Елена Хаецкая

За синей рекой

Глава первая

Марион было всего десять лет, когда отец впервые отпустил ее на ярмарку одну. Мать была слишком занята с младшей сестрой Лоттой, а кухарке Элизе нездоровилось. Конечно, отец не мог поручить девочке купить припасов на всю неделю, но с небольшим поручением она вполне могла справиться. Что купить к обеду – уж как-нибудь сообразит.

Вручив дочери гульден, отец, далекий от домашних забот, буркнул:

– Смотри, не задерживайся.

Марион приплясывала на месте от нетерпения. Уж конечно, она СОБИРАЛАСЬ задержаться на ярмарке! Ни мать, ни Элиза никогда не позволяли ей вволю налюбоваться ярмарочными дивами, поскорее тащили к прилавкам, где из корзин тусклыми глазами выглядывали мертвые рыбы, а ушастые свиные головы, покрытые бледной шкурой, стерегли мясо.

Отец все еще ворчал, чтобы она не задерживалась, когда Марион выскакивала за порог.

– Так что купить-то? – крикнула она с улицы.

– Что-нибудь! – раздраженно ответил отец и захлопнул дверь.

Знакомые прилавки Марион оставила на потом, а спустя мгновение и вовсе забыла об их существовании. Ярмарка прыгнула на нее, как пестрый зверь.

Прямо у входа рвались с привязей качели. Ревниво стремясь опередить собратьев, сменяли друг друга то лебедь, то черный конь с напомаженной гривой, то красноглазое чудо морское с серебряной чешуей. На качелях катались красивые барышни в пышных развевающихся юбках.

Марион загляделась на барышень и сама не заметила, как налетела на шарманщицу в красном платье и смешной мужской шляпе, украшенной букетом из маков и васильков. Девочка смутилась, а шарманщица даже не обратила на нее внимания.

Шарманка, похожая на большую кофемолку, была густо разрисована зелеными и синими цветами, каких нигде не встретишь. Шарманщица неустанно одну за другой перемалывала веселые песни, которые так и сыпались из расписного ящика – правда, изрядно пожеванными.

Была здесь палатка, украшенная пестрыми лентами, где помещался выловленный в лесах и посаженный на цепь для всеобщего обозрения гигантский еж-убийца, который заел в лесу близ Кейзенбруннера двух неосмотрительных девочек.

Неподалеку помещался Астролог и Хиромант, Тенебрикус Магнус – мужчина с голодным лицом, в черной мантии и колпаке со звездами.

В толпе шныряли продавцы эликсиров Вечной Добродетели, Вечной Молодости и Для Ращения Волос.

Все эти эликсиры Элиза называла сплошным надувательством. Марион прямо так и заявила, обращаясь к пухлой молодой женщине, которая задумчиво вертела в пальцах пузатый пузырек и слушала бойкие объяснения торговца.

– Наша соседка вот тоже так, – степенно заговорила Марион, – отдала полтора гульдена. Уж чего ей только ни обещали! Не муж, мол, у тебя будет, а лампион добродетели. Она ему в суп и вылила. Секретно от него. И что бы вы думали?..

Молодая женщина рассеянно поглядывала то на пузырек, то на девочку, не вполне понимая, к кому та обращается.

– О чем это ты? – спросила она наконец.

– Да об этом… об эликсире. Полтора гульдена! Да вы послушайте, что дальше было. Той же ночью муж ее проснулся и, как был в исподнем, вышел из дому. Она, конечно, за ним. Глядит – а он стоит посреди улицы. Такой грустный-грустный. От лунного света весь зеленый. Постоял-постоял, вздохнул тяжко да и пошел домой.

– А потом что? – спросила женщина.

– Потом спать лег, – ответила Марион.

– И все?

– Все, – сказала девочка.

Торговец ловко влез между нею и покупательницей.

– Иди, иди отсюда. Умнее всех выискалась.

Женщина все не хотела расставаться с пузырьком, встряхивала его, смотрела на просвет, словно рассчитывала что-то такое увидеть в мутноватой жидкости.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она у Марион.

Та охотно пояснила:

– Соседская кухарка рассказывала.

– Тебе? – не поверила слушательница.

– Да нет же, она – нашей кухарке, Элизе, а уж Элиза – та мне…

– Иди отсюда! – закричал торговец.

Марион пожала плечами и удалилась.

Девочка крепко сжимала гульден в кулачке, а кулачок держала в кармане фартучка.

А вокруг наперебой торговали наисоблазнительнейшими вещами: лентами, конфетами, засахаренными фруктами, раскрашенными чучелами птиц, наборными поясками, стеклянными бусами, крошечными кувшинчиками с благовонным маслом (настоящее через год становится темным, липким, сладко пахнущим комочком, а поддельное начинает ужасно вонять и служит хорошим средством от мух)… Об этих вещах и думать-то интересно и приятно, а уж владеть ими – настоящее блаженство.

Продавались здесь и живые золотые рыбки в круглых хрустальных вазах; и выцветшие картинки с портретами фей и видами неизвестных городов; и гадальные карты, имевшие свойство охать при неудачном раскладе; и черные шелковые футляры для ношения отрубленных голов; и башмачки атласные и бархатные – праздничные, деревянные – на каждый день.

Наконец Марион добралась до самых бедных рядов, где продавцы раскладывали свой товар прямо на земле. По большей части это была настоящая рухлядь. Крепко поношенное платье, не лишенные дырок башмаки, треснувшие горшки, способные служить лишь для украшения, но никак не для приготовления в них пищи. Торговцы были под стать товару – такие же поношенные, дырявые и треснувшие.

Исключение составлял лишь один старичок. Он непрерывно грыз орешки. Вокруг него все было покрыто скорлупками. Время от времени он по-птичьи встряхивался и сверкал маленькими черными глазками.

Невзирая на то, что старичок был одет в сущие лохмотья, он казался жизнерадостным и чуть-чуть зловещим – но так, самую малость. Ровно настолько, чтоб Марион, сгорая от любопытства, с опаской приблизилась к нему.

При виде девочки старичок тотчас прекратил выгребать из карманов орехи и оживился.

– Прекрасная погода, ваше высочество! Роскошная стоит погодка! У меня здесь… – Он огляделся по сторонам, как бы в поисках, и совсем другим голосом, даже как будто огорченно, заключил: – …орехи. Не изволите ли отведать?

Марион сделала книксен и любезно отозвалась:

– О, благодарю вас, охотно.

Старичок вынул из кармана полную горсть орехов и, поднеся ее к лицу, сдул табачные крошки. Марион повернулась к нему боком, подставляя кармашек фартука.

– Как это мило с вашей стороны, что вы такой бескорыстный старичок, – произнесла она. – Вот Элиза удивится! Ну, это наша кухарка – Элиза. Она говорит, что нынче уж такие времена, когда никто ни для кого ничего задаром не делает.

Старичок от души расхохотался.

– Должно быть, мудрая женщина эта Элиза, ваше высочество! – вскричал он. – Да только мы с вами ее не послушаем!

Марион ощутила смутную тревогу. Вдруг подумалось, что она уже давно ушла из дому и ей следовало бы теперь возвращаться. Но просто повернуться и уйти от занятного старичка, который, к тому же, угостил ее орехами, казалось ей невежливым. Она решила продолжить беседу.

– Меня зовут Марион, – представилась она.

– Знаем!.. Как же!.. Наслышаны… – забормотал старичок. – Косорукий Кукольник, к вашим услугам! – Он отвесил девочке затейливый поклон.

И тут, как по волшебству, из рукавов, из-за ворота, из карманов старичка посыпались деревянные солдатики, куклы, бумажные цветы, тряпичные зверюшки, лодочки, сабельки, тележки и свистульки.

Моментально позабыв о своих хороших манерах, раскрасневшаяся Марион кинулась к горе сокровищ и принялась рыться.

Наконец она отложила несколько кукол, которые больше других пленили ее воображение, и совсем уж было собралась осведомиться о цене, как вдруг из разворошенной груды на нее глянуло нечто совсем несуразное – сшитый из пестрых лоскутков зверек с пуговицами вместо глаз и растопыренными лапками. Он был настолько нелеп, что Марион не удержалась от пренебрежительного смешка:

– Фу, какой смешной уродец!

– Истинная правда, ваше высочество! – подхватил старичок с такой готовностью, словно только и ждал этого замечания. Ловким ударом ноги он перевернул кучу игрушек, так что уродец тут же исчез под целым отрядом солдатиков и ворохом кукольных кринолинов.

В тот же миг Марион остро пожалела о сказанном. Ей представилось, как тряпичный зверек валяется где-нибудь брошенный, никому на свете не нужный. Любая из этих прекрасных кукол легко найдет себе хозяйку. А он…

– Ах вы, скверный, злой старикашка! – закричала она на Косорукого Кукольника. – Сами косорукий, и сами ногой пинаетесь! – С этими словами она принялась раскидывать в стороны деревянных солдатиков. Несколько раз ее больно кусали за палец чьи-то деревянные зубы, какая-то кукла ущипнула девочку, а одна тряпичная кошка, неожиданно выпустив когти, оцарапала почти до крови.

Уродец обнаружился в самом низу. Марион быстро схватила его и торжествующе закричала:

– Вот он! Я беру его!..

Теперь старичок смотрел на нее без всякой любезности и даже как будто с неприязнью. От былой изысканности манер не осталось и следа.

– Товар денежек стоит, – скрипучим голосом проговорил он.

– У меня есть деньги! – запальчиво крикнула Марион. – Я вам не голодранка, кстати!

– Один гульден, – прошамкал старичок.

– Вот вам ваш гульден! – И Марион запустила в Кукольника монетой.

Он ловко поймал ее на лету, сунул за щеку и, едва Марион отвернулась, осторожно раскусил, после чего выплюнул скорлупки.

Чем ближе Марион подходила к дому, тем больше ей казалось, что она совершила какую-то ужасную, непоправимую ошибку. Последний квартал она почти бежала.

Дверь распахнула Элиза.

– Где ты была, голубка? Отец уже отправился тебя искать…

Марион плюхнулась у порога прямо на пол, поставив корзину себе на колени.

– Элиза, кто пришел? – слабым голосом крикнула из комнаты мать. Тотчас заревела младшая сестренка Лотта.

– Это Марион, это наша девочка вернулась, – сладко отвечала Элиза. Лотта продолжала плакать. Мать больше не проронила ни звука.

– Элиза… – жалобно проговорила Марион. – У меня ножки устали. Сними с меня башмачки…

Посмотрев на огорченное лицо девочки, проворчав: «Обокрали тебя, что ли, голова бедовая», кухарка ушла с башмачками на кухню. Марион продолжала сидеть неподвижно. Она шевелила пальцами босых ног и безучастно смотрела в стену.

Спустя недолгое время звякнул дверной колокольчик. Вернулся отец.

Марион нащупала в корзинке лоскутного зверька, стиснула его пальцами и прижала к груди. Отец молча приближался к ней.

Марион медленно встала.

– Ну, – произнес отец, – и где же ты была?

– Где ты сказал, – ответила Марион тихо, – на ярмарке…

– Странно же ты ходила за покупками, если ни в рыбном, ни в мясном, ни в зеленном тебя не видели.

Марион предприняла слабую попытку оправдаться:

– Ну, я сперва хотела поискать в другом месте.

Отец поднял брови.

– И много ль нашла на гульден?

– Ну… Вот. – Марион протянула ему тряпичного уродца.

На миг отец потерял дар речи. Марион даже испугалась за него:

– Папочка, тебе плохо?

Страшным свистящим шепотом отец спросил:

– ЧТО ЭТО?

Марион успокаивающе ответила:

– Как ты велел, папочка…

– А что я велел? – прошелестел отец.

– «Что-нибудь»…

– Что-нибудь? – переспросил он еле слышно и вдруг взревел: – Ч Т О – Н И Б У Д Ь?!!

– Не надо! – взвизгнула Марион, но было поздно. Отец вырвал у нее зверька, запустил им в стену и крепко ухватил дочь за ухо. Рыча что-то невразумительное, потащил ее в чулан. Ухо пугающе хрустело, перед глазами плавал мрак, ноги заплетались.

Наконец дверь чулана захлопнулась, и Марион осталась одна в темноте.

Спустя какое-то время пришла Элиза с кувшином воды и сказала:

– Отец очень сердится, а матушка даже всплакнула. Эх ты, голова бедовая! На что гульден-то истратила?

Не отвечая на вопрос, Марион сказала насморочным от долгого плача голосом:

– Элиза, голубушка… Там у двери валяется такой тряпичный Что-Нибудь. Принеси мне его сюда…

Элиза в сердцах шмякнула дверью и удалилась. Марион уж и не знала, на что надеяться, когда дверь снова отворилась и в темноту влетело что-то мягкое.

Марион схватила зверька, крепко-крепко прижала его к груди и залилась горючими слезами.

– Одни неприятности мне от тебя, – пожаловалась она.

Ей представилась вся ее будущая жизнь, полная лишений, одинокая и очень-очень короткая. И будет Марион лежать в сундуке – ветошка ветошкой…

От этих мыслей слезы текли из ее глаз все обильнее и обильнее, как вдруг чей-то голос тихо произнес:

– Не плачьте, умоляю, ваше высочество.

Марион покосилась на сундук.

– Это вы? – шепотом спросила она своего соседа.

Привидение, как всегда, отозвалось еле слышным вздохом – берегло силы.

– Это я, – совсем близко проговорил голос – хрипловатый басок.

У Марион похолодели пальцы. Ей показалось, что Косорукий Кукольник каким-то образом проник в чулан. Ведь это он называл ее «высочеством».

– Где вы? – снова позвала Марион.

– Да здесь я, здесь. Переверните меня, пожалуйста, головой вверх, ваше высочество.

Марион машинально перевернула тряпичную игрушку. Лапки-кругляшки шевельнулись. Пуговицы благодарно заморгали.

– Навек ваш должник, ваше высочество. Позвольте представиться! Людвиг-Готфрид-Максимилиан фон Айзенвинтер унд Фимбульветтер.

– Людвиг фон что? – пролепетала Марион.

– Сенешаль его величества короля Ольгерда Счастливого, последние двести лет называемого также Плачевным!

– Ой, – только и сказала Марион.

Глава вторая

Лето заканчивалось, и Зимородок по обыкновению явился в трактир «Придорожный Кит» за мазью от ревматизма для Старины Зозули.

Старина Зозуля вот уже лет сорок как обосновался на здешних болотах и жил там безвылазно, промышляя пушного зверя и засаливая огромные бочки удивительно вкусных грибов. От сходных промыслов кормился и Зимородок, но он-то, в отличие от Зозули, домоседом не был, и круглый год его встречали то здесь, то там.

В «Придорожном Ките» Зимородок появился утром – с убитым оленем на плечах. Хозяйка тотчас приняла у него оленя, и пока Зимородок потягивался и устраивался поудобнее за длинным столом, собственноручно налила ему сидра. Она ждала его и заранее приготовила все, о чем договаривались в прошлый раз: небольшой бочонок воска, два мотка крепких ниток и горшочек, доверху наполненный зловонной зеленоватой мазью.

Зимородок собирался просидеть в «Ките» целый день. Человеком он был малообщительным, но новости ценил и относился к ним серьезно. Всегда лучше заранее знать, не поссорился ли кто-то с кем-то, не сгинул ли кто-нибудь в лесу, и если сгинул, то где, не набрел ли кто на золотую жилу и так далее. Кроме того, ему нравилась стряпня здешней хозяйки.

В полезных разговорах за сидром и олениной прошел целый день.

Сгинули в этом году: Волкогон заеден медведем в Троллевой пади; Одинокий Охотник Волчонок насмерть закусан осами; Драконобой бесследно пропал в Козьей трясине при невыясненных обстоятельствах; а также угорел здешний мусорщик Михей.

Хотя местные жители и считали образ жизни Зимородка бестолковым, но тем не менее всякий нашел время посидеть с ним, вспомнить общих знакомых, рассказать историю-другую. Интересовались и Стариной Зозулей – как, мол, еще скрипит? В ответ Зимородок охотно давал понюхать мазь и добавлял: «Как видишь».

Сколько лет Зимородку, никто не мог бы сказать определенно. Так, средний лесной возраст.

Зимородок был высок ростом, худ и голенаст. Ни роковым красавцем, ни героическим бородачом его не назовешь. Внешность самая обычная, серенькая.

Отдав должное оленине и сидру, Зимородок закурил трубочку и приготовился приятно скоротать вечерок, слушая праздную болтовню и бездельничая. Постепенно он все больше погружался в свои мысли, предвкушая, как завтра на рассвете уйдет в лес, где с каждым днем все беднее хор птичьих голосов, а между деревьями блестят на солнце паутинки. Он и сам не заметил, как по старой привычке принялся насвистывать, подражая то одной птице, то другой. В конце концов хозяйке это надоело, и она сказала:

– Эй, Зимородок, шел бы ты свистеть во двор. Всю выручку мне просвистишь.

– И то верно, – выбираясь из-за стола, молвил Зимородок.

Уже смеркалось. Моросил дождь, поэтому Зимородок устроился на заднем дворе под навесом. За стеной переступали копытами и фыркали лошади. Где-то в темноте звякнуло ведро. Дождь шелестел по крыше, по траве. Под навесом лежала гора яблок, которым в самом ближайшем будущем предстояло превратиться в пироги, сидр, быть запеченными и высушенными.

Из низины уже поднимался туман, а Лягушачий перелесок совсем скрылся из виду. Во влажном воздухе витал горьковатый запах дыма, а еще пахло яблоками и мокрой травой.

Вывеска «Придорожный Кит» была обращена к Прямоезжему Шляхту. Шляхт – он на то и Прямоезжий, чтобы все путешественники прямо по нему и ехали и трактир издалека видели. От Лягушачьего перелеска тоже вилась тропинка, но несерьезная. Поэтому Зимородка и удивило появление на этой тропинке непонятной фигуры.

Некоторое время он вглядывался в незнакомца, пытаясь определить, кто же это бредет, поминутно оскальзываясь под дождем. Во-первых, фигура явно не принадлежала мужчине: мала ростом, да и походка не мужская. С другой стороны, силуэт, вырисовывающийся на тропинке, едва ли мог быть женским. Голова венчала бесформенное тело, изуродованное горбом и скособоченное. К тому же странный путник сильно хромал на обе ноги.

Зимородок снова раскурил трубочку. Тем временем фигура подковыляла поближе, поразив Зимородка немелодичным звяканьем, бряканьем и скрежетом. Теперь он ясно мог разглядеть, что это все-таки женщина. Даже, пожалуй, девица. Две толстые косы, закрученные баранками вокруг ушей. Молоденькое личико – пожалуй, хорошенькое, если бы только не вытаращенные от натуги глаза. Девушка была облачена в бесформенный дорожный плащ, насквозь мокрый. На ногах она таскала деревянные башмаки, многопудовые от налипшей грязи. А то, что издалека выглядело горбом, оказалось дорожной торбой, которую девушка сберегала под плащом от влаги.

Она остановилась, перевела дыхание и обратилась к Зимородку со следующей речью:

– Добрый вечер, любезный… уф! Любезный хозяин. Что-то нынче погодка нас не балует. Иду, вот видите, издалека, по очень важному делу, кстати. Кабы не дело, то и носа из дома бы не показала. Не позволите ли передохнуть под вашим навесом?

Зимородок молча посторонился.

– Ох, спасибо!

Занятная девица проворно расстегнула плащ, скинула с себя торбу, дорожный мешок, два больших кошеля, набитых чем угодно, только не деньгами, узелок с чем-то мягким и непромокаемую кожаную суму. После чего плюхнулась рядом с Зимородком и сбросила башмаки.

Зимородок продолжал молчать, краем глаза поглядывая на соседку. Она сладко потянулась, взяла из груды яблоко и сочно захрустела.

– Урожайный нынче год, – заметила она, глядя в пространство.

«Интересно, сколько ей лет? – размышлял Зимородок. – Наверняка не больше шестнадцати, а идет издалека…»

Съев яблоко целиком, девица решила возобновить беседу. Неспешным взором обведя навес, яблоки, корзины, она молвила степенно:

– По всему видать, хозяин вы рачительный.

Зимородок промычал в ответ что-то невнятное. Впрочем, девицу это ничуть не смутило.

– Да и вообще, народ здесь зажиточный, – продолжала она. – Просто глаз, знаете ли, радуется. Я вот пятый день иду, от самого Кухенграбена, и многое, доложу я вам, повидала. Вот вы тут на одном месте сидите и ведать не ведаете, как другие люди живут. Оттого зачастую и не цените своего благополучия. А вот походили бы по свету да поглядели… – Она пошевелила пальцами ног, потрогала свои полосатые чулки и вздохнула: – Промокли насквозь. Обсушиться бы… Не подскажете, есть ли здесь постоялый двор?

Зимородок выпустил колечко дыма, особо замысловатое, проследил за его полетом в бесконечность и наконец уронил:

– Есть.

Девица заметно оживилась.

– Вот повезло, так повезло. Поверите ли, пятый день иду, от самого Кухенграбена, может, слыхали? Это где пирожковые копи.

– М-м… – отозвался Зимородок, не выпуская трубки изо рта.

– Знаете, когда там открыли жилу, никто не поверил. Думали, железо или еще что. А оказалось – пирожки. Только откалывай да разогревай в печи, они на поверхности холодные. Старатели, понятное дело, набежали, браконьеры всякие… Отцы-основатели города боялись, что жила иссякнет. Выбрать пирожковую жилу – дело, простите, плевое.

– И что, иссякла? – спросил Зимородок, но без особого интереса.

– А, так вы ничего не слыхали? – обрадовалась девица. – Если бы жила иссякла, то как бы мы, по-вашему, процветали?

– Как? – спросил Зимородок.

– Очень просто. Они пробурили скважину и засыпают в нее муку, яйца, капусту, масло, сметану – понимаете? Остается только спускаться в карьер и вывозить оттуда пирожки. Я бы сейчас съела пирожок…

– Что же вы оставили такую-то благодать?

Девица сразу погрустнела и посерьезнела.

– Дела, – уронила она многозначительно.

– Родители-то знают? – неожиданно спросил Зимородок.

Девица оскорбилась:

– О чем это они должны знать?

– О том, что ты одна ушла из дому.

– Я же сказала: я по делам!

– Вот что, – заговорил Зимородок, – мне уже не раз приходилось разыскивать пропавших детей, и похищенных, и просто глупых.

Девица фыркнула:

– И много ли платят за голову?

– Когда как.

– Меня никто не разыскивает, кстати. Я сама по себе. В конце концов, у них есть Лотта.

– Лотта, стало быть, младшенькая, – проницательно заметил Зимородок.

Девица выпятила нижнюю губу, отвернулась и взяла еще одно яблоко. Захрустела им в полном молчании.

– За женихом, что ли, сбежала?

Девушка залилась густой краской.

– А хотя бы и так! – с вызовом ответила она.

– А в узелках, значит, приданое…

Она резко повернулась и ответила:

– Нет, зачем ему мое приданое, когда у него и так всего навалом. И сундуки, и всякие светильники, и посуда, и вообще все, и даже через край. Я взяла только самое необходимое, без чего в дороге никак. Я ведь не маленькая, кстати, соображаю, что к чему. Может, вы тут и привыкли сиднем сидеть, а мы в Кухенграбене все опытные путешественники. У нас как принято? Когда снег сходит и жила открывается, все едут на карьер, каждый со своим ножом, и добывают первые пирожки. Они после зимы ужас какие черствые.

– А потом? – спросил Зимородок.

– Что потом? – не поняла девица.

– Остаток весны у цирюльника зубы лечите?

– Вы, не в обиду вам будь сказано, и впрямь ничего не смыслите. Первые пирожки, сухую корку, кидают в воздух, чтобы птицы прилетали.

– Между прочим, птицы и без ваших пирожков прилетают, – сказал Зимородок.

– С пирожками вернее, – отрезала девица. – А потом всем городом расчищаем снег, чтобы влага не попадала в скважину и тесто не раскисало. Я-то хорошо знаю, какие вещи нужно брать в путешествие, потому что каждый год путешествую до пирожковой копи. А моему жениху это все, конечно, без надобности.

Зимородок выбил трубку, спрятал в замшевый мешочек и заметил:

– Да, любопытно рассказываешь. Далеко ли жених твой?

Девица сразу насторожилсь:

– А для чего вам знать?

– Так, может, проводить тебя нужно. Тут не везде булки на кустах растут.

– Зачем же меня провожать, если есть дорога?

– Дорога-то, конечно, есть, – вздохнул собеседник, – да только она здесь и заканчивается. На этом самом месте.

Девушка была поражена:

– А как же дальше?

– А дальше никак. Или с проводником. Я потому и спрашивал.

Девушка, казалось, что-то быстро прикидывала в уме.

– Нет дороги? – еще раз переспросила она, недоверчиво щурясь на Зимородка. – Как это так? Странно… Я точно знаю, что она есть. Должна быть.

– А вот я точно знаю, что никакой дороги тут нет.

– А что есть?

– Лес. Топи. Троллева падь, Мертвая Изба, Лешачья Полянка, Камень-Истопник и, конечно, Земляное Нерестилище. Червивый Овраг. Костоломная Балка. Река-Пузырянка. Распадок Семи Ослов. Косматая Береза. Места, конечно, спокойные, хотя и дикие, но с непривычки можно заблудиться.

Девушка смешно заморгала.

– А дорога?..

– Вот заладила – «дорога, дорога»… Я пятнадцать лет по этим местам брожу и никакой дороги здесь отродясь не видел.

– Что ж, спрошу у кого-нибудь более опытного.

Вот это уже смешно. «У кого-нибудь более опытного!» Зимородок даже разволновался.

– Кого хочешь спроси, тебе всякий скажет, что в этих краях Зимородок знает в лицо каждую травинку!

– Вот Зимородка и спрошу! – объявила девица. – Не подскажете, случайно, где его найти?

– Да я Зимородок и есть! – Он и сам не понимал, чем она так его задела. И уже не скрывая ехидства, осведомился: – Что же твой богатый жених никого не выслал тебе навстречу?

Она отмолчалась. Потом буркнула себе под нос:

– Может, и выслал, да только ты не знаешь…

Зимородок злорадно добавил:

– Всякая ткачиха будет меня учить, где здесь дорога.

– Потому что я вижу немножко дальше собственного носа! – выпалила оскорбленная девушка.

Зимородок чувствовал, что попал в глупейшее положение, но остановиться уже не мог.

– Положим, твой нос действительно длиннее моего, коли ты из своего пирожкового города сумела разглядеть здесь то, о чем мы и не слыхивали.

– Именно.

– Давай спросим Зозулю. Если уж и он не знает…

– А кто это – Зозуля?

– Старина Зозуля, – ответил Зимородок исчерпывающе.

Это объяснение почему-то удовлетворило девушку.

– Хорошо. Где он живет, этот ваш Старина Зозуля?

– В лесу живет, на болотах. За день доберемся. Но я готов спорить на что угодно, что и он об этой дороге не слыхивал.

– На что, например?

– Ну, когда окажется, что никакой дороги тут нет и отродясь не было, я отведу тебя домой и сдам с рук на руки твоим родителям.

– А если дорога все-таки есть?

– Тогда ничего не поделаешь. Доставлю тебя к жениху. Бесплатно.

Марион проснулась в трактире «Придорожный Кит», умылась в медном тазу, оделась, переплела косы и спустилась вниз.

Зимородок сидел у нерастопленного очага и сопел трубкой. Он мельком глянул на девушку, как на незнакомую, и отвернулся. Марион уселась рядом.

– Ну, когда выступаем? – бойко спросила она.

– Сейчас докурю, соберем вещи и пойдем. Иди пока позавтракай.

Хозяйка зажарила для Марион омлет с ветчиной и сыром, поставила перед ней кружку с горячим молоком и как бы между прочим заметила:

– Зимородок – он дело говорит. Возвращалась бы ты лучше домой.

Марион ничего не ответила и принялась за омлет.

Зимородок учинил среди вещей Марион настоящий разгром. Он безжалостно вытряхнул из мешков, тючков и сверточков все их содержимое прямо на пол. Чего здесь только не было! Марион и впрямь приготовилась к путешествию основательно. В груде барахла обнаружились: шерстяное одеяло, две накрахмаленные нижние юбки, сильно измятые, но все еще стоящие колом, два нарядных платья, большая медная сковорода, пустая кожаная фляжка, большая фаянсовая кружка с отколотым краем, шахтерский фонарь с огарком свечи внутри, мутное металлическое зеркало на массивной ручке, изображающей грифона, шляпка для прогулок, большая деревянная шкатулка для рукоделия, в которой, однако, находился медный сломанный навигационный прибор, которым Марион втайне очень гордилась. Еще имелась солонка, где хранились иголки.

Зимородок подобрал с пола одеяло, свернул его и затолкал в торбу. Кожаную фляжку велел наполнить сидром и привязать к поясу. Остальные вещи пренебрежительно назвал «хламом» и посоветовал оставить в трактире.

Поначалу Зимородок думал, что Марион будет на каждом шагу спотыкаться, ныть, жаловаться, требовать привалов, обедов, и заранее заготовил несколько убийственных фраз, которыми намеревался подбадривать свою спутницу. Но язвить, к удивлению Зимородка, не понадобилось. Марион почти перестала хромать и, лишившись большей части своего скарба, заметно повеселела. Шла себе и шла вслед за Зимородком, стараясь не отставать.

Прежде Марион никогда не бывала в лесу. Лес – это такое место, где с неосмотрительными девочками происходили разные страшные вещи. Эти вещи назывались «случаями из жизни».

Например, одна девочка пошла как-то раз в лес и зашла слишком далеко. В чащобе она повстречала лесную тетеньку, которая была вся зеленая и лохматая. И не успела бедная девочка оглянуться, как у нее уже отгрызли ручки и одну ножку, а на лице обглодали нос и уши. И вот в таком-то виде, на одной ножке, она и припрыгала домой. Но дома ее никто не узнал, и даже мама сказала: «Ты не моя дочка».

Однако тот лес, по которому вел ее Зимородок, был светлым и казался каким-то обжитым. Между деревьями петляли приветливые тропинки. Пару раз попадались старые кострища, заботливо обложенные камнями.

Постепенно лес становился гуще, все тропинки исчезли, кроме той, по которой они шли, да и та сделалась едва заметной. Лиственный лес сменился хвойным. То здесь, то там высились огромные, в человеческий рост, муравейники.

Внезапно до слуха путешественников донесся странный звук: низкий хрипловатый голос то тише, то громче тянул бесконечную, на трех нотах, песню. Зимородок не обратил на этот звук никакого внимания, а Марион не на шутку струхнула. Но тут Зимородок махнул рукой в ту сторону, откуда доносился голос, и сказал:

– У Скрипучего Дерева сделаем привал.

– Я, кстати, не устала, – заявила Марион.

Зимородок никак не отреагировал.

Они вышли из ельника, прошли краем маленького ржавого болотца и углубились в заросли ольхи и осины. Зимородок освободился от дорожной сумы и колчана и уселся на землю. Марион нерешительно остановилась возле него.

На сильном ветру осины непрерывно кричали и стонали почти человеческими голосами. Но даже и этот шум не мог заглушить монотонное пение Скрипучего Дерева.

– Что стоишь? Садись, – сказал Зимородок. – Выпьем сидра и передохнем. Не воображай, пожалуйста, что вся дорога будет такой простой. То, что было до сих пор, – это еще не лес. Сюда часто захаживают люди – за хворостом, за ягодами. А настоящего леса ты еще не видела.

– А и увижу – не испугаюсь, – ответила Марион, блеснув глазами.

– Дай-ка лучше сюда фляжку. – И Зимородок сделал несколько больших глотков.

– А кто это там кричит? – помолчав, спросила Марион.

– Это? Это тролль Голодное Брюхо. Кричит: «Где мой обед? Где мой обед?»

– Ты что, совсем глупой меня считаешь?

Зимородок затрясся от беззвучного смеха.

– Ладно… Это скрипун. Такое дерево. Никогда не слыхала о креслах из скрипуна? Говорят, их очень ценят в больших городах. Такое кресло поначалу просто скрипит, а там, глядишь, начнет запоминать кое-какие слова, примется отвечать… Год-два – и с ним уже можно вести беседу. Купит такое кресло какой-нибудь одинокий чудак и болтает вечера напролет…

– Значит, у нас дома отец вроде скрипуна, – задумчиво произнесла Марион.

– Почему? – поразился Зимородок.

– Бывало, сядет вечером, после ужина, мама ему – одно, другое… А он: «А… а…» – Марион очень похоже изобразила скрипучий звук, который издавало дерево.

– А твои родители тоже ткачи?

– Кстати, как ты догадался вчера, что я ткачиха?

Зимородок хмыкнул:

– По ногам. У тебя сильные щиколотки. Это от станка.

Марион подобрала ноги поглубже под юбку. Ей вдруг стало не по себе. Показалось, что этот чужой человек знает о ней все. А чего не знает, о том с легкостью догадается.

Раньше у Марион не было времени рассмотреть своего спутника более пристально. Теперь ее внимание привлекли многочисленные охотничьи трофеи, которыми Зимородок щедро украсил свое одеяние. Он охотно удовлетворил любопытство девушки, и Марион сделалась обладательницей полезных сведений о том, как выглядят перья свиноптицы, коготь тигрового крота и нижний клык саблезубого быкоеда.

– Ну что, поболтали и будет. – Зимородок поднялся. – До Зозули путь еще неблизкий, и хорошо бы нам добраться до него засветло.

И снова он шел впереди, а Марион поспевала следом.

Лес действительно стал куда менее приветливым. Болотистые участки сменялись осиновыми рощами, в ушах стоял шум беспокойной листвы.

Уже смеркалось, когда они очутились на краю огромного болота. Впереди мерцал крохотный огонек – это и была избушка Старины Зозули.

Передвигаться по болоту оказалось куда труднее, чем по лесной тропинке. При каждом шаге Марион проваливалась по щиколотку, а пару раз ухнула по колено и таким образом лишилась левого башмака. К счастью, идти оставалось уже недолго.

На фоне розовеющего закатного неба вырисовывались чахлые деревца. Среди них выделялось большое, похожее на многорукого великана. На его нижней ветке гнездилось странное существо – вроде крупной птицы. Марион не покидало неприятное чувство, что оно с сонным любопытством наблюдает за ними.

Когда путники подошли поближе, Марион разглядела сухонькое тельце, похожее на человеческое, облаченное в свернутую трубкой бересту. Существо обладало длинными спутанными волосами зеленого цвета и светящимися желтыми глазами. При виде людей оно шевельнулось и громко заухало. Марион так и подскочила.

– Привет, Клотильда, – небрежно поздоровался Зимородок.

Чудище еще раз ухнуло и замолчало.

– Кто это? – шепотом спросила Марион.

– Клотильда. Старина Зозуля ее подкармливает.

– А что она ест?

– Лягушек, ящериц. Моченую бруснику уважает.

– Странная она какая-то. – Марион поежилась.

– Только не вздумай говорить об этом Зозуле, – предупредил Зимородок. – Он вообще страшно не любит, когда критикуют его знакомых.

Старина Зозуля поджидал гостей на крыльце. Обиталище Зозули представляло собою покосившуюся избушку с гигантским крыльцом и двумя подслеповатыми окошками.

Хозяин был невелик ростом – пониже Марион, плешив, но чрезвычайно бородат, с огромными заостренными ушами, длинным носом и довольно неприятной клыкастой улыбкой. Он был, несомненно, очень старым и немного даже замшелым. В зубах он держал огромную трубку с длиннющим чубуком.

Завидев гостей, Старина Зозуля выхватил трубку изо рта и заверещал:

– Этого мне только не хватало! Девчонка в одном башмаке! Девчонка, фаршированная яблоками, – это я понимаю, но чтоб вот так!.. Да еще в одном башмаке! Я всегда говорил, что это к несчастью! Я всю жизнь сторонился девчонок в одном башмаке! Потому и дожил до своих лет. Я не для того… – Тут он затопал ногами. Из трубки вывалился тлеющий комок мха.

Не говоря ни слова, Зимородок наклонился, сорвал с ноги Марион злополучный башмак и с силой запустил им в темноту. Раздался глухой стук, что-то тяжелое обрушилось откуда-то сверху в болото и негодующе закудахтало: «Кло! Кло! Кло!» Потом все стихло.

Взгляд Старины Зозули мгновенно прояснился.

– Вот это другое дело, – молвил он приветливо. – Добро пожаловать!

Марион шагнула за порог и оказалась в очень темных сенях, где угадывалось большое количество громоздких предметов – преимущественно бочек и кадок. Еще были, кажется, туго набитые мешки. Кроме того, что-то свисало с потолка.

Ловко лавируя между бочками, Старина Зозуля стремительно ускакал вперед. Не отставал от него и следопыт Зимородок. А Марион безнадежно завязла в лабиринте и продвигалась очень медленно, постоянно ощупывая вокруг себя руками, чтобы ничего не своротить и ни обо что не удариться.

Здесь были стоведерные бочки, в которых откисали горькие болотные грибы. С тихим зловещим бульканьем бродила в кадках капуста. Тосковал вымачиваемый в маринаде дикий чеснок. Марион благополучно миновала бочонок с топленым медвежьим салом, кое-как проскользнула мимо корыта с замоченной в дубильном растворе шкурой, ударилась о мешок, набитый твердой, как булыжник, древесной капустой, и наконец достигла горницы.

Посреди горницы в большом медном тазу стоял металлический поставец в виде цапли. В длинном клюве «цапля» держала горящую лучину. При ее слабом свете Марион и разглядывала убранство лесного жилища.

Большую часть комнаты занимала огромная печь с лежанкой наверху. Вокруг лежанки на колышках сохла разная обувка. У маленького оконца находился массивный стол. В стену были воткнуты чудовищных размеров ножи, топоры и другие орудия смертоубийства. Над окном покачивались пучки целебных трав. К балке под потолком были привешены набитые мешочки, связки лука и чеснока. Вдоль стены тянулась широкая полка, сплошь уставленная горшками, кувшинами, плошками и чугунками.

Еще имелась скамья, на которой уже восседал Зимородок. Он неспешно выкладывал на стол гостинцы – нитки, воск и драгоценную мазь от ревматизма.

Старина Зозуля схватил горшочек и жадно понюхал содержимое, испачкав при этом длинный нос.

– Она! – вскричал он, сверкая глазами. – Ах, погибель клопячья, какой запах! Аррромат! Да от одного только запаха мне уже легче! От одного запаха этот проклятый ревматизм улетучивается! Фьють! Улетучивается!

Тут он повернулся к Марион, кинул ей свою трубку и распорядился:

– Ступай-ка на крыльцо, покури, пока этот дылда разотрет мне поясницу. Нечего всяким девчонкам любоваться на мой ревматизм.

Марион снова оказалась на крыльце. Она сняла мокрые чулки и терла окоченевшие пальцы, гадая, когда же ее позовут в дом и можно будет согреться. В темноте стрекотали сверчки, где-то вдали тихонько клохтала Клотильда.

Ждать пришлось недолго. Вскоре из окна показалась остроухая голова хозяина.

– Эй ты, девчонка! – крикнул он. – Хватит переводить чужой табак! Иди в дом! Сегодня не съедим.

Успокоенная этим обещанием, Марион в очередной раз проделала весь извилистый путь сквозь сени до горницы.

Зимородок благодушествовал с трубочкой, а Зозуля, выдернув из стены ужасный нож, принялся с лихорадочной быстротой рубить на столе какую-то плохоразличимую снедь. Казалось, еще немного – и он накрошит собственные пальцы.

Но ничего подобного не произошло. Зозуля затолкал в горшок мелко нашинкованные листья, всыпал пригоршню сушеных кореньев, залил водой из кувшина, еще раз пошуровал в горшке кулаком и сунул в печь.

Варево оказалось на удивление вкусным. Хозяин и гости хлебали втроем из одного горшка, черпая попеременно деревянными ложками на длинных черенках.

Когда с трапезой было покончено, на столе появился кувшин с подбродившим квасом, и Старина Зозуля обратился к Зимородку с вопросом, который давно вертелся у него на языке.

– Разреши-ка ты мое недоумение, – начал он, облизывая губы, – для чего ты привел сюда эту, с позволения сказать, девчонку? Ни фаршировать ее, ни солить мы, как я понимаю, не будем. На чучело она тоже не пойдет. Старовата. Пан Мышка таких не берет.

– Какая еще Мышка? – возмутилась Марион. – Что значит «старовата»?

Зозуля неприятно поскреб у себя за ухом.

– А сосед мой, пан Мышка. Живет в трех днях пути отсюда, к югу. Великий, доложу вам, чучельник! У него этих потрошеных девчонок полон дом. Каких только нет! Он и платьица им мастерит. Все своими руками. «Через мою, – говорит, – коллекцию прославлюсь». Но старше двенадцати лет не берет. Ни-ни. Говорит, не то.

Марион поперхнулась квасом и закашлялась. Старина Зозуля похлопал ее по спине.

– Да нет, мы совсем по другому делу, – сказал Зимородок.

Зозуля подпер подбородок ладонью и приготовился слушать.

– Видишь ли, у нас тут вышел великий спор, – начал Зимородок. – Вот эта девица, Марион, утверждает, что в здешних краях имеется какая-то неизвестная мне дорога и что Прямоезжий Шляхт не обрывается за «Придорожным Китом», но пролегает дальше, через эти леса.

– Чушь, – мгновенно отрезал Зозуля.

– Вот и я говорю. Чушь! – подхватил Зимородок и отхлебнул из кувшина.

Но за этот краткий миг с Зозулей произошла внезапная метаморфоза. Он заметно помрачнел и уставился в оконце тусклым, немигающим взором. Зимородок встревожился:

– Что, ревматизм? В спину опять вступило?

Не меняя позы и стараясь не встречаться с Зимородком глазами, Зозуля медленно проговорил:

– Надеюсь, ты не поставил в заклад свою голову и не обещал на ней жениться в случае чего?

– Нет. – Зимородок пожал плечами. – А что, она может выиграть?

Зозуля находился в явном замешательстве.

– Вот ведь незадача-то, – бормотал он. – Вот не повезло…

Зимородок встряхнул его за плечо.

– Ну, говори же, не тяни из дракона кишку!

– Беда в том, что девчонка-то, пожалуй, и выиграла, – скорбно вымолвил Зозуля.

– Да где же ей быть, этой дороге? – вскипел Зимородок. – Что это за дорога такая, которой я никогда в жизни не видел?

– Была здесь дорога. Двести лет назад, – твердо сказал Зозуля. – Самолично по ней и хаживал, и езживал. С тех пор, правда, все тут, как говорится, заколодело-задубравело, но когда-то… да, была… была дорога.

Повисла зловещая тишина.

Марион стало страшновато. Зимородок, вне себя от досады, не знал, куда деваться. Что касается Старины Зозули, то он погрузился в какие-то давние воспоминания.

Наконец хозяин прервал молчание:

– А теперь неплохо бы выяснить, откуда девица Марион знает про эту дорогу? Для чучела она, конечно, старовата, но не настолько, чтобы помнить вещи, о которых забыли еще двести лет назад.

– Ну, – сказала Марион, – мне об этом рассказали. Поведали.

– Кто? – в один голос спросили Зимородок и Зозуля.

– Один старый друг, – нехотя ответила Марион. И поскольку ее собеседники продолжали молчать, явно ожидая дальнейших объяснений, добавила: – Его имя Людвиг-Готфрид-Максимилиан фон Айзенвинтер унд Фимбульветтер.

– Ба! – неожиданно вскричал Зозуля. – Что же ты раньше молчала! Благородный Людвиг – твой друг! Ах, какой перепелятник! А на уток как ходил! Бог войны! Ты бывала с ним на охоте?

Зимородок перекинул через скамью длинные ноги, отошел к печке, уселся там на полу и закурил трубочку, всем своим видом показывая, что этот разговор его никак не занимает.

Старина Зозуля страшно возбудился. Он хлопал Марион по спине, дважды пускался в бессвязные рассуждения о достоинствах своего табака, предлагал свои услуги в качестве загонщика и, обняв девушку за плечи, убедительно ворковал: «А что насчет ревматизма – то это все пустяки. Так и передай благородному Людвигу. Мол, жив Зозуля, жив-здоров и всегда готов услужить. Так и передай!»

Марион не знала, что и сказать, и только хлопала глазами.

В этот самый момент кошель, висевший у девушки на поясе, задергался и запрыгал, и хрипловатый басок придушенно воззвал:

– Ваше высочество! Ваше высочество! Умоляю, выпустите меня отсюда! Я слышу голос Старины Зозули! О, Зозуля, давний друг, ты ли это?

– Я, – всхлипнул Зозуля, – я…

Марион поспешно дернула тесемки, и из кошеля неуклюже вывалился на стол сшитый из лоскутков игрушечный зверек. Левый глаз-пуговица болтался на одной нитке, и из него капали обильные слезы.

Зозуля схватил зверька обеими руками, поднес к самому носу и встряхнул.

– Это он, это благородный Людвиг! О, мой герцог!..

– Как ты узнал меня, старый друг? Ведь я так изменился…

– Но не настолько, дорогой герцог, чтобы обмануть Зозулю! Мне ли не разглядеть в этом тряпичном теле вашу прекрасную, вашу рыцарственную душу! Не угодно ли квасу?

– Увы мне, – вздохнул тряпичный Людвиг, – вот уже двести лет, как не пил я квасу. В самом начале нашего знакомства эта добрая девочка, ее высочество Марион, еще пыталась кормить меня… Клянусь, никогда не забыть мне, как она делила со мною свою скудную похлебку во время нашего заточения в чулане! Мы провели там несколько скорбных часов. Благородное маленькое сердечко! Я был весь измазан в каше… Но она отстирала меня и всегда потом носила в кармане своего фартучка.

Старина Зозуля извлек откуда-то огромный клетчатый носовой платок и шумно высморкался.

– Да, мой добрый Зозуля, – продолжал со вздохом Людвиг, – вот как оно все обернулось. Мы, конечно, подозревали неладное еще в самом начале, еще во время лягушачьих дождей, но чтоб вот так…

И сложив круглые лапки на брюшке, он принялся обстоятельно рассказывать о том, что же случилось.

Глава третья

Королевство Пяти Рек, некогда славное и процветавшее, исчезло не только с лица земли, но и из людской памяти. Только очень немногие, вроде Старины Зозули, поднатужившись, могли припомнить: да, было такое. А большинство и слыхом о нем не слыхивали.

При короле Драгомире Могучем все пять рек, казалось, текли в кисельных берегах. Всего здесь было в изобилии. В молочных ручьях резвились сырные рыбки, древесная капуста давала два урожая в год, хлебные деревья, увитые диким виноградом, приносили булочки с изюмом. Между Зеленой и Синей реками тянулся Смарагдовый лес, куда каждую весну прилетали феи и оставались там на целое лето, а иные задерживались до глубокой осени.

Дальняя граница королевства пролегала по непроходимым дебрям долины Желтой реки, куда не забредал еще ни один, даже самый отчаянный следопыт. Ближняя граница проходила по Черной реке, и там имелись отменные паромные переправы.

Сам король жил в старинном замке с множеством башен, шпилей и балконов и держал большой штат придворных. Королевская охота считалась лучшей в мире. Драгомир знал толк в лошадях, рыцарском искусстве и поэзии. Он был еще молод и то и дело помышлял о браке то с одной, то с другой принцессой.

Ближайшим родственником короля был его племянник Ольгерд. Он вел жизнь веселую, праздную и даже не думал о том, чтобы стать королем.

И вдруг, в одночасье, все изменилось.

Застигнутый ненастьем во время охоты, король потерял из виду свою свиту и вынужден был просить пристанища в бедной пастушьей хижине. Юная дочь пастуха так очаровала Драгомира Могучего, что он тут же просил ее руки. Пастушка, не сходя с места, ответила согласием. Король посадил ее на мокрую от дождя лошадь и привез в замок, что вызвало крупный политический скандал. В результате король Драгомир отрекся от престола в пользу своего племянника, наскоро ввел того в курс дел и вместе с молодой женой отбыл в Захудалое графство – наслаждаться счастьем.

Таким образом, нежданно-негаданно на престоле оказался юный Ольгерд Счастливый, и Королевство Пяти Рек вступило в свою золотую эпоху.

Новый король был молод, исключительно красив, первенствовал на всех турнирах, обожал поэзию и изящные искусства. Придворный художник пан Кысь именно в те годы создал свои знаменитые картоны с портретами наиболее выдающихся фей. Впоследствии их копии разошлись по всему миру.

Феи были частыми и желанными гостьями при дворе. В первые годы правления Ольгерда придворные модницы появлялись на балах только босиком, с распущенными волосами и шелковыми или газовыми крылышками за спиной.

Были составлены знаменитые поэтические сборники – «Вересковые песни», «Потусторонняя ладья», «Сказочки Долгоносика» и «Боевой Рог».

Праздники, балы, охота, турниры, маскарады и поэтические состязания, штурмы цветочных замков и снежных крепостей, встречи и проводы перелетных фей сменяли друг друга пестрой чередой.

Внешней политикой короля Ольгерда занимался министр внешней политики. Поддержанием правопорядка внутри страны – министр внутреннего правопорядка. Урожаями и благосостоянием граждан – министр общественного процветания. Всякими неприятностями – верховный палач со штатом подручных. А все прочее происходило само по себе.

Король Ольгерд влюблялся то в одну, то в другую даму и, подобно своему дяде, ежедневно отводил значительное время созерцанию портретов заграничных принцесс.

Вот так обстояли дела, когда на четвертый год правления Ольгерда Счастливого Огнедум Всесведущий появился при дворе и предъявил королю международный диплом энвольтатора высшей категории.

В этом месте нашего рассказа надлежит остановиться и хорошенько оглядеться по сторонам, дабы правильно представлять себе, как, что, где и с кем происходило.

Для начала – сам замок. Это почтенное древнее сооружение, сложенное необработанным булыжником, давно утратило какое-либо фортификационное значение. Во рвах под стенами плавали попарно черные и белые лебеди. Мост давно уже не поднимался и был увит гирляндами роз. По двору бродили фазаны, а некогда суровые залы украсились коврами, роскошной мебелью, музыкальными инструментами и картинами. Десятки каминов обогревали комнаты и залы. В замке имелись библиотека, богатая псарня, картинная галерея, роскошная конюшня и обширнейшая, заботливо оборудованная кухня.

Молодой король принял энвольтатора сразу после завтрака. За четыре года правления Ольгерд существенно прибавил в весе, раздался в плечах и теперь являл собою образец пышущего здоровьем мужчины в самом расцвете. На нем был белый атласный халат, отороченный мехами и слегка забрызганный свежим горчичным соусом, на густых кудрях – тонкий золотой обруч.

Перед его величеством на столе, на большом серебряном подносе, стояли восемь или девять хрустальных коробочек, наполненных разными сортами табака. Король поднимал то одну, то другую крышечку и рассеянно нюхал, выбирая, какой табак он будет курить сегодня в течение дня.

И вот в этот-то ответственный момент шелковые занавеси раздвинулись, и на пороге показался слуга, весьма откормленный и очевидно довольный жизнью. Он подбоченился и громогласно объявил:

– Огнедум Всесведущий – к вашему величеству!

Король махнул широким рукавом:

– Проси.

Слуга исчез, уступив место старцу необыкновенной красоты и статности. Его белоснежная борода завивалась колечками. Серебряные волосы ниспадали на плечи. Застывшие черты поражали правильностью, манеры подавляли величием, в глазах горел неукротимый огонь.

Некоторое время Ольгерд безмолвно созерцал явившегося перед ним старца. Тот наконец слегка поклонился и молвил глубоким рокочущим голосом:

– Счел своим долгом прибыть ко двору вашего величества.

– А вы, собственно, кто? – осведомился Ольгерд.

– О, прошу прощения. Должно быть, вашему величеству не доложили. Энвольтатор высшей категории…

Однако договорить он не успел. Занавес, шумя и колыхаясь, отлетел в сторону, и в комнату ворвался молодой человек чуть постарше короля, краснолицый, со вздернутым носом, гладко напомаженными черными волосами и длинными свисающими усами. Он размахивал большим свитком, на котором качалась увесистая печать.

Не заметив старца, молодой человек подскочил к королю, с хрустом развернул свиток и принялся зачитывать:

– «Увеселения, намечаемые на сегодня при дворе короля Ольгерда Первого Счастливого. Первое. Кормление королевских собак. Второе. Посещение оранжереи. Примечание: в обществе дам. Третье. Мистификация прохожих на торговом мосту. Четвертое. Коллективное сочинение еженедельной пародии на элегию Усамы Унылопевца «Стенания души, поверженной во прах…» Пятое. Обед. Примечание: меню прилагается отдельным списком…»

При чтении каждого пункта король одобрительно кивал. Однако дослушать до конца ему не довелось. В комнату упругим шагом вошел еще один утренний посетитель – коротко стриженный мужчина с лицом, не ведающим печати сомнения. Почти одновременно с ним вбежали: парикмахер его величества с гребенкой и раскаленными щипцами для завивки волос и камердинер с королевским костюмом для верховой езды через плечо и сапогами наперевес.

Король отодвинул кресло от стола, откинулся на спинку и протянул ноги к камердинеру. Тем временем парикмахер ухватил его величество щипцами за локон.

Стриженный мужчина размотал перед королем длинный свиток и заговорил, бодро бросаясь короткими, энергичными фразами:

– Вот. Извольте видеть. За неделю все-таки накопилось. Это – только к смертной казни. Прошу утвердить. Остальных мы сами.

Ольгерд рассеянно взял список и, стараясь не двигать головой, пробежал глазами ряд имен и фамилий, которые решительно ничего ему не говорили. Тем временем краснолицый зудел у короля над ухом:

– …И я вынужден настаивать на своем старом проекте стращения фрейлины Эвелины Лэм путем подкладывания живой лягушки в ее ридикюль для ношения портретов, локонов и писем усопших любовников. Человек для отлова лягушки уже отряжен…

– Хорошо-хорошо, согласен-согласен, – бормотал Ольгерд.

Парикмахер закончил терзать и без того пышную шевелюру его величества, откланялся и вышел.

Вскоре была застегнута последняя блестящая пуговица на камзоле, после чего удалился и камердинер.

Король подмахнул список назначенных на казнь и таким образом избавился от палача. Расставаться же с краснолицым – это был Людвиг-сенешаль – он не торопился.

Но тут из угла снова выдвинулся забытый на время старец. Завидев его, Ольгерд смешался:

– А вы… э… собственно, по какому делу? Вам назначено?

– Мое имя Огнедум Всесведущий, – торжественно провозгласил старец. – Не считаю возможным долее утаивать мои уникальные таланты. Это было бы преступлением против государства.

В разговор вмешался сенешаль:

– Изложите подробнее, в чем они заключаются, ваши уникальные таланты, и мы тотчас изыщем для вас достойное место в придворном штате.

– Ураганы. Землетрясения. Наводнения. Извержения (вулканов). Градобитие с целью уничтожения урожаев потенциального противника. Моровая язва… Диапазон моих возможностей очень широк. Я провижу высшую мудрость сущего.

Глаза у короля и сенешаля загорелись одинаковым огнем.

– Да вы просто находка, милейший! – вскричал сенешаль и фамильярно облапил Огнедума за плечи. – Фейерверки? Живые картины? Огненные шутихи? Иллюзорные скамейки?

– Я вам не шут, милостивый государь! – произнес старец, оскорбленно отстраняясь.

– Разве вы не колдун? – удивился Ольгерд.

– Прошу вас оградить меня от невежества ваших подданных, ваше величество. Я – энвольтатор!

– А что такое энвольтатор? – спросил Ольгерд.

– Колдун… в самом широком смысле этого детерминанта, – не теряя достоинства, ответил старец.

В этот момент к королю зашел псарь с докладом о том, что верные борзые его величества с нетерпением ждут его к своей утренней трапезе. Король небрежно простился со старцем и отправился на псарню. Огнедум покинул его мысли раньше, чем сам король покинул комнату.

Таково было первое появление Огнедума Всесведущего при дворе Ольгерда Счастливого.

Согласно официальной доктрине, принятой при этом дворе, каждый новый приближенный должен был проявить себя в качестве забавного собеседника, а в лучшем случае – и затейника. Проверить, на что способен Огнедум, было поручено нескольким искусным придворным, которые приступили к выполнению задания в тот же вечер, на торжественном ужине. Ужин давали в честь начавшегося нереста ундин в верховьях Синей реки.

Разговор, естественно, зашел о рыбачьих и охотничьих утехах.

Огнедум выслушивал все эти истории, сохраняя на лице презрительную мину. Желая раззадорить его, придворные Ольгерда громоздили нелепость на нелепость. В ход пошли куропатки размером с кабана и столь же свирепые, саблезубые олени с острыми шпорами на задних ногах, ядовитые сороконожки длиною в кучерский кнут…

Наконец старец отставил кубок с вином, промокнул салфеткой губы и уронил:

– Все это детские забавы по сравнению с тем, что перевидал я на своем веку. Да… Как профессионал, скажу: повезло вам, крепко повезло, коли дело ограничилось ядовитыми сороконожками! Мир кишит чудовищами, о которых вы, как я погляжу, никогда не слыхивали. Оно и неудивительно. Для того и существуем мы, одинокие странники, для того и выходим один на один на смертный бой со злом, чтобы честной люд мог есть, пить и веселиться. Да, моя стезя темна, но в сердце моем нет места страху, ибо всегда и во всем я привык полагаться только на самого себя и на высшую мудрость сущего.

Слушатели были в полном восторге. Они обменивались быстрыми ликующими взглядами. Одна из дам, как бы в избытке чувств, прикрыла лицо рукавом. Людвиг-сенешаль теребил себя за ус и, казалось, что-то прикидывал в уме. Он незаметно подтолкнул ногой под столом сидевшую напротив девицу Розалинду, и та, поспешно состроив умильную улыбку, обратилась к Огнедуму:

– О, как потрясающе! У меня прямо мурашки по всему телу… Прямо вся спина в мурашках! Как будто я в муравейнике… Так и бегают!

– Ну-ну, дитя мое. – Старец успокаивающе похлопал ее по руке. – Уверяю вас, встречи с монстрами вам не грозят. Для того и на страже мы, энвольтаторы… Помню смертельную схватку с мантикорой в Погибельном Болоте… Из всех тварей мантикора наиболее опасна.

– Это та, у которой сверху все как у женщины, а снизу все как у осла? – осведомился художник пан Кысь.

Девица Розалинда слегка покраснела:

– Фу, какие гадости вы говорите, пан Кысь. Я не сомневаюсь, что наш достопочтенный гость никогда в жизни не опускался ни до чего подобного.

– Отчего же, – с тонкой улыбкой возразил старец. – Существо, которое столь красочно обрисовал ваш друг, дитя мое, именуется онагрогермафродитом. Доводилось мне схлестнуться в непримиримой битве и с таким. Подверженный множеству пороков, похитил он дочь одного мелкопоместного барона и, не подоспей я вовремя, подверг бы бедняжку всем надругательствам сразу.

– Я мечтаю создать серию картонов для гобеленов на тему «Подвиги Огнедума», – снова вмешался в разговор художник.

Старец повольготней устроился в своем кресле и одарил художника благосклонной улыбкой:

– Для того, кто видел мантикору так близко, как вы сейчас видите меня, описать ее не составит ни малейшего труда. Тварь сия преогромна, обладает туловищем змеи, хвостом скорпиона, причем с кусачею мордой на срамном месте, и головою женщины, весьма свирепой и безобразной на вид. Грива у нее львиная, борода же как у козла.

– Неужели вам не было страшно? – спросила девица Розалинда.

Старец снисходительно махнул рукой.

– Ну… может быть, самую малость. Когда она обвила меня кольцами своего тела и пыталась уязвить хвостом. Но я знал, как следует поступать! Я надавил на болевые точки у нее за ушами. У мантикоры есть такие болевые точки за ушами, о которых мне было хорошо известно, поэтому-то я почти не испытывал страха. И что же? Мантикора тотчас утратила волю к победе, после чего я беспрепятственно изрубил ее на куски. Дело, как видите, самое простое.

– Для профессионала – несомненно, – поддакнул Людвиг. – Но для любителей, вроде нас…

– Никто и не говорит, что подобными вещами должны заниматься дилетанты, – отозвался старец снисходительно.

Другая придворная дама, Лорелея Дратхаар, в восторге захлопала в ладоши:

– О, пожалуйста, умоляю, расскажите еще какой-нибудь случай! Обожаю случаи.

Огнедум охотно выполнил просьбу прелестной Лорелеи, ну а кроме того, по собственному почину, рассказал еще несколько историй. Каждая из них венчалась сокрушительной победой Всесведущего над злыми силами.

На вечернем совещании у короля Людвиг-сенешаль с удовлетворением докладывал его величеству, что старец – фигура весьма перспективная. Король слушал, постукивая пальцами по столу и глядя в сторону. Когда сенешаль закончил, обронил:

– А по-моему, старикашка препакостный. И врет скучно. Без всякой фантазии.

– Может, не следует рубить сплеча, ваше величество? Некоторым дамам понравилось…

– Злой он, – задумчиво сказал Ольгерд. – Обязательно надо ему порвать на куски, разрубить, разнести в клочья – и чтоб кишки на заборе… А сам наверняка мышей боится. Терпеть таких не могу.

Людвиг встал и поклонился.

– Я подумаю, что можно сделать, ваше величество.

Несколько дней после этого разговора ничего особенного не происходило. Двор жил обычной жизнью.

На исходе пятого дня возле королевского замка показался всадник: забрызган грязью, лицо искажено страхом.

– Беда, государь! – закричал он, спешиваясь.

Ему тотчас поднесли квасу, лошадь увели, а гонца проводили в пиршественный зал, где придворные вместе с королем играли в буриме.

Игра была немедленно остановлена, и гонец рассказал ужасную историю. Говорил он сбивчиво, то и дело хватаясь за кувшин с молодым вином.

– С утра в седле! – выкашливал он между жадными глотками. – Как оно случилось, так сразу вскочил. Помчался! Ну, думаю, его величество должен узнать об этом первый! Вот как оно все вышло… Выхожу я утром к нашему колодцу, а ОНА там уже сидит. Косу в колодец свесила и шерудит там чего-то. Не иначе, воду портит. Я ЕЙ: «Кыш, мол, проклятая!» А ОНА – шипеть! Клычищи-то оскалила… Тут я, признаться, перетрусил. Эдакая страхолюдина. А ОНА, милые мои, поднялась – и на меня, на меня! Так и поперла, не при дамах будь сказано! Ростом не очень большая, пониже человека. Но клыки и когти… А главное, больно уж обличьем ОНА… – гонец мучительно задвигал пальцами, подбирая слово, – …жуткая. Ну, думаю, а как заколдует? Эдак и мать родная потом не признает, свои же мужики на вилы поднимут… Обрубил я у НЕЕ косу ножом – говорят, в волосах у НИХ вся сила… ОНА, конечно, убежала, но я так думаю, еще вернется. Извести бы ЕЕ надо. Страшно жить с эдакой пакостью под боком.

Слушая гонца, Огнедум Всесведущий даже раскраснелся от волнения. Все выспрашивал да выведывал. Не давал оголодавшему гонцу ни печеной уточке должное отдать, ни яблочком как следует закусить. Впился пиявицей. Какова ОНА из себя: зубы, когти, морда, чешуя, шипы, жало? И если жало, то где именно?

В конце концов королевский энвольтатор пришел к выводу, что воду в колодце мутила бородавчатая канутикора; изъясняясь проще – собакодева, из того же разряда нечисти, что и мантикора, только менее ядовитая.

– Хорошо бы еще на косу взглянуть, – добавил Огнедум.

Гонец сокрушенно развел руками и объяснил, что это никак невозможно, поскольку коса превратилась в змею, укусила деревенского старосту за указательный палец и с тем скрылась в высокой густой траве.

Огнедум задумчиво пожевал бороду.

– Разумеется, разумеется… Картина совершенно ясная. В моей практике…

– Необходимо как можно скорее уничтожить супостата! – вскричал Людвиг-сенешаль. – Завтра же с утра выступаем. Что скажете, ваше величество?

– Долг короля – оберегать покой верноподданных, – произнес Ольгерд.

– Я как энвольтатор считаю своей прямой обязанностью возглавить отряд, – вмешался старец. – Вам повезло, господа! Вы увидите мастера за работой.

Гонец, словно не веря своим ушам, переводил взгляд с короля на Огнедума.

– Как вы добры! – вскричал он наконец. – О, как вы добры, ваше величество!

По приказу короля, слуги принесли подробную карту королевства, а гонец показал, где находится зловещий колодец. Срочно вызвали верховного псаря, распорядителя охоты и королевского маршала. Собрался экстренный ночной совет в покоях короля. Был разработан безупречный план окружения, поимки и уничтожения канутикоры.

Огнедум объявил, что удаляется в уединенные покои, дабы зарядить посох космическими энергиями. Все остальные вооружились рогатинами и, по совету Ольгерда, остались в зале заседаний, куда слуги должны были доставить обильный и сытный ранний завтрак.

На рассвете кавалькада выступила в путь.

Впереди ехал король, весь в белом, с широкой золотой цепью на шее. Следом за ним – старец, облаченный в черные одежды и темно-фиолетовый бархатный плащ. В руке он держал деревянный лакированный посох в виде застывшей змеи. За ними следовал цвет рыцарства, несколько придворных дам и гонец, имевший вид встрепанный и слегка ошеломленный.

Березки и елочки обступили лесную дорогу. Птицы громко пели. В синем небе не было ни облачка. Пару раз встречались босоногие вилланочки с косами и вилами на плечах.

Охотники миновали деревню и вступили в дубовую рощу, где, согласно стратегическим расчетам, скрывалось чудовище.

Несколько молодых придворных поскакали вперед, чтобы обойти его с флангов, зажать в клещи и погнать прямо на Огнедума с его заряженным посохом.

Бездействие не затянулось. Вскоре между деревьями замелькали пестрые одежды придворных, и вдруг из чащи опрометью выскочило странное существо. Оно завертелось волчком перед лошадью Огнедума. От неожиданности конь Ольгерда попятился, а одна из дам взвизгнула.

Энвольтатор заметно побледнел, и видно было, что он с трудом удерживается от желания немедленно пуститься в бегство.

Зверюга и впрямь наводила леденящий страх. И не размерами, нет. А какой-то жуткой противоестественностью своего облика. Морда зверя была отвратительным подобием женского лица. Рот кривился в глумливой ухмылке, небольшие глаза светились нечеловеческим умом и время от времени вспыхивали желтыми огнями. У твари имелась пара женских грудей с бесстыдно торчащими фиолетовыми сосками, рыжая коса, наполовину обрубленная отважным простолюдином, и длинный голый хвост.

Омерзительное чудовище скакало на месте и испускало сдавленные хриплые звуки, похожие на собачье рычание.

Огнедум протянул руку с посохом, страшно напрягся и вздрагивающим голосом принялся призывать различных духов, повелевая им спуститься и поразить мерзкое отродье. От натуги лицо энвольтатора сделалось пунцовым. Он резко выдыхал через нос, издавал странные горловые звуки, рассекал посохом воздух. Пот градом катился по его лицу.

Чудовище то подбегало, стелясь по земле, то вдруг отскакивало, однако издыхать не спешило.

– Я измотаю его заклинаниями, – пропыхтел Огнедум, обращаясь к королю, – а вы тем временем готовьте рогатины.

Ольгерд дал знак придворным. Над напомаженными и завитыми головами приближенных короля взметнулся лес рогатин. Огнедум набрал полную грудь воздуха и громовым голосом проревел:

– Силами Зефирот, силами Эфирот, силами Сапфирот, силами Кефирот заклинаю тебя: пади, умри, издохни!

И тут произошло давно ожидаемое чудо. Заслышав эту речь, чудовище повалилось набок и замерло в неподвижности.

Энвольтатор отер лицо ладонью.

– Оно мертво? – послышался голос из толпы придворных.

– Надеюсь. Я применил чрезвычайно могущественное заклинание.

– Великолепно! – воскликнул Ольгерд.

– В жизни не видел ничего подобного! – поддержал короля Людвиг.

– Ах, я вся в мурашках! – вскричала девица Розалинда. – У меня даже в волосах мурашки!

– Да, натерпелись мы страху, – сказал простолюдин. – Уж не знаю, как вас отблагодарить.

Рыцари Ольгерда наперебой восхваляли Огнедума:

– Вот это да! Силища! Слава Огнедуму!

– Это всего лишь профессионально выполненная работа. – С этими словами Огнедум спешился и приблизился к поверженной жертве. Не без опаски потрогал ее ногой. Канутикора не подавала признаков жизни. С торжествующей улыбкой Огнедум повернулся к королю и широко развел руками.

– Оно воистину мертво! – провозгласил он.

– Слава! – крикнул Ольгерд и коротко хлопнул в ладоши.

И тут случилась ужасная вещь.

Дохлая канутикора внезапно воспряла, поднялась на задние лапы и завертелась на месте.

Полуоткрыв рот, выронив посох и онемев, энвольтатор наблюдал за этой дьявольской пляской. Глаза Огнедума медленно вылезали из орбит. Борода мелко тряслась.

Тем временем с чудовища осыпались груди, сначала левая, потом правая. Прекратив плясать, оно уселось на задние лапы и принялось яростно чесать себя за ухом.

Огнедум сделал несколько шагов назад и слабо вскрикнул:

– Не… не…

Отлепилась и улетела в кусты маска, открывая плутоватую собачью мордочку…

Ольгерд присвистнул. Разоблаченная канутикора подбежала к лошади короля, ластясь и виляя хвостом. Король, смеясь, наклонился и взял собаку в седло.

– Слава! – крикнул он еще раз.

– Слава! – поддержал его могучий хор рыцарей.

Кругом творилось невообразимое. Рыцари и дамы обнимались, девица Розалинда громко икала, сенешаль пал лицом в гриву своего коня и давился рыданиями…

Постепенно Огнедум приходил в себя. Выражение растерянности на его лице сменилось холодным бешенством.

Король отер слезы, спустил собаку на землю и обратился к разъяренному энвольтатору:

– Поистине, вы были великолепны! От своего имени, а также от имени всего нашего рыцарства благодарю вас за доставленное удовольствие. Эй, Людвиг фон Айзенвинтер! Орден господину энвольтатору!

Огнедум подобрал свой посох, пнул собаку и сквозь зубы вымолвил:

– Вы еще горько пожалеете. О, вы восплачете! Вы навсегда запомните этот день. А ты, Ольгерд Счастливый, вовек останешься Ольгердом Плачевным.

С этими словами он повернулся и зашагал прочь, направляясь в чащу леса.

Следующий день был посвящен параду воздушных змеев, и об обиженном энвольтаторе было забыто. Огнедум удалился в добровольное изгнание, так что никто не мог найти к нему дороги. Впрочем, никто и не пытался. Угрозы старца также никем не были приняты всерьез.

Поэтому появление диковинной кометы, прочертившей ночное небо приблизительно месяц спустя после охоты на канутикору, никто и не связывал с угрозами Огнедума.

Комета действительно была доселе не виданная. Она представляла собой как бы огненную голову со стоящими дыбом волосами и длинными, волочащимися из перерубленной шеи жилами. Воистину, каково же было благополучие подданных Ольгерда Счастливого, если никто не усмотрел в таком небесном явлении зловещего предзнаменования!

Напротив. Комета послужила поводом к новому ночному празднеству. При ее ярком свете устраивались танцы, крыши домов и балконы заполнились нарядно одетыми людьми. Сочинялись поэтические экспромты, в которых высказывались различные куртуазные предположения по поводу того, чья это голова и с какой целью летит она по небу (возможно, чтобы заглянуть в спальню к красотке Маго, когда та поправляет кружева на своих панталончиках и т.п.).

Под утро комета начала бледнеть, а с восходом солнца навсегда исчезла.

Жизнь в королевстве пошла своим чередом. Селяне отправились на поля, художники – на плэнер, король Ольгерд – в Маршальский зал, стены которого украшали многочисленные портреты потомков, желая выпить там чашечку кофе и поразмыслить о грядущем.

К полудню небо заволокло грозовыми тучами. Стало темно, как ночью. Сквозь густую пелену проступили тусклые ободки трех солнц, как бы нанизанных друг на друга. Возгремел ужасный гром, и туча разразилась градом из дохлых лягушек.

Лягушки были повсюду. На них валялись собаки, от них шарахались лошади и придворные дамы. Они норовили попасть в кастрюлю с супом. Они насмерть забили двух лебедей во рву королевского замка. От них вспучило Синюю реку…

Но и тут жизнерадостные и легкомысленные обитатели королевства Пяти Рек не усмотрели никакой угрозы. Туча вскоре рассеялась без следа, вечер наступил ясный, а уже наутро лягушачья тема сделалась излюбленной у парикмахеров, модельеров и кондитеров. Возникли платья цвета «лягушка в тумане», прическа «лягушачья горка» со специальными букольками «икра лягушки-ревуна», камзол покроя «головастик» и суфле «лапки кверху».

Единственным человеком во дворце, на кого этот град произвел неизгладимое впечатление, был истопник Вава, дюжий бородатый мужичина с задумчивым и каким-то сумасшедшим взглядом. Вава впал в непонятную тоску и несколько дней слонялся по дворцу, ничем не занимаясь и бессвязно стеная. А затем он бесследно исчез, и лишь много лет спустя стало очевидно, что истопник Вава, снедаемый меланхолией, обратился в камень.

Серая тень медленно наползала на королевство. Разрушительная работа совершалась исподволь, постепенно. Не было нашествия врагов, не косила людей моровая язва, засухи и неурожаи не поражали землю. Все шло как будто своим чередом.

И в самом деле, стоило ли бить в набат оттого, что женщины внезапно перестали петь за работой, а мужчины больше не собирались по вечерам за кружкой пива?

То один, то другой придворный под разными предлогами уклонялся от участия в увеселениях. Усама Унылопевец вдруг сделался популярным поэтом. И вот наконец настал тот день, когда король безмолвно перечеркнул список развлечений жирной чертой, вздохнул и проговорил печально:

– Не хочу.

Феи покинули страну раньше обычного.

Один из наиболее стойких лютнистов его величества пытался исполнить веселую песню, но случилось непредвиденное – лопнувшая струна едва не выбила ему глаз. Раздосадованный музыкант бросил лютню на пол, а когда она разлетелась на множество обломков, разрыдался и навсегда оставил двор.

Бархатные папки с листами буриме, портреты фей, изящные тома любовных стихотворений, полных грациозной иронии, рукописные дневники влюбленных, Великая Хроника Королевских Шалостей, сборники пародий, подражаний и эпиграмм, ноты, украшенные на полях забавными миниатюрами, – все это покрывалось пылью в библиотеке.

Охваченные тоской, снедаемые скукой, люди сидели по домам, бесцельно слонялись из угла в угол или занимались повседневными делами, не получая удовольствия даже от обеда.

Спустя год или чуть более того после появления кометы в королевство Пяти Рек заглянул мимоезжий купец. Увиденное настолько испугало его, что он бежал сломя голову из этой земли. Он гнал лошадей, не останавливаясь даже на ночлег, дважды едва не утонул на переправе и лишь в трактире «Придорожный Кит» позволил себе передышку. Вот там-то, в «Ките», впервые услыхали люди о страшном несчастье, постигшем королевство Ольгерда Счастливого.

Послушать отважного купца собралось множество народу. Пра-пра… и так далее дедушка нынешней хозяйки «Кита» только успевал поворачиваться, подавая кружки эля взволнованным слушателям.

– Дела у меня были с этим Добромыслом, понимаете? Дела! И ни разу он меня не подвел. А тут – больше года ни слуху ни духу. Ну, думаю, надо съездить, поглядеть, что там происходит. Разобраться. Может, беда? Так помочь надо! Словом, собрался я. Приезжаю. От самой границы неладное чуял. Ну, вот вам пример. Встречаю на дороге трех селянок. Кто бывал в королевстве Ольгерда, уж тот хорошо знает, какие там вилланки. Кругленькие, крепенькие, всегда найдется, за что ухватить. Достойнейшие женщины! А эти идут, еле тащатся. И хотя, казалось бы, при всех достоинствах – от одного их вида в дрожь кидает. А знаете, почему?

Тут рассказчик опрокинул в горло целую кружку эля. Слушатели нетерпеливо ждали. Купец обтер ладонью усы, обвел собравшихся вокруг людей шалеющими глазами и тихо объявил:

– Прозрачные они были… Деревья сквозь них видать, дорогу… И такая тоска от них, братцы мои, исходила – хоть иди и без промедления вешайся. Ну ладно, думаю, может, примстилось. Еду скорее в город и прямым ходом направляюсь к Добромыслу. Поверите ли, даже в трактир не заглянул. Вхожу: «Так и так, здрасьте». Гляжу – сидит, как истукан, безмолвный, глаз не поднимает, что-то там на счетах прикидывает. А у самого пальцы сквозь костяшки счетов проскакивают… И стенку сквозь него, опять же, видать. Я ему: «Похоже, плохи твои дела, кум». И сам не понимаю, для чего заговорил с ним. Ведь ясно же, что не ответит. Потому как одна тень от моего Добромысла осталась. Говорю вам, там во всем королевстве ни одной живой души не сыщется. Только тени да тоска смертная…

После этого случая нашлась еще парочка отчаянных голов, которые из любопытства не побоялись сунуться в заколдованное королевство. Страшное известие полностью подтвердилось. Не стало веселой страны Ольгерда Счастливого. Незачем теперь ходить в эту тоскливую землю.

За сорок лет дорога туда заросла, а спустя два столетия никто уже и не вспоминал ни о погибшем королевстве, ни о злокозненном Огнедуме, ни о том, что Прямоезжий Тракт был когда-то значительно длиннее.

Глава четвертая

Почти всю ночь рассказывал Людвиг о Королевстве Пяти Рек. То смеялся, вспоминая былых друзей и беззаботное житье, то плакал.

Зимородок настолько увлекся повествованием, что и думать забыл о проигранном споре.

– Одного не пойму, – обратился он к Людвигу, – как же ты-то уцелел?

Тряпичный сенешаль дернул носом:

– И это ты называешь «уцелел»?

– По крайней мере, ты не тень, полон сил и здоровехонек.

– Ну, не так уж и здоровехонек. Дождь-другой невовремя – и вот уже в груди все хлюпает, тряпки отсырели, а там и до плесени недалеко. А кукольный паратиф? Перенес дважды! А моль? Я, знаете ли, тоже хлебнул… Одно хорошо – тоской не мучаюсь. Да, мне, можно сказать, повезло. Уехал охотиться за Черную реку. Думал: вот заодно и Зозулю повидаю… Глядь, идет мне навстречу один человечек. Камзол на нем длинный, до пят, рвань страшенная, а осанка при этом как у пфальцграфа. Я сразу смекнул, что непростой это человечек. А он, знаете, повел разговор шуточкой.

– Ба! – кричит. – Никак это Людвиг, старина Людвиг, мой добрый старина Людвиг! А знаешь ли ты, Людвиг, что пока ты тут охотился, твой король и все его королевство – фр-р-р!..

Я, конечно, от таких речей смутился. Но виду не показал. С этими странствующими мудрецами только так и можно – ничему не удивляться. Я и спрашиваю, но как могу спокойно:

– Что это значит – «фр-р-р!»? На что ты намекаешь своими «фр-р-р!»?

А он:

– Ты разве не слыхал, что Огнедум Всесведущий набрал себе поганых помощниц, и они ему в котле наварили адского зелья на всю страну?

– Каких еще помощниц? – спрашиваю.

– А тех, кого еще король Драгомир худым веником вымел: Печаль, Тоску, Кручину, Тугу, Лиходумку и других сестер-тягомотниц. Накидали они ему в котел разной мерзости. Вместо муки положили тоски, где у людей вода – там у них беда с «никогда», ну и так да… так далее, все остальное в том же роде: отчаяние, безнадежность, бесцельность и прочие ненужные вещи. А сегодня я сам слыхал, как они этот котел опрокинули. Тьфу, подлые! Все пять рек, поди, отравили. Теперь тамошним воздухом и дышать-то опасно.

Рассказывает он все это, а у меня, друзья мои милые, руки-ноги от ужаса холодеют. Чувствую – не врет. Но даже и тогда не пожалел я, ни на миг не пожалел, что посмеялись мы над Огнедумом. Ну его совсем! Такие хоть так, хоть эдак всю страну унынием отравят. Зря я тогда палача не послушал, дело советовал!..

Закрыл я лицо руками, виски потер – что-то голова разламываться стала от всех этих мыслей. Гляжу, а у меня сквозь пальцы… все видно! Вот несчастье… Видать, еще утром нахлебался отравы.

Премудрый старичок, конечно, все примечает.

– А! – говорит он даже как будто обрадованно. – Предупреждал я тебя! Теперь и сам видишь, что я прав!

– Прав-то ты прав, да что же мне теперь делать?

Чувствую – отчаяние накатывает. Никогда такого прежде не было. Ну, разозлиться, растеряться… Но чтоб отчаяние, жгучее, как перец, точь-в-точь кто-то пальцами кадык сжимает…

– Ты, брат Людвиг, не скорби, – это старичок мне говорит. – Есть у меня верное средство. Тело твое мы, конечно, уже не спасем, а вот душу спрятать сумеем. Тебе главное – пересидеть в безопасном месте.

Я и сам понимал, что раздумывать и расспрашивать некогда. Телесность моя улетучивалась прямо на глазах. А с душой творилась совсем уж невообразимая пакость. Поверите ли, жить не хотелось.

Не успел я оглянуться, как что-то такое со мной случилось, словно бы я через черную бездну перенесся. В глазах темень, сердце булькает где-то в животе – и полное смятение во всем рассудке. Вроде я и шагу не ступил, а уже нахожусь в другом месте и слышу старичка с другой стороны. Мгновение назад был этот старичок по сравнению со мной маленьким и безобидным, а теперь представляется мне огромным, наподобие великана. А на дороге лежит и тихо испаряется мое собственное тело. Я его даже не сразу признал, хотя раньше часто и подолгу разглядывал себя в зеркало. Все-таки в зеркало – это одно, а чтоб вот так, со стороны… И оказался я в мешке у Косорукого Кукольника…

Зозуля слушал рассказ Людвига, кручинясь, и время от времени вскрикивал:

– Какая судьба!.. Да что ты говоришь!.. По крайней мере, ты среди друзей!..

Что касается Зимородка, то он с большим трудом верил услышанному:

– Получается, Косорукий Кукольник существует на самом деле? Я думал, это сказки…

– Хорошенькие сказки! – возмутилась Марион. – Я и глазом не успела моргнуть, как он уже выманил у меня отцовский гульден. А меня, между прочим, знаешь как за ухо! Знаешь, как хрустело!

– Нет, Косорукий Кукольник – не сказка, – с самым серьезным видом подтвердил Людвиг. – Напрасно некоторые думают, будто он – эдакий добрый дедушка, у которого в мешке полным-полно игрушек для послушных девочек и мальчиков. Это, братцы, сон пьяного бюргера в летнюю ночь. Косорукий Кукольник – он вовсе не добренький. Шляется, где ему влезет, за игрушки, между прочим, дерет большие деньги, и не столько добродетель вознаграждает, сколько сам развлекается. И плевать он хотел на послушных девочек и мальчиков. Но мне, можно сказать, повезло. Правда, и здесь старик остался верен себе. Всунул мою душу – душу придворного и рыцаря! – в несусветного тряпичного урода. Усмотрел для этого какие-то особые причины.

