на недельку, но не до того. Поначалу там оставалось много родни, а теперь живет только дед, и тот скоро умрет. Ему уже за восемьдесят. Крепкий старик, но начал слабеть умом.

– Впал в детство, да?

– Считает себя колдуном или шаманом.

– Ну, сейчас это модно, – сказала Рита и поморщилась, потянув расческой спутанные волосы, – сейчас это даже хорошо. Можно деньги зарабатывать. Он лечит кого-нибудь?

– Не имею понятия. Кстати, недавно он звонил и обещал приехать в четверг.

– Какой сегодня день?

– Четверг.

– Оптимальненько, – ввернула Рита свое любимое словцо. – Если он колдун, то пусть выведет мне бородавку на шее, твой сумасшедший дед.

4. Дед…

Дед действительно приехал в тот же день, еще до того, как они закончили завтракать. Несмотря на жару, он был в плаще. В правой руке он нес большую сумку, а левую держал в кармане.

Дед вошел в комнату и расположился за столом. Он выглядел старым, таким старым, как никогда раньше. Прошло девять лет со времени его последнего приезда, значит, сейчас старику должно быть восемьдесят два. Но в тот день дело было не только в возрасте.

– Я что, просил тебя на меня пялиться? – негромко, но жестко сказал дед. Дед всегда был тем человеком, которому подчинялись с полуслова.

– У вас же кровь на лбу, – сказала Рита. – Я подумала, что надо бы…

– Женщина пусть уйдет, – сказал дед. – У нас будет семейный разговор.

– Куда это я должна уйти?

– Домой. Насколько я понимаю, ты живешь в соседней квартире, а к моему внуку приходишь только, чтобы переспать. Поэтому уйти тебе будет нетрудно.

– Полегче, пожалуйста, – сказал Ложкин. – Это все же моя жизнь, и влазить в нее никто не будет. Даже вы. При всем моем уважении.

– Да неужели? – ухмыльнулся дед.

– Как он со мной разговаривает? – возмутилась Рита.

Дед сделал такое движение рукой, будто бросал в нее щепотку соли. Рита сразу поперхнулась и замолчала.

– Ты сейчас просто уходишь, – сказал он, – иначе вместо одной бородавки на шее у тебя вырастет три.

– Ты никуда не уйдешь, – сказал Ложкин.

– Да пошли вы все к черту!

Дед продолжал сидеть молча и неподвижно, ожидая, пока Рита уйдет. Наконец, замок щелкнул и он впервые пошевелился.

– Кровь на лбу? – сказал он. – У меня не только кровь на лбу. У меня выбиты четыре зуба и сломана рука. Если честно, то еще отбиты почки, печень и имеется отличное сотрясение мозга. Такое, что ты на моем месте уже давно был бы трупом. Смотри.

Дед уверенным движением вытащил правой рукой левую, закатил рукав зеленой рубахи, и Ложкин с отвращением и почти с тошнотой посмотрел на страшно раздувшееся синее предплечье, неестественно изогнутое, с кожей, из-под которой явно выпирал осколок кости.

– Видел?

– Это серьезно. Вам надо в больницу.

– Да в гробу я видел твою больницу, – ответил дел. – Это все равно уже не заживет. Лучше принеси выпить за встречу. Возьмешь у меня в сумке, там есть пузырек. Не забудь стопки и графин. Из бутылки наливать не будем, пока я жив.

Дед вздохнул, поднял на Ложкина живые молодые глаза, такие же молодые, как и раньше.

– Это все ерунда, малыш, – сказал он, – просто встретил в поезде двух – трех хулиганов, которые не захотели уступить мне дорогу.

Затем они выпили, как всегда при встречах, выпили из желтого фамильного графина. Дед уверенно разливал жидкость в микроскопические стопочки, а Ложкин наблюдал, как стопки наполняются до самых краев, так, что больше ни капли в них не помещалось. Этот фокус с наливанием до самого края восхищал Ложкина еще в детстве, годков с четырех, когда он впервые увидел фамильный графин, появлявшийся только на семейных праздниках и встречах гостей. В то время семья была велика, а дед был таким же, как и сейчас, большим и очень властным человеком, иногда несправедливым до слез и всегда страшным. Его боялись даже животные, – даже чужие собаки никогда на него не лаяли. Дед до сих пор оставался главой семьи, хотя семьи больше не существовало. Впрочем, семья Ложкиных жила независимо от людей: люди появлялись и уходили, рождались и умирали, уезжали в дальние страны, бывали прокляты и отвергнуты, порою сами забывали семью, которая все равно оставалась все той же, неизменной, нерушимой, почти волшебной семьей Ложкиных, и, казалось, что она останется жить даже тогда, когда ни одного из Ложкиных не останется на свете.

Они выпили и съели разную мелочь, залежавшуюся в холодильнике; дед, как всегда, ел очень мало, оставляя свое тело сухим и сильным, напряженным и, как помнил Ложкин из детства, твердым, как железо. Раньше дед был невероятно, нечеловечески силен, так что хулиганов, которые не додумались бы уйти у него с дороги еще лет десять или пятнадцать назад, можно было лишь пожалеть; они поели, и дед спокойно сообщил Ложкину, что скоро умрет.

Ложкин возразил, но дед отмахнулся от его возражений, как от лепета младенца.

– Ты лучше слушай, что я говорю, – сказал он. – Мне осталось жить не больше двух дней. Похоронишь меня здесь, деньги на похороны я привез. И не только на похороны, ты ведь человек не богатый. Ты кем работаешь? Да, впрочем, все равно.

– Почему же все равно? Я инженер. Электронщик. Но сейчас в отпуске за свой счет.

– Затем я и приехал, – продолжал дед, будто не слыша его слов, – не хочу, чтоб меня хоронили в Еламове. Особенно плакать по мне не надо, все там будем, это нормально. Люди дохнут как мошки, а на следующий день их уже никто не помнит. И согласись, ты меня никогда не любил. Не возражай, я знаю. Меня никто не любил. Я в своей жизни успел все, что мог успеть. Может быть, это избавление.

– Избавление от чего? – спросил Ложкин.

– А это не твое дело, малыш. У всех нас есть много чего на совести, правда?

Ложкин промолчал.

– А потом, – продолжил дед, – потом, может быть, я еще и вернусь. Если ты мне поможешь. Выпьем за это.

– Оттуда не возвращаются.

– А ты мне не перечь, – тихо сказал дед. – Это другие не возвращаются, а я вернусь! Если и не с божьей помощью, то хотя бы с твоей. Я знаю, что ты поможешь. Но только попробуй мне что-нибудь сделать не так… Не дай Бог тебе сделать что-нибудь не так! Из-под земли встану и на кусочки разорву. Ты меня знаешь, я обещаниями на ветер не бросаюсь.

Он налил себе еще стопку.

– Вы полегче-то с обещаниями, – возразил Ложкин. – Особенно с такими. А то как бы хуже не получилось. Уже были такие, кто собирался на кусочки рвать, и где они теперь?

– Сейчас ты будешь молчать, а я буду говорить, – перебил его дед. – Поэтому слушай меня очень внимательно. Так внимательно, как никогда в жизни никого не слушал. Я умираю не навсегда. Я вернусь! Ты понял?

Ложкин решил не возражать, но выражение лица его выдало.

– Ладно, раз ты мне не веришь по-хорошему, – сказал дед, – то поступим по-другому. Видно, по-плохому будет лучше. Принеси сумку сюда.

Ложкин подтащил к столу сумку, которая оказалась на удивление тяжелой. Дед порылся в ней и достал коробочку из белой пластмассы. В коробочке была вата, а на ней лежало нечто, отдаленно напоминающее две фаланги отрезанного пальца, но только без ногтя.

– Что это? – спросил Ложкин.

– Что, испугался? Правильно испугался, малыш. Это вещь страшная, просто жуткая. Это жало.

5. Жало…

– Жало? – не поверил Ложкин. – Каких же размеров была пчела?

– Это была не пчела, – ответил дед, – это было особенное насекомое. А сейчас ты почувствуешь его жало на своей шкуре.

Он встал и аккуратно вложил сломанную руку в большой карман плаща. Затем решительно двинулся к Ложкину.

– Сейчас я все-таки вызову врача, – сказал Ложкин, но в этот момент дед так сильно толкнул его, что он едва устоял на ногах. Удивительно, сколько силы еще сохранилось в этом старом теле.

– Сейчас я сам за врача, – сказал дед. – Сюда иди!

– А вы еще ничего, в форме, – признал Ложкин. – Но боюсь, что сотрясение мозга мешает вам понимать суть дела. Мне связать вас, или как?

– Попробуй.

– Вы ставите меня в неудобное положение. Я не умею драться со стариками.

– С однорукими стариками, – уточнил дед и легким быстрым движением ткнул его в скулу. Зубы щелкнули, и в голове зазвенело. Удар был таким, будто двинули не кулаком, а стальной гирей.

– Попробуй, подерись, если сможешь, – говорил дед. – У нас в семье все сильные, может быть, у тебя получится.

Ложкин протянул руку, пытаясь схватить деда за плечо, но дед перехватил ее в воздухе и сжал своими пальцами с нечеловеческой силой, с силой стальных тисков. Суставы хрустнули.

– Что, не получается? – поинтересовался дед и начал пригибать Ложкина к земле. Через минуту беспомощный Ложкин уже стоял на коленях. Дед отпустил его, отошел, ногой подвинул стул к двери и сел на него.

– Люди не бывают такими сильными, – сказал пораженный Ложкин. Он пытался пошевелить пальцами. Даже легкое движение вызывало сильную боль, но, похоже, что кости остались целы. – Это невозможно!

– Это обычные люди не бывают, – ответил дед. – Ты меня с обычными людьми не равняй. Что тебе сломать, чтобы ты мне поверил? Руку, ногу, челюсть? Я могу тебя задушить двумя пальцами. Сила – это такая вещь, которую даже последний дурак понимает. Поймешь и ты. Сейчас возьми коробку с жалом и подойди ко мне. Если будешь сопротивляться, то тебе же будет хуже. Посмотри на это.

Дед достал из кармана медную монету и легко согнул ее пальцами, так, словно она была бумажной. Потом согнул ее вчетверо и бросил Ложкину. Тот с изумлением посмотрел на монету. Потом попробовал ее разогнуть и убедился, что монета настоящая.

– Фантастика, – сказал Ложкин. – Снимаю перед вами шляпу. Надеюсь, это фокус?

– Это демонстрация, – ответил дед, продолжая пристально смотреть на него. Он улыбался как-то криво и даже слегка смущенно. Видно было, что он искренне гордится тем, что делает.

Ложкин взял в руку коробку с жалом. Жало выглядело, мягко говоря, довольно неприятно.

– Что вы хотите с этим сделать? – спросил он.

– Я собираюсь сделать тебе инъекцию, – ответил дед, – всего лишь инъекцию. Никакого вреда для тебя не будет, могу поклясться матерью. Так что не волнуйся.

– Я должен знать, что это такое.

– Ничего ты не должен, – возразил дед. – Я же все равно тебя заставлю. Заставлю, как котенка.

– Нет, – сказал Ложкин. – Никто не может меня заставить. Допускаю, что вы можете задушить меня двумя пальцами, но заставить меня – это не в ваших силах.

– Точно?

– Точно.

Дед смотрел на него некоторое время, продолжая неприятно улыбаться.

– Молодец. Узнаю свою породу. Тогда, пожалуй, расскажу. Это жало одного забавного существа, которое вначале устанавливает контроль над человеком, а потом медленно поедает его. Поедает не сразу, а за много месяцев, и все это время человек остается жив и ни капельки не сопротивляется. Очень страшная штука, такая тебе и не снилась.

– Почему человек не сопротивляется?

– Потому что жало выделяет яд, который контролирует психику. Что-то вроде наркотика. Психологическая консервация живого мяса. Сейчас ты держишь в руках мертвое жало. Оно еще сохраняет остатки яда, несколько недель держит силу.

– Вы собираетесь меня съесть сырым? – пошутил Ложкин.

Дед ухмыльнулся шутке.

– Нет, малыш, мне нужен лишь хороший контроль над тобой. Я должен быть уверен, что ты выполнишь задание. Без всякой отсебятины и без собственных ярких идей. От этого зависит моя жизнь. После того, как я умру, ты должен вернуть меня к жизни. Ты должен действовать точно и спокойно, и тогда у тебя все получится. Сейчас ты просто выполняешь просьбу своего умирающего родственника, и ничего плохого в этом нет. Это даже благородно. Это нормально. Ты просто спасаешь мне жизнь, понял? Разве ты не хочешь спасти мне жизнь? Отвечай честно!

– Допустим. Допустим, хочу.

– И это единственный способ. Сейчас я сделаю тебе инъекцию, у тебя закружится голова, и пару минут ты будешь, как в тумане. Потом все вернется к норме. За эти две минуты я вложу в тебя программу действий.

– Я буду знать эту программу?

– Нет. Она останется в подсознании. Клянусь, что никакой уголовщины в этой программе нет. Тебе не придется делать ничего такого, что попадает под статью. Тебе не нужно будет поступать низко, подло или нечестно. Тебе не нужно будет идти против своей совести. Ты просто вернешь меня к жизни, вот и все.

– Это важно, – сказал Ложкин.

– Жало – превосходный стимулятор жизненных сил. Как женьшень, только в десятой степени. Ты скажешь мне спасибо, обещаю тебе.

Дед взял мерзкий предмет двумя пальцами, и жало разогнулось, ощутив прикосновение. Из одного конца выдвинулось что-то наподобие толстой нити или гибкой иглы. Жало все удлинялось и удлинялось.

– Лучше закрой глаза, – сказал дед, – для непривычного взгляда это не самое приятное зрелище.

Когда все было кончено, дед снова вложил жало в коробку, а коробку спрятал в сумку. Ложкин еще ощущал слабость во всем теле, но не такую слабость, какая бывает после болезни, а такую, какая бывает после долгого сна.

– Сейчас я открою тебе тайну, – сказал дед.

– Тайну?

– Не притворяйся идиотом. То, что я показываю тебе сейчас, это не фокусы. Я угадываю слова и желания твоей шлюхи, я сгибаю монету пальцами, наконец, я показываю тебе живое и действующее жало. Зачем я это делаю?

– Чтобы я поверил, – ответил Ложкин.

– Вот именно! Чтобы поверил, и чтобы понял серьезность моих слов. Или тебе показать более страшный фокус?

– Нет необходимости.

– То, что ты услышишь сейчас, – сказал дед, – ты не должен говорить никому, кроме своего прямого наследника, если такой появится. Тайна эта опасна, причем во многих отношениях. Эта тайна уже убила твою семью. От семьи остались лишь мы с тобой. Оглянись вокруг, нет никого, все уже на том свете! Куда делись все твои браться, дяди и тети, не знаешь? – их уничтожила тайна. И мы с тобой тоже надолго не задержимся. Это тайна, которая убивает. Не самая приятная тайна.

6. Тайна…

– Тайна, которая убивает, – сказал дед и опрокинул стопку в рот.

– Почему?

– Потому что все это и началось с убийства, вот почему. Тебе всегда нравился наш старый дом. Ты хорошо помнишь его, да?

– Лучше не бывает, – ответил Ложкин.

– Этот дом поставил мой прадед Василий. С Василия все началось. Однажды ночью к нему пришли гости. Он так часто мне об этом рассказывал, что я почти вижу это своими глазами. Он пересказывал мне все десятки раз, со множеством подробностей. Он безумно боялся, и пытался как-то защититься от всего этого. Во-первых, это была настоящая зимняя ночь, очень холодная. Холодная и ясная. Где-то после рождества. В эту ночь в его дверь постучались гости. Их было трое. И они были очень похожими на людей. Похожими, но не людьми.

– То есть? – удивился Ложкин. – Только не говорите мне о всякой нечисти, потому разумные люди в это не верят. Вы мне рассказывали сказки в детстве, но я давно не ребенок.

– Ты прав. Я тоже не верю в нечисть, хотя меня и считают колдуном. Прадед Василий поначалу подумал, что то был дьявол, один в трех лицах, потому что все трое, включая женщину, говорили одинаковыми голосами. Так он мне рассказал. Но не думаю, что дьявол существует. Это был кто-то другой. Судя по тем вещам, что они имели с собой, люди им и в подметки не годились. Они были реальными существами, из плоти и крови. И они отличались от нас, как человек от обезьяны.

– Даже так? Это только сказка или есть доказательства?

– Доказательств так много, что скоро тебя будет от них тошнить.

– Допустим. Дальше?

– Гости были невысокого роста и очень худы. Они были одеты по-человечески, но слишком легко для зимней ночи. Сейчас уже не бывает таких снегов и холодов, какие случались в старые времена. Без валенок и тулупа люди элементарно замерзали насмерть. Дома заносило снегом по самые крыши. Еще я помню годы, когда птицы замерзали в лесах и во дворах. А река в феврале промерзала до самого дна. Однако гости имели лишь легкую одежду, и они не мерзли.

Василий пустил гостей в дом, накормил их и напоил самогоном. От самогона они воротили нос, но откушали. Жевать они вообще не могли. Губы на их лицах были не настоящими. Вместо языков они имели тонкие трубочки, через которые втягивалась жидкая пища. Что-то вроде полого жала. Гости имели при себе подарки. Василий взял подарки и поблагодарил гостей. Он боялся и думал, что губит свою душу. Но подарки-то были такими, что отказаться он не мог. Поэтому он взял все и попросил еще кое-что.

– Что?

– А что бы попросил ты? Что бы попросил любой другой? Все мы скроены одинаковыми, малыш. Он попросил подарить ему золото. Очень много золота.

– Так просто? – спросил Ложкин.

– А как ты думаешь? Они удивились, но дали. Сделали ему золото сразу же, на месте, за минуту. И пообещали потом подарить намного больше. Сколько угодно золота. Но ему не нужно было сколько угодно, вот в чем дело. Он был человеком расчетливым. И он рассчитал правильно: одно дело, если подарками владеет только он, и совсем другое – когда то же самое есть у всех.

Гости собирались провести ночь в доме, а потом уйти в город. Василий уложил их спать, а когда они крепко уснули, убил всех троих. Он перерезал им глотки, и убедился, что кровь их была светло-розовой, как будто разбавленной молоком. Он спрятал тела в подвале, продал часть золота, а потом построил новый дом. Построил его прямо над старым. Тот самый дом, который стоит до сих пор. Дом твоего детства.

– И в подвале?

– В подвале до сих пор лежат три скелета. Я их видел, они маленькие, будто детские. Ты их тоже увидишь. Поначалу они были завернуты в старые тряпки, а потом я упаковал их лучше, обернул пленкой. Тонкие кости. Не помню, сколько ребер, но больше, чем у нас. Я думаю, это все же были пришельцы. Кто же еще это мог быть? Я даже пытался изучать эти кости под микроскопом, но ничего не нашел. Я ведь не специалист. Я только понял, что кости очень легкие и намного прочнее, чем наши.

– Почему вы не похоронили их? – спросил Ложкин. – Хотя бы это можно было сделать? Это ведь прах разумных существ, это не животные. Можно было отнестись к ним по-человечески.

– Потому что они стоят миллионы долларов! Кстати, кое-кто мне уже предлагал нормальную цену. Может быть, они стоят сотни миллионов, если правильно продать. Они прекрасно сохранились. Каждая косточка на месте. Ты себе представляешь? Настоящие, на сто процентов достоверные скелеты!

– Но они подарили ему не только золото? – задумался Ложкин. – Что еще?

– А! Вот в этом-то все и дело. Ты увидишь сам. Они подарили очень много странных вещей, и это создало проблему. После того, как гости были убиты, дары превратились в проклятие.

– В проклятие?

– Это проклятие нашего рода. Мы владеем тайной, которая убивает нас. Убитые до сих пор мстят нам, и нет таких человеческих сил, чтобы скрыться от этой мести. У тебя было четверо братьев, – четверо! – но выжил лишь ты один. Все остальные умерли в младенчестве. У твоего отца был брат и две сестры, которые умерли малыми детьми. То же самое будет и с твоими потомками. Это наказание за то тройное убийство. Страшное наказание. Рано или поздно умрут все, и наш род прекратится.

– Подождите, – сказал Ложкин, – подождите. Но, когда отец бросил маму и ушел к той женщине, она ведь родила двоих детей, которые до сих пор живы?

– Точно. Твой отец ушел из семьи, и проклятие рода больше к нему не относится. Неужели непонятно? Все стараются уйти, но не у всех получается. Даже те, кто не знает тайну, что-то чует нутром. Вот так и получилось, что остались лишь мы вдвоем. Скоро ты останешься сам со всем этим. Ты должен быть сильным, чтобы бороться. Теперь, когда ты знаешь все, можешь быть уверен, что смерть уже занесла над тобой косу. Даже если ты останешься жив, все твои дети, кроме одного, умрут.

– Может быть, это просто наследственная болезнь? – засомневался Ложкин. – Просто болезнь. А прадед Василий был… Ну, придумал он это все.

– Ты сам скоро увидишь, – сказал дед. – Ты убедишься, что он говорил правду. Ты увидишь и скелеты и все остальное. Сомнений у тебя не останется. Да о каких сомнениях можно говорить! – Я показал тебе сегодня достаточно много.

– Это все оттуда? – спросил Ложкин.

– Да. Это все оттуда. И моя сила оттуда, и все остальное.

– А что говорят врачи?

– Врачи ничего не говорят. Болезнь здесь ни при чем. Это проклятие. Если ты хочешь оставить наследника, ты должен будешь найти женщину, которая согласится родить тебе пятерых или четверых детей, зная, что умрут все, кроме одного. Но найти такую женщину почти невозможно. Поэтому рано или поздно Ложкины исчезнут. Может быть, ты будешь последним из них.

Это очень тяжело, когда умирает младенец, которому всего несколько месяцев. Он уже узнает тебя и любит и кое-что соображает. Он тянет к тебе пальчики. Но однажды он перестает улыбаться, и ты видишь это даже раньше, чем его мать, занятая стиркой или уборкой. Ты успеваешь заметить его последнюю в жизни улыбку. Потом он быстро сгорает, как спичка. Ты бегаешь по врачам, но знаешь, что все бесполезно, просто создаешь видимость какой-то суеты. А когда умирает и второй, это уже непереносимо. Это ломает тебя навсегда. Женщину это может просто уничтожить. А если ты когда-нибудь проговоришься, весь остаток жизни она будет ненавидеть тебя. Я помню твоих умерших братьев так, будто видел их вчера. Я помню их даже лучше, чем своих сыновей. Потому что каждое следующее повторение страшнее… Налей еще.

Он выпил и продолжил.

– В подвале есть большая дубовая дверь, – говорил дед, – войдя в которую, ты можешь найти много предметов, которые тебя удивят. Это подарки. Это вещи громаднейшей силы. Но запомни: пока я не вернусь, ты не должен брать ничего оттуда. Не бери ничего, предупреждаю тебя! Не позволяй себе потерять голову. И еще одно обязательное правило, даже сверх-обязательное: можешь спускаться в подвал, сколько хочешь, но, если хочешь остаться жив, никогда не задерживайся там после захода солнца. Всегда имей при себе точные часы и всегда знай время захода. Это я говорю не просто так, – от этого зависит твоя жизнь.

7. Жизнь…

Жизнь деда оборвалась два дня спустя.

Дед лежал желтый, на мертвой коже проступили во множестве синяки и кровоподтеки, почти черного цвета. Седая щетина продолжала расти, а из горла порой вырывались странные пугающие хрипы – так, будто тело еще было живо и силилось вздохнуть. Возможно, в нем медленно расслаблялись какие-то мышцы. Сейчас дед выглядел еще страшнее, чем при жизни. Его пальцы скрючились и побелели, словно мертвец пытался вцепиться во что-то. В его лице не было отрешенности, умиротворения или хотя бы безразличия, которое обычно проступает на лицах мертвецов. Его лицо все еще было сосредоточено, и казалось, что даже мертвый дед продолжает стремиться к чему-то, видимому лишь ему одному.

Весь день Рита была с Ложкиным, она помогала делать те простые вещи, которые умеет делать лишь женщина. К вечеру тело было готово, деда накрыли покрывалом и выключили свет в той комнате, где он лежал. Так, словно свет мог ему помешать. Ложкину хотелось плакать, и он стеснялся этого.

– У тебя ведь больше никого нет? – спросила Рита.

– Совсем никого. Я его не любил, допустим, он был деспотом, но с ним ушло самое дорогое. Самое настоящее. Мое детство. Ушло прошлое. Я чувствую себя как кактус, у которого сгнила нижняя половина. Он воспитывал меня до восьми лет. Было время, когда я ненавидел его, и никогда не понимал. Но сейчас он продолжает во мне жить. Ты знаешь, он дал мне в руки комок глины, впервые. И он научил меня лепить. Из-за него я стал тем, кто я есть.

– Скульптором, который до сих пор не продал ни одной из своих работ, – уточнила Рита. – Прости меня, но это все фигня. Деньги не имеют отношения к искусству, – сказала она, щелкнула зажигалкой и затянулась.

Ложкин был скульптором, причем всегда считал это занятие не увлечением, а главным делом своей жизни. Иногда он вырезал или рисовал, но его страстью была лепка, причем лепил он всегда из глины.

Он не любил дерево, камень, металл и пластик. Он предпочитал лепить из глины, причем обычно оставлял поверхность шершавой и необработанной, не глазируя ее, не покрывая эмалью или лаком. Чтобы сделать глину водостойкой, он обязательно обжигал ее при тысяче трехстах градусах или даже чуть больше. Для этого есть специальные печи, и Ложкин имел их две, разных размеров, но обе небольшие. Он оставлял видимым само тело глины, тело, такое же выразительное, как и человеческое – ведь ее поверхность всегда немного напоминает человеческую кожу. Правильной обработкой глине можно даже придать фактуру кожи. А любая глазурь или эмаль превращает глиняную скульптуру в обычную керамику, и никакая раскраска уже дела не изменяет. Давным-давно Ложкин изготовил несколько работ на заказ, для музея, покрыв их свинцовой глазурью с оксидом олова, а потом раскрасил золотой и серебряной краской. Денег за работы он так и не получил, а экспозицию, как ни странно, назвали "народная глиняная игрушка". Это обидело Ложкина. С тех пор он работал только с голой глиной, постепенно совершенствуя свое мастерство. Иногда ему казалось, что он знает о глине все. Иногда, в редкие моменты вдохновения, ему казалось, что глина оживает в его руках. Но дед сразу же в день приезда осмотрел все и безжалостно раскритиковал работы его последних лет, похвалив лишь модель руки, изготовленную пять лет назад.

– Ты совсем не чувствуешь глину, – тогда сказал дед. – На твоем месте я бы занялся другим делом и не портил материал. Да и материал у тебя, я смотрю, дурацкий.

– Это лучшая скульптурная глина, которую я смог достать, лучшей в природе не бывает, – возразил Ложкин.

– Да ну? Этот перегной ты называешь глиной? Ты это покупаешь?

– Не это. Я экспериментирую. Я работаю с собственными смесями на основе каолина, с трубочной глиной, добавлю мергель, глинистый сланец, суглинок, силикаты и множество химических компонентов. У меня есть несколько собственных рецептов, о которых никто не знает. Скажу вам, это мой маленький капитал.

– Забудь о каолине, – сказал дед. – Дело не в нем.

– Но ведь самая чистая белая глина, она образуется при разрушении гранита, в ней нет примесей. Поэтому, добавляя реактивы, мы можем получить любой другой вид глины. Вы знаете химию?

– Где добывают эту дрянь?

– В Алабаме.

– Вот видишь, в Алабаме. Из чего бог слепил Адама?

– Из глины.

– Разве он ездил для этого в Америку? Выбирал лучшую глину?

– У вас есть глина, из которой лепили Адама? – спросил Ложкин. – Тогда продайте мне пару вагонов. Куплю прямо сейчас.

– Да, малыш, такая глина есть. Что-то вроде нее.

– И где же это месторождение, в Еламово?

– Именно там. Ты сомневаешься в моих словах?

Ложкин отлично помнил Еламово, этот глиняный и меловой рай. В Еламове он вылепил свои первые глиняные фигурки. В Еламове, в ближайших к нему лесах и оврагах, можно было найти любую глину, любого цвета, кроме, пожалуй, изумрудно-зеленого (такая глина встречается лишь вблизи месторождений меди), там он находил глину белую, как чистый мел или как хорошая известь, глину черную, почти как смола, оранжевую и розовую, как лепестки шиповника. Там можно было найти глину любой плотности и пластичности; глину, которая не трескалась при высыхании, такую, которая после высушивания под солнцем становилась не твердой, а упругой. Там, в еламовских лесах на каждом шагу встречались холодные меловые источники – струи подземной воды, бьющие с невообразимой глубины. Источники разливались мелкими озерцами, вода в которых все же оставалась ледяной. Если бросить в такую воду лягушку, то она замерзала и переставала двигаться, опускаясь на дно. Ее можно было достать через месяц или через два и отогреть, она оставалась живой. Чистейший вкус воды из тех меловых источников Ложкин не забыл до сих пор. Мел в Еламове добывали открытым способом, его постоянно вывозили грузовиками, а весной глубокие меловые карьеры наполнялись водой. Когда вода нагревалась, в ней кишели головастики и мелкая рыбешка.

– Мне кажется, я знаю любой вид глины, какой можно найти в Еламове, – возразил Ложкин. – Вы же сами учили меня, когда я был ребенком. Вы научили меня любить глину, и показали мне все. И, к тому же, глину там копают все подряд, там глиняные ямы на каждом шагу, если бы там имелось что-то необычное, – как вы сказали, глина, из которой был слеплен Адам…

– Может быть, это и не та самая глина, – согласился дед, – но большой разницы нет. Поймешь, когда сам увидишь. А что касается ям на каждом шагу, это правильно. Так вот, нужная яма находится как раз под домом, под нашим домом, поэтому никто чужой там не копает… У тебя есть шприц?

Шприц в доме нашелся, одноразовый, пятикубовый.

Дед уверенным движением вогнал иглу себе в вену. Некоторое время он молчал. Минуту спустя его лицо расслабилось.

– Болеутоляющее, – объяснил он. – Не совсем болеутоляющее, но что-то вроде того. Обычно я не позволяю себе больше одного шприца в день. Но перед смертью можно расслабиться, верно? Поэтому сбегаешь в аптеку и купишь мне упаковку.

– Что за лекарство?

– Тебе не надо, ты все равно в медицине ноль. Эта штука меня поддерживает. Так вот, слушай. Я сказал, что ты не можешь брать из подвала ничего. Есть одно исключение. Можешь взять немного глины. Тогда ты сам проверишь, из этой ли глины был слеплен Адам.

Дед тоже был скульптором, как и Ложкин, у него было удивительное умение схватить и показать ту суть вещей, о которой никто даже не догадывался. Была и особая проницательность, которая иногда по-настоящему пугала в разговоре: порой дед ронял всего два или три слова и было понятно, что он видит тебя насквозь и даже больше, чем насквозь, – будто вывернутого наизнанку. В свое время деда боялись все в семье Ложкиных.

Особенно боялась деда бывшая жена скульптора Ложкина, остроносая Эльвира, которая явно не хотела принадлежать к семье и удрала при первой же возможности. Она отказывалась признавать Ложкина скульптором, на том основании, что он ни разу не смог продать ни одну из своих работ, называла искусство игрушками и отказывалась завести ребенка до тех пор, пока Ложкин не устроится на приличную работу. Приличная работа, по ее представлению, валялась на каждом углу. Остроносая Эльвира постоянно шпыняла Ложкина примерами удачно живущих соседских мужей, отвратительно тупых, злых, грубых и громко смеющихся, без малейшей искры божьей, и даже дьявольской.

В тот день дед все же сходил в больницу и вернулся оттуда веселым.

– Так было надо, – сказал он. – Если я помру в таком виде, весь поломанный и избитый, то тебе прямая дорога в тюрьму. Тюрьма, она, положим, хорошо вправляет мозги, я знаю, потому что сам сидел, но ты мне нужен живой и свободный. Не злись, это я пошутил. А теперь у меня есть справка о трех переломах, вот, даже рентген прилагается. Еще что тут пишут… Почки им мои не нравятся. Подозревают внутреннее кровотечение. В общем, порядок, прямая дорога на кладбище. У ментов я уже был. Навешал им лапшу про трех хулиганов, которые решили ограбить мою старую задницу. С этим делом теперь полный порядок.

– А что, хулиганов на самом деле не было? – спросил Ложкин.

Дед удивленно взглянул на него.

– Конечно, не было. Я бы не позволил себя так отделать. За кого ты меня считаешь?

– Точно! – воскликнул Ложкин. – Как же я раньше не подумал! Каким же сильным должен быть человек, который напал на вас и сделал это! Кто это был?

– Это не твое дело, – ответил дед. – Кто бы это ни был, а я до него доберусь, как только воскресну. Я так до него доберусь, что он забудет даже свое имя. Я заставлю его съесть собственные яйца.

– Почему же вам не наложили гипс?

– Я им денег не дал, сказал, что нету. Они сейчас бесплатно не делают. Рентген тоже делать не хотели, но я на них слегка надавил, ты же знаешь, как трудно сопротивляться моему очарованию. Что ты скис? Не горюй, завтра я, пожалуй, помру, и ты от меня отдохнешь.

Таким он и умер, возбужденным и веселым, до последней минуты.

Рита докурила сигарету.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– О смерти.

– А я о жизни. Значит, мы думаем об одном и том же… Откуда твой старик узнал о бородавке?

– Он ведь колдун.

– Ага, – согласилась Рита. – Жаль, что я не успела его ни о чем попросить… Кстати, когда я сегодня убиралась в комнатах, я нашла у тебя пистолет. Ты сумасшедший или террорист?

– Это пневматический пистолет, – ответил Ложкин. – Он бьет маленькой свинцовой пулькой всего на пятнадцать метров. Им можно убить только воробья. Если попадешь.

– Ты умеешь из него стрелять?

– Я отлично из него стреляю. Когда-то увлекался. Какое-то время он был моей любимой игрушкой. Дядя Анатолий, сейчас его уже нет в живых, работал инструктором в какой-то секции и бесплатно доставал пульки для этого пистолета. Микроскопические наперсточки из гофрированного свинца. По четыреста штук в коробке. Мне этого хватало на неделю. Я так напрактиковался, что мог попадать с закрытыми глазами. Я попаду с закрытыми глазами даже сейчас.

– И что же?

– Я попробовал повторить подвиг Вильгельма Теля. Мне было четырнадцать лет. Я взял яблоко и поставил его на голову своего друга. Тот ни капли не боялся. Но в последнюю секунду меня вдруг покинула уверенность. А отказаться я не мог, потому что девочки смотрели.

– И ты выстрелил?

– Да. Нужно было просто приподнять ствол и выстрелить в воздух. Но я этого не сделал, я хотел попасть. Я сказал себе: Андрюха, ты никогда в жизни не трусил, не струсишь и сейчас! И я выстрелил. Пулька вошла ему прямо в зрачок. Глаз не просто вытек: я увидел, как он взорвался, брызнул во все стороны. Это была на сто процентов моя вина. Я больше никогда не стрелял после этого, а мой друг остался на всю жизнь со вставным стеклянным глазом. Я много думал об этом и пришел вот к чему. Бог прощает наши грехи, но никто не может простить нам нашу вину. Сколько бы хороших вещей я не сделал после этого в своей жизни, и сколько бы раз меня ни прощали, стеклянный глаз все равно остается стеклянным глазом. Он никогда не станет живым.

Рита помолчала, потом взяла новую сигарету.

– Дурные вы все, мужики, – сказала она, – и чего вам спокойно не живется? А ты ведь об этом никогда не говорил.

Удачно живущие соседские мужья выпили и поели на похоронах, рассказали пару кладбищенских анекдотов, помогли вынести гроб и разошлись. На похоронах никто не плакал.

В первую ночь после похорон Ложкин совсем не спал; ему хотелось выть, как животному. Теперь семья Ложкиных состояла из одного человека. Из человека, который знал тайну. И тайна эта была страшной.

– Понимаешь, малыш, – сказал дед в свой последний день. – Я тебя в некотором роде подставил. Сейчас, когда ты посвящен в тайну, тебе нужно что-то делать. Если ты будешь просто сидеть на своем стуле в своей теплой квартире и с бабой под боком, то ты обречен. Ты просто пропадешь, от болезни, как Яша, помнишь его? Или от несчастного случая, как дядька Афанасий. Помнишь Арину, которая утонула в реке, как раз перед твоим отъездом из Еламово? Я отправил тебя в город, чтобы уберечь от всего этого. Я тебе ничего не говорил, я убрал тебя подальше, – и видишь, сработало. Ты до сих пор жив. А ведь Арина утонула всего через десять дней после того, как узнала тайну. Поэтому тебе нужно спешить.

– Я помню только ее руки, – ответил Ложкин, – они пахли травой… Так что же мне делать?

– Я не знаю, – ответил дед. – Проблема в том, что я не знаю. Поезжай в Еламово, это прежде всего. Если спасение есть, то только там. Но я не знаю, что ты должен сделать, чтобы остаться в живых. Не знаю! Но ты последний, кто может спасти наш род. Хотя бы в лице самого себя. Я уверен, что шанс у тебя будет.

А что касается глины, то ее очень много. Можешь брать, сколько хочешь. Но добавляй ее не больше, чем одну десятую часть. Этого достаточно, чтобы твои фигуры выглядели живыми и настоящими. Если же ты добавишь больше, чем десятую часть…

– Что тогда?

– Тогда ты не должен показывать никому то, что у тебя получится. Ты меня понял? Хорошо понял?

– Да. Не дурак.

– Когда я умру, сразу же взвесь мое тело на точных весах. Я хочу, чтобы ты знал мой вес с точностью до одного грамма.

– Зачем? – удивился Ложкин. – На меня же будут смотреть, как на ненормального.

– Я тебе потом объясню зачем, если встретимся. Запомни, с точностью до грамма! Цифру запиши и носи с собой. Я не могу сказать, в какой день она тебе понадобится, но понадобится обязательно. Сразу же после моих похорон поезжай в Еламово, не позже, чем на следующий день. Не позволяй дому стоять пустым. На втором этаже, в моей комнате, есть магнитофон со вставленной кассетой. Просмотришь, и кое-что узнаешь. Потом пойдешь в подвал и найдешь дубовую дверь. Я поставил там кодовый замок. Это хороший замок, очень надежный. Всегда запирай эту дверь, когда выходишь. И никогда не оставайся там после захода солнца.

8. После захода солнца…

После захода солнца на Еламово опустилась долгожданная прохлада. Поезд остановился на станции, где над разогретым камнем и асфальтом все еще струился воздух, где ленивые, философски настроенные, местные собаки лежали с высунутыми языками, совершенно не обращая внимания на людей. Небо все еще дышало светом, и лишь сиреневые брюшки ослепительных облаков несли с собой весть о тихом приближении ночи.

Прошло два дня после того, как он похоронил деда. Он вышел из поезда, взглянул на старое, оштукатуриваемое каждую весну, здание вокзала, знакомое до последних мелочей, до скользких полов и исписанных вдохновенными матами сидений, и, кажется, даже до детских припухших желез – была и такая ночь, осенняя, вся проведенная в ожидании опоздавшего состава. У дверей этого вокзала Ложкин когда-то впервые поцеловал удивительно сильную сопротивляющуюся Надю. Он до сих пор помнил вкус ее плотных губ и до сих пор искал этот вкус в губах других, чужих женщин, иногда даже осознавая это.

Он вдохнул запах мазута, услышал меканье коз и шорох гравия у себя под ногами, нашел глазами старую кирпичную водокачку, в которой, по легенде, утопили немало кому-то неугодных строптивых людей, и сразу почувствовал себя спокойно. Все напряжение последних дней осталось в столице. Его дом был здесь и только здесь: дом трижды перестраиваемый только на его памяти, в первый раз еще крытый ржавым железом и с грязным дощатым полом, затертым до такой степени, что полированные шляпки гвоздей торчат из него выпуклые, как чирьи (или это аберрация генетической памяти?), а теперь отличный двухэтажный каменный особняк, дом однозначно богатый, в котором, к сожалению, просто некому жить.

Во дворе он нашел собаку на цепи, крупную, рябую, издыхающую от голода; собака лежала спиной кверху, раскинув в стороны все четыре лапы. Она умирала не только от голода, но и от жажды. Каким-то звериным чутьем собака сразу же унюхала в Ложкине хозяина и стала послушно и с благодарным усердием откликаться на кличку "Полкан". Ложкин вошел в дом, который не был заперт, и убедился, что дом остался до последней мелочи нетронутым, идеально совпадающим со своим отпечатком в его, скульптора Ложкина, памяти. Дом двигался сквозь время, как повозка сквозь лес: нисколько не меняясь оттого, что опушка сменилась глухими дебрями. От чего-то Ложкин почувствовал страх: что-то неизвестное таилось в этих дебрях времени, нечто, с чем придется столкнуться. Над Еламово начинала сгущаться ночь, и тени стали серы.

Ложкин бросил чемодан в большой гостиной на первом этаже, расположился на диване, расстегнул рубашку на груди и вытряхнул из бутылочки жало, свернутое в полукольцо.

Эту штуку отдал ему дед, причем посоветовал прикладывать к телу как можно чаще.

– Существо, которому это жало принадлежало, – говорил дед, – называется сморвом. Не могу тебе сказать, как выглядит сморв, потому что его внешность бывает разной. Возьми это жало, оно уже почти израсходовано, поэтому вреда тебе не будет. Польза, напротив, огромная. Приложишь к телу еще пять или шесть раз, и оно перестанет действовать.

– Это обязательно? – спросил Ложкин.

– Это очень сильный стимулятор. Поможет сбросить лишний жир. Станешь сильнее, хотя и не будешь таким сильным, как я. Будешь двигаться быстрее и точнее, будешь четче думать, меньше спать. Никаких простуд или гриппов. Жизненный тонус станет как у молодого голодного волка. Стопроцентно природный продукт, ха! Только природа нашей планеты к нему не имеет никакого отношения. Кстати, улучшает потенцию в несколько раз, хотя тебе это пока не нужно. Ты когда-нибудь занимался спортом?

– Почти нет, совсем немного, – ответил Ложкин, – немножко боксом и немножко плаванием, но в детстве меня водили на балет. Зато организм крепкий от природы, как у быка.

– Понимаю, сам такой. Все мы такие, – сказал дед. – Говоришь, значит, на балет? Надо же!

– Это было не долго, я вскоре заболел. Простудил среднее ухо. Я часто простужаюсь.

– Ничего, жало тебе поможет. Сбросишь килограмм семь или десять. Мышцы укрепятся, станешь злее. Будешь похож на мужчину. Наша порода крепкая, это точно, сила в тебе есть, а вот зла не хватает. Настоящего, хорошего зла, такого, как у меня. В школе тебя били?

– Никогда, хотя несколько раз пытались, – сознался Ложкин. – Я не любил давать сдачи. Но если меня доставали по-настоящему… Короче говоря, по второму разу никто не хотел связываться. Но я это не люблю. Мне никогда не нравилось кого-то бить, кому-то причинять боль. Наоборот, мне нравятся такие минуты, когда чувствуешь чужую боль, как свою. Тогда понимаешь себя человеком.

– В этом мы непохожи, – сказал дед. – Ударить врага всегда приятно. Ты это поймешь.

– Нет, я не хотел бы, – возразил Ложкин.

– Это как прыгать в воду с берега. Освежает. Прыгал когда-нибудь?

– Тысячу раз.

– Ладно, показываю, как пользоваться. Берешь аккуратно, двумя пальцами, и ждешь, пока развернется. Потом прикладываешь к коже на груди или на шее.

Дед поднял жало на уровень глаз, и оно действительно стало разворачиваться.

За последние два дня Ложкин прикладывал жало уже пять раз. Стимулятор действительно работал. Уже в первый же день брюки стали соскальзывать с бедер, а подняться бегом на четвертый этаж не составляло никакого труда. Прекратилось сердцебиение и отдышка. Пресс стал твердым, а мышцы упругими. Ложкин чувствовал себя превосходно – так, как никогда раньше. Разве что совсем давно, в девятнадцать лет, когда он недолго ходил в мелкую секцию бокса.

Сейчас, когда он шел, ему хотелось подпрыгивать, словно под каблуками были пружинки. Он чувствовал себя так, будто раньше у него в животе бултыхался резиновый мешок с жидкими помоями, а теперь этот мешок исчез. Однако, жало сморва оказалось не таким уж и безобидным стимулятором: перед самым своим отъездом Ложкин вдохновенно заехал в морду своему соседу снизу, который имел наглость заявить, что спилит грушу под окнами, – ту самую, которую Ложкин садил собственными руками. Сосед в очередной раз приходил, чтобы занять денег, а когда Ложкин отказал, приплел грушу. За что и получил по полной программе. Ложкин ни капли не жалел об этом.

Итак, Ложкин расстегнул рубашку на груди и вытряхнул из бутылочки жало сморва. Взял его двумя пальцами, и колечко развернулось, ощутив близость плоти. Сейчас жало было сантиметров пять длиной, но оно вытянется сильнее, когда коснется кожи. Ложкин приложил жало к груди и почувствовал легкий укол. Лечат ведь люди себя укусами пчел или мерзейшими пиявками, так почему бы не лечиться укусами сморва? Это гораздо приятнее, в смысле, не так больно.

Когда начала капать кровь, он подставил носовой платок. Через минуту жало снова втянулось, Ложкин вложил его в бутылочку и завинтил крышку.

Покончив с этим, он поднялся на второй этаж и вошел в комнату деда. Комната была почти пуста, в окна, полные его собственных полупрозрачных двойных отражений, желтыми глазами глядела ночь. В углу стояли два стола, придвинутые друг к другу. Под ними было полно давно неметеной пыли. На подоконнике – несколько высохших яблочных огрызков, там же – горшок с мертвым цветком. На стене ковер с большим чернильным пятном в углу. На полу обрывки газетной бумаги. В паутине под потолком тупо билась обреченная муха. Ощущалось, что женщина здесь не появлялась годами. Видимо, дед приглашал уборщицу, чтобы та поддерживала порядок в доме, но не пускал ее сюда. На дальнем столе стояли два дорогих телевизора с большими экранами, компьютер без корпуса и видушка. Ложкин попробовал включить компьютер и убедился, что он не работает. Ничего, потом разберемся, – подумал он. Он подвинул к столу единственный стул и вдавил в магнитофон кассету.

На экране появился дед. Видимо, старик просто положил камеру на стол и снимал самого себя. Была видна только половина лица, а порой, когда дед поворачивался, лицо полностью выходило из кадра.

– Приятно встретиться с тобой еще раз, малыш, – говорил дед; он любил называть Ложкина малышом, хотя «малыш» уже был в возрасте Христа. – Меня уже нет, а ты сидишь в моем кабинете, который теперь стал твоим. Прости за беспорядок, мне некогда было заняться уборкой. Не до того в последние дни.

Ты еще не был в подвале? Если уже спускался, то заметил, что за первой дверью есть вторая, тоже прочно запертая. Сейчас я назову тебе код, это все твое. За первой дверью есть комната, в которой осталось несколько моих незаконченных скульптур (можешь разбить их, эта дрянь ничего не стоит), и большая кадка с глиной – это та самая глина, о которой я тебе говорил. В углу стоит сейф, в нем сорок тысяч баксов. Это мой тебе подарок. Мало, но я в последний год поиздержался. Ничего особенного в этой комнате нет. Все самое главное – за второй дверью.

Когда ты ее откроешь, то увидишь короткий коридор и лестницу вверх. На лестнице тридцать пять ступеней. Затем будет дверь наружу, она не заперта. Запереть эту дверь невозможно, даже и не пытайся. Когда ты толкнешь ее, то выйдешь во двор. Вначале тебе покажется, что ты во дворе нашего дома. Но это не так.

Пойми самое главное, осознай: то, что за дверью – это не наш мир. Совсем не наш!

Не наш дом, не наш двор, не наш город. Не наша вселенная. Ты увидишь там многие знакомые вещи, но не увидишь людей. Их там нет и быть не может. Люди там не живут. А с теми, кто живет там, тебе лучше не встречаться.

Погуляй, но не заходи далеко. Это опасно. Чем дальше ты зайдешь, тем опасность больше. Ты понятия не имеешь, как жить в том мире, что там правильно, а что нет. Объяснить это невозможно. Поэтому посмотри и уходи. Можешь зайти в соседние дома, только ничего не бери! Любая вещь, которую ты принесешь оттуда сюда, может означать твою смерть. Я говорю совершенно серьезно.

Ты спросишь меня, что же это за место. Это тот мир, откуда к нашему предку пришли трое ночных гостей. Когда Василий убил их, дверь осталась открытой. Дверь от них к нам. Ни один человек на земле не может запереть эту дверь. Это не в человеческих силах. Но ее ведь можно хорошо замаскировать, правда? Именно так все и было сделано. Над открытой дверью в иной мир был построен целый дом, куда никогда не пускали посторонних. Сейчас эта дверь принадлежит только тебе. И весь мир за ней. Это мой тебе страшный подарок, или наследство, называй как хочешь.

Но не спеши и не увлекайся. Тот мир когда-нибудь даст нам с тобой большую силу и большую власть, власть над этим миром. Он не дал власти мне, но только потому, что я не успел дожить. Зато я много успел сделать, и тебе будет легче. Мы еще встретимся, и мы добьемся своего. Мы сможем взять все, нам будет принадлежать все. Все золото земли, вся сила империй и вся власть сильных – все это ничто, по сравнению с тем, что можем получить ты и я. Ты и я!

Каждая песчинка, принесенная оттуда, может означать переворот во всей земной науке и технике, особенно в военной технике. Потому что это не песчинка, это продукт гипертехнологии, которая нам даже и не снилась. Если все будет сделано правильно, мы с тобой получим все это. Только мы! Василий был прав: если золото принадлежит всем, то тебе от этого золота нет никакого проку. Золото, и все остальное вместе с золотом, будет только наше. Тогда мы покажем всему этому дерьму! Жди меня.

На этом запись закончилась.

– Прости дед, но мне это не нравится, – сказал Ложкин. – Во-первых, мне не нравится открытый проход между мирами, в который может провалиться все, что угодно. Во-вторых, мне не нравится твое отношение к этому делу. А в-третьих, это слишком много для меня, чтобы я так просто взял и поверил. Но поживем – увидим.

Ложкин спустился по лестнице и нашел ту дверь, о которой говорил дед. Он не собирался открывать ее ночью. Он просто хотел посмотреть на нее. Потом он прижал к двери ухо. Ему показалось, что он услышал за дверью тихий смех, быстрое движение и мелкий цокот когтей. Скорее всего это были крысы, и просторная тишина пустого дома позволяла хорошо их слышать.

Затем он лег спать, а когда заснул, увидел все тот же сон, который мучил его уже множество раз, сон, в котором он был гнусным убийцей девушки. Кошмар вернулся: он снова был убийцей, и обреченная машина, в которой лежало его бессознательное тело, двигалась по льду озера, туда, где в густеющей тьме за снежной пеленой едва виднелась черная полынья.

9. Полынья…

Полынья еще оставалась очень далеко; машина всего лишь спустилась с пологого берега, проехала метров пять и намертво завязла в сугробе. Рустам тихо выругался.

– Что делать будем? – спросил Василий.

– Вытягивать, что же еще? Это всего лишь снег. Лопаты нет, придется разбрасывать его голыми руками.

– Воспаление легких мне обеспечено. Я такой мокрый, как будто сам побывал в полынье.

– Заодно и согреешься, – сказал Рустам.

– Я бы выпил чего-нибудь.

– Сделаешь дело, потом пей, сколько хочешь.

Они спустились на лед. Лед потрескивал под их шагами, он был настолько непрочен, что казалось чудом, что машина до сих пор еще не провалилась под воду. Лед таял. Нужно было спешить. Если машина затонет у самого берега, она будет хорошо заметна. Тогда труп обязательно найдут.

Наконец, они разбросали сугроб.

– Давай вернемся домой и все забудем, – сказал Василий. – Эрику ведь все равно уже не воскресишь. Да, он убил твою сестру и мою девушку. Но я не хочу убивать его за это. Ты как хочешь, а я ухожу. Я не хочу этого больше. Я не буду…

Рустам быстро и аккуратно двинул его в челюсть. Удар был таким сильным и неожиданным, что Василий свалился. Рустам наклонился над ним.

– Еще одно такое слово, и ты у меня пойдешь в полынью вместе с этим. Ты понял? Он убил Эрику. Ты собираешься ему простить?

Василий поднялся.

– Я не могу, – сказал он, – я просто не могу. Это выше моих сил.

– Позволь напомнить, – сказал Рустам, – что это было твоей идеей. Ты первый сказал, что готов убить этого подлеца. Ты сказал, что готов на все, чтобы его наказать.

– Я был не в себе! Я был пьян!

– Ну, не настолько же.

Василий сел, и мокрый снег провалился под ним. Он сидел в луже слякоти, обхватил голову руками. Его плечи содрогались, возможно, он плакал.

– Ты не хочешь никого убивать, – сказал Рустам. – Ты хочешь остаться чистеньким. Значит, ты ее просто не любил. Хорошо, я сделаю это сам. Твоей помощи, вообще-то, уже и не требуется. Все уже сделано, и полынья ждет. Я все равно убью его, и никто не сможет мне помешать.

Он поднял глаза и увидел две темные фигуры, приближающиеся к ним сквозь завесу снега.

– Вставай, залазь в машину! – тихо приказал он.

– Что случилось? – не понял Василий.

– Кто-то идет сюда.

– Кто может сюда идти в такое время и в такую погоду?

– Сейчас посмотрим. Главное, ничего не говори и ничего не делай. Притворяйся пьяным и старайся не показывать свое лицо. Ты понял? Не делай ничего необычного, вообще ничего, иначе они тебя запомнят.

Он встал у машины, вглядываясь в снежную пелену. Вскоре он разглядел двух подростков, мальчика и девочку.

– Вы застряли? – спросил мальчишка.

– Точно, – ответил Рустам, подражая кавказскому акценту. – Тут, понимаешь, не видно ничего. Ни где твой берег, ни где озеро. Но все уже в порядке, щас вылезем. А что вы тут делаете?

– Рыбку выпускаем, – сказала девочка.

– Кого?

– Рыбку. Купили вчера на базаре, а она живая. Никак не могли ее съесть. Теперь приходится выпускать. Она еще маленькая, ей еще жить да жить. Смотрите, какая. Мы хотим ее бросить в полынью.

– Не выйдет, – сказал Рустам. – Это мертвое озеро. Рыбы тут уже давно нет. Ваша рыбка сразу умрет. Лучше уже ее быстро зарезать, чтоб не мучилась. Или выпускайте не здесь, а в речку, чтобы она подальше уплыла. Сюда точно нельзя, здесь даже улитки и жабы все умерли, не только рыбы. И вообще, идите отсюда, там дальше лед такой тонкий, что вы обязательно утонете. Куда только смотрят папа с мамой?

Когда дети ушли, Василий выбрался из машины.

– Взялись они на нашу голову, – сказал Рустам, – это ж надо, с рыбкой, в такую погоду.

– Это знак, – ответил Василий.

– Что?

– Это знак. Знак, чтобы мы остановились. Мы не должны этого делать. Не может быть, чтобы дети зашли со своей рыбкой вечером в такую глушь. Слишком маленькая вероятность. Они пешком, а здесь и транспорта нет никакого.

– Да они просто рядом живут, – сказал Рустам. – Дети бестолковые, я за ними наблюдал. Они ни разу не взглянули ни на машину, ни на мое лицо. Их интересовала только ихняя рыбка. Они нас не запомнят. Что там наш труп?

– Пока дышит, но под ним уже лужа мочи. Воняет ужасно. Я же говорил, что ты заставил его проглотить слишком много таблеток. А что, если он умрет даже без полыньи?

– Как раз поэтому для нас нет дороги назад, – сказал Рустам. – Представь себе, сейчас мы едем домой, а он окочуривается у нас на руках, напиханный наркотиками, или еще хуже, приходит в себя и понимает, что мы с ним пытались сделать. Тогда ты уже не выкрутишься. Это тебе не детские игрушки. Это большая статья.

Он обернулся и посмотрел в том направлении, куда ушли дети.

– Ну все, – сказал он, – малявок уже нет, они ушли домой или речку свою искать. Ждем еще десять минут, на всякий случай. Свидетели нам не нужны… Что это?!!

10. Что это?..

Что это? – подумал Ложкин, – что это было? Что такого ужасного он увидел на снегу?

Он быстро встал с кровати. Что означало это? Почему уже столько раз он видит этот кошмар, причем кошмар продолжает разворачиваться, а действие понемногу продвигается к завершению? Еще одна или две ночи, и человек, лежащий в машине, умрет. Перестанет ли тогда возвращаться этот сон? С каждым разом Ложкин все больше убеждался в том, что сон этот был не просто сном. Но чем он был, в таком случае? Порой, когда он задумывался об этом, ему становилось по-настоящему страшно. Этот сон был невозможен, необъясним, с ним ничего нельзя было поделать, он приближался, он наползал как болезнь. Он был неотвратим. И он означал нечто ужасное.

Сон оборвался в тот момент, когда Рустам заметил на снегу некоторый предмет. Предмет, который его очень удивил, и даже испугал. Предмет, который никак не должен был там оказаться. Но Ложкин не успел понять, что это было. Он просто не успел увидеть.

Он подошел к шкафу и оперся лбом о зеркало. Сон был не просто сном.

Сейчас он видел перед собой знакомую комнату зазеркалья и несчастного испуганного человека, опирающегося на зеркало лбом. Кто из нас реален? – вдруг подумал Ложкин. – Если я подниму руку, мое отражение сделает это одновременно со мной. Если я высуну язык, мое отражение сделает то же самое. Оно думает то же самое, что думаю я, потому что мысли это всего лишь перемещение молекул внутри моего мозга и моих нервов. Если бы я мог видеть эти молекулы, я бы убедился, что мое отражение думает, и думает то же самое, что и я. Значит, человек в зеркале думает, что реален именно он, а я его отражение. Если я попробую доказать свою реальность, у него найдется точно такое же зеркальное доказательство собственной реальности. А, значит, я никак не могу утверждать, что реален я, а не он. Я могу разбить это стекло, и он исчезнет. Но ведь он решит, что это он разбил стекло, и я исчез. То есть, реальны мы оба? Я сошел с ума.

А что, если сон это не просто видение, – продолжал думать он, – если сон это как зеркало, в которое два мира смотрятся с двух сторон? Два человека, и каждый из них считает себя настоящим. И оба они на самом деле настоящие. И оба они на самом деле один и тот же человек. Один Ложкин умирает в машине, накачанный наркотиками, и жить ему осталось считанные минуты или часы. Он видит меня во сне и считает меня своим сном. Он негодяй и убийца. А я вижу во сне его, и я весь такой хороший, честный и порядочный. Но, если мы оба это один и тот же человек, то делает ли это меня убийцей? И делает ли это обстоятельство его хорошим и честным? И самое главное: что случится со мною, когда он умрет? Полная ерунда. До чего только можно додуматься спросонку.

Как бы то ни было, но солнце уже взошло.

Пора было вытряхнуть из головы ночные ужасы и заняться делом. И главным делом на сегодня был подвал.

Ложкин спустился в подвал, ощущая некоторую неловкость, так, будто он все еще был ребенком и делал что-то недозволенное (в детстве ему никогда не позволяли ходить сюда), словно дед все еще был жив и шел первым по большим, непомерно высоким и оттого очень неудобным ступеням.

Вначале он отпер ту дверь, за которой был всего лишь склад или мастерская.

Внизу горел свет, видимо, не выключаемый уже много дней. Пахло паленой резиной, причем пахло так, что хотелось зажать нос. Передняя часть подвала состояла из двух комнат, разделенных массивной деревянной дверью: в одной комнате была мастерская, а в другой дед держал готовые работы. Ложкин удивился, что деревянная дверь была снята с петель и лежала на полу, а все работы деда оказались разбиты на мелкие черепки, так что невозможно было понять, где голова, а где плечо. Дед, как и сам Ложкин, лепил только из глины, не признавая других материалов.

Ложкин набрал код и открыл первую дверь. За нею все оказалось так, как и рассказывал дед. Большая кадка с влажной глиной, поросшая серой плесенью, откуда Ложкин сразу же отобрал – заранее взятой лопаткой – килограмм пятнадцать материала; несколько странных скульптур небольшого размера и металлический полированный цилиндр, примерно метровой высоты.

По поверхности цилиндра перебегали легкие световые блики, будто отражение игры невидимого света, и Ложкина это сразу заинтересовало. Он провел по металлу рукой; поверхность была теплой и необъяснимо приятной на ощупь. Видимо, это был один из подарков, о которых рассказывал дед. Ложкин выключил электрический свет, чтобы лучше видеть это необычное свечение, однако оно вскоре исчезло.

После этого Ложкин открыл сейф; обещанные ему деньги лежали в целлофановых пакетиках, перехваченных резинками; их было много, и пакетиков, и денег. Столько денег сразу Ложкин еще никогда не видел в своей жизни. Максимум, что ему однажды удалось скопить – тысяча девятьсот долларов, причем деньги те долго не продержались. Он открыл один из пакетиков (ему все казалось, что кто-то смотрит в спину, ведь наружная дверь осталась не заперта) и подержал в пальцах сотенную бумажку. Одна из его знакомых (странная дама, бреющая голову налысо и пьющая водку с перцем) однажды сказала, что от такой бумажки веет негативной энергией, в десять раз сильнее, чем от десятки. Никакой негативной энергии Ложкин не чувствовал. Напротив, банкнота давала ощущение приятной силы.

Сейчас он держал в руках часть тех денег, из-за которых его предок решился на тройное убийство. Часть тех денег, из-за которых до сих пор умирают дети. И будут умирать. Это были проклятые деньги. Сконденсированная смерть. Ложкин положил банкноту на место и закрыл сейф. Деньги есть деньги, их нужно тратить, с одной стороны. Они не пахнут и не имеют памяти. А с другой стороны, ему не хотелось пользоваться этими деньгами. Во всяком случае, он не возьмет их без крайней необходимости.

Потом он отпер второй замок. Тяжелая дверь отошла мягко и без скрипа: видимо, петли были отлично смазаны. Ложкин вздрогнул – ему показалось, что кто-то потянул с той стороны. Он прислушался, ожидая услышать хоть что-нибудь, но услышал лишь гулкую объемную тишину. Просто сквозняк, ничего больше, – подумал он. – Сквозняк и нервы.

Самое главное находилось именно здесь.

За дверью виднелся темный коридор и хорошо освещенная лестница с высокими ступеньками. Видимо, электричество здесь включалось автоматически, как в холодильнике. Ложкин прошел сквозь коридор, стараясь ступать очень тихо, продолжая прислушиваться к тишине, и остановился перед первой ступенькой из тридцати пяти; узкая лестница поднималась над ним, как длинная труба. На ступеньках лежала пыль, а в ней отпечатались следы, напоминающие следы ворон на снегу. Впрочем, это были следы гораздо более крупной птицы. Пыль выглядела так, словно человек не поднимался здесь уже несколько месяцев. В самом верху трубы виднелась щель приоткрытой двери. Двери, которую невозможно запереть, двери в иной мир.

* * *

Глина, которую он взял с собой, была приятного розово-коричневого оттенка, она оказалась очень пластичной и имела равномерную консистенцию. Хорошо держала форму. Хорошо смешивалась с обыкновенной глиной, и Ложкин поначалу точно выдержал пропорцию один к десяти, о которой говорил дед. Выдержал, а затем добавил еще чуть-чуть. Он не мог удержаться – как артист Куравлев, который все же взглянул на карикатурно нелепого Вия.

Итак, он изготовил смесь. Она не давала трещин при предварительной просушке. Когда ее поверхность высохла до кожаной твердости, Ложкин занялся точной проработкой деталей. Он собирался изготовить довольно простую вещь, скорее упражнение, чем серьезную скульптуру: модель своей левой руки. А свою руку он лепил уже столько раз, что знал наизусть каждую морщинку на ней.

Он вылепил точный рисунок вен, остановился на выступающих костях пальцевых суставов. Сейчас кости выступали чуть сильнее, чем обычно, потому что рука стала тоньше; за последние дни Ложкин заметно похудел. Закончив с этим, Ложкин прорисовал основные морщины и линии ладони, сделал линию жизни длиннее и глубже, из какого-то детского суеверия выровнял линию судьбы. Линию сердца он почти не изменил, она и так была превосходна. Особенно тщательно он вылепил ногти и отшлифовал их до матового блеска; как ни странно, глина это позволяла. Затем отнес модель в печь.

У деда имелось две печи для обжига: маленькая и большая. Большая имела рабочую камеру величиной с кабину лифта, маленькая была чуть больше обычной микроволновки и работала на том же принципе. Большая стояла во дворе, маленькая – в доме. Обе имели хорошую регулировку температуры, с большим диапазоном и точной настройкой. В большую печь был встроен компьютер, для компенсации конвекционных потоков, для различных градиентов нагрева, для поддержки девяти разных кислородных режимов, для разных скоростей нагрева и охлаждения и для всего прочего. Ложкин просто не представлял себе, сколько стоит такая печь. Маленькая, попроще, была стандартной и стоила около тысячи долларов. Такие имелись во многих хороших мастерских. К вечеру Ложкин закончил обжиг модели и оставил ее остывать. Теперь ему оставалось только ждать.

Дом стоял на самом краю города, и в километре от него начинался лес. Вечером, около половины девятого, когда небо еще оставалось светлым, Ложкин вышел прогуляться, взяв с собой Полкана, уже пришедшего в себя и веселого, хотя и похожего на старую корзину, из-за страшно торчащих ребер.

Путь к лесу был недолгим, и хорошо знакомым. Вначале Ложкин спустился в овраг, который лежал за огородами. По пути он увидел соседей, которые сосредоточенно копали землю. Ложкин поздоровался с ними, но те не ответили. Они лишь наклонили головы, изображая нездоровое усердие. Ложкин повторил приветствие, но люди отвернулись, не желая его видеть.

Он пожал плечами и отправился дальше. Бог им судья.

Выйдя к лесу, он напился из колодца с ледяной водой, поднимая голову после каждого глотка, бросил в колодец лягушку, пойманную тут же. Он не делал этого больше двадцати лет; сейчас он снова был ребенком, просто нацепившим маскарадный костюм громоздкого взрослого тела; лягушка сделала всего один брык задними лапами и мягко легла на меловое дно в углу колодца. Еще несколько часов он лежал на траве, смотрел в небо, вначале тонущее в плывущей синеве, а затем пылающее от бесконечности звезд, и алчно вспоминал. Есть некие светящиеся вещи, о которых вспоминают только один раз, любое воспоминание будто выключает их свечение. К полуночи, когда в его душе уже ничего не светилось, Ложкин встал, разбудил мирно сопящего тупого Полкана, и направился обратно. Вдоль дороги плыли светляки. Полкан резвился в траве, имитируя охоту.

В комнате он нащупал выключатель, щелкнул и сразу же увидел модель руки, остывающую на подоконнике. Та самая глина, из которой Бог слепил Адама, – что могла означать эта фраза? Просто чушь? Непонятую метафору? Что рука оживет? Но ведь Ложкин не бог, а чтобы оживить мертвое вещество мало быть хорошим скульптором. Он дотронулся до глиняной руки – рука все еще была теплой. Глина уже стала твердой как камень. С ней не случилось ничего необычного, лишь глиняные ногти стали длиннее.

Что? Что это? Он замер, пораженный.

Ложкин поднес модель руки поближе к свету. Может быть, да, может быть, нет. Разница была такой небольшой, что даже его профессиональный глаз мог легко ошибиться. Доли миллиметра, не более того. Ногти не могут отрастать на глиняной руке. Или могут, если на самом деле это не-глина? Некая сверх-высокотехнологичная имитация глины? Если уже через два с половиной часа после обжига начали расти ногти, то что же произойдет после этого?

11. После этого…

После этого он уже не мог спать. До трех часов утра он не сомкнул глаз, он ложился и вставал, пил кофе, включал телевизор и выключал его снова, каждый час смотрел на глиняную руку, пытаясь заметить изменение, но ничего не замечал.

Затем он уснул прямо за столом.

Он проснулся с колотящимся сердцем, проснулся от страшной и нелепой и совершенно абсурдной мысли, которую невозможно было выразить словами. Чтобы прийти в себя, понадобилось несколько минут. Ложкин выпил холодной воды из холодильника и пошел смотреть на глиняную руку. Осмотрел ее со всех сторон и заметил явное изменение: сейчас линия сердца на глиняной ладони резко прерывалась, что могло означать, например, смерть или болезнь любимого человека. Ложкин даже не удивился, он понял, что ждал этого. Более того, он был уверен, что этим дело не кончится.

– Надо же, – сказал он. – Всего лишь десять процентов с мелочью, и уже такой эффект. А что, если… Черт побери, я же обязательно попробую!

У него было такое чувство, словно он выиграл в лотерею.

Когда взошло солнце, он снова отправился в подвал. Спустился, открыл обе двери и поднялся по тридцати пяти ступенькам, оставляя отпечатки своих ног в пыли.

Он увидел знакомый двор знакомого дома, и солнце сияло в ослепительном воздухе над лесом. В противоположной стороне был серый каменный город. Неужели действительно город без людей, обещанный дедом?

Ложкин вышел за ограду. Я этому верю? – спросил он сам себя. – Ты спускаешься в подвал, пройдя тридцать пять ступенек, затем идешь метров двадцать пять по подвалу, после чего снова поднимаешься по точно таким же ступеням, – и вдруг оказываешься в совершенно чужом мире? Возможно ли это? Почти точная копия нашего мира, но без людей? Еще минута – и кто-нибудь появится на улице, и тогда все станет просто фантастическим розыгрышем.

Но минуты шли, а никто не появлялся. Ложкин неторопливо перешел через пустую улицу, вошел в чужой пустой двор, поднялся на крыльцо и вдавил кнопку звонка. Потом еще раз и еще. Повернул ручку, и дверь открылась.

– Эй, хозяин! – позвал он.

Но в доме никого не было. Здесь все выглядело так, будто хозяева ушли несколько часов назад. Срезанная роза в вазочке на столе выглядела свежей. Мягкие игрушки были разбросаны на полу. В серванте – кошелек с деньгами и с вырезанной из картона детской ножкой, чтобы примерять туфельки на базаре.

Целый мир без людей – это пока еще не укладывалось в его голове. Мир, соприкасающийся с нашим в единственной точке, и эта точка прямо под домом. Если это целый мир, то в нем есть и свои Курилы и своя Африка. Есть своя туманность Андромеды, свои скопления метагалактик в миллиардах световых лет от Земли. Нет, это нереально, этого не может быть. Эта штука должна быть устроена как-то иначе. Он аккуратно положил кошелек на место. Проблема в том, что деньги выглядят совершенно настоящими. Это большая проблема. Скорее всего, деньги и есть настоящие. В этом городе-двойнике должны быть магазины, кассы, обменные пункты, банк, в конце концов. Все это не охраняется, а значит, этот город просто рай для воров и грабителей. Здесь можно грабить, угонять автомобили, взрывать здания и подкладывать бомбы в самолеты. Если взорвать бомбу здесь, то что произойдет там?

Если два мира одинаковы, – подумал он, то каждое мое движение должно отражаться там, в той реальности. Кто я для них: привидение? Полтергейст, перекладывающий предметы с места на место? Я брал в руку кошелек, открывал его и пересчитывал деньги. Двигался ли кошелек в том мире?

Он зашел еще в два дома, и везде было то же самое: двери не заперты, хозяев нет. Затем город ему надоел; он свернул в противоположную сторону и направился к лесу, той самой дорогой, которой прошлым вечером. Здесь все оставалось тем же, не было лишь людей, копавших землю. Впрочем, земля была вскопана, в ней торчала лопата. Это означало, что два мира и на самом деле тесно связаны. Если что-то происходит в одном из них, это сразу же отражается в другом. Эту идею стоило бы проверить.

Он добрался до колодца, в который вчера бросил лягушку; лягушка была на месте, она была точно такой же и точно так же лежала в углу, на меловом дне.

Ложкин опустил руку в ледяную воду, но не достал до дна. Потом придумал кое-что получше: поднял гвоздь и нацарапал на деревянной стенке букву "Л". Стоит посмотреть, появится ли эта буква в мире людей, – подумал он. Чем плох эксперимент?

Когда он шел обратно, то увидел кое-что новое. На траве лежала большая черная птица со сломанным и неестественно вывернутым крылом. Птица дышала, ее глаз, обращенный к Ложкину, был полуприкрыт. По форме тела птица напоминала стрижа, но была раз в десять крупнее. Ложкин нагнулся над нею и погладил шелковистую блестящую шейку. Птица вздрогнула и затрепыхала здоровым крылом.

Это было лучшим доказательством. Только сейчас Ложкин окончательно поверил в реальность этого мира. Подобных птиц в мире людей просто не было. Их никогда не существовало.

Он вдруг почувствовал головокружение. Что со мной? Что, если воздух этого мира ядовит для человека? – подумал он. – Нет, ерунда, не может быть. Так не должно быть. Просто я почти не спал ночью. Плюс, – плюс, просто слишком много впечатлений для одного дня.

Однако он и не подозревал, что еще ждет его этим утром.

12. Этим утром…

Этим же утром он снова отправился в лес. Он хотел проверить, появилась ли нацарапанная буква «Л» на стенке колодца. В этом, человеческом мире, не было руки, которая подняла гвоздь и нацарапала букву. А если буква все же появилась сама собой, никем не написанная, значит, законы природы были нарушены. По крайней мере, нарушены известные нам законы природы. Значит, все Ньютоны и Эйнштейны, вкупе с подобными им Пифагорами, оказались неправы.

У дома напротив гуляла девочка лет шести. Это был тот самый дом, в который Ложкин только что входил, – но входил в ином мире. Сейчас, разумеется, дом не был пуст. Сейчас перед Ложкиным была та самая девочка, у которой мать сняла мерку с ноги и мерку спрятала в кошелек. Только что он собственными пальцами открывал этот кошелек, чужой кошелек в чужом доме, и даже пересчитывал деньги, чужие деньги. Подушечки пальцев еще помнили его выпуклую шершавую поверхность. И если бы он случайно переложил кошелек в другое место, то что бы произошло в этом мире, – как бы это произошло? Кошелек просто бы прыгнул в воздухе на глазах у изумленной семьи? Сам собою прыгнул и приземлился на новое место? Ложкин подошел к девочке.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Станкостроительный завод, – серьезно ответила девочка.

– Ты любишь разбрасывать игрушки по полу? Твои игрушки разбросаны по полу, да? Серая мартышка, маленький красный медведь…

– Это не игрушки, а станки, – сказала девочка.

– А на столе в комнате стоит красная роза, правильно?

Девочка прищурилась и впервые посмотрела на него внимательно.

– Это производственная тайна, – ответила она.

Наверное, ее отец был каким-нибудь инженером или мастером. Ложкин отвернулся и пошел вниз по улице.

– Обязательно составьте смету! – крикнула вдогонку девочка-завод.

Молчаливые люди были на своем месте и снова молчаливо копали землю.

– Здравствуйте, соседи! – крикнул им Ложкин. – Оглохли вы, что ли? Я же с вами здороваюсь.

Один из мужчин воткнул лопату в землю и разогнул спину. Поднял на Ложкина тяжелые глаза.

– Шел бы ты отсюда, – сказал он. – А то, не ровен час, нарвешся.

– Нарвусь на что? Может быть, ты мне объяснишь? Популярно, как мужчина мужчине.

Но человек снова взял лопату и принялся сосредоточено копать.

– И все равно, здравствуйте! – крикнул Ложкин. – Бог вам в помощь!

Колодец темнел во влажном полумраке под деревьями. Ложкин был почти уверен, что увидит нацарапанную букву, большую "Л". Но он никак не ожидал того, что случилось на самом деле: буква превратилась в слово, которое он никогда не писал. Надпись была такой:

килЛер

Ложкин несколько раз перечитал написанное. Это слово, без всякого сомнения, означало "убийца". Мелкие волоски на его руках встали дыбом. Убийца? Убийца кого? Кто убийца? Не может быть, чтобы я, – подумал он.

Появившееся слово наверняка было как-то связано с его вчерашним сном. Со сном, который повторялся уже столько раз.

Впервые Ложкин увидел этот сон зимой, шесть месяцев назад. В тот раз еще не было убитой девушки, а была лишь тягостная уверенность в том, что он кого-то убил, и в том, что ему удалось кое-как замести следы. Сон был настолько отчетлив и мучителен, что Ложкин не мог прийти в себя несколько дней. То, что он чувствовал, это было не долгое рассасывание горького леденца сна, как то часто бывает, это были самые настоящие угрызения совести. Сколько он ни говорил себе, что сон это всего лишь сон, совесть не успокаивалась. Но вот прошло шесть месяцев, зима сменилась летом, и страшный сон начал воплощаться в реальность.

Он чувствовал это, но не мог найти объяснения этому. Слово «килЛер» было абсолютно реальным, но, чтобы убедиться в этом, Ложкин провел по нему пальцами. Он почувствовал себя так, будто увидел громадную черную волну, катящуюся на него и уверенно сносящую все на своем пути. Это слово появилось не случайно.

Вдруг он услышал шаги за своей спиной.

– Ты чей, мужик? – спросил незнакомый голос. В голосе слышалась явная угроза.

Он резко обернулся, испугавшись не голоса, а его неожиданной близости.

Рядом стояли два парня лет двадцати пяти, оба в одинаковых кепках с длиннейшими козырьками, очень похожие друг на друга, настолько, что вначале Ложкин принял их за близнецов. Один из них смотрел по сторонам, проверяя, нет ли кого поблизости. Когда он повернулся, Ложкин понял, что столь сильное сходство двум лицам придавали не одинаковые черты, а одинаковые выражения. И выражения эти не сулили ничего хорошего.

– Я свой, – ответил Ложкин.

– Своих я всех знаю. Я спрашиваю, ты чей? Шо, мужик, испугался?

Видимо, волнение последних секунд еще отражалось на его лице.

Ложкин сделал шаг к говорившему.

– Я свой собственный, – ответил он, – ты что, еще не заметил?

Мелкие пузырьки бешеной ярости заискрили в его крови, вспенивая ее, как шампанское.

Вдруг парень ударил Ложкина в грудь. Любое рукоприкладство всегда смущало Ложкина; именно из-за этого смущения, а не из-за страха или слабости он не любил давать сдачи, когда на него нападали в школе. Впрочем, он всегда любил смотреть бокс по телевизору. Бывшая жена его, остроносая Эльвира, тоже любила смотреть бокс по телевизору, а в запале супружеской ссоры она однажды разбила о стену стул. Это был, пожалуй, единственный раз, когда Ложкин замахнулся на кого-то кулаком. Замахнулся, но все же не ударил. А подонок сосед снизу не в счет. Он давно напрашивался.

Сейчас Ложкин пошел дальше. Он сочно ухнул негодяя по лицу, целясь куда-то в область глаза; удар пришелся в нос, из которого сразу же закапала красная струйка. Бить было радостно и здорово, как прыгать в воду головой вниз. Это уж точно дед сказал. Настоящая драка, как и настоящий секс, – два древнейших обязательных, потрясающих наслаждений мужчины, и даже неизвестно, что из них лучше. Мы просто созданы для этого, черт бы нас побрал!

Второй удар рассек парню щеку. Тот прикрыл лицо руками, а Ложкин продолжал, разбивая костяшки пальцев, лупить его по голове, которая опускалась все ниже. Когда первый из противников упал, Ложкин обернулся ко второму. Однако, тот держал в руках нож.

У колодца валялось немало всякого мусора, как в любом месте, где пророй останавливаются люди, но где никто не собирается убирать. Было несколько осколков кирпича, разбитая бутылка и обрезок оцинкованной трубы со сломанным краном на одном конце. Все это сгодилось бы как оружие. Ложкин поднял трубу, и глазенки у нападавшего сразу пригасли. Сейчас ты, скот, узнаешь…

– Э, – сказал парень, – давай я бросаю нож, а ты бросаешь это.

– Не-а, – возразил Ложкин и уверенно двинулся на него. – Нет, сволочь, сейчас мы с тобой порезвимся.

– Эй, бросай, я сказал!

– Если ты принял меня за ангела, то ты ошибся, – ответил Ложкин и замахнулся.

Парень отступал, пятясь в растерянности. Он поскользнулся на влажной глине и потерял равновесие. Ложкин ударил и попал по руке, державшей нож. Нож упал в траву; парень хотел что-то сказать, но Ложкин ударил его ногой в пах, а затем, когда тот согнулся, как переломленный, еще коленом в лицо. Удар получился с хрустом, как в кино.

– Чё, быдло, еще вопросы будут? – спросил он.

Вопросов не было. Уходя, он пнул под ребра одного из лежавших. Только сейчас он почувствовал боль в груди. Оказывается, самый первый удар был не таким уж и слабым. А костяшки пальцев кровоточили.

Драка доставила ему удовольствие, она освободила что-то теснившееся внутри, ему сразу стало легче, одни проблемы отступили на задний план, а другие сразу же потеряли важность. Мир стал в десять раз проще и в десять раз прочнее. Надпись на стенке колодца уже не волновала его совершенно. Была бы возможность, дрался бы каждый день, – пошутил он про себя. – Ну, черт побери, а я ведь и вправду не ангел! Откуда во мне это? Неужели только жало сморва? Или дело во мне, или это я сам такой?

Последняя мысль доставила ему странную радость.

Он вошел в ближайший к дому магазин и попросил полкило колбасы и копченую куриную ножку, которая хвастливо именовалась окороком. Продавщица, молоденькая девчонка в штанишках, живописно облегающих худую попку, не обратила на него внимания.

– Эй, я к вам обращаюсь! – громко сказал Ложкин.

– Я вас не обслуживаю, – ответила продавщица, глядя в сторону.

– Почему это вы меня не обслуживаете?

– Потому что не хочу. Уходите и не мешайте мне работать.

– Нет, я это так не оставлю.

– Оставите, оставите, – сказала женщина, стоявшая поблизости и рассматривавшая кусок говядины с внимательностью старателя, моющего золотой песок.

– Почему это?

– Давайте выйдем, и я вам объясню, – она плюхнула драгоценный кусок мяса обратно в лоток.

Они вышли на порог магазина, и Ложкин спрятал руки за спину, вдруг застеснявшись своих разбитых кулаков.

Женщине на вид было около двадцати или чуть больше, но назвать ее девушкой не повернулся бы язык: в ней ощущалась спокойная женская опытность, ее круглое приятное лицо светилось почти материнским, слегка покровительственным выражением. Такое лицо бывает у женщин, познавших трясину жизни еще в детстве, и сумевших благополучно из нее вырваться.

– Вы ведь живете в сорок седьмом доме по нашей улице? – спросила она и Ложкин согласился.

– Вас не любят как раз поэтому. Вы живете в доме колдуна, который мы привыкли обходить десятой дорогой.

– Вы верите в колдовство?

– Да не знаю, – протянула женщина, глядя в пыльный солнечный воздух, так, словно вспоминала что-то, – просто ваш дед сделал многое, чтобы заслужить свою дурную славу. Никто поэтому здесь не будет с вами разговаривать. Никто с вами даже не поздоровается.

– Но как же мне купить колбасу?

– Пройдите два квартала к центру. Вот такой вам совет. Там есть большой продуктовый магазин со многими отделами. Здание с желтой крышей, вы сразу его увидите. Вас там никто не знает. Но на вашем месте я бы уехала прямо сегодня. Жизни вам здесь не будет, даже если вы и не колдун, – она мило улыбнулась, повернулась к нему и подала маленькую тонкую ладонь. – Валя, будем знакомы. А вы Андрей Ложкин.

– Откуда вы знаете?

– Я бывала в доме вашего деда.

– И вы верите, что он колдун?

Она округлила глаза и ответила шепотом.

– Конечно, он колдун. Можно подумать, что вы в этом все еще сомневаетесь.

– Мне не хватает вашей уверенности, – откровенно сказал Ложкин.

Сейчас у него было такое чувство, что он знает Валю давно; что-то очень знакомое сквозило в этой приятной невнимательности, в закругленности интонаций, в…

– Эта уверенность не дается просто так, – сказала Валя, – вы бы не бросались словами, если бы знали, как она дается. Кстати, когда мне было тринадцать лет, я была в вас влюблена как дура. Я убиралась в доме вашего деда, а вы там гостили и очень умно говорили об искусстве. А я была темная и наивная, как не знаю кто. Вот я и влюбилась. Так что мы очень давно знакомы. Только не напрашивайтесь меня провожать, я убегаю. Всего хорошего.

Она спустилась по ступенькам и оставила вспоминающего Ложкина тупо стоять на пороге. Никакой Вали он не помнил. Но это был приятный сюрприз.

13. Сюрприз…

Сюрприз ждал его и дома. Еще издалека он услышал бешеный захлебывающийся лай Полкана, а подойдя, увидел, что стекла двух окон на первом этаже выбиты, и клумба вытоптана.

Во дворе топтались трое мужчин. Один из них был высоким, здоровенным мужиком с широким, будто вдавленным лицом и каким-то темным мутным взглядом. Второй экземпляр, явно восточной национальности, был крепко под градусом и блаженно улыбался. Третьим был один из парней, с которыми Ложкин столкнулся полтора часа назад.

– Бес, позволь я его убью, – сказал парень, – прямо сейчас.

– Заткни хавальник, – ответил Бес, – я поговорю с ним сам. А потом и тебе что-нибудь дам. То, что от него останется.

– Мужики, это, кажется, называется проникновение со взломом, – начал Ложкин. – Вы сбили замок. Это мой дом, и если вы отсюда не уберетесь… Для начала я просто вызову милицию.

– Ты смотри, он просто вызовет милицию, – сказал пьяный, – он думает, что это будет просто!

Приподнятое настроение последнего часа еще не совсем улетучилась, и все происходящее казалось Ложкину нереальным и невозможным.

Бес схватил его за рубашку на груди и прижал к забору. В его пальцах чувствовалась такая сила, что сопротивляться было просто нереально. Плюс весовая категория: Бес весил чуть ли не в два раза больше Ложкина.

– Петька, поищи в сарае, – приказал Бес кому-то из своих, – может быть, найдешь что подходящее.

– Там вилы есть, – ответил парень с перебитым носом. – Принести?

– Вилы подойдут, – ответил Бес.

Не хватало еще, чтобы меня накололи, как бабочку, – подумал Ложкин. – Интересно, этот сброд способен на такое? Да нет, не может быть! Несколько местных дебилов, рассердившихся на городского пижона, который ухитрился надавать им по мордасам… За это не убивают.

В этот момент Бес обернулся и чуть отстранился, не отпуская его. Ложкин изо всех сил ударил его ногой в колено, в тот же момент дернулся вниз, пытаясь вырваться, и ударил еще раз, в солнечное сплетение. Ощущение было такое, будто бьешь в толстую стену из гипса. Свободной рукой Бес потер коленку.

– Погоди, щас будет весело, – сказал он. – Не спеши.

После того, что сказала женщина в магазине, надеяться на снисхождение не приходилось.

Бес взял вилы и приставил их к животу Ложкина. Затем надавил так, что Ложкин едва не задохнулся.

– Нравится? – спросил он. – Вижу, что нравится! Только не дергайся, а то проколю как помидор. Петька, бей его. Разрешаю три удара. Но так, чтобы не увечить, пока еще рано. По Дерибасовской гуляют постепенно.

После третьего удара колени Ложкина подогнулись, и он свалился в пыль. В голове вращалась сломанная карусель, а один глаз вообще ничего не видел. Бес убрал вилы, а затем с размаху ткнул ими в забор, прямо над головой Ложкина.

– Поэтому смотри, змея, – сказал он, – пока что я разрешаю тебе уехать отсюда самому. Пока разрешаю! Если ты не послушаешься, тебя отсюда увезут в машине скорой помощи. А если ты появишься и после того, тебе дорога только на кладбище. Никто тебе не поможет. Никто не поможет, если тебе пообещал это я.

Всю весомость угрозы Ложкин понял только тогда, когда оклемался и с превеликим трудом выковырял вилы, торчащие в досках забора. Четыре зубца пробили доски насквозь и сидели прочно, как гвозди.

Как только гости ушли, глупый Полкан успокоился и уснул в своей конуре. Ложкин вошел в дом. Под ногами ерзали битые стекла.

– Сволочи! – громко сказал он, взглянув на свое отражение в зеркале. Левый глаз заплыл так, что теперь целый месяц нельзя будет показаться людям. А население, живущее по соседству, будет хихикать в тряпочку и с интересом следить за развитием событий, все, как один, болея против него. Он ударил кулаком в стену; боль успокоила его.

– Нет! Я понял! – вдруг сказал он вслух. – Какой же я дурень!

Только сейчас до него окончательно дошел смысл происходящего. Вторая драка вовсе не была возмездием за первую. Оба раза его пытались избить и вытурить из Еламово! Кому-то его присутствие здесь здорово мешало. И этот кто-то способен на многое. И Валя говорила то же самое: просила уехать! Ну, теперь-то уж он не уедет. Не уедет ни за что, вы и не сомневайтесь! Вы, ребята, выбрали самый дряной путь, если хотели меня прогнать.

Когда в дверь постучали, он вздрогнул.

На пороге стояла девочка – станкостроительный завод.

– Мама велела передать вам зеленку, – сказала девочка, поставила пузырек на пол и ушла, насвистывая песенку.

Пузырек с зеленкой. Веселое издевательство.

Ложкин в ярости хватил по столу рукой. Глиняная модель руки свалилась на пол и рассыпалась в черепки.

– Ничего, я вам еще покажу! – пообещал он и толкнул ногой черепки. – Я вам еще праздник устрою!

Потом он умылся, выпил пива, которое еще оставалось в холодильнике, и спустился в подвал. Его все еще обуревало желание кому-то что-то показать и доказать, он не сомневался, что так и сделает, хотя и не знал пока, каким образом. Он был уверен, что в его руках оказалась сила, способная стереть в порошок любую толпу любых негодяев. Теперь дело было лишь за малым: научиться этой силой пользоваться.

Он взбежал по ступенькам, ведущим к той двери, которая никогда не может быть закрыта, и снова оказался в мире без людей. Сейчас здесь дул ветер, неожиданный прохладный ветер, которого не было в человеческом мире. Это что-то означало, и Ложкин остановился, чтобы подумать. "Разгулялося синее море", – вспомнил он слова из сказки.

