Сергей Герасимов

Ранение

Они перебегали улицу, когда рванул снаряд. Может быть, это был не снаряд, а мина или бомба, ведь все произошло мгновенно, так быстро, что ни один болевой импульс не успел пройти по испаряющимся нервам в мозг, в мозг, которого сразу не стало. Они остановились, ошеломленные. Дольский, который шел первым, обернулся и посмотрел на остальных. Ребята стояли неподвижно, еще не прийдя в себя. Все до одного были целы.

– Что это было? – спросил Петрин.

– Снаряд. Смотри.

Снаряд попал в тот дом, куда они бежали минуту назад. Снаряд вывалил угол дома и теперь виднелись две комнаты первого и второго этажа, нижняя в розовой побелке, верхняя – в голубых обоях с золотыми цветами. В верхней стоял совершенно нетронутый рояль. Ничего себе.

Они осматривали себя, все еще не веря, что обошлось. Ни одной царапины, ни мельчайшей. Снаряд рванул совсем рядом, но шесть человек остались целы.

– Ничего, и не такое бывает, – сказал Миша Якобсон, – значит бог помог.

Долго жить будем. Пошли.

И они пошли, но сразу остановились. Они остановились, потому что Дольский обернулся назад, да так и остался стоять. Улица позади них исчезла. То есть, не совсем исчезла: осталась дорога, остались изрубленные осколками кусты по бокам дороги, но домов уже не было.

– Пацаны, это был не простой снаряд, – заключил Батюшкин, тупой рыжый гигант, нахал и любимец женщин. – Линяем отсюда, это было какое-то новое оружие.

– Если это новое оружие, то мы все в могиле. Тут должна быть страшная радиация.

Они снова пошли и снова остановились, потому что Дольский, который все еще шел впереди, наткнулся на что-то. Он чуть не налетел на это носом. Преграда была стеклянной, холодной, молочно-прозрачной и, видимо, толстой.

Батюшкин поднял кирпич и разбил его о стеклянную стену. На стекле осталась небольшая выбоинка со звездочкой трещин, разбегающихся в стороны.

– Помоги мне! – они втроем выворотили плиту тротуарного бордюра, уже расколотую взрывом, подняли, качнули и ударили в стену. Плита выбила кусок стекла величиной с большую тарелку.

– Ни черта себе, новое оружие, откуда она взялась?

Они ударили еще несколько раз и выколотили еще пару крупных кусков.

Стеклянная преграда шла поперек улицы от одного дома и до другого. Пройти вперед они не могли, а назад не хотели. Оставалось еще право и лево.

– Может быть, это новое противопехотное заграждение.

– А ты слышал о таком?

– Нет.

– Ну так что?

– Зато я вижу такое. Может быть, она кристаллизовалась из песка.

– А если мы в ловушке?

– В ловушке лучше, чем на том свете. Выберемся.

Они прошли вдоль стены метров сто. Теперь вел Батюшкин. На дороге тут и там виднелись лужи, хотя дождя не было уже недели две. Вода в лужах рябила, как будто дул ветер. В лужах вращалось что-то вроде мертвых черных водорослей. Их вращало течение; хотя течения в лужах вроде и не бывает.

Миша Якобсон присел на корточки. Погрузил в воду пальцы.

– Что там?

– Вода прибывает. Сочится из щелей между булыжниками, как будто под давлением. Выходит и течет. А что это, я не знаю. Как будто какие-то черные тряпки или растения. А, черт!

Он вскочил и отпрыгнул в сторону. Булыжник под его левым сапогом провалился. Сразу же обвалилась еще полоса камней в двух метрах позади них.

Теперь их осталось четверо: Притыкин и Лучиков мгновенно скрылись под водой.

Без крика, без жеста – просто исчезли. Там, где они стояли только что, сейчас вращался мутный поток.