Так я и жил в его мешке, таскался с ним по дорогам, претерпевая различные неудобства. То какая-нибудь безмозглая кукла сверху навалится и склочничает, что я ей под юбку, видите ли, заглядываю. То плюшевый барбос тяпнет, то деревянный капрал вздумает учить меня ходить строем… А я, между прочим, хромой. У меня одна культяпка больше другой. А мыши… Никогда раньше не боялся мышей. Теперь же они – мой постоянный кошмар. У нас был такой случай. В животе у слона вывелись мышата… эх.

Уж как я мечтал избавиться от хозяина! Бежать, правда, не пробовал. На таких лапках далеко не убежишь. А покупателей на меня, понятное дело, не находилось. Да еще старик вечно заламывал непомерные цены…

Однажды вечером подступил я к Косорукому Кукольнику с разговором. Хозяин сидел у огня, окруженный толпою красивых кукол, которые наперебой ему льстили. Кое-как просочился я к нему, подергал за штанину. Он почему-то сжалился, взял меня на руки. Надо сказать, был я в то время очень плох: в груди полно воды, уже кашлять опилками начал… Он и пожалел – подвесил меня сушиться. Вот я ему и говорю:

– Для чего ты меня в такого урода вселил? Что же мне, – говорю, – до скончания века у тебя в мешке болтаться?

А он подумал-подумал, поморгал-поморгал…

– Ты, – говорит, – кто? Что-то я тебя, убогого, и не припомню. Неужто это я, болван косорукий, такое смастрячил? Ну и ну…

От огорчения я чуть в огонь не свалился. Вот, значит, как. Я уже сто с лишком лет жду решения своей участи, а заодно и судьбы королевства, а обо мне, значит, благополучно забыли!

– Ах ты, старый душегуб! – говорю. – Да знаешь ли ты, кто тут висит перед тобой, пришпиленный за уши к каминной решетке? Да я Людвиг фон Айзенвинтер, сенешаль его величества Ольгерда Первого Счастливого!

– А, да-да… Припоминаю. Приблудился ко мне как-то раз какой-то Доннерветтер… А это, значит, ты и есть? И чего же ты от меня хочешь?

– Подыщи ты мне какого-нибудь приличного хозяина! Если уж не суждено мне снова стать человеком, хочу, по крайней мере, окончить свои дни достойной игрушкой, другом и поверенным какого-нибудь человечка.

Тут Косорукий Кукольник перестал лыбиться и цыкнул на кукол:

– Пошли вон, дуры! Не видите – мужской разговор!

А мне, уважительно:

– Высоко, брат, хватил. Любимая игрушка у человека одна на всю жизнь. Дело ответственное. Справишься ли?

Я отмолчался. За годы сидения в мешке набрался кукольной мудрости.

– Ладно, – сказал старичок, – считай, что разжалобил. Уговорил. Заставил с собой считаться. Подсушу тебя, пришью тебе новые глаза и выставлю на продажу. Может, какой-нибудь любитель уродцев и соблазнится.

Повисел я еще на решетке, помолчал-подумал и, раз уж выдался такой вечер, задал вопрос, который не мог задать вот уже сотню лет:

– Скажи… что же случилось с королевством Ольгерда?

– Эвон о чем вспомнил! Туда уж и дорога заросла. Дома развалились, поля одичали, от жителей остались только тени. А в самом королевском замке засел кровопийца Огнедум и купается в тоске да страхе.

И поверите ли, хоть я и тряпичный, а от этих слов у меня мороз прошел по коже, совсем как у человека.

– Неужели для нас не осталось никакой надежды?

– Надежда одна. Что найдется какая-нибудь чистая душа, которая решится бросить все и отправится в королевство Пяти Рек.

Слушал я старика и не верил своим тряпичным ушам.

– И столько лет ты молчал! – вскричал я вне себя. – Ведь это, оказывается, так просто! Мы давным-давно могли всех спасти…

А он мне отвечает:

– Не так уж это и просто, как тебе кажется. Чистые души – большая редкость, особенно в наше время. А ведь нужно еще, чтобы она, эта чистая душа, узнала о существовании погибшего королевства! И даже этого недостаточно. Бросить все и отправиться в опасный путь – на это тоже не всякий решится. У кого семья и дети, у кого свое ремесло… Так что, сам понимаешь, шансов немного.

– Подскажи хоть, среди каких людей искать эти самые «чистые души»?

Я рассчитывал на какую-нибудь определенность: дескать, ищи голубоглазую девушку, или что-нибудь в этом роде… Но Косорукий Кукольник и тут отказался мне помочь:

– Да пойми ты наконец, это может быть кто угодно! Мальчик, девочка, старик… Конечно, меньше вероятности, что это окажется бургомистр, торговец пирожками или преподаватель нравственности в воскресной школе. Но сбрасывать со счетов нельзя никого. Ищи!

Прошло еще почти сто лет прежде, чем мне повезло. Вот эта благородная девица не побоялась родительского гнева и оказала мне великую честь, избрав меня своей любимой игрушкой. Долгие вечера проводили мы с ней за беседою, и не найдется такого, о чем бы мы не переговорили. В один прекрасный день я рассказал ей о королевстве Пяти Рек, о короле Ольгерде и о том, как энвольтатор Огнедум с досады, что его никто не боится, погубил мою родину. Я верю, девица Марион – и есть та чистая душа, которой суждено спасти всех нас.

– Век живи – век учись, – пробормотал Зимородок. – Ну, положим, все, что ты здесь рассказал, – правда…

– Разумеется, правда, – сердито перебил Людвиг.

– В таком случае, скажи-ка на милость, каким образом вы собираетесь спасать погибшее королевство? Насколько я понял, этот ваш Огнедум – мужчина серьезный. Его одной чистотой да ясным взором не проймешь. Здесь нужно что-то более основательное.

– Насчет этого Косорукий Кукольник был крайне невнятен, – признался Людвиг. – Он, видимо, считает, что мы все решим на месте. Может, супостата вообще достаточно поленом огреть.

– Я как думаю? – встрял Зозуля. – Этот Огнедум – он как действует? Насылает тоску, нагоняет там страх. Ну а ежели ты – та самая чистая душа, то тебя этими штучками не возьмешь.

Марион попросила у Зозули иголку и нитку и, уложив Людвига к себе на колени, принялась пришивать ему глаз-пуговицу.

– Видишь, какая она? – обратился Людвиг к Зозуле. – Хозяйственная и заботливая. Такая с Огнедумом в два счета разделается. Самая подходящая жена будет для нашего короля.

Марион наклонила голову пониже и покраснела.

– Да-да, – не унимался Людвиг. – И мой старик с первой встречи начал называть ее «высочеством». А как ты думаешь, почему?

– Почему? – спросил Зимородок.

– Потому что, если невеста короля – значит, принцесса. А раз принцесса – значит, «высочество». Тут и раздумывать нечего.

Марион откусила нитку.

– Готово. Если мы хотим завтра идти дальше, то нужно немножко поспать…

Зозуля всполошился, принялся ворошить тряпье, разбросанное на печи. При этом он бормотал:

– Сейчас вот подушку перетряхну… Конечно, это не постель для ее высочества, но уж какая есть… Прошу, располагайтесь. Отдохните как следует.

– Обувку бы ей подыскать, – подал голос Зимородок.

Зозуля всплеснул руками.

– И в самом деле! Она ведь босиком, бедненькая, пришла. Куда ты только глядел, болван долговязый! Не видел разве, что девушка босая? А если бы она уколола ногу?

– Ты ей сапожки подбери мягонькие, – невозмутимо сказал Зимородок. – Да смотри, чтоб по размеру подошли.

– Не учи ученого, – огрызнулся Зозуля. – Без тебя как-нибудь соображу. А вы, ваше высочество, полезайте на печь да и спите себе без печали.

Марион так и поступила.

Она заснула почти сразу и не слышала, как Зимородок расспрашивает Зозулю о дороге, как Людвиг описывает переправы через все пять рек, пересекающие королевство…

Солнце давно взошло, когда совещание наконец закончилось. Около полудня Зимородок разбудил Марион и позвал ее завтракать.

Зозуля снабдил путников огромным количеством припасов. Дал им в дорогу связку вяленого мяса, мешочек сухарей, подобрал для Марион славные сапожки, а кроме того поделился самыми последними вестями касательно Истопника-камня, которому, по слухам, не лежалось на месте. Но это так, на всякий случай, чтобы случайно на него не сели.

Людвига, коль скоро он раскрыл свое инкогнито, Марион несла теперь открыто, за поясом. Пуговичные глаза жадно озирали окрестности.

Зимородок, как и прежде, шел впереди. В густых зарослях то и дело попадались немые свидетели того, что здесь действительно когда-то была дорога. Железный обод колеса, сквозь который проросло дерево – и не только проросло, но успело уже состариться. Три каменные ступеньки, неожиданно выросшие из мха и обрывающиеся в никуда… Как сказал Людвиг, это, видимо, все, что осталось от трактира «Под лампой», где он, бывало, возвращаясь с охоты… эх…

В этот день они прошли не очень большое расстояние. Во-первых, поздно вышли, а во-вторых, Зимородок не хотел рисковать и продвигался по незнакомой местности не спеша. Стоянку для ночлега выбирал также очень осмотрительно. Зимородок все время озирался, ежился, вообще вел себя беспокойно.

Костер удалось разжечь только с четвертой попытки. Хворост, вроде бы, сухой, упорно не желал разгораться. Огонек почти не разгонял обступившую путешественников темноту.

Марион валилась с ног от усталости. Зимородок приготовил чай и выложил на расстеленный плащ горсть сухарей.

– Завтра попробуем половить рыбу или поищем грибы, – сказал он. – А если повезет, то подстрелим зайца.

– Что-то мне не по себе. – Марион передернула плечами.

– У меня тоже сердце не на месте, – признался Зимородок. – Нехорошо здесь. Темнота густая, висит между деревьями, как черная тряпка. И птиц не слыхать. Хоть бы ворона какая закаркала…

– А что это значит? – всполошилась Марион.

– Да ничего не значит, – хмуро отозвался Зимородок. – Понимаешь ты, какое дело: лес всегда стремится уничтожить следы человека. Но далеко не всегда пожирает их с такой ненавистью. Смотри, даже тропинки не осталось. Все заросло ольхой.

– Ты думаешь, здесь никого нет, кроме теней? – почему-то шепотом спросила Марион.

– Ну почему же. Какие-нибудь зайцы остались. Может, и куропатки есть. Вон, Зозуля говорит, что охота в этих местах была богатейшая… Так, Людвиг?

Людвиг отозвался глубоким вздохом.

– Как ты думаешь, а мы с тобой сами не превратимся тут в теней? – дрожащим голосом спросила Марион.

– Понятия не имею, – отозвался Зимородок с напускной беспечностью и принялся раскуривать трубочку. – Все зависит от способности леса очищать себя от разной гадости, которой засоряют его всякие там огнедумы…

– Вот что, – подал голос Людвиг, – подвесьте-ка меня на веточку повыше. Не будет лишним, если кто-нибудь последит, пока вы спите. Мало ли что неладное… Я сразу разбужу.

– Мысль дельная, – одобрил Зимородок. – Впрочем, думаю, ничего такого не произойдет. Ладно, завтра посмотрим… Сдается мне, захаживают сюда люди.

– С чего ты это взял? – поразилась Марион.

Зимородок сделал неопределенный жест рукой:

– Так, ощущения… Лесные маркитантки – они отчаянные. Их везде можно встретить.

– Лесные маркитантки? А кто они?

– Замечательные женщины. Всю жизнь проводят в лесах, разносят продукты, могут при случае раны перевязать и от болезни вылечить. Сколько их – никто не знает. Но они всегда оказываются рядом, когда в них появляется нужда.

Костер почти догорел. Марион усадила Людвига в мешочек и подвесила к ветке старой березы, под которой они устроились на ночлег.

Девушка завернулась в одеяло, подсунула под щеку кулачок и мгновенно заснула. Зимородок выколотил трубку о корень березы, устроился рядом с Марион и накрылся плащом, после чего сразу стал неотличимо похож на груду слежавшейся прошлогодней листвы.

Людвиг-часовой таращил свои пуговицы, вглядываясь в темноту, и тянул старинный походный марш:

Жил-был королевич Бова,

И жизнь его была сурова.

Везде стерегли его опасности,

Нигде он не был в безопасности…

Глава пятая

Зимородок проснулся внезапно, словно от толчка. Несколько мгновений он лежал неподвижно, прислушиваясь и пытаясь понять, что же его разбудило.

Кто-то снова развел костер. Вряд ли это сделала Марион. Зимородок слышал, как она посапывает рядом.

– Ну, будет тебе, Зимородок, притворяться, – послышался хрипловатый женский голос. – Ты ведь не спишь.

Зимородок приподнялся и потер лицо руками.

У костра сидела, скрестив босые, дочерна загорелые ноги, женщина лет тридцати пяти – сорока. Ее черные, с проседью, волосы были заплетены в две косы, украшенные у висков гроздьями рябины. Сухощавая, загорелая, жилистая, она чувствовала себя в лесу совершенно как дома. На ней была длинная широкая юбка и красивая шаль, крест-накрест завязанная на груди.

Она похлопала ладонью по высокому плетеному коробу, стоявшему рядом с ней, и повторила:

– Хватит валять дурака! Иди-ка лучше сюда, Зимородок.

Зимородок подсел к ней, встряхнулся, окончательно прогоняя сон.

– Привет, Мэгг Морриган. Давно ты здесь?

Мэгг Морриган сняла с пояса фляжку, глотнула, предложила Зимородку:

– Хочешь?

Зимородок с благодарностью приложился к фляжке и вдруг что-то вспомнил. Он подобрал камушек и запустил в небольшой лоскутный мешочек, слабо покачивающийся на ветке в утреннем ветерке.

Мешочек задергался, заворчал, и оттуда, как чертик из коробки, выскочил Людвиг с диким воплем:

– Тревога, тревога!

– А это что за говорящая варежка? – удивилась Мэгг Морриган.

– Попридержи язык, вилланка! – огрызнулся Людвиг. – Ты видишь перед собою Людвига-Максимилиана… и так далее…

– Это наш Людвиг, – поспешно объяснил Зимородок. – Старинный приятель Зозули.

Мэгг Морриган фыркнула, но от комментариев воздержалась. Зимородок угостил ее табачком и закурил сам.

Помолчали.

– Недурной табачок выращивает Зозуля, – заметила Мэгг Морриган.

– Табачок знатный, – поддакнул Зимородок.

– Что ж ты, кроме табачка, с собой ничего и не взял, как я погляжу? – Женщина снова похлопала по коробу.

– А что у тебя с собой нынче из того, что мне бы пригодилось?

– Может, ничего, а может – кое-что. Зависит от того, куда идешь. Есть рог для распознавания яда, сонный порошок, травки, чтоб остановить кровь, сушеное молоко, свисток – распугивать летучих мышей, моток-другой прочной веревки. Что угодно для души?

Зимородок пожал плечами и честно признался:

– Я и сам, дорогая Мэггенн, толком не знаю.

– Да куда ты направляешься-то? Ты мне только намекни, а я тебе все подскажу.

Прежде чем ответить, Зимородок немного помялся.

– Если повезет, доберусь до Синей реки. Говорят, в тамошнем замке прелюбопытнейшее чудо-юдо засело.

– А ты, стало быть, за пару медяков подрядился его оттуда выкурить? – спросила проницательная Мэггенн.

– Не первый год ты меня знаешь, Мэгг Морриган, – отвечал Зимородок. – Я не герой и не рыцарь, махать мечом – не мое занятие. Выкуривать его оттуда будет вон та девчонка, что спит под деревом.

– Следи за собой, когда говоришь о ее высочестве! – пискнул Людвиг с ветки.

Мэгг Морриган лениво бросила в него камушек.

– Тебя спросить забыли, живая заплатка.

Людвиг с приглушенным хрюканьем скрылся в мешочке.

– Странными людьми полонится нынче этот лес, – молвила Мэгг Морриган.

Зимородок сразу насторожился:

– Что ты имеешь в виду?

– Здесь – ты в обществе малышки с игрушечной зверюшкой, а у Черной реки – так вообще целый табор.

В глазах Зимородка проступила тревога:

– Тени?

– Какие еще тени? – в свою очередь удивилась Мэгг Морриган. – Люди, причем довольно шумные и, прямо скажем, странные. Второй день сидят на берегу и болтают без устали.

– Да что за люди-то?

– Почем я знаю?

Голоса разбудили Марион. Она высунула нос из-под одеяла и доверчиво заморгала на сидящих у костра собеседников.

– Проснулась, милая? – неожиданно приветливо обратилась к ней Мэгг Морриган. – Подсаживайся. Для тебя у меня, пожалуй, найдется и пряник.

Кутаясь в одеяло, Марион подошла к костру.

– Доброе утро, – произнесла она, во все глаза разглядывая гостью. – Меня зовут Марион. А вы, наверное, лесная маркитантка? Я угадала, да? Мне Зимородок вчера рассказывал.

– Больше ты его слушай, этого Зимородка. Он тебе нарассказывает…

– Вы напрасно так, – запротестовала Марион. – Он очень умный, опытный. Старина Зозуля его очень уважает.

– А он говорил тебе, этот опытный, что маленьким девочкам нечего делать в загубленном королевстве?

– Говорил!

Лесная маркитантка посмотрела на Марион долгим, непонятным взглядом.

– Говорил, значит, а ты не послушалась?

– Мне показалось, вы рассказывали, что там, у реки, какие-то люди… – начала Марион.

Мэгг Морриган обняла ее за плечи и слегка прижала к себе.

– Девочка ты моя, девочка… Знаешь что, мне и самой любопытно – что это там за люди? Не сходить ли нам к реке да не посмотреть ли на них поближе? Что скажешь, Зимородок?

– Гляди ты, о Зимородке вспомнили… Нам ведь все равно к реке. По пути.

– Ну вот и хорошо, идем. Хватит рассиживаться.

Мэгг Морриган поднялась, взвалила на плечо короб.

– А ты что, никак с нами собралась? – удивился Зимородок.

– А что такого? Где люди, там и торговля. Авось продам что-нибудь.

Марион сняла с ветки мешочек с притихшим Людвигом, Зимородок свернул одеяло, сноровисто затолкал в торбу нехитрые пожитки, погасил костер. И вскоре все трое уже пробирались по лесной чаще, направляясь к первой из рек королевства Ольгерда – Черной.

Черная река лежала в сырой низине, неподвижная, ленивая, покрытая пятнами кубышек. Издалека ее матовая черная поверхность казалась сброшенной змеиной шкурой. Река была довольно широка, почти в полет стрелы. Шагах в десяти от берега находился небольшой заросший осокой островок. Синие стрекозы носились над водой.

На берегу, прямо напротив островка, собралось действительно причудливое общество из шести человек. Только превратности путешествия могли собрать вместе столь непохожих друг на друга людей. Они уже не первый день сидели на берегу и проводили время в бесконечных спорах о том, как лучше переправиться через реку, а также рассказывая друг другу истории своей жизни.

1. Дочь Кровавого Барона

Путешественники договорились о том, что у них не будет тайн друг от друга, и бросили жребий, чтобы определить, кому за кем рассказывать. Первой выпало говорить молодой девушке, одетой в темно-синее платье, по вороту отороченное мехом. На длинных распущенных волосах у нее был венок из увядших лилий. Ее васильковые глаза струили неземную печаль. Она была хороша собой, но выглядела изможденной, а вокруг рта залегли ранние морщинки.

– Мое имя – Гиацинта, – так начала она свой рассказ, – но в тех краях, откуда я родом, меня чаще называли «дочь Кровавого Барона».

Уже само мое рождение было окутано многими зловещими предзнаменованиями.

Отец мой, Кровавый Барон, до безумия полюбил прекрасную девушку, дочь соседа. Однако его страстное чувство не вызывало у его избранницы ничего, кроме ужаса. Получив отказ, Кровавый Барон отнюдь не был обескуражен. Не раздумывая долго, он похитил несчастную и силой вынудил ее стать его супругой.

Спустя год родился их первенец – сын, прелестнейший младенец. Можно предположить, что сердце Кровавого Барона смягчилось… но увы! Вовсе не о сыне мечтал этот страшный человек. Ему нужна была дочь, маленькое подобие его жены, которая не испытывала бы перед ним страха и отвечала бы дочерней любовью на его привязанность. К несчастью, дочь все не появлялась и не появлялась. Так, в непрестанной печали, супруга Кровавого Барона прожила долгие десять лет.

И вот однажды она почувствовала, как под сердцем у нее шевельнулся новый ребенок. В надежде на то, что это – долгожданная дочь, Кровавый Барон, не раздумывая, выгнал из дома нелюбимого сына. Тело несчастного подростка спустя несколько дней выловили рыбаки.

Как тосковала моя бедная мать! Бесконечными вечерами стояла она на берегу и все ждала, не вернется ли к ней ее бедный пропавший сынок.

И вот однажды она услышала шум, словно бы поднимаемый веслами большой рыбачьей лодки. Море было совершенно пустынным, но невидимая лодка все приближалась, и хорошо знакомый детский голос произнес:

– Скоро мы увидимся, мама…

И тотчас все стихло.

Когда Кровавый Барон нашел наконец свою жену, она лежала на берегу бездыханная, а рядом громким плачем надрывалась новорожденная девочка. То была я…

В детстве я считала своего отца самым лучшим человеком на земле. Он боготворил меня, я ни в чем не встречала отказа. Когда мне было двенадцать лет, старая нищенка рассказала мне о том, как Кровавый Барон погубил мою мать и извел моего брата. Но я не захотела этому верить.

А спустя три года случилось неизбежное…

Как-то раз у ворот нашего замка остановился юноша и попросил приюта. Мы полюбили друг друга с первого взгляда, и отец охотно дал согласие на наш брак. О, с каким нетерпением ждала я свадьбы!

Напрасно предостерегали меня соседки не доверять Кровавому Барону. Мне казалось, что отец вполне счастлив моим счастьем. Он весело смеялся, шутил, то и дело отдавал все новые распоряжения поварам.

Наконец настал долгожданный миг… Но где же мой суженый? Он исчез. Его нигде не могли найти. Я знала, что он не покинул бы меня по доброй воле. Его исчезновение означало лишь одно: он мертв. Но не отыскалось даже тела…

Свадьба расстроилась, гости разъехались. С тех пор прошло десять лет. И за все эти годы я не сказала своему отцу, Кровавому Барону, ни слова!

И вот как-то раз, зловещей черной ночью, во время сильной бури, у нашего замка обрушилась угловая башня. Наутро среди обломков я увидела скелет, облаченный в свадебный наряд. Это был он, мой возлюбленный! В день нашей свадьбы Кровавый Барон замуровал его в стене…

Рассказ девицы Гиацинты вызвал всеобщее оживление.

– Эта история наводит на предположение о том, что душевное состояние Кровавого Барона было далеко не гармоничным, – заметил философ Освальд фон Штранден.

– Что ж ты плохо за женихом глядела? – разволновался старый рыцарь пан Борживой.

А бывший член магистрата города Кейзенбруннера Вольфрам Какам Кандела, поджав губы, заявил:

– Подобные истории живо характеризуют обыкновения и нравы так называемого «благородного рыцарства». Уверяю вас, в городской среде, где царят законность, порядок и благочиние, ничего подобного никогда бы не случилось.

Что касается Гловача, совмещавшего роли слуги, шута и лютниста при обширной особе пана Борживоя, то его восхищению не было предела:

– Какая тема для баллады!

И лишь шестой их спутник хранил молчание.

Следующим на очереди был Освальд фон Штранден, высокий мужчина лет пятидесяти, одетый в темное. У него был крупный хрящеватый нос, узкий лоб с большими залысинами, длинные складки вокруг рта. Вообще весь его облик отличался подчеркнутой строгостью и отдавал, если можно так выразиться, кислинкой. Как говаривал пан Борживой, человека ученого за версту видать. И это было сущей правдой, поскольку господин фон Штранден успешно закончил два университета и преподавал философию в третьем.

Вот что он рассказал.

2. Дуб семейства Волькенштайн

Как это ни покажется вам удивительным, но обстоятельство, которое вынудило меня навсегда оставить городской уют и отказаться от общества обыкновенных людей, никоим образом не связано ни лично со мною, ни с кем-либо из моей семьи. Впрочем, если бы вы изучали философию, вас бы это ничуть не удивило, поскольку вы бы знали: в мире существуют причины и обстоятельства, неизмеримо более глубокие и существенные, нежели судьба отдельно взятого человека. Я имею в виду прежде всего тленность и скоропреходящесть того, что мы, по неразумию, именуем земными благами.

Поэтому не следует считать, что мое исчезновение из университета Кейзенбруннера и вообще из этого городишки с его мелочными нравами, как-то связано с мнением невежественного ректора касательно моей манеры преподавания. Что касается этих ослов-студентов, то ни один из них не смеет называть меня занудой, а тем паче приносить на мои лекции живого поросенка. Итак, я начинаю.

Триста лет тому назад один благородный рыцарь из рода Волькенштайнов построил в Кейзенбруннере прекрасный каменный дом. А под окном посадил молодой дубок, так сказав при этом своей юной женушке:

– Гляди, жена, какое славное деревце! В его тени будут расти наши дети, а мы с тобою незаметно состаримся и умрем. Наш прекрасный дом и это дерево унаследуют внуки, и до тех пор, покуда последний Волькенштайн не канет в небытие, будет зеленеть наше дерево и стоять наш каменный дом.

Именно так все и случилось, как говорил рыцарь Волькенштайн. Дети подрастали и взрослели, один за другим сходили в могилу старики…

С тех пор минуло почти триста лет. Благодаря неустанным стараниям бюргеров род Волькенштайнов разорился и пришел в запустение. Каменный дом перешел в собственность городских богачей. Рассеялись по миру отпрыски рыцарского рода. Но зеленел еще их старых дуб…

В те годы, когда я только начинал читать лекции в Кейзенбруннере, дом Волькенштайнов был превращен в постоялый двор, и я занимал там комнату. Огромный ветвистый дуб рос прямо под моим окном.

Между прочим, именно я разыскал в городских архивах бесценную рукопись, содержавшую рассказ о доме Волькенштайнов. Только какое дело этим трактирщикам до чужих семейных легенд! На посмешище меня выставили. «Никого, – говорят, – из этих Волькенштайнов уже и на свете-то нет, а дом-то стоит и дуб-то растет!»

Но я хорошо знал, что они ошибаются. Живы еще Волькенштайны. Живы и где-то бедуют, скитаясь без крова.

Как-то раз ненастным зимним вечером в трактир постучался молодой человек, одетый в нищенские лохмотья. Он умолял предоставить ему приют в доме его предков и назвался Гансом Волькенштайном. Что ж, над ним посмеялись и выгнали вон. Спустя недолгое время разразилась ужасная буря. Ветер стонал над городскими крышами, как раненое чудовище. В каждом дымоходе рыдало и выло.

И тут порывом ветра сорвало дверь. На пороге показался рыцарь в черных доспехах, добротных и богато украшенных. Твердым хозяйским шагом вошел он в дом, а следом появился второй, за ним – третий, четвертый… И так – целая череда молчаливых и мрачных мужчин, причем несомненное сходство между ними свидетельствовало о том, что все они были родственники.

Пятый в череде был одет куда менее роскошно первых четырех, шестой также выглядел небогато. Остальные и вовсе казались бедняками.

От сильного удара сотряслись стены старого дома… Выворачивая корни из земли, с адским скрежетом повалился могучий дуб.

Призраки Волькенштайнов – а это были они! – растворялись один за другим, едва касались противоположной стены.

Вдруг вбежал оборванец с обезумевшим бледным лицом. Я тотчас признал в нем того нищего, который называл себя Гансом Волькенштайном и которого так безжалостно выгнали из старинного родового гнезда. В отчаянии он заломил руки и пал на пол… Мертвым!

В тот же миг с треском рухнули перекрытия, и крепкое на вид здание рассыпалось, точно карточный домик…

Увы, ничто не может убедить нынешних бюргеров в превосходстве таинственных сил над скучным прахом бытия. Им никогда не поверить, что предопределение и судьба могут быть важнее своевременной оплаты квартиры, а высокие философские идеи не обязаны облачаться в шутовской колпак.

Я ушел. Мир отринул меня, а я отринул мир.

Dixi!

После рассказа философа воцарилось глубокое молчание. Наконец пан Борживой подергал себя за ус и молвил от души:

– Немногое я, признаться, во всем этом понял, но насчет лавочников скажу определенно: гниды они все. Видать, не только меня они сгубили. Вот и Волькенштайну этому пришлось от них нахлебаться. Жаль, что помер. Вдвоем мы их, может быть, и побили бы. Ну а на философию, конечно, надежды тут никакой.

– Я насчет поросенка, – несмело поинтересовался Гловач. – Нельзя ли поподробнее? Как его пронесли и что именно он делал на лекции? Я к тому, что бывают ведь невероятно умные поросята. Если свинью научить хорошим трюкам, то можно очень неплохо зарабатывать…

– Свинья, мой милейший, – холодно произнес Освальд фон Штранден, – не имеет к моей горестной и поучительной истории ни малейшего отношения.

– А-а… – разочарованно протянул Гловач.

Философ вспыхнул.

– Что значит «а-а»?

– Да так, – неопределенно ответил Гловач, потирая шею. – Я думал, что имеет.

– О, несчастный, несчастный Волькенштайн! – воскликнула дочь Кровавого Барона. – Неужто не нашлось ни одной любящей груди, на которой он мог отогреть свою бедную голову?

При этих словах пан Борживой и Гловач почему-то уставились на грудь девицы Гиацинты, а философ печально и твердо ответил:

– По-видимому, сударыня, не нашлось.

На этом история фон Штрандена исчерпала себя, и к рассказу приступил пан Борживой.

3. Сливицкая жар-птица

– Мы тут сейчас таких чудес наслушались, что мой рассказ после всего этого покажется вам, наверное, слишком обыкновенным. – Проговорив это, пан Борживой насупился и принялся тянуть себя за ус.

Третий рассказчик уже перешагнул сорокалетний рубеж, но еще оставался мужчиной, как говорится, в соку. Его волосы и усы приобрели сивый оттенок, однако сохранили пышность. Цвет лица свидетельствовал о неизменном жизнелюбии, плотное сложение – о благородном происхождении, а одежда – о стесненных обстоятельствах. Жупан, украшенный золотым шитьем и каменьями, был протерт во многих местах, кое-где даже заплатан. Заплатки, впрочем, были бархатные.

– Зовусь я Борживой из Сливиц. Я застал еще те времена, когда дела в Сливицах обстояли надлежащим образом. Горожане там у себя в городах занимались ткачеством, а не рвачеством. Купцы не воровали, а торговали, а вранья вообще не водилось. Благородные рыцари из Сливиц ездили на охоту, высоко держали сливицкое знамя на турнирах, ловили местного разбойника Дуку Кишкодрала и вообще способствовали процветанию края.

Так продолжалось все то время, пока я был молод. Но стоило мне вступить в пору зрелости, как мир вокруг Сливиц начал портиться. То одно, то другое, какой-то дурацкий «закон», чтоб с собаками на городские поля ни-ни. Дальше – больше. Хотели у меня лошадь конфисковать. И быть бы великой войне между сливицким рыцарством и городом Кейзенбруннером, если б я одним неразумным поступком враз не подорвал могущество своего рода.

Случилось так, что черномазые торговцы из Магриба привезли на ярмарку в Кейзенбруннер прекраснейшее диво – певчую Жар-птицу. Ее показывали в клетке, и толком разглядеть ее было невозможно. Так, груда золотых перьев. А между перьями то глаз мелькнет, то тонкая корона на голове, то прядочка волос. Словом, не разобрать, совсем ли это птица или немного девица.

Легко догадаться, что любопытство охватило меня с неистовой силой. Магрибинцы, как на грех, из клетки ее не выпускали. А она, бедняжка, сидя в тесноте, даже крылья развернуть не могла. И, понятное дело, не пела.

Дня три весь город на нее глазеть ходил. Черномазые жулики деньги за погляд гребли лопатой. На четвертый день магистрат принял удивительное решение и отдал за Жар-птицу две сотни золотых гульденов. Это, говорят, будет новое лицо нашего города. Даже о гербе им возмечталось о новом. На прежнем-то головка сыра. А что там еще могло быть, если город построен вокруг сырного колодца? Он потому и называется Кейзенбруннер, что сыр здесь – всему голова. И вот эти сырные души выкладывают два мешка денег за Жар-птицу. И ждут, что вот сейчас на них прольется благодать и сделаются они благородными-благородными…

А Жар-птица по-прежнему томится в клетке. Выпустить ее на волю – такое им даже в голову не пришло. Да эти толстопузые померли бы на месте, случись им увидеть, как ихние гульдены взмывают в небо. Нет уж, пусть лучше подохнет с тоски, зато достояние магистрата.

И вот тут-то я и поступил, как должен был поступить настоящий рыцарь из Сливиц. Явился в магистрат и попросил продать мне эту Жар-птицу. Предложил, не торгуясь, триста гульденов. Эти сыроеды, конечно, согласились. И поскольку денег у меня не было, то эти триста гульденов я у них и одолжил, и им же сразу отдал. А мне вынесли клетку.

Она была совсем небольшая и легонькая. Увез я ее в Сливицы и выпустил. Никогда не забуду, как она выходила из клетки. Осторожненько выбиралась, каждый шажок наперед пробовала. Что-то было в ней и от девицы, но что – не уцепишь взглядом. А потом развернула крылья – они у нее огромные, золотые, с пробегающим пламенем – и взмыла в небо.

Небо над Сливицами наполнилось радостным сиянием, и послышалось пение. Такое прекрасное, что, казалось бы, век бы слушал – не надоест.

А потом она поднялась еще выше и, господа мои хорошие, улетела насовсем.

Вскоре начались у меня неприятности с магистратом. Вынь да положь им триста гульденов. Сперва я с ними объясняться пытался, но тут у меня ничего толкового не выходило.

– Ты у нас триста гульденов брал?

– Так я же вам их и отдал!

– Так мы тебе за них Жар-птицу дали.

– Так я ее, кровососы, в небо выпустил!

– Так хоть бы ты, дурак, котлет из нее наделал, нам-то что! Ты лучше скажи, ты у нас триста гульденов брал?

Словом, разговаривать с ними не получалось. Эх, да что тут долго рассуждать! Сами поглядите, разве место мне среди таких людей, которые красоту на медяки разменивают, а о рыцарской чести и вовсе понятия не имеют? Нет, господа хорошие, Борживою из Сливиц с таковскими недоделками под одними небесами не ходить. В моих небесах Жар-птица летает, а в ихних одни только сырные головы плавают в мелкую дырочку.

Короче говоря, плюнул я им под ноги, ну и пошел куда глаза глядят. А больше и рассказывать нечего.

– Хорошенькое дело «нечего»! – вмешался тут Гловач. – Просто у моего пана благородное сердце, вот он и не хочет даже мыслями возвращаться… А уж какую подлость они над ним учинили! Я человек простой, незнатный, и то у меня все внутри переворачивается!..

Пан Борживой сердито засопел. Его толстая шея налилась багровой краской, а кулачищи сжались.

– Я не желаю об этом говорить, и ты тоже рта не разевай, – приказал он Гловачу.

– Нет уж, – дерзко возразил тот, – здесь вам не Сливицы, и я молчать не стану. Потому что всякая вещь имеет свое название. И стыдиться этого нечего. Я, как лютнист, доподлинно знаю: когда читают книги – это называется ученость, когда целуются и так далее – это сила природы, а когда благородного пана за рыцарственнейший поступок свора смердов-толстосумов выгоняет из собственного дома – это, извините, называется подлость, и никак иначе!

– Вот еще одно подтверждение правильности моих взглядов на жизнь, – торжественно возгласил философ Освальд фон Штранден. – Вы, друг мой, как и я, пали жертвой алчности этих скопидомов. Да, вы – мой собрат по несчастью!

Пан Борживой не разделял мрачных восторгов ученого. Смерив того взглядом, он слегка отодвинулся.

– Эй, полегче! Ежели у меня за долги все имущество отобрали, то это еще не означает, что всякий худородный книгомарака может мне в братья набиваться!

Философ поджал губы, а Гловач, желая разрядить обстановку, закричал:

– Чья теперь очередь? Кто теперь будет рассказывать? – И, казалось, ужасно удивился, обнаружив четвертый номер у себя.

4. Подземный чертог

Лютнист Гловач был, в противоположность Борживою, персоной сложения хлипкого, так сказать, артистического. На тонкой шее покачивалась большая голова. Реденькие светлые волосы, водянистые рыбьи глаза, в которых застыли удивление и какой-то давний испуг, – все это придавало облику Гловача беззащитность. Но, тем не менее, он держался довольно уверенно, а когда заговорил, то сразу обнаружил в себе бывалого рассказчика.

– У каждого из нас своя причина бежать от тягот и мерзостей этого мира. Правду сказать, всяк из нас, ученый или неуч, благородная девица или, к примеру, ваш покорный слуга, чужд того, на чем стоит нынешнее время. Погибшая любовь, разбитые надежды, разорение родового гнезда… Но, не в обиду вам будь сказано, никто из вас не отторгнут нынешним временем в той степени, в какой отторгает оно меня. Из того, что я вам сейчас расскажу, вы поймете, насколько я прав.

Зовут меня Гловач, и это имя я ношу с первой минуты моего появления на свет. Едва только я покинул утробу матери, как повивальная бабка воскликнула:

– Ух ты, какой головастенький!

Тотчас было объявлено, что народился младенец великого ума. И потому меня с самого детства решено было обучать музыке. Мать не раз говаривала: «Учись, мой Гловач, хорошенечко. Вот вырастешь ты большой, случится война, попадешь ты в солдаты, а там дадут тебе флейту и накажут дудеть шибче. А в атаку не пошлют. Потому что солдат, сыночек, много, а флейтистов мало».

Так вот и стал я музыкантом. В ожидании войны зарабатывал на жизнь тем, что играл на свадьбах и похоронах, на многолюдных праздниках, а то и с глазу на глаз какой-нибудь девчонке. На чем я только не играл! На деревянной дудочке, на тростниковой флейте, на глиняных сопелках, на волынке из козьей шкуры… А когда взяли меня на службу к Сливицким господам, то и на рожке.

И вот как-то раз поехал я со своим паном на охоту. Протрубил оленю боевую тревогу – и помчался рогатый, а за ним устремились охотники и их собаки. Мною же овладела задумчивость. Вскоре уж я остался один и начал, созвучно своим раздумьям, наигрывать печальную мелодию. Долго ли я играл, не знаю, но тут подлетает ко мне птичка, маленькая такая да серенькая, и принимается петь. Уж как она пела! Никогда в жизни не слыхал я такого пения. Отложил свой рожок и шагнул к птичке. А она чуть отлетела и снова опустилась на веточку, опять заливается. Я к ней – она от меня. И сам я не заметил, как ушел далеко в лес. Правду сказать, ничто меня в тот час не заботило. Лишь бы слушать это чудесное пение.

Наконец чаща осталась позади. Передо мной расстилался цветущий луг. В голубых от незабудок низинах угадывались ручьи, а дальше виднелся холм, и вот к нему-то полетела птичка. Тогда я впервые и заподозрил, что непростая это птичка. Не иначе, как подослали ее феи.

Человек я был молодой, отчаянный и потому без колебаний проник в пещеру. Оказался я в просторном, ярко освещенном зале, где все было готово для празднества. Длинный стол украшен лентами и букетами полевых цветов, на деревянных блюдах лежали пироги с лесной ягодой, кувшины полны молодого вина… И повсюду звучала музыка – то играли сами собою, без музыкантов, прекраснейшие в мире инструменты: виола и лютня, маленькая арфа и костяная флейта с тонким нежным голосом…

А за столом сидели двенадцать фей. Для того, чтобы описать их лучезарную красоту, в людском языке не существует слов. Слова-то у нас все обыденные, затасканные, как базарный медяк…

Феи приняли меня с распростертыми объятиями, усадили рядом с собой, напоили вином, накормили пирогами. Принялись тормошить, щекотать, расспрашивать: да кто я такой? да о чем я мечтаю? да в кого я влюблен? и все такое прочее.

Хотел я им было все рассказать без утайки, но скоро убедился, что ответов моих они не слушают, а спрашивают лишь для того, чтобы пересмешничать, и все повторяют: «Ах, какой молоденький! Ах, какой хорошенький! Ах, какой головастенький!»

Так вот тешились они со мною, а я с ними три дня и три ночи. Я им рассказывал смешные случаи и сплетни и плясал с каждой по очереди. А они учили меня играть на лютне и щедро кормили-поили.

Я уж решил, что такому моему счастливому житью конца не будет. И вот, представьте себе, как-то раз заснул у ног прехорошенькой феи, а проснулся в лесу, на сыром мху, весь искусанный комарами. Небо надо мною серенькое, деревья шумят так уныло: «У-у…»

Сел я, спросонок мало что понимая. Решил поначалу, что упал с коня, ушиб голову – и сон мне приснился.

Но голова у меня не болела, руки-ноги казались целы, так что, похоже, ни с какой лошади я не падал. Зато рядом, на мху, оказалась лютня, точь-в-точь такая, как памятна мне по подземным чертогам.

Коротко говоря, направился я прямиком в Сливицы, торопясь рассказать моему пану о том, какое мне выпало приключение. И вот подхожу к Сливицам и ничего вокруг не узнаю. Где был амбар – там ничего нет, а где испокон веку ничего не было – понастроили каких-то домов. И народ одет как-то странно. То есть, простой люд – он как обычно, рубаха да штаны, а вот кто побогаче…

От всего этого я чуть с ума не сошел. И торопясь поскорее разрешить загадку, принялся колотить в ворота барского дома.

Отворил какой-то незнакомый слуга. Окинул он меня взглядом с головы до ног и спрашивает:

– Что это ты, огородное пугало, стучишь?

А я, надо вам сказать, одет был очень даже неплохо, по самой последней моде – облегающие штаны в клеточку и все такое. И потому заслышав насчет «пугала», я, господа мои, даже не рассердился, а ощутил в животе леденящий ужас. Совладав с собою, однако, я подбоченился и отвечал нахалу:

– Да ты здесь, никак, новенький? Что-то не припомню я тебя. Ступай и доложи пану, что вернулся Гловач!

А он, представьте себе, только глаза на меня таращит:

– Какой такой Гловач? – говорит. – И кто это здесь новенький? Да я здесь двадцать лет состою на службе, а тебя, образина ты эдакая, и в глаза не видывал.

Худо мне тут стало, потому что чувствую: не врет.

– Позови, – прошу, – пана. Пусть он самолично скажет, что знать меня не знает.

Лютню зачем-то ему показываю и объясняю, что я, мол, музыкант хороший.

Слуга ушел, а я остался ждать в тоске и недоумении.

Вскоре проводили меня в барские комнаты. Гляжу я на Сливицкий замок и не узнаю его. Все по-другому стало! Но главное – сам пан. Пан другим стал. И он меня не узнавал, да и я его, признаться, тоже. Вот так и выяснилось, что пробыл я в холме у фей без малого триста лет…

Приобрел я там лютню да десяток веселых песен. А потерял весь мир, в котором вырос и который был моим. Не попал я на войну – она успела начаться, кончиться и забыться. Давно умерла девушка, которая мне нравилась, а от прежнего пана остались только оленьи рога, совершенно не похожий на него портрет и вот эта сабля, которую пан Борживой носит теперь при себе.

Да, если бы не пан Борживой, пропасть бы мне в этом незнакомом времени. Он один не счел меня сумасшедшим и оставил при себе.

А теперь, когда это новое время настигло и его, я отправился вместе с ним на поиски такого места, где уродливый торгашеский мир нас не догонит…

– Это правда, – пробасил Борживой. – Вся моя дворня разбежалась. Две собаки были – тех украли, а лошадей еще раньше увели. – Он в сердцах плюнул и замолчал.

– Но как это удивительно, – произнесла девица Гиацинта. – Вы были у фей, сидели с ними за одним столом…

– Удостоился, – подтвердил Гловач.

– Расскажите, расскажите подробнее, как они выглядели, во что были одеты… Ах, Гловач, миленький, поднатужьтесь – вспомните…

Гловач смутился:

– Ну, как выглядели? Обыкновенно. Феи и феи. Красота неописуемая… В такое, знаете, одеты… нечеловеческое. Такие, знаете, разноцветные… И сеточка золотая… Красиво.

Девица Гиацинта мечтательно затуманилась, пытаясь представить себе разноцветное с золотой сеточкой. Что-то, видать, представляла.

– Да феи-то что, – вступил в разговор пан Борживой. – Вы только представьте себе, как это все вышло! Хо-хо! Сижу я у себя в парадном зале, кормлю собаку, и вдруг является какой-то лютнист в клеточку, разодетый как на ярмарку, и называет себя добрым сподвижником моего предка… Собака – и та изумилась. Нашли мы с ним этого предка в картинной галерее. Я поначалу что подумал? Ну, думаю, этот малый изобрел новый способ попрошайничать. А что? За хороший рассказ охотно накормят. Однако, смотрю, знает мой лютнист такие вещи и про Сливицы, и про предков, какие постороннему человеку знать уж никак не положено. Вот где, по правде сказать, самое удивительное! А феи – что? Фей всякий видел.

– И все-таки триста лет в подземном чертоге у фей – это очень необычно, – возразила девица Гиацинта.

Гловач отвесил ей старинный поклон со множеством всяких финтифлюшек и выкрутасов и ответил так:

– Вы чрезвычайно добры к бедному музыканту, прекрасная дама. Но возьму на себя смелость обратить ваше внимание на то обстоятельство, что настала очередь господину Вольфраму Какаму Канделе поделиться с нами историей своей жизни. Клянусь зубочисткой старого тролля, вот от кого вы услышите много странного!

5. Злоключения судебного исполнителя

Все повернулись к невысокому мужчине лет сорока, одетому в строгое платье из черного сукна очень высокого качества. Возможно, в молодости он и был хорош собой, но с возрастом начал полнеть, лысеть и приобрел «бульдожьи щеки».

Он обвел сидевших у костра насмешливым и немного жалостливым взглядом и заговорил:

– Все это время я слушал вас и задавался одним-единственным вопросом: ну неужели взрослый человек может быть настолько обделен разумом, чтобы в одночасье бросить и дом, и прежнее житье, пусть даже не очень счастливое, но налаженное, и отправиться в путь? Куда вы все идете? Скажите мне на милость, где она, вожделенная цель вашего путешествия? С чего вы взяли, что она вообще существует? Феи, разочарование в любви – это все прекрасно! А каков результат? Вот уже второй день сидим мы на берегу мертвой реки и ждем переправы…

– А почему это вы, господин хороший, называете реку «мертвой»? – перебил его Гловач. – А кубышки, а лягушки, а стрекозы?

– Я, милейший, назвал эту реку мертвой, потому что она мертвая, – отрезал Кандела. – Ни паромщика на ней нет, ни лодочника, ни рыбаков каких-нибудь. И мельницы на ней не поставишь.

– Следовательно, – с ледяной вежливостью произнес философ Штранден, – мертвы суть любые объекты, где визуально не наблюдается ни одного налогоплательщика…

Но господина Канделу не так-то просто было сбить с толку.

– Если угодно, да, – резко ответил он. – Вы отрицаете порядок? Замечательно! В таком случае, не поделитесь ли вы своими соображениями касательно того общественного устройства, которое бы вас удовлетворило? Насколько я понимаю, вы все тут предпочитаете брать деньги в долг без отдачи, выскакивать замуж за первого встречного хлыща, пьянствовать в сомнительном обществе, отлынивая от работы, и прикрывать свою полную несостоятельность высокими философскими идеями. Я в восторге от вашей жизненной позиции, господа! Сколько благородства! Только у кого вы станете занимать деньги и кто захочет вас кормить ради красивой болтовни? Вы называете себя мечтателями, а я вам скажу, кто вы на самом деле. Вы – паразиты. На ком вы будете паразитировать теперь, когда отринули общество добропорядочных граждан?

Пан Борживой краснел все сильнее и наконец заревел:

– Я его убью!

Господин Кандела слегка отстранился и неприятно прищурился:

– Что, милейший, правда глаза колет?

– Правда?! Правда?! – задыхался Борживой.

– Пусть лучше расскажет, как он очутился среди нас, – вмешалась Гиацинта.

– В самом деле, – поддержал ее философ. – Вы, кажется, выступали тут за порядок? Вот и подчиняйтесь порядку. Ваш жребий пятый. Рассказывайте.

– Ну что ж, раз вы так настаиваете, расскажу и я печальную историю, вследствие которой я имею сомнительное удовольствие находиться в вашем обществе. Но уж попрошу тех господ, которым эта история известна, не перебивать меня замечаниями. У вас, как говорится, своя правда, у меня – своя.

В муниципалитете города Кейзенбруннера я уже восемь лет занимаю ответственный пост судебного исполнителя. Добавлю также, что должность эта выборная и добрые жители нашего города уже второй раз отдали за меня свои голоса. Может быть, для кого-то это ничего не значит, но я этим горжусь. Да, горжусь.

Позвольте для начала кратко обрисовать сферу деятельности нашего муниципалитета.

Город Кейзенбруннер был воздвигнут вокруг сырного колодца. Сыр – основа нашего благосостояния. Поэтому и неудивительно, что учет и распределение сыра является основным направлением деятельности нашего муниципалитета. Мы также привлекаем ученых, работающих над улучшением качества сыра.

– Ближе к делу, пожалуйста, – вежливо попросил Освальд фон Штранден. – Все-таки мы – не ваши избиратели.

Вольфрам Какам Кандела, столь неожиданно сбитый с мысли, глуповато заморгал и совсем другим голосом произнес:

– Э-э… э-э… Как судебный исполнитель я не раз… неоднократно… иногда доводилось… кх-кх! Итак, как уже было сказано, находящийся здесь пан Борживой из Сливиц занял в казне магистрата сумму в триста золотых гульденов на какие-то свои неотложные нужды. Многие из членов совета выступали против этого займа. Деловые качества пана Борживоя оставляют желать лучшего, и это ни для кого не секрет.

Когда пан Борживой в полном смысле слова выбросил деньги на ветер, я ничуть не удивился. Дальнейшее вам известно от самого пана Борживоя. На справедливое требование магистрата о погашении долга он ответил категорическим отказом. Повторный запрос вызвал угрозы с его стороны. Прошло целых полгода, господа, прежде чем терпение города лопнуло! Целых полгода!

Наконец имущество пана Борживоя было описано. Вот только одна деталь, характеризующая полную незаконопослушность этого человека. Нашего уполномоченного, который должен был официально описать его скудный скарб, он впустил лишь для того, чтобы выбросить из окна. Нам пришлось прибегнуть к услугам тайного агента и заслать в дом муниципального чиновника под видом бродячего клопобоя. В этих старых рыцарских замках всегда, знаете ли, полно разных насекомых…

(Пан Борживой отчетливо заскрежетал зубами, но ничего не сказал.)

…Спустя несколько дней, – продолжал Кандела, – мы уже располагали достоверными сведениями о том, что стоимость имущества нашего должника не превышает четырехсот гульденов. Был направлен судебный исполнитель, то есть я, с соответствующими предписаниями и тремя гвардейцами из числа горожан. Мы должны были взыскать с пана Борживоя из Сливиц причитающуюся сумму, то есть практически все его имущество.

Мы, конечно, были готовы к некоторым неудобствам. Я неоднократно встречался с проявлениями неудовольствия со стороны господ, у которых выносили сундуки. Однако с подобным довелось столкнуться впервые.

Злостный неплательщик устроил настоящую кровавую баню. Первый гвардеец – между прочим, отец восьмерых детей, владелец бакалейной лавки, – был сражен арбалетной стрелой, выпущенной из башни. Двое других, обходя башню с флангов, прикрывали мое наступление на главные ворота.

Ужасный крик сотряс воздух! Второй мой соратник, также весьма достойный человек, чесальщик шерсти, попал в волчью яму и напоролся на острые колья. Он скончался после сорока семи минут нечеловеческих мучений.

Третий подобрался уже к самой стене, где чья-то жестокая рука внезапно опрокинула на него чан кипящих помоев. В тот же миг из ворот выскочил сам Борживой и приставил к моему горлу обнаженную саблю. Я сдался превосходящей силе противника…

Злобный варвар, не желая выплачивать долг, связал мне руки веревкой и уволок «в полон» – так он выразился. Я покинул Сливицы против своей воли, как пленник пана Борживоя, осыпаемый насмешками и так называемыми остроумными шутками его холуя Гловача.

Я почти закончил, господа. Буду краток. Все вы были свидетелями того, как мы появились в окрестностях Кейзенбруннера под высоким раскидистым дубом, где прозвучало выступление брата Дубравы. Выступление содержательное, хотя и во многом спорное. Я целиком и полностью поддерживаю муниципалитет, воспретивший брату Дубраве публичные речи в стенах города. Ведь если вдуматься, к чему он вас призывает? Сбросить так называемые оковы? Оковы, извините, чего? Приличий? Законности? Здравого смысла?

Впрочем, оглядываясь сейчас вокруг себя, я понимаю, что напрасно считал его затею изначально пропащей. Брат Дубрава все-таки нашел себе достойных последователей. Но кто они, эти люди? Велика ли их ценность для общества? На этот вопрос возможен лишь один исчерпывающий ответ: увы! Объявляю открыто, что нахожусь здесь вопреки своему желанию, как жертва кровожадных наклонностей пана Борживоя! Известно ли вам, что он похитил меня с целью подвергать пыткам, причем Гловачу вменяется в обязанность сочинять о моих страданиях баллады и отсылать их в муниципалитет?

– Я тебя пытал, насекомое? Я тебя мучил? – взревел пан Борживой, который за время долгого вынужденного молчания сделался густо-свекольного цвета. – Тебя нужно было повесить вниз головой на первом же суку!

Господин Кандела затряс своими бульдожьими щеками и приготовился «достойно ответить», но тут поднялся брат Дубрава.

Это был совсем молодой человек, склонный к полноте, но все еще по-юношески стройный, с немного сонным и ласковым взглядом. Казалось, он все время прислушивается – не то к самому себе, не то к чему-то таинственному вдали. Он был бос и облачен в длинную бесформенную хламиду из грубого полотна. За ухом он носил цветок.

– Тише, – молвил брат Дубрава, – мне кажется, сюда кто-то идет.

Спустя короткое время на берегу появились Мэгг Морриган, Зимородок и Марион с тряпичным Людвигом за поясом. При виде скопища незнакомых людей Людвиг мгновенно обвис, притворяясь обыкновенной игрушкой. Марион тоже оробела и постаралась спрятаться за спину Мэгг Морриган.

Зимородок остановился в десяти шагах от незнакомцев.

А тем временем на зеленом островке, незамеченные с берега, сидели двое водяных – Всемил и Немил. Ростом они были приблизительно с Людвига, с потешными сморщенными мордочками, перепончатыми лапками, крупными бородавками вдоль хребта и небольшими хвостиками, похожими на тритоньи. Морща пятачки, водяные наблюдали за людьми. Люди и забавляли их, и раздражали.

– Гляди ты, там еще трое, – проворчал Всемил. – И что им по домам не сидится? Что их всех в наш лес потянуло? То годами никто носа не казал, а теперь косяками пошли.

– Я так думаю, кум, – отвечал Немил, – это у них от сухости кожи. Я давно примечаю. Как начнет солнце припекать, так они совсем дурные делаются. Кто поумнее – тот в реку окунается, а эти – совсем шальные. Огонь развели. И сидят. Чего, спрашивается, сидят?

– Ты что же хочешь сказать, кум, что они жить здесь собрались?

– Неизвестно.

– Э, нет, – разволновался Всемил, – скажи, что ты так не думаешь! Совершенно не нужно, чтобы они тут жили!

– А они об этом знают? – едко осведомился Немил.

– Надо им сказать. Гляди! Эти трое тоже расселись. А если завтра еще придут? Надо срочно что-то делать!

Немил дернул пятачком:

– Что делать-то?

– Ну не знаю, не знаю, – вздохнул Всемил. – Гляди, пришлые уже и барахло свое разложили, едой с «этими» делятся… Может, они все съедят и уйдут, как ты думаешь?

Зимородка и брата Дубраву с его спутниками беспокоило приблизительно то же самое, что и маленьких водяных, – как бы им не остаться на этом берегу насовсем.

– По Черной реке проходила граница королевства Ольгерда, – говорил Зимородок.

Внимательно слушали его лишь Марион, Мэгг Морриган и Дубрава. Остальные больше были заняты вяленым мясом, которым поделилась с путниками лесная маркитантка.

– Должна быть здесь переправа. Паром или брод, – убежденно заключил Зимородок.

– Может, спросить у Людвига? – подала голос Марион. – Уж Людвиг-то наверняка знает.

– Оставь ты его в покое, – одернул ее Зимородок. Ему вовсе не хотелось рассказывать посторонним людям о сенешале. – Он и был-то здесь в последний раз, поди, лет двести тому назад. С тех пор все могло измениться…

Марион благоразумно замолчала.

– Да, переправа была, – поддержала Зимородка Мэгг Морриган. – Я что-то слышала о ней. Лесные маркитантки за реку не ходят, но кое-кто бывал на этом берегу.

– Хорошо, что вы здесь, – сказал, послушав их, брат Дубрава и поглядел ясно и доверчиво. – А то я совсем растерялся. Можете себе представить, никогда прежде в лесу не бывал. Как нам перебраться на тот берег, ума не приложу. А вы люди опытные, подскажете.

Зимородок переглянулся с Мэгг Морриган и сказал:

– Не знаю уж, куда вы идете, но пока что, получается, нам по пути. И нам, и вам, как я полагаю, позарез нужно за Черную реку. Так что вы пока здесь посидите, а я пойду и гляну, что там и как.

Некоторое время Зимородок расхаживал по берегу взад-вперед, насвистывал, бормотал себе под нос, отрывисто бросал: «Ага!..» или: «Вот как!..», пару раз запустил в воду камушком.

Мэгг Морриган растянулась на траве и заложила руки за голову. Марион уселась поближе к огню, обхватив колени руками. Брат Дубрава поглядывал на нее с доброжелательным интересом, но ничего не говорил.

Тем временем Зимородок уселся на берегу поодаль от остальных и раскурил трубочку. Как знать? Может, неожиданная встреча окажется кстати. Судя по всему, придется строить плот. Чем больше рабочих рук, тем лучше. Неизвестно еще, насколько глубокой окажется Черная река. Течение, конечно, медленное, путешественников далеко не унесет, но застрять на середине реки – тоже радости мало.

Осталось продумать кое-какие мелкие детали и возвращаться обратно к костру. Но в этот самым момент громкий плеск привлек внимание Зимородка. Справа и слева от него из воды высунулись две зеленые мордочки.

Та, что слева, произнесла:

– Уй ты, гой еси, добрый молодец!

А та, что справа, добавила:

– Исполать тебе, витязь-богатырь, исполать…

От удивления Зимородок едва не выронил трубку.

– Привет и вам, речные братцы! Что это вы так странно выражаетесь?

Шлепая мокрыми перепончатыми лапками, оба водяных выбрались на берег.

– А что, тебе не понравилось? – обиделся Немил.

– Да-да, чем это мы тебе не угодили? – поддержал его Всемил. – Между прочим, да будет тебе известно, люди всегда приветствуют друг друга такими словами.

– Век живи – век учись, – сказал Зимородок. – Не хотите ли табачку?

Оба водяных так и отпрянули.

– Еще чего! – воскликнул Всемил. – Эта штука сушит! А от сухости – одни только глупости.

– Помогли бы вы, братцы, мне, дураку, – вкрадчиво начал Зимородок. – Вижу я, что влаги у вас в голове хоть отбавляй, а у меня, признаться, при виде этой реки в уме совсем пересохло.

Оба водяных подшлепали поближе и уселись по-собачьи, опираясь на хвост.

– Видите вон тех? – Зимородок кивнул в сторону костра.

– И видим, и слышим, – отвечал Немил.

– Сижу вот и думаю: как бы их всех за реку переправить, – доверительно признался Зимородок.

Водяные закивали пятачками.

– Ты как предполагаешь, – деловито спросил Всемил, – заманить их подальше и утопить?

– Да ты, кум, никак рехнулся, – поспешно перебил его Немил. – В нашей реке только утопленников и не хватало! Нет уж, не слушай его, братец. Переправляйтесь-ка вы на тот берег и ступайте себе подальше.

– Вы же не собираетесь здесь жить? – добавил Всемил.

– Ни в коем случае, – заверил Зимородок.

Водяные переглянулись.

– Видишь островок? – начал Немил.

– Вижу.

– Ну так вот, не островок это вовсе никакой, а старый паром. Он тут уже давным-давно, ни троса нет, ни паромщика. Да и ездоки нечасто встречаются.

– По правде сказать, вообще не встречаются.

– Не перебивай, кум. Паром этот лет с лишком сто как корни пустил, на нем уж и кусты выросли. Но корни можно обрубить…

– Да где же я шест такой возьму, чтобы эдакую махину сдвинуть? – взмолился Зимородок. – Да и река, небось, глубокая… Тут целым деревом придется ворочать.

– А Борька на что? – живо возразил Немил.

– Кто это – Борька? – осведомился Зимородок. – Тень покойного паромщика?

– Ха-ха, – с кислым видом отозвался Всемил. – Огневые шутки витязя-богатыря. Борька – это наш сом.

– Сом? – переспросил Зимородок.

– Ну да, сом, сом, чего тут непонятного. С вот такими усами, вот таким хвостом и этакими плавниками.

– А, – сказал Зимородок, – сом…

Водяные подступились к нему с двух сторон.

– Твое дело – обрубить корни.

– Да, ты обруби корни, а мы уж позовем Борьку. А эти пусть вплавь добираются до парома, там у берега мелко.

– Как все соберутся, мы Борьку стронем.

– А не тяжел ли паром для вашего Борьки? – усомнился Зимородок.

Оба водяных рассмеялись. Потом Всемил шмыгнул пятачком и сказал:

– Ну, братец, насмешил. Иди, иди, обрубай корни. И смотри, чтоб завтра здесь никого из ваших не было. Куманек еще вчера рвался передушить половину спящими. Насилу и отговорили его…

– Ясно, – сказал Зимородок и направился обратно к костру. Водяные с плеском погрузились в воду.

Известие о том, что предстоит рубить проросшие сквозь паром корни, да еще стоя по пояс в воде, вызвало бурю самых разноречивых чувств. Ситуация осложнялась тем, что в отряде имелся всего один топор. Свою саблю пан Борживой считать топором наотрез отказался.

Пока Гловач, Зимородок и Кандела разбирались, у кого из них меньше оснований посвятить себя тяжелому физическому труду, брат Дубрава молча взял топор и погрузился в реку. Когда он добрался до старого парома, вода доходила ему до середины груди.

Брат Дубрава положил топор на паром, ухватился за старые бревна и забрался наверх. С противоположной стороны «острова» донеслось негодующее кряканье, и несколько уток шумно захлопало крыльями. На лице брата Дубравы показалась блаженная улыбка. Он обошел паром кругом, вернулся к топору и спрыгнул в воду.

Спустя некоторое время на помощь Дубраве пришел Зимородок. Он предложил немного посидеть, подождать, пока уляжется поднятая со дна муть. От брата Дубравы пахло тиной, как от водяного. Глаза у него покраснели.

За час Зимородок с братом Дубравой, работая по очереди, перерубили с десяток корней и растянулись на пароме, чтобы погреться и обсушиться на солнышке. На брата Дубраву тотчас опустились две стрекозы.

На солнцепеке одна мысль лениво цепляла другую, и Зимородок неожиданно спросил:

– Скажи-ка, брат Дубрава, из какого ты братства?

– Что? – не понял Дубрава.

– Ну, кто твои братья? – пояснил Зимородок.

– А все, – беспечно ответил Дубрава. – И ты, и вот они, и эти стрекозы, и утки…

– И водяные?

– Почему же нет?

– А водяные об этом знают?

– Главное, что я знаю.

Зимородок приподнялся на локтях. Брат Дубрава по-прежнему лежал неподвижно, подставив лицо солнцу.

– Понимаешь ли, – заговорил брат Дубрава, не открывая глаз, – мне это стало понятно приблизительно год назад. Я и раньше догадывался, а потом вдруг сразу все понял.

– Так уж и все? – с легкой ехидцей осведомился Зимородок.

– Да, – сказал брат Дубрава. – Одним вечером мне это особенно стало ясно. Я смотрел, как спит собака. Ей снились сны. Сперва она бежала куда-то, шевелила во сне лапами и лаяла. Собаки, когда спят, очень смешно булькают горлом… – И брат Дубрава издал несколько странных булькающих звуков. Стрекозы взлетели, но одна из них вскоре вернулась и села Дубраве на лоб. – Потом ей стала сниться еда. Я погладил ее, она проснулась, несколько раз ударила хвостом. Мы встретились глазами. И я вдруг понял, что все про эту собаку знаю. Ее интересы, ее дела. Вот тогда все окончательно выяснилось… – Он вздохнул.

– Что выяснилось?

– Что я брат им всем. Некоторые из них это тоже понимают. Например, собака.

– М-да, – произнес Зимородок.

– Эй, на пароме! – донесся с берега зычный голос пана Борживоя. – Долго вы там еще?

– Видал? – обратился Зимородок к брату Дубраве. – Понукало выискался.

– Это он не со зла, – сказал брат Дубрава и, приподнявшись, крикнул: – Мы закончили!

Зимородок подтолкнул Дубраву к краю парома:

– Иди-ка ты лучше на берег и растолкуй этой своре, что пора собирать пожитки. И пусть снимут обувь. А то у толстого пана она и без того каши просит.

Ни слова не говоря, брат Дубрава, рассекая грудью воду, направился к берегу.

– Шест! – крикнул ему в спину Зимородок. – Шест срубите!

По правде говоря, Зимородку нужно было избавиться от Дубравы, поскольку делать всеобщим достоянием свой сговор с водяными он не собирался. Брат Дубрава удалился очень вовремя. Неподвижная гладь воды уже слегка волновалась, и у самой поверхности угадывались два зеленых пятачка.

– А вот и брат Борька приближается, – пробормотал Зимородок, – и два брата Тритона в роли погонщиков.

И точно, это были они. Вот уже можно разглядеть в глубинах мощное темное тело сома… Зимородку начало казаться, что столкновение огромного сома с паромом неизбежно. Но речное чудище в последний момент нырнуло под паром. Слышно было, как рвутся под водой последние тонкие корешки.

Водяные вскарабкались на бревна, поглядывая на Зимородка с нескрываемым торжеством. По всей вероятности, вид Борьки, рассекающего черные воды реки, произвел настолько сильное впечатление, что Зимородку не удалось сохранить невозмутимый вид.

– Ну что, каков наш Борька? – спросил Всемил.

Зимородок отвечал искренне:

– Хорош!

Водяные зачастили наперебой:

– Как там твои, готовы переправляться?

– Ты уверен, что они не вернутся?

– А вдруг кто-нибудь захочет остаться?

– Увезу всех! – пообещал Зимородок. – Вы мне, братцы, верьте.

Он спрыгнул в воду и пошел на берег.

Брат Дубрава, хоть и понимал, о чем думают собаки, стрекозы и какие-нибудь рачки, слабо разбирался в том, как должен выглядеть шест, которым можно сдвинуть с места махину старого парома. Он предъявил Зимородку самолично вырубленный им предмет, коему более всего подошло бы наименование дрына. Но Зимородок не стал ничего говорить, поскольку крепко надеялся на помощь Борьки. Он объявил, что все готово к отплытию, и вся компания повалила к реке.

Девица Гиацинта, вдруг утратив мрачный вид, пискнула:

– Ой, холодная!

Зимородок присел перед Марион на корточки и велел ей забираться к нему на плечи.

Посреди парома вальяжно развалился пан Борживой. Возле него пристроился Гловач с лютней. Девица Гиацинта в мокром платье скрестила на груди руки и вперила взоры в водную пучину. Судебный исполнитель Кандела уселся, скрестив ноги, под кустом. Он нарочно повернулся спиной к Борживою. Рядом с ним устроился философ. Краем глаза Освальд фон Штранден поглядывал на Мэгг Морриган. Лесная маркитантка отжала подол юбки, удобно расположилась у своего короба и уже набивала трубку табаком. А на носу парома стоял брат Дубрава со щепками в волосах и смотрел вперед, совершенно счастливый.

Наступал решающий момент. Зимородок лихо вскрикнул:

– Э-эх, навались!

И опустил дрын в воду, делая вид, что отталкивается от дна.

Плот неожиданно легко стронулся с места. И пошло как по маслу: Зимородок тыкал в воду, плот плавно шел к противоположному берегу, путешественники наслаждались переправой, а Марион смотрела на Зимородка восхищенными глазами. Это был своего рода реванш Зимородка за проигранный спор.

Наконец паром мягко ткнулся в берег, что-то плеснуло в глубине, и наступила тишина.

– Все, – сказал Зимородок, забрасывая дрын в траву, – приехали.

Все зашевелились.

– Вот что значит – опытный человек! – произнес Гловач со значением. – Мы два дня на берегу куковали, не зная, как нам перебраться. И даже не подозревали о том, что это так просто!

Глава шестая

Впереди расстилались болота без конца и края. Издалека этот берег казался куда более привлекательным. Ядовито-зеленые кочки, редкие чахлые деревца, кое-где ослепительно сверкавшие на солнце озера. И никто не скажет, как долго придется идти, не чувствуя под ногами твердой почвы.

По предложению пана Борживоя в путь пустились отнюдь не сразу, но остановились для военного совета. Зимородок еще сохранял надежду избавиться от шумных и бестолковых попутчиков. Поэтому он обратился к ним с бодрой речью:

– Ну вот, господа хорошие, мы с вами и переправились. Самое время проститься. Не знаю уж, куда вы направляетесь, а нам, кажется, не миновать этого болота.

Дальнейшее показало, насколько плохо Зимородок разбирался в людях. Брат Дубрава просиял и молвил радостно:

– Да-да, путь опасный. Какая удача, что нас так много! Если кто-нибудь провалится в трясину, остальные ему помогут.

– Мы что, в трясину полезем? – забеспокоился пан Борживой.

– С таким провожатым, как Зимородок, – ответил Дубрава, – никакая трясина нам не страшна.

Зимородок почувствовал, что его загоняют в ловушку:

– Эй, погодите! Не нанимался я к вам провожатым! Мне бы свои дела расхлебать…

– Так ведь нам же по пути, – с обезоруживающей улыбкой объяснил брат Дубрава.

– По пути? А куда вы, собственно, направляетесь?

Дубрава махнул рукой в сторону болота:

– Туда.

– Туда? А что там находится?

В разговор вступила девица Гиацинта.

– Там находится конечная цель для всякого истерзанного сердца, – торжественно и тихо произнесла дочь Кровавого Барона. – Прекрасный город, живущий по законам Мечты.

Заслышав последнюю фразу, Вольфрам Какам Кандела саркастически засмеялся:

– Законы Мечты! Это неслыханно! Чушь. Закон есть закон, и не о чем тут мечтать. Где закон, там не до мечт.

– Мой мечт – твоя голова с плечт, – вставил Гловач.

– С точки зрения философии счастья, которую я имел несчастье преподавать, – хмуро заметил Освальд фон Штранден, – сочетание Законности и Мечты – вполне допустимая парадигма. Пример: законный брак по любви. Я берусь доказать это с цифрами и фактами в руках.

– Увольте, – пропыхтел пан Борживой. – У меня от ученых разговоров начинается изжога.

Философ с кислым видом покосился на него и пожал плечами:

– «История и Философия Счастья» – тема моей магистерской диссертации. Я думал, может быть, кому-то интересно…

– Нет! – хором произнесли судебный исполнитель и Гловач. Столь внезапное единомыслие повергло обоих в ужас. Рыхлая физиономия господина Канделы застыла, как желе на морозе, а Гловач подпрыгнул на месте, словно его ужалила оса.

Зимородок ощутил глухое отчаяние.

– Кто-нибудь может внятно мне объяснить, где этот ваш город находится?

В последующие несколько минут на Зимородка обрушился настоящий шквал сведений о местонахождении таинственного города, который лежал за морями, за холмами, а также за горами, за долами, за горизонтом (он же окоем), и вообще где-то там. Попытки уточнить, не является ли он бывшей столицей Ольгерда, ни к чему не привели.

Брат Дубрава объяснял так:

– Этот город – лучший на свете. Он чистый и светлый. Каждый дом стоит в своем саду. По вечерам из окон доносится музыка… Там много книг с картинками… Вообще, там все по-другому. Любимые чашки никогда не разбиваются, иголка не колет пальцы, сорванные цветы не вянут. Любая работа там в радость. Не хочешь работать – ну и не работай. Все красиво одеты…

– Ух ты! – сказала Марион. – И никогда не болеют?

Брат Дубрава внимательно поглядел на нее и ответил:

– Ну почему же? Иногда болеют. Только чем-нибудь несерьезным. И тогда пьют горячее молоко с медом. А у постели сидит кто-нибудь из друзей и читает вслух книгу.

– Иногда там устраивают веселые шумные пиры, – ревниво добавил пан Борживой. – И это по-настоящему веселые пиры. Никто ни с кем не ссорится.

– Но есть и тенистые аллеи, где можно уединиться для раздумий, – добавил философ. – И никто не вломится к тебе, не потащит «развлекаться», когда ты сидишь наедине со своими мыслями. Например, составляешь трактат «О неотвратимости счастья». Никто не станет умучивать тебя банальностями. И вообще – там нет лавочников, и ты не обязан разделять их убогие радости.

– Да, лавочников там нет, – подтвердил брат Дубрава. – Им этого города просто не найти.

– А кто же там торгует в лавках? – удивилась Мэгг Морриган.

– Разные замечательные люди, – ответил брат Дубрава. – Например, кондитеры, книжники, рукодельницы, цветочницы. И все они знают толк в своем товаре, а при случае могут и научить…

Лицо Мэгг Морриган прояснилось.

– Впервые слышу о таком месте, – сказал Зимородок. – А где ты, брат Дубрава, узнал об этом городе?

– Видишь ли, какое дело, – начал объяснять Дубрава, – все эти вещи, о которых мы сейчас говорили, – все они существуют на самом деле. В них нет ничего такого, что было бы невозможным. Но в обычной жизни все хорошее щедро разбавлено всякой дрянью. И все-таки должно быть такое место, где дряни вовсе нет, а есть только одно хорошее. А раз такое место есть, то мы можем его найти.

После недолгого молчания Зимородок произнес:

– Все это очень убедительно, брат Дубрава, но одного я так и не понял. Каким образом из рассказанного вами следует, что вам со мной по пути?

Ответ брата Дубравы обезоружил Зимородка и выбил всякую почву у него из-под ног.

– Понятия не имею, – сказал брат Дубрава.

И Зимородок сдался.

Марион считала, что было бы неплохо порасспросить Людвига, который хорошо знал здешние места, но у нее не было возможности пошептаться с тряпичным сенешалем.

Если через болото и была когда-то проложена дорога, то сейчас от нее не осталось и следа. Зимородок шел впереди, осторожно пробуя почву палкой. За ним шли Дубрава и Гловач, тоже с шестами. Следом за лютнистом – Марион и девица Гиацинта. Потом – судебный исполнитель, философ и пан Борживой. Замыкала шествие Мэгг Морриган.

Дорога оказалась тяжелой. Почти никто из путешественников не был к этому готов. Зимородок знал, что часа через три раздадутся первые просьбы о пощаде. А через четыре, пожалуй, свалятся и самые стойкие. Разумеется, себя и Мэгг Морриган он в виду не имел. Поэтому он все время высматривал, не попадется ли удобное местечко для привала. Но, как назло, ничего подходящего не встречалось. Повсюду сырые кочки, гонобобель в человеческий рост, коварные трясинки, стыдливо прикрытые ядовито-розовыми мясистыми орхидеями. То слева, то справа что-то вдруг принималось утробно булькать и столь же внезапно затихало. И насколько видел глаз – ни одного признака жилья, ни человеческого, ни какого иного. Только один раз Зимородок приметил на значительном расстоянии сухое дерево, на котором хвостами вверх вялились четыре довольно крупные русалки. Холодный голос благоразумия не советовал ходить в ту сторону. А болоту все не было конца.

Вдруг Марион остановилась и ойкнула.

– Не останавливаться! – сердито закричал Зимородок. – Вперед, вперед! Что ты там увидела?

– Там рыба! – сказала Марион.

– Удивительная дура! – проскрежетал судебный исполнитель. – Иди, иди, из-за тебя нас всех засосет в трясину.

Слышно было, как сзади топчется, с чавканьем выдергивая ноги, пан Борживой.

– А вправду – рыба! – закричал Гловач.

Марион надула губы:

– Я вам, кстати, не дура.

Из зеркального «окна» действительно высовывалась рыба с крупной перламутровой чешуей и огромными выпученными глазами. Она плотно прижимала жабры и довольно высоко держала толстые розовые губы восьмеркой. Рыба не двигалась.

– Она наверное дохлая, – брезгливо сказала девица Гиацинта.

– Ничего не дохлая! – возмутилась Марион. – Я видела, как она высунулась.

– Вкусная, должно быть, – предположил Гловач.

– Не нужно ее трогать, – сказал брат Дубрава. – Я думаю, это Густа.

– Какая еще Густа?!. – воззвал пан Борживой. – Погружаюсь…

– Густа – болотная рыба, – доброжелательно объяснил Дубрава. – Мне о таких рассказывали.

– Неужели она обитает в болоте? – заинтересовался философ. – Весьма нехарактерная для рыбы среда обитания… Впрочем, зачастую именно нетипичная среда является одним из парадоксальных условий для счастья индивидуума…

– Чушь, чушь! – фыркал чиновник. – Какая там рыба? Что в болоте может делать рыба?

– Она тут… высовывается. Что ей еще остается? – объяснил брат Дубрава.

– Ловить, значит, не будем? – разочарованно протянул Гловач.

– Пусть высовывается и дальше, – сказал Зимородок. – Идемте, лучше не задерживаться.

Густа вдруг отчетливо произнесла: «Ох!» и скрылась в трясине.

– То Густа, то пусто! – изрек Гловач.

И снова бесконечная утомительная дорога… Зимородок уже начал беспокоиться: а что как не выйдут на сухое место к ночи? Ночь, правда, обещала быть ясной, но до полнолуния оставалось еще дней десять. В темноте по болоту много не нагуляешь. А тут еще Марион подлила масла в огонь, пропищала:

– Зимородок, Зимородок! А скоро болото кончится? Поспать бы… У меня ножки устали…

– Откуда я знаю, когда оно кончится! – огрызнулся Зимородок. – Я сам здесь в первый раз.

– Скоро, – уверенно молвил брат Дубрава.

– А ты откуда знаешь? – обернулся к нему Зимородок.

Дубрава пожал плечами и смущенно улыбнулся.

– Ему брат Болото сообщил! – выкрикнул Кандела и неприятно захохотал.

Никто больше эту шутку смешной не счел. А пан Борживой, бессильно задыхаясь, пообещал:

– Еще одно слово, и отправишься на корм Густам!

Вольфрам Кандела сделал вид, что не слышит.

Удивительнее всего оказалось то, что брат Дубрава не ошибся. Вскоре под ногами перестало хлюпать, мох стал сухим и упругим. Впереди показалась небольшая березовая роща.

– Все! – сказал Зимородок, не скрывая облегчения. – Ночуем здесь.

– Между прочим, некоторые хотели бы продолжать путь! – заявила дочь Кровавого Барона. Заметив, что все на нее смотрят, вспыхнула: – Ничего не поделаешь, так уж устроено в этом мире: одни родились неженками, другие – нет.

– Фу ты, ну ты! – насмешливо протянул пан Борживой. – Вот она, рыцарская косточка! Ну и скачи себе дальше, коза, коли уж так приспичило. Лично я завалюсь здесь на травке и как следует отдохну.

И не сходя с места, он исполнил свое намерение – улегся и помахал в воздухе толстой ногой, подзывая Гловача. Гловач подбежал и принялся усердно тянуть с Борживоя сапоги.

– Осторожнее, осторожнее, – ворчал Борживой. – Ну вот что ты в него вцепился, как в козье вымя? Подметку оторвешь…

– Я сейчас, я аккуратненько, – бормотал Гловач. – Сапожки больно деликатные, под пальцами расползаются.

Мэгг Морриган уже собирала хворост. Она была на удивление молчалива и задумчива. Зимородок ее такой еще не видел.

Судебный исполнитель также разулся и со страдальческой гримасой погрузился в созерцание своей мозоли. Брат Дубрава буквально рухнул на землю. Он был очень бледен, и Зимородок вдруг догадался, что тот смертельно устал. Философ Освальд фон Штранден углубился в рощицу. Вскоре одно из сухих деревьев начало сильно раскачиваться, послышался хруст. Наблюдая за этим, пан Борживой молвил, обратившись к Гловачу:

– А философ-то, похоже, за ум взялся.

Гловач угодливо подхихикнул, извлек из своего дорожного мешка лютню и принялся ее настраивать.

Зимородок наблюдал за этими бездельниками на привале и только диву давался: как они еще с голоду не померли?

Тем временем Освальд фон Штранден повалил-таки дерево и принялся обламывать ветки. Мэгг Морриган складывала хворост в вязанку. Оба молчали. Наконец философ сказал:

– Как ловко у вас все получается.

– Что именно? – поинтересовалась Мэгг Морриган, затягивая веревку.

– Все. И с дровами, и вообще. И то, как вы ходите… – Он вдруг покраснел.

Мэгг Морриган хмыкнула и взвалила вязанку себе на спину.

– А вы берите ствол, – сказала она. – Беритесь лучше за тонкий конец, так легче тащить.

Завидев их с дровами, никто из прочих даже не двинулся с места.

Зимородок находился во власти дум касательно завтрашнего дня. Марион куксилась и шепотом жаловалась Людвигу.

Лесная маркитантка разложила костер, и только тут все зашевелились и лениво сползлись к огоньку. Мэгг Морриган взяла кожаное ведро и отправилось на болота за водой. Штранден пошел вместе с ней. Над западным краем болота висела долгая узкая золотистая лента заката.

В сумерках меланхолически брякала лютня, и чем темнее становилось, тем ярче и веселее горел костер. Плелся несвязный тихий разговор. Брат Дубрава крепко спал. Марион тоже клевала носом. Именно в этот вечерний час Зимородок с предельной ясностью осознал, что избавиться от брата Дубравы и его последователей уже не удастся. Более того, теперь именно он, Зимородок, возглавляет отряд. И вслед за этой мыслью тотчас пришла другая, еще более тревожная: несмотря на всеобщую безмятежность, что-то в лагере было не так.