Что я могу? – думал он. – Конечно, действуя отсюда, я могу менять ту, настоящую, реальность, но ведь изменения будут не теми, которые мне нужны. «Л» и "убийца", это совсем не одно и то же, хотя слово и выросло из буквы. Пока я не знаю законов этих превращений, было бы глупо что-то предпринимать. Думай, голова, думай! Так что же я еще могу? Стоп, стоп, почему умер дед? Несколько переломов, внутреннее кровотечение и отбитые почки. Кажется, яснее ясного. Теперь то же самое грозит и мне? Но почему дед умер так спокойно – и даже весело? Так ведь не умирают. А ведь дед не из тех, кто может простить обиду. И еще одна невероятная вещь: дед надеялся вернуться. Дед был уверен, что вернется! Вот поэтому он умирал спокойно! Это хорошо, это я понял, но вернемся к началу: что же мне делать?

И вдруг его осенило: глина. Та самая глина, из которой Господь слепил Адама. Если и не та же самая, то очень близкая по свойствам. Что произойдет, если вылепить фигуру не из десятипроцентной смеси, а из чистой глины? Из чистой глины! Без примесей! Чем станет эта фигура? Что она мне даст?

На последние вопросы у Ложкина не было никакого ответа, не было даже догадки. Единственное, во что он верил твердо – нечто особенное произойдет. И чем бы ни было это нечто, оно явится достаточной силой в его руках.

Он снял с плеча сумку и вынул из нее лопаточку для глины.

Для начала стоит попробовать вылепить что-нибудь небольшое, – думал он, – не больше десяти килограмм. Времени немного, потому что ребята обязательно вернутся. Но не стоит сразу же жать на кнопку, не зная, какой механизм эта кнопка включает. Имея дело с неизвестной силой, нужно быть осторожным.

У самой глиняной ямы лежала большая черная птица, может быть, та же самая, которую Ложкин видел этим утром, либо очень на нее похожая. Большая птица с перебитым крылом.

– Не горюй, птаха, я тебя вылечу, – сказал Ложкин. Птица открыла затянутый серой пленкой глаз и посмотрела на него оценивающе, так, словно поняла его слова.

Ложкин нагнулся над ней.

– Больно тебе? Подлечим. Хочешь есть? – накормим. Не знаю, кто ты такая, но чувствую, что ты мне пригодишься. Спасу тебя, как Иван-Царевич спасал щуку. Или какую там рыбу он спасал? Камбалу?

Птица сделала попытку приподняться на лапы и тяжело переползла к самым ногам Ложкина. Затем уцепилась когтями за его брюки и с неожиданным проворством взобралась ему на спину, а оттуда на плечо.

– Конечно, дед мне приказывал ничего не брать отсюда. Но он не говорил мне о птицах. Если быть точным, я уже брал многое: я дышал здешним воздухом и пил здешнюю воду. А что, если я съем здешнее яблоко? А вдруг я беру птицу, чтобы общипать еще и поджарить, а, что ты думаешь, птица? Ты ведь на самом деле еда, а на еду, на воздух и питье запрет деда не распространяется. Хотел бы я быть в этом уверен.

Птица попыталась взобраться ему на голову и оцарапала шею когтями.

– Тихо, чижик, тихо, – сказал Ложкин. – Лучше спускайся сюда. Вот тебе моя рука.

14. Рука…

Рука была прекрасной моделью для новой скульптуры.

Ложкин сразу решил, что будет лепить: еще раз руку. Во-первых, для чистоты эксперимента: сразу можно будет увидеть разницу. Во-вторых, вылепить руку это недолго и совсем не тяжело.

В этот раз он был уверен в результате. Он даже не особенно старался, прорабатывая детали: чистая, стопроцентная глина все должна сделать за него. К концу дня он закончил работу и оставил модель остывать. Он плохо спал уже несколько последних ночей, и сейчас ему не хватило сил дождаться; он просто почувствовал, что засыпает за столом. Кое-как он добрался до дивана, свалился на него и мгновенно уснул черным тяжелым сном.

Проснулся он в полной темноте – от того, что кто-то дергал его за палец. Вначале он даже не мог вспомнить, где находится, но вдруг пришло понимание – и он подпрыгнул, как выстреленный катапультой. Нечто бегало по полу в темноте; Ложкин еще помнил его прикосновение, оно было похоже на прикосновение человеческих пальцев.

Кое-как он стал на пол, затем прошел несколько шагов до выключателя. Выключатель все не находился, а нечто двигалось сзади и дергало его за носок.

Наконец, его палец включил свет. Глиняная рука испуганно прижалась к полу. Только теперь глины в ней не было и в помине, глина превратилась в плоть.

– Ага! – сказал Ложкин. Рука отбежала и спряталась под стулом. Выглядела она не столько страшно, сколько комично. Она не только умела передвигаться, но еще ощущала свет и могла слышать.

– Иди сюда!

Рука послушно приблизилась.

– Ближе!

Рука подвинулась так, что Ложкин коснулся ее пальцами. Странное ощущение. Рука была теплой, похоже, что глина еще не успела остыть до конца, как произошло превращение в живой организм. Та самая глина, из которой слепили Адама.

– Ты меня понимаешь? – спросил Ложкин.

Рука никак не прореагировала.

– А если понимаешь, и даже если не понимаешь, то у тебя должен быть мозг. Где твой мозг, где твои органы питания? В тебе должна быть кровь, я это обязательно проверю. А если есть кровь, должно быть и сердце. Если ты бегаешь и тратишь энергию, значит, ты обязана что-то есть. Ложись на стол.

Он положил руку на стол, ладонью кверху, но та проворно ускользнула и зарылась в газетах. Из нее получился бы милый домашний питомец, не хуже котенка, – подумал Ложкин. – жаль, что придется ее…

Он сходил на кухню и взял нож, собираясь сделать небольшой надрез. Он хотел проверить, есть ли кровь внутри. Во всяком случае, под кожей руки выступали вены, а на коротком запястье отчетливо бился пульс.

Прижав руку к столу, он уколол ее кончиком ножа. Он никак не ожидал того, что произошло после этого: кровь внезапно брызнула фонтаном, залив ему лицо и испачкав рубашку. Существо страшно завизжало и вырвало у Ложкина нож. Рука держала нож тремя пальцами и медленно передвигалась на оставшихся двух. Она соскочила со стола и поползла к Ложкину, держа нож впереди себя. Когда она ползла, за нею оставался кровавый след.

Ложкин стал отступать к лестнице, затем поднялся на несколько ступенек. Рука подползла к нижней и остановилась в нерешительности. Она чувствовала врага, но не могла одновременно и держать нож и взбираться по ступенькам. Наконец, она положила нож впереди себя и начала подтягиваться на пальцах. Ложкин прыгнул вниз и толкнул нож ногой, так, что тот отлетел на средину комнаты. Рука схватила его за лодыжку и начала давить. Ложкин попробовал оторвать ее, но пальцы держали мертвой хваткой. Давление все усиливалось, а вместе с ним и боль. Еще минута – и пальцы сломают ему кость. Ложкин закричал, упал и начал кататься по полу, в беспомощных попытках освободиться от маленького монстра. А затем он схватил нож, который лежал рядом.

Хватка начала ослабевать после нескольких ударов. Ложкин продолжал бить, колоть, резать, и пальцы чудовища постепенно расслаблялись. Из руки вытекла целая лужа крови, и просто непонятно было, где же она там помещалась. Умирающее создание тихо стонало, изредка всхлипывая или издавая череду быстрых взвизгов, затем замолкая. Наконец, руку удалось оторвать. Ее пальцы еще подергивались, но в них не было силы. Ложкин с трудом поднялся на ноги: левая болела так, будто только что ее зажимали в тиски.

Когда рука окончательно умерла и больше ни на что не реагировала, Ложкин попытался ее анатомировать. Как скульптор он хорошо знал устройство человеческого тела, расположение костей, мышц, связок и сухожилий. Его ждало разочарование. Вначале, когда он снял кожу, то увидел нормальные кости человеческой руки, никаких дополнительных органов не имелось. Когда он попробовал проникнуть глубже, ткани начали крошиться и рассыпаться: рука снова превращалась в глину, или, точнее, в прах.

До утра он успел еще дважды вылепить глиняные человеческие фигурки, каждая сантиметров пятнадцать ростом. Увы, гномики не проявляли никаких признаков жизни. Глина оставалась глиной, и Ложкин так и не понял, в чем был секрет.

Намаявшись, он, наконец, вспомнил о черной птице с перебитым крылом. Он сварил яйцо вкрутую, почистил, мелко порубил и предложил птице. Она не стала есть, но Ложкин не сдался: почистил десяток семечек, разжевал их и втолкнул птице в рот. Затем залил ей в рот воды из шприца. Птица жевала и отплевывалась. Ложкин так и не понял, съела ли она хоть что-нибудь. Когда кормежка закончилась, он отнес птицу в кладовку, где уже стоял ящик с полотенцем, очень приблизительная модель гнезда, – отнес и запер ее на замок.

15. Замок…

Замок на той двери, которая прикрывала лестницу в подвал, куда-то исчез.

Ложкин удивленно остановился перед дверью. Ему помнилось, что здесь всегда был небольшой замочек, собственно, всего лишь защелка. Эту защелку на двери он помнил еще с детства. Он осмотрел дверь, но не нашел никаких следов замка: ни отверстий от шурупов, ничего вообще. Однако, он был уверен, что еще вчера замок был на месте. Вчера дверь была заперта. С другой стороны, замок на деревянной двери не может исчезнуть так, чтобы не осталось следа. Хотя бы царапины на краске должны же быть!

– Или я схожу с ума, – сказал он, – или в этом доме происходят совсем уж странные вещи.

Впрочем, вскоре он перестал об этом думать.

Убитое им существо было невероятно сильным, и это давало Ложкину шанс. План был таков: для начала изготовить некоторое животное, например собаку, и использовать его своей для защиты. Как натуру можно взять Полкана, так даже удобнее, никто не удивится, откуда взялась собака. Такой зверь будет достаточно сильным, чтобы одолеть любого врага, или даже много врагов. Так можно выиграть время, а потом придумать что-нибудь более могучее. Более настоящее и более выигрышное. Без сомнения, кто-то сильно заинтересован в том, чтобы выдворить Ложкина отсюда – но он не уйдет. Теперь он ни за что не уйдет. Слишком уж много спрятано здесь под домом.

Но дело было не только в этом. Проклятие рода – вот что удерживало его здесь. Теперь, когда он убедился в правдивости того, о чем говорил дед, он знал, что проклятие рода реально. Так же реально, как спид, старческий маразм или раковая опухоль. Его дети будут умирать. Такие мягкие, теплые и доверчивые. Он был последним человеком в роду – а значит, последним, у кого был шанс что-нибудь изменить. Разбиться о землю, вывернуться на изнанку, свернуть горы, но изменить. Здесь, в Еламово, каждая вещь была наполнена памятью, налита памятью до краев, памятью тех дней, когда семья была велика, а люди в ней были веселы. Проклятие рода убивало не только детей.

Его двоюродный брат Яша скончался двадцати лет от роду от редкой нервной болезни. Тетка Арина, певунья и красавица, сошла с ума и утонула в реке. Ее муж, Алексей, крепко запил и замерз в одну из крутых зим, не сумев открыть дверь отмороженными пальцами. Пальцы смерзлись с ключом, когда Алексея откопали из-под снега. Еще один кузен, Андрей, скончался мгновенно, просто сидя на стуле и слушая радио. Его дочь обварилась кипятком, а сын объелся ядовитых грибов. Дядка Афанасий, худой и сильный, будто состоящий из одних стальных жил, попал под трактор, трактор вмял его в весенний чернозем и проехал сверху, а дядька прожил еще неделю. И сколько их еще было, друг за другом исчезающих, умирающих где-то вдали, так далеко и неудобно, что он даже ни разу не приезжал на похороны? А ведь Ложкин помнил каждого из них, помнил улыбки, любимые слова, помнил их шутки, песни, тяготы и надежды. Что происходит, когда умирает человек? Почему не рассыпается мир, неотъемлемой частью которого он был? Куда девается его тепло, его радость, его тоска?

Думая обо всем этом, Ложкин чувствовал, что на его плечах стоит перевернутая пирамида из тысяч и тысяч былых жизней; все те люди жили и любили только затем, чтобы однажды в мире появился он, неповторимый и единственный скульптор Ложкин, такой хороший и настоящий, – но однажды ведь и он умрет, и тогда окажется, что все эти люди жили зря. Жили напрасно, так же напрасно, как живут камни, косяки рыбы или облака. Поэтому Ложкин не мог уехать из Еламово, не сделав всего что можно или нельзя, чтобы уничтожить проклятие рода.

К тому же он чувствовал, что его отъезд ничего не изменит. Сбежать невозможно. Есть нить, невидимая пока, но слишком прочная, чтобы ее порвать, нить, которая всегда будет тянуться за ним. Нить, которая связывает его ночные кошмары, и реальное слово "убийца", появившееся на стене колодца.

Стоп, подумаем о приятном, – сказал он сам себе. – В твоем распоряжении целый мир, малыш.

Для начала, это мир нужно было изучить. Еще в полночь все казалось таким простым, но неудача с гномиками обескуражила Ложкина: он что-то не учел. Что? Рука ожила сразу же, но глиняные человечки оживать не хотели. Почему? Что нужно сделать, чтобы оживить глину? Просто вылепить форму? – этого недостаточно. Нужно еще и вдохнуть в эту форму жизнь. Но как это сделать? – Ложкин не знал ответа. Вдобавок, он серьезно побаивался того, что собака набросится на него самого. Почему бы и нет? – рука ведь набросилась. Проблем оставалось множество. Ложкин решил разрешать их по очереди. Для начала он снова отправился в подвал.

И он сразу же увидел, что на первой двери тоже исчез замок.

Это была уже не защелка. Это был отличный надежный кодовый замок, на который так надеялся дед. Очень прочный замок.

Ложкин осмотрел дверь и почувствовал холодок в груди. Осмотрел ее внимательно еще раз. На этой двери не просто не было замка – на ней никогда не было никакого замка! Никогда! Массивная дубовая дверь была совершенно целой, можно было проследить каждую прожилку на срезе дерева. Лак не был поцарапан, не осталось никаких следов толстых стальных болтов, которые еще недавно прошивали эту дверь насквозь. Дверная коробка тоже была издевательски целой. Деньги! – вспомнил Ложкин и подошел к сейфу.

Деньги были на месте, и замок сейфа не пострадал. Ложкин уже понимал, что его деньги в этом подвале, какие-то нечастные сорок тысяч долларов, есть ценность исчезающе малая, по сравнению с ценностью того, что скрыто за второй дверью. А значит, вторая дверь тоже будет не заперта.

Кто-то сумел проникнуть в подвал, неслышно снять замок и войти в тот мир, который Ложкин уже прочно считал своим собственным. Возможно, этот вор еще до сих пор там, может быть, он просто ждет Ложкина за второй дверью, или притаился на ступеньках с оружием в руке, – с оружием, почему бы и нет? Он, тот, кто проник сюда, знает, на что идет и за что рискует. Сюда проник враг. Сюда вошел чужой.

– Эй, – шепотом сказал Ложкин сам себе, – просто развернись и тихо уйди отсюда. Так ты хотя бы останешься жив.

Он еще немного постоял в нерешительности, потом подошел к ящику с инструментами. Взял топор. Взвесил его в руке. Не ахти какая штука, но башку проломит, если понадобится. Острый, недавно заточенный. Впрочем, если вор имеет пистолет, или что покруче, то я уже труп, – подумал он.

Несмотря на эту безрадостную мысль, он все же подошел ко второй двери. Вздохнул. Прислушался. Толкнул дверь и отскочил в сторону.

За дверью была тишина.

– Я идиот, – сказал Ложкин вслух. – Ни один человек не сумел бы снять замки, не повредив дверь.

Но от этой мысли Ложкина чуть не стошнило.

Здесь побывал не-человек.

Нечто пришло оттуда, безо всяких проблем и церемоний проникло сквозь запертые двери, играючи уничтожило тяжелые замки. Наверняка оно здесь, поблизости. И тяжелый топор против него – просто детская игрушка.

Он оглянулся. Толстые кирпичные стены подвала давили на него. Если кто-то убьет Ложкина здесь и сейчас, то труп может пролежать еще очень долго, пока люди спустятся и найдут его.

Он ждал, но ничего не происходило. Он явно ощущал присутствие чего-то чуждого, некой странной сущности а, с другой стороны, это могло быть просто причудой его воображения.

Итак, что мы имеем? – подумал он. – Попробуем рассуждать просто, алгоритмически, безо всяких эмоций. Замков нет, нечто оттуда сумело проникнуть сюда. Возможно, оно до сих пор здесь. Опасно ли это? – неизвестно. Эта штука уже десять раз могла бы меня убить, если бы хотела. Может быть, она попробует напасть на меня в будущем. Что мне делать сейчас? – для начала снова поставить замок. Хотя бы что-нибудь простое, хотя бы тяжелый засов, все, что угодно. Нужно запереть дверь между мирами, закрыть этот ход, иначе…

В сарае был большой тяжелый замок и достаточно инструментов, чтобы навесить его на дверь. Чем скорее это будет сделано, тем лучше.

Он работал лихорадочно, не попадая отверткой в прорезь шурупа, поминутно оглядываясь, потому что ему все время казалось, что кто-то смотрит на него сзади. Несколько раз он угодил молотком по пальцу. Наконец, дверь была заперта. Тяжелый амбарный замок висел на ней, огромный, черный, лишенный всякого изящества и надежности, замок, который наверняка можно открыть простой отмычкой или легко подобранным ключом, но – пока что дверь заперта.

Ложкин вздохнул с облегчением и посмотрел на свой разбитый палец. Нехорошо получилось. Пожалуй, будет слазить ноготь. Но все это мелочи, ведь главное сделано.

Он поднял глаза на дверь и обмер: замка снова не было. Толстые дубовые доски стали совершенно целыми, хотя Ложкин только что собственными руками долбил и сверлил их. Шурупы просто исчезли, вместе с металлическими скобами и самим замком. Исчез даже мусор на полу, стружки и опилки. Сейчас дверь снова была открыта, хотя секунду назад на ней висел тяжелый замок.

Все понятно, – заторможено подумал Ложкин, чувствуя в то же время, что ему абсолютно ничего не понятно. – Все понятно. Попробуем еще раз.

Но другого замка не нашлось ни в доме, ни в сарае. Ложкин надел темные очки, более или менее прикрывающие подбитый глаз, и отравился в магазин. Это был тот же самый магазин, где ему отказались продать колбасу. Здесь торговали чем попало, и металлическими изделиями в том числе. На самом деле, это был обыкновенный сельский магазинчик, случайно оказавшийся в черте города. К счастью, хозтоварами здесь занималась другая продавщица.

Ложкин выбрал четыре самых дорогих, больших и надежных замка, заплатил и ждал, пока девушка проверит наличие деталей и завернет товар. Честно говоря, он не надеялся, что замки удержатся на двери, но попробовать стоило. Хотя бы для чистоты эксперимента.

– Вы уверены, что это самые прочные замки? – спросил он продавщицу.

Та посмотрела на него и улыбнулась.

– Лучших у нас нет, – ответила она. – Но вам-то все равно.

– Почему? – удивился Ложкин.

– Ни один замок это не удержит.

– Что он не удержит?

– Вы прекрасно знаете, о чем я говорю. Замок не удержит ЭТО.

16. Это…

Это, чем бы оно ни было, просто не замечало всех его усилий. Продавщица оказалась права. Замки исчезали сразу же, как только Ложкин переставал на них смотреть. В конце концов, он почти смирился с таким положением вещей. Ничего страшного пока что не происходило. Вместо одной двери, которую невозможно запереть, теперь имелось две, то есть, три или даже четыре. Вот и все дело, собственно говоря.

Однако его тревожило приближение ночи. Если нечто все-таки выйдет из подвала, то это случится, скорее всего, ночью. В конце концов, зачем отпирать дверь, если ты не собираешься в нее входить? Если чудовище не вышло до сих пор, то что помешает ему появиться ночью? Сейчас, после того, как много часов упорного труда окончились ничем, он был почти уверен, что чужой все же придет. И эта мысль не оставляла его в покое.

Чтобы как-то убить тревогу, он попробовал рисовать. В чемодане имелись маркеры девяноста восьми оттенков, отличный набор восковых карандашей, гуашь и масляные краски в тюбиках, которыми Ложкин пользовался крайне редко. Он стал рисовать, потому что это всегда расслабляло его и успокаивало. Конечно, он не был настоящим художником, ведь художник и скульптор это как орел и решка монеты – несоединяемое единство. Это как поэзия и проза. Невозможно быть и тем и другим одновременно. Но рисовать он умел неплохо. Лучшие его рисунки напоминали белый стих или старый французский верлибр в оригинале. Он позволил карандашу двигаться самостоятельно, импровизируя на тему абстрактных геометрических форм. Но расслабиться не удалось. Карандаш изобразил морду, похожую на лошадиную. А несколько минут спустя Ложкин изобразил чудовище целиком. Он смял лист и бросил его на пол: изображенный монстр выглядел слишком примитивно.

В течение следующего часа он нарисовал еще четырех странных чудовищ, причем все они получились неплохо и оригинально. Кто знает, может быть одно из них и придет ночью.

К вечеру он устал от всех бесполезных трудов и бесполезных мыслей. Кроме того, дело ведь стояло: он до сих пор совершенно не понимал, с чем именно имеет дело. Дед не сказал ничего конкретного, а сам Ложкин еще не видел ничего конкретного. Все его тревоги были беспредметны. Допустим, нечто выйдет из подземелья. Допустим, это случится в полночь. Будет ли это нечто животным, насекомым, инопланетной тварью или вообще мифическим существом? Будет ли оно агрессивно? Можно ли с ним сражаться, а если можно, то как? Как защититься от него?

Можно было фантазировать сколько угодно, но ответов у него не имелось. Поэтому, уже после шести, он пообедал на скорую руку, проверил часы и решил отправиться в свое первое более менее протяженное путешествие по новому миру. Он собирался углубиться километра на три и обязательно вернуться до заката. Время захода солнца он посмотрел в отрывном календаре.

Но перед тем, как войти в подвал, он выглянул через выбитое окно, чтобы на глаз оценить маршрут. Прямо посреди улицы стояла девочка-завод с закрытыми глазами, стояла неподвижно, как статуя.

– Эй, что ты делаешь? – крикнул Ложкин.

– Танцую, – ответила девочка.

– Как же можно танцевать, не двигая руками и ногами?

– А я танцую внутри, – ответила девочка, открыла глаза и отошла с дороги, – все, вы меня сбили, так не честно!

Девочка определенно была очень странной, странно говорила, странно двигалась, хотя в ее лице не было ничего такого, что всегда выдает болезнь, или хотя бы близость душевной болезни. Выражение еле лица было и нормальным, и ненормальным одновременно, – будто ее внутренняя жизнь была перпендикулярна внутренней жизни обыкновенного ребенка. Ложкин решил подумать об этом на досуге. Он смутно чувствовал, что наткнулся на еще один маленький осколок той же тайны.

Маршрут, который выбрал Ложкин, был прост. Вначале он собирался пойти к лесу, потом мимо леса к реке, перейти через мост, а затем наверх, к меловому карьеру. Там с обрыва открывается чудесный вид на долину реки Восы. Видимость – километров пятнадцать. В детстве Ложкин любил сидеть там, глядя на закат и позволяя взгляду легко скользить над простором – до тех пор, пока в небе не обозначатся первые робкие, почти невидимые звезды.

Итак, он собирался вернуться до заката.

17. Вернуться до заката…

Вернуться до заката не составляло труда. Дорога была легкой и удобной, никаких приключений не ожидалось, и все же Ложкин спешил: дед не зря предупреждал об опасности ночи.

Первые странности начались тогда, когда Ложкин подошел к реке. На воде сидели утки, неподвижные, словно вырезанные из раскрашенного пенопласта. Поверхность воды рябила, но утки оставались на месте. Ложкин поднялся на мост и пригляделся к птицам внимательнее. Одна из уток была мертва, ее голова свесилась набок. Полуоткрытый клюв, мутные глаза.

Это представление было поставлено невидимым режиссером лично для Ложкина. Двадцать пять лет назад, проходя по этому мосту, он, бросил камень в стаю уток, и случайно убил одну: камень попал прямо в голову бедной птице. Ложкин никому и никогда не рассказывал о мертвой утке. Но вот, оказывается, время остановилось, и миг прождал четверть века, пока Ложкин удосужится взглянуть на него еще раз.

У него вдруг закружилась голова. Дело было не в глупых утках, и не в замершем мгновении: он услышал странный зов. Он обернулся и увидел небо, полыхающее над холмом. Небо горело сверхъестественным костром цвета. Небо звало его к себе, даже не небо, а сам цвет, невероятный цвет, божественный цвет, более чистый и яркий, чем само представление о чистоте и яркости.

Он взбежал на холм и остановился над меловым обрывом. Цвет был везде; цвет был вверху, внизу, вокруг него и внутри него. Ярче всего сияло вечернее небо и даль за рекой. Вдали цвет просто плыл, подобно тягучей жидкости, сквозь его ослепительное сияние на самом краю видимости медленно двигались какие-то крупные животные, напоминающие жирафов. Но это было не все: цвет усиливался. Это казалось невозможным, но с каждой секундой цвет становился все ярче. Ложкин увяз в нем, как муха в патоке. Кто-то другой внутри него видел, что время ускорило свой бег, и солнце слишком быстро стало опускаться к горизонту. Солнце все ускорялось, а сияние все усиливалось, оставаясь в то же время невыразимо приятным для глаз.

Собрав всю свою волю, точнее, тот блеклый пепел, который от нее остался, Ложкин поднял руку и посмотрел на часы. Циферблат его отрезвил: оказывается, уже сорок минут он простоял неподвижно на вершине холма над обрывом. Лишние сорок минут. А еще через сорок минут солнце сядет, и в этом мире начнется страшная ночь.

Он закрыл глаза, но сияние проникало даже через сомкнутые веки. Тогда он приложил к глазам ладони. Сразу же стало легче. Он повернулся, отсчитал сто шагов по склону, к счастью, не споткнувшись, затем бросился бежать.

Его длинная тень мелькала впереди, пока не исчезла, скрытая огромной тенью мелового холма. Он пробежал по мосту, грохоча по тонким доскам. Утки уже исчезли. Но когда он приблизился к лесу, поднялся встречный ветер. Ветер становился все сильнее и, даже когда дорога поворачивала, он все равно оставался встречным, поворачивая вместе с дорогой.

Вскоре ветер стал таким сильным, что бежать было просто невозможно. Ложкин остановился, и ветер остановился вместе с ним.

До захода солнца оставалось еще семнадцать минут. Очень хотелось пить, и рядом был колодец. Это означало бы задержку в пять или шесть минут. Нет.

Он снова бросился вперед, но мгновенный порыв ветра, плотного, как огромная подушка, сбил его с ног. Ложкин обернулся и увидел, что ветер смел весь песок и всю пыль с дороги, оставив лишь голые камни с редкими кустиками цепкой травы. Зато уже в метре от дороги лежала старая нетронутая пыль. Ложкин сделал прыжок в сторону и почувствовал, как мощный порыв ветра ударил его по ногам. Он поднялся; в двух метрах от него неслась бурлящая стена воздуха, вырывая из дорожки камни и поднимая их в воздух, вспахивая грунт, как бульдозер.

Когда он подбежал к дому и нырнул во двор, в доме напротив зажегся свет. Что бы это ни означало, Ложкин не хотел этого знать. Дом больше не был необитаем. И обитатели его вряд ли были людьми.

Вернувшись, он первым делом бросился к чемодану и достал оттуда пачку листов ватмана. Эти листы он обычно использовал для набросков. Память все еще хранила божественное сияние неба над холмом.

Сейчас он превзошел самого себя. Нечто постороннее водило его рукой. Не глядя, он хватал маркеры и карандаши, наносил мгновенные, катастрофически точные штрихи, отбрасывал, хватал новые. Казалось, что картина живет, что цвета движутся, текут вместе с опускающимся солнцем и медленно летящим облаком, опухшим от напора розового свечения. Наконец, он остановился.

Дальний зов все еще звучал. Ложкин понимал, что когда-нибудь он снова вернется на вершину холма, чтобы еще раз увидеть то же самое. Это неизбежно. Так выдуманный книжный преступник не может не вернуться на место преступления. Так рыба на тонкой леске еще несколько секунд может чувствовать себя свободной – до тех пор, пока стальной крюк не проколет ей череп и не потащит ее в котелок рыбака. Сегодня он чуть было не погиб. Но это не означало спасения. Это означало лишь только то, что казнь отложена.

Наконец его голова стала ясной и трезвой. Он устало поднялся из-за стола, набрал чашку воды и выпил. Оттолкнул ногой карандаши и маркеры, лежащие на полу. Что это было? – не более, чем пароксизм вдохновения. Картины, впрочем, удались. Но на листах лишь тень того, что он видел и что хотел передать.

За окнами была тьма. Ложкин посмотрел на часы и увидел, что время приближается к полуночи. Если нечто выйдет из подвала, то лучше всего ему это сделать прямо сейчас. Почему бы и нет? Отличный заголовок: "Гений задушен чудовищем, пришедшим в полночь". Бред, в самом деле. Надо выспаться. Утро вечера мудренее.

Он порылся в аптечке и с удовольствием обнаружил пластинку с зелеными пуговками элениума. Эта штука обязательно расслабит нервы и поможет уснуть. Он проглотил сразу три таблетки, не запивая водой. Затем, уже засыпая, долго пытался покормить упрямую птицу, которая отказывалась принимать корм. Впрочем, птица выглядела бодрой, не смотря на то, что уже давно ничего не ела. Птица научилась убегать от Ложкина, когда видела его идущим с ложкой корма или со шприцом, куда он набирал воду. Короткие до уродства лапы не позволяли ей быстро бегать по полу, но отлично поднимали ее по занавескам и другим вертикальным поверхностям. Намучившись с птицей, Ложкин махнул на все рукой и завалился спать.

Спать – это сильно сказано. Несмотря на усталость и таблетки, глаза открывались снова и снова, а когда закрывались, перед ними ходили цветные круги, и пленки цвета немыслимой красоты вершили чудеса гармонии. Постепенно пленки развеялись. В комнате было темно, так темно, как бывает лишь на окраине маленьких городков, там, где натуральное ночное небо не подсвечено мириадами городских огней. В такой оглушительной темноте Ложкин не мог спать, – она будила его, как шум работающего отбойного молотка. Он включил свет, нашел ночник в виде голубой хрустальной бабочки, включил его, и окончательно провалился в сон. Но эта ночь только начиналась. Это будет непростая ночь.

18. Ночь…

Ночь была жуткой. Он проснулся от внутреннего ужаса, которому не было причины. Он боялся пошевелиться или открыть глаза. Он был уверен, что в комнате кто-то есть. Звук дыхания, может быть тишайше переступание с лапы на лапу. Медленно он приоткрыл глаза. Нечто стояло, склонившись над его постелью. Это нечто не было ни человеком, ни животным, но было столь ужасно, что Ложкин неожиданно для себя понял решение той задачи. Задачи, что так занимала его последние дни: он понял, как вдохнуть жизнь в комок глины.

Эмоция – вот в чем было дело. Глиняная рука ожила потому, что ее лепили пальцы скульптора, полного ярости и гнева. А гномиков он лепил тогда, когда окончательно успокоился. Поэтому гномики остались мертвы. Эмоция, вот что оживляет мертвую материю! Ярость, любовь или страх. Все это пронеслось мгновенной вспышкой в его голове; страх был так силен, что Ложкин не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Его тело отключилось, работали лишь глаза. И глаза видели черную слепую морду размером с большую дыню, с глубокими впадинами на месте глаз, с гладкой кожей. Голова нависала над кроватью Ложкина. Рост существа был метра полтора в холке. Его зубы несколько напоминали лошадиные, но ширина пасти была просто потрясающей.

Ложкин медленно провернул голову на подушке, стараясь не производить никакого шума. Существо было не одно. В стороне, освещенные голубоватым сиянием ночника, стояли еще двое таких же. Они явно были слепы и не столько нюхали, сколько слушали лежащего человека.

Когда Ложкин повернул голову, одно из них издало нечленораздельный звук. Ложкин вскочил и бросился к двери. Два существа, стоявшие в стороне, испуганно шарахнулись. Одно из них ударилось о стол и перевернуло его. Другое толкнуло головой ночник – и сразу же стало темно.

Он выскочил на улицу и побежал. Он бежал прочь от города, к черному ночному лесу, полному детских страхов, но не более того, ведь это был нормальный лес нормального человеческого мира, где нет ничего страшнее голодных комаров или пьяных местных уродов. Он был в брюках и в майке; к счастью, он так устал, что лег спать, почти не раздеваясь. Оставаться голым в ночном лесу не так уж и весело, а возвращаться домой – весело, но не для тебя. Он ударил босую ногу о камень или корень и упал, слегка поранив плечо. Вокруг была темнота, нормальная темень знакомого мира. Тьма обнимала его, скрывая и защищая. Ночь была теплой и сухой. Орали бешеные сверчки, громкие как звон в ушах. Перекрикивались ночные птицы. Осторожно брали первые ноты комары. Кружилась голова, полная дурмана от принятых таблеток. Возвращаться домой до рассвета? – увы, нереально. Пойти куда-нибудь без денег и в таком виде? Нет, лучше спать здесь. Максимум, примут за бомжа.

Он вернулся домой только утром, продрогший и несчастный. В оврагах еще лежал туман, отдельными сгустками и рукавами, как облака, отдыхающие на земле. В страшном далеке перекрикивались пастухи, и их голоса были отчетливо слышны сквозь плотную тишину спящего мира. Поля, леса и дорога казались спокойными, как Атлантида на морском дне.

Ложкин возвращался. Только что ему в голову пришла мысль, которая, на самом деле, должна была прийти намного раньше. Если семейное проклятие касается не только маленьких детей, но и всех взрослых членов семьи, то оно прямо относится и к самому Андрею Ложкину, последнему из рода. Более того, только к нему проклятие и относится сейчас. Род убийцы должен быть истреблен, – это значит, что теперь должен быть уничтожен последний человек в роду, не больше и не меньше. Собственно, эта часть была не новой. Новым было другое: он понял, что погибнуть он должен именно здесь, в Еламово.

Как это произойдет, неважно: может быть, он обварится кипятком, съест ядовитый гриб или попадет под машину. Может быть, его убьют местные сявки, мнящие себя бдительными мафиози. Может быть, его убьет тот, кто выходит из подвала. Как бы то ни было, а конец близится. Столетняя трагедия шла именно к этому финалу. Очень логичному и красивому завершению.

От стараний Ложкина, как и от его невиновности здесь мало что зависело: умершие младенцы были еще более невинны, чем он. Тогда на что он надеется, оставаясь здесь?

Войдя во двор, Ложкин остановился. В самом деле, на что он надеется? Ведь он обречен, как теленок на бойне. Если он удерет, это отсрочит развязку, а если останется здесь…

– А ведь удрать-то мне не дадут, – сказал он тихо сам себе. – Если я все понял правильно, то ловушка захлопнулась. Боже мой, ЭТО меня не выпустит отсюда. Мне отсюда не уйти.

19. Уйти…

Уйти или не уйти, вот в чем был вопрос. Хотя бы попробовать. Жить-то всем хочется. Одно дело – несколько драчливых местных дурачков, более или менее опасных, а совсем другое – все то, что творится сейчас. Войдя в дом, он первым делом принялся листать тонкий журнал местного телефонного справочника. Потом позвонил на вокзал.

– На сегодня билетов в Москву нет, – ответил сонный женский голос.

– А в Воронеж? – наугад спросил Ложкин.

– Билетов нет никуда. В связи с перестройкой железнодорожного узла поезда в Еламово пока останавливаться не будут.

– Но это бред! – возмутился Ложкин. – Этого не может быть! Я хочу уехать отсюда!

– Обратитесь в справочную автовокзала.

Он обратился. Единственный автовокзал в городе не работал, по причине сезонных полевых работ: все автобусы перевозили работников в поле и обратно.

Конечно, существовали и другие способы убраться из городка, на автобусах и поездах свет клином не сошелся. В сарае стоял мотоцикл и два хороших горных байка, в рабочем состоянии. Допустим. Допустим, что мотоцикл может и не поехать, но что может произойти с велосипедом?

Да все, что угодно. Ложкин чувствовал, что та сила, которая противостоит ему сейчас, легко расправится и с велосипедом, и с чем угодно другим. Если уж она сумела отрезать от мира целый город с пятнадцатью тысячами населения, и это в начале двадцать первого века, она не проколется на мелочах.

Вдруг он успокоился. Он останется здесь и будет драться. Драться за себя и за свой род, за всех нерожденных, которые придут за ним. Мужчина он или нет? К конце концов, что такое смерть? Всего лишь разрушение иллюзий, как сказал дед. Тридцать три года он надеялся найти в жизни что-то такое, ради чего стоит жить – и вот, так ничего и не нашел. Разве что это мгновение, этот первый солнечный луч, вошедший в окно, проколовший сумрак, свист стрижей на улице, дальний крик петуха, тяжесть в голове, боль пореза на босой ноге и капля чего-то иррационального, прочно склеивающая все это вместе, делающая миг прекрасным…

Телефон звонил долго, прежде чем он решился протянуть руку к трубке. Он ожидал чего угодно: угроз, требований, но не этого. Чистый, приятный женский голос произносил слова с закругленными интонациями.

– Нет, что ты, – ответил Ложкин, – я уже давно не сплю.

– У нас ведь почти деревня, – говорила Валя, – мы привыкли вставать рано.

Он вспомнил женщину, с которой говорил у магазина, ту самую, что когда-то была влюблена в него. Он запомнил ее так хорошо, что легко мог бы нарисовать сейчас ее портрет – по памяти и по голосу. Такой голос не забывается.

– Я хочу извиниться за брата, – сказала Валя.

– За брата? – удивился Ложкин.

– А, так ты не знаешь? Он мой брат. Тот человек, который вломился к тебе.

– Он был не один.

– Он был высокий и самый сильный из них. Они его называют Бес. Просто потому, что наша фамилия Бессоновы. Я понимаю, что они вошли без приглашения, сорвали замок, избили тебя, все это попадает под статью. Или даже под несколько. Но ты должен понять.

– Я должен понять? Может быть, еще пойти и пожать им передние лапы, а потом пригласить в дом?

– Он очень болен, – сказала Валя.

– Выглядел он здоровым, как слон.

– Он психически болен. Шесть лет назад у него была тяжелая травма головы, после которой он едва выжил. У него до сих пор на голове огромный шрам. С тех пор он не может себя нормально вести. Я поговорила с ним, и он согласился к тебе пока не приставать. Но ты тоже не должен затевать скандала по поводу… По поводу того, что случилось.

– Пока не приставать? – возмутился Ложкин. – Сколько времени будет длиться это твое "пока"?

– Я ничего не могу гарантировать. Он очень больной человек и не может контролировать себя. Он хочет, но не может. Я живу с этим уже шесть лет. Это на самом деле очень трудно. Внутри он хороший, но может сделать все, что угодно.

– Все?

– Абсолютно все. Он мог тебя даже убить, и я очень рада, что этого не случилось. Ты понимаешь?

– Я понимаю, – сказал Ложкин.

– Так что же? Мы договорились, что ничего не было, правильно?

– Мне страшно.

– Ты боишься его?

– Нет, не его.

– Тогда это не телефонный разговор, – сказала она. – Если хочешь, я сейчас приду. Мне идти всего-то пять минут. Подожди меня. Я не прощаюсь.

Она повесила трубку.

Ложкин прошел в спальню и осмотрелся. Стулья и стол были перевернуты, бумаги рассыпаны по полу, ночник разбит. Он ощутил отчетливую иглу жути, вошедшую где-то между сердцем и желудком, когда вспомнил свой вчерашний побег. Но было и еще что-то, что-то определенно очень важное, что необходимо вспомнить…

Вот. Он вспомнил. Вспомнил, как испуганно шарахнулись в сторону слепые животные, когда услышали его шаги. Не только он боялся вчера ночью. Его гости тоже были не в себе. Так не ведет себя хищник, который пришел убить. Кого же боялись они?

20. Они…

Они оба смутились при встрече. Что произошло со времени их последнего разговора на крыльце магазина, даже со времени их последнего разговора по телефону, что-то такое, что не давало просто и спокойно взглянуть в глаза друг другу, задать стандартные вопросы и услышать стандартные ответы, проделывая это с такой безразличной непринужденностью, к какой вытирают пальцы бумажной салфеткой. Что-то встало между ними, и Ложкин еще просто не успел понять, хорошо это или плохо. Валя первая отвела глаза.

– Здравствуй еще раз, – сказала она. – Господи, какой у тебя беспорядок!

– Кофе будешь?

– Какой там кофе, в нашей дыре гоняют только чаи с вишневым вареньем.

– Чаю у меня нет.

– И не надо, я уже наелась как корова. Сперва нужно здесь убрать.

– Нет, не нужно, – смутился Ложкин.

– Нужно. Неизвестно, когда в следующий раз сюда заглянет женщина.

– Я тебе помогу.

– Скорее уж бегемот из зоопарка мне поможет. Подними стол и убирайся. Кстати, где веник?

– Не знаю.

– Найду сама.

Она справилась быстро. Ложкин сидел на диване, не зная, куда себя деть.

– Вот, детство вспомнила, – сказала Валя. – Как будто сбросила годков десять. Сколько раз я подметала этот противный пол, ты не представляешь. У тебя тут ничего не изменилось. Хлам поновее, но все равно хлам. Ты хотел мне что-то сказать?

– Сказать? Нет, ничего.

– Тогда говори.

– Что говорить?

– Что хочешь, дубина ты тоскливая, это я ласково, не обижайся. Говори что хочешь, только не молчи. Откуда бы ты ни начал, все равно придешь к тому, что надо.

– Я боюсь.

– Уже лучше. Боишься того, что в доме?

– Да. Я боюсь оставаться здесь и боюсь уехать.

– Очень боишься?

– Пока терпимо. Но когда наступит ночь, я не знаю, я не знаю, что будет, когда наступит ночь.

– Ты боишься умереть?

– Нет. Скоре всего, нет. Не сегодняшней ночью. Они приходили не для того, чтобы убить.

– Я понимаю, – сказала Валя. – Ты знаешь, страх это такая вещь, которая делает тебя крепче, если только не ломает. Я знаю это, мне приходилось много бояться. Используй свой страх, может быть, ты победишь. Не позволяй себя сломать.

– Почему ты мне поверила? – спросил Ложкин.

– Я видела их следы, когда убирала в комнате. Их было трое, и они выпачкали лапы в глине.

* * *

День уже начинал клониться к вечеру. Все это время Ложкин не мог заниматься решительно ничем. Часовая стрелка переползала с единицы на двойку, затем на тройку, на четверку. Ночь приближалась, неотвратимая и страшная. Чтобы как-то сбить напряжение ожидания, Ложкин решил прокатиться на велосипеде.

В сарае стояло два байка, красный и фиолетовый, но у красного оказалась спущенной передняя шина, а насоса в доме не нашлось. Пришлось взять фиолетовый. Велосипед был отличным, шел легко и свободно. По ровному шоссе на таком аппарате можно гнать под сорок километров в час.

Он пощелкал переключателями скоростей и выставил максимальную, несмотря на то, что дорога шла чуть-чуть в гору. Мышцы ног работали на пределе, но усталости не ощущалось. За последние два дня Ложкин еще больше похудел, хотя жало сморва ему уже не помогало. Процесс продолжался: его тело постепенно становилось таким же сильным, сухим и жилистым, каким было тело деда. Раньше Ложкин не любил ездить на велосипеде: он быстро уставал, а через пять – десять минут езды начинало покалывать сердце. Сейчас сердце вело себя так, как будто его не было вовсе; оно не болело, не стучало, не гнало кровь в голову бешенными толчками, не сбивалась с ритма. Ложкин выехал на окружную дорогу и еще ускорился. Спидометр показывал сорок шесть километров в час. Ветер бил в лицо. При первой же возможности он свернул влево и помчался прочь от города.

Вскоре он заметил, что с велосипедом творится что-то неладное. Он начал подозрительно скрипеть, а педали вращались все туже. Скорость упала до двадцати и продолжала уменьшаться. Затем, с громким скрипом, педали застопорились. Ложкин выругался и слез с седла. Слева и справа от дороги раскинулся молодой яблоневый сад. Табличка невдалеке показывала триста тридцать шестой километр, неизвестно от какой точки отсчитанный. Воняло азотом, видимо, где-то поблизости вносили удобрения.

Он развернул велосипед и потащил его обратно. Произошедшее его устраивало. Во-первых, подтвердилась его теория о том, что сбежать из города невозможно. Во-вторых, добраться домой он сумеет лишь к утру. Только до окружной отсюда километров десять или двенадцать, а колеса велосипеда практически не вращаются. На самом деле он не собирался уезжать из города, он хотел просто попробовать.

После того, как он протащил велосипед метров сто, колеса снова начали вращаться. Он сразу же развернулся на сто восемьдесят, и погнал прочь от города. Но далеко он не уехал. После третьего повторения он смирился. Велосипед ехал в одну сторону и категорически отказывался ехать в другую. Можно было бы попробовать просто бросить велосипед и пойти пешком, но Ложкин не хотел, чтобы ему заклинило коленный сустав.

В половине восьмого он снова был дома, совершенно не уставший, несмотря на долгую прогулку. Он поставил байк в сарай и вошел в мрачный молчаливый холл. С высокого потолка свисали четыре люстры на длинных шнурах. На одной из них сидела черная птица.

– Чижик, цып-цып! – позвал Ложкин.

Птица взглянула на него удивленным глазом. Хотя Чижик абсолютно ничего не ел, чувствовал он себя превосходно. Его здоровье настолько поправилось, что он смог даже взлететь на люстру.

– Ну что, Чижик, – сказал Ложкин, – кажется, пора нам с тобой приготовиться. Сегодня ночью у нас опять будут гости.

21. Гости…

Гости, которые придут этой ночью, должны быть встречены особенным образом. Лучшая защита – это нападение. В этот раз Ложкин не собирался убегать. Совсем наоборот.

Ложкин выглянул на улицу, убедился, что солнце еще не скрылось за горизонтом, затем спустился в подвал и проверил наличие замков. Замки не появились, значит, сегодняшней ночью они опять придут. Ну что же, отлично, придется использовать свой страх.

Он вошел в спальню, развернул стол так, чтобы дверь оказалась позади сидящего человека, затем поставил на стол большое зеркало, снятое со стены. Его пришлось подпереть двумя стопками книг. После этого расставил свечи: три справа и три слева. Принес глину и инструменты. Подумал и на всякий случай сходил за топором. Все же топор это холодное оружие. С ним чувствуешь себя увереннее. Лезвие топора зачем-то было отлично заточено, так, что можно палец порезать. В доме имелась еще и охотничья винтовка (в окрестных лесах было полно живности – от зайца до кабана и косули), но Ложкин понятия не имел, как с нею обращаться.

Ложкин взял последний из замков и снова отправился в подвал. Запереть дверь снаружи не получится, в этом он не сомневался, но есть шанс запереть ее изнутри. В этом случае ночные гости, проникшие сюда, окажутся запертыми в этом мире. Они не сумеют вернуться в ночь.

Я поймаю их, – думал он, – сегодня я поймаю их. Сегодня они окажутся в моих руках. Мышка все-таки сумела поставить капкан коту. Трем большим слепым котам, которые приходят незваными по ночам. Что я с ними сделаю? – посмотрим. Скорее всего, они просто умрут с наступлением утра. По крайней мере, я посмотрю, что у них внутри и как они устроены.

Он положил часы так, чтобы все время видеть циферблат, и начал работать. Это был уже пятый замок, который он ставил на дверь, поэтому Ложкин работал быстро и уверенно. Он чувствовал себя почти мастером. Кажется, что сейчас он смог бы поставить замок и в полной темноте.

Но, как только он подумал об этом, погас свет. Ложкин обернулся. Ерунда, – сказал он сам себе, – всего лишь перегорела лампочка, может же она, в конце концов, перегореть? – Позади него был пустой коридор, который заканчивался ступенями, ведущими вверх. Там, вверху, оставалась открытой дверь, выводящая прямо в другой мир, и сквозь нее проникал тусклый свет. Это было довольно удобно; теперь Ложкин мог не опасаться нападения сзади: как только кто-нибудь или что-нибудь покажется в дверном проеме, оно перекроет свет своим телом, и Ложкин это сразу увидит. У него будет время убраться отсюда. Он нащупал пальцами очередной шуруп и продолжал работу. Свет постепенно мерк, приближалась ночь.

Еще до наступления полной темноты замок стоял на своем месте.

Ложкин закрыл глаза и посчитал до десяти. Замок не исчез.

То-то же! Он закрыл глаза еще раз и теперь собирался сосчитать до тридцати, просто на всякий случай.

На счете двадцать семь чужая рука коснулась его спины.

Он вскрикнул и бросился вперед, ударившись о дверь.

В этот момент свет снова включился.

В коридоре никого не было, совсем никого. На ступеньках, которые всегда оставались пыльными, отпечатались странные следы, которые могли бы принадлежать, например, змее или большой ящерице.

Замок все же не исчез. Ладно, можете меня пугать сколько хотите! Сегодня ночью мы посмотрим, кто кого, – подумал Ложкин.

Он вернулся в спальню, зажег свечи и сел перед зеркалом. В темной глубине отражалась его лицо, которое казалось чужим. Может быть, дело в том, что за неделю Ложкин сбросил четырнадцать килограмм, и теперь его никто не назвал бы полным. Изменилось и выражение лица. Ложкин часто рисовал автопортреты и имел их двадцать четыре или двадцать пять. На всех портретах его лицо выходило слегка встревоженным, одухотворенным, немного смущенным. Скорее лицо юноши, чем мужчины, – того вечного юноши, которого вечно питают надежды. Сейчас в глазах не было ни смущения, ни тревоги. Был, впрочем страх, тяжелый, уверенный, темный страх, как у бойца перед заведомо смертельным боем. Подрагивала нижняя губа, и с этим Ложкин ничего не мог поделать. В зрачках струились огоньки свечей. Лицо было красивым, загорелым и небритым. Сейчас Ложкин нравился сам себе.

Он начал работать. Глина жила в его пальцах. Казалось, что ее мягкие скользкие комки сами тянутся к нужному месту. Он работал быстро и очень качественно. Лицо, постепенно прорастающее сквозь глину, было его настоящим лицом – лицом того человека, которым он всегда хотел быть. Это был не просто автопортрет, это был настоящий Ложкин, более настоящий, чем тот, кто сейчас сидел за столом и лепил, хотя и не очень похожий на него. Это было более глубокое проникновение в реальность, в тот ее слой, что не виден обыкновенному зрению. И даже дальше, далеко за этот слой, – куда-то в бесконечность трансцендентальных теней, живущих собственными жизнями. Так сильно он еще никогда не лепил. Это было не вдохновение, это был смерч.

Но с каждой минутой он чувствовал, как нарастает напряжение. Напряжение просто висело в воздухе, оседало на шторах голубыми кристаллами, колебало огни свечей. Используй свой страх, малыш, используй свой страх! Может быть, сейчас они выходят из подвала. Может быть, сейчас они уже поднимаются по лестнице. Может быть, сейчас уже стоят за дверью. Может быть, сейчас они тихо войдут, и Ложкин увидит в серебряной тьме зазеркалья силуэты их слепых морд. Сейчас, через десять минут или через час – они обязательно появятся, обязательно войдут и станут позади него, прислушиваясь. Он увидит огромные дыры на месте их глаз, услышит их тяжелое медленное дыхание, вдохнет их запах, одновременно и похожий и непохожий на запах зверя. Кто они такие? Почему они приходят? Чего хотят, чего боятся? Что гонит их сюда, какая сила? Знают ли они, что я устроил им ловушку, что я хочу их просто убить? Просто уничтожить? Знают ли они, что такое смерть, что такое страх смерти, что такое мучение? Почему они слепы? Может быть, им так же страшно, как и мне, или еще страшнее?

Он услышал их издалека. То ли они двигались слишком шумно, то ли его слух сверхъестественно обострился от долгого ожидания. Он услышал, как они вышли из подвала и медленно пошли по дому. В этот момент глиняное лицо под его пальцами впервые шевельнулось: начала дрожать нижняя губа и на шее забился пульс. Глаза были еще мертвы. Ложкин прекратил лепить. Его пальцы словно одеревенели. Еще минута – и они войдут. Если эмоция оживляет глину, то эта голова должна стать живее всех живых. Это не просто эмоция, это шок, это почти в обморок. Его зрачки в зеркале стали такими большими, что…

И вдруг они вошли.

В этот миг голова на столе ожила.

Тишина мгновенно сменилась воплем. Голова не просто ожила; она начала орать от ужаса. Она орала не переставая, орала, срывая голос, хрипло, по-звериному, с подвыванием, срываясь на визг. Этот вопль просто парализовал Ложкина; он чувствовал себя мухой упавшей в мед, и безостановочный вопль был этим медом. В зеркале перед собой он видел, как три существа приближаются к нему сзади, медленно переставляя лапы, он видел, как блестит пот на их голых, обтянутых тонкой кожей, черепах…

Он взял топор, встал и обернулся. Пришельцы расступились. Боже, кто они? Трое испуганных ночных гостей, которые пришли к нему, так же, как сто лет назад трое чужаков пришли к его предку? Пришли с миром и с дарами? Неужели? Неужели они продолжают приходить до сих пор, искаженные до неузнаваемости временем и тысячью смертей? – Сколько раз их убивали за это столетие? Они отвратительны и страшны, но они жалки и беспомощны. Их убивал мой дед, убивал мой прадед и прапрадед. Вечно возвращающиеся фантомы того первого убийства? Теперь они ждут, чтобы их убил я? Так ли это? Что случится с ними, если я не пущу их обратно? Умрут ли они сами, или мне придется зарубить каждого из них? Насколько долгой будет их агония?

– Кыш! – закричал Ложкин и замахнулся топором, хотя пришельцы не могли его видеть. Вряд ли они могли его и слышать, потому что вопли глиняной головы звучали, как сирена. – Уходите назад, проклятые!

Существа стояли в нерешительности. Казалось, они не понимали, что происходит.

– Хорошо, – сказал Ложкин и, превозмогая страх и отвращение, толкнул ближайшего. Тот пошатнулся, дернулся назад, побежал, ударился в стену и прижался к ней, дрожа.

Крики глиняной головы стали немного тише.

– Сегодня вы мои гости, – сказал Ложкин. – Я вас не обижу. Давайте пройдем в столовую, я вас покормлю, напою и не стану задерживать, если вы захотите уйти. Что вы едите? У меня есть молоко. Его пьют даже змеи. Надеюсь, оно вам придется по вкусу. Хорошо?

Существа стали выходить из комнаты, пятясь. Когда Ложкин вышел вслед за ними, то никого не увидел. Гости исчезли, как будто растворились в воздухе. Хорошо это или плохо? Они отказались от приглашения? Был ли он прощен? Придут ли они следующей ночью?

Голова продолжала орать. С этим нужно было что-то делать, и чем скорее, тем лучше. Эти душераздирающие вопли слышны за несколько кварталов. Это укрепляет мою славу колдуна, но даже не в этом дело, – думал он, – просто любой из соседей, разбуженный криком, может элементарно вызвать милицию. Что я буду объяснять в этом случае?

Наконец, он решился. Впрочем, это было даже не убийство, – это был акт милосердия. В голосе головы был такой ужас, а в ее глазах просто запредельное страдание, что оставить ее жить было просто невозможно. Ложкин занес топор, но не смог его опустить. Сходил на кухню, глотнул пива из горлышка. Нет, с этим все-таки пора кончать.

Со второй попытки ему удалось это. Топор раскроил глиняную голову почти пополам. Крики стихли, и сразу стало легче, как будто поблизости выключили отбойный молоток. Крови, как и в прошлый раз, было много, но Ложкин надеялся, что она исчезнет к утру, превратившись в мелкий песок или черепки. Впрочем, здесь ничего нельзя знать заранее.

Голова была прекрасна даже сейчас, с топором, всаженным в нее по самое топорище. Но сейчас это была совсем другая скульптура.

Он задул свечи, одну за другой, а потом включил свет. От его страха не осталось и следа. Только сейчас он заметил, что свечи, горевшие несколько часов, остались целыми, ничуть не укоротившись.

В комнату вошла птица, ковыляя на коротких лапах. Вошла, и погрузила клюв в лужицу крови.

А ты ведь хищник, Чижик.

22. Чижик…

Чижик начинал его раздражать. Эта потусторонняя птица приобрела привычку ходить за Ложкиным по пятам. Кроме того, она взбиралась на стол, когда Ложкин садился есть. Она сидела и внимательно смотрела на него, наклонив голову. Причем это был не просто глупый куриный взгляд, как у большинства птиц, и не любящий взгляд домашнего питомца. Так сытый лев смотрит на кусок мяса, – однажды подумал Ложкин и с тех пор никак не мог отделаться от этой мысли. Все же, Чижик был хищником. Кто знает, чем это все закончится?

С утра глиняная голова понравилась Ложкину еще больше. Отлично схваченное выражение безмерного ужаса жило в каждой ее черточке, а всаженный топор только дополнял впечатление. Осталось лишь назвать композицию, потом вынуть топор, обжечь голову в печи, вставить топор на место. В принципе, скульптурой такого уровня может гордиться любой европейский музей. Но, к сожалению, путь туда так долог, что все лучше успевает умереть, не добравшись. Стоит подумать о названии. Например: "Иллюзия убийства". Почему иллюзия? Да просто так, ведь любое название это иллюзия, просто трюк, жест фокусника. Название должно давать не смысл, а иллюзию сопричастности. Поэтому сойдет. Стоит заняться завтраком.

И он занялся завтраком. Настроение было отличным. За пару дней он, в плане творчества, сумел прыгнуть выше своей головы, сумел превзойти все то, что было сделано им за четверть века. И это только начало. Только начало. Совсем не обязательно использовать свой страх. Можно использовать любую эмоцию. Например, превосходное настроение сегодняшнего утра.

Подумав, он решил, что лучше всего под настроение подходит обезьяна. Небольшая, ради его собственной безопасности, мартышка. Впрочем, глиняная рука вела ведь себя смирно до тех пор, пока Ложкин не начал резать ее ножом. Надо признать, что это было ошибкой. Впредь Ложкин не собирался резать или убивать другими способами ни одно из глиняных созданий.

Он начал лепить сразу же после завтрака и закончил фигурку за два часа. Зверек ожил без проблем; глина не требовала ни предварительной просушки, ни обжига. Мартышка казалась совершенно настоящей. Она взобралась на шкаф и начала громко тарахтеть на обезьяньем языке. У нее была шерсть и когти, она умела показывать язык, – хотя ни шерсти, ни когтей, ни языка Ложкин не лепил. Скорее всего, – думал он, – как только фигура достаточно определилась и стала соответствовать некоей матрице, включился механизм превращения, изменяющий не только структуру, но и форму. Совершенно необязательно дорабатывать детали. Нужно просто поймать суть. Поймать суть – не в это ли смысл искусства? И не это ли самое трудное?

Потом он пошел в душ, и его отличное настроение сразу улетучилась. Он посмотрел в зеркало на свое голое тело. Во-первых, оно было все в синяках и царапинах. Синяк под глазом почти исчез, как-то слишком быстро, но зато остальные выглядели удручающе. А во вторых, на всем теле, исключая руки, лицо и грудь, образовались странно знакомые язвочки, красные с ямкой посредине.

Похожая язва появлялась на его груди тогда, когда он прикладывал к ней жало сморва. Но жало давно уничтожено, а новых язвочек на теле не меньше сотни. Значит, жало тут не при чем. Тогда что это? Кожная болезнь? Лишай или грибок, подхваченный в том мире, в мире за незакрывающейся дверью? Если так, то в мире людей лекарство может и не найтись. Ложкин содрогнулся, подумав об этом. Даже мурашки забегали по коже. А если это посерьезнее, чем лишай или грибок? Например, сифилис, проказа, сибирская язва или что-то совершенно дьявольское? Там ведь могут существовать бактерии и вирусы, неизвестные здесь. Оттуда может прийти не только ночной монстр, но и эпидемия. Что делать в этом случае?

Он выключил душ, вытерся, а потом спрятал полотенце в пластиковый мешок. Кто знает, может быть, придется проводить анализ, – и на полотенце сохранится возбудитель болезни. Сев на пол у окна, он стал внимательно разглядывать свое колено, на котором было пять одинаковых маленьких язв.

Нет, это не похоже на кожную болезнь, – подумал он. – Просто потому, что все язвочки одинаковы. При болезни они должны расти и созревать, а эти выглядят так, словно кто-то буравчиком выбрал кусочек плоти. Можно даже разглядеть дырочку, темную нить, которая тянется в глубину. Больше всего это похоже на укус насекомого. Это уже легче. Какой-нибудь особенный клоп, которого я подцепил в том мире и принес сюда. Теперь он сосет мою кровь. И быстро размножается. Язвочек слишком много даже для самого прожорливого клопа. Тоже ничего хорошего. Они разведутся здесь и полезут в соседние дома. А здесь станет просто невозможно жить. Интересно, чем травят клопов? Я никогда этого не делал.

Ложкин перевернул матрас и подушку и не нашел ничего похожего на клопа. Зато на простыне были капли крови. Возможно, он просто перевернулся и раздавил комара. А потом еще одного комара. Может быть, да, а может быть, и нет.

Он перекусил и снова принялся за работу. Ему казалось, что он уже поймал то настроение, при котором глина оживет. Особый модус волнения или возбуждения, который трудно описать словами – просто потому, что никто и никогда не придумывал для этого соответствующих слов. Так же как есть всего семь слов для обозначения цветов (плюс три или четыре сотни художественных терминов), а глаз воспринимает миллионы оттенков, так же существуют миллионы эмоций и состояний души, не обозначенных до сих пор. Многие не будут обозначены никогда. Итак, он лепил снова.

Голова, которую он изготовил, на этот раз не была автопортретом. Но она не была и абстракцией. Свое новое творение Ложкин заранее обозначил словом "собеседник". Лицо обыкновенного мужчины средних лет, не слишком худого и не слишком толстого, не слишком умного и не слишком глупого (почти по Гоголю, которого Ложкин любил перечитывать зимними вечерами), без особых достоинств, но и без многих обыкновенных человеческих недостатков. Совсем не сложная задача, с которой Ложкин справился быстро и без труда.

Голова открыла глаза и несколько раз мигнула.

– Здрасте, – сказал Ложкин неуверенно.

– Здрасте, – ответила голова. – С кем имею честь?

– Андрей Ложкин, первый человек, сотворивший искусственный интеллект.

– Это тянет на Нобелевскую, – заметила голова. – Как вам это удалось?

– Обсудим это в следующий раз. У меня встречный вопрос. С кем я имею честь?

– Собеседник. Просто Собеседник, – вежливо ответила голова. – Собеседник, и ничего больше.

Ложкин неловко замолчал. Он не знал, о чем говорить дальше.

– Отличная погода, – заметил Собеседник.

– Да, неплохая.

– Ведь сейчас лето, правильно?

– Июль, – ответил Ложкин, – двадцать третье число.

– Да, занимательно, занимательно. Очень занимательно. А какой нынче год на дворе?

– Две тысячи пятый.

– Невероятно! Надеюсь, от рождества Христова?

– Разумеется.

– Очень интересно. А как же вам удалось сотворить искусственный интеллект?

– Я создал голову, которая заговорила.

– Меня, что ли? – удивился Собеседник.

– Вот именно.

– Должен вас разочаровать, молодой человек. Интеллекта во мне – ни на грош. Стандартные энциклопедические знания, в основном Брокгауз и Эфрон, умение поддержать светский разговор, простые эмоциональные реакции, – это все. Я живу на уровне рефлексов. И это мне нравится, милостивый государь!

Лицо Собеседника расплылось в безмятежной улыбке.

– Милостивый государь? – удивился Ложкин. – Почему вы меня так назвали? Вы из какого века пришли?

– Я был спроектирован сто один год назад, – ответил Собеседник, – но с тех пор моя память периодически пополнялась новыми сведениями. Я знаю о полетах в космос и даже об американской программе исследования Марса.

– Но я создал вас только сегодня!

– Ошибаетесь, молодой человек. Вы всего лишь активировали меня. Человеку не под силу создать столь совершенное устройство.

– То есть, вы робот?

– Ни в коем случае. Я организм, существующий в единственном экземпляре. Организм и вид организмов одновременно.

– Кто создал вас? – спросил Ложкин.

– О, я не уполномочен отвечать на этот вопрос. Разумеется, меня создал разум, бесконечно более высокий, чем ваш. И я был создан не на Земле. И даже не в этой галактике.

– Тогда как вы оказались здесь?

– Я был привезен в подарок.

– Сколько других существ, подобных вам, было привезено в подарок?

– Бесконечное количество. Мощность нашего множества равна кубу мощности множества рациональных чисел, помноженному на удвоенный корень из двух.

– То есть, может воплотиться любая фигура, какую бы я ни вылепил.

Собеседник задумался.

– Не совсем. Существуют исключения. Например, никогда не воплотится фигура беременной женщины. Это связано с неопределенностью личности ребенка.

Они говорили еще долго, но ничего интересного Ложкин больше не узнал. Наконец, Собеседник утомился и попросил накрыть его непрозрачной тряпкой и отнести в тихое помещение.

– Вы не задохнетесь? – поинтересовался Ложкин.

– Нет, я ведь не дышу, – ответил Собеседник.

Часов около четырех Ложкин услышал лай Полкана, и через минуту в дом вошел тот, кого меньше всего хотелось бы видеть. Вошел громадный мужчина со вдавленным лицом. Тот самый, который прижимал вилы к животу Ложкина. Бес.

– Так, я понял, моя сестра была здесь, – сказал Бес, снял майку и повязал ее себе на голову.

– Она приходила извиняться за тебя, – ответил Ложкин.

– Извиняться за меня? Большей чуши я не слышал!

Бес поднял стул и грохнул его о стену с такой силой, что в руках у него осталась только спинка. Потом ударил этой спинкой по телевизору, который взорвался стеклянными брызгами.

– А за это она извинялась? – продолжил Бес, взял вешалку для одежды в виде металлической трубы с ножками и крючками и согнул ее пополам.

Потом он оттолкнул Ложкина и стал бегать по комнате кругами, по пути переворачивая все подряд. Остановился, набрал горсть стеклянных осколков и принялся их жевать. Осколки сочно хрустели, как хорошее зеленое яблоко. Затем он засмеялся; его рот был полон крови.

– Она не хотела, чтобы я обращался в милицию, – сказал Ложкин.

– Ага. Она была у тебя ночью, и ты с ней спал.

– Ничего подобного.

– А мне все равно, с кем она спит. Хоть с твоей собакой. Но только не с тобой!

Он погрозил Ложкину пальцем, выплюнул стекло и засмеялся опять.

– Я же сказал тебе, полудурок, что между нами ничего нет.

– Как ты меня назвал?

– Полудурок, – повторил Ложкин.

– Это правильно. Такой я и есть. Так говоришь, что между вами ничего нет? Ну нет, так и нет, теперь и не будет. Сейчас я начну тебя убивать.

Ложкин поднял спинку стула и разломал ее надвое. Сейчас у него в руках оказалась небольшая, но увесистая дубинка. В доме было два стационарных телефона и мобильник – но все на втором этаже.

Бес стянул майку с головы, скрутил в жгут и протянул перед собой.

– Ты будешь со мной драться, да? – спросил он и двинулся к Ложкину.

Ложкин ударил дубинкой, но попал лишь по ткани, которая мягко спружинила. Попробовал еще раз и с тем же результатом.

– Давай я закрою глаза, – сказал Бес, – а ты попробуй в меня попасть.

И он закрыл глаза.

Ложкин попытался ударить его сбоку, целясь по ребрам, но Бес подставил ткань, быстрым, почти неуловимым движением закрутил ее вокруг дубинки и дернул. Ложкин остался безоружным. Бес все еще не открывал глаз.

– Как, легко меня ударить?

Ложкин поднял вторую половину спинки стула и изо всех сил трахнул Беса по голове. Тот пошатнулся и выронил майку. Открыл глаза.

– Ты ударил меня по голове? – удивленно спросил он. – Ты посмел ударить меня по голове? Никогда этого не делай!

И он свалился, сочно ударившись лицом о пол.

Через пять минут он открыл глаза. Его руки и ноги были надежно связаны бельевой веревкой.

– И что ты будешь делать дальше? – спросил Бес. – Убьешь меня или возьмешь в плен? Ты читал Женевскую конвенцию?

– Я всего лишь вызову милицию.

– Ну и что? Двое мужиков подрались из-за бабы. Причем я защищал сестру. Это нормально, это все поймут. А приезжих у нас не любят, это тебе менты сразу расскажут. Тут тебе не столица, тут все свои, все родичи. А еще у меня есть справка о том, что я псих. Я приду завтра и повешу тебя на твоей же люстре. На той же самой веревке, которой ты меня связал. Но вначале выколю правый глаз.

– Допустим. А если я тебя отпущу?

– Тогда я сделаю то же самое, – сказал Бес. – Но только раньше. Выбирай!

И он начал орать песню о том, как пробегал по городу олень. Ложкин обошел его длинные ноги и стал подниматься по лестнице. Когда песня об олене оборвалась, он обернулся и увидел, что Бес старательно грызет веревку, которой связаны его руки.

Он стоял у телефона в нерешительности. Затем поднял трубку, но не стал набирать номер. Его взгляд упал на Собеседника, прикрытого черной тканью.

– Снимите с меня тряпку, – попросил Собеседник.

– Что мне делать?

– На вашем месте я бы пообещал ему два дня.

– В каком смысле?

– Я бы пообещал, что уеду через два дня. Он бы успокоился и ушел.

– Это сработает?

– Скорее всего, нет. Но можно попробовать.

– Я попробую.

Бес уже перегрыз веревку, и его руки были свободны. Он все еще продолжал сидеть в той же позе, как завороженный глядя на большую черную птицу, сидящую перед ним. В его глазах был истинный, неподдельный ужас. Так смотрят на синих демонов, которые мерещатся во время белой горячки. А Чижик спокойно чистил перышки.

– Я обещаю, что уеду через два дня, – сказал Ложкин.

– Оно живет у тебя в доме, – лунатически ответил Бес, не сводя глаз с птицы.

– Чижик? Да, уже давно.

– Значит, и ты тоже?..

– Что я тоже? – не понял Ложкин.

– Убери его от меня! – завопил Бес. – Путь оно улетит! А-а-а-а!

Чижик взглянул на него, перестал чистить перышки и отодвинулся, почти презрительно. Это слегка успокоило Беса. Он перестал орать.

– Ладно, – сказал он. – Уезжай через два дня, если сможешь.

– Я ведь не могу сейчас. Поезда не останавливаются, автобусы не ходят, а машины у меня нет. Велосипед и тот сломался.

– Я сказал, уезжай через два дня. Как хочешь, но чтоб тебя здесь не было. Когда я приду в следующий раз, оно тебе не поможет!

– Ты имеешь в виду Чижика? – удивился Ложкин.

– Чижика? Ты называешь ЭТО Чижиком?

Бес расхохотался. Потом стал распутывать узлы, стягивавшие его ноги. Поднялся, взял майку, начал натягивать на свою потную грудь.

– До свидания, – сказал Ложкин.

– До скорого свидания. Я ничего не имею против тебя лично. Мне тебя даже жаль. Но пойми меня правильно. Ты должен исчезнуть. Поэтому ты исчезнешь. И еще один совет, напоследок, – держись подальше от своего Чижика!

И он ушел, сопровождаемый лаем Полкана.

Чижик спокойно чистил перышки. Ложкин приблизился к нему с некоторой опаской. Птица как птица. Ничего страшного в ней нет и быть не может. Не такая уж и большая, весит килограмма два, ну, не больше трех. Длинные крылья, приспособленные для быстрого лета. Широкий короткий клюв с загнутым кончиком говорит о том, что Чижик питается мясом. Короткие лапки с сильными когтями означают, что птица приспособлена висеть на вертикальных поверхностях и, скорее всего, роет норы, как ласточки-береговушки. Красивые черные лоснящиеся перья. Глаза блестящие, как бусинки, и без зрачков. Никакого вреда такое слабое создание причинить не может. Максимум – больно укусит. Может быть, птица ядовита? Но это чушь, ядовитыми бывают только змеи, жабы и пауки. Кто слышал о ядовитых птицах?

Этой ночью он не спал до половины второго, вновь ожидая гостей. Он даже отремонтировал ночник, не желая пользоваться свечами. Но гости не пришли, и Ложкин лег спать. И он сразу же увидел свой привычный кошмар.

23. Кошмар…

Но в этот раз кошмар был необычно подробным, но беспорядочным. Ложкин снова был убийцей девушки. Девушку звали странным именем Эрика, она была миниатюрной и светловолосой. Она обожала фигурное катание и фильмы с Мэлом Гибсоном. Ее отец работал, как ни странно, китобоем и каждое воскресенье присылал домой огромные ящики с китовым мясом, а однажды прислал собачью упряжку с запряженными в нее девятью лайками. У каждой из лаек был толстый хвост колечком. Однажды зимним утром Ложкин с Эрикой решили прокатиться на собаках. По дороге они поссорились, и Ложкин сбросил Эрику в полынью. После этого торжествующий Ложкин помчался домой. По пути он видел могучий ледокол "Адмирал Лазарев", который шел на помощь тонущей девушке. Однако Ложкин точно знал, что ледокол не успеет. Люди на борту ледокола рыдали, а их слезы превращались в крупный град. Что я сделал? – подумал вдруг Ложкин. – Зачем я это сделал? Ведь я любил ее! Теперь ее смерть навсегда останется со мной. То, что я сделал – непоправимо. Смерть – единственная непоправимая вещь на свете! Как могло это случиться? И он заплакал.

– Он плачет, – сказал Василий.

– Что? – переспросил Рустам.

– Ему больше не снится лето. Он не улыбается. Смотри! У него слезы текут по щекам.

– Это фигня, – сказал Рустам. – Иди сюда. Лучше ты посмотри, что я здесь нашел.

Василий подошел и увидел на снегу еще сухую двадцатидолларовую купюру. Он уставился на деньги, как баран на новые ворота. Некоторое время он не мог произнести не слова.

– То есть, это не твое? – спросил Рустам.

– Да я же в машине сидел! Откуда это здесь?

– Значит, детки потеряли. Пацан расстегнул курточку, когда собирался показать мне рыбку. Может быть, он выронил деньги.

– Ну и что?

– А то, что для детей это большие деньги! Сперли у папаши. Когда они вспомнят о деньгах, то вернутся, чтобы поискать. Ты понял, какое дерьмо получается? Дети вернутся за деньгами и увидят, чем мы тут занимаемся. Может быть, они и сейчас стоят где-то на берегу, за деревьями, и просто боятся подойти!

– Я же сказал, что это знак, – ответил Василий. – Мы не можем его убить. Мы не сможем!

– Мы не можем его НЕ убить. Ты сколько знал Эрику? Год, два?

– Около того, – тихо ответил Василий.

– Видишь, совсем немного. А ведь она была моей сестрой. Когда умерла мать, я ее воспитывал. Я ей косички завязывал, а потом хулиганчиков от нее отгонял. Она любила это дело, с хулиганами по подъездам лапаться, когда малая была. Ей было только двенадцать, а мальчики за нашей дверью уже выстраивались в очередь. Ходили за ней стаями, как кобели за сучкой. Она ими крутила как хотела, был у нее такой талант. Ну и позволяла много, не без этого. Я бил ее за это, и не раз. Вся задница была в синяках. Но ей нравилось. Она мне все рассказывала, ты слышишь, все. Потом она разок залетела и успокоилась. Как рукой все сняло. Даже курить бросила и в школе стала учиться. Просто выросла и поумнела, я так думаю. Но характер остался, от этого ж никуда не денешься.

– Про характер ты мне можешь не объяснять, – сказал Василий. – Я ведь жил с нею полтора года. Эрика была стерва, но отличная девчонка. Она умела любить. Никто так не умел любить. И дело даже не в сексе, у нее была душа. С ней все и всегда было по-настоящему.

– Это точно.

– Ну и что она тебе рассказывала? – спросил Василий.

– За два дня до убийства этот подлец ее избил. Допустим, она могла его довести, она это умела. Но это еще не все. Он пообещал ее убить, ты понимаешь? – прямо так и пообещал убить, если она от него не отвяжется. Она мне все рассказала, как всегда, и попросила совета. Я, конечно, посоветовал держаться от него подальше и вообще никогда с ним больше не встречаться. Предложил набить ему морду, как в старые добрые времена. А она сказала, что не может без него жить. Что готова терпеть все ради него. Я тогда подумал, что все его угрозы это просто дерьмо. И вот, прошло всего два дня, и он ее на самом деле убил. Сколько бы ни талдычили мне про несчастный случай, я этому никогда не поверю. Не поверю, потому что Эрика рассказала мне все, во всех подробностях. Она мне рассказала это не только потому, что я был ее братом, а еще и потому, что я все-таки три года проработал в милиции, пока не поперли. Он собирался ее убить и убил, потому что она была беременна и хотела сохранить ребенка. Он не собирался с нею жить, а отвязаться от нее не мог. Вот так он и сделал: спокойно убил вместе со своим ребенком. А ты еще хотел его простить.

– Что делать будем? – спросил Василий.

– Все то же самое. На всякий случай сменим место. Здесь лед крепкий только у берега. Мы сможем утопить его где угодно. Сейчас объедем на ту сторону, где крутой берег.

– Мы там не сможем спуститься на машине.

– Сможем, там по низу идет дорога. В такой снегопад нас никто не увидит, что там, что здесь, все равно. Просто время тянуть не хочется. А с другой стороны, ночью, оно сподручнее. Тут уж точно тебя никто не видит. Тем более, что там по верху лес, настоящий густой лес. Людей там определенно нет, там даже звери водятся.

– Звери? Какие звери?

– Например, белки, – ответил Рустам. – И совы, которые их жрут. Сразу надо было туда ехать. Сейчас бы уже дома сидели. И пили бы за упокой его души, гореть ей вечно в аду.

Они сели в машину и не без труда въехали на берег. Снег валил стеной и сразу же превращался в аморфную жижу. Поехали вдоль берега и метров через двести снова застряли. Приговоренный продолжал плакать во сне, а его дыхание стало редким и неровным. Рустам приложил пальцы к его шее и никак не мог нащупать пульс. Сердце почти не билось.

– Он может умереть в любую минуту, – сказал Василий.

– Само собой. Он принял слоновью дозу.

Василий вышел, чтобы подтолкнуть машину. С ближайшей коряги поднялась в воздух беззвучная черная тень. Сова. Ночная птица.

24. Ночная птица…

Ночная птица была последним, что Ложкин увидел во сне. Он разрыдался во сне и проснулся, но проснулся не от рыданий, а от холода.

Вначале он подумал, что сползло одеяло. Потом он ощутил холодную тяжесть в ногах. Он резко сел на кровати.

На его левой ноге, повыше колена, распласталась черная птица. Птица что-то делала с его ногой. Ложкин содрогнулся от отвращения и попробовал сбросить птицу. Это ему не удалось.

Он вскочил и включил свет. Птица не отцеплялась. Ложкин схватил ее за голову и начал тянуть изо всех сил. Голова оторвалась, и он отбросил тело от себя. Клюв головы был растопырен, и из него выходила нить, проникающая под кожу ноги. Судя по всему, нить была прочна, как стальная проволока.

Ложкин узнал жало сморва.

Не может быть! Вот, оказывается, как выглядел настоящий живой сморв. Впрочем, сейчас сморв уже не был жив. Тело без головы еще било крыльями, но это были лишь последние конвульсивные движения. Кто бы мог подумать, что сморв окажется птицей? Что Чижик окажется сморвом?

Он сел на кровать и начал вытаскивать жало. Жало поддавалось с трудом. Ложкин вытащил уже сантиметров тридцать, а конца еще не было видно. Он тянул сантиметр за сантиметром, чувствуя, как тонкая нить жала движется внутри его тела. Наконец, жало вышло и сразу же свернулось колечком, спрятавшись в клюве мертвой головы сморва.

Что все это значило? Почему Ложкин взял сморва оттуда, почему он принес его сюда? Ведь дед строго приказывал не приносить ничего оттуда, и даже говорил, что от этого зависит его жизнь! Почему же он нарушил этот важнейший запрет? Что подтолкнуло его? Что?

Ложкин взял мертвого сморва вместе с его головой и завернул в полотенце. Затем пошел в подвал. У открытой двери он остановился в неуверенности. После захода солнца туда нельзя входить под страхом смерти. Что же делать? Он потянул дверь на себя. Коридор за дверью был пуст. Ложкин размахнулся и забросил сморва как можно дальше. Уйди туда, откуда ты пришел, инопланетная мразь.

Потом он разбудил Собеседника и спросил его о сморве.

– Нет, – ответил Собеседник, – уверяю вас, вы ошибаетесь. Сморв никем не создавался специально, он возник самостоятельно, здесь, на вашей планете. Это результат генетического наложения.

– Генетического наложения?

– То есть смешения искусственных и естественных генов, которое порой возможно в искаженном информационном поле.

– То есть, это мутант?

– Не совсем, не совсем.

– Это не важно. Он опасен?

– Он более чем опасен, – оптимистично ответил Собеседник.

– Смертельно опасен?

– Более чем смертельно.

– Он высасывает кровь?

– Не только кровь, любые питательные вещества. Поэтому человек быстро худеет. Вот вы, например. Но человек не умирает, потому что организм перестраивается в сторону большей жизнеспособности. Например, увеличивается сила мышц, сопротивляемость болезням, замедляется старение.

– Что в этом плохого?

– Сморв управляет вами. Он может заставить вас сделать все, что угодно. В его слюне содержится агент, который усиливает вашу внушаемость тысячекратно. Со временем человек становится рабом сморва, он превращается в точную и надежную машину для охоты за другими людьми. Когда человек доставит сморву достаточно новой пищи, то есть, новых людей, он умрет. Тогда сморв станет есть других, он не останется без пищи. Но и это не все.

– Это не все? – удивился Ложкин.

– Далеко не все. Мертвого сморва или просто его жало можно использовать для контроля за психикой человека и для перенастройки этой психики.

– Какой перенастройки?

– В принципе, любой, – ответил Собеседник, – но создание тонких настроек требует умения и мастерства. Легче всего пересадить человеку агрессию, подчиняемость, усилить биологические инстинкты. Мертвый сморв это удобный инструмент для превращения человека в хорошего исполнителя или хорошего раба. К сожалению, при такой настройке психика часто повреждается, необратимо повреждается.

– И последний вопрос, – сказал Ложкин. – Почему сморв оказался в моем доме?

– Я ведь уже объяснял. Это существо обладает силой внушения. Когда вы его видите, вам хочется его взять и принести в свой дом. Хочется согреть и покормить.

– Сломанное крыло?

– Не было сломанного крыла, – ответил Собеседник, – это было лишь внушением.

– А я думал, клопы.

– Простите, я вас не понял?

– Я думал, что меня кусали клопы.

– Не хочу показаться невежливым, но сейчас ночь, – сказал Собеседник. – Прошу вас, закройте меня тряпкой, я очень хочу спать. Только вначале отряхните тряпку от пыли.

Ложкин вспомнил деда. Подарить жало сморва и утверждать, что это безопасный стимулятор, – это в его стиле. Это, мягко говоря, нечестно, но дед никогда не отличался честностью. Старый негодяй меня использовал, – думал Ложкин. – Он что-то внушил мне. Какую-то программу действий. Но что именно он заставил меня сделать? Хорошо еще, если он просто хотел проконтролировать мой приезд сюда. Вряд ли. Для этого не стоило так стараться. Тогда что еще? Он хотел вернуться, и ему требовалась моя помощь. Но он ведь не сказал, какая помощь, он просто спокойно умер, уверенный, что я все сделаю лучшим образом! Вот, марионетка Андрей Ложкин, вот что ты должен сделать – вернуть этого прохвоста к жизни. Ты даже не знаешь, как ты это сделаешь, но ты это сделаешь, потому что тебя так запрограммировали.

И дед вернется. Он снова станет хозяином здесь, а ты не будешь нужен. Весь этот странный мир, который ты так быстро привык считать своей собственностью, он на самом деле чужой, он принадлежит другому. И настоящий хозяин скоро придет. Теперь понятно, почему от меня стараются избавиться. Я – ничто. Я не представляю опасности. Опасен и силен лишь тот, кто придет за мной. Но если меня убрать, то не сможет вернуться и хозяин.

Все это было достаточно плохо, но просто сидеть и сокрушаться времени не было. Оставалось всего два дня, за которые Ложкин просто обязан был обеспечить себе защиту. Теперь он мог это сделать. Теперь он знал, как это сделать.

25. Сделать…

Сделать эту штуку было не так уж и просто. Работа оказалась объемной и тяжелой. Тяжелой уже потому, что для фигуры Защитника требовалось больше трехсот килограмм глины. На всякий случай, почти четыре центнера. Все это надо было принести из подвала на своей спине. В одной из комнат первого этажа (скорее, в пристройке) у деда была оборудована дополнительная мастерская с хорошим освещением и транспортером – для передвижения тяжелой модели к большой печи для обжига. Ложкин надеялся, что обжиг не понадобится, потому что в большинстве случаев фигуры оживали сразу же после того, как были завершены во влажной глине. Но кто знает, что будет на этот раз. Возможно, что фигура Защитника будет изготовлена неправильно или просто не оживет. Тогда придется делать новую, а это будет мучительно и долго.

В идеальном варианте, Защитника следовало лепить с натуры. Поэтому Ложкин вышел в город и даже проехал несколько остановок к центру, чтобы купить нужные журналы с фотографиями культуристов, суперменов и просто железных мужчин с большими кулаками. Фотографий было много, но ни одна из них Ложкину не понравилась. Культуристы сразу же отпали. Появление человека шириной с двухстворчатый шкаф и с американской улыбкой до ушей в захолустном городке было бы событием более чем странным. Всяческие вояки, обвешанные амуницией, тоже не годились, ибо сразу же после своего появления на свет они бы перебили массу народа, включая, может быть, самого Ложкина. Все остальные были слишком тупы, слишком самоуверенны, слишком наглы, слишком богаты, слишком породисты для той работы, которая от них требовалась. Подсказку дала песня.

Ложкин включил радио и услышал мотив, надоевший ему еще в детстве: "Все пройдет, и печаль и радость…" Последний раз эту песню он слышал, будучи в студенческом отряде, который занимался выкапыванием моркови на чудовищно грязных бескрайних полях Черноземья. Ложкин тогда учился на первом курсе, то есть, был в два раза моложе, чем сейчас. Он вдруг вспомнил тот самый вечер, когда познакомился с… – с кем? Как ни странно, но в его памяти образовался четко очерченный провал.

Он даже потряс головой, но это не помогло. Как каждый настоящий скульптор, Ложкин имел отличную, почти фотографическую зрительную память, особенно хороша была его память на лица, позы и фигуры. Он никогда не забывал человека, увиденного однажды, если этот человек был хоть чем-то интересен. Неплохо запоминал Ложкин звуки и запахи, и очень плохо – слова. Но сейчас в его памяти был пробел, такой четкий и определенный, как будто некоторого человека старательно стерли резинкой. Или вырезали бритвой. Все сохранилось – исчез лишь человек. Это ужасно раздражало. Этого никогда с ним не случалось, это было просто невозможным. Человек вырезан из памяти, как кадр из киноленты.

С кем же он познакомился в тот вечер? Кажется, это была девушка. Скорее всего так, а может быть, нет. Что там было еще? Самодеятельный бард спел песню Окуджавы, а потом огромный детина деревенской наружности взял гитару, и прозвучало: "Все пройдет, и печаль и радость…" Как же его звали? Неважно, как его звали, важно, что он был двух метров росту, а что касается остального, то ничем не выделялся. К девчонкам приставал немилосердно, впрочем, они сами его поощряли. Он будет нормальной моделью, с которой можно лепить Защитника. Все пройдет – боже мой, а ведь и в самом деле, все прошло, от того времени не осталось ни друзей, ни сколько-нибудь теплых воспоминаний. Да и сам Андрей Ложкин, веселый как щенок, стал другим, – надежным и благоразумным, как сборник пословиц. И ты, безымянный певец без царя в голове, щупавший каждую юбку, ты тоже умер, став другим – умеренно выпивающим отцом семейства, например. Куда ты несешься, жизнь? Почему семнадцать лет кажутся мигом? Боже мой.

Итак, натура для Защитника была найдена. Ложкин отлично помнил внешность двухметрового певца, и внешность эта ему подходила. Но что было делать с пробелом в памяти? Есть ли какие-то зацепки? Кто это может быть, и почему этот человек стерт? Это явно не студент, потому что я могу вспомнить каждого со своего курса, – думал Ложкин. – Я чувствую, что человек был молод и, возможно женского пола. Девушка. Как можно забыть девушку, с которой знакомишься? Можно забыть имя или даже цвет волос, но всегда ведь остается этакое плотное желтое облако эмоционального тепла… Стоп! Эмоциональное облако сохранилось, но имело другой цвет – оно было темно-серым. Что это значит?

Вдруг он похолодел. Это была та самая девушка, которую он убивал в своем сне. Та же самая. В последнем сне ее звали Эрикой и она тонула в проруби. Что же было на самом деле? Неужели я на самом деле кого-то убил?

Он думал долго, до боли в голове, но ничего определенного придумать или вспомнить больше не мог. Теперь он был уверен, что убитая девушка существовала не только во сне. Но что это ему давало, кроме тоскливой неуверенности в самом себе?

Наконец он заснул прямо за столом, уронив голову на руки. Он спал, и луна медленно двигалась в черном небе за окном, перемещаясь вправо и вниз. Негромко храпел Собеседник, накрытый тряпкой, тихо повизгивала на шкафу спящая мартышка. Завтра, спустившись в подвал, Ложкин увидит, что старый замок на двери появился снова. Новые замки будут лежать на полу, у самой двери. Замок появится снова, потому что в доме нет ни одной вещи оттуда, нет ничего, кроме глины, и значит, дверь теперь может быть заперта снаружи. Не приноси оттуда ничего, от этого зависит твоя жизнь, – так говорил дед и был он совершенно прав.