Но времени на сантименты не оставалось. Вода подступила к самым ногам и продолжала прибывать. Между водой и стеной оставалось еще метра два свободного пространства, но и это пространство быстро сокращалось. Вода бурлила, в ней то и дело всплывало что-то, напоминающее плохо переваренные остатки, черные лохмотья, тряпки, лоскуты и все это явно пахло чем-то неестественным, химическим и ядовитым. Это была не та вода, в которой можно плыть. Миша Якобсон растопырил пальцы, которые только что окунул в воду, растопырил, показывая всем: на пальцах уже не было ногтей, а кожа сморщилась и потрескалась.

– Она проникла мне в сапог, – сказал он, – и я не чувствую своей ступни.

Батюшкин побежал. Он побежал вдоль стены, не оглядываясь и не заботясь об остальных. Он всегда действовал просто, и эта простота ему помогала. Если нельзя оставаться здесь, то надо бежать хотя бы куда-нибудь.

Остальные бросились вдогонку. Якобсон хромал, но не отставал. Они бежали, слыша тяжелый топот своих каблуков, свое шумное дыхание, стараясь не наступить на тонкие жидкие змейки, уже подтекающие к самой стене.

Но стена стала другой. Здесь она была толще, массивнее. Она уже не была такой прозрачной. На ней появился повторяющийся рельефный узор: что-то вроде неровных больших квадратов. Теперь было видно, на какой высоте она заканчивается: метров двенадцать – пятнадцать скользкой глянцевой поверхности и над нею небо. Они продолжали бежать.

Рельеф стены становился все более выпуклым: выступающие неровные квадраты, между ними глубокие щели, там и тут разбросано нечто, напоминающее символы или буквы. Батюшкин догадался первым: он просунул пальцы в щель и поднялся на нижний квадрат. Теперь он был выше воды и даже, если бы очень постарался, смог бы подняться на самый верх.

– И долго ты так провисишь? – спросил Дискин, – Это…

Но он не успел договорить; камни обвалились под его ногами.

Теперь их оставалось трое и все трое висели на стене в довольно неудобных позах.

– А он был прав, – сказал Дольский, – сколько мы сможем так висеть?

– Я – сколько угодно, – ответил Батюшкин.

– А я нет, – сказал Миша Якобсон, – я стою на одной ноге. Мне осталось час, отсилы два. Надо что-то придумать. Попробуем залезть наверх?

– Сам и залазь.

– Я не смогу.

Батюшкин переступил на соседний квадрат.

– Надо не разговаривать, а делать, – сказал он. – Если бы не я, вы бы уже давно все сдохли. За мной!

И он пошел вперед, передвигаясь с одного квадрата на другой. Он был силен как бык и двигался быстро. Через четверть часа он скрылся из виду далеко впереди.

Теперь их было двое. Они шли медленно, но вначале легко. Потом руки устали и начали невыносимо ныть. Потом они поймали ритм: «раз-два-три-четыре» – говорил себе Якобсон, на каждый счет делая одно движение. Это здорово помогало. Болели лишь мышцы спины, но пока терпимо. Так можно было идти еще несколько часов, тем более, что щели стали гораздо удобнее для пальцев, а стена приобрела небольшой уклон. Можно было прислониться к ней, чтобы передохнуть. Сейчас она стала совсем непрозрачной. Ее поверхность напоминала отшлифованый гранит. Вода под ногами продолжала бурлить. Теперь над нею поднимался неплотный туман, то розоватый, то светло-зеленый. Видимость была всего метров десять. Они висели на стене и не было вокруг ничего – лишь малый пузырек пространства, окаймленный со всех сторон цветным ядовитым смогом; лишь два человека в самом центре этой маленькой вселенной.

– Ты думаешь, мы отравились? – спросил Дольский.

– Я ничего не думаю, у меня два пальца стерлись почти до костей.

– Что это все значит?

– Ты меня спрашиваешь?

Они остановились и отдыхали, прижавшись к стене.

– Сколько мы прошли?

– Километра три.

– В этой стороне за городом начинались горы. Я не вижу никаких гор. Это никакое не новое оружие.

Они помолчали, пытаясь думать. У Дольского были большие черные выпуклые глаза, напоминающие сливы.

– Тогда что?