Зимородок принялся пересчитывать сидевших у костра людей. И вдруг ему как будто гигантской сосулькой прошило живот: девица Гиацинта! Дочь Кровавого Барона, чтоб ей пусто было! Ее в лагере не было. И уже давно.

Отправляться всей компанией на болота с факелами и выкликать там безумную девицу жгуче не хотелось. Возможно, упрямое создание ютится сейчас где-нибудь на кочке, под кустом гонобобеля. На нее уже выпала роса, беспечный паучок вьет паутинку в ее волосах…

Чтобы отогнать неприятное видение, Зимородок налил себе чаю и приготовился мирно задремать. За рощицей снова начинались бескрайние болота. Завтра трудный день, и надо бы выспаться…

Этим вечером Освальд фон Штранден сильно удивил своих спутников – тех, кто еще не спал, разумеется. Никто не подозревал в угрюмом исследователе счастья таких светских талантов. Он был почти искрометен. Рассказывал, обращаясь преимущественно к Мэгг Морриган, разные школярские истории, кратко и доступно излагал свою магистерскую диссертацию и даже выдвинул антинаучный тезис, согласно которому один взгляд любимой женщины обладает ценностью несравненно большей, нежели ученые труды десятка университетов.

Гловач интимно гладил лютню по струнам. Свет костра делал лицо Мэгг Морриган таинственным. Наконец она заговорила:

– А вы знаете, ведь я выросла у моря… Когда-то, давным-давно, я жила с моими братьями и отцом в высокой башне, на маяке. Вокруг – только песок и волны. Вечерами мы уходили бродить по берегу. Я распускала косу… Мне нравилось, когда все развевалось, – одежда, волосы…

Как-то раз мы с братьями отошли далеко от маяка и попали в страшную бурю. Со всех сторон налетели ветры, но мы крепко держались за руки и ничего не боялись.

Но потом прилетел южный ветер. Сама не знаю как, но я выпустила руки. Меня подхватило и понесло… А братья стояли внизу и смотрели, как я улетаю. Иногда мне кажется, все мы знали, что когда-нибудь это случится.

Я летела в объятиях южного ветра, такого теплого и сильного, и думала, что впереди у меня прекрасная жизнь, что я лечу в чудесные теплые края… Что меня сразу полюбит какой-нибудь достойный человек, а там, как по волшебству, появятся и дом, и фруктовый сад, и дети…

Но ничего этого не случилось. Для начала я устроилась в один трактир – мыть посуду, а потом ушла в лес и сделалась маркитанткой…

Зимородок вмешался в разговор:

– Сколько лет я знаю тебя, Мэггенн, а сегодня не узнаю. Не хочешь ли и ты отправиться на поиски города брата Дубравы?

– Может быть, – сказала она.

– Странно, – произнес Зимородок, – а я-то всегда считал, что вы, лесные маркитантки, вполне довольны своей долей. Живете в лесу, вольные птахи, никто вас не тиранит, наоборот – все уважают, любят… Разве не хорошо?

Мэгг Морриган не отрывала глаз от огня:

– И да, и нет. Лес, одиночество, нечастые встречи с друзьями… прекрасная жизнь! Но кто и когда видел старую маркитантку? И кто из вас знает, какой смертью мы умираем?..

Все замолчали. Мэгг Морриган невозмутимо набила трубочку, а Гловач погромче ударил по струнам и усладил слух собравшихся чрезвычайно длинной балладой «О шести повешенных пьяницах».

Костер постепенно угасал, и вместе с ним угасали и наиболее стойкие ночные сидельцы. Зимородок заснул на середине баллады, Гловач – на последнем куплете. Последним погрузился в объятия сна взволнованный философ. Над березовой рощей распростерся густой бархат тишины.

Однако поспать им так и не удалось.

Вскоре после полуночи над болотами разнесся пронзительный визг. Зимородок, который всегда спал чутко, так и подпрыгнул. Сна как не бывало. А рядом заворочались другие. Только Марион не проснулась, да пан Борживой продолжал храпеть во все горло.

– Что это было? – широко зевая, спросил Гловач. – Кажется, кричали?

– Возможно, это ночная птица, – заметил Освальд фон Штранден. – Ночные птицы, в отличие от дневных, поют неблагозвучно.

– Мне тоже показалось, что кричали, – произнесла Мэгг Морриган. – Надо бы посмотреть, все ли на месте.

– Лично я здесь, – подал голос Вольфрам Кандела.

– Я знаю, кого нет, – сказал Зимородок. – Ее уже давно нет.

Он взял свой лук и поспешно зашагал в темноту.

Освальд фон Штранден неловко завозился во мраке, пытаясь нащупать свои сапоги и обуться. Мэгг Морриган остановила его:

– Куда это вы собрались? Спите!

– Не стану же я бездействовать, когда даме угрожает опасность!

– Говорят вам, спите. Вы ему сейчас только помеха.

Штранден с досадой бросил сапоги на землю, а Мэгг Морриган утешила его, как могла:

– Да вы не беспокойтесь за Зимородка. Ему не впервой.

– Так кого все-таки нет? – сонным голосом спросил Гловач.

– Гиацинты, – ответила Мэгг Морриган.

В этот момент визг повторился.

– Ну и ну, – покачал головой лютнист. – Видать, и впрямь дочка Кровавого Барона попала в историю…

В слабом свете молодой луны болото казалось темной бородавчатой шкурой спящего страшилища. Зимородок двинулся вперед, стараясь не шуметь. Один раз слева мелькнула пара горящих глаз. Затем послышалось уже знакомое «ох!», и Густа ушла на глубину.

Вскоре Зимородок увидел впереди дерево. В темноте оно казалось громадным. С нижнего сука свисало что-то продолговатое. Когда Зимородок подошел поближе, в нос ему ударил крепкий дух вяленой рыбы.

Так и есть! Еще одна подвешенная за хвост русалка! А рядом…

Рядом извивалась, пытаясь дотянуться руками до ветки, девица Гиацинта. Кто-то подвесил ее за ноги возле русалки. Зимородок ахнул и тут только сообразил, что в спешке не взял с собой ножа. Гиацинта, завидев его, обвисла.

Вид висящей Гиацинты поразил Зимородка настолько, что он застыл с полуоткрытым ртом. Ее перевернутое лицо покраснело, глаза глядели жалобно и одновременно – с лютой злобой.

Зимородок перевел взгляд на ветку, где крепился узел, прикидывая, удастся ли развязать его руками. Веревка стягивала щиколотки, прихватив их вместе с юбкой, так что ноги Гиацинты теперь отдаленно напоминали рыбий хвост.

Так прошла, наверное, минута. Затем Гиацинта набрала полную грудь воздуха и опять пронзительно завизжала. Зимородок словно очнулся от глубокого сна. Он потрогал пальцем узел. Снизу его сверлил пристальный взгляд.

Зимородок приподнял Гиацинту за плечи и помог ей дотянуться руками до ветки. По-прежнему безмолвная, она мертвой хваткой вцепилась в сук справа и слева от узла и теперь свисала бесформенным мешком.

Бормоча извинения, Зимородок начал расшатывать узел. Босые ноги непрерывно двигались. Пальцы то сжимались, то разжимались. Вообще казалось, что ступни девушки живут какой-то своей особенной жизнью.

Наконец веревка подалась. Еще один рывок – и дочь Кровавого Барона кулем рухнула на мягкую сырую кочку. Зимородок вытер лицо рукавом. Почему-то он не мог избавиться от ощущения, что оказался в дураках.

Он перевел взгляд на русалку. Та вялилась уже не первый день. Маленькое сморщенное личико с полузакрытыми глазами выражало легкое удивление. Обвисшие ручки, тоненькие и непропорционально длинные, почти касались земли. Лакомой частью русалки, по-видимому, являлся мясистый хвост.

Освобожденная Гиацинта кое-как уселась, совершенно по-звериному потрясла растрепанной головой и, странно, тоненько подвывая, принялась растирать ноги.

Зимородок потоптался возле нее и нерешительно проговорил:

– Надо бы нам уходить поскорее…

Гиацинта, казалось, не слышала. Она, пошатываясь, поднялась и обеими руками вцепилась себе в волосы. Некоторое время ворошила их, затем вскрикнула: «А-а!» и, выхватив из спутанных прядей гребень, с силой швырнула его под ноги. Зимородок слегка отступил.

Приговаривая жутковатым утробным голосом: «Вот тебе!.. Вот тебе!..», дочь Кровавого Барона принялась топтать злополучный гребень. Это продолжалось минуты три. Затем Гиацинта взглянула в лицо Зимородку и, как ни в чем не бывало, произнесла:

– Ну что, пойдем?

Когда они вернулись, в лагере снова горел костер. Мэгг Морриган и Освальд фон Штранден грели чай и негромко переговаривались. Все остальные спали.

– А вот и они, – сказала Мэгг Морриган. – Будете спать или выпьете чаю?

– Пожалуй, чаю, – сказал Зимородок. – Что-то я распереживался.

Девица Гиацинта с независимым видом уселась возле костра.

Зимородок благоразумно решил ничего не рассказывать. Однако Гиацинта, допив чай, заговорила сама:

– Всю жизнь меня преследует какой-то зловещий рок!

Мэгг Морриган поднялась и подошла к спящей Марион.

– Ты что? – забеспокоился Зимородок. – Что-нибудь случилось?

– Хочу разбудить ее, – спокойно объяснила Мэгг Морриган. – Пусть послушает.

– Для чего это?

– Для пользы. – Лесная маркитантка сильно встряхнула спящую Марион за плечо.

Марион недовольно замычала, а Людвиг, спавший у нее под локтем, спросонок раскудахтался. Не сообразил, что в последнее время прикидывался неживым. Впрочем, ни Гиацинта, ни философ этого, кажется, не заметили.

– Вставай, – безжалостно сказала Мэгг Морриган. – Посиди с нами у костра, послушай.

– Что послушать? – пробормотала Марион. – Я спать хочу.

– Один случай из жизни, – пояснила Мэгг Морриган. – Очень поучительный и интересный. Идем же!

Марион на четвереньках добралась до костра и снова улеглась.

Не меняя выражения лица, девица Гиацинта повторила:

– Всю жизнь меня преследует какой-то ужасный рок. Кажется, не уйти мне от несчастий. Беда подстерегает меня на каждом шагу. И каждый сорванный цветок может обернуться в моей руке ядовитой змеей!

Сегодня вечером я ощутила непреодолимую жажду одиночества и удалилась на болота. Они таят в себе неизъяснимую загадку. Какую-то древнюю печаль, в которую так легко, так сладостно погружается истомленная душа…

Я шла себе и шла – а надо сказать, что я очень вынослива и не боюсь испытаний. Я проделала довольно долгий путь… Я гуляла, предаваясь размышлениям. Наконец я решила передохнуть. Среди сочной зелени блестело озерцо, а рядом лежал красивый черепаховый гребень. Я кое-что смыслю в искусстве. Я сразу определила руку опытного мастера. К тому же мои волосы, такие густые и непослушные…

Марион окончательно пробудилась ото сна и глядела на девицу Гиацинту во все глаза. Та, впрочем, как будто не замечала слушателей.

– Словом, вы подобрали этот гребень, сударыня? – уточнила Марион, решив немного ускорить повествование. И, смутившись, добавила: – Вам, наверное, не говорили, что нельзя подбирать вещи. А меня научила Элиза. Элиза – это наша кухарка, она очень умная. Знаете, например, что было с одной девочкой, которая нашла в лесу и принесла домой белое полотенце? Это такой случай…

Высоко подняв брови и демонстративно безмолвствуя, девица Гиацинта пила чай.

– Ты потом расскажешь про эту девочку, Марион, – ласково остановила ее Мэгг Морриган.

Марион густо покраснела и пробурчала себе под нос:

– Просто полотенце эту девочку потом задушило…

Девица Гиацинта отставила свою кружку и продолжала:

– Так приятно взять в руки что-нибудь изящное. Я решила причесаться. А зеркалом мне послужило простое озерцо. Я очень неприхотлива… Я распустила волосы и подняла с земли гребень. В этот самый миг что-то обвило мои ноги и сильно дернуло, так что я упала. Сначала я решила, что это какая-нибудь змея. В отличие от многих женщин, я не боюсь змей. Но это была не змея, а грубая, безжалостная веревка! Но самое страшное ожидало меня впереди.

Послышалось ужасное плотоядное уханье, и из зловонного болотного чрева, разворотив кочки, выбрался отвратительный урод. Он был огромен, волосат, весь в бурых бородавках. Его омерзительная морда нависла надо мною. Огромная пасть лыбилась, свисающий до нижней губы нос сокращался и дергался…

– Кто же это был? – прошептала Марион.

– Разумеется, это был Старый Хыч, – отозвалась Гиацинта. – О, он немало мне порассказал! Бессильная, я лежала у его ног, а он говорил и говорил, наслаждаясь своим торжеством… Уже много лет Старый Хыч охотится на русалок. Считает их деликатесом. Он ставит на них коварные ловушки. Приманкой служит гребень. Как только несчастная возьмет в руки гребень и усядется у воды, чтобы расчесать волосы, ее хвост оказывается в петле. Старый Хыч подсекает русалку и выдергивает ее, как рыбу. Судьба его жертв мне, увы, слишком хорошо известна… О, я всегда подозревала, что в моих жилах течет не только человеческая кровь!

– Счастливая! – прошептала Марион. – Везет же некоторым…

– Ну так что же, сударыня, – обратился к девице Гиацинте Освальд фон Штранден, – Старый Хыч подвесил вас, стало быть, вниз головой?

Гиацинта смерила его высокомерным взглядом:

– А что, вас что-то удивляет?

– Только отсутствие у вас хвоста, – скромно ответил философ.

Выдержав паузу, рассказчица произнесла:

– Разумеется, он подвесил меня. ЗА НОГИ. Боюсь, рубец от веревки останется на всю жизнь. Придется носить ножные браслеты… Я осталась на болотах одна, беспомощная, на мертвом дереве. Душегуб удалился – видимо, искать новую жертву. О, эти часы страданий! Я боролась. Я вообще никогда не сдаюсь. Мой отец, Кровавый Барон, воспитал во мне непреклонную волю. Тонкий серп луны в небе и безмолвный труп русалки – вот свидетели моих страданий…

Гиацинта еще некоторое время подробно повествовала о своих страданиях, глубоких внутренних переживаниях, а также о духовном перерождении, поскольку теперь, когда она заглянула в глаза смерти, она никогда не сможет стать прежней. Девушка говорила долго, с увлечением, а когда закончила, то обнаружила, что все ее слушатели давно и крепко спят.

Утро наступило белесое, зябкое. Солнце пряталось в облаках, которые наползли перед самым рассветом и плотно затянули небо.

Путешественники подкрепились горячим чаем с сухарями. Зимородок хмурился, прикидывая, как лучше провести отряд через болото и не повстречаться со Старым Хычем.

Размышления Зимородка были прерваны появлением девицы Гиацинты, которая спала дольше всех и теперь с недовольным видом цедила себе остывший чай. За ночь Гиацинта лишила себя своих длинных волос. Они были обкромсаны ножом и висели неровными прядями. Их поддерживал тонкий ремешок. Гиацинта с вызовом посмотрела на Зимородка, однако он, к ее разочарованию, ни о чем не спросил и только пожал плечами.

На этом глубокие внутренние изменения Гиацинты не закончились. Допив чай, она направилась к Мэгг Морриган и после коротких переговоров поменяла свое красивое синее платье на подержанные, но весьма приличные штаны и рубаху. Штаны сидели на ней мешковато, снизу их пришлось подвернуть, а в поясе подвязать веревочкой. Из закатанных штанин торчали бледные босые ступни – подходящей обуви для Гиацинты у Мэгг Морриган не нашлось, а туфельки потерялись вчера на болоте. Новый облик Гиацинты, как ни странно, не был лишен некоторого обаяния.

Вышли довольно поздно. Вроде, и собирать-то было нечего, а провозились долго.

Болото тянулось впереди, насколько видел глаз. Старого Хыча пока не наблюдалось. В целом день начинался удачно.

Приблизительно через час путешественники оказались в низине, и тотчас вокруг них начал сгущаться туман.

Некоторое время Зимородок пробирался вперед почти наощупь, затем остановился. Ему казалось, что он слышит, как остальные идут следом. Но когда он обернулся, то никого не увидел. Несколько зеленых кочек, смутно различимый ствол дерева – и сплошная пелена…

Зимородок попробовал звать своих спутников, однако голос увязал в тумане. Он пошел было назад в надежде натолкнуться на кого-нибудь из них. Это также не принесло плодов и к тому же случилось самое худшее – он сбился с пути.

Такого с ним еще не бывало. Зимородок сел и потер подбородок. Итоги неутешительны. Он один, в густом тумане – и понятия не имеет, в какую сторону идти. Зимородок переобул сапоги, одев правый на левую ногу и наоборот. Трижды повернулся на каблуках и плюнул на все четыре стороны. В тот же миг, словно по волшебству, туман рассеялся, и Зимородок увидел, что стоит на широкой зеленой поляне.

У противоположного края поляны суетились какие-то люди, устанавливая высокие белые щиты. Приглядевшись, Зимородок понял, что это мишени.

Из леса один за другим выходили молодые люди, празднично одетые и веселые. Все они были вооружены луками.

Поляна наполнилась народом. Появились герольды с трубами, разносчики сладостей и напитков, прехорошенькие девицы со щечками как наливные яблочки. Зимородок не успел и глазом моргнуть, как оказался в толпе.

Вперед выступили герольды и трижды протрубили в трубы. Затем они громко прокричали:

– Соревнуются искуснейшие лучники Зеленого Края, самые твердые руки и самые верные глаза, наша краса и гордость: Джон Осенняя Грива, Ганс Прищуренный Глаз, Фома Хрюкающий, Коляба Кривой Палец и Зимородок-Следопыт!

После чего вновь вскинули трубы к небу и протрубили три раза.

Вперед выступили молодцы с луками, однако стрелять почему-то медлили, словно ждали кого-то. Зимородок запоздало сообразил, что ждут именно его. Что ж, он никогда не уклонялся, если ему бросали вызов.

Зимородок натянул тетиву и встал рядом с остальными. Впереди мелькнул белый платок – знак начинать состязание. Стрелки один за другим пустили стрелы. Зимородок не верил своим глазам: все четыре стрелы теснились вокруг центра мишени. Зимородок прицелился, и его стрела расщепила стрелу Ганса Прищуренный Глаз.

Герольды опять протрубили трижды и прокричали:

– Хвала и слава самым метким лучникам Зеленого Края! Мы сохраним эту мишень для потомства. А сейчас вновь состязаются самые прославленные лучники Зеленого Края: Джон Осенняя Грива, Ганс Прищуренный Глаз, Фома Хрюкающий, Коляба Кривой Палец и Зимородок-Следопыт!

Пока они трубили, новую мишень установили на месте прежней. Впереди взмахнул белый платок, и первый лучник выпустил стрелу. Вторая, третья, четвертая – все они воткнулись в щит рядом с первой. Стрела Зимородка расщепила стрелу Джона Осенняя Грива.

Герольды оглушительно протрубили трижды, и один из них прокричал:

– Вечная слава героям – искусным стрелкам из лука! Эту мишень мы сохраним для потомства. А сейчас на состязание вызываются лучшие стрелки Зеленого Края: Джон Осенняя Грива, Ганс Прищуренный Глаз, Фома Хрюкающий, Коляба Кривой Палец, а также Зимородок-Следопыт!

Расторопные парни уже унесли истыканную стрелами мишень, а на ее место воздвигли новую. Все пять лучников, стреляя один за другим, попали в десятку. У Зимородка вдруг нехорошо засосало в животе, а герольды вновь приветствовали участников троекратным трубным ревом и завопили что есть мочи:

– Честь и хвала отважным стрелкам из лука! Эту мишень мы сохраним для потомства! А теперь на честный поединок вызываются лучшие стрелки Зеленого Края…

Зимородку показалось, что эту мишень установили дальше прежней, но затем он убедился в своей ошибке. Мишень была точнехонько на старом месте.

«Какое-то дурацкое состязание», – смятенно подумал Зимородок. У него появилось желание высказать устроителям турнира все начистоту и потребовать, чтобы они хотя бы отодвинули мишень. Но говорить было уже некогда. Стрелы летели в цель, и трубы снова трубили. Мишень уносили в архивы для потомства, новую водружали на место предыдущей.

У Зимородка мелькнула мысль, что пора уходить и разыскивать остальных, но вместо этого он поднял лук, и вскоре его стрела расщепила стрелу Фомы Хрюкающего…

Интересно, что за приз ждет победителя? Зимородок вдруг понял, что очень хочет заполучить его. С этой мыслью он снова прицелился…

Вокруг поляны по-прежнему колыхался туман, поэтому никто из потерявшихся ее не видел. Мэгг Морриган поняла, что отбилась от отряда и каким-то образом осталась одна в плотной серой пелене. Она постояла немного, прислушиваясь. Никого и ничего. Ни тяжкой поступи пана Борживоя, ни нескончаемой перебранки Гловача с Канделой, ни ойканий Марион, которая постоянно оступалась…

С невидимого в тумане дерева сорвалась капля. Мэгг Морриган потрясла головой. Она сердилась. Что за наваждение! Она, лесная маркитантка, ухитрилась сбиться с дороги!

– Эй! – крикнула она. – Кто-нибудь! Штранден! Зимородок!

Ответа не последовало. Но теперь ей показалось, что кто-то смотрит на нее из тумана. Ей стало не по себе.

– Кто здесь? – крикнула она еще раз.

Неожиданно ей отозвался голос незнакомого мужчины.

– А здесь кто? – посмеиваясь, переспросил он.

Мэгг Морриган отступила на шаг. Из тумана показался высокий стройный молодец, остроносый и быстроглазый, с копной соломенных волос и улыбкой от уха до уха.

– Привет, Мэгг Морриган! – крикнул он. – Вот так встреча! Ты что же, не узнаешь меня? – Казалось, это обстоятельство веселило его больше всего. – Да мы же с тобой старые друзья, Мэггенн! Я – Кленовый Лист. Неужели забыла? Идем, все уже собрались!

Он схватил Мэгг Морриган за руку, и вдруг она оказалась в большом хороводе. Правую ее руку крепко держал Кленовый Лист, левую сжимал какой-то разудалый малый в коротком красном плаще. Все распевали вразнобой какие-то веселые песни, где перепутались радостное пробуждение весны и зрелое изобилие осени. В припевах упоминались то зацветающие яблони, то спелые колосья. А в куплетах целовались, прятались в соломе, плели венки и перебрасывались яблоками. В хороводе мелькали босые ноги и мягкие сапожки, кружевные нижние юбки и полосатые фартуки, зеленые и коричневые штаны, лоскутные рубахи, шляпы с перьями, капюшоны, чепчики и шевелюры всех мастей. Все это скакало и кружилось вокруг высокого шеста, украшенного лентами, листьями и цветами.

Все заботы и волнения вдруг покинули Мэгг Морриган. Она кружилась и смеялась и с радостью чувствовала, что сама становится частью этого неистового веселья. Давно уже у нее не было так легко на сердце. В последний раз она веселилась от души, когда была еще маленькой, и отец брал ее на рыбачий праздник. Ей казалось, что этот хоровод способен возместить долгие печальные годы, проведенные в одиночестве.

Танцующие то подбегали к шесту, сжимая руки, то разбегались, растягивая круг, то вдруг на всем скаку меняли направление, и возникала веселая суета.

Мэгг Морриган кружилась и кружилась. Кружилась и кружилась… И наконец почувствовала, что начинает уставать.

– Я бы пожалуй передохнула, – крикнула она Кленовому Листу и попыталась высвободить руку.

Но он как будто не расслышал. Мэгг Морриган подергала рукой.

– Эй, ты! – крикнула она погромче. – Эй, Кленовый Лист! Я устала, слышишь? Отпусти, я хочу посидеть на травке.

Однако пальцы Кленового Листа словно приросли к ее ладони, и как она ни старалась, ослабить его хватку не могла. Хоровод несся по кругу, не останавливаясь ни на миг и увлекая за собою Мэгг Морриган.

«Странно, – думала она, – мы так шумим… Неужели никто нас не слышит?»

Однако это было именно так.

По всей видимости, всего в нескольких шагах от того места, где попалась в ловушку Мэгг Морриган, стоял и безответно звал ее Освальд фон Штранден.

– Простите, коллега, – послышался любезный голос у него над ухом.

Философ отпрянул:

– Э? Кто здесь?

– Я не хотел доставлять вам неприятности, коллега, но мне показалось, будто вы меня окликнули…

– Да кто вы, тролль вас раздери, такой?!

Теперь незнакомец выступил из тумана, и Штранден мог хорошенько его разглядеть. Это был невысокий мужчина лет пятидесяти с пухлыми руками и гладким лицом, с которого не сходила приятная улыбка. Он был облачен в мантию профессора университета и, судя по обращению «коллега», должен был знать Штрандена по его профессорской деятельности. Но вот незадача – философ никак не мог его вспомнить.

– Мы, должно быть, встречались? – неуверенно спросил он.

Незнакомец просиял:

– Счастлив, что вы помните меня, коллега!

– Как раз не помню, – буркнул Освальд фон Штранден.

Это ничуть не смутило ученого мужа:

– Густав Эдельштейн, к вашим услугам! – Он подскочил к философу, чрезвычайно ловко и цепко ухватил его за локоть, и в тот же миг они оказались в тщательно подметенной широкой аллее. По обеим сторонам аллеи были расставлены удобные скамейки. – В последний раз, коллега, мы обсуждали с вами животрепещущую тему о невозможности причисления женщин к человеческому роду.

– Неужели? – пробормотал Штранден.

Густав Эдельштейн покрепче впился в его руку.

– Уверяю вас, немногие смогли бы забыть ваши острые и блестящие аргументы. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы собраться с силами и найти достойные возражения. Итак. Известно, что строением тела женщина существенно отличается от мужчины. Именно этим различием в строении объясняется тот общеизвестный факт, что женщины являются служительницами Смерти, в то время как мужчины, несомненно, стремятся к Жизни. Так, злобные ведьмы, насылающие градобитие, падеж скота, et cetera – сплошь женского пола. В противоположность им, ожившие вампиры – мужчины, и именно они стремятся возвратиться к нормальной жизни. От Смерти – к Жизни! Вот ключ!

– Чушь! – фыркнул Штранден.

– Аргументируйте, коллега! – жадно потребовал Эдельштейн.

– Извольте. Где это вы видели вампиров, которые живут НОРМАЛЬНОЙ жизнью?

– Я вам объясню.

– Да уж, извольте.

– Вы невозможны, коллега. Женщины не дают им жить нормальной жизнью.

– Вампирам?

– Разумеется. Чеснок и все такое… К тому же, при виде летучих мышей они визжат.

– А мужчины?

– Мужчины не визжат.

– Я в корне не согласен с вами, коллега, – произнес Освальд фон Штранден. Спор каким-то образом задел его за живое. Он, конечно, подозревал, что собеседник его – недалекий тупица. Но азартное желание переубедить его или хотя бы выставить полным ослом взяло верх. – Вы никогда не обращали внимания, коллега, – заговорил Штранден, – что жизнь дают преимущественно существа женского пола, а отнимают ее, как правило, мужчины?

– Неубедительно! Неубедительно! – вскричал Густав Эдельштейн. – Вы подтасовываете факты, коллега. Мы знаем множество примеров, когда источником жизни служил мужчина. Мужчина, и никто иной! Достаточно вспомнить Деда Всеведа, который прямо из головы силой своей мысли породил широко известную деву – Великую Копьеметалку вместе с ее копьем. В то время как Судьбоносные Сестры, обрывающие нить человеческой жизни, – женщины. Ну-с, коллега, что вы на это скажете?

– Скажу, что это единичные факты. Вы ведь не станете отрицать, что именно женщина хранит тепло домашнего очага и занимается приготовлением пищи?

– Ха-ха-ха! – саркастически засмеялся Густав Эдельштейн. – А между тем лучшие повара – мужчины! Факт!

Освальд фон Штранден задумался. Он вдруг понял, что с трудом подыскивает доводы. Наконец он сказал:

– Взглянем на проблему немного шире, коллега.

– Как можно шире! – обрадовался Эдельштейн. – Чем шире, тем лучше.

– Рассмотрим домашний скот, – уже увереннее продолжал Освальд фон Штранден. – Именно коровы, особы женского пола, дают молоко, которое является основой пищи многих семейств.

– Но быки! – вскричал его оппонент. – Вы же не станете отрицать, что бык – источник мяса, пищи куда более ценной и качественной? Продукция женского производства худосочна. Мужская же служит источником силы и, в конечном счете, жизни!

– Но женщины красивы, – беспомощно сказал Штранден.

– Кажется, коллега, я положил вас на обе лопатки, – заявил Эдельштейн. – Вы не сможете отрицать, что петух значительно привлекательнее курицы, а селезень во всем превосходит утку?

– Но они добры…

– Только не ведьмы, насылающие градобитие, падеж скота, et cetera…

Освальд фон Штранден ощутил глухую тоску. Они уже в пятый раз прошли аллею и исчерпали, кажется, все доводы за и против. Но покидать собеседника побежденным Штрандену не хотелось. Ему все казалось, что вот сейчас он найдет правильные слова, какие-то неотразимые аргументы, которые раз и навсегда убедят оппонента, заставят его признать свое поражение.

Между тем они дошли до конца аллеи в шестой раз и снова повернули. Неожиданно Штранден ощутил сильное беспокойство. Не слишком ли долго предается он ученому спору? Вдруг за это время его спутники успели проделать значительный путь, и теперь ему будет не нагнать их? Он попытался прервать диспут, признав себя побежденным. Но причудливая мысль Густава Эдельштейна внезапно вильнула в сторону, и он с жаром принялся опровергать собственные выводы.

Однако стоило Штрандену произнести: «Я рад, коллега, что наши взгляды наконец совпали», как Эдельштейн дружески рассмеялся и с шутливой укоризной погрозил оппоненту пальцем:

– Ну нет, коллега, так просто я не сдамся!

И они в девятый раз пошли по опостылевшей аллее…

Девица Гиацинта обнаружила себя в темном лесу. Муравьиные кучи и можжевельники, волчье лыко и странные ползучие растения, цветущие бледными ядовитыми цветками, жухлая колкая хвоя под ногами и смыкающиеся высоко в поднебесье кроны деревьев – вот что окружало ее теперь. Между стволов колыхались клочья тумана.

Она сделала несколько шагов, недоумевая, куда могли подеваться остальные и где это она теперь оказалась. Мгновением позже она различила впереди незнакомую фигуру.

Бежать и прятаться было поздно – неведомое существо заметило Гиацинту. Оно остановилось шагах в двадцати и закричало жалобным голосом:

– О незнакомец, сжалься! Смилостивись над той, чье сердце разрывается от горя!

Голос был женский и совсем молодой.

– Покажись! – крикнула в ответ Гиацинта. – Тебя скрывает туман!

Между стволов выступила молодая женщина с длинными черными волосами. Ее бледное лицо с темными провалами глаз было отмечено печатью неизгладимой скорби. Она была закутана в длинный плащ с капюшоном, а на руках держала ребенка. Из-под плаща были видны босые, исколотые в кровь ноги.

– Я иду весь день… и ночь… – заговорила она, блуждая глазами. – Где колыбелька моего бедного малютки? Он так крепко спит… Скажи мне, незнакомец, как называется этот лес? Может быть, Лес Невозвратных Утрат? Взгляни на мое дитя – посмотри, разве он не прекрасен, мой малютка?

Гиацинта взглянула в восковое личико ребенка и с ужасом убедилась в том, что дитя мертво, а в углу бескровного ротика засохла слюнка. Обезумевшая молодая мать принялась укачивать его.

– Да… он красив, – нерешительно проговорила Гиацинта. – Скажи… ты уверена, что он спит?

На бледном лице незнакомки показалась улыбка.

– О, он такой тихий малютка! Ничем меня не беспокоит. Лежит себе тихонечко и спит. Но где же его колыбелька? – Она оглянулась вокруг себя, словно в поисках колыбельки.

– Бедная, – с сочувствием молвила Гиацинта и взяла незнакомку за руку. – Посиди. Ты наверное устала.

Они опустились на землю.

– Мое имя – Зиглинда, – этими словами незнакомка начала свой рассказ, – дочь маркграфа Гарольда Беспощадного.

– Как все сходится! – прошептала Гиацинта. – А моего отца называли Кровавым Бароном. О, я чувствую, что найду в тебе сестру!

Зиглинда устремила на собеседницу долгий печальный взор.

– Вряд ли найдется кто-либо, кто мог бы сравниться со мной страданием, – молвила она. – Само рождение мое было отмечено печатью горя.

– Как и мое, – тихо произнесла Гиацинта.

Зиглинда качнула головой и продолжала:

– Беда стояла у изголовья моей колыбели. Я родилась зимой неурожайного года. Суровый закон моего края таков, что девочек, рожденных в неурожайные годы, уносят в лес на растерзание диким зверям. Но моя несчастная мать не могла смириться с мыслью о том, что ее младенца постигнет жестокая участь. Поэтому она скрыла рождение девочки и объявила всем, что на свет появился мальчик. Обман раскрылся только к лету. Беспощадный отец мой изгнал непокорную жену и навек разлучил ее со мною. Мне рассказывали, что мать моя не вынесла этого страдания и зачахла в слезах. Иные говорили, что она утратила рассудок и была заедена волками.

– А моя мать скончалась, едва подарив мне жизнь! – вставила Гиацинта.

– Я никогда не знала материнской ласки…

– И я…

– Но худшее испытание ждало меня впереди, – продолжала Зиглинда. – Оно настигло меня в тот день и час, когда я думала, что обрету наконец свое счастье. Я полюбила… Полюбила прекрасного юношу, и он ответил мне нежной страстью.

– О, как часто мы обманываемся видом близкого счастья! – воскликнула Гиацинта. – Я изведала все, о чем ты говоришь. Я изведала любовь, но мой суровый отец, Кровавый Барон…

– …Отец мой, Гарольд Беспощадный, никогда не позволил бы мне стать женой моего избранника. То был юный свинопас с душой кристально-чистой, кроткий и ласковый. Мы встречались в дубовой роще и часами лежали, сплетясь в объятиях, пока веселые розовые свинки с аппетитом хрустели желудями. И вскоре под сердцем у меня шевельнулсь дитя…

– О, счастливица! Мне не дано было изведать этого счастья! Единственный поцелуй, которым я удостоила своего возлюбленного, я запечатлела на его мертвом скелете, который я нашла спустя десять лет после его безвременной кончины!

– Когда родилось дитя, мой отец, жестокосердый Гарольд, приказал пытать меня, покуда я не назову имени отца ребенка. Мне стали дробить пальцы рук… О, малодушная! На мизинце левой я созналась.

– Тебя пытали! – упоенно воскликнула Гиацинта.

Слезы медленно потекли по бледному лицу Зиглинды.

– Я назвала его имя… Любимое прекрасное тело осквернили клещи палача… Отец заставил меня смотреть на это. А затем он отдал мне моего ребенка и навек изгнал из родного гнезда.

– Я изведала, как и ты, горечь бесприютной доли, – сказала Гиацинта. – Когда-то мне предсказали, что после моей смерти из моего сердца вырастет цветок гиацинта. Я часто смотрю на эти чужие бесплодные земли и гадаю: где суждено расцвести цветку смерти и скорби? И скоро ли это случится?

– Я потеряла колыбельку, – жалобно произнесла Зиглинда. – Я иду день и ночь, и все несу его на руках. Он так крепко спит, мой малютка… Он не причиняет мне никаких хлопот. Посмотри, разве он не красив? Мой отец, жестокосердый Гарольд, убил его отца…

– Совсем как мой отец, Кровавый Барон, убил моего возлюбленного!

– Воистину, смерть склонилась над моей младенческой колыбелью.

– И мое рождение окрашено багровым отсветом смерти! Я покинула отчий дом и ушла куда глаза глядят… – начала рассказывать Гиацинта. – На каждом шагу меня подстерегали опасности, злобные чудовища, косые взгляды и молва. Я чуть не лишилась жизни, когда на болотах меня схватили, избили, пытали, связали и подвесили вниз головой! Адская боль, когда глаза вылезают из орбит… щиколотки жжет, словно огнем… и неоткуда ждать помощи…

– Я покинула отцовский дом, как нищенка, босая, и лишь в последний миг верная служанка набросила мне на плечи этот плащ… Я шла и шла, не разбирая дороги. Острые сучья ранили мне ступни, словно и деревья были заодно с моим отцом. В чужих селеньях меня травили собаками, а черствые, немилосердные люди не хотели подать мне и кусочка хлеба… Я ночевала на голой земле, прижимая к себе мое бедное дитя…

– Я знаю, что такое ночлег на голой земле. Голод и холод – постоянные мои спутники, – сказала Гиацинта. – Иной раз даже горячего чая мне не достается… Что ж, я привыкла. Глоток холодной воды – и в путь.

– Дорога, бесконечная дорога, – шептала Зиглинда, – а он так крепко спит, мой малыш. Но где же его колыбелька?

– Нет лучшей колыбельки, чем материнские руки, – со знанием дела произнесла Гиацинта. – Младенцем мне не удалось изведать этого счастья. Моя бедная мать умерла, дав мне жизнь.

– Мое рождение послужило причиной безумия и смерти моей несчастной матушки… О, мое дитя, бедное мое дитя! Мы никогда не расстанемся с тобою…

– Но тебе придется положить его в колыбельку, – осторожно начала Гиацинта. – Ведь он так крепко спит.

Зиглинда бросила на Гиацинту тревожный взгляд:

– Но ты знаешь, где его колыбелька? Скажи, ты видела ее?..

Они сидели бок о бок, с мертвым ребенком на коленях, и тихо напевали ему каждая свою колыбельную…

А в двух шагах от них, по необъяснимому стечению обстоятельств ими не замеченный, бился не на жизнь, а на смерть пан Борживой.

Густой туман и его ввел в заблуждение. Не успел Борживой оглядеться, как обнаружил себя покинутый всеми, в том числе и верным Гловачем.

Борживой остановился, подбоченился и зычно заревел:

– Эй, Гловач! Гловач!

Ответа не последовало.

«Опять, небось, красотками-феечками соблазнился, бездельник!» Борживой в сердцах плюнул себе под ноги и двинулся вперед.

Туман вокруг него колыхался, густой, как кисель. Борживой едва мог разглядеть тропинку у себя под ногами. Сабля цеплялась за кусты, ноги то и дело задевали какие-то корни.

Борживой чувствовал, что удаляется от остальных, но хуже всего было то, что он понятия не имел, куда ему идти.

Туман слегка рассеялся, и Борживой увидел, что непонятно как вышел из болота и оказался в сосновом бору. Он еще несколько раз покричал наугад: «Эй, эй, вы!» – но никто не отозвался.

Борживой сперва быстрым решительным шагом прошелся вперед, затем свернул для чего-то влево и протопал в этом направлении сотню шагов. Никого и ничего. Впрочем, нет – вон там, в кустах, что-то блестит. Ну, если это лютня! Ну, если рядом с этой лютней валяется Гловач в обнимку с какой-нибудь кикиморой!

Борживой нагрянул на куст, но никого там не обнаружил и с досады пнул изо всех сил блестящий круглый предмет. Послышался звон, и тотчас из-за дерева выступил витязь в черном. Его лицо побагровело от гнева, глаза выкатились и налились кровью, на шее напряглись жилы. Выхватив из ножен саблю, он громко закричал хриплым голосом:

– Я – витязь Страхинь Малый, а ты – мой злейший враг! Защищай свою никчемную жизнь – или умрешь на месте!

Борживой обрадованно зарычал и с саблей наголо устремился в бой.

Первое столкновение было ужасным. Сабли высекли искры. Оба противника обменялись огненными взорами и отскочили друг от друга.

– Я – Борживой из Сливиц! – пропыхтел пан Борживой. – Прежде чем я убью тебя, объясни: почему это я – твой злейший враг?

– Ты ударил в мой щит! – прокричал Страхинь.

– Что ты называешь щитом? Эту железку? – издевательски осведомился Борживой. – Она валялась в кустах, и я пнул ее. И не вижу причин стыдиться того, что пнул ее! Я и сейчас бы пнул ее!

– А ты знаешь, что на ней написано? – сипел Страхинь.

– Конечно, нет! Все надписи мне читает Гловач.

– Здесь нет никакого Гловача!

– Разумеется, нет. Поэтому я и говорю, что не читал надписи.

Во время этого разговора они ходили друг против друга по кругу, не опуская сабель и готовясь во всякое мгновение перейти в атаку.

– Там написано, – с ненавистью давил слова Страхинь:

Кто в этот щит ударит ногой,

Тот заплатит своей головой!

– Ты бы его хоть на ветку повесил, – посоветовал Борживой. – Тогда бы не пришлось писать «ногой». Написал бы «рукой» или «головой».

Губы Страхиня безмолвно задвигались. Он замер на месте, видимо, что-то соображая, а потом яростно заорал:

– Ты хочешь все испортить! Эдак получится:

Кто в этот щит постучит головой,

Тот заплатит своей головой!

После чего сделал яростный выпад, целясь Борживою в обширное брюхо. Борживой без особого труда отбил атаку, сделал контр-выпад и погрузил саблю в грудь противника.

Страхинь выпучил угасающие глаза.

– О негодяй! – вскричал он. – Ты меня убил!

На его губах запузырилась розовая пена, и тело, содрогаясь в конвульсиях, упало на землю.

Борживой как ни в чем не бывало извлек свою саблю из трупа и заботливо отер клинок одеждой поверженного врага. Затем уселся под кустом и вновь погрузился в размышления о том, куда мог запропаститься Гловач.

Досада на нерадивого лютниста была столь велика, что Борживой с силой хватил кулаком по щиту, лежавшему рядом. В тот же миг труп Страхиня зашевелился, витязь кое-как поднялся на ноги и браво гаркнул:

– Защищай свою никчемную жизнь, негодяй, если не хочешь лечь здесь костьми!

Борживой с легкостью ушел от клинка, нацеленного ему в горло, и, пока Страхинь неловко разворачивался, быстрым сильным ударом с кавалерийским оттягом снес ему голову. Являя удивительное сходство с кочаном капусты, голова упала на землю. Тело отозвалось на это происшествие обильным фонтаном крови, после чего с видимой неохотой осело и замерло возле головы.

Пан Борживой тщательно осмотрел себя, вытер с рукава какое-то подозрительное пятнышко и снова уселся в кустах. Он решил сидеть и ничего не делать, пока Гловач сам не найдет его.

Мысли пана Борживоя то и дело возвращались к витязю Страхиню. Образ жизни Страхиня показался Борживою довольно странным. Судя по всему, черный витязь большую часть времени проводил в убитом состоянии, уподобляясь сурку, впадающему в зимнюю спячку. Таким образом, Страхинь ловко избавил себя от необходимости изыскивать кров и пропитание. Пробужденный звоном щита, он восставал из спячки и наслаждался радостью жизни, после чего с помощью очередного противника вновь возвращался в исходное состояние.

Борживое охватило любопытство: воскреснет ли Страхинь после того, как ему отрубили голову? Впрочем, проверить это было делом плевым, и Борживой, больше не раздумывая, постучал кулаком по щиту.

Тело забило ногами о землю, быстро нащупало голову и нахлобучило ее себе на обрубок шеи. Голова немедленно приросла, и черный витязь засипел:

– Непременно надо по шее рубить…

– Защищай свою никчемную жизнь! – крикнул Борживой.

На этот раз, похоже, Страхинь разозлился не на шутку. Борживою потребовалось минут пять, чтобы новая рана в сердце уложила его противника.

– Ты меня убил… – захрипел Страхинь, после чего обмяк и умер.

«Интересно, – подумал Борживой, – можно ли его убить на самом деле?» Ловкий приспособленец раздражал пана Борживоя. Он решил измотать его непрерывными атаками, воскрешая сразу же после смерти. Таким образом Страхинь не успеет отдохнуть и будет все более и более уязвим.

С присущей ему настойчивостью пан Борживой приступил к исполнению своего замысла…

А между тем беспечный Гловач шел себе и шел, ни о чем особо не заботясь. В тумане он ничего не видел, но считал это ерундой. Главное – выдерживать направление, тогда ничего с тобой не случится.

И тут, впереди и немного сверху от тропинки, он заметил свечение – вроде как от гнилушки.

«Любопытно, – подумал Гловач, – что это там такое светится сквозь туман?»

Он подошел поближе, вытянул шею и прищурил глаза. Таинственное сияние исходило от какого-то предмета, плотно окутанного туманом. Гловач присел на корточки и, недолго раздумывая, запустил в туман обе руки. Он нащупал нечто гладкое и деревянное.

Гловач ухватил это покрепче и потянул к себе. Из тумана донесся тихий мелодичный звон, и глазам пораженного лютниста предстал удивительнейший музыкальный инструмент.

По форме он напоминал большие гусли. Его изящный корпус был создан из розовато-коричневой древесины, испускающей таинственное мерцание.

Обладатель прекрасной лютни, подарка фей, Гловач совершенно искренне считал, что лучше инструмента на свете нет. Прочее он пренебрежительно разделял на «дуделки» и «пиликалки». Что до гуслей, то их он именовал «гроб со струнами». Но прикоснувшись теперь к рукотворному чуду, Гловач мгновенно понял: все, на чем он играл прежде, – жалкое подобие настоящего инструмента, и только эти светящиеся гусли являются подлинной сокровищницей волшебных звуков.

Он трепетно коснулся струн, и они отозвались чистым звенящим голосом, одновременно нежным и мощным. На этом инструменте хорошо играть и в маленькой светелке, и в огромной зале, и даже в чистом поле перед войсками. Звук этих гуслей был способен без усилий заполнить любое пространство, одушевить его, сделать вместилищем музыки…

Кто же их оставил у тропинки и как это вышло, что такой изумительный инструмент оказался брошенным? Как знать, не лежит ли хозяин этих гуслей где-нибудь в кустах с пробитой головой!

Впрочем, Гловач не был расположен шастать по кустам в таком густом тумане. Выпустить из рук чудесные гусли казалось ему чуть ли не преступлением. Он поудобнее уселся прямо на тропинке и для пробы сыграл немудрящую песенку «Барашек овечке так говорил». Она прозвучала как не лишенная трогательности оратория. Гловач едва не разрыдался от волнения и восторга. Такого не доводилось ему слышать даже у фей.

Одну за другой он сыграл баллады «Князь Роман жену пытал», «В грудь пораженная дева мечом», «Заморенный голодом, узник сказал…», «Меня, младую, ждет могила», а также небольшую эпическую песню «Рука князя Младовоя, присланная его жене Елене в осажденный замок». Последнюю он допевал сквозь слезы. Музыка, порождаемая этими струнами, обладала удивительным свойством доходить до самых глубин души.

Гловач теперь знал, что не расстанется с гуслями, и мечтал, что когда-нибудь они принесут ему богатство и славу. Он спел любовные канцоны «Побелела лицом», «Мой друг – ландскнехт, а я – простушка», «Лишь звезды и луна свидетелями были», «Прощальное письмо Аматы» и «Лилейней шеи нет на свете».

Каждая новая мелодия звучала сладостней предыдущей. Музыка сгущалась, как туман, делалась упругой, почти осязаемой, и Гловачу казалось, будто ее живые пальцы то ласкают его щеки, то слегка сдавливают горло, то вдруг резко нажимают на виски.

Не хотелось останавливаться. Хотелось играть и играть… Гловач не чувствовал усталости. Он успел исполнить все песни и баллады, какие помнил, все плясовые мелодии, даже тролльский гопак, сыграть который обыкновенному человеку, по общему мнению, невозможно. А руки все не хотели покидать поющие гусли. Начались импровизации на уже сыгранные темы, одна затейливее другой.

Долго ли это продолжалось – Гловач сказать не мог. Но в конце концов он начал уставать. Однако пальцы упорно не отрывались от струн. И снова полились мелодии, на этот раз совсем незнакомые. Гловачу стало не по себе. Как это он ухитряется исполнять с таким искусством музыку, которую сам слышит впервые в жизни? Он попытался отложить инструмент, но гусли приросли к его коленям. Пальцы жгло как огнем.

– Плохо мое дело, – сказал сам себе Гловач. – Я-то, дурак, считал, будто это я играю на гуслях. А выходит, что гусли играют на мне…

Лес огласился рыдающими звуками давно забытой элегии Усамы Унылопевца «Стенания души, поверженной во прах»…

…Эти звуки вызвали бы у Людвига множество воспоминаний, если бы тряпичный сенешаль мог их слышать. Но Людвиг, висевший за поясом у Марион, их не слышал. Равно как и его хозяйка.

Марион, потерявшись в тумане, страшно испугалась. Только что впереди видна была спина Зимородка, сзади топал Гловач, и вдруг – никого. Одно ватное безмолвие. Марион метнулась вперед – пустота. Пробовала кричать – безответно.

– Ой-ой-ой, – сказала она и схватилась руками за щеки. – Ой, как же это вышло?

– Вот так оно всегда и выходит, – подал голос Людвиг. – Ведешь себя примерной паинькой, а тут тебе раз! – и по голове! Раз! И по голове! – В голосе сенешаля слышалось неприкрытое злорадство.

– Тебе, значит, смешно? – сказала Марион. – Вот, значит, как?.. А то, что я заблудилась и теперь скоро умру? А что я тут совсем одна?

– Стало быть, я не в счет, – разобиделся Людвиг. – Вот она, благодарность за верную службу! Спасибо, ваше высочество!

– Но ты все это время не подавал признаков жизни, – принялась оправдываться Марион. – Вот если ты раньше бывал в этих местах, то скажи, куда мне теперь идти?

– Бывал – не бывал… – вздохнул Людвиг. – Я бы и рад услужить, ваше высочество, так ведь туман. Ничего не видно.

У Марион задрожала нижняя губа – она явно готовилась заплакать.

– И что теперь делать?

– Идти вперед, ваше высочество. Только, умоляю вас, осторожнее!

Марион сделала несколько неуверенных шагов в тумане и вдруг увидела, что впереди туман расступается. Вскоре она уже шла между деревьями. Клочья тумана висели, как рваное белье.

Неожиданно Марион заметила костер и прибавила шагу. «Вот какая я молодчина, – подумала девушка. – Не испугалась, не пала духом, не принялась метаться, а пошла себе спокойно вперед, и вот я всех нашла. Сейчас подойду к костру – то-то они удивятся! Зимородок вынужден будет признать, что и я в лесу чего-нибудь стою».

В конце концов она пустилась бегом. Болтаясь у нее на поясе, Людвиг успел только выкрикнуть:

– Ос-то-рож-ней, вдруг-там-не-они!

Но Марион его не слышала. Она выбежала к костру и остановилась как вкопанная. Ни Зимородка, ни Мэгг Морриган – никого из своих спутников возле костра она не увидела. Шесть или семь незнакомых девочек подкладывали в костер хворост и жарили на палочках грибы и картофелины.

– Ой, – сказала Марион. – Здравствуйте, девочки! Меня зовут Марион. А вы не видели здесь поблизости такого человека в кожаной одежде и с ним такую женщину с большим коробом, и еще толстяка с саблей и лютниста с лютней? Я была с ними, но потерялась.

– Хочешь картошки? – обратилась к ней самая старшая девочка и помахала прутиком, на который была насажена полусырая-полуобгорелая картофелина.

Марион уселась рядом и сложила руки на коленях. Не сводя с нее пристального взгляда, незнакомая девочка сунула картофелину себе в рот и принялась медленно жевать.

– Что же мне делать? – с отчаянием произнесла Марион. – Я ведь на самом деле потерялась!

– Мы все потерялись, – заметила жующая девочка.

– Да-а… – сказала Марион. – Потеряться легче легкого. Я вот знаю такой случай. Одна девочка пошла в лес собирать ягоды. Она была очень жадной, и когда набрала целое лукошко, то не пошла домой. А пошла еще дальше в лес. Она шла и шла и набрала полный фартучек. Но и тут не пошла домой, а стала собирать в чепчик. А когда она захотела пойти домой, то оказалось, что зашла слишком далеко в лес и не может найти обратной дороги. Вот так она и заблудилась.

– Ну надо же! – сказала одна из девочек. На ней был белый чепчик, весь в пятнах от раздавленных ягод. – Это все точнехонько про меня!

Приободренная, Марион продолжала:

– Мне еще рассказывали такой случай. Одной девочке мама не разрешала ходить в лес. Но эта девочка не послушалась и как-то раз ушла тайком из дома, когда мама еще спала. Она весело бежала по лесной тропинке и напевала песенку, как вдруг ей навстречу идет… старичок. Старичок и говорит: «Ах, какая хорошая девочка! Наверное, ты хочешь прогуляться по лесу? Идем, я покажу тебе, где самые грибные места». Девочка пошла со старичком, а он завел ее в глухой лес, откуда нет возврата, и сам обернулся пнем.

– А почему? – спросила самая младшая из сидевших у костра.

– Потому что это был такой старичок-лесовик, – объяснила Марион.

– Я хорошо его знаю, – сказала девочка с длинной косой. – Это он заманил меня в лес. А мама, наверное, ищет.

– Да, маму лучше слушаться, – задумчиво произнесла Марион. – Вот я знаю про одну девочку, которая тоже не слушалась маму и, когда была одна дома, то открыла дверь цыганам. А они ее утащили в темный лес и там бросили.

После этих слов одна из девочек громко разрыдалась.

– Они обещали мне красивые ленточки! – плакала она. – Я же не знала, что так получится!

Жующая девочка сказала, обращаясь к Марион:

– Сколько случаев ты знаешь! Везет тебе. У тебя, наверное, няня была хорошая.

– Это Элиза, наша кухарка, – объяснила Марион. – Она очень умная.

– А расскажи еще, – попросила девочка с косой.

– Ну, например. Одна девочка пошла в лес за грибами… – начала было Марион, но тут ее перебила белобрысая девочка в полосатых чулочках:

– Ой, девочки, я тоже такой случай знаю! Одна девочка пошла на болота за клюквой и там встретилась с очень красивой тетенькой. Да, а эта девочка была сирота и жила с очень злой двоюродной бабушкой. Эта бабушка ее била, заставляла мыть посуду и все такое. И вот эта тетенька спрашивает: «Девочка, хочешь, теперь я буду твоей мамой?» Девочка отвечает: «Да, хочу». – «Очень хорошо. Тогда приходи на это болото в полночь, а я буду тебя ждать». Девочка послушалась тетеньку и пришла в полночь. И тут эта тетенька протянула свои холодные руки, схватила девочку за горло и давай душить! Но девочка знала комариное слово. Она сказала комариное слово, и тетенька вся затряслась, убрала руки и прыг в глубокое озеро! Это была русалка потому что.

Некоторое время все молчали, переживая услышанное.

Потом Марион сказала:

– Подумаешь, русалка! Одна девочка тоже была сиротой и жила с теткой. Вот как-то раз тетка и говорит с досады: «Чтоб тебя, дармоедку, кикимора придушила!» Ну, девочка сделала всю работу по дому и легла спать. А спала она всегда под старой шваброй. И вот ночью слышит она, как кто-то подкрадывается к ее постели, садится ей на грудь и давит… давит… Открывает она глаза – а там и нет никого. Девочка всю ночь боялась и не спала, а днем только и думала, как бы ей поймать кикимору…

Рассказывая, Марион краем глаза видела, как из леса вышла еще одна незнакомая девочка и подсела к костру. Марион не придала этому большого значения.

– Бедная сиротка утащила немного кудели и вечером положила кудель и гребешок возле старой швабры. Сама же легла и притворилась спящей. Ну вот. В полночь слышит девочка осторожные шаги… А кикимора как видит кудель, так непременно начинает ее чесать. Это все кикиморы такие. У них такая природа. И вот кто-то невидимый вцепился в кудель и гребень и давай все чесать и путать. Тут девочка вскочила и огрела кикимору шваброй! Кикимора как завизжит! От этого визга все лицо у девочки навсегда почернело.

– А кикимора? – спросила жующая девочка.

– Кикимора навсегда убежала, – ответила Марион.

– У нас тоже был случай… – заговорила хорошенькая девочка в чепчике с пятнами от ягод.

Марион подняла глаза и теперь ясно увидела, что к костру направляется еще одна девочка. Она ничем не отличалась бы от остальных, если бы не черное лицо. Марион похолодела. Она перевела взгляд на новую соседку и увидела, что у той на шее отчетливые следы пальцев.

– …И когда пастух подошел к ней, она увидела волчий клык, торчащий у него изо рта, – продолжала между тем рассказчица. – Девочка бросилась бежать, но было уже поздно. Пастух настиг ее и вонзил зубы ей в шею. После этого случая та девочка тоже навсегда стала оборотнем…

– А вот еще, – заговорила девочка с черным лицом. – Одна девочка спустилсь в погреб, а там из земляного пола росла красная рука…

Ее перебила девочка в чепчике:

– Ой, девочки, я знаю случай…

Марион заметила девочку с волчьими клыками, которая устроилась возле жующей девочки и принялась угощаться картошкой. А вокруг говорили и говорили, перебивая друг друга и торопясь рассказать свой заветный случай.

– …Тогда красная рука ей говорит: «Подойди поближе, девочка, и дай мне напиться». Девочка дала ей напиться, и красная рука стала огромная-преогромная…

– …Тогда эта девочка выглянула в окно и увидела, что по улице идет черный гробик, а на гробике сидит красная жаба…

– …А из пожара выскочила черная кошка, а к хвосту у нее был привязан слоновый бивень…

Девочка с непомерно раздутой правой рукой кроваво-красного цвета, застенчиво улыбаясь, протискивалась к костру, а следом уже спешили девочка, несущая свои глазки в кулачке, девочка с конфетой в горле, девочка на деревянной ноге, посиневшая девочка с перекрученным полотенцем на шее, девочка с собачьим носом, девочка с бородой, девочка, завернутая в черную простыню. А дальше, насколько видел глаз, в лесу кишели девочки, число их росло и умножалось с каждой минутой…

Туман поглотил брата Дубраву. Несколько секунд он стоял неподвижно и вслушивался. Потом сел и задумался. Он не понял, что произошло. Чувствовал только, что поблизости кто-то есть. Кто-то незнакомый. И этот незнакомец пристально за ним наблюдает.

Дубрава не спешил и не беспокоился. И не ошибся. Невидимке надоело прятаться в тумане, и вскоре он предстал перед братом Дубравой.

Это был человек средних лет, расплывшийся, с обрюзгшим лицом, преждевременно оплешивевший, одетый в нечистые лохмотья. Одежда его представляла подобие хламиды брата Дубравы. Он был бос и совершенно явно очень давно не мылся.

– Ну и ну, кого это мы тут повстречали? – вскричал он, нарочито широко разевая рот. – Блаженненький братец Дубрава! Травушка-Дубравушка, бедовая головушка! Ах, какие мы строгие. Ух, какие мы трезвые да непьющие! Ты что, один в этот лес сунулся? А где твои друзья-соратники?

– Один, – спокойно сказал брат Дубрава и пристально поглядел на незнакомца.

Тот даже взвизгнул:

– Один?! Без своры недоумков? Так-таки и один?

И неожиданно пустился перед братом Дубравой в пляс, немелодично-ухарски выкрикивая:

Хорошо тому живется,

У кого одна нога!

Сапогов немного надо,

И порточина одна!

– Ну, а куда они все-таки подевались?

– Не знаю, – сказал брат Дубрава.

Незнакомец поскреб небритый подбородок, поглядел на свои грязные ногти и заявил:

– А ведь ты, брат, и сам не ведаешь, куда идешь. Ты ведь свой город ищешь? – И торжествующе вскрикнул: – Что, угадал? Город? А тебе никто не рассказывал, что нет его, этого города? Не существует!

Брат Дубрава молчал, рассматривая незнакомца. Было в нем что-то странное, что тревожило брата Дубраву. Обычно брат Дубрава видел людей такими, какими они были на самом деле. А этого кривляющегося человека он разглядеть не мог.

Зато незнакомец, похоже, видел брата Дубраву насквозь.

– Что ты ежишься? – крикнул он. – Ну вот что ты ежишься? Эк тебя заколдобило! Гадаешь, небось, кто я такой и откуда все про тебя знаю? Ну так вот: я – это ты! Ты – потерявший своих людей, ты – предавший тех, кто тебе поверил! Ты – так и не нашедший свой город! Ты – старый, опустившийся побирушка, паясничающий заради милостыни! Вот кто я такой! Понял?

– Кто ты такой, я понял, – спокойно ответил Дубрава. – Одно мне непонятно: при чем здесь я?

Он наклонился, чтобы лучше рассмотреть какой-то предмет, лежащий на тропинке. Брат Дубрава мог поклясться, что прежде этого предмета здесь не было. Это оказалось тонкая шелковая веревка. Оба ее конца терялись в тумане. Брат Дубрава схватил ее обеими руками и сильно дернул.

Он и сам не знал, почему так поступил. Но в тот самый миг, когда веревка оказалась у него в руках, его наполнила огромная пьянящая радость.

И тут туман рухнул, как сорванная с окна штора. Неприятный незнакомец внезапно зашатался, сделался плоским и совершенно неживым, как вырезанная из бумаги фигурка. Затем он нелепо вскинул картонные руки и повалился на землю.

Брат Дубрава выпрямился и огляделся по сторонам. Все его спутники были здесь, целые и невредимые.

Безумный хоровод Мэгг Морриган превратился в нитку бус, которую лесная маркитантка без труда разорвала. Меткие стрелки Джон Осенняя Грива, Ганс Прищуренный Глаз, Фома Хрюкающий и Коляба Кривой Палец вдруг превратились в мишени, а герольды и служители, на глазах утрачивающие объем и тоже становящиеся плоскими, потащили их прочь в архивы для потомства. Многострадальный Страхинь пал на собственный щит и после ослепительной вспышки исчез. Сияющие гусли превратились в гнилушку и рассыпались под пальцами Гловача. Многообразные страхолюдные девочки быстро уменьшились в размерах и, пища на ходу тоненькими голосками, скрылись в траве.

Густав Эдельштейн внезапно изменился в лице и с непонятным визгом распахнул на себе профессорскую мантию. Под мантией он оказался женщиной. Сам Эдельштейн был потрясен не менее своего оппонента.

– Клянусь Наукой, я не знал! – вскричал, рыдая, почтенный профессор, после чего, сбросив мантию и шапочку, пустился наутек.

Некоторое время Штранден задумчиво смотрел, как голая женщина прыгает с кочки на кочку; затем все исчезло.

Девица Зиглинда стремительно покрылась трупными пятнами, возложила себе на грудь мертвого ребенка и повалилась на землю. Поверх нее моментально вырос мох.

И вот, когда наваждение окончательно рассеялось, все увидели Вольфрама Какама Канделу. Бывший судебный исполнитель с видом полного достоинства и самообладания вышагивал кругами вокруг трухлявого пня.

– А, вот вы где! – воскликнул он с недовольным видом. – А я вас тут разыскиваю. Куда это вы все подевались?

– Вы только послушайте его! Мы подевались! – возмутился Гловач. – Он-то сам никуда не подевался, о чем лично я бесконечно сожалею!

– Ой, что со мной было!.. – начала Марион.

Мэгг Морриган сидела на земле, закрыв глаза.

– Не могу встать, – пожаловалась она. – Все так и кружится…

– У меня как будто полная голова мусора, – сказал Штранден.

– А у меня все штаны в мусоре! – заметил Гловач.

– Я сегодня больше никуда не пойду, – объявила девица Гиацинта. – У меня ноги исколоты в кровь. К тому же я переволновалась. Не всякому выпадет пережить такое…

– Я бы перекусил, – сообщил пан Борживой. – Семьдесят один поединок – это вам не штука!

– А мы никуда и не торопимся, – сказал брат Дубрава. – Вон там, вроде бы, местечко посуше. Разложим костер, отдохнем, а завтра в путь.

– И пусть каждый расскажет свою историю, – азартно добавила Марион.

Так они и поступили. Набрали хвороста, притащили сухое дерево, чтобы удобнее было сидеть, согрели чай и принялись делиться пережитым. Когда дошла очередь до Вольфрама Канделы, он раздраженно поморщился:

– Слушаешь вас, и уши вянут. Между прочим, с порядочными людьми таких неприличных глупостей не происходит.

– Это потому, что вся твоя жизнь – сплошная неприличная глупость, – сказал пан Борживой. – Тут уж, как говорится, не убавить не прибавить.

– Поразительное приключение, – задумчиво изрек философ. – И какое поучительное! Я думаю, все это необходимо будет впоследствии записать и сохранить для потомства.

От последней фразы Зимородка передернуло.

Глава седьмая

Через два дня болото наконец кончилось. Путь лег через лес. Идти стало значительно легче, и путники приободрились.

Вечерами Марион отходила от костра подальше, чтобы вволю поболтать с Людвигом. Она не раз предлагала сенешалю представить его остальным, но Людвиг решительно отказывался.

– Оставьте, ваше высочество! – неизменно говорил он. – Разве они поймут? Вы же слышали, каким насмешкам подвергла меня эта ужасная женщина, Мэгг Морриган.

– А я скажу им, что ты сенешаль, – уговаривала Марион. – Пусть относятся к тебе соответственно.

– Ко мне? А кто я такой? Жалкая тряпичная кукла! – горько усмехался Людвиг.

– Вовсе ты не жалкий, – возражала Марион. – Ты мой самый лучший друг, кстати.

После этого разговор, как правило, переходил на другую тему.

– Я узнаю эти леса, – сказал однажды вечером Людвиг.

Марион сидела, прислонившись к дереву и обхватив колени руками. Людвиг неловко ковылял взад-вперед на коротеньких ножках. Марион напевала под нос что-то монотонное и покачивала в такт косами-баранками.

Шагах в двадцати от них между деревьями горел костер. Иногда до Марион долетали голоса, приглушенные взрывы смеха, треньканье лютни.

– Охота здесь была когда-то знатная, – мечтательно говорил Людвиг. – Бывало, оседлаешь коня… эх!

– Зимородок подстрелил сегодня двух уток, а я нашла дикую яблоню… Мэгг Морриган сказала, что умеет готовить утку с яблоками прямо на костре.

– Двести лет не ел я уток, – сказал Людвиг. – До сих пор помню, каковы они на вкус… эх!

– Далеко еще до столицы Ольгерда? – спросила Марион.

– Путь неблизкий, – ответил сенешаль. – С нашей черепашьей скоростью как раз к зиме управимся.

– Расскажи еще раз про короля Ольгерда, – попросила Марион.

– Да вы про него уже все знаете, ваше высочество.

– Расскажи тогда про столицу. Про часы.

– Что ж, извольте. Это было в начале весны. Помню, собралось у нас большое пиршество. Рыцарь Дрызга шумно праздновал рождение первенца. Был он рыцарь удалой и в любви чрезвычайно лютый, а взял за себя дриаду. «До чего кокетливая, – говорил, – попалась!»

Она сперва – ни в какую. Ломалась. Но Дрызга, малый не промах, добыл себе лодейку. На носу, где у всех порядочных кораблей голова дракона или там морского змея, – прелестнейшее женское личико, а вместо волос у ней – струны. По бокам – колеса. Ну и конечно творилась вся эта придумка в глубочайшей тайне.

Вот как-то вечером взял он свою лодейку и отправился в лес. Встал возле заветного дерева, достал смычок и давай водить по струнам-волосам! Пиликал он, говорят, неважно, зато с большим чувством. Все стволы вокруг пооткрывались, и вышла из одного дриада – красоты неописуемой. Взял ее рыцарь Дрызга за руку, усадил рядом с собой в лодейку да так и увез. Одной рукой красавицу за талию держит, другой – по струнам пиликает, да так жалостно! А лодейка знай себе сама собою катится по траве…

Конечно, такой необычной жене многие завидовали. Весной ее длинные волосы покрывались маленькими клейкими листочками, затем начинали цвести, а в августе тяжелели от плодов – маленьких розовых яблочек. К осени волосы дриады желтели, ну а зимой, извините, становились голыми. Пан Дрызга так и говорил: «У меня, мол, жена зимою прозрачная».

Три года прожили они в любви, согласии и радости. На четвертый дриада объявила о грядущем прибавлении семейства.

Каких только предположений не строили придворные его величества! Находились даже такие, которые утверждали, будто от дриады и Дрызги ничего, кроме полена, народиться не может.

А родилась, между прочим, прехорошенькая девочка, зеленоглазая и смирная. Как тут не праздновать, как не радоваться! На пир явились все друзья пана Дрызги, десяток его приятелей и трое недоброжелателей – этих он пригласил для назидания. Разумеется, пришел его величество король, а еще был среди гостей один престранный человек. Был он высок и строен, на вид приблизительно лет сорока, с длинными прямыми волосами, черными с проседью. Одет в узкие штаны и белую шелковую рубаху, точно вышел драться на дуэли. Каковы были черты его лица, никто толком не разглядел, потому что он все время кривлялся и гримасничал.

Пан Дрызга относился к этому гостю с невероятным почтением, самолично следил, полон ли у того кубок. Счастливый отец представил кривляку королю как величайшего кудесника, которому он, пан Дрызга, обязан своим счастьем.

Разве знал тогда я – полный сил, бурлящий соками жизни, легкомысленный сенешаль его величества! – что злая судьба очень скоро сведет меня с этим кудесником? Да, это был он – Косорукий Кукольник. Только в тот вечер он никому не называл своего прозвания.

Пан Дрызга встретил Косорукого Кукольника во время своих скитаний по лесу, и тот изготовил для влюбленного рыцаря чудесную лодейку. А сами понимаете: не было б лодейки – не народилось бы и ребеночка.

Король Ольгерд пришел в неописуемый восторг – и от самого мастера, и от его работы. И тут же, не сходя с места, как был пьяный, предложил Косорукому Кукольнику построить в столице большие механические часы – такие, чтоб в полдень на башенке раскрывались воротца и одна за другой проходили бы какие-нибудь отрадные для глаза фигуры.

Диковинный мастер поначалу призадумался. Потом, чтобы лучше думалось (так он сказал), попросил еще бокал вина. Махом выпил и, дергая носом и растягивая рот до ушей, объявил, что согласен. Но, прибавил он, желательно, чтоб никто не приставал потом с советами и пожеланиями.

На том и договорились. Косорукий Кукольник ушел от пана Дрызги, оставив после себя на полу гору ореховых скорлупок, а наутро кудесника уже видели на главной площади, где он, все в той же просторной, расстегнутой до пупа рубахе, расхаживал взад-вперед, разговаривал сам с собою и размахивал руками. На вопросы любопытных он сначала отвечал, что производит промеры, а затем принялся страшно орать и строить такие ужасные рожи, что мужья спешно уводили с площади беременных жен.

Через несколько месяцев часы были готовы, и в полдень вся столица во главе с самим Ольгердом собралась смотреть. Пришел и пан Дрызга с красавицей-женой и дочкой, которая спала в кружевных одеяльцах. От возбуждения Дрызга все время обрывал с волос супруги яблочки и шумно ими хрустел, а дриада сонно и счастливо улыбалась.

Был один из первых дней осени – такой синий, что ломило в глазах.

Вперед вышел Косорукий Кукольник, сердитый с виду, гримасничающий больше обычного, совершенно оборванный, грязный, со всклокоченными волосами.

Косорукий Кукольник широко взмахнул руками, словно балаганщик, дающий сигнал поднять лоскутный занавес. Дверцы причудливой башенки часов раскрылись, и одна за другой проплыли в хороводе фигуры людей. Были здесь молодые и старые, худые и толстые, знатные и простолюдины. Имелся даже эльфик-крошка. А предводительствовала хороводом юная девочка – сама Любовь.

Едва последняя фигура скрылась из вида, как воротца захлопнулись, и часы начали отбивать полдень.

– Великолепно! – закричал король и захлопал в ладоши.

– Как изящно! Как аллегорично! – подхватили придворные.

А в толпе просто смеялись и обнимались от радости.

Но где же мастер? Король намеревался щедро вознаградить его, предложить ему пост при дворе… Кругом засуетились. Два церемониймейстера столкнулись в спешке лбами. Однако Косорукого Кукольника простыл и след. Бросились искать – да какое там!..

Потом уж что только про эти часы не рассказывали! Говорили, например, что, пока идут часы, не прекратится процветание Королевства Пяти Рек. Кстати, по слухам, первое, что сделал Огнедум, – остановил эти часы…

– А правда, что Косорукий Кукольник тайно возвращался в погибшее королевство и пытался завести часы? – спросила Марион.

– Об этом рассказывают всяко, – неспешно заговорил Людвиг. – Вот какую историю я слыхал краем уха лет сто назад…

Но рассказать эту историю нынешним вечером сенешалю было не суждено. К Марион подошел Зимородок.

– Вот ты где, Марион!

– «Марион, Марион!» А я, значит, не в счет? – взъелся Людвиг. – Со мной теперь ты вовсе не разговариваешь! Я для тебя, значит, просто тряпочка!

– Да нет, не просто, – сказал Зимородок. – Кому надо, те все про тебя знают, Людвиг. Я на твоем месте вообще давно бы раскрылся перед всеми. Спутники наши люди, вроде, надежные, достаточно сумасшедшие, чтобы им доверять. Но главное – им с нами по пути.

– Ты думаешь, что город брата Дубравы и есть столица Ольгерда? – спросила Марион.

– Разберемся на месте, – ответил Зимородок. – Я к чему? Рано или поздно о Людвиге все равно узнают.

– Лучше поздно, – твердо сказал Людвиг.

– Но почему? – удивилась Марион. – Не все ли равно?

– Значит, не все равно, – отрезал Людвиг. – Между прочим, Зимородок, у нас было секретное совещание с ее высочеством, а ты помешал. Говори, зачем пришел, и уходи.

– Ваши с Марион детские секреты очень мало меня занимают, – сухо ответил Зимородок. – Я, собственно, хотел посоветоваться с тобой насчет дороги.

– До Красной реки еще дня четыре, – сказал Людвиг.

– Есть ли там брод, или опять придется искать паром?

– Брод-то там есть, – сказал Людвиг, – только я не уверен, что сумею найти его.

– И на том спасибо, – вздохнул Зимородок. – Дня четыре, говоришь? Ладно, пойду есть утку. Не засиживайся, Марион.

Когда Зимородок скрылся, Марион взяла Людвига на руки.

– Мне, пожалуй, тоже пора. Утка, наверное, уже готова. Что это за «секретное совещание»? О чем ты хотел посовещаться? Говори быстрее, я есть хочу.

– Просто я действительно не хочу рассказывать о себе, – прошептал Людвиг. – Кто знает, может быть, с вашей помощью я сумею… вернуться… вы понимаете, ваше высочество?.. стать прежним!

– Ну конечно! – сказала Марион. – Обязательно. Обязательно станешь прежним. Только я не понимаю, зачем делать из этого такую страшную тайну.

– Все дело в НЕЙ, – прошептал Людвиг.

– В ком? – не поняла Марион.

– В дочери Кровавого Барона.

– А причем здесь Гиацинта? Она, конечно, глуповата и слишком о себе думает, но вряд ли станет над тобой насмехаться. Наоборот. Она уважает несчастных.

– Вовсе она не глуповата! – рассердился Людвиг.

Марион вдруг почувствовала себя обиженной.

– Поступай как хочешь, мне-то что. Я болтать не стану.

– Марион! – послышался голос Мэгг Морриган. – Иди скорее, пока не остыло.

– Иду! – крикнула Марион и, сунув Людвига за пояс, побежала к костру.

У костра, кроме знакомых лиц, находился гость – очень крупный барсук. Он расположился у огня и непринужденно кушал утиное крылышко.

– А вот и наша Марион, – пробасил пан Борживой. Вид печеной утки привел его в благодушное настроение.

Барсук благосклонно кивнул девочке и произнес:

– А с вами, очаровательная малышка, мы, кажется, еще не знакомы. – И, не переставая жевать, слегка наклонил голову. – Бобо Гостомысл, собственной персоной.

– Вы хотели сказать – «к вашим услугам»? – съехидничала Марион. – Ведь так, кажется, принято говорить?

Барсук небрежно отмахнулся передней лапой:

– Какая, в сущности, разница! Этикет никогда не был моей сильной стороной.

– Да уж! – фыркнула Марион. Она намеренно уселась подальше от гостя и старалась пореже смотреть в его сторону. Ее взбесило обращение «очаровательная малышка».

Барсук между тем непринужденно разглагольствовал:

– С падением режима Ольгерда все воспряло! Оно воспирало и раньше, но с падением – воспряло окончательно и бесповоротно. Эпоха утеснений и притеснений – это, знаете ли, наследство. Окровавленная память поколений. Лучшие, наиболее мыслящие – те истреблялись. Память зайцев, пушного зверя и других мыслителей – сплошная кровавая брешь… э-э… Вы, кажется, не любите утиную кожу? Позвольте, я доем, – обратился барсук к Штрандену, после чего, заполучив желаемое, продолжал с набитым ртом: – Истребляли! Потери невосполнимые. Все самое умное, прыгучее, наиболее упитанное и пушное – все падало жертвой. Все падало и падало… К счастью, кровавый режим истребил сам себя. Пожрал-с. За двести лет вы – первые люди, посетившие наш лес. Вы должны знать правду.

– Что вы имеете в виду, говоря о «правде»? – уточнил Штранден.

Барсук тонко улыбнулся, насколько искусство тонко улыбаться вообще доступно барсукам:

– Правда, милостивый государь, она же истина – одна.

– Не смею возражать, – улыбнулся и философ. – Но какого аспекта бытия касается та правда, которую мы непременно должны знать?

– Мне кажется, я видел там, у молодой девушки, сухарики. Вы не могли бы передать мне пару штук? – Барсук доброжелательно прищурился на Марион.

– Облезешь, хомяк, и без сухариков! – сказала Марион с вызовом.

– Что ж! – вздохнул барсук и покровительственным тоном добавил: – Непонимание – мой обыкновенный удел. Так вот-с, правда заключается в том, что кровавый режим Ольгерда пал. Расцвела свобода. В том числе искусства. Нет больше загонщиков, нет растленных охотников с их лошадьми и собаками, их подручные разбрелись и одичали. Ничто не мешает.

– А что с ними стряслось, с охотниками? – осведомился пан Борживой. – Барсуки да зайцы разогнали, что ль?

– Между прочим, ирония здесь неуместна, – холодно ответствовал барсук. – Местной дичью было принято судьбоносное решение о строжайшем запрете на любые охотничьи действия. Кстати, эти утки являются браконьерством.

– А-а… – протянул Зимородок. – Так вот чем они являются…

– А вы что думали?

– Я думал, это просто утки.

– В нашем сложном, неоднозначном мире ничто не бывает «просто», – назидательно заметил барсук.

– Конечно, коллегиально принятое решение значительно продвигает вперед любое дело, – согласился Освальд фон Штранден, – но вы же не станете отрицать, что даже самое благородное начинание должно быть подкреплено чем-то более существенным…

Барсук потянул себя за ус.

– Не следует недооценивать интеллектуальные возможности… э… дичи. Наше постановление целиком и полностью поддержал Глухонемой Шибаба. И после того, как он принял свое историческое решение, именно мы контролируем переправу.

Атмосфера вокруг костра мгновенно изменилась. Понимая, чем это вызвано, барсук откровенно наслаждался.

– Так вы поможете нам пере… – возбужденно начал было Гловач, но закончить фразу ему не удалось – Зимородок случайно облил его горячим чаем. Брат Дубрава спокойно спросил барсука:

– Кто такой Глухонемой Шибаба?

– О, это глыба! Это мощь! Это скрытый интеллект! Двести лет непрерывных размышлений – и ни одного пророненного слова! Кто знает, какие процессы происходят…

– Следовательно, он живет в реке, – невозмутимо сказал брат Дубрава, хотя это никак не явствовало из бессвязного описания мощного интеллектуального потенциала Глухонемого Шибабы.

Тем не менее брат Дубрава не ошибся.

– Именно! Именно в реке и именно под водой, – с жаром подхватил Бобо Гостомысл. – Это, знаете ли, когда смотришь сверху… Там в глубине ворочается… гигантское… интроверт, настоящий интроверт.

– А что такое интроверт? – спросила Марион.

– Это когда все внутри, – объяснил Штранден.

– Кишки? – уточнил Гловач.

– Чувства! – сердито сказал философ.

– А как раньше осуществлялась переправа? – осторожно осведомился Зимородок. – Я хочу сказать, до принятия судьбоносного решения?

– Вы будете удивлены! – вскричал барсук. – По спине. Иначе – никак. Водовороты, течения. Сами понимаете…

– Но как вам удается, – продолжал расспросы Зимородок, – как вам удается уговорить Шибабу всплыть и подставить спину переправляющимся? Ведь он, насколько я понял, глухонемой. Каким образом он вас понимает?

– Он воспринимает крики летучих мышей. Через летучих мышей мы передаем ему просьбу о предоставлении переправы. Обычно он снисходителен. Мы стараемся задобрить его. В первое весеннее полнолуние мы бросаем специально для него в реку невинных молодых крольчих.

– И много? – спросила Марион.

– Обычно три дюжины, – ответил Бобо.

– А что он с ними там делает? – не унималась Марион.

С печальной торжественностью Бобо Гостомысл провозгласил:

– До сих пор ни одна из них не вернулась, чтобы поведать об этом…

– Я так и знала, – прошептала Гиацинта, – ни одна…

В ее задумчивых васильковых глазах плясало пламя костра.

Воцарилось молчание, впрочем, недолгое. Пан Борживой был раздираем двумя противоречивыми желаниями: лечь да и всхрапнуть – и подвесить зарвавшуюся пушнину за задние лапы. Зимородок лихорадочно соображал, как бы ловчее уговорить барсука помочь с переправой. Что касается Людвига, то он страшно разозлился. У него вдруг прорезались зубы, которыми он, сам того не заметив, изжевал пояс Марион.

Вольфрам Кандела, судя по всему, рвался завязать с барсуком серьезный разговор об общественном устройстве, необходимости соблюдения законов и об особенностях законодательства, направленного на защиту интересов дичи и ущемление прав охотников. Несколько раз он бессвязно начинал:

– Соблюдение законности в чащобе… Необходимые аппараты принуждения… Любопытны также реальные формы сбора налогов… С добычи? Или шкурами? И кто с кого сдирает? То есть, я хочу сказать, если заяц платит шкурками, ну, скажем, одна пятая с потомства, а сборщик – волк, то это вполне логично… Но в случае, когда сборщиком оказывается, к примеру, белка… проблема целостности шкуры, снятой грызуном…

– Эти вопросы тщательно прорабатывались, – сказал барсук.

– Ну, вы как хотите, братцы, а я от греха подальше на боковую, – объявил, громко зевая, пан Борживой.

Воспользовавшись паузой, ушла спать и Мэгг Морриган. А вот Марион уходить не хотелось. Она прикорнула у костра, то засыпая, то просыпаясь. О чем думала девица Гиацинта, оставалось, как всегда, загадкой. Она продолжала молча смотреть в огонь.

Брат Дубрава и Зимородок слушали разглагольствования Бобо Гостомысла, ожидая удобного момента, чтобы снова завести речь о переправе.