* * *

Работа над Защитником требовала огромного сосредоточения. Изготовить нужную форму было несложно, сложным было придать ей нужный характер. О прототипе Защитника Ложкин помнил лишь то, что парень поигрывал на гитаре, был бабником и не отличался особенными талантами. Для защитника требовалось другое.

Во-первых, Защитник должен быть предан своему хозяину, то есть, Ложкину. Он должен быть готов отдать за хозяина жизнь. Во-вторых, он должен быть быстр, силен и сообразителен. Насчет быстроты и силы Ложкин, помня глиняную руку, почти не сомневался, а вот как добиться сообразительности? Излишнее женолюбие для Защитника это тоже не дело: хороший Защитник обязан быть по возможности незаметен и не должен вступать в контакты.

Все это Ложкин должен был держать в голове во время изготовления фигуры. Он ощущал, как вместе с формированием тела идет формирование характера, хотя и не понимал сам, как он это делает. Искусство есть волшебство; там, где начинается алгоритм, там умирает искусство. Алгоритма у Ложкина не было, зато имелось внутренне чувство правильности пути. Наконец, фигура была готова. И она не была мертва.

Защитник ожил не сразу, видимо, эмоциональная энергия творца была недостаточна. Он оставался неподвижен, однако, его кожа постепенно приобретала нужную фактуру и цвет, приближаясь к человеческой. На пальцах появились ногти, а масса волос на голове стала прорастать отдельными черными волосками. Над верхней губой пробились усы, которых Ложкин вообще не собирался лепить. Тело затрепетало, грудная клетка расширилась, глаза открылись. Защитник запел, немилосердно фальшивя: "Все пройдет, и печаль, и радость; все пройдет, так устроен свет…"

– Замолчи! – приказал Ложкин.

Защитник замолчал и удивленно повернул голову.

– Я твой хозяин. Ты узнаешь меня?

– Да, – ответил Защитник. – Мы учились на одном курсе.

– Это не имеет значения. Сейчас я твой хозяин, и ты обязан меня слушать во всем. Это понятно?

– Понятно, хозяин.

– Не называй меня хозяин, называй Андреем Сергеевичем.

– Хорошо, Андрей Сергеевич.

Защитник сел на столе и начал осматривать свое тело.

– Почему у меня маленький член? – спросил он, – Раньше был большой.

– Я сделал тебе такой, чтобы ты поменьше бегал за бабами. Я это тебе запрещаю.

– Совсем?

– Почти совсем.

– Почти – это хорошо, – обрадовался Защитник.

– Только по моему прямому разрешению.

– Я могу одеться?

– Нет, – ответил Ложкин, – не можешь. Я еще не приобрел одежду твоего размера. Я создал тебя, чтобы ты был моим телохранителем. Ты должен одеваться строго и неброско. Мне не нужно лишнее внимание. Сейчас я отлучусь в магазин, чтобы купить тебе одежду. Пока меня не будет, сиди тихо, ни в коем случае не выходи и не поднимай трубку телефона, если будут звонить. Это твое первое задание. Понятно?

– Понятно, Андрей Сергеевич, – смиренно ответил Защитник.

Ложкин отсутствовал около часа, покупая одежду. Девушка продавщица в магазине оказалась разговорчивой. Ложкин рассказал, что приехал брат из Перми, живущий совсем бедно, вот приходится подарить ему костюм. Почему же брат не пришел сам на примерку? Стесняется своего вида. Когда-то был известным спортсменом, потом спился и обнищал. Хочет начать новую жизнь.

Вернувшись, Ложкин застал Защитника в обществе черноволосой женщины, которая сидела у него на коленях, завернутая лишь в банное полотенце. Сам Защитник имел на себе купальный халат.

– Кто такая? – властно спросил Ложкин.

– А ты кто? – невозмутимо ответила женщина.

– Ты повежливее, Маша, это хозяин, Андрей Сергеич, – уважительно произнес Защитник. – Ты щас иди, я тебе вечером позвоню.

– Извините, пожалуйста, – стушевалась Маша и вскоре исчезла.

– Где ты ее взял? – спросил Ложкин.

– Да не знаю, она сама пришла.

– Ты понимаешь, где ты находишься? Это же маленький городок, где все друг друга знают. Каждая Маша знает все о каждой Груне, а каждая Груня – о каждой Маше. Ты понимаешь, что ты делаешь?

– Я же говорю, что она сама пришла.

– Ты с ней спал?

– Я не успел.

– Вот и хорошо, что не успел. Объясняю популярно. Ты не человек. Ты гомункулус, созданный моей рукой. Ты просто ком глины, которому я придал человеческую форму. Ты представляешь, что может родиться, если одна из этих Маш или Грунь забеременеет?

– Не надо так, Андрей Сергеич, – тихо сказал Защитник. – Может быть, я и не человек, но чувства у меня есть. Не надо меня обижать, а то я обижусь. Я согласен вам служить, только не надо говорить таких слов.

– Мы умеем обижаться?

– Да, умеем. Я ничуть не хуже вас. Когда я сослужу свою службу, вы меня отпустите, я женюсь и создам семью, и буду о вас рассказывать детишкам.

Увы, о такой перспективе Ложкин пока не задумывался. Есть человек, пусть даже без документов, но ведь настоящий человек. Со своими желаниями и потребностями. Куда его деть после того, как он станет не нужен? Не убивать же его, в самом-то деле? Защитник сидел на краю стола, разглядывая свои могучие кулаки. Ложкину стало стыдно.

– Ладно, прости меня, – сказал он. – Сейчас одевайся, мы пойдем на прогулку. Я хочу узнать, насколько ты силен.

Они пришли к колодцу, на стенке которого вместо одного слова уже появилась сотня, в основном матерных, написанных местными поэтами и летописцами; затем углубились в лес.

– Я хочу проверить твою силу, – сказал Ложкин, – и не знаю точно, как это сделать. Мне нужен сильный защитник, очень сильный. Покажи мне, что ты можешь. Вырви дерево из земли.

– Я не могу.

– Хотя бы маленькое дерево.

Защитник взялся за молодую липу, толщиной с детскую руку, и напрягся. Потом начал раскачивать дерево. Наконец корни показались из земли.

– Неплохо, – сказал Ложкин, – теперь сломай ствол пополам.

С этим заданием Защитник справился играючи.

– Видишь этот камень? Когда я был ребенком, здесь стоял бетонный столб, врытый в землю. Теперь осталось только его основание. Я верю, что ты сможешь эту штуку поднять. Попробуй.

Защитник наклонился, взялся поудобнее и напрягся. Его лицо покраснело. Камень шелохнулся и оторвался от земли. Защитник поднял его на уровень своего пояса и бросил. Он улыбался.

– Я молодец, – сказал он. – Я сильнее всех! Спасибо вам, Андрей Сергеич!

– За что?

– За все. Мне нравится быть сильным. А с бабами я еще сильнее, честное слово.

После этого они вернулись в город и прошлись по магазинам. В отличие от Собеседника, который не нуждался в пище, воде и воздухе, Защитник оказался довольно прожорлив. Больше всего ему нравились чипсы, чебуреки и копченая колбаса без хлеба. Все это он непрестанно запивал пивом, безразлично каким, а потом бегал мочиться к ближайшему более или менее уединенному забору.

Ложкин довольно скоро выяснил, что сообразительностью Защитник все же не блистал. Несмотря на то, что его прототип как-никак имел незаконченное высшее образование, сам Защитник не мог вспомнить ни одной книги, которую он прочел, и даже сбивался, вспоминая таблицу умножения. Из фильмов он вспоминал лишь "Тупой, еще тупее" и потрясающую, по его словам, комедию "Без чувств".

– Я так смеялся, что не мог остановиться три дня, – говорил Защитник, – особенно, когда тот негр подслушивал в туалете. Я могу это смотреть каждый день. У вас ведь есть видуха?

– Я не держу таких кассет, – ответил Ложкин.

– Это потому что вы не веселый человек, Андрей Сергеич. – Надо жить просто, тогда станет весело, и бабы будут вас любить.

Сказать, что женщины обращали на Защитника внимание, это значит ничего не сказать. Все девчонки пэтэушной наружности провожали его влюбленными взглядами. Остальные выражали свои чувства не столь открыто, но было совершенно очевидно, что появление столь замечательной личности станет событием для каждой женщины в городе. Женские взгляды приклеивались к Защитнику, как пиявки. И сам он расцветал, чувствуя интерес прекрасного пола. За время их прогулки девушки неоднократно обращались к Защитнику, спрашивая его который час, как пойти на бульвар Жукова, нет ли у него прикурить, снова который час, не зовут ли его Васей Ябедовым, не встречались ли они у подружки Тани вчера и так далее. На Ложкина, затененного этой огромной фигурой, они обращали внимание не больше, чем на фонарный столб.

Вначале он усмехался, пытаясь относиться к этому философски, но потом это стало его все сильнее раздражать.

– Вы не злитесь, Андрей Сергеич, – сказал Защитник, заметив это, – если хотите, я приглашу кого-нибудь и для вас.

– Никого мы приглашать не будем, – ответил Ложкин. – И вообще, сейчас мы едем прямо домой.

– Ладно, – согласился Защитник, – только купите мне колбасы и десяток чебуреков.

– Ты такой голодный?

– Не очень. Просто когда я вижу еду, я ем. Мне трудно удержаться. Желудок у меня очень крепкий, а зубы сильные. Я могу есть все и помногу. Чем больше, тем лучше. Телячьи кости разгрызу прямо сырыми. Я могу даже доску грызть. Хотите, покажу?

Но Ложкин не захотел. Он даже не купил колбасы и чебуреков. Защитник обиделся и перестал разговаривать. Вернувшись домой, он ушел в сарай и начал там чем-то стучать. Ложкин попробовал с ним помириться, но ничего не получилось.

– У вас у самого в доме пахнет женщиной, – сказал он, – я, что ли, не вижу?

– Как ты можешь это видеть? – удивился Ложкин.

– Когда мужик затоскует, он чувствует бабу даже сквозь стену. Это все равно как, если я голодный, то слышу запах издалека, – ответил Защитник. – Ведь ходит она к вам, правда?

– Валя приходила всего раза два, и по делу.

Защитник втянул воздух, и его ноздри расширились, так, словно он и в самом деле принюхивался.

– Будьте осторожны, Андрей Сергеевич. Не так она проста, эта ваша Валя.

26. Валя…

Валя появилась буквально через минуту после этого разговора.

– Я его видела, – сказала она сразу же.

– И ты тоже? Неужели все женщины помешаны на высоком росте и мускулах?

– А, ты об этом? Нет, не все. Хотя тебе этого не понять. От него просто несет самцом, как от племенного хряка. Но это не тот тип мужчин, который мне нравится. Скажи, зачем он тебе?

– Это мой телохранитель, – ответил Ложкин.

– Эта дубина будет тебя охранять? Ты уверен?

– Абсолютно. Он очень силен. Он такой крепкий, что выдержит удар ломом по голове. И он мне предан. Хорошо слушается приказов, если приказы не слишком сложные. Что еще нужно?

– Я вот зачем пришла, – сказала Валя. – Я понимаю, что мы не так хорошо знакомы, хотя и много лет, и все такое, но есть обстоятельства… То есть, мне нужна защита. Я больше не могу жить у себя.

– Брат?

– Да. После того, как ты его прогнал, и даже каким-то удивительным образом побил, он стал совершенно невменяем. К отцу и маме он еще относится с каким-то уважением, иногда, а меня и в грош не ставит. Он меня еще в детстве избивал. А сейчас он меня просто убьет. Он считает, что я твоя любовница, и что я против него. Это его выводит из себя.

– Его нужно лечить, – сказал Ложкин.

– Конечно, ему нужно в психушку, с одной стороны, – согласилась Валя. – Он бы давно туда попал, если бы я за ним не следила и не улаживала все подряд. Но, с другой стороны, там ведь его лечить не будут. Это просто тюрьма, только в сто раз хуже. Мне рассказывали, что там вырывают у человека все зубы, на всякий случай, чтобы он не кусался, а потом заставляют глотать слоновьи дозы лекарств, которые делают тебя идиотом. Лучше смерть, чем это. Но, если он кого-то действительно убьет… Несколько раз он был на самой грани. Он не может сдерживаться сам. Я не знаю, не трогай меня!

Она расплакалась и ушла в дом, оставив Ложкина стоять во дворе и чувствовать себя виноватым.

Валя умела готовить, и вечером они вкусно поужинали. День остывал за окном. Защитник возился в сарае.

– Ты не знаешь, с чем ты связался, – сказала Валя.

– Может быть, ты знаешь. Тогда расскажи мне.

– Я знаю кое-что, но не все. Во всяком случае, больше тебя и с иной стороны. Я прожила здесь всю жизнь, как-никак. Ты должен уехать и увезти меня отсюда. Я понимаю, что слово «должен» здесь неуместно, но ты все равно должен. Твой дед был колдуном, он был очень плохим человеком, поверь мне. Ты даже не представляешь, каким плохим человеком он был. Ты, если останешься жив, будешь таким же. Этот дом страшен, ты думаешь, что ты здесь просто живешь? Этот дом изменяет тебя, он лепит тебя, как глину или пластилин. Дом делает тебя другим. Разве ты этого не замечал?

– Может быть.

– Может быть? И это все? Ты боишься признаться сам себе. И у тебя не было навязчивых желаний, непонятных страхов, провалов в памяти?

– Были, – ответил Ложкин.

– И после этого ты говоришь "может быть"? Этот дом убьет тебя. Возьми меня с собой, и мы уедем. Что тебя держит? Деньги ведь у тебя есть. Продай дом, в конце концов. Забудь навсегда об этом городе.

– Я не могу.

– Почему?

Она наклонилась совсем близко, чтобы заглянуть в его глаза.

– Я не могу тебе сказать почему, – ответил Ложкин.

– Это тайна? Все, что происходит в этом доме, тайна?

– Не все. Я могу тебе много рассказать. Много, но не все. Я не могу рассказать, почему не могу уехать.

– Ты тоже колдун, правильно? – спросила Валя. – Ты создал этого защитника из земли или могильного праха.

– Нет никакого колдовства, – ответил Ложкин, – но есть другое.

– Другое – что?

– Преступление, – ответил Ложкин. – Любая большая тайна обычно означает преступление.

– Ты кого-то убил?

– Почему ты спросила? Нет, ответь, почему ты спросила?

– Да просто так, – ответила Валя и посмотрела на него с подозрением. – Че ты всполошился?

– Дело не во мне. То, что я знаю, выглядит так. Примерно сто лет назад здесь на этом самом месте, где мы сейчас сидим, произошел контакт. Пришельцы были издалека, во всяком случае, не из нашей галактики. Контакт с их стороны был хорошо подготовлен. Три пришельца приняли форму земных людей, одетых в земную одежду.

– Они прилетели на тарелке?

– Они вообще не прилетели. Они пришли вроде как через другое измерение. Заставили свой мир соприкоснуться с нашим. На месте соприкосновения была дверь, или что-то вроде двери. Они пришли и вошли в первый же дом. Это оказался дом моего предка. Пришельцы предложили землянам в подарок многие достижения своей цивилизации и культуры. Те вещи, которые будут немыслимы для нас еще и в следующем тысячелетии.

– И что же твой предок?

– Ему не нужны были эти подарки, он попросил только золото. Когда же он получил золото, то просто убил пришельцев.

– Зачем?

– Чтобы никто не узнал, откуда взялось золото. Впрочем, если бы он не убил их, золото на земле могло бы стать дешевле железа. А так, он стал богат. Ему большего и не надо было.

– И как же это связано с тобой?

– Дверь. Дверь, через которую они пришли, так и осталась открытой. Ни один человек на земле не может ее закрыть. Когда мой предок это понял, он построил большой дом над этой дверью, чтобы спрятать ее. Сейчас эта дверь под нами, в подвале. И дверь открыта даже сейчас.

– И через нее можно уйти в другую галактику?

– Скоре всего, нет. Произошло искажение информационного поля, и мир за дверью изменился. Он мутировал.

– Добро превратилось в зло?

– И да, и нет. На самом деле, я не знаю. Я никогда не заходил туда далеко. Оттуда ничего нельзя взять, то есть, почти ничего. Любой предмет, который ты принесешь оттуда, может означать твою смерть. А может и не означать. Там огромные возможности, которыми до сих пор владеет только моя семья. Это то, что вы называете колдовством. Я смог создать человека из глины, и он ничем не отличается от обыкновенного человека, кроме физической силы. Кажется, можно будет даже оживить мертвого, вернуть к жизни. И это лишь крохи того, что там имеется. Ты представляешь, что это значит? Победить болезни, смерть – и многое, многое другое, о чем люди даже не умеют мечтать. И, кроме того, эту дверь ведь все равно нельзя закрыть. Если я уеду, она так и останется открытой. Рано или поздно в нее войдет кто-то другой. Там целый мир, который продолжает изменяться. Чем позже в него войти, тем страшнее он станет.

За окном раздался лай и визг Полкана. Затем быстро прекратился. Ложкин встал было, чтобы выглянуть в окно, но передумал.

– Ты уверен в этом? – спросила Валя.

– Нет. Но это вероятно.

– Так зачем тебе нужен этот мир? – спросила Валя. – Ты хочешь победить болезни и смерть? Сделать всех счастливыми? Спустить рай на землю? Я тебе не очень верю. Ты хочешь чего-то другого, правильно?

– Да, но я не могу сказать тебе этого.

– Несложно понять. Денег, славы. Чего еще хотят люди? Мужчины хотят женщин. Много женщин и сразу. И ты такой же, как все, это нормально.

– Нет.

– Нет?

– Со времени того самого убийства над нашей семьею проклятие. На сегодняшний день умерли все, и остался лишь я. Если я не сумею изменить что-нибудь существенное, я умру так же, как и остальные. Чуть раньше или чуть позже, но я обречен. Поэтому я обязан остаться здесь и что-то сделать.

Она откинула волосы и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, когда в комнату вошел Защитник. Его правая рука была в крови, но он улыбался.

– У вас не найдется пластыря и зеленки? – спросил он.

– Найдется, – ответил Ложкин. – А что случилось?

– Ничего страшного. Я съел вашу собаку.

– Съел Полкана?

– Теперь, когда в доме есть я, вам все равно не нужна собака. Я буду охранять вас лучше. Вы же меня не кормите, а я должен хоть что-то есть, – обижено сказал Защитник.

27. Защитник…

– Защитник твой слишком глуп, – сказала Валя. – Ты вылепил не человека, а питекантропа. Единственное его достоинство в том, что он послушен. Ты уверен, что он всегда будет послушным?

– Это была моя первая попытка. Я сделаю другого, и он будет умнее.

– Тогда скажу тебе по секрету: умный будет страшнее. Лучше и не пытайся. И, кроме того, куда ты денешь первого? Есть живой человек без документов, со своими желаниями и планами. Что ты с ним сделаешь, когда он станет ненужным? Убьешь?

– Нет, наверное.

– Тогда что?

– Я еще не думал.

– Надо было подумать об этом сначала… Знаешь, кажется, ты лучше, чем был твой дед. В таких случаях он просто убивал, не задумываясь.

– Откуда ты знаешь?

– Слухами земля полнится, – ответила Валя. – Пойду на кухню, заварю чай. На тебя делать?

– Нет.

– Я делаю по собственному рецепту. Мне нужна большая металлическая кружка. У тебя есть такая?

– Кажется, стояла на полке.

– Ты точно не хочешь?

– Нет.

Он посидел минуту, задумавшись, прислушиваясь к объемной тишине дома с вкраплениями женских шагов, звуков соприкосновения стекла и металла, а потом пошел к ней. Когда он вошел на кухню, то увидел, что Валя снимает с плиты литровую металлическую кружку с кипящей водой. Кружка была без ручки, и Валя просто обхватила ее ладонью. Безо всякой тряпки.

Ложкин, как завороженный следил за тем, как она голой рукой несет полную кружку кипятка. Она подняла на него глаза и, заметив его взгляд, перестала улыбаться.

– Что-то случилось? – спросила она.

– Кружка.

– Что кружка?

– Ты несешь железную кружку голой рукой.

– Она совсем не горячая.

– Я видел, как эта вода только что кипела.

– Тебе показалось, – ответила Валя. Сейчас в ее глазах был страх. Или ему показалось?

Ложкин протянул руку к кружке.

– Если она не горячая, – сказал он, – то я не обожгу руку тоже.

– Не трогай!

– Почему?

Он коснулся кружки и почувствовал ожег. Ее рука дернулась, и несколько капель кипятка брызнули ему на запястье. Он резко отдернул руку, Валя выронила кружку, и весь кипяток вылился ей на голые ноги, слегка намочив платье.

– Ты не обжегся? – спросила она.

– Совсем немного, – ответил Ложкин. – А ты?

– Я ничего. Нужно вытереть пол. Я сейчас принесу тряпку.

– Что с твоими ногами?

– А что с моими ногами? Ничего.

– И я о том же, – сказал Ложкин. – На голые ноги вылили литр кипятка, а они даже не покраснели.

– Вода была совсем не горячая!

– Не горячая? Посмотри, у меня на пальце волдырь! Это ты называешь не горячая?

– Что ты хочешь сказать? – спросила Валя.

– Я хочу сказать, что с людьми такого не случается. Если кожа не чувствительна к кипятку, это не человеческая кожа. Почему ты молчишь? Я прав? Не человеческая кожа!

Вот и все, – подумал он, – тебя, глупого, обманули еще раз. Чего ты ждал от нее? Того же, что и от любой другой: в каждых женских глазах есть тихое обещание стать единственной, самой лучшей, женщины обещают, сами не зная этого и даже не желая. На самом деле это ложь, как и все, что делают женщины; женщины сами есть универсальная форма лжи, спрессованная в форму человеческого тела – так же, как жуткая энергия может быть спрессована в маленький кусочек массы. Но здесь даже эта ложь возведена в квадрат – это тело не человеческое тело, и эта женщина не человек, а всего лишь…

– Уверяю тебя, я не глиняная баба, вроде твоего Защитника, – тихо сказала она, – я настоящая женщина из плоти и крови. Меня не лепили и не строили, меня родили папа с мамой в ночь любви – так же, как и тебя. Я та самая девчонка, которая мечтала о тебе столько лет назад. Которую ты даже не замечал. Просто с того времени многое изменилось. Коснись моей руки, и ты поймешь, что она настоящая. Ну не стесняйся, это всего лишь рука… Зачем ты это делаешь?

– Что делаю?

– Ты гладишь мою руку. Не останавливайся, это очень приятно.

– У тебя мокрое платье, – сказал он, – совсем мокрое. А ночью холодно.

Он сразу понял, что сказал ерунду, потому что ночи последних дней были жаркими; она тоже поняла, что он сказал ерунду, и что сам понял это.

– Значит, его надо снять, – сказала она о платье. – Помоги мне расстегнуть застежку сзади… О, у тебя сразу получилось. Говорит о большом опыте, да?

– Какой там опыт. Просто я был женат.

Она освободилась от платья и села ему на колени. Сейчас на ней были только узкие черные трусики.

– Разве я похожа на фальшивку? – спросила она. – Погладь здесь, еще немного.

– Мне кажется, что ты хочешь меня использовать.

– Как? Как я могу тебя использовать? Конечно, я попрошу тебя, чтобы ты увез меня отсюда.

– Ты уже попросила.

– Да, но я же не Б какое-то, чтобы ради этого с тобой переспать. И ты бы перестал себя уважать, если бы согласился только из-за секса.

– Так в чем же дело?

– Разве можно объяснить в чем дело? Секс ведь сам по себе не имеет значения, он заложен в наших телах на уровне химических реакций, в нем нет тайны, а есть лишь валентности и молекулярные связи. Важно другое: любовь, доверие, ответственность, забота. В этом тайна. Не стесняйся, смотри мне в глаза, это берет меня за душу, честное пионерское. Ты вылепил для себя Защитника, тебе теперь легче жить, а кто защитит меня? Я сейчас как котенок, выброшенный на улицу. Ты меня защитишь? Ты будешь моим защитником?..

– Сколько у тебя было мужчин?

– Семь. Считая тебя. С каждым последующим тайны становилось меньше. Это как постепенный переход из сада в пустыню. Ты идешь и ждешь, что увидишь оазис. А видишь лишь миражи. Ты будешь моим лучшим миражом, ладно?

– Тебе надо стихи писать.

– Да куда мне: всего-то образования – машиностроительный техникум. Женские стихи – всего лишь самолюбование. Или самоедство. Я до этого не опущусь.

– Только не притворяйся простушкой, – сказал Ложкин. – Мы необразованные, мы университетов не кончали, мы в жизни и книжки не прочли. Я ведь вижу, что это все не так, это только поза, правильно? Как бы ты ни притворялась, ты никогда не сможешь изобразить ту улыбку счастливой ослицы, которая приклеена к губам каждой второй деревенской девчонки, – и каждой третьей городской.

Ложкин поднялся и взял ее на руки. Он нес ее без малейшего напряжения.

– Ты очень сильный, – сказала Валя. – Куда ты меня несешь? Надеюсь, ты не собираешься выбросить меня из окна?

– А что, стоит попробовать?

Она прильнула головой к его плечу.

– На самом деле, это было бы лучше всего – для тебя. Нет, не стоит. Просто мне страшно и одиноко. И ты единственный нормальный человек, которого я знаю. Я пропаду, если ты мне не поможешь, понимаешь, я обязательно пропаду. Я еще молода, но натерпелась столько, что хватит на три с половиной жизни. А я еще хочу жить. И любить. И ты еще ни разу не поцеловал меня в губы… Видишь, они настоящие. Ты больше не сомневаешься?

– Нет.

– Я не дам тебе повода.

Он положил ее на спину и сам сел рядом, глядя на ее почти невидимое в темноте лицо.

– Я тебя совсем не вижу, – сказала она, – лишь черный контур на фоне яркой двери, нет, не нужно включать свет. Жаль, что не видно луны. У тебя нет какого-нибудь захудалого ночника или тускленькой настольной лампы?

– Ночник разбили – эти, – сказал он, – которые приходили.

– Понятно. Тогда хватит сидеть так; мне одиноко, когда я не вижу твоих глаз. Просто иди ко мне. Скорее. Летние ночи короткие, я не хочу знать и видеть то, что будет утром.

28. Утром…

Утром они поссорились, и она ушла.

Вначале было все хорошо, и Валя все-таки заварила свой крепкий чай в кружке. Впрочем, настроение у нее уже тогда было не очень, и она объяснила Ложкину, что видела плохой сон, о том, что бросается с моста головой вниз в ледяную воду, а потом медленно тонет и задыхается. Ложкин предположил, что в комнате было холодно и душно, а Валя резко ответила, что холодно и душно одновременно не бывает, и вообще, ей часто снятся такие сны. Потом он снова стал говорить о том мире, который начинается за дверью, но она прервала его, сказав, что ничего не желает об этом слышать. Если он не выбросит это из головы, она уйдет.

Он ответил, что не выбросит это из головы, никогда, и особенно по чужому совету. Тогда она сказала, что уйдет сразу же после того, как он спустится в подвал.

– Но почему? – не понял он.

– Если ты вернешься туда, ты меня потеряешь.

– Но почему же?

– Не думай, что я какая-нибудь Царевна-лягушка, нет. Хотя я себе на уме, конечно. Просто я хорошо помню, каким был твой дед. Ты будешь таким же. Он был сволочью и мерзавцем. Он стал таким не просто так, а потому что спускался в подвал. Там живет сила, которая меняет людей. Это страшная сила, очень страшная.

– Что он тебе сделал? – спросил Ложкин.

– Многое, чего ты не поймешь. И многое, что сможешь понять. Нам с братом нужны были деньги, мы хотели вырваться из этого городка. Ты знаешь, что такое жизнь здесь, в этом захолустье? Это отсутствие жизни, это форма смерти. Для мужиков единственное развлечение – напиваться в стельку, а женщины и этого лишены. Во всем городе нет ни одной нормальной школы, поэтому нам приходится расти тупыми, как скот. Мы не можем вырваться отсюда, потому что мы никому не нужны. Мы просто быдло, просто рабочий скот или сырье для тюрем.

– Здесь красивая природа, – возразил Ложкин.

– Природа? Да пошла она к черту, твоя проклятая природа! Я согласна жить в каменной клетке и не видеть никакой природы. У нас люди мрут от обыкновенного аппендицита, потому что на весь город нет ни одного нормального хирургического отделения. У нас нет вообще ничего, кроме тяжелой работы и тяжелой скуки, от которой ляжешь в постель с кем угодно. Ты мужчина и ты из большого города, тебе это незнакомо.

– Ты была любовницей деда? – догадался он.

– С тринадцати лет. Он мне платил и я откладывала понемногу, потому что надеялась отсюда сбежать, и захватить с собой брата. Он тогда еще был нормальным. В принципе, это была приличная перспектива. Твой дедуля, несмотря на старость, был господином бойким. Чего он только ни вытворял! Но поначалу мне даже нравилось. Я чувствовала себя взрослой, не из-за секса, а потому что зарабатывала нормальные деньги, как большая. Но потом ему стало этого мало.

– И что он сделал?

– Чем больше он ходил в подвал, тем страшнее становился. В нем было все больше силы, больше злости, больше садизма, и, как это сказать, сжатой ярости. Он чего-то хотел, но у него не получалось. Он тоже умел делать глиняных людей, как и ты, но они обычно не удавались. Тогда он убивал их. Это было ужасно, потому что их ведь не так-то легко убить! И он экспериментировал со мной. Он не говорил, что хочет со мной сделать, но я знала, что ничего хорошего меня не ждет. Он изменял меня. Он пытался изменить и тело, и душу. Ему удалось и то, и другое, отчасти.

– Жало сморва? – спросил Ложкин.

– Ха! Жало сморва это детские игрушки. У него есть вещи пострашнее. Были, то есть. Он делал со мной что-то такое, от чего я сгорала изнутри. Он заставлял меня принимать лекарства, порошки и смеси трав, которые изготавливал сам. Однажды у меня начали расти волосы по всему телу. Тогда я отказалась, и сказала, что ухожу.

– И что же?

– Он сделал мне больно. Ты не представляешь, как это больно. Как будто твои кишки протыкают раскаленной вилкой. Он ведь изменил мое тело, так, что оно не могло не повиноваться. На моей коже есть точка, которую я тебе никогда не покажу. Если надавить на нее, то боль будет невыносимой, и я соглашусь на все. Я сказала ему, что все равно удеру, а он объяснил популярно, что уже давно я обязана ежедневно заваривать и пить особый порошок из трав, который он мне дал, иначе мне будет становиться все хуже, и, наконец, я умру. Это как ломка от наркотиков, только без наркотиков. Он посадил меня на эту травку, специально, чтобы я не ушла.

– Но теперь он умер?

– Сейчас у меня есть запас этой травы. И еще хватит на год или два. Что дальше – не знаю. Может быть, я умру без этого. Но я все равно не хочу, чтобы ты шел туда.

– Как часто ты это пьешь?

– Сейчас три раза в день. Со временем приходится увеличивать дозу. Все думают, что я завариваю чай по собственному рецепту.

– Можно обратиться в наркологический кабинет.

– В нашем городе нет наркологического кабинета. А если бы он был, то ни один человек бы в него не обратился. Здесь ведь все, как на ладони. У нас ничего нельзя скрыть.

– Поэтому ты заваривала чай в кружке?

– Поэтому. У меня не получилось вечером, плохо получилось утром, и я сделаю это сейчас еще раз. У меня болит голова и ужасное настроение. Дальше будет хуже. Ты правильно заметил, что моя кожа нечувствительна к высокой температуре. Твой дед, он ведь не собирался просто сделать меня волосатой уродиной, – он хотел чего-то другого. И он экспериментировал со мной постоянно. У него была какая-то идея насчет меня, теперь уж я об этом не узнаю. У меня не бывает ожогов и обморожений, у меня не бывает кариеса, а вырванные зубы обязательно отрастают. Если тебе интересно, то знай, что он сам вырывал мне зубы, чтобы проверить это. Вырывал собственными руками, без обезболивания. Это нельзя было доверить стоматологу! Любая царапина на моем теле заживет гораздо быстрее, чем на твоем. Я могу не спать четверо суток и не терять при этом концентрации. Я могу не мочиться много дней подряд: мочевой пузырь сделан так, что концентрирует мочу, убирая лишнюю влагу. Мое тело в три раза сильнее и в три раза быстрее, чем твое, я без труда смогу поймать муху на лету или вбить гвоздь ладонью. Я могу читать со скоростью десять страниц в минуту, у меня отличная память на цифры и имена. И многое другое, и плохое, и хорошее. Он занимался модернизацией человеческого организма. Это был его бзик. Один из его бзиков.

– Он экспериментировал только с тобой?

– Конечно нет. Но точно ты никогда об этом не узнаешь. Он ведь умер. И он не делал записей.

– Он собирался вернуться, – сказал Ложкин.

– Я знаю. Поэтому я запрещаю тебе туда идти!

– Ты не имеешь права мне запрещать.

– Ошибаешься. Имею. Как раз я и имею! Конечно, ты можешь меня не послушаться. Но тогда я уйду навсегда, и мы навсегда останемся врагами.

– "Навсегда" – слишком большое слово, – возразил Ложкин. – Не нужно ставить мне ультиматумы, потому что в этом случае я обязательно сделаю наоборот. Так ведет себя любой нормальный мужчина. Ты об этом не знала?

– Ты не любой нормальный мужчина, ты слизняк. С тобой справиться – легче легкого. Все твое сопротивление только на словах. Если бы не Защитник, этот глиняный идиот, я бы заставила тебя сделать все, что угодно, даже без помощи брата. Я бы сломала тебя голыми руками! А так, – просто придется подождать.

– Чего подождать?

– Удобного момента. Сейчас ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни.

– Я все же попробую ее совершить.

– Нет. Ты не сделаешь этого!

– Сделаю, – возразил Ложкин. – Я спущусь в подвал именно сегодня. Я сделаю это прямо сейчас.

– Мне на зло?

– Да, тебе на зло, можешь шипеть и рычать на меня сколько угодно! Я уже давно должен был изучить этот мир, понять его, узнать его, а вместо этого я сижу здесь и занимаюсь черт знает чем! Теряю время, выслушивая пустые бабские угрозы!

Валя взяла со стола стакан и сжала его в руке. Толстое стекло треснуло и осыпалось на стол мелкими острыми осколками.

– Это моя последняя пустая бабская угроза, – сказала она, – если ты посмеешь спуститься в подземелье, то я сделаю с тобой то же самое, что сделала с этим стаканом.

– Я сказал, что спущусь туда прямо сейчас.

После этого они почти не разговаривали. Валя молча выпила свой чай и ушла, поболтав напоследок с Защитником, который слонялся по двору. Она улыбалась и выглядела такой же веселой, как всегда. Защитник обнял ее за талию и погладил по попке. Она не убрала его руку.

Ложкин позвал Защитника.

– В доме не осталось еды, – сказал он. – Выйди в магазин, купи картошки и копченых окорочков. Да, еще не забудь соль, соли тоже не осталось.

– Я пойду попозже, – возразил Защитник, – тут ко мне щас подружка обещала забежать, на минутку, обидится она.

– Я сказал, сейчас иди в магазин!

– А почему вы сами не пойдете?

– Потому что меня в этом проклятом магазине не обслуживают, – ответил Ложкин.

– Ага! Тогда понятно. Это Верка, она там в продуктовом отделе заправляет. Не девочка – огонь. Так я с нею поговорю насчет вас, все станет окей. А что, мы куда-то спешим?

– Спешим. Через час мы с тобой отправляемся на экскурсию.

– Вдвоем?

– Да. Ты будешь меня защищать. Я не знаю, что нам встретится по дороге. И это может быть очень опасно.

– Очень опасно – это как раз то, что я люблю, – обрадовался Защитник. Вы не пожалеете, что меня взяли. А куда, конкретно, мы идем?

– В город.

29. Город…

Город-призрак лежал пустой и пыльный, на улицах не было ни людей, ни автомобилей.

– Я как-то не пойму, – сказал Защитник, – где мы оказались? Вроде бы улица знакомая, но что-то здесь не то. Это Еламово или не Еламово?

– Это точная копия нашего города, но только без людей. Это город подземелья.

– Целый город? Не может быть!

– Даже больше. Целый мир. Как бы тебе объяснить по-простому. Через тот подвал, который под домом, наш мир соединяется с другими измерениями. Вот мы туда и попали.

– А, так бы и сказали сразу, – успокоился Защитник, – теперь понятно. А что мы здесь делаем?

– Изучаем. Это примерно то же самое, что высадка на Марс или на Луну. Здесь все незнакомо и неизвестно. В прошлый раз я сунулся сюда сам и чуть было не погиб. Теперь мы вдвоем. Как видишь, я взял фотоаппарат, листы бумаги и карандаши, чтобы сфотографировать или зарисовать все важное и интересное. Мы должны следить за временем: если мы задержимся здесь после захода солнца, то мы погибнем.

– Это ясно. Как на Луне. Что требуется от меня?

– Защищать. И, если увидишь что-нибудь странное и непонятное, сразу же сообщай мне. Одна голова хорошо, а две лучше.

– Так здесь нет людей? – спросил Защитник.

– Нет.

– И женщин тоже?

Из общественного транспорта в Еламово имелась лишь хиленькая автобусная система и одна ветка трамвая с восемью остановками. В городе-призраке автобусы исчезли, а вагон трамвая мертво торчал на рельсах. Ложкин вошел в него и заглянул в кабину. К сожалению, он не умел управлять трамваем, и проверить, поедет трамвай или нет, было невозможно. Однако Защитник быстро справился с этим делом: он сел на место водителя и начал щелкать тумблерами на приборной панели. Ничего не произошло.

После этого они заглянули в магазин, где недавно Защитник покупал копченые окорочки. Магазин казался таким же, каким он был в нормальном мире, лишь пустота делала громким каждый шаг. В этом городе-призраке можно было слушать настоящую тишину, как в глухом сосновом лесу в безветренную погоду: ни машин, ни людей, ни работающих механизмов, ни приемников, ни магнитофонов, ни лая собак, вообще ни одного из стандартных компонентов городского шума. Это делало город нереальным и с каждой минутой все сильнее действовало на нервы. Действовало на нервы даже Защитнику: он все чаще оборачивался по сторонам и прислушивался.

Ложкин зашел за прилавок и увидел лежащие там деньги. Пересчитал и положил на место. Денег было не так уж много. Открыл витрину и вынул оттуда кусок салями. Понюхал, убедился в том, что держит подделку, и взял другой кусок, второе дороже. Эта салями была настоящей, с тем самым солоновато-скользким вкусом, который невозможно спутать ни с чем другим. Он положил деньги на прилавок, предварительно взвесив свой кусок, взял сдачу. Потом купил хлеба, а Защитник взял шесть бутылок пива.

– А Верка-то немного сегодня наторговала, – сообщил Защитник. – Хоть я пива у нее возьму.

Ложкин собирался для начала добраться до центра города и подняться на Мыльную Гору, достопримечательность Еламово. Когда-то, в очень старые времена, здесь добывали известь, и она была с примесью, слегка мыльная на ощупь. Теперь на горе стоял жиденький парк аттракционов, единственный в городе. До парка было километра три по прямой, то есть, всего лишь около получаса быстрой ходьбы. С вершины горы открывался отличный вид на весь город и даже на его окрестности. Это было единственное место, которое позволяло разглядеть весь город целиком.

Из-за необычной тишины Ложкину несколько раз чудились странные звуки, а однажды он даже был уверен, что слышит лай собаки. Он прибавил шаг. Если здесь есть собаки, то с ними лучше не встречаться. Постепенно он снова стал думать о Вале.

Умная женщина, но стерва. Интересно, она в заговоре со своим братцем, или пришла от себя? Хотят выдворить меня отсюда, не мытьем, так катаньем. Как она сказала? Сказала, что она не проститутка какая-то, чтобы ради чего-то там со мной переспать. А на утро рассказывает, что с тринадцати лет спала с дедом, и получала за это деньги. Как все это уложить вместе? Впрочем, это и не обязательно укладывать вместе: женщина есть женщина, и противоречие уже в самой ее природе. Шлюха, наглая шлюха, вот и все. Хотя что-то в ней все-таки было. Жаль, что она оказалась такой.

– Вы сердитесь? – спросил Защитник.

– Почему?

– Потому что вы молчите. Это потому что я приставал к вашей девушке, да? Она вам нравится?

– Приставай к ней сколько хочешь, она меня не интересует.

– Спасибо. Но я вот что скажу: эта ваша девушка страшнее скорпиона. На что мне уже любая девушка нравится, но с вашей барышней я бы не хотел иметь дела… Мы не заблудимся?

– Я здесь все знаю, – ответил Ложкин. – Я же в этом городе детство провел. Например, здесь была скамейка, на которой наша компания до вечера играла в карты. А в том магазинчике напротив я когда-то покупал маску для ныряния.

– Нет, на Луну это не похоже, – сказал Защитник.

– Почему?

– Луна белая, а здесь все цветное. На Марс тоже непохоже, потому что Марс красный. Ой, смотрите, собачка!

И Ложкин посмотрел.

То, что он увидел, было ужасно.

Невдалеке стояла собака, выглядевшая гораздо страшней того инфернального пса, что был выдуман Конан Дойлем. Собака была невелика и прекрасно знакома Ложкину. Это был его собственный Полкан, вчера съеденный Защитником. Видимо, Защитник съел собаку не полностью: голова была совершенно целой, вместо двух передних лап и одной задней остался лишь скелет. Половина грудной клетки с большей частью внутренностей исчезла. Собака шла по тротуару, оставляя за собой кровавый след. Все три ее костяные ноги двигались так же уверенно, как и четвертая, целая. Полкан вилял хвостом.

– Эй, не подходи к нам! – закричал Защитник, и собака остановилась. – Уходи! Пошел вон отсюда!

Защитник затопал ногами. Собака прыгнула в сторону, а затем бросилась к нему. Защитник побежал. Полкан, принимая это за игру, метнулся за ним. Защитник бросил на ходу недоеденный кусок салями и ускорился насколько мог. Он свернул в конце улицы и исчез.

Ложкин остался один. В принципе, на асфальте оставался хорошо видимый след из капель крови, за которым можно было проследить направление погони, но не было никакого желания идти за мертвой собакой. Он дошел до конца улицы и сел на порог магазина. Он чувствовал, что живая мертвая собака это только начало. Что будет дальше?

Он достал лист ватмана и начал рисовать по памяти то, что видел только что. Минут через двадцать появился Защитник.

– Я убил его еще раз, – сказал он. – Больше эта собака не придет. Пойдемте, что ли?

Когда они поднялись на Мыльную Гору, Ложкин убедился, что парка аттракционов там уже не было. Видимо, его убрали еще много лет назад. Сохранилось лишь ржавое огромное колесо обозрения. От танцплощадки остались только голые бетонные плиты со следами краски. Двадцать лет назад здесь мальчики знакомились с девочками, не совсем ясно представляя, зачем они это делают. Важен был процесс, а не результат.

Ложкин приблизился к колесу. Судя по всему, оно еще работало. Он повернул рычаг; механизм заскрипел, плохо смазанные цепи побежали, вращая махину против часовой стрелки.

– Давайте прокатимся? – предложил Защитник.

– Нет.

– Почему нет? Это же всего лишь чертово колесо. Оно не кусается.

– Мы пришли сюда не за этим, – возразил Ложкин. – Отсюда открывается вид на весь город и даже дальше. Из этой точки можно увидеть, как на самом деле выглядит этот мир. Я собираюсь увидеть все самое важное, сфотографировать и зарисовать. После этого мы отправимся домой.

– Но сверху-то видно лучше! – не унимался Защитник. – Колесо вон какое большое! Если вы хотите все рассмотреть, то садитесь на колесо. Я никогда в жизни не катался на чертовом колесе, а тем более бесплатно! Ну, мы поехали, да?

Ложкин пропустил желтую кабинку и сел в розовую.

Колесо медленно и плавно возносило их над мертвым городом.

– Вы просили меня запоминать, если я увижу что-нибудь необычное, – сказал Защитник. – Знаете, я уже увидел кое-что необычное, точно вам говорю.

– Что? – заинтересовался Ложкин.

– Живую мертвую собаку.

– Да, я ее тоже заметил.

– Послушайте, это ведь неправильно, что целый город без женщин, – сказал Защитник, – вы сделали меня, значит, вы сможете вылепить и женщин. Что, если поселить их здесь? Тогда здесь будет не так скучно. Они будут стирать и ругаться. А по воскресеньям будут загорать на пляже.

– Они не выживут здесь после захода солнца.

– Жаль. А было бы хорошо.

– А, кроме того, – сказал Ложкин, – что с ними делать потом?

– В смысле?

– В смысле, если они будут мешать.

– Спалить в печи, – угрюмо сказал Защитник. – Так как всегда поступают с глиняными людьми. Как вы собираетесь поступить со мной.

– Я не собираюсь так поступать с тобой.

– Я вам не верю, – сказал Защитник. – Можно подумать, зачем вам такая большая печь? Но предупреждаю, что я сильнее вас, и я смогу за себя постоять. Так что эти штуки со мной не пройдут. А если вы будете не нужны, что тогда сделать с вами? Как вам понравится такой вопрос, а?

И он обиженно засопел.

Верхушки елей остались внизу. Справа вдалеке показалось здание маслозавода, а за ним элеватор. Ложкин отметил, что в городе появился новый район, застроенный многоэтажными домами. Город стал другим… А в самой верхней точке колесо замерло.

Ложкин вначале просто не понял, что произошло. Потом он подождал минуту: колесо не собиралось двигаться дальше. Черт возьми, оно не собиралось двигаться дальше! Как же он мог угодить в такую простую ловушку?

– И что же делать теперь? – спросил Защитник. – Мы кажется, застряли.

– Тебя надо было меньше слушать!

– А вы на меня не валите! – возмутился Защитник. – А то все я да я! Где у вас своя голова была? Моя задача вас защищать, вот я и защищаю. А насчет остального мы не договаривались. Вы думаете, что вылепили глиняного болвана, а теперь с ним и обращаться можно как с болваном, да? Думать – это ваша задача.

Оставалось несколько вариантов действий. Вариант первый: просто подождать. До захода солнца еще далеко, всякое может случиться. Может быть, колесо еще продолжит движение, хотя это и маловероятно. Вариант второй: попытаться слезть отсюда. Насколько это реально? До средины колеса шла решетчатая лестница. Если добраться туда, то остальной путь можно пройти легко.

– Ты сумеешь спуститься? – спросил Ложкин.

– Ни в жизни. Я боюсь высоты.

– Ты же ничего не боишься!

– Я боюсь высоты и огня. Потому что мое тело хрупкое и плавкое. Если я упаду отсюда, то от меня останутся одни черепки, – сказал Защитник. – Вы попробуйте спуститься сами. Я на вас посмотрю.

Так, посмотрим вверх, – подумал Ложкин. – Можно взобраться на крышу кабинки, затем схватиться за трос. Нет, трос не проходит, он в масле. А если колесо вдруг придет в движение, то этим тросом просто отрежет пальцы. Можно попробовать схватиться за обод колеса и спуститься по нему. Пожалуй, это реально. Обод достаточно широк и удобен, по наружной стороне идет полоса из плотной резины; во всяком случае, она не будет скользить. Хорошо, а третий вариант? Просто спрятаться здесь. Тоже проходит. Если бы только знать, что происходит в городе ночью! Но, что бы ни происходило, человек, затаившийся в верхней кабинке, должен быть незаметен, если только сам не выдаст себя по неосторожности. А что, если колесо ночью заработает? Работает же оно когда-нибудь, если до сих пор не заржавело окончательно? Ночные монстры катают на ночном колесе своих ночных монстрят? Почему бы и нет?

– А ты что думаешь? – спросил Ложкин.

– Надо подождать, – ответил Защитник. – Может быть, подует ветер, и оно заработает. Подождем до ужина, а потом посмотрим. Вы хотели смотреть на город, вот и смотрите на здоровье.

В конце концов Ложкин согласился. Он достал листы, восковые карандаши и стал зарисовывать виды города. Только сейчас он заметил странную темную стену тумана на северо-востоке, километрах в пятнадцати. Горизонт в этом месте казался странно обрезанным, будто выпрямленным. Ложкин не представлял, что бы это могло быть, но определенно, это было очень интересно. На востоке имелась еще одна необычная достопримечательность: огромный желтый вихрь, напоминающий неподвижный смерч. Вихрь поднимался от земли к самому небу. Из-за расстояния было невозможно разглядеть какие-либо детали. Внизу, у основания этого желтого хобота что-то блестело, отражая солнце.

Около трех часов дня они пообедали. Защитник бросил куриные кости вниз.

– Это ты зря, – сказал Ложкин. – Вполне возможно, что собака в городе не одна. Копченая курятина пахнет так, что собаки почуют ее за три километра. Только своры голодных псов нам здесь и не хватало.

– Не надо трусить, – отозвался Защитник, – если псы появятся, я с ними справлюсь.

Время шло, но ничего не происходило. В пять часов Ложкин решил все-таки слазить вниз, но отложил это дело до шести. В семь он взобрался до решетчатой крыши кабинки и ощутил, как кружится его голова. Кабинка раскачивалась, и в такт с нею качалась земля с высокими деревьями внизу. Высота была метров тридцать, а, кроме того, гора поднималась над городом, видимым будто с высоты птичьего полета.

– Подстрахуй меня, – попросил Ложкин.

– Я не могу.

– Не можешь?

– У меня кружится голова, когда я встаю на ноги, – сознался Защитник. – Но я в этом не виноват. Это вы меня таким вылепили.

Ложкин подтянулся, перехватил руки и оказался сверху кабинки. Потом медленно встал, взялся за железный стержень, на котором кабинка висела, и понял, что не сможет больше сделать ни единого движения. Все его тело оцепенело, а пальцы, вцепившиеся в стержень, побелели от напряжения. Мир вокруг постепенно терял очертания, погружаясь в густую сметану страха, оставалась реальной лишь пропасть под ногами и судорожно напряженные пальцы. Дул небольшой ветерок, и кабинка покачивалась. Еще сильнее она раскачивалась от того, что Защитник пытался рассмотреть то, что творилось у него над головой.

– Сядь и не качай кабинку! – крикнул Ложкин.

– Я только хотел как лучше, – ответил Защитник, но кабинка продолжала качаться.

Он приказал себе смотреть в небо и перехватил левой рукой повыше. Сразу же тошнота подступила к горлу, и ему пришлось прождать несколько минут, прежде чем голова перестала кружиться. Он никогда не думал раньше, что страх высоты настолько физиологичен. Это был даже не столько страх, сколько расстройство мышления, равновесия и координации. Его ноги дрожали, и приходилось упираться ими покрепче. Каждое следующее движение давалось так же тяжело, как и предыдущее. Он двигался очень медленно и был вынужден спуститься в соседнюю кабинку и передохнуть. Солнце опускалось слишком быстро. Времени не оставалось, но он не мог заставить себя поспешить.

– А вы неплохо лазите, – сказал Защитник из соседней кабинки. – Это потому, что у вас тело легкое.

Передвигаясь с остановками, он перебрался на семь кабинок ниже, а затем по решетчатой горизонтальной штанге переполз к центру колеса. Последнее он сделал без особого труда, видимо, слегка привыкнув к высоте. Оказавшись в центре колеса, он совершенно успокоился. Вниз шла удобная металлическая лестница. Город был уже весь в тени, но солнце стояло достаточно высоко. Пройдет еще час, или чуть меньше, прежде чем оно зайдет за горизонт. За это время можно успеть вернуться домой, если бежать достаточно быстро.

Стоп! Почему же весь город в тени?!!

Вдруг он увидел, как зажигаются окна домов внизу. Один за другим, один за другим появлялись огни; Ложкин следил за этим, как завороженный. Неужели?

На самом деле солнце уже село, но отсюда, с высокой горы, плюс с высоты колеса, оно все еще казалось висящим над горизонтом. Для города внизу уже наступила ночь. И этот город проснулся. И этот город уже не был мертв. Город больше не был пуст. Ложкин услышал, как вдалеке завыли собаки, – или нечто похуже собак.

30. Нечто похуже собак…

Нечто похуже собак наверняка скрывалось в этом городе. Свет включился одновременно во многих домах. Это означало, что ночных существ много, и что они достаточно разумны для того, чтобы пользоваться электричеством. Скорее всего, они отличались от нормальных людей так же сильно, как мертвый гуляющий пес отличается от живого пса.

Он спустился к подножию колеса так быстро, как мог. Как только он ступил на землю, колесо скрипнуло и вновь начало свое медленное вращение. Через минуту Защитник тоже был на земле.

Для начала они вышли на тропинку, петляющую между густыми кустами. Солнца уже не было, но небо оставалось ярким, так что видимость была неплохой.

Кто или что мне угрожает? – думал Ложкин. – Одно дело, если это люди, от них можно просто спрятаться, а если это не люди? Если это все же животные, например, видоизмененные собаки? Это может быть чем угодно: человеком, зверем, машиной, растением, случайностью, судьбой. Болезнью или ядом, в конце концов. Может быть, с наступлением ночи здесь заканчивается кислород или выходят на охоту огромные пауки с инфракрасными сенсорами? А может быть, эпоха ныряет на шестьдесят лет в прошлое, в расцвет террора? Может быть, меняются сами свойства пространства времени, или человек просто тихо и окончательно сходит с ума?

Вспоминая ураган, который мчался вдоль узкой дорожки, и уток, проплававших на одном месте двадцать пять лет, он понимал, что в этом мире возможно все. Все, что может себе представить человек, и все, что не может.

Он осмотрелся: поблизости никого не было.

– Куда теперь? – спросил Защитник.

– Вниз по дорожке, и побыстрее. Будем пробираться к дому.

– Не пройдем. Через город не пройдем, – предположил Защитник. – Поймают нас.

– У тебя есть другой вариант?

Они поспешили вниз. Тропинка шла под гору, и они шли очень быстро. Оказавшись внизу, Ложкин сразу понял, что заблудился. Он, знавший Еламово, как свои пять пальцев, никогда в этом месте не был. Та улочка, где он стоял сейчас, в Еламово не существовала. Как свои пять пальцев, да? – он взглянул на свою левую ладонь и увидел, что пальцев стало шесть. На правой пока что оставался стандартный набор из пяти.

– Что с вашей рукой? – спросил Защитник. – У вас что-то выросло.

– Всего лишь шестой палец. Посмотрим, что вырастет дальше.

Ложкин попытался сориентироваться. Единственным правильным решением было бы пробираться к дому, то есть, двигаться на юго-восток, но для этого нужно было понять, где же этот проклятый юго-восток. Небо светилось совершенно равномерно, и Ложкин не мог разобрать, с какой стороны село солнце. По обеим сторонам улочки, пока что пустой, росли густые деревья, зато за ними виднелись дома, а в окнах домов горел свет.

Они услышали собачий лай в одном из подъездов и просто бросились бежать. Добежав до поворота, Защитник остановился и обернулся; Ложкин наткнулся на него. Посреди улицы стоял человек, одетый в темную одежду. Издалека трудно было определить, мужчина это или женщина. Ложкин перелез через дощатый заборчик и его ноги провалились по колено: это был всего лишь грязный ручей. Защитник последовал за ним. Со всех сторон росли ивы, оплетенные диким виноградом, и Ложкина это устраивало. Он стал двигаться вдоль ручья, не представляя, куда идет. Наконец, ручей нырнул под ржавую решетку.

Вдруг он услышал голос.

– Я здесь, я здесь! – кричал голос совсем близко от Ложкина, но звук оставался тихим, словно кто-то прикрутил ручку в радиоприемнике. Впрочем, с каждым повторением голос становился громче.

– Это не я сказал, не смотрите на меня! – возразил Защитник. – Это что-то у вас кричит.

Наконец, Ложкин понял. Кричал его собственный палец, лишний палец на левой руке.

– Я здесь, я здесь, я здесь! – заорал палец, теперь уже совсем громко. Похоже, что этот отросток работал как маяк, позволяя засечь Ложкина с большого расстояния. Первой мыслью было взять камень и просто разбить эту штуку, но никакого камня поблизости не было.

– Что будем делать? – спросил Защитник.

– Его нужно как-то отключить, но я не знаю как!

Ложкин остановился, не зная, что предпринять. Палец вопил уже так громко, что наверняка был слышен на нескольких соседних улицах. Еще минута – и из-за деревьев появятся преследователи, идущие на этот зов.

– Позвольте мне, – Защитник взял его руку и изо всех сил укусил за палец; в нем что-то хрустнуло. Что-то пискнуло последний раз, и палец замолчал. Защитник прокусил палец до кости, но крови совсем не было, а вместо нее из отверстий в коже выходил слабо светящийся газ перламутрового оттенка, выходил и растворялся в воздухе. Впрочем, болел этот палец почти как настоящий.

Впереди было что-то вроде футбольного поля, посредине которого горел костер. Вокруг костра стояли люди, или те, которые казались людьми. Они были одеты в черные фуфайки и громко переговаривались на незнакомом языке.

– Идем по краю, поближе к деревьям, – сказал Ложкин. – Ты идешь за мной. Старайся не спешить, может быть, они не обратят на нас внимания.

Ложкин стал обходить поле по краю. Он старался идти с непринужденным видом. Он прошел метров двадцать, когда услышал громкий окрик сзади. Он не остановился.

Окрик повторился, и Ложкин услышал топот многих ног.

– Бегите, я с ними справлюсь! – крикнул Защитник. Двое черных людей уже бросились на него, но сразу же отлетели в стороны, так, словно попали под лопасти большого вентилятора. Ложкин смотрел, как подбегают еще пятеро или шестеро. На мгновение Защитник исчез под черными телами. Затем послышался его возмущенный рык; несколько нападавших свалились сразу, остальным потребовалось еще один или два удара. Бил Защитник от души, каждым ударом можно было свалить быка. Это была сила, в десятеро большая, чем у обычного человека. За него можно было не волноваться.

Ложкин бросился вперед. Впереди была стена метра два в высоту, но он перепрыгнул ее не останавливаясь, и оказался в странном месте, напоминающем технологическую пустыню. Там и сям из земли торчали полузасыпанные компьютерные платы громадных размеров. Вместо булыжников или гальки здесь были разбитые кулеры и огромные конденсаторы. Компьютерное кладбище, подобное кладбищу автомобилей? Прямо под ногами ползали металлические черви, примерно с руку толщиной. Черви прямо на глазах прогрызали дыры в металле, поедая его. Некоторые черви поднимали безглазые головы, как кобры, однако человек их не очень-то интересовал. Времени на размышление или разглядывание не оставалось; впереди Ложкин увидел железнодорожную насыпь, по которой медленно двигался товарный состав. Защитник уже пыхтел сзади, догоняя, но и преследователи не отставали; Ложкин вскарабкался, скользя по мелким камням, и схватился за скобу на краю вагона.

Поезд шел со скоростью быстро идущего пешехода. Ложкин без труда взобрался на крышу товарного вагона, лег на нее и пополз вперед. Никаких планов у него не было, оставался лишь животный инстинкт спасающейся жертвы. Он слышал крики позади себя и внизу. Потом показался Защитник.

– Я сделал их, как котят, – гордо заявил он. – Но живучие, гады, по страшному.

– Как они выглядят?

– Похожи на людей, только лица не человеческие. Как будто вырезаны из камня. И очень твердые, я себе все руки об них побил. И есть большая проблема.

– Проблема?

– Они от нас не отстанут. Я их бью, а они опять встают. Они совсем не чувствуют боли.

Затем стало тихо. Поезд шел под мостом, потом мимо другого товарняка, идущего навстречу.

Защитник встал на ноги.

– Что ты хочешь делать?

– Прыгать, что же еще? Не волнуйтесь, я вам помогу.

Защитник подхватил Ложкина и, прежде чем тот успел что-либо понять, прыгнул на крышу другого вагона. Может быть, именно это спасло Ложкину жизнь. Он упал на крышу и прижался к ней. Крыша была совершенно плоской, если не считать узкого бортика по краю и нескольких странных выступов разного размера и формы. Повернув голову, он увидел, что Защитник подтягивается, поднимаясь на крышу – он прыгнул не совсем удачно. Преследователи показались на крыше уходящего вагона.

Сейчас они был спасены, хотя бы на время.

Вагон шел долго; постепенно стало совсем темно. Несколько раз Ложкин видел ярко освещенные станции и понимал, что, чем дальше он уходит от дома, тем меньше остается шансов вернуться. В небе не было ни звезд, ни облаков, это делало небо странным и нереальным, словно бездетальное небо ночного кошмара.

– Ты на самом деле умеешь защищать.

– Вы меня таким создали. Это не моя заслуга. Я никогда ничему не учился, и, наверное, не научусь, – ответил Защитник. – Спите, а я буду дежурить. Все-таки, сейчас ночь, а ночью люди спят.

– Тебе не хочется спать?

– Мне это не обязательно. Я ведь не человек. Но у меня есть к вам просьба. Я хочу, чтобы ко мне относились как к человеку. Обещайте мне это, и я вас буду всегда защищать.

– Это нормально, – сказал Ложкин. – Я обещаю.

– Но если вы нарушите обещание…

– Я не нарушу.

– Но если вы нарушите обещание, – настойчиво продолжил Защитник, – я стану вашим врагом. Вам ведь не хочется иметь такого врага? По-моему, это нормальные условия.

Боль в укушенном пальце стихала. Ложкин лежал неподвижно, пока не уснул. Во сне он чувствовал, что поезд остановился, затем снова тронулся, заскользил, поплыл, ему снилось, что он плывет по реке, полной крокодилов, плывет и чему-то улыбается. А когда он проснулся, над миром восходило неподвижное утро.

31. Утро…

Утро поразило его своей неподвижностью. За несколько часов тряского и тревожного сна тело настолько притерпелось к ухабам, подпрыгиваниям и раскачиваниям, мелким, но беспрестанным, что сейчас ощущало покой как опасную чужеродную среду. Может быть, именно остановка поезда заставила его проснуться.

Он спустился с крыши вагона. Две колеи железной дороги шли из ниоткуда в никуда. Поезд стоял в пустоте, то есть, никакой станции поблизости не имелось. Видимо, рассвет застал его в пути, а с рассветом здесь все останавливалось. Он посмотрел на свои руки: на каждой снова было по пять пальцев. Поверхностный осмотр тела также не выявил явных аномалий, вроде второго пупка или спящего глаза на макушке, – мало ли что могло произойти здесь за ночь.

Защитник сидел у вагона, на траве, и что-то жевал.

– Я сходил в кабину тепловоза, – сказал он, – и нашел там немного съедобной гадости. Не знаю, что это такое, но есть можно. Хотите? Немного воняет плесенью, а так нормально.

Невдалеке виднелся карьер или просто овраг, в котором блестело небольшое озеро. Блеск воды был необычен, и это сразу привлекало внимание. Вначале Ложкин подумал, что вместо воды озеро заполнили ртутью, но быстро отбросил эту мысль: у озера росли обыкновенные зеленые камыши. Все же вода не была просто водой.

– Ты видел озеро? – спросил он.

– Ага. Там вода просто офигенная. То есть, чистая. Сейчас поем и искупаюсь.

– Я не разрешаю, – сказал Ложкин. – Никаких купаний. На колесе мы уже покатались, хватит.

– Вы не имеете права мне не разрешать.

– Почему это?

– Потому что у меня человеческие права, – сказал Защитник, так мы договорились. Я могу вам даже в нос дать, если вы будете меня обижать. Это будет по-человечески.

– Браво! – согласился Ложкин. – Только этого нам еще и не хватало, в нос давать. Проблема отцов и детей.

Он подошел поближе к озеру. Это на самом деле был карьер, в котором раньше добывали глину: об этом говорили крутые стены и несколько широких глиняных осыпей голубовато-серого цвета. Такая глина встречалась довольно редко и лишь на месте давно высохших болот. Ширина озера была метров двадцать, а длина метров двести или около того. Вода в озере выглядела совершенно нереально: она вся будто бы блестела и искрилась изнутри, как жидкий бриллиант.

Спустившись по глиняной осыпи, он подошел к самой кромке воды. Некоторые из стеблей камыша оказались на самом деле чем-то вроде вертикально стоявших зеленых змеек; когда человек приблизился, они весьма юрко отползли на безопасное расстояние и снова встали вертикально, притворяясь растениями. Судя по всему, нападать они не собирались.

Отсюда было видно, что вода в озере обыкновенная, и даже не очень прозрачная, а блеск идет со дна, наполняя озеро свечением по всей глубине. Это выглядело очень красиво, и было настолько любопытно, что Ложкин присел и попробовал воду рукой: она была теплой.

Защитник разогнался, сбегая по крутому берегу, и плюхнулся в воду, подняв волну. Он нырнул надолго, его голова показалась лишь минуты через две.

– Это класс, Андрей Сергеич! – заорал он. – Ныряйте, не пожалеете! Тут на дне такое!

– Нам надо искать дорогу домой, – возразил Ложкин. – Этот день когда-нибудь закончится, и снова будут ночь!

– Отбились один раз, отобьемся опять!

Защитник выбрался на берег и лег.

– Почему все так получается? – спросил Ложкин, – Мой фотоаппарат, мои рисунки, все это пропало. Я собирался выйти в город только на час или на два, у меня была четкая определенная цель. И вот я здесь. Я ничего не сделал, я потерялся в этом мире, я сижу на берегу непонятно где и непонятно зачем, а когда наступит ночь, на меня нападут местные вурдалаки. И я ничего не делаю, потому что я не знаю, что мне делать. Как так могло получиться?

– Да ладно мучиться, – сказал Защитник, – вы искупайтесь, и все тараканы из головы убегут. Честное слово.

Дно озера быстро уходило в голубую, почти морскую глубину, видимо, карьер в свое время был очень глубоким. Свечение поднималось со дна, отдельными лучами, шевелящимися, как волосы утопленника. Ложкин нырнул так глубоко, как смог, и увидел, что дно озера все заросло блестящими растениями, выглядевшими так, будто они были сделаны из мягкого зеркала. Между зеркальными стеблями скользили небольшие зеркальные рыбы. Вдалеке виднелось несколько круглых зеркальных булыжников, а поближе целая россыпь мелких зеркальных камешков. Все это выглядело потрясающе красиво, настолько красиво, что Ложкин на мгновение ощутил себя мотыльком, летящим над цветами райского сада. Но воздух в его легких закончился, и он поспешил к поверхности. Когда он вышел на берег, его тело было опутано серебристыми нитями, такими же невесомыми, как нити паутины.

В принципе, это было верхом глупости, торчать здесь, в чужом и опасном мире, и купаться в зеркальном озере. Нужно было использовать каждую минуту дня, чтобы вернуться обратно. Но он глубоко вдохнул несколько раз и нырнул снова.

В этот раз ему удалось достать небольшой зеркальный камень, легко помещающийся в ладони. Одна из его поверхностей была плоской и отражала мир, как маленькое зеркальце. Но в этом мире не было самого Ложкина, – он в зеркале не отражался. Ложкин поворачивал камешек и так и сяк, пытаясь разгадать этот оптический феномен. Потом он вспомнил, что вампиры в зеркалах не отражаются. Может быть, в мире вампиров в зеркалах не отражается нормальный человек?

Защитник закрыл глаза ладонями и старательно загорал. Возможно, он все-таки решил поспать.

Ложкин нырнул еще несколько раз. На дне было множество зеркальных камней. Чем глубже, тем больше их становилось. Они могли иметь самую разную форму, встречались и плоские, как осколки зеркал, и вогнутые, как чаши. Но из-за глубины добраться до них было нелегко. В конце концов, превозмогая боль в ушах, Ложкин достал еще два камня. Оба были относительно плоскими.

Ложкин подсушил их на солнышке, затем рассмотрел один из них. Это зеркальце вообще ничего не отражало. Его глубина была полна голубовато-серого тумана. У Ложкина появилась идея разбить камешек и посмотреть, что будет на сколе. Он взял два камня и с силой ударил один о другой.

Один из камешков взвизгнул женским голосом, и Ложкин выронил его от неожиданности. Затем осторожно поднял снова. В зеркальце отражалось женское лицо.

32. Лицо…

Лицо симпатичной блондинки было не совсем правильным, но с явной печатью индивидуальности и безо всякой надменной кукольности, которая обыкновенно отличает стандартных декоративных красавиц. Глаза смотрели умно, но не навязчиво, как будто сквозь тебя и немного в сторону.

– Отлично, – сказал Ложкин, – минуту назад этого не было.

– Потому что я спала, – ответило лицо меланхоличным женским голосом, – отвернись, пожалуйста, я еще не привела в порядок прическу.

– Неплохая графика, – заметил Ложкин, – это я говорю, как специалист. Похоже на отличное видео, но видео ведь не может работать в интерактивном режиме. Интересно, какое здесь разрешение? Должно быть не меньше…

– О чем ты говоришь? – удивился камешек.

– О хорошем качестве изображения. Мельчайшая деталь, которую я смогу рассмотреть…

– Ее размеры равны длине световой волны. Ты кто?

– Я Андрей Ложкин, человек. А ты?

– Я Ауайоо, – нараспев произнесло женское лицо.

– Как? – не понял Ложкин.

– Ауайоо.

– Это имя или название? – поинтересовался Ложкин.

– Скорее, имя. Это имя было выдумано так, чтобы соответствовать вашим представлениям о том, как зовут инопланетянок. Статистический анализ вашей земной фантастики показал, что имена инопланетянок должны состоять в основном из гласных. По-моему, мое имя звучит красиво.

– Ты сама очень красивая.

– Я знаю, – мило улыбнулась Ауайоо. – Меня проектировали так, чтобы я соответствовала лучшим земным стандартам. Но это было давно. Ваши стандарты могли измениться. Я бы хорошо смотрелась в образе юной гимназистки. Для манекенщицы или стриптизерши я уже не гожусь. Я бы не смогла кривляться перед камерой или хохотать в тридцать два зуба. А какие сегодня носят шляпки?

– Тебя проектировали сто один год назад, – догадался Ложкин.

– Около того. Я проспала все эти годы.

– Значит, ты ничего не знаешь?

– Знать все – моя профессия, – ответила Ауайоо слегка обиженным тоном. – Но мне нужно время, чтобы восстановиться. Нужно около часа по земному времени, ты глупый, что ли, не понимаешь?

– Ты сказала, что должна знать все, – догадался Ложкин. – То есть, ты портативная справочная система? Короче говоря, микрокомпьютер, пускай построенный на других технологиях, но это же дела не меняет. Это как раз то, что мне нужно. Если ты будешь знать все, ты сможешь ответить на любой вопрос?

– Смогу, но не буду отвечать.

– Что значит "смогу, но не буду"? Вопрос должен быть правильно сформулирован?

Она мягко улыбнулась и впервые посмотрела прямо ему в глаза.

– Нет, я отвечу лишь в том случае, если знание ответа принесет тебе пользу. Но это не императив: я, как и ты, могу действовать под влиянием эмоций.

– У тебя есть эмоции?

– А ты как думаешь? Они скопированы с лучших человеческих образцов. Я умею любить и смеяться. Вот так: ха-ха. Если ты меня рассмешишь, я буду смеяться веселее. Ты даже можешь доставить мне маленькое удовольствие. Позже я расскажу как. Кстати, моя память уже достаточно восстановилась для того, чтобы ответить на твой первый вопрос.

– Как мне добраться домой? – спросил Ложкин.

– Ой, никаких проблем. Если ты поднимешься на вон тот склон, на противоположной стороне озера, ты увидишь окраину города и, возможно, даже свой дом.

– Это так близко?

– Всего лишь одиннадцать с половиной километров по прямой.

– Что меня ждет на дороге?

– Никаких серьезных препятствий, – ответила Ауайоо.

– Ты всегда говоришь правду? – засомневался Ложкин.

– Конечно нет, я ведь женщина. Что это за женщина, которая говорит правду? Но я стараюсь, честное слово. Я была создана как подарок людям, что же это за подарок, который постоянно лжет? Видишь, я противоречу сама себе, как нормальная женщина. Компьютер так не может. Послушай, неужели сейчас вообще не носят шляпок?

– Есть еще один момент, – спросил Ложкин, – искажение информационного поля. Насколько оно тебя изменило?

– Процента на четыре.

– И если я наткнусь на эти четыре процента?

– О!

– Что значит "о"?

– Просто буква такая круглая, – ответила Ауайоо. – Если ты и вправду хочешь доставить мне удовольствие, то пощекочи камешек с задней стороны, там, где небольшая выпуклость. Ты будешь меня ласкать и обо мне заботиться, а я буду помогать тебе и мило ворчать. Мы можем быть друзьями.

Ложкин перевернул камень и сделал то, о чем его просили.

– А теперь расскажи мне все, – сказал он.

– Все – это слишком много.

– Андрей Сергеевич, с кем вы там разговариваете? – крикнул Защитник.

– Иди сюда, посмотришь. Я нашел одну интересную вещь.

Когда Защитник подошел, Ауайоо надула губки и замолчала. Похоже, что она не реагировала на его мужское обаяние.

– Это супер! – сказал Защитник, – я ведь говорил вам, что какие-то женщины здесь должны водиться. Без женщин нельзя. Вот мы и нашли одну, правда, не очень симпатичную и без низа. Это русалка?

– Избавь меня от твоего гомункулуса! – жестко сказала Ауайоо.

– Как ты меня назвала? – возмутился Защитник.

– Гомункулус. Простейший одноразовый силикатный робот. Таких как ты изготавливают для выполнения единственного задания, а потом обязательно уничтожают. Сразу же!

– Уничтожают?

– Я не буду разговаривать с гомункулусом.

– Ну хорошо! – сказал Защитник, – значит, я одноразовый робот, и вы тут сговариваетесь как меня убить. Эта уродка даже говорить со мной не хочет. Тогда я ухожу. Пока всей компании!

И он зашагал вдоль края карьера.

– Подожди! – крикнул Ложкин, но Защитник не обернулся.

– Оставь его, – сказала Ауайоо. – Он найдет дорогу домой, в него встроена система ориентировки. Ты слишком вольно с ним обращаешься, это неправильно. Гомункулусов нужно всегда держать под контролем, иначе они не смогут выполнять свои функции.

– Я пообещал ему человеческие права.

– Это ничего не значит. С таким же успехом ты можешь пообещать человеческие права телевизору. Он просто не сможет этими правами воспользоваться. Когда ты собираешься его уничтожить?

– Я не собираюсь его уничтожать.

– Ты уничтожишь его не позже, чем через двадцать дней, – твердо сказала Ауайоо. После определенного короткого срока эти роботы начинают самопроизвольно размножаться. Если ты опоздаешь с уничтожением, то их станет десять, потом сто, потом миллион. Ты этого хочешь?

– Нет, я этого не хочу.

– Значит, придумай, как его убить. И поскорее! Кстати, я уже могу ответить на большинство твоих вопросов. Спрашивай.

– Тогда у меня один большой вопрос, – сказал Ложкин. – Расскажи о своей планете.

33. Планета…

– Планета эта совсем не моя, – довольно сухо ответила Ауайоо, – Я была создана для жизни здесь, на твоей несчастной земле. В девятьсот четвертом году, кстати, по вашему же несчастному летоисчислению. А пришло все это с планеты, название которой невозможно выговорить на вашем языке. Оно бы звучало как простой щелчок. Назови ее как угодно.

– Там живут существа маленького роста? Серебристые гуманоиды высотой метр двадцать?

– Все ты знаешь! Если ты такой умный, то зачем спрашиваешь?

– Я угадал? – удивился Ложкин.

– Почти. Но они не похожи на ваши наивные технологические мифы. Просто оказалось так, что остановка биологических часов возможна лишь в детстве. Как только начинается половое созревание, вместе с ним подкрадывается старение и смерть. Поэтому биологические тела консервируются в возрасте, который соответствует примерно вашим десяти годам. А после этого они живут много тысячелетий, не старея. Они бессмертны. Они живут в детском теле и пользуются детским мозгом, но в остальном они не дети и не взрослые. Даже не старики. Они существа с жизненным опытом десятков тысяч лет. Вы перед ними – никто и ничто, в лучшем случае беспомощные младенцы нескольких дней отроду. Вы никогда не смогли бы понять их, но они легко опускаются до вашего уровня и могли бы общаться с вами. Они сохраняют живость восприятия, превосходное творческое воображение, они любознательны и веселы. Но при этом они мудрее всех ваших старцев вместе взятых. Они любят играть и воспринимают жизнь как игру. Или как приключение, – поэтому они и сунулись к вам.

– Потрясающе. Но у них нет любви, – заметил Ложкин, – правильно? Они ведь живут в детских телах.

– У них нет половой любви, – согласилась Ауайоо, – но они все любят друг друга, – если хотят. Некоторые развивают в себе способность к эротическим играм. Но это все не по-настоящему. Им не нужно размножаться, потому что они не умирают. Бессмертие это очень сильная штука, она важнее, чем любовь. Чем все наслаждения мира. Бессмертие – это возможность бесконечной спирали личной эволюции. Эволюция природы сменяется эволюцией сознания, воли и чувства. Разве ты бы не выбрал бессмертие, если бы тебе предложили выбирать? Они учатся, работают, занимаются наукой и спортом, – живут так же, как и вы, только не враждуют и не спят друг с другом.

– Не враждуют? – удивился Ложкин. – Я могу поверить, что они не спят друг с другом. Но враждебность… Это свойство любой высокоорганизованной материи.

– Ваша проблема в том, – сказала Ауайоо, – что вы никогда не встречались с высокоорганизованной материей, и считаете таковой самих себя. Их раса не была агрессивной с самого начала. Затем агрессивность направлено свели к нулю с помощью генетических манипуляций. Так поступают все развитые цивилизации, не желая сидеть на пороховой бочке. Это потребовало долгого времени и больших трудов. Высокой культуры. Еще многих вещей. С вашей точки зрения, эти существа наивны и дружелюбны. Они не знают страха, гнева или ревности, поэтому земная культура всегда оставалась для них великой загадкой. Вначале они изучали вас. Потом они пришли к вам, чтобы предложить дружбу. Дружбу, как свое понимание жизни. Они пришли, как миссионеры к дикарям. Они понимали, что рискуют. Но они не понимали, насколько сильно они рискуют.

Этот мир, где мы с тобой разговариваем сейчас, был одним большим подарком для вас, жителей земли. Собственно, он был одной большой комнатой с игрушками. Большим подарочным набором, подобранным так, чтобы сразу покорить ваше воображение. Игрушки эти были прекрасны. И игрушек этих было очень много. Хватило бы на всех. На все копошащиеся людские миллиарды.

– Миллиарды – это слишком много, – возразил Ложкин. – Всем бы все равно не досталось.

– Посмотри на озеро.

Ложкин посмотрел, но не увидел ничего нового. Озеро все так же искрилось под мягкой рябью прозрачных волн, прекрасное, безмятежное, как сон младенца или как улыбка идиота, – было в нем и то, и другое. Эта неопределенность раздражала Ложкина.

– Каждый раз, когда ты на него смотришь, – продолжила Ауайоо, – ты видишь перед собой другое озеро. В него, как и в вашу классическую реку, нельзя войти дважды. На дне озера есть бесконечное количество камней, подобных мне. Они все разные и так же не похожи друг на друга, как разные игрушки в магазине. Но и само озеро со всеми камнями меняется бесконечное количество раз. И вот, мы уже получаем бесконечность в квадрате. Следишь за мыслью? Бесконечность совершенно разных подарков, умноженная на бесконечность изменений озера. Но и вещей, подобных этому озеру, здесь, в этом мире, бесконечное количество. Итак, мы получаем бесконечность в кубе. Именно столько подарков было предложено вам, землянам. Не просто бесконечность, а неисчерпаемость, неподвластная никакому воображению. Но твой предок выбрал просто тяжелый и простой кусок золота. Это на вас похоже, не правда ли?.. Знаешь, бессмертных не так-то легко убить. Твой предок перерезал глотки двоим и попытался изнасиловать третью. Но он испугался, когда сорвал одежду и понял, что перед ним ребенок.

– Испугался?

– Очень испугался. Он решил, что за детьми придут взрослые, – придут и отомстят. Так ведь обычно происходит на вашей планете. Это в вашем стиле. Он не стал насиловать, а просто разбил ей голову чем-то тяжелым. Потом он стащил тела в подвал и начал закапывать. В этот момент они ожили, потому что тела бессмертных могут восстанавливаться. Они попытались объяснить ему суть дела и поговорить с ним, как с разумным существом, но он убил их снова и повторял это до тех пор, пока их жизненная сила не истощилась и они не начали разрушаться. Он убил каждого из них, в общем, двадцать девять раз. Это заняло у него три дня и четыре ночи тяжелого труда. Он работал старательно и целеустремленно: как человек, который старается извести в своем доме клопов.

Пришел момент, когда они умерли окончательно. С тех пор он боялся, что однажды появятся взрослые, сильные и злые, жестокие гости. И лишь много лет спустя он понял, что наказание будет совсем иным: станут умирать его собственные дети.

– Это было наказанием?

– Нет, я оговорилась. Конечно, нет. Это было лишь вторичным искажением инфо-поля. Энергия его поступка отразилась и ударила в него самого, но при этом вначале она исказила тот мир, который был приготовлен в подарок. Сейчас этот мир уже совсем не весел, он превратился в злобного призрака; мир-призрак живет самостоятельной жизнью, здесь до сих пор идет безумная эволюция, одни жуткие виды сменяются другими, пожирают другие, разрушают другие. Здесь все изменилось за сотню лет, все. Этот мир, какой он есть сейчас, создан виной твоего предка, это мир его вины, страшный мир. Бесконечность ужаса, возведенная в куб. Неисчерпаемость страха.

– Страшный мир?

– Ты только представь, что было бы, если бы человеческие игрушки зажили своей жизнью. Вы, люди, написали множество триллеров на эту тему. Сейчас перед тобой игрушки пришельцев, тысячекратно, миллионократно превосходящих людей. Чем играются ваши дети? Танками, пистолетами, львами, слонами, динозаврами, роботами-трансформерами, всякими уродливыми персонажами комиксов. Это нормально, и так играют везде. А теперь вся эта чепуха оживает. Что, страшно?

– Все это нужно уничтожить, – сказал Ложкин, – взять что-нибудь полезное, а остальное уничтожить.

– Ха-ха-ха! – ненатурально засмеялась Ауайоо. – Попробуй, уничтожь, может быть, у тебя получится. Никто из людей не сможет сделать этого, вы даже не сумеете закрыть маленькую дверь, соединяющую два мира. Что говорить о большем? Сбросьте на эту дверь миллион ваших ядерных бомб, и она все равно останется открытой. При всем том, что закрыть ее проще, чем шевельнуть пальцем. Нужно лишь знать, как это сделать. А что касается желания утащить отсюда побольше ценностей, то сообщаю тебе: все, что ты возьмешь отсюда, может быть опаснее, чем мешок с чумными блохами.

– А может и не быть?

– Может и не быть. Кстати, эти три камешка, которые ты несешь с собой, тебя определенно не убьют. Бери, не бойся.

– Ауайоо, – спросил Ложкин, – я знаю, что такое первый камешек, и ты мне очень нравишься, честное слово. Но что собой представляют другие два камешка в моем кармане?

– Ой, мне нравятся галантные мужчины, Андрюша. Так и быть, скажу честно, от всей души: не знаю.

– Ты же знаешь все!

– Они пока что спят, как спала я до сих пор. Пока они спят, информация закрыта. У тебя есть другие вопросы?

– Меня есть самый главный вопрос. Что я должен сделать, чтобы снять проклятие?

– Зачем тебе это?

– Потому что я хочу жить. И хочу завести детей.

– Каждый отвечает только за свои собственные грехи, – ответила Ауайоо. – В мире вины у каждого собственная вина. А вина – это такая штука, которую не обойти и не объехать. Это тебе не грех, когда ты покаялся и снова чист. Грех может быть прощен, вина – нет. Вина создает свои миры, которые реальны и живут независимо от тебя; создает своих кобольдов, которые сигают тебе на плечи, не обращая внимания на то, что ты уже давно исправился. Это не я придумала, это один из ваших философов… Пошли, что ли? Мы и так с тобой заболтались, старик. Только не клади меня в карман, я хочу смотреть по сторонам. Обходи озеро справа, там есть дорожка.

34. Дорожка…

Дорожка была едва заметной, но само ее существование говорило о том, что кто-то или что-то регулярно ходит здесь. Ложкин обошел озеро и поднялся на высокий склон противоположного берега. Солнце уже взошло высоко, но мир вины еще оставался по-утреннему тих. Впрочем, он и останется тихим до самой ночи, – подумал Ложкин. – Пустыня безбрежного покоя, полная спящих тарантулов.

Вдруг ему пришло в голову, что его собственный мир – тоже мир вины. Вины людей, провинившихся перед богом. Их изгнали из рая в этот чудовищный заповедник, называемый Землею, и оставили там существовать, плодя без счета новые поколения. Всего лишь заводные игрушки юного бога, получившие право на самостоятельную жизнь и самостоятельную смерть. Искалеченные марионетки с оборванными ниточками. Страдающие, и привязывающие свои ниточки к первой попавшейся ерунде. Дрессирующие сами себя во имя несуществующих фантомов. Снежинки, тонущие в океане боли.

– Ты видишь город? – спросила Ауайоо. – Впереди, за лесополосой.

– Да.

– Иди прямо вперед и увидишь свой дом. Гарантирую, что никаких опасных для жизни приключений по дороге не будет.

– Но как я мог оказаться так близко от дома? Поезд шел всю ночь.

– Здесь не такие уж и большие расстояния, – сказала Ауайоо. – Этот мир весь тянется-то километров на тридцать в поперечнике, не больше. Пространство здесь замкнуто, поэтому поезд ходил по кругу, проникая каждый раз в новый пространственный лепесток. Поэтому до города рукой подать.

– Это выше моего понимания, – сказал Ложкин.

– Вот и ладненько. Кстати, меня удивляет, что в вашем мире уже не носят корсетов. Ты можешь себе такое представить? Моды изменились невероятно. Вначале женщины надели брюки, потом подняли юбки от щиколоток до колен, потом надели мини, а сейчас они уже загорают голыми на пляжах! Я даже не знаю, как к этому относиться!

– Относись как к воплощению духа свободы, – ляпнул Ложкин.

– Воплощение духа свободы? – удивилась она. – Это как перевести на нормальный язык? Топай вперед, философ мой, а я, пожалуй, буду мурлыкать песенку. У тебя дома есть женские журналы? "Мой уголок я убрала цветами", – тихо и очень красиво запела она.

По пути они не встретили ничего необычного, кроме нескольких сморвов, лежавших в придорожной пыли. Трое из них выглядели как птица с перебитым крылом, остальные напоминали маленьких оленей со сломанной задней лапой. Один сморв пытался ползти за человеком и один чуть не укусил его за ногу. Видимо, этой мрази здесь развелось немало. Под деревьями Ложкин нашел мертвого сморва, напоминающего детеныша шимпанзе.

– Это паразиты, вроде ваших пиявок, – сказала Ауайоо, – но их жало может быть полезно для здоровья. На твоем месте я бы вытащила жало хотя бы у этого. Никогда не знаешь, что тебе пригодится.

– Кроме сморвов здесь что-нибудь живет? – спросил Ложкин.

– Ой, конечно! Здесь образовалась целая биосфера. Сморвы самые мелкие и самые безобидные. К счастью для тебя, остальные просыпаются ночью. Есть крупные твари – размером со слона, они живут в болотах, на северо-востоке отсюда. Все это результат искажения инфо-поля.

– Я не имею никакого понятия об инфо-поле, – сказал Ложкин, – просвети меня хотя бы чуть-чуть.

– Инфо-поле это основной элемент реальности, – ответила Ауайоо. – Я не могу изложить это научно, потому что твой мозг не подготовлен к восприятию многих понятий. Я могу предложить сравнение. Информационное поле, оно как невидимая и всепроникающая грибница, на которой здесь и там вырастают плотные грибы материальных предметов, процессов или событий. Инфо-поле определяет все, но, с другой стороны, каждый предмет и каждый поступок обратно искажает и изменяет его. Так существует и эта вселенная, и мириады других миров. Земная наука пока что видит лишь грибы и не догадывается о грибнице. Кстати, ты мне не ответил насчет женских журналов.

– Зачем тебе читать журналы, если ты можешь знать все и сразу? – спросил Ложкин.

– Для удовольствия, зачем же еще? Это удовольствие – получать информацию понемногу, рассматривать фотографии, читать разную ерунду, – в жизни должно быть место радости. Я люблю читать журналы с конца, так интереснее, а ты?

Выходя из лесополосы, совсем недалеко от околицы городка, Ложкин заметил на тропинке белый прямоугольник почтового конверта. Он поднял его, осмотрел со всех сторон и даже посмотрел на просвет. Внутри был листок бумаги. Ни почтового штемпеля, ни адреса не имелось. Чистый свежий конверт, без следов влаги или грязи. Похоже, что положили его совсем недавно. Неужели кто-то дожидался Ложкина на этой дороге?

– Разумеется, это тебе, – вмешалась Ауайоо. – Я бы посоветовала тебе выбросить это, а еще лучше – сжечь. Но ты ведь не послушаешь меня.

– Не послушаю.

– Тогда хотя бы не разрывай его сейчас. Потерпи немного. Чем позже ты откроешь конверт и прочтешь послание, тем будет лучше для тебя. Или, может быть, ты все-таки выбросишь это письмо?

35. Письмо…

Письмо он не стал выбрасывать, но решил для начала спрятать.

В холле второго этажа имелись широкие полки с книгами, заставленные наполовину. Ложкин выбрал самую непримечательную из книг (некий Сучков, том второй) и вложил письмо между страниц. На переплете изобразил фломастером большую фиолетовую звезду. После этого пошел в кухню готовить завтрак.

Он приготовил яичницу и открыл банку маринованных грибов, заел все это черствым хлебом с майонезом. Кулинарное искусство никогда не было его коньком. В отсутствие женщины он обычно переходил на подножный корм, как северный олень, – просто, чтобы не тратить неповторимое время жизни на такую чепуху, как приготовление пищи. Подкрепившись, он вышел из кухни и направился в кабинет, чтобы наконец-то заняться неработающим компьютером деда. Еще раз взглянул на книжные полки и на столик у окна. Как ни странно, но письмо лежало на столике.

Письмо, которое он сам только что вложил в книгу, сейчас лежало на столике в двух метрах от книжной полки.

Ложкин осторожно взял конверт, так, будто он был отравлен или мог ударить электрическим током, взял и еще раз внимательно осмотрел. Он сам не знал, что ищет. То, что у письма нет ни лапок, ни моторчика, ни крылышек, это и так понятно. Сам конверт двигаться не может. Значит, его кто-то перенес.