– Я не знаю. По-моему, над нами проводят эксперимент. Какие-нибудь инопланетяне. Может быть, мы уже не на земле. На земле такое просто невозможно.

– Но можно построить стену…

– Этой стены не было еще сегодня утром. Я осматривал город в бинокль. Я бы ее уж точно заметил. Никакая человеческая техника не может возвести ее мгновенно. К тому же, это монолит. Я не заметил ни одного шва. Есть, правда, один способ проверить. Хочешь?

– Попробую, – сказал Дольский. – Если только она не стала выше.

Щели сейчас были почти такими же удобными, как дверные ручки. Дольский поднялся на семнадцать квадратов и увидел над собой небо. Это было обычное земное небо, с обычными облаками и обычными парящими птицами. Преодолев еще девять квадратов, он оказался наверху.

Миша Якобсон остался один. Он прислушивался. Вода тихо плескалась под его ногами. Вода казалась морем, уходящим в бесконечность, но волны были совсем маленькмии и это успокаивало. Воды не могло быть много. И она уже не прибывала.

– Эй! – он услышал крик.

– Как ты там?

– Ты должен на это посмотреть.

– Я не залезу! Не смогу!

– Залезешь. Тут совсем не тяжело. Если я тебе расскажу, ты не поверишь. И здесь можно отдохнуть, можно даже лечь.

Когда его глаза поднялись над гребнем стены, он вначале не понял, что видит. За стеной был голубая бездна, проваливающаяся на километр или полтора вниз. А внизу был город, прекрасно видимый с высоты. Город, как на хорошей фотографии со спутника. Но это был не тот город, к которому они привыкли.

От высоты кружилась голова, высота была нереальна – совсем не та высота, которую видишь перед прыжком с парашутом; здесь прямо из-под ног вниз уходила вертикальная, совершенно плоская, стена и от громадности этой картины захватывало дух еще сильнее, чем от самой высоты. Захватывало дух – это не просто слова: Якобсон вдохнул и долго не мог выдохнуть.

– Здесь страшно, – наконец сказал он.

– Посмотри на эти дома.

– Я вижу. Такие будут строить лет через пятьдесят. А те, которые дальше, не построят и через сто. Эта стена идет вдоль времени.

– Чепуха.

– Ты можешь объяснить иначе? Посмотри назад и посмотри вперед. Особенно назад.

– Если ты прав…

– Что?

– Тогда мы можем вернуться. Просто пройти назад по верху. До того места, видишь там, где город разрушен войной.

– Зачем? Мы не сможем спуститься. Там нет никаких зацепок. И вообще, я не думаю, что мы как-то сможем спуститься с ТОЙ стороны.

– Есть дикая идея – если мы прыгнем?

– Я не буду.

– Тогда надо идти вперед.

Но они не смогли идти: из-за близости пропасти кружилась голова. Можно было только лечь на живот и ползти. В конце концов они снова спустились.

Воды становилось все меньше. То ли она отступала, то ли поднималось дно под ней. Вскоре из под воды снова показалась дорога, сейчас больше похожая на пол, застеленный зеленым ковром. Туман стал плотнее. Дольский попробовал ногой прочность опоры. Стал. Хлопнул в ладоши.

– Ты слышишь?

– Что?

– Звук. Эхо. Мы уже не снаружи. Мы внутри.

– Внутри чего?

– Узнаем.

Он сделал несколько шагов и скрылся в тумане.

– Ты здесь?

– Да. Тут вторая стена, такая же точно. Похоже, что мы в помещении. Или в тоннеле.

– Или в чьей-нибудь норе, – мрачно отметил Якобсон. – Сейчас появится хозяин.

– Чепуха. Это же искуственная постройка. Это построили люди.

Якобсон стал на пол, потом сел, потом лег на спину, отдыхая. Болели все мышцы и, кажется, даже, все кости. Дольский подошел.

– Вставай. Идем дальше.

– Я не могу.

– Можешь.

Якобсон начал плакать и кричать, как ребенок. Он даже колотил ногой по полу. Пол оказался мягким. Потом он пришел в себя, вытер лицо рукавом и встал.