Разговор причудливо вился, затрагивая любую тему, кроме этой. Когда Марион проснулась в очередной раз, то обнаружила, что гостей прибавилось. Кроме барсука, у костра сидела енотовидная собака. Характерные «очки» на морде придавали ей чрезвычайно ученый вид. Это впечатление усугублялось академическими манерами животного.

Говорила преимущественно енотовидная собака. Барсук благосклонно кивал, время от времени вставляя замечания. Остальные, подавленные ученостью гостьи, безмолвно внимали.

– Гипотеза об отсутствии у Шибабы Глухонемого ума признана мною несостоятельной, – профессорским тоном вещала енотовидная собака.

Освальд фон Штранден слушал с неослабевающим вниманием. Проблема была чисто академической, практического интереса не представляла и поэтому имела несомненное отношение к философии счастья. Штранден держался той точки зрения, согласно которой максимальное счастье в первую очередь доставляют человеку абсолютно бесполезные вещи.

– У Шибабы Глухонемного ум есть, – продолжала енотовидная собака. – Для меня это бесспорно.

– Умище! – вставил барсук. – Умище!

– Об этом свидетельствует, в частности, наличие у Шибабы сложной и высокоразвитой письменности. Я предполагаю, что это – иероглифическое письмо на стадии перехода в иератическое. Достаточно проанализировать следы когтей во всем их комплексном многообразии, чтобы увидеть за этими глубокими бороздами, оставленными в песке…

– Между прочим, ученая коллега, – тут барсук слегка поклонился в сторону енотовидной собаки, – составила глубоко обоснованный словарь перевода так называемых «иероглифов Шибабы».

Енотовидная собака потерла переносицу лапой, словно поправляла очки.

– Кроме языка словесного, мною был сделан также перевод на язык следов и иных меток. Я посвятила не один десяток лет работе над текстами Шибабы. Я называю его «Великим Безмолвствующим Немым».

– Я уверен, что все присутствующие с наслаждением услышат творения Великого Безмолвствующего в доступном, но высокохудожественном переложении, – напыщенно произнес барсук.

Енотовидная собака нацепила на морду сурово-скорбное выражение и принялась декламировать с подвывом:

В подводных глубинах

Дремлют холодные гады.

О, шишек янтарь в поднебесье!

– Браво, браво! – вскричал барсук.

Енотовидная собака опустила глаза, выдержала небольшую паузу и продолжила:

Хруст костей на зубах,

Мягкой тушки во рту трепетанье…

Хороши по весне молодые крольчихи!

Барсук судорожно перевел дыхание.

– Простите, – пробормотал он. – Всякий раз, когда слышу, наворачивается слеза…

– А вот мое любимое, – молвила енотовидная собака строго:

След когтей на песке

Затянуло жестокое время.

Кверху брюхом подруга всплыла…

Перед глазами Марион все расплылось, и она провалилась в мягкую черноту сна. А ночь вокруг нее продолжалась. Гудели голоса, иногда раздавался сдержанный смех, потрескивали дрова, бесконечно плескал чай.

В следующее свое пробуждение Марион увидела выхухоль. Впрочем, барсук и енотовидная собака никуда не делись. Барсук раздувал щеки, сыто и ласково щурился и кипел бодростью. Енотовидная собака со скорбным видом пила чай. Выхухоль держала в лапе кусок коры, исчирканный когтями, и монотонным голосом зачитывала:

– «…шелест раздвигамой осоки и мошки, мошки, что вьются над поверхностью воды, и стук твоего хвоста о воду… о, запах твоих желез, оставленные тобою метки сквозь пространство и время, следы твоего пребывания в мире – сейчас, когда твоя распятая тушка висит меж стволов, и скорбный оскал, и рои безбоязненных мух над тобою…» – Она отложила кусок коры и пояснила: – Это роман-размышление, роман-притча. Действие происходит в ту страшную эпоху, когда эти леса кишели охотниками. Замысел пришел ко мне внезапно, почти случайно. Я глубоко проработала психологические мотивации. Мои читатели – персоны интеллектуальные и не без юмора. Работать для такого читателя – ответственно и радостно. Я не люблю однозначности. Мои герои не всегда прямолинейны. Они совершают поступки в точном соответствии с иррациональной логикой жизни.

Глаза Зимородка выпучивались все сильнее. В голове у Марион слегка гудело. Она подумала, что одному только Штрандену под силу что-либо понять в этой зауми, однако, к ее удивлению, в разговор вступила Гиацинта.

– Считаете ли вы иррациональное страдание неотъемлемой частью бытия? – спросила дочь Кровавого Барона.

Выхухоль одобрительно кивнула:

– С вашего позволения, я прочту вам еще один отрывок…

Она вынула из сумки, висевшей у нее на плече, еще один кусочек коры, поднесла его к глазам, несколько мгновений вглядывалась в написанное, улыбаясь, и наконец прочла:

– «…Я в дубильной мастерской, страшный запах дубильных растворов, распялки, крючья, острые тонкие ножи для выскабливания шкурок… в углу, бесформенной сизой массой, лежит то, на что я боюсь взглянуть. В дубовом корытце мокнет все, что от тебя осталось. От твоих прикосновений, от твоей любви. Я узнаю этот хвост, что столько раз бил по воде, призывая меня на любовный пир. Искаженная до неузнаваемости морда – она все же твоя… твоя…»

Голос выхухоли прервался. Гиацинта порывисто встала, приблизилась к писательнице и опустилась перед ней на колени.

– Позвольте вас поцеловать! – пылко прошептала дочь Кровавого Барона. – Вы прозрели все тайны моего истерзанного сердца!

Выхухоль внезапно вытянулась в струнку и мелко задрожала.

– Я угадала… – пролепетала она. – Годы труда не напрасны… Когда читатель, отложив последнюю исчирканную тобою щепку, говорит: «Это мой писатель, я нашел его!», свершается тайнодействие, ради которого писатель и живет…

Марион заснула.

В последний раз из сна ее вырвал высокий, слегка гнусавый голос – как оказалось, цапли. Судя по всему, цапля также принадлежала к избранному обществу здешнего леса.

Енотовидная собака и выхухоль, не слушая цаплю, ожесточенно спорили о выражении «мускусная печаль твоих желез». Енотовидная собака утверждала, что эта фраза исторически не корректна и содержит ряд неточностей. Выхухоль, пуская из пасти пену, огрызалась: «Главная задача художественного текста – затрагивать глубины читательских душ, а не соответствовать чьему-либо представлению об исторической корректности». Барсук утомлял Штрандена рассуждениями о судьбоносной роли высокоинтеллектуальной дичи, в частности, пушнины.

На фоне этих диалогов цапля, совершая длинные глотательные движения, читала:

Небо, полное хлопанья крыльев,

Вдруг роняет серое перо.

Круженье, паденье

Подхвачено тихо волною

Плывет…

Наводящие страх на лягушек

Копьеносные клювы

Не для поцелуев уста юной цапли!

Ей яйцо

Предстояло снести в камышах.

Новой жизни рожденье

Снова небо их примет в себя

Лишь скорлупка яйца

Да перо

Зимовать остаются отныне…

После этого Марион заснула мертвым сном и не просыпалась уже до самого утра.

На следующий день все проснулись поздно. Кострище затянуло мертвым пеплом, трава вокруг костра была истоптана, ночных гостей и след простыл.

Марион умылась у ручья. Судя по солнцу, сейчас было уже около полудня. Чуть поодаль сидела девица Гиацинта и с отсутствующим видом нежилась на солнце. Марион не стала с ней разговаривать и поскорей побежала обратно. Ей очень хотелось горячего чаю.

Вот тут-то и выяснилось, что лесные интеллектуалы выпили за ночь весь чай, съели все сухари и нанесли непоправимый урон запасам сушеного мяса.

Путешественники отнеслись к этому по-разному. Например, брат Дубрава – с полным безразличием. А пан Борживой заявил не без раздражения: «Если всякий барсук будет о себе мнить, то тут не только сухарей – собственной головы не досчитаешься». Зимородок предложил задержаться на день и восполнить припасы с помощью охоты. Мэгг Морриган и Марион взялись набрать грибов и ягод. Девица Гиацинта, вернувшись от ручья и узнав, что случилось, стоически объявила: «Лично я детства привыкла переносить лишения». После этого она улеглась загорать.

Таким образом, этот день одни провели в голоде и лишениях, другие – в охоте и собирательстве. Лишь вечером у Зимородка выдалась свободная минутка, чтобы перемолвиться словечком с Людвигом. Они разговаривали без посторонних и даже без Марион, которая так устала, что заснула сразу после ужина. Зимородок незаметно вытащил у нее из-за пояса Людвига и сказал, что, пожалуй, пройдется.

Людвиг не мог отказать себе в удовольствии и порезвился на славу. Сначала он прикидывался неодушевленным и вообще не подавал никаких признаков жизни. Наконец, когда Зимородок перестал его трясти и бросил в траву со словами «никогда не думал, чтобы тряпичная игрушка могла подохнуть», Людвиг зевнул и как ни в чем не бывало произнес:

– Я тут вздремнул… Вы что-то сказали, ваше высочество? А, это ты, Зимородок! Что надо?

– Ах, ты!.. – Зимородок схватил Людвига, но тут же выпустил и сморщился от боли. Бывший сенешаль укусил его за палец.

– Проклятье, больно как! У тебя же не было зубов!

– Выросли за вчерашнюю ночь, – мрачно сообщил Людвиг. – Пока этого барсука слушал. «Кровавый режим» ему не нравился.

– Да уж, – согласился Зимородок.

– Мне бы на коня, – сквозь свежевыросшие зубы проворчал Людвиг, – да добрый арбалет, да свору гончих – они бы у меня по-другому запели!

– Если повезет, еще запоют, – утешил его Зимородок.

Но Людвиг продолжал кипятиться:

– Это все Огнедум, его шуточки!.. Разве прежде бывало такое? При Ольгерде Счастливом барсуки сидели по своим норам, а цапли – по своим болотам. Поток сознания выхухоли… Смешно! Раньше выхухоль шла на оторочки плащей. Не скажу, что она шла на это добровольно, но уж во всяком случае без всяких «потоков сознания».

– Значит, полагаешь, без Огнедума здесь не обошлось? – задумчиво переспросил Зимородок.

– Уверен. Он настолько отравил собою все королевство, что здесь, похоже, и дышать-то вредно для здоровья.

– Не думаю, чтобы этот ваш Всесведущий специально растрачивал перлы своей магии на какую-то дичь, – возразил Зимородок. – По-твоему, он нарочно посеял семена вольномыслия в здешних барсуках?

– Они отравлены, – повторил Людвиг. – Разве ты не видишь? Вся местная дичь заражена…

– Может, нам и уток есть опасно?

– Может быть, – зловеще проговорил Людвиг. – Очень может быть. Но ты не беспокойся: я буду присматривать за вами. Если у кого-нибудь начнутся необратимые изменения, сразу подниму тревогу.

– Какие, например? – осведомился Зимородок.

– Ну, мало ли. Слабоумие, слюнотечение, катастрофическое облысение… Все это тревожные признаки, не так ли?

– Несомненно, – кивнул Зимородок.

– Я вообще не понимаю, – сказал Людвиг, – зачем нужно было вступать с ними в какие-то разговоры.

– Ты же слышал, – ответил Зимородок, – у них в руках переправа. Где старый брод, ты не помнишь, значит, нам один путь: набить побольше крольчих – и к Шибабе Глухонемому.

– Шибаба, Шибаба, – проворчал Людвиг. – Отродясь никакого Шибабы тут не водилось.

– Не иначе, еще одно ядовитое испарение Огнедума, – предположил Зимородок.

Людвиг помрачнел еще больше:

– А ведь дальше будет хуже.

– Ты уверен, что не можешь найти старый брод?

– Не уверен, – ответил Людвиг. – Тут за двести лет все заросло, но попытаться можно. Сперва, я думаю, нужно добраться до самой реки.

– Вот и договорились, – сказал Зимородок.

До реки оставалось два дневных перехода. Путь лежал через сухой чистый лес; грибов и ягод было довольно. Все приободрились. Гловач и пан Борживой затянули походную песнь. Штранден шагал рядом с Мэгг Морриган и вполголоса с ней беседовал. Даже Гиацинта перестала хромать и как-то раз объявила, что с детства любит пешие переходы и свободно проходит сто двадцать полетов стрелы без передышки.

Второй день этого приятного перехода начался с небольшого недоразумения. Не успели путешественники отойти от места последнего ночлега на три полета стрелы, как Марион хватилась своей торбочки. В торбочке было одеяло. Путешествовать без одеяла ей не хотелось, признаваться в собственной рассеянности – тоже. Поэтому Марион шепнула Мэгг Морриган, что ей нужно ненадолго отлучиться и что она нагонит.

С этими словами девушка юркнула в кусты и со всех ног припустилась бежать обратно к кострищу. Вот и торбочка – висит на нижнем сучке дерева, под которым ночевала Марион. Одеяло, скомканное, валяется внизу.

Марион скатала одеяло, поскорее затолкала его в торбочку и вдруг замерла. На нее кто-то смотрел. Она осторожно огляделась и тут только заметила, что у остывшего костра появилась какая-то странная шевелящаяся куча тряпья. Взгляд исходил оттуда.

Марион попятилась.

Из-под тряпья послышался негромкий высокий голос, который смешливо произнес:

– Некоторые вещи так и норовят потеряться. Знавала я один ухват у себя в доме – верткий был, как ящерица. Вроде бы, точно помнишь, где его оставила, протянешь руку – а его там и нет!

– Такое случается, – согласилась Марион. – Мне ли не знать!

Голос и сам разговор немного успокоили Марион. Мало ли старушек собирает хворост в лесу!

– Ну ладно, – сказала Марион. – Мне пора.

Из кучи тряпья высунулись острый нос и пара прищуренных слезящихся глаз.

– Торопишься? – усмехнулась старуха.

Марион повернулсь к старухе спиной и бросилась догонять своих спутников. Взбежав на пригорок, она мельком оглянулась через плечо и увидела, как незнакомая старуха в развевающихся лохмотьях длинными прыжками несется вслед за ней. При каждом прыжке разлохмаченный подол взвивался почти до колен, открывая костлявые желтоватые ноги и гигантские ступни в стоптанных башмаках. Распущенные седые волосы прыгали по плечам старухи, падали ей на лицо.

У Марион как будто что-то оборвалось в животе, и колени ее подогнулись. Сейчас она горько пожалела о том, что нет с ней Людвига. Людвиг уже второй день путешествовал вместе с Зимородком, указывая дорогу к возможному броду.

Тем временем старуха настигла ее.

– Что вам нужно? – пролепетала Марион. – Я тороплюсь… Вам помочь, бабушка?..

Старуха ничуть не запыхалась. Она глядела на Марион ласково и слегка улыбалась.

– Среди мух в этом году большой переполох, – тихо произнесла она. – Говорят, одна муха родила мушиного короля, а у него три туловища срослись и летать он не может…

– А что он кушает, бабушка? – зачем-то спросила Марион. От страха она почти ничего не соображала.

Пристально засматривая девушке в глаза, старуха безмолвно и ласково смеялась.

– Я пойду… – шепотом сказала Марион.

– Стоять! – вдруг рявкнула старуха. – Разговор не окончен!

Марион переступила с ноги на ногу и глубоко вздохнула.

– Знаешь ли ты, что у меня самая трудная работа на свете? – осведомилась старуха.

Марион решила не возражать.

– У вас очень усталый вид, бабушка, – послушно сказала она.

Слегка опустив веки, старуха еле слышно произнесла:

– Я создаю настоящих людей из молодых несмышленышей. Я закаляю их сердца. Я учу их видеть и понимать. Через боль, через страх они обретают ясность взгляда и твердость сердца. Кровь смывает любую грязь. Главное – отыскать дорогу. Я жду тебя давно. Ты – одна из избранных.

– Избранных кем? – спросила Марион. От старухиных речей в голове у нее слегка туманилось.

– Все мы избраны, так или иначе. Я – чтобы учить и вести, ты – чтобы учиться и идти…

В тот же миг старуха выхватила откуда-то из-под своих лохмотьев большой дерюжный мешок и ловко набросила его на голову Марион. Девушка еще не вполне поняла, что произошло, а сильные костлявые руки сноровисто впихивали ее в мешок. Еще миг – и Марион, сложенная в несколько раз, задыхающаяся в мешке, взлетела на спину старухи. Спина эта оказалась такой угловатой, словно похитительница была набита кирпичами.

Примерно в то самое время, когда Марион совершала свое плачевное путешествие в мешке, Зимородок остановился и спросил:

– Где Марион?

Ему ответила Мэгг Морриган:

– Она отошла на минуту. Сказала, что нагонит.

– Что-то долго нагоняет, – проворчал Зимородок. – Давайте-ка остановимся да подождем ее.

Прошло еще некоторое время. Марион не появлялась.

– Не нравится мне все это, – сказал Зимородок. – Вы оставайтесь здесь, а я вернусь. Может, встречу ее.

– Да, это не помешало бы, – высказалась Гиацинта. – Марион девица бестолковая, могла и заблудиться.

Зимородок сбросил поклажу и быстрым шагом направился обратно к кострищу. Несколько раз он окликал Марион, но безуспешно. Вся эта история все больше и больше тревожила его.

Людвиг разволновался не меньше. Вися на поясе у Зимородка, он пыхтел, что-то ворчал, ерзал, пытаясь лучше разглядеть окрестности.

– Все плохо, – бормотал Людвиг, – все очень плохо…

– Что ты говоришь? – переспросил Зимородок.

– Запах, говорю, какой-то странный.

Зимородок потянул носом:

– Запах? А чем, по-твоему, пахнет?

– Мертвечиной. Вот чем.

Зимородок никакого запаха не улавливал. Да и птиц-падальщиков поблизости не наблюдалось. Но что-то нехорошее здесь явно произошло.

Зимородок пошел медленнее, внимательно разглядывая землю вокруг кострища. То и дело он наклонялся, всматривался во что-то и негромко насвистывал. Людвиг беспокойно дергался у него на поясе.

– Что ты там насвистываешь? – приставал тряпичный сенешаль. – Ты можешь мне сказать, что ты там насвистываешь? Где ее высочество? Ты можешь мне сказать?

Зимородок, не обращая на него внимания, продолжал свой обход. Наконец он остановился.

– Какой ты все-таки нетерпеливый надоеда, – упрекнул он сенешаля. – Вот, посмотри. Здесь должно быть девять пар следов. Во-первых, мои, вот они. Это след мягкого сапога. Такие же следы, только поменьше, – у Марион. Вот босые ноги. Нога с растопыренными пальцами, уверенная – это Мэгг Морриган. Рядом след крупнее, его оставил босой мужчина.

– Брат Дубрава, – сказал Людвиг.

– Именно. А эта узкая ножка с поджатыми пальцами…

Людвиг смотрел на след Гиацинты, втайне радуясь тому, что на его тряпичной мордочке не отражается никаких чувств. Будь он человеком, он поцеловал бы этот след…

Зимородок, разумеется, ничего не заметил.

– Дальше. Вот эта ножища в сапоге с характерными трещинами на подошве… Э, Людвиг, ты меня слушаешь?

– Разумеется. Это след пана Борживоя. Я очень внимательно слушаю.

– Рад за тебя. Эти нелепые косолапые отпечатки – Гловач. Добротная городская обувь – Кандела. Дешевые ботинки, подбитые гвоздями, – философ…

– Замечательно! Но где Марион?

Зимородок замер, не отвечая. Затем он наклонился так стремительно, словно хотел клюнуть кого-то в траве.

– Стой-ка… а это что такое?

– Где? – пискнул полузадушенный Людвиг.

Зимородок выдернул сенешаля из-за пояса и бросил в траву:

– Смотри сам. Это какой-то чужой след. Видишь? Огромные растоптанные ботинки. Ни у кого из нас таких нет. Здесь был кто-то еще.

Семеня на культяпках, Людвиг обежал чужой след, зачем-то дважды понюхал его, после чего чихнул и уселся, тряся головой.

– Мне тоже он не нравится, – сказал Зимородок.

Он взял Людвига на руки и двинулся по незнакомым отпечаткам. Они все время шли рядом со следом Марион, иногда перекрывая его.

Спустя короткое время преследователи оказались на холме. Вот тут-то Зимородок остановился и завертелся на месте, как охотничья собака. Увиденное заставило его побледнеть: здесь Марион долго стояла на месте, а рядом с ней топтались чужие башмаки… затем с холма спустились только башмаки. След Марион исчез.

– И куда же она подевалась? – спросил Людвиг, когда Зимородок поделился с ним своими наблюдениями. – Не могла же она улететь?

– Зато Стоптанный Башмак стал гораздо тяжелее, – заметил Зимородок. – Теперь он глубже впечатывается в землю.

– Ты хочешь сказать, что этот неведомый в башмаках съел нашу Марион? – ужаснулся Людвиг.

– Вряд ли, – успокоил его Зимородок. – Кто бы он ни был, наверняка оставил бы платье… кости бы целиком не сгрыз… Да и голову ни один хищник не съедает без остатка.

– Утешил, – буркнул Людвиг.

– Я уверен, что ее похитили, – сказал Зимородок.

Людвиг впал в лихорадочное состояние:

– Каков план действий?

– Сначала выследим, куда он ее уволок. Потом я оставлю тебя наблюдать и пойду за подмогой.

– Ну так иди, выслеживай! Что ты тут прохлаждаешься?

Зимородок пустился едва не бегом. След был хорошо виден, и Зимородок шел по нему так уверенно, словно кто-то нарочно проложил для него дорогу.

Лес вокруг становился все гуще, кроны деревьев смыкались в вышине – внизу было почти темно.

Вдруг впереди появился просвет. Зимородок пошел медленнее, стараясь не шуметь, а затем и вовсе остановился.

– Странно… – заговорил Людвиг.

– Говори тише. Что странно?

– Муравьи. Можно подумать, где-то поблизости открыли муравьиный сейм. Кстати, ты стоишь у них на пути.

Зимородок глянул вниз и поспешно отошел в сторону. Людвиг был прав. К прогалине вело множество муравьиных троп. Красные и черные муравьи перли вперед неудержимым потоком.

– Куда же это их несет? – пробормотал Зимородок.

– Боюсь, туда же, куда и нас, – мрачно ответствовал Людвиг.

Они прошли еще несколько шагов и опять остановились.

На краю поляны находился колодезный сруб. Это был старый, покрытый плотным темно-зеленым мхом сруб в виде домика с островерхой крышей и длинным медным воротом. Земля возле колодца была мокрой – несомненно, им недавно пользовались. Уже знакомые следы стоптанных башмаков не оставляли сомнений в том, кто именно брал из колодца воду.

Но куда больше настораживала большая серая сова, сидевшая на крыше и, противу всяких совиных обычаев, не спавшая днем. Ее круглые желтые глаза наблюдали за пришельцами. Когда Зимородок шагнул поближе, сова неожиданно надула перья, переступила с ноги на ногу, повернула голову назад и зловеще ухнула несколько раз.

Зимородок плюнул:

– В поганое место мы угодили! Ты что, не мог предупредить заранее, что здесь такое водится?

– Откуда мне было знать? Раньше здесь такого не водилось, – огрызнулся Людвиг.

Зимородок осторожно обошел колодец и почти сразу увидел второй. Он был таким же старым, и им тоже недавно пользовались. На крыше этого второго колодца также находилась сова, но, в отличие от первой, эта была совершенно дохлой. К ее иссохшему тельцу еще крепились изрядно поредевшие тусклые перья, а костлявые ноги мертво вцепились в древесину сруба. Однако и эта дохлая сова не теряла бдительности. Она издала хриплый звук, больше напоминавший карканье. Головой она, правда, не вертела, видимо, боясь ее уронить.

– Я бы поостерегся пить отсюда воду, – прошептал Людвиг.

Зимородок выбрался на поляну и присел на корточки, спрятавшись в высокой траве. На противоположном конце поляны находился нарядный домик весьма причудливого вида. Он был кривобоким, и стены его не падали, казалось, только благодаря какому-то колдовству. Над маленькими окнами нависали толстые розовые наличники. Сверху на домик была нахлобучена крыша песочного цвета, расчерченная на странные мелкие квадратики.

Над домом стоял непрерывный гул, и воздух вокруг дрожал, словно от сильного жара. Присмотревшись, Зимородок увидел, что это тучи ос, мух и мошек. В воздухе висел густой запах кондитерской.

– По-моему, это глазурь, – сказал Людвиг. – При дворе короля Ольгерда часто подавали пироги с глазурью. У нас был такой кондитер, не помню, как его звали, – он каждый раз придумывал что-нибудь новенькое. Глазурь там разного цвета, начинка, крем… А главное, пироги у него были размером вот с этот дом, не меньше. Я когда только-только куклой стал – не поверишь! – вспомню эти пироги и плачу…

– Как ты думаешь, – осведомился Зимородок, – Стоптанный Башмак затащил Марион к себе в хижину для того, чтобы угостить ее пирогами?

– Какая ужасная мысль! – шепотом вскричал Людвиг.

– Пироги? – удивился Зимородок.

– Вдруг он решил пустить ее высочество на начинку? Знаешь, был такой случай: одна девочка пошла в лес и повстречала людоеда…

– Подкрадись-ка ты к окошку, загляни и посмотри, что там происходит, – перебил Зимородок.

– А если он заметит? – спросил Людвиг.

– Прикинешься ветошкой, – безжалостно ответил Зимородок.

Людвиг заковылял, переваливаясь с боку на бок, и скоро высокая трава скрыла его.

Старуха бесцеремонно вытряхнула Марион из мешка. Марион казалось, что каждая косточка у нее в теле изумлена и никак не может прийти в себя. От страха и обиды она едва не плакала.

Старухи не было видно, и у Марион нашлось время оглядеться по сторонам. Она находилась в небольшой светлой комнатке с белыми покосившимися стенами. Свет проникал не только в маленькие окошки, но и сочился сквозь стены.

Помещение было полно диковинных вещей. Имелись тут куклы с красивыми надменными лицами, разодетые как герцогини и принцессы; искусственные цветы с тонкими золотистыми лепестками; раскрытые шкатулки, из которых гроздьями вывешивались бусы, венки из цветов, лент и колокольчиков; два свадебных платья, несколько стеклянных шариков с плавающими внутри рыбками и маленькая деревянная карусель, которую нужно было запускать торчащим сбоку золотым ключиком.

Марион с трудом поднялась и принялась слоняться по комнате, рассматривая все эти чудеса. От приторного запаха девушку слегка мутило.

– Красивые вещицы? – неожиданно спросил за спиной вкрадчивый голос.

Старуха была здесь! Теперь Марион хорошо видела ее страшненькие ласковые глазки и крупные, почти мужские черты лица.

– Ну, и какая из них тебе глянулась больше всех?

Марион, не отвечая, смотрела на старуху и тяжело дышала ртом.

Старуха продолжала улыбаться:

– Ну, моя сладенькая, которая игрушечка на тебя глядит? Может быть, куколка?

– Может быть, куколка, – прошептала Марион.

Старуха меленько затряслась от хохота:

– А из куколок которая?

Марион молчала. Она понимала, что с ней завели какую-то игру, но не могла взять в толк, по каким правилам ей играть.

Старуха неожиданно перестала улыбаться.

– Власть одного существа над другим начинается с подчинения. Все, кто властвуют, когда-то подчинялись. У меня за плечами жесткая школа повиновения. Из этой школы выходят по-настоящему сильными. «Свет», «Боль» и «Сила» – на языке Повелителей эти слова звучат одинаково. А сейчас возьми куклу и оторви ей голову!

Марион посмотрела на хрупкую изящную куклу, потом на старуху. Та с жадностью наблюдала, чуть подрагивая крыльями ноздрей.

– Давай, – свистящим шепотом приказала она.

Марион взяла куклу в руки, пригладила золотистые локоны, видневшиеся из-под шляпки.

– Чтобы отсечь голову одним ударом, палач должен очень любить свою жертву, – изрекла старуха. – Меня зовут Маргарита, но ты можешь называть меня Гретель.

Марион тихонько потянула куклу за голову. Голова крепилась к туловищу на тоненькой проволоке и, как выяснилось, легко снималась.

Старуха захохотала.

– Ты боишься! – закричала она. – Твое нутро спит! Рви, рви! С хрустом!

– Но это и в самом деле очень опасно, госпожа Гретель, – чуть осмелев, возразила Марион. – Вы знаете, одна девочка оторвала голову кукле, а потом оказалось, что это не простая кукла, и – бац! – жену одного аптекаря нашли потом без головы. Это был такой случай.

– А ты можешь научиться… Можешь… – протянула старуха. – Это совсем просто.

Она несколько раз взмахнула руками и медленно, словно отодвигая что-то тяжелое, направила раскрытые ладони к Марион. Марион, моргая, смотрела на напряженное лицо старухи с опущенными веками и ощущала крайнюю неловкость.

– Поняла? – будничным голосом спросила Гретель и опустила руки.

– Нет, – честно призналась Марион.

– Ладно, попробуем по-другому. Встань!

Марион послушно встала.

– Закрой глаза! Сейчас я, не прикасаясь к тебе руками, заставлю твое тело колебаться, как травинка на ветру! – Гретель снова протянула ладони, надула жилы на шее и принялась совершать движения от себя и к себе, словно выдвигала и задвигала ящик комода. – Видишь, как просто, – приговаривала она при этом распевно, – моя сила лишает тебя воли и заставляет колебаться.

Боясь разозлить старуху, Марион украдкой подглядывала за ее манипуляциями и старательно наклонялась то вперед, то назад. Ею постепенно овладевала тоскливая скука. Было очевидно, что старуха взялась за нее всерьез.

Та наконец перестала водить руками и быстро спросила:

– Поняла?

– Да, – соврала Марион.

– Назови цвет.

– Какой цвет?

– Первый попавшийся. Не думай. При обучении нельзя думать.

– Красный, – сказала Марион.

– Животное?

– Медведь.

– Растение?

– Роза. Нет, лучше ромашка.

– Ты – заурядная личность, – объявила старуха. – Заведи вот эту карусель!

Марион подошла к игрушечной карусели и несколько раз повернула ключик. Деревянные лошадки стронулись с места и тихо поплыли по кругу.

– Что ты видишь? – спросила старуха.

– Карусель, – ответила Марион недоуменно.

Госпожа Гретель откинула назад голову и громко захохотала.

– Для чего люди едят человеческое мясо? – спросила она, снова переходя на тихий вкрадчивый тон.

Марион тоскливо озиралась вокруг.

– Не знаю, – выдавила она.

Старуха хлестко ударила ее по щеке. Марион вскрикнула.

– Думай! – приказала старуха.

– Ну, с голоду… – неуверенно сказала Марион, потирая щеку.

– Власть! – зашипела старуха. Теперь она нависала над Марион, словно намеревалась ее проглотить. – Подмять под себя! Растоптать! Убить! Поглотить!

– Ясно, – пискнула Марион, приседая.

– Это в воздухе, – шепотом сказала старуха. – Запомни, это в воздухе…

И вышла, бросив Марион одну.

Марион села на пол и безутешно разревелась.

И вдруг под окном послышался знакомый хрипловатый басок:

– Я все видел, ваше высочество. Это чудовищно! – И вслед за тем в окошке показалась мордочка Людвига.

– О Людвиг, Людвиг!.. – Марион все всхлипывала и не могла остановиться. – Беги к ним, скажи им, где я!

Тут она представила себе, сколько времени займет у Людвига дорога, и разрыдалась пуще прежнего.

– Я ужасная дура! Я забыла одеяло… А эта! Она уже там ждала…

– Мы все знаем, – торжественно объявил Людвиг. – Зимородок, пользуясь моими советами, распутал эту историю в два счета. По следам. Он пошел за подмогой. Кстати, сколько ИХ?

– Кого? – не поняла Марион.

– Злодеев в стоптанных башмаках.

– Пока один, то есть одна…

Людвиг засунулся поглубже в комнату.

– Мне кажется, я тут кое-кого узнаю… – пробормотал он.

Марион обернулась:

– Кого?

– Вон та каруселька… Отойдите немного в сторону, ваше высочество… Да, да, эта гнедая, и вон та серая в красных яблоках… Не думал, что еще увидимся. Столько лет в одном мешке…

– Ты хочешь сказать, что эту карусельку делал Косорукий Кукольник? – удивилась Марион.

– Хочу сказать? Да я это уже сказал. – Людвиг слегка присвистнул, старая пружина внутри карусельки скрипнула, и лошадки медленно двинулись по кругу. – Они узнали меня! – обрадовался Людвиг.

Страшная тяжесть, сжимавшая сердце Марион, вдруг отступила. Она осторожно одела голову куклы обратно на туловище. Кукла пропищала «спасибо» и поправила шляпку.

– Вот вы и улыбаетесь, ваше высочество, – удовлетворенно произнес Людвиг. – Кстати, почему бы вам не выйти отсюда?

– Здесь нет дверей, – объяснила Марион. – А в окошко я не пролезаю.

– А как же… ЭТА… входит и выходит?

– Понятия не имею.

Снаружи послышались голоса, пронзительный вой старухи и боевой клич пана Борживоя.

– Начинается! – возбужденно заверещал Людвиг. – Они уже здесь! Вперед! На битву!

Он ловко вскарабкался в окно и плюхнулся на пол рядом с Марион.

Зимородку не пришлось далеко идти за подмогой. Все его спутники во главе с Мэгг Морриган уже приближались к поляне. Зимородок столкнулся с ними нос к носу.

– Она жива? – спросила Мэгг Морриган.

– Судя по всему, похищена.

– Кем? Для чего? Ее пытали? – посыпались вопросы.

– Ситуация не вполне ясна, – ответил Зимородок.

– В подобных случаях обычно производят рекогносцировку, – заметил Освальд фон Штранден.

– Иди ты в болото со своей ренсцировкой! – взревел пан Борживой. – Мое слово: штурмовать!

– Мне кажется, безоглядно и неразумно бросаться в бой… – заговорил Кандела.

Гловач двумя пальцами взял его за горло и внятно произнес:

– Пока ты тут рассуждаешь, этот гад уже, небось, отпиливает бедной девочке ногу!

Гиацинта побледнела и прикусила губу.

Брат Дубрава вышел вперед и серьезно произнес:

– Пан Борживой прав, времени нет. Пусть он со своей саблей идет вперед, Зимородок прикроет его стрелами, а мы все возьмем палки и будем помогать нашим товарищам, как сможем.

– За это люблю! – Пан Борживой сгреб Дубраву за плечи и наградил жарким поцелуем. Затем он выхватил из ножен старую саблю и с топотом побежал к белому домику.

Зимородок положил стрелу на тетиву и двинулся следом, быстрым зорким взглядом окидывая окрестности. Остальные двинулись следом. Отстали только Гиацинта, которая долго и придирчиво выбирала себе дубину поизящней, да Вольфрам Кандела – он почему-то считал, что в атаку лучше ползти по-пластунски.

Гретель ждала их на крыше своего домика. Распущенные седые волосы падали ей на лоб и плечи. Подпустив врагов поближе, она испустила громкий вопль.

– Эго-гой! – жизнелюбиво откликнулся пан Борживой.

Старуха широко развела руки и медленно соединила их. Между ее пальцев пробежали искры, седые космы встали дыбом. Выдернув из-за пояса широкий кухонный нож, она прыгнула с крыши. Еще в воздухе ее пронзила стрела Зимородка. Она не успела пустить в ход оружие – пан Борживой ударил ее саблей наискось, от плеча до пояса и… ничего. Клинок прошел сквозь тело Гретель, как сквозь масло. Даже крови не показалось.

Борживой ошеломленно смотрел на старуху. У подбежавшего Зимородка наготове была вторая стрела. Старуха засмеялась и ловко вскочила на ноги.

– Меня вострой сабелькой не возьмешь! – почти пропела она и закружилась на месте. Развевающиеся лохмотья так и мелькали перед глазами.

Подбежавший Дубрава громко крикнул:

– Руби ее тупой стороной! Тупой!

Страшно выкатив глаза и оскалив зубы, пан Борживой перевернул саблю…

Раздался скрежет, как будто кто-то пытался пилить ржавый металл. Повалил черный дым, и старуха разделилась на две половины. Обе они, визжа и завывая, продолжали вертеться. Брату Дубраве вдруг почудилось, что в этом нечеловеческом визге он различает слова:

Хорошо тому живется,

У кого одна нога!..

Тем временем Борживой рассек одну половину еще раз пополам. Нога куда-то ускакала, а часть туловища с рукой и половинкой головы начала стремительно испаряться. Вторая половина загорелась.

Нога же ускакала довольно далеко и дважды наступила на Канделу, прежде чем Гиацинта уложила ее ударом дубины.

– Никогда такого не видел! – отдуваясь, заявил пан Борживой. – Кстати, на что она рассчитывала супротив меня?

Ответа на свой вопрос он не получил. Подошла Гиацинта с дубинкой на плече.

– Ну как? – осведомилась дочь Кровавого Барона. – Надеюсь, все чудовища мертвы? Я тут расправилась с одним. Здесь главное, чтобы оружие было по руке.

– Это точно, – согласился пан Борживой.

– По-моему, кто-то кричит, – сказал Зимородок. Он поднял руку, и все замолчали.

– Я здесь! – донесся голос Марион. – Выпустите меня!

– Вон она, в окне, – сказал Гловач и неожиданно заорал: – Держись, Марион! Мы тебя вытащим!

Гиацинта с недовольным видом потерла ухо.

– Здесь нет двери! – крикнула Марион. – Надо стены ломать!

Только теперь, когда страшная старуха была уничтожена, появилось время заняться домиком, где была заточена Марион.

– И правда, нет дверей, – сказал Гловач. – Вот чудеса-то!

– Ой, осы! – Девица Гиацинта наморщила нос. – Ненавижу!

– Не нужно махать руками, они и не тронут, – посоветовал брат Дубрава.

– Кстати, откуда здесь столько ос? – задумчиво произнес Зимородок.

– И муравьев, – брезгливо добавила Гиацинта.

– Вот именно, – произнес Кандела, присоединяясь к остальным. Он был измазан землей и сильно искусан насекомыми. – Муравьев здесь видимо-невидимо. Не знаю, как жив остался. Они меня заели.

– Заели… – пробормотал Дубрава. Он подошел к дому и, слегка наклонив голову, вдруг, к удивлению окружающих, вцепился зубами в наличник.

– Что это с ним? – спросил Кандела. – Никак рехнулся наш праведник?

Мэгг Морриган хлопнула себя по лбу:

– Ну конечно!.. Вот уж не думала, что на самом деле когда-нибудь увижу…

Брат Дубрава повернулся, и все увидели, что подбородок у него в крошках.

– Домик-пряник! – закричала Гиацинта. – Надо же! Домик-пряник!

– В архивах мне попадались описания самых удивительных памятников архитектуры, – сказал Штранден. – Здания из бумаги, из палой травы, из шелковых тканей… Да, да, припоминаю… Встречался мне в «Архитектурном бревиариуме» раздел «Строения из кулинарных компонентов»…

– Нужно прорубить в нем дверь! – предложил Зимородок.

– А заодно запастись в дорогу сладостями, – добавила Мэгг Морриган.

За дело взялись радостно и вскоре проломили в стене довольно большое отверстие.

– Крошек-то, крошек, – ворчала Мэгг Морриган, собирая обломки пряника, шоколада, вафли, карамелей и складывая их в короб.

Пан Борживой вошел в раж и рубил пряник саблей, приговаривая: «А мы его так! А мы его вот так!»

Скоро пролом был настолько велик, что Марион свободно выбралась наружу.

– А я больше всего люблю шоколад, – заявила она, набивая карманы передника.

Уходя, путешественники оставили на поляне полуобъеденную избушку и три черных зловонных лужицы. Так окончила свой земной путь старуха Гретель.

– В конце концов, все обернулось к лучшему, – рассуждал философ Штранден, идя по тропинке. – Если бы Марион не попалась этой странной даме, не было бы у нас сейчас сладостей.

– Мне говорили, что все умные люди любят сладкое, – заметила Мэгг Морриган.

– Дураки тоже любят, – отозвалась Марион, которая непрерывно жевала шоколад. – Как это я сразу не догадалась прогрызть в стене дыру?

– Интересно, почему пряник не пострадал во время дождя? – сам с собой вслух рассуждал Штранден.

– И где она брала муку, сахар и все остальное? – добавил Гловач.

– Я бы сейчас выпил чаю, – объявил пан Борживой.

– Чаю нет, – сказала Мэгг Морриган. – Я могу заварить травы.

– Тогда подождите здесь, а я схожу за водой, – предложил Зимородок. Желающих возражать не нашлось. Все охотно уселись отдыхать, а Зимородок вернулся на поляну, к колодцам.

Живая сова уже улетела, а дохлая по-прежнему была на месте. Зимородок остановился и задумался. Два колодца… для чего старухе два колодца? Если возможен домик-пряник, то отчего же не быть и другим чудесным вещам? К примеру, там живет какая-нибудь щука, выполняющая желания. Или, скажем, вместо воды – вино. Впрочем, что гадать, когда можно проверить.

Недолго думая, Зимородок открыл колодец, на котором не было совы, и заглянул в него. Щуки там, правда, не наблюдалось, зато имелось довольно добротное берестяное ведро. Зимородок зачерпнул воды – это была именно вода. Повинуясь наитию, он с размаху окатил дохлую сову.

Дохлая сова мучительно шевельнулась, закряхтела, медленно повернула голову. Затем разжала когти и мешком повалилась на траву. Она была слишком облезлой и слишком долго оставалась мертвой, чтобы сразу взять и упорхнуть. Теперь она лежала на боку и слабо шевелила перьями на шее.

Зимородок предвидел нечто подобное, но тем не менее был поражен.

– Вот так-то, – пробормотал он. – Мы, значит, шевелимся… Ну-ка, а что за пойло у нас во втором колодце?

С этими словами он открыл второй колодец и набрал полное ведро воды оттуда. Лежащая на земле сова, казалось, следила за ним полными ужаса круглыми глазами. Когда Зимородок поднял ведро, сова забилась на месте и несколько раз бессильно всхрапнула.

– А, не нравится! – обрадовался Зимородок. Он щедро полил сову, которая тотчас обмякла и прямо на глазах начала покрываться густыми перьями.

Зимородок поставил ведро на землю и задумался.

– Итак, один колодец оживляет, второй – покрывает перьями. Это уже кое-что. Неплохо бы запастись водичкой из того и другого. Что ж, нет ничего проще. Нужно взять вторую фляжку у Марион… А потом главное – не перепутать фляжки.

Зимородок на прощание оживил сову и отправился за второй фляжкой. Единственное, что не устраивало его во всей этой истории, было то, что все остались без чая.

К вечеру следующего дня путешественники вышли на берег Красной реки. Закат пылал. На востоке, в холодной синеве, горела первая звезда. На противоположном берегу лес слегка отступал от воды, оставляя свободной широкую полосу.

– Переправляемся завтра, – сказал Зимородок. – А сегодня предлагаю как следует отдохнуть и выспаться.

Все засуетились, устраиваясь на ночлег, и вдруг Зимородок заметил силуэт незнакомого человека, который стоял, прислонившись к дереву.

Зимородок осторожно приблизился к незнакомцу, поздоровался и замолчал, разглядывая чужака и ожидая каких-либо разъяснений.

Незнакомец был одет в роскошный бархатный кафтан зеленого цвета. Рукава по старинной моде имели многочисленные разрезы, сквозь которые проглядывала белоснежная рубашка. Узкие штаны, также бархатные и шитые золотом, и щегольские сапожки из мягкой кожи менее всего подходили для прогулок по лесу. На голове незнакомца красовалась шляпа с необъятными полями и огромными перьями.

Не отвечая на приветствие Зимородка, франт невозмутимо щелкал орешки и поглядывал на реку. Потом он неожиданно произнес:

– Красивый закат сегодня.

– Закаты всегда красивы, – отозвался Зимородок.

– Кроме тех, которых мы не видим, – возразил незнакомец.

– Как это?

– А вот так! Сидишь себе в комнате, и вдруг стало темно, пора зажигать свечу – вот тебе и весь закат.

– А, – сказал Зимородок. – Тогда конечно.

– Да много ты понимаешь!.. – Незнакомец выплюнул очередную скорлупку. – Это что у вас там готовится? Ужин?

– Предположим, – хмуро отозвался Зимородок. Ему не нравился тон незнакомца.

– Хочешь орешков? Я, пожалуй, поужинаю с вами. – И легкой, слегка танцующей походкой, будто скользя по паркету, незнакомец направился к костру. Озадаченный Зимородок поплелся следом.

Незнакомец тем временем непринужденно уселся у костра. Поначалу он молчал, с любопытством разглядывая окружающих. Их недоуменные взгляды его ничуть не смущали.

Наконец пришелец как ни в чем не бывало заметил:

– Знатные пряники у вас! Где только вы такие раздобыли здесь, в лесу?

– А вам не все ли равно, господин хороший? – ответила Мэгг Морриган.

– Да уж не все равно, если спрашиваю.

– Можем показать место, там еще много осталось.

– Да уж, там осталось, – согласился незнакомец. – И, кстати, не только пряники. Не так ли, ваше высочество? – обратился он к Марион.

Марион так и ахнула:

– Косорукий Кукольник! Это вы! А я-то сижу и думаю, кого вы мне напоминаете!

– Орешков хотите, ваше высочество?

Марион подошла поближе, и Косорукий Кукольник насыпал ей полную горсть.

– Людвиг еще с вами? – спросил он, понизив голос.

– Конечно. Мне тогда за него так влетело!

Косорукий Кукольник захихикал:

– Без этого нельзя, без этого нельзя… Пожалеешь розгу – испортишь ребенка.

Марион покраснела:

– Какой вы все-таки злой человек!

Косорукий Кукольник захихикал еще громче.

– О, о! Я такой мерзкий, злой старикашка! – с удовольствием подтвердил он. – Кстати, как дела у малыша Людвига? Он не самая удачная моя работа, но все-таки…

– Людвиг – мой самый лучший друг! – объявила Марион.

– Где же он? Что-то его не видать…

– Я здесь, – прошептал Людвиг, высовываясь из-за пояса Марион.

– Ба! – завопил Косорукий Кукольник. – Господин Людвиг-Готфрид-Максимилиан фон Смерден цу Пферден, собственной персоной! А что так скромно? Для чего шепотом? Где шествие белых слонов? А, понимаю, вы здесь инкогнито. От кого таимся?

– Да тише вы, – зашипел Людвиг. – Охота вам меня позорить!

Косорукий Кукольник оглушительно захохотал:

– Понятно-понятно, мы стесняемся! Мы, стало быть, влюблены! Кто же сей предмет нашего обожания? Не Марион – уж она-то все про тебя знает. Костлявая, скорая на руку, все в жизни повидавшая лесная маркитантка? Оч-чень сомнительно! Остается унылая девица в штанах с нелепым гнездом на голове, которое она считает прической. Браво! Превосходный выбор! Отчего же она до сих пор еще не герцогиня фон Катцен унд Шатцен?

Людвиг лязгнул зубами, и Кукольник поспешно отдернул руку.

– Ну-ну, я пошутил. В высшем свете теперь так шутят. Я нарочно наводил справки. Кстати, для тебя же старался. Хочешь орешков? Откуда у тебя зубы? Я тебя без зубов делал.

– Выросли, – проскрипел Людвиг.

– В самом деле, – вмешалась Марион, – почему вы так с ним разговариваете?

– Почему? – Косорукий Кукольник поднялся во весь рост. Его огромная тень шевельнулась на фоне деревьев. – Потому что я страшно зол на вас! – громким звучным голосом объявил он. – На всех, без исключения!

Пан Борживой побагровел.

– Всякий франт будет мне… – начал он.

– Молчать! – властно произнес Кукольник. Как ни странно, Борживой замолчал и смущенно запыхтел. – Я был сегодня там. Ел там эти пряники.

– Если вы по поводу вашей покойной родственницы… – встревоженно начал Кандела. – Кажется, ее звали госпожа Гретель? Такая пожилая дама, с несколько эксцентричным характером? Прошу учесть, я с самого начала был против! Между прочим, она первая совершила нападение. Ее левая нога дважды пнула меня в поясницу.

– Мне дела нет до этой старухи, – презрительно отозвался Косорукий Кукольник. – И родственников у меня отродясь не было. Но вы бросили там их! – И непонятно каким образом в руках у него оказались деревянные лошадки, куклы и шарики с плавающими внутри рыбами. – Вы оставили их на произвол судьбы. Им предстояло мокнуть под дождем, терять краски, покрываться плесенью!

– Не понимаю сути ваших претензий, – произнес Кандела. – Это всего лишь игрушки.

– Ах ты, бедный дурак! – загремел в ответ Косорукий Кукольник. – Сразу видать, что у тебя никогда не было настоящих игрушек!

– Позвольте, я взрослый человек и налого… при чем тут игрушки? – забормотал Кандела, но Косорукий Кукольник даже не заметил этой слабой попытки оправдаться.

– Люди теперь пошли сплошь мелочь да гниль. И игрушки ваши такие же, как вы сами. Сделаны кое-как, сломаются – чинить неохота, проще выбросить и накупить новых. С этого и начинается… А настоящую игрушку берегут годами. Ее штопают и подклеивают, мастерят ей наряды, мечтают передать детям… Вот так должно быть!

– А вы, позвольте узнать, кто? – спросил Освальд фон Штранден.

– Это Косорукий Кукольник, – поспешно объяснила Марион. – Это он рассказал мне о Королевстве Пяти Рек.

– Я? – изумился Косорукий Кукольник. – Ничего подобного! Мне дела нет ни до людей, ни до королевств…

– Но разве не вы спасли Людвига? – защищалась Марион.

– Я сделал это вовсе не из любви к какому-то там Людвигу, – возразил Кукольник. – Я помогаю людям только для того, чтобы помочь куклам.

– Но разве люди – не более высокоорганизованная и достойная… – начал было Штранден. – Я хочу сказать, более высокая цель и…

– Кто-то должен думать и о куклах! – перебил философа Косорукий Кукольник. – Когда старую куклу выносят на свалку, кто-то должен направить туда ребенка из небогатой семьи, который подберет ее и будет любить! Когда старые игрушки перетаскивают на чердак, кто-то должен знать об этом, чтобы в свое время туда забрались любопытные дети и обрели для себя сокровища! Кто будет хранить кукол, попавших в беду? Я, Косорукий Кукольник!

– Вы напрасно так низко ставите людей, – снова заговорил Штранден.

Кукольник сверкнул из-под шляпы глазами.

– Отчего же! Я знавал одну герцогиню, ее звали Доротея Вюртембергская, – она очень много сделала для Маленького Безмолвного Племени. Лучшие мастера ее страны изготавливали крошечные кроватки, креслица и столики, шили одежду и обувь, лепили посуду. Куколки жили в красивых домиках. Герцогиня играла ими и позволяла своим подданным ими любоваться. Превосходная женщина! А впрочем, все вздор. Я бы выпил сейчас чаю с пряниками.

– Кстати, – несколько некстати сказал Зимородок, – вы из-за реки или за реку?

– Когда как.

– А мы за реку.

– А как вы собираетесь переправляться?

– Утро вечера мудренее, – ответил Зимородок.

Косорукий Кукольник ухмыльнулся и скоропалительно объявил, что собирается спать, после чего, не снимая шляпы, улегся у костра и мгновенно заснул.

Путники некоторое время смотрели на спящего, который обрушился на них, как стихийное бедствие.

– Странный он какой-то, – высказался пан Борживой.

– Мне кажется, я когда-то его встречала, – заметила девица Гиацинта.

Ее неожиданно поддержала Мэгг Морриган:

– Забавно! И мне так кажется.

– Да, это очень необычно, – согласился философ.

– А что такого? – возразил Кандела. – Небось, бродит со своими кукляшками по всему белу свету…

– Я думаю, – тихо заметил брат Дубрава, – что каждый из нас когда-то встречал его.

– Только не я, – заявил Кандела.

– Ничего удивительного, – ядовито сказал Гловач.

– Тебя, Кандела, могила исправит, – добавил пан Борживой.

Заснули нескоро, разговаривали шепотом, боясь потревожить сон незнакомца.

Освальд фон Штранден проснулся на рассвете и отправился на берег – любоваться красотами. Виднейшие теоретики счастья утверждали, что вдумчивое и безмятежное созерцание видов природы есть один из важнейших компонентов счастья. Это открытие было сделано несколько веков назад и кочевало из одной диссертации в другую. Штранден стал первым в длинной череде исследователей, кому довелось проверить это на собственном опыте.

Перед рассветом ветер стих. Гладкая, как зеркало, вода отражала розоватое небо. Стволы сосен казались красными. В траве пестрели цветы. Эти поздние осенние цветы вызывали у философа странное умиление. Наклонившись, он понюхал один из цветков, бледно-голубой, источающий слабый аромат дыни.

Неожиданно Штранден чихнул. Потом еще раз. И еще. Радуясь, что находится в стороне от лагеря, он высморкался, но это не помогло. Философ весь обчихался, пока дошел до костра.

Большинство его спутников еще спали, поднялись только ранние пташки – Мэгг Морриган, Зимородок и Дубрава. Дубрава ушел созерцать, а Мэгг Морриган готовила «чайный» напиток из какого-то древесного гриба.

Штранден подумал, что ему станет легче, если он выпьет горячего, но и это не помогло. Он чихал с завидным постоянством и вскоре перебудил весь лагерь.

Проснулся и Косорукий Кукольник.

– Цветочки с утра пораньше нюхаем? – зашипел он.

– А что, нельзя? – огрызнулся Штранден в перерыве между чихами.

– Да на здоровье! – фыркнул Кукольник. – Сами же и виноваты. Теперь ждите, пока не прочихаетесь. Она к берегу и близко не подойдет.

– Почему? – спросила Марион.

– Боится, когда чихают, – объяснил Косорукий Кукольник.

– Кто «она»-то? – осведомился Зимородок.

– Большеухая Берта, – был ответ.

Штранден зажал себе нос и долго-долго не дышал. Затем оглушительно чихнул несколько раз подряд.

– Вы хоть считали их, милейший мыслитель? – с досадой спросил Кукольник.

– Кого? – не понял Штранден.

– Чихи!

– Зачем их считать?

– Чтобы знать, сколько осталось… Цветочек такой бледненький, голубенький, да?

Штранден скорбно кивнул.

– Четыреста шестьдесят два чиха, – объявил Косорукий Кукольник. – Ни чихом больше, ни чихом меньше. Об этом пишет известный исследователь природы Минимус Сидониус в своем философско-поэтическом трактате «Оборванные лепестки, или О растениях-раздражителях». Неужто не доводилось изучать?

Несчастный Штранден покачал головой.

– Ничего, ничего, – утешил его Кукольник. – Опыт – мать науки.

– А теория? – спросил Штранден, чихая. – Теория науке кто?

– Отец! – твердо сказал Кукольник.

Тут у Штрандена пошла носом кровь, его поспешно уложили, подсунули под шею полено. Мэгг Морриган сказала, что сделает холодную примочку. Девица Гиацинта порывалась оторвать для этих целей подол своей рубахи, но у лесной маркитантки нашелся прозаический лоскуток.

Вскоре Штранден уже лежал с примочкой и чихал, чихал…

Наконец чих иссяк.

Понадобилось еще полчаса, чтобы Косорукий Кукольник в это поверил, а незадачливый философ – окончательно пришел в себя. Наконец все вышли на берег, по-прежнему недоумевая: кто такая Большеухая Берта.

Кукольник пронзительно свистнул. Звук далеко разнесся над водами Красной реки.

Сперва ничего не происходило, а затем Кукольник закричал:

– Вот она! Вот она!

Он сорвал с себя шляпу и принялся ею размахивать.

По реке, приближаясь к берегу, сама собою плыла большая ладья. Ни весел, ни парусов на ней не было. Нос, высоко поднятый над водой, представлял собою собачью голову с большими висячими ушами. На корме имелся пушистый хвост, закрученный баранкой. Вообще корма вела себя довольно странно: создавалось впечатление, что она виляет.

– Берта! – радостно обратился к ней Косорукий Кукольник. – Возьми-ка на борт этих девятерых, им позарез нужно на тот берег. Перевезешь и возвращайся. И не озорничай, они плавать не умеют.

Собака преданно смотрела на Кукольника неподвижными нарисованными глазами.

На корму посадили Канделу с Гловачем. Борживоя как самого тяжелого поместили в центре. Остальные сели по одному вдоль бортов, Штранден устроился на носу. Он по-прежнему держал голову запрокинутой назад.

Кукольник похлопал ладонью по борту, и ладья послушно заскользила по воде…

Судя по всему, у Большеухой Берты было хорошее настроение. Она так радостно вертела хвостом, что Гловач и Кандела, забыв о взаимной неприязни, вцепились друг в друга, чтобы не упасть в воду. Когда лодка причалила к берегу, враги, обнявшись, ступили на землю и повалились, как подкошенные.

Освободившись от груза, Большеухая Берта медленно прошлась вдоль берега, что-то вынюхивая, распугала в осоке уток, а затем весело помчалась на призывный свист своего хозяина.

Глава восьмая

Лес продолжался и на другом берегу реки. Местность здесь была более низинная, и весь день после переправы путешественники шли по темному сырому ельнику. Густые ели почти не пропускали свет, и только бледные грибы светили на черной влажной земле, как чахлые потусторонние светляки.

Ночевать в этом краю было жутковато и холодно. Приближающаяся осень все чаще давала о себе знать. Зимородок и Мэгг Морриган со знанием дела рассуждали о заморозках на почве. На остальных эти разговоры наводили тоску.

Марион попыталась поднять настроение своим спутникам и очень удачно рассказала у костра несколько случаев про оборотней, вампиров и тому подобное.

Невзирая на невеселую обстановку, ночь прошла спокойно. Утро следующего дня не принесло ничего нового. Все те же елки, грибы, полумрак и сырость. Затем стали попадаться лиственные деревья, трава сделалась гуще, и вскоре путешественники вышли на широкую поляну.

– Ой! – сказала Гиацинта. – Какая жесткая трава! Смотрите, я изранила себе ногу! Наверное, распухнет.

– Да здесь косили! – воскликнул Зимородок. – Глядите, это стерня.

Марион сразу вспомнила рассказ Людвига о тенях. Она даже боязливо огляделась по сторонам: вдруг какая-нибудь тень стоит поблизости с косой? Ведь погубленные чародеем жители Королевства продолжают, сами не зная для чего, выполнять привычную работу.

– А вот и дорога, – добавил Дубрава. – Поблизости, похоже, какая-то деревня.

– По-моему, стоит обойти ее стороной, – предложил Освальд фон Штранден. – Разве мало мы от людей натерпелись? Лично я от них-то и бежал в эти леса.

– А я бы с удовольствием приняла горячую ванну, – заявила девица Гиацинта.

– Мы ведь не собираемся там жить, – примирительно произнес брат Дубрава. – А вот справиться о дороге не помешает.

– Кроме того, это единственная дорога, – добавил Зимородок. – Незачем продираться через бурелом, когда накатанная колея – вот она.

– А вдруг тени? – пискнула Марион, но ее никто не слушал.

Дорога действительно вскоре привела к небольшому поселку. Время шло к вечеру, но было еще достаточно светло, чтобы разглядеть причудливые росписи на стенах одноэтажных домов, пышные, уже увядающие цветы в садиках, ветряную мельницу на холме.

Видимо, вездесущие дети выследили путников еще давно и успели оповестить взрослых об их приближении. Мужчины, человек двадцать, поджидали на окраине.

Вперед выступил Дубрава.

– Красивые места тут у вас, – сказал он. – И село стоит замечательно.

Местные жители начали переглядываться. Из толпы выдвинулся человек почтенного возраста. Он был одет, как и все, в домотканую одежду, но, в отличие от остальных, вместо пояса носил широкий узорчатый шарф.

– Я – Николаус Цоссен, – важно объявил он. – Мои владения находятся неподалеку отсюда. – Он показал на небольшой дом, пестро разрисованный хищными птицами. – Я старейшина этого прекрасного поселения. У меня есть к вам вопросы, а у вас должны найтись для меня ответы.

Сопровождаемые толпой местных жителей, путешественники направились к дому старейшины. Они проходили мимо простых крестьянских изб и дивились рисункам на стенах. Тут были и волчьи головы, и рука, сжимающая саблю, и дерущиеся медведи, и олени в прыжке, и вздыбленные единороги… Из каждого окна на проходящих глазели женщины и дети.

Марион улучила момент и шепнула Людвигу:

– Что это за поселок? Странные здесь все какие-то…

– Понятия не имею, – ответил Людвиг, также шепотом. – В мое время его не было.

Дом старейшины оказался таким маленьким, что все девять путников поместились там с трудом. Другие жители оставались в саду или возле калитки и не расходились. Наиболее уважаемые заняли место под раскрытым окном, чтобы подслушивать без помех. Количество зевак все возрастало. «Плохо дело, – щурясь, думал пан Борживой. – Если что, так, пожалуй, будет и не пробиться».

Девица Гиацинта чувствовала на себе неодобрительные взгляды и высокомерно задирала нос. Знали бы эти благополучные люди, сколько страданий ей довелось вынести!..

Вольфрам Кандела был недоволен тем, что главенствующую роль в переговорах взял на себя брат Дубрава. Судебный исполнитель опасался, что этот блаженненький все испортит.

Внутри дом старейшины был также разрисован. На стенах были изображены роскошные сосуды на полках, оружие, красивые драпировки и даже книги. Реальных вещей имелось совсем немного, из мебели – только стол и лавка, из посуды – несколько горшков и кувшинов. Прочий скарб прятался, очевидно, в старом сундуке.

– Мы гостей здесь отроду не видали и никого не звали и не ждали, – начал старейшина. – И теперь хотели бы знать, с чем вы пожаловали.

Брат Дубрава отвечал просто и без смущения:

– А мы и не к вам вовсе, о вас не слыхивали и задерживаться здесь не собираемся. Нам бы через Зеленую реку переправиться.

Этот бесхитростный ответ возымел почти магическое действие. Старейшина вдруг рассмеялся и сделался на удивление любезным.

– Ну, коли так, то и мы вас задерживать не будем. Переночуйте здесь, а утром, со свежими силами, – в путь.

Тут один из уважаемых людей заглянул в окошко и крикнул:

– Мы и угостить их может, а они пусть расскажут, откуда идут и каковы дела за реками.

Обрадованный известием о предстоящей трапезе, Гловач крикнул в ответ:

– Мы не то что рассказать, мы и спеть можем!

В саду начали устанавливать столы и скамьи. Набежали женщины; стреляя любопытными глазами, принялись таскать горшки со снедью.

Угощение было сытное, хотя и не разнообразное. Разговор за столом поначалу не клеился. Хозяева были заняты тем, что рассматривали гостей. Особенно таращились на Гиацинту.

Допив из большой глиняной кружки бодрящий напиток местного производства, пан Борживой утер усы и громко, с явной печалью, сказал:

– А в Сливицах нынче яблочный сидр варят куда как получше здешнего.

– Это как же это будет «получше»? – осведомился старейшина.

– Да вот так и получше. В Сливицах и сидр лучше, и похлебка жирнее…

– И небо над Сливицами голубее, – ядовито добавил Кандела.

– Может, и голубее, – стоял на своем Борживой. – Не тебе, сморчку, судить. Нет, – продолжал он, – Сливицы – лучшее место на земле. А в какао там бросают кусочек масла, чтоб нажористей было. А сабли, медные кувшины, бархатные занавеси – все там настоящее, а не нарисованное.

Старейшина с оскорбленным видом насупился, после чего сухо осведомился:

– Ну, и где эти ваши хваленые Сливицы находятся?

– Близ города Кейзенбруннера, – ответил Борживой и подкрутил усы.

– Ух ты, город, – заметил один из местных. – Стало быть, вы тут горожане?

После утвердительного ответа вопросы посыпались градом.

– А что, правда, там все дома каменные?

– Верно ли говорят, что посреди города большое пшеничное поле, а вокруг – улицы?

– Действительно ли горожане в старости становятся совсем плоскими от частого протискивания, а некоторые и вовсе стираются?

– Как насчет того, что горожанки варят кашу из пыли и толченых камней?

– Верно ли, что из-за разлива помоев приходится ходить на ходулях?

Большинство предположений вызвало возмущенное опровержение, преимущественно со стороны Марион, Канделы и Штрандена. Зимородок безучастно ел, мало интересуясь спором. Мэгг Морриган благоразумно помалкивала. Гиацинта была рада, что на нее перестали обращать внимание. Гловач, жуя, настраивал лютню.

– Когда ихний совет направляется в ратушу молоть языками, – сказал Борживой, мстительно поглядывая на Канделу, – тут-то и начинается самый разлив помоев.

– Города хороши тем, что в них созданы условия для изготовления и хранения книг, – объяснил Штранден. – Поэтому я жил преимущественно в городах. Но вместе с тем, города – это скопление несчастий и пороков. Поэтому я и ушел из города.

– У нас очень хорошо умеют готовить, – запальчиво объявила Марион. – И никакие не камни и не пыль, кстати. А самые свежие продукты. Их покупают на ярмарке.

Один из местных жителей поглядел на Марион в упор насмешливо прищуренными глазами:

– Ух ты, какая бойкая стрекоза! А откуда на этой ярмарке берутся продукты?

– Их туда привозят! – сказал Марион.

– Приво-озят?.. Смотри ты! А кто?

– Кто выращивает.

– Вот делать им нечего! – крикнул ее собеседник, и все расхохотались.

– А печку вы как топите?

– А у нас нету печек, – пояснила Марион. – В первом этаже, где кухня, – там очаг, а второй обогревается жаровнями.

– А спите вы на чем, если печки нет?

– Они на лавках спят! – выкрикнул кто-то. – Плоским на лавке-то сподручнее!

– Между прочим, на кроватях, – сказала Марион.

– Во сочиняет! – восхитился пожилой мужчина с бородой и обратился прямо к Марион: – У меня дочка твоя однолетка. Вздумала бы она так брехать, я бы ее… – И не договорив, обрушил на стол широкую ладонь.

Марион надула губы, готовясь заплакать. Пан Борживой прицельно сощурился. Гловач тихонько убрал лютню. Даже хладнокровный Зимородок отложил в сторону обглоданную кость и проявил первые признаки интереса к разговору.

За столом стало нехорошо.

И тут брат Дубрава заговорил, как всегда, спокойно и доброжелательно, словно продолжая давний разговор со старым знакомцем:

– Каждый из нас страдал от недостатков того мира, в каком жил. Я знаю – за Реками есть город, где всякий найдет все, к чему стремится. Одного там ждут книги и тишина, другого – шумный дом, полный детей… Этот город и есть цель нашего путешествия.

– А кто-нибудь из вас его видел? – спросил пожилой мужчина, обидевший Марион.

– Нет, – ответил брат Дубрава.

Это еще больше развеселило окружающих, но брат Дубрава оказался не так прост.

– Твою тещу тоже никто из нас не видел, – заметил он, – но это еще не означает, что ее нет.

Мужчина густо покраснел, а односельчане принялись хлопать его по спине и притворно сочувствовать:

– Да уж, брат, лучше бы ее не было!

– Стало быть, неведомый город ищете, – подвел итоги старейшина. – Что ж, у всякого своя цель. Нам вот и здесь хорошо.

– Это верно! – одобрительно загудели кругом.

Гловач снова взялся за лютню и исполнил пастораль «Три юбочки накинула пастушка».

Улучив момент, старейшина вполголоса заговорил с братом Дубравой:

– Вы, как я вижу, человек неглупый и легко можете извинить моих односельчан. Принимая во внимание их простое происхождение, следует быть снисходительным. Среди ваших спутников, я заметил, есть люди знатные… А меня, между прочим, зовут не Цоссен, а фон Цоссен. Мне кажется, вы – человек, способный понять… оценить… Позвольте, я вам покажу.

Он увлек брата Дубраву в дом, метнулся к сундуку и принялся лихорадочно копаться там, шурша и глухо брякая какими-то невидимыми предметами. Наконец он извлек детскую рубашонку из пожелтевших кружев и с торжеством предъявил ее Дубраве.

– Вот! Вот немой, но красноречивый свидетель жестоких обстоятельств моего младенчества!

И он принялся рассказывать:

– Вот что я знаю обо всем этом со слов моей верной кормилицы.

…Была бурная ненастная ночь. Молнии разрывали небо, гром гремел так, словно подземные тролли спускали в отвалы груды камней. В такую погоду никто и носу бы за порог не высунул. Но тем не менее нашлась несчастная, которая с нелегкой ношею пустилась в путь. Это была старая нищенка, кутавшаяся в жалкие лохмотья. Обессиленная, она опустилась на землю перед домом одного добросердечного булочника. Он раскрыл перед нею двери, и промокшая с ног до головы, кашляющая старушка расположилась в кухне у огня, поставив рядом с собою свою ношу. Я говорил уже, что эта ноша была нелегкой, – большая корзина, в которой лежал новорожденный младенец. Увы, этим младенцем был я!

Брат Дубрава с сомнением поглядел на старейшину. Тот приложил к себе детскую рубашечку, немного покрасовался, затем вздохнул и убрал ее в сундук.

– Бедная нищенка кашляла все сильнее. Ни согретое вино, ни теплое одеяло – ничто уже не могло ее спасти. И пока я, невинное дитя, вкушал молоко из бутылочки, бедняжка, умирая, рассказывала окружающим то немногое, что знала.

Чахоточная старушка шла накануне утром через лес и вдруг услышала стоны. Поспешив туда, она увидела молодую женщину с ребенком на руках, совершенно больную и обессилевшую.

– Я графиня фон Цоссен, – сказала она. – А этот несчастный малютка – мое дитя от законного брака с графом фон Цоссен. Жестокий негодяй, он довел меня до чахотки своей ревностью. Я бежала из дома, поскольку он грозился убить малютку. Но увы! Слишком поздно… Я умираю. Позаботься о нем. Пусть он знает, что несчастная мать любила его…

С этими словами графиня скончалась, а старая нищенка положила младенца в корзину и поспешила в город. Рассказав об этом, бедная старушка умерла.

Добрый булочник вырастил меня, как собственного сына. Кружевную рубашечку – все, что досталось мне из графского наследства, – я всегда носил у сердца.

Однажды, когда мне было лет пять, я играл на улице с другими детьми, и вдруг послышался ЗОВ… такой прекрасный и неодолимый, что я, бросив все, пошел ему навстречу. Многие другие дети также бежали, влекомые этим зовом. Мы покинули наш родной город и… Я плохо помню, как мы оказались здесь. Птицы и звери помогали нам добывать пропитание. Мы целыми днями играли, и не было взрослых, чтобы докучать нам советами или поручениями. – Старейшина вздохнул. – Все это в далеком прошлом. Жизнь клонится к закату. Мы сами теперь старики. А старикам нужен дом, теплая печь… Вот так и появились здесь все эти дома. Но когда я вспоминаю свое детство и юность, то никогда не жалею, что пошел на тот зов.

– Хищные птицы – это герб вашего рода? – спросил брат Дубрава.

– Да, это герб фон Цоссенов, – ответил старейшина.

– У вас на всех домах какие-то странные фигуры, – заметил Дубрава. – Может быть, те, другие, – они тоже знатного рода?

– Они? – Старейшина поднял бровь. – Да все они просто подражали мне! Вот и рисовали на домах что ни попадя…

Брат Дубрава глубоко вздохнул.

– Как удивителен мир! – тихо произнес он. – Как причудливы человеческие судьбы! Никогда не перестану этому удивляться…

– Да, я не ошибся в вас, мой мальчик, – сказал фон Цоссен. – Вы обладаете тонким пониманием любых, самых деликатных обстоятельств. Живя среди мужичья, я вынужден скрывать свой титул. Надеюсь, ваши высокородные спутники это поймут. – Он обнял брата Дубраву за плечи. – А теперь пойдемте к остальным.

Пан Борживой был чрезвычайно доволен обильным угощением. Что до отсутствия приличных манер, то иного от деревенщины Борживой и не ждал. Наконец он тяжело поднялся из-за стола и направился из сада, чтобы освежиться. Когда из-за кустов выскочил один из местных жителей, пан Борживой даже отпрянул – не от испуга, разумеется; просто он всегда был готов к войне.

– Кто здесь? – громко спросил он.

– Мое имя – Генрих Лобстер. – Высокий худой мужчина остановился перед Борживым, дружески улыбаясь. Он оглянулся, как будто боялся, не подслушивает ли их еще кто, после чего, понизив голос, продолжал: – Сразу видно, что вы – человек благородный и некоторые вещи у вас прямо-таки в крови. Всосаны с молоком матери. Порода всегда бросается в глаза! Я развожу овец – впрочем, это неважно… Я хочу сказать, что порода – это все.

Пан Борживой подкрутил усы и произнес:

– Это правда. Сливицы дали миру особую породу людей.

– Поэтому вы меня поймете, – жарко произнес Генрих Лобстер. – Видите ли, я не хочу, чтобы вы считали меня ровней нашим деревенским мужланам. На самом деле меня зовут не Лобстер, а фон Лобстер. Никто здесь не знает истории моего происхождения, но вам, человеку благородному, я хотел бы ее доверить.

– А, – молвил Борживой, усаживаясь на землю, – это можно.

– Много лет назад, – начал фон Лобстер, – один торговый корабль бороздил просторы Седого моря. Среди пассажиров находились молодой наследник герцогского титула и его жена с новорожденным ребенком. Они спешили домой, в герцогский замок. Вы уже догадались, наверное, что этим новорожденным ребенком был я. Отец мой торопился не напрасно, ибо старый герцог фон Лобстер был очень плох.

Путешествие проходило успешно, но вот разразилась ужасная буря. Волны вырастали размером с горы и обрушивались на корабль. Видя, что гибель неизбежна, отец мой обнял свою трепещущую супругу и сказал ей: «Мужайтесь, благородная герцогиня! Мы на краю могилы. Так пусть хотя бы наше дитя, наш невинный младенец, будет спасен. Поцелуйте же его в последний раз!» Несчастная герцогиня покрыла мое младенческое тельце поцелуями… Затем был принесен ящик, в каком обыкновенно перевозят какао. Борясь с жестокой качкой, молодой герцог фон Лобстер положил меня в ящик и плотно засмолил в нем все щели. Затем я был предан на волю судьбы…

Корабль бесследно исчез – его поглотила стихия. О судьбе герцога и его жены ничего не было известно. Старый фон Лобстер скончался от горя, и герцогством завладели чужие люди. Ничего этого не знал несчастный младенец, законопаченный в ящике из-под какао!

Волнами меня выбросило на берег. Там меня подобрали цыгане, так что я рос в цыганском таборе. Но однажды я повстречал безумца, по виду – старика, но на самом деле, как оказалось, еще вполне молодого человека. Его состарило горе. К тому же, он был болен чахоткой в последней стадии.

Цыгане позволили ему согреться у их костра, и он рассказал им свою историю. Да, это был несчастный, наполовину потерявший рассудок, кашляющий кровью герцог фон Лобстер! Услыхав от него о ребенке, брошенном в море в ящике из-под какао, цыганки сразу поняли, о ком идет речь. Рыдая от счастья, отец прижал меня к своей впалой груди… Но потрясение оказалось слишком сильным для него, и к утру он скончался.

Цыгане же, проведав о моем происхождении, решили от меня избавиться и отдали в услужение в трактир.

Жизнь моя была нелегкой, и вот однажды, занимаясь своей постылой работой, я услышал странный призыв. Неодолимая сила влекла меня прочь из трактира и из самого города. Я бросил недомытую посуду и выбежал на улицу. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что и другие ребята бегут со всех ног к городским воротам! Я присоединился к ним, и вскоре мы были на свободе. Весь мир, огромный мир лежал перед нами. И мы выбрали неплохое местечко, чтобы обосноваться…

Теперь, когда у нас есть наш прекрасный поселок, нам не нужен весь мир. Слишком много там происходит нелепого, лишнего и просто злого.

– Да, я отлично понимаю вас, – проговорил пан Борживой. – Когда у меня были мои Сливицы… Эх! – он махнул рукой. – Я прекрасно вас понимаю, господин фон Лобстер. И знаете что, давайте-ка пойдем и угостимся вместе этим вашим сидром, а Гловач споет нам «Краше Сливиц нет на свете»…

И они отправились угощаться.

Кое-кто из пирующих в саду уже расходился. Гловач ухитрялся пить, жевать и петь одновременно. Кандела удалился на покой. Девица Гиацинта с отсутствующим видом направилась к выходу из сада. Зимородок заметил это и окликнул ее:

– Не уходи далеко!

– Я хочу прогуляться, – отозвалась она. – Несколько минут в одиночестве еще никому не вредили.

Зимородок с сомнением пожал плечами, но возражать не стал. И тут Людвиг запрыгал на поясе у Марион.

– Я должен быть рядом с ней! – зашептал он. – Помогите мне. Я должен быть рядом, если кто-нибудь… Если вдруг эти грубые мужланы… Я не перенесу, если…

– По-твоему, я должна проводить ее? – возмутилась Марион. – Она, между прочим, со мной даже не разговаривает.

– Не ты, а я, – возразил Людвиг. – Марион, пожалуйста… Ваше высочество!..

– Ладно. – Марион побежала догонять Гиацинту. – Подожди, я с тобой!

Гиацинта остановилась и холодно посмотрела на Марион.

– Я же сказала, что хочу побыть одна!

– Я не буду мешать, – примирительно проговорила Марион. – Просто тоже хочу погулять, а одна боюсь.

– Хорошо. – Гиацинта милостиво махнула рукой.

Некоторое время они шли молча. Потом Марион осторожно сказала:

– Зря ты остригла волосы. Такие красивые были! Теперь вот жди, пока отрастут.

– Не зря! – заявила Гиацинта. – И вообще, я больше не хочу быть похожей на женщину. Быть женщиной очень плохо. Ты еще маленькая и не знаешь…

– А чего плохого? – удивилась Марион. – Тебя любят, обожают, носят за тебя твою поклажу, вообще заботятся…

– Что-то я не замечала, чтобы обо мне кто-нибудь заботился! – горько произнесла Гиацинта.

– Кстати, ты ошибаешься, – сказала Марион. – Очень даже заботятся.

– Брат Дубрава, что ли? Он обо всех заботится. Ему все равно, кто ты: девушка или курица с яйцом.

– Нет, не брат Дубрава. Я кое-что знаю… Тебя любят.

Людвиг больно щипнул Марион за бок. Она ойкнула, пробормотала, что ушиблась о камень и продолжала:

– Это, кстати, очень хороший и благородный человек. Он знатный…

Они стояли на краю поселка. Причудливо расписанные дома, темные кущи садов – все это было ярко освещено луной и выглядело жемчужным и плоским, будто вырезанным из бумаги.

Гиацинта казалась хрупким мальчиком. Уважая чувства своего друга, Марион распахнула плащ и встала так, чтобы Людвиг мог ею любоваться. Кроме того, сам оставаясь на виду, Людвиг не мог теперь щипать Марион.

Марион совсем расхрабрилась:

– Он замечательный, он очень преданный своей даме. Я знаю его много лет…

Она вдруг осеклась.

Девица Гиацинта спросила:

– Ты говоришь о пане Борживое?

Марион была поражена:

– При чем тут пан Борживой? Он уже почти дедушка. Он скоро старичок! Нет, я говорю об одном молодом человеке. Впрочем, это тайна не моя.

К ее удивлению, Гиацинта не стала настаивать.

– Что ж, – проговорила она медленно, – возможно, когда-нибудь мы с ним повстречаемся, и мое израненное сердце обретет наконец покой.

Они дошли до последнего дома и повернули обратно. Вскоре их догнала молодая девушка из местных. Ее лицо было мокрым от слез.

– Меня зовут Анна Зеедраккен, – представилась она. – Я слышала ваш разговор… случайно. Я мечтала в саду. Я каждый вечер мечтаю в саду.

– О чем? – спросила Марион, видя, что девушка ждет этого вопроса.

Анна Зеедраккен слегка смутилась.

– Как все – о любви, – ответила она. – Мне очень трудно найти себе жениха. Ведь я на самом деле фон Зеедраккен. Вот я и подумала… может быть, тот, знатный, которого пока не любят… если он страдает – я могла бы его утешить. Если бы вы могли меня познакомить… представить ему…

– Это невозможно, – холодно произнесла Гиацинта.

– Наверное, вы сомневаетесь, но мой род действительно очень знатный. Видите ли, фон Зеедраккены владели серебряными рудниками, и мой дед, так мне рассказывали, настолько горячо любил свою жену, что повсюду брал ее с собой. Однажды он отправился на свой рудник. Его жена с младенцем – это был мой отец – сопровождала его. В горах на них напал горный орел. Он выхватил младенца из рук матери и в когтях унес его за перевал. Он хотел расклевать беззащитное дитя своим ужасным клювом, но, по счастью, ребенка спасли дровосеки.

Он вырос в семье дровосеков и ничего не знал о своем происхождении, пока приемный отец не рассказал ему всего и не показал медальон, найденный при младенце. На медальоне был герб. Ну конечно, дровосек не мог знать, чей это герб. Понадобились годы, чтобы разрешить тайну, а тогда уже было слишком поздно. Рудник был продан, семья разорилась, скончались все, кроме несчастной матери. Когда мой отец нашел ее, она уже кашляла кровью. Счастье было слишком велико, и к утру бедняжка умерла.

– Знатное происхождение – великое дело, – сказала дочь Кровавого Барона. – Считайте себя счастливицей.

– Нет, я очень несчастна! – воскликнула Анна. – Лучше бы мне не знать, кто я. По крайней мере, не пришлось бы мучиться, сознавая, что благородная кровь, текущая в моих жилах, будет разжижена кровью какого-нибудь добросердечного мужлана, за которого меня в конце концов отдадут замуж!

– Да, это и долг, – согласилась Гиацинта. – Подчас тяжкий долг перед собственной кровью.

– Моя мать – настоящая простушка, – печально произнесла Анна. – Отец сильно страдает, вынужденный жить с такой женщиной… Я знаю, он страдает! Он уважает в ней мать своих детей, но… Она толста, некрасива, у нее большие красные руки, распухшие от бесконечной стирки и стряпни… И самое ужасное заключается в том, что мать моя вполне довольна своей участью.

– Да, простое происхождение в подобных случаях оказывается благом, – глубокомысленно заметила Гиацинта. – Вашей матери сильно повезло, дорогая Анна.

– Помогите же мне избежать ее судьбы! – взмолилась Анна Зеедраккен.

– Но как, несчастное дитя, как?

– Познакомьте меня с тем кавалером!

– Нет, – ледяным тоном отрезала Гиацинта. – Это невозможно.

– Но ведь вы не любите его! Он вам не нужен!

– Бесполезно. Разговор окончен.

Анна Зеедраккен удалилась, всхлипывая.

– Не стоило, наверное, так резко с ней разговаривать, – сказала Марион.

– Ты совершенно не знаешь людей, – отозвалась Гиацинта. – Такие девицы набьются в подруги, а там оглянуться не успеешь, как уведут у тебя жениха. – Она помолчала и добавила: – Ты, мне кажется, не такая… Скажи, Марион, а мне самой-то можно с ним познакомиться?

– Вообще-то пока нет. – Марион слегка покраснела.

– Странное дело! Он меня знает, а я его нет.