Но кто?

Холл, в котором стояли книжные полки, был расположен рядом с кухней, в которой Ложкин только что готовил яичницу. Дверь кухни оставалась открытой. Все время оставалась открытой. Значит, никто не мог проникнуть в холл и переложить письмо так, чтобы остаться незамеченным! Разве что кто-нибудь поднялся по наружной стене, влез в окно, переложил письмо и удрал, причем сделал это совершенно бесшумно. Более, чем нереально.

На всякий случай Ложкин высунулся в окно и посмотрел вниз. Гладкая задняя стена, внизу под стеной топорщится чахлый сад, в котором радуются жизни несколько низкорослых яблонь. Нет, никого здесь не было. Получается, письмо переползло само? Может быть, оно двигалось на манер улитки?

Он попытался узнать об этом у Ауайоо, но та не отзывалась. Ложкин даже постучал ее о подоконник, чтобы разбудить, но ничего этим не добился. Похоже, что Ауайоо могла работать лишь в том мире. Впрочем, кто ее знает? Второй камешек все так же ничего не отражал, зато третий исчез. Тот самый, который еще недавно отражал глубину, наполненную туманом.

– Ладно, – сказал Ложкин, – будем считать, что в мое отсутствие в доме развелись невидимки, которые воруют вещи. Ничего, нормальное дело, нам не привыкать.

Он снова поднялся на второй этаж и вложил письмо в тот же самый томик Сучкова. Потом ушел возиться с компьютером. Он был почти уверен, что письмо и в этот раз не останется на месте.

Провозившись около получаса и не добившись результата, он снова вышел в холл и снова увидел письмо, лежавшее на столике.

Хорошо, – подумал он, – все очень хорошо. Теперь мы попробуем тебя поймать.

Он взял на кухне банку с мукой и рассыпал белую пыль тонким слоем на столе и вокруг стола. Письмо снова вложил в томик Сучкова. Он был слишком заинтересован происходящим, чтобы мучить какой-то допотопный компьютер, у которого, скорее всего, окончательно умерла материнка, поэтому просто спустился на первый этаж и начал мерить комнату шагами. Защитник оказался молодцом: за те два или три часа, на которые он опередил Ложкина, он вставил новые стекла взамен выбитых. Сейчас Защитник сидел на лавочке за окном, на его коленях сидела очередная баба, а подружка бабы сидела рядом, прижимаясь теплым боком к Защитнику. Все трое курили сигареты и мило болтали. Защитник не выглядел расстроенным или сердитым. Баба, сидевшая у него на коленях, время от времени начинала ржать, как лошадь.

Почему они могут быть счастливы, а я не могу, – подумал Ложкин, – чем они лучше меня? Почему я вынужден ходить кругами в одиночестве, почему в моей судьбе постоянно идет дождь? Я тоже хочу выйти на улицу, сесть на лавочку, посадить кого-нибудь к себе на колени, и щекотать этот экземпляр за интимные места. Осточертело мне все, обрыдло, опостылело!

Он прижался лицом к стеклу.

Защитник увидел его и призывно махнул рукой.

– Андрей Сергеевич, присоединяйтесь к нам! Нам в карты четвертого не хватает.

Его громкий голос был хорошо слышен сквозь стекло. Ложкин развел руками и показал на свой лоб, показывая, что у него болит голова, потом отошел от окна. Он был зол и раздражен. Побродив по комнате еще минут пятнадцать, он пошел наверх.

Его идея сработала.

На муке отчетливо отпечатались следы не то маленьких лап, не то маленьких ног. Причем существ определенно было несколько, три или четыре, не меньше того. Теперь оставалось лишь поймать их в капкан.

В качестве капкана подойдет обыкновенная мышеловка. Множество мышеловок имелось в чулане с продуктами.

Поставив несколько мышеловок, он сел в кресле и стал ждать. Итак, что же мы имеем? – думал он. – На первый взгляд, задача не решается. Есть дверь, которую нельзя закрыть и страшный мир, который скрывается за этой дверью. Равновесие неустойчиво и становится все более неустойчивым с каждым годом, потому что ужас эволюционирует. Рано или поздно он провалится сюда. С другой стороны, там существуют миллиарды вещей, которые, при правильном подходе, могли бы превратить нашу планету в сверх-цивилизацию. Но взять нельзя ничего, или почти ничего. Безопасна лишь глина, из которой можно изготовить практически любую вещь. Плюс, секира занесена и над моей личной, щуплой, но такой дорогой шеей. И я даже не знаю, как эта секира выглядит. Подведем итог: кажется, я знаю, как разделаться со всем этим. Кажется, я знаю ответ. Я догадался!

Ему срочно требовалось с кем-то поговорить. Защитник, эта превосходная дубина, для разговора не годился. И тут Ложкин вспомнил о Собеседнике.

Вот кто поможет мне! Собеседник!

36. Собеседник…

Собеседник спал без черной тряпки, его губы вздрагивали во сне. Тряпка валялась а полу. Ложкин, посомневавшись немного, дернул его за мочку уха. Собеседник проснулся.

– Прошу прощения за столь бесцеремонное обращение, – начал Ложкин.

– Просить прощения нужно за другое, – перебил его Собеседник, – вы соизволили накрыть меня тряпкой и оставили наедине с вашей макакой, которая, как вы могли заметить, очень агрессивна и быстро растет. Мне не нравиться сидеть двое суток под тряпкой, ожидая пока волосатое чудовище откусит мне нос!

– Но тряпка лежит на полу, – заметил Ложкин.

– Разумеется, этот зверь ее и сдернул, когда понял, что под нею кто-то есть.

Ложкин посмотрел на обезьяну, устроившую себе гнездо на шкафу. Животное и в самом деле заметно подросло. Если так пойдет дальше, со временем она станет размером с Кинг-Конга. Только этого еще не хватало.

– Я понимаю вас, молодых людей, – продолжал брюзжать Собеседник, – у вас балы, мазурки, приемы, философские споры, сигары и карты до утра, – но надо же и честь знать! Вы активировали меня, поэтому должны принять ответственность!

– Хорошо, я прошу прощения, – сказал Ложкин. Он с удивлением смотрел на это существо, законсервированное во времени, с такой уверенностью говорящее о балах, как будто само там вчера отплясывало. Существо даже не из прошлого, а из позапрошлой эпохи. И все же, в нем была какая-то особенная прелесть настоящего, ореол истинности. Может быть, просто та эпоха была не столь искусственной и фальшивой, как эта? У Собеседника был характер, Ложкин был уверен, что он не способен предать или продаться, что для него слова "честь", "отчизна", «долг» не на двенадцать тысяч триста пятидесятом месте, как у современных людей. Что, если он произнесет слово "Бог", это не будет бог юродивых старух, это будет нечто иное, уже совершенно непонятное нам. Это ощущалось: скорее всего, Собеседника изготавливали по лучшим образцам того времени. Хотя искажение инфо-поля наверное задело и его.

– Кто из нас настоящий? – вдруг спросил Собеседник.

– Что? – удивился Ложкин.

– Вы стоите неподвижно, словно вас вылепили из глины. Я рад, что смог вас слегка пристыдить. Вы пришли ко мне по делу или по зову сердца?

– Сам не знаю, – ответил Ложкин. – Я хотел спросить, можно ли изготовить из глины техническое устройство?

– Можно, если оно не превышает возможностей цивилизации, создавшей меня. Вы можете создать антигравитационный аппарат, но не сможете слепить вечный двигатель.

– Понятно. Можно ли из глины изготовить лекарство?

– Это должно получиться без особых проблем.

– Лекарство от каких болезней я могу создать?

– Против любых, известных людям, – ответил Собеседник.

– Могу ли я изготовить лекарство от смерти?

– Вы не можете стать бессмертным, – ответил Собеседник, – но вы можете создать вещество, останавливающее взросление ребенка. Ребенок будет бессмертным.

– Можно ли изготовить вещество, заменяющее пищу?

– Да.

– Можно ли изготовить семена неизвестных на земле растений или животное неизвестной породы?

– Да.

– Можно ли изготовить золото?

– Да, но это требует определенного искусства.

– Можно ли изготовить деньги?

– Можно, но это будут фальшивые деньги. Это связано с номерами купюр. Нельзя изготовить уже существующую купюру, а банкнота с несуществующим номером по определению является фальшивой. Есть еще вопросы?

– У меня остался самый главный вопрос, – сказал Ложкин. – Можно ли изготовить дверь, которая плотно закроет проход между двумя мирами? Такую дверь, которую бы смог открыть только я?

– Отлично! – восхитился Собеседник. – Поздравляю, это гениальная идея. Если проход будет закрыт, исчезнет опасность для всей вашей планеты. Уверяю вас, сейчас эта опасность реальна. Но клянусь честью, я не знаю, можно ли изготовить такую дверь. В любом случае, это будет невероятно сложно и потребует громадного терпения, умения и таланта.

– Я попробую, – сказал Ложкин.

– Обязательно попробуйте, – сказал Собеседник. – Знаете, а вы с каждым днем мне нравитесь все больше. Мне, честное слово, очень хочется посмотреть, как вы сделаете все это. Пусть не участвовать, а только посмотреть. Кажется, что мне на самом деле посчастливится увидеть великие дела.

37. Великие дела…

Великие дела Ложкин решил начать с создания универсальной пищи.

Но, войдя в мастерскую, он сразу же заметил такую вещь, которая несколько охладила его самоуверенность. Это было странное пятно на стене. Пятно напоминало голубовато-серебристую кляксу. Оно имело глубину, которая двигалась. От пятна веяло чем-то таким, от чего сразу хотелось стать грустным и серьезным, хотелось остановиться и задуматься. Это ощущение было словно поток холодного воздуха. Ложкин остановился в недоумении. В глубине пятна образовалось нечто, напоминающее грозящий указательный палец. Предостережение?

Как только Ложкин осторожно коснулся пятна рукой, оно исчезло, но уже через несколько секунд снова возникло на противоположном конце стены.

– Ну и черт с тобой! – сказал Ложкин. – Ты меня совершенно не интересуешь. Даже если ты и живое, это только твои проблемы.

Пятно заколебалось, растеклось шире, туман внутри него начал рассеиваться. Вскоре из серо-голубой глуби на Ложкина смотрел широко открытый любопытной глаз. Глаз моргнул, в его уголке сверкнула слезинка.

– Смотри сколько хочешь, это меня не интересует, – сказал Ложкин. – Можешь грозить мне сколько угодно, это на меня не действует.

Глаз мигнул еще раз и превратился в устрашающие челюсти. Пятно при этом растеклось по стене, как минимум, на квадратный метр. Челюсти выглядели совершенно натуральными, так, словно они виделись сквозь дыру в стене.

– Ладно, ты прав, – согласился Ложкин, – в таком виде ты действительно действуешь мне на нервы. Будь добр или добра, не отвлекай меня от работы, я задумал несколько интересных вещей. Не мешай мне, ладно?

Пятно свернулось в маленький кружок. Похоже, что оно было разумно и обладало не таким уж склочным характером. Ложкин принялся за работу.

Вначале он вылепил из глины небольшой предмет, величиной с сардельку. Затем положил на него пальцы, закрыл глаза и сосредоточился. Он ощущал, как предмет разогревается под его пальцами; затем послышалось слабое шуршание и потрескивание, предмет несколько раз дернулся и замер. Ложкин открыл глаза и увидел лежащий перед ним плод неизвестного растения. Плод больше всего напоминал баклажан. Теоретически, это была идеальная пища. Оставалось лишь ее попробовать.

Ложкин отрезал кусочек плода, поднес к лицу и понюхал. Запах был необычным, одновременно и фруктовым, и напоминающим запах вареного мяса. Однако эта штука могла оказаться ядовитой не меньше, чем бледная поганка. Класть этот кусочек в рот Ложкин не собирался. Зато он собирался проверить другую идею.

Внутри плода (который Ложкин про себя уже окрестил гибридом Л-1) имелись мягкие белые семена. Ложкин взял одно из семян и пошел в спальню первого этажа, где на окнах стояли горшки с геранями, толстянкой и чахлыми гранатовыми деревцами. Густой солнечный свет лился сквозь стекла. Ложкин выбрал один из горшков, воткнул семечко в землю и обильно полил его водой.

Листики на гранатовом деревце сразу же сморщились и опали. Еще через минуту маленький ствол переломился пополам; Ложкин взял его в пальцы и понял, что от древесины остался лишь пучок волокон, мягкий, как пучок нитей. Вся остальная органика бесследно исчезла, скорее всего, семечко ее высосало и использовало для своих нужд. Но это было только началом.

Еще через пару минут вода, все еще заливавшая землю в горшочке, закипела. Затем из-под пузырьков и пара проклюнулся зеленый росток и начал быстро увеличиваться. Он рос со скоростью секундной стрелки. Было видно невооруженным глазом, как плотные корни буравят землю, как разворачиваются почки и набухает стебель. Вода выкипела, от горшка веяло жаром, уже начинала вонять и плавиться краска на подоконнике. Зеленый росток вытягивался, наклоняясь параллельно косым солнечным лучам. Высокая температура совершенно ему не мешала.

Ложкин еще раз набрал лейку и полил растение. Горшок зашипел, и от него повалил пар. Вода очень быстро испарялась, и Ложкин продолжал поливать. Минут через десять рост растения прекратился. Теперь оно имело ствол толщиной с большой палец, несколько ветвей и широкие мясистые листья, под каждым из которых висела небольшая сосиска плода. Плоды были голубовато-зеленого цвета и смотрелись аппетитно.

Ложкин представил, что случится, если хоть одно их этих семян попадет в открытую почву. В свое время кактус опунция чуть было не уничтожил целый континент Австралию, но гибрид Л-1 рос в миллион раз быстрее, чем тот кактус, при этом разогревал почву так, что существование любой другой жизни поблизости становилось невозможным. Это растение вызвало бы не просто экологическую катастрофу, – его размножение означало бы гибель планеты. Экологическая бомба мощностью в миллиард миллиардов мегатонн, вот что это такое.

Ложкин снова ужаснулся той разрушительной силе, которая скрывалась в мире за открытой дверью. Срочно нужно было что-то делать. Срочно уничтожить растения и все его семена. Обязательно все! Обязательно и прямо сейчас! Любая случайность – и одно из семян может попасть в землю за домом. Например, глупая обезьяна примет плод за разновидность банана, надкусит его и, поняв свою ошибку, выбросит в окно!

Он бросился к двери, собираясь бежать в мастерскую, где остался надрезанный плод, но остановился, вспомнив о растении на подоконнике. Сколько на нем плодов? Шесть, семь, восемь, и девятый маленький, возможно недоспелый. Катастрофа может произойти в любую секунду. Ведь неизвестно, как это растение распространяет свои семена. Может быть, плоды взрываются, рассыпая свое содержимое во все стороны? Может быть, семена снабжены ложноножками и сами начинают ползти вниз по стеблю? Может быть…

Он схватил все еще горячий горшок с растением, обернув его полотенцем, и вышел из комнаты. Здесь он столкнулся с Защитником, который с удовлетворенным видом выходил из туалета, на ходу застегивая ширинку.

– Красивый цветочек, – сказал Защитник. – Куда вы его несете?

– Хочу его сжечь, – ответил Ложкин.

– Зачем? Давайте подарим его кому-нибудь. У меня ведь много знакомых. Лёле Бодкиной, например.

– Ни в коем случае, он ядовит.

– Ну мы же не будем его есть, – не унимался Защитник.

– К нему нельзя прикасаться, он заражен.

– Ну, тогда другое дело, – согласился Защитник и пошел куда-то по своим делам. Он остановился в дверях.

– А чем можно заболеть?

– Энцефалонекрозом, – наугад сказал Ложкин.

– Это мне не грозит, – улыбнулся Защитник, – я ж здоровый как дуб, болячки ко мне не прилипают.

Ложкин поставил горшок с Л-1 в большую печь для обжига, рядом положил надрезанный плод, а так же отрезанный кусочек. Закрыл дверцу. В большой термокамере было внутреннее освещение, а так же маленькое окошко, сквозь которое можно было смотреть за тем, что происходит внутри. Он включил печь и температура начала повышаться.

Жар уже достиг девятисот градусов, но растение, судя по всему, чувствовало себя превосходно. При тысяче градусов его листья стали желтеть и сворачиваться. Как могла белковая ткань выдерживать подобную температуру? А что, если мощности печи не хватит, чтобы эту штуку сжечь?

Должно хватить, – сказал себе Ложкин, – все же плод был слеплен из глины, а печь может обжечь любой глиняный предмет, она для того и создана. Резерв печи был две тысячи двести градусов.

При тысяче ста девяноста плоды набухли и с грохотом взорвались. Удар был такой силы, что тяжелая печь покачнулась. Свет внутри нее погас, температура стала падать. "Нагревательный элемент поврежден", – зажглась и замигала красная надпись. Л-1 сумел повредить печь! Что еще можно сделать?

Но через минуту красная надпись исчезла. Она сменилась другой: "Включен аварийный режим повышенной надежности. Не пытайтесь отключить печь самостоятельно!" Видимо, дед предусмотрел возможность подобных вещей. Внутренний свет включился снова. Температура поднялась до тысячи шестисот, и растение съежилось. Его семена, прилипшие на стенки камеры, превратились в прозрачные капельки. При тысячи восьмистах гибрид Л-1 перестал существовать. В этот раз все обошлось. Но Ложкин собирался попробовать снова.

В этот раз он собирался изготовить золото. Это было следующим великим делом. В данный момент он не нуждался в деньгах, но данный момент не будет длиться вечно, планов ведь много, и они требуют затрат, а, с другой стороны, золото есть золото, и на тебя смотрят совсем другими глазами, если золото у тебя есть. Презренный металл, который заставляет людей с тобой считаться, – хотят они этого или нет. Люди встают на задние лапки, чувствуя запах золота.

Он изготовил брусок и сосредоточился, представляя желаемые свойства. Когда метаморфоза произошла, он едва оторвал брусок от стола: кусок металла весил килограмм тридцать. Но это определенно не было золотом. Скорее всего, это был свинец с прожилками меди. Металлы смешались так, как смешиваются масляные краски на палитре: и проникая друг в друга, и оставаясь собой. А вдруг, это вообще неизвестный на нашей планете металл? – подумал Ложкин, но сразу отбросил эту мысль. Неизвестных металлов не бывает, об этом яснее ясного говорит таблица Менделеева. Еще со школьных времен он помнил, что новые элементы могут найтись, но они обязательно будут радиоактивными.

Он еще раз внимательно и с подозрением посмотрел на металлический брусок. Радиоактивными? Как можно это определить? Изготовить счетчик Гейгера? Но как он выглядит? Кое-что Ложкин помнил из школьного курса начальной военной подготовки, а в армии он не служил, по причине слабого сердца. И кто поручится, что изготовленный счетчик (если он будет изготовлен) покажет правильные данные?

В любом случае, металл не был золотом. На всякий случай, от него следовало избавиться. Например, закопать поглубже в заброшенной известковой яме перед домом, в палисаднике. Ложкин положил брусок в сумку, взял саперную лопатку в сарае. Никаких подозрений он не вызовет: все подумают, что он просто копает известь. Здесь, в Еламово, все так делают.

Защитник обосновался в сарае. Он перетащил туда стол, раскладушку и портативный телевизор. Широкий и, видимо, мягкий матрас, был постелен прямо на полу.

– Это чтобы не свалиться, когда спишь втроем, – объяснил Защитник, когда заметил удивленный взгляд Ложкина, – очень удобно.

– Ты спишь втроем?

– Бывает, что и вчетвером, – ответил Защитник, – но вчетвером тяжело, я к утру утомляюсь. Я ведь тоже не железный.

– Почему ты не хочешь жить в доме?

– Здесь спокойнее. И мы никому не мешаем. Ночи сейчас теплые. Девушки стесняются вас, говорят, что вы страшный, что можете сглазить.

– Сглазить?

– Сглазить или заколдовать. От этого можно забеременеть, честное слово. Не верите? Спросите Любку Дуреянову, с ней такое было. Еле спаслась. Хотите сала? Мне здесь гостинец принесли, розовое, с прожилками.

Ложкин вежливо отказался и потащил тяжелую сумку к яме.

Посреди улицы стоял роскошный серый Мерс, а рядом с ним торчала пара братков криминальной наружности. Один из братков настороженно глядел по сторонам сквозь темные очки, второй, как ни странно, о чем-то сюсюкал с девочкой-станкозаводом.

– Не, мне не надо конфет, – отвечала девочка.

– А что тебе надо, игрушку? У меня есть одна.

– Резиновая баба из секс-шопа у него есть, – сквозь зубы прокомментировал второй браток, в темных очках.

– Нет, – не согласился второй, – у меня есть зайчик: прыг-скок, прыг-скок.

– Мне не надо зайчика, – презрительно скривилась девочка.

– А что тебе надо?

– Пару книг по электротехнике. Если хотите, я вам напишу названия и авторов.

Ложкин прекратил слушать этот сюрреалистический разговор и пошел в дом. Там он снова встретил Защитника.

– Среди твоих знакомых нет неизлечимо больных? – спросил Ложкин.

– А зачем?

– Я собираюсь изготовить лекарство.

– Зелье, что ли?

– Да, зелье. Хочу его проверить.

– Это правильно, – согласился Защитник. – Если помрут, так они все равно помрут, а если нет, по гроб жизни благодарны будут.

– Вот-вот, – сказал Ложкин.

– Щас я созвонюсь, – сказал Защитник и достал мобильник. – У Аленки бабка после операции, сказали, что больше недели не протянет. Рак, и операцию сделали слишком поздно. У Насти тоже бабка, в последней стадии маразма, с постели не встает, никого не узнает, зато матерится так, что уши отваливаются. Даже у меня отваливаются, когда Настюха пересказывает. Матерится и днем и ночью, откуда только силы есть. И повторяет любые слова, как попугай или магнитофон. Что ни скажешь, то и повторяет. Сила в ней такая, особенная.

– Это подойдет, – сказал Ложкин, – созванивайся. Я пошел готовить зелье.

Но, прежде чем готовить зелье, он зашел к Собеседнику и осведомился, как тот себя чувствует.

– Спасибо, я в порядке, – сказал Собеседник, – но меня опять волнует обезьяна.

– Она пристает?

– Нет, но она ведет себя странно для обезьяны. Она не прыгает, не скачет и не играет. Она тихо сидит в своем гнезде и не выглядит при этом больной. Мне кажется, что она отложила яйца.

– Что?

– Проверьте сами. Я понимаю, что обезьяны не несут яиц, но это особый случай.

Ложкин подставил стул и заглянул на шкаф. Обезьяна, значительно потолстевшая, мирно лежала в гнезде. Из под нее выглядывали яйца, серые в крапинку, каждое величиной с грейпфрут. Яиц было много.

– Если есть яйца, то был и самец, – заметил Собеседник. – Как вы думаете?

– Я понимаю, – ответил озадаченный Ложкин, – но этой проблемой мы займемся позже. Сейчас мне нужна ваша помощь.

– С превеликим удовольствием, – согласился Собеседник. – Все, что в моих силах.

– В моей мастерской на стене появилось странное пятно. Возможно, вы знаете, что это.

Ложкин прикатил тележку с Собеседником в мастерскую. Пятно продолжало висеть на стене, хотя уже сползло до самого низа. Его край касался пола. Сейчас оно не показывало ничего, кроме туманной глубины.

– Я знаю, что это такое, – сказал Собеседник. – Вы приносили оттуда зеркальный камешек, правильно?

– Я приносил три. Один из камешков звали Ауайоо.

– Это понятно. Где они?

– Второй камешек лежит в столе. Первый в кармане. Третий исчез.

– Это он и есть, – ответил Собеседник. – Это и есть ваш камешек. Я расскажу вам, что это такое.

38. Что это такое…

– Что это такое, – сказал Собеседник, – не так просто объяснить. Это все равно, что объяснять древнему человеку назначение подставки для кассет или стабилизатора напряжения. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но этот предмет понадобится людям лишь через несколько тысячелетий, когда у людей созреют соответствующие потребности. В сущности, это очень полезный подарок, но не для вас. Совсем не для вас.

– А если конкретнее?

– Этот объект, – сказал Собеседник, – называется зеркалом правды, или, точнее, зеркалом истины, что совсем не одно и то же. До него нельзя дотронуться. Любая попытка прикосновения изменяет его.

– Я это заметил. Но почему?

– Это связано с материалом, из которого он изготовлен, если только это можно назвать материалом. Зеркало истины состоит из сна. Поэтому вы никогда не сможете его коснуться, сфотографировать его или даже рассмотреть точные детали. Оно дает нам представление об истине, но лишь так, как это делает сон – в понимании, например, Карла Густава Юнга. Как видите, я знаком с новыми теориями.

– Юнг умер в начале двадцатого века, – возразил Ложкин, – его теории совсем не новы.

Собеседник поморщился.

– Вы достаточно невежественны, молодой человек, – возразил он, – великий Карл Густав Юнг умер в конце июня 1961 года, что, по моему представлению, совсем недавно. Впрочем, вас можно извинить, вы живете в эпоху самодовольного невежества.

– По-моему, наоборот, мы живем в эпоху прогресса цивилизации и культуры, – возразил Ложкин.

– Молодой человек, вся ваша цивилизация и культура для меня заключена в единственной фразе небезызвестного Ульянова Владимира Ильича: "Что, если посадить за сие 30 ученых, дав им красноармейский паек?" Это сказано о развитии русского языка. По-моему, к этому уже добавить нечего.

Но дело не в этом, дело во сне. Сон всегда показывает нам истину символично, в виде притчи или символа, причем не всегда понятных. Поэтому многое, что вы увидите в зеркале, может показаться вам незначащей чепухой. Но, не кичитесь своей разумностью: если вы преуспеете в понимании намеков, вам лучше всего отнестись к ним со всей серьезностью. На вашем месте я бы почаще заглядывал в это зеркало. Это не принесет вам ничего, кроме пользы.

– Я собираюсь сейчас создать лекарство от любых болезней, – сухо сказал Ложкин. – Если хотите, можете присутствовать. Но воздержитесь от нравоучений и занудства. Мы различаемся с вами, как фрак и свитер. По-моему, свитер практичнее и удобнее.

Собеседник помолчал и затем тихо спросил.

– Зачем вам это?

– Лекарство, что ли? Я собираюсь излечить всех страждущих. Разве это не благородная цель? У вас есть возражения? Что против этого можно возразить?

– "Слеза моя исцелит немощи мира, – процитировал Собеседник, – но откуда мне взять столько слез?" Исцелить страждущих невозможно, не проронив собственной слезинки и не пролив собственной крови. У вас ничего не получится.

– Не получится создать лекарство?

– Лекарство – может быть, – согласился Собеседник. – Но не более того.

Ложкин перестал его слушать и занялся делом. Первые две его попытки осчастливить мир уже завершились неудачей. Он не дал миру ни золота, ни пищи. Но сейчас он ощущал уверенность в своих силах. Через несколько минут на столе перед ним лежала россыпь разноцветных шариков не совсем правильной формы. Это были пилюли абсолютного лекарства.

– Вы собираетесь испытывать это на людях? – спросил Собеседник.

– Вы знаете другой вариант?

– Проверьте это на мне. Мой метаболизм копирует человеческий. Даже если я умру, невелика потеря.

– Окей, – согласился Ложкин, – глотайте.

Собеседник проглотил несколько шариков и замолчал, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Ну как? – спросил Ложкин.

– Во всяком случае, они безвредны, это я гарантирую. Можете испытывать на людях.

– А если вы ошибаетесь?

– В подобных вещах я не ошибаюсь. Я бы не позволил себе такого.

Ложкин отвез тележку с Собеседником в ту комнату, где обезьяна высиживала яйца, потом снова вернулся в мастерскую. У него оставалось сто три разноцветных пилюли, и он пока не собирался изготавливать новые.

В дверь осторожно постучали, и Защитник просунул свою усатую голову.

– Все в порядке, – сказал он, – Аленка согласилась, потому что бабка сильно мучается. Давайте ваше зелье.

– Почему она не пришла сама?

– Она вас боится.

Ложкин отдал один шарик абсолютного лекарства, а затем добавил второй. На всякий случай. Защитник убрался, и в мастерской стало тихо. Зеркало истины медленно ползло по стене.

Интересно, чем же отличается правда от истины? – подумал Ложкин. – Если получится, мое имя встанет в ряд с… Ну, например, с такими великими именами, как… Кто же там изобрел книгопечатание? А что важнее, книгопечатание или панацея? Лекарство от всех болезней, пожалуй, важнее. Или нет?

Он взглянул в глубину зеркала и увидел там то, что его несказанно обрадовало: он увидел собственную величественную фигуру, изваянную из великолепного мрамора. Памятник возносился метров на двадцать в высоту и деревья доставали ему лишь до плеча.

Итак, сегодня я стал великим, – подумал Ложкин, – и даже зеркало истины вещает это. Ошибки быть не может. Истина – она и есть истина. Перед вами гений, ребята. Встречайте. Ну, наконец-то. Честно говоря, давно пора.

Он подошел поближе к зеркалу, чтобы лучше заглянуть в него. Чтобы насладиться созерцанием деталей.

Внизу, у подножия мраморной фигуры, копошился черный уродливый карлик с долотом – видимо, скульптор. Это означало, что фигура пока не закончена. Почему? Но почему?

Ложкин пригляделся к карлику и вдруг узнал в сем самого себя.

На самом деле зеркало истины показывало совсем иное: гадкий черный карлик Андрей Ложкин, ваял собственную благородную гигантскую фигуру. Идеальная аллегория тщеславия. Никакой ты не гений и не благодетель, господин Андрей Ложкин, ты просто свинья самодовольная. Ложкину стало гадко, и он ударил зеркало ладонью. Зеркало исчезло и вновь материализовалось на противоположной стене. Оно переползло на оконное стекло, и в мастерской сразу стало темно. Изображение в глубине зеркала светилось: карлик-уродец высекал из мрамора громадный памятник самому себе. Вдохновенный и дурной маленький уродец.

39. Уродец…

Уродец, перетаскивавший письмо с места на место, наконец-то был пойман. Следующим утром Ложкин обнаружил, что мышеловка сработала. Она поймала за лапу небольшое существо, сантиметров десяти росту, отдаленно напоминающее человека. Существо было одето, а значит, при жизни имело элементарный разум, – если только кто-то не нарядил его специально, как наряжают пуделей или цирковых обезьянок. Его задние лапы были босыми и имели беспалые стопы. На передних имелось по два пальца без ногтей, что делало их похожими на клешни. Лицо было достаточно уродливым и заросшим черной шерстью. Существо, во-видимому, долго боролось за свою жизнь, хотя сильная пружина сломала ему оба бедра; оно умерло от потери крови.

Ложкин освободил уродца и положил его на ладонь. Очень маленький и очень неприятный; было в нем что-то грязное, что-то мерзкое и отталкивающее: подобное чувство испытываешь к бомжу, который садится с тобой в один троллейбус. Оказывается, эта дрянь живет в доме и ухитряется оставаться незамеченной. Сколько их здесь? Пятеро, десяток, сотня? Ведь следов было много. Надо бы завести кошку, чтобы их стало меньше. Подошли бы и просто крысы в подвале; жаль, что их нет.

Именно это существо несколько раз вытаскивало конверт и помещало его на видное место. Зачем? Наверняка в письме все объясняется. Подождем еще немного. Чем позже, тем лучше для тебя, – так сказала та, которая все знает.

Он бросил трупик в мусорное ведро и сходил за новой мышеловкой. Когда он вернулся, конверт снова был вынут из книги и лежал на столе.

Но теперь появилось и еще кое-что: рядом с конвертом лежали деньги, двести долларов мятыми десятками и двадцатками. Что это значит? Неужели плата за то, что прочту? – подумал Ложкин.

Он еще раз пересчитал деньги и положил их в карман. Повертел письмо, но читать его не стал.

– Кто бы ты ни был, – сказал он вслух, – мы еще поторгуемся. Если ты выложил двести, то выложишь и больше. Понял?

Посмотрим, что ты на это ответишь, вот так-то. Интересно, сколько же стоит это письмо?

Он вышел на веранду и посмотрел на равнодушную пыльную улицу, перечеркнутую отчетливыми утренними тенями. Хорошо, что у меня есть обезьяна, – отчего-то подумал он. В детстве он мечтал об обезьянке, после того, как однажды на курорте сфотографировался с мартышкой, наряженной в красный сарафан с бубенцами. Мартышка была прекрасна, хотя воняла и ковырялась в зубах, а потом залезла на шест с такой ловкостью, словно была не животным, а Гойко Митичем из фильма про индейцев. Прошлое, ведь не прошло, – вдруг понял он, – оно здесь, рядом, оно врезано в ленту настоящего двадцать пятым кадром, мы видим его на расстоянии вытянутой руки, и не успеваем протянуть руку, чтобы схватить. Все будет хорошо, и даже обезьянка у меня есть. Все детские мечты когда-нибудь исполняются. Он улыбнулся.

Он поставил несколько новых мышеловок и пошел в мастерскую, собираясь продолжить опыты. В планах на сегодня у него было несколько технических устройств разной сложности, среди них счетчик Гейгера, на всякий случай, а уже после этого повторный опыт с изготовлением золота. Он сразу заметил, что дверь в мастерскую не заперта.

В мастерской кто-то был.

Кто-то посторонний сумел пробраться сюда.

Обычно он запирал эту дверь на ключ, на один из тех, что висели на общей связке. Конечно, вчера он был взволнован, и мог просто забыть запереть дверь. Да или нет?

За дверью послышался шум. Кто-то быстро пробежал по комнате, что-то перевернул, а затем побежал в другую сторону. Шаги были похожи на человеческие и, в то же время, не были шагами человека. Еще один уродец? Если так, то он вырос, как минимум раз в десять.

Существо за дверью двигалось очень проворно и было тяжелым. Скорее всего, оно было достаточно сильным. Достаточно сильным, чтобы постоять за себя – или чтобы убить. Ложкин положил пальцы на ручку двери. Если сходить за Защитником, то вор успеет удрать. Если закричать и позвать его, то существо за дверью бросится сюда и попытается вырваться. Значит, нужно сделать это самому.

Ложкин осмотрелся в поисках оружия. Ничего даже приблизительно похожего. Узкий короткий коридор и дверь, за которой лестница в подвал. За другой дверью – большая комната первого этажа, та, в которой вставляли стекла. Там тоже нет ничего подходящего. Чуть дальше – туалет, в котором можно взять, например, швабру. Если спуститься в подвал, то можно найти что-нибудь из металлического инструмента. Кто-то снова стал бегать по мастерской. Судя по шагам, существо было размером с человека. Или с ребенка.

Он дернул дверь на себя и увидел всего лишь крупную обезьяну, сидящую на столе и пожирающую лекарственные пилюли. Сейчас обезьяна была величиной с небольшого павиана. Зверь оскалил внушительные желтые клыки, увидев Ложкина. Клыки были не меньше, чем у ягуара. К такому зверю лучше не приближаться. Ложкин осторожно вошел и оставил дверь открытой. Спина сразу вспотела. Только сейчас он понял, насколько опасна была эта обезьяна.

– Пошла отсюда! – крикнул он.

Обезьяна заверещала и спрыгнула со стола. Потом спокойно села и сжевала несколько последних пилюль. С невозмутимым видом вышла в двери.

Лекарственных пилюль больше не осталось. Ложкин даже заглянул под стол: нет, не осталось и одной. Но почему обезьяна с таким аппетитом на них набросилась? Может быть, ее здоровье пошатнулось оттого, что она отложила яйца? Но что случится с ней после того, как она сожрала целую сотню лекарственных пилюль? Обычно ведь передозировка любого лекарства к добру не приводит.

Ложкин все же сходил за шваброй, а потом поднялся на второй этаж, в ту комнату, которую облюбовала себе обезьяна. Сейчас зверь сидел на шкафу, рядом со своим гнездом, и с удовольствием ел что-то. С ужасом Ложкин узнал карлика из мышеловки. Обезьяна пожирала этих маленьких мясистых существ! Вот почему она так быстро росла и почти не притрагивалась к тем вялым фруктам, которые Ложкин покупал для нее.

Обезьяна предпочитала мясом.

Животное прекратило есть и бросило скелетик на пол. Здесь же валялись обрывки одежды. Ложкин вспомнил, что не один раз видел подобные клочки тряпок в разных концах дома. Сколько же их было съедено, этих гномиков? Сотня? Тысяча?

– Хорошая, хорошая, – мягко сказал Ложкин и приблизился к обезьяне. – Можно я посмотрю, что у тебя там, наверху? Честное слово, я не потревожу твоих будущих деток. Мне нужно узнать всего лишь одну вещь: куда делась такая голова на столике, голова, которая умела разговаривать? Почему столик теперь пустой? Ты ее не трогала? Ты хорошая, хорошая, не рычи, пожалуйста. Если тебе нужно мяса или бананов, я принесу сколько угодно.

Он поставил стул и стал на него. Теперь ему хорошо было видно гнездо обезьяны. В гнезде лежало шесть яиц. У стены – целая горка мелких костей, плюс несколько хорошо сохранившихся скелетиков. Здесь же – обглоданная мертвая голова Собеседника. Скорее череп, чем голова.

40. Голова…

Голова была основательно обгрызена, причем уже давно. Оставшиеся кое-где клочки кожи казались высохшими. Только вчера Ложкин прикатил тележку с Собеседником в эту комнату. Похоже, что именно вчера обезьяна его, как бы это сказать…

У Ложкина заныло под сердцем. Это была на сто процентов его собственная вина. Собеседник ведь просил не оставлять его наедине с обезьяной. Нужно было обратить на это внимание. Боже мой, он же был совсем как человек. Он был совсем живой. Имел характер и собственное мнение. Уважал Юнга. Не говоря уже о том, что еще тысячу раз он мог бы пригодиться. Но как же это случилось? Как же я не досмотрел?

Бедная голова так и не увидела тех великих дел, которые надеялась увидеть. А ведь вчера вечером, когда они расставались, Собеседник был в хорошем настроении, он даже пошутил… Что же он такого сказал?

Из-за невозможности вспомнить эти последние слова Ложкину стало совсем тоскливо. Но что же это такое? – подумал он. – Как же это может быть? Я ведь не хотел ничего плохого. Я хотел, чтобы все было хорошо. Но, собственно, все этого и хотят, а живется всем плохо. Почему? Кто мы такие, люди? Часть той силы, которая вечно стремится к благу, а творит лишь зло?

Но нельзя было выпускать ситуацию из-под контроля. От обезьяны нужно избавиться, это однозначно. Она продолжает расти, и неизвестно, до какого размера собирается вырасти. Уже сейчас она смертельно опасна. Так же, как она загрызла Собеседника, она в один прекрасный день или ночь может загрызть и меня, – думал Ложкин. – Но как ее убить? Допустим, застрелить? Но глиняные существа очень сильны и живучи. Скорее всего, потому, что в их организме четырехвалентный кремний играет роль углерода, глина – это ведь силикат, насколько я помню. Значит, их организм может быть вдесятеро прочнее, чем наш. Или в сто раз прочнее? А еще после того, как обезьяна слопала столько лекарственных таблеток.

Возможно, Защитник сумеет с нею справиться, хотя это будет трудной задачей даже для него. Но это не главная проблема сейчас, – думал Ложкин, – в моем доме человеческий череп, что с ним делать? Если кто-то об этом узнает, я ведь не смогу объяснить, что никого не убивал. Стоп.

А ведь на самом-то деле, это я убил его, – подумал Ложкин, – что с того, что формально он не был человеком? Я негодяй, проклятый негодяй, который думает лишь о себе и готов пойти по трупам ради собственных гадких целей. Не так ли поступал дед, когда был жив? Подземелье лепит из меня второго деда? Ну, нет, так просто оно не справится со мной!

Он дотянулся шваброй и столкнул череп со шкафа. Череп громко ударился о пол. Обезьяна завизжала, но быстро успокоилась, снова влезла в гнездо и принялась высиживать яйца.

Зазвонил телефон, Ложкин подошел к нему и поднял трубку, не сводя глаз с черепа.

– Алло?

– Алло, это господин Андрей Ложкин? – спросил мужской голос.

– Да, а в чем, собственно дело?

– Я о вашей пациентке, которой вы прописали необычные пилюли.

– Что нею? – спросил Ложкин упавшим голосом. – Она умерла?

– Напротив, ей гораздо лучше. Через десять минут после приема лекарства прекратились боли, через два часа она смогла встать. У нее появился аппетит, и она поела. Вчера вечером меня срочно вызвали, чтобы сделать анализ крови. Сегодня утром у меня есть результат.

– Ну и как результат?

– У нее кровь как у здорового человека. Конечно, это далеко не все, нужно полное обследование, но то, что произошло, просто поражает. Скажите, коллега, что входило в состав таблеток?

– Мадагаскарский барвинок, – ответил Ложкин наугад.

На той стороне линии наступила тишина.

– Это невозможно, – наконец, сказал собеседник, – потому что мы уже использовали мадагаскарский барвинок раньше. Безо всякого положительного результата. Вы сказали мне неправду.

– Это моя тайна, что я туда положил, – ответил Ложкин.

– А вот это у вас не пройдет. Вы знаете, что бывает за испытание на людях непроверенных препаратов? Это почти то же самое, что покушение на убийство. Если вы не мне скажете правду, я вас по судам затаскаю, я вас в тюрьме сгною, коллега.

Голос говорил вежливо и даже вкрадчиво, с мягкими бархатными интонациями. Ложкин не выдержал и взорвался.

– Ты гнида вшивая, – заорал он, – ты меня слышишь? Я тебя с говном смешаю! Я тебя…

На том конце линии повесили трубку. Обезьяна пролопотала что-то, свернулась калачиком и закрыла глаза. В дверях стоял Защитник.

– Я вот чего, – сказал он, – это было по-мужски. Правильно! Я тут по делу зашел, отпроситься. Я никому не скажу, что видел.

– Что ты видел? – удивился Ложкин.

Защитник глазами показал на череп, лежащий на полу.

– Это не то, что ты думаешь. Это не человек, – испугался Ложкин.

Защитник нахмурился.

– Это по-вашему он не человек. По-вашему я тоже не человек, да? Бумажка одноразовая? Предупреждаю, что если вы попробуете сделать со мной то же самое, что сделали с ним…

– Я ничего с ним не делал.

– Значит, он сам себя так обрил, да? Я, конечно, не самый умный на свете, но такие вещи понимаю. Он не человек, поэтому можно с ним так. С ним можно, значит, можно будет и со мной.

– Послушай, – сказал Ложкин, – ты – это совсем другое дело, совсем другое. Мы с тобой друзья, правильно? Мы ведь договорились с тобой, что, когда все закончится, я тебя отпущу. Будешь жить себе как все люди. Выправишь документы как-нибудь, женишься, заведешь детишек. Машину купишь…

– Это хорошо, – подобрел Защитник, – хорошо, если только вы правду говорите. Но если неправду, то я вам такое сделаю – я ведь сильный, вы знаете. Я вас сильно уважаю и потому слушаюсь. Но этому может наступить предел. Я ведь могу и в порошок стереть. Я умею делать очень больно.

Он смущенно показал свои большие руки.

– Я пообещал, значит так и будет.

– Хорошо. Я уже присмотрел себе хорошую девушку, – сказал Защитник. – Она добрая и собирается заводить много детей. Работящая, к тому же. Это важно в хорошей семье. У меня семья будет хорошая и правильная.

– Она тебе нравится? – спросил Ложкин.

– Она особенная. И у нее особенная грудь, зыбкая и большая. Ее Маша зовут. Мы вас на свадьбу пригласим. Вы же почти мой папа. Ну, не совсем папа. Вы мой папа Карло, – он мечтательно улыбнулся. – Только есть одно дело…

– Какое такое дело?

– Имени человеческого у меня нет. Не называть же себя Буратиной. Я всем сказал, что зовут меня Мирослав. Вы меня теперь тоже так называйте.

– Как-как? – не понял Ложкин.

– Мирослав. Который мир ставит, – терпеливо объяснил Защитник. – Мне это имя понравилось. Или Милослав, это тоже нормально.

– Буду называть тебя, как ты хочешь, – согласился Ложкин.

Защитник поднялся на носки и с высоты своего роста заглянул на шкаф.

– У вас обезьяна сидит на яйцах, – сказал он с удивлением.

– Это ненастоящая обезьяна.

– А где самец? – не унимался Защитник.

– Ей не нужен самец. Это особенные существа. Я думаю, что пол для них вообще не важен. Пол для них – вещь косметическая. Она просто свила себе гнездо и отложила яйца, когда захотела. А если захочет полететь – просто вырастит себе крылья, может быть.

– Ага, понятно, – сказал Защитник. – Так вы меня отпускаете? Я на часок смотаюсь в лес за хворостом. Возьму мотороллер.

– Возьми, если найдешь, – согласился Ложкин. – Не думаю, что у нас есть мотороллер. А зачем тебе хворост?

– Да так, просто нужен. Это же не преступление, собирать хворост. А на вашем месте я бы уничтожил эту мертвую голову.

– Что я могу с нею сделать? Закопать?

– Ни в коем случае, – ответил Защитник. – Если закопать, то откопают. Сожгите ее в печи. И обезьяну сожгите тоже. Пока детей не вывела. Если такие начнут размножаться, то добра не жди.

Ложкин сходил за сумкой и положил в нее еще липкий от крови череп.

41. Череп…

Череп имел несколько вмятин, похоже, что его били чем-то тяжелым. Внутри оставался розовый мозг, хорошо видимый сквозь пролом в затылочной кости. Пальцы дрожали, когда Ложкин застегивал змейку. Так, печь, – подумал он, – действительно, печь. Печь – это решение всех проблем. Если череп до сих пор не превратился в мертвую глину, значит, может быть, он не превратится никогда.

Телефон зазвонил снова.

– Сегодня второй день, – сказал неизвестный Ложкину мужской голос, – значит, я прихожу за долгом, как мы и договорились.

– За каким долгом? – удивился Ложкин.

– Ты, парень не гони, – тяжело произнес голос. – Ты у меня брал при свидетелях, я их с собой тоже приведу.

– Сколько я брал? – похолодел Ложкин.

– Двести долларов на два дня под сорок процентов. Значит, сегодня отдашь двести восемьдесят.

– Всего лишь? Заткни это себе в задницу, придурок!

Он бросил трубку и только сейчас вспомнил про двести долларов, которые лежали на столике. Что это может означать? Как он мог брать в долг при свидетелях, если сам об этом вообще ничего не помнит? И еще под такие идиотские проценты! Кто этот человек, который собирается прийти сюда, да еще привести свидетелей? Черт побери, а ведь Защитника в доме-то нет! Это может превратиться в проблему.

Сумка с обглоданной человеческой головой стояла у его ног. Он поднял сумку, повесил на плечо и пошел вниз, намереваясь выйти во двор и включить печь. Но внизу его ждал гость.

Точнее, гостья. Женщина средних лет в милицейской форме. Младший лейтенант с сумочкой, блокнотом и худым белым котенком. Блокнот она уже положила на стол, а котенка держала на руке, поглаживая.

– Подобрала вот, – сказала она о котенке, будто извиняясь. – Прошу прощения, что вошла, но я стучала в окно, а звонок у вас не работал.

– Чем обязан? Кажется, я не совершал ничего противоправного.

Женщина села за стол, открыла блокнот и взяла ручку. Котенка она ласково посадила на пол.

– Этого о себе никого не может сказать, даже я, – жестко сказала она, и ее лицо из приятного стало трафаретным, будто вырезанным из старого плаката.

– Тогда в чем дело?

– А дело вот в чем. По соседству с вами живет девочка, Аликова Тоня. Вы не могли ее не заметить. Так вот, она исчезла из дома, судя по всему, была похищена. Несколько свидетелей видели, как ее заталкивали в машину. Мы опрашиваем всех, кто живет неподалеку.

– Как выглядела ваша девочка?

– Ей четырнадцать лет, и она карлица. Еще у нее легкая форма шизофрении.

– Карлица? – удивился Ложкин, – и вдобавок, ненормальная? Я такой никогда не видел.

– Она выглядит как обыкновенный пятилетний ребенок. И даже говорит, как ребенок, хотя ее странное поведение все равно бросается в глаза.

Ложкин вспомнил девочку-станкозавод.

– Вы говорите, ей четырнадцать лет? В каком доме она жила? То есть, живет.

Еще один кусочек головоломки встал на свое место. Ребенок из соседнего дома вот уже девять лет как не взрослеет. Существа из далекой галактики вечно остающиеся детьми. Это не может быть просто совпадением. Объяснение только одно: дед испытал на человеке средство, позволяющее жить вечно и не стареть. Ведь Собеседник говорил, что такое средство можно создать. Когда ребенок перестал расти, ее записали в карлицы. Когда она стала возражать против этого, ее начали считать сумасшедшей. Один из удачно завершенных безумных экспериментов старого колдуна.

– Что у вас в сумке? – вдруг спросила милиционер.

Ложкин вздрогнул и посмотрел вниз. Белый тощий котенок, видимо, учуяв запах крови, пытался влезть в сумку, где лежал человеческий череп. Ложкин оттолкнул котенка ногой, и женщина брезгливо поморщилась.

– Я видел их вчера, – быстро заговорил Ложкин, – и даже немного слышал их разговор. Они задабривали девочку, предлагая ей игрушки. Лица свинские и…

– Вы сможете их узнать? – спросила женщина.

– Нет.

– Вы же скульптор, насколько я знаю. Вы должны хорошо запоминать лица.

– Я не люблю иметь дел ни с милицией, ни с бандитами. Извините, но в моем представлении они мало отличаются друг от друга.

– А если не для протокола?

– Тогда, может быть, и узнаю, но не ручаюсь. К тому же темные очки. И все представители этой профессии немножечко на одно лицо.

– Все-таки, – что у вас в сумке? – спросила она. – А вы так и не ответили. Вы хотите уйти от ответа или у вас проблемы с памятью?

42. Проблемы с памятью…

Проблемы с памятью у Ложкина действительно имелись. Причем с каждым днем проблем становилось больше. Началось с того, что он никак не мог вспомнить знакомую девушку; потом, он не помнил людей, у которых якобы занимал двести долларов. Кроме того, было множество совсем незначительных мелочей, вроде того, что он вдруг забывал слова или вдруг вспоминал имена и лица людей, с которыми он никогда не был знаком. С его памятью явно что-то происходило. Порой, на какие-то мгновения, Ложкину вообще казалось, что он сходит с ума. Только за вчерашний день это чувство посещало его четыре раза. Несомненно, что все это было связано с домом и с тем миром, который жил под домом.

– У меня проблемы с памятью, – тупо ответил Ложкин, не придумав ничего лучшего. – Я даже таблетки пью, «Фезам» называются.

В этот момент милиционерша хотела что-то сказать, но отвлеклась:

во дворе послышались голоса; женщина перестала смотреть на сумку и подошла к окну, затем задумалась о чем-то и подхватила котенка, прильнувшего к ее ноге.

– Ладно, – сказала она, – пока я вас оставлю. Может быть, нам еще придется вас вызвать. У вас, я вижу, гости.

Она ушла, разминувшись в дверях с тремя совершенно незнакомыми Ложкину типами. Один из их, высокий и с соломенными волосами, напоминал длинноносого Иванушку; другой был так худ и свирепо-очкаст, что без труда мог бы сыграть роль смерти в каком-нибудь туповатом фильме ужасов, у названия которого в телепрограммках ставят всего три звездочки; третий был таким маленьким, злым и загорелым, что напоминал пережаренный до несъедобности кусочек картошки. Ложкин уставился на них с непониманием.

– Я пришел за деньгами, – сказал очкастый. – Позавчера ты занял у меня двести долларов и сказал, что через два дня вернешь, с процентами.

– А может тебе еще каши с маслом насыпать? – ответил Ложкин. – Я вижу тебя впервые в жизни.

Очкастый замялся.

– У меня есть свидетели, – сказал он, и свидетели согласно кивнули головами, – это было вчера в одиннадцать часов.

Загорелый посмотрел на часы.

– Сейчас десять тридцать, – зачем-то сказал он.

Ложкин ухватился за эту возможность.

– В таком случае, мы ждем еще тридцать минут. Срок выплаты пока не настал. Садитесь, господа.

Господа подтянули к себе стулья и сели в точности на тех местах, где только что стояли.

– Я пока выйду по делам, – сказал Ложкин и взял сумку.

– Никуда его не выпускайте, – предупредил длинноносый Иванушка. – Он сбежит.

– Иди, но оставь нам сумку в залог, – сказал очкастый. – Только покажи вначале, что у тебя там.

– Нет, я уж лучше останусь, – ответил Ложкин.

И он остался.

– Хозяин, налей чего-нибудь мокрого, – предложил один из гостей, – грех в сухую сидеть.

– Проблема в том, – сказал Ложкин, – что я не пью с незнакомыми. Я вас на самом деле не знаю. Я совершенно не против отдать деньги, если я их брал у вас. Но я этого не помню. А раз я не помню, значит, этого не было.

– Семь двадцаток, остальные десятки, – сказал очкастый.

– Эти? – спросил Ложкин, доставая деньги из кармана.

– Эти!

– Держи.

– А проценты?

– А процентов не будет. Таких процентов, какие ты гнешь, не бывает.

– Ладно, мужики, начинаем бить ему морду, как и договаривались, – сказал очкастый и встал.

– Заткнись, Василь, у него еще двадцать минут.

Василь снова сел.

Когда двадцать минут прошло, минута в минуту, все трое поднялись.

– Только осторожно, – сказал очкастый, – ничего не ломайте, мебель здесь дорогая. Старайтесь бить одного его, гада.

– Слушай, давай посмотрим, что у него в сумке, – предложил длинноносый. – Если у него там деньги, так мы сами возьмем, что нам причитается. Потом врежем ему напоследок, чтоб запомнил.

Ложкин поставил сумку позади себя и приготовился к обороне. Маленький бросился первым, брыкая ни в чем не повинный воздух руками и ногами. Длинноносый напал с фланга и успел по-молодецки въехать Ложкину в ухо. Очкастый остался в стороне, старательно подзуживая нападавших.

Но дрались они не ахти как. Загорелый вначале рьяно напирал, но второй удар в нос остановил его окончательно. Теперь красная струйка выползала из обеих его ноздрей. Белобрысый двигался медленно, редко попадал, но если попадал, то уж прикладывался на совесть. Дрался он по-деревенски, ухая от воодушевления, но уходить от удара он не умел совершенно; в результате Ложкин умудрился рассечь ему скулу и теперь старательно попадал в это место, отчего уханье противника поднималось ко все более высоким нотам, переходя в жалобное иханье.

Вдруг раздался душераздирающий вопль очкастого, который исхитрился добыть сумку. Сумка упала на пол, и голова выкатилась из нее.

– Эй, что это? – спросил белобрысый, держась за скулу.

– Это мне нужно для колдовства, – соврал Ложкин, – выкопал, вот, в могиле.

– Но она же свежая!

– Нет, я ее просто держу в специальном растворе и два раза в день обрабатываю заклинаниями. Честное слово!

Похоже, никто ему не поверил. Все трое гостей отошли от головы подальше и теперь стояли у стены. На Ложкина они смотрели с таким ужасом, будто он был, как минимум, людоедом. Возможно, они так и считали.

В этот момент вернулся Защитник: во дворе затарахтел мотороллер.

– Ну ладно, мы пойдем, – быстро сказал очкастый, и остальные закивали.

Защитник вошел в дом и с первого взгляда оценил ситуацию.

– Выброси этих, – сказал Ложкин, – только ничего им не сломай.

– Зачем же их выбрасывать? – удивился Защитник, – они и так уходят.

Через несколько секунд гости исчезли. Ложкин потер ухо, которое до сих пор звенело от пропущенного удара, затем с отвращением взял голову и снова сунул ее в сумку.

– Так получилось, – сказал он, – я ничего не мог сделать. Они напали на меня, открыли сумку и увидели голову.

– Это я был виноват, – ответил Защитник, – я больше не буду так отлучаться.

Ложкин вышел во двор, разогрел печь и без особых проблем уничтожил голову. Печь работала отлично, несмотря на поврежденный нагревательный элемент. Видимо, работала резервная система. При температуре две тысячи или около того обязательно происходило обратное превращение материала: все становилось глиной. Так что от головы осталось лишь несколько оплавленных и хорошо остекленевших черепков. Самый большой из черепков еще хранил форму черепной коробки с глазницами. Ложкин ударил его металлическим прутом, и черепок рассыпался в прах.

– Бедный Йорик! – попробовал пошутить Ложкин, – но ему стало стыдно и горько. Он хлебнул холодной воды из ковшика и пошел к сараю, где Защитник возился с хворостом.

Защитник что-то строил, это было похоже на невысокое заграждение из прутьев вокруг большого матраса.

– Что это ты делаешь? – спросил Ложкин.

– Не знаю. Так уютнее.

– Похоже на воронье гнездо, – сказал Ложкин и осекся.

Это было ужасно.

Это и на самом деле было гнездо! Сейчас он это увидел. Гнездо было таким же, как у обезьяны, только гораздо большим. Что это значит? Что глиняный человек собирается отложить яйца, а потом их высиживать? Ничего другого это не означало.

Если обезьяна может снести яйцо, значит, это может и человек. То есть, Ложкин изготовил из глины яйцекладущее существо, способное к самостоятельному размножению. Существо, лишь внешне похожее на человека, способное затеряться среди других людей, очень сильное существо, достаточно разумное, чтобы защитить себя и своих отпрысков. Еще один канал, по которому тот мир необратимо проникнет сюда. Тот страшный мир смешается с этим. Что будут делать люди, если глиняные монстры затеряются среди них?

– Что вы молчите, Андрей Сергеич? – спросил Защитник. – Вам нравится?

– Очень, – ответил Ложкин.

Защитник, без сомнения, строил гнездо. Все эти существа на самом деле не были тем, чем казались. Они были людьми и животными лишь внешне, зато внутри оставались сверхсовершенными роботами, работающими по собственным, абсолютно неизвестным Ложкину, программам. Проходило время, и они начинали размножаться, независимо от пола. Что сделает Защитник, когда это поймет? А как же его прекрасная девушка с зыбкой грудью? Девушка, с которой он собирается строить хорошую семью?

– Как ее зовут, твою девушку? – спросил Ложкин.

– Маша, я ведь говорил. Мы хотим пожениться ровно через год после знакомства, если получится. Нужно подождать, чтобы проверить свои чувства, мы так вместе порешили. Она уже показала меня своим родителям… Андрей Сергеич, на вас лица нет. Нельзя так переживать из-за драки.

– Нет, нет, – сказал Ложкин, – ничего. Я в порядке. Только не могу понять одной штуки: эти мужики, с которыми я дрался, были уверены, что дали мне деньги. Я же их никогда в жизни не видел. Никогда в жизни! Как это может быть?

– Позавчера, – ответил Защитник, – вы с ними долго разговаривали. Я это видел собственными глазами. Чтоб мне лопнуть, если вру.

– Но я не помню!

– Что-то с памятью вашей стало, – сказал Защитник. – Лекарство есть от склероза, «Фезам» называется, по радио реклама была. На вашем месте я бы попил. Не нравится мне ваша память. Это не к добру. Пейте три раза и взбалтывайте перед употреблением, если, конечно, это не таблетки: пейте утром, днем и вечером.

43. Вечером…

Вечером он, наконец, решился.

До этого времени не произошло ничего существенного. Ложкин упорно размышлял, пытаясь найти объяснение хотя бы чему-то из вихря событий вокруг себя, но размышлял он тщетно. Оставалось еще письмо, которое могло бы пролить свет на многое, если не на все. Вторым вариантом был камешек Ауайоо, который мог ответить на любой вопрос, – вот только задавать вопрос нужно было с той стороны двери.

Солнце уже зашло, но было еще довольно светло.

Он решил не отходить далеко от двери. В самом деле, наверняка достаточно отойти от нее всего на шаг, и в случае любого намека на опасность сразу же прыгнуть назад. Конечно, это опасно, но жить со здоровенной обезьяной в доме тоже опасно. А с яйцекладущим человеком? Никто не знает, на что способны эти существа, что они могут сделать в любой момент. Этот Защитник на самом деле далеко не тот, кем он кажется, и не тот, кого создавал Ложкин для своей защиты. Это просто монстр, который до поры ведет себя прилично. А приятно ли жить с провалами памяти? Поэтому Ложкин решил все же спросить Ауайоо, даже не дожидаясь утра. Он просто не мог ждать утра.

Он взял спящий зеркальный камешек и спустился в подвал. Здесь было прохладно, и сырость оседала на каменных стенах искрящимися мелкими каплями, поверх которых виднелись слюнявые следы недавно проползавших слизней, – причем следы были такой толщины, что одного слизня хватило бы на обед для трех голодающих Поволжья. Ложкин содрогнулся, когда представил себе таких тварей. Откуда они взялись, и как умудрились развестись так быстро?

А ведь прорыв-то уже произошел, – подумал Ложкин. – Пока я раздумываю, рассусоливаю и толку воду в ступе, идет вторжение. Тот мир все сильнее проваливается сюда, захватывает метр за метром, камень за камнем, новые и новые твари осваиваются здесь, а от меня-то уже мало что зависит. Сегодня гигантские слизни, а завтра что? И кто поручится, что это и в самом деле просто безобидные моллюски?

Решительно открыв вторую дверь, он поднялся по ступенькам и оказался в том мире. Его снова поразила невероятная тишина этой вселенной. Он мог слышать собственное дыхание и толчки собственного пульса. Он тряхнул головой и достал камешек.

– Ты идиот! – сказала Ауайоо. Ложкин успел заметить, что она из блондинки перекрасилась в светло-рыжую.

– Что?

– Ты слышал, что! Зачем ты вошел сюда после захода солнца?

– Мне нужны были ответы. Я не знаю, что делать. Не знаю!

– Нужно было подождать до утра, неужели это трудно понять?

– Я не мог. Но ведь ничего не случилось?

– Это ты так думаешь, что ничего не случилось! – возмущалась Ауайоо. – Всякий раз, когда кто-то входит сюда ночью, он открывает новые каналы и расширяет старые.

– Какие каналы? – не понял Ложкин.

– Каналы прямой связи между мирами. Короче говоря, когда ты вошел сюда после захода солнца, добрая дюжина существ отсюда проникла в твой мир. И твоему любимому миру они вряд ли понравятся. Они ведь только и ждали первой возможности, чтобы войти! Теперь они будут жить там, у тебя, прятаться в твоих лесах, охотиться по ночам, дышать людям в спину…

– Черт возьми, я понял! – воскликнул Ложкин. – Лиса!

– Какая лиса?

– Была заметка в газете, о том, что в Еламово лиса откусила мальчику руку. Тогда я не поверил, потому что лиса не может быль такой сильной. Теперь я понял. Это была не лиса. Это было существо отсюда! Сколько их выпустил дед?

– Несколько тысяч, – ответила Ауайоо. – Хотя он был аккуратнее, чем ты. А ты уже выпустил не меньше сотни, если хочешь знать.

– Но что я могу сделать?

– Теперь уже ничего. Только впредь не повторяй этой ошибки. Ни за что не открывай эту дверь после захода солнца. О чем ты хотел меня спросить?

– Со мной происходят странные вещи. Кажется, что катится лавина, которую я не могу остановить.

– Так и есть, – согласилась Ауайоо. – сам ты с этим никогда не справишься. Ты наделал слишком много ошибок. Вот сам и расхлебывай.

– Но у меня провалы в памяти. Я даже не знаю, какие ошибки совершал, а какие нет!

– Это наименьшая из проблем.

– Но мне это не нравится!

– Тогда ладно, слушай. Проснулся третий камешек, из тех, что ты принес с собой, – сказала Ауайоо. – Выражаясь фигурально, это демон памяти. Он способен сотворить с твоей памятью все, что угодно. И не только с твоей. Ты будешь помнить то, чего не делал, а другие люди не вспомнят то, что они совершили. Он может создавать ложную память, стирать настоящую. Он может управлять людьми. Сейчас он управляет тобой.

– Тогда что мне делать?

– Просто поговори с ним и узнай, чего он хочет. Он, конечно, не подарок, но с ним можно договориться. Тогда провалов в памяти не будет.

– А все остальное?

– С остальным сложнее. Если все будет идти так, как идет сейчас, то еще два или три дня, и ты погибнешь. Я не думала, что будет так плохо. Теперь для тебя есть лишь один выход. Не самый лучший, но в этой ситуации единственный.

– Какой?

– Если ты не прочтешь письмо до полудня завтрашнего дня, ты обречен. Просто прочти его. Больше мне нечего тебе сказать. Иди и действуй. Кстати, как тебе нравится новый оттенок моих глаз? Я вставила контактные линзы. Ты не думаешь, что более насыщенная голубизна будет смотреться лучше?

По темнеющему небу проскользил черный силуэт большой птицы, размером с жирного птеродактиля. Птица сделала круг и снова пронеслась рядом, на этот раз совсем близко. Поднявшись, она раскрыла длинный клюв и тоскливо завыла.

– Уходи, – сказала Ауайоо. – Она выбрала тебя. Не стоит ждать продолжения.

Птица ринулась вниз, но Ложкин уже скрылся за дверью. Он ожидал удара или скрежета, но ничего не произошло.

В подвале он обнаружил двух больших слизней и запер их в металлическом ящике для инструмента. Просто чтобы посмотреть, что из этого получится. А еще он не мог позволить этой дряни свободно ползать по дому.

– Это мой дом, – сказал он громко, – слышите, мой! Я здесь хозяин, и так будет всегда. Где этот проклятый третий камешек?

44. Третий камешек…

Третий камешек лежал на своем месте, но, как только Ложкин взял его в руку, демон памяти проснулся и вошел в его сознание. Демон оставался снаружи, но в то же время был внутри, а сам Ложкин ощущал себя чем-то вроде неподвижного скорпиона внутри большого куска янтаря. Ощущение было не из приятных, и с явным медицинским оттенком, – как будто тебе делают резекцию желудка, а ты вдруг проснулся, но не можешь двигаться и пока что не чувствуешь боли, но понимаешь, что нечто острое и чужое творит внутри тебя свое неотложное дело. Затем он почувствовал отчетливое движение внутри своей головы, так, словно, кто-то устраивался там поудобнее, приготовляясь к обстоятельной беседе. Затем внутренний голос произнес слова.

– Пора нам познакомиться поближе.

– Как ты попал в меня? – спросил Ложкин.

– Ты сам дал мне это разрешение.

– Я?

– Ты, – ответил демон. – Когда я представился тебе в первый раз, то подарил тебе два заклинания: одно, чтобы принять меня, второе – чтобы изгнать. Но, когда ты принял меня, я стер второе заклинание из твоей памяти. Я ведь могу делать с твоей памятью все, что угодно. И теперь ты мой. Мой навсегда.

– Но я не помню этого!

– Конечно, ты этого не помнишь, – согласился демон. – Как ты можешь это помнить, если я стер этот фрагмент твоей памяти? Ты взял меня в руки, я проснулся и представился, попросил разрешения войти в твой мозг. Ты был так глуп, что разрешил. Я вошел и стер память о себе. С тех пор я внутри тебя, а ты мой раб. Ты не помнишь того заклинания, которое меня изгоняет. Я никогда не позволю тебе его вспомнить. Как видишь, все просто.

– Что ты имеешь ввиду, когда говоришь о рабстве?

– Ничего страшного. Просто я управляю тобой. С помощью памяти.

– Что ты хочешь?

– Жить и видеть и запоминать. Ничто другое меня не интересует. Поэтому я тебя не отпущу.

– Могу ли я избавиться от тебя?

– Ты можешь подарить меня другому, это подойдет. В принципе, мне совершенно все равно, в каком теле существовать. Но тот другой человек должен произнести заклинание, позволяющее мне войти. Я не могу проникать без разрешения.

– Демоны и заклинания, – сказал Ложкин, – что это значит? Я не верю в мистику.

– Это не мистика, а всего лишь удобные названия. Если хочешь, назови заклинание кодом или паролем, я не возражаю, это тоже будет правильно.

– Я знаю, кому тебя передать, – сказал Ложкин. – Но, прежде чем мы расстанемся, ответь мне на один вопрос. Кто такая Эрика?

– Это девушка, которую ты убил, – ответил Демон.

– Верни мне эту память.

– Зачем? – удивился демон. – Без этой памяти тебе намного легче.

– Я так хочу.

– Да ради бога! Но позволь рассказать тебе кое-что вначале. Тысячу лет назад я поселился в лесу, поблизости одного селения, в котором люди питались в основном орехами. Когда они входили в лес, я требовал с каждого его лучшее воспоминание, взамен на корзинку орехов. Со временем у людей в селении не осталось хороших воспоминаний, кроме самых дорогих. Дорогие воспоминания они не хотели отдавать мне, даже взамен на пищу. Они пытались взять орехи силой. Тогда я стал пробуждать в них их самые страшные воспоминания, наполняя их души ужасом. Многие их них покончили с собой, оставшиеся очень сильно страдали. Тогда они послали в лес очень юного мальчика, у которого еще не было ни одного страшного воспоминания, и дали ему лук со стрелами. Он застрелил меня и повесил мою голубую шкуру на стену своего дома.

Постепенно мальчик вырастал и, по мере того, как росла его память, моя шкура заполнялась новой плотью. Наконец, я сошел со стены и высосал его память, сделав его вечным ребенком. Потом я уничтожил все селение, и больше в этом месте никто не жил. Так вот, я помню это, хотя я не существовал тысячу лет назад. Во мне память того мальчика, хотя он никогда не жил на свете. Во мне память всех жителей того селения, которого не было никогда. Я могу дать эту память тебе, и ты сам станешь мальчиком, убившим демона. Я это говорю для того, чтобы ты понял: после того, как ты познакомился со мной, ты не можешь доверять ни одному своему воспоминанию, даже самому личному. Я могу сделать с твоей памятью все. Я могу рассказать тебе об Эрике все, что угодно, я заставлю тебя поверить в любую неправду, если захочу. Зачем же тебе слушать мой рассказ?

Ложкин задумался.

– Все же, – сказал он, – то, что есть сейчас, хуже всего. Я хочу знать хотя бы часть правды, скажи мне хотя бы часть.

– Тебя интересуют слова или образы?

– Образы, – ответил Ложкин.

– Тогда смотри. И пеняй на себя.

…На ней были коньки, она сидела на широком гранитном выступе, похожем на большой подоконник, и ждала. Он опоздал на двадцать минут, может быть, специально.

Он остановил свои красные Жигули и стал смотреть на ее ноги, не выходя. Эрика ждала, что он выйдет, но затем встала, одним быстрым и нервным движением, и он увидел, как ее левый конек процарапал во льду глубокую канавку. Канавка сразу наполнилась водой.

Потом они ехали, поднимаясь к площади, дорога была очень скользкой, но он вел машину невнимательно. Он говорил жестокие слова, но Эрика их не слышала и отвечала невпопад. Он говорил, что им нужно расстаться, но она отвечала: "почему ты не приходил два дня, столько времени потеряно"; он говорил, что пришло время положить этому конец, а она отвечала, что хорошо бы ему научиться кататься на коньках. Он подумал, что она его совсем не слушает, и повернулся, чтобы взглянуть на ее лицо.

Ее глаза были как у лунатика, смотрели в пустоту, были очень большими и полными слез.

Ему казалось, что он видит себя из многих точек одновременно, будто бы машину снимало сразу несколько кинокамер. Видел и сверху и сбоку, и вдруг он заметил потрясающе красивую девушку, переходящую дорогу и стал смотреть только на нее, продолжая говорить то, что начал, и ощущая, как все громче звучит колокольный звон неизбежности. Происходило нечто, чего уже нельзя изменить. Затягивался узел судьбы.

Что-то случится сейчас, – подумал он, – что-то неповторимое. Неотвратимое. Неизбежное. Сейчас наши судьбы пересекутся, и мы больше никогда не встретимся, – подумал он о девушке на улице. "Насчет никогда – не будь так уверен", – ответил чужой голос в его голове. Вдруг красавица блондинка оказалась прямо перед машиной, так близко, что он не успевал тормозить, слава богу, хоть дорога шла в гору, он дернул руль вправо, машину занесло, и грузовик, гнавший навстречу, врезался как раз туда, где сидела девушка с глазами лунатика. Девушка с глазами, полными слез. Эрика умерла сразу.

Грузовик раздавил ее как муху. Как ни странно, на водителе не было ни единой царапины. Родня Эрики сразу же сказала, что это было убийство. Хуже всего, что и сам он не был уверен в обратном. В ту долю секунды, когда грузовик уже подмял машину под себя, но Эрика еще была живой и целой, ничего не понимающей, как теленок на бойне, он вдруг почувствовал облегчение. Огромное облегчение, из-за которого он так ненавидел себя в последующие месяцы.

Насчет никогда – не будь так уверен. Потом был суд и он валил все на блондинку, которая поперлась под колеса, а та оказалась стервой, как большинство красавиц. Она вопила, визжала и орала жуткие маты, обещала натравить на Ложкина неких, виртуально существующих, и притом весьма криминальных друзей. Конечно, она все валила на Ложкина, хотя и высосала в тот день достаточно бешеного сока "Лонгер", чтобы плохо контролировать себя. Как оказалось, выпила две с половиной бутылки, просто чтобы согреться. Живут же на свете такие сучки.

А месяц спустя он оказался у того же гранитного подоконника и увидел, как левый конек другой, чужой, девушки процарапал во льду ту же самую канавку, которая наполнилась водой, и понял, что девушки в коньках всегда ждут здесь кого-то, и всегда левый конек попадает на одно и то же место. И еще он понял, что жизнь его кончена, потому что Эрики больше нет…

– Ты доволен? – спросил Демон. – Ты хотел часть правды, и ты ее получил. Кстати, она уже была беременна, когда ты ее убил.

Ложкин с трудом пришел в себя. Видение было столь натуральным и столь страшным, что…

– Этого не может быть! – сказал он. – Я тебе не верю.

– Да пожалуйста, – ответил демон.

– Это было со мной? Это сделал я? Я собственными руками?

– Ты, и собственными руками.

– Но когда это случилось? Я же могу вспомнить каждый год, каждый месяц своей жизни! Но почему я до сих пор не мог вспомнить об этом?

– Да как тебе сказать, – ответил демон. – Я пока что не имею права ответить на этот вопрос. Но придет время, и ты все узнаешь. Если доживешь.

– Подожди, – сказал Ложкин. – За несколько секунд до того, как она умерла, у меня было такое странное и такое знакомое чувство, которое я не могу объяснить или передать словами. Но что-то настолько определенное…

– Ты чувствовал, как затягивался узел судьбы, – ответил демон. – Это нормально, люди всегда чувствуют такое, когда совершают что-то непоправимое. Ты чувствовал это и раньше, один раз: когда хотел выстрелить в яблоко, лежащее на голове твоего друга, а выстрелил ему точно в глаз. Теперь ты вспомнил?

– Вспомнил.

– Прости, что я рассказал тебе все это, – извинился демон. – Я не хотел говорить. Память, она ведь тонкая материя. Я был создан как существо-помощник, как личный советчик, наперсник, конфидант, в крайнем случае – врач. Я способен к пониманию и состраданию. Я ведь, в сущности, добрый демон.

45. Добрый демон…

Добрый демон торчал в голове Ложкина весь остаток ночи, пытаясь отвлечь его и утешить. Когда он говорил, это раздражало Ложкина, когда молчал, ему становилось так плохо и тоскливо, что он не знал, куда себя деть. Спать он не мог.

Впрочем, в последнее время бессонница наведывалась к нему все чаще. Около четырех утра он встал и вышел в кухню, с намерением что-нибудь выпить. Как только он включил свет, несколько мелких быстрых существ метнулись по полу и забились под столы и шкаф. Ложкин заглянул туда, в темноту, но ничего не увидел и не почувствовал ничего необычного, кроме незнакомого кисловатого запаха. Он выругался матом, что делал редко, а поднявшись, пребольно ударился затылком о раскрывшуюся дверцу подвесного шкафчика. Выругался еще раз и толкнул дверцу; та ударилась, и тонкая косая трещина блеснула по стеклу.

Напиться не удалось: в холодильнике тоскливо зеленела лишь тяжелая бутылка шампанского, поставленная туда неведомо кем и неизвестно когда. Тогда он вышел во двор и позвал Защитника, который на этот раз проводил ночь сам, озабоченный постройкой гнезда.

– Звезды-то какие! – сказал Защитник, задрав голову к небесам. – Скажите мне правду, я пришел оттуда?

– Правды на свете нет, – уверенно ответил Ложкин, – есть лишь разные варианты лжи, между которыми ты можешь выбирать или не можешь выбирать. Чаще второе. Помнится, ты говорил мне про сумасшедшую старуху, которая все время матерится и повторяет любые сказанные при ней слова.

– Говорил, а как же.

– Я собираюсь ее вылечить, и должен встретиться с ней с утра как можно раньше. У меня сегодня мало времени. Очень мало времени.

– Будет сделано. Кстати, они согласятся с удовольствием. После того, как вы вылечили бедную бабушку, все верят в то, что вы добрый колдун. Многие хотят к вам обратиться, но боятся.

– Я такой страшный? – удивился Ложкин.

– Да. Честное слово. Даже я вас иногда боюсь. Есть вокруг вас что-то черное и сильное. От вас даже собаки убегают, поджав хвост. Ни одна не лает.

– Никогда не замечал.

– Еще бы! Собак замечаешь, только когда лают. С людьми тоже самое… А вот мальчишки вас не боятся. Знаете, что они поют вам вслед? "Петушок, петушок, голубой гребешок".

– А что это значит? – не понял Ложкин.

– Это потому что вы живете без женщины. Два мужчины в доме. Нет, – поправился Защитник, – меня это не касается. Меня уж никто не назовет голубым. Давайте, я вам женщину приведу, а?

– Я ведь художник, – начал Ложкин.

– Знаю, среди художников много голубых, каждый второй.

– Нет, это неправда. Просто человек, который создает жизнь из ничего (а это и есть художник), должен где-то черпать энергию. Особенную энергию, которая совершенно не нужна другим людям. Это энергия неудовлетворенности, энергия страдания, энергия вины. Когда я был женат, мне хотелось работать и что-то создавать – ради денег, ради славы, чтобы мной кто-то гордился и кто-то меня уважал. Я работал ради этого, но это ведь неправильно. А когда женщины рядом нет, я работаю ради даже не знаю чего, не ради вечности и даже не ради искусства. Просто наступает момент, когда я не могу не создать что-то. Просто не могу. Сквозь меня действует что-то, что сильнее меня. И только это есть настоящее. Впрочем, это тяжело. Я всегда выбирал женщину, когда у меня был выбор. Выбора сейчас просто нет.

– Понятно, от неудовлетворенности и не то бывает, – сказал Защитник. – Вон Людка Прошкина себе руку утюгом пожгла, когда ее мужик бросил. И все-таки, я оттуда, – он показал на небо, – Я даже знаю, с какого кусочка неба. Когда я смотрю туда, вон туда, где две ярких звездочки, я чувствую, что был там давным-давно. Я сижу здесь на крыльце и смотрю, и думаю, представляю себе, как там ездят машины и стоят подъемные краны, а еще растет лес, но не зеленый, а розовый. И где-то там живет моя мама. Ничего, что я это все говорю?

А в шесть утра с минутами Ложкин отправился к сумасшедшей старухе. Время для старухи не имело никакого значения. Она не отличала утро от ночи или дня. Она не спала уже несколько месяцев, или, сказав то же самое другими словами, спала несколько месяцев, потому что ее состояние не было ни сном, ни бодрствованием. Ее правый глаз был полуоткрыт, а левый закрыт совершенно. Тонкие плети рук беспокойно двигались, шаря по одеялу. Она материлась в полголоса, поминая какую-то толстую Катерину, которая украла у нее шоколад и совковую лопату. В ее рту не было ни одного зуба, что, непонятно почему, придавало ее хитрому морщинистому лицу сходство с ночным горшком. Судя по вздымавшемуся горой одеялу, больная имела тело внушительной толщины, так что бледные полупрозрачные, все в мелких жилках, руки казались персонажами совсем другой истории.

– Прошу нас оставить наедине, – сказал Ложкин; умирающая встрепенулась и четко повторила его фразу. Старуха повторяла все, что слышала.

После этого он тихо произнес заклинание, приглашающее демона памяти. Старуха, с интонацией магнитофона, повторила заклинание вслед за ним. Дело было сделано: сейчас добрый демон мог войти.

Сразу же ее до сих пор закрытый глаз стал медленно открываться и приобрел осмысленное выражение. Затем расширился и второй. Лицо изменялось и молодело на глазах. Наконец, старуха прищурилась и совершенно осмысленным шепотом сказала:

– Иван, неужели это ты? Ты так вырос! Сколько лет я проспала?

К этому времени Ложкину успели рассказать, что Иваном звали ее старшего сына, умершего от склероза в возрасте шестидесяти семи лет. А самой старухе было уже девяносто. Сейчас, когда демон завладел ею, ее тело оставалось столь же дряхлым, но искра странного разума в глазах заставляла его казаться намного моложе.

– Это ты? – спросил Ложкин. – Ты уже вошел в нее?

– Вошел, – ответил демон голосом старухи.

– Я все понимаю, – сказал Ложкин, – но не пойму, почему ты согласился на неэквивалентный обмен?

– Согласен, это был действительно неэквивалентный обмен, – произнесла старуха другим голосом, голосом демона.

– Но почему? Это тело ведь не проживет дольше нескольких лет? Ему ведь девяносто. Какой прок тебе в него вселяться?

– Все очень просто, – ответил демон, – я обживусь здесь и наведу порядок. Вскоре она сможет встать с кровати. Я займусь с этим телом восстановительной физкультурой, заставлю ее принять нужные лекарства, а не ту белиберду в пакетиках, которую ей подсовывают два раза в день. Я поправлю ее дух, а это самое главное. После этого, по моим подсчетам, она протянет еще четыре года. Или четыре с половиной. А вообще, люди могу жить и до ста, лишь бы была воля к жизни. Конечно, потом у меня начнутся большие трудности, но я не умру вместе с ней, а стану искать нового хозяина. Я ведь никогда не умираю. Выкручусь как-нибудь. Спасибо за заботу. Приятно было иметь с тобой дело.

– Но четыре года – это мало, – сказал Ложкин, – мало даже четыре с половиной. Почему ты не возражал?

– Я не хотел тебе этого говорить, старик, – ответил демон, – но раз ты настаиваешь… Скорее всего, ты умрешь уже сегодня. Так что я ничего не проигрываю, как видишь, даже наоборот. Я выигрываю четыре года.

– Я умру сегодня… – похолодел Ложкин. – Как я умру? Почему?

– Знаешь, как бы это помягче сказать… Тебя высосет болотный брызгун.

– Болотный брызгун? Что это такое?

– Вскоре сам увидишь. Лучше не рассказывать заранее.

– Я не хочу видеть ничего подобного! Я просто запрусь в своей комнате и буду смотреть телевизор до утра. Я не хочу знать никаких болотных тварей, высасывающих людей!

– Не выйдет, – сказал демон. – Это твоя судьба. От судьбы ведь не уйти. Болотный брызгун высосет тебя сегодня. Я бы хотел тебя утешить, но не могу. Увы, это страшная смерть. Он растворит тебя изнутри, как это делает паук, а потом просто выпьет. У него слишком маленькое ротовое отверстие, чтобы поглощать твердую пищу.

– Я могу спастись?

– Конечно, ты можешь спастись. Но шансы невелики. Ты хороший парень, поэтому дам тебе бесплатный совет: держи при себе расческу и толстую книгу. Это может тебе помочь при встрече с брызгуном. Но должен тебя огорчить: при любом раскладе ты не проживешь в этом мире дольше месяца. Шансов выжить у тебя не больше, чем у пескаря на сковородке. У выпотрошенного пескаря с отрезанной головой.

– Ты ошибаешься, – сказал Ложкин, – я буду бороться.

– Борись на здоровье. Но я никогда не ошибаюсь. Прости, что сказал.

– Но ведь есть еще письмо! – вспомнил Ложкин. – Она обещала, что я смогу спастись, если прочту письмо!

Демон усмехнулся губами старухи.

– Она всего лишь обещала, что ты обязательно умрешь, если НЕ прочтешь письмо.

46. Письмо…

Письмо оставалось его последней надеждой, но и советом демона он пренебрегать не стал. Демон обещал, что при встрече с брызгуном помогут книги и расчески, и, хотя Ложкин совершенно не представлял, как это возможно, первым делом он выбрал книгу.

Самой толстой книгой в доме был "Тихий Дон", примерно такие же размеры имели Библия, "Война и мир" и "Граф Монте-Кристо". Ложкин выбрал Библию и положил в сумку. Расчески весили мало и места не занимали, поэтому Ложкин взял целых шесть штук. Он взял бы и двадцать шесть, но для этого потребовалось бы пойти в магазин. В доме было всего шесть расчесок, причем две из них имели сломанные зубья.

После этого распечатал конверт, как советовала Ауайоо. До полудня оставалось еще три часа с гаком. Он успевал.

Внутри конверта был единственный листок, сложенный вдвое, текстом внутрь, а из него выпал еще и зеленый лист какого-то растения, с виду живой и без всяких признаков усыхания. Ложкин развернул послание и сразу же узнал почерк деда.

"До сих пор ты жил в моем доме, как в своем, – писал дед, – но пришло время поставить все на свои места. Пришло время мне возвращаться. Ты успел наделать много глупостей в мое отсутствие, но все это поправимо. Когда приду, разберемся. Теперь запоминай, что ты должен сделать. Возьми лист протейника, который я вложил в конверт, и брось его в воду. Пусть поплавает около часа, он должен восстановить свои свойства. Лучше всего использовать таз с водой, лист опусти прямо посредине. Сделай это сейчас, а потом уже читай дальше".

Ложкин пошел на кухню, наполнил водой большой эмалированный таз и бросил зеленый листок посредине, причем тот сразу пошел на дно, так, будто был сделан из крашенной жести.

"Когда лист оживет, – продолжал дед, – он обязательно всплывет и подплывет к стенке таза. Этот лист работает как компас: он всегда тянется в сторону того места, где был сорван. Он покажет тебе путь ко мне. Положишь его в баночку или в маленький тазик и будешь следить за направлением. Куда тянется лист, туда пойдешь и ты. Не пытайся сопротивляться или делать что-то вопреки моим указаниям. Предупреждаю: ты полностью в моей власти. От любого неподчинения тебе будет только хуже, намного хуже. Следуй за листом, и мы встретимся. Все остальное я расскажу при встрече. Будь хорошим мальчиком, а то пожалеешь. И последнее: остерегайся болот, держись от болот подальше".

Час спустя лист действительно ожил. Ложкин положил его в небольшую алюминиевую миску, и тот сразу прилип к бортику.

Ему ни капли не хотелось спускаться в тот мир, прежде всего из-за тех слов, что сказал демон о брызгуне. Скорее всего это кошмарное создание обитает именно там, внизу. Но он не имел выбора. Все, что ему оставалось сделать, это стараться держаться подальше от болот, как посоветовал дед.

На всякий случай, он попробовал потянуть время. Лег на диван, закрыл глаза и притворился спящим. Несколько минут ничего не происходило. Затем что-то острое и длинное зашевелилось в области сердца; сердце сразу же сбилось с ритма и застучало, захлопало, как хлопает крыльями большая испуганная птица. Например, курица, которую повар тащит за ногу. Нет, с этим шутить не стоило. Он встал с дивана, и сердце снова забилось ритмично и ровно. Однако, быстрые и резкие уколы боли еще ощущались время от времени, – до тех самых пор, пока он не спустился в подвал.

Сборы не заняли много времени. Батон хлеба, несколько банок консервов, соль, спички, картошка, фляга с водой. Книга и расчески, как советовал демон. И, конечно, камешек Ауайоо. Самое главное, держаться подальше от болота.

47. Болото…

Болото, насколько он помнил, лежало на восток от Еламово, сразу за рекой. Это было большое болото, которое, впрочем, почти высыхало к средине лета, если лето выдавалось сухим. Имелось еще несколько маленьких болот и множество временных, всякий раз возникающих после сильных ливней, когда река заливала луга и овраги. Кроме того, за те долгие годы, которые Ложкин не приезжал в Еламово, расположение некоторых болот могло измениться. Здесь постоянно велись всевозможные земляные работы, выкапывались все новые и новые меловые и глиняные карьеры, раскапывались новые, бьющие из глубины, ключи. В детстве не раз случалось так, что приехав на следующее лето, он находил болото, заросшее камышом и рогозом, там, где раньше была поляна, луг или овраг.

Оставалось надеяться на собственную осторожность или на собственное везение.

Как только он вышел в тот мир, камешек проснулся. В том мире был жаркий тихий летний день. Тот мир казался спокойным и в то же время страшным, как утопленник. И даже странный, слегка фиолетовый оттенок неба усиливал это впечатление.

– Что ты мне посоветуешь? – сказал Ложкин.

– Ничего, – ответила Ауайоо, – чем меньше я буду советовать тебе сейчас, тем лучше.

– Почему?

– Ты сейчас под властью письма. Ты должен делать только то, что там сказано. Любое другое действие с твоей стороны причинит тебе множество неприятностей. Это было не просто письмо: его бумага пропитана соком протейника. Это значит, что оно имеет власть над любым, кто его прочел. Эта власть абсолютна – до тех пор, пока не выполнены все указания письма. Ты ведь уже попробовал сопротивляться, правда? Твоему сердцу это не понравилось. Конечно, смертельной опасности не было, но…

– Удобная вещь, – сказал Ложкин, – я бы посадил веточку этого самого протейника в горшочек у себя на подоконнике.

– Ты не из тех людей, которые умеют этим пользоваться. Кроме того, это не предмет для шуток! – сердито сказала Ауайоо и отключилась.

– Нечего на меня орать! – возмутился Ложкин, хотя Ауайоо вряд ли могла его услышать. – Не хватало еще, чтобы каждая игрушка мною командовала!

Его нервы были напряжены, напряжены до предела. Вначале умирающая Эрика, затем предсказание близкой смерти. Плюс постоянное, с каждым днем усиливающееся чувство того, что он вообще не имеет собственной воли. Кто-то или что-то постоянно руководит им, постоянно тянет за поводок. Временами это становилось просто невыносимо.