– Главное, что мы живы, – сказал он, – даже если мы никогда не вернемся домой, все равно мы живы.

– А я хочу есть, – сказал Дольский, – я уже давно хочу есть.

Постепенно туман рассеивался. Они шли по широкому коридору, освещенному сверху. Высота потолка была метров пять, в углах наверху мерцали матовые светильники. В стенах коридора были плотно пригнанные двери, все без ручек. Одна из дверей оказалась приоткрытой.

– Войдем?

– Может быть, ты постучишься?

– Постучусь, звонка же нет. А ты пригладь волосы. На черта похож.

Дольский постучал и, не дождавшись ответа, вошел. Это была большая комната, обставленная уютно и в то же время роскошно. Несколько ламп на полу и на стенах, несколькоо столов и диванов, книги, журналы, альбомы. Посреди комнаты – возвышение и на нем продолговатый большой ящик.

– Похоже на гроб, – сказал Дольский.

– Для гроба великоват. Но похоже.

Они подошли поближе и прочли надпись. «Здесь покоится прах милых супругов Барбары С. и Петра Батюшкина, который имел детородный орган в тридцать пять сантиметров длиною и пять сантиметров в диаметре, за что и был любим женой на протяжении двенадцати с половиной лет.»

– Тридцать пять сантиметров, это они загнули, – сказал Дольский. – Наш Батюшкин всегда этим хвалился, но это уже слишком. Такого не бывает.

– Это значит, что он умер, – сказал Якобсон, – умер, а до того прожил двенадцать лет в браке с Барбарой С.

– Кто такая Барбара С?

– Это художница, которая умерла молодой. В тысяча девятьсот тринадцатом году.

– Ты уверен?

– Да. Вот ее работы на стене.

– Откуда ты знаешь?

– До армии я был художником. Она была моим идеалом. Никто не мог рисовать так, как она.

Дольский сдвинул крышку. Под ней лежали два скелета, маленький и большой, причем большой наверняка принадлежал Батюшкину: рыжие волосы еще сохранились.

Якобсон стоял у стола и листал альбом.

– Это ее картины? – спросил Дольский.

– Да. Репродукции. Я все понял.

– Что ты понял?

– Здесь гораздо больше картин, чем она написала при жизни.

– Ну и что?

– Значит, она написала их после смерти. Мы с тобой давно умерли. Тот снаряд размазал всех нас по мостовой. Это было прямое попадание. Никто из нас не выжил. Понимаешь, никто не выжил! Это было так быстро, что мы не заметили собственной смерти. Все остальное было уже ПОСЛЕ смерти. А стена всего лишь не пускала нас в мир живых. Нас уже четыре часа как не существует.

С ним снова случилась истерика. Он катался по полу и кричал: «Я никогда не смогу так писать! Никогда не смогу!» Дольскому пришлось пинать его ногами.

Наконец, он встал.

– После смерти она писала лучше, чем при жизни, – сказал он, – она писала в сто раз лучше, в тысячу раз лучше! Я считал себя талантливым, но зачем мои дряные картины нужны, если она уже написала свои?

– Я никогда не думал, что это может быть так, – говорил Дольский, – я верил, что мы не исчезаем после смерти. Но я думал, что мы идем по коридору, потом видим сияние, потом встречаем умерших родственников и друзей. Я про это читал в книжках. Я думал, что, если ты умер, то тебя или нет, или ты точно знаешь, что ты умер. Я не знал, что этот порог может быть таким… постепенным.

А где же бог?

– По моему, ему так же мало дела до нас, как и раньше… Но, если я умер, то могу быть спокоен: я не исчез, а смерть мне уже не грозит.

– Вспомни тех, кто провалился под воду.

Они помолчали.

– Ты говоришь, что после смерти она рисовала лучше?

– Намного лучше. Это даже нельзя сравнивать.

– И еще этот Батюшкин с членом в тридцать пять сантиметров.

– Ну и что?

– Наверное, и это можно проверить, когда мы умираем, наши способности во много раз усиливаются. Твоя Барбара рисовала – и стала лучше рисовать, а Батюшкин был хорош только по бабам. Во всем остальном был полный идиот.