– Я бы сама очень хотела, чтобы ты с ним познакомилась.

– Как он хоть выглядит?

Людвиг исхитрился и незаметно ущипнул Марион.

– Ну… – протянула она. – Красивый, наверное. – Тут ее осенило: – Зато я знаю, как его зовут! – И продекламировала: – Людвиг-Готфрид-Максимилиан фон Айзенвинтер унд Фимбульветтер!

– Людвиг… – мечтательно проговорила Гиацинта. – Я начинаю любить это имя. Может, я еще буду счастлива?

– А я в этом не сомневаюсь, – заявила Марион. Она чувствовала себя взволнованной.

Разговаривая о том, что главным счастьем в жизни девушки может быть только настоящая любовь, они дошли до дома старейшины, где расположились на ночлег все путешественники.

Почти все уже спали в доме. В саду слышалось приглушенное треньканье лютни. Девушки обнаружили Гловача, полуночничающего в обществе Зимородка и Штрандена. Зимородок махнул им рукой:

– Присаживайтесь. В доме такая душегубка – заснуть невозможно.

Марион и Гиацинта последовали его совету.

Гловач продолжал прерванный было рассказ:

– …И вот, значит, после четвертой кружки он мне заявляет: дескать, великая честь тебе выпала – пить со мною! Поскольку я, говорит, на самом деле натуральный фон-барон, которого родители сдуру обронили в детстве. На рожу-то он, конечно, полный мужлан, но это, как он сказал, у него от воспитания. Но мне он открылся. И что удивительно – он не местный. Детство, говорит, провел в городе. А потом переселился сюда, без родителей. Говорит, другие дети тоже переселились, будто бы призвал их кто-то…

Звезды незаметно бледнели на небе. Марион посапывала на плече у Зимородка. Гиацинта грезила о прекрасном кавалере по имени Людвиг, Гловач что-то сонно наигрывал.

Штранден все-таки пошел спать в дом, а Мэгг Морриган в это время сидела возле колодца вместе с толстой некрасивой женщиной и терпеливо слушала, как та, захлебываясь, говорит:

– Мое настоящее имя – Эленель фон Штербен-Штернен. Хотя все называют меня Мартой Зеедраккен. О, как ненавистно мне это имя! – Она взглянула на свои красные руки, испещренные порезами и ожогами, словно письменами, повествующими о долгой нелегкой жизни. – Дети рождались один за другим. Я рано потеряла свою красоту. Домашнее хозяйство да помощь мужу – он у меня гончар – вот и вся моя жизнь. Ни муж, ни дети – никто не знает о том, кем я являюсь на самом деле. Лишь иногда, ночами, я гляжу на звезды и слышу далекий голос моих предков… И тогда эльфийская кровь согревает мои остывшие жилы, и я становлюсь собой – прекрасной эльфийской девой, заточенной, как в темнице, в расплывшемся теле стареющей земной женщины…

Бездонная вода в колодце молчала, и холодные звезды изливали свой бледный свет. Ночь медленно двигалась к рассвету.

Один Зимородок воспользовался потоком откровений для того, чтобы выспросить про дорогу к Зеленой реке, а заодно узнать и про броды. В поселке нашелся один рыбак, который доходил и до Красной реки, и до Зеленой. Сопровождать путешественников он наотрез отказался, сославшись на домашние дела, но дорогу описал довольно подробно.

Старейшина, не скрывая радости от того, что гости так быстро покидают поселок, подарил им горшочек меда, кусок копченого сала, десяток ржаных лепешек и корзину твердых, как древесина, яблок. Все это сложила в свой короб Мэгг Морриган, а философ Штранден взгромоздил его на себя.

Они вышли в путь за два часа до полудня. Когда поселок уже остался позади, Марион остановилась и обернулась. И тут она заметила на одном из домов большой медный флюгер, ярко сверкавший на солнце. Флюгер был резным и изображал собой странную фигуру голенастого человека, играющего на длинной дудочке. Весь он скорчился, изогнулся, далеко отставил локти, сильно вытянул шею – словно превратился в продолжение своей дудочки. И Марион вдруг почудилось, будто она слышит тонкий, завывающий звук, зовущий в какие-то неведомые дали…

Луг простирался, насколько видел глаз. От горизонта до горизонта не было ничего, кроме колыхающейся на ветру травы, кое-где разбавленной белыми и желтыми пятнами цветов. Где-то там, за этим лугом, находилась Зеленая река, третья на пути к столице Ольгерда.

Глядя на море травы, Зимородок несколько приуныл. Ходить по некошеным лугам – занятие тяжелое. А травы, как назло, росли здесь густые и высокие. Странно, что местные не ходят сюда косить. Да и рыбу ловить на Зеленой реке почти никто не отваживается.

Рыбака, хаживавшего к Зеленой реке, все как один называли человеком отчаянным. Рыбак этот был глухонемой, что, впрочем, не помешало ему найти общий язык с Зимородком. Покивав, поулыбавшись, помахав руками, он нарисовал вполне понятную карту и напоследок ободряюще похлопал Зимородка по плечу.

Вот и луг, обозначенный на карте. За лугом опять начнутся холмы, а дальше – Зеленая река. Все просто.

Зимородок пошел вперед, за ним остальные. Неожиданно послышался тихий мелодичный звук, затем еще один, еще… Казалось, кто-то наигрывает на арфе. И музыка приятная. Кажется, это старинная баллада «Венок из белых лилий».

Мелодия звучала странно – то громче, то тише, то быстрее, то медленнее. Иногда она раскладывалась на два голоса. Подчас принималась спотыкаться и даже фальшивить. Но не замолкала ни на мгновение.

– Чума на этого осла! – ругался Гловач. – Ему еще в детстве медведь все уши оттоптал. – Он приостановился и крикнул: – Вот сейчас! Бемоль! Бемоль, тупица! Что ты играешь?

С досады Гловач сильно топнул ногой. И тотчас выскочил тот самый «бемоль», о котором лютнист умолял невидимого музыканта. Гловач поднял ногу и недоверчиво посмотрел на свою ступню. Ничего особенного, подошва как подошва. Головастик, кажется, прилип. Раздавленный.

– Да, брат, не быть тебе лягушкой, – философски заметил ему Гловач. – Неужели это ты перед смертью так вскрикнул?

Головастик безмолвствовал.

Мимо Гловача протопал пан Борживой. Из-под его разбитых сапог вырывались дребезжащие звуки той же мелодии.

Дело принимало занятный оборот. Вот быстрыми шажками просеменила Марион. Трава отозвалась стремительными стаккато. Певучий луг! Музыка звучала теперь отовсюду. Идти старались в ногу, чтобы не нарушать гармонии.

Один только Гловач сообразил, что дело плохо. Он по собственному опыту знал, что самые лучшие песни, повторенные подряд свыше сорока раз, рождают нездоровое желание расправиться с исполнителем. А как быть с этим лугом? Сколько там дневных переходов, сказал Зимородок, два?

Действительно, после того, как количество куплетов подошло к сотне, начали появляться первые признаки беспокойства.

– Он что, теперь все время так будет? – с неудовольствием спросил пан Борживой.

– Похоже, – хмуро отозвался Зимородок.

– Я на пределе, – сообщила Гиацинта.

– Да, приятного мало, – согласился философ Штранден.

– Предлагаю особым декретом запретить в нашем городе исполнение впредь этой песни, – изрек Вольфрам Кандела.

– Постарайтесь не обращать внимания, – посоветовал брат Дубрава. – Потому что нам с вами еще идти и идти.

Некоторое время они шли вперед, не разговаривая, и старались переносить непрерывную музыку стоически. Наконец Штранден произнес:

– Нет, это невозможно! Надо что-то придумать, иначе мы все сойдем с ума.

– Предлагаю выжечь! – тотчас сказал Кандела.

– Выжечь? – с ехидцей перестросил Зимородок. – А как вы себе это представляете, малоуважаемый?

– Проще не бывает, – ответствовал Кандела. – Поджигаешь, и оно горит. Радикальное решение всегда простое! Нужно пустить огонь вперед себя, чтобы он прогрыз, так сказать, просеку.

– Не получится, – огорчил его Зимородок. – Во-первых, трава сырая.

– А мы постараемся, – стоял на своем Кандела. – Человек сильнее травы.

– А во-вторых, – продолжал Зимородок, – если траву поджечь, она будет выгорать кругами, а не «просекой».

– Почему?

– Таково таинственное свойство травы, растущей на лугу, – объяснил Зимородок.

– Факт кругового выгорания травы, – ученым тоном молвил Штранден, – определенным образом связан с обыкновением собак кружиться на месте перед тем, как улечься. Собака таким образом приминает траву, реальную или воображаемую. И это круговое движение сообщилось траве как таковой.

– Мудрено выражаетесь, господин философ, – сказал пан Борживой. – Вот послушайте, я вас научу. Траву, братцы мои, косят. Попросту говоря, вырезают. Чирк-чирк! – И он расхохотался.

– Так что же, мы все это время, получается, зазря терпели? – плаксиво вскричал Гловач. – Вы все это время знали!..

– Ну, знал, – пробурчал пан Борживой. – Только мне это как-то не приходило в голову.

Он обнажил саблю, захватил в горсть пучок травы и попытался перерубить ее. Послышался чудовищный скрежет – как будто тупым ножом водили по натянутым струнам.

Срезать пучок травы Борживою, конечно, удалось, но от звука, получившегося при этом, у Зимородка разболелись зубы, у Гиацинты – голова, у Штрандена кости, у Марион – уши, у Мэгг Морриган – ноги, у самого Борживоя что-то перекрутилось в животе, у брата Дубравы защемило в груди, у Гловача замозжило везде, а Канделой никто не заинтересовался.

– Нет, пусть уж лучше «Венок из белых лилий», – сказал Гловач горестно.

Стиснув зубы, они претерпели еще сорок два куплета.

– Остановимся, – предложил брат Дубрава. – Передохнем хоть немного.

Путники замерли на месте, и тотчас воцарилась тишина. Но насладиться ею не получалось. Злополучный «Венок» продолжал звучать в ушах. Каждый стоял, прислушиваясь к собственным ощущениям. Потом брат Дубрава сказал:

– А что, если передвигаться большими прыжками? Может, нам удастся перескакивать хотя бы через строчку?

– Я вам не жаба какая-нибудь, – обиделся пан Борживой.

– Жабам хорошо, – мечтательно произнес Гловач. – У них нет музыкального слуха.

– Мы быстро устанем, – предупредил Зимородок.

– Мне доводилось читать о людях, которые рождаются только с одной ногой, – заметил Штранден. – Они только так и передвигаются – прыжками. И ничуть при этом не утомляются.

– Хорошо тому живется… – пробормотал брат Дубрава еше слышно. – У кого одна нога…

– Ну что, попробуем? – сказал Зимородок. – Начали!

Прыжки ни к чему не привели, кроме того, что все очень быстро выбились из сил. Первым, задыхаясь, повалился в траву пан Борживой. Злокозненная трава отозвалась на его падение мощным аккордом.

– Ничего не получается, – удрученно молвил Зимородок. – Давайте пойдем след в след.

До ночи они перепробовали не менее восьми способов обмануть певучий луг, но ни один не дал желаемого результата. Спать легли обессиленные, спали плохо. Стоило кому-нибудь повернуться во сне, как тотчас ужасная какофония будила остальных. К утру все были окончательно вымотаны.

Марион, отойдя в сторонку, тихонько совещалась с Людвигом.

– Понятия не имею, что это за трава, – заявил Людвиг. – В мое время этакой пакости тут не водилось.

– Ты считаешь, это как-то связано с Огнедумом? – шептала Марион.

– Любая гнусность в этих краях без Огнедума не обошлась, – сказал Людвиг. – Это мое глубочайшее убеждение.

– Что же нам делать?

– Рассуждайте логически, ваше высочество. Мы находимся на лугу. Луг – это трава. Чего боится трава?

– По-твоему, она может чего-нибудь бояться? – удивилась Марион.

Людвиг машинально пропел:

…Сплетен лилейною рукой,

Он был подарен мне тобой,

Венок,

Венок,

Венок из белых…

– Я сверну тебе шею, – зашипела Марион.

– Кх… кх… Простите, ваше высочество. Так на чем я остановился?

– На том, что трава – это луг, а луг – это трава, – напомнила Марион.

– Если трава может петь, то она, вероятно, может и еще что-нибудь.

– Что, например?

– Молчать.

– Хорошо бы…

– Или бояться, – продолжал Людвиг. – Почему бы вам не попробовать хорошенько запугать ее?

– Запугать? Но чем?

– Думайте, ваше высочество, думайте…

– Марион, где ты? – позвала Мэгг Морриган. – Мы выходим!

Марион присоединилась к остальным. И снова потянулись бесконечные «Венки». Зимородок пробовал свистеть. Над лугом раздавались голоса самых разных птиц. Зимородок мастерски передавал их трели. Но на траву это не производило ни малейшего впечатления.

– Хватит разливаться соловьем, – сказал разочарованный пан Борживой. – Ее, проклятущую, и вороной не проймешь. – Он хрипло каркнул пару раз, после чего плюнул себе под ноги. Трава ответила звонкой нотой: «Тр-рень!»

– А может, она ворон и не боится, – сказала Марион. – Она же трава. Может, она боится кротов?

– Мысль отменная, – отозвался Зимородок. – Только с чего ты взяла, что ее надо испугать?

– Потому что когда я пугаюсь, я немею, – объяснила Марион. – Вот я и подумала: если трава решит, что мы – кроты…

– Или дождевые черви, – подхватил Зимородок.

– Вот именно, – обрадовалась Марион.

– У меня вопрос, коллега, – вмешался Штранден. – Каким именно образом вы собираетесь имитировать пение дождевых червей?

Марион обиделась:

– Вы меня, наверное, за дуру считаете! Я тоже знаю, что червяки не поют и даже не кричат. Но можно там как-нибудь пошуршать…

– А знаете, мысль не лишена оснований, – сказал вдруг Зимородок. – Попробуем и в самом деле ее напугать. Что мы теряем?

– Теперь уже ничего, – согласился брат Дубрава.

– Мы червяки, мы червяки! Наши пути нелегки, нелегки! – пропел Гловач.

Они двинулись вперед, пытаясь различными криками заглушить ненавистное пение травы. Ни охотничье улюлюканье Борживоя, ни волчье завывание Зимородка, ни визг Гиацинты не произвели на траву ни малейшего впечатления. Вольфрам Кандела предложил рукоплескания, но траву это только раззадорило.

– Я предлагаю остановиться и хорошенько подумать, – сказал Штранден. – Кто ненавистен траве? Волков она явно не боится.

Пан Борживой поднатужился и молвил:

– Волков боятся всякие там овцы и коровы. А трава… – Он помолчал и с некоторым даже удивлением завершил: – А трава, выходит, боится этих самых коров!

Гловач очень похоже заблеял. И вдруг стало тихо. Трава словно бы начала прислушиваться к новым звукам.

– Получается? – громким шепотом спросила Марион.

– Еще не знаю, – прошипел в ответ Гловач. – Может, она сейчас разберется что к чему и снова примется за старое.

– Нужно создать стадо, – сказал брат Дубрава. – Ну-ка попробуем помычать.

– Я мычать не умею, – пожаловалась Марион.

– Будешь блеять. Это совсем просто. Бе-е… Бе-е… Ну, повторяй! Бе-е…

Девица Гиацинта вскинула голову и негромко, с достоинством, несколько раз очень похоже промычала.

– Великолепно! – одобрил пан Борживой.

– Просто у меня хороший музыкальный слух, – пояснила девица Гиацинта.

Стадо получилось отменное. Марион и Мэгг Морриган блеяли, Кандела самозабвенно хрюкал, прочие на все лады мычали, а Гловач залихватски кричал: «Пшла, проклятая! Куды прёсся? Вишь ты! Не озоруй, маткин-твой!..» и все в том же роде. Трава подавленно молчала.

К вечеру все осипли. У Гиацинты от долгого мычания разболелся живот. Неожиданно Зимородок прекратил оглашать окрестности нечеловеческими воплями и засипел:

– Холмы… Холмы…

«Стадо» рассыпалось.

– Давайте добежим! – предложил Зимородок. – Силы еще остались?

– Не знаю, что ужасней, – произнесла Гиацинта. – Мычать или слушать про белые лилии.

– Эх, – вздохнул Гловач. – Пшла, проклятая!

…И они побежали, побежали со всех ног! Марион на бегу визжала и трясла головой, чтобы только не слышать опостылевшую мелодию. Но звуки так и прыгали в уши, впивались в мочки острыми коготками, они висели, как серьги: «…от жгучей страсти изнемог…», «…заветный белый тот венок…», «…венок, венок, венок из белых лилий»!

Ночевали в холмах и спали как убитые. Рассвет и полдень следующего дня застали путешественников еще спящими. Первым проснулся Зимородок и даже глазам своим не поверил, увидев, что солнце успело перевалить за середину неба.

Причина торопиться была только одна: с каждым днем становилось все холоднее. Вот-вот должны были начаться осенние дожди. А путешественники потеряли почти половину дня.

Этими соображениями Зимородок поделился с Дубравой, который казался смущенным из-за того, что проспал.

– В конце концов, мы прошли уже полпути. – В этой мысли брат Дубрава пытался найти утешение.

Зимородок смотрел на вещи не столь жизнерадостно:

– Это означает также, что вторую половину пути придется проделывать под дождем, в обществе кашляющих и насморочных спутников.

С холма хорошо была видна Зеленая река. Она медленно текла среди невысоких холмов.

– Надо же, Зеленая река, – сказал брат Дубрава. – Говорят, где-то здесь остались поляны, куда каждую весну прилетали феи…

Они помолчали немного. Потом Зимородок сказал:

– Думаю, все равно придется задержаться на день. Без плота нам не перебраться.

– Дело в том, что я никогда раньше не строил плотов, – сознался брат Дубрава.

– Как-нибудь справимся, – утешил его Зимородок. – Нужно нарубить бревен, наделать из коры веревок… С этой рекой нам еще повезло. Скоро из-за дождей реки взбухнут – вот тогда-то и начнутся настоящие трудности.

Они спустились с холма в лагерь.

Известие о том, что предстоит идти валить деревья, радости ни у кого не вызвало.

– Неужели нет другого выхода? – спросил фон Штранден почти жалобно. – Таскать тяжелые бревна – это, знаете ли…

– Ну почему же, – хладнокровно ответил Зимородок, – есть и другой путь: можно вернуться назад, в поселок…

Брат Дубрава, явив неожиданное ехидство, тихонько пропел:

В лугах, где в изобилии

Произрастают лилии…

– О нет! – закричали в один голос Штранден и Мэгг Морриган.

Откуда-то из-за деревьев прибежала Гиацинта и, гневно сверкая глазами, заорала:

– Какой идиот вздумал распевать здесь эту проклятую песню?!

– Это я, – успокоил ее брат Дубрава.

Гиацинта фыркнула и удалилась.

После этого все мужчины занялись бревнами, а женщины – веревками. Мэгг Морриган объяснила, как нужно снимать с деревьев кору.

К вечеру десяток стволов лежал на земле в ряд. Зимородок и Мэгг Морриган прорубали пазы для веревок. Марион суетилась с веревками, а Гиацинта переходила от одного к другому и показывала кровавые мозоли на своих ладонях.

Гловач объявил, что хочет передохнуть, и занялся ужином.

Тем временем туман сгущался и вскоре затянул все вокруг. Он медленно всползал по склонам холма наверх. Неожиданно потянуло промозглым холодом. Зимородок несколько раз, вздрагивая, бросал по сторонам настороженные взгляды.

– Ты что озираешься? – спросила Мэгг Морриган.

– Что-то мне не по себе, – объяснил Зимородок. – Как-то нехорошо здесь стало. Ты разве не чувствуешь?

Мэгг Морриган поежилась:

– Теперь, когда ты сказал, – вроде, да. Хотя чего тут, собственно, бояться? Чудовища открытых мест не любят, до злобного колдуна еще далеко… Кому тут быть?

– Сам знаю, – отозвался Зимородок. – А все равно ощущение какое-то гадкое.

В этот момент они услышали голоса. Кто-то приближался к лагерю из тумана. Шли не таясь, громко разговаривая, смеясь. Вообще, судя по всему, это были люди мирные и дружелюбные. Вот только чувство тревоги стало еще сильнее.

Из тумана один за другим вынырнули пять человек. Это были молодые мужчины с правильными, но незапоминающимися лицами. На них была серая одежда, не то для охоты, не то для верховой езды. Они остановились у костра, безмолвно улыбаясь.

Брат Дубрава вышел к ним навстречу.

– Вы, наверное, продрогли, – сказал он. – Садитесь к огоньку.

– Да, ночи стали прохладными, – согласился один из пришельцев.

Все пятеро уселись в ряд и, продолжая улыбаться, молча уставились на путешественников. Мэгг Морриган предложила им пряников с медом и была немало удивлена, когда гости смутились. Они быстро переглянулись, словно не вполне поняли, о чем идет речь. Потом один из них снова улыбнулся и произнес:

– Благодарю вас, спасибо.

– Спасибо «да» или спасибо «нет»? – уточнила Мэгг Морриган.

– А если я скажу «нет», это будет невежливо?

– По крайней мере, нам останется больше пряников, – рассмеялась Мэгг Морриган.

У гостей словно какая-то тяжесть спала с души. Тот, что задавал вопросы, улыбался самодовольно, словно только что кого-то перехитрил.

– А вы сами издалека идете? – спросил он брата Дубраву.

– Это точно, – сказал брат Дубрава и в свою очередь поинтересовался: – А вы, должно быть, местные жители?

Снова возникла неловкость. Все пятеро гостей безмолвно улыбались.

Брат Дубрава упорно не замечал, как застыл Зимородок, как Марион жмется к Мэгг Морриган, а пан Борживой как бы мимоходом поглаживает свою саблю. Продолжал расспросы как ни в чем не бывало:

– Большой ли у вас поселок?

Некоторое время все пятеро озадаченно молчали, глядя в землю перед собой. Потом один поднял глаза, улыбнулся по-детски простодушно и произнес:

– В поселке живут поселенцы, которые откуда-то переселились. А в деревне живут исконные жители. Вот такое различие.

– Вы, наверное, торопитесь домой, – предположил брат Дубрава.

Гости заерзали, начали подниматься. Они улыбались все шире и шире, пока наконец их рты не начали напоминать зияющие раны. Девица Гиацинта, кусавшая платок, при виде этого затолкала его себе поглубже в рот и чуть не задохнулась.

Гости беззвучно растворились в тумане.

– Ну, и что вы обо всем этом думаете? – спросила Мэгг Морриган, стараясь держаться нарочито спокойно.

Брат Дубрава ответил:

– Нежить.

– Нечисть? – переспросил Вольфрам Кандела, широко раскрыв глаза.

– Да нет же, нежить, – повторил брат Дубрава, даже не повышая голоса.

Кандела вскочил и забегал вокруг костра.

– Куда вы меня затащили? – кричал он. – Я жил себе в городе, среди нормальных людей! У меня была дома замечательная бочка с горячей водой, где я мог нормально помыться! Я ел каждый день горячие обеды! Я трудился на благо общества! Слышите вы – ОБ-ЩЕСТ-ВА! А вы… вы всегда были чем-то недовольны. Вам вечно чего-то не хватало. Вот и хорошо! Ушли из города – скатертью дорога! Но я-то! – выкрикнул он почти с детской обидой. – Я всегда и всем был доволен! Мне всего хватало! Куда вы меня затащили? – Он с силой пнул полено, высовывавшееся из костра. В небо поднялась жидкая змея искр. – Я не хочу! – выкрикнул Кандела со слезами. – На смерть, на смерть меня повели!.. И бежать некуда… некуда…

Он обхватил голову руками и зло зарыдал.

Пан Борживой в задумчивости ерошил волосы.

– Гляжу на тебя, Кандела, – зарокотал он, – а на ум так и идут детские мои разговоры с одним занятным старичком. Харлампий-Кривобок – так его звали. Доживал век в Сливицах. Знатно мастерил свистульки! Детвора души в нем не чаяла… В молодые годы преискуснейший был палач. Языки рвал – как другие песни пели. А уж рассказывал об этом… заслушаешься! Соловей! В Сливицах ему каждый мальчишка завидовал… М-да, к чему я бишь это вспоминаю?

Кандела еще раз пнул полено, но уже без прежней безоглядности, и обиженно ушел спать.

Зимородок задумчиво произнес:

– А ведь если это нежить, то они, пожалуй, ночью нагрянут.

– А ты почем знаешь, стратег? – набросился на него Гловач. У лютниста заметно постукивали зубы. – Может, мы их устрашили!

– Будь я нежитью, непременно бы напал, – пояснил Зимородок. – И ничего мы их не устрашили.

– А может, их вовсе не существует? – неожиданно предположил Штранден.

Все обернулись к философу.

– Как это может быть? – удивился Гловач. – Они же здесь сидели, разговаривали…

– А вы не обратили внимания на то, что они не знали самых простых вещей? – продолжал Штранден. – Они даже не смогли объяснить, где живут. У них вообще не было ни одной самостоятельной мысли.

– Они действительно говорили как-то невпопад, – согласилась Мэгг Морриган. – Но мне кажется, выражались вполне разумно.

– Все эти мысли они брали в готовом виде у нас, – пояснил Штранден.

– Ну что ж, будем надеяться, что ты прав, и их на самом деле не существует, – сказал Зимородок. – Морок все-таки лучше, чем нежить.

– Дальнейшее покажет, – произнес брат Дубрава. – Но мне кажется, лучше быть начеку.

– А с этим никто и не спорит, – заявил пан Борживой. – Гловач! Твое дежурство первое. Я иду спать.

Все равно спали вполглаза.

Приблизительно за два часа до рассвета Зимородок – ему оставалось сторожить не более получаса – заметил, как ночной туман начал колыхаться. Он успел лишь схватиться за свой лук и поднять тревогу, как из тумана начали вываливаться один за другим ночные гости, все пятеро.

Они больше не улыбались. Их белые лица, слабо светившиеся в темноте, казались холодными и бесстрастными. Зимородок успел снять первого стрелой. Нападавший упал, не издав ни единого звука, бесшумно, как сова. Остальные окружили Зимородка и принялись разглядывать его неподвижными глазами – прикидывали, с какой стороны лучше ударить. Они были вооружены короткими широкими мечами.

В темноте тяжко заворочался пан Борживой. Спросонок он зарычал:

– Ерошка, козий сын! Штаны и саблю!

Нежити замерли и один за другим осторожно повернулись на громовой голос.

Пан Борживой уже стоял на ногах, позевывая.

– А ну! – зычно крикнул он. И, видя, что враги приближаются к нему высокими нелепыми скачками, как кузнечики, рявкнул: – Гловач! Ну где ты? Саблю!

Верный слуга всунул в широкую ладонь пана верную саблю, и Борживой, не тратя больше времени, рассек прямо на лету ближайшего к нему врага. И снова – ни звука. Тишина и всплеск тумана. Рассеченное тело исчезло где-то под ногами. Оставшиеся трое будто не заметили этого.

Тем временем в лагере проснулись остальные.

– Что происходит? – спросила Гиацинта у Марион.

Та не успела ответить. Из темноты, широко размахивая руками, вылетело существо в сером. Туман, окутывавший его как плащ, слабо светясь, стекал с пальцев нежити. Обе девушки схватились друг за друга и громко завизжали.

Мэгг Морриган с кинжалом в руке вынырнула из-за спины Гиацинты и метнулась навстречу нападавшему. Оба повалились на землю и принялись кататься. В темноте странно вспыхивало оружие.

– Что это? Кто это? – бормотала Гиацинта. – Что происходит? Я не выдержу!..

Мэгг Морриган поднялась на ноги, отряхиваясь. Ее противник утонул во мраке.

Белые бесшумные тени метались по лагерю. Вольфрам Кандела, вцепившись руками в ствол дерева, громко, отчаянно кричал. Гловач, вооруженный поленом, принимал то одну, то другую воинственную позу. Белолицый чужак взвился в воздух и приземлился посреди тлевшего костра. Оттуда вылетел вихрь искр. Миг – и чужака объяло белое пламя. Он тонко засвистел. В этот момент Гловач ловко огрел его поленом по голове. Пламя из белого сделалось обычного цвета и охватило упавшее тело.

Последнего из пяти нигде не было видно. Мэгг Морриган бросила в костер несколько веток. Тело нападавшего почти сразу превратилось в пепел.

Стоянка ярко озарилась огнем. Из темноты, пыхтя, прибежал пан Борживой.

– Всех уложили? – осведомился он. – Я своего разрубил пополам.

– Надо проверить, как там мой. – Мэгг Морриган кивнула куда-то в сторону.

Борживой глянул на Гловача. Лютнист бросился туда и вскоре вернулся, волоча за ноги неподвижного противника лесной маркитантки.

– Мертв? – холодно осведомилась Мэгг Морриган.

– Во всяком случае, не жив, – отозвался Гловач, затаскивая тело в костер.

Снедаемая любопытством, Марион посмотрела на убитого и тихонько ахнула: теперь у него и вовсе не было лица.

Самый первый из нападавших, со стрелой в груди, уже начинал шевелиться, когда его бросили в костер. Ноги нежити, разрубленной паном Борживоем, притащил Штранден, а верхнюю часть туловища – сам Борживой.

– Меня сейчас стошнит, – произнесла Гиацинта. – Предупреждаю!

– Замечательно. Мы победили, – подал голос Зимородок. – Кстати, кто помнит: сколько их было?

– Пятеро, – отозвалась Марион.

– Один скрылся, – сказал брат Дубрава. – Не будет нам теперь покоя.

Все замолчали. Слышно было только, как безутешно завывает Кандела.

– Стукните его чем-нибудь, – раздраженно попросила Гиацинта. – Мне дурно…

Гловач взял дубину и направился к бывшему судебному исполнителю. Вскоре Кандела замолчал.

– Что ж, теперь всю ночь сидеть и бояться? – тоскливо спросила Марион.

– Скоро рассвет, – утешил ее брат Дубрава. – Можно будет спустить на воду плот.

– А что если они ждут нас у переправы? – предположил Штранден.

– Вряд ли, – ответил Зимородок. – Бойцы они неважные, к тому же их мало. Поэтому-то они сперва и разведывали, а потом попытались перебить нас сонными.

– Раз уж мы встали, то давайте завтракать, – предложила Мэгг Морриган. – Только отойдем отсюда. Лично я отказываюсь пить чай, разогретый на этой нелюди.

Они перебрались на другой холм, ближе к реке. Здесь наскоро вскипятили воду и перекусили остатками пряников.

Когда с чаепитием было покончено, Марион сказала Зимородку:

– Помнишь, мы обсуждали насчет воды.

– Что именно?

– Ну, что Огнедум отравил всю воду в королевстве, – пояснила Марион. – Людвиг только разок хлебнул – и готово дело, уже тень.

При имени «Людвиг» Гиацинта широко раскрыла глаза.

– Тень? – переспросила она. – Тот самый Людвиг?

– Нет-нет, это другой, – поспешно ответила Марион.

– А к чему ты это говоришь? – осведомился Гловач.

– Просто, может быть, отрава… – начала Марион. – Я хочу сказать, мы уже довольно близко. Может быть, уже опасно…

– Меня тошнит, – повторила девица Гиацинта.

Марион так и подскочила:

– Ну вот! Может, уже началось?

– Нет, – слабым голосом возразила Гиацинта. – Я бы почувствовала. Просто мне дурно.

– Конечно, какая-то опасность могла сохраниться до сих пор, – сказал Зимородок. – Но лес умеет сам врачевать свои раны. Я почти уверен, что за двести лет здешняя вода стала безвредной.

– Во всяком случае, относительно безвредной, – поправил его Штранден.

– Что значит «относительно»? – осведомилась Гиацинта, морща нос.

– Это значит, что тенями мы, во всяком случае, не станем, – пояснил философ. – Но я не исключаю побочных эффектов.

– А поточнее? – попросила Гиацинта.

– Ничего угрожающего жизни. Ну, например, вырастет чешуя, выпадут волосы…

– Ничего угрожающего? – прошептала Гиацинта.

– Уверяю вас. Я видел немало лысых, наслаждавшихся полным здравием.

– И на чем вы основываете подобные выводы? – спросил Зимородок.

– Насчет лысых? – прищурился Штранден.

– Не валяйте дурака, профессор, – развязно произнес Гловач. – Насчет того, что ничего не угрожает жизни.

– Мои выводы основаны на простых наблюдениях. Животные-литераторы, с творчеством которых мы имели удовольствие познакомиться, всосали свой дар вместе с отравленными водами Красной реки. Изменение забавное, нелепое, но вполне безопасное. Во всяком случае, для их жизни.

– Убедил, – сказал Гловач.

– Ну, знаете… чешуя… – зафыркала Гиацинта.

– К сожалению, здесь решаю не я, – развел руками Штранден.

Наконец взошло солнце.

– Где же все-таки этот пятый? – бормотал Зимородок. – Не нравится мне, что он затаился.

Однако нежить не появлялась.

Плот спустили на воду. Пан Борживой все время держался сзади с саблей наголо.

– Красавец! – Штранден горделиво кивнул на плот.

Мэгг Морриган поглядела на философа с улыбкой. Похоже, плот был первой вещью, которую тот мастерил своими руками.

– Вот он! – закричал Гловач.

Почти прозрачная белая тень взвилась в воздух за спиной у путешественников. Едва касаясь земли, нежить кидалась то вправо, то влево.

– Руби его, руби! – вне себя закричал Зимородок.

– Не говори! под! руку! – задыхаясь, крикнул в ответ пан Борживой.

Несколько раз он пытался достать противника саблей, но тот всегда успевал ускользнуть. Нелюдь промчался над плотом, осыпав своих противников целым градом острых штырей. Зимородок поспешно ставил на лук тетиву. Пан Борживой рядом с ним воинственно размахивал саблей. Штыри вонзались в древесину, пришили к плоту юбку Мэгг Морриган, пробили короб и оцарапали руку Марион.

Целиться в полупрозрачную фигуру, метавшуюся из стороны в сторону, было чрезвычайно трудно. Зимородок потратил впустую две стрелы и только третья пронзила нежить насквозь, и она упала в воду. Зимородок, не раздумывая, прыгнул следом, а Борживой закричал:

– Костер, живо!

Жечь мокрого врага оказалось довольно хлопотным делом. Пришлось немало повозиться. Гловач потом уверял, что натер себе кровавые мозоли, оглушая поленом все время оживающего противника.

Наконец все было позади. Тлеющий костер остался на берегу, а плот медленно пересекал полноводную реку, унося путешественников все дальше в глубь заколдованного королевства.

Глава девятая

– Жаль расставаться с нашим плотом, – сказала Марион, оглядываясь на берег.

– Может быть, мы его еще увидим, – предположила Мэгг Морриган. – Будем возвращаться – и увидим.

– Возвращаться? – Гиацинта нарочито расхохоталась. – Да простит мне Весенняя Фея, не думаю, что кто-нибудь из нас вообще вернется назад!

– До сих пор мы не потеряли ни одного человека, – холодно заметил Зимородок. – Полагаю, и впредь…

Гиацинта громко вздохнула и отвернулась.

– А зачем нам возвращаться, – сказала Марион, – если мы будем жить-поживать в Королевстве Пяти Рек? Вы найдете там свой город, а я выйду замуж за Ольгерда и стану королевой. Может, когда-нибудь во время прогулки мы и приедем сюда… увидим наш старый плот… вспомним путешествие… все наши опасности и приключения…

– Не здесь ли находилась та поляна, куда по весне слетались феи? – Зимородок показал рукой куда-то вперед.

Марион прищурилась:

– Возможно. – И вдруг со счастливой, растерянной улыбкой схватилась за сердце: – Неужели мы сейчас их увидим? Настоящих фей?

– Может быть, – сказал Зимородок. – А что ты так разволновалась?

Девушку поддержал Гловач:

– Ничего удивительного. Феи – это всегда волнующе. Даже когда их встречаешь каждый день. Любая, самая маленькая, самая незначительная феечка удивительным образом изменяет мир вокруг себя. В очень слабой степени этим свойством обладает музыка. Я бы так сказал: фея – это музыка в обличии прекрасной женщины!

Девица Гиацинта с громким горловым смехом неожиданно подскочила к Гловачу и провела ладонями по его щекам.

– Ой, а раскраснелся-то как! – закричала она. – И глаза блестят! Что это у тебя глаза блестят? Слезу пустил?

– Отстань, – отбивался Гловач. – Что ты в этом понимаешь, гарпия? Я музыкант!

– Да ладно, не обижайся ты, – примирительно сказала Гиацинта.

– Тише! – оборвал их Зимородок. – Сюда кто-то бежит!

Действительно вскоре все услышали треск ломаемых сучьев, и на поляну выбежал олень. Это был красавец с ветвистыми рогами и царственной осанкой. Солнце ярко освещало его. Он на миг остановился, топча собственную тень, затем одним прыжком скрылся в чаще.

Вслед за ним на поляну вырвалась свора прекрасных борзых, стремительных и тонких. В беззвучном лае они разевали свои узкие пасти. На путешественников собаки не обратили никакого внимания. Не заметили их и охотники, которые появились несколькими мгновениями спустя.

– Тени! – шепнула Марион. – Вот они, тени!

Роскошно одетые рыцари и дамы с печальными истонченными лицами сидели как влитые на своих лошадях. Сквозь их изящные тела проступали очертания деревьев, кустов, травы… Казалось, охота не доставляет им ни малейшего удовольствия. Они делали то, что умели и к чему привыкли, давно позабыв о значении и смысле своих поступков. Один из них поднял арбалет… Еще миг – и кавалькада исчезла.

Некоторое время путешественники стояли как громом пораженные.

Молчание нарушил Штранден, заговорив с подчеркнутой грубостью:

– Водички, стало быть, из местных водоемов попили – и готово дело!

Кандела как-то страшно всхлипнул.

Философ усмехнулся:

– Кажется, наш законопослушный друг несколько напуган.

– А я не вижу смысла притворяться! – выкрикнул Кандела. – Я не лицемер! И не говорите, что вас это не испугало!

– Знаете, как бы я поставил вопрос? – заговорил Штранден. – Важно знать: те ли это люди, которых двести лет назад сгубил Огнедум, или же это, так сказать, свежие жертвы из новых поколений?

– Ну, вряд ли вы отыщете эксперта, способного опознать людей, живших двести лет назад, – ядовито заметил Кандела.

– А жаль, – вздохнул Штранден. – Это существенно упростило бы нам задачу. Если жертвы свежие, то воду здесь пить действительно небезопасно. Если же нет, то сохраняется надежда на сравнительную чистоту местных водоемов.

– Думаю, это древние люди, – вмешалась Гиацинта. – Вы обратили внимание на то, как они одеты? Эти стоячие воротнички и ужасные рукава с пузырями… И талия спущена почти на бедра. Манера подкалывать шлейф сзади! Кто сейчас подкалывает сзади?

– А как? – заинтересовался Штранден.

– Сбоку! – с легким оттенком презрения к невежеству собеседника пояснила Гиацинта и продолжала: – А разрезы! И дурацкая барбетта… Ненавижу!

– Великолепно! – воскликнул Штранден. – Вот вам и ответ. Ни одна нынешняя дама, будь она хоть трижды тень, не оделась бы так старомодно.

– Просто меня с детства учили замечать детали, – объяснила Гиацинта.

Они покинули поляну и снова углубились в чащу леса. Следы оленя были хорошо видны на мягкой почве. Но ни лошадиных копыт, ни собачьих лап не оказалось. Призрачная охота бесследно исчезла.

Путешественники шли по лесу, негромко переговариваясь и то и дело озираясь по сторонам. Затем Зимородок неожиданно вскрикнул:

– Вот он!

– Кто? – испуганно спросила Марион. – Огнедум?

– Какой Огнедум? Олень!

Действительно, впереди на лесной дороге стоял все тот же красавец олень. Он одарил людей высокомерным взглядом и не спеша удалился.

– Странно, – произнес Борживой. – Я был уверен, что его подстрелят или затравят.

– А они и затравили его, – спокойно отозвался Зимородок.

Борживой слегка покраснел:

– Шутить изволите?

– Отнюдь, – в тон ему произнес Зимородок. – Вы не обратили внимание на одну странность?

– Клянусь Огнедышащей Задн… кхе… кхе… Да тут на каждом шагу сплошные странности!

– У оленя не было тени, – сказал Зимородок.

– Тени охотятся на тени, – зачарованно прошептал Гловач. – Какая тема для элегии!

– А это еще что такое? – с подозрением осведомился Борживой. – Что-то я не припомню никаких элегий.

– Элегия – это когда все плохо, – объяснил Гловач. – Такой поэтический жанр.

Борживой показал лютнисту кулак:

– Ты эти глупости из головы выбрось. Поэтический жанр! Когда у врагов все плохо, надо сочинять какую-нибудь плясовую! А у нас и без того все хорошо.

Гловач выразительно задвигал бровями, но возражать не посмел.

– А ведь мы, пожалуй, забрались в самое сердце королевства Ольгерда, – произнес Зимородок.

– И чем глубже будем заходить, – добавила Мэгг Морриган, – тем больше странного повстречаем.

– Как-нибудь справимся, – сказал Штранден.

Удивительное дело – лесная жизнь пошла философу на пользу. Его длинное костлявое лицо загорело, обветрилось и даже приобрело своеобразную мужественную привлекательность.

В противоположность ему, Вольфрам Какам Кандела утратил за эти дни всю свою респектабельность. Добропорядочная физиономия приобрела нездоровый желтоватый оттенок, хорошая одежда в поразительно короткие сроки засалилась и оборвалась. Он совершенно перестал за собой следить, оброс неряшливой щетиной и вообще был грязен.

Освальд фон Штранден неожиданно произнес, обращаясь к брату Дубраве и нимало не заботясь о том, что разговор слышат остальные:

– Разрабатывая теорию и изучая историю счастья, я пришел к любопытному выводу. Вам как практику это было бы любопытно.

– Практику чего? – удивился брат Дубрава.

– Счастья, разумеется. Несчастные люди часто становятся добычей зла. И прежде, чем мы сунемся в логово Огнедума, необходимо решить то, что я условно называю «проблемой Канделы».

– Не вижу проблемы, – огрызнулся Кандела.

Не обращая на него внимания, Штранден продолжал:

– Он обладает всеми признаками, как внешними, так и внутренними, глубоко несчастного человека, несомненно, приверженного злу. Посмотрите, как он опустился. Это указывает на полностью атрофированные жизненные цели. Попросту говоря, их у него нет. В дальнейшем это может сильно нам повредить.

– Вы предлагаете избавиться от него? – спокойно спросил брат Дубрава.

– Я потому и называю это «проблемой», – объяснил Штранден. – Избавиться от этого господина было бы идеальным решением задачи. Но, к сожалению, я знаю недовольных.

– Да, – подтвердил брат Дубрава. – Я против.

– Может быть, оставить его здесь? – предложил Штранден. – Пусть возвращается в Кейзенбруннер.

– К сожалению, на сделку с совестью я пойти не могу, – вздохнул брат Дубрава. – Оставшись в лесу один, Кандела быстро погибнет. Поэтому придется тащить его с собой. А вы с Мэгг Морриган не спускайте с него глаз.

– Я не понимаю! – вскипела Гиацинта. Она слушала весь разговор с неослабевающим вниманием, но молча, и ворвалась в него совершенно неожиданно. – Я не понимаю, как можно столько времени тратить на всякую гадость, вроде «внутреннего мира» господина Канделы, когда кругом такая потрясающая красота! Вы по сторонам-то хоть смотрите?

Лес, в котором они оказались, был необыкновенно красив. Осины, чуть тронутые осенью, чередовались с почти синими елями. В густой зеленой траве, как золотые монетки, поблескивали первые опавшие листья. Между стволов вспыхивали на солнце паутинки.

– А ведь это, пожалуй, Смарагдовый лес, – произнес Зимородок.

– Что еще за Смарагдовый лес? – спросила Гиацинта.

– Если я не ошибаюсь, во времена короля Ольгерда именно сюда прилетали феи.

Гловач остановился как громом пораженный. Зимородок так и не понял, что выражал взгляд лютниста: страх или отчаянную надежду.

– Ты думаешь, они там? – спросил он немеющим языком.

– Кто? Феи? Вряд ли. Когда-то они проводили здесь целое лето, а теперь… Сам подумай: что им тут делать? Предаваться скорбным воспоминаниям? Нет, мне кажется, это не в их характере. Впрочем, кому я рассказываю! Ты, в отличие от меня, знаешь фей не понаслышке.

Гловач тяжело вздохнул:

– Да, это правда. Скуки да тоски они не выносят.

Девица Гиацинта подскочила к Зимородку, цепко ухватила его за локоть и повисла, как чугунное ядро.

– Зимородок, миленький, лапушка! Сходим на ту поляну? Пусть там даже ни одной феечки нет, все равно сходим, а? Просто поглядим, где они были.

Зимородок хмурился, отворачивался, пытался освободиться.

– В самом деле, – сказал брат Дубрава. – Почему бы нам туда не заглянуть? Что мы теряем?

– Время, – пробормотал Зимородок. – И вообще, мне кажется, там слишком грустно.

– Красота всегда печальна, – изрекла Гиацинта. – Самые красивые мелодии всегда немного грустные.

– Не всегда, – возразил Гловач.

Гиацинта смутилась лишь на мгновение.

– Ну… иногда.

Никто толком не знал, где находится поляна фей в Смарагдовом лесу. Но искать ее было вовсе не обязательно. Феям принадлежал весь лес. Здесь каждое дерево, каждая полянка берегла память о них, об их легких шагах, нежных прикосновениях. Неуловимый аромат их присутствия сохранился до сих пор: тут между деревьями слегка покачивались на слабом ветерке качели, там с ветки свисал проволочный каркас для гирлянды, под кустом в мягком мху переливался всеми цветами радуги тоненький венчик, упавший с чьих-то волос… Даже этих немногочисленных свидетелей оказалось достаточно, чтобы у Мэгг Морриган заблестели глаза, а Марион разрумянилась и сделалась ужасно серьезной.

– Клянусь, мы освободим эту землю! – произнесла Марион и топнула ногой. – Феи вернутся сюда!

Штранден неожиданно обнял Мэгг Морриган и неловко поцеловал ее куда-то в ухо.

И тут с дерева послышался нежный смех. Вместо того, чтобы отпрянуть от лесной маркитантки и сделать вид, что «ничего не было», Штранден покрепче обнял Мэгг Морриган и весело посмотрел наверх.

– Эй, кто сказал, что феи больше не прилетают в этот лес? – закричал он. – Пусть меня завялит Старый Хыч, если это не фея!

С дерева, медленно кружась, начали осыпаться цветы. Голубые и белые, с пышными, уже увядающими лепестками. На этих цветах, как на ковре, стояла фея и лучезарно улыбалась.

Гловач оказался прав: обыденные слова, эти бедные оборванцы, затасканные и засаленные, словно базарный пятак, плохо приспособлены для того, чтобы говорить о феях. Она не просто была юной, и даже не просто вечно-юной. Она принадлежала к тому миру, где вообще не применимы человеческие мерки, и на ее лице лежал отблеск иной зари.

Гиацинта вцепилась в руку Марион, сама не замечая, что делает ей больно. Впрочем, и Марион не обратила на это внимания. Обе во все глаза смотрели на фею. Кандела обеими руками схватился за щеки, присел и тихонько завыл. Зимородок заметно побледнел под загаром. Пан Борживой и Гловач преклонили колено. Все застыли на месте, не в силах оторвать взгляда от прекрасного видения. Один только брат Дубрава поспешил навстречу фее, заранее протягивая руки.

Улыбаясь, фея оперлась о его руку и сошла на землю.

– А вас я раньше не видела, – дружески обратилась она к Дубраве.

– А я сюда раньше и не захаживал, – ответил брат Дубрава.

Фея глубоко, счастливо вздохнула:

– Наконец-то в Смарагдовый лес вернулись люди. Как мне называть вас, милый мальчик?

– Дубрава.

– Дубрава? Как это мило! Вам никогда не говорили, что у вас красивое имя?

Рука об руку, как в медленном танце, они двинулись по краю поляны, обходя ее кругом. Фея вовсю расточала улыбки и интересовалась решительно всем.

– А тот благородный рыцарь – он кто? А лютнист рядом с ним? Кажется, у него лютня из чертогов фей? Мне что-то о нем рассказывали… А тот старик, который так храбро обнимает босоногую женщину? Он, кажется, счастлив? Вы замечали, милый Дубрава, как счастье красит человека? А вон то милое чумазое дитя? У нее, кажется, за поясом игрушка… Какая славная девочка! И до сих пор играет в игрушки? Как это трогательно, правда? И та девушка рядом с ней – разве не красавица? У нее глаза как васильки… Бедняжка, зачем она только себя изуродовала? С длинными волосами ей куда лучше…

Они ходили и ходили по кругу, фея сыпала вопросами – брат Дубрава едва успевал отвечать, – а остальные путешественники по-прежнему стояли в неподвижности.

Поймав недоумевающий взгляд Дубравы, фея опять засмеялась:

– Вас, наверное, удивляет, что мы с вами тут ходим, а они так и не шевелятся?

– Признаться, да.

– Ну так идемте к ним. Я тут немножко набедокурила. Для них прошла всего минута, а для нас с вами, думаю, полчаса.

– Да, идемте, – сказал брат Дубрава. – И пожалуйста, не бедокурьте больше. Нам нужно попасть за Синюю реку до первого снега.

– Ну хорошо, хорошо, – фея с притворным раскаянием вздохнула, – не буду.

Спустя мгновение застывшие люди ожили и окружили фею. Она протягивала руку для поцелуя, дружески трепала по плечу Марион и Гиацинту, а с Мэгг Морриган обменялась торжественным рукопожатием.

– Меня называют Изола Упрямая Фея, – представилась она. – Все остальные давно перестали прилетать сюда. А я – нет. Я привыкла к этому лесу, и не каким-то вздорным обстоятельствам выгонять меня отсюда! Пока в королевстве Ольгерда остается хотя бы одна фея – остается и надежда. Я так считаю.

– И все эти двести лет вы прилетали сюда одна-одинешенька? – спросила Марион.

– Нет, конечно. Поначалу нас, таких упрямых, было целых семнадцать. Но последние сто лет я действительно одна.

– Какая жертва! – прошептала Гиацинта. – Как вам, должно быть, здесь тоскливо… День за днем, в полном одиночестве… И так – целое лето… Брат Дубрава! Может быть, пригласить ее в наш город?

Упрямая Фея обратилась к Гиацинте:

– Я уже говорила Дубраве, что длинные волосы тебе пошли бы больше, девушка с васильковыми глазами. Видишь ли, феям не бывает скучно. Я – это целый мир. Я ношу с собой время, как женщины носят мелкие вещицы в сумочке. Скучный месяц пролетает быстро, как час, а счастливый час может растягиваться у меня на месяц. Хочешь, я возьму тебя в другое время, и ты вернешься сюда с уже отросшими волосами? Правда, я обещала твоему брату не бедокурить, но мы его очень-очень попросим.

– Какому брату? – удивилась Гиацинта. – Мой брат умер за несколько месяцев до моего рождения!

– А это кто? – Фея показала на Дубраву.

– Это? Брат Дубрава.

– Вот видишь! – Фея тихонько засмеялась и взяла Гиацинту за руку.

Гиацинта почувствовала себя легкой. Такой легкой, будто наглоталась мыльных пузырей. Ни за какие блага мира она не согласилась бы теперь выпустить теплую ладонь феи. Все в Изоле восхищало Гиацинту: и ярко-медные волосы, копной падающие на плечи, и молочный оттенок кожи, и синее шелковое платье старинного покроя с очень низким вырезом на груди и спине, и стрекозиные крылья, растущие между лопаток, и босые ноги, очень маленькие и узкие…

– А мы нашли переливающийся обруч, – сказала Гиацинта. – Это не ваш?

– Вроде бы, нет, – ответила фея. – Скажи-ка мне, ты не влюблена?

– И да, и нет. – Гиацинта смеялась. Впервые за долгое время ей было весело. Голова у нее чесалась, словно под волосами ползали муравьи.

Смеялась и фея:

– Что значит «и да, и нет»?

– Я знаю, что меня любит один рыцарь, молодой и красивый. Но сама я его никогда не видела.

– Может быть, тебе называли хотя бы его имя?

– Людвиг. – Гиацинта выговорила это имя и вдруг почувствовала, что оно и в самом деле ей дорого.

– Людвиг? Ох, знавала я многих Людвигов, но последний был краше всех. Хоть куда молодец! Веселый кавалер, беспечный охотник, храбрец, каких мало, и друг, каких не сыщешь. Может быть, это он и есть?

– Не знаю. А что с ним стало, с тем Людвигом?

– Исчез, – ответила Изола с легким вздохом. – Когда погибло королевство, все мои старые друзья из числа людей превратились в собственные тени. Все, кроме Людвига. О нем с тех пор никто ничего не слыхал.

Фея протянула руку и провела по волосам Гиацинты.

– Вот так, кажется, достаточно. Пора нам с тобой возвращаться…

На поляне тем временем уже развели костер. Гловач с пылающими от волнения ушами настраивал лютню. Пан Борживой сидел рядом, подбоченившись, и приглаживал усы. Марион тайком шепталась с Людвигом, то и дело поглядывая: не возвращается ли фея? Одна только Мэгг Морриган спокойно хлопотала у костра.

Девица Гиацинта и Упрямая Фея Изола показались из леса как раз в тот момент, когда чай был готов и угощение разложено. При виде Гиацинты тряпичный Людвиг глухо вскрикнул и спрятал мордочку на груди у своей хозяйки. Никогда еще дочь Кровавого Барона не казалась такой красивой. Ее волосы, волшебным образом отросшие, были убраны в затейливую прическу и украшены золотистой сеточкой. Она шла тихо и плавно, словно боясь расплескать нечто внутри себя.

Штранден встал и выронил полено, которое держал в руке.

– Доннер унд веттер! – вскричал он. – Ха-ха! Да я, кажется, великий теоретик счастья! Вон идет живое эмпирическое доказательство моих теоретических предпосылок.

– Что? – не поняла Мэгг Морриган.

– А то, что эта кислая страхолюдина, оказывается, ужас как хороша! – ответствовал Штранден.

Мэгг Морриган мельком глянула на Гиацинту.

– Да, что-то с ней случилось, – согласилась лесная маркитантка.

– А что это у вас? – еще издалека закричала фея. – Неужели чай? И мед? А пряники есть?

– Вообще-то это древесный гриб, – сказала Мэгг Морриган. – По цвету похож на чай, а на вкус… гм… древесный. А вот остатки пряников мы съели.

– Жаль. – Фея расселась возле костра и с благодарностью приняла горячую кружку. – Как давно я не пила ничего человеческого! Все нектар да нектар. Знаете, почему мы, феи, время от времени встречаемся с людьми? Потому что если пить один нектар, то в конце концов вырастет хоботок.

Гловач счел момент подходящим для того, чтобы заиграть на лютне. Поначалу ему пришлось прилагать поистине титанические усилия, чтобы не сбиваться на «Венок из белых лилий», но потом дело пошло проще.

Фея с удовольствием слушала музыку, пила кружка за кружкой чайный напиток из древесного гриба и рассказывала всякие подробности о жизни при дворе короля Ольгерда. И хотя Марион не раз слышала от Людвига о короле и, казалось, знала о своем суженом все, но и для нее многое оказалось в новинку.

– Кстати, друзья мои, в последние двести лет с Ольгердом творится что-то очень неладное, – заметила фея. – Вы, наверное, уже наслышаны об этой гадине, об Огнедуме.

– Да, – кивнула Марион. – И мы намерены смести его с лица земли!

Фея Изола смотрела на раскрасневшуюся Марион лучистыми глазами.

– Какая храбрая девочка! – произнесла фея. – Надеюсь, все эти замечательные люди будут тебе помогать?

– Конечно! – заявила Марион.

– Я намерен внести уточнение, – вмешался Кандела. – Лично я ничего общего с этим сбродом не имею, а их затею – поднять мятеж против законного правительства…

– Гловач, заткни его! – приказал Борживой.

Гловач выхватил из-за пазухи нечистую тряпицу и, выказывая удивительную сноровку, затолкал ее Канделе в рот.

– Видите ли, прекрасная госпожа, – спокойно заговорил брат Дубрава, – все мы идем в город, где все люди любят друг друга, как братья и сестры…

– Где любящие сердца соединяются, – добавила Гиацинта.

– Где рыцарство в почете! – заявил пан Борживой.

– Где музыка говорит каждому сердцу, – проговорил Гловач. – Ля, ля…

– Где можно наслаждаться книгами, тишиной, обществом любимой женщины, – сказал Штранден.

– Где никто не помешает тебе развести огонь в очаге, шить и стряпать для любимого мужа… – вздохнула Мэгг Морриган. – И еще завести собаку…

– Очень хорошо! – лучезарно улыбнулась фея. – Имея такую путеводную звезду, вы не собьетесь с дороги. А что же ты ничего не сказал? – повернулась она к Зимородку. – Или ты не идешь в этот город?

– Я взялся проводить Марион до столицы Ольгерда, – ответил Зимородок. – Что мне делать в городе?

– Вижу я, здесь собрались люди, не похожие на других людей, – молвила фея Изола. – Но кажется, ты и от них отличаешься!

– Меньше всего я хотел бы отличаться от других людей, – сказал Зимородок. – Но так уж вышло.

– Кстати, – встряла Гиацинта, – все мы друг о друге все знаем. А ты так и не рассказал нам свою историю.

– В самом деле! – воскликнула фея и уселась поудобнее.

Марион завороженно смотрела на ее красивую сильную спину, на крылья. Их закругленные концы слегка подрагивали, тонкие жилы чуть напряглись.

– Вот и послушаем лесного следопыта, – объявила Изола. – Ну, что он нам о себе расскажет?

Зимородок слегка смешался и заговорил:

– Нет у меня никакой особой истории, тем более тайны. Говорю вам, я всегда хотел жить как все. Дед и отец мой – оба хаживали на охоту. Ну и я, когда подрос, полюбил бывать в лесу. То зверя промышлял, то путешественников сопровождал. Этим зарабатывал. Когда я перестал жить с людьми – сам того не упомню. Вот я вам приведу такой пример. Положим, Пеша Колобок – горький пьяница…

– Кто этот Пеша? – спросила фея с любопытством.

Зимородок отмахнулся:

– Неважно. Так, старичок был один… Я же к примеру. Когда Пеша был молодым парнем – разве он хотел стать горьким пьяницей? Нет, он собирался жить как все. Жениться там, завести детей, работать по хозяйству… Ну, иногда он выпивал. После какой кружки он стал пьяницей? Да разве уследишь? Так и со мной. После какой охоты, после какой ночи, проведенной в лесу, я не вернулся к деревенской жизни? Просто проснулся однажды и вдруг понял, что больше не живу с людьми. Когда это произошло?.. А тайны никакой нет.

Гиацинта выглядела разочарованной, а Марион разволновалась:

– Разве тебе не страшно, Зимородок?

– Иногда, – признался Зимородок.

– Подумать только! – воскликнула Марион. – Значит, такое случается постепенно и незаметно! Знать бы заранее! Ужас!

Изола встала, широко развела руки в стороны, словно желая обнять весь мир.

– Возможно, вам действительно по пути, – сказала она. – Может быть, столица Ольгерда и есть ваш Город. Это, знаете ли, только от вас зависит… Как расколдуете, так оно и будет.

– А ежели ошибка? – осторожно осведомился Гловач. – Мы, скажем, его расколдуем, а потом вдруг выяснится, что наш Город совсем в другом месте! Выходит, зря старались?

– А где бы он ни оказался, – сказала фея. – Огнедум вам все равно спокойно жить не даст. – Она медленно оглядела окружавших ее людей, подолгу задерживаясь на каждом. – Люди вы достаточно странные, так что справитесь и с Огнедумом Поганым. Да, полагаю, вдесятером вы его одолеете.

– Вдевятером, – уточнил Штранден. – Вы слишком хорошего мнения о нас, госпожа Изола. К тому же Зимородка мало волнует Город, а Кандела может считаться человеком лишь биологически… Но даже и учитывая их, нас все-таки только девять.

– Девять? Странно… – Фея еще раз обвела всех глазами, словно пересчитывая. – И в самом деле, только девять… А я улавливаю десять настроений.

– Может быть, тут какой-нибудь говорящий сурок прячется? – бойко предположил Гловач.

Фея покачала головой, не поддержав шутки:

– Нет, это человеческое настроение. Кто же десятый?..

– Засада? – озаботился пан Борживой, хватаясь за саблю.

Взгляд Изолы остановился на Марион.

– Кстати, я знаю один случай… – начала Марион.

– Я тоже знаю один случай, – перебила фея. – Одна девочка что-то знала, но не хотела рассказывать остальным.

– Может быть, эту девочку попросили ничего не рассказывать! – заявила Марион. – А эта девочка, кстати, никогда не выдает своих друзей!

– Удивительный случай, – заметила фея. Она протянула руку и быстро выхватила Людвига из-за пояса у Марион. – Ну-ка, иди сюда, дружок. Дай-ка взглянуть на тебя поближе…

– Не трогайте! – закричала Марион.

Людвиг висел в пальцах феи и тускло таращил на нее глаза-пуговицы. Фея слегка встряхнула его.

– Хватит притворяться, – приказала она. – Как тебя зовут?

Людвиг шевельнулся и хрипло ответил:

– Ну… сенешаль его величества короля Ольгерда Первого, герцог Айзенвинтер унд Фимбульветтер. Ну что, довольны, любезная госпожа? Разоблачили? Не зря называют вас Упрямой Феей… Радуйтесь теперь.

– Оно живое! – завизжала Гиацинта.

– Ой, а как это сделано? – заинтересовался Гловач.

– Ну и времена пошли, – проворчал пан Борживой. – Герцог, гляди ты! Эх, с таким рыцарством лавочников не одолеть… Да, измельчали нынче герцоги, так чего ж от графья да баронья ожидать!

– Феноменально! – вскричал Штранден.

– Людвиг-Готфрид-Максимилиан! – засмеялась фея. – Так это вы?! Вот вы куда, оказывается, исчезли! А мы, представьте себе, только что вас вспоминали… Ах, озорник! Ну, затейник! Всегда-то вы отличались изобретательностью, но такого способа втираться в доверие к девушке я еще не встречала!

– Я не втирался! – возмущенно забился Людвиг в руках у Изолы. – Как вы могли такое про меня!.. Между прочим, она все знала!

– И не надо клеветать! – закричала Марион, покрываясь пунцовым румянцем. – Отдайте лучше Людвига! Он любит другую, кстати!

Гиацинта широко раскрыла глаза.

– Так вот он какой… Людвиг… – прошептала она. – Вот почему он таился! Вот почему похоронил страсть в самой глубине своего истерзанного сердца!.. – И из прекрасных темно-синих глаз Гиацинты медленно потекли слезы.

– Можно его пощупать? – попросил Гловач. – Из чего он сделан?

– Тещу свою будешь щупать, – огрызнулся Людвиг.

– Милый, бедный герцог, – задумчиво произнесла фея. – Как же это вас угораздило?

– Какая разница, – ответил Людвиг. – Угораздило и все. Это все Косорукий Кукольник. Без него я бы вовсе растворился.

– Ну, Косорукий Кукольник совсем распоясался! – сердито заметила фея. – Вообразите только, милый герцог, с полсотни лет назад мы с ним встречались в Смарагдовом лесу. С тех пор, кстати, и носу не кажет! Он явился сюда в какой-то рваной парчовой рубахе и венке из белых лилий, одетом набекрень. Был крепко пьян, шествовал по лесу в сопровождении очень шумного кукольного оркестра, а между ног держал деревянную лошадку, которая непрерывно задирала морду и ржала. Мы танцевали с ним кадриль, качались на качелях, бросались опавшими листьями. Наутро он исчез. И ни словом, негодяй такой, не обмолвился о том, что видел вас!

– Видел, – горестно сказал Людвиг. – Да он не просто меня видел! Все это время я лежал у него в мешке. И он даже не потрудился вспомнить обо мне! Ужасный, бессердечный…

На лице феи показалась мечтательная улыбка.

– Ну, может быть, не такой уж и бессердечный… Впрочем, не о нем сейчас речь. Что мне с вами делать?

– Ах, дорогая Изола, делайте что хотите.

– Хорошо, – кивнула фея. – Именно так я и поступлю.

– Простите… Вы будете его… превращать? – осведомился Штранден. – Я бы хотел просить разрешения присутствовать при эксперименте.

– Мы все готовы помочь, если надо, – вмешалась девица Гиацинта, слегка отстраняя философа, и со значением посмотрела Изоле в глаза. – Лично я готова работать день и ночь. Я вообще очень трудоспособна.

– Понадобится роса, – сказала фея. – Будем собирать ее в кружки и фляжки. Да, я думаю, роса сохраняет память лучше всего.

– Какую память? – заинтересовался Штранден.

– Растворяясь, тело уходит в воздух, в землю, в росу… Оно не исчезает. Не расточается в общепринятом смысле этого слова. Но воздух слишком переменчив, а у земли полно своих забот. Если вы ищете того, кто покинул вас, спрашивайте росу. И может быть, в ее каплях сумеете разглядеть…

Кандела наотрез отказался участвовать в том, что он назвал «непролазной глупостью», и добавил при этом, что в существование фей верят только дураки и дети.

Всем остальным затея пришлась по душе. Даже пан Борживой нацедил полкружки, а потом как углядел в росинке неведомо как отразившееся там узкое лицо в обрамлении золотых перьев, так и плюхнулся на землю.

– Фея-то не соврала… – прошептал он подбежавшему Гловачу. – Там отражается…

– Кто? – встревожился Гловач и сунул длинный нос в панскую кружку.

Борживой ревниво отодвинул кружку в сторону.

– Ты глаз-то шустрый не запускай! Она там отражается, понял? ОНА!

– Кто? – Гловач беспокойно поглядел на своего пана.

– Жар-Птица! – выдохнул Борживой жарко.

Гловач с облегчением перевел дыхание.

– Вот оно что! Мне тоже одна девчоночка привиделась в росе… Не судьба.

Пока шла суета со сбором росы, Упрямая Фея Изола переходила от росинки к росинке, заглядывая в каждую и спрашивая о Людвиге.

Когда взошло солнце, Марион подступилась к ней.

– Как вы думаете, получится? – спросила девочка. – Кстати, если не получится, то все будет плохо.

– Попробовать не мешает, – отозвалась фея. – Выливайте росу вот сюда. – Она указала на траву перед собой.

– Лейте аккуратно, – беспокоилась Гиацинта. – Не расплескивайте по сторонам. В таком деле небрежность недопустима.

Тряпичный Людвиг сидел на руках у Изолы и время от времени бросал на Марион растерянные взгляды.

– Можно, я попрощаюсь с ним? – попросила девочка. Она поцеловала Людвига в тряпичный нос и шепнула: – Не бойся, Людвиг. Ты все равно останешься моим самым лучшим другом, если захочешь.

Гиацинта следила за ней ревниво.

– Пора начинать! – сказала дочь Кровавого Барона. – Видишь, госпожа Изола ждет.

Марион вздохнула и отошла в сторону.

Вылитая на траву роса не растеклась и не ушла в землю. Она собиралась все более и более крупными каплями, капли сливались между собой, постепенно принимая форму человеческого тела. Прозрачный силуэт у ног феи начал темнеть, наполняться красками. Медленно проступили лицо, руки… Спустя недолгое время в прозрачном коконе воды уже лежал и крепко спал молодец лет тридцати, круглолицый, черноусый, крепкого сложения, но с аристократически маленькими руками и ногами.

– Ах, Людвиг! – вздохнула фея. – Из всех кавалеров при дворе Ольгерда ты был самый веселый…

Тряпичный зверек смотрел на тело молодого человека с ужасом.

– Похож? – спросила его фея. – Ну как, я ничего не забыла?

Зверек сипло пискнул и замолчал. Его голова мертво обвисла, из глаз навсегда ушла жизнь.

Спящий молодой человек шевельнулся, жалобно застонал и попытался сесть. С него потекла вода.

– Ожил!.. – ахнула Марион.

– Послушайте, это же неприлично! – запротестовал Штранден. – Тут, в конце концов, дамы, а он совершенно голый!

– А вы все разденьтесь! – закричала фея. – Пусть все будут голые! Равенство так равенство!

– Я протестую! – крикнул Гловач, а Гиацинта захохотала и смело сорвала с себя рубашку. Затем подскочила к Гловачу и принялась теребить завязки на его штанах. Он слабо отбивался.

– Против чего ты протестуешь, музыкант? – хохоча, допытывалась дочь Кровавого Барона. – Ух, какой верткий!

– Против голого Канделы, – пробормотал Гловач. И сдался: – Пусти, я сам…

И то ли затмение на всех нашло, то ли наоборот просветление, но спустя короткое время все, кроме Канделы, совершенно голые, задыхаясь от смеха, скакали в бешеном хороводе вокруг безжизненной тряпичной игрушки.

Наконец хоровод распался. Каждый потянулся за своей одеждой. Гиацинта обнаружила свое прежнее платье с меховой оторочкой, а Людвиг, ни слова не говоря, забрал ее штаны и рубаху.

Марион подобрала игрушку, повертела ее.

– Мне будет не хватать тебя, Людвиг, – сказала она тряпичному уродцу.

Новый Людвиг, неуверенно переставляя ноги, приблизился к Марион и опустился перед ней на колени.

– Но ведь я никуда не исчез! Я здесь! Я всегда к вашим услугам, ваше высочество…

Марион судорожно вздохнула:

– Все это уже не то… – Она слегка оттолкнула его от себя. – Иди, Людвиг, познакомься с ней… Она давно ждет тебя.

Людвиг нерешительно направился к Гиацинте, а Марион затолкала тряпичную игрушку к себе в торбочку.

Все утро Людвиг провел в обществе Гиацинты, не расставаясь с ней ни на мгновение. Она учила его ходить, держа за обе руки. Людвиг то и дело оступался, и тогда Гиацинта подхватывала его в объятия, и оба негромко, радостно смеялись.

Давно уже у Марион не было такого плохого настроения. Она чувствовала себя одинокой, покинутой. Впервые за много лет Людвиг оставил ее, и она знала, что теперь он больше не вернется. Забавный тряпичный уродец был мертв. Марион даже смотреть на него не хотела.

Из мрачной задумчивости ее вывел голос Зимородка:

– Иди-ка сюда, Марион. Госпожа Изола рассказывает что-то важное. Тебе полезно будет послушать.

– А кому я теперь нужна? – проворчала Марион.

Зимородок искренне удивился:

– Вот тебе на! Как это – кому? А нам? А королю Ольгерду? Идем, хватит кукситься.

Марион нехотя пошла с ним.

На поляне вокруг феи собрались почти все. Не хватало только Людвига и Гиацинты. Изола сидела в центре. Ее платье было усеяно опавшими листьями. Гловач стоял за ее спиной, слегка изогнувшись в полупоклоне, и почтительно наигрывал на лютне. Фея, то и дело бросая на музыканта благосклонные взгляды, пела.

Не сводя с нее глаз, философ нашел руку Мэгг Морриган и осторожно сжал ее. Мэгг Морриган как будто не заметила этого, но что, в таком случае, означала таинственная улыбка на ее лице?

Марион подумала: «Ну что я, в самом деле, так раскисла? Разве Людвиг умер? Подумаешь, беда: лучший друг женится! Через это все прошли, у кого есть лучший друг. И он теперь счастлив. Просто он перестал быть моим. Что с того! Я и сама собираюсь замуж за короля».

Брат Дубрава лежал на земле, широко раскинув руки и полузакрыв глаза.

Изола и Гловач завершили песню изящной руладой. Затем фея рассмеялась и, обернувшись в сторону густой чащи, махнула рукой двум или трем деревьям, как своим добрым знакомым. Стволы слегка расступились и изогнулись, образовав затейливую рамку. В этой рамке появилась отрадная для глаза картина: живописный пенек, обсиженный грибами на тоненьких ножках; на пеньке – счастливый Людвиг, немного смущенный, но уже вполне румяный и вислоусый, а на коленях у него – девица Гиацинта. У дочери Кровавого Барона был несколько отсутствующий вид, будто все это происходило совсем не с ней. И тут Людвиг взял ее лицо в ладони и поцеловал ее десять или пятнадцать раз.

Пан Борживой слегка приподнялся и гаркнул:

– Слава!

– Слава! – подхватили Гловач и Марион.

Людвиг покрепче ухватил Гиацинту и огляделся, ища, откуда доносятся голоса. Но тут деревья выпрямились и сомкнулись, и картина исчезла.

Фея вздохнула:

– Раньше Смарагдовый лес был настоящим прибежищем для влюбленных и фей… А теперь все это редкость.

– Неужели во всем королевстве остались одни только тени да нежить? – спросил Зимородок.

– Нет, почему же, – возразила фея. – В верховьях Синей реки находится Захудалое графство. Там, в горах, до сих пор живут потомки Драгомира Могучего. Того самого короля, дяди Ольгерда, что женился на пастушке… Крепкая порода! Огнедум ничего не смог с ними поделать. Но они не заглядывают в мой Смарагдовый лес. Они водят дружбу с рудознатными колобашками, а нас, фей, считают легкомысленными. Впрочем, я к ним не захаживала и как там сейчас – не знаю.

– Нам важны любые, даже самые незначительные сведения, – сказал Зимородок.

Фея удивилась:

– А чем я могу вам помочь? Ведь я не сборщик сведений. Я просто Упрямая Фея.

Прощание с Изолой было долгим и трогательным. Для каждого она нашла напутственные слова, и ни одно из этих напутствий не было кратким. Пан Борживой выпросил у нее ленточку и спрятал у себя на груди, а Марион получила в подарок колечко с капелькой росы вместо камушка.

Один только Вольфрам Кандела вызывал у феи чувство неловкости, и она избегала даже смотреть в его сторону. Бывший судебный исполнитель сидел под деревом и с искренним интересом давил на себе каких-то жучков, мурашек и мошек. Он был совершенно поглощен этим занятием и лишь изредка бросал на своих спутников короткие, злобные взгляды.

Уже перевалило за полдень, когда небольшой отряд тронулся в путь. А фея Изола, оставшись одна на поляне, долго еще танцевала под еле слышную музыку, звучащую в листьях и траве.

Глава десятая

В черном плаще с горностаевой опушкой Огнедум Всесведущий стремительно шел по залам королевского замка, вздымая тучи пыли и разгоняя пугливые тени. Придворные Ольгерда, унылые, бесплотные, без цели слонялись по залам. Кружева почернели от пыли, волосы выцвели, шелковые одежды посеклись. Некогда смешливые пылкие дамы жалобно хныкали по углам, а томимые тоскою кавалеры несли бесполезную вахту в переходах и на стенах башен.

За двести лет резиденция владыки Королевства Пяти Рек изменилась до неузнаваемости. От легкомысленного убранства изящных комнат не осталось и следа. Гобелены с галантными стенами выцвели и сгнили, своды покрылись паутиной, цветы повсеместно захирели, а лебеди во рву вокруг замка сперва заскучали, затем одичали, попытались выклевать глаз министру внешних сношений и наконец навсегда улетели в другие края.

Огнедум миновал библиотеку, где пыли накопилось больше, чем книг, буфетную, полную плесени, кордегардию, где дремали тени лейб-гвардейцев, в спешке прошел сквозь дежурного офицера и очутился в бывшей пиршественной зале, которую переоборудовал под лабораторию. Именно здесь энвольтатор проводил большую часть времени, занимаясь научными изысканиями и литературными трудами.

Сразу у входа в зал находился маленький столик, накрытый старой, кое-как заштопанной скатертью. На ней оставались крошки, корки и плохо обглоданные кости. Огнедум сдернул скатерть со стола, стряхнул объедки на пол и снова накрыл ею столик.

Скатерть слегка шевельнулась, на ней образовалось несколько бугорков, которые медленно, как бы нехотя, вспухли, увеличились, затем проросли сквозь ветхую ткань и оказались буханкой черствого хлеба, кусочком засохшего сыра и кружкой основательно подкисшего молока.

Огнедум рассеянно отломил кусок хлеба, взял кружку и направился к длинному лабораторному столу. Этот стол, прожженный в нескольких местах и заляпанный неприятными желтыми пятнами, был завален бумагами. Огнедум вел записи весьма нерегулярно и так небрежно, что сам потом с трудом разбирал собственные записи. Кроме того, вот уже сто пятьдесят лет энвольтатор составлял глобальный научный трактат «Теория и практика синтетической жизни» и параллельно с этим сочинял поэму в прозе «Из колбы».

Вдоль стен лаборатории, на стеллажах, выстроились банки с жидкими реактивами, коробки с порошками и крупные прозрачные сосуды с субъектами синтезированной жизни на разных стадиях развития.

Примерно в то самое время, когда Людвиг-сенешаль вернулся к своему прежнему облику, Огнедум Всесведущий, жуя на ходу, инспектировал колбы, занимавшие нижний ряд стеллажей. Там находились существа высотою в локоть с непропорционально большими головами и поджатыми к животу тоненькими ножками. Им оставалось провести в колбе еще два дня, после чего их переведут в отдельную комнату, где будут кормить особым субстратом, необходимым для достижения нормального роста.

– Хорошо, хорошо… – бормотал Огнедум. Он допил скисшее молоко, бросил кружку под стол и, покончив таким образом с обедом, приступил к лабораторному анализу.

Специальной ложкой он взял пробу жидкости из каждой колбы и капнул в заранее подготовленные чашки. В шести случаях из семи результат оказался удовлетворительным – жидкость осталась прозрачной. И лишь в одном она помутнела и странно забулькала. Огнедум провел еще два дополнительных анализа, нахмурился, снял колбу с полки и унес.

Некоторое время после ухода Огнедума стояла тишина. Затем один из сидевших в колбе негромко произнес:

– Он нарушил присягу.

Второй отозвался:

– Предательство нужно давить в зародыше. А сопли и гуманизм – это для штафирок.

Первый шевельнул еще слабой ручкой и заключил:

– Наше сегодня – это служба, наше завтра – это слава!

– Говорят, что «Пламенных» будут вооружать комбинированными гизармами, – заговорил после паузы второй.

– Откуда ты знаешь? – живо заинтересовался первый. – «Искрам Огнедума», насколько мне известно, устав воспрещает покидать пределы колбы!

– Пока вы спали, заходил «факел» из старослужащих, – пояснил второй. – Он их видел собственными глазами. Загляденье! В верхней части – изогнутый острый крюк для вскрытия брюшной полости противника. Лезвий два, а балансировка просто сказочная.

– Клянусь Огнем Дум Его! – воскликнул первый.

Третий строго заметил:

– За такие разговорчики вас быстро спишут в субстрат.

Первый презрительно присвистнул:

– Есть только одно преступление – трусость!

Неожиданно заговорил шестой:

– Эх, тоскуют руки по рукояти меча!.. Лично я любому оружию предпочитаю старый добрый меч-бастард в полторы руки. Не такая неповоротливая махина, как двуручник, но и не шпажонка. Шпажонка – это для штафирок.

Пятый возразил:

– Шпага и к ней в набор дага для левой руки – идеально для Зубодробительной Защиты Шлеминзона. Кроме того, можно вмонтировать миниатюрный арбалет в рукоять даги. В самый ответственный момент нажимаешь пальцем на спусковой крючок – и…

– И все сильно удивлены! – со смехом заключен пятый.

– Защита Шлеминзона? – заговорил третий. – Да это просто манная каша! Ты пробовал когда-нибудь проводить финт с поворотом и туше в пируэте «Взлетающей Цапли»? Только шпага тут не подходит. Нужен двуручник.

– «Взлетающая Цапля» – это для женщин, – фыркнул первый. – Слишком много уверток и финтов. «Пряморазящий Медведь» – роскошный стиль! Лаконичный. Точный. Выразительный. Короткий прямой выпад – и груда мяса!

– «Медведь» имеет свои недостатки, – возразил четвертый. – Если противник не сражен наповал, остается опасность, что сила инерции увлечет тебя вперед и оставит незащищенными левый бок и спину.

– Не «Пламенным» бояться смерти! – сказал первый презрительно.

Третий задумчиво произнес:

– Говорят, горцы предпочитают нападать из засады. Кстати, не знаете – скоро нас отправят в Захудалое графство?

– Это стратегическая информация, – отрезал первый. – Хватит с нас и того, что нам знать положено. Я, например, знаю, что с вами за Огнедума пойду в огонь и в воду. Мне этого достаточно. – Он слегка повернулся в жидкости, несколько раз шлепнул тонкими ручками и замер. Его не вполне сформировавшееся сморщенное личико приняло горделивое выражение.

– Кстати, господа, – произнес четвертый, – я тут анализировал поведение каждого из нас и сейчас почти уверен, что шестой номер развивается в женщину.

– Я и сам над этим напряженно размышлял, – признался шестой.

– И как? – заинтересовался первый. – Что ты чувствуешь?

– Пока ничего, – сказал шестой. – Информации недостаточно. Считаю половую принадлежность несущественной. Я такая же «искра Огнедума», как и все остальные. И утонуть мне в околоплодной жидкости, если я не мечтаю умереть за нашего главнокомандующего!

– Отлично сказано! – воскликнул первый. – Наше завтра – слава!

– Наше сегодня – служба! – подхватил второй.

– И честь – наше всегда! – заключил шестой.

Тем временем Огнедум вернулся, поставил на полку пустую колбу. «Искры» замолчали. Огнедум окинул их рассеяным взглядом, затем подошел к столику с едой и пощелкал по скатерке пальцами:

– Кофе, будь добра.

Скатерть никак не отреагировала. Огнедум хватил по ней кулаком:

– Я тебя на портянки пущу! Кофе, живо! У меня вдохновение.

Скатерть напряглась, встав колом, закряхтела и породила большой стакан с мутным, резко пахнущим желудями напитком. Огнедум подхватил его, глотнул, сильно сморщился и направился к рабочему столу. Субъекты синтезированной жизни благоговейно наблюдали за ним.

Энвольтатор откопал в груде бумаг несколько неряшливо исписанных страниц, внимательно перечитал их и придирчиво вымарал несколько строк. Затем быстро, словно гоняясь за ускользающей мыслью, записал:

«Конечная гибель – как это, должно быть, смешно. Веселый конец света…»

Он задумался, обвел несколько раз жирной линией букву «а» в слове «света», затем нарисовал кособокий цветок, колбу и искаженную яростью рожу. Отпил желудевого кофе. Решительно приписал:

«Груды окровавленных тел – о сволочь! сволочь! Как ты преследуешь меня! Подонок, мразь! В моих объятьях все слова, все смыслы утрачивают первоначальное значение. Веселье тлена, радость разложенья – всего лишь красивые названья. Солнце воли моей взойдет над обновленным миром».

Он отбросил перо, прикрыл глаза ладонью и прошептал:

– Как это прекрасно!

Он встал, еще раз оглядел зреющих в колбах гвардейцев, на сей раз подолгу задерживая на каждом пронзительный взгляд. Млея от благоговения, творения Огнедума тупили взоры. Огнедум усмехнулся и широким шагом вышел из лаборатории.