Что я хочу? – спросил он сам себя. – Конечно, я хочу жить, но ведь так жить нельзя; нельзя жить, просто уворачиваясь от смерти. Я все равно проиграю, если не буду вести свою игру. Пока что я как скотина, которую ведут на забой по долгому и извилистому коридору, а каждый поворот этого коридора может оказаться последним. Я должен что-то сделать, но что? Боже мой! – вспомнил он, – я ведь не сделал самого главного, возможно, единственной серьезной вещи, которая в моих силах. Я так и не изготовил дверь. Но я займусь этим, как только вернусь.

Путь оказался долгим. Лист протейника показывал лишь направление, а дорогу приходилось выбирать самому. Вначале, осторожно двигаясь по окраинам Еламово примерно на восток, Ложкин добрался до реки, скрытой от глаз высоким кустарником и растениями, напоминающими тростник шестиметровой высоты. В самом низу в этой чаще имелись дорожки, явно протоптанные различными животными. Некоторые дорожки, больше похожие на тоннели, подходили и для человека. Река означала возможную близость болота, но лист протейника показывал примерно это направление. Ложкин сунулся было в заросли, но вскоре вода безнадежно зачавкала под подошвами кроссовок. Он сразу же поспешил в обратную сторону. Придется идти в обход.

Со всех сторон, между стеблями протискивались красивые бледно-желтые цветы, размером с удлиненный тюльпан. Когда Ложкин попытался сорвать один из цветков, тот схватил его за палец и попытался всосать. Внутренность цветка была шершавой и колючей.

Ложкин вырвал палец, оцарапав его, и побежал, спотыкаясь о корни. У самой дороги он зацепился обо что-то и упал, разорвал и запачкал рубашку. Брызгун имеет маленькое ротовое отверстие, через которое всасывает предварительно растворенную пищу, – вот и все, что Ложкин знал об этом существе. Брызгун вполне мог оказаться цветком. Почему бы и нет? Он мог оказаться чем угодно. То невидимое, что скрывалось в этой травяной чаще, на самом деле могло быть не менее страшным, чем голодный тигр-людоед. Ложкин осмотрелся. Смерть могла подстерегать его где угодно и когда угодно. Нападение, каким бы оно ни было, наверняка будут неожиданным.

Выйдя из зарослей, Ложкин вначале увидел на дороге несколько узловатых корней, которых не было еще каких-то пять минут назад, а потом с удивлением убедился, что оказался довольно далеко от того места, где он вошел.

Эти заросли были опасны. На всякий случай, Ложкин отошел от них подальше. После этого он шел параллельно реке, по дороге, покрытой толстым слоем оранжевой пыли. Одна сторона дороги была плотно усажена маленькими, будто карликовыми, домиками с окнами без стекол. Другая была завалена строительным мусором. Все это безобразие называлось улицей Динамо-Корчагинской и, судя по номеру 303 было довольно длинным.

Примерно на двухсотом номере прямо посреди улицы образовался смерч. Вначале Ложкин почувствовал сильный порыв ветра, затем увидел небольшой вихрь, поднимающий пыль метрах в ста впереди по дороге. Затем вихрь быстро, одним рывком пошел вперед, и Ложкин даже не успел прикрыть голову руками. Плотный воздух ударил его словно тяжелый матрас, зашуршали мелкие камешки, которые еще час спустя Ложкин будет вытряхивать из волос и выковыривать из ушей. Вихрь сбил его с ног и пошел дальше, усилившись. Он двигался со скоростью автомобиля на шоссе. Ложкин увидел, как смерч легко смял забор, затем снес крышу с микроскопического домика, и совсем уж вдалеке в воздух взлетела меланхолическая корова, растопырившая для устойчивости все четыре ноги, и похожая на надувную.

Вихрь разлил воду в миске с листом протейника, которую Ложкин все время аккуратно нес, вначале просто в руке, а затем поставленную на дно сумки. Увы, теперь компаса не существовало, по крайней мере, до тех пор, пока не найдется вода. Воду из фляги Ложкин к этому времени выпил.

По этой же улице Ложкин шел еще около двух часов, пока неожиданно не вышел к вокзалу. Невдалеке был железнодорожный мост, и, скорее всего, идти нужно было в ту сторону. В этом месте невозможно было спуститься к реке и набрать воды, поэтому лист протейника все еще не показывал верного направления.

Перейдя мост, он пошел по верху железнодорожной насыпи, шурша ногами по осыпающемуся щебню, – насыпь была настолько непрочной, что он едва взобрался наверх. Затем он увидел нечто странное: у разбитого вагона стояли две, на вид очень старые, куклы. Одна из них была Чебурашкой, а другая, уже полуразложившаяся, скорее всего обозначала крокодила Гену. Крокодил повторял с уверенной размеренностью колес, ударяющих в стыки: "Чебурашка, подвинься. Чебурашка, подвинься…" Очевидно, это были роботы, функционирующие до сих пор. С правой стороны все пространство до самого горизонта превратилось в марево желтой пустыни, над которым то и дело проблескивали какие-то быстрые искры. Здесь же, довольно близко, к самому небу поднималось нечто, напоминающее мутный хобот застывшего смерча. Ложкин не имел ни малейшего желания идти в эту сторону.

Он остановился у роботов-игрушек и коснулся крокодила.

– Добрый день, – сказал Крокодил знакомым чуть скрипучим голосом Шерлока Холмса.

Это ободранное чудище ростом было повыше Ложкина. Каким образом могла появиться эта кукла, – подумал он, – если этот мир возник сто лет назад? Возможно, куклы меняют облик, приспосабливаясь к интересам детей той или иной эпохи? Тогда почему крокодил, которому уже лет тридцать или сорок, а не… Чем увлекаются дети сейчас? Спайдерменами или еще чем-то? Не имею понятия. Когда появится новая по-настоящему популярная кукла, этот робот примет ее облик. Если только доживет до того времени. Кажется, он вот-вот развалится.

– Добрый день, – ответил Ложкин, – не подскажете ли, где мне набрать воды?

– А как же! – обрадовался Крокодил, – идите туда, там озеро с прекрасным местом для купания. Там можно набрать очень много воды. Хотите, мы вас с Чебурашкой проводим?

– Нет, спасибо, – отказался Ложкин.

– Чебурашка, подвинься, – снова сказал Крокодил.

– Не могу, у меня лапка болит, – ответил Чебурашка и жалобно захныкал. Ложкин увидел, что у него всего одна нога, а из разрыва в брюхе торчит белая кость. Рана выглядела так, что у Ложкина внутри что-то оборвалось.

Он перешел через насыпь и спустился в ту сторону, где за стволами старых ив действительно поблескивала вода. В ушах все еще звучал детский плач Чебурашки.

Только подойдя совсем близко, он понял, что ошибся. Поверхность воды была совсем рядом, но вдали она переходила в самое настоящее болото, скрытое завесой тумана. Из жирно блестящей грязи торчали голые мертвые стволы. Горизонт был затянут серой дымкой, из-за которой болото казалось бесконечным, как песня кочевника.

Жалость в нашем мире есть вещь столь же ненужная и неуместная, как лишняя пара извилин у полковника военкомата, – подумал он, – надо же, пожалел игрушку, идиот! Интересно, пожалеет ли кто-нибудь меня, если сейчас из болота покажется… А ведь это самое настоящее болото!

Он отступил от воды на несколько шагов.

Местность была смутно знакома. Скорее всего, он бывал здесь раз или два в раннем детстве, приходил на пляж с кем-нибудь из взрослых. Раньше здесь действительно было озеро, раньше здесь купались и загорали. Болото возникло уже после этого. Ложкин узнавал полуразрушенный каменный павильон, который в старые времена был, кажется, магазином. Сейчас крыша исчезла, а толстые каменные стены выглядели так, будто их били огромным тараном, откалывая приличные куски. Куски валялись здесь же.

И в этот момент оно показалось. Это было невероятно в самом прямом смысле слова, поэтому Ложкин вначале просто не поверил своим глазам. Из-под грязи поднялось подобие огромной человеческой руки. Кисть была совсем человеческой, включая ногти, вены, выступы суставов и даже металлическое кольцо на безымянном пальце. Но на ладони имелось отверстие, скорее всего, ротовое. По мере того, как рука поднималась над водой, она все меньше была человеческой. У существа оказалось множество тонких членистых ног, извивающихся, как черви. Они с огромной скоростью отталкивались от грязи, поднимая искрящееся под солнцем облако брызг. Болотный брызгун.

48. Брызгун…

Брызгун двигался быстро, почти как глиссер. Сейчас все его тело показалось над поверхностью. Его длина была метров восемь; может быть, больше; по спине шла густая грива черных волос. Головы не было вовсе, ее заменяла громадная человеческая кисть, пальцы которой, очевидно, служили щупальцами.

Ложкин попытался бежать, но насыпь под его ногами осыпалась так быстро, что он оставался на месте – как будто бы он был муравьем в огромной воронке муравьиного льва. Тогда он спрятался у задней стены павильона, среди каменных обломков. Брызгун уже вышел на берег; он приближался, двигаясь тяжело, как танк. Ложкин ощущал дрожание почвы. Существо было очень тяжелым. К счастью, обломки заросли крапивой и лопухами; один из высоких кустов скрывал Ложкина почти целиком. Он затаился.

Брызгун показался из-за стены. Вначале показались пальцы, кожа на которых была все же не человеческого оттенка, а синеватая и плотная, похожая на кожу кита или дельфина. Папиллярные линии отсутствовали. Местами кожа была покрыта белыми, каменными на вид, наростами неправильной формы. Несмотря на четко видимые суставы, подвижность пальцев намного превышала человеческую; все-таки это были щупальца, а не пальцы. Брызгун растопырил щупальца и повернул кисть, осматриваясь.

Прямо посредине ладони имелась неширокая прорезь рта, вокруг которой торчали шесть небольших выпуклых глаз, безо всяких век или ресниц. Каждая из трех пар глаз двигалась самостоятельно. Пока что чудовище не заметило Ложкина. Видимо, оно было близоруко, как носорог, и не отличалось особой разумностью. Сила есть, ума, разумеется, не надо.

Рука сжалась в кулак и ударила в стену павильона, отколов от нее еще один приличный кусок. Ложкин отчетливо видел, как кулак погрузился в кирпичную стену, так, словно та была сделана из мягкого пластилина.

Сейчас брызгун был совсем близко, он двигался в сторону прячущегося Ложкина, ударяя в стену с такой силой, словно был сделан из металла. Он не спеша отодвигался, разгонялся и бил. Было видно все его мускулистое туловище, окруженное доброй сотней паучьих или муравьиных лап. Мохнатые лапы с крючьями двигались согласованно, вместе упирались в землю, создавая мощный толчок. Хитиновая броня блестела на солнце. При каждом ударе с крыши павильона валились куски шифера, а из-под крыши вылетали небольшие длинноносые птицы и верещали раздраженными голосами. В последний момент Ложкин выскочил из укрытия, но два огромных пальца мгновенно схватили его. Это, с виду неуклюжее чудовище, могло двигаться с быстротою молнии.

Брызгун поднес жертву к лицу, – то есть, ко рту, окруженному глазами. Рот округлился, открываясь шире. Внутри виднелись три челюсти, каждая изогнутая полукругом. Челюсти двигались, открываясь и закрываясь. Больше всего это напоминало затвор фотоаппарата. Это самец или самка? – подумал Ложкин, – о чем я думаю, ведь в такие моменты нужно вспоминать всю свою жизнь; если левая рука означает самку, то передо мною самка, а самки всегда прожорливее самцов. С какого момента вспоминать? Я помню себя с года; а если это самец…

На ладони появилось несколько клейких бугорков, из которых потекла отвратительная вязкая жидкость; оцепенение прошло, и Ложкин бросил в глаза чудовища сразу все расчески, которые у него были.

Он упал на камни, больно ударившись коленом; брызгун почему-то отпустил его. Отбежав метров на сто, Ложкин впервые остановился и оглянулся.

Монстр расчесывал свою гриву. Несколько передних членистых лап подхватили расчески и принялись за работу. Потом они передали инструменты следующим лапам, и те продолжили расчесывать длинные темные волосы на спине брызгуна.

Что это означает? Почему? – Ложкин на секунду замер в недоумении.

Но радоваться было рано. Насыпь все так же продолжала осыпаться, и не было никакой возможности подняться наверх, к железной дороге. Возможно, что все болото представляло собой одну большую ловушку, из которой не было выхода. Ложкин побежал вдоль края воды, пытаясь найти хоть какое-то укрытие. Расчески задержат чудовище еще минут на пять, не больше того. И по земле, и по воде брызгун движется очень быстро, так что сбежать от него не получится. Тогда что же делать? Использовать книгу?

И в этот момент Ложкин понял, что книга, вместе с сумкой, осталась там, у разрушенного павильона. Там же остались все припасы и лист протейника, который должен был служить компасом.

Впереди, в километре или двух, поднималась стена тумана. Ложкин не знал, что это такое, но другого направления сейчас просто не существовало. Он ускорился как только мог, хотя влажная вязкая почва не позволяла бежать по-настоящему быстро.

Местность становилось все более безжизненной. Вначале исчезла трава, затем живые деревья. Оставались лишь старые трухлявые стволы. Затем не стало и этого. Было лишь болото, грязь под ногами и неприступная насыпь по правую руку. Но вскоре Ложкин увидел, что болото отодвигается. Почва оставалась такой же мокрой и вязкой, как и раньше, зато теперь эта полоска стала гораздо шире. Впереди нависала громадная туманная стена; казалось, что она поднимается до самого неба. Впрочем, и неба уже не было, и лишь смертельно-белый геометрический диск солнца жестко сиял сквозь туман.

49. Туман…

Туман становился плотнее.

Пробежав еще метров двести, он остановился. Что бы ни было впереди, оно означало смерть. Прямо перед ним стена тумана сгущалась до плотности клубящегося камня, и продолжалась не только вверх, но и вниз. Прямо перед ним была пропасть, в которую обрывался этот мир, в которую проваливалось пространство в обнимку со временем, сцепленные так плотно, что…

Вдруг он услышал тихий звук, похожий на приглушенный выстрел, и что-то пролетело невдалеке. Звук повторился еще несколько раз, затем земля знакомо задрожала. Брызгун приближался.

Вскоре показалось его громадная тень, движущаяся сквозь туман. Ложкин упал прямо в грязь и попытался вжаться в нее, насколько возможно. Никакого укрытия поблизости не было. В этот момент раздался негромкий щелчок, и фонтанчик острой боли ударил Ложкина чуть повыше локтя. Он увидел предмет, напоминающий резиновую присоску, всосавшуюся под кожу так, что торчал лишь шевелящийся хвостик. От хвостика тянулась тонкая липкая нить, похожая на нить паутины.

Нить натянулась и дернула Ложкина так, что его протащило по грязи. Целый веер присосок пронесся над его головой. Он вцепился в нить и попытался ее оторвать. Кожа натянулась так сильно, что боль стала невыносимой. Казалось, что кожа сейчас порвется.

Тогда Ложкин перевернулся и отчаянно вцепился в нить зубами; скорее всего, это был просто примитивный рефлекс, но он сработал: зубы перекусили нить на удивление легко.

Все новые присоски летели над его головой, но брызгун метил слишком высоко. Освободившись, Ложкин быстро, как ящерица, пополз к пропасти. Здесь насыпь из щебня уже осыпалась, и рельсы висели в пустоте, уныло наклонившись.

Его руки неожиданно провалились в пропасть; он замер, повиснув над бездной, балансируя над непрочным краем земли; снизу поднимались волны негромкого гула, напоминающего шум очень далекого водопада. Несколько камней и довольно большой земляной ком упали вниз, но звука падения не было. Возможно, из-за слишком большой глубины.

Ложкин осторожно встал на четвереньки, примерился, а затем прыгнул, вцепившись в дрогнувший рельс. Закинул ногу и повис над кипящей бездной. Он не знал, что там, внизу, да и не хотел смотреть. Ничего хорошего там не было, это уж точно.

Рельсы слегка прогнулись и пружинили под его тяжестью. Он подтянулся, закинул вторую ногу, взобрался на деревянную просмоленную шпалу и по ней перебрался на другой рельс, так и не взглянув вниз. Потом пополз в обратном направлении. Вскоре он оказался с другой, безопасной стороны насыпи.

Несколько минут он не мог встать на ноги; казалось, что грудь не выдержит ударов бешено колотящегося сердца. Во рту ощущался привкус крови. Перед глазами все плыло. Но похоже, что брызгун потерял свою жертву.

Теперь нужно было достать сумку, пока брызгун ничего не сообразил и не вернулся. Ложкин несколько раз глубоко вздохнул, вскочил на ноги пробежал по ржавым рельсам в обратную сторону. То место, где осталась сумка с книгой и листком протейника, было не так уж и далеко: у самого горизонта, над блестящей дугой рельсового пути, виднелись две фигурки, напоминающие человеческие. Ложкин вспомнил, что это были крокодил с Чебурашкой, две ветхих, зажившихся на свете игрушки.

50. Игрушки…

Игрушки, похоже, выясняли отношения. Большая трясла маленькую, которая, видимо, вырывалась. Затем маленькая упала и осталась лежать на рельсах. Когда Ложкин подбежал к ним, он увидел, что крокодил что-то делает с лежащим Чебурашкой. Большая кукла выглядела растерянной.

– Что-то я ничего здесь не пойму, – сказал крокодил, когда Ложкин подбежал к нему и остановился.

Нижняя часть брюха Чебурашки была разрезана, и внутри виднелись некоторые устройства, столь же мало похожие на электронику, сколь и на внутренности животного. Кукла очевидно была мертва.

– Зачем ты это сделал? – спросил Ложкин.

– У него все время что-то болело. Я решил его вылечить. Вы, случайно, не знаете, что делать дальше?

– Похоронить, наверное, – ответил Ложкин. – Он же мертвый.

– Это невозможно! – сказал крокодил с уверенным оптимизмом.

– Почему?

– Потому что друзья не умирают.

– Это не сказка, – сказал Ложкин.

– Я знаю, – ответил крокодил. – Конечно же, не сказка. Вы же не думаете, что он игрушка?

Ложкин достал камешек Ауайоо и стукнул его о рельс. Потом стукнул еще раз, сильнее. Камешек проснулся.

– Не надо будить меня таким варварским способом, – начала Ауайоо, но Ложкин перебил ее.

– Можно ли помочь этим куклам? – спросил он.

– Какие куклы? Хватай сумку и удирай!

– Ты что, не слышала вопрос?

– Бестолочь! Ты даже не любил этот мультфильм в детстве!

– Что можно сделать? Что я могу сделать для них?

– Ничего, – сдалась Ауайоо. – Эти роботы созданы так, что очень привязаны друг к другу. Они не могут существовать друг без друга. Когда умирает один, должен умереть и другой. Они исчерпали свой ресурс уже много лет назад, они перестали восстанавливаться и должны исчезнуть. Тебя не должна волновать их смерть, это ведь не люди.

– Мне плевать на людей. Смерть человека ничего не значит, – сказал Ложкин.

– Что? – Ауайоо даже выпучила свои глаза цвета морской волны.

– Смерть человека ничего не значит. Имеет значение лишь смерть любви. Чем больше любви связано с человеком, тем больше значит его смерть. Те, кто никого не любят, убивают легко.

– Причем здесь куклы?

– Эти двое любили друг друга, вот причем! Что я могу для них сделать?

– Убить второго, – сказала Ауайоо, – иначе он будет страдать еще несколько недель.

– Тогда спи дальше, дура, – сказал Ложкин и сунул ее в карман.

– А дуру я тебе еще припомню, – вставила Ауайоо уже из кармана.

Растерянный крокодил все еще стоял в той же позе.

– У тебя случайно нет веревки? – спросил его Ложкин.

– У меня есть веревка, но вместо нее я могу подать вам свой хвост, – оптимистично предложила кукла.

– Нет, спасибо. Веревки достаточно.

– Вы хотите спуститься к болоту? Давайте, я подержу конец веревки.

– Нет, лучше привязать, – сказал Ложкин. – Я спущусь, а если увидишь брызгуна, то кричи: "полундра!"

– Полундра! Какое радостное слово! – умилился крокодил.

Он привязал веревку и спустился. По крайней мере, сейчас у него был путь к отступлению.

Сумка лежала на том самом месте, где он ее бросил. Ложкин достал листок протейника и убедился, что тот не поврежден. Повесил сумку на плечо и пошел к воде, чтобы наполнить флягу. В этот момент его ноги ощутили знакомую дрожь земли.

Он не стал убегать сразу, он все же наполнил флягу.

На этот раз их было двое: правый и левый, возможно, самец и самка. Ложкин взглянул на крокодила и увидел, что тот снова склонился над мертвой куклой и смотрит в противоположную сторону. Чего еще можно ожидать от игрушки?

Он достал книгу. Книга задержит брызгуна. Но как одна книга может задержать двоих? К счастью, Библия была настолько зачитанной и исписанной мелкими чернильными и карандашными пометками, что почти рассыпалась в руках.

– А, черт тебя побери! – закричал Ложкин и выдрал из священной книги довольно объемный вступительный бред под названием "темы для библейских разговоров". Библия была не стандартной, видимо, издание какой-то бредовой секты. "Дьявол – невидимый князь мира", – мелькнул заголовок страницы.

Он швырнул книгу в ближайшего монстра и бросился в сторону, отвлекая второго. Затем бросил вырванные страницы прямо на свои следы в грязи, пробежал метров десять по прямой, свернул к насыпи, схватился за конец веревки и быстро, как обезьяна, вскарабкался наверх. Оглянулся.

Преследования не было.

Брызгуны на самом деле читали. Эти чудовища умели не только причесываться, но и читать книги. В чем смысл этого, и есть ли в этом хоть какой-то смысл? – он не понимал. – Чудовища, которые читают Библию? И если они способны прочесть и понять, то способны ли они уверовать? Если они способны верить, то могут ли они принять Бога? А если могут, то означает ли это, что они имеют душу?

Он обернулся, чтобы увидеть крокодила. Но игрушки уже исчезли, зато вместо них на рельсах сидел очень бледный человек в черном плаще. Его губы были тонкими и кроваво-красными, под томными печальными глазами виднелись синеватые круги.

– Здравствуйте. Я дьявол, невидимый князь мира, – сказал человек в плаще. – То есть, я игрушка, изображающая дьявола. Этот мир ведь состоит из игрушек. Миллионы взбесившихся игрушек, миллиарды взбесившихся игрушек. Какие еще цифры есть? Гугольсплексы взбесившихся игрушек, это максимальное число в математике, к вашему сведению! Каждая песчинка здесь – игрушка. (Он бросил на ладонь щепотку песка, затем дунул, и песок превратился в большую голубую бабочку.) Вас это не раздражает? Меня ужасно! Первоначально меня создавали по представлениям одного из ваших писателей, Оскара Уайльда. Я должен был бы вам понравиться. Я нравлюсь вам? Правда?

– Что такое брызгуны? – спросил Ложкин. – Это тоже игрушки? Почему они причесываются и читают книги?

– Насчет последнего – ничего не могу сказать. Может быть причуда эволюции. Первоначально они были устройствами для катания на воде. Вроде надувных бананов, вы понимаете. Очень полезная вещь на пляже. Конечно, они тоже игрушки, но большие игрушки. Предполагалось что-то вроде водяных сражений, когда целая компания веселых отдыхающих сталкивает в воду другую компанию. Брызгуны всегда умели быстро двигаться, таранить и стрелять. Умели сражаться и догонять. Я имею в виду, что в них заложены элементарные агрессивные инстинкты. Когда озеро стало превращаться в болото, с ними случилось вот это… И вот мы здесь. Я нравлюсь вам, правда?

– Пошел ты к черту! – ответил Ложкин.

– Увы, я не могу этого сделать. Я ведь сам черт. Но хочу вас предупредить. Здешний воздух ядовит. Чем дольше вы остаетесь здесь, тем более детской становится ваша психика. Вы уже стали сердиться, как ребенок. Вы уже принимаете игрушки за живые существа, что полный абсурд. А через несколько дней вы необратимо впадете в детство. С точки зрения тех, кто меня создал, это хорошо. Но они ведь не спрашивали вашего мнения на этот счет. А теперь я нравлюсь вам?

– Оскар Уайльд был гомиком? – вспомнил Ложкин.

– Это общеизвестный факт, – ответил дьявол.

– Тогда избавь меня от своего присутствия. Желательно, навсегда… Кстати, куда делся крокодил?

– Я его побрал, согласно вашему, выраженному вслух, желанию. Что это у вас в руках? Надеюсь, не лист протейника?

– Он самый, – ответил Ложкин.

– Обращайтесь с ним осторожнее. И не выставляйте на солнце. Протейник это не растение, а скорее, насекомое особенной формы, которое питается энергией электрического света. Прямой солнечный свет может оказаться для него смертелен. Лист – это его личинка. Она может питаться вашими собственными биотоками.

– Моими биотоками?

– Биотоками вашего мозга. Старайтесь не прикасаться к ней мокрыми пальцами. Это ведь вам не что-нибудь, это настоящий лист протейника.

51. Лист протейника…

Лист протейника привел его к пещере. Пещера виднелась у подножия скалы странной формы, длинной и геометрически изогнутой, как ятаган. Вполне возможно, что скала была искусственного происхождения, тем более что геология окрестностей Еламово не предполагала наличия подобных монолитов. Но лист указывал точно на входное отверстие, довольно узкое и низкое.

Ложкин нагнулся и протиснулся внутрь. Внутри, за коротким и низким проходом со стенами из необработанного камня, неожиданно оказался широкий чистый коридор, плавно заворачивающий вправо. Высота потолка была метров десять, не меньше; по потолку шли два ряда ламп, матово светящихся молочно-белым сиянием. Пол, по первому впечатлению, был деревянным, но не паркетным или дощатым, а словно монолитным, будто вырезанным из единого монструозного ствола мамонтового дерева. Слегка пахло смолой и хвоей. Где-то вдалеке играла музыка, настолько тихая, что мелодию невозможно было узнать. Стены были украшены богатой гипсовой лепниной.

На стене висели картины, каждая в человеческий рост. Это были портреты, и на первом из них Ложкин узнал самого себя. Картина была выполнена очень профессионально и очень реалистично. На портрете жил еще прошлый Ложкин, тот, которого больше не существовало: серьезный человек с внимательными глазами и пухлым подбородком, – а никак не та худая и загорелая бестия, в которую он превратился сейчас. Ложкин протянул руку и коснулся темного потрескавшегося лака, который, как казалось, говорил о почтенной давности полотна. В этот момент портрет ожил и заговорил.

– Иди дальше, – сказал Ложкин с портрета, – разговор с самим собой тебе ничего не даст.

– Я понимаю, – ответил настоящий Ложкин, почти не удивившись, – но у меня всегда были вопросы, которые я хотел задать сам себе. Кто я? Для чего я живу на свете? Почему я живу не так, как хочу? Почему порой я позволяю себе предать самого себя?

– Я хотел бы задать тебе те же вопросы, – сказал Ложкин с портрета, – и даже многие другие, но знаю, что ты не сможешь мне ответить. Иди дальше.

Следующая картина была метрах в десяти от первой. На ней Ложкин увидел своего отца, такого, каким он запомнился, и каким он был всегда, напряженного, худого как узник концлагеря или как чемпион-марафонец. Затем была мать, совсем молодая, голубоглазая и наивная с виду девушка в легком осеннем пальто. Вскоре он увидел портрет человека, который, возможно, был его дедом: рыжего высокого парня с потным недовольным лицом. Таким, скорее всего, был дед лет шестьдесят назад.

Внизу, у картины, рос чахлый кустик с десятком листков. Судя по их форме, это невзрачное растение и было тем самым великолепным протейником. Растение поднималось прямо из деревянного пола, словно оно было веткой на горизонтальном стволе. Растение – или насекомое? Ложкин лизнул указательный палец и прикоснулся к листу.

Сразу же все вокруг него приобрело густой синий оттенок. Он увидел трех обнаженных девушек, спокойно идущих по коридору мимо него. Девушки были полупрозрачны, но, тем не менее, настолько женственны и телесны, что смотреть на них было мукой. Ложкин отдернул палец, и цвета восстановились. Галерея снова была пуста. Личинка, которая питается биотоками моего мозга? – подумал он. – Только этого не хватало. Дьявольское наваждение, не более того. Он коснулся листа еще раз, – и увидел на этот раз огромную жабью морду, вытаращившую на него глаза. Уходившие девушки просвечивались сквозь нее.

Лист ощутимо тянул вперед, – так, будто был намагничен. На побегах протейника имелось несколько голых черешков, с которых в свое время сорвали листья. Один из черешков начал двигаться вверх, узнав свой лист и притягиваясь к нему. Он двигался так, будто был неторопливой гусеницей, ползущей по стеблю. Ложкин протянул лист, и тот прирос, встал на свое место. Ветви заколыхались, и листья вдруг превратились в пучки игл, между которыми затрещали синие искры. Запахло озоном. Потом иглы снова стали листьями, но не зелеными, а прозрачными и мясистыми, похожими на маленьких медуз. После этого листья превратились в маленькие волосатые уши, потом в крылья, наподобие крылышек стрекоз, и, наконец, снова стали обычными зелеными листьями. Протейник успокоился.

Итак, именно сюда он и шел. Портрет деда был прямо перед ним.

Ложкин протянул руку вперед, собираясь оживить картину, но затем передумал и двинулся дальше вдоль галереи.

Следующие лица были незнакомыми, но Ложкин не сомневался, что видел портреты своих все более дальних предков. Проведя несложные подсчеты, он обнаружил единственную картину, которая могла быть портретом его прапрапрадеда. С картины смотрел на него худой бородатый светловолосый человек средних лет, одетый во что-то вроде фуфайки. Спокойное и слегка ироничное выражение глаз никак не вязалось с тем, что знал Ложкин об этом человеке. Это был тот самый человек, с которого все и началось, – прапрапрадед Василий.

52. Василий…

Василий был, без сомнения спокойным и волевым человеком, совершенно несклонным к необдуманным решениям и поступкам. Это было видно, что называется, невооруженным глазом. Это был сильный человек, всегда знающий, что он делает, и готовый нести ответственность за то, что делает. Когда Василий заговорил, Ложкин еще более утвердился в своем первом впечатлении.

– С кем имею честь беседовать? – спросил предок.

– Ваш прапраправнук Андрей.

– По какому поводу?

– Я хочу узнать. Узнать, – об этом.

– Все хотят узнать об этом, – сказал предок. – Но это не значит, что я должен рассказывать. Это между мной и Богом.

– У меня есть право знать.

– Неужели?

– Я последний, оставшийся в живых из рода Ложкиных. Больше нет никого.

– Какой сейчас год? – спросил предок.

– Две тысячи пятый.

Предок помолчал, думая о чем-то.

– Это тянется целых сто лет, – сказал он, наконец. – Я полагал, что это закончится быстрее.

– Что значит "закончится"? Я хочу жить.

– Все хотят жить, – ответил предок. – У тебя есть право винить меня, я признаю. Но я не мог поступить иначе.

– Вам нужны были деньги?

– Конечно. Кому же они не нужны? Но, если бы я просто позарился на деньги, я был бы обыкновенным грабителем с большой дороги. Ты мне веришь?

– Наверное, – сказал Ложкин.

– Вначале, когда они пришли ко мне со всеми этими дарами, в первые минуты, я был потрясен, воистину поражен. То, что они мне показали, было невероятно, это превышало любые фантазии рода человеческого. Но, чем больше они показывали, тем меньше мне это нравилось. Все, что они дарили, было, уверяю тебя, красивыми побрякушками. Это ясно напомнило мне то, как белые люди приходили к дикарям с осколками зеркал и цветными стеклянными бусами. Когда я попросил золото, и они мне сразу же дали золото. Я убедился, что золото для них не дороже песка на дороге. Тогда я прямо спросил их, чего же они хотят.

– И чего же они хотели?

– Они хотели оставить на нашей планете одну большую залу с подарками. Так, чтобы каждый мог войти туда. Выбрать все, что хочет, безо всякого ограничения или запрета. Я сразу возразил, что это разрушит экономику всей земли. Вместо того чтобы сотворять, человек начнет брать. Вместо того чтобы заработать, человек придет сюда и возьмет деньги. А деньги, не заработанные потом, немногого стоят. Они только посмеялись надо мной. Они вообще с самого начала вели себя не весьма вежливо, скорее, впрочем, снисходительно. Так ведут себя с малым ребенком, которого хотят обмануть. Они не слишком-то старательно притворялись. Они рассказали мне о своем мире, как им там всем хорошо, а так же сказали, что их планета уже освоила и присоединила к себе тысячи других миров. Я спросил их, как же происходило это освоение.

– Они ответили?

– Да, они ответили. Они сказали мне, что освоение каждого нового мира длится несколько столетий, потому что время для них несущественно. Все начинается с подарков. С бесплатной раздачи благ. Затем, когда местное население убеждается в очевидном преимуществе нового способа жизни, они приобщаются к новой культуре. Все происходит совершенно добровольно и без насилия. Никакого насилия. Лишь свободный выбор. Так они мне сказали.

– А потом?

– Потом они провели меня в свой мир. Это была краткая экскурсия, но достаточная, чтобы понять, какую угрозу это все хранит. После двух часов пребывания там у меня кружилась голова, и я уже не мог ясно соображать. Однако, мне отчего-то было весело, и все вокруг расцветилось яркими красками. Я спросил их об этом. Они сказали, что дело в особом составе воздуха, к которому не привыкло мое тело. И тогда сердце мое задрожало от гнева. Я ответил им, что мне совсем не нравится этот воздух. Я прямо сказал, что воздухом этим они пытаются отравить нас, низвести до уровня послушного скота. Видимо, так оно и было, потому что они даже не пытались возразить мне.

– А они?

– Они сказали мне, что моего мнения на самом деле никто не спрашивает. Если мне не нужны дары, они понадобятся кому-то другому. А если я стану возражать, у них есть свои способы защититься. Тот из них, который казался главным, достал иглу.

– Иглу?

– Это была очень тонкая игла, толщиной с волос. Он сказал мне, чтобы я не боялся, они просто собираются убрать некоторые ненужные мысли. Я был намного сильнее его, и попытался воспользоваться своей силой. В этот момент он сказал что-то, и это звук остановил меня. Это был просто звук, ничего больше. Но я словно окаменел и не мог сделать ни одного движения. Тогда он подошел ко мне, оттянул мое веко и воткнул иглу прямо в мой глаз. Это было не так больно, как ты можешь подумать, однако, я не закричал только потому, что не мог кричать. Это очень неприятно, чувствовать иглу внутри своего глаза.

Сразу же после этого из моего разума что-то выпало. Я почувствовал огромное облегчение. За два дня до того я смертельно проигрался в карты, я был практически разорен, не имел почти никаких возможностей отдать долг. Меня это очень тревожило, потому что я не собирался пользоваться подарками своих гостей. Я собирался отказаться от всех этих подарков, включая золото. И вдруг мысль о долге исчезла из моей головы. Я еще помнил о долге, но эта память не волновала меня ни капли.

Это существо вытащило иглу из моего глаза и поведало, что таким образом они обычно убирают навязчивую неправильную идею, которая временами может овладеть человеком.

Я спросил, каким же образом они выбирают ту идею, которую требуется уничтожить. Они ответили, что это именно та идея, которая светит ярче всего. Игла находит ее автоматически, двигаясь на свет. Тогда я понял, что смогу поправить положение. В моем случае они ошиблись. Идея, которая "светит ярче всего", в ту ночь была мыслью о неуплаченном долге чести, а вовсе не о зловредности трех маленьких существ. Они были уверены в том, что победили меня, но, на самом деле, они стерли совсем другую идею. Видимо, их медицинская техника не была приспособлена к человеку.

Это было ошибкой, которая их погубила. С этого момента я решил про себя, что убью их. Убийство – великий грех, и я молился про себя, чтобы оказалось, что они не имеют души. В конце концов, людьми-то они не были. И может быть, убить их было не большим грехом, чем застрелить лисицу или разрезать лопатой червя.

Как будто ледяная рука сжала мое сердце, когда я решил это сделать, я понял, что погублю себя, но воля моя оставалась непреклонной. Вот так оно все и случилось.

– Я уже слышал несколько самых разных вариантов этой истории. Дед рассказывал это совсем по-другому, – вспомнил Ложкин. – И она тоже. Я не знаю, чему мне верить.

– Твой дед? Дай мне подумать. Отрок, что ли, Игнатий? И впрямь, он должен быть твоим дедом. Игнатий был злым и порочным мальчишкой, хотя и не без царя в голове. Учиться не любил, до десяти лет не знал азбуки. Ленив был безмерно. Понимал лишь розги и подзатыльники. Хотел бы я знать, кем он вырос. Он еще жив?

– Недавно скончался.

– Да будет ему земля пухом. Я рассказывал ему эту историю намного проще. Так, как он мог понять. Нет ведь никакой нужды говорить человеку те вещи, которые он понять не сможет. Позволь мне задать тебе один вопрос. В твое время еще читают этого слезливого Достоевского?

– Почитывают, – ответил Ложкин.

– Жаль. Вот выросло еще одно поколение мямлей. Впрочем, можешь не прислушиваться к моим словам. В конце концов, мы здесь всего лишь портреты.

53. Портреты…

Портреты были одинакового размера, все в одинаковых рамах, все одинаково темные и написанные в одной манере. Чем больше портретов проходило перед его глазами, тем меньше внимания он обращал на них. Сейчас это были люди, слишком глубоко погрузившиеся в прозрачный сироп времени, люди, которых он никогда не знал, никогда не понимал и никогда не поймет. Люди, которым он обязан своим существованием на свете, но, тем не менее, далекие и чужие, как разбегающиеся галактики глубокого космоса.

Он все шел и шел, но галерея не кончалась. Она казалась бесконечной, а, возможно, и была таковой, хотя длина скалы снаружи была не больше ста метров. Эта завитая в улитку бесконечность одновременно и манила и раздражала, беспокоила и дразнила, потому что плавный изгиб коридора позволял видеть лишь один портрет перед собой, два справа и два слева. Переместившись на пятнадцать шагов, ты оказывался в той же ситуации, и только портреты становились иными. Люди на портретах были одеты необычно, имели необычные выражения лиц и странные позы. Они мало походили на привычные портреты из учебников, портреты людей прошлого. Они были слишком живыми и в то же время совершенно отличными от знакомых Ложкину людей начала третьего тысячелетия.

Он шел, размышляя о том, что сказал Василий. Было ли это правдой? А если было, то правильно ли поступил предок, не принял ли он решение слишком поспешно? И неужели мир вины родился вообще безо всякой вины? Кто виноват в тех несчастьях, что случаются с нами, если, добравшись до донышка всякой вины, мы видим, что и вины-то нет, а есть некоторая случайно сложившаяся неизбежность, своего рода смертельная болезнь судьбы, противиться которой мы не можем?

Довольно долго Ложкин шел, не останавливаясь, надеясь все же увидеть конец этой чудовищной выставки своих предков, но ничто не говорило о близости конца. Однообразие коридора изредка скрашивалось растущими у стен кустами протейника, самый высокий и пышный из которых доставал Ложкину до плеча. Возможно, если идти несколько лет, то доберешься и до динозавров, а потом до амеб, – подумал он. – Они ведь тоже были моими предками. А к глубокой старости можно зайти так далеко, что увидишь, как возникла жизнь на земле, и наконец-то разгадаешь эту великую загадку. На это дело не жалко потратить и жизнь, – впрочем, лучше бы взять с собой велосипед, так будет быстрее.

Два с половиной часа спустя Ложкин совершенно устал; он остановился и коснулся одного из портретов; изображенный человек ожил и гневно заговорил на незнакомом языке. Человек был босым и одетым лишь в плохо обработанную шкуру. За его спиной виднелась темная закопченная каменная стена. У него были длинные черные волосы и злые, но умные глаза. Он был довольно симпатичен. Ложкин попробовал объясниться с ним при помощи знаков, и даже добился кое-каких успехов. Потом он передохнул, перекусил, помахал рукой голодному предку, недвусмысленно указывавшему на свой рот, и двинулся обратно, но не потому, что утратил интерес, а потому, что со временем на стенах все чаще стала встречаться паутина. Эта паутина становилась все толще, прочнее и обширнее. Время от времени в ней появлялись висящие высохшие трупики странных полупрозрачных существ. Самый большой из трупиков был размером с новорожденного ребенка. Идти дальше Ложкин просто не решался. А еще ему казалось, что освещение галереи становится все более тусклым, однако, он не был в этом уверен.

К тому же, была пора возвращаться, для того, чтобы, наконец, сделать то, что он столько времени оттягивал, оставлял напоследок: коснуться портрета деда.

54. Портрет деда…

Портрет деда ожил примерно в половине восьмого вечера. Молодой человек на портрете вздрогнул и стал изменяться. Вначале менялось лишь выражение лица, становясь более осмысленным. Вскоре Ложкин понял, что человек на картине стареет. Через пару минут он стал знакомым седым и морщинистым стариком со злыми глазами.

– Что-то долго ты ко мне шел, – сказал дед. – Почему не распечатал письмо сразу?

– Так получилось, – смутился Ложкин.

– Я из тебя выбью эти штучки. Так у него получилось, посмотрите-ка на него! Я ждал тебя целую неделю, пацан. Если бы ты не был моим единственным внуком… Ну ладно, позже мы еще к этому вернемся, не думай, что я забуду. Сейчас время не ждет.

– Скоро заход солнца? – предположил Ложкин.

– Заход солнца тебе здесь не грозит, – ответил дед. – Сюда никакая нечисть не сунется. Конечно, если не заходить в галерею слишком глубоко. Там много чего есть, одни вертикальные пауки чего стоят.

– Вертикальные пауки? – удивился Ложкин. – Что это?

– Увидишь – узнаешь. Сегодня переночуешь здесь, а завтра пойдешь обратно. Будешь идти быстро и не во что не ввязывайся. Понял? Здешним воздухом опасно дышать. Ты заметил? Тебе придется провести здесь больше суток, а это по-настоящему опасно.

– Я знаю, – сказал Ложкин, – я начинаю думать и чувствовать, как ребенок.

– Такой была их первоначальная задумка, – объяснил дед, – наверняка эти маленькие дьяволы поработили множество планет, прежде чем появились у нас на земле. Они преподносят в подарок эту комнату игр, и каждый, кто побывает здесь, ненадолго чувствует себя вернувшимся в детство. Разумеется, людям это должно понравиться. Они возвращаются еще и еще; с каждым разом им нравится это все больше. Затем люди без возражений принимают идею бессмертия и превращаются в вечных детей. Таким образом, их цивилизация без единого выстрела поглощает нашу. Но это было лишь задумкой, на самом деле получилось не так.

За сто лет здешний воздух изменился. Сейчас человек, пробывший здесь достаточно долго, просто впадает в маразм, из которого выйти практически невозможно. Все дело именно в этом воздухе: для людей он ядовит. Три или четыре дня – и ты сходишь с ума. Шесть или семь дней – и ты труп. Поэтому я сказал, что ты должен спешить. Мне нужна твоя ясная голова.

– Нужна для чего? – спросил Ложкин.

– Ты воскресишь меня.

– Это возможно?

– Не зли меня своей тупостью! – возмутился дед. – Создал же ты для себя защитника. Почему же нельзя воскресить меня?

– Я должен вылепить вас из глины?

– Не совсем. Это было бы слишком просто. На самом деле человек не может воскресить умершего человека. Это ограничение, которое было наложено первоначально. Не знаю почему, но таких запретов много. То есть, конечно, они просто связали нам руки. Если бы могли воскресить себя, нам бы никогда не понравилась идея тысячелетнего детства. Воскрешать нам запрещено.

– Тогда как же мы это сделаем?

– Любой запрет можно обойти, – усмехнулся дед. – Нам ли, русским людям, этого не знать? Все очень просто: человек не может воскресить человека; но ты можешь вылепить того не-человека, который воскресит меня.

– Вылепить не-человека? Я должен это сделать?

– Да. Любое глиняное существо это не человек. Строго говоря, я тоже не буду человеком. Как и сейчас. Сейчас я просто информационный слепок, записанная матрица, с которой можно изготовить живую и дышащую копию. Но это волнует меня меньше всего. У меня будет прочное и долговечное тело, не подверженное болезням, внешне неотличимое от человеческого. А в этом теле будет моя душа, или, как минимум, разум. Этого достаточно.

– Достаточно, чтобы жить?

– Достаточно, чтобы победить, – возразил дед, – ты вроде и не глуп, но ничего не понял. Не понял главного. То, что спрятано здесь, это не игрушки. Это власть, абсолютная власть! Во всяком случае, на нашей планете в данный момент нет ничего сильнее. Тот, кто первый завладеет этим сокровищем, автоматически становится властелином мира. Если это не сделаю я, это сделает кто-то другой. Ты представляешь, что будет, если обо всем этом узнают другие люди? Люди, уже сейчас имеющие власть и силу? Они же просто сотрут нас в порошок, чтобы завладеть этим миром.

Но я буду первым. Кстати, ты мне не нужен даже в качестве наследника, потому что мое новое тело не будет стареть. Но ты мой родной внук, и я с тобой поделюсь.

– Властью?

– Властью – никогда. Я поделюсь деньгами, славой и другими благами, о которых ты еще даже не мечтал. Говори мне, что ты хочешь. Я обещаю исполнить любое твое желание.

– Я хочу, чтобы девушка по имени Эрика осталась жива, – сказал Ложкин.

– Ты просто идиот! – возмутился дед. – У тебя будут девушки с любыми именами, известными в этом мире. На каждое имя по дюжине. Осознай это!

– Я не хочу так много.

– Ты еще захочешь. Аппетит приходит во время еды. Забудь то, что было в прошлом.

– Позвольте задать вам вопрос. Почему вы не взяли эту власть до сих пор?

– Я не успел, – ответил дед, – я просто совсем немного не успел. Им удалось уничтожить мое человеческое тело. Но они не знали, что я успел принять меры. Но теперь я вернусь. Наконец я вернусь! Они посмотрят! Жаль, что ты не можешь начать работу прямо сейчас. Ну ничего, малыш, постараешься завтра.

55. Завтра…

Завтра наступило так быстро, что Ложкин совершенно не успел выспаться. Может быть, дело было в накопившейся усталости многих дней и ночей, может быть, просто отрава подземелья сделала его сознание настолько детским, что встать рано утром было проблемой. Во всяком случае, он едва продрал глаза в половине девятого и долго не мог понять, где оказался. Но дед не позволил ему медлить.

Он вернулся домой к полудню следующего дня. В доме ничего не изменилось. Обезьяна все так же сидела на яйцах, а Защитник уныло продолжал конструировать гнездо, стенки которого уже достигли метровой высоты.

Прежде всего, он включил телевизор и, несмотря на спешку, полтора часа подряд смотрел мультфильмы.

Потом ему стало легче. Постепенно восстанавливалось нормальное состояние сознания. Скорее всего, за прошедшую сотню лет воздух подземелья не только испортился, но еще и выветрился, потеряв большую часть своей силы. Пока что ни в чем, кроме увлечения глупыми мультиками, влияние отравы не проявлялось.

Первым делом Ложкин натаскал глины в достаточном количестве, чтобы вылепить то существо, о котором говорил дед. Для себя он уже назвал это существо творцом, потому что главное, что оно имело – творческий потенциал. Именно творец должен был воссоздать тело деда и, таким образом, вернуть старика к жизни. Человек не мог сделать это сам, но человек мог создать существо, способное на это. Совершенно неважно было, как будет выглядеть творец. Важна была лишь творческая энергия, заложенная в него, а так же пальцы, способные лепить, и глаза, способные видеть детали.

Работа была тяжелой, но Ложкин спешил. Слова деда имели власть над ним; дело было в жале сморва, которое он в свое время прикладывал к телу. Об активном сопротивлении не могло быть и речи. Как только Ложкин задумывался о том, что может не подчиниться, в виске начинала стучать пронзительно-звонкая боль, постепенно растекающаяся по всему черепу, как расплавленное олово. Минуты такой муки было достаточно, чтобы сломить самое упорное сопротивление. Такие вещи дед делать умел. Однако, Ложкин все же успел сделать кое-что такое, чего дед не предусмотрел.

Он сделал следующее. Снял точные размеры той двери, которую невозможно было закрыть. Затем взял шесть дополнительных килограмм глины и довольно быстро изготовил из этого материала тонкий и прочный лист. Настолько прочный, что даже стальной кернер не оставлял на нем следа. Он работал быстро и точно, чувствуя, что делает именно то, что нужно. Все складывалось удачно, в тот день у него все получалось. Затем, из остатка глины, он изготовил замок и петли.

И четверть часа спустя связь между двумя мирами была перекрыта. Он сам не ожидал, что это получится так просто.

Он повернул ключ в замке, и дверь осталась прочно запертой. Он прислушался к тому, что происходило за тонкой дверью, и ничего не услышал. Совсем ничего; похоже, что дверь экранировала любую связь между двумя мирами, звуковой контакт в том числе. Он повернул ключ в обратную сторону, и тот мир вновь возник, со всеми шумами, запахами, горячим солнцем и порывами мягкого теплого ветра, с лепестками цветов и тяжелыми шмелями, сыто гудящими над ними.

– А ларчик просто закрывался, – сказал Ложкин и спрятал ключ в карман. Дверь он оставил открытой.

Перед тем, как уйти, он поставил в углу комнаты небольшой ящик с тремя килограммами глины. Сверху поставил другой ящик, с инструментами. Бросил на него несколько грязных и промасленных тряпок, для маскировки. Это было частью его плана, очень важной и очень рискованной его частью. Он делал довольно опасную попытку перехватить инициативу. Но только так он имел шанс победить.

Итак, он натаскал глины и выполнил все инструкции, которые дал ему дед.

Правильная процедура воплощения оказалась гораздо сложнее, чем он думал раньше. Простое вдохновение, сильное волнение или точное сосредоточение на образе тоже срабатывали, но продукт, получившийся в результате, был просто некачественным полуфабрикатом. Может быть, именно из-за этого получилась яйцекладущая обезьяна, а возможно, что и яйцекладущий человек.

Точный алгоритм воплощения состоял из нескольких десятков инструкций, причем требовалось поддерживать не только определенную температуру в мастерской, но даже нужный уровень шума и нужную концентрацию специальных ароматических дымов. Впрочем, Ложкин подозревал, что добрая половина инструкций были излишними и придуманными лишь для того, чтобы запутать потенциального похитителя интеллектуальной собственности.

Как бы то ни было, но Ложкин выполнил все, что от него требовалось, и в 12-45 ночи готовый творец поднялся с рабочего стола.

Внешне он был копией самого Ложкина, за одним исключением: он имел приросшие мочки ушей. Едва родившись, он сразу же ощупал свои уши и понимающе улыбнулся.

– Зачем ты сделал это? – спросил он.

– На всякий случай, чтобы нас не перепутали.

– Нас невозможно перепутать, – возразил Творец, – я бесконечно талантливее тебя. Я могу создать из глины все, и мне не нужно твое примитивное шаманство и курение благовоний.

– И все-таки, возможны разные ситуации.

– Понятно. Ты прав. Принеси мне что-нибудь из одежды. Я так понимаю, чтобы создан не ради искусства, а для определенной цели. Расскажи мне об этом. Мне хочется что-то сделать. Что-то создать. Для начала я бы создал женщину, сильную женщину, способную стать одновременно и матерью и любовницей. Мне нравятся сильные и большие женщины. Я хочу такую. Я могу создать такую женщину прямо сейчас. Дай мне глины!

Ложкин подробно объяснил Творцу его задачу. Чем больше он рассказывал, тем сильнее хмурилось лицо Творца.

– Я понял, – сказал он. – После того, как я сделаю все, что от меня требуется, меня сразу же расплавят в печи. Мне даже не позволят сотворить большую женщину.

– Почему ты так решил? – удивился Ложкин.

– Ни один здравомыслящий человек не оставит в живых всемогущее существо. А я всемогущ, потому что могу вылепить все. Например, бога. Или твою смерть. Или партитуру симфонии, равной которой никогда не напишет человек. Я могу даже вылепить вирус, который за три дня уничтожит человечество. Как тебе такая перспектива?

– Ты не можешь вылепить такой вирус, – возразил Ложкин.

– Правильно, не могу. Как не могу вылепить беременную женщину и еще кое-что. Есть пределы и для меня. Но ведь это не меняет сути дела. Вы все равно меня убьете. Если не ты лично, значит, меня убьет тот, кого я создам.

– Я здесь не принимаю решений, – сказал Ложкин.

– Ты просто пешка?

– Да.

– А у пешки есть совесть? – спросил Творец.

– Это не имеет значения, – ответил Ложкин, я все равно ничего не могу для тебя сделать.

Он запер Творца в подвале, оставив ему ровно столько глины, сколько требовалось для работы. Ровно столько, и ни граммом больше. Восемьдесят три кило и четыреста двадцать грамм. Именно столько весил дед в момент своей смерти. Не зря старик в свое время требовал точно взвесить себя.

Меньшее количество глины не позволяло создать нужное тело, а большее – разрешало Творцу вылепить некоторые неожиданные бесплатные дополнения к этому телу, и этой возможностью Творец обязательно бы воспользовался.

Ложкин запер тяжелый замок на наружной двери, используя специальный ключ, изготовленный по рецепту деда. Все внутренние замки были заперты заранее такими же ключами. Затем выполнил еще несколько мер предосторожности, смысла которых не понимал. Возможно, что дед перестраховывается, но возможно, он был и прав.

Если все пойдет как нужно, к вечеру старик вернется домой. Приятного в этом мало. Старый безумец, одержимый мечтой о власти над миром. Хуже всего, что у него и в самом деле есть шансы этой власти добиться. Что будет завтра? Пойдет ли все так, как нужно?

Тревога не оставляла его. Вполне обоснованная тревога.

56. Тревога…

Тревога эта была связана с несколькими, очень серьезными вещами. Во-первых, с той присоской, которая так и продолжала торчать под кожей его плеча. В первые часы Ложкин еще надеялся, что присоска как-нибудь отпадет сама собой. Но теперь он видел, что присоска не только не собиралась отделяться, она, напротив, внедрялась глубже и, кажется, даже увеличивалась в размерах. Это означало одну простую вещь: брызгун так и не отпустил свою жертву. Что делать с этим дальше, Ложкин не знал, просто не имел понятия. Если присоска продолжит расти и буравить плоть, то смерть может наступить в течение дней или недель. И это лишь в том случае, если она не ядовита, а иначе – быстрее. Второй причиной для беспокойства было предсказание, сделанное демоном. Меньше месяца на этом свете – это совсем мало; допустим, кое-что еще можно успеть, но какой в этом смысл, если все, что мы успеваем, исчезает вместе с нами, по крайней мере, для нас? И, даже если есть мир по ту сторону смерти, чем, при большом желании, всегда можно себя утешить, и ты остаешься существовать без этого мира точно так же, как этот забывчивый мир остается жить без тебя, то это ничего не меняет. Потому что лишь смерть любви имеет ужасный вес, а все остальное – это как сломать сухой прутик. И если же бесконечность любви к этому миру больше никогда не найдет своего предмета, то не хуже ли это, чем вечное небытие?

Терзаясь такими мыслями, Ложкин одновременно понимал, что сам факт того, что он думает об этом, и не может перестать думать, означает, что старуха с косой уже стоит совсем рядом, пока невидимая, задрапированная разноцветными складками беззаботного мироздания, но древнейший и сильнейший из инстинктов уже ощущает ее хищную близость.

Он вышел в город, чтобы купить продуктов. Город жил своей обычной жизнью, вялой, как лежалый помидор; люди ползали по улицам как мухи, здоровались, радостно матерились, расспрашивали о здоровье каких то тусклых Дим и Петь. Впрочем, в тот день говорили еще о новых замечательных, по причине отдаленности, терактах, упавших самолетах и прочих потрясающих безобразиях, мелькающих вдали, как едва заметные тени акул мелькают в глубине, медленно, но верно приближаясь. В этот день с Ложкиным стали здороваться соседи и даже незнакомые ему люди.

Он шел по душной улице, заключенный в герметичный прозрачный шар своих мыслей, думая о скорой смерти, обещанной демоном, не замечая ничего, кроме жары, – и вдруг остановился оттого, что с ним поздоровались. Он ответил на приветствие и пошел дальше. Вскоре с ним поздоровались еще раз. А потом поздоровалась и продавщица в магазине, что наполнило его сердце странной и теплой гордостью. Гордостью не без верноподданнического оттенка, как у малыша, которого заметила учительница. Вначале он рассердился на себя за это, но затем понял, что это лишь следствие отравленного воздуха, которым он долго дышал.

Город признал его своим. И не просто своим; женщины во дворах показывали на его пальцем и делали жесты, означающие: "да, да, это на самом деле он".

Затем к Ложкину неожиданно подошел мальчик лет семи и попросил излечить его от хронического гайморита и синусита.

– Мама сказала, что вы можете вылечить от чего угодно, – конфузясь, сообщил мальчик.

Ложкин отвел ребенка поближе к кустам и достал футляр с жалом сморва.

Любые слова, которые я скажу сейчас, – подумал он, – отпечатаются в его мозгу навсегда и станут руководить его поступками. Слова, сказанные в момент укуса сморва, становятся жизненными убеждениями. Это на самом деле огромная власть. Но как использовать ее не во вред, а на пользу? Приказать ему не творить зла? Но человек часто путает добро и зло. Приказать ему не убивать и не воровать? Но слишком мала вероятность того, что передо мной будущий убийца или вор. Сказать: "не прелюбодействуй"? Но в наше время это просто смешно. Может быть, просто промолчать, упустить эту возможность? Дед бы поступил проще: попытался бы сделать из ребенка своего врага или приспешника. Все мы часть той силы, что стремясь ко благу, творит лишь зло, – снова подумалось ему. Я уже сотворил столько зла, что самым разумным было бы вообще ничего не делать. Просто ничего не делать? Брать косу и идти косить, вместо того, чтобы действовать, как поступал бородатый граф? В этом что-то есть. Но, если мы ничего не сделаем в своей жизни, то не лучше ли было бы, если бы вообще не рождались на свет?

– И зверье, как братьев наших меньших, никогда не бей по голове, – сказал Ложкин, не придумав ничего лучшего. Глаза ребенка на мгновение помутнели, впитывая приказ. – И никогда не будь сволочью, – добавил он. – Просто не будь ею, вот и все. И последнее. Запомни меня. Запомни, что я был.

– Запомню, – сказал мальчик.

– Все, теперь у тебя больше не будет гайморита и синусита. Эта штука отлично лечит.

Дома он включил телевизор и до самого вечера смотрел детский канал, искренне радуясь знакомым мультфильмам. Отрава подземелья все еще бурлила в его мозгу, однако, ясность разума восстанавливалась. Одно за другим, одно за другим включались привычные для него внутренние рубильники сознания: возвращалась сосредоточенность, настойчивость, широта внимания, уверенность в себе; затем вернулся и расправился постоянный фон сексуальности, на котором, как на теплом желтом бархате, мягко возлегают любые мужские желания и мысли. Ложкин улыбнулся, приветствуя это возвращение.

57. Возвращение…

Возвращение деда застало его врасплох. Ложкин заснул прямо в кресле перед телевизором и спал сном младенца до самого утра. А на рассвете его разбудил грубый толчок.

– Че, мужик, такой грустный? – весело спросил дед. – Видел во сне свои похороны?

Ложкин протер глаза. Дед вернулся совсем другим человеком. Прежде всего, он стал значительно моложе: сейчас ему было на вид не больше пятидесяти или пятидесяти пяти. Стриженный налысо, плотный мускулистый мужчина с тяжелым взглядом серых глаз. От такого взгляда хочется сжаться в комок и забиться в самый дальний угол.

– С возвращением, – сказал Ложкин.

– Не рад, что ли?

– Рад, конечно.

– Все сделал, как я сказал? – спросил дед.

– Все в точности.

– Молодец. Далеко пойдешь, если будешь слушаться. Как я тебе нравлюсь? В молодости я был как раз таким. Или нет? Нет. Кажется, эта сволочь даже немного перестаралась: у меня было слегка жирка вот здесь. И вот здесь тоже. А теперь, смотри: ни грамма жира. Знаешь, мне нравится мое тело. Просто Аполлон какой-то. С чего бы ему так стараться?

– Он надеется вам угодить, – ответил Ложкин. – Надеется, что вы не расплавите его в печи. Он хочешь жить.

– Зря надеется, жить ему не придется. Но все равно хорошо. Выпьем за встречу, а потом с ним и разделаемся. С этим делом тянуть не нужно. Ты дал ему имя?

– Я называл его Творцом, – сказал Ложкин.

– Да хоть бутербродом, – ответил дед. – Или лучше прикончить его сразу, как ты думаешь?

– Может быть, мы не будем его убивать?

Дед перестал улыбаться и внимательно посмотрел на Ложкина.

– Слушай сюда, мой мальчик, – сказал он. – В этом доме твое мнение никого не интересует. Скажу тебе больше: гораздо лучше, если ты вообще не будешь иметь там себе никакого мнения. Моего мнения для тебя вполне достаточно. Так будет для печенки здоровее. Усек мысль? Отвечать не обязательно. Я спросил, что у тебя выпить?

– Ничего. Разная дрянь в холодильнике.

– Тогда сейчас выйдешь и купишь. Например пару бутылок… Черт!

– Что такое? – спросил Ложкин.

– Весы! Где весы?

– Там же где и всегда, в ванной.

Дед бросился в ванную. Через минуту оттуда донесся его рассерженный вопль. Он вышел с красным лицом.

– Сколько глины ты ему дал?

– Все в точности, – пролепетал Ложкин. – Восемьдесят три килограмма четыреста двадцать грамм. У меня записано.

– Этот козел сделал меня на восемьдесят один двести. Он сделал меня моложе и легче. Значит, он оставил себе больше двух килограмм глины!

– Ну и что? – спросил Ложкин.

– Ты под дурачка канаешь или просто решил меня позлить? Ты знаешь, что он может слепить из двух килограмм? Нет, это я идиот, я не предусмотрел такой возможности. Я знал, что он не может создать мое старое тело легче, чем оно было на самом деле, но я не думал, что он изменит мой возраст. Он сделал меня моложе, и это позволило ему сыграть на неопределенности веса. Как же я не подумал заранее?

– И что теперь?

Дед задумался.

– В лучшем случае мы его потеряем.

– А в худшем?

– В худшем? В худшем твой Творец объявит нам войну. А что же ты думал? В задницу он меня целовать будет? Ладно, идем проверим. Если я хоть что-то понимаю в жизни, то в подвале его уже нет.

– Можно задать вопрос?

– Валяй.

– Как вы выбрались из подвала, который был заперт снаружи?

– Понимаешь, малыш, я умею делать много такого, что для людей кажется невозможным. Я потратил на это подземелье семьдесят пять лет жизни и кое-чему научился. Меня ведь не зря считали колдуном. Хочешь, фокус покажу?

– Не надо.

– Все равно смотри.

Дед приставил к глазу большой и средний палец, а потом резко надавил, так, что пальцы вошли в глазницу. Потом вытащил сочащийся кровью глаз наружу; повернул в одну сторону, в другую, потом поставил на место, моргнул, поправляя что-то.

– И все нормально, работает, – сказал он. – Могу сделать тоже самое с твоим. Могу пальцами вынуть челюсть, снять скальп или даже черепную кость. Хочешь посмотреть на мой мозг?

– Не хочу.

– Ладно. Но я могу сделать это и с тобой, и ты не умрешь. Может быть, тебе будет больно, а может быть, и нет. Это я решаю. Понимаешь? Поэтому меня боятся. И правильно делают. Я ведь давно уже не человек, в смысле, намного больше, чем человек. За мной страшная сила. Ты тоже меня бойся, на всякий случай.

– На какой случай? – не понял Ложкин.

– На тот случай, если захочешь пойти против меня. Заметь, я сказал "захочешь пойти", а не "пойдешь", потому что пойти против меня я никому не позволяю. Это не угроза, это факт. Такой же, как два плюс два четыре. Что ты так напрягаешься, расслабься. Мы уже пришли.

Дед осторожно подошел к двери и коснулся замка. Замок щелкнул и открылся, безо всякого ключа. Дверь все еще оставалась закрытой. Дед положил замок на холодный гулкий бетон пола и прислушался. Ложкин стоял сзади и смотрел на его ухо. Ухо увеличивалось и вытягивалось; вот оно уже достигло размера блюдца и покачивалось на довольно тонком и хрупком с виду стебельке. Наконец, ухо присосалось к двери как большая присоска. Дед замер на несколько секунд, затем втянул ухо обратно.

– Кажется, там никого нет, – сказал он. – Он должен дышать, я бы услышал его дыхание. На всякий случай ты войди первым. Он не станет нападать на тебя, потому что ты здесь никто, я ему нужен, я. Но все равно, будь осторожен.

Когда Ложкин вошел, то увидел пустую комнату, в которой вчера оставил Творца. Задняя дверь была открыта настежь; несомненно, Творец ушел именно туда, в свой мир, в мир, враждебный нашему. Теперь у него столько глины, что он смог бы изготовить легионы солдат. Но он придумает что-нибудь похлеще, сомневаться не приходится.

На стенах комнаты осталась тонкая белая паутина, или может быть, грибница. Вошел дед и сразу же осмотрел все стены.

– Вот так он и ушел, – сказал дед.

– Как так?

– Он потратил свои два кило глины на создание этой паутины. Остальное я тебе пока не объясню. Ты слишком мало знаешь. Молись теперь, чтоб он ушел навсегда.

– Я не умею молиться, – сказал Ложкин.

– Так научись. А, черт с ним, будем веселиться. Все же сегодня мой второй день рождения. Это надо отметить. Например… Ты не представляешь, как давно у меня не было бабы. Я сейчас приглашу одну: молоденькая, мягкая.

– И с зыбкой грудью, – ляпнул Ложкин; дед посмотрел на него с недоумением.

– Да ничего подобного. Она, конечно, не идеал, бывают и лучше. Главное, что она меня любит. Это единственный человек, который меня просто любит. Просто меня и просто так, ни за что и ни за чем. Только ей я могу доверять. Ее Валей зовут. Я сделал ее женщиной, когда ей было всего тринадцать лет; тогда она меня ненавидела. Но я работал, и, наконец, она меня полюбила. У меня есть свои методы убеждения, кое-что я тебе покажу. Если я прикажу, она мне сапоги будет лизать, – как собака, с удовольствием. Но от этого не перестанет меня любить, вот в чем фокус. А ты все-таки сбегай за водкой, давно пора горло промочить. Она тоже водочку любит, Валюшка моя, Валя.

58. Валя…

Валя весело щебетала, ее глаза сияли искренним обожанием, когда она смотрела на деда. Она все время наклонялась то вперед, то назад, начинала жестикулировать и смеяться. Когда она наклонялась вперед и опиралась локтями о стол, то солнечный свет, отраженный от стены, освещал ее белую блузку сбоку, и та становилась прозрачна. Ложкин прекрасно мог видеть ее грудь, полную, с налитым соском; он видел эту грудь во всех деталях и не мог оторвать от нее глаз. Мужчина устроен так, что для него невозможно жить без женщины долго; с некоторого момента он начинает сходить с ума, и даже его творчество, если оно есть, становиться безумным. Ложкин смотрел на эту грудь, как загипнотизированный, и чувствовал, что стоит сейчас лишь поманить его пальчиком, и он согласится на все. Или почти на все. Это даже не любовь, любовью тут и не пахнет, это застывшее бешенство страсти. А между тем и его глаза и его пальцы все еще прекрасно помнили эту кожу, это тело, помнили каждую складку, каждый сантиметр. У них с Валей была всего одна ночь, но из тех ночей, о которых можно вспоминать до самой старости. Это было прекрасно. Это было совсем недавно, и словно в другой жизни – до того, как она попросила увезти ее из Еламово, а он отказался, до того, как они стали врагами. Ложкину казалось, что эта прекрасная загорелая грудь стала больше и полнее. Может быть, эту иллюзию создавала блузка, скрадывающая детали. Интересно, знают ли женщины, что, когда свет падает под определенным углом, они становятся совершенно прозрачны? Определенно знают.

Валя продолжала говорить, но, когда она клала локти на стол, ее пальцы начинали теребить завязки на блузке, – и от этого казалось, что она нервничает. Тем не менее, ее лицо лучилось спокойной искренней радостью. Ложкин не знал, чему верить: глазам или пальцам. Это начинало его злить. Он встал и вышел на кухню. Подошел к окну и оперся лбом на холодное стекло.

Через пару минут вошла она и поставила на стол грязные чашки.

– Ты изменился, – сказала она, – ведешь себя как ребенок и выглядишь, как нахохлившийся мальчишка.

– Ты тоже изменилась. Грудь стала больше.

– Это потому, что я беременна, – спокойно сказала она, взяла новые чашки и собралась уходить.

– Дед уверен, что ты его любишь, – сказал Ложкин. – Он доверяет тебе. Говорит, что ты обожаешь его, как собака. С радостью будешь лизать его туфли.

– Я потратила семь лет, чтобы заставить его поверить. И даже ты не сможешь это испортить. Если ты попробуешь что-то сказать, я объявлю ему, что ты ко мне приставал. Он скорее поверит мне, чем тебе.

– Что ты собираешься сделать?

– Убить его еще раз. Это единственный выход.

– Чей ребенок? – спросил Ложкин.

– Догадайся с трех раз, – сказала она и вышла.

Весь день она не отходила от деда и осталась с ним на ночь.

С каждым часом Ложкин ревновал ее все сильнее. Кроме того, у него разболелась рука, в том месте, где под рукавом до сих пор осталась черная присоска, выплюнутая брызгуном. Присоска проникла под кожу и держалась так крепко, что, казалось, легче оторвать себе большой палец, чем избавиться от нее. Ночь была жаркой, и Ложкин постелил себе на веранде, открыв все окна.

Защитник бестолково ходил по двору, видимо, мучаясь, какой-то гибельной мыслью. Вскоре он сел на бревно у самого окна веранды и начал что-то бормотать. Ложкин вышел и сел рядом.

– Я думаю о жизни, – сказал Защитник. – А вы о чем?

– А я о смерти, – ответил Ложкин. – Мне пообещали, что я не проживу дольше месяца. И даже ты меня не сможешь защитить. Похоже, что все к тому идет. И я вот думаю, куда девается то, о чем я думаю, когда думать уже некому? Так ведь не может быть, что просто исчезает. Это неправильно. Куда девается любовь, когда некому любить? Просто забывается, как будто ее и не было?

– Я думаю, что она консервируется, – сказал Защитник.

– Консервируется?

– Да, кто-то складывает в большие банки, как сардину. А потом открывает, когда кому-то не хватает любви. Поэтому я считаю, что нужно побольше любить. Это все равно кому-то пригодится. Поэтому я стараюсь всех любить.

– Безумная теория, – сказал Ложкин.

– Это потому, что у меня немного ума, – ответил Защитник. – Я знаю, что я глупый, ну и что? Есть люди намного глупее, и они нормально живут. А вы просто боитесь умереть, потому и выдумываете всякое. Вы любите сардину?

– Просто обожаю, – ответил Ложкин.

На втором этаже включили свет, через минуту послышалась музыка и бесстыдный женский смех.

– Ну, мне пора, – сказал Защитник. – Дела, знаете ли. Серьезные дела.

59. Серьезные дела…

Серьезные дела ждали и Ложкина. Настолько серьезные, что дальше некуда.

Он взял аптечку и пошел в мастерскую, спугнув по пути охотившуюся обезьяну. В мастерской он опустил шторы и запер дверь изнутри. Зеркало истины все еще ползало по стенам, хотя уже сильно сморщилось и уменьшилось. Разглядеть что-то в нем было невозможно. Скорее всего, у него заканчивался запас энергии, а возможно, ему нужно было есть и пить. Ложкин протер его влажной тряпкой, и зеркало расправилось, а потом исчезло, через минуту появившись на потолке. Сейчас оно отражало Ложкина в виде тонущего человека со связанными ногами; человек колотил руками изо всех сил, пытаясь вдохнуть воздух, но к его ногам было привязано нечто большое и черное.

– Спасибо, но это я и сам знаю, – сказал Ложкин. – Исчезни, пожалуйста, ты меня раздражаешь.

Неизвестно, услышало ли зеркало эти слова, но оно уползло и свернулось в углу под потолком. Ложкин занялся присоской.

Впервые он рассмотрел ее подробно, во всех деталях. Она заметно набухла за последние сутки, словно напиталась кровью, и стала мягче. Ее поверхность имела маленькие светлые волоски и фактуру, сходную с фактурой человеческой кожи. Очевидно, это было живое существо, или, скорее, зародыш, личинка, некоторого существа. Вывод напрашивался сам собой: брызгун не питался людьми, он размножался с помощью людей, как некоторые осы размножаются с помощью гусениц и пауков, откладывая в их тело свои яйца. Яйцо превращается в личинку, которая постепенно поедает все еще живое, но неспособное сопротивляться тело. Но Ложкин ведь не безмозглая гусеница или паук, у него хватит ума избавиться от присоски. Хватит ли?

Вначале он попробовал самые простые механические воздействия. Игла присоску не брала, но при сильном нажиме острием шила, Ложкин почувствовал такую боль, что чуть было не потерял сознание. Кожа на всей руке покраснела так, словно ее обварили кипятком. Пришлось прождать несколько минут, пока боль успокоилась. После этого Ложкин собрался с силами и капнул на присоску соляной кислотой из пипетки. В этот раз боль нарастала постепенно; она заставила Ложкина бросится к крану и подставить под него руку. Боль достигла такой силы, что Ложкин стал задыхаться, а его сердце заработало с перебоями. Затем боль постепенно стала уходить. Ложкин заметил, что он весь мокрый, как будто попал под душ, хотя он подставлял под струю только руку. Скорее всего, это был его собственный пот. Во всем теле продолжали подергиваться мелкие мышцы. Продолжать эксперимент в том же ключе становилось опасно.

Ложкин решил действовать более мягко. Он разбавил водой этиловый спирт, смочил им тряпочку и протер тряпкой присоску. Он ощутил легкие уколы, затем ему стало невыносимо щекотно. Он протер присоску еще раз, уколы усилились, щекотка исчезла. Зато сам он почувствовал головокружение. С трудом встал со стула, сделал несколько шагов и свалился на пол.

Очнулся он утром, на кровати.

– Ну что, герой, отличился? – спросил дед.

– Вы о чем?

– О споре.

– О каком споре? – не понял Ложкин.

– Не о каком, а о какой. То, что торчит у тебя на руке, называется спорой. Эта спора будет расти, поедая твою плоть, пока ты не умрешь.

– Долго?

– Не больше месяца, – ответил дед, – и под конец будешь очень мучиться. Врагу не пожелаешь. Мозг, сердце и легкие она съест в последнюю очередь. Но не пытайся от нее избавиться, только хуже будет.

– А если отрезать руку?

Дед неожиданно рассмеялся.

– Молодец, хорошо мыслишь. Отрезать руку можно только в первые два дня, пока спора еще не слишком хорошо приросла. А теперь уже, пожалуй, поздно. Ты отрежешь себе руку, а она проклюнется на ноге или на голове. Раньше всего она прорастает в сосуды, в лимфосистему и кишечник. Так что, отрезать руку – это не выход.

– А что выход?

– Про это я тебе расскажу, но не сейчас.

– Почему не сейчас?

– Сейчас ты мне нужен для дела. Как тебе понравился брызгун? Лапочка, правда?

– Я бы не хотел встретиться с ним еще раз.

– Придется, – ответил дед. – Придется и очень скоро, никуда ты от этого не денешься. Об этом потом поговорим, а сейчас приводи себя в порядок. Через час отправляемся. И так много времени потеряно. Шлюху свою я уже отправил домой, поэтому завтрак себе сготовишь сам. Не вздумай опаздывать, голову оторву.

– Куда мы идем?

– Все туда же. В подземелье. Кстати, что означает та картонка, которую ты прилепил на наружную дверь?

– Я пытался перекрыть проход между мирами.

– Дурак. Это невозможно. Это никому не удавалось. Даже мне это не удавалось.

Итак, дед еще не знал, что дверь можно закрыть. Эта часть плана увенчалась успехом. Посмотрим, что будет дальше, – подумал Ложкин. – Я вам не просто марионетка, не пушечное мясо. Я могу и постоять за себя. Все бы хорошо, если бы не спора.

60. Спора…

Спора на руке Ложкина продолжала ныть, но дед «успокоил» его, сказав, что это нормально, и что болеть она будет с каждым днем сильнее.

Через час они вошли в подвал.

– На моей памяти от этого умерло четыре человека, – сказал дед. – Так мучились, бедняги, что страшно вспоминать. Когда спора становится величиной с хозяйственную сумку, ты перестаешь быть человеком, а становишься лишь мешком провизии для нее. Твое тело теряет форму, потому что в нем уже нет костей. Но ты живешь и чувствуешь, потому что провизия не должна испортиться, уловил? Но есть способ спастись, есть.

– Почему же они умерли? Если есть способ?

– Надеялись на медицину, как и все бестолочи. Но медицина здесь не причем, человеческая медицина. Выход нужно искать здесь, в подземелье.

– Куда мы идем теперь? – спросил Ложкин.

– В лес.

– В лес?

– В здешнем лесу есть много чего любопытного. Только не советую тебе совать нос туда самому. Кое-что я покажу тебе сегодня, если повезет.

– Вы когда-то говорили, – вспомнил Ложкин, – что здесь безопасно находиться днем.

– Конечно, безопасно. Но только если ты не отходишь далеко от дома. Я бывал здесь уже тысячи раз, но до сих пор знаю очень мало. Есть окраины, где я не бывал никогда. А в некоторые места даже я не осмелюсь сунуться.

– Например, на болото? – осведомился Ложкин.

– И на болото в том числе. Но не только. В некоторых местах развелась такая гадость, как вертикальные хищники. Эти твари смертельно опасны только в лесах, на узких улицах или в комнатах, то есть, там, где есть много вертикальных поверхностей. Честно говоря, я и сам толком не знаю, что это такое. Но, если ты встречаешь вертикальную тварь в лесу, ты уже никому об этом не расскажешь. Это точно.

На опушке леса они устроили привал. Дед набрал пригоршню глины, смочил ее в колодезной воде и усердно поплевал на нее.

– Этот способ лучше, – объяснил он, – замешивай глину на собственной слюне, тогда легче сделать то, что тебе нужно. Я всегда так делаю, когда собираюсь изготовить что-то маленькое.

Он начал быстро лепить. Через минуту в его руках уже шевелилось неуклюжее человекоподобное существо, свободно помещающееся на ладони.

Ложкин узнал гномика, который погиб в мышеловке. Именно на этих тварей охотилась обезьяна по ночам.

– Что это? – спросил Ложкин.

– Это, – сказал дед, – это, как тебе объяснить. Мелкий помощник. Расходный материал, рабочий муравей, пушечное мясо. Я даю ему задание и отпускаю. У него есть одно замечательное свойство, кроме послушания, конечно: он может самовоспроизводиться. Он сам строит свои копии из глины. В неограниченном количестве. Мне достаточно слепить одного, а остальное сделает он сам.

– Как компьютерный вирус? – спросил Ложкин.

– Как компьютерный вирус, правильно. В сущности, это материализованная программа. Как раз эти мелкие демоны принесли тебе мое письмо. Они продолжали тебе его подсовывать, пока ты не открыл конверт и не прочел. Они идеально послушны и с радостью жертвуют собой ради меня. Конечно, для серьезных заданий они не годятся. Но дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что они могут быстро изготовить миллионы собственных копий. Очень быстро, понимаешь? И тогда они становятся могучей силой. В принципе, уже только с помощью этой силы я смог бы завоевать мир. На самом деле, в Еламово живут десятки тысяч таких, и все они выполняют мои приказы. Они часто гибнут, но сразу же рождаются новые. Только в доме их сотни. В комнатах. О подвале я не говорю.

– А сейчас?

– А сейчас он пойдет в лес впереди нас и подготовит путь. Это потребует времени, поэтому отдыхай.

– Я готов, Господи, – хриплым и почти неразборчивым голосом произнес демон. – Жду твоих приказов.

Дед отпустил его, и демон юркнул в траву.

– Они называют вас богом? – удивился Ложкин.

– Конечно. Я ведь бог для них, разве нет? Я разве не Создатель? Я ведь создал не только его; я создал весь его род, все это миниатюрное человечество, которое обязательно имеет свои собственные идеи о жизни и смерти, даже собственную культуру, если это можно так назвать. У них есть своя религия, свои законы, представления о жизни. Я создал весь их маленький мирок, который они, должно быть, считают своей прекрасной вселенной. Ну, чем я не бог? Заметь, я совсем не высокомерен. Я позволяю им разговаривать с собой.

– Но если они взбунтуются?

– Невозможно. Ко мне! – крикнул дед, и через несколько секунд мелкое существо показалось из травы. – Замри!

Существо замерло. Дед взял его в ладонь, повертел немного и, не без усилий, отломал ему руку.

– Видишь, – сказал он, – есть несколько полезных команд, которые они выполняют беспрекословно. Он может чувствовать боль, и он имеет инстинкт самосохранения, но команда "замри!" сильнее этого. Очень полезная команда. Мне приходилось использовать ее и для людей. Смотри, как ему больно, как искривилось его лицо. Но я все равно останусь для него богом. Мои пути неисповедимы. Пошел!

Существо исчезло в ту же секунду.

Дед засмеялся, бросил оторванную лапку в траву и похлопал Ложкина по плечу.

– Ты еще многого не понимаешь. Я знаю, что ты осуждаешь меня. Мол, старый дурень захотел власти над миром. Другие дурни уже хотели до него, и чем все это кончилось? Но здесь ведь другая ситуация. Уникальная ситуация. Я не хочу быть великим правителем или тираном этого мира: слишком хлопотно и опасно, и потом, лучший друг тебя же и замочит прямо в постели или в ванне. Так всегда и поступали с великими правителями. Я хочу быть богом этого мира, и я им стану. Богом, и не меньше того. Что смотришь, думаешь, я с ума сошел?

– Да, – ответил Ложкин.

Дед серьезно и внимательно посмотрел на него.

– А ведь я тебя могу на ладонь положить и раздавить одним пальцем за это слово. И ты это знаешь.

– Зачем вы спрашиваете, если не хотите знать правду?

– Идиот, правда – это не тот набор символов, который вращается в мозгу дохлого интеллигента вроде тебя; твоя правда никому не нужна, никому не интересна и ничего не решает; правда – это то, чего я хочу, потому что у меня в руках сила. Сила сама создает правду, и только эта правда имеет вес в нашем мире. Правда это порождение силы, скажу больше: правда – это экскременты силы, всего лишь. Ни больше, ни меньше. Знаешь почему? Потому что правда получается после того, как сила сожрет своих врагов, а потом это все хорошенько переварится. Вот то, что вылезет в результате – это и есть правда. Можешь сколько угодно извивать свои беспомощные перетруженные извилины, но ты ничего не поделаешь с этим фактом. Так всегда было и так всегда будет.

– Почему? – спросил Ложкин.

– А я тебе отвечу, почему! Вы печетесь о правде, о добре или справедливости, но только потому, что вам вдолбили это в голову вместе с детскими сказками. Это все из одного множества с Василисами и Иванушками-дурачками. Это все имело бы смысл, – согласен, – громадный, самый главный смысл, – если бы над нами был бог. Но его нет. Его не просто не существует, нет. Открою тебе секрет: этот мир был создан случайно, по неосторожности, и тот, кто создал его, испугался нашего уродства и бросил нас, как мать бросает дебильного ребенка, зачатого по пьянке. Бог бросил нас и сбежал, испугавшись. И с тех пор наш дебильный мир пытается родить нового бога. До сих пор ему это не удавалось!

Дед совсем распалился, произнося эту тираду; его лицо стало красным; он размахивал руками и брызгал слюной; вены вздулись на его лбу, а уголок рта начал дергаться; глаза были мутными, будто подернутыми восковой пленкой.

– Но теперь? – тихо спросил Ложкин.

– А теперь это возможно. Мое теперешнее тело только кажется человеческим. Оно не подвержено болезням, оно на порядок сильнее, чем человеческое, оно не стареет. Вскоре оно станет бессмертным. А сила в моих руках такова, что я смогу вывернуть эту планету наизнанку. И тогда – тогда здесь появится настоящая справедливость и настоящая правда, справедливость и правда, созданные мной. Мной!

– Вывернутые наизнанку? – предположил Ложкин.

Дед неожиданно успокоился, внимательно посмотрел на что-то вдали, затем криво улыбнулся одной половиной лица.

– Уже через пару часов ты заговоришь по-другому.

– Что вы там увидели?

– Где? В небе? Это туча. Из тех туч, с которыми лучше не встречаться. Я, кажется, слишком волновался, вдалбливая тебе некоторые простые вещи.

– И что? – не понял Ложкин.

– Мы ведь в лесу, а здесь нужно быть осторожным. Очень осторожным. Здесь нельзя громко говорить и давать волю чувствам. Иначе, – о! туча тебя услышит. Вот она нас и услышала. Сейчас она будет здесь. Смотри, вон она, туча.

61. Туча…

Туча приближалась. Сейчас она уже была хорошо видна. В принципе, невнимательный взгляд мог бы принять ее за обыкновенное облако, несомое небольшим ветром. От облака ее отличал лишь несколько необычный, серовато-металлический, оттенок и относительно правильный рельеф нижней поверхности, напоминающий перевернутые сугробы.

– Ложись на спину и закрывай глаза, – тихо сказал дед. – Что бы ни происходило, не шевелись, не разговаривай и, тем более, не кричи. Если будет страшно, то не вздумай вскочить и побежать. Представь, что это большая собака, которая может на тебя броситься. Ты должен просто затаиться, понял?

Ложкин лег на спину и закрыл глаза. Некоторое время ничего не происходило. Затем туча приблизилась и закрыла солнце; исчезло оранжевое солнечное сияние, проникавшее сквозь веки. Было очень тихо, смолкли даже птицы и насекомые; похоже, что и они затаивались, заметив приближение тучи. Единственным звуком был легкий треск, напоминающий треск электрических разрядов. Потом ему показалось, что он ощущает мягкое и холодное прикосновение к своему телу.

Он слегка открыл глаза, позволив свету войти в подрагивающую щелку между ресницами. То, что он увидел, было ужасным: туча висела низко, примерно на высоте десятого этажа и занимала половину неба; сугробы на ее нижней поверхности вытягивались, превращаясь в щупальца или хоботы, и все это тянулось вниз, к двум неподвижно лежащим людям. Один из хоботов был уже прямо над Ложкиным; конец хобота расширился и превратился в подобие руки с длинными растопыренными пальцами. Казалось, что рука состоит из плотного, но невесомого тумана; она приближалась, и, опережая ее, двигалась волна воздуха, упругого, как мягкая резина. Ложкин зажмурился и постарался расслабиться.

Его тело стало тяжелым, все мышцы налились свинцовой усталостью, как после изнурительного многочасового труда. Он вдруг почувствовал, что ему нечем дышать и услышал свой пульс, бьющийся в ушах. Сердце стучало так медленно, что казалось, следующего удара уже не будет. Собрав все силы, он хрипло вдохнул; воздух выдавился из легких с тихим долгим стоном. Ему становилось все тяжелее, он вдруг вспомнил передачу о летчиках, которых тренировали выдерживать шестикратную перегрузку на центрифуге, и понял, что ощущает то же самое, что ощущали они. Когда сознание уже начинало гаснуть, ему удалось вдохнуть еще раз. Давление уменьшилось, и сердце вдруг застучало очень быстро, как у крольчонка. Ложкин понял, что туча уходит.

Еще несколько минут он лежал неподвижно, но не потому, что боялся пошевелиться, а потому, что не имел для этого сил. Наконец, он услышал голос деда.

– Я посмотрел на нее, – сказал Ложкин.

– Понятно, – ответил дед. – Когда я встретился с ней в первый раз, я тоже позволил себе смотреть. Но тогда она была еще маленькой, раза в четыре меньше, чем сейчас. Она вырастает с каждым годом.

– Что со мной? – спросил Ложкин. – Я не могу двигаться.

– Ничего, отойдешь. Но в следующий раз смотреть не будешь. Вот если бы ты попытался встать, тогда бы мы с тобой не разговаривали. Не бойся, все в порядке.

– Что это было?

– Туча. Всего лишь туча. Фантастику читаешь?

– Читаю иногда, – ответил Ложкин.

– Значит, помнишь ту тучу, которая была у Лема. Помнишь, она состояла из маленьких роботов, которые соединялись в тучу и могли победить кого угодно. Это примерно то же самое. Она состоит из многих одинаковых частиц, каждая величиной с маковое зернышко. Когда-то я поймал несколько таких в стеклянную банку, и они живут там до сих пор. Вначале их было несколько десятков, сейчас больше тысячи. Их становится больше, туча растет и становится сильнее.

Ложкин приподнялся и сел на траве, его голова кружилась. Он посмотрел на спору брызгуна на своей руке: спора сморщилась, словно из нее выкачали содержимое.

– Но что делает с нами эта туча? – спросил он.

– У меня есть некоторая теория на этот счет, – ответил дед, – впрочем, не знаю, правильна ли она. Сто лет назад частицы, составляющие тучу, были рассеяны в воздухе над лесом. Для того, чтобы контролировать наши эмоции, эмоции тех, кто сюда придет. Они выкачивали негативную эмоциональную энергию из наших тел и наших душ, оставляя нам мир, покой и легкую расслабленность. Умиротворение, я бы сказал. Люди, приходящие в лес, забывали о своих проблемах и распрях, расслаблялись и отдыхали, – даже если они не желали этого. Тот кусочек тучи, который я держу в стеклянной банке, действует на меня именно так. Со временем туча выросла и стала слишком плотной. Теперь она высасывает из нас слишком много сил и слишком много энергии.

Как только она ощущает присутствие возбужденного человека, она начинает двигаться к нему, присасывается и убивает, если только этот человек не будет лежать неподвижно и притворяться спящим. Вот, собственно, и все. Достаточно просто лечь, и она тебя не тронет. Но это сейчас. Возможно, вскоре она вырастет до таких размеров, что будет убивать даже спящих. Я не знаю. На самом деле, для тебя бы хорошо было отдохнуть, но времени нет. Поэтому поднимайся и пошли.

Ложкин с трудом поднялся на ноги и осмотрелся. На траве лежали мертвые бабочки. Кузнечики больше не прыгали, и не было видно ни одного муравья.

– Не знаю почему, – сказал дед, – но на насекомых и мелких зверюшек она действует сильнее, убивая наповал. Уверен, что поблизости не осталось ни одной живой птицы.