Исключительно самец. Вот поэтому и тридцать пять сантиметров.

– И Барбара С. любила такого жеребца? Этого урода Батюшкина? Великая Барбара С? Я в это не поверю!

– Женщины любят не только художников.

– Ты говорил, что это можно проверить, – сказал Якобсон, – как?

– Очень просто. Допустим, у меня не было никаких талантов, даже эротических. Но ты был художником. Сейчас ты должен рисовать лучше, чем при жизни. Вот я лягу на диван и посплю, а ты изобрази что-нибудь. Тут где-нибудь должны быть кисточки и краски. Вот мы и посмотрим.

Он проснулся часа через два. Якобсон сидел перед большим листом бумаги и плакал.

– Не получилось?

– Получилось.

– Тогда хватит раскускать нюни. Ты же мужчина!

– Я не мужчина, я ничто. Я все равно не смогу писать так, как писала она.

– Мне бы твои проблемы, – сказал Дольский, – так жрать хочется, что сейчас умру во второй раз.

– Сьешь меня, – предложил Якобсон.

– Может быть и съем. Если не найду кого-нибудь другого.

– Ты кем был до смерти? – спросил Якобсон, – еще до армии?

– Ой-ой-ой, до армии, разве это был я?.. Медбратом в реанимации.

– Получалось?

– Что получалось?

– Спасать, идиот!

– Я в основном возил тележки. Иногда делал уколы. Приходилось подавать инструменты.

– Это все неважно! Если твои способности усилились, ты сможешь меня оживить.

– Как?

– Это тебе виднее как! Делай массаж сердца, искусственное дыхание, делай все подряд. Оживи меня!

– Я попробую, – сказал Дольский. – Но ты уверен, что тебе хочется обратно?

Что ты будешь делать там, после того, как был здесь?

– Я уверен. Я хочу обратно!

– А что, если я плохой реаниматор?

– Тогда я ничего не теряю. Я просто останусь здесь.

– А что, если только половина тебя останется здесь, а вторая пловина вернется? – спросил Дольский. – Что ты будешь делать тогда?

– Буду собирать ракушки.

– Почему?

– Не знаю. Само в голову вскочило.

Рядовой Михаил Якобсон пришел в сознание после трех суток комы. Вначале он никого не узнавал. В его теле было несколько сквозных дыр, теперь уже зашитых.

Один из осколков попал в голову, другой оторвал половину ступни, третий – два пальца на руке. Когда пациент все же очнулся, врачи расценили это как чудо. В первые дни он рассказывал странную историю о своем путешествии в несуществующий город, причем расцвечивал ее очень красочными подробностями. Впрочем, с каждым следующим пересказом эти подробности блекли, история становилась все проще и проще. По его словам выходило, что он путешестоввал в мире мертвых, даже не заметив собственной смерти. С каждым пересказом история становилась все абсурднее, и наконец, ее вообще перестали слушать. Ранение в голову сказалось на его психике. Он стал раздражителен и плаксив.

Три года спустя друзья разыскали его. Якобсон жил в пустой квартире со множеством внутренних дверей, каждая из которых запиралась отдельным замком. Из мебели имелось только две огромных колонки, подключенных к проигрывателю.

Пластинок, впрочем, не имелось. Одну из колонок он использовал вместо кровати.

Среди соседей он слыл безобидным, хотя и неприятным сумасшедшим. Своих друзей он не узнал. О своем ранении и путешествии после смерти вообще не помнил.

Рисовать он разучился. Друзьям так и не удалось выяснить, на какие средства он живет.

Еще два года спустя его видели в городском автобусе, разговаривающим с ребенком. Якобсон снял с шеи и предложил ребенку маленькую ракушку, в которую была продета нитка. Ребенок от ракушки отказался. Якобсон был лыс, а его голова с заметным шрамом была покрыта красными прыщами. Из его кармана вытекал яичный желток. Человек, видевший его в автобусе, был одним из тех, кто успел записать историю о посмертном путешествии.

Content

Сергей Герасимов

Ранение