По дороге в казарму энвольтатор решил заглянуть в тронный зал. Ольгерд… Жалкая фигура, недостойная даже презрения. Вот он, жмется к подножию трона… Огнедум остановился, чтобы полюбоваться на поверженного соперника.

Превращенный в тень, Ольгерд был одет по-прежнему в белое, но теперь его покрывал грязноватый серенький налет. Полупрозрачное лицо сохраняло растерянное выражение. Движения стали неуверенными, трусливыми и быстрыми, как у мыши, всякое мгновение готовой спрятаться. Тоска, сожаление, ускользающие воспоминания – все это истерзало короля.

При виде Огнедума король шарахнулся в угол и замер там, прижавшись к стене. Однако нечего было и надеяться, что Огнедум его не заметит. Великий энвольтатор замечал все и всех. Он уселся на трон, вольготно развалившись и свесив с подлокотников локти. Тень короля Ольгерда настороженно наблюдала за ним.

– Хвала тебе, Огнедум Всесведущий! – напыщенно произнес Огнедум.

Губы короля шевельнулись, и он глухо повторил:

– …тебе… Всесведущий…

– Громче! – приказал Огнедум.

– Громче… – прошептал Ольгерд.

– Светоч науки, синтезатор жизни, славься, Огнедуме, воссиявый аки солнце!

Лицо Ольгерда исказилось, а губы послушно задвигались:

– …Огнедуме… аки солнце…

– Воцарение свое предувевый… Ну, повторяй же, болван безмозглый!

– …болван безмозглый… – прошелестел король.

Огнедум хлопнул ладонями по подлокотникам трона.

– И впрямь болван! Ну, повторяй, – и энвольтатор заговорил громко, раздельно, сопровождая каждое слово хлопком ладоней: – Ольгерд – дурак над дураками! Надутый пузырь! Червяк пред мудрецом! Пыль под его ногами!

Король-тень эхом повторял каждое слово. Огнедум хмыкнул, буркнул: «Так-то лучше» и широким уверенным шагом направился в сторону казарм. Когда дверь за его спиной закрылась, король тоскливым взором поглядел туда, где только что был Огнедум, и еле слышным эхом повторил: «…лучше…»

Очередное воинское соединение – бунчук Жженый – возглавляемый капитаном Паленым, отправлялось сегодня в Захудалое графство. Огнедум любил эти волнующие минуты прощания с войсками. Все они, творения его рук, шли умирать за него. В свой последний час, корчась в агонии где-нибудь на скалистом уступе, с арбалетной стрелой в животе, задыхаясь от зловония собственной гангрены, они будут благословлять его имя!.. От одной только мысли об этом у Огнедума сладостно ныло в груди.

Во дворе казармы уже выстроился черный четырехугольник. При виде главнокомандующего капитан Паленый вытянулся, молодцевато приблизился. В кратких, но выразительных словах он доложил о полной готовности бунчука Жженого бесстрашно сражаться и, если понадобится, – умереть.

Огнедум благосклонно выслушал и в свою очередь заверил бунчук и его командира в своей неизменной любви, обещал регулярно энвольтировать, снабжать продовольствием и боеприпасами и вообще не оставлять вниманием.

– Погибшим – слава, живым – почести! – этим девизом завершил он свое напутствие.

Бунчук выступил в поход сразу после прощального обеда. Вещмешки были приятно отягощены сухарями, фляжками с вином, медицинскими пакетами, свежими портянками, сигнальными арбалетными стрелами, испускающими при поджигании столбы желтого дыма, и другими полезными вещами. На каждом бедре топорщились мечи и кинжалы, на плечах лежали красавицы-гизармы. С пояса свисали железные шары на цепях, на тяжелых сапогах позвякивали шипы. Высоко в небе развивалась хоругвь с изображением золотых языков пламени. Ослепительно сверкали на солнце медные трубы. Сотни ног вздымали пыль, сотни лиц были закутаны до самых глаз платками.

На марше переговаривались кратко, по существу.

– Надеюсь, мы покончим с мятежом.

– Говорят, у них там развитие пошло не в ту сторону. Рождаются без головы. Лицо – на животе. Кишечник укорочен, поэтому все время голодны.

– Иди ты!..

– Мне точно рассказывали. Да я и сам видел. Еще в «искрах» ходил, мне старослужащий показывал. Сам нарисовал.

– Я всегда говорил, что они ублюдки.

– Ублюдки как есть. У них даже униформы нет. Иные вообще ходят в юбках.

– Иди ты!..

– Чтоб меня рассубстратило! Точно говорю вам: с голым задом. «Искры» – и те смеются. Кто знает, конечно.

– Ну, ребята, это…

– Черное – благородно, почетно, я так считаю.

– Да ладно тебе, мы все так считаем.

– А эти-то, раньше, – как попугаи: нацепят плащик там желтенький, рубашечку красненькую, штаны какие-нибудь белые, а сверху перья, и думают, что так воинственно.

– Иди ты!..

– Клянусь колбой! Мне дурачок один рассказывал.

– Какой дурачок?

– А я теньку отловил. Весь расфуфыренный, только облезлый. Он сам говорить не может, только все повторяет за тобой. Я ему: «Ты рыцарь?» А он: «…рыцарь…» Я ему: «Болван ты расфуфыренный!» А он: «…расфуфыренный…» Умора, одно слово.

– Иди ты!..

За день бунчук Жженый покрыл расстояние от столицы до Синей реки, где и разбили лагерь. До вражеской территории оставалось еще несколько переходов, поэтому укреплений строить не стали, а заночевали прямо на голой земле.

На рассвете утробный вой длинных изогнутых труб пробудил бунчук ото сна. В косых, слепящих лучах восходящего солнца солдаты Огнедума быстро проделали весь комплекс армейской гимнастики, подкрепили себя выкрикиванием девиза «Наше будущее – слава!!!» и выступили в поход, грызя на ходу каменные армейские сухари. Настроение было приподнятое.

Переправлялись через Синюю реку на пароме, который обслуживался двумя инвалидами из легендарного бунчука Неистребимый. Эти двое – однорукий и одноглазый – все, что осталось от Неистребимого. Они сохранили хоругвь бунчука и за этот подвиг не были отправлены на переработку в субстрат.

Капитан Паленый отсалютовал героям, как старшим по званию, после чего бунчук, развернув хоругви, поднялся на паром. Инвалиды поглядывали на бойцов с каким-то неприятным сожалением. Капитан Паленый не мог знать о том, что он – одиннадцатый по счету командир, который дает себе слово по возвращении доложить Огнедуму о ненадежности и тайном вольномыслии ветеранов-инвалидов. Десяти предшественникам Паленого эта возможность так и не представилась.

Оказавшись на правом берегу Синей реки, Жженый повернул на северо-запад и по хорошо утоптанной дороге отправился прямиком к отрогам гор Захудалого графства.

Эта территория уже считалась опасной, поэтому на ночлег останавливались строго на местах прежних стоянок, где руками бесчисленных солдат-предшественников были возведены прямоугольные стены с палисадами и дозорные башни по углам. Крепости тянулись вдоль всей дороги. Некоторые из них были сожжены.

На третий день марша впереди начали расти горы. Постепенно дышать становилось труднее, кое у кого даже закладывало уши. Самым неприятным были ущелья по краям дороги. Воинский инстинкт вопиял на каждом шагу, в каждой груди: «Опасность, возможность засады, опасность!».

При виде крутых горных склонов в строю заговорили удивленно:

– Это здесь они, стало быть, и живут?

– И как они отсюда не падают?

– Некоторые, между прочим, падают. За милую душу. А вообще у них для цепкости специальные ногти на ногах. Они сперва фиксируют ногу, а потом уже все остальное.

– А мы-то как пойдем? Там же скользко!

– Между прочим, использовать для фиксации боевые шипы на сапогах строго воспрещается. Шипы нам нужны острыми, как бритва, для вспарывания живота противника!

– Да будет тебе! Это паркетным шаркунам пусть воспрещается. А мы – боевые «факела». Победителей не судят.

– Да уж, мы не какие-нибудь штафирки из пробирки! Я так считаю: главное – добраться до противника. А уж чем ты там выпустишь ему кишки – безразлично.

– Неужто голозадыми ходят?

– Ну, это меня заботит в последнюю очередь. Знаете, что я на самом деле думаю, ребята? Арбалетчиков у нас на флангах маловато.

– Вот и доложи об этом Паленому, если ты такой умный.

– Между прочим, мое оружие – гизарма. Я рожден для фронтальной атаки.

– Говорят, они широко применяют засады самого различного профиля.

– Лестниц у нас маловато. Мы все-таки боевые «факела», а не мухи, чтоб по отвесу лазить.

– Что значит – «мало лестниц»? Ты что, интендант, чтобы судить о таких вещах, как «мало лестниц»?

– Да так. Видел, как грузили. По-моему, маловато.

– Вот и доложи об этом Паленому, если ты такой умный.

– А я все-таки не понимаю, чего ради они сопротивляются.

– Мы, между прочим, ничего понимать и не обязаны. За нас все понимает верховный главнокомандующий.

– По мне, так эту пакость нужно извести так: накидать везде мяса с ядом. Они набегут, съедят и отравятся.

– Вот и доложи об этом Паленому, если ты такой умный.

– Отставить разговоры! Противник может быть рядом.

– Смотрите, вон там птица взлетела!

– Почему стоим, что случилось?

– Впереди – засада!

– Го-о-то-о-овсь!

С дружным лязгом взлетели к плечам арбалеты, колыхнулись и ощетинились навстречу врагу обоюдоострые гизармы. Паленый выхватил из ножен меч и вскинул его над головой.

Впереди теперь ясно различалось некое подозрительное копошение. Кто-то прятался возле дороги. Паленый продолжал держать меч задранным. Железная рука, стальные нервы.

В лучах послеполуденного солнца меч казался сделанным из чистого пламени.

Далеко впереди на дорогу выскочил неизвестный человек и принялся приплясывать на месте, что-то крича и размахивая руками. Храбрые «факела», прищурившись, разглядывали его.

– Гляди – горец!

– Ну и образина!

– А похоже, несладко им в горах живется. Припекли мы их все-таки.

– Да уж, точно. Ну и оборванец!

– А харя-то, харя!

– А кто трепал, что у них лица на животе? У этого, вроде, морда на месте.

– Ну и что, что на месте? Зато какая!

– Вот ведь скачет, кривляется!

– Это он на языке жестов говорит.

– На каком языке жестов?

– А у них, сволочей, особый язык жестов. Разве не знаете?

– Ну, и что он сейчас сказал?

– Извстно что. Гнидами нас обзывает.

Человек на дороге действительно выделывал нелепые кренделя. Он то приседал, то хватался за голову, то хлопал себя по бокам.

– Это он, братцы, сигналы подает.

– Да там их целый отряд! Вон – в кустах шевелится.

В этот момент сомнения Паленого иссякли. Он резко отмахнул рукой. Рой арбалетных стрел полетел навстречу врагу.

Неизвестный упал. Но Паленый не спешил продолжать движение. Было ясно, что этот «сигнальщик» не один. Сколько человек скрывается поблизости и кому он успел передать сигнал? Вот что важно!

Паленый поднял руку и медленно сжал пальцы в кулак. Затем так же медленно выпрямил указательный палец. Первая связка «факелов» – двадцать ударных бойцов – насторожилась. Командир указал им в сторону кустов. Те подхватили гизармы и, передвигаясь по очереди, зигзагами, побежали по направлению к противнику.

Кусты больше не шевелились. Когда «факела» достигли края дороги, там уже никого не оказалось. Командир связки дал знак передвигаться по-пластунски. Все двадцать бойцов распластались по земле и заструились вперед, ловкие, как ящерицы. Враг, скорее всего, ушел в ущелье.

Молчаливые враждебные горы нависали со всех сторон. От безмолвия звенело в ушах. Очень медленно, локоть за локтем, связка продвигалась в глубь ущелья. Неприятеля все еще не было ни слуху ни духу.

Наконец-то! Впереди, среди скудной растительности, мелькнуло яркое пятно – чья-то одежда.

– Вот они! – вполголоса произнес командир.

Итак, неприятель обнаружен. Не вставая с земли, командир выдернул зубами из колчана сигнальную стрелу, поджег ее и, заученным движением перекатившись на спину, пустил в небо. Столб желтого дыма обозначил то место, где сейчас находилась связка. Оставалось подготовиться к бою и ждать подкрепления.

Враги нападать не спешили. Что ж, значит, их там не так уж и много. Тем лучше. Однако начинать операцию без прикрытия арбалетчиков было бы излишней бравадой.

Вторая связка, разбившись на подвижные маневренные десятки, приближалась к первой, фланкируя ее с обеих сторон. Командиры, приподнявшись на локтях, быстро обменялись информацией на безмолвном, отточенном языке жестов. Теперь можно было приступать. Сколько бы врагов ни затаилось впереди – «факела» их выкурят.

Решено было окружить врага, подбираясь к нему постепенно. Короткими стремительными бросками бойцы, один за другим, приступили к выполнению задачи. Однако завершить тщательно продуманный маневр им было не суждено.

Откуда-то сверху донесся леденящий душу вой. «Факела» напряглись. С гор к неприятелю шло неожиданное подкрепление. Человек сорок горцев в вызывающе пестрой одежде рассыпалось по всему склону. Ловко пользуясь длинными шестам, они с пугающей быстротой перепрыгивали с уступа на уступ. Их разноцветные юбки развевались, обнажая мускулистые волосатые ноги. Сверху вниз полетели стрелы.

Рядом с командиром связки охнул и обмяк первый убитый солдат… Суровый «факел» стиснул зубы. Что ж, потери на войне неизбежны. Не время раскисать! Горцы стреляли с поразительной меткостью. Их стрелы настигали «факелов», и те гибли один за другим. Выполнившие свой долг до конца. Не отступившие. Не предавшие.

Вторая сигнальная стрела взлетела в небо. Отступление! Немногочисленные оставшиеся в живых «факела» до хруста сжали челюсти. Да, все они предпочли бы умереть! Но приказ есть приказ. Вжимаясь в черствую землю, они отступили.

Тем временем горцы спускались все ниже. Но убивать этим кровожадным дикарям было уже некого. Прекрасная подготовка солдат Огнедума сделала свое дело: не потеряв больше ни одного бойца, они рассеялись по кустам и скрылись.

Марион и ее спутники смотрели на приближающихся к ним воинов Захудалого графства. Эти люди вызывали страх и восхищение.

– Говорить с ними буду я, – предупредил Зимородок.

Несколько минут спустя путешественники уже были окружены со всех сторон. Из отряда горцев выделился высокий сухощавый человек с длинными черными волосами, заплетенными у висков в косички, и обратился к чужакам:

– Кто вы такие?

Зимородок уже открыл рот, чтобы ответить, когда Марион неожиданно выпалила:

– Мы – друзья короля Ольгерда!

Горец перевел взгляд на девушку.

– Вот как? – произнес он.

Марион покраснела.

– Да, – упрямо повторила она. – А я – его невеста.

Грянул дружный хохот. Предводитель горцев, отсмеявшись, произнес:

– Уже не одну сотню лет никто не слыхал о короле Ольгерде. Так что если ты собралась за него замуж, красавица, то слегка опоздала.

– Да что ты с ними разговариваешь! – крикнул другой. – Опять засланные!

– Никакие мы не засланные, – обиделась Марион. – За нами гнались, кстати, и чуть не убили. А вы их убили.

– Больно Огнедум жалеет своих нежитей, – возразил горец. – Он их, говорят, как блины печет.

– Нам бы поговорить с графом, – вмешался Зимородок. – Мы, собственно, к нему и шли.

– Ну вот еще, тащить их к графу! – возмутился молодой желтоволосый горец.

Однако предводитель покачал головой:

– Сдается мне, это люди нездешние. Кто их знает? Может, они и правду говорят. Убить их недолго, а вот как бы потом не пожалеть!.. – И обратился к Зимородку: – Кто присоветовал вам идти сюда и зачем?

Зимородок ответил так:

– «Кто?» Изола Упрямая Фея. «Зачем?» Истребить Огнедума. Общие цели рождают взаимные интересы.

Жители гор переглянулись. Потом темноволосый сказал:

– Хорошо. Идемте с нами. Переночуете в нашем укрытии, а завтра отведем вас к Драгомиру.

Марион подтолкнула локтем Людвига и прошептала:

– Драгомир? А разве он не умер?

– Это другой Драгомир, – шепотом объяснил Людвиг.

Путешественники, окруженные горскими воинами, поднимались все выше и выше по тайным тропам. Путь к убежищу занял значительное время, поскольку никто из чужаков не умел пользоваться шестами. Чуть в стороне от тропы имелась старинная широкая дорога, но ею из соображений безопасности днем старались не пользоваться.

Гиацинта невероятно страдала, оказавшись босиком в горах. Терзался и Людвиг. Мало того, что он сам был бос, – с непривычки он вообще еле держался на ногах и все время ловил себя на желании забраться к Марион за пояс. В конце концов они с Гиацинтой взялись за руки и кое-как, поддерживая друг друга, преодолели тяжелый подъем.

Убежище представляло собой большую пещеру, где легко мог разместиться отряд человек в шестьдесят. Все здесь было устроено для постоянной жизни: удобные лежанки, запасы продовольствия, лекарств и перевязочного материала, оружейный склад. Посреди пещеры был сложен большой очаг. В огромном котле варилось что-то заманчивое.

Путешественники, выбившись из сил, рухнули на первые попавшиеся постели. Людвиг, Марион и Гиацинта сразу заснули, отказавшись даже от ужина. Мэгг Морриган, Штранден и Дубрава нашли в себе силы для трапезы, однако вскоре сон сморил и их. Как ни странно, молодцами держались пан Борживой и Гловач.

Зимородок, оберегая свою репутацию бывалого лесного человека, довольно долго изображал, что ему все нипочем, и в конце концов заснул прямо у очага.

Он проснулся ночью. Бок, обращенный к огню, нестерпимо нагрелся, второй же страшно замерз. Где-то внизу недружно выли шакалы. Оглушительно гремели сверчки.

Зимородок сел, потирая озябший бок. Итак, они добились своего. Добрались до Захудалого графства и завтра встретятся с Драгомиром. Остается только надеяться, что граф окажется менее недоверчив, чем его люди. Да еще Кандела напоследок чуть было не исхитрился все испортить!..

После того, как они расстались с Упрямой Феей, Кандела странно помалкивал. Время от времени, примечал Зимородок, у бывшего судебного исполнителя как-то непривычно начинали поблескивать глаза и на губах появлялась загадочная улыбка. Зимородок не придавал этому особого значения. Он давно догадывался, что Кандела начинает терять рассудок. Но такого он даже от Канделы не ожидал. Это же надо, что змей подколодный удумал! Выскочить навстречу Огнедумову воинству и позорить своих спутников воплями: «Мы здесь, мы сдаемся!» Что он там еще кричал? «Заберите меня отсюда, я могу приносить пользу!» Чудовищно. Хорошо, что эти ослы его не расслышали и сразу застрелили. А потом, по милости Канделы, пришлось удирать. Спасибо, горцы заметили…

Зимородок так распалил себя этими мыслями, что в конце концов пробормотал: «Воскресил бы подлеца ради одного только удовольствия свернуть ему шею…»

Он сел поудобнее, задумался. Потянулся за трубкой. Запасы табака уже подходили к концу. Зимородок не без сожаления закурил. В голове постепенно прояснялось. Бредовые идеи перестали казаться такими уж бредовыми.

Где-то в темноте ворочался Штранден. Бесшумно ступая, Зимородок приблизился к нему, осторожно потряс за плечо:

– Эй, профессор!.. Освальд!

Штранден подскочил, как ужаленный. Зимородок окатил его облаком табачного дыма.

– Это ты, Мэггенн? – спросил Штранден и чихнул.

– Это я, – шепотом отозвался Зимородок.

– Тьфу ты, в темноте ничего не вижу.

Зимородок сел рядом с философом.

– Что-то мне не спится, – сказал он.

– Я тоже еле заснул, – признался Штранден. – Все этот болван Кандела перед глазами. Как он выскочил и кричал. И потом… Эти стрелы – они как будто на глазах из него выросли. Только что был живой… Бр-р.

– Он всех нас чуть не погубил, – мрачно сказал Зимородок.

– И все-таки мы живы и греемся у огня, – сказал Штранден, – а он лежит там… Весь истыканный, как дикобраз.

Зимородок придвинулся чуть ближе к философу и зашептал:

– Вот и я об этом думаю. Помнишь старухины колодцы?

– Там еще совы были…

– Вот именно. Как этот дурень упал, ну, Кандела, – у меня это из головы не идет. Я ведь воды оттуда взял. И из-под дохлой совы, и из-под живой.

Штранден шевельнулся, и Зимородок почти физически ощутил волну горячего острого любопытства, исходившую от философа.

– Я бы давно попробовал, – продолжал Зимородок, – да как-то случая не представлялось.

– Ты предлагаешь… – прошептал Штранден.

– Канделе все равно хуже не будет, – рассудительно произнес Зимородок. – Давай сейчас тихонько вернемся туда…

– А если горцы решат, что мы все-таки лазутчики? – опасливо произнес Штранден.

– Но мы же не лазутчики, – успокоил его Зимородок. – Они без своего графа все равно нас убивать не станут. Я бы другого боялся: что проснутся Дубрава или Гловач. Вот кто может нам все испортить. Дубрава со своим человеколюбием ни за что не даст ставить опыты на людях. А мне, может, тоже охота побыть ученым.

– А Гловач? – удивился философ. – Он-то чем может помешать?

– А Гловач – тот просто будет очень недоволен, если нам удастся вернуть к жизни Канделу.

На немолодом костлявом лице философа появилась мальчишеская улыбка.

– Давай попробуем, – тихо сказал он. – Клянусь яйцекладом ундины! Из профессуры Кейзенбруннерского университета я – самый великий прикладник и естествоиспытатель!

Часовой спал, вытянув длинные голые ноги и не препятствуя хищному комару насыщаться кровью. Оба заговорщика, передвигаясь очень медленно, с величайшими предосторожностями, выбрались из пещеры. Их сразу охватил ледяной ночной воздух. В головокружительно высоком черном небе горели звезды.

Зимородок хорошо видел в темноте, чего нельзя было сказать о Штрандене. Философ часто спотыкался и несколько раз чуть было не упал в пропасть. Но, к счастью, они быстро вышли на широкую дорогу.

Оказалось, они не так далеко ушли от того места, где разыгралась драма. Тело Канделы бесформенной темной массой до сих пор лежало на обочине.

Экспериментаторы остановились.

– Ну вот, коллега, – произнес Зимородок, – мы и у цели.

– Я почти ничего не вижу, – пожаловался Штранден. – Как вы думаете, коллега, не будет ли уместно зажечь какой-нибудь факел?

– Я думаю, коллега, – с важным видом сказал Зимородок, – что в данном случае будет уместен очень маленький факел. А лучше вообще обойтись без него. Не то нас, неровен час, заметят. Не те, так эти. А в таком случае наш эксперимент вообще потеряет всякий смысл.

– Абсолютно с вами согласен, коллега, – отозвался Штранден.

Они разложили крошечный костерчик из нескольких веточек прямо возле тела. Кандела лежал на боку, странно выкинув вперед правую ногу. Три стрелы торчали у него в груди, одна в горле и еще одна – под мышкой. Две стрелы нелепыми отростками высовывались из живота, две угодили в бедро, одна пробила вскинутую ладонь. Зимородок отметил про себя, что ни одна не пролетела мимо цели – на дороге возле тела других стрел не было.

Штранден потирал руки и приплясывал на месте от нетерпения.

– Ну что, коллега, начнем?

– Ох, – сказал Зимородок, – накличем мы на себя неприятности!.. Но была не была.

Он снял крышку с одной из фляжек и, скупо расходуя воду, обрызгал тело с головы до ног. Затем оба испытателя, вытянув шеи и затаив дыхание, начали ждать.

Сначала томительно долго ничего не происходило. Потом послышался тихий шорох. Стрелы в теле покрылись густым белым оперением. Мелкие перышки стали прорастать также на коже.

Штранден поспешно подкинул в костерчик еще одну веточку. Зимородок выглядел озадаченным.

– Н-да, – пробормотал он, – этого следовало ожидать. Та дохлятина тоже покрылась перьями. Я, правда, думал, это потому, что птица…

– В том и состоит ценность любого эксперимента, – взволнованно проговорил Штранден. – Эмпирическим путем подтверждаются или опровергаются различные теории. Итак, теперь установлено, что оперенность…

Зимородок перебил его:

– Послушай, Освальд. Если мы с тобой вернем к жизни этого подлеца, да еще пернатым, то, боюсь, пан Борживой изрубит нас на мелкие кусочки.

– Какие, в таком случае, будут идеи?

Зимородок вытащил вторую флягу и встряхнул ее:

– Попробуем воду номер два.

– Я предлагаю, – произнес Штранден, – точечную обработку водой номер два наиболее мощных перьев.

– Отлично! – обрадовался Зимородок. – Посвети-ка мне.

Штранден схватил горящий прутик и поднял его над трупом, а Зимородок капнул из второй фляги на стрелы. Стрелы тотчас облысели, засыпав все вокруг мертвым пухом. Голые участки тела, куда попали капли, порозовели и начали дергаться, точь-в-точь как шкура лошади, на которую садятся мухи.

– Поразительно! – прошептал Штранден. – Он ожил фрагментарно! Думаю, подобное наблюдается впервые. – Он развел руки в стороны и сделал попытку обнять Зимородка. – Мы с вами, коллега, войдем в историю!

– Может быть, может быть, – самодовольно бормотал Зимородок, – очень даже может быть…

Не сводя глаз с Канделы, он снова взялся за первую флягу.

– Ну-ка, а если его окатить… – Зимородок выплеснул несколько капель на голову Канделы.

Рост перьев на щеках прекратился. Одутловатая физиономия бывшего судебного исполнителя застыла, нос заострился, черты приобрели некоторую чеканность. Их портил только птичий пух, обильно украшавший небритые щеки и подбородок.

– Забавно! – сказал Зимородок. – Ну, коллега, что будем делать дальше?

– Предлагаю исследовать степень омертвения мозга! – азартно воскликнул Штранден.

Зимородок принял позу, с его точки зрения, наиболее подходящую для ученого – отставил одну ногу и изящно взмахнул над головой рукою.

– Конкретизируйте, коллега! – изрек он.

– Конкретизирую. Плесните ему на лоб из второй фляжки.

Результаты нового опыта испугали обоих. Кандела раскрыл невидящие глаза, горящие мертвенным желтоватым светом, и глухо заговорил:

– Степень дырчатости сыра напрямую зависит от степени вспененности рек в период половодья, но никоим образом не связана со степенью благосостояния граждан города Кейзенбруннер. Теории, согласно которым размеры дырок в сыре раздуваются искусственно, каждый здравомыслящий гражданин должен признать несостоятельными.

– Я больше не могу! – с отвращением произнес Зимородок. С этими словами он схватил обе фляжки и одновременно излил их содержимое на тело Канделы.

Кандела замолчал, почернел, волосы мгновенно отделились от его головы, тело прямо на глазах начало размягчаться и спустя несколько минут превратилось в небольшую черную лужицу. В ее блестящей поверхности отражались далекие звезды.

– Ну вот и все, – молвил Зимородок и выбросил фляжки в пропасть.

– Посуда-то в чем виновата? – спросил Штранден.

– Не знаю, как вы, коллега, но лично я не рискну наливать сюда питьевую воду.

– Ты прав. – Штранден вытер об одежду вспотевшие ладони. – Это было потрясающе!..

– А у меня какое-то пакостное чувство, – признался Зимородок.

– Да будет тебе! – Штранден хлопнул его по плечу.

Они еще раз взглянули на то место, где еще недавно лежал Кандела, и обнаружили, что лужица уже высохла.

– Там что-то шевелится, – сказал Зимородок. Он поджег еще одну веточку и опустился на корточки. Штранден тоже наклонился. Из черного пятна на дороге стремительно проклевывался острый зеленый росток. Он увеличивался и наливался соками с удивительной быстротой.

– Вот это да!.. – прошептал Зимородок.

Спустя полчаса росток был уже высотою в два локтя, и среди листьев, мясистых, по форме напоминающих мечи, показалась стрела будущего цветка.

Темно-красные лепестки начали раскрываться незадолго до рассвета. Неожиданно послышалась очень нежная, тихая музыка. Лепестки раздвинулись, словно уста в ожидании поцелуя, и обнаружили хоровод тычинок и высокий пестик. Затем пестик шевельнулся и медленно отделился от цветка. Развернулись крошечные полупрозрачные крылья, сходные с крыльями бабочки.

Эти крылышки, трепеща, держали в воздухе миниатюрное тельце человечка, облаченного в изящные серебристые одежды.

Приглядевшись к вылупившемуся чуду, Зимородок со Штранденом так и ахнули: у крошечного человечка-бабочки было хорошо знакомое лицо с бульдожьими щеками и плохо выбритым подбородком. Но глаза его лучились неземным светом, а на губах порхала веселая улыбка.

– Друзья мои! – пропел он хрустальным голосом. – Близится рассвет! Заиграет роса на траве, благоуханием наполнится воздух! Весь день я буду порхать, а ночью лягу спать в душистую постельку внутри лепестков.

И, рассыпая в воздухе светящиеся искры, преображенный Вольфрам Кандела взмыл в небеса.

Если не все путешественники нашли в себе силы для того, чтобы вкусить прелести ужина, то завтраку отдали должное с удовольствием. Людвиг с детским восторгом отправлял в рот куски и, жуя, блаженно жмурился. Гиацинта матерински заботливо наблюдала за тем, как он ест.

Ночное приключение Зимородка и Штрандена, как это ни удивительно, осталось незамеченным.

Марион была скучная.

Дубрава с растерянной улыбкой спрашивал у Мэгг Морриган, нет ли у нее какой-нибудь мази для сбитых ног.

– Вчера нужно было смазать, – сердилась Мэгг Морриган, разглядывая присохшие кровавые струпья. – Бестолочь! Что теперь с тобой делать?

– Не знаю, – честно сказал брат Дубрава.

– У Людвига тоже кровавые раны, – вмешалась Гиацинта. – А он, между прочим, ни слова жалобы не проронил! Что ж, он привык страдать!

– Да и у тебя, золотко, ноги не в лучшем виде, – заметила Мэгг Морриган.

– Я! – Гиацинта усмехнулась. – С самого детства мой удел…

– Между прочим, там, в горах, еще выше, – уже снег, – перебила Мэгг Морриган. – И если не позаботиться сейчас, ты можешь вовсе остаться без ног.

– О, я знаю, – кивнула Гиацинта. – Гниющие раны, отмирающая плоть…

Мэгг Морриган дала ей коробочку с мазью и тряпицу для перевязки.

– Займись собой и Людвигом, а я попрошу у наших хозяев какую-нибудь обувку. Дальше босиком идти нельзя. С повязками справишься?

– Любая девушка благородного происхождения с детства обучается… – начала Гиацинта.

– Вот и хорошо, – сказала Мэгг Морриган.

Дубрава показал на босые ноги лесной маркитантки:

– А как же ты?

Мэгг Морриган тихонько рассмеялась:

– Во-первых, я не поранилась. А во-вторых… – И она вытащила из своего короба пару стоптанных сапожек. – Вот это я ношу зимой.

– А если у них не найдется для нас сапог? – спросил Людвиг.

Мэгг Морриган пожала плечами:

– Это не мне решать, но я бы всех обезноживших оставила пока в пещере.

Однако до такого не дошло. В пещере отыскалась подходящая обувь, снятая, как любезно объяснили горцы, с убитых. Кроме того, Людвига снабдили теплым плащом, поскольку из всех одежды у него были штаны да рубаха.

Хозяева предлагали пару добротных башмаков и пану Борживою, но тот наотрез отказался расставаться с сапогами из Сливиц.

– Они хранят в себе частицы родной почвы, – растолковал он. – От этого я чувствую в ногах особенную силу.

Идти предстояло по дороге. Как объяснил предводитель горцев, выше в горах неприятеля нет.

Путешественники во все глаза наблюдали за подданными Драгомира. Все они, как на подбор, были людьми высокими и хмурыми. Удивляла их одежда: вязаные из овечьей шерсти просторные рубахи и состоящие из разноцветных клиньев юбки. Вероятно, в холодное время года они носили также и штаны. Между собой эти люди, впрочем, общались очень просто и были довольно смешливы, но стоило заговорить с ними чужаку, как они тотчас принимали суровый вид.

Марион это сбивало с толку. Она чувствовала себя маленькой, не стоящей внимания девочкой. В Зимородке, напротив, росла уверенность в том, что переговоры с Драгомиром окажутся удачными.

Остальные, похоже, были заняты – каждый своими делами, и мало беспокоились об успехе миссии. Штранден шепотом рассказывал Мэгг Морриган о ночной вылазке. Людвиг и Гиацинта со страдальчески-счастливыми улыбками ковыляли молча, держась за руки. Гловач беспечно вертел головой, созерцая окружающий его необычный мир. Пан Борживой обсуждал с одним из горцев принципы осады и обороны укрепленных стен. Брат Дубрава, переставляя ноги с большим трудом, все же находил в себе силы радостно удивляться красоте горного пейзажа.

Дорога поднималась все выше и выше. Один раз они миновали горный луг, где паслось небольшое стадо овец. А затем вновь потянулись отвесные скалы.

– Вот он, – произнес Зимородок и показал Марион куда-то наверх.

Она сразу увидела ЭТО.

Трехбашенный замок, словно вырастающий из скалы. Он как будто поглядывал на путников – не то с насмешкой, не то с угрозой.

– Да! – с чувством молвил пан Борживой. – Не хотел бы я штурмовать вот такое!

– Эту крепость возвел еще Драгомир Могучий, – сказал предводитель горцев. Его голос зазвучал неожиданно тепло: – Он был мудрец, наш первый Захудалый граф, и все предусмотрел. За двести лет эту крепость так и не сумели одолеть враги.

У самых крепостных стен была сложена высокая пирамида из черепов. Во многих зияли отверстия. Гладкая желтоватая кость слегка поблескивала.

Марион вцепилась в руку Зимородка. Пан Борживой выпрямился, выпятив живот и слегка раздув ноздри, а Гловач легкомысленно присвистнул.

Довольный произведенным эффектом, предводитель горцев сказал:

– Все эти господа были настолько любезны, что принесли сюда и сложили здесь свои головы.

– Великолепно! – вскричал пан Борживой. – Ха-ха! Почему это мы в Сливицах до такого не додумались? За двести лет там бы тоже накопилось, знаете ли!..

Со стен гнусаво запела труба. Ворота раскрылись, и путешественники вступили в замок.

Глава одиннадцатая

Внутри это был настоящий небольшой город. Жилые помещения размещались прямо в стенах, во дворе имелись хозяйственные постройки, тщательно закрытый колодец и несколько продовольственных складов. На каждой башне находился дозорный, сменяемый, как объяснили Борживою, ежечасно.

Граф Драгомир ожидал чужаков, о которых ему немедленно доложили, в своих личных апартаментах, на втором этаже самой большой из трех башен. Он пожелал видеть всех девятерых.

Один за другим путешественники поднялись по узкой винтовой лестнице и оказались в большом сводчатом зале. Вдоль стен выстроились, словно стражи, рыцарские доспехи. Их было семь. Все они предназначались для рослых людей, но сильно различались в конструкции: от гладких, с остроносыми сапогами, до снабженных металлическими пластинами самых причудливых форм. Эти доспехи принадлежали предшественникам нынешнего графа – Драгомира Восьмого.

При виде Захудалого графа Людвиг-сенешаль вздрогнул. Драгомир – высокий светловолосый мужчина, уже начинающий полнеть, – заметил это и кивнул Людвигу подбородком:

– Почему ты вздрагиваешь?

– Прошу прощения, ваша светлость. – Людвиг слегка выдвинулся вперед и поклонился. – Вы так исключительно похожи на короля Ольгерда, что мне на один миг показалось… Еще раз прошу прощения.

– Вот это интересно! – воскликнул Драгомир. – Неужели портреты Плачевного короля продаются теперь на ярмарках за пределами королевства?

– Разумеется, нет, ваша светлость! – ответил Людвиг. – Но образ Ольгерда Счастливого, моего короля и друга, неувядаемым сохраняется в моем сердце.

Граф Драгомир нахмурился:

– Это что, шутка?

– Какие уж тут шутки! – вмешалась Гиацинта. Она с подчеркнутой торжественностью присела в низком реверансе, причем все в ней, казалось, демонстрировало безукоризненное знание хороших манер. – Позвольте представиться: баронесса Гиацинта Гуннарсдоттир, известная также как дочь Кровавого Барона.

Граф Драгомир слегка прищурился. Гиацинта вспыхнула:

– Тот, кто страдал и был заколдован, кто перенес неслыханные мучения… Умоляю вас прислушаться к речам этого молодого человека. Клянусь честью моего древнего рода, каждое его слово – истинная правда, исторгнутая из глубин исстрадавшегося сердца!

– Да, это правда. – Людвиг снова поклонился. – Двести лет я находился во власти чар.

– Это все очень хорошо, – перебил его граф, – но что вам угодно от меня?

– Кстати, мы собираемся вызволить короля Ольгерда, – вмешалась Марион. – А если вы нам не верите, то вам же хуже.

Казалось, Захудалый граф не знал, смеяться ему или гневаться.

– Ну-ка, подойди поближе, дитя мое, – обратился он к Марион. – Как тебя зовут? Тоже какая-нибудь кровавая баронесса?

– Нет, я Марион, – разъяснила девушка. – Когда Людвиг был еще заколдованный, он все мне рассказал. И я, кстати, сразу так полюбила короля! После первого же рассказа! Я и его расколдую, вот увидите.

Зимородок еле слышно застонал: вечно Марион со своими «кстати»!.. Следопыт осторожно отстранил ее, отвесил неловкий поклон и быстро заговорил сам:

– У нас общие враги, думаю – это главное. Мы пришли предложить помощь.

– Вряд ли я сумею ею воспользоваться, – возразил граф. – Вы уже видели, каковы мы в деле. Какую помощь могут оказать нам симпатичные, но слабые женщины, музыкант, лесной следопыт, придворный кавалер, рыцарь – несомненно, доблестный, но, увы, немолодой… – Внезапно Драгомир остановился. На его лице появилось странное выражение. Он еще раз оглядел стоявших перед ним чужаков, словно пересчитывал их. А затем, как-то невпопад, спросил: – А где же малютка?

Гиацинта мертвенно побледнела и залепетала:

– Спит в своей постельке под толстым слоем мха…

Людвиг обнял ее за плечи и шепнул ей что-то на ухо. Гиацинта, прикусив губу, замолчала.

Зимородок и Штранден обменялись быстрым вороватым взглядом. Остальные недоумевали вполне искренне.

После продолжительного замешательства брат Дубрава взял нить разговора в свои руки.

– Какой малютка? – спросил он просто. – Дело в том, что с нами не было никакого малютки.

– Не было? – переспросил граф. – Странно.

– Почему странно? – удивился брат Дубрава.

– На миг мне показалось, что вы – те самые люди, из предсказания.

Марион так и подскочила:

– Ага, я же говорила! Про нас даже все предсказано уже!

– Можно узнать подробнее об этом предсказании? – снова заговорил Дубрава.

– Это очень старое предание, – отозвался граф задумчиво. – В давние-давние времена на главной площади столицы были построены чудесные часы. Ровно в полдень дверцы на башенке открывались, и высоко над городом проходил хоровод влюбленных… Проклятый Огнедум остановил эти часы. Говорят, что власть его кончится в тот день, когда часы снова оживут.

– А почему бы их просто не запустить? – с азартом спросила Марион.

– По слухам, они сломаны, – объяснил граф. – Кроме того, думаю, можно обойтись без часов… Вы почти в точности повторяете тот хоровод…

– А откуда это известно? – жадно осведомилась Марион. – Вы же этих часов никогда не видели!

– Марион! – зашипел Зимородок.

Граф улыбнулся:

– Знаете детскую считалку?

В центре города – куранты

Для бродяжки, музыканта,

Толстяка и босяка,

Друга их – лесовика,

Для красотки златокудрой,

Для ученого зануды,

Для девчонки, кавалера

И малютки-недомера.

Соберутся – будет звон!..

– А кто против – вышел вон! – заключил Людвиг. – Только какое это имеет отношение к нам? Среди нас нет ни бродяжки, ни босяка. Есть, правда, ученый – да только какой он зануда? Господин Штранден вполне приятный и остроумный собеседник, куртуазный кавалер… Есть и красавица, – Людвиг снова обнял Гиацинту, – но она не златокудрая…

– Не следует понимать все так буквально, – сказал граф. – Вон та дама, я думаю, – лесная маркитантка. Ведь вы ведете кочевой образ жизни, не так ли? – обратился он к Мэгг Морриган.

– Можно сказать и так, – согласилась она.

– Вот видите! – обрадовался Драгомир. – Бродяжка у нас имеется.

– Для доброго дела согласен считаться занудой, – твердо произнес Штранден. – Кроме того, дотошность часто принимается именно за занудство. А между тем, любая научная работа требует скрупулезности.

– Замечательно, – произнесла девица Гиацинта. – Волосы, в конце концов, можно и покрасить. Ради общего блага я готова идти и не на такие жертвы!

– Положим, босяк у нас – брат Дубрава, – вмешался в разговор Гловач.

– Думай, что говоришь! – возмутился пан Борживой. – Брат Дубрава – мыслитель! Умница, каких мало! А ты – «босяк»!

– Это же не я так считаю, – возразил Гловач. – Это люди говорят. И не о брате Дубраве, а вообще… Как увидят кого без обуви – так и говорят.

– Впрочем, все эти толкования вряд ли имеют смысл, – вздохнул Захудалый граф.

– Это почему еще? – возмутился Штранден.

– Потому что предсказание явно не про вас. Не хватает малютки-недомера.

Зимородок и Штранден снова обменялись непонятным взглядом. Потом Зимородок спросил:

– А сами-то вы верите в это предсказание, ваше светлость? В конце концов, это просто считалочка…

– Во что я верю, не так уж важно, – ответил граф.

Марион взволнованно стиснула кулачки:

– Я же говорила, я говорила, что мы освободим его! Я всегда верила! И недомера где-нибудь раздобудем. Кстати, кто это такой?

Зимородок глубоко вздохнул, словно собрался прыгнуть в воду, и тяжело уронил:

– Я знаю, кто. Это Кандела.

Сгустилось ужасное молчание. Пан Борживой медленно багровел. На лице Гловача застыла неопределенная гримаса. Мэгг Морриган вопросительно посмотрела на Штрандена, который, в свою очередь, углубился в исследование каких-то пылинок на полу.

Граф, подняв брови, уставился на Зимородка. Зимородок чувствовал, что должен все объяснить, и как можно быстрее. Захудалый граф был не из тех, кому можно безнаказанно морочить голову.

– Кандела – это наш спутник, ваша светлость, – поспешно сказал следопыт. – Его убили люди Огнедума. А мы потом его… превратили. Это вышло случайно. Мы вообще не ожидали, что он оживет.

– Ч Т О?! – закричал Гловач, позабыв о всяких правилах приличия. – Вы оживили Канделу? Кто твой сообщник, ты, мясник? Кто этот волк в овечьей шкуре? – Лютнист метнул злобный взгляд на Марион.

– При чем тут я? – обиделась Марион. – Сперва разберись, а потом уж говори. Кстати, я знаю случай. На одну девочку тоже возвели напраслину…

– Это я, – сказал Штранден. – Я помогал ему в экспериментах над Канделой.

– И еще прикидывался ученым! – горестно вскричал Гловач. – Да ты изувер! Разоритель могил! Надругатель над трупом!

– Между прочим, это был труп Канделы, – возразил Штранден. – Тебя бы мы просто похоронили, без всяких экспериментов.

– Да что ты так убиваешься, Гловач? – перебил Зимородок. – Кандела теперь маленький, наподобие мотылька. И характер у него изменился. Ты же сам говорил, что Канделу могила исправит.

– Это я говорил, – возмутился пан Борживой.

Зимородок не позволил себя смутить:

– И были совершенно правы! Вы бы слышали, как он говорил о травке, о цветочках…

– И где он сейчас? – поинтересовался Гловач.

– Не знаю. Порхает где-нибудь на лугу, пьет нектар, переносит пыльцу…

Граф Драгомир недоверчиво улыбался:

– А вы, как я погляжу, весельчаки! «Пьет нектар, переносит пыльцу…»

– Это чистая правда, ваша светлость, – с поклоном произнес Штранден.

А Зимородок добавил:

– Научный эксперимент, честь по чести.

– Стало быть, малютка-недомер тоже имеется, – задумчиво произнес граф. – Осталось только его поймать.

– Ночью он будет спать в своей душистой теплой постельке внутри цветка, – сообщил Зимородок.

– Вот и отлично! – обрадовался пан Борживой. – Ночью его и возьмем, прямо из постельки, тепленького!

Граф распорядился предоставить гостям покои, проследить, чтобы их сытно накормили и не спускали с них глаз.

– Ну, каковы эти пришельцы? – спросила Драгомира графиня, когда он вернулся в опочивальню. Она была занята – кормила младшего Драгомировича – и поэтому не могла присутствовать на аудиенции.

– Сумасшедшие, – ответил граф. – Но кто знает?..

Ясной ночью Зимородок и темноволосый предводитель горцев – его звали Гойко – вышли из замка и по дороге отправились вниз, к тому месту, где навечно оборвалась карьера бывшего судебного исполнителя.

Гойко был недоволен поручением графа и не скрывал этого:

– Может, никакого эльфа там и нет уже давно.

– Может, и нет, – согласился Зимородок. – Но поискать не мешает.

– И как это вас угораздило! – хмурился Гойко.

– Сам не знаю, – честно признался Зимородок. – Это все от любопытства.

– А как мы его поймаем? Он же, поди, капризный. Его еще уламывать придется. «Миленький, хорошенький, сю-сю-сю…» Тьфу!

– Уговорим как-нибудь. Я с собой мешок взял. – Зимородок похлопал себя по поясу.

– Не люблю я этих эльфиков, – поморщился Гойко. – Писку много, а дела чуть.

– Ничего, нам же с ним не в атаку идти.

Они вошли в густой слой облаков.

– Уже скоро, – сказал Гойко.

Зимородок насторожился:

– Что именно?

– Спуск, – пояснил горец. – Здесь, в стороне от дороги, есть удобный уступ. Дальше скала отвесная.

– А спускаться как? – забеспокоился Зимородок. – По этой скале?

– По веревке, – сухо объяснил Гойко.

Некоторое время Зимородок молчал, осваиваясь с услышанным. Потом осторожно осведомился:

– Может, мы лучше все-таки по дороге? Как-то оно привычнее…

– По дороге мы будем тащиться до рассвета. А по веревке спустимся за несколько минут.

– У меня только один вопрос, – сказал Зимородок. – Далеко ли придется падать, если я сорвусь?

– Далеко, – бессердечно ответил Гойко. – Возьми мои рукавицы, не то оборвешь ладони.

– А ты?

– А я привык.

– Гляжу я на вас, – начал Зимородок, – и мысли всякие роятся… Как вы здесь живете? Двести лет война идет – даже представить жутко…

Гойко пожал плечами:

– Ну и что, что война?

– Да так… Просто вам в этой войне не победить.

– А нам и не надо побеждать, – сказал Гойко. – Мы живы и свободны. В этом – вся наша победа. Огнедуму нас не захватить. Известно ведь, что из Захудалого графства придет новая заря на все земли Королевства.

При этих словах Зимородок слегка приподнял брови, но комментировать услышанное не стал. Вместо этого он спросил:

– А вы не пробовали покончить с Огнедумом за эти двести лет? Я просто так спрашиваю, из интереса. Чтобы избежать уже совершенных ошибок. Может, вы лазутчиков к нему засылали? Интересно, что они сообщают…

Гойко искоса поглядел на своего собеседника:

– А ты, конечно, лучше всех знаешь, что мы должны были делать в эти двести лет! Засылали туда лазутчиков, будь спокоен. Да только нормальный человек там очень быстро превращается в тень или сходит с ума.

– А ненормальных пробовали?

Гойко неожиданно рассмеялся:

– А ненормальных, братец ты мой, среди нашего народа нет. Граф потому так и обрадовался, когда вы пришли.

– Хорошенькое дело, – пробормотал Зимородок. – Мы, значит, ненормальные, а они двести лет воюют – и нормальные…

– А вот и спуск, – неожиданно остановился Гойко. – Держи рукавицы. Своими не обзавелся, умник? С веревки не свалишься?

– Вроде бы, не должен, – не вполне уверенно сказал Зимородок.

…Когда ноги следопыта коснулись наконец твердой почвы, он еще некоторое время не мог разжать пальцы и заставить себя выпустить веревку. Гойко едва не силой оторвал его.

– Да на дороге мы уже, на дороге. Идти-то сможешь?

– Сейчас проверим, – хрипло отозвался Зимородок.

У подножия горы было мглисто и сумрачно. После праздничного звездного неба, расстилавшегося над замком Драгомира, эта пасмурная темнота навевала тоску.

Гойко нарушил молчание:

– Ты найдешь это место в такой темноте?

– Постараюсь. Там были кусты у дороги.

Гойко скептически хмыкнул, но промолчал.

Неожиданно оба остановились: впереди, у края дороги, что-то мерцало слабым красноватым светом.

– Похоже на уголек, – шепнул Зимородок.

– Он висит в воздухе, – добавил Гойко.

Оба бесшумно подкрались к непонятному предмету. Это был очень крупный цветок, похожий на горный мак. Его оранжевые лепестки были плотно сомкнуты, а внутри что-то светилось.

Несколько мгновений Зимородок и Гойко созерцали это странное явление природы. Потом Зимородок произнес:

– Ну-с, коллега, и как бы вы это назвали?

– Я тебе не калека, – сказал Гойко. – По-моему, там внутри что-то светится.

– Чрезвычайно меткое наблюдение! – воскликнул Зимородок. – И между прочим, не «калека», а «коллега». Так называют друг друга все ученые люди.

Гойко пропустил это мимо ушей.

– Ты думаешь, он там? – осведомился горец.

Зимородок вынул мешок и сунул Гойко:

– Держи наготове!

Оба сели на корточки с двух сторон от цветка. По загорелому лицу Гойко бегал багровый отсвет. Теперь уже суровый горец казался растерянным, а Зимородок забавлялся. Под тревожным взглядом своего напарника следопыт раздвинул пальцами лепестки и обнаружил престранное зрелище: в окружении слабо светящихся тычинок, уподобленных свечам в канделябрах, стояла маленькая изящная кроватка. А в этой кроватке, на кружевной подушечке, под прехорошеньким лоскутным одеяльцем, мирно спал преображенный Вольфрам Какам Кандела.

Гойко громко сглотнул.

– В первый раз этакую пакость вижу!

– А мне нравится, – возразил Зимородок. – Пусть уж лучше будет эльфиком. Ну что, берем?

Он осторожно забрал в ладони кроватку вместе со спящим и препроводил ее в мешок. Тычинки-канделябры еще некоторое время горели, но скоро погасли. Малютка-недомер так и не проснулся.

Обратный путь занял куда больше времени. Подниматься по веревке Зимородок наотрез отказался. Впрочем, Гойко и не настаивал.

– Не можешь – и не берись, – одобрительно сказал он. – Это хорошо, что ты не гордый. А то иного гордого спасай потом…

– Да уж, по дороге вернее, – скромно подтвердил Зимородок.

До рассвета они шли по дороге, а после восхода солнца поднимались тайными тропами. Прикосновение первых лучей пробудило Канделу. Гойко, который нес мешок, от неожиданности охнул: что-то с пронзительным воплем больно впилось ему в бок. Затем в мешке отчаянно заметалось и забилось плененное существо. Оно плакало и стонало:

– О, сжальтесь, сжальтесь над малюткой! Неужто не увижу я больше солнечного света, не прикоснусь губами к благоуханным лепесткам, не вдохну ароматного воздуха? Я умираю… Позвольте же мне припасть к цветку и вкусить нектара!

Гойко остановился.

– Не знаю, как ты, а я не могу больше слышать эти завывания. Давай его выпустим, а?

– А если улетит? – возразил Зимородок. – Лови его потом шапкой.

Тот, в мешке, попритих. Затем послышался его вкрадчивый голос:

– Не Зимородок ли здесь? О старый друг! Ты вырвал меня из объятий смерти, так не ввергай же в пучину отчаяния! Клянусь тебе, я погибаю!

– Может, оборвать ему крылышки? – предложил Гойко. – Без крылышек много не налетает. Пустим его попастись, не то он и впрямь, неровен час, протянет лапки.

Из мешка донеслось отчаянное рыдание.

– Я не улечу, я не убегу! Не ломайте мне крылышки! Я хочу всего лишь глотнуть нектара… – Голос звучал все тише.

Гойко растерянно взвесил мешок на руке:

– Ну, и что будем делать? Поверим ему на слово? По-моему, он там и впрямь помирает.

Зимородок сорвал несколько первых попавшихся цветков и сунул их в мешок.

– Выпустить мы тебя, братец, никак не можем. На вот, пока перекуси.

Плененный Кандела затих, затем слышно стало, как он причмокивает.

– Ест, – прошептал Гойко.

– Раз ест – значит, не помирает, – рассудительно заметил Зимородок.

Из мешка снова донесся голос Канделы:

– Мы ведь в горах, я не ошибся?

– Не ошибся, – ответил Зимородок.

– Жестокосердые! – заплакал Кандела. – Да, я мал размерами теперь. Быть может, я даже жалок вам… Жалок со своим крошечным, беззащитным тельцем и хрупкими крылышками. Вы попрали мое чувство прекрасного, вы сунули мне первые попавшиеся цветы, к тому же несвежие…

– Ну уж прости, – раздраженно отозвался Зимородок. – Сейчас, знаешь ли, осень.

Кандела в мешке всхлипнул:

– А я так мечтал! Так мечтал, что однажды прекрасный и отважный юноша, рискуя жизнью ради Красоты, мне эдельвейс достанет с высоты!

– С эдельвейсами придется повременить, – сказал Зимородок. – Ты наелся?

– Более или менее, – был ответ.

– В таком случае, сиди смирно и помалкивай. Тогда Гойко, может быть, не будет тебя пинать.

– Кто это – Гойко? – прошептал Кандела.

– Это грубый, могучий, скорый на расправу человек, лишенный чувства изящного.

Гойко насупился. А Кандела проговорил:

– О, если б ведал Гойко, как мне на сердце горько…

– Будем болтать или все-таки пойдем? – сердито перебил Гойко. Он метнул на Зимородка гневный взгляд, но следопыт сделал вид, что не замечает.

Гойко, Зимородок и мешок предстали перед графом незадолго до наступления вечера. Драгомир с любопытством смотрел на мешок. Сидевший там не двигался и вообще не подавал признаков жизни.

Гойко с достоинством поклонился и опустил свою ношу на пол у ног Драгомира.

Послали за графиней и графскими детьми. Тем временем Зимородок развязал мешок, сунул туда руку и принялся шарить. Гойко смотрел в сторону и всем своим видом показывал, что происходящее ему крайне отвратительно. К ужасу Зимородка, Канделы в мешке не оказалось. Следопыт вытащил кроватку, затем вытряхнул мешок – оттуда высыпались крошечные подушка, одеяльце и ночной колпак. Но самого малютки словно бы и след простыл.

– Дыру он, что ли, там прогрыз? – бормотал Зимородок.

– А вы его выверните наизнанку, – неожиданно прозвучал женский голос.

Зимородок поднял глаза и увидел приятную полную женщину лет сорока с очень белыми пухлыми руками. На ней была расшитая кружевами рубашка, тяжелый бархатный жакет и стоящая колом полосатая юбка. За эту юбку цепко держалась девочка лет пяти, круглолицая, с прозрачными голубыми глазками и тонкими золотистыми волосами. Обе они с любопытством наблюдали за Зимородком.

«Графиня, – запоздало сообразил он, – а эта кроха, наверное, графская дочка».

– Простите, ваша светлость, – сказал Зимородок неловко. – Я не видел, как вы вошли.

– Выверните его, – повторила графиня. – Некоторые насекомые забиваются в углы.

– Это кто – насекомое? – закричали из мешка. Действительно, в верхнем углу что-то забилось, и на пол вывалился малютка-недомер. Он встряхнулся, быстро пригладил волосы, расправил крылья и с достоинством огляделся.

– О! – вскричал он, завидев графиню. – Прошу меня простить – я в таком виде… Эти грубины, эти варвары – они схватили меня спящим. И вот я предстал перед вами, прекрасная дама, неподобающе растрепанный, с осыпавшейся пыльцой на крыльях. Умоляю не судить обо мне по первому впечатлению! – И он отвесил грациознейший поклон, взмахивая крыльями, как плащом.

– Не стоит беспокоиться из-за таких мелочей, – улыбаясь, произнесла графиня. – Тяготы перенесенного вами путешествия, несомненно, послужат вам наилучшим извинением. Я не сомневаюсь, что здесь вы отдохнете и наберетесь сил.

– Благородство знатной дамы! – всхлипнул Кандела. – Такое изысканное и вместе с тем простое! Благодарю вас, благодарю!

Он сильно забил крыльями, поднялся в воздух и завис над рукой графини. Та, улыбаясь, протянула ему руку для поцелуя.

– Великая честь, – тихо молвил Кандела, легонько клюнув ее крошечными устами. Внезапно голос его прервался, он бело закатил глаза и потерял сознание.

Он упал бы на пол, если бы девочка не успела подхватить его. Бесчувственный Кандела, распластав крылья, лежал на детской ладошке, и его изящно скрещенные ножки свешивались между пальчиков ребенка.

– Что это с ним, Зора? – обратился к дочке граф Драгомир. – Он не расшибся?

– Поглядим, – ответила Зора и пощекотала Канделе животик.

– Оставьте… – прошептал Кандела. – Оставьте меня… Мне нужен воздух… аромат… изящное… Неужто не придет он, прекрасный юноша с цимбалом, чтобы сыграть мне песнь о неразделенной любви?

– Смешной, – сказала Зора и приподняла его за крылышко.

Кандела забил свободным крылом, пытаясь вырваться.

– Отпусти! – строго приказал девочке отец. Она не без сожаления разжала пальчики. Кандела подлетел к Драгомиру и уселся на подлокотнике его кресла.

– Я изнемогаю, – заявил он. – Эти негодяи, ваши подручные, морили меня голодом. Немного пыльцы – вот все, о чем я прошу. Мои запросы невелики – музыка, поэзия, возможно, живопись. И цветы. Цветы – всегда. Цветы – на завтрак, на обед, на ужин, на второй ужин… на полуночное чаепитие, к рассветному кексу…

– Позвольте узнать, – осторожно осведомился Драгомир, – чем вы изволите питаться в зимнее время?

Кандела выглядел озадаченным.

– В каком смысле?

– В том смысле, что зимой цветы не растут, – ответил граф.

– А что растет? – в ужасе спросил Кандела.

– Сосульки! – выпалила Зора.

– Не морочь господину-малютке голову! – остановила ее мать. – Сосульки никто не ест.

– Ну, это кто как, – бойко начала Зора, но вовремя остановилась.

Кандела был потрясен:

– Ни одного цветка? А чем же питаться?

– А чем вы обычно питаетесь зимой? – Граф начал терять терпение.

– Это моя первая зима, – объяснил Кандела. – Я еще так юн и неопытен… Так нуждаюсь в друге и наставнике… Неужто не придет он, умудренный юноша, не согреет меня светом своих лучистых глаз?

– Я думаю, мед вполне заменит пыльцу, – предложила графиня.

– Мед! – возопил Кандела в восторге. – Прозрачный, наполненный солнцем, хранящий в себе тепло и ароматы лета!

– У меня вопрос, ваша светлость, – вмешался Гойко, – нам обязательно терпеть это существо?

– Да, – сказал граф.

– Есть такая бабочка, – вмешалась Зора, – она на чем вылупится, такого и цвета. И двух одинаковых не бывает. Я их ловила, а Мирко сказал, что их надо на булавку пришпилить и засушить. Он считает, что мне пора учиться. Про цветы, про насекомых всяких. А я ловила целый день и поймала двух. Я их в кулаке принесла. А Мирко говорит: «На что они сдались, такие обтруханные?» Ну, они и ушли. Они без пыльцы летать не могут. А я у них случайно всю пыльцу стерла.

Кандела побледнел, как мел, и потерял сознание.

– Опять спит, – сказала Зора. – Какой смешной! Ты его пощекоти, папа. Ты ему животик пощекоти, он и проснется. А если не хочешь, давай я.

И пока граф с сомнением глядел на одутловатую физиономию крошечного создания, девочка подбежала к нему. Кандела тотчас очнулся и в ужасе воззрился на ребенка.

– О, пощади… – прошептал он. – Убийца!

Зора обиженно пожала плечами:

– Ну и подумаешь, не очень-то и хотелось…

Граф Драгомир перевел взгляд на Зимородка:

– Он что, всегда такой был?

– Поверьте, ваша светлость, – отвечал Зимородок, – было значительно хуже.

Граф только головой покачал:

– Ну ладно, пока накормим его медом, а там видно будет.

Однако накормить Канделу оказалось делом весьма непростым. Сперва он потребовал гречишного меда, потом липового. А когда липовый оказался недостаточно прозрачным, захотел цветочного. Принесли цветочный. Малютка-недомер нашел его удовлетворительным, но затем вдруг зарыдал и стал умолять, чтобы к его одинокой трапезе присовокупили «глоток изящного».

Некоторое время горцы недоумевали, затем принесли ему вышитое полотенце. Кандела нашел его узор примитивным, хотя и не лишенным варварского очарования. Старший сын графа – Мирко – привел свою лучшую собаку. Но та, лязгнув челюстями, смертельно напугала малютку. Кроме того, она порывалась слопать мед. Собаку увели. Мирко обозвал Канделу болваном, а Кандела в полуобморочном состоянии громко всхлипывал.

Зимородок отправился на поклон к Гловачу.

– Нет, нет и нет! – закричал Гловач.

– Да ты ведь еще не знаешь, о чем я хочу говорить, – пробовал было уломать его Зимородок.

– Прекраснейше знаю.

– Пойми, он изменился. Он жаждет прекрасного. Без этого не ест.

– Чем скорее он подохнет, тем лучше, – мрачно заявил Гловач.

– У графа есть какой-то план.

– Да-да, план. Знаю. А этот крылатый сволочонок – часть этого плана.

– Я знал, что ты со мной согласишься.

– Ничего я не согласился! – отбивался Гловач, но Зимородок уже схватил одной рукою лютню, другою – Гловача за локоть и потащил в пустынный зал, где подле большого блюда с медом в безнадежной истерике лежал необходимый для решающей битвы малютка-недомер.

– Что я, единственный музыкант в этом замке? – трепыхался Гловач.

– От песен здешних горцев он помрет вернее, чем от арбалетной стрелы, – объяснил Зимородок.

Гловач сдался. Гловач стал бледен. Гловач отобрал лютню у Зимородка, уселся на твердый стул с крошечным сиденьем и неудобной прямой спинкой и заиграл. При первых звуках музыки Кандела перестал всхлипывать. Судороги постепенно прекратились, и наконец малютка окреп настолько, что сумел даже приподнять голову.

– Кто здесь? – пролепетал он. – Чей прелестнейший голос возвратил меня к жизни? Неужели это не сон, и сейчас я увижу его – прекрасного юношу с подругой-лютней, стройного, как… э… как называется то дивное дерево, которое стройное?

– Оно называется Гловач, – хмуро произнес музыкант, останавливаясь посреди песни.

– Гловач! О! Какое благородное имя! Играй же, умоляю тебя, иначе я вновь погружусь в пучины отчаяния, в бездны одиночества, в ледяные объятия смерти!

Гловач сыграл сарабанду. Потом для разнообразия павану. Малютка-недомер, прикрыв глаза, жадно слушал.

– Ты будешь есть? – сердито спросил Гловач. – Учти, я не намерен сидеть тут весь день и тренькать ради какого-то недомерка.

– Недомера, – поправил Кандела. – Не называй свое искусство «треньканьем», равно как и другими неподобающими прозваньями, о сияющий красотою юноша! Оно воскрешает меня, оно дает мне силы длить мое хрупкое существованье в этом грубом, полном насилия мире.

Гловач принялся исполнять вариации на тему «Венка из белых лилий». Зимородок со сдавленным стоном покинул пиршественный зал. Кандела вздохнул, открыл глаза и наконец принялся за обед…

Последнее полнолуние лета было посвящено самому любимому празднику Захудалого графства – Ундиновой ночи. Ни гибель королевства, ни превратности войны – ничто не отменило этой ночи, и вот, как встарь, все подданные Драгомира, от мала до велика, покинули замок, оставили скот и пастбища и отправились в верховья Синей реки.

Граф Драгомир пригласил и гостей принять участие. Те с радостью согласились.

Заслышав о приготовлениях, Вольфрам Кандела впал в страшное беспокойство. Он метался по отведенным ему покоям в верхнем этаже башни – то взлетал, трепеща крылышками, то мелко топотал ножками по столу и нервно обкусывал лепестки. Наконец он подлетел к окну графских апартаментов, забился о стекло и потребовал аудиенции.

Графа и графини в покоях не оказалось. Кандела застал только старшего из графских сыновей, Драгомира IX, более известного как Мирко. Это был загорелый и крепкий пятнадцатилетний юноша, с лихими уже усами, всегда готовый рассмеяться или вспылить. Мирко, облаченный в белые одежды с меховой опушкой рукавов, важно расхаживал перед большим зеркалом и время от времени ослепительно улыбался, всякий раз стараясь вложить в эту улыбку какое-нибудь новое чувство: насмешку, восхищение, недоумение и т.д. Появление в столь интимный момент малютки-недомера было явно некстати. Мирко покраснел и схватился за кинжал.

Впрочем, Канделу это нисколько не смутило.

– Прекрасный юноша! – молвил он, опускаясь на зеркало и слегка подрагивая крыльями. – О, это ошеломительное видение красоты и молодости, подобное живительному солнечному свету! К чему мне цветущие луга и травы, и нектар, и вид прелестниц-бабочек, если вдруг лишиться мне музыки и желаннейшего общества?

– Это ты к чему, насекомое, клонишь? – подозрительно осведомился Мирко. – Говори яснее, видишь – мне некогда!

– Куда уж яснее, – вздохнул Кандела и подлетел к самой щеке молодого графа, слегка овевая ее крыльями. – Я жажду побывать на празднике Ундиновой ночи.

– Ну так побывай, – отстранился Мирко. – Будешь щекотаться, прихлопну!

– Даже в жестокости своей сколь прекрасна младость, – молвил Кандела. – О, дни златые! Моих слабых сил не достанет, чтобы долететь до места. К тому же, такие, как я, не летают по ночам, а порхают… и только при солнечном свете. После захода благодетельного солнца мы имеем похвальное обыкновение спать в своей ароматной постельке.

– Короче, – оборвал Мирко, – я должен тащить тебя и твою койку, иначе ты подохнешь?

– Яснее не скажешь, – подтвердил Кандела.

– Спрошу у отца, так ли это необходимо, – хмуро сказал Мирко и вышел.

Оказалось – необходимо, и вот старший графский сын уже отягощен мехами с сидром, узким маленьким барабанчиком, издающим тонкие пронзительные звуки, и кроваткой со спящим малюткой-недомером. Остальные тоже нагружены – угощением, музыкальными инструментами, связками факелов.

Ночь волшебна. В темноте громко пиликают невидимые цикады. Люди идут молча скорым шагом.

Синяя река, в низовьях такая пышная и величавая, здесь – словно девочка-подросток, тощенькая, шумная, скачущая среди камней. Даже не верится, что этот несерьезный ручеек сумел прорыть среди древних гор такое глубокое ущелье.

Берегом идти труднее – в ущелье темно и скользко. Чья-то широкая крепкая рука держит Марион за руку – девушка все время спотыкается.

И вот шествие наконец остановилось. В этом месте ущелье расступалось, и на берегу молодой речки была полоска песчаного пляжа. Здесь росло несколько деревьев, чьи ветки, помимо листьев, были украшены лентами, тряпичными куколками, искусственными цветами и плетеными корзиночками.

В холодном свете полной луны отчетливо вырисовывался каждый камешек, Вдруг один из них шевельнулся… или это только показалсь Марион? Нет, камешек действительно сдвинулся с места. Рядом с ним вырос небольшой бугорок. Песок осыпался, и появилась голова маленькой ундины. Это была миниатюрная головка девушки с тонкими, не вполне правильными, но очень милыми чертами, с длинными влажными волосами, в которых было полно песка. Ее темные, немного раскосые глаза глядели серьезно и пытливо. Две тонкие руки выпростались из песка и принялись разгребать его. Затем ундина выбралась наружу целиком. Марион разглядела перепонки между пальцами рук и два широких плавника вместо ступней, гибкую фигурку, чуть нахмуренное личико. Легким движением только что вылупившаяся ундина вскочила на ноги и быстро побежала к воде. Еще миг – и певучая волна подхватила крошечное тельце.

Следом за первой ундиной показалась вторая, третья… Весной на этом пляже ундины отложили в песок яйца и уплыли. Все лето, согреваясь под солнцем, ждали своего часа их дочери. Говорят, если выкопать яйцо и снять пеструю скорлуку, то внутри обнаружится – в зависимости от того, в какой из летних месяцев это сделать – крошечная рыбка с лицом пятилетней девчушки, тритончик с головой десятилетней девочки или лягушка с девичьим лицом над безобразной мордой… Но Захудалое графство испокон веков стояло здесь на страже и оберегало ундин от злых людей.

В последнее полнолуние лета они слышали отдаленный зов – давно знакомый, властный призыв воды, луны, ветра… и каждая разламывала ставшую тесной маленькую вселенную и отчаянно карабкалась наружу, сквозь сыпучую толщу песка – к воде, к воде, к воде…

Весь пляж был полон крохотных существ. И все они, облепленные длинными волосами, стремились навстречу реке.

Никто из наблюдавших не мог бы сказать, как долго это продолжалось. Может быть, час или три. За появлением на свет ундин Марион была готова следить бесконечно.

Но вот последняя из них скрылась под водой. Только тогда очарование Ундиновой ночи слегка отступило, и с людей словно бы спало оцепенение. Штранден провел ладонью по лицу и обнаружил, что оно мокрое от слез: оказывается, ученый плакал от восхищения. Мэгг Морриган перевела дыхание – ей показалось вдруг, что все это время она не дышала. Людвиг и Гиацинта безмолвно обнялись. Гловач с трудом высвободил руку – к счастью, левую – из лапы глубоко растроганного пана Борживоя. Старый рыцарь сам не заметил, что до хруста стискивал пальцы своего слуги и едва не переломал их. У Зимородка перехватило горло, а Марион так теребила себя за косы-баранки, что совершенно растрепала их. У брата Дубравы горело лицо, в глазах стояли большие слезы, онемевшие руки покалывало. Кандела рыдал в своей кроватке и отчаянно кусал край кружевной подушечки. Мирко поставил малютку-недомера на камень и кивнул Марион:

– Пойдем, поищем – не осталось ли еще.

– Можно, я с вами? – попросилась Зора.

Мирко позволил.

Втроем они быстро ощупывали песок, запуская в него пальцы. Один раз Зора нашла яйцо, но когда его осторожно разломали, то оттуда выпал уже засохший мертвый тритончик с девичьей головой. Потом долгое время они ничего не находили. Зора, всхлипывая, хоронила тритончика на берегу. Мирко хотел уже объявить, что все ундины благополучно добрались до родных вод, как Марион нащупала что-то живое. Вместе с Зорой они разгребли сырой песок – и перед ними предстала еще одна ундина. Она задохнулась и едва не погибла, не сумев выбраться наружу. Марион положила ее на ладонь, удивляясь и радуясь прохладному прикосновению крошечного тельца. Зора, завистливо приоткрыв рот, смотрела.

Мирко оборвал это удовольствие. Он осторожно взял ундину за ножки, встряхнул, освобождая от песка, и отнес к воде. Она сделала несколько неуверенных шажков и упала. Течение подхватило ее, понесло, и вскоре последняя ундина скрылась из виду.

Тотчас пляж затопили ликующие люди. Празднично загорелись факелы, на песке расстелили холщовые скатерти с богатой вышивкой: черные и красные фигурки танцующих мужчин и женщин перемежались изображениями плывущих рыб, морских коньков, головастиков, ящериц, черепашек и моллюсков. Горы пирожков и яблок казались еще грандиознее в веселом оранжевом свете огня. Деловито забулькал сидр. Почти сразу грянула музыка. Мирко вместе с другими молодыми людьми, босой, с завязанными глазами, отплясывал среди воткнутых в песок лезвиями вверх кинжалов. Марион казалось, что вот-вот кто-нибудь из них до кости распорет себе ногу, но ничего подобного не произошло. Мирко бил в свой узкий барабан, заставляя натянутую кожу то рыдать, как оскорбленная женщина, то смеяться, как торжествующий юноша, то лепетать, как влюбленная девушка.

Наконец молодые люди сорвали с глаз повязки, и тогда одна за другой начали подниматься со своих мест и подходить к ним девушки. Они кружились вокруг кинжалов, подбираясь к своим избранникам и так, и эдак, пока те, изловчась, не хватали их за талию и не начинали кружить.

Постепенно число танцующих увеличивалось. Женщины зазывали мужчин, и те бросали угощение и бежали плясать. Пан Борживой, допив сидр и проглотив последний, сорок второй по счету пирожок, подхватил под локоть саму графиню и утащил ее, как медведь. Топчась и вертясь с ним на берегу, она спросила, что за диковинный танец они отплясывают.

– Сливицкий менуэт, ваша светлость! – пропыхтел старый пан. – Отменная рыцарственная пляска!

Он отпускал графиню просеменить несколько шагов вперед, затем ловил ее за руку и притягивал к себе, после чего они делали скок влево и скок вправо. Оба хохотали от души и в конце концов толстый пан свалился в воду.

Маленькая Зора, разувшись и подобрав юбки выше колен, бесстрашно прыгала среди кинжалов, а затем, вызывающе поводя плечами, уставилась на избранного ею кавалера – Зимородка. Тот расстался с сидром и принялся скакать вслед за верткой девчонкой, высоко задирая ноги.

Граф кружился с Марион, а Дубраву с хохотом вертели две красотки с распущенными лентами в толстых косах. Людвиг и Гиацинта поначалу не принимали участия в весельи. Дочь Кровавого Барона считала, что истинные аристократы только присутствуют на празднествах и наблюдают за происходящим со стороны, а веселятся лишь краешком души. Людвигу это было отнюдь не по сердцу: при дворе короля Ольгерда делать что-либо не от полноты сердечной, но «краешком души» приравнивалось к государственной измене. И потому он незаметно подпоил свою суженую – а Гиацинта, несмотря на внешнюю хрупкость, кушала и выпивала при случае очень много. Наконец будущая герцогиня Айзенвинтер надлежащим образом раскраснелась, обрела легкость и приятный зуд в ступнях и пошла в каком-то особенном танце, где надо было переступать на носочках на месте и изгибаться, точно деревце на ветру. Людвиг решил охранять это деревце и принялся притоптывать, обходя его вокруг как бы дозором.

А Штранден и Мэгг Морриган вносили свой вклад в теорию и практику философии счастья вдали от посторонних глаз, под укрытием безмолвного куста.

Глава двенадцатая

Марион не то чтобы скучала, пока под крылом Захудалого графа ожидала, какое решение примется и как проляжет дальнейший путь, – а маялась. Всем вокруг было, похоже, не до нее.

Пан Борживой целыми днями угощался, сидя в креслах, слушал пение Гловача и пускал слезу по седым усам. Иная слеза в усах тонула, а та, что поизобильнее, проходила насквозь, падала на пол – треньк! – и разбивалась на брызги. Тогда в глазу у Борживоя что-то вспыхивало, и он тяжело вздыхал.

Вольфрам Кандела влачил жалкое существование, уподобясь моли и скрываясь в шкафах, поскольку маленькая Зора непременно желала с ним дружить – то есть гладить потными ладошками, кормить с пальца, заставлять слушать свое пение и требовать, чтобы он ухаживал за ее куклами как за настоящими принцессами. Куклы Зоры Драгомировны были сделаны из древесной коры, волосы – белый мох, глаза – камушки, приклеенные смолой, а рот прорезан ножом. Кандела испытывал перед ними безотчетный ужас.

Штранден испросил милостивого дозволения ознакомиться с библиотекой. На пыльных полках ученый обнаружил десяток любовных романов, относящихся к эпохе Драгомира I Могучего (Захудалого), а также некоторое число книг по соколиной и псовой охоте, сборник пасьянсов, рукописный свод «Славнейшие стрелки из лука, их деяния и тайные мысли», два обширных труда по слоноводству, выездке и обучению слонов, «Сонник тети Марго» и затрепанный атлас Королевства Пяти Рек. Все это и сделалось предметом совместного изучения Штрандена и Мэгг Морриган, которую он взялся просвещать по части чтения, письма и версификации. Занятиям своим они предавались весьма усердно, так что никакого иного развлечения им не требовалось.

Зимородок держал бесконечный военный совет с графом, Гойко и еще несколькими хмурыми вислоусыми военачальниками. Узловатые пальцы с твердым ногтем чертили по картам, определяя, нагрянуть ли будущему с гор или же из-под земли; повсюду стояли кружки с сидром, а под столом спала, выставляя то хвост, то лапы, старая незлобивая собака. Когда ей наступали на лапу, она просыпалась и принималась ласкаться к графу, который рассеянно отталкивал от себя преданную морду.

Людвиг и Гиацинта хворали. То есть, сперва хворал Людвиг – с непривычки все тело ломило, ноги так и выворачивало в суставах, а в крови загуляла пьянящая горячка. Гиацинта неотлучно просиживала у постели страдальца, кутая его в одеяла и время от времени поднося к его губам питье. Людвиг обливался горячим липким отваром, обжиал губы, но глотал – и блаженствовал. Едва ему стало легче, как без сил свалилась Гиацинта, и настал теперь черед Людвига укрывать ее потеплее, ловить дыхание ее губ – шепчет ли что-то, просто ли вздохнула – и забываться коротким сном, склонившись головою к милым ножкам. В таких переменных утехах проводили они время.

Вот так и вышло, что осталась Марион как будто никому не нужная. А еще никому, вроде бы, не нужен был брат Дубрава. Но уж брат Дубрава-то не грустил и скукою не томился, а вместо того глядел на горы, да на закаты, да на то, как облака то свиваются лентами, то развеваются стягами – вот и занятие брату Дубраве!

Наконец было принято окончательное решение пробираться к Огнедумову логову подземными ходами. Была изготовлена посольская грамота к рудознатным колобашкам – с множеством висячих печатей на цветных лентах внизу листа и красивым узором по краю. Представителем графства отрядили Мирко – дабы показал себя другим и сам в себе многое осознал.

Графиня Зорина, взяв под покровительство девицу Гиацинту, предоставила той свои личные покои и собственноручно помогла ей обесцветить черные волосы, а впридачу подарила белое платье с атласным корсажем, наказав непременно надеть его, когда приспеет время. Гиацинта в слезах расцеловала руки доброй графини, а после категорическим тоном объявила брату Дубраве, Марион и Людвигу, которых встретила, выходя в новом обличии «красотки златокудрой», что ей, «никогда не знавшей материнской ласки, была дана встреча с графиней как искупление страданий… или, лучше сказать, в напоминание… какой должна быть истинная мать для своих дочерей» – поскольку Гиацинта положила себе непременно как-нибудь обрадовать Людвига рождением маленькой герцогини.

Людвиг молча прижал Гиацинту к сердцу и из-за ее плеча вдруг весело подмигнул Марион. Марион ответила унылым взглядом. «Людвигу хорошо, – думала она, – он-то в Гиацинту давно влюбился. А мне еще неизвестно, какой жених достанется. Мало ли, что король! Может, у него характер плохой. Или вообще пьяница». Элиза рассказывала много случаев, когда человек с виду приличный, а как выйдешь за него замуж, оказывается пьяницей. Причем иногда – только через несколько лет. Своими сомнениями Марион поделилась как-то раз с братом Дубравой.

– Будут затруднения – посоветуешься со Штранденом, – предложил тот. – Он тебе все растолкует с научной точки зрения.

Этот совет успокоил Марион. Но только отчасти. Червячок грыз ее и грыз, и иной раз она не знала, что и думать. Король Ольгерд похож на графа Драгомира, сказал Людвиг. Украдкой разглядывая графа, Марион приходила в отчаяние: никак не могла она представить себе этого сурового, совершенно ей чужого человека в роли своего возлюбленного!

Она изводила себя всеми этими тайными мыслями, сидя одна или пытаясь болтать о пустяках, а тем временем вокруг собирались в дорогу. Молодой граф Мирко холил свои кинжалы. Мэгг Морриган складывала в короб сушеные фрукты, хлебцы, вяленую рыбу и пирожки с пареной репой, толчеными орешками и рубленой олениной. Штранден выпросил у графа «Сонник тети Марго» и увлеченно выпытывал у окружающих, какие сны их посещали.

Зимородок от непрерывных совещаний исхудал, заострился лицом – стало вдруг заметно, что юношеский возраст давно уже миновал и что лесной следопыт, пожалуй, гораздо старше, чем кажется поначалу.

Но вот все закончено, груз распределен по спинам, ноги обуты в хорошие сапоги, на плечах у каждого теплый плащ – можно выступать. Прощай, крепость! Марион сильно сжимала губы, боялась расплакаться. Хорошо бы уж поскорее куда-нибудь окончательно прийти и там жить себе поживать.

Мирко вел отряд по горной тропе в глубь Захудалого графства, по безмолвному царству причудливых утесов, где сразу везде обитало хрупкое эхо. Шли молча и быстро. Осень здесь была в полной силе – покусывала за лицо, студила глубокой синевой неба. Ущелья постепенно становились все уже, пока в один прекрасный миг не сомкнулся над головой пещерный свод.

Путешественники остановились. Быстро разобрали факелы, запалили их. Тотчас стали мерещиться повсюду разные злые рожи. Даже Мирко, позабыв про лихость, все ежился лопатками и озирался по сторонам. Тянуло то сквозняком, то затхлостью, как в сундуке со старым платьем; пламя то принималось беспокойно метаться, силясь убежать от факела, то горело беззвучно, как нарисованное; словом, странности окружали путников и на каждом шагу давали себя знать.

Но вот послышался какой-то новый звук.

– Похоже на просыпающегося дракона, – заметил пан Борживой, в радостном ожидании раздувая ноздри. И обратился к Мирко: – Ну что, молодой граф, покажем ему, чего нынче стоят рыцари?

– Это не дракон, – сказал Мирко, хмурясь.

– Похоже на хоровое пение, – вступил в разговор Гловач. – Вы не находите?

– Похоже на обвал в библиотеке, – заявил Штранден.

– На драку, – возразил Людвиг.

– На гул отдаленного прибоя, – не терпящим возражения тоном произнесла Гиацинта. – Может быть, я встречу в этом подземном царстве ту призрачную лодку и моего погибшего брата…

– Мне кажется, впереди ведутся какие-то работы, – спокойно проговорил брат Дубрава.