– Нам еще долго идти? У меня подкашиваются ноги.

– Ничего, дойдешь. Вскоре нам встретится одна совершенно замечательная поляна.

62. Поляна…

Поляна, о которой сказал дед, долго не появлялась. Поначалу Ложкин настолько выбился из сил, что воспринимал окружающее лишь как одно бесконечное и бездетальное мучение; мучение это не имело форм, зато имело цвета, яркость и интенсивность; самым трудным было сделать шаг, а потом устоять на ногах, в эти моменты мучение становилось ярко-оранжевым и горячим, как раскаленный стальной прут, приложенный к телу. Затем он делал передышку, а после нее следующий шаг. Несомненно, все, что он ощущал, было влиянием тучи. На каждом шаге Ложкин проклинал себя и обещал себе, что никогда больше не позволит себе на нее взглянуть. Но прошло время, и ему стало легче.

Силы начинали восстанавливаться.

Они шли по лесу еще около часа, пробираясь сквозь сплетения узловатых ветвей, порою запутываясь в паутине, которая здесь была прочнее, чем хорошие шелковые нитки, обходя заросли плотоядных растений, которые выглядели совершенно невинно. Тропинок не было в этом лесу, который порой достигал совершенно непролазной плотности.

– Здесь нет зверей? – спросил Ложкин.

– Опасных поблизости нет, – ответил дед, – кроме безголовых змей, которые, скорее всего, не змеи, а просто большие черви. Зато много опасных растений. Что ты скажешь о ядовитых грибах, которые умеют плеваться ядом? Или цветках, гипнотизирующих тебя своей красотой до такой степени, что ты не можешь уйти и умираешь от истощения? Или о мхе, который выстреливает свои споры тебе в лицо, так, что ты слепнешь? Здесь имеются десятки таких подарочков. Уверен, что даже я не все их знаю.

– Тогда куда же мы идем?

– Я ведь не зря вылепил игрушку и послал ее впереди себя. Иди за мной, и все будет в порядке.

Наконец, они вышли на просторную поляну, покрытую шелковистой высокой травой, местами доходящей до пояса. Трава выглядела странной, и вначале Ложкин не понял, почему, но затем заметил, что в траве не было ни одного цветка. Зато над ней порхали разноцветные бабочки.

– Это совсем не бабочки, – сказал дед, – это и есть цветы, которые сами перелетают с одного стебля на другой. Эти растения научились обходиться без насекомых, размножаясь таким способом. Они совершенно безвредны. Смотри.

Он протянул ладонь к ближайшему порхающему цветку и выпрямил указательный палец. Цветок уселся на палец, устроился поудобнее и выпустил облачко желтоватой пыльцы.

– Кстати, эта пыльца может излечивать рак, гемофилию и некоторые другие болезни. Например, детский церебральный паралич. Достаточно лишь однажды ее вдохнуть.

– Может быть, мы возьмем ее с собой?

– Не нужно. У меня есть несколько засушенных цветков, они сохранили лечебную силу. Я храню их в шкафчике в моей мастерской. А сейчас идем туда.

Он показал на противоположную сторону поляны, где над лесом возвышалась внушительных размеров скала. Затем раздавил бабочку и отряхнул пальцы.

Перейдя травяное море, Ложкин увидел, что у подножия скалы имелась неглубокая пещера или, скорее, грот, выход из которого был перекрыт металлической, с виду серебряной, решеткой. За решеткой копошились странные существа, напоминающие крупных летучих мышей, раскрашенных в попугайские цвета: от бирюзового до ярко-оранжевого.

– Вот сюда мы и шли, – сказал дед. – Сейчас сделаем одно очень важное дело, и ты сможешь отдохнуть. А потом двинем обратно.

– Кто это? – спросил Ложкин. – Или, что это?

– У них нет названия. Правда, красивые?

Ложкин пригляделся внимательнее. Несмотря на яркую чистую окраску и правильно строение мордочек, существа казались ему довольно отталкивающими, и он сам не понимал, почему. Некоторые из существ уже заметили людей и сейчас ползали по решетке, жалобно поскуливая.

– Чего они хотят? – спросил Ложкин.

– Хотят, чтобы ты их выпустил. Но не выпускай слишком многих. Я бы посоветовал не больше четырех.

– Почему я вообще должен это делать?

– Потому что они тебя об этом просят.

– Но я не хочу их выпускать.

– Ты должен. Это единственный выход для тебя.

– И все-таки, кто это? Птицы или звери?

– Это не животные и не птицы. Дело в том, что сейчас мы с тобой видим разных созданий: ты одних, я других. Ты больше, я меньше. А на самом деле за решеткой нет никого. Там только пустота.

– Никого? Но я их ясно вижу, – возразил Ложкин. – Вот они.

– Их видят твои глаза, вот и все. А видят потому, что эти цветные создания – части тебя самого.

– Части меня?

– Части твоей собственной души. Эти существа – всего лишь символы. Каждое из них означает сжатую пружину внутри твоего сознания или подсознания. Но, стоит выпустить этого демона, и пружина распрямится. Тебе сразу станет легче жить. Ты станешь смотреть на вещи проще. Уверяю тебя, гораздо проще и правильней. Если ты выпустишь четырех, это изменит тебя навсегда. Ты будешь другим человеком. Твой дух освободится.

– А если я выпущу всех?

– Тогда ты сойдешь с ума, превратишься в животное в человеческом теле.

– Зачем мне это нужно?

– Понимаешь, – продолжил дед с интонацией бесконечного терпения, – ты, такой как ты есть сейчас, совершенно не годишься для тех дел, которые нам предстоит совершить. Ты слишком слаб и закомплексован. Не спорю, ты стал гораздо сильнее и жестче после того, как я предложил тебе жало сморва; моя терапия сработала. Но этого недостаточно. Ты все еще остаешься слишком много рефлексирующей нюней, ты не можешь принимать жесткие решения, ты еще больше баба, чем воин. Ты мыслишь абстракциями и не видишь того, что под ногами. Ты умен и имеешь отличное воображение, это хорошо, но этого недостаточно. Кроме ума, тебе еще нужна сила и разумная безжалостность. Не бессмысленная жестокость, нет, а просто умение добиться своего, не смотря ни на что.

– Я должен стать таким, как вы? – догадался Ложкин.

– Вот именно. Пока что ты мой родственник лишь по крови, но не по духу. После того, как ты откроешь эту клетку, и несколько разноцветных существ взлетят в небо, чтобы раствориться в нем навсегда, ты станешь моим соратником. А пока что ты можешь быть только моим рабом, в лучшем случае.

– Они выглядят отвратительно, – сказал Ложкин.

– Ну а как же еще они должны выглядеть? Это ведь далеко не лучшие части твоей души: это те демоны, которых ты держишь в самых глубоких подземельях. Позволь им выйти на свободу. Когда я сделал это сорок семь лет назад, я ощутил такое счастье, о котором даже не могу тебе рассказать. Как будто на мне всю жизнь лежали каменные глыбы, они давили меня и, наконец, они свалились. Это не передать словами.

Ложкин протянул палец сквозь серебряные прутья, и один из демонов сразу же впился в палец клыками. Боли, впрочем, не было.

Он с трудом выдернул палец. Кожа оставалась целой.

– Нет, – ответил Ложкин.

– Что значит "нет"? – удивился дед.

– Я не стану их выпускать.

– Ничего не выйдет. Если ты не выпустишь их, ты умрешь.

– Почему?

– Потому что тебя убьет та спора, которая прилипла к твоей руке.

– Но вы же сказали, что поможете от нее избавиться!

– Да, помогу, но только если ты откроешь клетку. Ты же меня знаешь: я не хочу тебя убивать, но я позволю тебе умереть, если это нужно для дела. Как бы ты не умолял меня, я не изменю свое решение. Такой, как ты есть сейчас, ты мне не нужен. Таких я выкуриваю пачками и глотаю на завтрак. Такие валяются на каждой улице. Такие как ты – это просто мусор. Поэтому я позволяю тебе стать другим. Просто позволяю. Это большая милость с моей стороны. И ты не сможешь отказаться от этой милости, мой малыш. Открывай клетку, или спора убьет тебя.

– Я могу подумать?

– Нет. Тебе не нужно думать.

– Я отказываюсь, – сказал Ложкин и сразу же получил такой удар под ребра, что полетел в траву и несколько минут не мог отдышаться. Дед встал над ним; он стоял, потирая кулак.

– Вставай!

Ложкин встал. Ему все еще было тяжело дышать.

– Для начала разик слева, – сказал дед. – Но это так, разминка. Ты думаешь, что я не могу тебя заставить?

– Не можете, – ответил Ложкин и снова свалился от удара в пах.

– Это было уже лучше, – сказал дед, – но это тоже была разминка. Если хочешь ощутить настоящую боль, то откажись еще раз. Знаешь, что я сделаю? Я ударю по споре, которая у тебя на руке. Это будет такая боль, которую терпеть невозможно. В человеческом теле нет такой силы, чтобы терпеть эту боль, – верь мне, это много раз проверено. Ты все равно согласишься, позже или раньше. Просто будешь дольше мучиться. Лучше согласиться сразу.

– Вы не сделаете этого, – сказал Ложкин.

– Ты думаешь, что я тебя пожалею?

– Нет, – ответил Ложкин. – Вы не умеете жалеть. Вы не сделаете этого из-за тучи. Мы в лесу, а она рядом, и она рано или поздно почувствует мою боль. Она придет.

– Черт бы тебя побрал! Хорошо мыслишь, хоть и дурак, – сказал дед. – Ты оказался сильнее, чем я думал. Я ошибся. Как говорил один человек, опираться можно лишь на то, что оказывает сопротивление. В этом смысле ты мне еще пригодишься. Я подарю тебе жизнь, но запомни, у меня больше нет внука. С этого момента между нами никаких родственных связей. Я оставлю тебе жизнь еще и потому, что ты мне нужен; ты должен сделать для меня кое-что.

– Что именно?

– Да так, мелочи. Убить брызгуна.

В этот момент воздух над поляной заискрился, потемнел и свернулся в знакомую Ложкину фигуру гомосексуального дьявола. Существо в плаще плотоядно раздвинуло красные губы.

– Кого мне брать? – спросил дьявол.

– Никого. Убирайся отсюда!

– Тогда не надо было меня вызывать. Вы ведь сказали: "черт бы тебя побрал!" В следующий раз выбирайте выражения. Не пользуйтесь моими услугами, если вы не в состоянии овладеть технологией.

63. Овладеть технологией…

Овладеть технологией было и просто и сложно одновременно. Это была проблема мартышки, которая забралась в кабину грузовика. В принципе, мартышка может выполнить любое действие, нужное, чтобы грузовик сдвинулся с места; ей не составит труда куда-то нажать и что-то повернуть, но она не может этого сделать. Потому что она мартышка, и мыслит, как мартышка. Именно этой мартышкой и чувствовал себя Ложкин. Однако, кое-что ему все же удалось.

К вечеру они вернулись домой. Дед выглядел усталым, а Ложкин едва тащил ноги; дед шел впереди; и когда он спустился на несколько ступенек, Ложкин обернулся и запер дверь за собой.

Дед остановился. Ложкин в изнеможении сел на ступеньку.

– Я не понял, что случилось? – спросил дед.

– Я запер эту дверь, – ответил Ложкин.

– Что?

– Я запер эту дверь.

– Это невозможно!

Он оттолкнул Ложкина и подошел к двери. Убедился в том, что она заперта плотно.

– Она закрылась сама?

– Нет. Я запер ее специально. Я овладел технологией.

Дед все еще не верил.

– Я сделал такой замок, который могу открывать и закрывать только я сам, – сказал Ложкин.

– Дай мне ключ!

Дед взял ключ и попытался отпереть дверь. После нескольких минут безуспешных попыток он сдался.

– Ты молодец, малыш, – сказал он. – А теперь, пожалуйста, открой эту дверь. Я хочу посмотреть, как ты это делаешь.

– Нет, – ответил Ложкин, – я открою эту дверь только когда сам захочу. И никакая ваша терапия не заставит меня сдаться.

– Ты так уверен?

– Я абсолютно уверен. С этого момента я больше не пушечное мясо. Я заставлю вас со мной считаться. Никаких родственных связей между нами больше нет. Теперь будут лишь деловые отношения.

– Ну, это мы еще посмотрим, – сказал дед. – Как тебе это удалось?

– Не ваше дело.

Он с трудом поднялся на лестницу и рухнул на диван, не снимая кроссовок.

Дед посмотрел на него неодобрительно.

– Это больше не твой дом, – сказал он, – я выделю тебе комнату на первом этаже. В другие комнаты будешь входить только с моего разрешения.

– Я все равно не могу встать.

– Ладно. Лежи.

– Почему я так устал? Я как будто прошел сто километров с огромным рюкзаком за плечами. У меня ноет каждая мышца.

– Туча, – ответил дед, – она взяла твои силы. Но завтра все будет в порядке. Будем считать, что сегодня ты болен. Пока лежи.

– Брызгуна убить невозможно, – сказал Ложкин, – если, конечно, у вас нет специального оружия для этого.

– У меня полно специального оружия, но брызгун устроен так, что любое оружие против него бесполезно. Даже атомная бомба, заруби это себе на носу. Это же высокая инопланетная технология; мы по сравнению с ними просто черви. Есть единственный способ его уничтожить, и этот способ не годится для нас. Брызгуна можно убить только в полночь при вспышке молнии.

– Это же нереально! – удивился Ложкин.

– И я о том же. В полночь при вспышке молнии он становится уязвим, его можно элементарно застрелить. В свое время я долго думал, зачем был изобретен этот фокус со вспышкой молнии. Потом я понял, что это игра. Игра, в которой нужно думать, нужно найти разгадку. Наверняка можно подстроить так, чтобы молния ударила ровно в полночь, и брызгун оказался поблизости от тебя.

– И как же это сделать?

– Я не знаю, – ответил дед. – Я думал над этим двадцать лет и ни до чего не додумался. А что думаешь ты?

– Я думаю, что должно быть и другое решение. Как сказал дьявол, нужно овладеть технологией.

– Возможно, – сказал дед. – Вот ты его и найдешь, это решение. Может быть.

– Зачем это нужно?

– Я собираюсь сделать свое новое тело вечным. Не таким, как сейчас, а вечным на самом деле. Нестареющим и неуязвимым. Таким, чтобы никто не мог ничего со мною сделать, даже в полночь, и даже при свете молнии. Это реально, на самом деле, это очень реально. Тело, которое ты видишь перед собой, это продукт иной суперцивилизации, до которой землянам еще расти тысячи и тысячи длинных лет. Его можно сделать вечным, то есть таким, чтобы ни одна земная технология не смогла его разрушить. Это сложно, это очень сложно, но это можно сделать. Когда я сделаю себя бессмертным, я начну свой великий путь. Самый великий путь в истории этой мерзкой планеты. Для этого мне нужно несколько компонентов, которые я все уже собрал. Я потратил на это полвека. Собрал все, кроме последнего. Мне нужен последний компонент, чтобы стать бессмертным и неуязвимым.

– Какой?

– Все складывается очень удачно, – сказал дед, – похоже, что нас с тобой ведет судьба. Мне нужна та самая спора, которая живет сейчас на твоей руке. Мне нужна живая спора, точнее, то вещество, которое она выделяет. Всего несколько тысячных долей грамма этого вещества.

– Тогда ее нужно снять!

– Разумеется. Но, пока брызгун жив, спору снять невозможно. Никак невозможно, даже с твоего трупа. Если убить тебя, спора умрет вместе с тобой. Поэтому нужно вначале убить брызгуна, и потом освободить тебя от этой штуки. Ты убьешь брызгуна, снимешь спору, отдашь ее мне, а я использую ее так, как нужно. Алгоритм понятен?

– Откуда вы это знаете? – спросил Ложкин. – О трупе? О том, что спору нельзя снять с трупа?

– А как ты сам думаешь? Я ведь сказал, что люди умирали от этого. Не один раз. Не ты первый, и не ты последний. В смысле, ты не первый из тех, кого я посылал туда. Надеюсь, что ты будешь последним, надеюсь. Но, если ты провалишься, то не надейся на жизнь. Не думай, что я дам тебе новое тело.

64. Новое тело…

Новое тело деда в тот вечер выглядело как-то не так. Отчего-то оно напоминало поношенный и мешковатый костюм. Уже несколько раз за время разговора Ложкин замечал это, почти не обращая на это внимания. Как-то разумелось само собой, что новое тело должно быть превосходным во всех отношениях, как недавно купленный дорогой автомобиль. Во всяком случае, заметно было, что дед думает именно так. Но постепенно Ложкин начинал что-то подозревать. С телом было не все в порядке, далеко не все.

– Если бы у меня не было споры на руке? – спросил Ложкин. – Что тогда?

– Тогда все было бы немного сложнее. Я бы заставил тебя ее получить, – ответил дед, – я всегда добиваюсь того, чего хочу. Но, как видишь, все складывается наилучшим образом. И для тебя, и для меня. У нас есть спора, и осталось только ее снять.

В тот момент, когда он сказал это, на его щеке образовалась странная складка кожи.

– Остается последний маленький вопрос. Как это сделать? – спросил Ложкин.

– У меня есть план, – сказал дед, – не лучший план, но выполнимый, а это главное. Я думал об этом много лет, очень много лет. Не обязательно убивать брызгуна в физическом смысле, достаточно экранировать его влияние на спору, перекрыть канал связи, через который она подпитывается. Ты понимаешь? В подземелье есть место, которое называется водоворотом. Это такой очень большой желтый вихрь, который вырастает прямо из-под земли. Этот вихрь втягивает все, что к нему приближается. Он втянет и брызгуна, если тот окажется рядом. По-моему, это выход.

– Водоворот? – начал Ложкин, но остановился, потому что в этот момент послышался шум на крыльце, и в комнату ворвался Защитник. Вид он имел бледный и безрадостный.

– В чем дело? – жестко спросил дед, и Защитник сразу же отступил на шаг.

– Там, у меня, там, в будке лежит мертвая собака!

– Тогда выброси ее!

– Не могу, – сказал Защитник, – потому что она живая.

– Не понял?

– Это та самая собака, которую я убил и съел. Частично. Она вернулась мертвая и живет в будке.

Дед поднялся из-за стола, протянул руку вперед и попытался что-то сказать. Из его горла вырывался какой-то клекот. Пальцы на вытянутой руке стали удлиняться и изгибаться в разные стороны. Его рот открывался все шире и шире, и уже превратился в пасть. Затем дед упал и начал корчиться на полу.

Защитник с Ложкиным подняли его и положили на диван. Впрочем, помощь Ложкина была минимальной.

Через пару минут спазмы и судороги прекратились; дед пока еще не пришел в себя.

– Что это было? – спросил Защитник. – Эпилепсия? А что с его лицом? По-моему, с лица слезла кожа. Может быть, надо поправить?

– Не думаю, что это поможет. Что-то неправильно с его телом. Оно изготовлено всего несколько дней назад и неправильно работает.

– Он не умрет?

– Вряд ли. Он преспокойно может вынуть себе глаз или снять черепную кость. Не думаю, что это припадок его доконает.

– Это круто, – оценил Защитник. – А он может вывернуть локти назад? Или свернуть две дули на одной руке, вот так?

В этот момент дед открыл глаза. Зрачки были ярко-голубыми, казалось, что они светятся, как небо над морем в солнечный день. Он поднял руки и поправил кожу на лице.

– Это мое новое тело, – тихо говорил дед; он казался совершенно растерянным, – оно кажется, я так думаю, наверно, еще не готово. Мне, пожалуй, нельзя так волноваться, сегодня был сложный день, вы идите, идите, я вас позову. Это тело, наверно, у него есть функции, которые я не могу контролировать, а есть такие, о которых я не знаю. Я догадывался, я же догадывался, оно слишком сложное и слишком хорошее, сложнее, чем надо. Оно как компьютер с неизвестными программами, которые работают неизвестно как. Мне срочно нужна спора. Срочно! Ты понял, срочно! – заорал он и снова замолчал.

– Что мне делать с собакой? – спросил Защитник.

– Убей эту срань еще раз.

– Я не могу. Я боюсь.

– Ты же защитник. Пойди и убей.

– Хорошо, я попробую, – сказал Защитник и вышел из комнаты.

– Скажи мне, – прошипел дед, – скажи ты мне, сволочь, – ты выходил туда после захода солнца? Признавайся! Выходил?

– Да, – ответил Ложкин.

– Ты понимаешь, что ты сделал? Ты же впустил их сюда! Мне плевать на эту мертвую живую собаку, которая, между прочим, совсем не безобидна. Но кого еще ты впустил? Ты же мог впустить кого угодно! Достаточно одного единственного семени растения, зацепившегося за твои брюки, чтобы угробить всю биосферу раз и навсегда. Представь себе тучу, которая летает над нашими лесами. Представил? А ведь это не самое страшное, самого страшного ты еще и не нюхал! Есть тысячи невидимых существ, которые только и ждут, чтобы прорваться сюда оттуда!

– Если бы вы объяснили мне это заранее…

– Пошел прочь с моих глаз. Вернешься завтра, в шесть утра, недоумок. И хорошо выспись ночью, никаких баб и никакой водки. Завтра тебе снова идти.

Ложкин вышел из комнаты и обернулся в дверях. Дед лежал на диване, внимательно разглядывая свои удлинившиеся пальцы. Хотя кожа на его лице стала нормальной, но пальцы остались такими же длинными и изогнутыми.

Он вошел в свою спальню, не включив свет. В комнате было темно и просторно, сейчас она казалась не комнатой, а, скорее, большим каменным склепом, в ней совершенно не было той уютной камерной мягкости, которую обычно создают комнатные, оклеенные обоями, стены. Комната казалась гулкой, влажной и мшистой, как горное ущелье. У единственного окна стояла выключенная лампа с голубым абажуром; заплатка лунного света падала на абажур и отражалась, рассеиваясь. Комната освещалась луной; в лунном свете порхали едва заметные полупрозрачные бабочки, каждая размером с ладонь. Ложкин быстро включил свет, и бабочки исчезли. Выключил – и они появились снова. Бабочки, видимые лишь при свете луны. Живая и мертвая собака. А кого еще он впустил сюда? И что, если сейчас, прямо в этой комнате, скрывается чужой?

65. Чужой…

Чужой, однако, объявился лишь утром.

Ложкин не зашел к деду в шесть утра на следующий день, как от него требовалось. Вместо этого он проспал как убитый до половины десятого. Когда он проснулся, то некоторое время не понимал, где находится. Наклонный солнечный столб упирался прямо в подушку у его лица, вдали кричали петухи, как в настоящей деревне; и каким-то шестым чувством он мгновенно понял, что в доме находится кто-то чужой.

Через пять минут он, уже одетый, вошел в комнату деда. Дед был не один. За столом сидел уже знакомая Ложкину женщина, младший лейтенант милиции, и что-то записывала с совершенно зловещим выражением лица. Дед выглядел спокойным, как Будда, и даже немного сонным. Он не потрудился надеть майку, и сейчас сидел, слегка поглаживая свой волосатый живот удлиненными пальцами левой руки.

– Извините, я зайду в следующий раз, – сказал Ложкин и приготовился проворно выскользнуть из комнаты, но милиционерша пресекла его попытку.

– Вас-то мы и ждем, – сказала она.

– А в чем дело?

– А дело в том, что вот у меня (она потрясла в воздухе каким-то листком), вот у меня копия свидетельства о смерти. О смерти того человека, который в данный момент сидит передо мной, живой и здоровый. Если не ошибаюсь, то ему уже валит девятый десяток, а выглядит он на сорок лет моложе. Все это более, чем подозрительно, я бы сказала…

– Можете сверить мои отпечатки пальцев, – расслабленно возразил дед, – они же есть в вашей картотеке.

– Сверим, сверим, не сомневайтесь. Но все же, смерть на вас отлично подействовала, как ни странно. Может быть, мне и самой попробовать умереть?

– Вы и так выглядите потрясающе, – слюбезничал дед, хотя сегодня милиционерша имела то самое картонно-плакатное выражение лица, которое уже однажды видел Ложкин.

– Так как все же вы умудрились воскреснуть? Кстати, ваш предполагаемый внук присутствовал при вашей смерти, о чем есть соответствующий документ с его подписью. Сейчас мы его спросим самого об этом.

– Что? – спросил Ложкин.

– Итак, вы присутствовали при смерти вашего деда, которая наступила в результате…. Так, это все обычное тра-ля-ла, в результате нанесенных ему телесных повреждений. Согласно заявлению потерпевшего, он был избит незнакомыми ему хулиганами. А вот справка из морга… Как же это вы ухитрились выбраться из могилы? Гроб ведь, кажется, гвоздями забивают?

– Гвоздики мелкие, ногой толкнешь, они и вылетят, – сказал дед.

– Так мне и записать?

– Ага, так и пишите.

Милиционерша записала.

– Но это еще не все, – сказала она. – Сейчас мы переходим к более серьезным вещам. Вчера в здании старой водокачки обнаружены тела двух мужчин с признаками насильственной смерти.

– С явными признаками? – поинтересовался дед.

– Явнее не бывает. Короче, они были избиты и утоплены. Это известные вам гражданин Утокин Эдуард, семьдесят третьего года рождения, и Носов Валерий, шестьдесят первого года.

– Из чего следует, что они так уж сильно известны мне? – спросил дед с явно издевательской интонацией.

– А из того, – каменным голосом произнесла милиционерша, – что тринадцатого апреля сего года вы имели с ними серьезную ссору, после которой пригрозили им физической расправой, в присутствии шести свидетелей. А именно вы сказали, сейчас я прочту, ага, вот… Сказали, что утопите их живьем, как собак.

– Ну, так я же человек серьезный, – сказал дед.

– В смысле?

– В смысле, что свои угрозы я на ветер не бросаю. Если обещал утопить, значит, и утопил.

Милиционерша уставилась на него с недоумением, она даже закусила нижнюю губу, размазав дешевую помаду. Сейчас плакатное выражение слетело с ее лица; сейчас она напоминала удивленного утенка.

– Это признание?

– Да в гробу я тебя видел с твоими бумажками, – сказал дед и протянул вперед левую ладонь с длинными пальцами. Из центра ладони появилось светящееся кольцо, и, подрагивая, полетело в сторону женщины; приблизившись к ней, исчезло с тихим хлопком. Милиционерша осталась сидеть неподвижно, как каменная. Над ее головой кружилось несколько ярко-зеленых искр.

– Вот и все, – сказал дед, – с этим делом мы пока разобрались.

Он наклонился, вытащил бумагу из-под окаменевшей руки женщины, быстро просмотрел ее и сжал в кулаке. Потом встал, обошел стол и нагнулся над остальными бумагами. Взял два листка и скомкал их тоже. После чего отвесил женщине сладкий увесистый подзатыльник. Она не шевельнулась, лишь дернулась голова.

– Что с ней? – спросил Ложкин.

– Не бойся, она ничего не будет помнить.

Он подошел к камину, взял зажигалку, поджег листки прямо на своей ладони. Потом выбросил пепел. Видимо, его рука не чувствовала жара; Ложкин сразу вспомнил Валю, которая обладала той же способностью.

– Сейчас мы ее разбудим, и она уйдет, – сказал дед. – Но это, как ты понимаешь, не решение вопроса. У меня есть свои методы, но я ведь не всесилен. Пока не всесилен. Как видишь, в этом мире я чужой. Я вынужден скрываться только потому, что однажды умер. Дурацкие законы, не позволяющие умирать, ха-ха. Но ведь воскресать не запрещено законом, правильно? Тогда в чем же дело? Не посадят же они меня за то, что я воскрес?

– Кто эти два человека, которых утопили в водокачке? – спросил Ложкин.

– А вот сюда ты не лезь, это мое дело… Они давно стояли у меня на пути. Я должен был разобраться с ними еще два года назад, да все руки не дотягивались. Собственно, их руки дотянулись до меня раньше. Как раз из-за них меня и убили. Но какой же я мужчина, если не могу отомстить, правильно?

– То есть, их убили вы? – ужаснулся Ложкин.

– А кто же еще? Конечно, не собственными руками. Для этого у меня есть исполнители. В этом городе я могу многое, этот город уже у меня под контролем… До некоторой степени, до некоторой степени. Сейчас все упирается в ту спору, которая у тебя на руке. Она так близко, а взять невозможно. Это меня бесит, ты понимаешь?

– Понимаю.

– Ты не понимаешь главного. Не понимаешь, в чем главная трудность. Каким бы сильным ни был я, но на земле найдутся люди посильнее. И пострашнее. Достаточно им только узнать. Понял? Они нас с тобой в порошок сотрут, за минуту. Самая тяжелая работа, которой мне приходилось заниматься все это время, – не допустить утечки информации. Если такая утечка происходила, ее нужно было срочно ликвидировать. Не считаясь ни с какими жертвами. И с человеческими в том числе. Игра того стоила. Она и сейчас того стоит. Если бы информация просочилась, меня бы здесь не было, а все то, что под домом, давно бы принадлежало бандитам или государству. Или государственным бандитам, которые пользовались бы всем этим в своих интересах. Вот этого я боюсь больше всего. Боюсь того, что в мою игру вмешается чужой. И я буду бояться этого до тех самых пор, пока ты не отдашь мне спору. Ты понял?

– Но что будет дальше?

– А дальше будет война, – ответил дед, – конечно, я пока оттяну ее начало насколько возможно. Я буду тянуть, пока не буду готов.

– А если я не справлюсь? Если я не смогу справиться с брызгуном?

– Тогда я найду другого исполнителя, – ответил дед, – это задержит весь процесс на неделю или на две. Мне бы не хотелось такой большой задержки; война может начаться раньше. Но, в крайнем случае, мне придется отступить и уйти в подземелье, там есть такие места, где меня уже никто не достанет. Видишь, на тебя возлагаются большие надежды. Я даже не злюсь на тебя за то, что сегодня ты проспал.

– Сколько людей всего вы убили? – спросил Ложкин.

– А разве в этом дело? С людьми можно делать вещи похуже смерти. Это с одной стороны. А с другой, с другой я сам этого не знаю. Ведь не обязательно убивать прямо, можно быть лишь одной из причин смерти. Здесь, в этом городе, уже давно идет тайная война, а войне всегда гибнут люди. И ваши, и наши. Почему ты не спросил, как много наших убили они?

– Как много наших убили они? – спросил Ложкин.

– Да почитай, всю твою семью, – ответил дед. – Но хватит разглагольствовать, тебя ждет дорога.

66. Дорога…

Дорогу он помнил хорошо. Вначале он дошел до опушки леса, а потом остановился. Дальше нужно было снова повернуть к городу, дойти до реки, потом вдоль нее, затем на север по улице Динамо-Корчагинской, по той самой улице, где гуляют смерчи, а карликовые дома пялятся на тебя пустыми глазницами. В конце этой длинной улицы будет вокзал и мост, а там до болота с брызгуном уже рукой подать. Однако, Ложкин не спешил. У него имелись свои планы.

Итак, он дошел до опушки леса и остановился. Достал камешек Ауайоо и щелкнул по нему. После третьего щелчка камешек включился.

– Ты все знаешь, – сказал Ложкин, – так что объяснять не буду. Что мне делать?

– Я тебя предупреждала, чтобы ты не будил меня таким способом, – ответила Ауайоо, – я отказываюсь с тобой разговаривать.

– Я спросил, что мне делать?

– Утопись. Меньше будешь мучиться. Дорогу к реке ты знаешь.

– У меня другой план.

– Какой же? – ехидно поинтересовалась Ауайоо.

– Для начала я собираюсь найти Творца, – ответил Ложкин. – Покажи мне дорогу.

– Зачем он тебе?

– Это мое дело.

Ауайоо задумалась.

– Что же, это идея, – сказала она. – Это может получиться интересно. Я покажу тебе дорогу, но, чтобы добраться до того места, где он прячется, тебе придется идти по лесу два дня и две ночи. Я посмотрю, как ты с этим справишься, сосунок.

– Я справлюсь, – сказал Ложкин. – Ответь мне на один вопрос. Дед, кажется, не догадывается о твоем существовании, а, когда он увидел зеркало истины на стене мастерской, он вообще не понял, что это такое. А ведь он здесь провел практически всю жизнь. Как это может быть?

– Я же говорила, что в одном только зеркальном озере существует бесконечность бесконечностей различных сущностей, – ответила Ауайоо, – поэтому никто не может знать их все. Никто не может знать даже малую их долю. Ты в самом деле решился пойти в лес? Один?

– Я уже бывал там однажды.

– В шести километрах от края леса начинается область истощения, – предупредила Ауайоо. – Сто лет назад там были проложены туристические маршруты; именно на этом месте посетители должны были чувствовать голод и жажду, останавливаться и подкрепляться потрясающими яствами, заранее приготовленными для них. К сожалению, теперь нет ни еды, ни питья, остались лишь голод и жажда, которые убьют тебя за несколько часов, если только ты не сможешь охотиться. А охотиться в этом лесу труднее, чем в Юрском Парке. Ты готов попробовать?

– Я взял с собой леску и крючок, чтобы ловить рыбу. Насколько я помню, в лесу есть несколько хороших прудов.

– А, так ты хорошо подготовился. Тогда иди. Вольному – воля.

И она отключилась.

Ложкин углубился в лес. Камешек Ауайоо сдержал свое слово: на его поверхности светилась едва заметная желтая стрелка, указывающая направление не хуже компаса. Ложкин старался быть предельно осторожным, он не подходил ни к грибам, которые, по словам деда, могли плеваться ядом, ни к красивым цветам, которые могли гипнотизировать приблизившегося человека. Цветы он видел лишь издалека; на гриб он однажды наткнулся, едва не наступив. С виду это был роскошный боровик на толстой ножке. Гриб выплюнул струйку яда, которая прожгла Ложкину штанину джинсов.

Один раз он запутался в паутине и едва вырвался, по-настоящему испугавшись паука, размах лап которого был таким, что тот бы едва поместился в суповой тарелке. Дважды он встречал безголовых змей и, помня об их опасности, сразу же забирался на дерево. Уже когда солнце основательно склонилось к закату, он вышел на открытое пространство и увидел впереди темно-зеленое зеркало водной поверхности. Итак, первая часть пути была пройдена: перед ним лежал, застыв во сне столетнего одиночества, спокойный лесной пруд.

67. Пруд…

Пруд был небольшим и тинистым, а противоположный берег виднелся метрах в двадцати от Ложкина. Берег по краю воды густо зарос лозами, чуть подальше стояли колонны высоких кленов, ветви которых начинались лишь на большой высоте, так что ходить в этом лесу было одно удовольствие: много свободного пространства и ненавязчивая красота кленовых листьев, шуршащих под ногами. Ложкин выломал одну из лоз и смастерил удилище. Прикрепил лесу с крючком. Забросил удочку в воду, подрагивающую от толчков тяжелых рыбьих спин. Рыбы здесь было немерено, хоть руками бери.

Несколько минут ничего не происходило. Ложкин видел с высоты той коряги, на которой он сидел, что рыба расплылась в стороны от крючка, не то испугавшись, не то удивившись. В этом пруду, скорее всего, никто не удил целое столетие. А может быть, и вообще никогда.

Затем одна из рыб выпрыгнула из воды. Ложкин ожидал увидеть что-то вроде карпа или толстолобика, но порода рыбы оказалась совершенно неизвестной ему. Рыба была явно костлявой, с длинными плавниками и большой зубастой головой. Она плюхнулась в густую зелено-коричневую воду, и снова все стало тихо. Ложкин обратил внимание, что в пруду не было лягушек, водомерок, и прочей обязательной живности, заметил, но не придал этому значения.

– Что же, голубушка, я посмотрел на тебя, а ты посмотрела на меня, – прошептал Ложкин. – Не пройдет и часа, как я тебя съем.

Ему на самом деле показалось, что рыба, выпрыгнувшая из воды, посмотрела на него: все дело было, видимо, в ее выпученных красных глазах.

Последний раз Ложкин удил рыбу еще в детстве, лет десяти, не старше, у такого же тинистого лесного пруда, как этот. Тогда он был еще вместе с отцом; одна из рыб оторвала леску вместе с поплавком и ушла на глубину, волоча поплавок за собой. Тогда отец спустился в воду, поплыл и поймал поплавок руками. Ложкину вдруг показалось, что все это было только вчера, или даже сегодня, только вот сейчас, мгновение назад, или даже мгновение вперед: сейчас сильная рыбья пасть схватит крючок и потянет, и оторвет, и утащит на глубину.

Он обернулся, словно и в самом деле ожидал увидеть рядом отца. Увы, он все так же сидел на старой и неудобной коряге, глядя на уютное родное прошлое из той жестокой пустыни будущего времени, в которую он, сам не зная как и сам не желая того, умудрился зайти. Лишь в детстве мы по-настоящему ощущаем жизнь, а потом живем как будто в жестяной коробочке с раскрашенными стенками. Ничего никогда не повторяется, но не потому, что меняется река, в которую мы вошли, а потому, что меняемся мы сами; мы течем, как река, и все быстрее с годами. Вдруг рыба потянула.

От неожиданности Ложкин едва не свалился с коряги. Рыба тянула мощно и уверенно. Леска лопнула; поплавок нырнул несколько раз и остановился на самой средине пруда. Точно так же, как и бесконечность лет назад. Бесконечность, – потому что годы жизни нашей на самом деле нужно отсчитывать по логарифмической шкале, чем дальше, тем быстрее они летят.

Эта мысль вдруг постучалась в его мозг, как чужой гость, перепутавший этаж.

– Что же, дорогая, придется мне намочить ноги, – сказал Ложкин и нагнулся над водой.

Одна из рыб, проплывавших внизу, вдруг выпрыгнула в воздух и щелкнула зубастой пастью в нескольких сантиметрах от его лица. Ничего себе!

Он слез с коряги и стал на берегу в нерешительности. С одной стороны, ничего не стоило доплыть до поплавка и вытащить улов руками, но, с другой стороны, эти зубастые чудища с красными глазами, которых он ловил, вполне способны поиметь на ужин неосторожного человека. Съедают же пираньи людей?

Ложкин снова наклонился над водой; в этот момент сразу две рыбы прыгнули на него слева и справа; если бы он не отстранился, рыбы вцепились бы ему в лицо. Кто его знает, может быть, таким образом они охотятся на птиц?

Он отошел от берега на несколько метров, сел под стволом старого клена и вытащил последний бутерброд. Ситуация требовала тщательного обдумывания. Второй лески не имелось, а поймать что-нибудь съедобное, кроме рыбы, не представлялось возможным. Ситуация стала тупиковой. Впрочем, рыба, проглотившая крючок, наверняка чувствует себя не очень хорошо; с горя она начнет плавать по пруду туда и сюда, подплывет к берегу, тогда и можно будет дотянуться до поплавка. Почему бы и нет? Вдруг он перестал жевать; кусок колбасы застрял во рту. Он услышал явственный сухой шорох, доносящийся со всех сторон. Листья вокруг него шевелились. Он вскочил на ноги.

Рыбалка превращалась в охоту.

68. Охота…

Охота, если охотятся на тебя, вещь не из приятных. Современному человеку она вообще неизвестна. Кое-какое представление о ней он получает из боевиков и гангстерских фильмов, однако, там все же бандюги охотятся не на тебя, а на другого, пусть даже приятного во всех отношениях человека. Между тем, такая охота была совершенно нормальным делом в жизни наших предков, почти ежедневным делом, вроде утреннего туалета, поэтому тело наше прекрасно к ней приспособлено и сделает все правильно, если только ему не мешать. Ложкин вскочил на ноги еще до того, как успел что-либо понять.

Вначале он принял их за крупных серых ящериц, вроде варанов; они еще не приблизились; они двигались широкими дугами слева и справа, отрезая ему путь к отступлению. Они выходили из пруда, бежали проворно и скрытно, прячась под палой листвой. Несомненно, это были рыбы – или то, что он поначалу принял за рыб. Пожалуй, таким образом они охотились не только на птиц, но и на бизонов или лосей.

Однако, его тело совсем не хотело превращаться в большой бифштекс. Еще до того, как Ложкин успел испугаться, оно, с молниеносной сосредоточенностью, метнулось к стволу ближайшего клена, где не высоте трех метров торчал длинный обломок сухой ветви; Ложкин ухватился за него и подтянулся. И только после этого удивился, что смог без труда взобраться на такую высоту. Он действовал бессознательно, как обезьяна, а ведь любой тридцатикилограммовый шимпанзе без труда расправится со стокилограммовым мужиком. Сознание делает нас слабыми и претенциозными.

Обо всем этом Ложкин задумался, сидя на ветке, а потом спросил себя, зачем он об этом думает, и зачем думает, зачем об этом думает, и понял, что думает потому, что, вроде бы, оказался в безопасности. Он обозвал себя проклятым интеллигентом и слегка свесился с ветки. Здесь никакие рыбы уже не могли его достать. Рюкзак и последний бутерброд остались внизу.

Теперь он мог рассмотреть рыб подробнее. Пожалуй, это и в самом деле были рыбы; но, судя по тому, что они прекрасно чувствовали себя на суше, – рыбы двоякодышащие, вроде илистого прыгуна, телепередачу о котором Ложкин смотрел совсем недавно. Прыгун, оказывается, мог скакать по грязи, передвигаться по суше и дышать атмосферным воздухом; при этом он отталкивался жесткими и длинными плавниками. Здешние рыбы преуспели в том же самом и даже научились выходить на сушу для охоты.

Точно, – подумал Ложкин, – ведь маленький пруд никак не прокормит такую уйму крупной рыбы. Вот они и научились охотиться в лесу. Поэтому и лягушек нет, эти хищники их давно съели. А бегают-то они совсем бодро, пожалуй, поймают, если побежать.

Одна из рыб подпрыгнула и попыталась достать свесившегося с ветки человека. Она перевернулась в воздухе, как дрессированный дельфин, шлепнулась на листья и забила по ним хвостом, пытаясь встать на плавники.

Вскоре множество рыб собрались у самого ствола. Вначале Ложкин подумал, что они пытаются грызть дерево, как бобры, но затем с ужасом заметил, что они понемногу поднимаются, цепляясь за кору плавниками. Очевидно, на плавниках имелись специальные костяные крючки, наподобие когтей. Рыбы поднимались медленно, но уверенно. Вскоре весь ствол до нижних веток был плотно облеплен ими. Ложкин взобрался на самую верхушку и спрятался среди ветвей, надеясь, что глупые хищные создания потеряют его из виду и уйдут обратно. Но рыбы продолжали подниматься.

– Черт побери! – сказал Ложкин, и красногубый дьявол материализовался на соседней ветви.

– Кого вы имели в виду? – поинтересовался враг рода человеческого. – Нельзя ли поконкретнее?

– Рыб, естественно! Еще несколько минут, и они меня растерзают.

– А кто начал охоту первым? А?

– Я! Но у меня дома люди всегда ловят рыбу.

– И никогда наоборот?

– Никогда!

– Я здесь ничего не могу поделать, – сказал дьявол и развел руками (между пальцами имелись розовые перепонки с прожилками сосудов). Их слишком много, и они слишком сильны. Я способен побрать лишь что-нибудь маленькое и безобидное. Честно говоря, первоначально я предназначался лишь для уборки мусора. Посетители ведь всегда оставляют много неприятных вещей, с которыми никому не хочется возиться. Окурки, бумажки, хлебные корки, использованные презервативы. А так, достаточно сказать "черт побери!", и мусора как не бывало.

– Так хотя бы объясни мне что-нибудь!

– С удовольствием. С самого начала рыбалка в лесных прудах была запрещена. А чтобы никому неповадно было, рыбы были созданы кусачими. Со временем рыбы научились охотиться и, получив достаточно пищи, сильно размножились. Вот и все, никаких секретов.

– Они не остановятся?

– Нет, вряд ли. Удочки, крючки и поплавки раздражают их сильнее всего. Ненависть к рыбакам заложена в их генах. Это для них святое.

После этих слов дьявол исчез. Ложкин не без труда выломал длинную палку с рогатиной на конце и приготовился к обороне. Вскоре он сбил рогатиной первую рыбу. Это ненадолго остановило продвижение противника. Вторая вцепилась в конец палки с яростной решимостью бультерьера. За нею последовали третья и четвертая. Через пару минут палка стала такой тяжелой, что Ложкин едва удерживал ее в руках. Пришлось ее бросить. В этот момент первая рыба вцепилась в его кроссовок; Ложкин трижды ударил ее о ствол дерева, прежде чем она свалилась.

Ему пришлось подняться на последнюю развилку; тонкие ветки под ним сгибались и качались. Отсюда было видно зеленое море древесных крон, простирающееся во все стороны. Ложкин заметил, что рыбы сидели и на ветвях соседних кленов, похоже, они собирались зайти с флангов. Он изо всех сил ударил каблуком одну из рыб, осмелившуюся подобраться слишком близко. Здесь, на тонких ветвях, нападающим приходилось труднее; они не могли маневрировать, а те, которые прыгали, просто срывались и падали в темную бездну вечернего леса. Над зеленым морем садилось спокойное солнце, перечеркнутое наискосок небольшой сиреневой тучей.

Теперь ему не оставалось ничего лучшего, чем просто дорого продать свою жизнь.

69. Жизнь…

Жизнь его, без сомнения, висела на волоске. Причем Ложкин и понятия не имел, как сделать этот волосок толще, или как переползти с него на более устойчивый подвес, а еще лучше, на опору.

Однако, вскоре он заметил, что туча приближается. Это, несомненно, была та самая туча, которая уже однажды встретилась им с делом, и Ложкин пока не знал, хорошо это или плохо. Туча уловила эмоциональное напряжение и спешила, намереваясь его разрядить.

Стоило приготовиться к ее приходу. Он столкнул еще двух рыб, перебрался на более удобную развилку, чуть пониже, поставил ноги, перебросил обе руки через ветку, идущую на уровне груди и оперся спиной. Сейчас его положение было относительно устойчивым; он не падал, даже расслабившись. Но дохнул легкий ветер, и его опора серьезно закачалась. Он заметил, что одна из рыб уже ползет по его штанине, видимо, намереваясь укусить где-нибудь повыше, например, полакомиться деликатесом из печени и кишок, но с приближением тучи она двигалась все медленнее, а глаза ее выпучивались все сильнее.

Ложкин вспомнил, что туча гораздо сильнее действует на мелкую живность, вспомнил и успокоился. Когда туча подошла близко, он закрыл глаза.

Он услышал тихий свист и через несколько минут ощутил, как мягкие и очень большие пальцы ощупывают его тело. Там, где они прикасались, тело расслаблялось. Это было даже приятно. Тепло и тяжесть волнами проходили по телу, расходились в руки и ноги, отражались от пальцев, возвращались обратно к сердцу, отчего оно начинало стучать все медленнее. Ветки под ним продолжали плавно покачиваться, и на мгновение он ощутил, фотографически точно, то же самое чувство, которое когда-то испытывал в колыбели. Затем он услышал, как множество рыб падают с дерева, шлепаясь о ветки и о землю. Он с трудом подавил желание открыть глаза, но все же улыбнулся, представив уничтоженных врагов. В тот же момент нечто мягкое коснулось его лица, и мышцы головы будто парализовало.

Все это продолжалось недолго. Когда туча ушла, Ложкин пошевелился и посмотрел вниз. Тело было одновременно и легким, и тяжелым, как после долгого сна. На лице еще оставалась застывшая идиотическая улыбка, и Ложкину пришлось помассировать щеки, чтобы стереть ее. Мертвая рыба все еще сидела, вцепившись крючками в его штанину. Ее глаза выпучились особенно сильно, почти выскочив из глазниц. Большая зубастая пасть была приоткрыта, и Ложкин видел два или три ряда зубов, острых как шилья и загнутых назад. Он взял это чудище в руку и осмотрел. Весила рыба килограмма полтора, но она была не из самых крупных. Костистая голова занимала почти треть ее длины. Плавники действительно заканчивались крючками и представляли собой что-то вроде костяных пластинок.

Возможно, это вообще была не рыба, а нечто вроде маленького жабродышащего ихтиозавра. Существо, скопированное с некоей инопланетной твари. Подумав, Ложкин решил про себя, что все же будет называть их рыбами.

Спустившись, он увидел, что вся земля внизу завалена мертвой рыбой. Здесь были сотни рыбин, некоторые из которых выглядели действительно ужасно: они достигали почти метра в длину. Те рыбы, которые лежали подальше, видимо, еще были живы, их тела изредка содрогались в конвульсиях, а пасти медленно открывались и закрывались. Вскоре он увидел и ту рыбину, которая заглотила его крючок: леска с поплавком до сих пор тянулась из ее рта.

Он вынул крючок из костяной пасти и взял рыбу с собой. В течение часа охотник и жертва дважды поменялись местами; неизвестно, кто бы кого съел, если бы не близость тучи. Такова жизнь: не успеваешь съесть ты, успеют съесть тебя. Глотай, если успеваешь. Жизнь, в отличие от вселенной древних, стоит не на трех китах, а на лезвии невидимой бритвы, которое само стоит на лезвии невидимой бритвы, и так до бесконечности, и этот позвоночник из лезвий ухитряется существовать лишь за счет случайностей да еще иррациональной воли к жизни. Наши шансы родиться на свет были равны нулю еще за год до нашего рождения, а за сто тысяч лет до того? Как же мы ухитрились родиться, и как могут до сих пор балансировать эти бритвы? Рождение единственного существа большее чудо, чем рождение целой галактики. Так на что же мы тратим свою единственную жизнь, и почему мы убиваем с такой легкостью?

Такое множество мертвой рыбы означало экологическую катастрофу местного значения, возможно даже, что этот пруд вымрет навсегда. И все потому, что один глупый человек собрался поесть рыбки на ужин. Ложкину пришло в голову, что весь этот ужасный и прекрасный мир на самом деле хрупок, как елочная игрушка, он существует до сих пор только потому, что безлюден. Стоит людям появиться здесь, и игрушка будут разбита. Впрочем, все это создавалось в расчете на постоянные посещения гостей, возможно, что этот мир имеет дополнительные способы защиты и восстановления своих ресурсов.

Успокоив себя этой мыслью, он набрал столько рыбы, сколько вместилось в его рюкзак; рюкзак стал почти неподъемным. Затем, продолжая ориентироваться по стрелке, отошел от пруда на безопасное расстояние. Когда пруд уже не был виден за деревьями, он выбрал могучий ствол с несколькими ветвями, взобрался на него и втащил за собой рюкзак. В лесу уже стало совсем темно, но Ложкин знал, что солнце еще не совсем село за деревья.

Улыбка младенца все еще наползала на его лицо, навязчивая, как доброжелательный сектант, пытающийся всучить вам брошюру. Это раздражало Ложкина; он раз за разом тер свои щеки и разминал губы сложными гримасами. Пока что это не помогало.

Метрах в десяти от земли ему удалось найти дупло; оно было довольно просторным, настолько, что туда мог почти целиком втиснуться человек, что Ложкин и сделал. Перед тем, как спрятаться, он поднял рюкзак повыше и оставил его в густых ветвях, далеко как от земли, так и от вершины дерева. Он помнил о больших птицах, летающих здесь после захода солнца, а кто знает, может быть, они тоже любили рыбу. Он не собирался оставаться без пропитания.

Приближалась ночь, а с нею и тот ужас, о котором он предполагал, и о котором он пока не имел никакого определенного представления.

Он замаскировал себя десятком тонких веток, расположив их так, чтобы дупло было невидимо с земли, и стал ждать. Ждать пришлось недолго.

Ночь еще не до конца опустилась на лес, когда он увидел, что внизу под деревьями появились самые страшные существа из всех возможных – люди.

70. Люди…

Люди это были или не люди, сказать было сложно. Во всяком случае, все они имели по две ноги и две руки, по одной голове, и носили некое подобие одежды – что-то вроде неуклюжих черных фуфаек. Порой они переговаривались на странном языке, больше похожем на птичий, чем на человеческий. Ростом они были повыше обыкновенного человека, и намного шире в плечах. Время от времени внизу вспыхивал красноватый свет: странные существа освещали деревья фонариками. Дважды свет падал как раз на те ветки, которыми Ложкин замаскировал себя. К счастью, его не заметили.

Существа в фуфайках не стояли на месте, они безостановочно перемещались и поворачивались, как муравьи, переносили что-то с места на место, двигались не спеша, размеренно и деловито, видимо, занимаясь привычным ночным трудом. С высоты своего укрытия Ложкин не мог разглядеть, что именно они делают. Вскоре стало совсем темно, и остались лишь звуки: шум шагов, шорох листвы, странные голоса. Изредка вспыхивал красный луч фонарика, затем все снова терялось в чернильной тьме густого ночного леса.

Он не спал всю ночь, окаменев от напряжения; когда небо стало светлеть, на лес упала прохлада и листья покрылись равномерной сединой мелких капель росы, черные люди ушли. Кем они были? – возможно, потомками первых уборщиков, ремонтников и подсобных рабочих, которые выходили и занимались своими делами после того, как уходил последний посетитель. Они работали по ночам, после захода солнца. Скорее всего, это были роботы, или нечто, аналогичное роботам. Именно эти существа уже гнались за ним однажды. Ложкин совсем не хотел попадаться им на глаза. Что они сделают с ним? Может быть, спрессуют в мусорный брикет?

Он попробовал выбраться из дупла и только тогда обнаружил, что его тело совершенно онемело. Двигались только руки, да еще поворачивалась голова, прямо над которой шевелился огромный паук, начиная выплетать очередную сеть.

– Кыш отсюда! – сказал Ложкин пауку, и тот послушно отполз в сторону, примостившись на ближайшей ветке. Это выглядело так, будто он понял приказ.

– Иди сюда! – приказал Ложкин пауку, и тот сразу же приблизился. Паук двигался с надежностью хорошего автомата, которым он, скорее всего, и был.

– Превратись в бабочку!

Паук замер на мгновение, затем начал выворачивать свое тело так, как это происходит с игрушками-трансформерами. Через несколько секунд огромная сияюще-голубая бабочка плавно взмахнула шелковыми крыльями и поплыла среди тяжелых мокрых ветвей, скульптурно врастающих в неподвижную трехмерность лесного утра.

Ложкин вдруг почувствовал себя внутри одной большой игрушки, которую одинокий ребенок подарил первому же страннику, встреченному на бесконечной черной дороге, петляющей вреди звезд. Откуда было знать ребенку, что под рубищем странника спрятан большой ржавый нож?

Не без труда он вылез из своего укрытия и долго отдыхал, ожидая, пока тело восстановит чувствительность. Вначале ноги вели себя так, будто их не было вовсе, затем так, словно множество отвратительных муравьев поспешно строили муравейник внутри каждой. Затем муравьи ушли, и ногам стало просто холодно. Ложкин размял суставы, а затем стал осторожно подниматься к рюкзаку: ветви, намокшие от росы, были достаточно скользкими.

Рюкзак он нашел полупустым: скорее всего, несколько рыб, которых он ошибочно посчитал мертвыми, все же очнулись, прогрызли ткань и упали к подножию дерева. Впрочем, рыбы оставалось еще достаточно, чтобы прокормить человека в течение нескольких дней. Ложкин сбросил рюкзак на траву и спустился.

Затем он снова вернулся к пруду. Неподалеку от воды лежала большая куча мертвой рыбы, высотой почти в человеческий рост. Это окончательно убедило Ложкина, что ночные существа были уборщиками. Кто, как не они, убрал за ночь пространство вокруг пруда и привел его в порядок? Глаза рыб уже помутнели, а жабры стали серыми, но пахли они нормально и, скорее всего, их мертвые тела еще годились в пищу. В этой куче было достаточно еды для долгого путешествия.

71. Путешествие…

Путешествие путешествием, однако, ему оставалось еще проверить свою самую фантастическую идею.

Ложкин подошел к краю воды и нагнулся. Сейчас пруд выглядел совсем не так, как вчера. Вода имела цвет коричневого бутылочного стекла, она была спокойна и пуста, и лишь в самой глубине виднелось несколько живых продолговатых теней, взблескивающих серебром на фоне золотистой песчаной мели.

Похоже, что за вчерашний вечер практически вся рыба в пруду погибла, – подумал Ложкин, – если так будет продолжаться, то вскоре от всего леса ничего не останется. Глупый бессовестный червячок забрался внутрь красивой вещи и разрушает ее. Итак, получится у меня или нет? Будет ли она меня слушаться? Сейчас посмотрим.

– Иди ко мне! – сказал Ложкин, обращаясь к рыбе.

Одна из рыбин сразу же поднялась к поверхности и даже высунула над водой костяной гребень головы.

– Открой пасть! – приказал Ложкин, и рыба подчинилась.

– Мне не нравятся твои зубы, – сказал он, – я не люблю хищных рыб. Убери их, пожалуйста.

Рыба сразу же втянула зубы; ее пасть стала мягкой и гладкой, как у лягушки.

– А теперь я хочу тебя съесть. Подплыви ко мне и выскочи на берег.

Рыба сделала именно то, о чем ее попросили. Ложкин подержал ее не сопротивляющееся тело в руках, а затем бросил в воду. Она уплыла, как ни в чем не бывало.

Неужели все так просто? – подумал он. – Эти существа, которые кажутся страшными, просто слушаются человеческих приказов. Беда в том, что мы этого не знали. Нам просто в голову не приходило приказать или попросить! Это ведь игрушки, всего лишь игрушки, а мы сражались с ними, вместо того, чтобы с ними играть. Как глупо! Интересно, брызгун умрет, если я его об этом попрошу?

Ложкин закатил рукав и осмотрел спору, вгрызающуюся в его плоть. За последние сутки спора заметно подросла.

– Отвались от моего тела! – приказал он, но ничего не случилось.

– Умри!

Но спора не умерла, а лишь запульсировала отвратительной тупой болью. Не все было так просто, далеко не все.

Но, как бы то ни было, а голод не тетка. Ложкин потерял еще два часа, отыскивая сухие прутики, а затем развел костер и испек в углях два десятка небольших рыбин, которые оказались очень вкусными, хотя имели подозрительный запах ванили.

Весь следующий день он шел, остановившись лишь один раз, на границе области истощения, когда его голод стал таким сильным, что закружилась голова и ноги стали дрожать. Он хорошенько пообедал, а дальше ел на ходу, поглощая с феноменальной прожорливостью рыбину за рыбиной. К счастью, рыбы хватило. Ближе к вечеру его путь пересек странный ледник, имевший запах мятных фруктовых леденцов. Похоже, что ледник был одной большой конфетой. Несколько длиннохвостых желтых ящериц лакомились, отламывая кусочки от его крошащегося края. Ложкин уже собирался поесть и сам, когда увидел то, что отбило у него всякий аппетит.

Внутри ледника виднелась вплавленная в него человеческая фигура, фигура полуодетой женщины. Женщина сохранилась так же хорошо, как сохраняется оса, упавшая в варенье. Ее лицо было обращено вверх и освещено солнцем. Лицо светилось таким удовлетворением и самодовольством, что напоминало рекламу гигиенических прокладок. Похоже, что женщина умирала с удовольствием, но Ложкин не собирался следовать ее примеру.

Он протянул палец и коснулся поверхности конфеты. Затем прикоснулся пальцем к языку. Так и есть, приятный сладкий вкус. Он стал идти вдоль ледника, чтобы обойти его. Идти по поверхности конфеты он опасался. Вскоре он увидел еще одного улыбающегося человека. Этот был мужчиной и висел в довольно скрюченной позе; его левая ступня торчала наружу. Впрочем, ступни уже не осталось, она была съедена местным зверьем, торчала лишь голая обглоданная кость, выветренная, омытая дождями, посеревшая от времени.

В этот день не произошло больше ничего примечательного, а вторую ночь Ложкин провел на довольно удобном старом дереве, выбранном заблаговременно. Вторая ночь прошла гораздо лучше, чем первая, потому что Ложкин попросил местного паука сплести гамак. Паук старался изо всех сил, а его паутина была настолько прочной, что Ложкин не сумел разорвать ни одну из нитей. В эту ночь он хорошо спал. Он постепенно начинал обживаться в этом мире и чувствовал себя все лучше.

Утром следующего дня он вышел на большую поляну, которая оказалась полуостровом травяной равнины, глубоко вдающимся в лесное море. Трава была высокой, сухой и головокружительно пахла. Над нею носились мелкие симпатичные насекомые неизвестных Ложкину пород. Вдали виднелось нечто, напоминающее воздушные шары.

72. Воздушные шары…

Воздушные шары, сотни шаров, отливающих перламутром, висели в воздухе, над самой травой. Они были совсем не велики: два или три метра в диаметре. Когда Ложкин увидел шалаш, сложенный из веток, и человека возле шалаша, глядящего вдаль и приложившего руку ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца, он понял, что пришел.

В этот момент что-то огромное и бесшумное толкнуло его сзади. Он упал лицом вниз и попытался перевернуться, но громадная сила прижала его к земле. Он даже не мог повернуть голову. Из того положения, в котором он лежал, он мог видеть голую человеческую стопу, упирающуюся в землю. И эта стопа была вдвое длиннее его собственной. Затем нечто схватило его за плечи и перевернуло.

Над ним нависало колоссальное, но явно человекообразное существо. Его рост был не меньше трех метров, а мышцы были таковы, что голова едва виднелась из-за этих могучих холмов. Однако черты лица были мягкими и даже, как показалось Ложкину, женственными. При всей своей тяжеловесности, существо выглядело грациозным.

– Спокойно, Тара! Отпусти его! – прозвучал голос, и существо отпустило Ложкина, отодвинувшись.

К нему приблизился Творец, существо, еще недавно вылепленное им из глины, точный автопортрет самого Ложкина, если не считать мочек ушей.

– Чем обязан? – сухо спросил Творец. – Отойди, Тара!

Монстр отодвинулся на несколько шагов.

– Тара? – удивился Ложкин. – Это чудовище – женщина?

– А разве не видно? – спросил Творец. – У нее ведь женская грудь.

– Ты с самого начала собирался вылепить сильную женщину. Это она и есть?

– Она тебе не нравится?

Тара издала нечленораздельный звук, напоминающий тихий возмущенный рык.

– Я просто пока не привык к ней, – ответил Ложкин. – Она появилась так неожиданно, что поразила мое воображение. Я помню, ты хотел создать женщину, которая была бы и матерью и любовницей одновременно. Мне казалось, что это невозможно.

– Как видишь, ты ошибался, – сказал Творец. – Тара заботится обо мне и любит меня. И, конечно, охраняет меня. Она сильнее любого хищника в этих местах. Она могла бы голыми руками задушить небольшого слона. Правда, милая?

– Правда, – ответила Тара низким женским голосом и пошла в сторону шалаша, сложенного из веток.

Из одежды она имела лишь набедренную повязку из шкуры зверя. Когда она шла, было хорошо заметно, что она имеет слишком длинные руки и слишком короткие ноги. Немного наклонившись, она могла бы опираться о землю руками, как это делают гориллы.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал Ложкин.

– У меня нет ни малейшего желания тебе помогать.

– Я все-таки оставил тебе лишние три килограмма глины, – напомнил Ложкин, – для того, чтобы ты смог сбежать. Я поставил сверху ящик для инструмента и накрыл все это тряпками. Помнишь? Ты нашел мой подарок?

Творец улыбнулся.

– Ага, так это был ты? Я бы справился и без этих трех килограмм, – сказал он, – но все равно, спасибо. Честно говоря, я думал, что ты оставил их по ошибке. Это было смело. Тебе за это влетело от хозяина, да?

Видимо, он имел в виду деда.

– Он ни о чем не догадался.

– Это значит, что он глуп, – сказал Творец. – Впрочем, я уже знал это, когда воссоздавал его мозг.

– Нет, неправда. Старик хорошо образован, делает превосходные скульптуры, имеет тонкий вкус. Во всяком случае, имел. В молодости он написал несколько глубоких статей об искусстве. Я их читал, они конкретны, образны и злы. И все страшно устарели.

– Все, что он сделал, взято отсюда, – ответил Творец и описал рукою широкий круг. – Все его прекрасные скульптуры, все его знания, вся его культура и вкус, это тоже отсюда. Когда он впервые спустился в подземелье, он был тупым детиной с криминальными наклонностями. Ты говоришь о его статьях? – да он не писал их сам, он просто вылепил ту руку, которая эти статьи писала! Все его образование – три класса сельской школы. Из четвертого его элементарно выперли за тупость, постоянные драки и воровство. Ты не знал об этом? Он просто вор, который украл красивые вещи и пытается ими пользоваться.

– Откуда ты узнал об этом?

– Перед тем, как воссоздать его, я считывал матрицу его памяти. Не полностью, конечно, это бы заняло много времени. Поэтому я и уверен, что он глуп. Кроме того, человек, стремящийся к власти, не может быть умным. Тебе это не приходило в голову? К большой власти стремятся лишь большие глупцы. Что такое ум, как не способность жить счастливо и все сделать для этого? Найти свой неповторимый путь к счастью и пройти этот путь? Властелин никогда не бывает счастлив, он бывает лишь удовлетворен, как насильник, замучивший очередную жертву. Можно иметь хороший вкус и быть при этом ослом.

– А чем ты здесь занимаешься? – спросил Ложкин, чтобы сменить тему. Ему не нравилось то, как говорил Творец: говорил слишком много и слишком длинно.

– Творю, – ответил Творец, – я ведь больше ничего не умею. Я создаю вот это, – он провел рукой в сторону перламутровых шаров, висящих в воздухе, – это прекрасно, по-моему.

– Что это?

– Перламутровые вселенные, – ответил Творец. – Я создал за это время больше двухсот. Некоторые мне особенно удались. Например, вот эта. Как ты ее находишь?

– Я не вижу между ними никакой разницы, – сказал Ложкин. – Она немножко больше других, вот и все. Почему ты называешь их вселенными?

– Потому что они конечны снаружи и бесконечны изнутри. Там внутри все есть: миры, где пять материков и память сорока веков, и все такое прочее, как выразился один из ваших современных поэтов.

– Это был, Брюсов. Он умер давным-давно. Может быть, сто лет назад, я не знаю. Очень давно.

– Жаль, – ответил Творец. – Он умел черпать красоту из ничего. Я так не могу. Эти вселенные, которые ты видишь, не созданы мною, а всего лишь переведены в иную плоскость существования. Во мне нет ничего моего. Все, что я делаю, однажды уже было придумано другими, – как и я сам. На самом деле я не могу создать ничего нового. Я только игрушка. Когда я думаю об этом, мне хочется плакать. Но какое значение имеют мои слезы? Какое значение имеют слезы игрушки? Какое значение имеют ее слова?

Последние фразы он произнес с интонацией кукольного Пьеро, и даже похоже развел руками, но его глаза оставались веселыми и даже задорными; Ложкин подумал, что игрушка эта совсем не проста и очень-очень себе на уме.

Он взглянул на Тару и увидел, что та смотрит на своего создателя любящими преданными глазами. Казалось, что это глупое чудище готово расплакаться, Тара страдала искренне, и Ложкин даже пожалел ее. Тара поверила бы любой чепухе, лишь бы ее высказал предмет ее обожания. Чувство в ее глазах было настолько настоящим и глубоким, что даже уродство этого существа отступало на второй план.

Ложкин коснулся одного из шаров, и по его поверхности пробежала легкая зеркальная рябь.

– Не делай этого, – предупредил Творец. – Твое прикосновение может означать катастрофу для миллиардов существ, живущих внутри.

– Так серьезно?

– Да. Это настоящие вселенные.

– Настоящие? Но ведь настоящая всего одна.

– Их тьмы, и тьмы, и тьмы, – сказал Творец. – И все в равной степени настоящие.

– Никогда не знал, что их так много, – не поверил Ложкин.

– Лягушка, живущая в лесной луже, тоже считает ее единственной. Может быть, у нее даже есть солидная лягушачья теория, объясняющая единственность лужи. Люди похожи на эту лягушку, они не могут представить то, чего не видят. О, есть бесконечное множество миров. Все они одинаково реальны. Один из них твой, совсем другой мой.

– Постой, я не понял, – сказал Ложкин. – Ты так сложно говоришь, что я чувствую себя иностранцем, плохо понимающим язык. Кажется, ты хочешь сказать, что у каждого человека свой собственный мир. Так? Это метафора?

– Свой мир есть не у каждого, а только у тебя, – ответил Творец. – Только у тебя.

– У меня? Стоп, давай разберемся. Насколько мне известно, меня зовут Андрей Ложкин, мне немного за тридцать, я родился в Еламово, провел здесь детство, потом жил в Москве, изредка приезжая сюда. Это мой мир, он такой же, как у всех. Так? Правильно?

Творец улыбался, жуя длинную травинку.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Ложкин.

– Это же все мираж, вот почему я улыбаюсь. Ты ведь совсем не Андрей Ложкин.

– Как это?

– Ты никогда не рождался и не жил в городе Еламово, потому что этого города вообще не существует в твоем мире.

– Что?

– То, что я сказал. Ты не Андрей Ложкин.

– Тогда кто же я, по-твоему?

– Ты всего лишь человек, убивший девушку по имени Эрика, – ответил Творец. – Тара, отойди, иди полови бабочек.

Послушное существо отошло от хозяина и ушло охоться за бабочками. Тара ловила их голыми руками.

– Что ты об этом знаешь? – встрепенулся Ложкин.

– Всего лишь то, что ты убил ее. И то, что это случилось в другом мире. Не здесь, не на этой планете. Это случилось в твоем мире. Ты был несчастен там, настолько несчастен, что жизнь стала для тебя невыносима. И вот ты попал сюда. Только не спрашивай, как это произошло: я не знаю. Но, если хочешь, я верну тебя обратно.

– Как?

– Я создам твою вселенную, ту, где ты на самом деле родился и жил. Твой мир. Мир, где умерла Эрика.

– Создашь?

– Я неправильно выразился. Просто я приведу тебя в контакт с нею. Здесь над этим полем появится новый перламутровый шар, твоя вселенная. На самом деле это будет всего лишь ее значок, – не более, чем иконка на рабочем столе компьютера. Смотри.

Перламутровый шар возник мгновенно, так быстро, что в лицо Ложкину ударила волна теплого воздуха. Он отшатнулся.

– Что мне нужно сделать, чтобы попасть туда?

– Просто коснуться его рукой.

– А потом я сумею вернуться сюда? Обратно?

– Вряд ли.

Ложкин приблизился к шару. Блестящая поверхность была полупрозрачна; там, внутри что-то двигалось и жило, как во внутренностях огромной медленной амебы.

– Быть может эти электроны – миры, где пять материков, – тихо произнес Ложкин.

– Как раз эти строчки я имел в виду, – согласился Творец.

– И мне достаточно всего лишь прикоснуться к нему рукой?

– Да. То есть, нет; двумя руками, как к электрическому проводу. Прикосновение одной рукой даст небольшой разряд, что-то вроде искры.

– Но, если я был там настолько несчастен, что не мог жить, зачем мне возвращаться? Я там умер?

– Не имею понятия.

– Нет, я не хочу возвращаться.

– Ты боишься?

– Да, – сказал Ложкин, – это слишком много для меня. Просто я боюсь, что ничего не смогу изменить. Тогда в моем поступке не будет ни малейшего смысла. Ты сказал, что я явился оттуда? Из этого шара?

– Тогда забудем об этом, – сказал Творец. – Ты пришел ко мне по делу, тебе нужна была помощь, а здесь я распустил нюни со своим творчеством, которое никому не нужно. Я помогу тебе, если сумею… Правда, она красиво движется? – спросил он о Таре.

– Да. Она красиво движется. Но дело не в этом, – ответил Ложкин. – Ты сделал ее слишком настоящей. Ее даже можно любить, я это чувствую.

– А кто сказал тебе, что я ее люблю? Я просто позволяю любить себя, обслуживать и защищать.

– Тебе не кажется, что она несчастна?

– Несчастна? Успокойся. Я могу сделать десяток таких, и что же, я должен их всех любить? Конечно, она может быть очень нежной и мягкой, иногда я с ней даже сплю, это снимает напряжение, но, в общем, она создана не для этого. Что ты хотел от меня? Что-то серьезное?

Ложкин закатил рукав и показал ему спору, глубоко вросшую в мышцу.

– Да, это серьезно, – Творец вздрогнул, и гримаса отвращения мелькнула на его лице. – Что ты собираешься делать?

– Убить брызгуна, – ответил Ложкин.

– Это нереально.

– Брызгуна можно убить ровно в полночь, при вспышке молнии.

– Есть такая опция, – согласился Творец. – И что дальше?

– А раз есть такая опция, значит, есть возможность ее использовать. И наверняка существуют обходные пути для того, чтобы уничтожить это чудовище. Я не могу заставить молнию ударить ровно в полночь. Но ты когда-то клялся, что можешь создать все, даже бога. Это правда?

– Почти. Со многими ограничениями, – ответил Творец.

– Тогда создай для меня прибор, вызывающий молнию.

73. Вызывающий молнию…

– Вызывающий молнию электрод должен быть заземлен в двух местах, а также иметь изгиб на конце, – говорил Творец. – В качестве электрода подойдет любой металлический предмет. Я дам тебе телескопическую антенну, которая будет весить всего сорок грамм. Плюс пульт управления и пятнадцать метров провода. Все это легко поместится в твоем рюкзаке. Каким оружием ты собираешься убивать брызгуна?

– Я взял пневматический пистолет. А старик даже дал мне кобуру. Настоящая кожаная кобура, и крепится не на ремне, а под мышкой. С такой штукой сразу чувствуешь себя суперменом из комиксов. Хотя в кобуре всего лишь вот эта маленькая пшикалка. Но я думаю, что мне этого хватит.

– Этого хватит, – согласился Творец. – Я думаю, что его можно убить любым оружием. Не в этом дело… Это тот самый пистолет, из которого ты стрелял в глаз своего друга?

– Ты и это знаешь?

– Я просматривал твою матрицу памяти. В ней много темных мест, а некоторые вообще не читаются.

– Почему?

– Потому что ты чужой. Хотя твой мир очень похож на наш. Он почти такой же.

– Что значит "похож"?

– В нем те же законы морали и науки. Ближайшие миры отличаются друг от друга только на одно событие, – говорил Творец, – поначалу они очень близки. Но затем они или сливаются, или начинают расходиться. Событием может быть, например, рождение Ньютона или Моисея, или их смерть в раннем детстве. Но бывают такие события, которые ничего не меняют. Твой мир мог быть копией нашего. А мог и не быть. Но ты все рано не узнаешь, если не вернешься. Говорить о том, что твой мир единственный, это то же самое, что говорить о том, что твой дом единственный, или твоя улица.

Похоже, что Творец был склонен к философствованиям, что делало его довольно занудным собеседником. С каждой минутой он нравился Ложкину все меньше.

– Еще долго ждать? – спросил Ложкин.

– Все готово. Я пока что не довел эту штуку до ума, но для твоих целей она сгодится. Еще примерно две с половиной минуты, чтобы зарядилась батарея. Потом можешь нажимать кнопку.

– Молния ударит прямо с чистого неба?

– Если ты хочешь, чтобы я создал для тебя еще и тучу, то тебе придется долго ждать.

– А гром будет?

– Разумеется. Гром – это ударная звуковая волна, которая распространяется от молнии. Видишь этот зеленый огонек? Раз он горит, значит, батарея зарядилась. Можешь нажимать кнопку.

Ложкин нажал и зажмурился. Но вначале ничего не произошло. Он посмотрел на металлический штырь, воткнутый в землю на расстоянии пятидесяти метров от них; от вершины штыря к небу поднималась голубоватая дрожащая полоса электрического разряда. Молния ударила с опозданием в минуту. «Ударила» – это сильно сказано. Она, скорее, просто спустилась с неба, упала, как капля дождя. Голубая струя света вонзилась в штырь, мигнула, погасла, затем мигнула еще раз.

– Это была молния? – разочарованно спросил Ложкин.

– Самая настоящая.

– Тогда где же гром?

– Как видишь, его нет, – ответил Творец. – Я тоже могу ошибиться. Специально для тебя я замедлил весь процесс в две тысячи раз. Теперь вспышка молнии длится почти минуту. Или ты собирался вытащить свою рогатку и застрелить брызгуна за несколько сотых долей секунды? Нет, для этого нужно время. Моя замедленная молния тебе лучше подойдет. А то, что нет грома, это даже лучше. Меньше шума, меньше привлекаешь внимание. Не волнуйся, мой прибор сработает, даю гарантию. Но за свою работу я с тебя кое-что возьму.

– У меня ничего нет.

– Не имею в виду ничего материального. Я возьму с тебя обещание, что ты не отдашь спору твоему хозяину. Уничтожить ее ты не сможешь, значит, просто забрось ее в болото. Там ее никто не достанет.

– Я не могу такого обещать.

– Да? Ты считаешь, что твой хозяин должен жить? Ты представляешь, что случится, если он добьется власти? После того, как ты отдашь ему спору, его ничто не остановит. Он уйдет в бесконечность. Он станет частью природы, как радиоизлучение или звезды. Он будет набирать силу и власть с каждым десятилетием или веком. Подумай о следующих поколениях. Это будет на твоей совести.

– И на твоей тоже, – ответил Ложкин. – Ты же его вылепил, собственными руками!

– Э, нет! Я вылепил его тело нестабильным, – возразил Творец, – пройдет еще месяцев пять или шесть, и оно само собой разрушится. А ты собираешься подарить этому деспоту бессмертие. Ты думаешь, что ты делаешь?

– Я здесь ничего не могу поделать.

– Но почему?

– Жало сморва, – ответил Ложкин. – Дед как всегда подстраховался, он вколол мне эту дрянь. Поэтому я не могу просто выбросить спору.

– А если на тебя нападут на обратном пути и отберут спору? – предположил Творец.

– Я буду ее защищать. Но идея хорошая.

– Идея никчемная.

– Почему? – спросил Ложкин. – Вылепи парочку боевиков. Они отберут у меня спору, и все будет в порядке. Как тебе мысль?

– Я не успею. До ближайшего глиняного карьера два дня пути через лес. К тому же, я не стану лепить боевиков, это слишком опасное занятие. И для тебя, и для меня. Любое создание получает элементарную свободу воли. Я не хочу рисковать. Если я начну лепить агрессивных созданий, то даже Тара мне не поможет. И есть еще одно обстоятельство: насколько я понимаю, ты будешь защищать спору до последней капли крови. Я буду вынужден тебя убить, чтобы отобрать ее. Я не хочу никого убивать, ни для каких супер-пупер-целей. Это мой жизненный принцип.

– Тогда понятно. Спасибо за информацию.

– Бери прибор, он твой, – сказал Творец.

– Ты все-таки отдаешь его мне?

– Положимся на судьбу, она всегда находит какой-нибудь выход.

Ложкин взял прямоугольную металлическую коробочку с мигающим зеленым огоньком, оттянул рычажок, и огонек погас. Прибор, вызывающий молнию.

– Спасибо.

– Не забудь закрепить громоотвод на ближайшем дереве, иначе молния ударит в тебя.

– Не забуду. Я не хочу возвращаться через лес. Здесь нет другой дороги?

– Есть. Я нарисую тебе карту. Впрочем, можешь дойти и без карты. Тара тебя поначалу проводит. Видишь вдали вон тот курган? Иди прямо на него. Когда поднимешься на его вершину, увидишь реку. Она далеко, но будет блестеть на солнце, и ты ее увидишь. Иди туда, потом перейдешь ее по мосту. Дальше примерно на север, через Долину Отказов. Это единственная опасная часть путешествия. Там ты встретишь людей, которые с тобой заговорят и будут тебе предлагать различные приятные вещи. Ты должен отказываться. Пока ты отказываешься, ты в безопасности. Но, стоит тебе хотя бы раз согласиться, и ты погиб. Внимательно следи за своими словами, не давай даже видимости согласия. Если ты не знаешь, что сказать, просто молчи и иди дальше. Ни в коем случае не сворачивай вправо, иначе попадешь в пустыню боли. Это такое место, где людям бывает очень больно. Иногда даже слишком больно. Это понятно?

– Понятнее некуда, – ответил Ложкин. – Что будет за долиной?

– Дальше ты увидишь водоворот. Ты ведь туда идешь, правильно?

– Откуда ты знаешь, что я иду к водовороту? – удивился Ложкин.

– А куда же еще? Использовать водоворот – это единственная возможность. Твой хозяин бредит этой возможностью вот уже двадцать лет. Вряд ли он выдумал что-то новое за последние дни.

– Как выглядит водоворот? – спросил Ложкин. – Он похож на смерч?

– Водоворот похож на застывший смерч. Сам увидишь. Тара! – позвал Творец, и грациозное существо в два прыжка приблизилось к нему. – Хватит бездельничать. Проводишь нашего гостя к Долине Отказов.

74. Долина Отказов…

Долина Отказов лежала перед ним; плыла в тумане, который струился, расслаивался, свивался в медленные вихри. Туман был лишь над землей, сейчас Ложкин видел его верхнюю границу, белую, как поверхность облака, опустившегося на землю. Невдалеке виднелся обрыв, тот самый, с которого Ложкин когда-то недавно, но словно в прошлой жизни, глядел на потрясающие ядовитые краски заката. Тот обрыв, который едва не убил его. Вдали снова шли крупные животные, похожие на жирафов, сейчас Ложкин мог поклясться, что это не сгустки тумана и не движение нагретого воздуха, он на самом деле их видел и даже мог посчитать.

Подойдя к Долине Отказов, он решил сделать привал. Тара без малейшего труда, легко, как мартышка, вскарабкалась на ближайшее дерево, осмотрелась, затем спустилась вниз.

– Опасности нет, – сказала она, – Я пойду, можно?

– Зачем ты спрашиваешь? Ты не обязана мне подчиняться.

Тара наморщила лоб.

– Ты слишком похож на него, – сказала она. – Когда я смотрю на тебя, я вижу его, и мне приятно тебе подчиняться.

– Он слишком мало тебя любит, – сказал Ложкин.

– Он меня совсем не любит, – возразила Тара. – Он эгоист. Но так и должно быть. Его не волнует ничего, кроме творчества, он любит лишь то, что у него внутри. Это позволяет ему творить. Творческие мужчины обязаны быть эгоистами. Моя задача – просто не мешать ему, тихо любить и ограждать от неприятностей. Я стараюсь это делать.

– А ты не думала, что он специально создал тебя такой?

– Думала, конечно, – ответила Тара, – Но мне нравится быть такой. Прощай. Ты так похож на него, что я чувствую себя неловко.

Он попрощался с Тарой, которая сразу же исчезла за дюнами, сбросил рюкзак на траву и повалился на песок, лицом к небу, светящемуся как одна громадная лампа. Было так тихо, что ему казалось, он слышит, как растет трава и как хлопотливые жуки переставляют свои щетинистые лапки. Неподвижное время нависло над ним, как прозрачный монолит, но вот секунда, механическая блоха, все же прыгнула, и все встало на свои места. Ложкин застонал и сел: за четыре часа он прошел тридцать два километра с рюкзаком за плечами. Сейчас у него кружилась голова от усталости. Спора, раздувшаяся как половинка мяча для регби, уже не помещалась под рубашкой, и рукав пришлось оторвать. Плечо, не привыкшее к солнцу, было красным, словно обваренным кипятком.

– Тридцать минут, – сказал он сам себе, – тридцать минут отдыхаешь, а потом идешь дальше.

Когда тридцать минут прошли, он спустился с пологого холма и вошел в Долину Отказов. Его механические часы сразу же остановились, а компас перестал работать. На коробке прибора, вызывающего молнию, уже не загоралась лампочка, а шариковая ручка перестала писать. Об этом его предупреждал Творец, когда рассказывал о Долине: здесь отказывают любые технические устройства, от самых сложных, до самых простых. Здесь каждый может надеяться только на самого себя.

Он очень спешил, потому что ситуация становилась критической; он помнил о том, что воздух подземелья ядовит для человека; помнил и свое состояние в последний раз, после двухдневного пребывания здесь. В результате действия отравы психика человека деградирует до состояния психики малого ребенка, и, чем дольше ты здесь находишься, тем труднее обратить этот процесс. В тот раз после своей двухдневной прогулки Ложкин начал с удовольствием смотреть детские мультфильмы, вести себя непоследовательно и необдуманно, как ребенок, и даже цепляться взглядом за худые ножки двенадцатилетних девчонок. К счастью, это быстро прошло. Но теперь он находился в подземелье уже почти четверо суток, и последствия могли быть гораздо тяжелее. Это был очень серьезный риск.

На дороге то и дело появлялись кости, разного размера и разной степени разложения. Через некоторое время Ложкин обнаружил даже хорошо сохранившийся человеческий скелет, полузасыпанный песком. Он присел и коснулся черепа пальцами. В этот же момент ему показалось, что он ощущает на своей спине чей-то взгляд; резко обернулся и увидел старуху в черном, с заплаканным лицом. Старуха смотрела на него молча и не двигалась.

Ложкин отвернулся от нее и снова склонился над черепом. Это не был обычный человеческий череп: два огромных зуба деформировали верхнюю челюсть; это было нечто среднее между клыками кабана и небольшими слоновьими бивнями. Как только он прикоснулся к одному из клыков, то ощутил резкую боль с обеих сторон носа.

– Теперь и у тебя выросли такие же, – сказала старуха.

Ложкин коснулся своего лица и убедился, что она сказала правду. Клыки были такими большими, что он мог их видеть. Они торчали в стороны.

– Почему они появились? – спросил он.

– Так бывает с каждым любопытным, кто коснется этого черепа. Ты сам виноват: смерть – это серьезная вещь, она должна вызывать уважение, а не любопытство. Это наказание для тебя.

– Что же мне делать?

– Да ничего страшного. Я прощаю тебя на первый раз. Иди сюда, я тебе помогу.

Ложкин отступил на шаг.

– Ты боишься?

– Нет.

– То есть, ты не боишься? – снова спросила старуха.

– Нет.

– Ты все время будешь говорить "нет"?

– Нет.

– Ну так скажи что-нибудь другое.

– Нет, – ответил Ложкин и начал быстро уходить.

– Убегай от меня, я страшная! – засмеялась старуха вдогонку.

Ложкин остановился, а затем пошел медленно.

– Чем дальше ты уйдешь от меня, тем длиннее станут клыки!

Ложкин ничего не ответил, продолжая уходить. Вскоре он убедился в том, что обещание старухи исполняется. К счастью, клыки росли не слишком быстро.

Три или четыре раза он встретил на пути сексуальных блондинок, одна из которых утверждала, что умирает от жажды и согласна на все за глоток воды. Она даже начала расстегивать шортики. Однажды он увидел пачку денег, лежащую в пыли. Но все это были слишком простые ловушки. У самого выхода из долины его остановил пьяный человек в форме и с автоматом на груди.

– Если ты не согласишься выпить со мной, я тебя застрелю, – сказал незнакомец и направил ствол прямо Ложкину в грудь.

– Твой автомат здесь не работает, – ответил Ложкин, – как и любая другая техника. А если хочешь со мной драться, то я вломаю тебе по шее.

– А ты уверен, что он не выстрелит? – ехидно спросил незнакомец, и Ложкин чуть было не поймался, сказав "уверен".

– Не уверен, – сказал он и пошел к выходу из долины.

У самого края тумана его настигло жуткое существо, напоминающее огромную десятиметровую сороконожку. Песок задрожал метрах в двадцати от Ложкина; из-под песка показалась нечто, похожее на голову насекомого, затем появилось и все туловище. Ложкин присел и замер, стараясь казаться незаметным. Сороконожка быстро орудовала лапами, выкапываясь из песка. Она вытащила хвост и изогнулась полукругом.

Все конечности сороконожки были человеческими, а из ее тела торчали человеческие же головы. Головы улыбались и, похоже, были довольны жизнью.

– Присоединяйся к нашей колонии, – предложило жуткое существо с помощью одной из голов, затем почесало большую переднюю голову лапками.

– Кто ты? – спросил пораженный Ложкин.

– Я существо будущего. Многоклеточный человек. Отдельные люди составляют мое тело, как отдельные клетки составляют твое. Через два миллиона лет все люди будут жить так. Но ты можешь подключиться ко мне прямо сейчас. Это решит все твои проблемы.

– Нет уж, благодарю, – ответил он.

Как только он вышел из последней полосы тумана, его клыки отвалились. Ложкин поднял один, собираясь оставить как сувенир, но сразу же отбросил: на сломе ползали мелкие, едва различимые существа, похожие на микроскопических белых червей. Некоторые из них бодро перепрыгивали с места на место. Во рту образовалась кровоточащая пустота; ему еще долго пришлось сплевывать кровавой слюной.

Однако он был уверен, что успешно преодолел самый опасный на этой дороге аттракцион.

75. Аттракцион…

"Аттракцион смерти", – совершенно недвусмысленно гласила надпись с указателем в виде стрелы. Надпись была выбита на камне, на мшистом валуне, примерно на таком, на каком пишут в сказках различные милые предупреждения по поводу того, какого рода несчастья ждут тебя справа, слева и прямо впереди.

Ложкин остановился. Только этого не хватало. Если верить надписи, то прямо впереди его ждал аттракцион смерти. Ни о чем подобном его не предупреждали.

Но впереди был водоворот, – а именно к водовороту Ложкин и направлялся все это время.

Водоворот не имел никакого отношения к воде. Судя по тому, что рассказал дед, водоворот это громадный вихрь, в котором пространство скручивалось и смешивалось со временем. Любой предмет, попавший в водоворот, начинал течь, но не разрушался, а наоборот, становился вечным. Выйти из водоворота было невозможно. Если заманить брызгуна в такое место, он останется там навсегда. Вот здесь как раз и была самая слабая точка дедовского плана: а что, если чудовище, вмурованное в тело водоворота, не потеряет связь со спорой? Что делать в этом случае?

Зато теперь Ложкин имел прибор, вызывающий молнию. При вспышке молнии в полночь брызгун мог быть убит любым оружием, даже застрелен из рогатки, как пошутил Творец. Но Ложкин не собирался стрелять из рогатки; у него имелся отличный пневматический пистолет. Оставалось лишь заманить чудище в водоворот, чтобы оно там застряло, а потом подождать полуночи.

Однако надпись на камне объявляла водоворот аттракционом смерти.

Аттракцион смерти? Что это значит?

За водоворотом уже виднелась далекая насыпь железной дороги. Водоворот поднимался к небу размытым желтоватым вихрем, будто вырезанным из монструозного куска серы. Вершина вихря растворялась в синеве неба, то есть, высота скрученного столба была никак не меньше нескольких километров. Основание имело метров тридцать в поперечнике. Все это несколько напоминало ствол исполинского дерева, у основания которого человек ощущал себя муравьем. Вокруг основания водоворота стояло множество стеклянных дверей, которые образовывали круг размером с небольшой стадион. Войти внутрь круга или выйти из него можно было только через двери.

Ложкин приблизился к дверям и увидел сквозь стеклянные створки множество скелетов, лежащих внутри. Некоторые простирали остатки своих рук так, будто пытались до чего-то дотянуться. Сотни и сотни человеческих скелетов. Это и есть аттракцион смерти? Сколько же людей здесь погибло? От чего они умерли, от яда, от пуль, от болезни, от страха?

Зрелище было совсем не радостным, и все же Ложкин, подумав, решил войти. Вполне возможно, что этот аттракцион отключен уже десятки лет, из-за отсутствия посетителей. Но, с другой стороны, какой нормальный человек захочет воспользоваться подобным аттракционом?

Он внимательно посмотрел по сторонам, и даже обошел часть круга, прежде чем войти в дверь, но не увидел никаких признаков опасности. Ничего такого, что могло бы убить все эти сотни людей.

Дед говорил ему, что опасен лишь желтый вихрь, к которому нельзя приближаться на расстояние длины своего тела. Именно поэтому Ложкин намеревался поймать десятиметрового брызгуна: маленький человек сможет безопасно подойти к вихрю гораздо ближе, чем большое чудовище.

Ложкин осторожно вошел и отошел на несколько шагов от двери. Ничего страшного пока не происходило. Он осмотрел несколько скелетов, на всякий случай не дотрагиваясь до них. Большинство скелетов сохранили остатки одежды, причем некоторые из них были при жизни одеты так, как иногда одеваются близнецы: совершенно одинаково. Затем он обошел сам желтый вихрь водоворота. Вблизи вихрь был похож на застывшее пламя. У его подножия, ближе к поверхности, еще можно было различить контуры существ, провалившихся внутрь, причем большинство из таких существ Ложкин видел впервые. Иногда это были, вроде бы, животные, иногда – птицы. Впрочем, среди них встречались и люди. С трудом верилось, что все эти существа на самом деле живы и даже вечны, не подвержены ни старению, ни смерти. Видят ли они что-нибудь, о чем думают, к чему стремятся, не жалеют ли о том, что попали сюда? Означает ли вечное существование мудрость, или оно означает вечную печаль? А может быть, это одно и то же?

Уже в нескольких метрах над землей контуры существ вытягивались и смешивались, превращаясь в причудливые тени. Кем бы ни были эти существа, но на самом деле, они находились еще дальше от мира живых, чем обыкновенные мертвецы.

Хорошенько осмотрев место, Ложкин снова направился к дверям, чтобы выйти. Но здесь произошло то, чего он никак не ожидал: ни одна из дверей не открылась. Выйти он не мог.

Ложкин изо всех сил ударил в стекло ногой, ожидая, что оно разлетится в осколки, но этого не случилось. Напротив, он прилично ударил ногу, так, будто бил в кирпичную стену.

Высота каждой двери была около трех метров, или чуть больше. Ложкин натаскал груду костей и взобрался на них, намереваясь перебраться через дверь сверху, но ничего не получилось: как только он протянул руку, чтобы схватиться за верхний край двери, этот край поднялся. Тогда он попытался сделать подкоп, но убедился, что прочное стеклянное полотно очень глубоко погружено в грунт.

Он стал обходить все двери по очереди, впрочем, уже мало на что надеясь. Смысла в этом было немного, но он не знал, что делать. Ловушка смерти захлопнулась, – именно так и должно было случиться. Его вдруг охватила странная апатия. Но продолжал тупо идти вдоль линии дверей, не чувствуя ни страха, ни сожаления. Кажется, я сдался, – сказал он сам себе, – ну что же, всему есть предел. По большому счету, все, чем мы занимаемся при жизни, просто мышиная возня. Мы привязаны к этому просто потому, что нам хочется быть к чему-то привязанными, мы так устроены. Но миру совершенно все равно, жили мы или нет, живы или умерли, сделали ли что-то в своей жизни. Мир – это вечный покой, вечное равнодушие. Смерть – то же самое. Я устал стремиться. Я согласен остановиться прямо сейчас. Я больше не могу. Только, пожалуйста, не делайте мне слишком больно.

Еще до того, как он сделал полный круг, его ноги отказались двигаться; он упал на песок. Что-то неправильное и страшное происходило с его телом: кожа растягивалась и сморщивалась на руках, ногти вырастали и крошились, мышцы становились дряблыми и слабыми, глаза начали слезиться. Через пару минут все зубы выпали изо рта. Он видел их лежащими на песке, прямо у своего лица. Тело стало таким слабым, что он не мог встать. Он еще пытался ползти, чувствуя, что умирает. Он снова посмотрел на свои руки и понял, что именно с ними случилось: сейчас это были руки столетнего старца, чудом задержавшегося на этом свете. Возможно, что какой-то невидимый всплеск водоворота все же задел его, и этого оказалось достаточно. Возможно, что он, обходя водоворот, пересек некоторую временную линию, которая…

На этой мысли он умер. Смерть длилась недолго; он вдруг оказался стоящим снаружи, у одной из стеклянных дверей, он видел самого себя, умирающего дряхлого старца, в нескольких метрах за стеклянной дверью. Затем тело старика перестало шевелиться и начало оседать. Через минуту оно превратилось в скелет.

Ложкин ощупал сам себя: все осталось на месте, ничего не изменилось, и спора в том числе. Что это означало? – он начинал догадываться. Он даже понял, почему видел несколько скелетов в остатках одинаковых одежд. Один и тот же человек снова и снова возвращался внутрь стеклянного круга и вновь и вновь умирал там, оставляя свои скелеты. Но смерть эта была не настоящей, потому что в ту же секунду он возрождался снаружи. Зачем люди делали это? Какой был в этом смысл? Может быть, им нравился этот аттракцион, самый острый и напряженный из всех возможных, аттракцион, на котором ты по-настоящему переживаешь собственную смерть? Что-то вроде прыжков с моста головою вниз, когда в последний миг перед смертью резиновая петля, стиснувшая твои ноги, останавливает падение и не дает разбиться? Здесь разница лишь в том, что мгновение смерти все же наступает. Разница в совершенно особенном, предельно реальном ощущении смерти, которое вряд ли можно назвать приятным или неприятным, потому что в человеческом языке нет даже примерного описания этого чувства. Разница в том, что, умирая, ты узнаешь о себе нечто такое, что никаким другим образом узнать нельзя. Именно поэтому люди могли возвращаться к аттракциону много раз.

Можно ли коллекционировать собственные скелеты, если ты пользуешься аттракционом постоянно? И кому пришла в голову мысль устроить для людей подобное развлечение, какому омерзительному инопланетному чудовищу?

76. Чудовище…

Чудовище гораздо более близкое ждало его, скрываясь в мутной жиже болота.

Перед тем, как взяться за дело, Ложкин продумал все еще раз. Проверил прочность веревок с узлами, как главной, так и запасной. Еще раз прочертил на листке тот путь, по которому будет отступать. Проблема была в том, что брызгун умел двигаться слишком быстро, чтобы просто так от него убежать. Множество тонких членистых лап толкали его вперед со скоростью бегущей собаки. Имелся, впрочем, еще набор расчесок и десяток брошюр, которые могли бы помочь в критической ситуации.

Затем он спустился с насыпи и подошел к краю болота. Вязкая почва прогибалась под ногами, и его следы мгновенно наполнялись водой. Тот павильон, за стеной которого он прятался в прошлый раз, уже был разрушен. На его месте осталась лишь куча камней. Болото впереди бурлило; по поверхности грязи расходились волны; там, в глубине, что-то двигалось и жило.

Ложкин поднял обломок кирпича и швырнул его в воду, так далеко, как смог.

Огромная туша поднялась над поверхностью, показавшись почти целиком: брызгун выпрыгнул в воздух, как кит, упал на спину, окутанный тучей брызг.

И тут Ложкин услышал его голос. Это было что-то среднее между воем и свистом, звук, который забирался к тебе под кожу, проникал в кости и внутренности и продолжал вибрировать там внутри. Вой становился все ниже и ниже, и, наконец, стал неслышен, превратившись в тяжелое дрожание воздуха, такое мощное, что от него даже зубы выбивали дробь. Сразу же вслед за этим над водою показались щупальца еще многих других брызгунов, разного размера и цвета. Некоторые были совсем мелкими и прыгали по грязи, как чудовищные водомерки.

Он бросился бежать и схватился за веревку с узлами. Грунт под его ногами вибрировал так сильно, что щебень осыпался ровным каменным потоком, обнажая шпалы, торчавшие вверху. Ложкин вскарабкался на насыпь с ловкостью обезьяны и скатился с противоположной стороны. Три небольших брызгуна уже ждали его здесь; он метнул в них горсть расчесок, и их гибкие щупальца поймали расчески на лету. Он бежал, не оглядываясь; до водоворота было не больше километра, то есть, не больше трех минут бега. Сзади послышался ужасный грохот; видимо, крупное чудище перебиралось через насыпь. Несколько присосок пролетели над его головой, а одна ударила в спину; Ложкин упал на камни, перевернулся, ухватил нить зубами и перекусил ее. Затем выбросил веером все брошюры, которые у него имелись.

К стеклянным дверям он подбежал первым, с хорошим запасом. Только здесь ему пришло в голову, что большое тело брызгуна никак не протиснется в узкие двери. К тому же, сейчас его преследовали целых четыре чудовища, и еще два или три переползали через насыпь. Это делало ситуацию почти безнадежной. В лучшем случае, брызгуны просто не смогут подойти к водовороту, подождут до ночи и уберутся в свое болото. А что будет в худшем, – об этом Ложкин не хотел и думать.

Самый крупный зверь первым достиг преграды из стеклянных дверей и снес ее, не останавливаясь и даже не замедлив хода. Возможно, он даже не заметил, что столкнулся с чем-то. Застывшее пламя водоворота сейчас было как раз между брызгуном и Ложкиным; громадное существо двигалось прямо на водоворот и, казалось, ничто не может его остановить.

Брызгун почувствовал опасность, когда было уже поздно. Он попытался быстро развернуться, его заднюю часть занесло на повороте, и она попала в область притяжения водоворота. Сотня мелких лап бешено скребла по каменистой земле, поднимая кучу пыли и швыряя гальку; брызгун снова завыл, но в этом вое чувствовалось не отчаяние, а ярость. Может быть, это лишь казалось, потому что остальные брызгуны, услышав этот звук, сразу же развернулись и бросились наутек. И здесь случилось неожиданное: тело брызгуна разорвалось на две части; задняя, меньшая, втянулась в водоворот, а передняя по инерции продолжала нестись вперед, прямо на Ложкина.

Он прыгнул в сторону и покатился по земле, стараясь уклониться от несущегося на него тяжелого тела. Брызгун упал на бок и наехал прямо на человека; Ложкин оказался среди множества конвульсивно дергающихся лап, хитиновые когти были такого размера, что вполне могли бы разорвать человека на клочки. К счастью, в этот момент человек заботил брызгуна менее всего: чудовище старалось встать на лапы. Брызгун продолжал выть и истекать черной жижей. Он перевернулся на спину, и Ложкин упал на камни, мгновенно поднялся и отбежал на безопасное расстояние.

Брызгун все же встал на лапы. Он двигался каким-то полукругом, все время поворачивая и заваливаясь на бок. Вначале Ложкин подумал, что чудовище умирает, но потом понял, что это не так. Брызгуна можно убить только в полночь и при свете молнии. Скорее всего, его тело может восстанавливаться не хуже, чем у разрезанного лопатой дождевого червя.

Ложкин выскочил через разбитую дверь и бросился бежать. Он успел заметить, что осколки стекла под его ногами плавятся, превращаясь в большие прозрачные капли. Те двери, которые еще оставались целыми, начинали таять, как льдинки на солнце. Аттракцион смерти разрушался на глазах. Человек – худшая из инфекций, он мгновенно убивает целые неподвижные миры, которые бы прожили без него еще миллионы лет и даже зацвели собственными невообразимыми цветами.

Вскоре он понял, что чудовище не отстает. Брызгун продолжал преследование, хотя теперь он двигался намного медленнее. Но и сам Ложкин уже не мог бежать, у него уже не было на это сил, хотя он давно бросил рюкзак со всеми приборами и припасами. Непомерно раздувшаяся спора хлопала при каждом шаге. Он упал и с трудом поднялся. Куда я бегу? – подумал он.

Впереди виднелось приземистое бетонное здание, что-то вроде ангара с широким провалом ворот; на крыше здания уже вырос целый лесок деревьев, прекрасно маскирующий это сооружение. Вокруг виднелись остатки разрушенного забора. Ложкин вспомнил дурацкие фильмы, где герои для решающей схватки забираются в громадные заброшенные заводы, как ни странно, все еще работающие. Все станки под напряжением, хорошо смазаны и отрегулированы. Просто дерись – не хочу. Все технические прелести под рукой, бери и пользуйся, чтобы доконать врага.

Пока его спасало то, что брызгун двигался зигзагами: видимо, разрыв туловища сказался на его системе ориентировки.

Он перевел дух и из последних сил побежал в сторону ангара.

77. Ангар…

Ангар был просторным и пустым. Внутри было тихо и жарко. Несколько выбитых окон под потолком создавали постоянный поток воздуха; легкий шорох ветра был единственным звуком, не считая эха, которое гулко отражало каждый его шаг. На дальней стене темнел огромный циферблат часов с цифрами от одного до двадцати четырех, а не до двенадцати, как на любых нормальных часах. Рядом, у входа висел очень старый телефонный аппарат из черного пластика. Как только Ложкин подошел к нему, телефон зазвонил.

– Алло? – спросил он.

– На ваше имя получена телеграмма-молния с инструкциями, – произнес хриплый запинающийся голос.

Он обернулся и увидел, что ветер тащит по полу мятый бумажный листок. Он сразу же схватил телеграмму.

"инструкция тчк если вы хотите нейтрализовать брызгуна зпт для ремонта или для других целей зпт переведите стрелки часов на 00-00 тчк после этого вам необходимо поджечь данную телеграмму-молнию и при ее свете открутить клапан запасного патрубка на сегменте шестнадцатом зпт снизу тчк"

Чудовище уже вползало в ангар. Оно ползло с большим трудом, помогая движению передними щупальцами. Оно попыталось преградить Ложкину дорогу, когда тот бросился к часам, и сбило его с ног. Ложкин быстро откатился в сторону, неаккуратно придавил спору и взвыл от дикой боли в плече. Брызгун прижал его ногу одним из передних щупальцев и уже подтягивался, чтобы перехватить человека поудобнее. Щупальце напоминало указательный палец с длинным ногтем. Ложкин схватился за ноготь двумя руками и потянул его вверх. Ноготь треснул и из-под него брызнула бурая жидкость. Ложкин начал выворачивать один из обломков; палец приподнялся и отпустил его. Брызгун снова взвыл, возможно, от боли; вой был таким громким, что у Ложкина зазвенело в ушах; он увидел, как из-под крыши ангара вылетела стая существ, похожих на серебристых крылатых змей.

Он вскочил на ноги и побежал к часам. Брызгун двигался в слепую, потому что опущенные передние щупальца мешали ему видеть. Он наткнулся на стену, яростно ударил в нее, разворотил кирпичную перегородку, развернулся в другую сторону, и только потом направился к человеку. Ложкин крутил колесо, расположенное сбоку от часов на высоте примерно двух метров. Колесо было размером с арбуз и двигалось очень тяжело. Стрелки уже дошли до цифры 23 часа, когда брызгун ударил одним из длинных пальцев, и Ложкин кубарем отлетел в сторону. Он сгруппировался и присел на корточки. Сейчас чудовище стояло так, что Ложкин никак не мог дотянуться до часов и повернуть колесо на последний оборот. Брызгун знал, где спрятана его смерть.

Брызгун опирался на все свои мелкие боковые лапы, постепенно расправляя пальцы, поднимая их к потолку ангара. Похоже, что это давалось ему не без труда. Три пары выпуклых глаз равнодушно, безо всякого выражения, смотрели на обреченную жертву. Он был огромен и страшен, он был похож на лавину, несущуюся на тебя со склона горы, лавину, которую ты сумел остановить своим последним взглядом, остановить в пространстве в последнее мгновение ее последнего прыжка. Прыжка, после которого уже ничего не будет.

Ложкин оторвал пуговицу на воротнике и выхватил из кобуры пневматический пистолет. Эта игрушка имела довольно смешную убойную силу: она позволяла подстрелить воробья на расстоянии восьми метров. На расстоянии же десяти метров воробей просто умирал со смеху, глядя на вас. К тому же, пистолет нужно было заново заряжать после каждого выстрела. Брызгун замер, оценивая ситуацию, и Ложкин понял, что чудовище знало, как выглядит оружие.

Он прицелился и сделал свой единственный выстрел. Глаз чудовища брызнул во все стороны, как переспелый помидор, упавший с балкона; брызгун сразу же повалился на спину, дергая всеми лапами; Ложкин бросил пистолет и прыгнул к колесу.

Как только он сделал последний оборот, и стрелки часов показали полночь, брызгун замер, его лапы и щупальца бессильно повисли. Длинное тело расслабилось, развернулось и легло на всю длину, едва не раздавив Ложкина. Из дыры на заднем конце продолжала вытекать темная жидкость. Все-таки, это был всего лишь робот: существо, которое можно выключить, если только ты знаешь, как это сделать. В полночь и при свете молнии. Итак, сейчас стрелки часов показывали полночь, а телеграмма-молния была в кармане. Оставалось только поджечь ее и выкрутить какой-то там клапан какого-то патрубка. Вот, оказывается, как разрешалась эта загадка.

Дело было за последней мелочью: за зажигалкой или спичками. Спички нашлись здесь же, во встроенном шкафчике рядом с часами. Это была большая коробка, а каждая из спичек была длиной в палец. Больше всего Ложкин боялся, что спички отсырели или испортились за много лет. Но этого не случилось.

Он проделал все то, о чем говорилось в телеграмме, и тело брызгуна стало опадать, уменьшаться, словно из него выпускали воздух. Через несколько минут осталась только оболочка. Телеграмма-молния догорела, часы ударили двадцать четыре раза, и эхо повторило их звон. Брызгун был уничтожен, – в полночь и при свете молнии.

Сразу же после этого Ложкин почувствовал облегчение и вначале даже не понял, что случилось. Затем осознал, что спора перестала болеть. За прошедшие дни он настолько привык к этой боли, что замечал ее лишь тогда, когда она становилась сильнее. Итак, этой проклятой споры больше не было. Но Ложкин пока не знал, что в его спине засели еще четыре.

78. Еще четыре…

Еще четыре новых споры застряли в его спине; однако, они пока не болели и доставляли лишь самое минимальное неудобство. Когда Ложкин шевелил плечами, он ощущал странное натяжение кожи в области позвоночника. Это его не очень-то волновало. Максимум, что он мог предположить, – это еще одна царапина, которая вскоре заживет.

Скорее всего, эти роботы нуждались в обслуживании и ремонте, именно для этих целей и служил ангар, – думал Ложкин, шагая по тропке, едва-едва намеченной среди низкой травы. – Иногда их нужно было выключить и заменить чем-то другим. У любого робота должна быть такая кнопка. Но почему они отключаются таким странным способом?

Он не особенно задумывался о том, куда идет. Он шел вперед и напевал песенку из дальнего бездумного детства, об улыбке, которая давным-давно почему-то была флагом какого-то условного корабля. Главную опасность он нейтрализовал, а беспокоиться об остальном просто не было сил. Впрочем, и не хотелось.

Подойдя к водовороту, он увидел свой рюкзак, поднял его, без сожаления выбросил все ненужное, и прибор, вызывающий молнию, в том числе. Открыл последнюю пачку печенья и вдруг рассмеялся.

Сейчас, когда напряжение отступило, он понял, что уже давно перестал быть собой. Понял и посмеялся над этим. Яд подземелья разрушал его мозг. Он беззаботно слопал все печенье, не оставив никакой еды на обратный путь. Затем ему захотелось спать. Отчаянным усилием воли он заставил себя немножко задуматься, и понял, что нужно идти в галерею. Впрочем, одного усилия воли было бы недостаточно; ему помог детский страх перед темнотой. Скоро ночь, а он не имеет представления, что такое ночь на этой равнине. Здесь ведь не лес, и на дереве не спрячешься.

Стеклянные двери в основном были разрушены, а те, которые остались целыми, можно было пересчитать по пальцам. Задняя часть чудовища уже полностью втянулась в желтую трясину водоворота. Несколько оторванных лап валялись сами по себе, до сих пор продолжая дергаться. Ложкин взял одну из них и швырнул в водоворот, лапа была метра полтора длиною.

– Как я тебя! – сказал он. – Будешь знать в следующий раз.

И он глупо захихикал.

Сейчас внутри него жили два человека. Причем первый из них, все еще разумный, не имел никакой силы и власти, он словно погружался в зыбучий песок. Второй же был полным идиотом. И хуже всего то, что Ложкин не имел ни сил, ни желания сопротивляться этому расщеплению.

Галерея, та самая, где на стенах висят портреты всех его предков, вплоть до амеб, был удобна и определенно безопасна. Лучшего места для ночлега ему не найти. Ему пришлось дважды ущипнуть себя за руку, чтобы хоть немного прийти в себя. Это было как наползающий сон, которому сопротивляешься как только можешь, но все равно засыпаешь раньше или позже.

– Не спи, замерзнешь! – сказал он сам себе и снова хихикнул.

Перед тем, как идти, он влез на дерево, раскачался на ветке и прыгнул в песок. В детстве он обожал лазить по деревьям. Сейчас детство возвращалось, оно гналось за ним, как улыбающийся дебил с большим ножом.

Он пришел к галерее перед самым заходом солнца. Узкая пещера в скале, изогнутой, как ятаган. Он нагнулся и стал на четвереньки, чтобы войти. Затем потолок поднялся, и Ложкин увидел знакомую картину: плавно заворачивающая галерея с портретами его предков, два ряда ламп под высоким потолком и его собственный портрет у самого входа. Сейчас портрет изображал взрослого Ложкина, играющего с плюшевым зайчиком.

Он коснулся портрета.

– Это мое! – сказал нарисованный Ложкин и проворно спрятал зайчика за спину.

– Да пошел ты! – ответил Ложкин настоящий, – я даже и не хотел с ним играть!

– Так я тебе и поверил!

Ложкин достал камешек Ауайоо и щелкнул его пальцем. Камешек молчал. Тогда он постучал по камешку рукояткой пистолета, который он все же подобрал на обратном пути. Вначале камешек не сдавался. Ложкин злился все сильнее и бил все настойчивее. После сотого удара Ауайоо очнулась.

– Заткнись! – сказал Ложкин еще до того, как Ауайоо успела открыть рот. – Заткнись и слушай меня. Ты думаешь, ты тут самая умная и самая главная? Если ты будешь качать права, я стану стрелять в тебя из этого пистолета. У меня еще осталась полная коробочка на четыреста пулек.

– Сколько дней ты пробыл в подземелье? – спросила Ауайоо.

– Да не знаю. Пять или шесть.

– Тогда держись. Завтра или послезавтра ты окончательно и необратимо впадешь в детство. Будешь пускать слюни и писать в штаны. А потом твой мозг начнет гнить заживо. Ты все равно уже не успеешь вернуться.

– Но перед этим я расколю тебя на кусочки, – пообещал Ложкин. – Так что, давай договариваться.

– Тут не о чем договариваться. Ты уже наполовину идиот. Это видно невооруженным глазом.

Ложкин положил камешек в двух метрах от себя, прицелился и выстрелил. Свинцовая пулька процарапала деревянный пол в сантиметре от камешка. На полу выступила капля, похожая на каплю крови.

– Вау! – искренне обрадовался Ложкин и захлопал в ладоши, – я почти попал!

– Стоп, стоп, – согласилась Ауайоо. – Я сдаюсь. Тебе срочно нужно лекарство. Слышишь меня? Единственное, что ты можешь сделать сейчас…

Ложкин не стал ее слушать и выстрелил еще раз. Сейчас он промахнулся сильнее.

– Жуй лист протейника! – закричала Ауайоо. – Он работает как противоядие!

– И что? Я стану нормальным?

– Почти. И убери подальше свой пистолет, детка.

– Я тебе еще покажу за "детку"!

Ложкин подошел к ближайшему кусту, к тому, что рос прямо у портрета молодого деда, и сорвал несколько листов. Остальные листы обиженно зашипели и спрятались. Один из листочков замешкался, превратился в подобие руки и скрутил из пальцев дулю.

– Ниче, новые вырастут, – сказал ему Ложкин, скатал лист в трубочку и начал жевать. Лист имел явный шоколадный вкус.

Вскоре, уже минут через десять, он почувствовал себя сносно и опять позвал Ауайоо.

– Ну как ты, дурачок? – спросила она.

– Уже лучше. Прости меня, я ничего не понимал. Честное слово. Спасибо за помощь. Не знаю, что бы я без тебя делал.

– То же самое, что делали до тебя другие, – ответила Ауайоо. – Ты ведь не первый. До тебя дед отправлял в это подземелье четырех человек охотиться за спорой. Вначале брызгун метил их, а потом они пытались убить брызгуна. Это всегда подстраивается одинаково. Эти люди были смертниками, как и ты.

– И что же?

– Никому не удалось достать спору. Они впадали в детство, блуждали по подземелью, а затем спора высасывала их тела. Ты первый, кому удалось выжить. Пока что удалось выжить, – добавила она.

– Что мне делать со спорой? Она не болит, но я не могу ее оторвать.

– Ну, это не так просто. На самом деле у тебя не только эта проблема. В твоей спине застряли еще четыре споры.

– Четыре?!! Но они мертвы?

– Нет. Они лишь временно отключились. Брызгун мертв, и они не получают его сигнал. Но через несколько дней они начнут расти самостоятельно и очень быстро. Это будет беспорядочный рост; споры убьют и тебя и друг друга, если их не снять.

– Тогда помоги мне их снять. Это сложно?

– Нет. Но сейчас отдыхай и жуй протейник. Спорами займешься с утра. Сколько листков ты сорвал?

– Четыре, – ответил Ложкин. – То есть, пять, а четыре осталось.

– Четырех листков тебе не хватит.

– Так я сорву еще.

– Куст тебе не позволит, – ответила Ауайоо, – нужно было срывать сразу.

Ложкин посмотрел на куст. Сейчас ветки были голыми, покрытыми шевелящимися пушистыми колючками устрашающей величины. Куст протейника напоминал чудовищный кактус.

– Слушай, – сказал Ложкин. – Объясни мне, пожалуйста, как мне с тобой разговаривать? Стучать ты не разрешаешь, тогда как же мне тебя разбудить, если срочно нужно? Я не понимаю.

– Я тебе уже говорила.

– Я не помню.

– Я не хочу с тобой разговаривать. Ты мне противен.

– Тогда давай начнем все сначала, – предложил Ложкин.

– Ты и девушкам это говорил? – ехидно спросила Ауайоо.

Ложкин задумался.

– Да. Приходилось.

– Ты чудовищно невоспитанный человек. В мое время, то есть, сто лет назад, таких просто не существовало.

– Значит, сейчас другое время, – заметил Ложкин.

– Тем хуже для времени, – сказала Ауайоо. – Я однажды уже говорила тебе, что мы можем быть друзьями, если ты будешь делать для меня что-нибудь приятное. Для этого нужно было всего лишь пощекотать небольшую выпуклость с задней стороны этого камешка. Это доставляет мне удовольствие. Но ты не захотел этого делать. Когда ты хотел говорить со мной, ты просто грубо стучал. А я ведь умею ощущать боль! Не говоря уж о том, что ты совершенно не уделял мне внимания! Я просила тебя, чтобы ты купил мне журналы, а ты и пальцем не пошевелил! Ты обращался со мной, как с рабыней, все время только требовал и требовал и требовал! Ты даже не заметил новый цвет моей помады! Можно подумать, что тебе все равно!

И она расплакалась. На секунду Ложкину показалось, что он снова женат.

– Но я не знал!

– Ты все знал, все! Ты просто думал, что так проще. Не ждать милости, а взять ее. Так вы все рассуждаете. А ты ведь еще и не худший. Ты всего лишь малая часть той большой силы, которая творит зло, стремясь к добру. Эта сила называется человечеством. Именно это отличает вас как от цивилизованных существ, так и от низших животных.

– Но почему? – спросил Ложкин. – На самом деле, почему? Я всю жизнь хотел делать только хорошие вещи. Я не сделал ничего плохого сознательно. Но, оглядываясь на жизнь, я вижу, что оставил столько зла, что добро совершенно теряется на этом фоне. Почему так? Почему так бывает? Почему так бывает постоянно?

– Это временно, – ответила Ауайоо и вытерла глаза. – Это связано с тем, что вы сейчас на переломе. Вы переходите от эволюции зверя к эволюции разумного существа. Эволюция зверя означает наращивание силы, размера, злобы, длины клыков или когтей. Эволюция разумного существа означает развитие духа, то есть, понимания, добра и сострадания. Эволюция света идет в вас одновременно с эволюцией тьмы. И даже если вы выбираете свет, это не спасает вас от тьмы. Сегодня ты убил брызгуна вместо того, чтобы просто отключить его. В убийстве не было необходимости.

– По-моему, чем больше брызгунов будет убито, тем лучше.

– Это лишь по-твоему. В свое время брызгуны были созданы как часть отличного аттракциона на озере. Они должны были катать людей на своей спине, затевать морские сражения, хватать соперников и сбрасывать их в воду. Для этого им нужны были большие мягкие пальцы. Они могли стрелять и метить человека, – так, как сейчас это делается в пейнтболе. Они были прекрасными разумными роботами для игры. Не спорю, они деградировали, но они не утратили ни свои инстинкты, ни свой разум.

– Они разумны?

– Не менее, чем ты. У них даже есть своя культура, непохожая на вашу. У них есть наука и вера. Ты ведь заметил, как они любят читать? Познание доставляет им наибольшую радость, сравнимую с экстазом. Просто в том болоте, где они живут, им нечего познавать. Поэтому они злы и несчастны.

– Это понятно, – сказал он. – Мы тоже злы и несчастны. И я зол и несчастен, хотя бы потому, что в меня впились четыре новые споры, а ты так и не сказала, что мне с этим делать. Честно говоря, мне трудно жалеть существо, которое только сегодня пыталось меня убить, и которое почти добилось своего. Может быть, ты назовешь это, э… Каким-нибудь нехорошим словом, но я вот такой есть, какой есть. Моя жизнь меня заботит больше, чем жизнь этих монстров. Если я буду в безопасности, и все будет в порядке, тогда еще другой вопрос.

– Отдыхай, – сказала Ауайоо. – завтра тебе будет легче. Завтра нас ждет водопад миров.

79. Водопад миров…

– Водопад миров, – сказал Ложкин. – Еще одно высокопарное слово. То есть два слова, что не меняет дела. Это все, как бы это сказать, только представляется большим; на самом деле, это рассчитано на воображение подростка. Это все красивый туман, ничего конкретного, бесполезная игра. Я прав?

Было десять утра. Только что он сжевал предпоследний лист, и его голова окончательно прояснилась. Последний, самый маленький из всех, он оставил на крайний случай. Лист свернулся в клубок, прыгал у него на ладони и жалобно пищал.

– Всего лишь большая детская комната, – сказал Ложкин, глядя на листок. – Ничего, кроме игрушек. Конечно, отличный подарок, но только для детей. Почему они не принесли на землю что-нибудь серьезное? Что-нибудь такое, что могло бы заинтересовать взрослых?

– Они принесли, – ответила Ауайоо, не переставая красить ресницы.

– Но я не вижу здесь ничего серьезного, кроме ужасов и баловства.

– Это путь.

– Путь? – удивился Ложкин. – Куда?

Сейчас он сидел на краю железнодорожной насыпи и жевал травинку. Невдалеке поднималась в небо сизая стена тумана.

– Туда, – ответила Ауайоо. – За той стеной тумана этот мир заканчивается. Пространство просто обрывается, как бумажный лист. Раньше там был прямой переход в другие миры. Там была тропинка; если ты шел по ней, то за час пути пешком мог переместиться на миллиарды световых лет и попасть в чужие галактики, невидимые отсюда в самые мощные из ваших телескопов. Ты мог бы посетить любой из миров, доступных для человека. Это был путь среди звезд. Сейчас этот путь закрыт. Ты сам понимаешь почему.

– А железная дорога?

– Железная дорога позволяла перевозить грузы; теперь она обрывается в никуда.

– Ничего нельзя сделать?

– Двери закрыли с той стороны, и закрыли на такой замок, который вам не отпереть и за много тысячелетий. Сейчас мы подойдем к этим дверям.

– Они выглядят как настоящие двери?

– Они выглядят, как водопад миров. Ты увидишь.

Ложкин спустился с насыпи и пошел вдоль стены тумана. Земля под его ногами была влажной и совершенно мертвой.

– Здесь ничего не растет, – сказал он.

– Само собой. Здесь искажено пространство и время, смещены мировые константы, существование жизни здесь просто невозможно. Здесь даже число «пи» не имеет точного значения, а постоянная Планка представляет собой вектор. А ковариантные компоненты гравитационного тензора, ты только представь себе, почти…

– Я в этом не разбираюсь, – сказал Ложкин, – не пугай меня такими словами. Нам еще далеко идти? Мне здесь как-то не по себе. Если существование жизни здесь невозможно, то почему я до сих пор жив?

– Ты умрешь, если пробудешь здесь достаточно долго. Твое тело уже чувствует это.

– Нам обязательно идти сюда?

– Мы уже почти пришли. У того камня свернешь вправо.

– Что там?

– Ты увидишь.

Ложкин дошел до камня и остановился.

– Иди, – сказала Ауайоо, – просто иди.

– Я боюсь, – сказал Ложкин. – Все происходит не так, не правильно. Что изменится, что зависит от моих усилий? Если я останусь жив, то отдам спору человеку, возжелавшему власти над миром. Он начнет войну и добьется этой власти. Возможно, я останусь жив, но тысячи или миллионы людей погибнут. А если я умру сегодня, что тогда? Тогда умрет и он, его планы умрут вместе с ним. Если быть честным до конца, то мне нужно выбрать смерть. Я должен просто лечь здесь, у этого камня. Просто лечь и подождать своей смерти. Но я не знаю, смогу ли я это сделать. Это очень тяжело. Помоги мне. Хотя бы скажи нужное слово. Ты видишь, что я стою на грани. Подтолкни меня.

– Нет, – сказала Ауайоо.

– Я понимаю. Я должен сделать этот шаг сам.

– Нет.

– Нет? Тогда в чем же дело?

– Дело в том, что время уже упущено. Твой сумасшедший дед уже не главная фигура в этой игре.

– Что?

– Он до сих пор считает себя хозяином этого мира, – сказала Ауайоо, – единственным хозяином. – Он всю жизнь боролся за это и устранял возможных конкурентов. Он страшный человек, ты даже не знаешь, насколько страшный. На его совести уже шестнадцать жизней. Твоя должна стать семнадцатой. Но, как говорится в одной из ваших басен, "страшнее кошки зверя нет". Твой дед как раз и есть эта кошка, а ты мышка, которая ее боится. Но, кроме кошки, в мире существуют и тигры.

– Я не пойму, о чем ты говоришь.

– Этот город, Еламово, уже давно привлекал внимание людей. Проблема в том, что существование параллельного мира, такого, как этот, не может остаться незамеченным. Дверь ведь открыта, дверь всегда открыта. Это приводит к небольшим искажениям вашего мира, которые могут быть замечены и измерены. Например, в Еламово нестандартное соотношение рождающихся мальчиков и девочек. Здесь ненормально малый процент самоубийств. Если в этом городе тысячу раз подбросить монетку, то орел выпадет 512 раз, а не пятьсот, как того требует статистика. Плюс многое другое.

Вначале этим интересовались только кабинетные ученые. В специальных журналах уже был не один десяток статей о феномене этого города. Но пришло время, и город привлек внимание серьезных людей. Люди поняли, что здесь можно заработать. Они вложили деньги и получили результат.

– Какой результат?

– Они разработали технологию и начали бурение. Шесть месяцев назад произошел локальный прорыв защитной оболочки. Короче говоря, совершенно посторонние люди получили доступ к этому миру. Пока что они имеют отверстие диаметром в тридцать семь сантиметров.

– Они его расширят?

– Нет. У них пока нет технологии. Скорее всего, и не будет. Но они уже вытащили отсюда сотни опасных вещей. В том числе глину.

– Они имеют глину?

– Да, – ответила Ауайоо, – но они пока не знают, как ее использовать. И они не могут сами войти в прорыв. Зато они могут многое другое.

– Что?

– Они пытались опускать в прорыв животных и детей. Животные погибли, дети тоже. Множество животных и трое детей. После этого они занялись поисками существ, которые наверняка останутся живы.

– Что это за существа?

– Они нашли девочку, необычную девочку, которая выглядит пятилетней, а по документам является взрослой шизофреничкой. Твой дед в свое время проводил с нею опыты. Он много работал с ней и много платил ее родителям. Родители ее продали. Когда родители обнаглели и стали требовать еще больше, он их уничтожил. Вот уже десять лет как девочка живет с чужими людьми, но называет их мамой и папой. Ее мозг изуродован так же, как и ее тело.

– Девочка-станкозавод? – спросил Ложкин. – Та, которую похитили?

– Да. Именно она. Она смогла войти в прорыв, вернуться и остаться живой. В самое ближайшее время она вытащит из этого мира в тысячи раз больше опасных вещей, и процесс станет необратим. Она уже вытащила двух сморвов и одного вертикального скорпиона. А кроме того…

– Что кроме того?

– Кроме того, она уже вывела тех людей на след твоего деда и на твой след. Ваш дом держат под прицелом. Даю тебе честное слово, что эти люди не станут церемониться. Поэтому…

– Что поэтому?

– Поэтому не имеет значения, умрешь ты сегодня или нет. И в общем-то неважно, получит ли спору твой дед. Если ты умрешь, это ничего не остановит. Жертва будет напрасной. Лавина уже несется вниз.

– А если я выберу жизнь?

– Тебя все рано убьют в ближайшие дни. Но всегда ведь существует случайность, которая вмешивается в самые лучшие человеческие планы. Поэтому я советую тебе снять спору и отдать ее деду. Что будет потом, мы посмотрим. Будущего не знает никто.

Ложкин шагнул в сторону стены тумана. Несколько минут он шел, не видя ничего вокруг себя, но затем туман начал рассеиваться и впереди показалось нечто белое и движущееся. Слышался шум, напоминающий шум ливня над озером или над лесом. Пахло озоном, как после грозы.

– Что это? – выдохнул Ложкин.

Прямо перед ним поднималась в небо могучая стена водопада. У него закружилась голова и он чуть было не упал, затем сел и уперся обеими руками о землю. Голова продолжала кружиться, потому что водопад падал не вниз, а под небольшим наклоном, вверх и назад, взлетая в небо, и там, вверху, изгибался многокилометровым хоботом, делал петлю и исчезал.

– Водопад миров, – ответила Ауайоо.

– Почему он падает вверх?

– Для него не существует ни верха, ни низа, – вашего верха и вашего низа.

Ложкин осмотрелся. Казалось, что водопад простирается бесконечно, как влево, так и вправо.

– Откуда берется столько воды? – спросил он.

– Здесь нет воды, – ответила Ауайоо.

– Тогда что же это?

– Время, – ответила Ауайоо. – Это вытекает прошедшее время вашего мира. Ваше прошлое, со всеми его ужасами и неиспользованными возможностями. Конечно же, не прошлое всего мира, а всего лишь прошлое этого небольшого города. Можешь смотреть, как оно уходит. Не каждому выпадает такая возможность.

– Зачем это? – спросил Ложкин.

– Вы, люди, склонны обращаться со временем так, будто оно не имеет никакой ценности. Вы раса ленивых и злых, но осторожных существ. Это шоу было задумано как напоминание каждому из вас. Если ты будешь долго смотреть на этот поток, ты увидишь свое прошлое, но не все прошлое, а лишь то, что больше никогда не повторится. Эта простая вещь заставить тебя больше ценить свою жизнь, каждую минуту своей жизни, а в последствии – и чужой жизни. Ощущение неповторимости придает жизни тот самый отголосок вечности, который заставляет нас смотреть на звезды, высокие горы или ночное море. Между прочим, уголовные преступники очень редко смотрят на звезды, и звезды могли бы им помочь, но думаю, что до этого факта ваша психология еще не дошла. Ты видишь что-нибудь?

– Да, – ответил Ложкин. – Я вижу, как я целую женщину, которая сейчас меня ненавидит. Ее губы упругие и жадные, как чашечка хищного цветка. Это было совсем недавно. Это действительно никогда не повторится?

– Никогда, раз ты это увидел. Ты жалеешь?

– Не только об этом. Я всегда чувствую особенное звучание слова "никогда". Это слово звенит, как похоронный колокол… Что мне делать сейчас?

– Погрузи руку в поток и набери пригоршню жидкости. Потом смочи споры на руке и на спине.

– Я не дотянусь до спины, – сказал Ложкин.

– Тогда просто окуни в эту жидкость рубашку, а потом надень ее на голое тело. Через несколько минут споры можно будет снять. Оставь себе одну, остальные брось в водопад. Пусть они исчезнут навсегда.

– Ты говорила о многих мирах, – сказал Ложкин. – Сколько их известно на сегодняшний день? Сто? Тысяча или миллион? Пусть не на сегодняшний день, сколько миров было разведано сто лет назад?

– Бесконечность, – ответила Ауайоо.

– Это невозможно.

– Почему?

– Хотя бы потому, что Вселенная расширяется, а значит, она имеет границы.

– Существует бесконечное количество других вселенных.

– Я этого не понимаю.

– Ты многого не понимаешь, – вздохнула Ауайоо. – Ты, конечно, знаком с идеей о множественности вселенных. Эта идея существует и в вашей культуре. Если ты подбросишь монету, и она выпадет орлом, это значит, что существует и вселенная, где эта монета выпала решкой. Если здесь тебе сказали "да", то существует вселенная, где тебе сказали «нет» или "может быть". Все возможности реализуются, но в других мирах, которые ничуть не хуже твоего. Каждое мгновение жизни твоей вселенной порождает мириады других вселенных, живущих параллельно, но в других измерениях. Это своего рода пена вселенных, пена миров, состоящая из бесконечности пузырьков, и каждый пузырек – это отдельный мир. Если в этом мире есть четыре измерения, включая время, то пена миров – четырежды бесконечномерна. Для тебя это трудно представить, но не для меня.

Существуют миры, в которых Колумб не открывал Америку, есть миры, где человек вообще не возникал на Земле, есть миры, в которых вообще нет никакой планеты Земля. Но на самом деле миров гораздо меньше, чем должно быть. Это как мыльная пена: ближайшие пузырьки лопаются и объединяются. Миры, которые мало отличаются друг от друга, живут лишь квантовые доли секунды, а потом соединяются вновь. Вся эта пена миров течет как единая река вдоль того, что заменяет ей время. Пузырьки рождаются и умирают, но течение неостановимо.

Эта река течет между двух берегов: между берегом рождения и берегом смерти. Все рождается и все умирает, даже то, что кажется нам бессмертным. Когда-нибудь умрет и твой мир, и мой мир, и все остальные миры. Но река все равно будет течь.

Но в этом течении возникают водовороты. Они появляются у самых берегов, там, где поток соприкасается с неподвижностью предсуществования и неподвижностью несуществования, с рождением и смертью. Водовороты это особые миры: они живут уже не доли секунды, а доли вечности. Есть два берега, поэтому миры-водовороты бывают двух видов: миры любви и миры вины. Все, что рождается, имеет причиной любовь. Все, что умирает, имеет причиной вину.

Некоторое представление об этих мирах есть и у вас, впрочем, очень приближенное. Вы верите в рай, как мир любви, и в ад, как в мир вины и наказания за вину. Многие ваши поступки связаны с любовью или виной, и, проходя по жизни, вы сбрасываете все новые и новые водовороты, которые не исчезают, а тянутся за вами громадной невидимой цепочкой, вращаясь, двигаясь, теснясь спереди, сзади, слева и справа, то и дело цепляя вашу жизнь, ваш мир, который кажется вам стабильным и нерушимым. Изменяя его. Отражая его. Наполняя его звучанием нематериальных голосов радости и плача.

Вы чувствуете это, хотя и не можете объяснить. Отсюда возникла ваша идея о справедливости. Справедливости ведь нет в природе вашей единой материальной вселенной, совершенно нет, законы физики, биологии и математики предельно несправедливы, откуда же взялась в ваших умах эта идея? Вы на самом деле ощущаете, что ваша вина никогда не остается безнаказанной, что ваша любовь никогда не остается безответной, она всегда имеет трансцендентальное эхо, которое отражает нечто значительное в вашу жизнь. И без этого жизнь теряет всякий смысл, и только ради этого уже стоит любить. Вы ощущаете свою жизнь, как судьбу, но что такое судьба, как не извилистый пучок сплетенных отражений ваших же поступков? Поступков, которые поначалу могут показаться незначительными, как улыбка или необдуманно брошенное слово, но потом оказывается, что за ними тянутся особые вихри, вихри вины или любви, живущие независимо от вас, и напоминающие о себе – хотите вы этого или нет.

Поэтому любая жизнь имеет смысл. Миры, рожденные вашей жизнью, остаются после вас. Они сохраняют практически навечно все, что вы когда-то любили, и все, что вы сделали неправильно. Ничто не умирает, кроме вас. Для этих миров вы боги, создатели, которым не дано увидеть свои творения. Разве что во сне. Во сне вы всякий раз попадаете туда, где бесконечный вихрь вины или любви продолжает свое кружение, уже забыв о вас. А наяву вы всякий раз задаете себе вопросы о том, почему же такой простой мир, состоящий из вещества и формул, на самом деле так страшен, великолепен и глубок. Я понятно изложила вопрос?

– Мне нужно это обдумать, – ответил Ложкин. – Для меня это так же сложно, как, скажем, древнеегипетский язык.

– Это гораздо сложнее. Это намного сложнее того, что вы умеете понимать. Я ведь ничего не объясняла. Я лишь наметила контур. Непонятно, да? Тогда забудь об этом. Я ничего не говорила.

– Ну, нет уж. Я обдумаю это по дороге домой.

80. Дорога домой…

Дорога домой, судя по всему, не должна была оказаться сложной. После того, как Ложкин сжевал последний лист протейника, он вынужден был спешить изо всех сил. Поэтому он выбрал самый короткий путь назад, решив обойти водоворот с запада. Это позволяло также не тратить время в долине отказов. Если ничего не произойдет по пути, то через три часа он достигнет моста, а еще через час или полтора окажется дома. Путь казался простым и спокойным, а с высоты железнодорожной насыпи был виден даже тот дальний холм, за которым имелся деревянный мост через реку, тот самый мост, стоя на котором, Ложкин однажды видел застывший во времени момент своего детства.

Он спустился с насыпи и быстро пошел вперед, ориентируясь по стрелке. Сейчас Ауайоо работала в режиме компаса, и Ложкина это вполне устраивало. Ему нужно было обдумать все, что он узнал за последние сутки. Больше всего его волновало то, что чужие уже проникли в тайну подземелья. По словам Ауайоо, это были люди, которые безо всякого зазрения совести убили троих детей, поочередно опуская их в шахту. В том, чтобы найти таких детей, не было никакой проблемы: на улицах любого городка всегда можно выловить любое количество незарегистрированных бродяжек нужного пола и возраста. Ложкина удивлял не столько криминальный аспект этого дела, сколько моральный. Очевидно, это были страшные люди. Отвратительные, как тараканы. К тому же они имели серьезные деньги и оборудование, достаточное, чтобы сделать шурф. А серьезные деньги всегда означают власть. А в наше время и в нашей стране такая власть не ограничена почти ничем. Если эти люди объявят деду войну, то пощады ждать не приходится.

Он настолько глубоко погрузился в свои мысли, что чуть было не наткнулся на стену, неизвестно как и откуда появившуюся на его пути. Ложкин мог бы поклясться, что еще четверть часа назад никакой стены впереди не было.

Стена была построена в виде полукруга, и Ложкин мог видеть ее продолжение метров на двадцать вправо и влево. Простирается ли она дальше, он не имел понятия. Впрочем, в десяти шагах от него имелась открытая дверь.

Ложкин подошел к двери и заглянул внутрь. За дверью был огромный зал с потолком на высоте примерно третьего этажа стандартных домов. Зал освещался довольно слабым электрическим светом. Некоторые лампочки мигали, готовые погаснуть в любой момент. Пол в зале был песчаным. Ложкин протянул руку и набрал горсть очень мягкого на ощупь белого теплого песка. После этого он разбудил Ауайоо.

– Поздравляю тебя, мы влипли, – сказала она.

Он отметил про себя, что камешек первый раз употребил слово "мы". До сих пор Ауайоо ограничивалась местоимением "ты".

– У меня здесь проблема, – сказал он. Эта штука не пускает меня дальше. Что мне делать, и вообще, что это такое?

– Это пустыня боли. Тебя ведь предупреждали о ней, помнишь?

– Но мне ведь не обязательно входить сюда? Если мы ее обойдем?

– Обязательно. Если уж ты увидел эту дверь, она будет появляться на твоем пути всякий раз, сколько бы ты ни поворачивал, и куда бы ты ни повернул.

– Серьезно? Тогда что же мне делать?

– Во-первых, не терять времени. Каждый лишний час пребывания здесь может стать для тебя фатальным. Не люблю это слово, оно напоминает мне а фате, а на слово «фата» любая женщина делает стойку, как охотничья собака. Но сейчас это слово уместно. Во-вторых, внимательно слушай меня. Я предлагаю тебе войти. Но только вначале выброси свой пистолет. Оставь здесь все острые предметы и все то, на чем можно повеситься. У тебя не должно быть возможности для самоубийства. Никакой! В пустыне боли нет ничего страшнее тебя самого, и убить себя ты сможешь только сам. Меня ты тоже должен оставить здесь. Те поля, которые имеются там внутри, могут повредить мои системы. Просто сложи все в сумочку и оставь это здесь, у входа.

– А спору?

– Спору тоже оставь. Ничего с ней не станется. Во всяком случае, до захода солнца.

– Я успею вернуться?

– Если ты не вернешься до заката, ты уже не вернешься никогда, – сказала Ауайоо. – А если ты не вернешься никогда, то спора тебе уже не понадобится. Так что все в порядке.

– Какие мои шансы?

– Очень большие. Но, несмотря на это, я тебе не завидую. Это ведь пустыня боли. И единственное, что ждет тебя там, – это боль. Пустыня – это место, где ты вынужден будешь пережить самые страшные моменты своей жизни еще раз. Некоторые не выдерживают этого и ломаются. Многие ломаются, между прочим. Ты увидишь их кости. Они убивают себя, если имеют такую возможность. Другие выдерживают, – и становятся сильнее. Потому что боль есть расплавленная сила – проблема лишь в том, в какую форму она отливается, а это зависит лишь от тебя. Я надеюсь, что ты вернешься. Я загадаю за тебя желание и буду повторять его каждые пять минут. Ты еще должен купить мне журналы, помнишь?

– Спасибо, – сказал Ложкин и положил рюкзак на землю. – Боль есть расплавленная сила. Я запомню это, это поможет мне в пустыне.

81. В пустыне…

В пустыне невозможно было ориентироваться: как только он вошел, дверь за его спиной исчезла. Исчезла также и стена. Сейчас пустыня протиралась равномерно и безгранично во все стороны. Куда бы Ложкин ни повернулся, везде он видел одно и то же. Песок лежал небольшими барханами. Н гребнях барханов шуршали песчинки, хотя ветра не было, воздух был не просто спокойным, а даже спертым, как в большом и хорошо закрытом помещении, где не проветривалось много лет. Песок был настолько мягким, что при каждом шаге нога погружалась в него по самую щиколотку. Идти было тяжело и неудобно. К тому же, здесь не имелось никаких устойчивых ориентиров, ни деревьев, ни камней, ни ветра, ни солнца, и Ложкину казалось, что он не идет, а всего лишь топчется на месте. Он просто завис в этом песчаном пространстве, так, как космический корабль зависает в межпланетной пустоте: с какой бы скоростью он не двигался, вокруг ничего не изменяется.

Вскоре Ложкин увидел на песке свой собственный след и понял, что сделал круг. Проследив за цепочкой следов, он прикинул примерную кривизну своего пути и сделал поправку. Он не имел понятия, куда идет, но чувствовал, что не должен оставаться на месте. Вернувшись по следам, он убедился, что был прав: на некотором расстоянии следы исчезали, а песок становился столь мягким, что рука легко погружалась в него по самое плечо. Возможно, это были зыбучие пески, и они двигались следом за ним.

Через некоторое время он обнаружил два полузасыпанных песком скелета. Судя по сохранившимся волосам и остаткам одежды, скелеты были женскими. Ложкин поднял кожаную сумочку и попытался открыть ее. Сумочка распалась на части в его руках. Внутри была косметичка и желтый бумажный листок с надписью: "Теперь я знаю все это. Ха-ха-ха!" Надпись была сделана уверенным каллиграфическим почерком. Таким почерком пишут лишь хорошие школьные учительницы да еще бюрократические стервы.

Он пошел дальше, но песок становился все мягче, и поднимать ноги с каждым шагом становилось тяжелее. Наконец, он споткнулся и упал. Он лежал с закрытыми глазами, ощущая, как все сильнее кружится голова. Внутренняя чернота вдруг начала прорастать во все стороны разноцветными сказочными тоннелями, запутанными и повторяющимися, как картинки калейдоскопа. Вдалеке послышался вой, и Ложкин успел удивиться тому, что звук этот тоже был разноцветным, и тоже прорастал в разные стороны. Было в этом нечто страшное и потустороннее, столь страшное, что отчаянным усилием он заставил себя открыть глаза.

Пустыня исчезла. Он увидел, что сидит на диване с потухшей сигаретой в руке. В соседней комнате гремит включенный телевизор. Он знал, что там, перед телевизором, сидит Эрика, все еще живая девушка, которая обязательно умрет через несколько дней. Он знал это, но ничего не мог с этим поделать. У него не было никакой силы в этом мире. Он был лишь наблюдателем.

Он встал, бросил окурок на пол и вспомнил, что на самом деле его зовут Андрей Ложин. А никак не Ложкин, хотя до сих пор он был уверен в обратном.

Он был очень зол. Настолько зол, что мог сорваться в любую секунду. Он был просто переполнен той странной разрушительной мощью, которая заставляет с извращенным удовольствием крушить и уничтожать все самое дорогое, что ты сумел создать в своей жизни. Счастливы те, кому незнакомо это чувство. Он бросил окурок на пол, и ему стало чуть легче. Затем ударил кулаком в стену, но это не принесло облегчения.

– Сволочь, – тихо сказал он.

Он имел в виду Эрику. Эта странная женщина, которую он и любил и ненавидел одновременно, имела удивительный дар, особую проницательность; она безошибочно находила все слабые и незащищенные точки в его душе, в которые можно было уколоть. Находила и колола именно туда, с той изощренностью, которой могли бы позавидовать средневековые мастера пыток.

– Что, легче стало? – весело крикнула Эрика из соседней комнаты.

Он подошел и встал в дверном проеме.

– Если ты еще раз позволишь себе так отозваться о моей матери…

– Ой, прости, я знала, что ты маменькин сынок, но не знала, что до такой степени… Все, проехали. Иди, газетку почитай.

– Нет, я не буду читать газетку! – взорвался он. – Я тебе еще скажу о твоем братце придурке.

– А это ты ему сам скажи, – не растерялась Эрика, – а то ты смел только передо мной. Скажи ему сам, и получи в морду, как настоящий мужик. Что же ты не скажешь?

Брат Эрики, Рустам, был тяжелым и странным человеком. Он проработал в милиции несколько лет, но затем не смог пройти медкомиссию и был уволен. Не прошел он именно психиатра. Конечно, Рустама нельзя было назвать ненормальными, но была в его характере особенная тяжелая вязкость, которая обволакивала тебя, как теплая смола. Иногда он говорил странные вещи, отпускал странные шутки, понятные только ему самому, издавал громкие нечленораздельные звуки. Иногда он подходил, наклонялся, брал тебя за пуговицу рубашки и начинал рассказывать такое, от чего хотелось просто вырваться и сбежать.

– Почему ты такая сволочь? – спросил он. – Тебе это доставляет удовольствие? Эти наши отношения?

– Ой, только не надо, а то я сейчас расплачусь, – ответила она. – Ты просто не умеешь обращаться с женщинами, поэтому они и садятся тебе на голову. Другой бы давно поставил меня на место.

– Я тебя убью, – сказал он.

– Да? Убей, задуши, как Дездемону, это будет твой первый в жизни мужской поступок.

Она встала и подошла к нему, нагло глядя прямо в глаза. Она стояла всего в полутора метрах. Казалось, что она на самом деле хочет, чтобы он бросился на нее, ударил, изувечил, убил, уничтожил.

– Ты никогда этого не сделаешь. Не расстраивайся, все утрясется. Тебе нужна женщина, которая будет тобой командовать, поэтому ты и выбираешь таких, как я. Поэтому ты и держишься за юбку своей мамочки. Пойди, в самом деле, остынь, почитай газетку.

– Если ты будешь продолжать это, если это будет продолжаться, то я тебя и вправду убью, – сказал он. – Сегодня ты была на волоске.

– Я знаю, – ответила она, – но тем и отличается настоящая женщина, что знает, где остановиться. Я тебя люблю, и буду любить тебя, даже если ты будешь меня убивать.

– У тебя не будет такой возможности. Я ухожу.

– Надолго?

– Навсегда, – ответил он.

– Ты вернешься.

– Нет.

– Ты обязательно вернешься, – спокойно сказала Эрика и продолжила смотреть телевизор. Телевизор показывал забавных животных планеты, прерываясь на хохот в самых тупых местах. Краем сознания он отметил, что Эрика на самом деле смеется, ничего никому не демонстрируя, с очаровательной наивностью ребенка.

В тот вечер он ушел, не собираясь возвращаться. Мела пурга, и ветер был холодным и острым, как сталь ножа. Под фонарями проносились колышущиеся белые простыни снега. Он расстегнул куртку, потому что ему было и жарко и холодно одновременно. Сейчас он хотел простудиться и умереть, так же как в детстве хотел простудиться и не пойти в школу. Просто умереть, – это бы решило все проблемы. Только смерть была выходом; другого выхода он не видел. Этот постоянный садизм был так же неотделим от Эрики, как ее смелые глаза или как соломенный запах ее волос. Она могла быть хорошей и нежной, она умела быть преданной и мягкой, но только в постели. Когда наступало утро, она вновь становилась собой, зловредной садистической стервой, которую долго не выдержит ни один мужчина. Но он любил ее. И с этим ничего нельзя было поделать.

Следующие дни она звонила ему без перерыва. Звонила до тех пор, пока он, наконец, согласился встретиться. Она пригласила его на каток, но он даже не взял коньки и опоздал на двадцать минут. Она послушно ждала его, сидя в коньках на большом гранитном выступе, похожем на подоконник. Она казалась такой послушной белой лапочкой, что впору умилиться и расплакаться. Потом она села в машину, а через десять минут в них врезался грузовик, и ее больше не стало. Она умерла с большими глазами, полными слез. И хуже всего было то, что он не знал, была ли ее смерть случайной, или он специально убил ее.

С тех пор в его жизни осталось нечто такое, чему нет названия: это была не боль, не тоска, не память и не угрызения совести, это было такое чувство, словно ты просыпаешься утром, и видишь, что у тебя в животе дыра, в которую свободно можно просунуть кулак. Или два кулака, если постараться. Совершенно особенная, отчаянная пустота.

82. Пустота…

Пустота не исчезла и тогда, когда Ложкин очнулся. Вокруг снова была пустыня. Он лежал на песке. Всего в нескольких сантиметрах от его лица торчала кисть человеческой руки, от которой остались лишь кости и несколько засохших связок. Еще один человек, пришедший сюда давным-давно, и убивший себя, не вытерпевший внутренней боли. Что он увидел в этой пустыне? Почему нам так больно жить?

Он пошевелился и сел.

Что все это значило? Откуда эта другая жизнь, такая же привычная и знакомая, как и эта? Ведь не может так быть, чтобы у человека имелось две жизни. Впрочем, сейчас кое-что начинало проясняться. К нему возвращалась память. Возвращалась с трудом, как человек, пробирающийся в обратном направлении сквозь толпу, плывущую куда-то.

Он вспомнил, что было дальше. Он не смог пойти на похороны, потому что родня Эрики разорвала бы его на части. Особенно отвратителен был Рустам. В день похорон позвонил один из бывших обожателей Эрики, Василий, обвинил его в убийстве и объявил о том, что теперь единственным его желанием будет отомстить убийце. Ложин попробовал нормально поговорить с ним, но Василий послал его подальше и пьяным голосом предложил приготовиться к смерти.

На следующую ночь, уже после полуночи, Рустам и еще несколько незнакомых Ложину людей пытались вломиться в его квартиру. Выбить дверь им не удалось, а сам Ложин, разумеется, не открыл. Тогда они облили дверь бензином и подожгли. Рустам позвонил ближе к утру и сказал, что за дверью, даже за стальной, от него не спрячешься.

– Я обращусь в милицию, – предупредил Ложин.

– А я сам милиция, – ответил Рустам. – Я найду тебя, куда бы ты не пошел. Ты думаешь, что тебе это сойдет с рук? Эрика мне все рассказала перед смертью.

– Что она рассказала? – не понял Ложин.

– Она рассказала, ты грозился ее убить.

– Что?

– Она рассказала мне все. Ты хотел ее убить, и ты это сделал. Теперь я сделаю то же самое с тобой. Жди.

И он бросил трубку.

Однако, все эти угрозы не так уж сильно волновали Ложина. На самом деле он видел и слышал все происходящее так, как, возможно, видит и слышит рыба, плавающая в аквариуме. Этот аквариум был его собственной выпуклой и прозрачной болью. Вопрос о собственной жизни или смерти в те дни не волновал его вовсе. При всем этом, он ходил в магазины, общался с соседями по подъезду, оплачивал коммунальные услуги и даже запломбировал зуб. Все это он делал, внешне оставаясь нормальным человеком, но на самом деле он был почти мертв. Он явно чувствовал это. Кроме того, с каждым днем ему становилось хуже.

Однажды он пришел на рынок и совершенно забыл, что собирался там купить. Он остановился и долго вспоминал, почему же здесь оказался.

– Иди отсюда, – тихо подсказала ему женщина с цепким и хищным взглядом.

– Я не могу. Мне плохо, – ответил Ложин.

Женщина посмотрела на него оценивающе.

– Плохо, значит, лечись, – сказала она.

– Это не лечится.

– У нас все лечится, если есть деньги, – сказала женщина. – Деньги есть?

– Деньги всегда есть, – ответил Ложин.

– Тогда подожди. У меня, конечно, нет, но я могу спросить. Я вижу, что тебе на самом деле плохо. Никогда не уходи. Это тебе поможет. Я так свою племянницу спасла. Просто из гроба вытащила.

Ложин остался стоять на месте. Через несколько минут к нему подошел мужчина в ватнике и, глядя в сторону, сунул ему в руку нечто, завернутое в газету, при этом сообщил, что товар свежий и без подделки. Назвал сумму. Ложин отсчитал деньги, при этом мужчина смотрел на него, как на сумасшедшего. Странный мужчина испарился так быстро, что Ложин даже не успел его поблагодарить.

Придя домой, Ложин развернул газетку и нашел пять микроскопических пакетиков с порошком, а также рукописную инструкцию по применению. Он сразу же принял порошок, и ему на самом деле стало легче. Боль не исчезла, но отодвинулась, а ее место заняла большая и приятная теплая пустота. Когда закончилось действие пятого пакетика, он снова пошел на базар, и, как ни странно, без особого труда нашел все ту же женщину с хищным взглядом. На ее лотке было полно всяческой мишуры, но посредине, на самом видном месте, лежали пипетка, шприц и резиновая перчатка.

Все, что произошло после этого, вспоминалось с большим трудом и лишь короткими отрывками. Можно даже сказать, что на этом месте память Ложина обрывалась. Того человека больше не существовало. Догорающие клочки памяти того человека, которого нет.

83. Человек, которого нет…

Человек, которого нет, вскоре обнаружил выход из пустыни. У выхода лежал его рюкзак, высохший на солнце, пропахший рыбой. Все вещи остались на месте. На месте был и камешек Ауайоо.

– Что это значит? – спросил Ложкин.

– Ты выглядишь лучше, чем я ожидала. Вполне нормально, для человека, которого нет. Почти нет, и вскоре совсем не будет.

– Что это значит? – повторил он.

– Именно то, что ты видел. Твое настоящее имя – Андрей Ложин. Ты убил свою девушку, после этого стал наркоманом. Брат девушки и ее приятель решили тебя убить, из соображений мести, как я понимаю. Они накачали тебя наркотиками, посадили в твою же машину и отправились к озеру. Сейчас оттепель и лед тонкий. Они рассчитывают на то, что машина проедет некоторое расстояние, а потом провалится под лед, где ее никто не найдет. И правильно рассчитывают, между прочим. Сейчас, в данный момент, ты лежишь в машине без сознания, твое сердце едва бьется, а умирающий мозг выстраивает странные картины. И ты видишь то, что видишь. Меня, например.

Ложкин посмотрел вокруг.

– Ты хочешь сказать, что весь этот мир мне снится?

– Снится, это немножко не то слово. Скорее всего, твой больной мозг бредит. Весь этот мир – порождение твоего бреда.

– То есть, – спросил Ложкин, – все это вокруг меня нереально? Это не существует?

– Ничего подобного, – возразила Ауайоо. – Это все совершенно реально.

– Как так?

– Все миры снов, фантазий и даже бреда совершенно реальны. Я ведь говорила тебе о бесконечной множественности миров. Ты просто плохо понял мои слова. Миры снов кажутся нам нереальными только потому, что нам редко удается увидеть их четко. С близкого расстояния. Они кажутся нам размытыми и неправильными, потому что их законы не совпадают с законами привычного нам мира. Но это всего лишь дело точки зрения. Законы других миров не должны быть эквивалентны нашим законам. Так что этот мир ничуть не хуже любого другого. Этот мир рожден твоим воображением, но, после того, как ты умрешь, он не исчезнет. Сейчас он никак не зависит от тебя. Он самодостаточен.

– Если я умру? – спросил Ложкин. – Как долго мне осталось?

– Каждая минута в том мире соответствует суткам в этом. Там ты можешь умереть в любую минуту. Значит, здесь ты можешь умереть в любой день. Точно сказать нельзя, но думаю, что больше десяти или пятнадцати дней тебе здесь не прожить.

– Я ничего не могу сделать? – спросил Ложкин. – Совсем ничего?

– Можешь, – ответила Ауайоо. – Последний выход всегда остается. Но проблема в том, что даже я не знаю, в чем этот выход состоит. Я не знаю, что именно ты должен сделать. Это единственная вещь, которой я не знаю в этом мире. Но кое-что я могу предположить.

– Что?

– Мир, в котором мы с тобой разговариваем, это не просто мир, а мир-водоворот, мир вины. Поэтому, скорее всего, ты должен сделать нечто, искупающее или хотя бы смягчающее вину. Может быть, я ошибаюсь. Это все, что я могла тебе сказать. Дальше думай сам. На твоем месте я бы не засиживалась здесь, а поскорей отправилась домой.

Ложкин поднялся и накинул лямку рюкзака на плечо.

– Я буду показывать направление, – сказала Ауайоо, – здесь есть несколько мест, где легко заблудиться. Ты поворачиваешь влево, а оказываешься справа. Что-то вроде невидимого лабиринта, основанного на искажении пространства. Просто иди по стрелке, и ты дойдешь. И не очень-то доверяй своим глазам. Верь только мне, иначе с тобой могут случиться серьезные вещи.

84. Серьезные вещи…

Серьезные вещи, о которых предупреждала Ауайоо, к счастью, так и не случились. Ложкин был осторожен, старался не смотреть по сторонам, и прошел лабиринт без особых проблем. Он чувствовал себя послушным мальчиком, и ему нравилось быть таким. Он был по горло сыт приключениями. Его ни капли не интересовали сейчас те удивительные тайны, которые, вполне возможно, хранил лабиринт. Однако самое главное ждало его впереди.

Он перешел через мост и оказался в хорошо знакомом месте. Уже подходя к окраинам города, он увидел девушку, сидящую на камне.

Валя подняла голову, и он узнал ее.

– Я ждала тебя, – сказала Валя. – Я чувствовала, что ты еще можешь вернуться.

– Ты думала обо мне? Спасибо.

– Спасибо? Самонадеянный дурак. Нет, я не думала о тебе. Я думала о той споре, которую ты можешь принести. Я здесь для того, чтобы не пропустить тебя дальше. Лично ты мне безразличен.

– Это правда? – спросил Ложкин.

– Почти правда. Даже если и не правда, это то, что важно сейчас. Тебя не было почти неделю. Все были уверены, что ты умер. Человек не может выжить в подземелье так долго. Лучше бы ты умер, честное слово. Спора у тебя?

– Да.

– Отдай ее мне.

– Я не могу.

– Дед тебя закодировал?

– Конечно. Ты же его знаешь.

– Да. Я его знаю. Но ты еще не знаешь кое-чего. За ту неделю, пока тебя не было, произошли серьезные вещи.

– Например? – спросил Ложкин и присел на большой камень, потому что его натруженные ноги уже дошли до такого состояния, что стоять он больше не мог.

Он развязал шнурок и пощупал огромный волдырь на ноге. Он понимал, что Валя скажет сейчас что-то важное, но это его почти не волновало. Отрава подземелья снова давала о себе знать.

– Когда ты ушел, мы поняли, что другого шанса у нас не будет, – сказала она. – Мы с братом.

– Я вам так мешал? – удивился Ложкин. – Забавно.

– Ты не мешал! Но та спора, которую ты мог принести, означала бы для нас катастрофу. Это был бы конец! Единственное, что нам с братом оставалось – это убить деда до твоего прихода. Не дожидаясь, пока ты сотворишь из деда нового кощея бессмертного. У брата было охотничье ружье. Он взял это ружье, хорошее ружье, из которого можно свалить лося. И мы попробовали убить деда. Вот так все и было.

Ложкин удивленно поднял голову.

– Вот как? Вы его убили? Вы убили деда?!!

Валя помолчала.

– Не совсем, – сказала она. – Брат выстрелил, и попал деду в плечо. Он не успел выстрелить второй раз, потому что появился Защитник. Защитник получил вторую пулю, в шею. Но ни одна из этих глиняных тварей не умерла. Они живучие, как пиявки. У брата был с собой еще топорик. Он отлично им владеет и предпочитает это оружие любому другому.

– И что же?

– Он сцепился с Защитником. Конечно, эта глиняная горилла была намного сильнее, но ведь он уже получил пулю, вдобавок, брат был вооружен. Короче, брат прикончил твоего Защитника, у него это получилось, но к концу всего этого дела он был небоеспособен. Защитник сломал ему позвоночник и половину ребер, когда в последний момент сжал ему грудь.

– Что было дальше?

– Дальше? Дальше подошел дед и убил его. Просто взял и убил. Брата больше нет. Вот так оно получилось. Радуйся, ты же его ненавидел!

Ложкин вспомнил могучего полоумного Беса. Нет, он не ненавидел брата Вали, на самом деле, Ложкин даже жалел его.

– И ты не плачешь, рассказывая об этом? – спросил он. – Ты так спокойна?

– Нет. То есть, я не плачу. Я уже выплакала все. И потом, это война. В войне гибнут люди, так это устроено. Сейчас не время плакать. Сейчас время сражаться.

– И ты решила дождаться меня?

– Да, а что еще я могла сделать? Если ты принесешь спору, то мне остается лишь камень на шею, и в колодец. Дед станет непобедим. А так, – я встретила тебя. Я не позволю тебе отдать спору. Выброси, уничтожь ее сейчас, или я уничтожу тебя. Прошу тебя, выброси ее сам, хотя бы в память о той ночи, которая у нас была. Подумай о ребенке, которого я ношу. Это твой ребенок. Все еще может быть так хорошо. Просто выброси эту спору, просто уничтожь ее. Найди в себе силы! Сопротивляйся! Ты же мужчина! Ты же сильный!

– Я не могу, – сказал Ложкин. – Ты прекрасно знаешь, что я не могу. Жалу сморва невозможно сопротивляться.

– Тогда почему же я до сих пор борюсь?!! – закричала она. – Почему брат мог бороться до последней секунды жизни? Ты не знаешь? Да? Так я тебе расскажу. Ты знаешь, что такое выкалывание мыслей?

– Кое-что слышал, – ответил Ложкин. – Была такая очень тонкая игла, которую пришельцы вкалывали в глаз, прямо сквозь зрачок. Перед этим они парализовали человека с помощью звукового сигнала. Игла, насколько я понимаю, находила зрительный нерв, через него подключалась к мозгу, и навсегда выключала в нем самые активные мысли и желания. При этом технология могла дать ошибку. Я думаю, что это проектировалось первоначально в расчете не на людей, а на иных существ. Поэтому у людей оставался шанс.

– Вот именно, – согласилась Валя. – У людей оставался шанс. Я тебе расскажу, какой шанс. Он, твой любимый дед, обездвиживал меня с помощью одного единственного слова, ни за что не скажу тебе, какого слова. Потом он насиловал меня. После этого он брал иглу и вкалывал ее в мой глаз. Естественно, что моим главным чувством была ненависть. Игла находила эту ненависть и выключала ее. После этого он отпускал меня. Постепенно я научилась притворяться. Я заставила его поверить, что люблю его. Мужчин очень легко обмануть в этом плане, даже умных мужчин. А дед не был умным. Но прошли долгие и страшные годы, пока он мне поверил.

– А брат?

– С братом было сложнее. Он был очень сильным, и сломить его было невозможно. Дед проводил на нем эксперименты, столь страшные, что я даже не могу об этом говорить. Даже сейчас не могу. Для этого деду было нужно безоговорочное подчинение. Он использовал и жало сморва, и отвары из особых трав и даже иглу, выкалывающую мысли. Но брат продолжал сопротивляться. Проблема в том, что элементарное внутреннее сопротивление возможно. Но, если ты сопротивляешься, ты чувствуешь невыносимую боль. Чем сильнее ты сопротивляешься, тем сильнее боль. Наконец, боль становится такой сильной, что разрушает твой мозг.

– И что же?

– Когда твой мозг начинает разрушаться, то разрушается и система контроля над этим мозгом. Ты понимаешь? Таким образом, умирая, ты получаешь частичную свободу. Но только умирая. Брат выбрал этот путь.

– Он освободился?

– Почти. Он дошел до того состояния, когда жало сморва перестало контролировать его мозг. Тогда он просто вырвал иглу из своего глаза и набросился на деда. К сожалению, дед был слишком силен. Дед много лет занимался укреплением своего тела. Специальным укреплением, с помощью нечеловеческих средств. Он был силен как пять или как десять человек вместе, я не знаю. У брата не было шансов. Они схватились, но дед победил.

– Что было дальше?

– Дальше дед отпустил его. Он отказался от своих опытов, потому что мозг брата был наполовину разрушен. С тех пор брат состоит на учете в психушке, регулярно пьет лекарства и все такое. Но он все равно не владеет собой. То есть, не владел, – поправилась она. – Ведь теперь его больше нет. Теперь все это в прошлом. Ты не представляешь, как трудно и невозможно было с ним жить. Сказать, что он стал психопатом, это ничего не сказать. Он был гораздо хуже. Отец с матерью его боялись, как бешеную собаку. Именно так, хотя внешне все было спокойно. И только я могла с ним говорить. Он часто бил меня. Я ведь была его сестрой. Поэтому я должна уничтожить деда. Даже не из мести. А потому, что эту грязную вонючую сволочь нужно остановить. Остановить сейчас!

– Ты будешь со мной драться? – спросил Ложкин.

– Нет. – Я тебя просто убью.

85. Я тебя просто убью…

– Я тебя просто убью, – сказала она и подняла с земли топорик.

– Ты такая страшная?

– Я гораздо страшнее, чем ты думаешь. Дед ведь модернизировал мое тело. Я без труда справлюсь с тремя такими, как ты. Однажды, когда мне было четырнадцать лет, ко мне пристали два мужика на улице. Они шли за мной до самого подъезда. Они вошли вместе со мной и попытались меня изнасиловать. Я предупредила их, сказала, что сделаю им больно. Они не поверили, и только рассмеялись. Они толкнули меня на пол. И тогда я перебила обе голени одному из них. Одним ударом я сломала ему обе ноги. Второй утащил его на своей спине. Поэтому, если ты думаешь, что справишься со мной, то ты ошибаешься.

– Тогда зачем тебе топорик? – спросил Ложкин. – Для подстраховки?

– Ты прав, – сказала она. – Я справлюсь с тобой и голыми руками. Можешь даже взять его сам, это тебе не поможет.

Она швырнула топорик в Ложкина, и тот едва успел отклониться.

– Ты не хочешь его поднять? – спросила Валя.

– Нет. Я справлюсь с тобой голыми руками, – ответил Ложкин.

Он увидел, как тень сомнения мелькнула в ее глазах. Но только на мгновение.

– Да? Попробуй! – с неожиданной злобой крикнула она.

Она быстро, как пантера, метнулась в сторону Ложкина. Это был такой прыжок, которому позавидовал бы олимпийский чемпион. В ту же секунду Ложкин лежал на земле.

– Даю тебе последний шанс, – сказала она. – Сейчас я разорву тебе горло.

– Замри! – приказал Ложкин.

И вдруг вся ярость осыпалась с ее лица, как лепестки страшных цветов. Ее лицо стало лицом обиженного ребенка. В ее глазах догорало пламя двух черных костров. Пламя догорело, и глаза наполнились слезами.

– Прости меня, – сказал Ложкин и поднялся. – Дед проговорился мне однажды. Он показал мне, как действует команда "замри!" на карликов; а потом он даже сказал, что использовал эту команду на людях. Когда ты припомнила, что он мог парализовать тебя с помощью единственного слова, я вспомнил об этом. Я вспомнил команду "замри!". Мне, правда, очень жаль, что все так получилось. Но я отдам спору деду, я не могу ее не отдать. Но я не могу оставить тебя здесь в таком виде. Так, что же это старый урод говорил своему карлику, чтобы освободить его от паралича? Так, я вспомнил.

Но всякий случай Ложкин отошел на безопасное расстояние, предварительно подобрав рюкзак, в котором была спора. Потом отошел еще на пять шагов.

– Пошла! – скомандовал он, и Валя упала на землю. Она плакала и даже не пыталась встать.

Эти две команды, "замри!" и "пошла!" действовали на нее точно так же, как и на глиняного карлика.

– Может быть, мы еще встретимся при других обстоятельствах, – сказал он.

– Никогда! – ответила Валя.

– Почему?

– Это была наша последняя встреча.

– Как знаешь.

Он отвернулся и пошел, прислушиваясь к звукам за своей спиной. Он ожидал повторного нападения, но ничего не случилось. Он так и запомнил ее: сидящей на земле и плачущей. Отчего-то ему тоже не верилось в будущую встречу.

Когда он подошел к дому, то увидел кое-что новое. У самой двери стояла статуя в человеческий рост. Лицо фигуры было занавешено белой тканью. Это была фигура молодой женщины; Ложкин подошел к ней и протянул руку, чтобы убрать ткань. В последний момент он передумал.

Фигура была вылеплена или вырезана из неизвестного Ложкину материала. То, что он видел, было невероятно. Подобную скульптуру мог изваять лишь гений. Пропорции и форма человеческого тела были немного искажены, изменены, но ровно настолько, чтобы открыть ту глубину, которая скрывается за ними. Искусство – это чудо, это не магия и не фокус, но волшебство и колдовство, когда происходит то, что не может происходить, и нет в этом никакого обмана, никаких заклинаний или взмахов палочками, а есть концентрация и кристаллизация древнейшей, самой могучей и самой незаметной сущности существования, кристаллизация в простой образ. Так смутная материя облака превращается в четкую геометрию снежинки. Фигура была нечеловечески прекрасна.

Он разбудил Ауайоо.

– Откуда это? – спросил он. – Кто мог сделать это?

– Никто. Никто не делал этого. Это твоя смерть, – ответила Ауайоо.

– Смерть?

– Как только ты отдернешь покрывало с ее лица, ты умрешь. Но тебе не обязательно это делать. Эта фигура означает лишь то, что твоя смерть приближается. С каждым днем бы будешь видеть эту фигуру все чаще и все ближе. Тебе все сильнее будет хотеться взглянуть на ее лицо. Однажды ты не выдержишь и снимешь покрывало. Тогда ты умрешь. Это всего лишь символ приближающейся смерти, такой же символ, в сущности, как температура в сорок один и две десятых или кровяное давление в сто восемьдесят на двести сорок.

– Но если я не стану снимать покрывало? – спросил он.

– Тогда, рано или поздно, оно упадет само. У тебя еще есть время, но на твоем месте я бы привела в порядок дела и приготовилась. Что ты стоишь, иди! Чем быстрее ты покинешь подземелье, тем лучше. В чем дело?

Ложкин немного постоял молча, затем положил руку на ручку двери.

– Честно говоря… Нет, я не то, чтобы боюсь. Я не хочу отдавать спору, не хочу снова погружаться во все это, видеть и слышать деда, и все такое… Нет, я просто боюсь входить в этот дом.

86. Дом…

Дом изменился за ту неделю, что Ложкин отсутствовал. Несомненно, дед к чему-то готовился. Полы были усыпаны всевозможным мусором и обрывками оберточной бумаги. Прямо на полу в большой гостиной лежала гора глины, тонны на две или на три. Большинство стульев были перевернуты. В комнатах стояли странные приборы и неизвестные Ложкину предметы.

Дед встретил Ложкина с радостным удивлением. Казалось, что он не верит своим глазам.

– Шесть суток! – сказал он. – Больше, почти семь! Как тебе удалось?

– Я жевал траву, – соврал Ложкин. – Наверное, в ней были особенные витамины.

Дед наморщил лоб.

– Витамины? Ты сам это придумал?

– Надо же мне было как-то спасаться!

– И никаких побочных эффектов?

Ложкин оттянул верхнюю губу и позволил деду заглянуть себе в рот. Зубы верхней челюсти все еще оставались сдвинуты, а на месте выпавших кабаньих клыков зияли две дыры.

– Ничего себе! – удивился дед. – Это тоже из-за травы?

– Скорее всего.

– Никогда бы не подумал, что трава производит такой эффект. Ты жевал всю траву, или что-нибудь особенное выбирал?

– Всю подряд.

– Надо будет этим заняться, – сказал дед. – Покажи руку.

Ложкин показал деду то место, где раньше была спора. Рука двигалась плохо, потому что трицепс был практически разрушен. На месте мышцы осталась впадина, глубиной до самой кости. Кость была прикрыта плотной коричневой пленкой.

Дед осмотрел спору и остался совершенно доволен.

– Когда все закончится, – сказал он, – я тебя за это награжу. Я дам тебе столько золота, сколько ты сможешь поднять. И орден, конечно. Я обязательно должен учредить орден. Но это не сейчас. Еще нужно подождать. Ты уже знаешь, что у нас здесь случилось?

– Нет, – соврал Ложкин.

– На меня напали. Один из моих старых врагов. Он убил Защитника.

– Жаль, – ответил Ложкин. – Жаль Защитника, я с ним почти подружился.

– Ерунда, это его работа – отдать за меня жизнь. Ни на что другое он не годился. В крайнем случае, сделаешь еще одного такого; я не думаю, что это будет нужно. Но меня очень волнует один момент. Ты знаешь что?

– Что?

– Ты изготовил эту куклу в обход всех правил. Тебе б за это задницу надрать надо, ну да ладно. Понимаешь, когда обезьяна откладывает яйца, это одно. Но когда человек откладывает яйца, это уже совсем другое.

– Он отложил яйца? – удивился Ложкин.

– Вот именно! А зачем, по-твоему, он свил себе гнездо? И проблема даже не в этом. Когда он умер, я сразу же разбил три яйца. В них уже начали формироваться эмбрионы.

– Ну и что?

– А то, что яиц было пять! И я понятия не имею, куда делись остальные два. До тебя дошло?

– Дошло, – ответил Ложкин.

– Ничего до тебя не дошло! Существа, которые вылупятся, способны к самостоятельному бесполому размножению! Они могут размножаться очень быстро. Каждое из них будет в двадцать раз сильнее человека. Это создаст для меня большие проблемы. Придется защищать человеческий род. А ведь они обязательно вылупятся, если не найдется такого человека, который вовремя уничтожит яйца. Ты видишь, что ты наделал? Ладно, проехали. Сейчас иди и отдыхай. Вечером я тебе кое-что покажу. Мне надо заняться спорой.

– Вы будете защищать человеческий род? – удивленно спросил Ложкин. – Вы?

– А кто же еще? Если я начну работать прямо сейчас, то через сорок восемь часов все будет готово. Я стану вечным, более вечным, чем галактики. Во всяком случае, более вечным, чем любая дрянь на этой дряной земле. И тогда родится бог. Всего сорок восемь часов, только подумать! Мне хочется сделать что-нибудь символическое, я не знаю. Ты можешь запрограммировать компьютер так, чтобы он показывал обратный отсчет? От сорока восьми до нуля, причем с минутами и секундами. И обязательно большими цифрами, на весь экран? Разве тебе не хочется быть причастным к этому? К рождению бога?

– Ваш компьютер сломан, – сказал Ложкин.

– Да? Жаль. Я думал, что ты его починил. Ну да черт с ним, не надо.

Весь этот день Ложкин проспал, как убитый. Около восьми вечера дед разбудил его и потащил за собой в мастерскую. Он был возбужден и немного пьян.

Ложкин сразу заметил, что в мастерской прибавилось оборудования. В углу лежала куча глины, и от этого казалось, что здесь затевается ремонт.

– Я натаскал все это сам, – сказал дед, – даже спину потянул. Сам таскал ведрами. Каждое большое ведро весит до сорока килограмм. В моем-то возрасте! Глины мне нужно много. Чем больше, тем лучше. Теперь будешь таскать ты, а я буду лепить. Но сейчас я тебе покажу кое-что, как и обещал. Смотри!

Он жестом фокусника сбросил покрывало со стола.

На столе лежало человеческое тело. Ложкин сразу узнал его. Это был Бес, брат Вали. Тот самый человек, который напал на деда и был убит. Однако, тело не выглядело мертвым.

– Он жив? – спросил Ложкин.

– Вроде того. Это тот, кто на меня напал. Он даже стрелял в меня. Но пуля для меня это пустяк, ты понимаешь? Пуля может лишь отколоть кусочек моей плоти, но не убить меня самого. Причем плоть быстро восстанавливается. Материал, их которого я сделан, на самом деле мягкий, но становится хрупким при ударном воздействии. Результат примерно такой, как если бы пуля попала в бетонную стену. Она всего лишь откалывает кусочек.

– А зачем он лежит здесь? – спросил Ложкин.

– Я оживил его. Я сумел оживить его спустя четыре часа после смерти мозга. Это до сих пор никому не удавалось. Представь себе солдатов, которых находят через несколько часов после боя и снова возвращают в строй. Представил, а? Я сделаю это! Я уже могу делать это. Смотри! Это лежит первый такой солдат.

87. Солдат…

Солдат, лежащий на столе, выглядел не лучшим образом. Ложкин вспомнил слова Вали о том, что Защитник смял ему ребра и сломал позвоночник. Грудная клетка Беса оставалась сплюснута и искажена. Несколько наспех зашитых ран выглядели отвратительно. Вся кожа лежащего человека имела странный оттенок, но не серый, как у мертвецов, а, скорее, голубоватый. На неподвижном лице застыла дебильная гримаса.

– Это была одна из моих самых больших неудач, – сказал дед. – Я подобрал его еще голодным пареньком, лет пятнадцати. Я проводил на нем некоторые простые опыты и платил ему деньги. Небольшие деньги, конечно. Таких людей нужно держать на голодном пайке, иначе они распускаются. Он был обыкновенным уличным сявкой. Грязная и наглая обезьяна. Я начал лепить из него человека.

К сожалению, он оказался строптивым и агрессивным. Я работал над ним несколько лет, но он оставался непослушным. Я вложил в него новые знания и новые привычки. Я дал ему элементарную культуру и исправил его здоровье. В пятнадцать лет, между прочим, он уже был алкоголиком; я излечил его от этого.

Но, ты знаешь, через некоторое время я стал его подозревать. Потом я убедился, что он пытается украсть мои тайны. Несколько раз я его ловил на мелочах. А однажды он попытался вынести из дому мешочек с глиной. Это было уже слишком. Эта сволочь пыталась препираться, но я применил к нему свои методы. Я его прилично, как бы это выразиться, потормошил. И вот что я узнал. То, что он получил от меня, он пытался использовать против меня. Он торговал моими секретами! Ты можешь себе это представить? К сожалению, я так и не узнал, кому он все это продавал. Просто потому, что он сам знал очень мало. Но именно с той поры я начал чувствовать себя не в безопасности. Я видел, что за мною наблюдают. Очевидно, были люди, которые сознательно, за хорошие деньги покупали те малозначащие крохи, которые этот подонок пытался украсть у меня. Такая заинтересованность ничего хорошего не обещала.

К счастью, он не успел вынести глину. Он вообще не знал, что это за глина. Он на самом деле знал очень мало. Но с тех пор я постоянно ожидаю, что эти люди появятся. Уже несколько раз я убеждался, насколько они сильны. Впрочем, теперь, после того, как ты принес спору, это не имеет значения. Теперь я все равно сильнее, да? – и он отвратительно самодовольным жестом потрепал Ложкина по щеке.

– Что вы сделали с ним тогда? После этого? – спросил Ложкин.

– С предателем? Вначале я хотел его убить. Просто уничтожить, потому что он это заслужил. Он укусил руку, которая его кормила. Его нужно было наказать. Потом я решил попытаться еще раз, попытаться его исправить. Я стер из его мозга память о произошедшем. Потом снизил его интеллект.

– Зачем?

– Потому что именно интеллект помогал ему догадываться о некоторых вещах, о некоторых моих секретах. Умный враг – это страшный враг. Глупый враг – это всего лишь враг. Я снизил его интеллект, а потом стал настраивать систему послушания. И у меня ничего не получилось.

– Он не забыл?

– Нет, он забыл обо всем. Тут все в порядке. Но он оставался непослушным. Он даже попытался на меня напасть. Тогда я просто прогнал его. Он все еще рычал на меня, как лев с вырванными зубами и когтями. Я больше этой тварью не интересовался. Это все было пять лет назад. С тех пор у меня появились новые методы влияния на мозг. И сегодня я собираюсь их применить.

– Сегодня? – удивился Ложкин.

– Да, именно сегодня. Он пришел ко мне и попытался меня убить. Он опять вернулся за моими секретами. Но теперь он в моей власти. Теперь я наконец-то заставлю его слушаться. Смотри, как это будет. В принципе, все уже почти готово. Садись сюда и не мешай мне. Смотри и запоминай.

Дед открыл шкафчик и достал оттуда несколько ящичков с инструментом. Развернул нечто, напоминающее гофрированную пластмассовую трубку, и вынул из нее длинную тонкую иглу. Оттянул веко лежащему человеку и вставил иглу в глаз. Затем проделал то же самое с другим глазом.

– Ему не больно? Он ничего не чувствует? – спросил Ложкин.

– Чувствует, а как же. Но это его проблемы. Сейчас он полностью парализован. Эти две иглы, в общем, контролируют его мысли и возможные агрессивные порывы. Сейчас я буду делать самое главное; я подключаюсь к спинному мозгу и буду работать оттуда.

Дед достал что-то вроде металлического крюка и воткнул лежащему человеку в бок. Подвигал вперед и назад. Потом подключил эту штуку к странного вида аппарату. После этого начал поворачивать голубые диски разного размера. Это продолжалось около четверти часа. Затем он взял светящийся голубой шар, с виду стеклянный, и подвесил его над головой лежащего человека. Шар висел в воздухе, ни на что не опираясь, и медленно поворачивался.

– Должно быть все в порядке, – сказал дед. – Я прогнал тесты, результаты удовлетворительные. Но, ты знаешь, никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

– Что вы хотите получить? – спросил Ложкин.

– Хорошего преданного раба. Не глиняную мумию, а настоящего человека. Это ведь совершенно другое дело. Полностью программировать человеческий мозг у меня пока не получалось. Получалось только на время, для отдельных заданий. Я сейчас хочу получить настоящую искреннюю преданность. Как у хорошей дрессированной собаки. Знаешь, как называли этого человека? Бес. Пожалуй, я оставлю ему эту кличку, она мне нравится. Для начала он будет моим телохранителем. Я хочу, чтобы он стал настоящим живым дьяволом. У него есть все шансы.

– А если он вас снова предаст?

– Не выйдет. Сейчас я знаю, как его проверить. Совершенно точно проверить.

– Никакая проверка не может быть точной, – возразил Ложкин.

– Ха! Ты еще не знаешь, что я придумал. Я свяжу его кровью, настоящей кровью. Такая проверка, лучше которой просто не бывает. Проверка на сто один с половиной процент. Просыпайся!

Человек, лежащий на столе, вздрогнул, вначале пошевелил руками, затем сел. Дед выдернул крюк из его бока, вынул и одну из глазных игл.

– Я слушаю тебя, Господи! – хриплым голосом сказал Бес. – Я жду твоего приказа.

– Я приказываю тебе убить. Согласен ли ты это сделать?

– Я счастлив повиноваться твоим приказам.

– Ты должен убить двух человек. Что ты об этом думаешь?

– Я счастлив повиноваться, – повторил Бес.

– Отлично. Сегодня ты должен убить своих отца и мать. Что ты об этом думаешь?

– Я счастлив.

– Ну вот и ладненько, – сказал дед. – Сегодня их и прикончишь. И смотри, чтобы тебя не поймали. Ты мне еще пригодишься.

– Вы не можете этого сделать! – возмутился Ложкин.

– Еще как могу. Его родители достаточно попортили мне кровь в свое время. Очень склочные и наглые старики. Вначале они говорили, что я издеваюсь над ребенком, потом говорили, что я мало плачу. Они дважды заявляли на меня в милицию. Я им в свое время пообещал, что это не сойдет им с рук. А я всегда выполняю свои обещания. А кроме того, лучшей проверки на верность придумать просто невозможно. У тебя есть другие предложения? Если есть, я тебя слушаю. Нет? То-то же!

– Но ведь это преступление! Ведь есть закон!

– Закона больше нет. Теперь я закон.

– Но есть хотя бы мораль!

– Ты еще ничего не понял, малыш. Морали тоже больше нет. Теперь я мораль. Мое желание – мораль. И даже моя прихоть. И путь кто-то попробует против этого возразить! И, кстати, – добавил он. – Та дверь в подвале, которую ты изготовил, помнишь? Я разгадал твой секрет. Все было так просто, так на поверхности, что… В общем, ты молодец, что до этого додумался. Но, пока тебя не было, я вылепил из глины ключ, который прекрасно может отпереть и запереть твой замок. Поэтому ты уже не сможешь закрыть от меня подземелье. И не сможешь спрятаться от меня там. Запомни это, малыш. Ты не сможешь от меня спрятаться. И не дай бог, ты это забудешь. Ха-ха, ты думал, что меня обманул с этой дверью! Но ведь из глины можно вылепить все! Ключ в том числе! На то она и глина.

88. Глина…

Глина и на самом деле оказалась очень тяжелой. Раньше Ложкин не замечал этого. Но сейчас, когда с раннего утра дед отправил его таскать тяжелейшие ведра, Ложкин впервые понял это.

Ложкин набирал глину в ведра, приносил в дом и высыпал прямо на пол. Видимо, дед намеревался вылепить нечто грандиозное. Дед спешил, подгоняя Ложкина каждый раз, когда видел его с ведром. За ночь дед успел вылепить неправдоподобно огромного черного пса. Пока что это пес лежал во дворе, прикованный толстой стальной цепью. После двадцатого ведра у Ложкина начала болеть спина, а после сотого он уже едва мог пошевелиться. Глина была очень тяжелой. В подземелье Ложкин уже выкопал маленькую пещерку, оранжевые стены которой были влажными и прохладными. Прошло время, и он уже потерял счет ведрам. Следующее ведро он уже просто не мог поднять.

Он лег на глину, рядом с полным ведром, и начал думать. Выход? Какой может быть выход? Единственный козырь, ключ от двери в подземелье, у него отобрали. Что он мог сделать? Остановить убийство? Но как? Сообщить в милицию, как это уже дважды, если верить деду, делали родители Беса? Это глупейший вариант: что может он сказать? То, что дед запрограммировал человека на убийство родителей? Кто этому поверит? Попробовать самому предупредить этих стариков? Но он не мог выбраться из дому, прежде всего, из-за пристального внимания деда. А, кроме того, из-за огромного черного пса.

Ложкин разбудил Ауайоо.

– Где Валя? – спросил он. – В последний раз я ее видел в подземелье. Она еще здесь?

– Нет, разумеется. Зачем она тебе?

– Она могла бы остановить брата, или хотя бы предупредить стариков. В конце концов, спрятать их куда-нибудь.

– Бесполезно, – сказала Ауайоо. – Он все равно их найдет. К тому же, Вали нет здесь. Сейчас она в городе, покупает продукты.

– Можно ли с нею связаться?

– Нет.

– Что же мне делать?

– Послушай, – сказала Ауайоо, – я обязана знать лишь то, что происходит, и то, что происходило когда-то. Да и то, в рамках своей компетенции. Я не могу предсказывать будущее и, тем более, не могу выбирать для тебя варианты действий для достижения этого самого будущего. Я просто не умею советовать. Я не умею, даже если хочу. Не нужно просить у меня совета.

И она отключилась.

В голову совершенно ничего не приходило. В любом случае, думал Ложкин, это убийство окажется лишь первым из многих и многих. Есть ли большая разница между миллионом загубленных жизней и миллионом двумя? Лучшим выходом было бы остановить деда прямо сейчас, раз и навсегда. Как это сделать? Ложкин взял в руку комок глины и смял его. Глина была влажной и удивительно пластичной. А почему бы и нет?

Ложкин плюнул на комок глины и начал лепить. Через минуту в его пальцах зашевелилось странное существо, ни капли не похожее на человека. Больше всего оно напоминало осьминога с короткими щупальцами. Внутри большой головы был большой мозг. Мозг этого существа занимал восемьдесят процентов от объема всего тела. Ложкин вылепил мыслителя.

– Добрый день, – сказал Мыслитель и наморщил лоб.

– Приветствую тебя, – ответил Ложкин.

– Ну, не обязательно так официально, – возразил Мыслитель. – Предупреждаю тебя, что выполню всего лишь одно твое желание. Я не собираюсь служить человеку. Это так же противоестественно, как если бы человек прислуживал обезьяне. Я высшая ступень эволюции по сравнению с тобой.

– Но я тебя создал!

– Вот поэтому я и выполню твое единственное желание. И только в том случае, если оно будет касаться этого мира. На другие миры мое влияние не распространяется. Говори.

– Я хочу нейтрализовать деда, – сказал Ложкин. – Если он получит ту власть, которой хочет…

– Давай называть вещи своими именами, – перебил его Мыслитель, – не будем никого "нейтрализовать". Его можно только убить. И то, только до завтрашнего утра. Потом будет поздно. Если ты готов убить его, я тебе помогу. Ты готов?

– Я не знаю.

– Хорошо. По крайней мере, ты попробуешь. Остальное – это твои проблемы. Возьми немного глины прямо сейчас, и вылепи шар, величиной с бильярдный. Я подожду, пока ты это сделаешь.

Ложкин вылепил шар и отдал его Мыслителю, который сосредоточенно ощупал шар своими отростками.

– Порядок, – сказал Мыслитель. – Теперь носи эту вещь с собой. Это мой тебе подарок: телепатическое ружье. Оно убивает наповал, но имеет лишь один выстрел. Ты должен сосредоточиться на своей жертве и мысленно представить, что нажимаешь на курок.

– И он умрет?

– И он умрет навсегда, – сказал Мыслитель. – Никто и никогда не сможет его оживить. Это исключительное оружие абсолютной смерти. Умрет не только он. Исчезнет даже его портрет в галерее предков. Тебя это устраивает?

– Я не знаю, – сказал Ложкин. – Я понимаю, что это нужно сделать, но не знаю, смогу ли я.

– В любом случае, я уже выполнил твое единственное желание. Сейчас я ухожу.

– Почему ты не хочешь остаться?

– Тут становится слишком опасно, – сказал Мыслитель. – По-настоящему опасно. Я не собираюсь оставаться с тобой ни одной лишней минуты.

Сказав эти слова, он исчез. Ложкин держал бесполезный шар на ладони. Телепатическое ружье. Страшное оружие абсолютной смерти. Оружие, которое он никогда не сможет применить. Ложкин понимал, что никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах, даже защищая свою жизнь или чужие жизни, не сможет убить человека. И не потому, что он был слаб, сентиментален или считал, что даже последний изувер достоин жить. Он не имел на этот счет никаких особенных убеждений. Виной всему была Эрика, девушка, которая умерла с глазами, полными слез. И потому Ложкин не мог уничтожить деда.

Вдруг он почувствовал странный запах. Что-то происходило с глиняной пещеркой. Он встал на ноги и коснулся пальцем красной капли, выступившей на стене. Не было никаких сомнений: на глиняной стене выступили капли крови. Ложкин посмотрел на часы: пятнадцать минут третьего. Что-то страшное произошло в этот момент.

Он вытащил ведро из пещерки и понес его к дому. У дверей снова стояла фигура с занавешенным лицом, фигура, к которой он уже начал привыкать. Сейчас белое покрывало статуи было запачкано в кровь.

89. Кровь…

Кровь осталась и на его одежде; футболка и джинсы были испорчены; кровь не сворачивалась и не высыхала, оставаясь отвратительно липкой. Ложкин поставил ведро во дворе, а сам вернулся в дом, чтобы переодеться.

Он нашел деда в самом веселом расположении духа. Дед даже мурлыкал песенку, что было на него совсем не похоже.

– У тебя футболка в крови, – заметил дед. – Оцарапался, что ли?

– Это не моя кровь.

– А чья же?

– Кровь появилась сама собой, пятнадцать минут назад.

– Ты точно заметил? – удивился дед. – Надо же! Как раз пятнадцать минут назад мой раб выполнил приказ.

– Он убил своих родителей?

– Ну да, ты же слышал, что я ему приказывал. Война началась. Я думаю, что кровь – это символ.

– Символ убийства? – спросил Ложкин.

Дед на мгновение задумался.

– Нет, вряд ли, – сказал он. – Это слишком мелкое деяние, чтобы отразиться так на подземелье. Смерть двух человек ничего не значит. Это символ начала войны. Война всегда означает кровь, большую кровь. Кровь, и очищение, в конце концов. Пора сделать кровопускание этому миру, от этого он станет только здоровее. Конечно, я не говорю о простых людях. Я говорю лишь о тех, кто посмеет встать против меня. Ты знаешь, сейчас мне даже приходится изменять свою речь. Я привык говорить ерундовые присказки, вроде "слава богу" или "боже мой!". Теперь я просто не могу этого сказать. И это трудно, приходится поправлять себя.

– Потому что вы сами стали богом?

– Именно поэтому. Какой бог может быть у меня? Зачем богу господин? А? Я вижу, ты боишься, мелкая ты душонка!

И он искренне рассмеялся.

– А если кто-то другой захочет стать богом? – спросил Ложкин.

– Ты что-то об этом знаешь? – насторожился дед. – Что ты можешь об этом знать?

– Я был у водопада миров.

– О! Ты забирался так далеко! И что же?

– Я узнал, что этот дом уже под прицелом. Они похитили девочку из дома напротив, а та им все рассказала и вывела их на ваш след. Эти люди уже давно занимаются феноменом Еламово. Вначале они изучали его в научных интересах, потом начали зарабатывать деньги. Теперь они собираются захватить подземелье.

– Ты действительно что-то знаешь, – сказал дед. – И я сомневаюсь, что водопад рассказал тебе это. Водопад порой дает интересные видения, но он не умеет говорить. Но, откуда бы ты это ни узнал, меня это не интересует. Кости уже брошены. Этот дом под надежной охраной. Тысячи мелких демонов шныряют в траве во всех ближайших садах и парках. Да что я говорю, какие там тысячи! Гораздо больше! Они предупредят меня о приближении врага, если враг появится. Во дворе есть собака, тело которой прочно, как сталь, а сила ее такова, что за считанные секунды она убьет льва. И, наконец, в моей мастерской уже готов по-настоящему сильный зверь. Настоящий охранник, которому нипочем даже танковая атака. А ты говоришь о происках каких-то мелких врагов. Впрочем, уже завтра утром я обойдусь и безо всех этих защитных средств. Я буду сам себе защитой. Хочешь посмотреть, куда идет глина, которую ты приносишь? Идем, я покажу, покажу.

Они прошли в мастерскую. Видимо, дед работал всю ночь, потому что зверь был уже готов. Столы были сдвинуты, а огромное тело, величиной с носорожье, покрытое короткой черной шерстью, лежало на полу и медленно дышало. Зверь спал, гора мускулов вздымалась и опадала.

– Два с половиной кубометра глины, – сказал дед. – Как он тебе нравится?

– Что это? – удивился Ложкин.

– Я еще не решил, как его назвать. То есть, именно этому экземпляру я уже дал имя. Я зову его Меф, то есть Мефистофель. Ничего подобного в природе не существует. Прочность его тела выше, чем прочность стекла, и притом никакой хрупкости, ты заметь себе. Я хотел придать ему прочность алмаза, но немного не дотянул. Спешка, я все делаю в спешке, как видишь. Но это только начало. Когда я организую свою безопасность, я налажу промышленное производство. Это будут биологические роботы, воспроизводящие сами себя. Они будут сами копать и носить глину и сами делать свои, послушные мне, копии. А этот зверь будет просто мышкой по сравнению с ними.

Ложкин обошел "мышку", едва протиснувшись у стены.

– Он не пролезет ни в двери, ни в окно.

– Ничего. Он пробьет стену, как лист бумаги, – сказал дед. – Не беспокойся на этот счет.

– Что, если он выйдет из-под контроля?

– Он никогда не выйдет из-под моего контроля.

– Что если…

– Если меня не будет? – спросил дед. – Ты на самом деле такой тупой или притворяешься? Я буду всегда! В том-то и дело, что я буду всегда.

– Если на нас нападут до завтрашнего утра?

– Ну и что, если на нас нападут до завтрашнего утра? – не понял дед.

– Например, просто предположим, они сумеют вас уничтожить. Что станет с этой тварью?

– В этом случае, зверь сумеет за меня отомстить. И эти люди пожалеют о том, что прожили так долго. Не горюй, малыш, все образуется. Нам сейчас остается только дождаться утра.

90. Утро…

Утром дед закончил последние приготовления, какими бы они ни были. Некоторые вещи он держал в секрете ото всех. Наступал торжественный момент. Дед вручил Ложкину видеокамеру, побрился, надел приличный костюм и даже написал на бумажке короткую речь.

– Когда я махну рукой, – сказал он Ложкину, – начнешь снимать. – Я скажу несколько вступительных слов, а потом выпью препарат. Перестройка моего тела займет около минуты. От нескольких секунд до одной минуты. Потом я скажу свою основную речь. Программную, так сказать. Я расскажу, что я хочу сделать с этим миром за ближайшее столетие.

Он криво усмехнулся, и Ложкину показалось, что на его лице даже мелькнула тень смущения, так, будто дед собирался сказать о сокровенном, и не был уверен, что его поймут.

– И что же вы хотите?

– Скоро услышишь. Примерно так. Я собираюсь уничтожить голод, болезни и войны. Настрою экологию, запрещу преступность. И у меня есть самая интересная идея: а заставлю хороших и полезных людей жить дольше, а плохих меньше. Я буду награждать дополнительными годами и десятилетиями жизни. Люди будут жить намного дольше, и каждый постарается приносить пользу. Как видишь, я стремлюсь только к добру.

– Я часть той силы, что, стремясь к добру, творит лишь зло, – сказал Ложкин.

– О чем это ты?

– Перефразировал одну великую книгу.

– Я не часть, – возразил дед. – С сегодняшнего дня я вся сила, вся сила целиком. Другой силы, равной мне, в этом мире больше нет. Ну, хватит базикать, приступаем к делу.

Ему резануло слух это странное слово "базикать". Где-то Ложкин его слышал, даже не просто слышал, он был хорошо знаком с человеком, который любил приговаривать это слово, надо или не надо. Кто это был? Когда это было? Он не успел вспомнить; он взял камеру и начал снимать.

– И вот наступает главный момент в человеческой истории, – говорил дед, – все, что было до этого, не сравнимо с тем, что произойдет сегодня. Конечно, важность этого момента станет понятна лишь со временем. Большое видится на расстоянии, как сказал какой-то политик. Сегодня в мир приходит бог. Бог, который нужен был этому миру, но который ушел из этого мира в незапамятные времена, ушел и оставил этот мир сиротой. Я не говорю о смертных богах, это же не бог, если его можно распять на кресте. Сегодня рождается бессмертный, вечный, истинный бог! Этот момент настал!

Он поднял небольшую стопку с коричневым веществом и поднес к губам. Казалось, что он колеблется; возможно, он просто хотел получше запомнить это мгновение.

– Ну, с богом! – сказал он, – То есть, что я говорю…

И в этот момент во дворе послышался шум. Дед все так же стоял со стопкой в руке, но выражение его лица изменилось. Во дворе послышался странный звук, напоминающий шипение струи воды.

– Меф! – закричал дед каким-то тонким, почти звериным голосом, и опрокинул содержимое стопки себе в рот. В ту же секунду в комнату ворвались какие-то люди в черном; Ложкин не успел разглядеть ни сколько их, ни откуда они взялись; его грубо и больно толкнули в спину; он свалился на пол; сверху упала стальная вешалка с несколькими рабочими халатами; потом раздался такой удар, что казалось, дом развалится на куски.

Ложкин поднял голову. Два человека в черном поливали деда струями какой-то жидкости из шлангов. Еще четверо держали его под прицелом автоматов. Как только шланги опустились, автоматы начали стрелять. Дед стоял почти неподвижно, и лишь все сильнее сгибался вперед. От его тела откалывался кусок за куском; наконец, он переломился пополам и рухнул на пол. И в этот момент дом потряс еще один удар.

Удар был таким сильным, что одна из стен комнаты разлетелась на куски, а потолок сразу же просел. В облаке пыли появился Меф. Он был ужасен. Ложкин впервые видел его стоящим. Очевидно, существо произвело соответствующее впечатление и на нападавших; они опустили автоматы и замерли с отвисшими челюстями. Меф стоял, опираясь на задние лапы и толстый раздвоенный хвост. В передней части он напоминал чудовищного богомола, но был намного толще, а мышцы, холмами ходившие под кожей были просто колоссальны. Его неподвижность продолжалась не больше секунды.

Меф выбросил передние лапы вперед, и они развернулись, как лапы хищного насекомого. В то же мгновение двое людей в черном были перерублены пополам. Еще двое попытались облить его из своих шлангов, но Меф мгновенно сделал из них фарш. Впрочем, жидкость, попавшая на тело, Мефу явно не понравилась; он наклонился в сторону и сделал такое движение, будто пытался сбросить нечто со своей кожи. Скорее всего, именно эта жидкость помогла нападавшим так быстро справиться с огромной собакой во дворе.

Затем он поднял передними лапами те куски, которые остались от деда.

Он поднес тело деда к глазам и несколько секунд внимательно смотрел на него. Все люди в черном, и живые, и мертвые, неподвижно лежали на полу. Ложкин стоял, прижимая к себе вешалку, прислонившись спиной к стене. Чудовище отбросило тело деда и посмотрело на Ложкина. И в этот момент Ложкин понял, что оно разумно.

Их глаза встретились. В следующую секунду Меф выломал кусок стены и ушел.

Ложкин продолжал стоять, держа в руках вешалку с халатами. Четверо людей в черном встали с пола.

– Почему он ушел? – спросил один из них.

– Он обрел свободу, – ответил Ложкин. – Теперь мы все будем ждать его возвращения.

– Ничего, мы его встретим, – сказал один из людей в черном. – Смотри, мы едва не опоздали.

Он поднял половину руки, оставшуюся от деда. Эта часть тела была до сих пор жива; пальцы шевелились.

– Ты думаешь, что мы не сможем ее убить? – спросил другой.

– Если трансформация началась, то не сможем.

– Никак?

– Ты не сожжешь ее даже в ядерном реакторе. Она вечна.

– Сволочь. Он почти успел. Так, сейчас быстро здесь все убираем и уходим.

Ложкину надели на голову непрозрачный мешок и заломили руки за спину. Затем его бросили в машину и прижали к полу, так, что двигаться он не мог. Машина ехала быстро, потому что ее порой заносило на поворотах. Ложкин пытался прислушиваться к тому, что говорили эти люди, чтобы понять хотя бы что-нибудь. Они перебрасывались короткими фразами, часто отдельными словами, как люди, очень хорошо знающие друг друга. И, сколько бы Ложкин ни старался, он не мог понять, о чем же был этот разреженный, как воздух стратосферы, разговор.

91. Разговор…

Разговор начинался культурно, но это никак не значило, что он так и закончится. Чего стоил один только мордоворот, прогуливавшийся по веранде.

– Зовите меня Виктор, – сказал низенький полный человечек с ницшеанскими усами и протянул Ложкину руку. – Садитесь, есть большой разговор. Чаю?

Обстановка кабинета была довольно скромной: несколько диванов, стол оригинального дизайна, стереосистема и телевизор. В углах стояли две небольшие пальмы, а за французским окном сияла веранда, полная солнечного света. У стены стояла фигура женщины с лицом, закрытым покрывалом.

– Нет, спасибо, – отказался Ложкин.

– Сегодня мы потеряли четырех человек, – сказал Виктор. – Но это все равно была победа. Это война, а потери в войне неизбежны.

Ложкину захотелось сказать, что он уже слышал эти слова, но на всякий случай он помолчал.

– Как вы сумели справиться с дедом? Что вы сделали с собакой?

– Всего лишь жидкий азот, – ответил Виктор. – Низкая температура, конечно, не убивает этих существ, но она тормозит их движения. Остальное уже дело техники.

– Что вы собираетесь делать с убийством четырех человек? – спросил он.

– Это наша проблема, – ответил Виктор. – Эти люди знали, на что идут. Понимаете, существуют ценности, гораздо большие, чем жизнь нескольких человек, как бы кощунственно это не звучало. Например, жизнь тысяч человек или миллионов человек. Сегодня нам удалось предотвратить серьезную катастрофу. Вы сами так не считаете?

– Возможно, – согласился Ложкин.

– Что это за животное, которое набросилось на моих людей? – спросил Виктор. Предупреждаю сразу, что, если вы не будете отвечать или станете отвечать неправду, у нас найдутся средства, чтобы развязать вам язык. Вы мне верите, или требуется это продемонстрировать?

– Демонстрируйте, – ответил Ложкин. – Но в этом случае вы от меня уж точно ничего не узнаете.

– Вы так уверены?

– Абсолютно. Мне не нравится ваша истерическая манера пугать собеседника с самого начала. Или мы говорим нормально, или вообще не говорим.

Виктор криво усмехнулся, с таким выражением, словно его застали за каким-то неприличным занятием. В сущности, под маской спокойной вежливости скрывался злой и трусливый человечек.

– Все-таки, что это был за зверь?

– Это был Меф, искусственное существо, – ответил Ложкин. – Дед закончил его лишь за несколько часов до смерти. Он собирался использовать его для защиты. Он говорил, что Меф может выдержать даже танковую атаку.

– Даже так? – удивился Виктор. – Хорошо, допустим. А что это такое? Наши приборы показывают, что это серьезная вещь.

Он показал Ложкину полупрозрачный шар, размером с бильярдный.

– Это телепатическое оружие, – ответил Ложкин. – С помощью этого шара я могу убить любого человека просто силой мысли.

– Даже сейчас?

– Даже в эту секунду, и даже вас, – ответил Ложкин. – Особенно вас, потому что вы держите эту вещь в руках. Шар должен находиться как можно ближе к жертве.

Виктор положил шар на стол, накрыл его ладонью, а затем покатил по столу в сторону Ложкина.

– Возьмите себе, в таком случае.

– Вы рискуете. Вдруг я вас обманул?

– Нет. Можете быть уверены, я ничем не рискую. Но я вижу, что вы человек серьезный. И мы можем говорить о серьезных вещах. Сейчас я говорю вам, что нам нужно, а вы сообщаете нам свою цену.

– Так что же нужно вам? – спросил Ложкин.

– Мы общественная организация, – сказал Виктор, – которая занимается тем, что расследует результаты контакта с чужими, произошедшего в Еламово около ста лет назад. Мы серьезно занимаемся этим уже шесть лет. То, что мы знаем, позволяет сказать, что последствия этого контакта настолько серьезны, что угрожают стабильному существованию всего человечества. Может быть, я преувеличиваю. Может быть, и нет. В любом случае, использование новых технологий позволит людям совершить технологический скачок на тысячи или десятки тысяч лет вперед. Вопрос в том, чтобы не допустить попадания этих технологий не в те руки.

– Вы хотите получить их в свои руки?

– Честно говоря, да, – ответил Виктор. – Это было бы лучше всего. Теперь о том, что мы хотим от вас. Вы должны открыть дверь в подземелье. Нам известно, что это могли сделать лишь два человека: ваш дед и вы. Теперь остались только вы. На вашем месте я бы не питал лишних иллюзий по поводу собственной ценности. Мы сможем распечатать подземелье и без вас. У нас уже есть несколько шурфов. Еще несколько месяцев, максимум, год, и мы расширим шурфы так, чтобы в них мог войти любой человек. Если вы откажетесь нам помочь, мы вас просто уничтожим. Если вы согласитесь с нами сотрудничать, то ты получите очень много за свои услуги. Так что вы решили?

– У меня встречный вопрос, – сказал Ложкин. – Вы действительно опускали в шурфы детей?

– Да, опускали. И дети погибли. Это был несчастный случай, о котором мы очень сожалеем.

– Насколько легальна ваша общественная организация?

– Это сложный вопрос, – сказал Виктор. – По определенным причинам мы не можем себе позволить существовать легально.

– Кому будут принадлежать те технологии, которые вам удастся получить?

– А вот это уже не ваше дело, – ответил Виктор. – Кому надо, тому и будут принадлежать. Скажу больше: это даже не мое дело. И если я буду задавать подобные вопросы, то очень скоро об этом пожалею. Поэтому и вам лучше не спрашивать. Те люди знают, как распорядиться тем, что они получат. И они распорядятся этим, обещаю вам.

Ложкин взял шар в ладонь.

– Знаете, о чем я сейчас думаю? – спросил он. – Использовать это оружие сейчас или потом?

Виктор усмехнулся.

– Попробуйте. В наших помещениях включено специальное поле, которое блокирует любое оружие, занесенное оттуда. Возможно, что это поле не подействовало бы на вашего Мефа, но любое техническое устройство здесь работать не будет. Ваша угроза просто пшик. Как видите, мы знаем и умеем очень много. Кстати, сейчас, когда ваше черное чудовище на свободе, мы должны действовать особенно быстро. Помогите нам сегодня. Сейчас.

– А если нет? – спросил Ложкин.

– Назовем вещи своими именами. Если нет, то вы не выйдете отсюда.

– Вы решитесь на убийство?

– Да, – сказал Виктор. – И без малейших колебаний. Живой вы слишком опасны для нас. Неужели это вам непонятно?

Ложкин вздрогнул. У стены возникла еще одна фигура с лицом, закрытым покрывалом. Вторая статуя стояла всего в двух метрах от Ложкина. Легкое покрывало на ее голове шевелилось, отчего казалось, что фигура дышит.

– Вы видели это? – спросил он.

– Что? – не понял Виктор.

Очевидно, он ничего не заметил.

– Я отказываюсь с вами сотрудничать, – сказал Ложкин. – Я не буду с вами сотрудничать ни при каких условиях.

Виктор склонил голову набок, и посмотрел сквозь сидящего перед ним человека. Вид у него был слегка обескураженный, как у человека, которому на шляпу нагадил голубь.

– В таком случае готовьтесь к казни.

92. Казнь…

Казнь, судя по всему, должна была состояться немедленно. Во всяком случае, тянуть с этим делом никто не собирался.

Его отвели в большую комнату, похожую на зал художественного музея, потому что на стенах висели качественные репродукции картин старых мастеров; отвели и оставили там одного. Нижняя часть окон была закрашена серо-голубой краской, поэтому Ложкин не мог видеть того, что происходит снаружи. Кроме того, окна были забраны густой решеткой.

Примерно через минуту открылась дверь, и в нее, пятясь, протиснулся полный лысый человек, который тащил за собой большой ящик. Человек обернулся, и Ложкин увидел, что на его глазах бельма. Слепой подвинул ящик к стене, потом уверенно подошел к роялю, стоящему в углу, и открыл крышку.

– Вы бы шли отсюда, – сказал он Ложкину, – вам ведь все равно, где умирать, а мне потом полы оттирать. Пожалейте старого человека.

– Куда же я могу идти?

– В розовый зал, вон за той дверью. Там есть фонтан и живые деревья, – сказал слепой с такой интонацией, словно был уверен, что с видом на фонтан легче умирать.

– Хорошо, – согласился Ложкин, – ради вас.

Он открыл большие двери и вышел в соседний зал, стены которого, действительно, были выкрашены в розовый цвет. Здесь струился небольшой фонтан с красными рыбками, и росло несколько высоких кактусов. У стен стояли целых шесть совершенно одинаковых статуй с занавешенными лицами: смерть приближалась. Ложкин вспомнил, что когда-то давно он уже был здесь: здание было помещением местного художественного музея, закрытого в Еламово еще пятнадцать лет назад. После того некая фирма выкупила здание и значительно его расширила. С тех пор музея в городе не было. Во всяком случае, я точно знаю, где я нахожусь, – подумал он. – Ну и что это мне дает?

Была еще одна дверь в дальнем конце зала, однако на ней висел замок приличных размеров. Ложкин подошел к двери и убедился, что замок прочный. Выхода не было. Он присел на белую мраморную скамейку и стал ждать.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять появился Виктор. Вместе с ним пришли два человека с автоматами. Один из них держал за руку ребенка. Это была хорошо знакомая Ложкину девочка-станкозавод.

– Привет, малышка, – сказал Ложкин, но девочка презрительно наморщила тощий лобик и старательно плюнула на пол.

– Это он? – спросил Виктор.

– А то как же! – ответила девочка.

– Ну ладно, мужики, кончайте его. Тоня, пошли со мной, тебе не надо на это смотреть.

– Не-а! – закапризничала Тоня. – Я хочу посмотреть! Я никогда не видела, как кого-то застреливают.

Виктор пожал плечами.

– Ну не мучь ребенка! – сказал один из людей с автоматами, – пускай посмотрит.

– Ладно, – сказал Виктор. – Когда кончите его, поднимитесь ко мне. Но можете не спешить.

Услышав его последние слова, девочка-станкозавод захлопала в ладошки.

– Дядя Толик, вы убейте его понемножку, обещайте мне.

– С удовольствием, – пообещал дядя Толик и поднял автомат.

Первая пуля попала в колонну, в метре от Ложкина. Автомат был поставлен на одиночные выстрелы.

– Можно я, можно я! – закричала девочка. Дядя Толик с осуждением посмотрел на нее.

– Зачем тебе? – спросил он. – Мне-то за это деньги платят, а тебе это не нужно.

– Ну пожалуйста! Я только с виду маленькая, я на самом деле уже почти совершеннолетняя. Я очень хочу!

– Зачем тебе? – повторил Толик.

– Потому что я такая настоящая стерва, – ответила девочка-станкозавод.

Второй человек с автоматом рассмеялся. Толик тоже был сражен этим аргументом.

– Ты стрелять хоть умеешь? – спросил он. – Здесь большая отдача. Ты не сможешь попасть.

– А вы возьмите меня на руки, вот и все. Только не лапайте мои ноги и не всовывайте руку между ними.

– Окей! – согласился Толик и взял стерву на руки. Та прицелилась и нажала на курок. На этот раз пуля врезалась в стену над самой головой Ложкина.

– Смотри-ка! – удивился Толик. – Она умеет стрелять!

Как ни удивительно, но стреляла Тоня отлично. Она уверенно клала пули на расстоянии ладони от Ложкина, причем каждый раз с левой стороны. После каждого выстрела ему приходилось отступать вправо. Наконец, он уперся в дверь с большим замком. Дальше отступать было некуда.

– Все, Тонька, хватит играться! – сказал Толик. – Нехорошо это. Или всаживай ему пулю в лоб или отдай мне оружие.

– Последний раз, – сказала девочка и всадила две быстрые пули прямо в замок. Замок свалился с двери.

Ложкин толкнул створку двери и бросился бежать. Перед ним был небольшой коридор, который заканчивался лестницей, ведущей вниз. Ложкин скатился с лестницы и оказался перед глубокой ямой, вырытой в мягком влажном грунте. В стене ямы зияла черная воронка, уходящая во тьму. Возможно, это был тот самый шурф, куда опускали детей. Чем еще это могло быть? В таком случае, шурф ведет в подземелье.

Он юркнул туда и быстро пополз, упираясь локтями. Стены воронки были скользкими и мягкими, будто он полз в кишке живого существа. Стены шевелились, смыкаясь вокруг Ложкина все плотнее. Наконец, они охватили Ложкина со всех сторон и быстро толкнули вперед.

Он вывалился на стену крутого песчаного склона и едва не скатился вниз.

Он не узнавал места, в котором оказался, но одно он знал точно: он снова был в подземелье.

93. Подземелье…

Подземелье встретило его ветром; рваные серые тучи неслись так низко, что задевали ветви деревьев на вершине холма.

К счастью, Ауайоо была с ним.

– Где я? – спросил он.

– Какая разница где? Беги отсюда! Они сейчас будут здесь!

Ложкин скатился со склона и побежал в сторону небольшой рощи, видневшейся неподалеку. Там он лег за стволом старой ивы и стал ждать. Рядом с ним протекал ручей, а в ручье лежал, наполовину занесенный песком, маленький, будто детский скелетик. Возможно, это были останки карлика.

– Но они ведь не могут сюда проникнуть! – вспомнил он, – Шурф не пропускает сюда людей.

– Шурф пропускает сюда людей, – возразила Ауайоо, – он просто не выпускает их обратно. Обратно он выбрасывает лишь их мертвые тела.

– То есть, он убивает их? Я же об этом и говорил!

– Нет, не убивает.

– Тогда я ничего не понимаю, – сказал Ложкин. – Совсем ничего.

– Шурф не убивает человека. Он убивает старое тело, а дает взамен новое, совершенно здоровое. В свое время это было медицинской технологией: человек проходит сквозь специальный портал и оставляет за собой старое больное тело, зато взамен он получает новое, идеально здоровое и полное сил. Полное оздоровление за десять секунд.

– Они знают об этом? – спросил Ложкин.

– Пока нет. Они думают, что шурф убивает человека и выбрасывает обратно его тело. Три раза они опускали в шурф детей и три раза получали их мертвые тела. Что же еще они могли подумать? На самом деле дети попадали сюда и умирали лишь через неделю, надышавшись отравленного воздуха. Поэтому, когда ты нырнул в шурф, они стали ждать, что твое тело появится обратно. Но твое тело не появилось.

– Почему же оно не появилось?

– Потому что твое теперешнее тело и так уже совершенно здорово. Его не нужно менять. За то время, которое ты провел в подземелье, ты прошел тысячи медицинских процедур, в фоновом режиме. Последний раз твое тело полностью обменяли в аттракционе смерти. Надеюсь, ты об этом помнишь.

– Аттракцион смерти был медицинской процедурой? – удивился Ложкин.

– А чем же еще он мог быть, по-твоему?

– Это было просто супер! Не может быть! А я все гадал, почему людям так нравится умирать. Оказывается, они просто меняли поношенное тело на новое. В жизни бы не догадался.

– Возможно, сейчас ты самый здоровый человек на этой планете, – сказала Ауайоо.

– Приятно слышать.

– Да, но сейчас твое здоровье или твое нездоровье не имеет ни малейшего значения, потому что у них будут с собой автоматы. Они пристрелят тебя, как мышку. Они подождут, в лучшем случае, еще несколько минут, а, когда твое тело не появится, они войдут в шурф сами. Они найдут тебя здесь, хотя бы по следам. Они умеют искать. И здесь не так-то просто спрятаться, в подземелье.

– Я буду скрываться в лесу, – ответил Ложкин.

– Через семь дней от тебя останется точно такой же скелет, как остался от этого ребенка, – сказала Ауайоо, и Ложкин посмотрел на кости, лежащие в ручье. – Отравленный воздух тебя убьет.

– Я буду жевать протейник!

– Протейник помогает лишь один раз, – возразила Ауайоо, – даже и не надейся. Ужасно не люблю советовать, но на твоем месте, я бы не сидела здесь, а убиралась куда-нибудь подальше. Хотя вряд ли это тебя спасет.

В этот момент Ложкин увидел, как из отверстия на песчаном склоне вывалился человек и скатился вниз. Человек встал на ноги, отряхнулся, осмотрелся, держа автомат наготове.

– Почему девочка выстрелила в замок? – спросил Ложкин. – Она просто промахнулась?

– Аликова Тоня? Она же всадила две пули в одну точку. Это очень странный промах, по-моему. Нет, она не промахнулась. Дед проводил на ней эксперименты десять лет назад. И с тех пор эта девочка умеет делать множество интересных вещей. Например, она стреляет без промаха из любого оружия. Кроме того, она никогда не спит. Она никогда не болеет инфекционными болезнями. На нее не действуют яды. И, как ты мог заметить, ее организм не стареет. Но ее мозг работает очень странно. Ее нельзя назвать нормальной, хотя это и не болезнь. Просто она мыслит не так, как мыслят люди. Это другой уровень мышления, и он перпендикулярен человеческому. Я не имею понятия, почему она решила тебя спасти. Может быть, ты спросишь ее об этом сам, если встретишь когда-нибудь.

Ложкин припал к земле и выполз из-за дерева, чтобы подробнее рассмотреть своего преследователя. Это был тот самый человек, который только что держал девочку на руках. Вид у него был совершенно растерянный. Заметно было, что он ни капельки не понимает, куда попал.

– И все-таки, где я? – спросил Ложкин. – Покажи мне карту.

Ауайоо сделала то, о чем ее попросили.

– Где ты собираешься прятаться? – спросила она. – В принципе, есть шанс уйти обычным путем. Через сорок восемь часов в доме деда снимут дежурство. Может быть, даже раньше. Тебе нужно только продержаться двое суток, а потом ты выйдешь и запечатаешь дверь за собой.

– Но вначале нужно нейтрализовать человека с автоматом?

– Обязательно, – ответила Ауайоо. – Иначе он убьет тебя. Ему не нужно целых сорок восемь часов, чтобы найти тебя. Он сделает это быстро. Он профессионал.

94. Профессионал…

Профессионал поднялся по склону и внимательно рассматривал следы, которые остались в мягком песке. Некоторое время Ложкин наблюдал за ним. Он подумал о том, что понятия не имеет, как нужно прятаться или заметать следы; просто ему никогда не приходилось этим заниматься. На мягкой глине у ручья явно отпечатались следы его кроссовок; и даже самый бестолковый наблюдатель легко бы увидел, что за деревом кто-то сидел или лежал: трава была примятой и не желала распрямляться.

Пора было уходить. Ложкин прошел вдоль ручья метров двести, вышел из рощи и спустился в овраг. Здесь он побежал, уже не волнуясь ни о каких следах. Грунт везде был мягким и влажным; но Ложкин надеялся, что вскоре выйдет на каменистую дорогу.

Он бежал, не останавливаясь. Первым делом он навестил тот ангар, в котором еще недавно сражался с брызгуном. Он боялся, что спичек не окажется на месте, но, к счастью, во встроенном шкафчике, рядом с часами, нашлась совершенно новый коробок. Ложкин чиркнул спичкой, и та загорелась. Спичка казалась изготовленной недавно, и Ложкину даже показалось, что он ощущает слабый аромат сосновой древесины, хотя наверняка таких больших и толстых спичек не выпускали уже лет сто.

Долина отказов была недалеко от ангара, и через час Ложкин уже был там. Он выбрал укромное место между двумя холмами, набрал хвороста и разжег костер. Ветер ощущался и здесь, хотя был гораздо слабее. Тучи уже рассеялись, и в тумане над долиной плыло желтое мутное солнце. Время от времени Ложкин подбрасывал в костер листья, чтобы создать побольше дыма. Поднимающийся дымовой столб, скорее всего, был виден за много километров. Долина отказов была накрыта слоем тумана; дым поднимался, расслаивался, смешивался с туманом, собирался в плотное облако на высоте метров восьми или десяти, но потом все же прорывался вверх.

Он ждал своего врага. Но вначале появилась блондинка соблазнительной наружности и предложила показать стриптиз.

– Подожди чуть-чуть, – ответил Ложкин. – Сейчас подойдет мой друг, которому это понравится.

– Я не имею права соглашаться, – сказала блондинка и ушла.

Затем подошла брюнетка, в спине которой торчала стрела.

– Вытащи стрелу, иначе я умру, – сказала она.

– Не умирай, останься со мной, – ответил Ложкин, и фантом сразу же исчез. Согласие в долине отказов было равносильно смерти. Фантом не мог согласиться с предложением не умирать.

После этого уже не появлялся никто. Ложкин устал ждать. Он лег и закрыл глаза. Сразу же окрошка из всех впечатления дня заплясала и закружилась в его голове. Он улегся поудобнее и уснул.

Проснулся он мгновенно, как чуткий зверь, от ощущения близкой опасности. Враг стоял в двух шагах, наведя на него ствол автомата.

– Давай поговорим, – предложил Ложкин, но враг нажал на курок.

Выстрела не последовало.

– Мы сейчас в долине отказов, – сказал Ложкин. – Это такое место, где отказывает любая техника. Оружие в том числе. Здесь ты просто не можешь меня застрелить. Я специально тебя позвал, и специально развел костер. Почему ты хочешь меня убить? Просто из-за денег?

Профессионал отбросил автомат и вынул нож. Было заметно, что его рука держит нож так же умело, как рука художника карандаш.

– У меня есть предложение, – сказал Ложкин. – Это даже не предложение, а последняя просьба приговоренного. Прежде чем убить меня, выколи мне глаза и отрежь все пальцы на руках. Пожалуйста, если тебя не затруднит.

– Ты так любишь боль? – удивился враг.

– Просто обожаю, – ответил Ложкин.

Враг улыбнулся.

– Хорошо, я согласен, – сказал он.

– А вот и зря, – ответил Ложкин, – в долине отказов нельзя соглашаться.

Враг еще двигался, но так, словно его суставы заржавели. Он еще сделал несколько судорожных рывков, и нож выпал из его пальцев. Враг упал на песок. Из-за холма показалась человеческая сороконожка. В этот раз Ложкин лучше разглядел это существо. Сороконожка состояла из склеенных людей, но не просто склеенных, а сращенных друг с другом. Это был один громадный сиамский близнец, состоящий из многих десятков тел. Те люди, которые находились в задней его части, еще полностью сохранили свои человеческие тела, их лица даже имели человеческие выражения; зато передние тела полностью сплавились в одно нечеловеческое единство. Впереди имелась одна общая голова, величиной с голову небольшого слона.

Сороконожка подошла к лежащему человеку и села на него своей задней частью.

– Спасибо, – сказало существо. – Я не росла уже целых четыре года.

Через минуту сороконожка ушла. Теперь у нее было на две ноги больше.

Ложкин подобрал автомат и нож, и некоторое время нес эти предметы с собой. Затем выбрал приметное место и закопал в сухой песок под камнем; ствол, на всякий случай, он заткнул куском тряпки, – чтобы не насыпался песок.

Как только он вышел из долины отказов, сразу же увидел статую смерти.

95. Статуя смерти…

Статуя с лицом, закрытым покрывалом, стояла прямо на дороге, словно поджидая его. Ложкин обошел ее, сделав довольно большой круг, но встретил новую уже за следующим поворотом. Подойдя к реке, он увидел три статуи, стоявшие рядом друг с другом, а после моста статуи уже встречались так же часто, как и придорожные столбы. Во дворе дома он обнаружил шесть статуй, а затем, прямо на его глазах, просто из ничего, сформировалась седьмая. Он спросил Ауайоо об этом.

– Это просто значит, что в том мире идут последние минуты твоей жизни, – сказала она, – а возможно, что и последние секунды. Здесь это означает твои последние часы. Если ты не сумеешь снять проклятие за пару ближайших часов, то все будет кончено. Ты уже придумал что-нибудь?

– Я думаю об этом, и уже есть идеи, – сказал Ложкин. – В доме есть кто-нибудь чужой?

– Нет. Уже давно никого. Они больше не ждут, что ты вернешься. Они ушли раньше, чем я думала.

– Где обезьяна? Я не хотел бы с нею встретиться.

– Она удрала в лес, захватив с собой несколько яиц. Из одного яйца вылупится человек. Я же предупреждала тебя, что гомункулусы, брошенные на произвол судьбы, начинают беспорядочно размножаться.

Он отпер дверь и вошел. В подвале все осталось на своем месте, однако, пол был затоптан следами многих ног, хорошо видимыми на той глине, которую рассыпал Ложкин пару дней назад. Когда он открыл следующую дверь, то сразу почувствовал запах свежей побелки и цемента, запах стройки. Дом был полон странных звуков, шуршания, шелеста, тихого постукивания, топотания маленьких ножек. Несколько мелких демонов разбежались во все стороны, увидев Ложкина.

Когда он вошел в комнату, то увидел жуткую картину: тысячи и тысячи мелких демонов, похожих на рой чудовищных насекомых, облепили стены. Они работали согласованно, как муравьи, заделывая те бреши, которые пробил Меф. Наружная стена была уже почти закончена. Демоны таскали глину, используя ее вместо строительного раствора. Три неподвижных фигуры смерти стояли в углах комнаты.

Он поднялся на второй этаж. Здесь демонов было поменьше, и занимались они в основном уборкой. На одной из стен шевелилось зеркало истины, показывающее всего лишь разноцветные сужающиеся овалы. За столом спала Валя, уронив голову на руки. Она вздрогнула и проснулась.

– Добрый день, – сказал Ложкин, просто потому, что нужно было что-нибудь сказать. Прости за то, как я с тобой обошелся.

– Добрый день? – удивилась Валя. – Ты так это называешь? Ты еще не знаешь?

– Не знаю, – удивился Ложкин, и сразу же понял, что Валя имела в виду.

– Он оживил брата, – сказала Валя.

– Правда? – спросил Ложкин, чувствуя себя последним негодяем.

– Разве ты об этом не знал?

– Не знал, – соврал Ложкин.

– Он оживил брата и сделал из него зомби. Твой дед всегда стремился к этому, но теперь у него получилось. Он заставил его убить наших родителей. И брат подчинился. Отца с матерью уже нет.

Зеркало истины перестало показывать овалы и налилось кровавым свечением. Оно стало больше, оно уже занимало добрую треть стены. Красные отблески освещали лицо женщины.

– И что же теперь?

– Это еще не все, – сказала Валя. – После первого преступления он совершил второе, он задушил женщину прямо на улице, на глазах у других людей. Сейчас он совершенно сумасшедший. Он бешеный зверь, который будет убивать снова и снова. Его настроили на убийство, и он не будет делать ничего другого. А ведь он жутко силен и живуч. Дед еще мог его контролировать, но ведь деда уже нет. Сколько еще человек погибнет? И страшнее всего ты знаешь что? Если его поймают, его ведь ждет не тюрьма и не расстрел, и не еще что-то в таком роде. Его ждет психушка, где ему свяжут руки и ноги, вырвут все зубы, чтобы не кусался, где он проживет еще много лет, очень много лет, наколотый наркотиками и воющий от боли. Как раз этого он всегда боялся. Этого он боялся больше смерти.

Ложкин достал полупрозрачный шар, размером с бильярдный, и положил его на стол.

– Что это? – спросила Валя.

– Телепатическое оружие. Если ты держишь его в руке, ты можешь убить человека просто силой мысли.

– Спасибо, – сказала Валя. – Я никогда этого не забуду.

Она взяла шар в руку.

– Но для этого ты должна находиться рядом с этим человеком. Шар должен совершенно точно знать, кого ты собираешься убить.

– Он будет знать, – ответила Валя, – ему подскажет сила моей любви.

Зеркало истины стало прозрачным, затем затуманилось, несколько раз мигнуло и показало человека, сидящего у костра. Это был Бес, брат Вали. Он жарил в костре какие-то корешки. Его лицо было совершенно безумным. Из уголка рта струйкой стекала слюна.

Валя взяла шар двумя руками и держала его перед собой. Она закрыла глаза, и ее губы что-то шептали.

Бес вдруг улыбнулся, его лицо стало мягким и спокойным, как лицо сытого младенца. Он глубоко вздохнул и повалился лицом в костер. Зеркало истины погасло. Шар упал и покатился по полу.

– Еще раз спасибо, – сказала Валя. – Я думала, что мы больше не встретимся. К счастью, я ошибалась. Ты мне очень помог. А теперь прощай навсегда.

– Подожди.

Она все еще стояла в дверях.

– Зачем? – спросила она. – Никогда не думала, что мне придется прощаться с тобой дважды. Наверное, два раза все-таки лучше, чем один. Все-таки еще кусочек жизни. Конечно, любая нормальная женщина просто прижалась бы к тебе и разревелась у тебя на груди, выплакала бы все, и ей стало бы легче. Но я так не могу. У меня сгорело все внутри. У меня даже нет слез. И все-таки, помнишь ту нашу ночь? Было одно мгновение, ради которого можно и умереть. Спасибо тебе за это.

– Почему умереть? – спросил Ложкин.

– Нам с тобой не прожить долго. Я чувствую запах смерти. Она уже стоит за твоей спиной.

Ложкин обернулся. Статуя смерти стояла на таком расстоянии, что он легко мог бы дотянуться до нее рукой. Еще минуту назад ее не было.

Несколько минут Ложкин сидел неподвижно, затем встал и подошел к окну, надеясь увидеть Валю еще раз. На улице никого не было, и Ложкин подумал, что она уже прошла. Бесполезный шар стал мутно-желтым, а внутри его виднелась сеть мелких трещин. Ложкин попытался поднять шар, но тот рассыпался так, будто был сделан из мокрого песка.

Дом был полон шорохов и стуков; на первом этаже трудились тысячи и тысячи хлопотливых карликов.

96. Карлики…

Карлики появлялись и на втором этаже, но их было немного; они быстро пробегали и исчезали в каких-то невидимых, известных им, щелях. Иногда они издавали звуки, отдаленно напоминающие человеческие голоса.

Он не сомневался в том, что поступил правильно, однако время было потеряно. Именно сейчас, когда на счету была каждая минута. Когда он спустился на первый этаж, то увидел, что в комнате появились еще две статуи. Теперь их было уже пять.

Он разбудил Ауайоо.

– Как обращаются с мертвыми на той планете, откуда ты пришла? – спросил он.

– Никак. Там нет мертвых. Там все живут вечно.

– Но этого не может быть. Тела не стареют, это я могу допустить, пусть они даже не болеют, но возможны же несчастные случаи или катастрофы. Всегда остается что-то, что может тебя убить!

– В принципе, да, – сказала Ауайоо. – Иногда такое случается, только очень редко. Настолько редко, что смерть каждого мыслящего существа превращается в трагедию для всей планеты. Гибнут примерно четверо или пятеро за столетие. Ты можешь себе представить, каким шоком была смерть сразу троих. Любые контакты с Землей были мгновенно отрезаны.

– Я не об этом, – возразил Ложкин. – Когда кто-нибудь умирает, как поступают с телом?

– Если тело не может восстановиться, его хоронят. Затем каждый их тех, кто знал и любил умершего роняет на могилу каплю своей крови. Считается, что с этой каплей мы передаем часть своей любви, и эта любовь поможет его душе найти покой. Только после этого его душа успокоится. И на самом деле, после того, как капля крови упала, остаточные напряженности инфо-поля выравниваются. Это легко измеряется приборами, но неизвестно, имеет ли это какое-то отношение к душе. Почему ты спросил об этом?

– Дед говорил мне, что своими глазами видел скелеты пришельцев. Эти останки все еще существуют?

– Да, – ответила Ауайоо.

– Где они?

– В подвале. Он так и не похоронил их, и не продал, хотя, насколько я знаю, ему предлагали за три скелета два с половиной миллиона долларов. Несколько заинтересованных людей из Японии и Америки.

– Почему же дед не продал их?

– Он хотел больше. Цена росла с каждым годом.

– Как мне их найти?

– Зачем они тебе?

– Я хочу похоронить их и уронить на могилу каплю своей крови. Я хочу, чтобы их души успокоились. Я хочу, чтобы остаточные напряженности инфо-полей пришли в норму.

– Хорошая мысль, – согласилась Ауайоо. – Но ничего не получится. Для того, чтобы инфо-поле пришло в норму, недостаточно просто уронить каплю крови. Для того, чтобы твоя кровь произвела нужный эффект, ты должен искренне любить умерших и не питать к ним ни малейшего зла. Как видишь, это нереально.

– Я не питаю к ним никакого зла.

– После того, как они собирались захватить твою планету? После того, как погибла вся твоя семья? Прости, ты можешь сказать, что не питаешь зла, но важны ведь не слова, а искренность.

– Я найду эти останки и похороню их, – сказал Ложкин. – Я потом сделаю все, что нужно. Это единственное, что мне остается сделать сейчас. Ты сказала, что выход всегда есть. Ты сказала, что я могу сделать нечто такое, что уничтожит проклятие нашего рода. Нечто такое, что позволит мне остаться живым. Проблема в инфо-поле, правильно? Я должен привести его в норму.

– Ничего не получится.

– Я все-таки попробую. Как мне найти их тела?

– Положи ладони на металлический цилиндр, который стоит в углу первой подвальной комнаты. Положи ладони, и скажи про себя, что ты хочешь. Система услышит твой мысленный приказ.

В этот момент Ложкин вскрикнул и вскочил: один из мелких демонов уколол шилом его ногу. Ложкин толкнул вредное существо так, что оно полетело через всю комнату. Однако, в дверях стоял еще десяток таких же, они держали в лапах длинные гвозди наперевес.

– Они собираются на меня напасть?

– Нет, – ответила Ауайоо, – они просто привлекают твое внимание. Теперь, после смерти их бога, ты единственный человек, к которому они испытывают нечто вроде почтения.

– Они будут мне подчиняться?

– Это вряд ли. Их почтение не настолько велико. Не обращай на них внимания, и давай скорее, пока не поздно, скорее иди в подвал.

97. Подвал…

Подвал уже был полон карликами, которые выстроились в цепочки и занимались транспортировкой всевозможных мелких предметов.

Ложкин спустился в подвал, стараясь не наступать на мелких созданий, копошащихся под ногами. Он положил ладони на металлический цилиндр и еще раз удивился тому приятному ощущению, которое остается от прикосновения к его поверхности. Видимо, это было нечто вроде тактильного дизайна – вещи, до которой люди пока еще не додумались. Он сосредоточился, и цилиндр легко отодвинулся.

Вниз вела винтовая лестница. Как только Ложкин ступил на первую ступеньку, внизу зажегся свет.

Спустившись, он остановился в удивлении. Он и понятия не имел, что внизу под домом существует еще и второй подвальный этаж. Комната была большой, высокой и полной сложного оборудования, о назначении которого Ложкин не имел ни малейшего представления. Несколько мелких демонов встретили его встревоженным писком. Комната имела всего лишь три стены. На месте четвертой был черный провал тоннеля. Здесь же стояла внушительная вагонетка, оборудованная чем-то вроде пушки.

– Где это? – спросил он.

– Скелеты хранятся в трех километрах отсюда, под зданием старой водокачки, – ответила Ауайоо.

– В трех километрах? – удивился Ложкин. – Как это возможно?

– Все это строилось на протяжении пятидесяти лет, руками маленьких рабов. Или лапами, как тебе удобнее. Главные мастерские находятся не здесь, а именно под водокачкой.

– Пятидесяти лет?!!

– Не теряй времени, – сказала Ауайоо. – За полвека твой дед вырыл целый муравейник под этим городом. Не понимаю, почему тебя это удивляет. Он ведь работал не сам. У него были миллионы рабов.

Ложкин вошел в вагонетку и взял в руки пульт, на котором имелось всего три кнопки, две черные и одна красная. Судя по всему, вагонетка приводилась в движение электромотором. Несколько мелких демонов возмущенно залопотали, показывая на него клешнями. Ложкин нажал одну из черных кнопок, и вагонетка двинулась вперед. Тоннель был не совсем темным, время от времени в нем мелькали тусклые лампы. В их свете Ложкин видел копошившихся демонов; те останавливали свои странные занятия и провожали его синхронными поворотами голов.

– Что означает красная кнопка?

– Это огнемет. Карлики не всегда были послушными, несмотря на то, что считали твоего деда богом. Среди них появлялись секты, а порой входил в моду атеизм. Бог должен быть грозным, чтобы в него верили.

– Карлики боятся огня?

– Они боятся только огня и печи, в которой их можно расплавить.

Вагонетка остановилась, и Ложкин увидел большой круглый зал, метров двадцати в диаметре. Высокий потолок имел форму купола. Под потолком имелось множество светильников, которые все время мигали. Все стены, пол и потолок были полностью облеплены живым ковром из копошащихся созданий. Это выглядело так отвратительно, что Ложкина чуть не стошнило. Это напоминало внутренность огромного термитника. Лампы мигали оттого, что мелкие демоны проползали по потолку, загораживая свет своими телами. У дальней стены Ложкин разглядел шесть неподвижных черных монстров, один из которых размеренно двигал лапами.

– Я думал, что дед изготовил только одного Мефа, – сказал он.

– Это экспериментальные экземпляры. Шесть первых попыток, которые он так и не решился оживить. Тот Меф, который все же ожил, был седьмым по счету и самым совершенным из всех. Эти шестеро совершенно безмозглые твари. Иди за мной, я буду показывать направление.

– Как я могу идти, здесь ведь некуда ступить!

– Не церемонься. Иди прямо по головам.

Она превратилась в стрелку и повела Ложкина вдоль левой стены. Мелкие твари были довольно юрки и, в основном, успевали увернуться от опускающейся на них человеческой ноги. Они что-то кричали, причем все громче и настойчивей. Наконец, Ложкину пришлось остановиться, потому что целая груда визжащих карликов преградила ему дорогу.

– Помоги мне, – попросил Ложкин.

Ауайоо взвизгнула что-то на незнакомом языке. Карлики одобрительно зашипели. Переговоры были недолгими; карлики расступились и освободили проход.

– Что ты им сказала?

– Потом объясню. Мы уже пришли. Входи в эту дверь. Здесь не заперто.

Ложкин вошел в небольшую комнату, где было совершенно темно. Ауайоо сразу же начала светить, примерно с силой стоваттной лампочки, и черные движущиеся тени упали на потолок.

– Открой крышку саркофага, – сказала она.

Ложкин сделал это и увидел три небольших скелета, плотно прижатых друг к другу, упакованных в несколько слоев полиэтилена. Он взял сверток на руки. Кости были удивительно легкими.

– Они очень тонкие, как кости птиц, – объяснила Ауайоо, – но значительно прочнее человеческих.

– Все-таки, что ты им сказала?

– Сказала, что ты собираешься принести себя в жертву. Что ты пришел именно для этого. Их это вполне устроило. Они дали тебе несколько минут, чтобы ты подготовился.

– А ты не могла поинтересоваться моим мнением?

– Это был единственный вариант. Иначе они бы тебя просто разорвали.

– Они практикуют человеческие жертвы?

– Нет, но они постоянно приносят в жертву друг друга. Это позволяет им поддерживать единомыслие. Они очень высоко его ценят. Единомыслие – характерная черта примитивных народов.

– Что же мне делать теперь?

– Хватай пакет и беги. Вагонетка ведь оборудована огнеметом. Пламя их не убьет, но остановит на время.

Ложкин взвалил кости на плечо. Пакет весил всего лишь килограмм десять или пятнадцать. Он рванул дверь на себя и побежал. Вагонетка была совсем недалеко, однако мелкие демоны уже облепили ее полностью. Он раздавил нескольких, затем поскользнулся и едва не упал. Несколько сотен маленьких существ бросились на него со всех сторон. Демоны прыгали со стен и падали с потолка. Ложкин уже стоял по колено в копошащемся живом месиве. Демоны ползли по спине и по рукам. Они хватали его и пытались тащить. Однако, он уже ухватился за борт вагонетки. Он подтянулся, забросил пакет и влез сам. Затем отшвырнул десяток нахальных существ и нажал красную кнопку. Струя огня прошлась над головами тысяч вопящих карликов. Нападавшие осыпались с вагонетки как чудовищные мертвые насекомые, пытаясь напоследок уцепиться за сверток с костями.

98. Сверток с костями…

Сверток с костями остался при нем, хотя полиэтилен был разорван в нескольких местах, а с одного края оплавлен. Кости внутри разъединились и перемешались; теперь они потеряли всякую форму.

– Они не собирались тебя убивать, – объясняла Ауайоо, – однако, ничего хорошего тебя не ждало. Они бы отрезали тебе левую руку и левую ногу, а на правых оставили бы лишь по большому пальцу, удалили бы левый глаз, левое легкое, левое ухо и левую почку. Плюс убрали бы несколько других парных органов. Таким образом, все органы и конечности остались бы у тебя в единственном числе.

– Зачем?

– Они бы также удалили все зубы с левой стороны. С их точки зрения, это способствует единомыслию. Все, что можно, остается в единственном экземпляре. И ничего левого, все только правое; это позволяет тебе стать более правым, чем ты был до операции. Ты бы достиг совершенства. Они так обрабатывают своих высших жрецов, а потом прислуживают им; и это большая честь, на самом деле. В некотором смысле они правы.

– Правы?

– Подобные операции на самом деле помогают единомыслию.

– Что же ты раньше не сказала, я бы согласился, может быть, – сказал Ложкин, воткнул лопату в глину и сел на траву. Могила, которую он выкопал, была небольшой, но достаточной, чтобы вместить пакет с костями. Вокруг него, везде, где позволял видеть рельеф местности, стояли статуи с закрытыми лицами. Десятки тысяч статуй покрывали все пространство до самого горизонта. Они стояли так близко, что могли бы взяться за руки, если бы были способны двигаться.

– Правильно ли я делаю? – спросил он.

– Не знаю, – ответила Ауайоо. – Может быть. Но, в любом случае, времени уже не осталось. Ничего другого ты не успеешь сделать. Согласна, это было хорошей идеей.

– Я думаю так. Чтобы остаться в живых, мне нужно уничтожить семейное проклятие, – сказал Ложкин. – Правильно? Я не могу это сделать. Я не могу уничтожить вину, – что было, то было, – но в моих силах попросить прощения. Поэтому я делаю то, что я делаю. Тем, что я делаю сейчас, я прошу прощения за то, что было сделано сто лет назад. Это искупление. Я похороню то, что осталось от их тел, и пусть будет им земля пухом. Это принесет хотя бы немного мира этому миру. Немного спокойствия. Это нужно было сделать давным-давно. Вот только нужен ли крест на этой могиле?

– Вряд ли, – ответила Ауайоо, – оставь просто холмик. Может быть, стоит положить камень. Что ты чувствуешь? По-настоящему, в самой глубине души?

– Я чувствую, что делаю то, что нужно. Это трудно объяснить, это словно чувство ручья, который выбирает себе русло и никогда не ошибается. Я не храню в душе никакого зла. А еще я чувствую, что мне становится тяжело дышать. Что это значит?

– В другом мире твое тело умирает, – ответила Ауайоо. – Я думаю, так. Давай скорее, не тяни время.

Он положил сверток с костями на дно ямы, затем подумал, и разорвал полиэтилен. Выбросил пленку и бросил в яму первые лопаты глины. За его спиной послышалось тяжелое дыхание; Ложкин обернулся и увидел трех безглазых существ, которые когда-то приходили к нему ночью. Сейчас они выглядели такими же испуганными, как и тогда. Слепые животные тяжело переминались с лапы на лапу. Кем они были? И были ли они животными на самом деле?

Ложкин отвернулся и продолжил свое дело. Дышать становилось все тяжелее; ему приходилось делать передышку после каждых двух или тех лопат. Со статуями, которые стояли вокруг него, происходило нечто странное: они медленно поднимали руки в стороны, и становились похожи на чудовищные белые кресты. Все пространство до самого горизонта превращалось в громадное кладбище. Наконец, он бросил последнюю лопату и разровнял комковатую глину. Он обернулся, чтобы посмотреть на слепых существ, но их уже не было. В этот момент внутри его головы прозвучал знакомый голос.

– Я пришел потому, что ты кое-что забыл, – сказал демон памяти.

– Что?

– Забыл закрыть дверь в подземелье. Твое время истекло. Тебе уже не выйти отсюда. Но, если ты запечатаешь дверь изнутри, то никто из людей не сможет больше войти сюда. Ты обязан это сделать.

– Но ведь они бурят шурфы, – возразил Ложкин.

– Да, и получают при этом мертвые тела. Никто больше не захочет войти через шурф. Если ты запечатаешь дверь сегодня, ты спрячешь подземелье навсегда. Или почти навсегда. Дверь, запертую изнутри, невозможно открыть никаким способом, доступным человеку.

– Как поживает старушка? – спросил Ложкин.

– Неплохо. Я оставил ее на время, чтобы поговорить с тобой. Кстати, сейчас у твоего дома собралась целая толпа старух, которые ждут тебя, чтобы излечиться. Человек шестьдесят, и с каждой минутой их становится больше.

– Ты можешь помочь им без меня?

– Без проблем, – ответил демон. – В доме осталось немало лекарств, которые изготовил дед. Я просто заставлю старушек вспомнить об этом.

– Я бы мог помочь тысячам других.

– Нет. Ты умираешь. К тому же, большое добро всегда опасно. Чем больше добра хочет сотворить человек, тем больше зла он получает в итоге. Большие ужасы вашей истории обычно творились из лучших побуждений. Инквизиция, крестовые походы, революции, большинство войн. Я помню все это. Я так хорошо это помню.

– Так что же нам делать? – спросил Ложкин. – Забыть о добре вообще? Стремление к добру такая же естественная часть нас самих, как…

Он задумался, не найдя нужного слова.

– Как аппендикс или гланды, – сказал демон. – Когда они воспаляются, их лучше бы удалить.

– Я ощущаю себя очень странно, – сказал Ложкин. – Это невозможно, но мое сердце больше не бьется. У меня пустота в груди.

– Это конец, – ответил демон. – За все надо платить. Это твое наказание за смерть Эрики. Ты в самом деле хотел, чтобы она умерла. Ты в самом деле хотел убить ее.

– Нет!

– Да. Не спорь, я помню все. В последнее мгновенье, когда ты понял, что она умрет, ты почувствовал облегчение. Это была даже не секунда, даже не доля секунды, а лишь отдельное волокно в ткани времени, толщину которого невозможно замерить часами. Но эта нить оказалась очень крепкой: она тянется за тобою до сих пор. Поэтому сейчас ты должен умереть.

– Я буду бороться за жизнь.

– Борись на здоровье.

– Ты не реален! – закричал Ложкин. – Весь этот мир не реален! Это лишь видение, это сон. Твои слова ничего не значат. Это лишь случайные всплески моего спящего разума!

– Все миры снов реальны и равноценны, – возразил демон, – просто мы не можем войти в эти двери. Каждый человек – как озеро, на дне которого растут зеркала, они бесконечны, и внутри тебя живет тройная бесконечность миров, каждый из которых равен твоему, но это все не важно, а важен лишь выбор в пользу добра или зла, который делаешь ты. Важна осторожность, с которой ты делаешь этот выбор. Ты сделал свой выбор, когда выкопал эту могилу.

– И что же?

– Я не знаю, насколько это искупает твою вину. Но ты выбрал добро, причем не воспаленный его вариант, значит, в любом случае, ты поступил правильно. Это лучшее, что ты мог сделать. Увы, мы слишком долго говорили с тобой.

– Почему?

– Теперь ты уже не успеешь вернуться, чтобы запереть дверь.

Ложкин взял гвоздь, отобранный у одного из карликов, и сильно уколол себе палец. Капля крови впала на свежую землю.

– Покойтесь в мире, – сказал он. – Я люблю вас.

Одна из ближайших статуй покачнулась и упала. Она задела соседнюю, и та упала тоже. Статуи начала падать друг за другом, как костяшки домино. Через минуту они лежали все, и все ногами в сторону свежей могилы, они упали радиально, как деревья тайги, над которой взорвался Тунгусский метеорит.

– Мое сердце все еще не бьется, – сказал Ложкин. – Я не чувствую свое сердце.

99. Сердце…

– Сердце уже не бьется, – сказал Рустам и вытер пот со лба. Сейчас он выглядел испуганным и каким-то прибитым. – Кажется, он умер. Сдох, как собака. И он, мать его, до сих пор лежит в машине, и мы до сих пор не спихнули его в озеро. Ты понимаешь, что у нас в машине труп? Труп!

Снегопад за стеклами усилился, лобовое стекло было полностью залеплено снегом, кроме того, уже сильно стемнело; и они не заметили, как подошел к машине чужой человек.

Высокий мужчина в шубе подошел к машине и склонился к окошку.

– Мужики, помощь нужна?

– Вали отсюда, – тихо, и как-то по-змеиному сказал Рустам.

Но эти слова не произвели нужного впечатления. Подошедший внимательно посмотрел на лица обоих сидящих мужчин, а потом перевел взгляд на труп.

– Я вот зачем, – сказал он. – Недавно к вам подходили ребята, то есть, мальчик и девочка. Они выронили деньги, но сами боялись за ними вернуться. Детишки испугались вас. Они позвали меня, я их отец. Эти деньги я дал им на подарок.

– Мы ничего не видели, – сказал Рустам, не поворачивая головы.

– Не видели, так не видели, но я прошел по вашему следу на снегу. Вы подобрали деньги, потому что денег нет.

– Может быть, их занесло снегом, – предположил Рустам.

– А может быть, вы отдадите их? Нехорошо ведь отбирать у детей. Большой грех.

– Пошел отсюда, я сказал! Ты что, не понял?

– Кто это у вас на заднем сиденье? – спросил мужчина. – Он не похож на пьяного. Чем вы вообще здесь занимаетесь?

– Не твое дело, – ответил Рустам, – нарываешься, да?

– Ладно. Как хотите, – и чужой исчез за пеленой снега.

– Что теперь? – спросил Василий. – Он ведь все понял! Все понял!

Рустам взял монтировку и взвесил ее в руке. Потом открыл дверцу.

– Нет, – сказал Василий, – ты же не собираешься его убить?

– А что еще остается сделать? Он все понял, ты прав. Ты знаешь, что такое тюрьма, идиот? Не знаешь? Я знаю, что такое тюрьма, я не хочу сдохнуть там. Не хочу! Один труп или два – разницы уже нет.

– А дети? – ты их тоже убьешь? Четыре трупа – это тоже нет разницы?

Рустам, ничего не отвечая, захлопнул дверцу и ушел в несущийся туман снега. Василий опустил голову на руль и заплакал. Он рыдал громко, как женщина, и его тело содрогалось. Вдруг он замолчал и поднял голову. Вытер лицо рукавом. Сейчас его лицо было совершенно спокойным. Он включил дворники и фары, затем развернул машину. Впереди, за яркими звездочками снега, виднелась черная фигура шагающего человека. Рустам шел уверено, и даже свет фар не заставил его обернуться. Василий направил машину прямо на него. Был глухой удар, и машина остановилась.

Василий прислушался, но ничего не услышал, кроме свиста ветра. Ветер усиливался, и снег становился еще плотнее.

– Вот и все, – сказал он сам себе. – Прости меня, Господи! Вот и все. Ты сидишь в машине, и рядом с тобой два трупа, идиот. А ведь я не хотел ничего такого. Я всегда хотел, чтобы все было хорошо. Почему это случилось со мной? Почему не с кем-нибудь другим? Я ведь не такой, я всегда был хорошим. Мне даже мама это говорила. Что мне делать теперь? Боже мой!

Он подал машину назад, потом вышел и осмотрел лежащего человека. Рустам был мертв. Судя по всему, у него была сломана шея. Неестественно вывернутая рука все еще сжимала монтировку. Снег впитывал черную лужицу крови. Василий вернулся в машину и склонился над человеком, лежащим на заднем сиденье. Вдруг ему показалось, что человек еще дышит. Почему бы и нет? – подумал он, – это ведь всего лишь передозировка наркотиков. Она может как угодно повлиять на организм. Например, на время парализовать дыхание. Но если организм сильный, и если организм борется, то человек может выжить.

От волнения ему даже стало жарко. Он расстегнулся, сорвал шарф и бросил шапку в снег. Один труп или два – это совсем не одно и то же. Он взял руку лежащего и попытался нащупать пульс на запястье. Его пальцы дрожали, и он никак не мог понять, есть пульс или нет. Тогда он прижал артерию на шее и явно ощутил несколько медленных, очень медленных толчков. Это сердце еще билось.

Он достал телефон.

– Скорая? Человек при смерти. Что? Передозировка лекарств. Нет, дышит, но с перебоями. Да, даю координаты. И еще один, сломана шея. Но этому вы вряд ли поможете. Он ушел навсегда.

100. Навсегда…

Навсегда – оптическое слово. Его сила эквивалентна силе любых микроскопов и телескопов, вместе взятых, а может быть, даже превышает эту силу. Это слово позволяет нам видеть. Видеть то, что всегда было у нас перед глазами, но казалось нам слишком мелким, слишком незначительным, или, напротив, слишком большим, чтобы иметь значение лично для нас. Это слово имеет чудесную силу превращения: оно делает весь мир вокруг нас прохладным и влажным, как осенний лес после дождя. Сейчас слово было сказано.

Следующие несколько часов в подземелье моросил дождь. Ложкин чувствовал себя скверно, однако, ему приходилось спешить. Первым делом он закрыл дверь изнутри, причем сделать это было не так уж и просто, потому что по ступенькам в обе стороны неслось множество мелких существ; они образовали нечто вроде шести муравьиных дорожек, и бежали по ним, перетаскивая разные предметы, монеты и куски глины, в том числе. Как только дверь оказалось заперта, полчища обескураженных гномиков обратили свой гнев на Ложкина, и даже сумели его прилично поцарапать и порвать на нем брюки. Вмешалась Ауайоо, она успокоила гномиков несколькими словами.

После этого была ночь, которую он провел в лесу, а весь следующий день он был в пути. Ауайоо вела его к Творцу, но другой дорогой, так что ему не пришлось углубляться в лес.

– Теперь ты должен уйти, – говорила Ауайоо, – уйти навсегда.

– Почему?

– Потому что ты чужак. Твой дом там. И сейчас, когда твое тело начало оживать, уже приближается тот момент, когда ты больше не сможешь оставаться здесь. Наши миры разделены, и лишь случайность позволила им соприкоснуться. Этот мир забудет тебя.

– Но как же так? – не согласился Ложкин. – Ведь ты сама говорила, что этот мир возник из моей вины. То есть я, в некотором роде, его создатель.

– Ну и что? Ты ведь не знаешь, что принесло жизнь в ваш мир. Откуда взялась первая живая клетка, кто зажег первую звезду? Все это прочно и навсегда забыто. И все это не имеет никакого отношения к реальной ежедневной жизни. Так уйдешь и ты. Но вначале ты должен будешь опустить меня в ручей.

– В ручей? – удивился он.

– Это особенный ручей, который растворяет любой предмет, не оставляя ни следа, ни памяти. Я, в некотором смысле, однолюбка. Я была так создана. Когда ты уйдешь, я должна буду исчезнуть. Поэтому ты бросишь меня в ручей. В ручей исчезновения, который используется для утилизации ненужных предметов. Это не убийство, это акт милосердия. Мне слишком тяжело было бы остаться одной.

– Я возьму тебя с собой.

– Зачем? Я ничего не знаю в твоем мире. У меня не будет доступа к информации, и я стану совершенно бесполезна.

– Я возьму тебя просто так.

– Нет.

– Да, – сказал Ложкин. – У меня свои резоны.

– Какие же у тебя могут быть резоны? – удивилась Ауайоо.

– Можно ли изменить прошлое? – спросил Ложкин.

– Нет. Ни в одном из миров.

– А при переходе из одного мира в другой?

– Что ты хочешь? – спросила она.

– Я хочу, чтобы Эрика не умерла. Возможно ли это? Допустим, это невозможно сделать ни в том мире, ни в этом. Но, если соединить силы двух миров? Ведь на самом деле ее жизнь и смерть зависели от доли секунды, от малейшего движения моей руки, от множества совершенно незначительных случайностей, от какой-то почти бесплотной мысли, которую и мыслью-то не назовешь, от перемещения нескольких ионов между синапсами моих нервных окончаний. Достаточно пушинки, чтобы нарушить равновесие этих весов. Я хочу бросить эту пушинку.

– Ты все еще любишь ее.

– Нет, – ответил Ложкин, – наверное, нет. Когда я был с нею, я ужасно мучился, и ни за что не хотел бы, чтоб это повторилось. Я бы не вынес этого еще раз. Но, как ни странно, сейчас, когда это все ушло очень далеко, мне кажется, что тогда я был счастлив. Даже не кажется, я просто в этом уверен. Это как синяя и красная лампа, которые включены одновременно.

– Я не поняла, – сказала Ауайоо.

– Однажды, в детстве, я оказался на железной дороге ночью. Там горели два фонаря: синий и красный. Оба горели одинаково ярко. Но, когда я отошел от них достаточно далеко, синий фонарь стал гаснуть, а красный продолжал светить. И тогда я понял, что синий свет не может побиться сквозь темноту на большое расстояние. Меня это так удивило, что я несколько раз возвращался, чтобы проверить это. На определенном расстоянии синий фонарь гас, оставался только красный. То, что было у нас с Эрикой, это были два фонаря, синий фонарь боли и красный фонарь счастья, оба включенные в полный накал. Но теперь, сквозь темноту времени пробивается только красный свет счастья. И мне тепло, когда я оборачиваюсь и смотрю на этот свет. Но я знаю, что если я вернусь, то увижу, что синий свет не погас. Я не хочу возвращаться. Я просто хочу, чтобы она жила.

– Теоретически, это возможно, – сказала Ауайоо, – но…

– Но есть технические проблемы?

– Не столько технические, сколько моральные. То событие, о котором ты говоришь, оно ведь совершенно особенное. Весь этот мир был порожден твоей виной, вместе с его миллиардолетней историей, с его биллионами звезд, с тьмами мятущихся умов, ищущих истину. С его особенным добром и особенным злом. И, если твоя вина, первоначальное событие, исчезнет, то мир изменится. И никто не может предсказать, каким будет это изменение. То, о чем ты говоришь, нереально.

– Это будет изменением в лучшую сторону. В сторону добра. Ведь то, что я хочу сделать, это добро.

– Кроме того, тебе придется вернуться. Прийти сюда еще раз.

– Я вернусь, – ответил Ложкин.

– Как?

– Ты мне поможешь.

– В таком случае, нам лучше поспешить, – сказала Ауайоо. – Еще несколько часов, и ты уйдешь отсюда. Но уйти можно по-разному. Есть разные пути. Если ты хочешь вернуться сюда еще раз, тебе нужно уйти правильно. Тебе нужна помощь Творца.

– Перламутровая вселенная? – догадался Ложкин.

– Вот именно. Только через нее ты должен уйти.

Вскоре они добрались до той поляны, на которой стоял шалаш Творца. Однако еще издалека Ложкин увидел, что здесь не все в порядке. Перламутровых шаров стало гораздо меньше, а висели они на большей высоте. Некоторые поднялись намного выше деревьев. Ложкин удивился тому, что не видит Тару.

– Тара мертва, – сказала Ауайоо. – Они расправились с ней.

– Кто? Она же была такой сильной!

– Мелкие демоны пришли сюда через лес, их были многие тысячи. Они тащили с собой своих одноруких и одноногих вождей, а, кроме того, четырех живых сморвов. Они собирались напасть на Творца и заставить его сделать одну вещь.

– Какую?

– Оживить твоего деда. Ведь он бог для них. Они хотят получить своего бога обратно. Они собирались связать Творца, приложить сморва к его телу и сделать соответствующее внушение. И Творец вылепил бы твоего деда еще раз. Это довольно реальный план, но они не приняли во внимание Тару. Тара была хорошей защитой.

– Была?

– Да. Ее больше нет. Но эта атака отбита. Будут и другие атаки, потому что карлики могут лепить друг друга из глины в любом количестве. Они очень сильны. Но все это будет уже без тебя.

– А сейчас?

– Сейчас все в порядке. Творец жив, и он поможет тебе уйти в твой мир через перламутровую вселенную.

Ложкин нагнулся и с отвращением поднял за ногу полудохлого карлика, на которого он наступил. Карлик имел единственную ногу, значит, это был один из вождей. Вождь все еще был жив. Он пошевелил единственной лапой и открыл глаза.

101. Он открыл глаза…

Он открыл глаза. Сейчас его звали Андрей Ложин, и его полуживое тело лежало, наклонившись вбок, на заднем сиденье машины. Василий плакал впереди, опустив голову на руль. Ему вдруг стало пронзительно жаль этого слабого рыхлого человека, который, может быть, любил Эрику сильнее всех, и страдал сильнее всех. Человека, который уже не имел будущего и не имел судьбы. Потому что тюрьма это не будущее и не судьба, это черный тоннель, в котором…

Он пошевелился и застонал. Василий поднял голову.

– Я все еще здесь, – сказал Ложин. – Вы рано меня похоронили.

– Я все тебе объясню.

– Не надо. Я все знаю. Я слышал все, что здесь происходит. Слышал и одновременно был в чужой удивительной стране.

– У тебя была клиническая смерть, – сказал Василий. – Так всегда бывает. Ты знаешь, я убил Рустама. Не понимаю, как это получилось. Лежи спокойно, сейчас здесь будет скорая.

– Думаю, что не сейчас, – ответил Ложин. – Скорые иногда бывают медленными. Особенно в такую ночь как сейчас и в таком захолустье. Помоги мне подняться.

– Лежи.

– Я сказал, помоги мне подняться!

Василий неожиданно послушно сделал то, о чем его просили. Он помог Ложину выйти из машины. Снегопад прекратился, ветер тоже, воздух был черным и бессмысленно прозрачным, как межпланетное ничто, или как тьма веков, отделяющих нас от какого-то Геродота. На дальнем берегу озера топорщилось несколько электрических искорок, мимо которых проходила почти невидимая электричка.

– В той стране, где я был, я узнал кое-что, – сказал Ложин. – Можно изменить ход событий так, чтобы Эрика не умирала. Тогда не будет и этой ночи, не будет второго трупа под колесами. Я сделаю это. Для тебя, для нее, для всех нас. А потом? Потом я оставлю Эрику сам, и, может быть, она вернется к тебе. Как ты думаешь, Василий, она вернется к тебе? Если она не умрет?

– Ты сошел с ума.

– Ничуть.

– Клиническая смерть повредила твой мозг. Я слышал, что всегда так и бывает. От недостатка кислорода начинают отмирать клетки мозга, и сознание расстраивается. Те видения, которые ты имел, всякие прекрасные страны, тоннель и яркий белый свет…

– Я не видел никакого яркого белого света!

– Это не важно. Теперь ты вернулся сюда, а здесь мертвецы не оживают. Ты не в сказке. Они не оживают!

– Не ори. Сядь в машину и закрой за собой дверь.

Василий замолчал, сел в машину и закрыл дверцу. Ложин опустил руку в карман и нащупал знакомый камешек. Достал его и поднес к глазам. Погладил его пальцем с задней стороны, и Ауайоо проснулась.

– Здравствуй, – сказал он. – Похоже, что все это было правдой. Мой странный сон.

– Здравствуй. Только не включай меня слишком часто. В этом мире у меня мало сил, я очень быстро устаю. Я сделала тебе подарок. Ты заметил?

– Нет.

– Ты не заметил, что Василий слушается тебя, как провинившийся школьник своего папу? Это и есть мой подарок. Это единственная вещь, которая была в моих силах. Я передала тебе максимально возможную силу внушения. Почти такую же силу внушения, как у сморва. Если ты хочешь вернуть Эрику, то здесь без этого тебе не обойтись. То, что ты хочешь сделать, это очень сложно. Тебе нужно будет влиять на людей. Сила внушения тебе обязательно понадобится, только старайся не использовать ее во зло. Пообещай мне это.

– Я обещаю, – сказал Ложин.

– А так же обещай не использовать ее для добрых дел.

– Почему?

– Потому что слишком рьяное стремление к добру приносит больше несчастий, чем многие злодеяния. Все вы часть той силы, которая стремясь к добру, творит зло, ты понимаешь. Лучшее, на что вы способны, – это спокойная и уверенная доброжелательность. Не позволяй добру воспалиться в твоей душе, как нарыв. Если ты стремишься к добру, то позволь ему играть где-нибудь на заднем плане, как играет музыка в ваших фильмах. Не твори добро специально, оно должно расти само, как трава на лесных дорожках, как одуванчики, как морозный узор на стекле.

– А я удивился, что Василий такой послушный, – сказал Ложин.

– Да. Он будет делать все то, что ты ему скажешь. И не только он. Ты можешь повлиять на любого человека, ты можешь отдать даже мысленный приказ, и приказ этот будет услышан. Но есть одно ограничение.

– Какое?

– У меня слишком мало сил, чтобы помогать тебе в этом постоянно. Чем реже ты будешь пользоваться своей силой внушения, тем лучше. Тем больше сил останется у меня. Если ты будешь влиять на людей слишком сильно или слишком часто, я просто умру. Ты понял это?

– Вполне. Можно мне попробовать еще раз? Только один раз.

– Попробуй, – ответила Ауайоо. – Но потом дай мне отдохнуть. Хотя бы несколько дней.

Электричка уже ушла, и с дальнего берега светили два железнодорожных фонаря: синий и красный. Синий был едва виден, ночь и расстояние придавали ему особенный, сочный, почти ультрафиолетовый оттенок.

– Я хочу, чтобы синий фонарь погас, – сказал Ложин, – хотя бы на время. Пусть какой-нибудь пьяный сторож в фуфайке снимет ушанку и прикроет ею синий свет. Пусть он сделает это…

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака.

Content

Сергей Герасимов
Часть той силы

1. К вечеру…

2. Лето…

3. Еламово…

4. Дед…

5. Жало…

6. Тайна…

7. Жизнь…

8. После захода солнца…

9. Полынья…

10. Что это?..

11. После этого…

12. Этим утром…

13. Сюрприз…

14. Рука…

15. Замок…

16. Это…

17. Вернуться до заката…

18. Ночь…

19. Уйти…

20. Они…

21. Гости…

22. Чижик…

23. Кошмар…

24. Ночная птица…

25. Сделать…

26. Валя…

27. Защитник…

28. Утром…

29. Город…

30. Нечто похуже собак…

31. Утро…

32. Лицо…

33. Планета…

34. Дорожка…

35. Письмо…

36. Собеседник…

37. Великие дела…

38. Что это такое…

39. Уродец…

40. Голова…

41. Череп…

42. Проблемы с памятью…

43. Вечером…

44. Третий камешек…

45. Добрый демон…

46. Письмо…

47. Болото…

48. Брызгун…

49. Туман…

50. Игрушки…

51. Лист протейника…

52. Василий…

53. Портреты…

54. Портрет деда…

55. Завтра…

56. Тревога…

57. Возвращение…

58. Валя…

59. Серьезные дела…

60. Спора…

61. Туча…

62. Поляна…

63. Овладеть технологией…

64. Новое тело…

65. Чужой…

66. Дорога…

67. Пруд…

68. Охота…

69. Жизнь…

70. Люди…

71. Путешествие…

72. Воздушные шары…

73. Вызывающий молнию…

74. Долина Отказов…

75. Аттракцион…

76. Чудовище…

77. Ангар…

78. Еще четыре…

79. Водопад миров…

80. Дорога домой…

81. В пустыне…

82. Пустота…

83. Человек, которого нет…

84. Серьезные вещи…

85. Я тебя просто убью…

86. Дом…

87. Солдат…

88. Глина…

89. Кровь…

90. Утро…

91. Разговор…

92. Казнь…

93. Подземелье…

94. Профессионал…

95. Статуя смерти…

96. Карлики…

97. Подвал…

98. Сверток с костями…

99. Сердце…

100. Навсегда…

101. Он открыл глаза…

Примечания