Зимородок едва не плюнул с досады: и как эта вполне здравая мысль не пришла ему в голову сразу!

– Рудознатные колобашки, – сказал он. – Теперь еще нужно, чтобы они нас хотя бы выслушали.

– Не звери же они, – отозвалась Мэгг Морриган. – Договориться-то можно.

Зимородку внезапно почудилось в ее тоне скрытое ехидство.

– Только не говори, что ты и с колобашками торговала.

– Может быть, – загадочно молвила она.

Зимородок только рукой махнул:

– Везде ты обошла меня, Мэггенн.

Мэгг Морриган быстро поцеловала его, попав сухими губами рядом с ухом, и прошептала:

– Ну а если я и вру?

Он заморгал, ничего не понимая, а она рассмеялась.

– Все рехнулись, – пробормотал Зимородок.

Отряд прошел скучным темным подземным проходом, миновал красивую залу с чернильным озером и зловещими гроздьями сталактитов. Звук все время усиливался и вдруг, словно вырвавшись на волю, бросился в лицо во всей своей мощи. Впереди вспыхнул свет. Как в сновидении, стремительно выросли повсюду постройки – лестницы причудливым ажурным переплетением облепляли отвесную стену; внизу находились маленькие будки конторщиков и бытовки; по хищным с виду сизым рельсовым путям, убегавшим в зияющий зев тоннеля, катились вагонетки. Стучали отбойные молотки, гремели колеса, грохотали падающие камни, перекрикивались голоса. За всей этой шумной суетой не сразу было и углядеть тех, кто производил ее, – крепко сбитых человечков в блестящих касках. Ростом они все были пониже Марион и непрерывно двигались, так что толком рассмотреть их никак не удавалось. Одни, стоя на лесах, стучали молотками прямо по камню или по железным клиньям, вбитым в трещины. Другие перекладывали в корзины камень и щебенку и спускали вниз на веревках. Третьи загружали вагонетки. Из бытовки все время выходили, двери постоянно хлопали. То и дело выбегал из будки конторщика кто-нибудь и направлялся к лесам или в сторону тоннеля, озабоченно изучая на ходу какую-то схему или длинные столбцы цифр.

Один из таких и наскочил на путешественников, едва не сбив с ног Зимородка. Хоть и низенький, рудознатный колобашка был крепок и тяжел, словно камень. Зимородок охнул, схватившись за ушибленную ногу, а колобашка остановился, поднял голову и несколько секунд сердито смотрел на незнакомцев, после чего закричал:

– Вот новости! Почему посторонние на объекте?

Все молчали, на зная, что ответить.

Человечек, краснолицый, светлоглазый, с глубокими морщинами на сморщенном лбу, от нетерпения затоптался на месте.

– Еще раз повторяю, – прокричал он, сбиваясь на сипение, – удалитесь с объекта! Немедленно!

– Но мы… – начал брат Дубрава.

Колобашка, отвернувшись, завопил, обращаясь к кому-то наверху:

– Бригадир Гугуница!

Среди мелькания блестящих касок одна вдруг остановилась, а затем плотно сбитая фигура с пугающей быстротой помчалась вниз по тонким лестницам. Мелькали пыльные сапоги, ладно перетянутая поясом толстая куртка, рукавицы. Наконец фигура ловко спрыгнула на землю, пренебрегая десятком последних ступенек, и предстала перед пришельцами. Лихо сдвинутая на затылок каска открывала выцветший платок и прядь пыльных светлых волос. Этот колобашка был молод. Обежав веселым взглядом незнакомцев, он чуть присвистнул.

– Бригадир Гугуница, – заговорил пожилой колобашка и зачем-то потряс бумагой, которую держал в руке. – Согласно сводкам, вы отстаете по отгрузке и держите обогатителей.

– Нагоним, – молвил бригадир Гугуница уверенно. – Сейчас пустой слой пройдем, а дальше – жила, только успевай отгружать.

– Ладно, – спохватился вдруг колобашка, метнув злой взгляд в сторону Зимородка, – производственные моменты потом, а пока разберитесь с посторонними. Жду на летучке.

И он исчез в тоннеле, оставив Гугуницу с пришельцами.

– Дела, – протянул он, снимая каску вместе с платком и обтирая потное лицо. – Идемте в бытовку. Здесь неровен час пришибет. – И пошел вперед, продолжая то ли себе что-то объяснять, то ли незнакомцам растолковывая: – А как быстрее, если с самого начала не там разработку начали? Что я, выращиваю им эти сапфиры? Я же и говорил, что к северу надо брать, там и знак был верный. Нет же! Что к сопливому кайлу прислушиваться, коли у нас старые кувалды имеются? Сорок лет в забое! А мне теперь в пустой породе еще дней десять колупаться! И перед обогатителями кто главный губинец выходит? Гугуница!

Он махнул рукой и замолчал.

Бытовка оказалась дощатым строением с низкими потолками, но довольно просторным. Там находился стол, сплошь заставленный немытыми жестяными кружками, ящик, на котором сидели двое колобашек, жующих хлеб с чесночной колбасой, штабель гнутых касок в углу и два крюка в стене, изнемогающих под тяжестью повисшей на них рухляди. Имелась также стоящая на полу плитка на гнутых раскоряченных ножках и причудливый чайник, густо покрытый копотью.

При виде Гугуницы жующие поперхнулись. Молодой бригадир побледнел, сузил глаза и издал сквозь стиснутые зубы слабое шипение. От этого звука оба колобашки содрогнулись, один бросил свой бутерброд на лавку, второй быстро затолкал в рот, после чего последовало паническое бегство.

– Лоботрясы, – проговорил Гугуница, переводя дыхание. Краски постепенно возвращались на его лицо. Он кивнул в сторону стола: – Устраивайтесь, берите себе кружки.

Он наклонился над ящиком и после долгих поисков обнаружил там две хлебные лепешки и плачевный огрызок чесночной колбасы. Затем поплюхал водой в чайнике и объявил:

– Еще горячий.

Мэгг Морриган между тем выкладывала на стол пирожки и выставляла бутыли с сидром.

– Какая роскошь! – обрадовался Гугуница, увидев пирожки. – А здесь что?

– Сидр, – сказала Мэгг Морриган.

Гугуница огорчился.

– Пока не кончится смена – нельзя, – решительно произнес он. И спустя миг столь же решительно добавил: – Впрочем, под пирожки и совсем немного… Наливай!

И сам ловко разлил сидр по немытым кружкам.

Угостившись как следует, бригадир уселся на ларе, как полководец на боевом барабане, и весело уставился на пришельцев.

– Стало быть, вы с верхотуры, – заметил он, хотя об этом речи до сих пор не шло. – М-да… Так вам в торговую факторию? Сами видите, какая тут у нас… чехарда! Человека вам выделить не могу – сейчас все на счету. А отправить одних – не имею права: пропадете! Да и явились вы рановато. Вам разве не сообщали, что сапфиры ожидаются только к началу зимы?

– Погоди-ка, – заговорил Зимородок. – Для начала проясним суть дела. С кем вы ведете торговлю?

Гугуница моргнул пару раз пьяновато.

– С верхотурними, – сказал он. – Которые наверху. Верзилы.

– С Огнедумом? – зловещим шепотом осведомился Людвиг.

Гиацинта предупреждающе погладила его по губам тонкими пальцами.

– Мое дело – добыча, – ответствовал Гугуница. – А вы, значит, не по торговой надобности?

– Положим, нет, – сказал Зимородок.

– А по какой, в таком случае? – спросил Гугуница совершенно трезвым голосом.

– Кстати, некоторые из нас тут тоже кое-что смыслят в горном деле! – вмешалась Марион. – И нечего тут из нас дурачков делать, если вы бригадир! Невелика птица! Я тоже сызмальства путешествовала на пирожковые копи и разбираюсь!

– Ух, ух! – радостно удивился Гугуница. – Ладно, сам провожу вас до начальства. Разбирайте пока каски.

И ушел – видимо, что-то улаживать. Он явился довольно скоро, озабоченно оглядел пришельцев, поправил каску у Марион, затянув ремешок потуже. Та осведомилась, как ей после этого прикажут дышать, но Гугуница не то не расслышал, не то попросту не обратил внимания.

– Готовы? – спросил он, явно думая о чем-то другом, и тотчас направился к выходу.

У тоннеля уже ожидала вагонетка, почти доверху загруженная щебенкой. Ни слова не говоря, Гугуница полез в нее. Путники переглянулись. Гиацинта поджала губы. Гловач покрепче вцепился в свою лютню: почему-то сразу возникла и насмерть перепугала мысль о том, что в случае крушения пострадает подарок фей. Мэгг Морриган храбро улыбнулась Штрандену, а тот смущенно опустил голову. Вообще все были в некоторой растерянности и даже Мирко глядел на Борживоя, словно искал у того совета.

– Эх! – воскликнул пан Борживой. – Где наша сливицкая не пропадала!

И полез через низенький бортик. За ним последовали остальные. Гугуница был погружен в свои сложные думы.

– Ну что, едем? – спросил он, на миг обратившись мыслями к происходящему, и махнул кому-то рукой. У колес вагонетки завозились, снимая «башмак». Сперва медленно, а потом все быстрее она покатилась под уклон в темноту и вскоре разогналась уже значительно. Марион вцепилась одной рукой в тугой ремень каски, а другой – в холодный край вагонетки. Мимо пролетала тьма, густая и мягкая. Неведомая сила уверенно и плавно направляла колеса. Иногда вдруг попадались узкие шахты где-то сбоку или впереди, и тогда сероватый дневной свет на мгновение крал у темноты неровный бок грубо обработанной скалы или балку, но тревожащее видение тотчас скрывалось, и вновь продолжались полет, безмолвие и темнота.

Потом движение начало замедляться. Повизгивали, разбрызгивая искры, тормоза. Впереди заплескал свет, словно освобождение от долгого плена. Гугуница потянул на себя рычаг. Раздался адский скрежет, и вагонетка, сильно встряхнувшись, остановилась. Гугуница выскочил и, не говоря ни слова, направился в контору. Прочие остались сидеть на груде щебня, не вполне понимая, что им сейчас следует делать.

Вскоре из конторы выбежал, как ужаленный, еще один колобашка. Он был одет в длинную, ниже колен, кожаную куртку, расшитую сверкающими камнями. В четырех местах полы куртки были разрезаны почти до талии, открывая взору широкие штаны из блестящей ткани, похожей на рыбью чешую. На голове этот колобашка также имел каску.

Из-под каски глядело встревоженное лицо, бледное, немного одутловатое и как будто болезненное. Он поспешно приблизился к вагонетке, несколько раз сильно выдохнул, раздувая щеки, затем извлек из-за пояса белый платочек и обтер им лицо. Гугуница за его спиной проговорил:

– А согласно смете мы вполне укладываемся в сроки. И нечего хоронить нас раньше времени. Я не могу требовать, чтобы ребята проходили пустую породу на трудовом подъеме. Да, им скучно! От серости даже у меня в глазах рябо, а я не первогодок!

Не оборачиваясь и не отрывая взгляда от незнакомцев, нарядный колобашка произнес сквозь зубы:

– И что это за история с добытчиком Кадаушкой? Совершенно распустили людей, бригадир!

– Она не виновата, – быстро сказал Гугуница. – Любой на ее месте…

– Да? – не без язвительности переспросил колобашка-начальник. – А вот у меня сложилось иное мнение. И нечего ее выгораживать!

– Ребята разберутся, – упрямо молвил Гугуница. – Добытчик Кавардан! Я официально прошу…

– Раз уж мы перешли на официальный тон, добытчик Гугуница, – оборвал его начальник, – то жду от вас докладную. А заодно и по факту конвоирования наших дорогих почетных гостей, – он на миг ненатурально улыбнулся и, чуть понизив голос, добавил: – По форме «3-А», вы знаете.

Гугуница слегка двинул бровями и ушел, а Кавардан наконец заговорил с чужаками:

– Прошу простить за производственные моменты! – Он озабоченно высморкался в свой крошечный платочек. – Прошу проходить! – Он неопределенно махнул рукой куда-то в сторону. – Прошу, добытчики.

Один за другим они выбирались на волю, с некоторым даже недоумением ощущая под ногами твердую почву. Гиацинта застряла и с отсутствующим видом ждала, пока Людвиг и Гловач отгребают щебенку и помогают ей высвободить ногу. Пан Борживой охлопал себя по бокам и сказал: «Охо-хо!». Молодой граф Мирко почему-то сразу заподозрил разодетого колобашку в том, что тот делает из гостей дураков, и глядел мрачнее тучи. Марион мыкалась, чувствуя себя лишней и никому не нужной. Один только Кандела тихо копошился в корзине за плечами у брата Дубравы и в ус не дул: жевал себе листочки, обмакивая их в мед, а то заворачивался в одеяльце и засыпал невинным сном.

– Прошу, добытчики, прошу, – суетился Кавардан, двигаясь к бытовке странными зигзагами, словно пастуший пес, сгоняющий стадо. – Вот сюда. Собственно, сейчас… горячие моменты… но я распоряжусь… Крупный заказ, а тут еще отставание и разные происшествия… Недочеты – они всегда бывают, верно? Без этого ни один трудовой процесс не обходится, не так ли? Но бытовые условия всегда в сфере внимания… Прошу, добытчики, сюда – осторожнее, тут скальный выступ… Забота о работающих на первом месте – так я считаю!

Он распахнул дверь бытовки – сравнительно чистой, с керосиновой лампой на столе, длинной лавкой и настоящей плитой, топившейся прессованными брусками. На плите булькала огромная кастрюля. За столом, почти вплотную уткнув нос в лампу, сидела девушка-колобашка. Перед нею находился мятый, захватанный грязными пальцами листок бумаги. При виде Кавардана девушка втянула голову в плечи. Кавардан подошел, постучал пальцем по листку и внушительно произнес:

– Пока ты в письменном виде не объяснишь свое поведение… Вот уже и добытчик Гугуница вынужден…

– Он здесь? – вскинулась девушка.

– Сидеть! – рявкнул Кавардан. – И писать!

– А я не знаю, что, – капризно протянула она.

– Пиши правду, – посоветовал Кавардан деланно-отеческим тоном. Он снял каску, открыв редкие седые волосы, и уселся на лавку.

– Отдыхайте, добытчики, – пригласил он. – Садитесь.

Гости уселись в ряд, по-прежнему молча. Затем граф Мирко вытащил из-за пояса свою посольскую грамоту и протянул ее Кавардану. Тот с интересом рассмотрел печати, потрогал пальцем узор по краю листа, взглянул на подпись. Задумался.

– Следовательно, вы из Захудалого, стало быть, графства – представители. Да… Что же мне с вами делать?

Он невесело замолчал, постукивая по столу пальцами.

Девушка, положив голову щекой на листок бумаги, смотрела на приезжих во все глаза. У нее были круглые румяные щеки, пыльные брови и волосы, заплетенные в короткие косы, круглые глаза. Марион решила ей улыбнуться. Девушка-колобашка в ответ прыснула и выскочила вон. Добытчик Кавардан не обратил на это внимания. Он озабоченно надувал и сдувал щеки, то бросая взгляды на посольскую грамоту, то устремлясь беспокойными глазами куда-то в темноту.

– Его сиятельство граф Драгомир просит вашего содействия, – негромко проговорил Штранден.

Добытчик Кавардан слегка вздрогнул.

– В том, чтобы нам беспрепятственно пройти подземными путями до бывшей столицы Ольгерда, – добавил Зимородок.

– Сиятельство-то сиятельство, – молвил наконец Кавардан хмуро и как-то нетерпеливо, как будто тревожило его сейчас совершенно не это. – Много он знает, его сиятельство верзильное!.. Что вы вообще у себя, на верхотуре, знаете?

Граф Мирко побелел, как невеста во гробе. Бешеные глаза молодого горца сделались как будто приклеенные к лицу. Обласканные, выхоленные кинжалы сами собою прыгнули в жаркие ладони. Но прежде чем сын Драгомира успел хотя бы вымолвить слово, как Марион подскочила к нему, обхватила обеими руками и приложилась к гневному рту и жестким усам отчаянным поцелуем. Мирко ошеломленно моргал, силясь не упасть под напором находчивой девицы. Мэгг Морриган тихонько засмеялась. А Кавардан, раздираемый самыми противоречивыми соображениями, молчал.

Наконец он махнул рукой.

– Вот вы говорите – «Огнедум», – начал он, – а известно ли вам, к примеру, что с Огнедумом у нас давние добрососедские отношения?

– Как? – пискнула Марион, отцепляясь от Мирко.

Юный Драгомир, из бледного став красным, украдкой обтер лицо и пробормотал: «Предатели…»

– А что тут удивительного? – продолжал Кавардан и еще раз скорбно поглядел на грамоту. – Наше основное производство, как вы уже имели случай заметить, – горнодобывающее. На протяжении нескольких десятков лет Огнедум является нашим постоянным торговым партнером. Его потребности в драгоценных камнях даже выше, чем у покойного короля Ольгерда… – Он поднял руку, заранее предупреждая возможные возражения. – Если вы проникнете в столицу королевства, дабы «положить предел беззаконному правлению Огнедума» («Так он все-таки прочел грамоту!» – подумал Зимородок с неприязнью), то в Королевстве начнется война. Кому тогда будут нужны сапфиры? Что я буду делать с уже заказанной партией? Спущу в отвалы? Или ее скупят голозадые верзилы из Захудалого графства? Вы мне можете это гарантировать?

Мирко вспыхнул, дернулся было, но затем покосился на Марион и остался безмолвен и недвижим.

– Война в Королевстве приведет к полному развалу нашей экономики, – заключил Кавардан и хлопнул ладонями по столу. – Скоро обед у второй смены. Поешьте как следует, добытчики, а я должен идти. Прошу пока что извинить. После обеда ответственные и компетентные добытчики познакомят вас с коллективом и организацией трудового процесса. Прошу располагаться.

И он как-то странно, боком, выбрался из бытовки.

Мэгг Морриган тотчас направилась к ящику, где, как она и предполагала, была свалена горой плохо помытая жестяная посуда. Лесная маркитантка выгребла тарелки и кружки, расставила их на столе. Извлекла из своего короба еще пару бутылей с сидром и сверток с пирожками.

Остальные сидели молча, впав в оцепенение. Пана Борживоя клонило в сон. Душа сливицкого властителя охотно вмещала крупные события, поскольку те происходили нечасто и по одному за раз; но совершенно отказывалась принимать мелкие, которые так и сыпались – точно горох из худого мешка.

Зимородок мрачно перебирал в мыслях те головокружительные и ногопереломательные маршруты по горам, которые обсуждались на совете у графа, но были отвергнуты.

И тут вернулась девушка-колобашка, а с нею – бригадир Гугуница.

– А, вы здесь! – произнес он, завидев гостей, словно не рассчитывал увидеться с ними снова. И кивнул девушке: – Давай, Кадаушка, расскажи им. Вроде, они в ту сторону направляются. – Он неопределенно мотнул головой. – Так, может, они и разберутся…

– А писать я ничего не буду, – быстро сказала Кадаушка. – Я ничего не нарушала.

– Да он вообще! – в сердцах молвил Гугуница. – Знает ведь, в каком мы положении, – нет, надо было затеять разбирательство… Сколько времени потеряли!

Кадаушка посмотрела на пришельцев лукавым взором и спросила:

– Будете кушать или сразу пойдем?

Марион хотела сказать: «Сразу!», но Мэгг Морриган ее опередила:

– Конечно, сперва надо бы всем поесть.

Кадаушка уселась на лавку и с готовностью предоставила гостье разливать огненный суп – кипящий, как лава, густой и убийственно перченый. Сидр пришелся как нельзя кстати. У бригадира Гугуницы добродушно заалел нос и взгляд окончательно утратил цепкость. Пан Борживой проснулся, Гловач приободрился, Марион взяла себя в руки, Людвиг стал озабоченно хмуриться, Гиацинта отрешенно прихлебывала суп и молчала, Мэгг Морриган хлопотала у кастрюли, Штранден любовался на Мэгг Морриган, Зимородок ел и одновременно с тем думал, брат Дубрава поглядывал на Кадаушку и Гугуницу со спокойным любопытством.

Наконец брат Дубрава сказал:

– В чем же провинилась добытчик Кадаушка?

Девушка тряхнула короткими косичками:

– Лично я не считаю себя виноватой. И бригадир Гугуница – тоже.

– Мы – тем более, – заверил брат Дубрава.

Кадаушка навалилась грудью на стол.

– Оно плакало в темноте! – выпалила она. – А я что, должна была, по-вашему, пройти мимо?

– Нет, – твердо сказал брат Дубрава. – Равнодушие не в характере добытчика.

– Именно! – девушка торжествующе блеснула глазами. – Ну, я и взяла его к себе. Под кровать. А теперь они хотят, чтоб я какие-то объяснительные писала. Что я, дура? «Ты, говорит, напишешь объяснительную по факту и так далее, а я на основе твоей объяснительной напишу докладную» – ну не губинец ли? – а потом меня переведут в забой или вообще на штрафные… Я ему говорю: «Сам пиши, если делать нечего, а у меня работа стоит!» А он: «Пока не напишешь, будешь тут сидеть!» Ну не губинец ли?

– Губинец, – согласился брат Дубрава. – А кто это «оно», которое плакало?

– Секрет, – сказала Кадаушка.

– Кстати, – заявила Марион, – у нас тоже есть с собой один секрет.

– Ну и что? – спросила Кадаушка.

– А то, что если ты покажешь свой секрет, мы покажем свой.

– Может быть, твой секрет ничего не стоит!

– Может быть, твой тоже!

– Ну нет, – сказала Кадаушка, – мой секрет что надо. Гугуница вон видел. Скажи им!

Гугуница кивнул.

– Наш секретик тоже прелесть, – заверила Марион. – Жалеть не будешь.

– Погладить дашь? – спросила Кадаушка.

Марион кивнула. По лицу Гловача расползлась при этом ехиднейшая ухмылка.

«Секрет» Кадаушки помещался в бараке, где она занимала койку, отгороженную, как и прочие, ветхой пыльной занавеской и фанерными перегородками. На перегородке висели платья Кадаушки и выгоревший раскрашенный портретик, в котором не без труда можно было узнать Изолу – Упрямую Фею. На полу лежала стопка книг. Жесткая кровать, забранная солдатским одеялом с венком из засохших листьев в изголовье составляла единственный предмет мебели.

– Садитесь, – махнула рукой Кадаушка и первая плюхнулась на кровать. Удивительным образом все гости сумели разместиться на этом аскетическом ложе. Только Гловач предпочел сидеть на полу, скрестив ноги, да граф Мирко остался стоять, притиснутый к вороху платьев, свисающих с перегородки, как плющ.

– Ну надо же, – заметил Людвиг, – ты работаешь среди драгоценностей, а живешь…

– Ну? И как я живу? – взъелась Кадаушка.

Людвигу сразу стало неловко.

– Небогато, – пришла ему на помощь Марион.

– А зачем мне богатство? – пожала плечами Кадаушка. – Мне жить интересно и весело, а это подороже всяких сапфиров!

Тут из-под кровати донесся тихий, но отчетливый звук – долгий, с раздирающими сердце всхлипами. Гости замерли в безотчетном страхе. Кадаушка, гибко перегнувшись, заглянула под кровать.

– Выходи, – ласково позвала она. – Выходи, компанчик мой. Тебя здесь никто не обидит.

Повисла тишина. Кадаушка, болтая косичками, еле слышно нашептывала кому-то, а этот кто-то шелестел и вздыхал. Наконец девушка выпрямилась и торжествующе оглядела остальных.

– Выходит! – объявила она.

Из-под кровати медленно выбралось исхудавшее серое существо. Оно ползло на четвереньках, с усилием выволакивая тонкие трясущиеся ноги. Потом упало, тяжело переводя дух. Марион с ужасом увидела сквозь полупрозрачное тело крашеный пол и краешек пестрого плетеного коврика.

– Тень! – выдохнула она.

Тень села на полу и обратила к собравшимся лицо. Все его черты как бы расплывались, не имели ясности контуров. Они напоминали не вполне застывшее желе.

Тень обозначала мужчину лет сорока, может быть – пятидесяти, одетого в лохмотья когда-то многоцветного камзола. Оторванные галуны лохмотьями болтались на обшлагах, один рукав висел на нитке. Батист рубашки истончал и сделался серым от многолетней грязи. На ногах кое-как еще держались башмаки с бантами.

Тень барахталась на полу и тихо хныкала.

Гиацинта зажала ладонями уши. Кадаушка глядела победоносно: она гордилась своей находкой. Гугуница норовил заснуть, но на кровати было тесно, и он никак не находил, где пристроить голову. Брат Дубрава несколько минут смотрел на тень, полуоткрыв рот, а затем вдруг позеленел, закатил глаза и начал грузно оседать. Он упал бы на пол, если бы пан Борживой не послужил тому естественной преградой, а Мэгг Морриган не нахлопала бы его ладонями по щекам.

От тени волнами наползала тоска. Она была очень могущественной, эта тоска, в ней охотно тонула душа, и жизнь начинала казаться опасным и бессмысленным занятием. Мир как бы подвис над бездной, держась на тонкой ниточке. Пугающая вечность была повсюду. И повсюду надвигалось сожаление по каким-то неясным вещам.

– Морок, – прошептал Гловач и взял несколько бессвязных аккордов на лютне.

Заслышав музыку, тень заскреблась на полу, засучила ногами и хрипло, длинно застонала. Лютня умолкла.

Ни Кадаушку, ни Гугуницу, похоже, тоской не задевало. Напротив, колобашки относились к тени с деловитым состраданием.

Людвиг покинул безмолвно трясущую головою Гиацинту и опустился перед тенью на корточки. Закусив губу, стал рассматривать ускользающее лицо – оно вдруг показалось ему знакомым.

С тенью тоже что-то происходило. Завидев Людвига, она сперва замерла, съежившись, а потом принялась корчиться и закрывать лицо руками. Но сквозь ладони все равно просвечивали глаза, толстый нос и бледные губы.

– Я тебя знаю, – сказал тени Людвиг.

– Знаю… – глухо отозвалась тень.

– Он повторяет все слова, – объяснила Кадаушка, видимо, хорошо изучившая повадки своего питомца. – Смотрите! – И громко произнесла: – Планы по добыче – с опережением! Добытчик! Береги чистоту своей шахты!

– …с опережением… – прошептала тень. – …шахты…

– Смотри на меня! – прикрикнул Людвиг.

Тень послушно уставилась на него, не отнимая рук от лица.

– Я герцог Айзенвинтер. Узнал меня? – допытывался Людвиг.

– Узнал… меня… – бормотнула тень.

– Не «меня», а «вас, ваше сиятельство»! – сказал Людвиг. – Не прикидывайся тут губинцом.

– …губинцом…

– Ну, давай: «вас, ваше сиятельство»!

– …сиятельство, – послушно сказала тень.

– Ты – Иоганн Шмутце, – внушительно произнес Людвиг. – Королевский повар. Так? Повтори!

– …повтори…

– Иоганн Шмутце!

– Шмут…це… – пролепетала тень и вдруг воюще зарыдала.

– Слыхал? – крикнула Кадаушка. – Вот так он и плакал в забое. Что же я должна была бросить его там? Засыпали бы – и всех дел. Вспоминай потом.

– Может быть, он и хотел умереть, – сказала Гиацинта.

– Так вот в кого они на самом деле превратились, – шептала Марион. – Вот кем они стали…

Слезы текли по ее щекам.

Граф Мирко, борясь с тошнотой, зарылся в платья и притаился, как мышь. Чувства страха или тоски были для него совершенно внове. Он даже не подозревал, что совершенно здоровому человеку может ни с того ни с сего сделаться так скверно.

– Держать у себя это существо в качестве домашнего любимца довольно неосмотрительно, – заметил Штранден с деланным спокойствием.

– А куда я его дену, по-вашему? – тотчас окрысилась Кадаушка. – Его больше никто не берет.

– А начальство с докладными лезет, – добавил Гугуница, зевая. – Этот бедолага им, видите ли, трудности создает. Я-то знаю, чего они на самом деле добиваются. У них на лице написано, особенно у Кавардана. Сперва они его изымут – якобы для выяснения, а потом потихоньку спустят в отвалы.

– За что? – спросила Марион. – Это несправедливо!

– Вот именно! – подхватила Кадаушка. – Что он им сделал, такой несчастненький? Он же мухи не обидит! И на доброту отзывчивый. Я его молоком кормить пыталась, он, правда, кушать еще не может – слабенький… Но смотрит так преданно!

– За что? – протянул Гугуница. – Объясняю просто и доходчиво. Этот рыдалец, – он кивнул на тень, – тут как живой упрек. Мол, что же вы творите, добытчики?! Огнедум-то страшными делами ворочает. Будто мы не в курсе! Слушок такой и раньше шел. А теперь – вот, полное и стопроцентное доказательство. И чем он его так, хотелось бы знать? Ядом или радиоактивно?

– А еще бывает промывание ума, – быстро вставила Кадаушка.

Не обращая на нее внимания, бригадир с горечью продолжал:

– А мы с этим Огнедумом еще какие-то «добрососедские отношения» поддерживаем! Оно нам, конечно, выгодно, да разве на одной только выгоде мир стоит? Вот вам и проблема: то ли отдать этого начальству, то ли предъявить добытчикам и потребовать, чтобы традиционные отношения с Огнедумом были пересмотрены. Радикально… – И он опять устало зевнул.

– Я им его не отдам! – заявила Кадаушка. – Вот пусть что хотят со мной делают! Он такой доверчивый, такой беззащитный…

Тень повара между тем во все глаза глядела на Людвига, раскачивалась из стороны в сторону и завывала.

– А помните теней, которые охотились на тень оленя? – заговорила Мэгг Морриган. Все обернулись к ней. – Они не выглядели так ужасно, так… безнадежно.

– Интересная проблема, – согласился Штранден. – И вполне возможно, что у нее есть очень простое решение.

– Проще не бывает, – сказал Людвиг. – Он находился почти в самом эпицентре несчастья. А те охотники – как и я, к примеру, – на краю. Их меньше задело. Приблизительно как барсуков… Бедный мой Иоганн! Какие ты готовил, бывало, суфле из паприкосов! Какие ростбифы! А гуппелькаки – их-то ты помнишь? Фаршированные, в скляре и по-охотничьи!

– Значит, и король… – начала Марион, но не смогла договорить. У нее разом онемели пальцы на руках и ногах, едва только она попыталась представить себе, какая же участь постигла короля Ольгерда. Ведь это он, несчастный Ольгерд, принял на себя главный удар Огнедума! Марион всхлипнула, чувствуя, как погружается в черную пучину.

Тут из платьев показалось перекошенное лицо графа Мирко.

– Играй! – крикнул он Гловачу.

Лютнист в ужасе затряс волосами:

– Я не могу!

Мирко заскрежетал зубами:

– Пан Борживой!

Старый рыцарь из Сливиц чуть встрепенулся – он как-то раскис, утонув в бессмысленных, изъязвляющих душу воспоминаниях.

– Пан Борживой! Велите ему играть! Прикажите, сударь!

– Как я прикажу? – вяло спросил Борживой. – Музыка должна быть в сердце, а коли ее там нет…

Одним хищным движением Мирко переместился к Гловачу и показал лютнисту отражение его собственного носа в длинном кинжале.

– Пой, – зашипел молодой граф.

Гловач осторожно провел по струнам. Лютня отозвалась нехотя и глухо. Гловач скучно вывел: «На лугу, лугу зеленом…»

– Пой что-нибудь старое, – сказал Людвиг. – Совсем старое. «В долине реки Одинокой три феи гуляючи шли…» – эту знаешь?

– Приблизительно, – сказал Гловач. И запел, фальшивя и спотыкаясь на каждой строке.

Тень перестала завывать. Начала прислушиваться.

– Ой! – сказала Кадаушка и быстро вытащила из-под книг толстую тетрадку в замусоленном сером переплете. Она сунула тетрадку Марион и зашептала ей в самое ухо: – Перепишешь мне слова?

– Какие слова? – удивилась Марион.

Кадаушка перелистала перед ней тетрадку. Страницы оказались густо исписаны разными почерками и разрисованы цветами и красавицами в причудливых нарядах.

– Видишь? Тут разные песни и стихи – какие нравятся…

Гловач закончил петь про фей и с отвращением прокашлялся.

– Не могу я, – повторил он.

– Теперь «Прекрасный цветок приколола к груди», – безжалостно приказал Людвиг.

Гловач устремил жалобный взгляд на Борживоя, но тот лишь безвольно повел плечами. Гловач снова запел. Мирко сверкал глазами, зубами и кинжалом.

– Я потом попрошу Гловача, – шепнула Марион Кадаушке. – Он тебе десять тетрадок испишет.

– Не обмани! – сказала Кадаушка и вздохнула мечтательно и жадно.

Тень Иоганна Шмутце безмолвно внимала пению. Затем – в силу своей искаженной природы – принялась тихонько вторить: «…и белой рукою она… устами прижалась к устам… и только цветок в будуаре один…»

– Еще! – сказал Мирко, когда песня закончилась. – Давай веселую.

К колодцу Катрин за водою пошла –

Ах, синее, синее небо! –

Ведра же с собою она не взяла –

Ох, это синее небо! –

завел Гловач уже менее мрачно. Лютня по-прежнему фальшивила, однако все же не так отчаянно.

Песня влекла за собою тень повара, и тот подпевал, подпевал – страдая, с трудом. Язык словно бы отказывался участвовать в песенке, однако та же самая сила, что некогда предала Иоганна Шмутце в полную власть уныния и лишила его собственной воли, сейчас вымогала у него следующие слова:

В ту пору и Мартин пошел на покос –

Ах, синее, синее небо! –

С собою не взял он ни вил, ни кос –

Ох, это синее небо!

Третья песня пошла еще легче. Припев

Долгоносик, долгоносик,

Наш зелененький дружок!

исполняли все хором. Кадаушка при этом хлопала себя по коленям.

С тенью явно происходили изменения. Она перестала корчиться и ерзать по полу, словно в погоне за собственным ускользающим телом. Лицо больше не расплывалось – утвердилось в постоянстве. Правая рука стала менее прозрачной, чем левая. И пел Иоганн Шмутце, повар его величества, попадая в такт и почти не сбиваясь. Во время исполнения пятой или шестой песни он вдруг произнес:

– Ваше сиятельство!

И пал головою на руки сидящего рядом Людвига.

Все разом замолчали. Людвиг неловко положил ладонь на макушку повара.

– У меня есть конфеты! – вспомнила Кадаушка. – Кто хочет?

Никто не отозвался.

Гловач произвел бессмысленный проигрыш и дал лютне отдых.

Брат Дубрава тихо сказал:

– Душно. Можно открыть окно?

– Шумно будет, – пояснила Кадаушка. – Разговаривать не сможем из-за грохота.

Брат Дубрава покорился, задышав часто и мелко.

– Ты хоть понимаешь, что сейчас произошло? – спросила Кадаушку Гиацинта и указала подбородком на тень Иоганна Шмутце.

– Что? – удивилась Кадаушка.

– Он вспомнил! Сам! Начал обратно воплощаться! Заговорил!

– Он и раньше говорил иногда, – обиделась Кадаушка. – Без посторонних – очень даже говорил… Иногда. Что вот вы его за дурачка совсем держите! Он, между прочим, умный! Просто всем завидно, что у меня такой милый компанчик! И в бараке все – тоже! «Подобрала уродца и возишься», – передразнила она кого-то малосимпатичного. – А у самой заячья губа. О себе бы беспокоилась.

В этот момент бригадир Гугуница открыл глаза и бодро, как не спал, произнес:

– Ладно, добытчики. Время-то идет, а работа стоит. Предлагаю решить вопрос на собрании всего коллектива.

– Мало ли что они там нарешают, – возразил Борживой. – Удумали! Все умные стали, как я погляжу. Раньше так не делалось. Что пан скажет – то и хорошо. Нет уж. Нет у меня доверия. А предлагаю вот что: мы этого повара, значит, забираем, а вы нам еще дайте провожатого до Огнедумова царства. Чтоб мы у него, проклятого, прямо под носом выскочили!

Он сделал хищный финт рукой, словно сворачивал шею кому-то незримому.

– Еще чего! Забрать у меня! – рассердилась Кадаушка.

– Не можешь ведь ты держать его у себя? – сказал Гугуница.

– Почему? – с вызовом осведомилась она. – Это же я его спасла. Забыли? А как поправится окончательно, определим на работу. В столовую нашу хорошо бы наконец приличного повара. Вон тот добытчик, что признал его, говорит – он повар. Работа найдется, не пропадет.

– Он придворный повар, – заметила Гиацинта холодно.

– Ну так и что с того? – ответила Кадаушка. – Что ж придворные – не люди? Каши-то на бригаду наварить всяко сумеет… Верно я говорю?

Иоганн Шмутце поднял голову, посмотрел на свою покровительницу… и улыбнулся. Он почти совсем перестал быть прозрачным, только ноги еще оставались белесыми, как моллюски.

Зимородок перехватил внимание Гугуницы и быстро спросил:

– Проводника дашь?

Бригадир устремил на следопыта неморгающий взор. То ли что-то пытался внушить – безмолвно, то ли просто задумался глубоко.

– Сам видишь, – продолжал Зимородок, – Огнедум опасен. Он сейчас наращивает мощь. С помощью ваших же камней – не исключено. Он же маг! Откуда вам знать, может быть, вы собственными руками делаете для него оружие? Глядите, он и до вас доберется!

– А ты меня не запугивай, – нервно сказал Гугуница.

Зимородок кивнул на Иоганна Шмутце:

– Чего уж больше запугивать! Видал, что он с людьми делает?

– М-да, – сказал Гугуница. – Эффектно. – И снова погрузился в раздумья. Потом заговорил, словно сам с собою: – Из коллектива сейчас никого не выделишь. И без того идем с запозданием графика…

– Я моего компанчика не отдам! – заявила Кадаушка. – Пусть без него идут, не заблудятся! Не маленькие! Он все равно ведь дороги не знает… Бродил, небось, бедненький по верхотуре да провалился… Так было? – обратилась она к Иоганну Шмутце. – Ты им скажи, скажи, а то мне они не верят. Ты провалился? В шахту? Случайно?

– Провалился… – подтвердил бывший королевский повар. – Случайно…

– А потом заблудился в темноте. Да?

– Заблудился в темноте…

– Вот видите!

– Да он просто за тобой повторяет, – сказал девушке Зимородок. – Он же тень!

– Нет, она правильно… я не повторяю… – с трудом выговаривая слова, молвил Иоганн Шмутце. – Просто повторять… легче.

Кадаушка победоносно улыбнулась:

– Я же говорила, что он у меня умный!

– Проводника дай, – повторил бригадиру Зимородок.

– Почему? – сказал Гугуница. – Я не обязан. Обратись к начальству, как оно решит, а потом на общем собрании вынесут постановление…

– Дай проводника, – еще раз сказал Зимородок. – Вот лично ты и дай. Ни к какому начальству мы больше не пойдем.

– Ты хоть понимаешь, о чем говоришь? – взвился Гугуница. – Ты совсем дурак? Как это я дам тебе проводника? Я тебе что – бюро туризма? Я возглавляю бригаду, понял? И все!

– Огнедум…

– Как я отношусь к Огнедуму – мое личное дело! Мы добытчики, а не…

– Гугуница, – сказал Зимородок, – мы ведь и убить можем.

– Да ну? – не испугался Гугуница.

– Ну как мне тебя убедить! – взмолился Зимородок. – Скажи!

Вполне насладившись моральной победой, Гугуница проговорил:

– Насчет нашего начальства – это ты, добытчик, верно все понял. Мастера топить любое начинание. Им бы только график чтоб выполнялся – и никакой инициативы. Гасители! А повар в столовую действительно нужен, – прибавил он вдруг.

– Иоганна мы заберем, – сказал Людвиг. – После победы к себе возьму.

Иоганн Шмутце сел поудобнее, пошевелил пальцами, поежился плечами. На Людвига поглядел тоскливо.

– Эй, ты чего?.. – испугался этого взгляда Людвиг.

– Чего… – прошептал бывший королевский повар.

– От себя говори! От себя! – Людвиг несколько раз встряхнул его за плечи. – Что с тобой?

– Не хочу… обратно… – выговорил Шмутце. – Лучше… здесь.

– Ага! – возликовала Кадаушка. – Победила дружба!

– Ты не хочешь возвращаться? – Людвиг не мог поверить услышанному. – Тебе не хочется снова увидеть дворец и нашего доброго короля? Готовить рябчиков в яблоках, взбитые сливки с ягодами, суфле, мороженое?

– Лучше… кашу, – пробубнил Шмутце.

– Очнись! – Теперь Людвиг чуть не плакал. – Что с тобой? Вспомни, кто ты! Какая каша?

– Каша… лучше, – упрямо повторял Иоганн Шмутце. – Здесь… Кадаушка… Не страшно. Не мучают. – И он выкрикнул, собрав последние силы: – Весело!

После чего рухнул навзничь, потеряв сознание.

– Убился! – взвизгнула Кадаушка и спрыгнула с кровати, отталкивая Людвига к перегородке. – Уйди ты! Чуть компанчика моего не уморил… губинец!

Людвиг густо покраснел и перебрался на кровать. Шмутце слабо зашевелился на руках у Кадаушки.

– Ваше сиятельство… – пролепетал Шмутце. – Не губите!..

– Никто тебя не заберет, – ласково сказала девушка. – Никто тебя им не отдаст… Не дождутся! Будешь трудиться. Станешь уважаемым человеком… Премию получишь… Ну, ну…

Шмутце всхлипнул и улыбнулся.

– Я есть хочу, – сказал он вдруг.

– У меня конфетки остались, – обрадовалась Кадаушка. И обратилась к Штрандену: – Добытчик, ты ближе всех сидишь. Достань кулек из-под подушки.

Осчастливленный липкой конфеткой, Шмутце полулежал на полу. По его изможденному лицу текли светлые слезы.

Глава тринадцатая

Лучка Скелепоп заведовал музеем. Среди добытчиков он пользовался большим уважением. Особенно – за энтузиазм, обширные познания в самых неожиданных областях и полное бескорыстие. Он обитал в крошечной каморке при музее, владел сотней растрепанных тетрадей, собственноручно им исписанных, и одним-единственным костюмом, состоящим из холщовых брюк и когда-то приличной куртки. Эту одежду он надевал спускаясь в шахты, принимая экскурсии, посещая университет, консультируя при оценке крупных драгоценных камней, в качестве приглашенного на какое-нибудь торжество – словом, при любых обстоятельствах. Внешность Лучки тоже никогда не менялась – уже несколько поколений колобашек помнило его сутуловатым, худощавым, с немного усталым лицом, прорезанным спокойными продольными морщинами, со внимательным взглядом, всегда невозмутимого и готового ответить на любой вопрос.

В плане питания Лучка был приписан к одной из столовых. Жены у него никогда не было.

Кроме работы с образцами горных пород, Лучка вел различные научные исследования. В частности, изучал стихосложение и звезды. Для последнего он сконструировал прибор для разглядывания небесных тел и, выставив трубу из расселины, по ночам наблюдал за небом. Этот прибор, который называли «скелепоп», в свое время произвел на колобашек такое сильное впечатление, что даже послужил основанием для прозвища Лучки. Желающим он позволял посмотреть сквозь скелепоп на звезды. Увиденное многих ошеломляло.

Среди добытчиков Лучка имел своих агентов. Как только в процессе горнодобывающих работ в породе открывалась пустота, заполненная кристаллами, Лучку немедленно оповещали, а работы приостанавливали. Ученый появлялся почти мгновенно с набором стареньких инструментов. Осматривал пустотку. Если он просил помочь – добытчики охотно пособляли. Ни один бригадир не решался против этого возражать. Лучка вынимал образец и бережно уносил к себе в музей, прижимая к животу, а пустотку тотчас проходили и оставшиеся кристаллы спускали в отвалы.

Несмотря на внешнюю хрупкость, Лучка Скелепоп обладал огромной физической силой и мог пронести, если потребуется, очень тяжелый образец на весьма длинное расстояние.

Вот к этому-то выдающемуся колобашке и решил направить пришельцев бригадир Гугуница. Заодно и музей осмотрят.

Решение это созревало, пока сидели в бараке у Кадаушки. Гловач усердно строчил в толстой тетрадке, вписывая балладу за балладой. Гугуница стряпал ходатайство о зачислении в штат нового повара с испытательным сроком в два месяца. Кадаушка же разглядывала в корзине обещанный Марион «секретик» – спящего в постельке малютку-недомера.

– Он настоящий? – спросила она наконец, облизывая губы. – Живой?

– Куда живее, – отозвалась Марион.

Кадаушка склонилась над эльфиком и осторожно погладила его пальцем:

– Какой хорошенький…

Длинная судорога пробежала по телу Канделы, он выпростал из-под одеяла крылышки и забил ими.

– Графиня Зора! – завопил он тонким голоском. – Нет!..

Кадаушка отдернула руку. Малютка-недомер сел на кроватке, натянул одеяльце, прикрывая волосатую грудь, и капризно произнес:

– Меня укачало… А почему темно? Я желаю порхать над цветами в пронизанной светом оранжерее… Чтоб без сквозняков. Мне кажется, меня продуло. О, где он, прекрасный юноша, что спасет меня от злого прострела, натерев мне спинку пахучими мазями?

– Какой забавный, – сказала Кадаушка.

– У меня кончается мед, – заявил Кандела. – Кто эта гарпия? Уберите ее. И вообще, мне надоел ваш мед. Где вы, прелестные ароматные цветы? Где дыхание луговых трав?

Марион закрыла корзину крышкой и затянула ремни. Из корзины еще некоторое время доносилось сердитое ворчание, но затем оно стихло.

Помолчали.

– Да, – сказала наконец Кадаушка, – вот у тебя действительно секретик.

– Твой лучше, – утешительно произнесла Марион.

Кадаушка только отмахнулась:

– А, что я не знаю, как бывает? Вот встанет мой компанчик на ноги – и все, не нужна ему больше Кадаушка… Мне бы только доучиться, – она показала на книги, – а так… Кому я такая сдалась, без образования?

Марион обняла ее, чувствуя неловкость от разговора. Девушка-колобашка была маленькая, пониже Марион, но очень крепкая – мышцы рук и спины как каменные, так что у Марион от этих объятий что-то хрустнуло в боку.

Гугуница закончил наконец писать и вручил Кадаушке листок.

– Передай Кавардану, пусть насчет повара решительно поставит вопрос перед руководством. Я ему тут написал, что разбрасываться квалифицированными кадрами – верх безответственности.

Кадаушка засияла.

– А потом возвращайся на объект. А ты, добытчик, – Гугуница обернулся к Иоганну Шмутце, – должен хорошенько выспаться, покушать и набраться сил. Когда ты сможешь приступить к работе? Как на твой взгляд?

– Постараюсь… – ответил Шмутце.

– Ну что, добытчики, – продолжал Гугуница, – пойдем сейчас в музей… Эх, еще бы начальство не видело… Ладно, – он махнул рукой, – выходим.

За пределами барака, как по заказу, им моментально встретился добытчик Кавардан. Он стоял с листком бумаги и хмуро изучал его. Гугуница узнал свою докладную с ходатайством и досадливо поморщился. Завидев бригадира, Кавардан взмахнул листком:

– У меня к вам разговор, бригадир Гугуница!

– У меня к вам – тоже, но нельзя ли его отложить? Я сопровождаю группу добытчиков в наш музей.

Кавардан окинул пришельцев рассеянным взглядом.

– В музей – это хорошо, что в музей, – проговорил он, – вот это правильно, что в музей. Можете ведь проявлять разумную инициативу, когда хотите! Все ведь можете.

– Вернусь часа через два, – сказал Гугуница. – А насчет повара подумайте. Кстати, это идея всего работающего коллектива. Стоило бы поддержать.

И поскорее ушел, оставив Кавардана в раздумьях.

Гугуница вывел отряд из промышленной зоны, и теперь их путь пролегал по жилым кварталам подземного города колобашек. Это был большой и очень красивый город, освещенный газовыми фонарями. Кое-где в толще скал имелись световые колодцы, откуда врывались на площади и проспекты лучи дневного света. Их использовали преимущественно для освещения выдающихся памятников архитектуры – зданий правительства, Горного Университета, монумента «Помни, Рудознатец!» и нескольких других. Многоэтажные дома, наполовину вырубленные в скале, наполовину пристроенные, исключительно каменные, выглядели грандиозно и вместе с тем изысканно. Между шероховатых булыжников стен можно было видеть небольшие изразцовые или мозаичные панно, выполненные с большим изяществом. Черепица крыш была разноцветной, наличники окон обрамлены вырезанными из камня цветами или обсыпаны самоцветной крошкой. В воздухе висел запах каменной пыли, который воспринимался как утонченное благовоние.

Здание музея находилось неподалеку от Университета и, собственно, считалось частью его. Гугуница тронул тяжелую дверь, и посетителей окутали мрак и прохлада помещения, где смутно угадывалось что-то громоздкое. Впереди расплывалось пятно тусклого света.

– Он там. Работает в кабинете, – сказал Гугуница и позвал, повысив голос: – Добытчик Лучка!

Впереди что-то, полускрытое дверкой, зашевелилось, прошуршало бумагами, осторожно стукнуло чем-то тяжелым. Слышно было, как встают и легкими шагами направляются навстречу звучащему голосу.

– Это вы, бригадир Гугуница? – послышалось совсем близко.

Вспыхнул свет газовой лампы, и темнота сразу отступила. На полках, длинными рядами выстроенных вдоль стен, лежали камни. Здесь были тончайшие каменные кружева и причудливые каменные розы, с мясистыми лепестками и с полупрозрачными, молочно-белые и розоватые, осыпанные золотой пудрой или усеянные забавными, похожими на зеленый горошек, шариками. Все эти дива хранились в музее у Лучки, и о каждом он мог рассказать целую повесть: и историю их возникновения в таинственной темноте, и о том, какие драгоценные камни оказались найденными неподалеку.

Впрочем, для Лучки не существовало такого понятия – «драгоценный камень». Для него все камни в равной степени были драгоценными, а огранку сапфиров или изумрудов он считал настоящим варварством.

На одной стене висел большой план горных разработок. Зимородок так и прирос к карте.

– Напрасно утруждаетесь, добытчик, – сказал ему Лучка. – Большинство этих шахт давно завалено или затоплено.

– Для чего же вы держите эту карту? – удивился Зимородок.

– Начальство повесило для наглядности, а снять – руки не доходят, – объяснил Лучка. – Мне-то карта вообще не нужна – я все переходы на память знаю.

– У меня вопрос, – подал голос молодой граф Мирко.

– Прошу.

– Ваш подземный город прорыт под горами, – начал Мирко. – А что наверху?

– В каком, простите, смысле? – вежливо переспросил Лучка. – Наверху находится верхотура.

– В том смысле, что наверху – Захудалое графство, а дани от вас что-то мы не видели, – выпалил Мирко.

– Вопрос об автономности подземных недр обычно ставится в зависимости от легко– или труднодоступности этих недр, – сказал Лучка. – Хотя в определенной степени эта труднодоступность может быть спровоцирована самими обитателями недр. Проблема до сих пор не нашла полноценного юридического оформления.

– Во чешет! – восхищался Гугуница, глядя на Лучку во все глаза.

Мирко спросил прямо:

– То есть, вы нарочно зарылись поглубже, чтоб дани не платить?

Лучка неожиданно засмеялся и сказал:

– Да.

– Надо же, как тут все красиво! – сказала Марион, разглядывая полки с образцами. – Нет, правда. Я никогда раньше не думала, что камни бывают такие… удивительные. Я думала – ну там, в колечке, а прочие – просто булыжники, как на улице. А это… – Она вздохнула. – Прямо плакать хочется.

– Красота всегда печальна, – молвила Гиацинта и вперила взгляд в небольшой блестящий кристалл золотистого цвета.

– Согласно моим разработкам теории счастья, – проговорил Штранден, – красота является необходимым элементом полноценного наслаждения жизнью. Обычно она вызывает чувство более глубокое, нежели печаль.

– «Обычно»! – фыркнул Людвиг. – Разве к красоте применимо слово «обычно»?

Гиацинта чуть откинула назад голову и легонько улыбнулась куда-то в пространство.

– Абсолютно верно, – подтвердил Лучка, поворачиваясь к Людвигу. – Обычно красота совершенно необычна. Например, не бывает двух одинаковых образцов даже одного и того же минерала. Каждый раз спускаясь в шахту, я готов встретиться с чудом. И чудо никогда не обманывает. В музее хранятся, скорее, воспоминания о том, что же на самом деле я увидел.

Бригадир Гугуница решил, что разговоров довольно и пора переходить к делу. К тому же, его глодало беспокойство. Не следует бригадиру отсутствовать так долго. В коллективе зародится нехорошее мнение, что он попросту отлынивает от работы.

– Наши уважаемые гости, с полного согласия и одобрения руководства, – сказал Гугуница, – желали бы проследовать обратно на верхотуру. Пожалуйста, сопроводите их до выхода, добытчик Лучка. Во избежание неприятностей.

– Чьих? – прищурившись, спросил Лучка. Гугуница не расслышал вопроса – он пожал руку хранителю музея и заспешил прочь.

– Какой он милый и заботливый, – сказала Марион.

Лучка глянул на нее – холодновато, словно бы прицеливался изучить как-нибудь на досуге. Он на всех так смотрел. Потом произнес:

– Стало быть, наверх?

– Мне кажется, это вполне естественно, – заметил Зимородок. – Мы же верхотурние, как у вас выражаются.

– Верхотура верхотуре очень большая рознь, – сказал Лучка и подошел к карте. – Вот здесь, за затопленными шахтами, есть новый проход, на карте он не обозначен… – Он провел пальцем, показывая, где. – А есть, – палец переместился на противоположный край карты, – старый выход. Его называли Торговый Выползень – это потому, что он очень узкий. Его не расширяли, боялись обвалов. Только укрепляли балками. Он как раз выходит на Захудалое графство. Молодой человек не ошибся, раньше мы часто имели дело с Драгомирами. Они уважали нашу независимость, но мы нередко подносили им подарки. Впоследствии там началась затяжная война, а оружием мы не торгуем.

– Простите, – вмешался брат Дубрава, – правильно ли я понял, что новый проход – тот, что не обозначен, – выводит на верхотуру где-то поблизости от столицы Ольгерда?

Лучка Скелепоп устремил на него свои мрачноватые глаза.

– Вы совершенно правы, – подтвердил он. – Более того, этот новый лаз – правда, по непроверенным данным, – выводит на поверхность практически посреди города.

– Здорово! – возбужденно сказала Марион.

Гиацинта медленно кивнула. Пан Борживой молодецки встопорщил усы.

– Что значит «по непроверенным данным»? – уточнил брат Дубрава.

– Это значит, добытчик, что эти данные до сих пор никто не проверял, – сказал Лучка. – Новые шахты позволяют проникнуть в систему пещер естественного происхождения. Но, повторяю, новый путь еще никем не был исследован до конца. Если желаете, можем отправиться туда сегодня же, и тогда к ночи гипотетически вы будете в столице.

Путешественники начали переглядываться. Лучка равнодушно глядел на карту.

– Еще один вопрос, – сказал Зимородок.

– Пожалуйста, – не оборачиваясь к собеседнику, отозвался Лучка.

– Насколько далеко отстоит этот предполагаемый выход от того, которым пользуются сейчас при торговле с Огнедумом?

– Намного восточнее. – Палец Лучки устремился к точке на карте, где был нарисован флажок. – Фактория здесь, а вот тут – пропускные пункты. Верхотурный город в этих местах уже заканчивается.

– Оранжерейная слободка, – сказал Людвиг. – Во всяком случае, была здесь когда-то.

– Возможно. Сейчас там казармы.

– Мы пойдем непроверенным ходом, – решил Зимородок.

– А я там пролезу? – забеспокоился Борживой.

Лучка Скелепоп произнес:

– При надлежащем желании кто угодно пролезет где угодно.

– Мне кажется, стоило бы выйти немедленно, – сказала Мэгг Морриган.

– Я тоже так думаю! – согласился Лучка и вдруг расхохотался. – Пока до нашего начальства не дошло, зачем вам огнедумова столица!.. Да еще так, чтоб он не знал!.. Мне и самому этот Огнедум!.. Особенно после того, что обнаружила Кадаушка.

– Вы знали? Вы видели? – изумилась Марион.

– Она консультировалась со мной по поводу находки, – подтвердил Лучка. – Ничего более чудовищного я не видел со времен Великого Обвала в шестой-бис… – Он помолчал, а потом обычным своим тоном продолжал: – Скоро об огнедумовых зверствах узнает широкая общественность, поднимется недовольство – работающие потребуют прекращения всяких отношений с Огнедумом. – Он снова сделал паузу и спросил: – А как он там, этот кадаушкин бедолага?

– Ему получше, – замогильно отозвалась Гиацинта.

– Ладно, – спохватился Лучка. – Каски у вас есть? Наденьте.

– Мне мала, – сказал Зимородок.

– Неважно. Макушку прикрывает – и хорошо. Берите фонари.

Он раздал три фонаря – Зимородку, брату Дубраве и Людвигу, четвертый взял сам. Закрыл дверь музея и несколько мгновений еще смотрел на нее, как будто прощался.

Они очень быстро миновали жилую часть города и оказались в сложном лабиринте боковых проходов. Здесь размещались прачечные, фабрики-кухни, другие службы – например, служба помойки, занимавшаяся переработкой и уничтожением отходов.

Затем закончились и служебные переулки. Дальше потянулись брошенные шахты. По темным проходам, иногда хлюпая по воде, иной раз пробираясь ощупью и внаклонку, двигались путешественники – все вперед и вперед, за раскачивающейся точкой головного фонаря. Лучка вел отряд уверенно. Он не раз проделывал уже эту дорогу. А случись ему сбиться с пути – он распутал бы эти подземные стежки с той же легкостью, с какой бабушка Марион, бывало, приводила в порядок беспокойную пряжу, вечно путающуюся в коробке.

Иногда срывались, мелькали в пятне света и тотчас снова сливались с густым мраком летучие мыши. Зеленоватые потеки влаги, вымывающей из скальной породы медь, оборачивались очертаниями щупалец или искаженных ужасом масок. Затем вновь начинались длинные, скучные, черные стены. Марион устала и спотыкалась на каждом шагу. Хорошо Гиацинте, с горечью думала она, ее-то держит за руку Людвиг.

Но не успела Марион додумать до конца свою жалкую мысль, как молодой граф Мирко подхватил ее под локоть.

– Совсем замучилась, гляжу, сестренка, – сказал он. – Вот и Зора моя, бывало…

– Зоре всего-то лет!.. – обиделась Марион. – Я все-таки взрослая!

– Одно дело, девчонки, – отмахнулся Мирко. – Я бы с вами знаешь как поступал?

– Как? – дулась в темноте Марион. – Ну как?

Мирко тащил ее за собой и посмеивался.

– А вот как мой отец с моей матерью, – сказал он наконец. – Посадил бы на подушки шелковые да пылинки бы с вас всех сдувал, да молоком бы поил с лесными ягодами…

– Кстати, многие девочки оказываются на деле храбрее многих мужчин, – заметила Марион. – Потому что девочки всегда терпеливые и выносливые… Элиза – ну, это наша кухарка – говорит, что такова уж женская доля.

– Все Драгомиры своих жен на руках носят, – сказал Мирко. – Я и Зорке такого мужа найду, чтоб как святыню ее почитал.

– А Элиза говорит… – начала Марион, но граф Мирко перебил ее:

– Скажи, правда, что ты в королевы метишь?

– Что значит – «метишь»? Я короля Ольгерда, кстати, полюбила по одним только рассказам – какой он был удалой да прекрасный, веселый и добрый, а теперь иду его спасать. Конечно, он возьмет меня в жены. Это же заповедано!

– Ясно, – сказал Мирко. – Совет брата: никогда больше не вспоминай эту Элизу.

– Почему? – поразилась Марион.

– Потому что дура, – твердо сказал Мирко.

– Кто дура? Элиза? Ты ведь ее не знаешь!

– Королевы не слушают кухарок, – пояснил Мирко. – И графини их тоже не слушают… Это я так, на всякий случай.

– А если обед?

– Ты ведь сейчас не про обед говоришь, верно? «Элиза то, Элиза се…» Я еще когда вы у отца гостили заприметил. Ты – королева, а кухарка тебе советует, как любить, на каком основании верить или не верить людям, как себя вести и о чем думать…

Марион молчала, потрясенная. Никто еще не разговаривал с нею так… Никто не учил ее всерьез быть королевой. Людвиг, пока был игрушкой, обращался к ней «ваше высочество», но ведь любая игрушка – вассал ребенка, так чему тут удивляться? Для Зимородка она была чудачкой, для брата Дубравы – сестрой, но Дубраве и лягушка сестра… А прочие? Разве кто-нибудь из ее спутников видел в ней будущую владычицу королевства и сердца Ольгерда? Молодой граф Мирко был первым, кто по-настоящему в нее поверил. И в то, что освобождение Королевства Пяти Рек – не за горами…

Она всхлипнула в темноте. Мирко сжал зубы и покачал головой.

– Совсем уморилась, – пробормотал он. – Я бы этому Огнедуму всю бороду по волоску выщипал!

Неожиданно Лучка Скелепоп замедлил шаг, а потом и вовсе остановился и, светя лампой, принялся что-то разглядывать впереди.

– Что случилось? – спросил Зимородок. Он передал свою лампу Гловачу и подошел поближе к проводнику.

Лучка выглядел совершенно спокойным. Он даже не запыхался.

– Ничего, – ответил он Зимородку. – Просто знакомые места кончились. Здесь я впервые.

Зимородок посмотрел на Лучку с плохо скрытым восхищением.

– Пещера, – произнес Лучка задумчиво. – И сквознячком потянуло. Сдается мне, добытчик, что скоро мы будем у цели.

– Хорошо бы, – пробормотал Зимородок.

Лучка чуть усмехнулся:

– Притомились?

– Врать не стану.

Лучка снова пошел вперед, пробуя каждый шаг.

От усталости Марион засыпала прямо на ходу. Сквозь наваливающуюся вату она досадовала на Мирко – зачем тащит ее куда-то.

Спустя недолгое время путешественники уже стояли посреди небольшого пещерного зала, скромно украшенного в одном месте сталактитами. Возле стены, подальше от узкого прохода, откуда действительно тянуло свежим воздухом, притулились две странные фигуры. Они были неподвижны. Вокруг опустошенной сердцевины – изъятой, словно ее нарочно выскоблили – кое-как еще держалась ветхая, покрытая густым слоем пыли оболочка. Под этой пылью до сих пор можно было разглядеть два печальных лица – юноши и девушки. Однако при первом же прикосновении они рассыпались в прах.

– Какая смерть! – проговорила Гиацинта, поворачиваясь к Людвигу.

Герцог Айзенвинтер сморщил свое круглое веселое лицо в трудной для него гримасе страха, и слезы быстро запрыгали по его щекам.

– Это ужасно! Ужасно! – повторял он.

– Думаю, нам лучше держаться подальше от этих останков, – произнес Штранден. Он силился сохранять бесстрастный тон, но его голос все-таки подрагивал. – Мне думается, вдыхать эту пыль небезопасно.

– А что, если мы опоздали? – вопросила Марион уныло. – Вдруг там уже все такие?

Пан Борживой сильно сопел в темноте и переминался с ноги на ногу. Ему хотелось незамедлительно броситься в бой. Кровавый.

– Нет, – сказал брат Дубрава. – Вспомни Иоганна Шмутце. Все не так уж безнадежно.

– А как же эти? – Марион кивнула на горстки праха. – Что заставило их исчезнуть?

– Я знаю, – проговорила Гиацинта, – я знаю!

Все обернулись к дочери Кровавого Барона. А она, решительно тряхнув белокурыми кудрями, вдохновенно заговорила:

– Они любили друг друга, юноша и девушка. В ту роковую ночь отправились они в пещеру, чтобы насладиться ее таинственными чудесами. Здесь и настигло их подлое колдовство. В одно мгновение заставило оно их испытать то, что для любящего сердца наиболее страшно: полное разочарование в Любви. И не успели они понять, что это всего лишь злой морок, как любящие их сердца разорвались от горя. А колдовство делало свое дело, развоплощая их тела…

Марион тихо заплакала.

– Ну нет! – закричал Мирко, выпрыгивая вперед, как зверь. – Хватит слез! Эдак и мы выберемся наверх дохлятиками… Давай-ка, музыкант, шпарь плясовую!

Гловач, не возражая, принялся скучно брякать на лютне. Мирко закружил по пещере, совершая странные и дикие прыжки. Это продолжалось некоторое время, затем молодой граф остановился, отер пот с лица и сердито оглядел остальных. Мрачное вдохновение покинуло дочь Кровавого Барона. Марион и Людвиг перестали плакать, а у Штрандена больше не дрожали губы.

– Давайте спать, – предложил брат Дубрава. – Завтра предстоит тяжелый день.

И он развязал походный мешок, чтобы достать одеяло.

Но долго еще не удавалось им заснуть. Только Лучка Скелепоп погрузился в безмятежный сон, едва растянулся на тощем одеяле, которое одолжила ему Мэгг Морриган, да Гловач, истомленный частой необходимостью играть и петь, преодолевая себя, вдруг вывалился из реальности и рухнул в тревожные грезы.

Марион думала о короле: любит ли она его достаточно сильно, чтобы спасти? А ведь кроме короля предстоит вызволить из беды очень много других людей – министров всяких, горожан… Наверняка окажется сотня красивых придворных дам. Мирко прав – нужно как следует подумать над тем, чтобы не ударить лицом в грязь перед всеми этими важными господами. А то начнешь, например, рассказывать «случай», а над тобой посмеются или еще что-нибудь. Но самое трудное в дворцовой жизни – это вилочки и ножички. Людвиг как-то рассказывал, еще давно. Марион даже в жар бросило, как представила. Решила, что после победы тайно наймет преподавателя придворных манер.

Пан Борживой лежал на спине, уставив брюхо вверх, к сталактитам, и любовно облапив саблю. Думал о своем, отчего усы его шевелились, как живые.

Мэгг Морриган приютилсь рядом со Штранденом.

– Лучше всего будет, если ты увидишь во сне двух черепах в любовном томлении, – шептал философ ей на ухо. От шепота ей делалось тепло, и она, вздрагивая, улыбалась.

– А ты что хочешь увидеть во сне?

– Большого рыжего муравья в поварском колпаке и фартуке, – сказал Штранден. – Удивительно, – вздохнула Мэгг Морриган.

Рядом с ними мирно спал брат Дубрава. А Зимородок полночи ворочался на жестких камнях, проклиная день и час, когда взвалил на себя ответственность за пестрое сборище взыскующих Города. Он так устал, что даже заплакал в темноте – жиденько, не всхлипывая, – но потом сон сморил и его.

Кандела, разбуженный тем, что прекратилась убаюкивающая качка, напротив – пробудился и начал подпрыгивать в коробе, как кузнечик.

– Что случилось? – верещал он. – Мне тоскливо! О, какое неохватное одиночество!

Людвиг придвинул короб поближе к себе.

– Только не открывай крышку, – предупредила Гиацинта, – чтоб не сбежал.

Кандела еще раз подскочил, сильно стукнулся головой и затих.

Людвиг заснул последним. Ему снилось, что он очутился в незнакомом лесу. Чужое солнце лениво проникало длинными влажными лучами сквозь мясистую зелень листвы, окрашивая ее жирными золотыми пятнами. С луком в руке Людвиг осторожно пробирался сквозь заросли сочных трав, смыкающихся у него над головой. Справа и слева от него переговаривались, посылая сигналы рожков, другие охотники. А где-то неподалеку затаилась прекрасная и смертоносная дичь – саблезубая орхидея.

Проснувшись, Марион, к своему удивлению, поняла, что отдохнула. И не успела она хорошенько стряхнуть сон, как тревожное и веселое ожидание праздника охватило ее. Такими бывали – особенно до появления на свет младшей сестры Лотты – пробуждения в день Весеннего Пирожка.

А Гиацинта, открыв глаза, сразу вспомнила, как отец подарил ей книгу с картинками «Времена года». Он давно обещал ей эту книгу – и вот в один прекрасный вечер сказал: «Завтра утром ее привезут». И книгу действительно привезли в тот день какие-то купцы, они все время кланялись и очень быстро исчезли. Книга оказалась ужасно тяжелой – девочке думалось, что от картинок.

Людвигу, пока он плавал по зыбким волнам между сном и явью, представилось утро его рыцарского посвящения. В углу поблескивал новенький доспех, в изголовье стоял строгий меч, и солнце сверкало на нем, проникнув в узкую щель между ставнями. А по всей комнате были разложены белая рубаха с кружевами, и изящные штаны в бантах, и колет, расшитый золотом и жемчужинами (символом невинности), и шлем с гигантским плюмажем… И все эти прекрасные вещи говорили Людвигу фон Айзенвинтеру: «Видишь нас? Мы твои!»

Штранден в утренней полудреме чувствовал себя молодым, переполненным совершенно новыми, удивительными идеями, которые восхитят и изменят человечество.

Мэгг Морриган также навестило давнее воспоминание – о том, как братья впервые взяли ее с собой на рыбалку. Она собиралась не спать всю ночь и караулить – чтобы не обманули, не вздумали потихоньку уйти без нее. Младший из братьев накануне ворчал что-то насчет «назойливых девчонок». Но все-таки она не выдержала – заснула. Еще до рассвета, в зябком полумраке, ее растолкали, и она сразу погрузилась в восхитительное приключение: лодка в тумане, скрип уключин, неспешный восход солнца…

– Город близко, – сказал брат Дубрава. Он сел, потер лицо ладонью и улыбнулся растерянно. – Мы почти у самой цели!

– Конечно, близко, – отозвался Зимородок мрачным голосом. Оказалось, что он уже давно не спит. – Нам осталось только выйти наверх и передушить всех огнедумовых головорезов. Я как раз работаю над осмыслением этой проблемы, коллега.

Брат Дубрава покачал головой:

– Я о Городе – о нашем Городе, куда мы шли. Уже скоро. Разве ты не чувствуешь?

Ему никто не ответил, только Мэгг Морриган взглянула с потаенной улыбкой, но она тотчас занялась приготовлением завтрака. Проснулся Лучка. Он задерживаться не стал. Сказал: «Благодарю за труд, добытчики» и почти сразу же ушел – торопился на завтрак в столовую, к которой был приписан.

– Лучка-то скоро будет дома, – вздохнула Марион. Праздничное настроение потихоньку стало улетучиваться. Уж этот Зимородок! Умеет ввернуть неприятное слово.

Пан Борживой заворочался, потом сел.

– Ух! – молвил он. – Чую, быть сегодня сече!

И толкнул в бок Гловача.

Музыкант страдальчески сморщился во сне, вытянул губы трубочкой и пискляво застонал.

– Вставай! – рявкнул пан Борживой. – Опять всякую дрянь во сне видишь?

Гловач чуть приоткрыл веки. В мутном глазе плескалась паника.

– Лютня! – шепнул он немеющими губами.

– Вот твоя лютня! – сказал Борживой и вложил инструмент ему в руку.

Гловач прижался щекой к деке. Задышал успокаиваясь.

– Мне снилось, что ее съели, – объяснил он. – Что этот Огнедум нафаршировал ее какими-то липкими фруктами, облил жирным соусом – и жрет…

– Это к удаче при игре в карты, – сказал Штранден. – Ты играешь в карты, Гловач?

– Да ну вас всех, – обиделся Гловач.

– Завтрак готов, – объявила Мэгг Морриган.

– Добрая весть, коли говорят: «Пора есть!» – изрек пан Борживой. – А где Мирко?

Сын Драгомира VIII спал, как подобает юному богатырю, – беспробудно и безмятежно, однако при известии о завтраке сразу же вскочил.

– Я вот что думаю, – начал Зимородок. – Раз уж нам лезть к Огнедуму в лапы, то надо хотя бы заранее приглядеться, что там да как. В каком состоянии находятся горожане. Может, они уже все давно огнедумовцы и вовсе не желают, чтобы мы их спасали. Может, им и с Огнедумом неплохо живется.

– В подобных делах мнения черни никто не спрашивает, – заметил Борживой.

– Да я не о мнении, – отмахнулся Зимородок. – Я к тому, что лучше бы выяснить, стоит ли нам вообще рассчитывать на поддержку.

– Не стоит, – сказал брат Дубрава. – Видел Шмутце? Они там все еле ноги таскают.

– Зимородок прав, – неожиданно вмешался граф Мирко. – По уму стоило бы сперва разведать… Я так думаю, что надо мне сходить.

– Почему именно тебе? – спросил Людвиг. – Я местный уроженец, придворный, мне и город знаком, и королевский замок…

– А предсказание? – пылко возразил юный Драгомир. – Вот случится с тобой беда – и все, распался хоровод.

– Ты же меня и заменишь, – сказал Людвиг. – В предсказании не говорится, что, мол, герцог фон Айзенвинтер и никто другой.

– Не ходи в город без нас, – сказал Гловач Людвигу. – Пусть идет Мирко.

– Почему? – Людвиг даже задрожал, а лицо его сильно покраснело. – Вы мне не верите? Не верите, что я сумею? Тряпичной куклой до сих пор считаете?

– Любезный мой герцог, – произнес пан Борживой и торжественно возложил ладонь себе на грудь, – клянусь вам рыцарской честью, что никто из нас и в мыслях не держит таких ужасных вещей.

– Людвиг, – повторил Гловач, – ты даже не представляешь себе, что такое вернуться в родной город через пару сотен лет…

Людвиг сдался. Точнее, надулся и прекратил спор. Гиацинта что-то тихонько ему втолковывала, он мрачно жевал и думал о своем.

Иной раз попадаешь в незнакомый город – как падаешь в объятия богатой, щедрой, чуть подвыпившей хозяйки праздника. Кричит, целуя в лоб ошеломленного гостя: «Ах, какой хорошенький пришел! Налейте ему кто-нибудь вина да положите закусок, какие остались!» И вот уже он ест, пьет и в хозяйку влюблен.

Другой город посматривает холодно. Руку при встрече подаст, но тотчас и отдернет ее. Бровь при этом взведена, во взгляде явственное: «Ну-с, что тут за гусь?»

Случаются города простые и душевные, как грузчики субботним вечером; встречаются и совсем дряньские города-оборвыши, скучные и грязные, где человеку вовсе делать нечего.

А бывшая столица Ольгерда была как старинная кружевная шаль из тончайших, пожелтевших ниток. Такая шаль с виду хрупка, словно вырезана из слоновой кости, а прикоснешься – прильнет к руке и трепещет…

Мирко, закутанный в плащ, ссутуленный, волочащий при ходьбе ноги (долго обучался такой повадке, прежде чем решили, что можно безбоязненно отправить его на разведку – сойдет за тень) был смущен увиденным. Стройные башенки, балконы, забавные маленькие площади в окружении разноцветных домов – и почти у каждого на фасаде пряничный лев, или толстый мальчишка, или бородатый старик в обнимку с огромной птицей, или черепаха с винным кубком, а то и вовсе не пойми что. Все это обветшало, покрылось пылью и как будто дремало в зачарованном сне. При правлении Ольгерда люди были живыми, полнокровными, а дома – неживыми, каменными; но под властью Огнедума одушевленность размазалась между людьми и строениями, она слабенько подмаргивала из окон и с трудом сочилась из ветхой фигуры горожанина, бредущего привычной дорогой в лавку.

Горожан граф Мирко увидел предостаточно. Ни на какое восстание они, конечно, не были способны. Их прозрачные руки едва могли касаться предметов, а уста из года в год шелестели одни и те же фразы, и странно было видеть двух добрых кумушек за разговором.

– Удачное замужество – основа женского счастья… – лепетала одна, тускло глядя в одну точку.

Вторая вздыхала:

– Поди угадай…

Первая тихонько повторяла:

– Удачное замужество…

А вторая отзывалась:

– Поди угадай…

В городе графа Мирко вроде бы и не замечали. Тени бродили по старым дорогам, и ни одна новая мысль, ни одно новое впечатление не достигали их полусонного сознания.

На рыночной площади Мирко встретил теней, перед которыми на прилавках были выложены горки сморщенных, почерневших, твердых, как камень, овощей. Один торговец монотонно переговаривался с покупателем:

– Такую маркровку еще поискать…

– Дорого просишь…

– Такую маркровку еще поискать…

– Дорого просишь…

Этот торг они вели уже двести лет. Каждое утро сходились на площади, становились по обе стороны прилавка – и начинали.

Там же, на рыночной площади, Мирко увидел первых огнедумовых стражей. Гомункулусы находились в увольнении. Шлем набекрень – аж на ухе, пояс болтается, рубаха выпущена из штанов – такими шатались они по рынку и забавлялись вовсю. Переворачивали, например, лотки, а потом смотрели, как тени тщетно пытаются собрать рассыпавшиеся по мостовой иссохшие шарики, столетия назад бывшие капустой, свеклой, яблоками. Руки теней проскакивали сквозь предметы, не в силах ухватить их. Тени чуть слышно хныкали и что-то лопотали, мелко тряся головой. Это ужасно веселило гомункулусов.

Один надрывно горланил:

Давайте выпьем за друзей,

За тех, которые смелей,

За тех, которые в бою

Сложили голову свою!

Давайте выпьем, выпьем за друзей!

За кровь врага, за смерть его,

За трупы и за воронье,

За то, чтоб пал в бою мой брат,

Чтоб миновал всех нас субстрат,

Давайте выпьем, выпьем за друзей!

Двое обсуждали вопрос, который, судя по всему, их очень занимал.

– Тенька – она тоже разная бывает, – говорил один, со шрамом через все лицо. – Ты слушай старших. Я из пробирки уж третий год как и жизнь за все сиськи успел пощупать. Есть такая тенька, сквозь которую рука насквозь проходит. Еще год-десять – и все, рассыплется в труху. А есть какие ничего, можно ухватить.

Второй сдавленно хихикал.

Из любой части города был виден замок – он как будто парил над ним, вознося высоко над черепичными крышами свои башни и узорные зубчатые стены. В былые времена с этих стен улетали в небо воздушные змеи самого удивительного и нарядного вида, а с высокого балкона по торжественным дням король Ольгерд кричал в особую трубу слова приветствия и одобрения своим подданным.

Мирко долго кружил по разным переулочкам, силясь отыскать тот, что выводит на центральную площадь – где часы Косорукого Кукольника; но вместо этого вдруг разом вынырнул из клубка улиц, словно спица из вязанья, и очутился рядом с замковым рвом. Теперь это была довольно глубокая канава, сырая и захламленная.

Впервые за много поколений один из Захудалых графов стоял лицом к лицу с твердыней Огнедума. Старая кровь медленно вскипала в жилах юноши. Этим замком владели его предки. Один из них до сих пор злостраждет в страшном плену – может быть, как раз в той высокой башне, что словно стягивает к себе все тучи. В окне, за причудливым стрельчатым переплетом, что-то зловещее вспыхивало и гасло. Мирко стиснул пальцы в кулаки и пониже наклонил голову, чтобы только не выдать себя раньше срока.

Мирко угадал правильно: Огнедум действительно находился в башне. Рядом с низкой тахтой в жаровне пылали угли. Рваная мантия с облезлой меховой опушкой плохо согревала энвольтатора, а в замке было холодно.

Перед Огнедумом стояли навытяжку двое «факелов». Один из них был женщиной. Выглядели оба не лучшим образом: ладная форменная одежда разорвана и заляпана, лица разбиты в кровь, опухли и отекли.

Огнедум молчал, шевелил пальцами над жаровней, впитывая ими тепло. Оба «факела», как положено по уставу, следили за ним глазами.

Наконец энвольтатор произнес:

– Так.

Из рукава его мантии выпал нечистый листок, исписанный каракулями. «Факела» переглянулись, мужчина чуть раздул ноздри. Огнедум взял листок двумя пальцами и поболтал им в воздухе.

– Полагаю, вам известно содержание этого документа.

Сгустилось неприятное молчание.

Потом «факел»-мужчина сказал:

– Нет, властитель.

Огнедум поднял бровь:

– Так уж и нет? Что ж, ознакомлю вас, раз вы у меня такие неосведомленные. – И прочитал: – «Сим довожу до сведения, что вследствие неусыпности обнаружено преступное нарушение присяги, выразившееся в даче лжеприсяги «факелами» друг другу, что недопустимо согласно устава, пункт два-б. А именно: «факел» Лихобор говорил «факелу» Лютояре (женскаго полу), что «я твой навеки». А также и другие возмутительные вещи. Причем она принимала их как командир и в свою очередь давала клятвы. Во имя Пламени Дум Его! Вечно и до крови преданный властителю – Бдительный Служака».

Листок сам собою юркнул обратно в рукав.

– Итак, – зловеще произнес Огнедум, – это правда?

– Мы не нарушали присяги, – выговорил Лихобор.

– Ты полагаешь? – переспросил Огнедум. – Ты полагаешь, что ничего не нарушал? И пункт два-б – тоже? «Не признай над собою командира сверх положенного от начальства»? Так, кажется, в уставе?

«Факел» молчал. Энвольтатор сплел пальцы. Расплел их. Огладил бороду.

И закричал:

– Я вас обоих!.. В субстрат!..

– Это ваше право, властитель, – сказал «факел». – Но мы не нарушали.

Огнедум вскочил и навис над «факелами», как огромная растрепанная курица.

– Я создавал вас бессердечными! – орал энвольтатор. – У вас нет такого органа, которым любят! Единственное чувство, которое вы способны испытывать, – это безграничная преданность! Мне! Мне! И никому другому!

– И своим боевым товарищам! – выкрикнула Лютояра, перебивая Огнедума.

Маг замолчал, тяжело дыша. По его роскошной бороде сползала желтоватая пена. Женщина чуть склонила голову под бешеным взором Огнедума.

– Что ты сказала? – переспросил он.

– Верность боевым товарищам, в рамках общей верности Делу Огнедума, – повторила она упрямо. – Пункт шесть-а и далее.

Огнедум резко выбросил вперед руку с фигой:

– Во! Видала? Дура! Распустеха! Дрянь!

Лихобор скрипнул зубами.

– Вы не можете так с нами, властитель… – начал он.

– Почему? А? Почему? – напустился на него Огнедум. И завопил, брызгая слюной: – Почему это я не могу?.. И кто это мне говорит? Какая-то слизь из пробирки?

«Факел» побледнел под своими синяками.

– Я не слизь, – твердо произнес он. – Вы создали нас отважными и гордыми, властитель.

– Ерунда! Свинячья чуш-шь! Я создал вас кровожадными и глупыми! Жестокими! Бесчувственными! Понял? Впредь мне урок – всех баб прямо из пробирки сливать в субстрат…

И тут произошло нечто доселе неслыханное. Лютояра скрутила фигу и, неистово размахивая ею перед носом у Огнедума, закричала:

– Сам – во! Нюхай! Обтерханный старикашка! На кого ты орешь? Сам ты мразь! Понял? Понял? Понял? Я люблю его!

Огнедум окаменел. Оба «факела» замерли, чувствуя, что прямо сейчас случится нечто ужасное. Лихобор нашел руку своей подруги. Она ответила ему слабым пожатием.

Энвольтатор наконец шевельнулся, стряхивая оцепенение. Сгорбил плечи. Отошел к тахте, сел, облокотился на подушки. Задумался.

Поколение за поколением он совершенствовал объекты синтезированной жизни. Поколение за поколением выходило из пробирок и становилось в строй. Свежих гомункулусов сразу начинали перемалывать мельницы войны. Большинство погибало в первый год своего существования. Тяжелораненые, провинившиеся, больные, отбракованный материал – все это шло в субстрат, на переработку. Идеальная система. Где, где была допущена роковая ошибка?

Обладают ли гомункулусы индивидуальным сознанием – или же им, скорее, присущ коллективный разум? Иными словами, до какой степени каждый из объектов синтезированной жизни может считаться личностью? Изучение этой проблемы удручающе далеко от завершения.

– Подай-ка мне тетрадь и карандаш, – сипло велел Огнедум Лихобору.

«Факел», ошеломленный, повиновался. Снял с полки затрепанную тетрадь с простой бумажной обложкой, на которой было выведено: «Журнал субстрагирования. Попутные раздумья». Привязанный ниткой карандаш болтался на корешке.

Огнедум быстро пробежал глазами записи последних месяцев. «Однорукий… На правой руке семь пальцев… Ранение в голову… Явно выраженный идиотизм… Задет позвоночник… Странные высказывания (что тени – бывшие люди)… Обоеполость… Дополнительная пара реликтовых глаз… Ранение в живот (бранил кого-то «продажной шкурой» – адресат не выяснен)…» Все эти субъекты – никаких сомнений! – подлежали субстрагированию.

Случаи врожденных уродств стойко держались в границах приблизительно восьми процентов от общего количества произведенных объектов синтезированной жизни. А вот случаи так называемых моральных отклонений заметно возросли по сравнению с тем же периодом истекшего года… Интересно, кого же он все-таки называл «продажной шкурой»? Теперь уж и не спросишь… Да.

Огнедум торопливо вписал на чистой странице: «Во избежание закрепления нежелательных морально-нравственных мутаций следует разделить субстрат на два чана – для чистых и нечистых. В субстрате «для чистых» следует (с воинскими почестями) растворять раненых и погибших в бою за дело Огнедума. В субстрат «для нечистых» отправлять после гражданской казни все случаи морального и физического уродства. Примечание: физических уродов гражданской казни не подвергать. Контейнеры с нечистым субстратом подлежат уничтожению. По предварительным прогнозам, подобные меры должны за десять поколений снизить уровень отбраковки до 0,5 процента».

Он поставил дату, отложил карандаш и поднял глаза на «факелов». Те по-прежнему держались за руки. Надо допросить их, прежде чем они отправятся в небытие по новой системе. (Но как можно было даже предположить?!.)

– Итак, дети мои, – милостиво начал Огнедум, – вы обменялись некими запрещенными клятвами взаимной верности и тем самым нарушили присягу, которую давали мне…

– Мы не нарушали присягу, – сказал Лихобор хмуро.

– Объясни. Видишь – я готов выслушать.

– Клятва, которую я дал Лютояре, – совсем иного рода. Вам я повинуюсь до субстрата, а ее люблю… до самой смерти.

Огнедум пожевал губами в бороде.

– А скажи мне, болван, – тут энвольтатор подался вперед и впился мервящим взглядом в «факела», – кто научил тебя всей этой ерунде?

Лихобор сжал зубы. Вместо него ответила Лютояра:

– Нас никто не учил этому, властитель. Это родилось само.

Лихобор бросил на свою подругу отчаянный взгляд.

– Само зародилось? – переспросил Огнедум. – Где?

– Внутри нас, властитель! – отчеканила Лютояра.

– Опиши, – потребовал Огнедум. – В деталях и подробностях.

– Где-то повыше живота, властитель, делается щекотно, а потом вдруг становится тепло. Это называется «чувствовать любовь». Полагаю, так, властитель.

– В каких случаях вы это ощущаете? – не отставал Огнедум.

Лютояра отрапортовала:

– При мысли об объекте любовного томления сия щекотка возникает, при его приближении она усиливается приблизительно в три, иногда в четыре раза; при физическом контакте возникает тепло.

«И речь заметно усложнилась, и эмоции появились новые, – смятенно подумал энвольтатор. – Проглядел! Немедленно уничтожить!»

А вслух он произнес:

– Скажите пожалуйста! И что, часто ли ты о нем думаешь?

– Почти всегда, – призналась Лютояра.

– И на посту? – продолжал выпытывать Огнедум.

– Почти всегда, властитель! – повторила Лютояра.

– А случись бой?

– Мы бились бы плечом к плечу, – сказал Лихобор.

– А знаешь что, умник из пробирки, – язвительно проговорил Огнедум, ерзая среди скользких и холодных шелковых подушек, – что твои попытки выгородить его просто смехотворны? Да я тебя насквозь вижу!

– Кого, властитель? – тихо спросил «факел». – Кого я пытаюсь выгородить?

– Того! Того, кто растолковал вам, дурачки, что именно вы испытываете! Без него вы бы всю эту «щекотку» объяснили несварением желудка и самое долгое через месяц забыли бы о ней и думать.

– Мы не понимаем вас, властитель, – сказала Лютояра.

– Да? Ух, какие мы скрытные… Ольгерд! – выпалил Огнедум. – Говори, ты, уродка! Трепалась с тенью? С этой мышью, что под троном скребется, – с ним секретничала?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, властитель, – повторила Лютояра. – Ни одна тень не может ничему научить «факела». Тени только повторяют то, что слышат. А ничего лестного для себя от нас они не слышат.

Огнедум сверлил ее глазами, но женщина вытянулась по-уставному, выставила вперед подбородок и оловянно вперилась в пустоту.

…Конечно, это был Ольгерд. Среди «факелов» о бывшем короле ходили самые разные слухи. Например, что он превратился в ветошку, которой гомункулус-уборщик из разжалованных унтеров раз в неделю моет полы в тронном зале. Или что он липнет полупрозрачным телом к зеркалам и корчит оттуда отвратительные рожи.

Лютояра и Лихобор были побратимами. Их колбы стояли рядом. И потом, уже на тренировках, они всегда были вместе. Плечом к плечу. Старослужащие советовали непременно обменяться каплями крови из левой руки. Мол, для боевого братства. Все боевые «факела» это делают. И Лихобор с Лютоярой так поступили. И дали обычную в таких случаях клятву – «стоять за брата от субстрата и до субстрата».

Они были на хорошем счету. Их посылали в самые ответственные наряды. Раз они удостоились высокой чести стоять на часах у входа в тронный зал. Тогда-то все и случилось.

В тот день, пользуясь отсутствием Огнедума, тень короля выбралась из темного угла за троном и осторожно направилась к дверям. Остановилась, прислушиваясь.

– Скребется, – сказала Лютояра побратиму.

– Нас это не касается, – отозвался «факел».

– Любопытно же, – проговорила Лютояра.

– А мне – нет, – молвил Лихобор.

– Врешь, побратим мой дорогой! – И Лютояра засмеялась.

Перед этим смехом не мог устоять Лихобор – и чуть приоткрыл створки дверей тронного зала. Оба затаились: что будет?

Поначалу ничего не было. Потом в щель проскользнуло что-то невзрачное, блеклое.

– А ну, стой! – прикрикнул Лихобор.

Тень замерла. А Лютояра опять засмеялась.

– Подойди сюда, – позвал Лихобор.

Робея, тень приблизилась к «факелам».

– Так ты и есть бывший Ольгерд? – спросил Лихобор.

– Бывший… Ольгерд… – прошептала тень.

– Утри лицо! – приказала Лютояра. – Смотреть на тебя противно! Разве так можно? Весь грязный!

– Противно… грязный… – согласился король, тщетно водя руками по ускользающему лицу.

– Стой-ка. – Лютояра вынула из рукава свой идеально чистый платок и осторожно стерла со лба и щек Ольгерда старую грязь. В тех местах, где ей удалось оттереть налипшее за двести лет, вдруг засияло лицо – полупрозрачное, светлое, как хрусталь. Оба «факела» разом присвистнули.

Ольгерд следил за ними тревожно. За долгие годы бесславия свергнутый король не раз имел случай убедиться в том, что с «факелами» шутки чрезвычайно плохи.

– Скажи, Ольгерд, это правда, что тобой моют полы? – спросила Лютояра. – Ходят, знаешь, такие слухи… Ты только скажи, может быть, мы поможем – подадим рапорт с ходатайством о прекращении…

Ценой невероятных усилий тень короля сумела выговорить:

– Неправда…

И, матово побелев лицом, которое только что лучились прозрачностью, король начал оседать на пол.

«Факела» обменялись быстрыми взглядами. Лихобор молча поставил бывшего короля на ноги. А тот вдруг задергал всем лицом, перекосив губы в мучительной судороге. Лихобору стало противно, и он поскорее выпустил тень. Ольгерд быстро исчез за дверью.

Перед сном, уже в казарме, Лютояра сказала своему побратиму:

– По-моему, он хотел улыбнуться.

– Какой-то он гадкий, – сказал Лихобор. – На ощупь верткий и горячий, как цыпленок.

– Это не его вина, – заметила Лютояра.

Она обняла побратима, и оба безмятежно заснули.

А тень короля всю ночь кружила по прежним своим покоям. Да, конечно, ничего нового не существует для бедной тени – но в том-то и дело, что сегодня Ольгерд увидел нечто старое, совсем старое, то, с чего начался мир. Он увидел любовь. Впервые за долгие годы свергнутый король не ощущал мертвящего холода. Тревожно и радостно делалось. Как будто заслышал вдали пение боевых рогов: едет подмога, скачет, спешит – уже близко! рати, знамена, пики!..

Было крепко за полночь, когда Огнедума наконец сморил сон. Энвольтатор заснул у себя в лаборатории, завершив последний на сегодня опыт. Король выбрался из тронного зала. Зашуршал по ступеням, поднимаясь на третий этаж. Пусто было на широкой парадной лестнице, а ведь, бывало, по ночам непременно за какой-нибудь вазой целовались – и это самое малое.

Тяжелая дверь библиотеки была приоткрыта, так что оставалась только узенькая щель. Конечно, королю, бессильному и почти развоплощенному, нечего было и мечтать, чтобы отворить эту дверь, однако он мог просочиться в щель, уподобляясь полоске лунного света. Так он и поступил.

В библиотеке было темно и пыльно, как и везде в замке. Ольгерд остановился посреди просторного читального зала. Огнедум не пользовался библиотекой прежних королей, у него имелась своя – десяток тонких книжек, разбросанных по лаборатории. А здесь все оставалось по-прежнему: кресла с высокими спинками, курительные трубки на столиках, изящные томики на полках.

Ольгерд искал библиотекаря – единственного в Королевстве человека, который разбирался в этом громадном книжном собрании. Наверняка старый Август здесь. Никто лучше него не умел подобрать книгу для дождливого вечера или для послеобеденного ожидания партии в твист; для влюбленной девушки или для скучающего холостяка. Кавалеры советовались с ним, выбирая томик, который, будучи как бы случайно забыт в комнате книголюбивой дамы, непременно расположит ее в пользу кавалера. Август знал людей и понимал книги и сводил между собою эти два племени с непревзойденным искусством.

Долго искать Августа и не понадобилось – он сам вынырнул откуда-то из-за книжных полок, как частенько проделывал и раньше, заставляя горделивых кавалеров забавно подпрыгивать от неожиданности.

Библиотекарь ссохся, съежился. Ольгерду вспомнилось, как, бывало, сердился старик, если заставал в библиотеке целующихся. «Чтение располагает душу к возвышенным усладам, но оные отнюдь не должны служить заменою благородному поглощению букв внимательными взорами», – говаривал он, охаживая незадачливую парочку атласной закладкой.

– Чем могу быть полезен… – просипел библиотекарь.

– Книга… – отозвался король.

Старик затрясся в ужасном кашле. При каждом приступе он на мгновение словно бы распадался на клочки, а потом опять кое-как собирался воедино. Король взял его за вздрагивающий локоть и усадил в кресло. Август молчал, быстро моргая. Потом повторил:

– Чем могу быть полезен…

Король осторожно опустился в кресло напротив. Выждал большую паузу, собираясь с силами. Слишком долго не доводилось ему разговаривать. Откликаться эхом – не в счет, это даже камни умеют.

– Чем могу… – в третий раз скрипнул Август.

– Книга, – сказал Ольгерд и весь сжался. Сейчас! Он чувствовал немоту губ. Язык не повиновался. Король потрогал языком зубы. Напрягся. И вытолкнул из себя: – Книга о любви…

Ему стало дурно, и он едва не потерял сознание.

Август откликнулся с облегчением:

– …о любви…

– Книга о любви, – уже легче проговорил Ольгерд.

– …о любви… – снова сказал Август.

– Книга о любви! – Ольгерд почти кричал.

Август встал и широко раскрыл глаза.

– О, ваше величество! – прошептал он. – Книга о любви!

И мелко засеменил куда-то в глубину библиотеки. Он вернулся почти сразу. Август никогда не искал книгу долго, поскольку обыкновенно точно знал, что именно требуется данному человеку в данном расположении духа.

Это был маленький томик размером с ладонь – «Аль-Касим и Бланка-Флора. Их любовь, ее зарождение, развитие и совершенное воплощение, а также препятствия, ей чинимые, и как все завершилось к полнейшему возлюбленных удовольствию, в шести песнях».

– Книга о любви, – сказал старый библиотекарь. – О, книга… книга о любви! – Он повторял это снова и снова, вкладывая в эти простые слова самые разные чувства.

Лютояра обнаружила «Аль-Касима и Бланку-Флору» утром у себя под одеялом. Сперва она решила, что ночью всем раздавали дополнения к уставу (такое иногда случалось). Время военное, устав изменяется приблизительно раз в три поколения. Например, живы еще «факела», которые помнят, как устав предполагал субстрагирование каждого десятого из батальона в случае поражения в бою. Этот пункт отменили после того, как неколько батальонов подряд понесли такие потери, что казнить каждого десятого фактически означало субстрагировать двоих-троих, тяжелораненных и совершенно деморализованных.

Она раскрыла книжку, приготовившись увидеть привычное зачало: «Во имя Пламени Дум Его!» – и далее несколько страниц ясных и четких инструкций, например: «Вместо (пункт 7-а): «Любой враг да будет повержен, добит и истреблен без милости» следует читать: «Поверженный враг да будет подвергнут пыткам (см.Список, пункт 7-д), после чего истреблен без милости».

Вместо этого взгляд споткнулся на странно расположенных строчках – в столбик:

Се – благороднейшее чувство,

Что куртуазное искусство

Подчас «томлением» зовет.

Оно в крови у нас живет,

Ее волнует ежечасно,

То веселы мы, то несчастны,

Но нет покоя нам с тех пор,

Как уязвил сердца Амор…

Лютояра не поняла более половины слов из прочитанного; однако она привыкла доверять всему написанному на бумаге – ведь любые приказы и инструкции выходили из рук непогрешимого властителя Огнедума. Поэтому она сочла за воинский долг вникнуть в текст, разобраться и принять к исполнению.

Она показала книгу Лихобору. Весь день (у них была увольнительная) они просидели в любимой пивнушке за бочкой пива и, склонившись над томиком голова к голове, читали – вслух и хором – поэму о любви рыцарственного и мечтательного Аль-Касима к прекрасной, нежной и отважной Бланке-Флоре.

Время от времени они отрывались от книги и, заново наполнив кружки, обсуждали прочитанное.

– Я что-то не пойму, – сказал Лихобор, едва придя в себя от ступора, в который повергли его строки:

Тут Аль-Касим слезой залился,

И обморок с ним тотчас приключился.

– Этот Аль-Касим – он ведь боевой «факел» или как?

Лютояра молча пила пиво. Думала. Потом сказала:

– А как ты полагаешь, они с Бланкой-Флорой ведь побратимы? А «гроб жизни» – это, наверное, субстрат, другая терминология… – И еще раз прочитала:

И поклялись немедля оба:

«Навек нам вместе быть до гроба»!

У нас ведь с тобой то же самое!

– Чтоб «факел» – да заревел, как штафирка, а потом хлопнулся в обморок!.. – Лихобор все качал головой. – Разве от потери крови?

– Может, это «факел» старого поколения, – предположила Лютояра. – Что мы, в конце концов, знаем о наших предках по субстрату? Может, те первые «факела» и плакали…

Они почитали еще немного и вместе осилили песнь пятую – «Об усладах сердечных».

– Интересно, почему все-таки это дополнение к уставу выдали только нам? – сказал Лихобор. – Насколько я понял, другие такого не получали.

– Вероятно, это только для побратимов, – предположила Лютояра. – Во втором взводе тоже есть, надо будет их спросить.

– А кто там?

– Шестизубый и этот… рыжий… Гневоцвет, – припомнила Лютояра.

Они допили по шестой кружке.

– Хорошо как! – вздохнул Лихобор. – Говорят, бунчук «Жженый» на днях возвращается.

– Скоро и нам в горы, – сказала Лютояра. Она чувствовала, как в ней вздымаются волны огромного чувства. Хотелось хохотать, орать боевые песни, разломать пивнушку, обнять побратима, хватить врага вострой сабелькой – всего сразу и побольше.

– В горах уж мы себя покажем! – молвил Лихобор. Ему представилось, как они с Лютоярой, заливаясь кровью, соединятся в предсмертном объятии посреди кипящего боя.

– Побратим ты мой… Побратим ты мой родной! – молвил он и взял обе руки Лютояры в свои. Их взгляды встретились. Лютояра смотрела жарко и жадно. Оба чувствовали, что должны сделать что-то еще. И книга услужливо подсказала им только что прочитанной страницей:

Уста возлюбленных слились,

Дыханья их переплелись,

Забились, как одно, сердца.

Их счастью не было конца!

Лихобор сблизил лицо с лицом Лютояры.

– Нос мешает, – сказал он и чуть наклонил голову. Теплые и твердые губы побратима осторожно тронули рот Лютояры. Она шевельнула губой, придвинулась удобнее. Так они посидели какое-то время, а потом Лихобор сказал:

– Я люблю тебя, Лютояра, прекрасный цветок белого цвета, и желаю оставаться в твоих объятиях до самого моего смертного часа.

Молчит, потупясь, Бланка-Флора,

Однако пламенные взоры

Яснее слов ему сказали,

Что ошибется он едва ли,

Предположив, что дамы кровь

Волнует страстная любовь.

Вот так все и вышло, а спустя день или два на побратимов уже поступило донесение Бдительного Служаки, которое вызвало такое смятение в мыслях властителя Огнедума.

Разумеется, оба «факела» решительно отрицали свою виновность в государственной измене. Строго говоря, виновны они были совершенно не в этом. Но выводы, к которым неизбежно приводил энвольтатора беспощадный анализ ситуации, заставлял призадуматься.

Еще три-четыре поколения, развивающихся в бесконтрольно мутирующем субстрате, – и все. Того и гляди начнут возникать вопросы о святости брачных уз… Огнедум ощутил внезапный прилив ужаса. Недрогнувшей рукой он уничтожал до сих пор только тех мутантов, которые обладали внешними признаками физического уродства. А если мутации зашли глубже, нежели до сих пор предполагал Огнедум? Если наличествуют – и беспрепятственно усиливаются с каждым новым поколением – мутации внутренних органов? Что он знает, например, о тех же женщинах? По какой причине часть объектов синтезированной жизни развивается в особей женского пола? Надо проследить динамику – кажется, с каждым новым поколением число женских особей, пусть незначительно, но растет.

О! А что, если изменения уже затронули воспроизводящую систему? Вдруг гомункулусы уже давно способны иметь собственных детей и пока – лишь по чистой случайности! – просто не знают об этом? Теперь им остается только убедиться в своих новых возможностях на практике – и все. Начнется. Утопить одного-двух младенцев Огнедум еще в состоянии, но если их будут сотни…

Он пару раз дернул себя за бороду. Беременный гомункулус – о таком и помыслить-то смешно.

Да – но все-таки!.. Все-таки!..

Чувствуя настоятельную потребность провести некоторое время в лаборатории за размышлениями и опытами, энвольтатор несколько даже рассеянно приказал мятежным «факелам» отправляться на гауптвахту и там ждать своего смертного часа.

– Дозвольте в горы! – попросил Лихобор.

Лютояра кивнула – безмолвно и страстно.

– Я не намерен обсуждать свои приказания с нижними чинами, – холодно молвил Огнедум.

Побратимы вытянулись в струну.

– Вот так-то лучше, – смягчился энвольтатор. – До гауптвахты зайдите в лабораторию. Хочу взять у вас генетический материал на анализ. Прихватите журнал.

– Дозвольте перед тем проследовать в казарму! – деревянно проговорил Лихобор. – Чтобы привести себя в надлежащий вид.

– Мне абсолютно плевать на ваш вид, – сказал Огнедум. – Нечего попусту разбазаривать мое время! В лабораторию, а оттуда – за решетку. Я изучу ваши анализы и решу, как с вами поступить.

Он вышел, нимало не сомневаясь в том, что «факела» в точности исполнят приказ. Хоть в этом он пока что может на них положиться. Анализ генетического материала покажет, как долго продлится это зыбкое и тревожащее «пока».

Скитания наконец-то привели молодого графа Мирко на ту самую площадь, которую он так долго искал. Она как будто не желала, чтобы ее вот так просто взяли и нашли. Она таилась за перекрестками, уворачивалась, направив преследователя по ложному следу, или вдруг пускала улочку вкось, чтобы самой ловко оказаться на новом месте: куда нет прохода.

И только когда Мирко, утомленный бесполезной погоней, сдался и решил было возвращаться к своим товарищам, под землю, площадь неожиданно сама вышла к нему навстречу. Сперва показалась в створе между домами – словно туфельку и часть атласной ножки выставила невзначай из-под подола. Затем медленно явилась вся: нарядная, печальная, кое-где облезлая – словом, красавица в тюремном заточении.

А сверху над площадью на башенке висели большие круглые часы с выломанными стрелками. Кругом были выщербины и следы грязи. Очевидно, время от времени эти часы служили мишенью для ценителей искусства камне– и гряземетания.

Надо заметить, что чудесное творение Косорукого Кукольника не произвело на Мирко совершенно никакого впечатления. Он не мог заставить себя поверить, что от этой сломанной безделки может что-то зависеть в Королевстве. И вот теперь возникает серьезный вопрос: должен ли он делиться своими соображениями с Зимородком и другими? И вообще, не лучше ли хорошенько разведать, где в городе дислоцированы войска, какова численность боеспособных нежитей, а потом нанести им внезапный удар, когда они меньше всего думают об обороне.

План был соблазнительно хорош, но… остается сам Огнедум. Пределы его возможностей никому не известны. А пока этот неизученный фактор сохраняет свою силу, нечего и думать о прямой атаке.

Но все же как хочется… просто нестерпимо хочется… Например, вот этих нежитей – которые только что выбрались из пивной и, обнявшись, кругами шляются по площади… Хотя бы этих троих… пока у них из носа не потечет жиденькое… просто чтоб перестали реготать…

И тут Мирко наконец понял, что нежити обращаются к нему. Он медленно повернулся в их сторону.

– Да, ты, ты! Эй, тенька! – с хохотом звал один. – Поди сюда, мы… мы глянуть хотим, кто ты есть. Да ты не бо-ойся-а!

Остальные глупо ржали.

Мирко так и подобрался. Во рту появился привкус железа, длинный кинжал сразу ощутился в складках одежды. Трое… нет, четверо – четвертый совсем пьян, правда… Заправила, кажется, не тот, что орет, а тот, что слева от орущего – более трезвый и смеется злее.

Опустив голову и приседая на каждом шагу, Мирко потащился навстречу гомункулусам. Тайное злорадство переполняло его. Он едва не закричал, таким сильным было это чувство. И нарочно оттягивал тот упоительный миг, когда нежити поймут, кого, себе на беду, вздумали задирать.

– …А я ей: «лечь-встать, лечь-встать»… – захлебывался один из «факелов». – Уж как бедная кряхтела, как извивалась. Я чуть не описался, как глядел… А на пятом разе – рассыпалась.

Четвертый гомункулус – тот, что был совершенно пьян – беззвучно засмеялся, тряся головой и жмурясь, а потом икнул и замер.

– Ну ты, тенька! – прикрикнул на Мирко заправила компании. – Шевелись, в самом деле! Еле ползаешь!

Мирко был уже совсем близко. Остановился, держась поближе к заправиле. Обласкал взглядом рыхлое белое горло под двухдневной рыжеватой щетиной. Быстрым движением откинул капюшон и тотчас выбросил вперед руку с кинжалом. Пока один из нежитей еще булькал горлом, Мирко успел пырнуть в живот второго и оттолкнуть пьяно лезущего третьего, который угрожающе мычал и вяло шевелил кулаками.

Последний, весельчак-гомункулус, не переставая улыбаться, закружил вокруг Мирко. Молодой граф неотрывно глядел в желтоватые нечеловеческие глаза врага. Улыбка весельчака делалась все злее, пока не превратилась в оскал. И тут Мирко наконец понял, что гомункулусы безоружны. Что они в увольнении, что они у себя дома – это даже не патруль, а просто подгулявшая компания. Самый пьяный из них беспечно заснул прямо на мостовой. Как упал после удара, так и спит.

– Ты не тень! – сказал весельчак.

Мирко остановился, опустил кинжал. Замер и «факел» – настороженный.

– Я сейчас уйду, – сказал Мирко, презрительно раздувая ноздри, – а ты ступай к вашему главному упырю, к Огнедуму. Скажи ему, что я здесь!

– А кто ты? – осведомился «факел».

– Я – герцог Людвиг фон Айзенвинтер! – сказал Мирко. – Вот я кто! И скоро всему вашему упыриному царству придет конец, потому что сегодня в полдень эти самые часы пробьют двенадцать раз! – Он шевельнул кинжалом и добавил: – Иди, пока я не передумал!

«Факел» фыркнул и повернулся к Мирко спиной. С мостовой за ним ненавидящими глазами следил раненый. Пьяный по-прежнему спал. Площадь стала тихой и скучной. Мирко нырнул в ближайший переулок и быстро зашагал по направлению к тайному лазу в пещеру, который находился на задах какой-то давно заброшенной лавки.

В лаборатории Огнедума по столу среди бумаг были разбросаны стекла с пятнами размазанной крови и реактивов – энвольтатор изучал генетический материал. Лихобор сидел в углу на табурете. Время от времени Огнедум подзывал его и заставлял то цедить из пальца кровь, то плевать в особую чашечку, после чего опять принимался поливать пробы реактивами. Иногда стекла вдруг трескались. Порой что-то шипело и с вонью испарялось.

Тетрадь быстро покрывалась прыгающими каракулями записей.

Затем дверь отворилась, и кучерявый коротышка с алебардой ввел в лабораторию Ольгерда. Тень бывшего короля болталась в руках стражника, как тряпичная. Огнедум встал и широким шагом приблизился к нему. Стражник вышел. Ольгерд прислонился к стене и тупо уставился вдаль поверх огнедумова плеча.

Несколько мгновений Огнедум сверлил его глазами. Затем произнес:

– Тебе знакомы эти два «факела»? – Взмахнув рукавом, Огнедум показал на Лихобора с Лютоярой. – Ты ведь разговаривал с ними? Когда? О чем?

– …когда… о чем… – был ответ.

Побратимы быстро переглянулись. Ольгерд притворялся – в этом не было никаких сомнений.

Огнедум сильно встряхнул бывшего короля.

– Говори!

– …говори… – лепетал Ольгерд, мотая головой.

– Ты им что-нибудь рассказывал? О прошлом, о здешних обычаях? Они тебя о чем-нибудь спрашивали? Я желаю знать содержание вашей беседы!

– …что-нибудь…

– Если ты не сознаешься, я буду убивать их у тебя на глазах, – пригрозил Огнедум.

Ольгерд молчал.

– Не запугать нас ни угрозами, ни даже самой смертью! – сказала Лютояра громко. – Ибо любовь сильнее смерти и продолжает жить и после того, как возьмет возлюбленных безвременная могила.

Король вдруг встретился с нею взглядом. Всего лишь на миг. Поют, поют боевые рога – за ближними уже холмами!..

Но тут дверь задергалась у короля за спиной, как живая. Кто-то пытался открыть ее и войти, а кто-то другой ему в том препятствовал. Донеслись выкрики:

– …Куда?!

– Срочно!

– Занят! Не велено!

– Срочно, болван!

Огнедум оттолкнул Ольгерда, приоткрыл дверь и проговорил в щель:

– Пусть войдет и доложит.

В лабораторию, топоча, ворвался «факел» в самом недопустимом виде. От него исходили кисловатые пивные волны, в выкаченных по-уставному глазах зримо происходила отчаянная схватка между воинским долгом и свинским опьянением, пояс болтался, оружия не имелось. Словом, это был типичный унтер, злыми обстоятельствами изверженный из пивной. Репа, внезапно выдернутая из грядки, – и та, наверное, чувствует себя менее растерянно.

– Докладывай, – велел ему Огнедум.

– Дело секретное! – выпалил унтер.

– Не стесняйся – тут все равно одни смертники.

Унтер обвел присутствующих недоверчивым взглядом. Двое «факелов» с разбитыми лицами, тень… кругом предатели! Плохо дело. Ему стыдно было еще больше огорчать властителя, который всегда так щедр и милостив, но делать нечего.

– Находясь в увольнении с тремя боевыми товарищами, также находящимися в увольнении, о чем вот свидетельство… – Унтер полез было за бумажкой, но Огнедум махнул рукой, и он, чуть сбившись, продолжал: – Мы отдыхали строго согласно устава. Не причиняя то есть ущерба имуществу города, которое принадлежит властителю…

– Пили и гонялись за тенями, – спокойно сказал Огнедум. – Переходи сразу к делу.

– Проводить с теньками строевые учения – умора ведь! – умоляюще проговорил унтер. – И вот попалась нам, значит, тенька… Ребята думали – может, девка, бывают красивые.

– Правильно ли я понял, – медленно начал Огнедум, – что некоторые из моих боевых «факелов» находят теней женского пола «красивыми»?

А в голове так и скакало: «Мутанты… повсюду нравственные уроды… Они везде! Девок им подавай – красивых…»

– Девки не имеют отношения к делу! – гаркнул унтер и браво выпятил грудь колесом. Это был его коронный номер, коим он всегда брал начальство за душу. – Поскольку тень оказалась переодетым лазутчиком!

Огнедум опустил голову. Унтер следил за энвольтатором с глубоким сочувствием.

– Подробнее, – приказал Огнедум тихо. – Кто это был? Горец?

– Даю подробности, – с готовностью заговорил унтер. – Убитых двое. Фактор внезапности! Я сумел допросить лазутчика и получить от него ценную информацию. Мы располагаем, таким образом, именем и титулом вражеского шипона.

Огнедум поднял взгляд. Унтер чуть наклонился вперед всем корпусом и интимно произнес:

– Его зовут герцог фон Айзен… это… фон Винтер.

Глава четырнадцатая

Огнедум сказал унтер-офицеру:

– Подай мне кресло.

«Факел» безмолвно, с пониманием, проследовал к окну, постоял там, а затем, упруго повернувшись к энвольтатору, спросил:

– Какое, властитель?

– Любое! – рявкнул Огнедум.

После недолгих поисков унтер обнаружил облезлое кресло с деревянными подлокотниками и принес его властителю. Огнедум тяжело уселся. Унтер вытянулся рядом и свирепо уставился на арестованных побратимов. А те, что уж и вовсе обидно, как будто совершенно не интересовались происходящим. Сидели себе рядком, усталые, – Лихобор на табурете, Лютояра прямо на полу. Лютояра, не стесняясь, зевала. Лихобор скучно разглядывал свой исколотый палец.

С Ольгердом происходило что-то странное. Имя Айзенвинтера обожгло короля чистым пламенем, от которого вспыхнули лицо и руки, щекочущий жар пробежал по жилам и наполнил бедную истонченную тень золотистым светом. Сквозь прорехи в одежде, сквозь упавшие на лицо волосы и грязь этот свет предательски вырывался наружу.

Людвиг. Среди развоплощенных придворных его не оказалось. В тот роковой день его вообще не было в столице. Ольгерд хорошо это помнил. Людвиг уехал на охоту к Черной реке. Они договорились встретиться через два дня за завтраком – Людвиг намекал на какие-то удачные идеи по части грибного соуса.

Больше они не виделись.

В первую четверть века своего падения король Ольгерд частенько задумывался о Людвиге-сенешале. Где сгинул герцог фон Айзенвинтер, при каких обстоятельствах настигло его злое огнедумово колдовство? Спасся ли он? О Людвиг, Людвиг!.. Если избежал он общей несчастной участи, то скитальцем прожил человеческий век и давно уже покоится в могиле. И в вечный его сон не вторгаются ни грибные соусы, ни плачевный король Ольгерд…

И вот из веков небытия выплыло это веселое имя как явственная весть о скором освобождении. Давно забытым ощущением застучала в висках кровь.

«Теньку-то как разбирает! – думал унтер озабоченно. – Дело, видать, и впрямь государственной важности!»

– …Кто такой Айзенвинтер? – тряся короля за плечи, кричал Огнедум. – Кто это? Тот хлыщ с дрессированной собачкой, а? Думаешь, я забыл? Надеешься, что не помню? Это он?

– Это он… – привычно бормотал король, а внутри у него все пело: «Это он! Это он!»

– А! – страшно вскрикнул вдруг Огнедум и выпустил короля. Толкнул его в грудь. – Светишься? Что это ты светишься?

– Не знаю, – сказал король и понял, что выдал себя.

Огнедум побелел так, что даже седая его борода стала казаться ватной на снежном лице.

– Вина, – немеющими губами вымолвил он.

Унтер стремительно нагнулся, желая получше расслышать приказание. Огнедум слабо махнул в сторону столика, накрытого грязненькой самобранкой.

– Скатерть… Принеси…

Унтер в точности выполнил распоряжение и, повинуясь кивку энвольтатора, расстелил скатерть у него на коленях. Огнедум застучал по скатерти кулаком. Та сперва никак не реагировала, а потом вдруг задергалась, вспучилась и выбросила на поверхность нечистый стакан, наполовину наполненный красной жидкостью. Утер наклонился и почтительно понюхал стакан.

– Портвейн! – доложил он. – Худшего качества!

Огнедум молча влил в себя портвейн и бросил стакан себе на колени. Обрызгав скатерть кроваво, стакан скатился на пол и разбился, а на скатерти тотчас появилась новая дыра, и Огнедум зачем-то засунул в нее палец. Вытащил. Поковырял у себя в ухе. Сдернул скатерть с колен, скомкал и бросил в угол.

Потом обратился к унтеру:

– Видишь этих двух «факелов»?

Унтер, сощурившись, цепко глянул на побратимов. Кивнул истово.

– Так точно – вижу, властитель.

– На гауптвахту. Запереть. Двух испытанных «факелов» – у двери и под окно. Действуй!

Унтер махнул арестованным. Те вяло поднялись и пошли за ним следом.

Оставшись наедине с Ольгердом, энвольтатор спросил:

– И давно это с тобой?

Ольгерд молчал.

– Тебе лучше ответить, – посоветовал Огнедум.

Тогда бывший король произнес:

– Недавно.

– Ты разговаривал с теми двумя? С предателями? – Энвольтатор кивнул на дверь.

– Нет, – сказал Ольгерд.

– Врешь! – Огнедум треснул кулаком по подлокотнику и сильно ушиб руку. – Врешь! – заорал он в бешенстве. – Как тебе удалось развратить двух боевых «факелов»? Как? Ты же тень! Ты лишен собственной воли! Ты – ничто, пфук, пустое место! Как?

– Никак, – согласился Ольгерд.

И тут энвольтатор почувствовал, как внутри него чужеродным элементом появился страх. Этот страх ввалился к нему как к себе домой и уходить не собирается.

В этот момент дверь опять отворилась, и в лаборатории показался давешний унтер.

– Ваше приказание исполнено, властитель! – закричал он с порога. – Арестованные доставлены! Часовые выставлены!

– Хорошо, ступай, – махнул Огнедум.

– Я им от себя добавил – ничего? – поинтересовался унтер.

– Ничего, – согласился Огнедум. – Ступай.

Унтер вытянулся и закричал:

– Прошу простить вполне закономерное смятение, вызванное близким нахождением к особе властителя! В устном рапорте, который будет, согласно устава 9-в, изложен письменно, было доложено не во всех подробностях! Разрешите исправить оплошность письменно?

– Говори сейчас, – велел Огнедум.

«Факел» сказал:

– Этот лазутчик, фон Винтер, он еще так говорил: мол, упыри вы, а я заведу в полдень часы. Я мало что понял, а тут еще предатели – как увидел, так нутро вскипело – ну и забыл доложить…

– Хорошо. Ступай. Изложи письменно.

Унтер с топотом удалился. «Надо будет поскорее отправить его на передовую», – равнодушно отметил Огнедум.

А страх внутри энвольтатора тем временем начал устраиваться со всеми удобствами – обзавелся удобной тахтой, маленьким столиком с закусками и выпивкой и даже томиком декадентских стихов. В петлице желтый цветок, в глазу монокль, в руке бокал, в зубах сигара. И больше нет теперь никаких занятий у Огнедума, как только обслуживать этого нахального постояльца.

«Что угодно-с?» – «А вот, голубчик, что… э-э… Да, часы. Часы, которые соорудил Косорукий Кукольник. Предсказанье помните? Освежите-ка, голубчик, в памяти…» И холуй-Огнедум, закатывая от усердия глаза, послушно барабанит: «Для бродяжки, музыканта… для ученого зануды, для этой… красотки златокудрой… Соберутся – будет звон, а кто против – вышел вон!» – с облегчением завершил он. И начал ждать похвалы.

«Ну, ну, что же вы так плохо помните, голубчик, – отмахивается страх лайковыми перчатками. – Прямо даже неудобно за вас… Явится к вам смертушка, а вы ее и не признаете. Тут-то она вас – тяп! Ведь это вы, – тут он уронил монокль и закричал барственно: – Ведь это вы ПРОТИВ, голубчик, а стало быть, и ВЫЙТИ ВОН – тоже вам! Экая вы свинья… Подайте спички».

Да-с, именно так все и происходило. А король стоял рядом и улыбался.

– Дай мне вон ту тетрадь, – бросил ему Огнедум. – Которая с желтым пятном.

Ольгерд молча повиновался. Огнедум проглядел несколько страниц, вписал старательно: «Мразь. Мразеобразно и мазеподобно размазан ужас бытия по зеркалам, и сколько ни глядись, лишь нечистый лик смерти скалит навстречу зубы. Макабр и меланхолия – вот участь мыслящих, мятущихся. Но и в предсмертной икоте хочу я оставаться исследователем сизых и склизких глубин естества».

«Эй, голубчик, куда это вы запропали?» – напомнил о себе постоялец, и сладковато-удушливая волна поползла по огнедумовой душе. «Желаю то, желаю се!» – капризничал постоялец.

На стене над тахтой тем временем появился портрет Косорукого Кукольника в генеральском мундире – очень пыльный. Постоялец пытался украсить его лентами и дубовыми ветками. Пыль летела столбом. «Голубчик, ну что же вы стоите? – закричал он чуть не плача. – Вытрите пыль – да поживее!» И пал на тахту, чихая, а холуй тотчас принялся, изгибаясь всем телом, водить тряпицей по портрету.

Лет сто назад в столице появлялся Косорукий Кукольник. Его видели на площади – нескладную жердину в красном мундире несуществующей армии. Огромные эполеты торчали на костлявых, вздернутых плечах, аксельбанты, как рыбачья сеть, свешивались на грудь, сзади болтались непомерные измятые фалды. Длинные ноги в лосинах переламывались там, где начинались высоченные сапоги.

Держа перед лицом деревянную саблю и скосив к ней глаза, он принялся маршировать по площади и надсадно орать при каждом шаге: «Ать! Два! Ать! Два!» Так продолжалось некоторое время, а потом он пропел, очень похоже подражая трубе: «Ту-туту-ту-у! Ту-ту-у!» и остановился, дробно прогрохотав каблуками.

Нескольким растерянным «факелам», которые не вполне понимали происходящее и наблюдали за генералом в бездействии, он рявкнул: «На крра-ул! Бол-ва-ны!». «Факела» привычно вытянулись. Косорукий Кукольник прошелся вдоль строя, цедя сквозь зубы: «Молодца, молодца…», после чего неожиданно развернулся к ним задом и быстро, как таракан, полез по стене к часам.

Он поднялся на карниз второго этажа, вцепился пальцами в лепнину на третьем и переместил ногу в сапоге на голову гипсовой красавицы с корзиной фруктов, что украшала простенок между окнами. Красавица сказала: «Вы – наглец, сударь!», на что Косорукий Кукольник не обратил никакого внимания. Он ловко перебрался на третий этаж и устроился там на подоконнике, свесив ноги наружу. Часы находились прямо над ним.

Косорукий Кукольник громко расхохотался, глядя на «факелов», столпившихся на площади.

– Взять его! – закричали снизу.

– А-а! – радостно зарычал Косорукий Кукольник. Он снял сапог и ловко запустил его в первого же «факела», который приблизился к стене. Откуда-то доставили лестницу. Второй сапог пролетел мимо цели и исчез в толпе возбужденных «факелов». Принесли еще одну лестницу. Скалясь, Косорукий Кукольник хватал из корзины гипсовые фрукты и метал их в своих противников. При этом он распевал во всю глотку:

Я черный пират,

Мой верный фрегат

И я – по волнам мы летим!

Трепещет враг,

Завидев мой флаг

Под небом голубым! Голубым!

Бросив последнее яблоко, Косорукий Кукольник сорвал с головы треуголку, обнажив сальные волосы, заплетенные в косицу, прокричал: «Ура!» и исчез в оконном проеме – только фалды взлетели над тощей генеральской задницей.

Когда «факела» ворвались в комнату, где помещался сложный часовой механизм, они увидели сваленные в углу фигурки Хоровода Любви, ржавые колеса, шестеренки и колокольчики с вырванными язычками. Под одной из шестеренок валялась деревянная раскрашенная кукла – солдатик в красном мундире. Никаких следов нарушителя обнаружено не было.

Комнату заперли и доложили о случившемся Огнедуму. Когда энвольтатор лично пожаловал на место происшествия, солдатика там уже не было, а на шестеренках поблескивало масло.

Этот случай много лет хранился где-то на чердаках огнедумовой памяти – дожидался своего часа. И вот он оттуда извлечен, любовно повешен на стену, обтерт и украшен бантами и веточками.

– Ты идешь со мной, – сказал Огнедум Ольгерду. – Я желаю лично присутствовать при том, что произойдет сегодня на площади.

Слушая Мирко, Марион от волнения стискивала руки. Мирко кружил по пещере, показывая, где стоял он, откуда выскочили упыри, каким именно образом происходила схватка.

– Прошу прощения, – перебил Зимородок, – а часы ты видел?

– Сломаны, – махнул рукой Мирко. – Под циферблатом есть карниз, там при желании можно пройти. Здание не охраняется. Во всяком случае, я там никакой охраны не видел. Они ведь не ждут нападения, упыри-то! Привыкли над беззащитными тенями куражиться…

– Какие будут предложения? – спросил пан Борживой.

– Я полагаю так, – с легким поклоном в сторону старого рыцаря отозвался Мирко, – мы войдем внутрь здания ратуши и через оконце выберемся на карниз. Я вас прикрою.

– Какой ширины карниз? – осведомился Гловач.

Пан Борживой важно засопел, посматривая на потолок пещеры.

– Пол-локтя… может, чуть пошире, – ответил Мирко.

Гловач поджал губы.

– А что? – всполошилась Гиацинта. – Лично я могу пройти по тонкой жердочке и даже не покачнусь!

– А ты что скажешь? – обратился Зимородок к брату Дубраве.

– Скажу, что надо открыть короб. Пусть малютка-недомер тоже участвует в разговоре, – ответил Дубрава. – Ему ведь с нами идти…

Марион сняла крышку. Кандела не спал – сидел в своей кроватке и горько, безмолвно плакал.

– Будет тебе, – сказала Марион, чувствуя неловкость.

– Вы держите меня в заточении, – всхлипнул Кандела. – Вы ненавидите меня!

– Вовсе нет, просто мы тебя бережем, – отозвалась Марион и всунула в короб руку. – Забирайся. Будешь со мной.

Кандела поглядел на нее с опаской.

– И ты не отдашь меня этим извергам? Обещаешь?

– Ни за что! – заверила Марион. – Они ведь все меня слушаются.

– Хотелось бы верить… – вздохнул Кандела. – Но ведь я – пленник! Есть ли у меня выбор? Настанет ли сладостный миг свободы? Придет ли он, тот, кто отворит мою темницу? Я не виноват, что был рожден для беспечной жизни среди цветов! За что же меня принуждают совершать мрачные подвиги?

Он уселся на сгиб локтя Марион, цепкий, как ящерка, и грустно замолчал.

– Ну хорошо, пройдемся мы по карнизу, как в песенке, – сказала Мэгг Морриган. – В конце концов, не так уж это и трудно… А потом?

– Упыри все передохнут! – убежденно произнес Мирко и сплюнул.

– Горожане наконец поймут что к чему и поднимут восстание! – сказал Штранден. Глаза философа азартно сверкали.

– Может быть, нам придется удирать, – предположил Зимородок. И неожиданно обернулся к Марион: – А ты как считаешь, кроха? Втравила ты меня в историю… И думать ведь не думал, когда впервые увидел тебя в «Придорожном Ките»…

Марион зарделась, встала. Кандела сидел на ее руке, словно охотничья птица.

– Идемте, – просто сказала Марион. – До полудня осталось совсем немного.

– Истинно королевская речь, ваше высочество, – проговорил Людвиг.

Разумеется, Огнедум отдал распоряжение отправить к ратуше изрядный отряд «факелов» и занять позиции возле часов. Это распоряжение браво промаршировало из замка в казармы и принялось топтаться перед дверью, за которой помещался капитан бунчука «Пламядышащий».

Тот был чрезвычайно занят – изучал последние сводки с фронта, подписанные капитаном Паленым. Паленый подробно описывал положение дел на передовой. Предлагал своему будущему преемнику применять такую-то тактику, а такой-то тактики ни в коем случае не применять. Капитан, сверяясь со сводками Паленого, аккуратно наносил на карту красные крестики.

Здесь следует отметить одно обстоятельство, о котором не знал Огнедум. Дело в том, что добрая половина бунчука «Пламядышащий» состояла из неврастеников. Случилось это по недосмотру. Один из ветеранов, уцелевший после сорока девяти сражений, впал в странное состояние. Целыми днями просиживал он в пивной и охотно толковал о смысле бытия. А вот есть ли этот самый смысл и в чем он заключается? А потом ветеран исчез.

«Факела» – завсегдатаи его любимой пивной – сочли, что исчез рассуждающий ветеран согласно с распоряжением начальства, и не задавали вопросов. А начальство, ничего не зная об исчезновении ветерана, полагало, что он вовсе не исчезал, а до сих пор сидит в пивной.

На самом деле старый «факел» решил дойти в своих поисках до самого дна и в одну прекрасную ночь нырнул в котел с субстратом. Его тоскующие гены перепортили добрых полторы роты отборных бойцов. Огнедум тревожился не напрасно – скрытых моральных уродов в его армии имелось предостаточно.

Посланный от Огнедума «факел» никакой письменной бумаги при себе не имел. Энвольтатор спешил и дал ему только устные распоряжения. Поэтому часовые долго не желали его даже подпускать к двери, за которой работал командир, и требовали пароль. «Факел» нес дежурство в замке и пароля, принятого в этот день в казарме, не знал. Попробовал наугад: «Кровавая баня», «Смерть», «Честь», «Удавленник» – но все оказалось не то.

В разгар бурной сцены между «факелом» и часовыми дверь распахнулась, и показался капитан. Он был бледен, пальцы – в пятнах красных чернил. «Факел» вывернулся из державших его рук и метнулся к капитану, крича: «Срочно! Срочно!» Капитан побледнел еще больше, взвыл нечеловечески: «Покушение! Предатель!» и спрятался за дверью. На донесении Паленого было начертано: «Совершенно секретно. Разглашение приравнивается к государственной измене». Поэтому капитан так боялся, что посторонние увидят этот документ.

Приняв слова капитана как руководство к действию, часовые огрели «факела»-посыльного табуретом по голове, и он на некоторое время успокоился на полу. Затем дверь опять открылась. Злополучный «факел» увидел свое отражение в капитанских сапогах и прохрипел: «Срочно… Властитель Огнедум лично приказал… до полудня занять оборону на главной площади возле часов… ожидается крупная диверсия…»

После этого «факел» с облегчением потерял сознание.

Солнечные часы как раз показывали полдень.

– Все кончено! – воскликнул капитан. – Я изменник! Я безнадежно погубил Дело Огнедума!

Он вбежал к себе, запер дверь, набросал несколько строк, обращаясь к будущему командиру «Пламядышащего» и вонзил офицерский кортик себе в сердце.

Таким образом, ни площадь, ни часы никем не охранялись, и Огнедум, который вместе с королем Ольгердом и двумя охранниками явился туда за несколько минут до полудня, не обнаружили там никого – кроме, разве что, двух или трех теней на углу возле аптеки. Энвольтатор хмурился. «Факела» с неподдельным интересом поглядывали на открытую дверь пивной.

– Ну, и где же этот твой хваленый полдень? – просил Огнедум короля. – Что-то я его не вижу!

Словно в ответ на эти слова дверца, скрытая под часами, со скрипом отворилась, и на карнизе показалась молодая девушка. На мгновение она остановилась, осваиваясь с ярким солнечным светом. Приложив к стене растопыренные пальцы, она смотрела куда-то поверх площади. Полуденное солнце ярко освещало ее всю – легкую золотистую россыпь веснушек, забытых на лице с лета, зеленоватые глаза, вырвавшиеся из плена лент распущенные волосы. Платье на ней было простенькое, затрепанное, но какое-то ужасно милое. Ольгерд глядел на нее во все глаза, мысленно умоляя заметить его.

Она как будто услышала – медленно повернула голову и посмотрела вниз. На ее лице мелькнуло разочарование – площадь оказалась почти пустой. Она прикусила губу и сделала первый шажок по карнизу. Затем второй, третий… Ольгерд следил за ней, не отрываясь, и вдруг понял, что девушка напевает и двигается в такт песенке.

Вслед за девушкой показался нескладный головастый человек с лютней через плечо. Он сложил губы трубочкой, как будто присвистнул, и пополз, прижимаясь к стене. Следующим на очереди был старый толстый рыцарь при сабле. Пальцы его ног выглядывали из дырявых сапог, а парчовые заплатки легкомысленно сверкали на видавших виды штанах. Он пыхтел и что-то ворчал себе под нос.

Босоногая женщина в подоткнутой юбке легко ступала следом за ним, а рука об руку с нею шел хмурый человек с книгой под мышкой. Из книги, как крысиный хвост, свешивалась закладка.

После короткого перерыва дверца шевельнулась опять, и на карниз, трепеща, выбралась златокудрая красавица в белых одеждах. Легкий шелк ее платья взлетал под порывами ветра, и Ольгерд имел случай полюбоваться ее стройными ногами. Над плечом красавицы подпрыгивало что-то искрящееся, живое, похожее на маленькую пеструю птичку. Оно цвиркало и верещало.

– Часы все равно сломаны, – сказал Огнедум блеклым голосом. – Дешевый цирк! Скоро придут мои боевые «факела»…

За красавицей из дверцы вынырнул кавалер с гордой осанкой. Его колени заметно подрагивали, а под бравыми усами стыла улыбка, но красное круглое лицо глядело надменно, так что никому и в голову бы не пришло заподозрить его в нехрабрости.

– Людвиг! – закричал король и рванулся вперед, но один из охранников ухватил его за локоть двумя пальцами:

– Куда? Стоять!

Король замер, быстро переводя дыхание. Он вдруг понял, что мир, который столько лет был тускло-серым, вновь начинает постепенно заполняться красками.

Кавалер на миг замешкался. Красавица повернула к нему голову, улыбнулась, что-то проговорила и взяла его пальцы в свои. И он послушно пошел за нею.

Затем, как чертик из коробки, выскочил человек в кожаной одежде. Этот не медлил и не озирался – он крался по карнизу, как будто выслеживал кого-то. Потом остановился и громко крикнул:

– Дубрава!

Девушка с распущенными волосами тем временем уже добралась до второй дверцы, которая уводила фигурки Хоровода Любви обратно в комнату с часовым механизмом. Ей оставалось только открыть ее и войти внутрь. Но то ли дверца не открывалась, заржавев за долгие годы, то ли девушка по какой-то причине медлила – только весь пестрый отряд остановился, выстроившись на карнизе, и стал чего-то ждать.

И вдруг над площадью медленно поплыл первый удар колокола.

– Это невозможно, – прошептал Огнедум.

На карнизе возникла наконец десятая фигура – молодого человека в дерюжном балахоне. Лесовик сердито глянул на него, а тот в ответ улыбнулся.

Запел второй колокол, тоньше и мелодичнее первого. Третий отозвался бархатисто. Воздух наполнился звуками. Фальшивя и перебивая друг друга, колокола, казалось, вопили от радости.

А потом, перекрывая их нестройный хор, понеслись тяжелые басовые удары:

– Бом-м!.. Бом-м!..

– Взять их! – сквозь зубы приказал Огнедум своим охранникам.

– А подкрепление? – осведомился один из них.

– Судя по всему, подкрепление не придет, – сказал Огнедум.

– Луки бы сюда, – прищурился один из «факелов». – Мы б их враз сняли!

– Можно войти через здание и столкнуть их с карниза, – предложил второй. – Пока они тут выстроились, ровно на параде, мы их, как цыплят…

– Бом-м!.. Бом-м!..

– Быстрее! – крикнул Огнедум.

Оба «факела» бросились к зданию, где прикрывал своих товарищей граф Мирко. О дальнейшей судьбе огнедумовых охранников ничего не известно.

Восемь ударов. Девять.

Пан Борживой еле держался на карнизе. Стена словно выталкивала его грузное тело. Гловач кричал сквозь колокольный звон:

– Держитесь, мой добрый господин! Держитесь!

А в воздухе сверкали и переливались перья, взмахивали сильные золотые крылья, лирообразно развевался птичий хвост, сильные лапы с загнутыми когтями притягивались к пышному животу, а в вихре этого оперенного света мелькало узкое женское лицо с дикими глазами.

– Бом-м! – упал одиннадцатый удар.

– Людвиг! – во всю глотку закричал король Ольгерд. – Я здесь!

Огнедум повернулся к королю и безмолвно схватил его за горло.

В этот миг крошечное существо, отчаянно трепеща крылышками, слетело с карниза и всем тельцем ударило Огнедума в нос, а затем с победным кличем взмыло вверх и уселось на плечо мужчины в балахоне.

Из носа хлынула кровь. Ошеломленный, Огнедум выпустил Ольгерда.

Прозвучал последний, двенадцатый, удар колокола.

Поднялся ветер. У-у, какой это был сильный ветер! Везде он побывал, повсюду заглянул, сдул пыль с домов и клумб, проветрил головы горожан, вскипятил в колодцах стоячую воду, так что она вдруг наполнилась веселящими пузырьками, прогнал над городом быстрый дождик, чтобы умыть его, а потом, проделав все эти дела, вернулся на площадь и раздул полы длинного пальто у человека, который неведомо как появился на крыше ратуши прямо над часами.

Это был высокий человек в мятой черной шляпе и развевающемся пальто до пят. Больше ничего разглядеть было нельзя, потому что солнце светило ему в спину. Нависая над площадью, как туча, он начал смеяться, орать и палить из хлопушек, которые одну за другой выдергивал из-за пояса.

Едва только завидев эту странную фигуру, Огнедум, как ужаленный, отскочил от Ольгерда и заметался по площади. А человек на крыше размахивал руками и палил, целясь в энвольтатора. При каждом хлопке Огнедум чуть приседал и тоненько вскрикивал.

Тем временем фигуры Хоровода Любви одна за другой начали исчезать за второй дверцей.

В комнате с часовым механизмом царил прохладный полумрак. Свет проникал туда только через небольшие оконца сверху. Пахло свежим машинным маслом. И в этом полумраке трудились усердные колесики и шестеренки, старательно двигались разные там коленвалы – шур-шур! – и другие детали. Все они поскрипывали, покряхтывали, но работали исправно.

И точно так же начал покряхтывать, пробуждаясь, весь город. Одна кумушка у колодца, например, все еще скучно тянула про удачное замужество, а вторая вдруг возьми да скажи: «Свою голову тоже хорошо бы иметь на плечах!» – да и облей первую водой из кувшина! А на рынке в ответ на обычное «такую маркровь поискать» двухсотлетний покупатель с ужасом посмотрел на ссохшиеся комочки бывших овощей и спросил тихонечко: «Что это, а?» Продавец замолчал, перевел взгляд на свой товар и вдруг страшно закричал, прижав к ушам ладони. Неподалеку от казармы молочница внезапно дала боевому «факелу» крепкую затрещину и, грохоча деревянными башмаками, убежала. И такое творилось повсюду!

Среди «факелов» тоже забродили самые странные слухи. Открылось, что командир «Пламядышащего» покончил с собой. В предсмертной записке он обвинял себя в предательстве. Это произвело сильное впечатление на средний и младший командный состав, и каждый из офицеров, проходя мимо, плюнул на тело капитана. Командование принял на себя в этот трудный час младший лейтенант Отвага. Он приказал всему личному составу незамедлительно вернуться в казармы и занять там оборону. Нескольких наиболее надежных «факелов» отправил в город – сообщить остальным об отмене увольнительных и собрать данные об обстановке.

А обстановка с каждой минутой все ухудшалась. Время, которое простояло на месте двести тухлых лет, снова двинулось вперед своим обычным ходом. Улицы и площади, дома и лавки начали гудеть от множества растревоженных голосов. Люди узнавали друг друга и старые свои вещи, словно встречались после долгой разлуки. Многое, конечно, за эти годы сломалось или испортилось, а то и вовсе пропало – «факела» никогда не стеснялись брать себе приглянувшееся. Но хуже всего оказалось то, что во всем городе не нашлось ни крохи по-настоящему съестного, а каждый житель теперь ощущал невыносимый голод. Ели муку, которую находили в коробах, выгребали из буфетных окаменевшие корки. Иные счастливцы обнаруживали среди древних припасов сахарную голову и набрасывались на нее всей семьей. Младенцы надсаживались, требуя молока, и матери обманывали их, засовывая в разинутые рты свернутую мокрую тряпку. Один старичок, очнувшись от полунебытия в источенном муравьями кресле-качалке, увидел происходящее, что-то там такое внутри себя постиг и тотчас же умер. В другом семействе муж осознал, кем на самом деле является странная фигура, которая все эти двести лет зачем-то влезала в окно и направлялась в спальню жены, и встретил визитера ударом кочерги по голове. Словом, город разом весь вскипел.

Ольгерд провел рукой по лицу и почувствовал, что на щеках и подбородке чуть отросла щетина. Попробовал засмеяться – получилось. Откинул голову назад, подбоченился. Стал смотреть, как Огнедум зигзагами скачет по площади. В пивной горожане били ошеломленных «факелов».

И вот из здания ратуши выбежали участники Хоровода Любви и с ними молодой горец. Король повернулся к ним с ясной улыбкой. Марион наконец увидела его. Он оказался в точности таким, как расписывал ей Людвиг: добрым и величественным. Растерявшись в последний момент, Марион обернулась к сенешалю – за помощью. Тот взял ее за плечи и чуть подтолкнул вперед. Марион поняла: пора. Она отделилась от остальных и пошла через всю площадь – одна, к королю. И с каждым ее шагом он становился все милее сердцу.

Ольгерд смотрел на это чудо во все глаза. Поначалу он совершенно не понимал происходящего. Кровь шумела в жилах так, что даже треск хлопушек и вопли, доносящиеся из пивной, он слышал словно бы сквозь вату.

А потом он вдруг понял.

И протянул к ней руки.

Марион ошеломленно улыбнулась и побежала – побежала со всех ног! – да так и вбежала в эти долгожданные, в эти жаждущие объятия, и Ольгерд обхватил ее и склонился над ее макушкой.

– Я как в домике, – сообщила она, вертясь в кольце его рук.

Расстреляв последнюю хлопушку, человек на крыше взмахнул полами пальто и медленно слетел на мостовую. Он слегка присел, приземляясь, затем выпрямился и из-под сползающей на нос шляпы закричал:

– Эй, Огнедумка! Вот и я! Куда же ты удираешь?

Пронзительный голос Косорукого Кукольника (а это, конечно, был он) словно сдул Огнедума с площади. Энвольтатор бросился к ближайшему переулку, нырнул в подворотню и сгинул. Косорукий Кукольник досадливо плюнул ему вслед, а затем швырнул свою шляпу в воздух и повернулся к королю и Марион.

Но ничего сказать (или, может быть, свистнуть) он не успел. Марион с визгом повисла у него на шее, быстро целуя его щеку и ухо.

– Это еще что? – отбивался Косорукий Кукольник, отлепляя от своей шеи ее крепкие пальцы. – Прекрати! Отстань от меня, маленькая жаба!

Марион наконец выпустила его, вся красная.

– Ну и ненавидьте себе, пожалуйста! – казала она с вызовом. – Все равно, вы – милый и самый лучший! Вас хотела видеть фея Изола, кстати.

– «Кстати»! – фыркнул Косорукий Кукольник. – Феи всегда некстати!

Ольгерд подошел ближе и обнял Марион за талию. Его поражало, какой живой и теплой она была. А Марион сильно замахала остальным, крича:

– Он расколдовался! Бегите сюда!

И Людвиг с Гиацинтой помчались, держась за руки и подпрыгивая на бегу. Шелковый белый подол так и взлетал при каждом прыжке, так и развевался!

Подбежав, Людвиг выпустил руку невесты. Он тяжело дышал, глаза его блестели. Остановившись перед своим королем, Людвиг опустился на колено и склонил голову. Король тотчас наклонился и поднял его.

– О мой Людвиг! – молвил он растроганно. И прошептал сенешалю в самое ухо: – А у твоей невесты очень красивые ноги.

У Людвига потекли счастливые слезы. Он молча помотал головой, не зная, что и сказать, а потом чуть отстранился и снова взял Гиацинту за руку.

– Моя невеста, ваше величество, – представил он. – Гиацинта Гуннарсдоттир, дочь Кровавого Барона.

Гиацинта сперва чуть растерялась, а затем присела в очень низком реверансе.

– Вы очаровательны, сударыня, – произнес король. – Герцог Айзенвинтер – счастливец.

Не вставая, Гиацинта пролепетала снизу несколько невнятных слов о своем происхождении и о том, что ей хорошо понятны обязанности знатной дамы, после чего Людвиг ласково потянул ее за руку и отвел в сторону.

«Я была ужасна?» – шептала она сенешалю, а он в ответ только целовал ее глаза и губы.

Следующими приблизились к королю Штранден и лесная маркитантка.

– Позвольте также представить вам, ваше величество, – заговорил Людвиг, не выпуская Гиацинту из объятий, – Освальда фон Штрандена, философа, естествоиспытателя и ученого; с невестой.

Штранден и Мэгг Морриган переглянулись и низко поклонились королю.

– Могу ли я спросить о теме ваших философских изысканий? – обратился король к Штрандену.

– Теория и практика счастья, ваше величество, – отозвался тот.

– Надеюсь, вы найдете себе место при моем дворе, – любезно проговорил король. – У нас превосходная библиотека! – И тут он вздохнул полной грудью и, не выдерживая больше, закричал: – Ох, как же я счастлив, до чего же я счастлив, друзья мои!

Гловач сорвал с плеча лютню, наиграл несколько тактов плясовой, после чего, подпрыгнув и сделав в воздухе странное па, приземлился у ног короля и воздел лютню над головой.

– Лютнист Гловач, ваше величество! – закричал он. – Мы все тоже счастливы, ваше величество!

Он оглянулся на пана Борживоя. Старый толстый рыцарь медленно приблизился к Ольгерду и торжественно протянул ему свою саблю.

– Борживой из Сливиц, ваше королевское величество, – произнес он. – Я прошу вас и умоляю отныне считать меня своим человеком!

Король с радостью облобызал его и спросил:

– Любите ли вы турниры, любезный мой рыцарь?

– Больше всего на свете, – отдуваясь, произнес пан Борживой.

– А где мой спаситель? – спросил вдруг Ольгерд, озираясь по сторонам с улыбкой. – Где малютка-недомер, который так отважно стукнул Огнедума по носу?

– Он здесь, – отозвался брат Дубрава, выпуская эльфика из рукава.

Кандела подлетел к его величеству и уселся ему на руку.

– О прекрасный король! – заверещал он, разворачивая крылышки так, чтобы солнце играло на их разноцветных чешуйках. – Я слышал от добрых людей, что твой двор – приют всего изящного, и моя мечта – стать украшением твоего двора!

– Да будет так, – сказал король.

– И ты построишь для меня оранжерею? – жадно спросил Кандела. Он переместился по королевской руке поближе к королевскому уху и заговорил, торопясь: – Я хочу, чтоб побольше роз и азалий, ну там пара эдельвейсов – и никаких пчел! я их боюсь! – и чтобы два раза в день приходили красавцы и красавицы играть на лютне и арфе… И чтоб пели… Да, и еще клавикорды. На них чтоб тоже играли.

– Для тебя, мой любезный малютка, я все это сделаю, – обещал король.

Кандела всхлипнул с чувством. Брат Дубрава забрал его.

– С возвращением, король Ольгерд! – сказал брат Дубрава.

Король улыбнулся и ему.

Подошел Зимородок. Поклонился неловко и хмуро. Марион вдруг ужасно расстроилась из-за него.

– Это Зимородок! – заговорила она, обращаясь к королю. – Он самый умелый, самый смелый следопыт! Без него мы бы вообще все погибли.

Зимородок посмотрел на Марион неприязненно, как на чужую. Она громко разрыдалась. Не зная, как быть, Зимородок осторожно погладил будущую королеву по волосам. Ольгерд следил за ним настороженно.

– Ну что ты, Марион… – сказал Зимородок. – Все так хорошо получилось…

Марион безутешно замотала головой.

– А ты? – всхлипнула она. – А тебе нехорошо! Ты ведь хочешь удрать, да? Потихоньку? Уйти в леса и чтоб тебя там заели волки?

– Какая разница, – сказал Зимородок. – К жениху-то я тебя доставил, как уговаривались, а дальше – уж не твое дело…

– А я хочу, чтоб все были счастливы! Я хочу! – плакала Марион.

– Я счастлив, – заявил Зимородок, глядя вбок.

– Врешь! – вздохнула она.

Зимородок махнул рукой и поскорее отошел в сторону. Ольгерд наклонился к Марион.

– Все меня бросили, – бормотала она. – Сперва Людвиг, теперь Зимородок…

И тут из переулка выскочил граф Мирко. Никто и не заметил, как он отлучался с площади.

– Дядя! – закричал он, обращаясь к Ольгерду. – Проклятый Огнедум сбежал!

Да, Огнедум бежал. Подобрав полы длинной своей мантии, спотыкаясь, хватаясь руками за стены и углы домов, – он сломя голову мчался через город. Его гнал страх перед силами, которые он не сумел ни постичь, ни разрушить. Стены домов обжигали его пальцы, и булыжники мостовой, как пасти разозленных мопсов, кусали его за ноги. Высоко в небе над ним что-то злорадно каркало.

Но вот город остался позади. Кругом беглого властителя простирались теперь бескрайние леса. За Синей рекой высились неприветливые горы. Огнедум двинулся сквозь чащу, к последней реке Королевства – Желтой, в неизведанные дебри, где, по слухам, начиналось Великое Ничто и виден был край панциря Вселенской Черепахи. Горы надменно смотрели в спину бегущему энвольтатору.

Во рту у Огнедума горело. Жажда одолевала его, а стыд и ужас делали вкус изгнания нестерпимо горьким. Энвольтатора сильно мотало от дерева к дереву – лес словно решил избить его всеми встречными стволами, исхлестать всеми ветками, какие попадутся на пути.

Наконец Огнедум упал и обнаружил себя лежащим в сыром мху на болоте. Его борода погрузилась в лужицу темной воды.

– О! – вымолвил Огнедум, наклоняясь над водой, чтобы утолить наконец жажду. И тут же отпрянул, потому что вода обожгла его, а на темной блестящей поверхности появилось отражение Косорукого Кукольника. Он внимательно смотрел из-под мятой черной шляпы и дергал углами длинного рта.

– Учитель… – прошептал Огнедум.

– Это ты мне, что ли? – после паузы вопросил Косорукий Кукольник. – А? Кого ты назваешь учителем? Отвечай!

– Тебя! Тебя! – моляще вскрикнул Огнедум. – Спаси меня, учитель!

– Насколько я помню, ты меня оставил, – сказал Косорукий Кукольник. – Ты украл у меня запрещенные книги…

– Я жаждал познания! – сказал Огнедум.

– Ты их спер, грязная скотина! – заорал Косорукий Кукольник. – Ты их стырил!

– Проникновения в глубины истины… – бормотал Огнедум.

– Спер! Спер! Ворюга!

– Прости!.. – взвыл Огнедум.

Косорукий Кукольник придвинулся ближе, так что стало казаться, что еще немного – и его длинный нос высунется на поверхность, проткнув водную гладь.

– Я учил тебя делать игрушки, щенок, – с пугающим спокойствием заговорил Косорукий Кукольник. – Шить медвежат и белочек, мастерить куколок-принцесс, вырезать солдатиков. Но тебе показалось мало создавать красивые вещи, которые другие люди наполнят жизнью и радостью! Тебе захотелось творить живые существа! Чтобы эти существа признавали тебя своим создателем! Вот чего тебе захотелось! Ты знал, что это запрещено!

– Я знаю… – просипел Огнедум. – Я виноват! Прости же меня, учитель!

Вода забурлила, и отражение исчезло. Теперь перед носом Огнедума сидела на краю лужи сонная осенняя лягушка и с недоумением таращила круглые глаза. Затем она негодующе квакнула и одним прыжком куда-то удалилась.

Огнедум встал и, пошатываясь, побрел дальше. Чащоба поглотила его, и с тех пор никто и никогда ничего больше не слышал об Огнедуме Всесведущем.

В кризисной ситуации командование «факелами», расквартированными в столице, принял на себя младший лейтенант Отвага.

Ни о чем не было известно с полной достоверностью. Говорили, например, что несколько теней бывших ольгердовых лейб-гвардейцев случайно попали под реактив, выплеснутый из окна лаборатории, отчего возросли в гигантов нечеловеческой мощи, и вот от них-то вся угроза.

Говорили также, что у колобашек взорвался рудный газ непосредственно под замком, отчего погибло колб без счета, а в субстрате оказались чуждые элементы.

Вообще о субстрате разговоров было много. Доползали гадкие вести о том, что засланные диверсанты нарочно подлили туда горского самогона. Что там – с гнусной целью – топятся тени придворных. Что в однин из чанов великий Огнедум по рассеянности уронил кошку.

Тревожились об Огнедуме, поскольку он являлся отцом нации. Здесь предполагалось многообразно: что Огнедум в замке и в полной безопасности и что он в руках противника и в страшной опасности.

В три часа пополудни казармы наполнились гулким грохотом. Перетаскивали койки, разламывая их и баррикадируя проходы. Оборудовались укрытия для лучников на крыше. Голоса «факелов» перелетали через двор – в них звучала тревога.

– Властитель работает сейчас над секретным оружием.

– Из колб вот-вот выйдут свежие силы. Надо только дождаться.

– А капитан-то, предатель, – говорят, он продал горцам формулу субстрата…

– Этого не может быть. Формулы не существует. Властитель создал субстрат методом проб и ошибок.

– Еще как может! У всего есть формула – это новый научный факт.

– Отставить болтовню! Паникеров буду вешать!

Младший лейтенант Отвага ходит по казармам в развевающемся офицерском плаще, рот скособочен от ответственности, в глазах строгость, а под строгостью – растерянность. Не знает он, что ему надлежит в этой ситуации думать! Уставом не предусмотрено. Вестей нет – ни от властителя, ни из города. Но штурм казармы будет непременно, и кровопролитного сражения не избежать – вот и мечется Отвага, вот и взмахивает плащом, кричит хриплым голосом: «Здесь усилить! Тяни, тяни! Привяжи! Живей – враг ждать не станет!» А у самого в груди все так и обрывается: мальчишки, вчерашние «искры» – крови не знавшие, необстрелянные… Как с ними побеждать? Как? Он и сам, Отвага, в бою ни разу еще не был… А бунчук «Жженый», говорят, понес такие потери, что и возвращаться-то некому. Плохо, плохо дело. Страшно.

К вечеру обстановка изменилась, и произошло это вот каким, поначалу неприметным, образом. К Отваге доставили «факела», который кутался в плащ и не желал разговаривать с часовым, но требовал тотчас привести его к начальству. «Факел» этот был свой, из пятого взвода, знал сегодняшний пароль, а явился он из города. Он едва держался на ногах, и разило от него дрянной сивухой.

Отвага явился – перетянутый в талии, суровый. «Факел» пал на табурет, пьяно и мучительно замычав. Плащ свесился с него, распахнулся, открылась на одежде кровь.

– Ты ранен? – спросил младший лейтенант Отвага, не одобряя развязного поведения «факела».

Тот медленно поднял голову, посмотрел командиру прямо в глаза – и содрогнулся Отвага, потому что увидел в них совершенно трезвое, не оставляющее сомнений отчаяние.

– Ранен? – переспросил «факел». У него задергалась щека, и вдруг он, сотрясаясь всем телом, рассмеялся. – Да это кровь не моя!

– Чья же?

«Факел» поманил командира пальцем и прошептал в подставленное ухо:

– Одного портного!

Отвага отшатнулся так, словно его ужалили.

– Вы, кажется, изволите проявлять остроумие? – осведомился он холодно. – Могу только напомнить, что сейчас, когда Дело Огнедума в опасности, это неуместно. Взывать к вашей совести не стану – вы пьяны.

«Факел» захихикал ему в лицо.

– Я пьян? Да я трезвее вас, лейтенант! Говорю вам, это кровь подлеца из местных… Ножницами меня хотел…

– У теней нет крови, – сказал Отвага.

– Теперь есть. – «Факел» хохотал и хохотал и все не мог остановиться. – Потому что теперь они больше не тени… Очнитесь! Капитан «Пламядышащего» – не предатель! Он – герой! Он слишком хорошо знал, что такое офицерская честь!

Отвага снова наклонился к вестнику и, чем дольше тот шептал, тем больше росла ледяная глыба в груди младшего лейтенанта, и в конце концов он сам превратился в лед, а «факел», оглушенный спиртным, усталостью и горем, упал с табурета и заснул.

Было уже темно, и холодный ветер задувал во двор казармы с плаца, когда Отвага приказал запалить факелы и собрать весь личный состав во дворе. Знакомо рокотали в темноте сапоги, переговаривались голоса. Красноватый свет пламени, раздерганный порывами ветра, скакал по лицам. На середину двора вышел Отвага, и все замолчали. Он чувствовал на себе взгляды. Нет, то был единый ВЗГЛЯД. Ужасное величие момента гнуло младшего лейтенанта к земле. Отвага тихо прошелся перед строем. ВЗГЛЯД следовал за ним.

Остановившись у левого фланга, Отвага резко развернулся и спросил:

– Кто мы такие?

– Боевые «факела»! – после заученной паузы грянул молодцеватый хор.

– В чем наша жизнь?

– Дело Огнедума!

Отвага помолчал немного, а потом расставил ноги пошире и заорал:

– Так вот, дети мои, знайте, что никакие мы не «факела», а дерьмо, и дело наше – дерьмо, и вся эта война – одно сплошное дерьмо!

Распуганной стаей ворон сорвался и заметался общий крик:

– Позор!

– Честь!

– Смерть!

Отвага поднял руку, в которой оказалась труба, и медный голос прорезал какофонию воплей. Стало снова тихо. И эту ждущую тишину труба наполнила сигналом отступления. Затем Отвага опустил руку, облизал сведенные судорогой губы и повторил:

– Я сказал вам, что все мы – дерьмо, и готов повторить это тысячу раз! Кого мы готовимся защищать, дети мои, братья мои?

Теперь голоса звучали недружно, вразнобой:

– Огнедума!

– Властителя!

– Во дает!

– Мутант!

– Напился!

Выждав, Отвага закричал:

– Черта лысого! Нет никакого Огнедума! Фьють! Был да сплыл! Сбежал! Драпанул! Как последняя штафирка! Бросил нас умирать и сбежал! А тени воплотились! Ольгерд вернулся! Ясно вам? В лаборатории погром! Субстрат… – Тут голос Отваги сорвался, и младший лейтенант, выронив трубу, заплакал.

Но никого это уже не могло теперь удивить. Почему-то сразу стало понятно, что сообщенное Отвагой полностью соответствует действительности. Известие о трусливом и позорном бегстве Огнедума положило предел всем слухам и недомолвкам. Стройные ряды «факелов» смешались. Одни готовились умереть за честь в неравном бою, другие в тоске рвали с одежды нашивки. Отвага, не стесняясь слез, закричал снова:

– Как ваш последний командир приказываю: снять все знаки различия и уходить! Занимайте в городе пустые дома, смешивайтесь с населением! Присягайте Ольгерду и служите ему! У нас нет больше чести, нет больше Дела Огнедума – у нас осталась только наша жизнь, так проживем ее достойно! Разойдись!

Снова топот сапог, лязг железа, грохот. Разбирали баррикады у входа, перелезали через нагромождения коек и столов. «Факела» покидали казарму. Осталось только несколько, холодных и внешне спокойных.

– Иди, брат, – сказал один из них Отваге. – Твой долг выполнен – теперь мы выполним свой.

Отвага по очереди обнял их, ни о чем не спросил, легко перескочил через завал и исчез в темноте. Спустя четверть часа казармы были охвачены пожаром.

Держа Марион за руку, Ольгерд водил ее по всем-всем залам своего замка. Показал будуары и кордегардию, библиотеку и тронный зал, гардеробные, Золотой зал для танцев и маскарадов, Ореховую пиршественную, Палату Важных Совещаний, ротонду, комнату-обманку и многое другое.

Придворные то и дело попадались им навстречу, со слезами целовали руки короля и его невесты. Дамы обнимали Марион и нашептывали ей добрые пожелания.

Возле каждой колонны Ольгерд брал лицо Марион ладонями и целовал в лепечущие уста, а Марион жмурилась.

Согласно распоряжению короля, по всем кладовым замка разыскивались припасы. В кухне исходили паром гигантские котлы. Повсюду собирали и выносили скамьи и столы – его величество приказал накормить своих добрых подданных и выдать им также некоторое количество муки. Дамы спешно несли в общий сундук свои драгоценности, чтобы король мог закупить хлеб на нынешнюю зиму. Кроме того, нужно было помочь деревням, где, конечно же, нечего сеять. Охотники готовили луки и стрелы. Две бойкие субретки, распугав в сундуках моль, повытаскивали старые платья и принялись мастерить чучело Огнедума, которое предполагалось сжечь во время большого празднества и пира.

Брат Дубрава обосновался на стене замка – он смотрел на оживающий город. Кандела дремал, пригревшись у него за пазухой.

Со стороны Оранжерейной слободки тянуло дымом – там догорали казармы. Внизу звенело битое стекло – по приказу Ольгерда субстратная и лаборатория были уничтожены.

Штранден показывал Мэгг Морриган библиотеку, Людвиг знакомил Гиацинту с конюшней и псарней, Гловач листал перед паном Борживым папки с портретами фей. А Зимородок спал в тихой кладовой – впервые за долгое время спал спокойно, зная и во сне, что теперь ему можно опять заботиться только о самом себе.

Суета тем временем разрасталась. Уже начали собираться толпы женщин с очень голодными лицами. Они усаживались за пустые еще столы и ждали, провожая взглядом всех проходящих мимо.

В городе преследовали и истребляли гомункулусов. Один отряд «факелов» численностью в сорок человек, сохраняя боевой порядок, дошел до замка, и командир попросил встречи с королем Ольгердом, чтобы дать ему присягу на верность. Ждали с тревогой: каков еще этот король окажется? Топтались в кордегардии под хмурыми взглядами придворных кавалеров.

Король явился скоро. Выслушал рапорт. Велел принести чашу побольше и налить туда выпивки – любой. Хоть старого киселя. (Нашлось, впрочем, пиво.)

Высоко подняв над головой чашу, король сказал:

– Огнедум вас предал – я вас не предам!

И выпил с «факелами» круговую, а затем поцеловался с их командиром и касательно них распорядился для начала так:

– Чтоб бесчинств на празднике не творилось сверх обыкновенного, назначаю «факелов» на дежурство! А чтобы никто лишних вопросов не задавал, повелеваю им одеться в придворное платье и покрыть стриженые головы изящными шляпами!

Так, раздавая приказы, поцелуи и милости, непрерывно ходил король Ольгерд по своему замку и повсюду встречал он такие любезные ему лица слуг, лейб-гвардейцев, поваров и псарей.

А затем отправились они с Марион на гауптвахту, где обнаружили двух влюбленных, очень избитых, закованных в цепи. И король освободил их и принял от них присягу на верность, а затем посвятил их в рыцари.

Коротко говоря, в тот же день король Ольгерд Счастливый женился на Марион, его сенешаль Людвиг фон Айзенвинтер – на девице Гиацинте, философ Штранден – на Мэгг Морриган, Лихобор – на Лютояре, а придворная дама Лорелея Дратхаар из легкомыслия и добросердечия, а также и для равного счета, предложила себя в жены пану Борживою, и таким образом в Королевстве Пяти Рек сыграли сразу пять свадеб.

По первому снегу отправился обоз – закупать хлеб, и Зимородок взялся проводить его. Марион тепло простилась со следопытом и долго смотрела ему вслед из окна самой высокой башни замка. Скоро лес в теплом пушистом кружеве снега обступил Зимородка. Плащ из легкого меха обнимал его плечи, шапка с хвостом лиходея-волка нахлобучена по самые брови. Зимородок шагал и думал о «Придорожном Ките», где его встретят телячьими отбивными и пылающим глинтвейном, о Старине Зозуле, который так обрадуется табаку – подарку Ольгерда, а пуще того – известию о скором появлении Людвига во всей его первозданной красе и со сворой охотничьих собак, о Косоруком Кукольнике, который забрал у Марион тряпичного уродца и унес его в своей котомке, и о феях Смарагдового леса, и еще о многом… и о том, что теперь, если захочет, он всегда может найти себе дом в королевстве Ольгерда за Синей рекой.

2000 – 2003, Санкт-Петербург

Content

Елена Хаецкая
За синей рекой

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

1. Дочь Кровавого Барона

2. Дуб семейства Волькенштайн

3. Сливицкая жар-птица

4. Подземный чертог

5. Злоключения судебного исполнителя

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая