Евгений Сухов

Заговор русской принцессы

ЧАСТЬ 1 ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПРИКАЗ

Глава 1 ЦАРЕВНА СОФЬЯ

Сбросив с себя одеяло, Софья Алексеевна прошлепала босыми ногами к зеркалу. Почувствовала, как бесстыдником прошелся по икрам стылый ветер, беззастенчиво погладив разнеженную от тепла кожу. Зябко поежилась.

Зеркало, купленное еще государем Алексеем Михайловичем в подарок матушке, стояло на специальной подставке и было умело вправлено в резную дубовую раму, покрытую сусальным золотом. Покои царевны, и без того праздные, становились еще более изысканными.

Тощий старый швейцарец, продававший тогда в Немецкой слободе зеркала, утверждал, что доставлено оно было из Константинополя. Поверхность слегка потемнела от времени. Изъян особенно проявлялся в самом центре полотна, и Софье Алексеевне всякий раз приходилось немного отодвигаться в сторону, чтобы рассмотреть свое изображение.

Вскинув круглый подбородок, Софья с унынием отметила перемены, произошедшие за год: под шеей вдруг образовалась долгая глубокая морщина, искривляясь, она залезала на подбородок и рассекала щеку на две неровные части; веки потяжелели, как если бы налились свинцом, и приобрели темноватый цвет.

Невесело вздохнула.

У Софьи Алексеевны была крупная голова, очень напоминающая чугунок. Над верхней губой проступали редкие жесткие волосы. Тело было коротким, необъятной толщины. Приподняв сорочку, царевна посмотрела на свои ноги, торчавшие будто свиные обрубки. «Господи, — невольно поморщилась она, — и уродилась же такая краса!».

Взяв костяной большой гребень, Софья Алексеевна запустила его в спутанные волосья и едва не застонала от боли.

Интересно, где сейчас князь Василий Голицын?

Думы о князе просветлили лицо женщины, сделав его значительно милее. Пухлые щеки дрогнули в едва заметной улыбке, когда она вспомнила прикосновение его ласковых и одновременно сильных рук.

Челядь знала царевну Софью властной женщиной, лишенной каких бы то не было душевных проявлений, и наверняка они очень бы удивились, узнав о том, что за слова государыня шепчет Василию Голицыну, оставаясь с ним наедине.

Повернув голову, Софья Алексеевна заметила на правой щеке небольшой прыщик, потерла его пальцем. Следует показаться лекарям, а то раздует в пол-лица, тогда к боярам не выйти. Царевна болезненно поморщилась, когда подумала о том, что в сей момент князь наслаждается ласками благоверной и, вкладывая в голос весь свой гнев, подступивший к горлу, закричала:

— Пелагея!

На крик в покои вбежала худенькая боярышня.

— Я здесь, матушка.

— Где тебя носит?!

Взглянув на царевну, стоявшую в одном исподнем перед зеркалом, Пелагея невольно прикрыла лицо ладошкой, стараясь не шибко пялиться на срамоту.

— Ну, чего рот раззявила? Сорочку помоги надеть!

— Сейчас, матушка, — подскочила боярышня. — Вы вот рученьку сюда в рукав. Вот так, матушка.

Надев третью сорочку, Софья Алексеевна невольно фыркнула:

— Что, не нравятся мои телеса?

— Матушка, Софья Алексеевна, да как вы можете такое говорить! — яростно запротестовала боярышня, всплеснув для пущей убедительности руками.

Царевна лишь вздохнула.

— Да будет тебе! Мне тоже не нравится. А куда денешься? Поживешь с мое, так такое же пузо отрастишь.

Губы боярышни передернулись, выдавая брезгливость. В озороватых глаза так и читалось: «Уж мое-то пузо с твоим не сравнить!»

Повертевшись перед зеркалом, царевна уныло продолжила:

— Ведь я же с малолетства хворостиной была. Батюшка меня даже жердиной называл? Не веришь… Вот и мне более не верится. А теперь во как меня раздуло! — постучала Софья Алексеевна широкими ладонями по выпирающему животу.

— Худоба всегда от болезни, матушка, — убежденно заговорила боярышня, — а глядючи на вас, так сразу видно, что вы здоровьем пышете.

— Скажешь мне тоже, — отмахнулась Софья Алексеевна, но голос у царевны размяк; умеет боярышня настроение прибавить. — Ты мне вот какой кафтан принеси, Пелагея… Серебром обшитый, с малиновыми тесемками.

— В котором вы на Пасху были? — уточнила боярышня.

— Его.

— Да пояс широкий с яхонтовыми каменьями.

— Уже бегу, государыня, — легкой птахой упорхнула в соседнюю комнату боярышня.

Сегодня Софья не нравилась себе особенно. Лицо выглядело отечным. Государыня посуровела: что за дела, царевна проснулась, а ни одной боярыни рядышком нет! Ковш воды поднести некому!

— Лукерья… Парамоновна! — громко позвала Софья Алексеевна. — Долго мне ждать!

— Иду, государыня, иду! — послышался в сенях встревоженный голос ближней боярыни.

Сначала из-за двери послышались торопливые тяжеловатые шаги, а затем в сенях раздалось спешное дыхание, и в комнату влетела высокая боярыня в летнем кафтане с широкими рукавами. На худых плечах — меховая накидка. В противоположность государыне, Лукерья Парамоновна была необыкновенно тощей. Но держалась она прямо, подпирая высокой шапкой потолок. Лицо у Лукерьи Парамоновны выглядело безликим и бледным, каким может быть только луна, затянутая дымкой облаков. Но черные, чуть выпуклые глаза смотрели зорко, стараясь предугадать малейшее желание госпожи.

Лукерья Парамоновна была постельницей царевны: ей вменялось дежурить в опочивальне Софьи Алексеевны, подправлять подушку, подтягивать простынку, чтобы не сбивалась в складки, а уж если ноженька государыни выглядывала из под одеяла, так ее непременно следовало укрыть. Но чаще всего обязанность боярыни заключалась в том, чтобы поднести царевне прохладного кваску да убрать поутру переполненный горшок.

Нахмурив брови, Софья Алексеевна хотела уже было отругать ближнюю боярыню, но, натолкнувшись на заискивающий взгляд, только ворчливо буркнула:

— Где же тебя носит-то?

— В горле что-то запершило, матушка, — охотно отозвалась боярыня. — Ковшик наливки клюквенной испила. Кажись, прошло. — Восторженно всплеснув руками, беззастенчиво польстила: — Какая же ты красивая, Софья Алексеевна! Век живу, а вот такой красы сроду не видывала!

За что держала царевна подле себя нерадивую боярыню, так это за откровенную лесть. Как тут не поверить сладкоголосой! Иной раз глянешь на себя в зеркало и невольно подумается: а может, не столь дурна, как самой видится.

Но сей раз боярыня перестаралась; и в ее визгливом голосе прозвучали откровенно фальшивые интонации. Но гневиться Софье спозаранку не хотелось.

— Дуреха ты, Парамоновна, — примирительно произнесла царевна. — Какая же из меня краса, ежели на правой щеке прыщ выскочил. Глянька-ка!

Лукерья Парамоновна подалась вперед. Подслеповато прищурившись, посмотрела на лицо Софьи:

— Не видно, государыня.

— Да ты совсем слепая стала! О, как раздуть может! — надула Софья Алексеевна и без того толстые щеки.

— Да к тебе, государыня, никакая зараза не пристает, — поспешила убедить ближняя боярыня. — Уж как мы молимся за твое здравие!

— Хватит тебе разливаться! — прервала хвалебную речь государыня. — Давай пойдем в мыленку, авось, хворь и отступит.

— Как не пройти, Софья Алексеевна? У такой красавицы все пройдет! А я еще и на восковую фигурку для верности поплюю. Все как рукой снимет.

— Да куда же это бедовая боярышня-то подевалась? — посетовала царевна. — Я ведь ее за кафтаном отправила!

— Во дворе он висит, матушка, — влетела в комнату запыхавшаяся Пелагея. — Меховой воротник молью побило. Вот как перешью, государыня, так сразу и принесу.

Софья Алексеевна нахмурилась. День не задавался: мало того, что половину ночи промаялась от бессонницы, так под утро едва не скатилась с кровати, и, не окажись рядом верной боярыни, так и ходила бы сейчас с разбитым ликом.

— Пойдем в мыленку. Не забудь настой боярышника прихватить, — напомнила государыня, — дух дурной перебивает.

— Дворовые девки уже с утра растопили печь, холодной воды натаскали.

— А нечисть разогнали?

— А то как же! — почти обиделась боярыня. — Духовник твой приходил, матушка, с утра мыленку благовонным ладаном окурил.

Откушав пирогов с маком, Софья Алексеевна в сопровождении боярынь направилась в мыленку. Поспешая впереди государыни, Лукерья Парамоновна распахнула дверь. В нос ударил запах настоявшегося многотравья. Вдохнула царевна в себя сладковатый дух, а потом изрекла, перевалившись через низкий порожек:

— Покрепче махорки будет. До самого пуза пробрало. Ну чего, девки, окостенели?! — прикрикнула она на челядь. — Помогите государыне сорочку снять.

Подле раскаленной печи стояла стоведерная бочка для мытья, до самого верха наполненная теплой водой, а к ней для пущего удобства была приставлена скамеечка. На поверхности крохотными корабликами колыхались лепестки ромашки.

Вспорхнули девки веселой потревоженной стайкой, окружили государыню, щебеча что-то веселое, и разом потянули рубаху, едва не обрывая рукава.

— Исподнюю не тяните! — прикрикнула Софья на нерадивых. — Не нагишом же мне в мыленке шастать!

Оставшись в одном нательном, просыревшем от тяжелого пара, государыня выглядела теперь еще более тучной. Туловище казалось почти необъятным, а огромные перси свисали чуть ли не до пупа, делая царевну откровенно безобразной.

Дверь в баню приоткрылась, выстужая пар, и в проеме предстала Лукерья Парамоновна. Картинно сложив руки у подбородка, громко возликовала:

— Красота-то какая неописуемая, матушка! Свет еще такой не видывал!

— Да гоните в шею эту юродивую! — неожиданно прогневалась царевна.

Дверь мгновенно прикрылась, прихватив с собой заодно и клубы тяжелого пара. Царевна оглядела свои телеса: «А вдруг не врет старая!» И тут же поняла, что в очередной раз попалась на обыкновенную лесть.

— Пелагея! — позвала государыня.

— Да, матушка, — откликнулась боярышня, перебирая дубовые веники.

— Пороть бы вас надо, нерадивых, да уж больно жаль дурех эдаких! Ко мне бежать надо, а ты все с веником вошкаешься.

Подскочив к царевне, боярышня смиренно склонилась. И уже в который раз Софья Алексеевна позавидовала ее стройному гибкому стану.

— В чем ты виновата, девка, признавайся! — сурово допытывалась Софья.

Боярышня перепугалась не на шутку:

— Ни в чем, матушка.

— Тогда чего глаз на меня поднять не смеешь?

Боярышня приподняла красивую головку. Глаза лучились счастьем. Будет же какой-то дурень мять такую любаву ненаглядную!

— Ну чего стоишь? — нахмурилась царевна. — Зеркало неси. На красу хочу глянуть.

Колыхнув длинным подолом, девица выскочила из мыленки, впустив в помещение стылый воздух.

Мыленку Софья Алексеевна любила сызмальства. Посидишь в бочке с водицей по самое горлышко, попаришься с веничком, разопреешь как следует и отлипнет от души всякая дурная короста. И кажется, что далее заживешь как при папеньке с маменькой. Также беззаботно.

Девица принесла зеркало. Софья Алексеевна отерла ладонью гладкую от пара поверхность. Толстые губы широко растянулись в располагающей улыбке.

Глянулась!

На нее смотрело румяное помолодевшее лицо. «Эх, видел бы ее сейчас князь Василий Васильевич Голицын!» — подумалось в сердцах царевне. Так нет рядышком доброго молодца.

Тело царевны девки натерли лыковыми мочалками, для крепости ополоснули колодезной водой. А потом долго мяли кожу сильными пальцами, придавая ей должную упругость.

Помывшись, Софья Алексеевна переоделась во все лучшее, зная, что в сей час в Боярской думе ее дожидается князь Василий Голицын. При мысли о дражайшем сердцу Василии Васильевиче в груди сладенько защемило. Приятно было и то, что свой родительский долг князь не забывал и, оставаясь наедине с Софьей, частенько расспрашивал о сыне.

От князя Голицына Софья Алексеевна понесла уже второго сына. Первый очень напоминал Петра, был столь же долговязым и, видимо, оттого не особенно любимым, но зато младшенький уродился в отца. Взгляд у него был смышленый, проницательный, каким обычно взирает на собеседника Василий. Оставаясь у Софьи вечерять, он частенько брал младшего на руки; подержит малость, подкинет разок, да и передаст мамкам, смотревшим на боярина с умилением. И Софья Алексеевна не без злой ревности думала о том, что детей, нажитых от законной супружницы, он любил значительно больше. В какой-то момент ее лицо озарилось счастьем: «Вот если бы его супруга ушла в монастырь, вот тогда бы ничто не помешало нам быть вместе».

Софья Алексеевна вошла в Думу.

От прежнего местничества остались только длинные лавки, покрытые зеленым сукном, да большой трон, на котором прежде восседал Алексей Михайлович.

У решетчатого окошка, занавешенного бархатом, сидел Василий Васильевич Голицын.

Увидев вошедшею царевну, князь поднялся, покорно склонив голову в приветствии. Русского кафтана Василий Голицын не признавал, одевался в немецкие камзолы, которые очень шли к его худощавой подтянутой фигуре. Бороды тоже не носил, предпочитал усы — тоненькие, аккуратно подстриженные.

В комнату Софья Алексеевна ступила величаво, будто бы могучий корабль в гавань. Прошелестев тонкими шелками, присела рядышком с князем, мгновенно окутав его облаком благовония. Запершило у Василия Васильевича в носу, но ничего — удержался, не чихнул.

Некоторое время полюбовники сидели молчком, едва касаясь рукавами, не потому что нечего было сказать, а оттого, что складно на душе. Руки князя Василия Голицына успокоились на коленях. Ладони у него широкие, крепкие, красивые, на безымянном пальце — ненавистное обручальное колечко с изумрудом. Будто бы угадав мысли государыни, Василий Васильевич сжал пальцы в кулак, спрятав от взгляда Софьи кусочек золота.

— Свет мой батюшка, надежда моя, — протянула ласковым голосом Софья Алексеевна. — Я же тебя вчера ждала. Ты подумать обещал.

Пухлая рука государыни скользнула к ладони князя, а потом, словно устыдившись откровенности, остановилась, не добравшись до кончиков пальцев всего лишь на дюйм.

— Софья, мы уже говорили с тобой об этом, — устало протянул князь. — Не могу я оставить жену.

— Василий, — взмолилась царевна, — подумай, как мы бы с тобой жили счастливо, если бы были вместе…

— Мы с тобой и так вместе…

— Отправь ее в монастырь! А потом женись на мне. Государем всея Руси будешь!

— Не могу я супружницу отправить в монастырь. Пойми ты, Софья, жена она мне. Что люди на это скажут? А потом у нас ведь детишки подрастают, каково же им без матери будет?

Лицо государыни посуровело.

— А разве я тебе деток не нарожала? Разве они не твои?

Густые брови Софьи Алексеевны сомкнулись на переносице. Еще какую-то минуту назад она гляделась мягкой, как взбитая перина, и вот теперь черты разом погрубели, сделавшись почти мужскими. На выпуклых скулах проступили крупные родинки, заросшие черными неопрятными волосами.

Теперь понятно, почему челяди она внушала такой трепет. Смотреть на нее было страшно.

— Не о том ты говоришь, Софья, — покачал головой Василий Васильевич, стараясь сгладить неловкость.

— Чем же я тебе не люба?

— Люба ты мне, Софьюшка… Только ведь мы с Евдокией в церкви венчаны. Я клятву перед богом давал. Не могу я ее нарушить.

Полное лицо царевны разом размякло.

— И мне дашь. Всяк тебя батюшкой величать будет.

Василий Васильевич вздохнул:

— Да мне и без того хлопот хватает. А потом еще это… О государстве я думаю, ведь все на мне держится, за все я отвечаю. Ежели что не так пойдет… Тут вот как-то после вечерни посол голландский за Кокуй вышел, так у него кошель пограбили с серебром да порты сняли.

— Как же это он бесштанный до дому-то дотопал? — не то посочувствовала, не то съязвила государыня.

— А вот так и дотопал! Только потом разговоров на всю Москву было. Голландцы ко мне целой толпой заявились, требовали, чтобы разбойников разыскал.

— И ты что?

— И что мне объяснить? Говорю им, стрельцов пошлю, татей непременно отыщут. А сам думаю, пусть бы порадовался, что живота не лишили, а он о пропавшем серебре кручинится. Но разве только это! — почти в отчаянии воскликнул Василий Васильевич. — Всеми делами зараз заниматься приходиться: за государством смотри, жалобщиков и всяких ябедников принимай. Все ко мне идут! Ладно, чего уж об этом… Ты вот, говоришь, царем будь… Думаешь, легко это?

— Василий, я же не говорю, что легко, а только возможно, — взмолилась Софья. — Все в нашей власти. Нужен ты мне!

— А не думаешь о том, что братец твой младший подрастает? Не боишься, что может прийти время, когда он сам к тебе заявится и скажет, а не пора ли тебе, Софья, в монастырь? Дескать, вырос я уже, царем стал!

Дверь в Думу слегка приоткрылась, и в щель протиснулась остроносая физиономия ведуньи. Не далее как три дня назад она пообещала приготовить приворот на любовь, замешанный на курином помете. Государыне оставалось только вспрыснуть отвар в чай Голицыну, а там дождаться, пока он спечется и сам предложит Софье пойти под венец.

Старушечьи глаза подслеповато прищурились, пытаясь проникнуть в полумрак. Князь Голицын, распрямив спину, сидел сычом. Да и царевна пригорюнилась. Непохоже, чтобы между полюбовниками все как надо заладилось. Видать, куриный помет не столь ядреным оказался. Нужно будет на птичьем дворе подходящий подыскать.

Вздохнула старуха горестно и прикрыла за собой дверь, едва не прищемив хвост белому нахальному коту, пытавшемуся протиснуться в проем. Огромный, с пушистой шерстью, он важно прошел до середины комнаты, осмотрелся величаво и, развалившись, принялся лизать под хвостом.

— Молод он еще, — отмахнулась царевна.

— Это сейчас он молод, а что будет через годик, когда баловство закончится? — засомневался князь.

— Да у него в голове только баталии одни! Вот всех гусей на озере перепугал со своей флотилией. Теперь там даже карасей не наловишь.

— Что-то в твоем братце есть, — задумчиво протянул Василий Голицын. — Если голову где-нибудь в потешных бранях не сломит, то большим государем может стать. Как-то я мимо Преображенского села проезжал, так его потешные полки в это время крепость брали. И что ты думаешь… Твой братец впереди всех бежал, а еще саблей размахивал. От прочих солдат его и не отличишь. Так ему в горячке сражения даже по уху двинули. А он только кафтан отряхнул и далее помчался. А потом на крепость стал карабкаться. Шустрый он у тебя, раньше других залез.

— И голову не свернул? — с надеждой спросила царевна.

— Не свернул… Потом на самой стене побоище учинил. Трое детин его обступили, так он их как котят от себя расшвырял. Так что и силушкой Петр не обижен. А ведь Петр и вправду тебя с трона спихнет и с детьми твоими не посчитается.

Кот подправил помятую красоту и, выгнув спину, направился прямиком к Василию Васильевичу. Потерся белым бочком о шерстяные гольфы князя и, промурлыкав, запросился на колени. Князь осторожно отодвинул кота ногой, и тот, обиженно подняв хвост, прыгнул на руки государыни.

Вот где настоящее раздолье!

Потоптавшись на широких бедрах царевны, он вытянулся и сладко заурчал под широкой и мягкой ладонью. Короткие пальцы государыни зарылись в густую шерсть.

Царевна посуровела:

— Что же ты предлагаешь?

— Мое дело предупредить, а твое решать.

— Сама об этом думала не раз. Как-то нам избавиться от него нужно, — просто сказала Софья Алексеевна. — Если мы этого не сделаем, так он ни тебе, ни мне покоя не даст.

— Что же ты предлагаешь? Порешить его, что ли? — не сразу подобрал князь подходящее словцо.

Пальцы государыни сцепились, вырвав на загривке у кота волоски. Животное недовольно пискнуло и укоризненно взглянуло на Софью Алексеевну.

— А хоть бы и убить!

— Было у нас уже на Руси убийство, — горестно заметил князь. — До сих пор народ успокоить не можем.

— Сейчас все будет иначе, — заверила Софья. — Петр любит тушить огонь. Его легко убить во время одного из пожаров. Например, придавит горящая балка. Все будет напоминать несчастный случай.

— Если с Петром что-то случится в Москве, так тебя же первую и обвинят, Софья.

— Что же тогда нам остается? Ждать, пока он нам шею свернет? А ведь правильно ты говоришь! Так оно и будет! Мне тут сказывали, что Петр грозил мне. Говорил, что никогда стрелецкий бунт не забудет. Придет время, и он обязательно со мной поквитается.

Голицын поднял глаза на Софью. Лицо у государыни было не грубое. Ее можно даже назвать симпатичной, если бы не злые упрямые губы, что отобрали остатки очарования. От прежней девицы, которую он когда-то впервые познал в царском охотничьем доме, остались только глаза, продолжавшие смотреть на него, как и прежде, доверчиво и лукаво.

Василий Васильевич без конца сравнивал двух дорогих его сердцу женщин и неизменно отмечал, что внешностью Софья проигрывает его супруге Евдокии Ивановне Стрешневой, от которой он имел шестерых детей: четырех мальчиков и двух девочек. Тучная, лишенная напрочь какой бы то ни было осанки, царевна будто бы не шла, а перекатывалась, переставляя короткие ноги.

Для князя оставалось загадкой, почему эта женщина так долго удерживала его подле себя. Василию Васильевичу было с чем сравнивать, — за свою жизнь ему приходилось мять куда более обворожительные тела. Даже голос у царевны был низковатый, с заметной хрипотцой. А уж эта ее привычка жевать табак! Она просто выводила князя из себя.

И все-таки в Софье Алексеевне было немало такого, что отличало ее от прочих женщин: в первую очередь, прагматичный и гибкий ум. Это с лихвой компенсировало многие физические недостатки.

Князь Голицын любил царевну. Быть может, не с такой страстью, как супругу, не отдавая ей при этом всего себя, но вместе с тем Софья занимала в его душе огромную часть, и, лишись он всего этого, так наверняка почувствовал бы себя изрядно обделенным.

Сбросив кота с колен, Софья Алексеевна потянулась к табакерке. Кот перестал ее интересовать. Взяв толстыми пальцами щепотку табака, она положила ее за щеку.

— Чем же он еще занимается, кроме баталий?

— В Немецкой слободе пропадает, там у него приятели выискались.

— Я слышала, что у Петра появилась новая привязанность.

— Это правда, — согласился Голицын; в свите Петра Алексеевича у князя были свои люди, которые докладывали ему о каждом шаге царя. — Монахом он не живет. Сейчас у него немка Анна Монс. Лет пять назад она приехала в Москву из Вены.

— Чем же она занимается?

— Ее отец продает вина, да вот еще кренделя разные. А Анна Монс при нем.

— А вино вкусное? — неожиданно спросила царевна.

— Сладкое, — кивнул Василий Васильевич. Улыбнувшись, добавил: — Вот в этом вся причина. Производство вина у них семейное дело. Много лет этим занимаются — его отец, он сам и его братья.

— Как же они в Россию-то попали?

— Однажды его брат добавил в вино сахара, чего у них нельзя делать под страхом смертной казни. Вот ему и отрубили голову.

— Ужас-то какой! — вымолвила государыня.

— Стали преследовать всю семью, он вынужден был уехать в Россию.

— А девица-то хоть хороша? — неожиданно спросила царевна, просверлив полюбовника черными глазами.

Князь Василий Голицын видел австриячку дважды. Высокая, смуглая, худощавая и столь непохожая на всех русских женщин она невольно притягивала к себе заинтересованные мужские взгляды. Даже смотрела она иначе, чем русские бабы — открыто, с некоторым вызовом. Московитка при разговоре очи в землю потупит, а у этой лукавство так и брызжет, как будто бы на грех подбивает. И князь не однажды ловил себя на грешных мыслях: «Сграбастать бы такую любаву да в лесок!».

Так что Петру Алексеевичу можно было даже позавидовать.

Князь деланно нахмурился, стараясь не выдать распиравшего веселья нечаянной улыбкой, и проговорил, посмотрев на удаляющегося кота:

— Тощая больно. Не по мне!

Вот теперь можно было посмотреть на государыню. На лице царевны застыло удовлетворение. Не подвел полюбовничек!

— Хм… А Петру, значит, приглянулась?

Вновь Голицына одолело веселье, насилу справился: как же такая девка не понравится! Разодрал уста и смех, готовый уже было вырваться наружу, обратил в легкое покашливание.

— Кхм… Кхм, — задержал Василий Васильевич кулачок у рта. — Видать, приглянулась. А ему все бабы нравятся, — безнадежно махнул он рукой. — Ни одну мимо себя не пропускает.

— А есть среди них такие, которые могли Петру голову задурить? — неожиданно спросила царевна.

Всей Москве было известно, что, кроме баталий, Петра Алексеевича интересовали девицы. В иные времена государь напоминал кабана в период гона, и для него подчас не имело значения, какая именно барышня находится рядом, какого она сословия, а то и возраста. Подхватив ее за талию, он спешил уединиться в укромном уголке. Но никто не сомневался, что предпочтение Петр отдавал немкам. Вот потому и хаживал в Кокуй.

Поговаривали, что мимо себя царь не пропускал ни одну хорошенькую чужеземку.

Однако в нескончаемой череде его любовных побед особое место занимала одна девица — дочь булочника, француженка Жаклин. Доступная и легкомысленная, она сумела надолго вскружить самодержцу голову, всякий раз выуживая у него за грешную любовь горсти золотых монет. Петр Алексеевич настолько увлекся француженкой, что порой отменял намеченные потешные баталии только для того, чтобы провести с прелестницей часок наедине.

На какое-то время в объятиях любвеобильной француженки Петр Алексеевич позабыл даже про государевы дела, охладел к своим полкам.

Через какое-то время Жаклин исчезла.

И по Москве прошел слушок, что она уехала из Москвы с заезжим немецким купцом, но у Василия Васильевича имелись серьезные основания подозревать, что любвеобильную Жаклин «кухаркины дети» закопали где-то за пределами города, дабы не смущала она поносными речами Петра Алексеевича и не отваживала его от державных забот.

С того времени уже миновал почти год, но Петр Алексеевич продолжал тосковать о пропавшей Жаклин.

— Была одна француженка, — подумав, сказал князь.

— Кажется, ее звали Жаклин, — уточнила государыня.

И Василий Голицын в который раз убедился в том, что Софья Алексеевна зорко присматривала за братом. Мимо ее внимательных глаз не проскакивала ни одна его душевная привязанность. Наверняка в свите Петра Алексеевича царевна имела своих соглядатаев, которые докладывали о каждом его шаге. Недоверчивая по природе, Софья умело контролировала свою челядь. Василия Васильевича неожиданно обуял страх: а что если и за ним следят точно так же, как и за Петром!

А вдруг к исчезновению Жаклин причастна сама царевна? Закопали стрельцы несчастную девку где-нибудь за посадами по приказу государыни, чтобы братцу досадить, а теперь она от удивления бровями водит.

Князя Голицына передернуло от дурного предчувствия. Месяц назад Василий Васильевич сошелся с красивой двадцатилетней стрелецкой вдовой из Пыжевской слободы. Грешными делами они занимались в дачном царском домике на берегу Яузы. Свою шальную и нечаянную привязанность князь скрывал от всех и всегда с нетерпением дожидался того часа, когда мог бы сполна насладиться красивым телом. Но теперь Василий подумал, что его сердечная тайна давно уже известна царевне. Наверное, о каждом его свиданье с красивой вдовой Софье докладывают кравчие.

А что если однажды он не застанет вдову? И при следующей встрече Софья будет недоуменно поднимать широкие брови и сетовать на скверное настроение князя? Такие женщины могут смириться с присутствием жены, но не простят очередной привязанности на стороне.

— Вот что я тебе хочу сказать, князь. Нам нужно отыскать такую же женщину, как эта Жаклин. Она была миленькой девушкой, но глуповатой.

От Василия Васильевича не укрылось то, что Софья говорила о француженке в прошедшем времени.

— А нам нужна такая, чтобы Петр от любви к ней голову потерял. А вот когда она уедет за границу, то Петр должен поволочиться за ней, — Софья сделалась задумчивой. Казалось, что ее одолевают сомнения. Широкий выпуклый лоб разделила глубокая складка — Софья Алексеевна приняла решение:

— И вот когда Петр окажется там, тогда его можно и порешить.

Последние слова царевна произнесла спокойно, как если бы ежедневно выносила приговоры.

— И какая же это должна быть девица? — спросил Голицын, стараясь не выдать своего волнения.

— Желательно, чтобы шведка, — так же просто отвечала Софья Алексеевна.

По тому, с какой интонацией царевна вела разговор, было понятно, что эта мысль пришла к ней не сейчас. Свой план Софья, конечно, вынашивала давно, как заботливая мать созревающий плод. Вот и проговорилась! А теперь решила рассказать: ну-ка, глянь, князь, что из этого может выйти!

Поободрав коготками зеленую ткань, кот расположился на широкой лавке. Еще совсем недавно на ней сиживали ближние бояре с князьями и рвали друг другу бороды за честь находиться рядом с государем всея Руси. А теперь запылившаяся лавка выглядела сиротливо и была нужна разве для того, чтобы дворцовый кот мог прилизать здесь свою красоту.

— Почему именно шведка? — не удержался от вопроса Голицын, посмотрев на государыню.

Василию Васильевичу очень хотелось прочитать на лице Софьи нечто, похожее на сомнение, или хотя бы увидеть душевную сумятицу, но его встретил прямой и жесткий взгляд. Теперь подле него была не женщина, стонущая под беззастенчивыми мужскими ласками, а твердая правительница земли Русской, собиравшаяся крепко держать в руках власть и не желавшая делить ее даже с братом.

— Я изучила слабости Петра, — глуховато произнесла Софья. — Внешне шведки как раз такие, каких любит мой разлюбезный братец. Но самое главное — они до сих пор не могут забыть поход моего батюшки на Ригу. Так что сумеют найти способ отыграться на русском царе!

Голицын сделался мрачным. Следовало отговорить царевну от этой затеи, но как это сделать, князь не знал.

— Что же ты предлагаешь? Отправить Петра в Стокгольм и там его убить? Но если русский царь будет умерщвлен на территории Швеции, то возникнет политический скандал, — Голицын постарался придать своему голосу как можно больше убедительности. — Мы не сможем оставить такое преступление безнаказанным. Будет война! А у шведов сейчас самая сильная армия в Европе.

Софья улыбнулась:

— Кто тебе сказал, князь, что Петр погибнет на территории Швеции? Петра можно, например, убить в Кенигсберге или в Германии. Надо отыскать женщину, за которой он будет волочиться по всей Европе. У тебя есть на примете такая?

Сейчас Софья Алексеевна выглядела на редкость некрасивой, почти уродливой, но князь уже в который раз подумал о том, что ее блистательный ум скрыт под невыразительной оболочкой. А как известно, острый разум обращает на себя внимание не меньше, чем телесные изъяны.

И что самое скверное, царевна не могла не знать о его любовной связи, которую князь завел в Риге.

* * *

После смерти своей первой жены Федосьи Васильевны Долгорукой, чтобы хоть как-то заглушить навалившееся горе, князь Голицын напросился послом в Стокгольм для закрепления «вечного мира» со Швецией. Лучшей кандидатуры, чем он, трудно было придумать. Получивший блестящее домашнее образование князь отлично говорил по-немецки и по-гречески, превосходно знал латынь. Иностранцы, служившие в России, в лице князя Голицына видели своего единомышленника. В его доме, обставленном по последней европейской моде, они всегда могли рассчитывать на самый радушный прием.

Уже на третий день пребывания в Риге Голицын оказался за одним столом с очаровательной восемнадцатилетней графиней, сумевшей увлечь князя с первой же минуты общения. Позабыв про расставленные деликатесы, Василий Васильевич бестолково пялился на крохотную «мушку» на ее высокой левой груди. Ему ли не знать, человеку, выросшему на европейской культуре, что черненькая «мушка», приклеенная недалеко от соска, была ничем иным, как приглашением на тайное свидание?!

Василий Голицын растерянно слушал молодую графиню и так же невпопад отвечал, думая о предстоящем рандеву. И только когда она неожиданно заторопилась, кокетливо улыбнувшись на прощанье, князь шепнул, что будет с нетерпением ожидать ее в номере гостиницы.

Графиня пришла ближе к полуночи. Молодая. Таинственная. Красивая.

Голицын чуть не задушил ее в своих объятиях, когда она перешагнула его гостиничный номер.

Слегка отстранившись, графиня сдержанно произнесла с полуулыбкой:

— Князь, вы не даете снять мне корсет. Если я этого не сделаю, то это обстоятельство очень осложнит наше… дальнейшее общение.

Как ни была хитра на постельные выдумки покойная Федосья Васильевна, но до графини Корф ей было далеко. Перепоручив все свои дела окольничему Адашеву, князь так и провалялся с ней в постели всю посольскую миссию. И даже уехав из Риги, долго не мог позабыть гибкое и молодое тело графини Корф.

Свою встречу с графиней Василий Васильевич воспринимал как счастливый случай, подаренный ему проведением, и только много позже один из приближенных шведского короля сообщил ему о том, что молодая дама являлась лучшим агентом военного министра.

Вот такая женщина, столь же умная, как и царевна Софья, с внешностью античной богини, вполне могла всецело увлечь молодого Петра.

Вернувшись с посольством в Москву, Василий Васильевич некоторое время ходил как очумелый, не в силах разобраться в самом себе: не то от нежданного вдовства, не то от шальной иноземной любви. Именно в сей период между ним и царевной и произошла приязнь. Испугавшись нежданного признания государыни, князь Голицын шарахнулся в другую сторону и женился во второй раз на Евдокии Ивановне Стрешневой, которая через год разродилась первенцем.

* * *

— Есть на примете такая женщина. Ее зовут графиня Корф, — разорвал наконец князь Голицын затянувшееся молчание. — Она проживает в Стокгольме и считается доверенной персоной самого короля.

— Что она за женщина? — по-деловому спросила Софья Алексеевна.

— Хм… Даже как-то сложно сразу сказать. Во-первых, необычайно умна, во-вторых, образована, в третьих, очень красива. Но самое главное — такая женщина способна увлечь даже самого искушенного мужчину, а влюбить в себя Петра Алексеевича для нее будет и вовсе пустяшной забавой.

— Ты с ней знаком? — в голосе государыни прозвучал холодок.

Вот когда не следует сдерживать ликование. Широкая улыбка разодрала рот князя, обнажив крепкие белые зубы.

— А ведь ты ревнуешь, Софья…

— Вовсе нет, — без должной уверенности произнесла царевна.

— Мне ее показал человек, с которым она провела всего лишь одну ночь. Он выложил за ее любовь, кроме целого состояния, еще и державные секреты. Графиня сумела выпотрошить из него все государственные тайны, за что впоследствии он был отлучен от королевского двора.

Брови Софьи Алексеевны изогнулись.

— Вот как… И что же это был за человек?

— Двоюродный брат курфюрста Саксонии.

Выпуклое чело собралось в три продольные складки.

— Дорого стоят услуги такой женщины? — осторожно поинтересовалась государыня.

— Разумеется.

— Ради задуманного я готова пожертвовать батюшкиными драгоценностями.

— Думаю, что фамильное золото продавать не придется. У меня при дворе Карла ХП есть свой человек. Я спишусь с ним завтра же, а там как господь рассудит, — успокоил государыню Василий Васильевич.

— Как зовут этого человека?

— Граф Йонссон, — после некоторого раздумья отвечал князь.

Глава 2 НЕПУТЕВЫЙ СУПРУГ

Окруженная мамками да боярышнями государыня Евдокия Федоровна плела кружева, посматривая иной раз в запотевшее оконце: а не появится ли Петр? Узор не поддавался, белая шелковая нить то и дело слетала с пальца, от чего царица только вздыхала, думая о сокровенном. Девки, сидевшие молчком, затянули было песню, но, натолкнувшись на скорбный взгляд царицы, сбились с такта и умолкли, не допев куплета. Негромко, стараясь не нарушить воцарившегося затишья, лишь иной раз переговаривались короткими фразами.

Вечерело.

Дворец утопал в сумерках. Время было собираться на молитву, но Евдокия Федоровна не торопилась.

— И что же ему на месте-то не сидится! — в сердцах воскликнула она, невесть к кому обращаясь.

Две боярыни, сидевшие рядом, согласно закивали. Дело ясное: государыня молвила о Петре Алексеевиче, проводившем время вдали от царского дворца.

— Видно, такой он уродился, — отвечала старшая из боярынь Марфа Михайловна Нарышкина, старуха лет семидесяти, со сморщенным темно-желтым восковым лицом. Нарышкины ближе других боярских родов стояли к Лопухиным, а потому место рядом с царицей она занимала по праву. — А ты бы ему внушение сделала, напомнила бы, как при отцах наших поживали. Глядишь, он и образумится.

Заброшенная было петля сорвалась с ногтя, и заточенный конец спицы слегка оцарапал кожу. Болезненно поморщившись, Евдокия произнесла:

— Да сколько же ему напоминать, Марфа Михайловна! Только об этом и говорю, а он опять за свое. Думала, что хоть после рождения Алексея угомонится, дома почаще бывать станет, а он помиловался с чадом недельку и опять по своим делам ускакал.

Боярышни притихли, слушая сердечный разговор царицы с ближней боярыней. Ох, несладко приходится горемычной! Бабья доля, одним словом. Ей все едино, кто перед ней: государыня или крестьянка.

— Непутевый он у тебя. Попривыкнуть бы тебе надобно.

— Непутевый, — легко согласилась Евдокия Федоровна, — вот только никак не могу к этому привыкнуть. На ту пятницу вместе завтракали, Петруша даже потрохов куриных попросил. А потом приголубил меня, лапушкой назвал, в щеки трижды поцеловал. Думала, что образумился, забыл про свои потехи, а он опять за свое взялся, теперь нептуновые сражения на озере устраивает.

— Нептуновые сражения это что! — произнесла другая боярыня, Анна Кирилловна Голицына, высокая еще не старая женщина. Лицо круглое, с махонькими ямочками на пухлых щеках, даже распашная ферязь не могла скрыть высоко поднятой груди. Положив на колени кружева, махнула ладошками: — Тут Петр фейерверки запускал, так три дома спалил дотла, а потом сам их и тушил, как угорелый! Даже переодеваться не стал, так чумазым да драным по Москве расхаживал. От него даже торговки шарахались, за чумного принимали. Чудной у нас государь, не бывало у нас прежде таких.

Евдокия скорбела об умершем сыне:

— Если бы не его забавы, так может быть и младшенький наш сынок, Сашенька, был бы жив. Не досмотрели!

— Приворожить тебе его надо, Авдотьюшка, — склонившись к ней, нашептала Марфа Михайловна, — я тебе тут зелье одно сготовлю приворотное. Как только его государь отведает, так он все свои забавы позабудет.

Боярыня Нарышкина была одной из немногих, называющих царицу прежним именем, какое она имела до замужества. Если и гневалась Евдокия, так только для виду; ежели не замечать, так весь двор начнет ее по-старому величать. А ведь не подобает — с новым именем для нее началась и новая жизнь.

Брови царицы гневно изогнулись и, встретившись у переносицы, сломались в кривую линию. Она нахмурилась всерьез:

— Марфа Михайловна, сколько раз я тебе говорила, что я теперь не Авдотья, а Евдокия! Авдотьей я в девках была, а теперь я царица и имечко мое поменялось. Так что зови, как положено. Или ты порчу на меня навести хочешь?

Голова старухи затряслась от усердия:

— Бес меня попутал, матушка Евдокия Федоровна. Это я все по своему скудоумию запомнить не могу! Не голова у меня, а дырявое решето! Все наружу выскакивает, ничего не держит…

— Уж, ты постарайся, Марфа Михайловна. Эдак меня каждая девка начнет называть.

— Ты послушай меня, что я тебе скажу, — все тем же заговорщицким голосом продолжала старуха. Кружевное плетение было отложено за ненадобностью в сторону и на потеху крупному белому котенку. Потрепав оброненный клубок, он разлегся на ковре, сладенько сощурившись. — А только я верное средство знаю, ни один отрок против него не устоял. Дьякона Лопухина знаешь?

— Это тот, что с Благовещенского собора? — заинтересовалась Евдокия.

— Он самый, матушка, — обрадованно воскликнула старуха.

— Кто же не знает этого горького пропойцу? — подивилась царица. — Дай ему волю, так он последние порты пропьет. Как его еще батюшка Анисим при соборе держит!

— Так вот я тебе скажу, голубица моя сердешная Евдокия Федоровна, — страстно нашептывала старица, подавшись вперед. Лицо ее напоминало печеную репу. Глубокие морщины густо покрывали пожелтевшую от старости кожу, и невозможно было понять, какие чувства скрываются за пластами времени. От старухи пахло прелым луком, и Евдокия невольно поморщилась, сдерживая неприязнь. — Как только я ему порошок в гречневую кашу сыпанула, так он все свое пьяное зелье позабыл. Даже на баб не смотрит. А тебе, родимая, я такое присоветую, что он все свое баловство позабудет, только на тебя, родимую, и будет глядеть.

— А ты послушай ее, государыня, — встряла в разговор Анна Кирилловна. — Боярыня дело говорит.

В крупных глазах Евдокии вспыхнул интерес. Повернувшись к боярышням, открывшим рты от любопытства, она прикрикнула:

— А ну, боярышни, подите прочь! Мне с мамками переговорить нужно.

Забрав рукоделие, боярышни проворно просочились в коридор.

— Что же это за средство такое приворотное? — спросила государыня, когда за последней девицей закрылась дверь.

— Порошок высушенной жабы, — неожиданно горячо заговорила старуха, продолжая дышать в лицо сопрелым луком. — Я его со шкурой медянки смешала, а потом уголька в него добавила.

— И что же я со всем этим добром делать буду? — рассеянно спросила Евдокия Федоровна.

— Ты снадобье в кашку сыпани, государыня.

— И много?

— Самую малость. Пару щепоток. Как Петр Алексеевич проглотит, так он, кроме тебя, ни о чем более думать не станет, — убежденно заверила старуха.

— А если заприметит? — засомневалась царица.

— Да где же ему заприметить-то! — запротестовала Марфа Михайловна. — У нашего царя в главе только одни корабли да пушки! Вон какую грязищу со дна озера поднял. Всех рыб перепугал! Тут бабы как-то белье хотели ополоскать, так только в тине перепачкались.

— А если все-таки заприметит?

— Ну ежели… — задумалась старуха. — Тогда нас обоих со света сживет…

— Ой, что же мне тогда делать! — бессильно всплеснула руками царица.

— А ты, матушка, похитрее будь, — беззубый рот яростно зашевелился. В самых уголках стал виден желтоватый налет, оставленный от проглоченной пищи. — С лаской к нему подойди. Кушанье в светелке приготовь, а когда он отвернется, так ты ему щепотку и брось, а потом перемешай. Можно даже маслица добавить для вкуса, авось и не заметит. Часу не пройдет, как он пуще всякой собачонки за тобой бегать примется.

Боярыня была неприятной. Вместо кафтана с ферязью она предпочитала одеваться в старое черное платье, доставшееся ей от прабабки, но в искусстве волхвования она была непревзойденной мастерицей. С ее помощью опоили царицу Наталью Кирилловну, когда та наведалась в дом Лопухиных на Пасху. В настольном куличе был упрятан приворот на скорую свадебку, а еще через месяц он облюбовала дочь стрелецкого головы Иллариона Аврамовича Лопухина в качестве невесты для царствующего сына.

С этого дня Марфа Михайловна Нарышкина находилась в доме Лопухиных на особом положении, потеснив прочих стариц. И даже мамки государыни посматривали на нее со страхом, опасаясь, что та может сжить их со света.

Царица всхлипнула:

— Да вот только как же я заманю его, окаянного, если он на меня совсем глядеть перестал! Говорят, что девка у него в Кокуе объявилась. Немка! Если бы я до нее добралась, так все волосья повыдергивала! — яростно сжала пальцы в кулаки царица.

— Повыдергаешь еще, Евдокия Федоровна, — смиренно пообещала боярыня. — Только выждать малость нужно… Так что с порошком-то делать? — с надеждой спросила боярыня, заискивающе заглядывая в лицо царицы.

Взяв рукоделье, царица накинула петельку, потом еще одну. Узор выходил ладным.

— Хорошо… Принеси своего порошку, — сдалась Евдокия. — А теперь иди, рукодельем займусь.

Сморщенная, маленькая, в черном платье и длинном платке, который почти скрывал ее лицо, боярыня внушала суеверное чувство всякому, кто видел ее щуплую фигуру, шныряющую по дворцу. А рука невольно тянулась к голове, чтобы спешно осенить себя крестным знамением.

— Чудо, а не зелье! — хвасталась старуха, шамкая беззубым ртом. — Кого угодно может отвадить, а кого угодно приворожить. — В ее глазах сверкнула какая-то бесовская искорка. Прожила она на белом свете немало лет, а оттого верилось, что в ее душе угнездилось немало тайн. — Приглянись мне какой-нибудь молодец, так я бы и сама такое средство ему сыпанула. Хе-хе-хе!

— Чего ты болтаешь такое, старая! — воскликнула возмущенно Евдокия. — Тебе бы о душе подумать, а ты о том же… Ладно, ступайте, боярыни, будете нужны, позову!

Поднявшись, Марфа Михайловна еще более сгорбилась, едва ли не касаясь челом пола. Вяло передвигая ногами, прошаркала до самого порога и, шагнув в сумрак коридора, будто бы сгинула.

Ближняя боярыня Анна Кирилловна встала с лавки без спешки, распрямив горделивую спину, и, отвесив царице большой поклон, широким шагом заторопилась из горницы.

Кроме двух десяток мамок, без которых царица не смела бы сделать и шагу, во дворце приютилось полсотни калек и юродивых, живших подношениями. Для государевой забавы в комнатах обитало еще три дюжины карликов и кормилиц. С наступлением сумерек они выползали из всех щелей и, нацепив ужасные хари, забавлялись, пугали обитателей дворца.

За дверью послышался какой-то неясный шорох. Наверное, окаянные готовились к ночным представлениям. Неделю назад любимый карлик государя Карлуша (названный так Петром в насмешку над шведским королем Карлом), обрядившись в бесноватого, едва ли не до смерти перепугал боярыню Плещееву. Неделю на потеху карлику старуху отпаивали настоем ромашки, и теперь Карлушу иначе как окаянным она более не называла.

Широко распахнув дверь, государыня шугнула расшалившихся юродивых:

— А ну пошли отсюда, бестии! Петра Алексеевича на вас нет, уж он бы вам задал жару! Чтобы я вас более не слышала!

Угроза подействовала. Юродивые мгновенно разбежались по коридорам.

Вернувшись в светлицу, Евдокия заперла дверь на щеколду и быстрым шагом направилась в угол комнаты. Помедлив малость, царица перекрестилась, после чего, набравшись решимости, откинула со стены парчу, под которой оказалась небольшая потайная чугунная дверь. Достала длинный ключ, вставила его в замочную скважину и потянула на себя дверь. Пламя свечей колыхнулось, залив мерцающим светом темноту коридора, узкую винтовую лестницу, круто сбегающую вниз. Всмотревшись в полумрак, царица распознала у самой стены знакомый силуэт и, придав голосу решимости, негромко произнесла:

— Проходи, Степан.

В комнату, сорвав с головы шапку, почтительно согнувшись, вошел молодой человек с ухоженной, короткостриженой бородой.

— Не побеспокоил, государыня? — озабоченно спросил гость, перебирая длинными гибкими пальцами горланную шапку.

— Я тебя ждала. Чего не постучал?

— Оно, конечно, так, — неловко произнес Степан, не смея взглянуть в лицо Евдокии. — А только голоса в светлице были слышны, вот я и затаился.

— Боярыни у меня были, рукоделием занимались. Как там Петр Алексеевич? — нетерпеливо спросил царица, приподняв красивое лицо.

Пересилил себя окольничий, посмотрел на государыню. И тут же обмер от накатившего чувства. Перед ним была не прежняя пятнадцатилетняя девица, прыткая, как егоза, с острыми занозистыми коленками, какую, ради баловства, он тискал в березовом лесу, а тридцатилетняя женщина, вошедшая в расцвет своей красоты: правильный овал лица, аккуратно очерченный закругленный подбородок с небольшой ямкой в самой середине, прямой тонкий нос, разделявший необыкновенно выразительные глаза.

Теперь в ее внешности не осталось ничего от той девчонки в длинном сарафане с толстой косой пшеничного цвета. Это была властная государыня Евдокия, не умеющая прощать нанесенных обид. В груди окольничего, пробив наслоения прожитых лет, вспыхнула искорка прежней приязни, да так и угасла под суровым взором царицы. Из прежнего дружка он превратился в преданного слугу, готового исполнить самый лихой наказ.

Светелка Евдокии Федоровны была небольшой — всего-то четыре узеньких оконца, больше напоминающих бойницы. Сквозь них робко пробивался сумрак. Бесстыдно заглянула в светлицу темно-желтым краешком луна и сгинула среди кучевых облаков. Стены и потолок обиты ярким шелком, цветастой парчой, на полу-толстые ковры. У окна две лавки с пуховыми подушками, у небольшого стола — три табурета, обитых парчой.

Окольничий Степан Григорьевич Глебов являлся одним из немногих людей во всей державе, кто видел лицо царицы. А все потому, что в ребячью пору их дворы располагались по соседству и, не ведая греха, он мог побаловаться с соседкой на траве в самую Купалу. Кто же мог тогда предположить, что длинноногая Авдотья, дочь простоватого окольничего Иллариона Абросимовича Лопухина, взлетит лебедушкой! Да столь высоко, что и в глазки-то ее ясные смотреть теперь боязно…

Дождавшись, пока государыня сядет за стол, Степан Григорьевич аккуратно присел на краешек табурета. Следовало бы не пялиться на Евдокию столь откровенно и рассказать о делах, опустив при этом горячий взор, но Степану не терпелось посмотреть на крохотную родинку на самом подбородке государыни. Не исчезла ли.

Глянул и тотчас уставил страстный взор в стол.

— Ныне Петру не до баловства, государыня, — негромко заговорил Глебов, понемногу справляясь с накатившими чувствами. — Крепость в Преображенском он отдал в приказы. Там дьяки заседают.

— Вот это новость! — подивилась Евдокия. — Выходит, дошли мои молитвы, домой возвращается!

— Не знаю, как тебе и сказать, государыня, — понуро протянул окольничий.

Взгляд окольничего воровато скользнул по фигуре царицы. На Евдокии Федоровне было пять платьев, напрочь скрывающие ее прелести. Одежда делала государыню полноватой, но Степан знал, что это не так, а его пальцы до сих пор помнили прикосновение каждого ее овала, словно продолжали хранить тепло богатого тела.

— Говори, как есть, — сурово потребовала Евдокия Федоровна, — не девка уже, как-нибудь переживу.

— Ну, коли так… За последние два месяца у государя было с десяток жен.

Государыня попыталась остаться равнодушной. Выдавали только ресницы, предательски дрогнувшие:

— Вот как. И кто же это такие?

Степан Григорьевич выдохнул:

— Все девки с Кокуя, государыня.

Мех горностая, оторочивший кафтан Евдокии Федоровны, слегка заискрился, выдавая ее глубокое дыхание.

— А русские бабы, значит, ему уже не подходят?

«Уж не шутит ли государыня?» — внимательно посмотрел Глебов на царицу.

— На русских девок он и не смотрит, государыня. Говорит, что немки послаще будут.

— У Петра и до меня немало девок было, — негромко заметила Евдокия Федоровна, — но только не соперницы они мне! — Подбородок горделиво приподнялся. — Одно дело девки шалые, а другое — государыня всея Руси! Как перебесится, так в семью вернется. Здесь у него наследник подрастает, царевич Алексей!

Окольничий постарался остаться невозмутимым: чем больше он узнавал женщин, тем сильнее склонялся к мысли, что между самой простой торговкой и государыней всея Руси не существует значительной разницы.

— А если не вернется, Евдокия Федоровна? А ежели у него там дите народится? — предположил окольничий. — Тогда ведь по-разному может повернуться.

— Хоть и народится, что с того? — дернула плечиком государыня. — Мы в церкви обвенчаны, перед богом стояли, а все остальное блудом будет.

Спорить с Евдокией было трудно.

— Оно так, конечно, государыня.

На двор легла ночь. Свечи теперь полыхали ярче, делая облик государыни более выразительным. Где-то за окном лениво брехали собаки да перекрикивалась между собой стража.

— Чем же таким иноземные бабы лучше наших девок будут, вот скажи мне, Степан? — умело скрывая отчаяние, спросила Евдокия Федоровна. — Чего же это Петра все туда тянет?

— Кхм… — неловко откашлялся Степан Глебов, — прямо даже не знаю, как тебе и сказать, государыня.

— Как есть говори, уж не с дитем малым беседуешь, — напомнила государыня.

— Я так думаю, Евдокия Федоровна, девки немецкие доступнее наших баб будут. Во время разговора лицо не прячут, говорят смело, а мужикам это нравится.

— Вот оно как.

— А потом наши бабы ухаживать за собой неспособны. Рожу-то белилами да сажей мажут. А ими любую красоту можно испортить. С такой один раз поцелуешься, а потом полдня пыль сплевываешь. А немки все беленькие да чистенькие, на себя благовония разные прыскают. Вдохнешь такого аромата, так потом долго голова кругом идет. И приятность во всем теле делается.

— Не ласков ты к нашим девкам, — укорила государыня, покачав головой.

— А как же быть с ними ласковым, если белила на щеках в палец толщиной! Да за ними кожу разглядеть нельзя.

В лице государыни просматривался неподдельный интерес.

— А ты, видать, знаток по бабам-то. Прежде за тобой такого не наблюдалось.

Глебов обиделся:

— Государыня, ты спрашиваешь, а я отвечаю.

— Ты на меня зла не держи. Худого я тебе не желаю. Что еще можешь сказать?

— Кхм… У нашей девки фигуру не разобрать. Не поймешь, не то ладная, не то кривая где. Как напялит на себя с пяток платьев, так больше на куль с ногами смахивает. По улице шествует, так непонятно, где у нее перед, а где зад.

Евдокия рассмеялась, показав ровные, отбеленные порошком зубы. Глебов сдержанно улыбнулся, подумав о своем. На батюшкиной соломе Евдокия заливалась точно таким же бесшабашным смехом, когда он беззастенчиво лез под ее платье жадной ручонкой.

— Кажется, тебе это не особенно мешало, — сдержанно заметила Евдокия Федоровна.

Дыхание у Глебова перехватило.

— А ты помнишь, государыня? — спросил Степан мгновенно осипшим голосом.

На какую-то секунду их взоры пересеклись, высекая яркую искру. Что-то в глазах Евдокии Федоровны неожиданно переменилось, от чего, пусть на мгновение, но она сделалась другой. Следовало бы повиниться за своеволие, опустить покаянно взгляд, но не сумел Степан и продолжал любоваться государыней, понимая, что балует с пожарищем. Вот кликнет сейчас стражу Евдокия Федоровна, и отведут охальника к судье Преображенского приказа князю Ромодановскому.

Крохотная родинка на подбородке продолжала бесстыдно притягивать взор, напрочь парализовав волю. Ему ведь многого не нужно. Подай только государыня знак, а уж после того он сделается верным ее рабом до самой своей кончины.

— Помню, окольничий, — сухо отвечала Евдокия Федоровна, отгородившись от холопа стеной спеси.

Обомлел от увиденного Глебов, уперев бесстыдный взгляд в пол. Вот он, царицын локоток, до него только вершок, потянулся пальчиками и скомкал в жменю царственную плоть. А только радости от такого охальства никакой.

— Только давно все это было, Степан Григорьевич. Я тогда голоштанной девкой бегала. Так чем же еще немки краше русских баб? — застыло в глазах царицы удивление.

— Немки платья другие носят, так что бабья сущность всегда видна, — сдержанно отвечал Глебов. — А для мужского взгляда это приятно.

Государыня посмурнела, затихнув. А когда подняла затуманенный взор, произнесла:

— Теперь я понимаю, почему Петруша в Кокуй повадился. Но не ходить же мне с титьками наружу!

— Наши бабы в смирении, государыня, воспитаны, — легко согласился Степан. — А у тех платья такие, как будто бы только о блуде и думают.

— Откуда эта девка, что государя приворожила?

— Ты и об этом хочешь знать?

— Мне все интересно, что с Петром связано.

— Ну коли так… — сдаваясь, протянул Глебов. — Немка она, зовут ее Анна Монс. Батька ее вином в Кокуе торгует.

— Чем же она так хороша?

— В Немецкой слободе она первой красавицей слывет. Поначалу с Лефортом сошлась, а вот теперь к Петру Алексеевичу прибилась.

— И не жалко Лефорту своей полюбовницы? — неожиданно поинтересовалась Евдокия.

— Ему от этого честь великая, — уверенно отвечал окольничий. — Получается, что как бы с самим государем породнился.

— Кто об этом знает?

— Да многие, государыня, — признал Глебов, — только вид делают, что не ведают. Боятся! Тут один купец Монсиху блудливой девкой обозвал, так его потом на площади прилюдно выпороли. А тот переулок, где эта Монсиха проживает, в народе Девкиным прозвали. Еще государь подарками ее дорогими одаривает, тут сказывали, что он ей свой портрет подарил, алмазами украшенный, а еще пансион ей выплачивает и мамаше ее.

Слегка пухловатые губы царицы тронула ухмылка:

— Вот чем мой Петруша занимается.

— Государыня, ты только скажи, так я эту Монсиху навек образумлю. — Подавшись вперед, окольничий заговорил горячо: — Знаю я, где она с Петром Алексеевичем время проводит. Чаще всего у своей подруги, такой же беспутной девки, как сама. А потом до дома без сопровождения топает. Дорога через озеро проходит, а местность там глуховатая, берега камышом поросли. Полюбовницу государя можно там подстеречь, так что никто ничего и не узнает.

Глаза царицы торжествующе блеснули, выдавая внутреннее волнение. А может, это всего лишь колыхнулись на сквозняке свечи?

— Не надо, — произнесла она после некоторого раздумья. — Не хочу брать греха на душу. Помолюсь в домовой церкви, а там как-нибудь оно само уляжется. А ты, Степан, ступай. Мне одной побыть надо.

Подняв с лавки шапку, окольничий произнес, скрывая выпиравшую обиду:

— Как скажешь, государыня.

— Постой.

Степан повернулся. В глазах надежда. Неужели дождался?

— Не держи на меня зла, Степан Григорьевич.

— Да за что же, Евдокия Федоровна? Ты государыня, а я всего лишь холоп твой.

— Ты вот что, приходи ко мне завтра, когда девки лягут. Одиноко мне. При муже живу, а ласки не ведаю. А так хоть словом с тобой перемолвлюсь, глядишь, и полегчает на душе.

— Приду, государыня.

Надвинув шапку на глаза, окольничий спрятал ликование. Он поклонился и прошмыгнул в незапертую дверь.

* * *

Анна Монс по праву считалась одной из красивейших девиц Немецкой слободы. Длинноногая, статная, с крепкой высокой грудью, она невольно притягивала к себе мужские взгляды. Ее личико, всегда светящееся улыбкой, больше напоминало кукольное: широко распахнутые бледно-голубые глаза как будто бы излучали сияние и светились вниманием к собеседнику, пышные золотистые волосы, собранные в высокую прическу, кокетливыми прядями выбивались из-под головного убора на висок и затылок.

Первым, кто попал под действие чар юной прелестницы, был фабрикант Фокс, владелец кирпичного завода. За радость обладать шестнадцатилетней красавицей он ссудил ее отцу, отставному капралу, деньги на открытие лавки, и тот вскоре уже вовсю торговал сдобными кренделями в Москве.

Отставной капрал Генрих Монс быстро понял, что его красавицы дочери — самый настоящий капитал. И не стеснялся говорить барышням о том, чтобы они оказывали знаки внимания щедрым покупателям. Затем Анна перешла в пользование к заезжему купцу, который щедро отсыпал серебро в побитую шрапнелью ладонь старого капрала.

Об удачливом торговце заговорила вся Москва, нахваливая его кренделя с начинкой. Торговые дела у старого Франца Монса развивались, и скоро он открыл винную торговую лавку.

Позже у Анны были еще три связи, позволившие еще более укрепить благополучие старого хитреца. Бывший капрал построил себе каменный дом в три клети, огородив территорию забором длиной в полверсты, а своим достатком превзошел многих бояр и без конца восхвалял случай, который вынудил его уехать из родной Вены.

По настоящему значимым старый Генрих ощутил себя тогда, когда к нему в гости вдруг неожиданно стал захаживать молодой царь Петр. Выпивая крепко заваренный чай и поедая сдобные булочки, тот поглядывал на красавицу-дочь, не смевшую от смущения поднять на государя взгляд. Едва Петр уходил, как старик с упреками набрасывался на дочь, требуя от нее быть с русским господином пообходительнее.

Старый Монс уже лелеял мечты расширить свое хозяйство: пооткрывать лавки в Архангельске и, заручившись поддержкой Петра, организовать беспошлинный ввоз табака в Москву, который пользовался среди иноземцев необыкновенным спросом.

О том, что его наставления не прошли для дочери бесследно, Генрих Монс понял очень скоро. Однажды, задержавшись в лавке, он, стараясь не разбудить любимицу, неслышно направился в ее покои. Вдруг его старое сердце обдало холодом, — из комнаты любимой младшей дочурки раздавались сдавленные крики. Не разобравшись, старый капрал подумал о том, что в комнату ворвались грабители и принялись душить его любимицу. Подхватив кочергу, он вбежал в горницу дочери, где застал государя Петра, пристроившегося к его дочурке.

Конфуз был позабыт после двух больших штофов водки, выпитых на пару с государем. Но в следующий раз Петр, уже не стесняясь своих чувств, едва ли не принародно мял сдобное девичье тело.

Тогда старому Монсу показалось, что он держит удачу за бороду.

При королевских дворах любовницы государей считались весьма влиятельными особами, от воли которых зачастую зависела даже судьба державы. Фаворитки влияли на решение короля, имели своих сторонников среди придворных, но, что самое главное, — всегда были необыкновенно богаты. Кроме бриллиантов, которыми одаривал их венценосный покровитель, они получали замки и земли. Очень часто их личные угодья даже превышали владения наследственных принцев.

Отцы любовниц приобретали при дворе короля доходные места и были не менее влиятельны, чем их дочери. Генрих Монс смел надеяться на подобное отношение со стороны Петра. Однако дело оказалось не столь легким, как ему представлялось вначале. Русский царь был неимоверно скуп. Не стоило рассчитывать не только на какое-нибудь имение с крепостными крестьянами, но даже на солидное денежное вознаграждение. Самое большее, что доставалось старому капралу, так это полтина, которую Петр оставлял на столе после каждого совокупления с Анной. При этом аппетит царя не становился от этого менее скромным, — за один присест он съедал пяток маковых булок с ветчиной, чем наносил семейной коммерции значительный урон. К Анне царь стал относиться настолько просто, что без обиняков заявлял приятелям, таким же похотливым господам, как и он сам, что отправляется на небольшой «лямур» к Анне.

Старому Монсу приходилось терпеть. И пока царь утолял похоть, расшатывая фамильную мебель, которая, казалось, была сколочена на века, терпеливо сносил упреки сварливой жены в своей небольшой каморке.

Старый капрал высказал неудовольствие Петру только однажды, когда была поломана кровать, привезенная из самой Вены. По семейному преданию, на ней был зачат прадед самого Генриха Монса. Но кто бы мог подумать, что она рассыпется на дощечки от любовных упражнений русского царя!

Петр Алексеевич терпеливо выслушал упрек, нервно дернул шеей, после чего огрел старого капрала тяжелой дубиной, с которой никогда не расставался.

К следующему приходу Петра Монс велел кренделей с маком царю не подавать: пускай довольствуется несвежими булочками. Но подобные изменения в пищевом рационе для русского государя прошли совершенно незамеченными. Съев зараз целую дюжину булок, рыгнув дважды от сытости, он взял красавицу Анну за локоток и повел на вновь сколоченную кровать, к большому неудовольствию старого Монса. А когда Генрих заикнулся было о том, что неплохо бы дозволить ему беспошлинную торговлю с Англией, Петр удивленно взглянул на него, затем достал из кармана монету и, сунув ее в руку отставного капрала, ушел хохоча.

И еще долго на улице был слышен громоподобный смех русского самодержца.

Царь Петр любил веселиться, умел заряжать своим жизнелюбием и других, но на сей раз старому Монсу было отчего-то не до смеха. Он понимал, что королевским благородством здесь не попахивает и вряд ли ему когда дождаться выгодного чина при русском дворе. Самое благоразумное в его положении, чтобы окончательно не стать посмешищем всего Кокуя, так это представлять всему окружению русского царя как предполагаемого зятя.

* * *

Государь всегда появлялся неожиданно. Уже с порога кричал, что желает кислых щей и, наскоро отобедав, столь же стремительно исчезал. Но чаще он не появлялся вовсе, обедая где-то у многочисленных приятелей и собутыльников. Но в этот раз царь отправил во дворец вестового, который и сообщил, что Петр Алексеевич изволит быть после полудня, повелел приготовить ему щей, гречневую кашу с молоком и своих любимых оладий с малиновым вареньем.

К встрече с супругом Евдокия Федоровна подготовилась основательно. Накануне заявилась к Марфе Михайловне за порошком и, стоя в сторонке, терпеливо дожидалась, пока та совершает заговор над расправленной цветастой тряпицей, на которой небольшой горкой возвышалась пепельного цвета рассыпчатое вещество. И только когда заклинание было совершено, она торжественно передала его царице, посоветовав сыпать поболее и заметив напоследок:

— Вот тогда, Евдокия Федоровна, он от тебя никуда не денется.

Чтобы снадобье подействовало сильнее, государыня замесила его в настоянное тесто, гречневую кашу, а чтобы уж наверняка, еще и в малиновое варенье.

Оставалось только дождаться появление государя.

Петр не заставил себя долго ждать. Появился во дворце нарождающимся ураганом: снес рукавом на пол фарфоровую чашку, зацепил носком сапога стоявший в сенях табурет и, едва взглянув на супружницу, застывшую в поклоне, плюхнулся за стол к расставленным тарелкам.

— Ложку почему не положил? — прикрикнул Петр Алексеевич на стольника аршинного роста, топтавшегося подле. — Или ты думаешь, я пальцами щи буду черпать!

— Так не успел еще, только расставляю, — виновато отозвался стольник.

— Мигом за ложкой! Вот ротозеи, стоит только не появиться, так все царствие разваливается! Ложку государю не подают.

Стольник возвратился с ложкой наперевес. Аккуратно положив ее по правую сторону от государя, спрятался от греха подальше за его спину.

Евдокия Федоровна села рядышком. Терпеливо дождалась, пока другой стольник, крепенький краснолицый отрок, нальет щей, и только после этого, взяв ложку, приступила к разговору:

— Не по старине ты живешь, Петя. Все пропадаешь неведомо где, а ведь дома у тебя супруга твоя законная, сынок наш Алешенька, — терпеливо заговорила государыня, с удовольствием наблюдая за тем, как поглощается Петром насыпанный в щи заговоренный порошок. — То нептуновыми забавами балуешься, а то марсовыми. Разве так наши отцы жили?

Поморщившись, Петр отложил ложку в сторону, щи показались ему на редкость кислыми. Иное дело в Кокуе, там даже постные клецки повкуснее куриного мяса будут.

— Евдокия, я же тебе просил помолчать. Кусок хлеба в горле застревает!

— Вот ты даже поесть и то как следует не можешь, все на бегу, все куда-то торопишься. А ты забыл, как отцы наши ели? — продолжала наставлять царица. — Всех бояр собирали, за одним столом вкушали. Речи неторопливые вели, за здравие пили, а им стольники прислуживали. А ты все наспех! Может так в Кокуе заведено, а только у нас во дворце все по-другому.

Петр в раздражении отодвинул от себя тарелку со щами. Расплескавшись, они залили белоснежную скатерть.

— Пойду я! — встал Петр. — Дела ждут.

— Петя, останься. Ты же даже не доел! — заволновалась царица.

— А как тут есть, если ты мне все в ухо чего-то зудишь!

— Кто же тебе скажет, как не твоя жена?

— Жена, говоришь, — зло прошипел Петр Алексеевич, — а только я себе жену не выбирал.

Лицо государыни болезненно дернулось, сделавшись некрасивым. Прошло какое-то время, прежде чем Евдокия Федоровна совладела с собой окончательно.

— Кто же тебе тогда жену выбирал, как не ты сам?

— Матушка мне невесту выбирала, — даже не пытаясь скрыть тоску, отвечал Петр Алексеевич. — Даже меня не спросила… А знаешь для чего?

— Для чего же? — проглотила подступивший ком государыня.

— Для давних связей Нарышкиных с Лопухиными. Матушка рассуждала, что Лопухины мне помощниками во всех делах станут, а в действительности они только обуза! Родни-то много, а вот опереться не на кого. Что ни делаю, так все им не по нраву. С кем мне тогда советоваться?

— Петр, — потянулась Евдокия Федоровна к государю.

Петр отмахнулся:

— Уйди, Евдокия, не до тебя мне нынче!

— К кому же ты так торопишься, семью бросив? Уж не к девке ли своей? — подбоченилась царица.

— Что ты сказала? — судорожно дернулась щека Петра. — Что еще за девка!

— Да об этом вся Москва судачит, Монсихой ее кличут! Все вечерами у нее пропадаешь да подарочками разными балуешь!

Побелевшее лицо царя застыло, напоминая маску. В какой-то момент Евдокии Федоровне показалось, что на государя накатит гнев, но уже в следующую секунду щеки размякли. Разлепив плотно сжатые губы, он произнес срывающимся голосом:

— Не твое дело, Евдокия, тебя не спросил! К кому хочу, к тому и хожу.

— Что же у нее такого особенного, чего у меня нет? Может, расскажешь?

— Дура ты, Евдокия, с тобой поговорить даже не о чем. А может, тебе в монастырь уйти?

— Чтобы ты со своей немкой сошелся? Не дождешься!

— Вот что я тебе скажу, Евдокия, невмоготу мне с тобой жить. Кончилось мое терпение! Все равно в монастырь отправлю!

— С кем же ты сына оставишь, если меня в монастырь?

— Мамки за ним посмотрят!

— Кто же тебе разрешит меня в монастыре держать? Может патриарх? — ядовито хмыкнула царица. — Не даст он тебе разрешения. Грех надо иметь. А я тебе верна, и другого у меня не было! Ты муж мне, а я жена тебе.

Хлопнув дверью, Петр вышел за порог.

Глава 3 ТАЙНАЯ МИССИЯ

Получив от Василия Голицына письмо, военный министр задумался. Он не имел права на ошибку. Король не исключал военной кампании против русских, а потому ставки оказались очень высоки. Следовало учитывать, что прежде таких писем не приходило, а, следовательно, эта могла быть какая-то хитроумная комбинация, в которой предстояло разобраться самым тщательным образом, но могло случиться и иное — Голицын действительно рассчитывал на его помощь.

Впервые князя Голицына граф Йонссон Грип повстречал в Риге в составе дипломатического корпуса. Образованный, изысканно одетый, владеющий языками, он производил весьма благоприятное впечатление. Наблюдая за его отточенными, безукоризненными манерами, с трудом верилось, что такой экземпляр человеческой породы мог произрасти на дремучей русской земле.

Вторая встреча с Василием Голицыным случилась в Москве, куда граф прибыл во главе шведского посольства. Информаторы военного министра отмечали, что как фаворит царевны Софьи князь пользовался ее неограниченным доверием, являясь фактическим хозяином России.

После званого ужина, на котором присутствовало полсотни бояр, Голицын пригласил его к себе в дом, и граф Йонссон, избалованный европейскими изысками, был несказанно поражен изяществом княжеского дома, выполненного в стиле Ренессанса. Но более всего его удивила обстановка комнат, которая по богатству значительно превосходила все европейские дома, в которых ему когда-либо приходилось бывать прежде. Такому убранству дворца могли позавидовать даже принцы. Продумана была каждая мелочь, чувствовалось, что у хозяина дома отменный вкус и большие деньги, если он сумел привлечь для постройки лучших архитекторов Европы.

И вот этот влиятельнейший человек вдруг неожиданно обратился к нему за помощью. Было в этом нечто противоестественное и поневоле заставляло насторожиться. Это внешне князь Голицын выглядел как обыкновенный европеец, носил даже немецкий камзол вместо русского кафтана, но в действительности оставался все тем же славянским варваром, непредсказуемым и крайне опасным.

Йонссон Грип еще раз перечитал письмо. Князь Голицын просил отправить в Москву графиню Корф с заданием очаровать молодого Петра и завладеть его сердцем настолько, чтобы тот, не задумываясь, отправился за ней в Европу.

Выбор князя Голицына был предельно точен. Кроме потрясающей внешности, графиня Корф обладала незаурядным умом и массой всевозможных талантов. Ей даже не придется проявлять каких-то особенных усилий, чтобы влюбить в себя юного царя.

Только зачем это нужно Голицыну?

Поразмыслив, Граф Йонссон пришел к выводу, что во время отсутствия Петра в Московии должен произойти переворот, в результате которого русский царь будет отстранен от власти и превратится в обыкновенного изгнанника, а на его месте окажется Софья.

Оставалось решить только один вопрос: нужны ли такие перемены Швеции?

Через час у графа Йонссона была назначена встреча с королем.

* * *

Карл ХII, как и его покойный отец, был страстным охотником. Молодому королю претило загонять оленей в отведенных для этого угодьях, где практически непуганые животные совершенно не опасались огнестрельного оружия. Он предпочитал посещать отдаленные места.

С некоторых пор королю понравилось охотиться близ русских границ. А вскоре, по странному стечению обстоятельств, по труднопроходимым охотничьим тропам стали протягивать дороги, через гати перебрасывать мосты, осушать болота. Об этом никто не говорил вслух, но приготовления молодого короля напоминали подготовку к большой войне.

На сей раз Карл ХII вернулся из Нотебурга.

С неделю король провел на острове в крепости, ежедневно совершая утренние прогулки на ботике, а на восьмой день велел организовать охоту на медведя, задравшего накануне офицера.

Медведь был застрелен только на третьи сутки изнурительного преследования, в котором участвовали даже крестьяне близлежащих деревень. Сняв со зверя шкуру, король велел нацепить ее на кол наподобие полкового полотнища и не снимать до самого Стокгольма. В скором времени охотничий трофей должен был пополнить одну из комнат королевского замка.

Всю обратную дорогу Карл ХII практически не слезал с лошади, совершая кратковременные остановки только для того, чтобы напоить коней. А утром, оказавшись в замке, король наскоро перекусил и он пожелал увидеть военного министра, графа Йонссона.

Карл ХII принял графа в своем кабинете. На большом столе лежала детальная карта шведского королевства, на которой были помечены основные охотничьи маршруты, удивительным образом направленные в сторону России. Сидя в кресле, Карл делал какие-то пометки на карте.

Граф Йонссон предполагал, что увидит монарха, измученного долгой охотой и, изнурительной дорогой. Но с удивлением узрел молодое крепкое лицо без каких бы то ни было признаков усталости.

— У вас есть какие-нибудь новости для меня, граф? — весело поинтересовался Карл, на мгновение обратив свой взор на военного министра и опять уткнувшись в карту.

На сей раз его заинтересовала гать, подступившая к самому Великому Новгороду. С северной стороны город считался совершенно неприступным, но, судя по тем уверенным росчеркам, которые король оставлял на карте, он придерживался совершенно иного мнения.

— Имеются новости, ваше величество, — уверенно отвечал граф, — два дня назад я получил письмо от князя Голицына.

Карандаш, готовый уже было прочертить еще одну стремительную линию, неожиданно застыл, а потом неловко царапнул бумажную поверхность.

— Это какой Голицын? Фаворит русской царевны?

— Он самый, ваше величество.

— И что же он желает?

— Просит меня отыскать женщину, которая могла бы всерьез увлечь русского царя, ради которой он был бы готов покинуть Москву, а возможно, даже уехать за границу.

На юношеском лице короля отобразилось недоумение:

— Зачем ему это нужно?

— Софья никак не может смириться с тем, что отстранена от власти. Вот они и придумали такой хитроумный ход, чтобы навсегда избавиться от Петра.

— Понимаю, — голова Карла слегка качнулась, — они хотят сделать из русского царя политического изгнанника.

— Да, ваше величество.

— Что-то подобное должно было случиться, — задумчиво проговорил Карл. — Насколько мне известно, Петр вряд ли захочет терпеть близ себя всемогущую сестру. Как только он отбудет из России, так за ним сразу же закроются границы и обратного пути не останется! А своего ребенка, прижитого от князя Голицына, Софья объявит наследником.

— Именно так, ваше величество!

— Но мне непонятно одно. Почему князь Голицын обратился именно к вам?

Граф продолжал стоять, слегка наклонив седую голову. Помнится, батюшка короля был более обходителен к своим слугам и не держал их подолгу в дверях.

— Видно потому, что я с ним очень хорошо знаком.

— Вот как? Вы мне не говорили об этом.

— Я познакомился с ним четыре года назад, когда был с посольской миссией в России. Мне приходилось бывать даже у него дома. Князь Голицын оставил весьма благоприятное впечатление, это человек европейской культуры. Могу даже сказать, что у меня с князем сложились приятельские отношения. Если вместо Петра придет такой человек, как он, то я считаю, что это будет благом для Шведского королевства.

Карл задумался. Небрежно бросив гусиное перо на карту, спросил:

— Но почему именно женщина? Неужели Петра нельзя устранить как-то по-другому?

Взгляд графа Йонссона невольно переместился на упавшее перо. Заточенный конец прочертил небольшую черную линию, направленную в сторону Москвы.

— Это самый благоразумный и самый безопасный способ для русской царевны. В противном случае ее могут заподозрить в убийстве брата. Софья рассчитала все предельно точно. Русский царь предпочитает именно иностранок, считая их наиболее чувственными. Он человек влюбчивый и может попасть под их влияние.

— А я слышал, что он ужасно капризен. Неужели у нас имеется такая женщина, которая могла бы всерьез увлечь русского царя?

Вопрос прозвучал громче обычного, выдавая юношеский темперамент короля.

Голова графа учтиво наклонилась:

— Такая женщина есть, ваше величество.

— Вот как! И кто же?

— Это графиня Луиза Корф.

По лицу юного короля пробежала едва заметная тень. Должны пройти годы, прежде чем Карл ХП научится всецело владеть собой.

* * *

Графиня Корф была одной из тех редких женщин, которых мужчины, однажды повстречав на жизненном пути, не забывают уже никогда. Самое удивительное заключалось в том, что любой из них оставался преисполнен к ней необыкновенной благодарности, даже если ему нанесли кровоточащую душевную рану.

Первой женщиной Карла была графиня Корф. Придворные мужи любезно подсунули ее взрослеющему королю. Предполагалось, что графиня научит его науке любви и сделает из него настоящего рыцаря, а заодно отвадит от государственных дел. Но в действительности власть в королевстве на целый год оказалась в руках опытной и умной женщины. Луиза стала самой влиятельной фигурой в королевстве, а сам Карл превратился в забавную игрушку для ее потех.

Графиня Корф сумела завладеть королем, и отныне без совета с ней он не принимал ни одного государственного решения. Юный Карл полагал, что в образе графини Луизы Корф к нему с небес явился сам ангел, но только немногие могли догадаться, что в действительности перед королем предстал сатана в женском обличии.

Наделенная острым умом, Луиза практически не имела слабостей, вот разве что могла до беспамятства забыться в руках красивого молодого офицера. Когда влияние графини Корф усилилось настолько, что даже члены королевской семьи стали приравниваться к простым придворным, юному Карлу решили преподнести житейский урок. В один из вечеров, когда он дожидался свою избранницу, его подвели к запертой изнутри комнате и попросили заглянуть в замочную скважину, где можно было наблюдать страстную сцену совокупления начальника дворцовой стражи с молодой женщиной.

В этой женщине юный Карл узнал свою возлюбленную.

Графиня Корф была изгнана из дворца уже через час, а бравый офицер, посмевший посягнуть на собственность короля, отправлен в дальний гарнизон.

Свою первую привязанность Карл не мог позабыть весь следующий год пока, наконец, вельможи не подсунули ему дочь маркиза Уитмена, столь же обворожительную, как графиня Корф, даже чем-то на нее похожую внешне, правда, обладавшую вполне заурядным умом.

Испытав немилость короля, графиня Корф долго не могла оправиться от удара судьбы и даже спиной ощущала ехидные усмешки придворных. На какое-то время родная Швеция стала для нее чужой, и ей более ничего не оставалось, как уехать в Берлин, в город, который всегда умел ценить женскую красоту.

То, что ей помешало в Швеции, неожиданным образом принесло успех в Берлине. Рассказы о ее победах над мужчинами уже давно гуляли по аристократическим дворам, так что в каждом из них она была желанным гостем. Вскоре она сошлась с молодым бароном, который, не колеблясь, бросил к ее ногам фамильное имение. Уже через год она проглотила его целиком, даже не поперхнувшись, а бедного барона отправили на каторгу за растрату полковой кассы.

Пользуясь доверчивостью юных любовников, за два года пребывания в Берлине Луиза сумела сколотить немалое состояние. Так что в Стокгольм графиня Корф возвращалась победительницей, а худая молва злословила о том, что, кроме сокровищ, которые она привезла в шведскую столицу, в ее кованом сундуке находилось еще десятка два разбитых мужских сердец.

Все слухи были недалеки от правды. Едва ли не каждый мужчина, пытавшийся связать с ней свою судьбу, был обречен на разорение, а то и на каземат. Ее много раз продавали и столь же неоднократно покупали, мужчины видели в ней всего лишь предмет для своих удовольствий, но всякий раз после такой сделки она выходила еще более богатой и еще более влиятельной.

В последние годы все поменялась. Теперь покупала она. Правда, на этот раз можно сделать исключение… Для короля! Но цена должна быть очень высока.

* * *

Граф Йонссон терпеливо молчал, ожидая ответа Карла.

— Графиня все так же хороша? — неожиданно спросил король.

Военный министр без труда услышал нотки грусти. Так спрашивать мог только мужчина, вспомнивший свою бывшую возлюбленную.

Йонссон отрицательно покачал головой:

— О нет, ваше величество! Она стала еще краше. Три дня назад устроила обед в своем замке, куда пригласила всю знать города. — Едва улыбнувшись, добавил: — Половина гостей составляли ее бывшие любовники, но, кажется, до дуэлей дело не дошло. Графиня вышла к гостям в платье греческой богини и в который раз сумела околдовать самых ярых своих недоброжелателей.

По лицу короля теплой волной разлилось благодушие, в светло-голубых глазах затеплилось нечто, похожее на грусть. В чем-то Карлу даже повезло: такая женщина, как графиня Корф, могла прибрать к рукам даже королевство. Так что они обошлись самым малым…

— Хорошо, пусть будет она, — согласился Карл. — Но меня очень интересует, что за человек этот князь Голицын.

Военному министру полагается знать все.

— У меня есть полное досье на него, ваше величество.

— Даже вот как! — слегка удивился Карл.

— Он потомок великих литовских князей. Из ветви Ягелло, который стал основателем польской королевской династии Ягеллонов.

— Значит, сей князь Голицын из знатной семьи?

— Да, ваше величество. В Московии Гедиминовичи по знатности уступают лишь Рюриковичам. А если считать, что последний Рюрикович погиб сто лет назад в малолетнем возрасте, то можно утверждать, что князь Голицын будет познатнее, чем сам царь.

— Хм… У этих русских всегда все необычно.

— Князь Голицын получил европейское образование, в пятнадцать лет вступил чашником на придворную службу, а еще через пятнадцать лет достиг боярского звания.

— Ему можно доверять?

— Можно, ваше величество. В какой-то степени он наш союзник.

Карл поднялся из-за стола и, заложив за спину руки, прошелся по кабинету. Государственные решения рождались в муках. Карта свернулась свитком, сбросив на ковер гусиное перо.

— А если мы не примем его предложения и сообщим обо всем царю Петру? Мы потеряем союзника?

— Скорее всего, мы просто потеряем доверие князя Голицына. А царь Петр и дальше к нам будет относиться с настороженностью…

— Хорошо, сделайте все, о чем просит князь Голицын.

— Слушаюсь, ваше величество, — военный министр даже не попытался скрыть вздох облегчения.

— Вы хотите что-то добавить?

— В последнее время царь Петр всерьез увлекся морскими сражениями и построил в России целый флот.

Карл ХII сдержанно улыбнулся, напомнив шаловливого мальчишку. «Только в такие минуты начинаешь понимать, — подумал Йонссон, — что он очень молод». Однако это обстоятельство не помешало ему создать самую боеспособную армию на континенте, и теперь к любому чиху шведского короля прислушивались все европейские дворы.

— Хочу заметить, мой дорогой граф, что морские сражения могут быть только на море. А то, что делает русский царь, напоминает бултыханье в луже. В ней невозможно промочить даже ноги, а вы говорите о сражении!

— У нас имеются данные, что он хочет создать флот и в Архангельске, — посмел возразить военный министр.

— Дорогой мой граф! Русские поморы — хорошие рыбаки, но они никогда не будут военными моряками. В каждом из нас течет кровь викингов, сумевших завоевать на своих судах половину мира, а какие традиции у русских? Никаких, граф!

Улыбка короля приняла язвительное выражение.

— Ваше величество, царя Петра нельзя недооценивать, он умен и очень быстро учится, а кроме того, вынашивает самые честолюбивые планы. Уверяю вас, ваше величество, через год-другой о нем заговорит вся Европа.

— Вряд ли Европа будет говорить о его военных победах.

— Ваше величество, у меня к вам будет еще одна просьба.

Карл ХII улыбнулся:

— Надеюсь, что она не связана с деньгами.

Рассмеялись оба, шутка показалась удачной. Своим богатством военный министр мог потягаться с самим королем.

— Конечно же нет, ваше величество. Просто графиня Корф — весьма непростая особа. Она очень умна и осторожна. И мне будет легче вести с ней беседу, если я сошлюсь на вас.

Карл задумался. Ссылка на слово короля всегда стоит больших денег. Впрочем, это тот самый случай, когда стоит согласиться.

— Хорошо, — кивнул король, — можете говорить с ней от моего имени. Графиня сейчас в Стокгольме?

— Да, ваше величество.

— Мне бы хотелось ее увидеть, — задумчиво протянул король. — Впрочем, забудьте… Ступайте!

* * *

Графиня Корф проживала в средневековом замке всего лишь в получасе езды от Стокгольма. Спрятавшийся между двумя холмами, заросший многовековыми пихтами, замок обнаруживался внезапно. Сначала появлялась островерхая крыша, покрытая черепицей, потом выглядывали башни с узкими бойницами по периметру, а уже затем показывалась стена, выложенная гранитными валунами.

Замок достался графине от прежнего кавалера маркиза Вуальке, который вместе с сердцем преподнес ей родовой замок. Столь невиданная щедрость не была вознаграждена по достоинству: единственное, чего добился маркиз, так это подержал за руку предмет своего обожания в королевском саду. И сердце маркиза, пронзенное стрелой амура, сейчас находилось где-то в стеклянном сосуде со спиртом в одном из залов замка.

Маркиз был одним из главных трофеев графини, и граф был уверен, что она не без гордости показывает его сердце своим друзьям.

Едва ли не впервые в жизни граф ехал просителем, и не к кому-нибудь, а к женщине. Пикантность ситуации заключалась еще и в том, что каких-то лет пять назад он продавал графиню каждому заезжему вельможе за горсть монет, сейчас же сам хотел заполучить ее расположение.

Впрочем, тогда она не была графиней…

Карету графа заметили. Из центральной башни прозвучал трубный глас, и через глубокий заболоченный ров перекинулся подвесной мост. Возница попридержал разгоряченного коня, и тот, задрав высоко красивую холеную голову, степенно зашагал по шатающемуся мосту коваными копытами, пробуя его на прочность.

Въехав в замок, граф Йонссон не без удивления отметил, что все здания поддерживались в идеальном состоянии, а небольшой округлый дворик был выложен темно-серым гранитом.

Дворецкий, высокий старик с седой бородой и в атласном, расшитом золотыми нитями камзоле, степенно подошел к остановившейся карете. Никакого заискивания перед знатным вельможей. Поклонился сдержанно и с большим достоинством, как если бы служил не куртизанке, а королевской особе.

Граф, попридержав рукой мантию, сошел на мощеный двор.

— Как доложить о вас графине? — сухо поинтересовался старик.

Правый уголок рта военного министра дрогнул в презрительной усмешке. Как быстро забывается прошлое! Теперь уже никто не помнит о том, что недавно графиня Корф была обыкновенной содержанкой, а графский титул получила только после того, как ее удочерил семидесятипятилетний граф. Надо полагать, сделал он это небескорыстно. Еще через год граф благополучно скончался, а его небогатое наследство скоро растащили многочисленные родственники. Приживалке в наследство достался титул, который открывал ей дорогу в королевский дворец, чем она незамедлительно впоследствии и воспользовалась.

Мир очень скверно устроен, если графский титул может купить обыкновенная куртизанка.

Натолкнувшись на жестковатый взгляд дворецкого, граф тотчас подавил усмешку.

— Скажите графине, что прибыл военный министр по очень важному делу.

— Хорошо. Вас проводят в комнату для гостей.

Подозвав к себе движением пальца молодого слугу, старик распорядился:

— Отведи господина военного министра в комнату.

По тому, с какой уверенностью распоряжался дворецкий, было понятно, что он пользуется немалым доверием хозяйки.

— Слушаюсь.

Комната для гостей больше напоминала огромный зал, стены которого были украшены комбинированным оружием. Высокие оконные проемы были выложены мозаичным стеклом, и солнечный свет, проникая в комнату, расплывался на полу радужным светом. Вряд ли нынешняя хозяйка собирает оружие. Скорее всего, такая великолепная коллекция досталась ей вместе со стенами. Противоположная стена была заставлена щитами тамплиеров, а в самом углу на почетном постаменте был установлен меч. Судя по сохранившейся надписи, он принадлежал великому магистру ордена.

Время шло, а хозяйка не появлялась. Типичная женская месть. Можно прождать очень долго, и ничего тут не поделаешь, если того требуют государственные интересы.

Графиня Корф появилась в длинном красном платье. Наверняка для встречи с Йонссоном она подобрала один из лучших своих нарядов. Следовало оценить его по достоинству, женщины не прощают невнимания.

— Графиня, я не перестаю поражаться вашей красоте. Со дня нашей последней встречи вы стали еще более прекрасной. Вы не откроете секрет своей молодости?

— Здесь нет никакого секрета, граф. Просто нужно любить и быть любимым, — отвечала графиня. — Что вас привело ко мне? — спросила она, подходя к небольшому столику.

Граф Йонссон учтиво подождал, пока графиня присядет, после чего занял место напротив, отбросив полы камзола. Если думаешь выиграть в главном сражении, так поступись в малом.

— Маленький пустяк, графиня. Меня к вам отправил король, — уверенно произнес граф.

Длинные ресницы графини дрогнули, выдавая волнение. За легкой безмятежной улыбкой женщина попыталась спрятать невольную растерянность. Больше ничем она не выказала нарастающее смятение.

Граф в который раз похвалил себя за правильный выбор.

— Ах, вот как… И что же хочет от меня король? Помнится, мы расстались с ним не самым лучшим образом.

— Вы даже не представляете, как он сожалеет об этом.

— Вот как. Никогда бы не подумала.

— Он хочет извинится перед вами, графиня.

— Не ожидала.

С такими женщинами, как графиня Корф, кроме обыкновенного такта нужна еще откровенная лесть. Чем бесстыднее она звучит, тем больше будет походить на правду. Тем более, если грубо льстит сильный и влиятельный господин.

— А еще король просит об одном одолжении.

В глазах Луизы блеснул огонек надежды. Карл ХII молод, не исключено, что он не забыл свою первую женщину. Неужели надежды оправдались. И она наконец сумеет заполучить то, к чему стремилась? Почему бы не стать официальной фавориткой шведского короля? Всех своих любовниц Карл успешно выдал замуж. Следовательно, он приберег для своей первой женщины какую-то особую роль…

Граф не спешил продолжать разговор, наслаждаясь хладнокровием молодой дамы. Во внешности Луизы Корф не было ничего, что могло бы свидетельствовать о душевном надломе. По лицу графини даже невозможно было сказать нечто определенное о ее душевных переживаниях.

Господи, каких невероятных усилий стоила ей эта наигранная безмятежность!

— Он хочет, чтобы вы отправились в Россию.

Стоило ли военному министру сюда приезжать, чтобы так глуповато шутить? С минуту графиня смотрела на гостя, пытаясь распознать розыгрыш, а когда поняла, что все сказано всерьез, неожиданно громко рассмеялась.

— Теперь я понимаю, почему король послал ко мне военного министра. Только вы, со своим богатым военным опытом сумеете справиться с беззащитной женщиной. Король так на меня рассержен, что не желает жить со мной в одной стране. Так передайте ему мои слова: я никуда не уеду из Швеции!

Внешне графиня не изменилась, вот разве что интонации сделались более резкими, но на это можно не обращать внимания, если учитывать своеобразную ситуацию.

— Вы меня не так поняли, графиня. Король решил оказать вам доверие. Быть может, от ваших действий зависит судьба шведского государства.

— Даже так… Это что-то новое. С каких это пор судьба королевства зависит от воли женщины? И что же я должна делать?

— Вы должны влюбить в себя русского царя.

Самое забавное заключалось в том, что военный министр оставался совершенно серьезен.

— Зачем это нужно королю?

— Я не договорил. Вы должны не только влюбить в себя русского царя, но и уговорить его выехать следом за вами за границу. Предположим… в Саксонию.

— Почему именно я?

— Такая женщина как вы, графиня, способна влюбить в себя кого угодно. А русский царь Петр ничем не отличается от остальных мужчин. Он будет просто сражен вашей красотой. А потом нам достоверно известно, что он предпочитает именно такой тип женщин.

— А если я не оправдаю… доверие короля?

— Я уверен, что вы не захотите его разочаровать.

— Хорошо… Я так понимаю, что это сделка… И шведский король выступает поручителем.

— Именно так, графиня. Что вы хотите за свои услуги? Золото? Замок? Имение? Может, дворец?

Графиня отрицательно покачала головой:

— Граф, у меня все это имеется. Мне бы хотелось нечто большее.

— Все, что в моей власти… И во власти короля, — добавил граф после некоторой паузы.

Йонссон Грип предполагал, что разговаривать с графиней будет непросто, но вот только никак не подозревал, что диалог может перерасти в настающую баталию.

— В последнее время король почему-то пренебрегает моим обществом. Мне бы хотелось с ним встретиться.

Графиня предложила самое трудное из того, что можно только представить. Продольная морщина на широком лбу графа углубилась. Неожиданно возникла еще одна проблема, которую предстояло решать.

— Я думаю, что король не станет возражать.

Переборов себя, военный министр улыбнулся.

* * *

Предстоящую встречу с Карлом графиня Корф представляла совсем иначе. Почему-то верилось, что рандеву произойдет в приватной обстановке и наедине, в одном из королевских покоев, где за балдахинами будет прятаться широкая кровать. Графиня даже надеялась, что это будет та самая комната, где она впервые преподала юному правителю уроки взросления.

Но получилось все по-другому.

Король пригласил свою бывшую любовницу в тронный зал, заполненный министрами и прочими приближенными. Когда Луиза переступила порог, сразу потерявшись в пространстве, Карл, насупив брови, сообщил о том, что ей доверяется дело государственной важности, и подчеркнул, что все донесения из России будут поступать к его секретарю.

Графиня поймала себя на том, что в какой-то момент даже залюбовалась королем. В нем мало что осталось от того наивного юноши, которого она знала прежде. Карл изменился не только внешне — на щеках появилась густая светло-русая щетина, черты лица погрубели, но и внутренне — король осознавал свое предназначение перед нацией.

Покидая тронный зал, графиня улыбнулась, догадавшись, что присутствие министров являлось своеобразной защитой шестнадцатилетнего короля от своей бывшей любовницы.

— Я буду ждать вас, графиня, — на прощание произнес король, и только она одна могла знать, какой именно смысл Карл XII вкладывает в эти слова.

Сомнения были отброшены в сторону, стоило графине представить лицо короля, наполненное печалью. Ей очень хотелось верить, что он загрустил от расставания со своей бывшей возлюбленной.

— Тогда я спокойна.

— Хочу предупредить, ваша поездка не будет легкой.

— Что вы имеете ввиду? — насторожилась графиня.

— Пришло донесение, что в настоящее время у царя Петра появилась новая фаворитка — Анна Монс. Первое, что вы должны сделать, так это отвадить ее от Петра.

— Думаю, что это будет несложно. У женщин имеются свои хитрости.

— Вот, кажется, и все. Остается только пожелать вам успеха.

Чуть наклонив голову, король дал понять, что аудиенция закончилась.

* * *

— Самое главное, чтобы царь Петр ни о чем не догадался, — навязчиво наставлял военный министр, прикрыв за собой дверь кареты. — Не надо держать его за простака. Он не так наивен, как может показаться, и не так прост, как о нем говорят. Я бы вам посоветовал отказаться от всех ваших бриллиантов, что так идут к вашей великолепной коже, — кивнул граф Йонссон на колье, украшавшее высокую грудь графини. — А потом, русское общество не избаловано подобными украшениями. Они могут просто этого не оценить. Советую вам вести себя естественно, непринужденно. Тогда вы добьетесь его привязанности. Впрочем, не мне вас учить, вы и сами все это прекрасно знаете.

Карета была основательно подготовлена для дальней дороги: топчан, устланный мягкой периной; подушка, подбитая войлоком; стены утеплены шерстяной материей, а под коротенькой лавкой имелся даже горшок. Окна были хорошо подогнаны и не пропускали даже дуновения ветерка. В такой карете пристало путешествовать только королевским особам.

Военный министр сидел напротив графини и, внимательно всматриваясь в ее красивое лицо, пытался понять, о чем она думает. Выглядевшее совершенно спокойным, оно, казалось, было лишено малейшего движения мысли. Но Йонссон знал, что это впечатление обманчиво. В отличие от многих дам, графиня умела скрывать обуревавшие ее чувства, а кроме того, она была одной из умнейших женщин, с которыми его когда-либо сводила судьба.

— Безусловно, граф.

— Вы остановитесь у господина Христофора Валлина. Он родом из немецких баронов, но уже давно служит нашему королевству. В Москве барон имеет небольшой трактир. Весьма удачное место для встреч с агентами. Он предупрежден о вас. Можете на него полностью рассчитывать. Барон будет представлять вас как свою племянницу. Так что вам следует войти в роль. Впрочем, вам не привыкать. Валлин встретит вас у самой границы.

— Как мне узнать его?

— По шраму в правом уголке рта. Только не вздумайте спрашивать, откуда он его получил! — строго предупредил граф. — Он не любит этого вопроса.

— Но вы-то мне можете на это ответить?

По лицу графа Йонссона промелькнула снисходительная улыбка:

— Разумеется… Этот шрам он получил в трактире в одной пьяной драке. Однако это обстоятельство не мешает барону выдавать свой шрам за боевое ранение.

Графиня театрально закатила глаза:

— Ох, уж этот мир мужчин! Как мне выйти на царя Петра? Наверняка он сидит где-то во дворце.

— Вам не нужно будет искать царя Петра, — военный министр сдержанно улыбнулся. — Он сам вас найдет… В Немецкой слободе он бывает чаще, чем у себя во дворце. И мимо себя не пропускает ни одну хорошенькую девушку. Так что советую вам не удивляться его настойчивости. Позвольте мне дать вам совет уже не как военный министр, а как мужчина.

Тонкие губы дрогнули в снисходительной улыбке. Похоже, что эта женщина знала о мужчинах все.

— Интересно было бы послушать.

— Не уступайте сразу его настойчивости. Потомите Петра. Вы должны будете разбудить в нем настоящую страсть, только после этого она способна перерасти в настоящее чувство.

— Спасибо, — холодно отвечала графиня. — Я обязательно воспользуюсь вашим советом.

Йонссон вместе с вооруженным отрядом гвардейцев сопровождал графиню Корф до самой границы. Начальник отряда — двадцатидвухлетний капитан — озадаченно посматривал на женщину, не понимая, почему столь неслыханной чести удостоилась отставная любовница короля, ведь даже принцы крови не всегда бывают обеспечены столь почетным и многочисленным сопровождением. Но он старался держаться с графиней учтиво, как если бы именно ей был обязан повышением по службе.

Взглянув в окно, граф увидел, как капитан, заложив руки за спину, прогуливается по лесу. Однако стоило только встретиться с капитаном взглядом, как тот немедленно изобразил учтивость. Такому человеку можно доверить не то что куртизанку, но даже самого короля!

— Дальше вам придется ехать без эскорта, — произнес военный министр, но, заметив в глазах женщины огонек недовольства, попытался объяснить: — Поймите меня правильно, графиня. Все должно выглядеть очень естественно. Нам известно, что на границе со Швецией у русских имеются свои люди, которые докладывают князю Ромодановскому обо всех передвижениях. А столь пышное сопровождение, да еще в такой шикарной карете их может только насторожить. Невольно может возникнуть вопрос, откуда у племянницы обыкновенного трактирщика столь богатые покровители? Так что на самой границе вам придется расстаться не только с эскортом, но еще и с этой роскошной каретой. И пожалуйста, не протестуйте! Слишком многое поставлено на карту.

— Я понимаю, господин министр, — не очень уверенно отвечала графиня. — Я сделаю так, как вы желаете. Надеюсь, что моя карета останется в целости? Ее в прошлом году мне подарил саксонский курфюрст, когда я была проездом в Дрездене.

— О, не беспокойтесь, графиня! — энергично заверил Йонссон. — С каретой ровным счетом ничего не случится, я даже приставлю к ней охрану.

В какой-то момент Луиза стала колебаться. Мучила неопределенность. Она будто бы опять оказалась в далеком девичестве, когда ее покупали за горсть монет. По-существу совершенно ничего не изменилось. Вот только вместо серебра сейчас она могла рассчитывать на благосклонность короля.

Открыв дверь, министр спрыгнул на землю. Молоденький капитан предупредительно подскочил к нему.

— Капитан, — отстранился Йонссон, — выведите графиню из этого леса. Мало ли чего… Эти леса полны разбойников. Дальше будет небольшая деревенька. Оттуда она будет уже добираться самостоятельно.

— Слушаюсь, ваша светлость. А как же вы?

— Для сопровождения мне достаточно одного человека. Мне тоже нужно спешить, король ждет моего доклада.

* * *

У самой границы с Россией графиня Корф предусмотрительно поменяла шелковое платье на обыкновенный сарафан. Покружилась вокруг зеркала, нашла, что он ей очень к лицу. Конечно, о великолепии и речи быть не могло, но дорогая парча должна подчеркнуть, что она не столь бедна, если позволяет себе такую роскошь, как путешествие по Европе. Не помешали бы и золотые украшения, но только в качестве детали. Подумав, пристегнула на шею золотой медальон — семейную реликвию, доставшуюся от бабушки. В чем-то она повторяла ее судьбу. В молодости бабушка тоже была любовницей барона, от которого впоследствии прижила первенца. В знак своего расположения тот подарил возлюбленной фамильный медальон. С ним она отправилась покорять Саксонию. Именно бабушкин медальон впоследствии принес Луизе первую крупную удачу.

Остается надеется, что капризная фортуна не отвернется от нее и на русской земле.

— Христофор, — позвала графиня.

На ее окрик вышел простоватый мужчина лет сорока, одетый в темно-синий камзол. Добродушное лицо, косматые брови. Он больше напоминал слугу, чем отставного гвардейца его величества. Три года барон прожил в Немецкой слободе, прекрасно знал русский язык и теперь был незаменимым провожатым. Поговаривали, что Христофор является правой рукой военного министра. Если граф отправил его в Россию в качестве провожатого, то, следовательно, предстоящему визиту он придает большое значение.

— Как вы справляетесь с русским языком? — неожиданно спросил Христофор.

— Ничего, осваиваю, — отвечала графиня.

— С вашими способностями вы выучите его быстро. Тем более, что в Москве у вас будет большая практика. И еще у меня к вам одна просьба… Держитесь со мной, как со слугой.

Графиня была смущена:

— Право, мне неловко. Насколько мне известно, вы барон!

Губы Христофора Валлина слегка изогнулись. Похоже, что к своему титулу он относился очень спокойно.

— Ради интересов государства я готов стать и слугой. А теперь давайте в дорогу. И еще вот что хочу сказать. Когда мы будем пересекать границу, лучше, если разговаривать буду только я. По своей природе русские очень недоверчивы. А опыта общения с ними у меня немало.

* * *

Уже через полчаса они подъехали к границе с Россией.

Возле небольшой сторожки, закинув бердыши на плечи, сгрудились стрельцы. Еще двое в красных длинных кафтанах стояли на карауле и придирчиво всматривались в каждую подъезжающую карету. Дошла очередь и до графини.

— По каким делам к нам, господа? — спросил один из стрельцов.

— Едем навестить дядю, — произнес барон, слезая с козел.

Христофор не унаследовал ровным счетом ничего от своих предков, воинственных викингов. Внешне он воплощал собой образец христианского смирения. Угодливая улыбка растянула тонкие губы, показав щербину на передних зубах.

— А бумага имеется?

— Как же, государь, имеется! — отвечал барон на приличном русском языке. — Пожалуйте, — протянул он бумагу, заверенную огромной, в половину листа, печатью.

Стрелец взял грамоту, внимательно прочитал. Но возвращать документ не торопился.

— Табак везешь? — недоверчиво поинтересовался стрелец.

— Не на продажу, только для себя.

— Откуда русский так хорошо знаешь?

Спросил задорно, но вот глаза не смеялись. Смотрел он зорко и внимательно улавливал каждое движение иноземца. От такого взгляда не спрячешься.

— У меня в Москве проживает племянник. Гостил у него два года назад. Вот и выучил язык.

— Ишь ты, смышленый, стало быть, — протянул стрелец, продолжая держать в руке бумагу.

Русская таможня считалась одной из самых подозрительных в Европе. В нее подбирались преданнейшие царские слуги, умевшие за праздным расспросом опознать крамольного купца и злобного супостата. Но спорить не полагалось, а то еще развернут карету и отправят восвояси.

У самого бора, прижавшись бревенчатым бочком к торчащим веткам, стояла крепкая в две клети изба. Второй этаж занимал глава таможни, а вот в первой клети устроена была темница, где коротали свои денечки нерадивые иноземцы.

— О, мне помогали! — восторженно протянул барон, преданно заглядывая в глаза стрельцу.

— Кто же тебе помогал? — с задиристым смешком поинтересовался стрелец. — Уж не солдатка ли какая?

— О, да! — легко согласился барон. — Русские женщины такие приветливые.

— А где же твоя попутчица? Чего же она не выходит?

— Луиза! — громко позвал барон.

Дверь кареты негромко скрипнула и, подобрав платье, на каменистую дорогу сошла графиня. Суровый взгляд стрельца сам собой размяк, уголки губ поползли вверх.

— Чего же ты такую паву прятал? — И махнул рукой стрельцу, стоящему у караула: — Пропускай! Такую красу в Москву везут. Держи, — протянул он документы.

Сунув бумаги в карман камзола, барон скорым шагом заторопился к экипажу, пряча в густой бороде лукавую улыбку.

Надо уезжать, пока чего доброго не раздумали.

Глава 4 ГРАМОТА ШВЕДСКОГО КОРОЛЯ

В последний год большую часть времени Василий Васильевич Голицын проводил в своей усадьбе, которую выстроил на берегу Яузы. Дом ничем не уступал его апартаментам, построенным в самом центре Москвы, а в чем-то даже их превосходил. На огромной территории были вырыты пруды, в которых плескались золотые карпы. Вдоль аллеи располагались беседки, в которых гости могли уединиться для беседы. Дорожки были выложены брусчаткой, а потому даже в самую распутицу в саду не встретишь грязи. Территорию усадьбы забором Василий Васильевич намеренно не огораживал.

Загородную резиденцию князь Голицын выстроил специально для Софьи. Это было едва ли не единственное место, где они, не опасаясь чужого взгляда, могли коротать денечки. Софья Алексеевна всегда приезжала к Василию Голицыну без пышного сопровождения, в обыкновенной карете и, оставив слуг у ворот, топала до дверей князя в одиночестве.

Князь Голицын всегда встречал ее у порога и, взяв под локоток, бережно отводил в покои. За закрытыми дверями они часто проводили по несколько дней кряду. Поговаривали, что Софья Алексеевна, не стыдясь князя, шастала по дому в одном исподнем, но вряд ли кто из челяди был способен взглянуть на стыд государыни.

По всему периметру дворца, вооружившись пищалями, несли караул стрельцы.

Князь Голицын вставал рано, едва ли не в самую темень. Утренними часами он дорожил особенно. Это было время, когда он всецело принадлежал себе. Но на сей раз просыпаться ему не хотелось. Софья Алексеевна, прижавшись к его руке, тихо посапывала. Будить ее не хотелось, а проснуться она могла от малейшего прикосновения.

Вспомнив прошедшую ночь, Василий Васильевич невольно улыбнулся: жена никогда не была с ним столь откровенна, как царевна. Каждую ночь Софья воспринимала, как божий дар, а потому отдавала себя всю без остатка. Брала от близости все до последней капли, а потому с легкостью расставалась с исподней только для того, чтобы почувствовать прикосновение его тела.

Жена, даже нарожав детей, никогда не снимала при нем с себя исподнюю, не позволяла глазеть на оголенные ноги. Единственное, что допускалось в близости, так это шарить жадной ладонью по ее плоскому животу. Прикрыв глаза, князь Голицын подключил свое воображение. Вот только частенько память подбрасывала ему полноватое и жадное до утех тело царевны.

Софья Алексеевна лежала неприкрытая, одеяло валялось в ногах, сбившись в ком. Дородная. В телесах. Такую, как ни мни, не убудет! Все только на пользу. Венерины бугры, свесившись, занимали едва ли не полпостели. Такие перси в ладошке не уместить, их нужно брать в охапку. Талия необъятная, в два обхвата. На таких телесах не то что поелозить, заблудиться можно!

Золотой крест с рубинами на перекладинах лежал на табуретке поверх исподней. Государыня снимала его с шеи всякий раз, прежде чем лечь в постель к князю. А на мизинце — крохотное серебряное колечко, которое князь подарил ей после того, как впервые познал. Надев однажды, Софья не сняла его ни разу. Колечко выглядело весьма скромно среди золотых перстней с рубинами, что унизывали ее толстые короткие пальцы. Однако тоненьким колечком она дорожила куда больше, чем праздничной парчой.

На спящую государыню можно было смотреть бесконечно долго. В эти минуты она всецело принадлежала ему. На князя накатил неожиданный порыв нежности: царевну хотелось приласкать, побаюкать, как ребенка. Не удержавшись, Василий Васильевич дотронулся кончиками пальцев до ее круглого подбородка, в ответ ему досталась легкая лукавая улыбка. Казалось, что женщина не спала и догадывалась о его намерениях.

С недавних пор жизнь Голицына определяли две женщины: государыня Софья Алексеевна и жена Евдокия Ивановна. Столь непохожие друг на друга, они отыскали в его душе место и существовали там по отдельности. Князь буквально сросся с ними, и если бы случилось так, что одна из женщин исчезла из его жизни, он почувствовал бы себя несчастным.

Придет час, и государыня отгородится от его пылающего взгляда полудюжиной платьев, превратившись в настоящую госпожу русской земли. Круглый подбородок малость приподнимется, и уже ничто не будет свидетельствовать о том, что в часы уединения, не ведая греха, он мял ее сдобное тело.

Время приближалось к полудню. Яркое солнце, будто бы стесняясь, пробивалось сквозь узкую щель между шторами. Длинный луч, едва дотянувшись до подушки государыни, конфузливо застыл. Пора было подниматься. Следовало ответить на письмо императора, выслушать немецких послов, а потом отправиться домой (не век же с государыней под одним одеялом разлеживаться!).

Неожиданно в комнату негромко постучали. Василий Голицын приподнялся: интересно, кто бы это мог быть? Стук усилился. Набросив халат, князь подошел к двери, слегка приоткрыл створки. В полутемном коридоре рассмотрел смущенное лицо своего секретаря.

— Что у тебя там, Филат?

— Не посмел бы беспокоить, батюшка, но грамота пришла от шведского короля, — виновато протянул секретарь.

Взяв письмо, Голицын нетерпеливо оторвал печать и, развернув, принялся читать. По мере того как он вникал в текст, его лицо все более мрачнело, а в уголках губ появились упрямые складки. Неожиданно он улыбнулся и, туго свернув грамоту, бодро произнес:

— Вот оно, значит, как складывается. Ну, чего стоишь? Ступай… Хотя постой!

— Да, государь.

— Когда пришла грамота?

— Сегодня утром, от посла получил. Вы, государь, сказали, как грамота от шведского короля прибудет, так тотчас к вам. Разве бы я стал понапрасну беспокоить? — почти обиделся секретарь.

Посмотреть в глаза князю духу не хватало, а потому, отыскав на халате Василия Васильевича узор, секретарь уперся в него взглядом.

— Скажи послу, что сегодня я его приму. А теперь ступай.

Вернувшись в спальную комнату, Голицын увидел, что Софья уже поднялась. Сейчас в ней ровным счетом не осталось ничего от той женщины, которую князь познавал ночью. Длинные темно-каштановые волосы неряшливой волной спадали на покатые пухлые плечи. Под просторной сорочкой упрямо выпирал огромный живот. Золотой крест висел поверх сорочки, зловеще подмигивая вошедшему Голицыну крупными рубинами. Взяв большую гребенку, царевна начала причесываться. Поморщилась слегка, когда зубья зацепили спутанные локоны.

Василий Васильевич улыбнулся. Точно так же, прикусывая нижнюю губу, государыня морщилась, когда князь возлежал на ее сдобном теле. Прорываясь сквозь пелену удовольствия, слышались ее слова: — Приподнимись, окаянный, волосья мне порвешь!.

Всю прошедшую ночь князь не сомкнул глаз и без конца тревожил государыню горячим шепотом:

— Больно ты пышна, Софья Алексеевна. Давай растопырься!

— Только ты уж не шибко-то прыгай, — пожелала царевна, — все ребра мне поломаешь.

Отыскав шальной ладонью ее крепкие бедра, уверял:

— Конечно, государыня. Да разве я посмею?

И тотчас забывал о данном обещании.

Румяна. Красива. Как будто бы и не было шальной ночи…

— Ну что смотришь? — повернулась Софья Алексеевна. — Или не нагляделся за целую ночь?

— Красивая ты… На такую за жизнь не насмотришься, — восхищенно произнес князь.

Царевна улыбнулась, отчего стала еще более привлекательной.

— Скажешь мне тоже… Кто стучался?

— Грамота пришла от Карла ХII.

Гребень застыл над самой макушкой:

— Что в ней?

— Король согласился нам помочь. Интересующая нас женщина прибудет завтра в Россию. Король ею очень дорожит, и секретарь в своем письме просил проводить ее до самой Москвы во избежание непредвиденных обстоятельств.

Зубы гребня утонули в густых волосьях государыни.

— Значит, попался, милок! — весело отозвалась Софья Алексеевна. — Теперь он от нас никуда не денется.

— Сейчас пошлю гонца на таможню, чтобы преград не чинили. Пусть встретят графиню и до Москвы проводят тайно. — Натолкнувшись на тоскливый взгляд государыни, добавил: — А ты здесь оставайся. Скоро буду.

Глава 5 ЛЮБИМЫЕ ЗАБАВЫ КЕСАРЯ РОМОДАНОВСКОГО

Хоромины кесаря Ромодановского раскинулись за Арбатскими воротами, примыкая дворами к церкви Николая Явленского. Огромный заметный еще издалека дворец завораживал нешуточными размерами. Подворье тоже было велико. Растянувшись на добрую версту, оно забирало уголок березового леса, за которым начинался государев Серебряный двор.

Не по чину князю-кесарю проживать в крохотном имении!

К своему званию «князь-кесарь», которым государь удостоил его за ратные подвиги в потешных баталиях, Федор Юрьевич относился чрезвычайно серьезно. И шуток по этому поводу не терпел. А если все-таки таковые случались, то мог погрозить пальчиком, обещая острослову продолжить занятный разговор в Пыточной. А потому все воздавали ему честь, как и положено кесарю. Вот оттого, являясь к князю с докладом, бояре оставляли свои кареты далеко за пределами дворца и, обнажив головы, топали к Красному крыльцу. Приветствовали его непременно большим поклоном, едва касаясь бородами пыльных сапог.

Даже государь не в силах был совладеть со «своевольным чертом», останавливал свою одноколку за воротами дворца князя Ромодановского и, обнажив голову, шествовал через двор.

В деревянной будке у князя Ромодановского находился ручной медведь, большой пьяница и игрун: любил ходить на задних лапах, отвешивать кесарю поклоны и, по его желанию, подносить гостям стакан водки с перцем.

И попробуй, откажись! Помнет.

Прошедший день был тяжел. Князь рассмотрел шесть доносов, восемь ябед и с дюжину кляуз, а потому имел право поспать до обеда и малость покуражиться, благо, что к этому располагало настроение. Осталось только дожидаться просителя.

— Егорка! — окрикнул князь денщика.

— Да, князь-кесарь, — склонился Егорка.

— Как там садки?

— Полны рыбы, князь-кесарь, — живо отозвался слуга. — Как поднимать стали, так едва удилище не лопнуло.

— А на ведьминой пади глядел? — спросил князь, почесывая пятерней живот.

— А то как же! — почти обиделся денщик. — В первую очередь глядел. Налимы попались. Во-от такие!

— Налимы, говоришь… Рыбы мне к обеду приготовь. А сазанов отправь на двор государю и не забудь сказать, что от самого князя-кесаря пожаловано.

— Как не сказать, обязательно скажу! — заверил денщик.

— В прошлый раз я государю рыбу послал. Поклон от Петра Алексеевича был? — глаза князя недобро сузились.

— Был, кесарь-князь, — живо отвечал Егор. — До самой земли бил. А еще царь-батюшка называл себя слугой кесаря-цезаря.

— Тогда ладно, — смилостивился Федор Ромодановский. — Вот что еще, Егор. Если там стерлядь большая попадется, так передашь ее государю.

— Всенепременно, Федор Юрьевич, — охотно отозвался холоп, низко поклонившись.

Приложив ладонь к бровям, Ромодановский посмотрел вдаль:

— А это кто еще пожаловал?

От ворот в темно-красном камзоле топал долговязый человек. Шел он осторожно, высоко поднимая темно-коричневые башмаки из добротной кожи. На холеном лице застыло брезгливое выражение, и он всякий раз невольно морщился, когда цеплял носками башмаков ссохшийся помет.

Верхнюю губу гостя украшали холеные усики. Нервный изгиб губ выдавал в нем человека впечатлительного.

— Что это он тут делает-то? — подивился чуду князь Федор Юрьевич.

— Неведомо, князь, — пожал плечами денщик.

— А кто таков?

— Немчина, Федор Юрьевич, ежели судить по камзолу, — бойко подхватил Егор.

— Да я и сам вижу, что чужеземец, — невесело протянул «кесарь», почесывая макушку. — Только вот что ему сдалось на нашем дворе? Да и шапку не снял. Неуважение выказывает, чай не у себя в Галиции шастает.

Физиономия гостя была тщательно выбрита, кожа аккуратно припудрена. Приблизившись, он разлепил губы в благожелательную улыбку и, поправив парик, снял с головы шляпу и широко махнул перед собой в знак приветствия. Самый ее краешек нечаянно зацепил свежую коровью лепешку. От прежнего благодушия не осталось и следа, холеное лицо отобразило неподдельное страдание.

— А ты что думал? — буркнул невесело князь Ромодановский, глянув с Красного крыльца на подошедшего гостя. — У меня хозяйство! Так что всякого дерьма немерено. А там далее конюшня. И опять-таки навоз! А сколько кур, так я даже и не упомню. И все это прибрать нужно. А то, что в дерьмо шляпу сунул, так это ты уж сам виноват, — развел руками Федор Юрьевич.

Душа требовала забавы. Прошедший день не задался и был скверным. Трех нерадивых подняли на дыбу. Одного колесовали. А пятый был настолько упрям, что не признал свою вину даже под кнутом.

Так и сгинул бесталанным в Пыточной.

Под навесом лежал Серафим — бурый ручной медведь, подаренный князю Ромодановскому боярином Игнатом Черкасским. Медведь был плут и большой пьяница, он любил приставать к гостям, выпрашивая у них сладкое. И беда тому, у кого в карманах угощения не оказывалось. А потому во двор стольника Федора Юрьевича Ромодановского просители заявлялись с полными карманами сахара, чтобы умилостивить диковатого озорника.

Медведь поднял голову и в ожидании посмотрел на гостя. Немец потоптался подле растоптанных фекалий (московская действительность была для него не по нутру). Встав на цыпочки, он осторожно перешагнул наваленную кучу, шуганув стаю навозных зеленых мух.

Задрав голову, Серафим принюхался. От гостя исходило сладкое благовоние. Так не благоухал ни один медвежий знакомый. От мужиков, что хаживали в боярский двор, и вовсе разило навозом да репчатым луком, от стрельцов потягивало порохом, а сей господин имел такой запах как если бы обвалялся в целой горе сахарной пудры.

Поднявшись, Серафим пошевелил носом, после чего негромко зарычал, предчувствуя неимоверно щедрое угощение.

— Я посол шведского короля Карла ХП барон Кинэн, — негромко, но с достоинством заверил швед, подвинувшись вперед на полшага. — Вчера случилась неприятность с подданной его величества…

Посол не отваживался напялить испачканную шляпу на макушку. Так и стоял под зноем, отмахиваясь от насаждавших мух. Медведь прибавил шаг. Ни один малинник не благоухал так ароматно, как его камзол. Такого дядьку можно было слопать с потрохами. Наверняка от кончиков волос до самых пят он пропитан сахарным сиропом.

Поглядывая на любимого медведя, князь Ромодановский негромко похохатывал, предвкушая забавное зрелище.

— Хе-хе-хе… И какая же?

— Ваши стрельцы заперли ее в темницу.

— И за что же ее, бедную?

— Перед самой Москвой на заставе ее задержали вместе со слугой за то, что у нее не оказалось документа.

— Так, значит, ты посол? — серьезно спросил князь Федор Ромодановский.

— Да, цезарь Ромодановский.

— Вот это хорошо! По нашему русскому обычаю гостей положено привечать водкой! Ей, Егорка! Ховань! — громко позвал князь денщика. — Неси послу водки да перца не жалей!

— Того самого? — осторожно поинтересовался Егор.

— Его! — охотно подтвердил Федор Юрьевич. — Покрепче замешай, чтобы рожу перекосило.

Тяжелая цепь, бренча, тянулась следом за медведем. Зацепившись за камень, она натянулась, не давая зверю двигаться дальше. Медведь сердито повел головой, без труда отодвинув пудовый камень, и заторопился навстречу сладковатому запаху.

Из дома выскочил Егор Ховань с подносом в руках, в центре которого возвышался высокий стакан с перцовкой.

— Да не расплескай ты, дурья башка! — беззлобно протянул князь. — Чем же мы тогда заморского гостя потчевать станем. Вот что, отдай-ка ты лучше поднос нашему Серафиму. Он знает, как дорогих гостей привечать следует.

Ко двору потянулись холопы, разлепили в улыбке губы, ожидая забаву.

— Ну, чего стоите? — прикрикнул князь на столпившуюся челядь. — Отпустите Серафима. Не видите, что ли, рвется он нашего гостя поприветствовать!

Подскочивший холоп разом отстегнул от будки цепь. Медведь на мгновение приостановился, будто бы не веря в дарованную свободу. Тряхнул крупной мохнатой головой, разбрасывая во все стороны сор, после чего уверенно направился к Егору, продолжавшему держать в руках поднос со стаканом водки.

— Ты вот что, Серафим, — очень серьезно заговорил Егорушка. — К нам такой гость важный пожаловал, нужно его не обидеть, а то срам на всю Европу случится. Что тогда о нас господа иноземцы подумают!

Медведь застыл, как если бы вслушивался в разговор. Тряхнув большой головой, что-то согласно проурчал. А потом, привычно поднявшись на задние лапы, принял у Егора поднос с перцовкой и потопал в сторону шведского посла.

Федор Ромодановский довольно хихикал, предвкушая презабавное зрелище. Двое холопов приволокли князю из покоев широкое кресло, и он, оперевшись о высокую спинку, с нетерпением ожидал продолжения. Забаву предстояло выпивать по глоточкам, тщательно смакуя, как хорошее и вкусное вино.

Э-эх, а хорошо бы медовухи!

— Питие неси! Не видишь, что ли, раззява, икота замучила! — прикрикнул он на Егора.

— Это я мигом, — отозвался денщик, расторопно преодолевая по две ступеньки.

Подойдя к послу, медведь зарычал. Он выглядел громадиной, возвышаясь над шведом. Посол не отступил. Только холеное его лицо заметно побледнело. Правая рука стала лихорадочно нащупывать эфес шпаги, но пальцы без конца проскакивали мимо, цепляясь за широкий кожаный ремень. Швед совершенно позабыл о том, что оружие, по велению стрельцов, было оставлено у самых ворот. И к шпаге, как к вещи особо ценной, уже присматривался караул, состоящий из двух безусых гвардейцев с оттянутыми на коленях портами.

Федору Юрьевичу принесли медовуху. Липкую, как сахар. Слизав с ладони пролитые капли, он довольно кивнул и, сделав три глотка, наполовину опустошил братину.

— Господин посол, наш Серафим тебе хмельную подносит. Не по нашим традициям от угощения отказываться. Ты бы ее выпил да в дом прошел.

— Я не пью водку, я пью вино, — произнес посол, отступая на крохотный шаг.

Казалось, что и медведь проявлял неудовольствие. В рев примешалась хрипотца, от чего он звучал еще более угрожающе. Ступил зверь разок, ступил другой и совсем прижал шведского посла к сараю. Рядом беспокойно закукарекал петух, как будто вымаливая спасение, а на конюшне заржала лошадь. Князь Ромодановский допивал последние глотки медовухи и усиленно поглаживал оттопырившийся живот.

— А ты водку давай отведай. Авось понравится.

Швед качал головой, упрямо отказываясь от угощения.

— Серафимушка, голубок ты мой ненаглядный, — ласково пропел боярин. — Брезгует швед нашим угощением.

Распахнув широкую пасть, медведь заревел и, навалившись на посла, принялся похлопывать его по спине могучими лапами.

— Уберите его от меня! — орал истошно швед. — Уберите медведя. Задавит!

Челядь, собравшаяся гуртом, с веселыми криками подзадоривала Серафима. Любимец боярина почти по-дружески подминал под себя шведа, тщетно пытавшегося вырваться из его крепких объятий. Отлетевшая в сторону шляпа попала в куриный помет, камзол трещал по швам, а лицо было перекошено от страха.

— Смотри, как рожу его перекривило! — весело хихикал князь Ромодановский, показывая пальцем на шведа. — Того и гляди лопнет от натуги. Эй! — крикнул он дворовым. — А ну тащи медведя! Не хватает еще, чтобы он посла задрал. Будет нам тогда от Петра Алексеевича!

Дворовые, подскочив гурьбой, дружно ухватили за волочившуюся цепь. Поднатужились и оттащили не на шутку расшалившегося медведя.

Швед поднялся с земли. Отряхнул камзол от налипшего помета. Шляпу, безвозвратно испорченную, подбирать не стал.

— Вот как вы встречаете послов шведского короля! Когда ваши люди приедут к нам в Стокгольм, так мы обязательно познакомим их со сторожевыми псами! — зло пообещал посол.

Рядом в грязи валялся затоптанный парик. Шведский посол оказался плешив. А то немногое, что оставалось на висках, неприглядно топорщилось.

— Хе-хе! — радовался князь Ромодановский. — Да он никак ли на нашего Карлушу похож. Глазищами точно так же воротит. Ну что встали?! — прикрикнул он на холопов. — Отряхните рыцаря от дерьма, да спровадьте со двора, а то он мне весь дворец изгадит.

Медведь Серафим, позабыв про забаву, уже спрятался под тент и лениво посматривал по сторонам.

— Тпру, шальная! — раздался громкий голос за воротами, заставив враз смолкнуть дворовых.

В проеме ворот появился царь. Высокий, слегка сутулый, держа в руке шапку, он быстрым шагом направился к боярину Ромодановскому, не обращая внимания на челядь, ударившуюся отбивать глубокие поклоны.

Остановившись перед лестницей Красного крыльца, Петр Алексеевич громко заговорил, поклонившись:

— Имею честь доложить вашему князю-кесарскому величеству, шутейному королю всея Руси, что прибыл его холоп Петрушка Романов.

Грозно насупив брови, Федор Ромодановский посматривал на своего «холопа». Судя по взгляду князя, было понятно, что к своему званию стольник относился со всей важностью и игривого настроя государя не разделял.

— Прибыл, говоришь, — продолжал хмуриться Федор Юрьевич. — Это хорошо, что прибыл, а только я тебя, Петруша, отчитать хочу за нерадивость.

Петр Алексеевич распрямился и теперь возвышался над остальными на полторы головы. Холопы уже отдали государю положенные тридцать поклонов и с интересом посматривали на господ. Происходящим заинтересовался даже Серафим: положив мохнатую крупную голову на передние лапы, он посматривал на Петра.

Губы государя дернулись, исказив на мгновение правильные черты лица, после чего он заговорил так же задорно:

— Чем же я перед тобой провинился, кесарь-цезарь?

— Прошлым вечером я в своей карете проезжал, так всякий, кто меня видел, поклоны отвешивал, а ты как встал верстовым столбом, так и простоял дурнем!

— Извини, кесарь, — чистосердечно покаялся Петр. — Не приметил тебя за разговорами. А как уже углядел, так карета далеко уехала.

Погрозив пальцем, шутейный король строго наказал:

— Если в следующий раз перед моим величеством шляпу не снимешь, так я тебе того… накажу!

— Непременно скину! — очень серьезно пообещал государь. — А это еще кто таков? — перевел он взгляд на перепачканного посла.

— Я шведский посол…

— Посол, говоришь, — недоверчиво прищурился государь. — Кхм, только что-то такого посла в своем царствии я не видывал. — Почесав затылок, добавил в раздумье: — Знавал я прежнего шведского посла, барона Кинэна, но на нем был парчовый кафтан, парик с шелковыми прядями, ботфорты со шпорами. А твоя одежда в помете перемазана. А может, ты самозванец?

Дворовые негромко посмеивались, ожидая очередной потехи.

— Я и есть тот самый посол барон Кинэн! Только эти люди нанесли обиду моему посольскому достоинству, а значит, нанесли обиду всей Швеции, — губы посла подрагивали от обиды, но говорил он спокойно и ледяным тоном.

— Бог ты мой! — всплеснул руками Петр. — Да это же мой друг барон Кинэн!

— Да, ваше величество, это я, — размяк малость барон.

— Что ты будешь делать! Вот только я никак тебя не мог признать из-за этого дерьма. — Отстранившись, предупредил: — Извини, обнимать не стану, как бы самому не перепачкаться.

— Ваше величество, этим человеком, — показал швед рукой в сторону князя Ромодановского, продолжавшего восседать на стуле, — в моем лице всему королевству Швеции было нанесено оскорбление. Я требую наказать обидчика!

— Вот они какие дела, — озадаченно произнес Петр. — Так и до войны со Швецией недалеко. А ведь мы вечный мир заключили… Ну чего же это вы не поделили! Ты, наверное, посол, в его двор в шляпе пришел, — заметил Петр, хитровато прищурившись. — Вот кесарь на тебя и осерчал. Ты когда к королю во дворец приходишь, шапку снимаешь? То-то и оно. Я ведь сам в дом князя Ромодановского пешим иду, а потом и шапку снимаю перед его кесарским величеством. Ты своего короля Карла чтишь?

— Шведский король Карл XII первый среди дворян, — залепетал обескураженный посол.

— Вот видишь… Так почему ты нашего кесаря уважить не хочешь? Давай мы с тобой выпьем вина, барон, да позабудем об этом недоразумении.

Горделиво приподняв перепачканный подбородок, барон Кинэн заговорил:

— Я пришел выразить ноту протеста, ваше величество.

— Это что за нота еще такая? — посуровел Петр.

— Подданные шведского короля Карла ХII находятся под стражей в Преображенском приказе.

— Да? — удивился Петр, посмотрев на князя Ромодановского. — Правда?

— А кто же его знает? — беспечно отвечал Федор Юрьевич. — Может, и сидит кто, всех-то не упомнишь. Правда, попались нынче тут какие-то беспаспортные, вот я и определил их в приказ до выяснения. Вдруг они лазутчики?

Даже оставшись без парика, посол умудрялся сохранять достоинство:

— Это не лазутчики. Они остановились в гостинице, где у них украли документы. Добравшись до Москвы, они обратились за помощью к вашему офицеру на заставе, а тот вместо того, чтобы им помочь, упрятал их в темницу.

— Было такое? — насупился Петр.

— Кажись, что-то припоминаю, — неохотно признался стольник. — А только разобраться тоже надо.

— Разберемся, — пообещал Петр. — Ну что, ваше кесарское величество, поднимайся с трона, веди нас в Пыточную. Страсть как не терпится посмотреть на шведку. — Глянув на шведского посла, хитровато подмигнул: — Вот только непонятно, чего же ты о ней так печешься, уж не полюбовница ли она твоя?

Волосы на висках посла от возмущения стали топорщиться еще больше.

— Я выполняю свой долг.

— Ладно, ладно, — примирительно постучал Петр по плечу посла. — Пошутил я. Фу ты, кажись, и сам перепачкался, — брезгливо посмотрел он на ладонь. — Подь сюда, — подозвал он стоящего рядом холопа.

— Чего прикажешь, государь-батюшка? — зарделся от счастья отрок.

— Спину подставь.

Холоп охотно развернулся. Отерев испачканную ладонь о рубаху дворового, Петр распорядился:

— Ну чего расселись. Потопали!

Глава 6 ПОТЕХИ ПЕТРА АЛЕКСЕЕВИЧА

Злоключения начались в тот самый момент, когда они пересекли таможню. Уже через полчаса зарядил сильнейший дождь. Карета дважды вязла на разбитой дороге, и графине на некоторое время приходилось выбираться в сырую грязь. Одно из любимых платьев было безнадежно испорчено, а в довершении ко всему о торчащие коряги порваны сапоги. Ноги мгновенно промокли, и графиня Корф всерьез опасалась простудиться.

До ближайшей гостиницы они доехали только поздно вечером, где им была выделена одна небольшая комнатка на двоих. Промаявшись без сна полночи, графиня Корф повелела запрягать карету и двигаться дальше.

Эта была главная ошибка.

Дороги в России безлюдны и мрачны. Даже военные отряды предпочитали ночевать где-нибудь поблизости от селений. Уже через час езды их остановил отряд разбойников из десяти человек. Пальнув из мушкета для пущего страха в воздух, они приказали остановить карету. Помахав саблями, злодеи выгребли все, что было в карете, не оставив даже комплектов нижнего белья. Вместе с одеждой забрали и документы, после чего растворились в лесу так же неожиданно, как и появились.

Только спустя некоторое время графиня осознала, что с ними случилось не самое худшее. В конце концов, им оставили карету и лошадь, и ни один из разбойников не посягнул ни на ее честь, ни на ее жизнь Уже под утро приободрившейся барон принялся шутить о том, что графиня не пострадала оттого, что ночью разбойники просто не сумели разглядеть, насколько она прекрасна.

Луиза невольно улыбнулась. Эта была единственная забавная шутка, которую она услышала за последние несколько дней.

К Москве они подъезжали с большой надеждой, что все злоключения остались где-то в дремучих лесах на окраине России. А потому стрельцов, стоящих на заставе на подступе к Москве, они восприняли едва ли не как родных.

Стрелецкий голова, понуро выслушав сбивчивый рассказ барона, даже дважды сочувственно крякнул, не отрывая взгляда от высокой груди графини. А потом предложил проехаться до Преображенского приказа. Луиза выразила неподдельный восторг, полагая, что это и есть то самое место, где иноземные граждане попадают под защиту русского государства. Но уже через полчаса выяснилось, что она попала в самую настоящую темницу, где ей предстояло дожидаться своей участи. Затолкав обескураженную графиню в грязное, пропахшее испражнениями помещение, стрельцы задвинули тяжелый засов и удалились по своим крамольным делам.

Помещение погрузилось во мрак.

С минуту графиня пыталась справиться с шоком, не зная, что же ей предпринимать дальше. В действительность не хотелось верить. И эта она одна из самых красивейших женщин Европы! Предмет страсти шведского короля и саксонского курфюрста! И вынуждена пребывать в русской тюрьме! А самое ужасное — совершенно неизвестно, что может случиться в ближайшее время.

Будущее представлялось беспросветным.

Из задумчивости графиню вывело тонкое попискивание. Посмотрев вниз, Луиза увидела большую крысу. Узкий луч, пробившийся через щель в двери, отразился в крохотных черных глазках. Крыса доверительно топталась рядом, как если бы графиня была ее старой знакомой.

— Я здесь ненадолго, — проговорила графиня и пнула носком башмака прямо в заостренную мордочку. Крыса обиженно пискнув, отскочила.

Осмотрев помещение, Луиза заметила небольшой пук соломы и, стараясь не перепачкать платье, аккуратно присела. Настоящая леди не должна потерять своего обаяния даже в темнице. Наверняка ее исчезновением уже обеспокоены, и шведский посол предпринимает шаги, чтобы вытащить ее из каземата.

Минуты плавно перетекали в вечность. В действительности прошло не так уж много времени: солнце, оторвавшись от горизонта, поползло по небосводу, после чего устроилось на макушке церквей и теперь нещадно припекало крышу.

Сначала за дверью послышались голоса. Слов было не различить, но становилось понятно, что там звучал оживленный разговор. Вслушавшись, графиня разобрала свое имя. Приникнув к щели, она увидела, как через широкий двор, энергично размахивая руками, прямиком к темнице направлялся высокий слегка сутулый человек с длинными растрепанными волосами. Следом, едва поспевая за ним, в длинных кафтанах топали бояре и несколько солдат, вооруженных пищалями.

Стрелец, стоявший на карауле в темнице, подскочив к высокому человеку, принялся энергично отвешивать поклоны, едва не задевая кудрями землю.

— Отворяй, давай, — распорядился высокий дворянин, нервно дернув головой.

В подошедшем человеке графиня узнала царя Петра. Именно таким его и описывали. В самодержце не было ничего величественного. Даже своей одеждой он почти не отличался от окружавших его слуг. Но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: этот человек наделен немалой властью.

Распрямившись, охранник заторопился открывать дверь.

Отъехала в сторону щеколда, и дверь отворилась с тяжелым скрипом. Поток света ударил в лицо, на какой-то миг ослепив пленницу. Спустя несколько секунд она увидела прямо перед собой царя Петра. Царь был значительно выше, чем представлялось через щель темницы. Отличительными чертами его внешности являлись невероятная худоба и длинные руки, которые почти достигали колен. Черты лица были правильными и приятными, а аккуратно постриженные усики выдавали в самодержце человека щеголеватого, умевшего следить за собой. Но выпуклые большие глаза глядели внимательно и настороженно. В какой-то момент графиня Корф испытала страх, понимая, что всецело зависит от этого высокого и очень нескладного молодого человека.

Некоторое время они рассматривали друг друга: графиня с затаенным страхом, замешанным на надежде, а царь с откровенным любопытством. Но вот губы Петра дрогнули, и худощавое скуластое лицо осветила по-детски беззащитная улыбка.

— Кесарь, мать твою! — громко закричал царь Петр. — Куда запропастился?!

— Я здесь, государь, — выкатился перепуганный князь Ромодановский из середины толпы.

— Чего же ты такую красу под замками держишь?

— Так документов у нее нет, — обескураженно произнес стольник.

— Эх, ты, боярин, чугунная голова! Посмотри, как ты девку напугал. Вон как таращится! Фу, ты, а смрад-то здесь какой. Совсем красоту сгноить хочешь?! Что о нас тогда иноземные государи подумают? Вот что, Федор Юрьевич, сам справишь ей документ, и чтобы впредь ее больше никто не наказывал.

— Все сделаю, как велишь, государь-батюшка, — рьяно заверил Ромодановский.

— Спасибо, ваше величество, — поклонилась графиня.

— Так она еще и по-русски говорит.

— Немного, — улыбнулась графиня.

— Где ты русскому научилась?

— Меня научила моя бабушка. Она долгое время проживала в Московии.

— Ну коли так… А благодарить не стоит. Ради моего соседа и брата Карла ХII чего только не сделаешь. — Глянув на гибкую длинную шею, царь задумчиво произнес: — Хотя кто знает, может быть еще и отыщется способ, чтобы отблагодарить своего благодетеля. Так куда же тебя, девица, отвезти?

— В Немецкую слободу. Там проживает мой дядя.

— Государь, — наклонился к Петру Меншиков, — да куда же ее сажать, ведь в твоем экипаже министр Саксонии едет…

Петр недоуменно взглянул на верного слугу.

— Неужели ты думаешь, что я девку на министра променяю? Гони его в шею, пусть до Кремля пешком топает!

* * *

После рождения третьего сына Евдокия Ивановна Голицына утратила свою былую дородность. Особенно худоба проявлялась на лице, заостряя и без того выпуклые скулы. Но чувства князя оттого не притупились, и Василий Василевич по-прежнему оставался с ней нежен.

Старый слуга, запалив на столе свечи, удалился из комнаты неторопливым шаркающим шагом. Зыбкое пламя, распаляясь, бросало на стены неровные тени. Блики падали и на лик княгини, от чего ее по-прежнему красивое лицо выглядело почти таинственным.

Не удержавшись, Василий Васильевич взял хрупкие пальчики жены в свои ладони, вызвав поощрительную улыбку супруги.

Решительность Софьи Алексеевны приводила его в уныние, рядом с ней Голицын чувствовал себя едва ли не слугой. И только дома мог позволить себе остаться тем, кем он был на самом деле: нерешительным и мягким человеком, так ценящим домашний уют.

На прошлой недели князь хотел оставить придворную службу и посвятить себя поэзии. Василий Васильевич даже подыскал подходящие слова, какие следовало сказать государыне при встрече, но, натолкнувшись тогда на упрямый взгляд Софьи, неожиданно стушевался и дал себе слово проводить ее до престола. Без Петра.

Евдокия не могла не знать о его связи с царицей, однако даже взглядом не показала своего неудовольствия.

В какой-то степени жаркая, почти безрассудная любовь Софьи начинала утомлять Голицына. Василий Васильевич понимал, что занимает в ее мыслях центральное место и что все свои дальнейшие планы она связывает только с ним. А цель у царевны была настолько высока, что от нее невольно захватывало дух.

Находясь в своем дворце, рядом с любимой женой, князь Голицын вдруг отчетливо осознал, что ему чуждо стремление Софьи к абсолютной власти. И уж тем более он не готов восседать с ней на престоле.

— Как ты себя чувствуешь, Евдокия?

Глаза женщины немедленно наполнились счастьем. В ответ — лишь легкая улыбка. Вчера, сославшись на недомогание, Евдокия Ивановна отказалась от ужина и ушла почивать в одиночестве. Сейчас, будто бы извиняясь за свою вчерашнюю слабость, распорядилась приготовить жареного гуся — любимое блюдо Василия Васильевича — и зажечь свечи.

— Когда ты рядом со мной, я понимаю, что такое настоящее счастье. Я так редко тебя вижу, Василий, — мягким голосом произнесла Евдокия.

Ничего похожего на укор. Голос звучал сердечно.

Где-то внутри Василия Васильевича неприятно ворохнулось. Это божий глас! «Ты меня любишь, касатушка, а я с царевной вчера вечерок коротал!»

— Государственные дела, Евдокия. Помогать мне надо Софье. Если я этого не сделаю, так они ее совсем изведут.

— А может, не нужно встревать между сестрой и братом? Вдруг как-нибудь само уладится?

Глаза супруги светились прежней любовью, но вместе с тем в них что-то странным образом переменилось. Огонек, что находился на самой поверхности радужки, вдруг неожиданно забрался в глубину зрачков, мигнул разок да и затерялся.

Василий Васильевич отпустил хрупкие женские пальцы.

— Не о том ты говоришь, Евдокия, — глуховато отвечал князь. — За свое дело болею. Думаешь, мне в радость разлад в семье чинить? Если я уйду, так все погибнет. Все сначала придется начинать. Местничество отменили слава богу! Теперь армию создавать нужно по европейскому образцу, границы на юге от татар укреплять. И все на мне висит. А уйду я, так они просто глотки друг другу перережут!

Ладони Евдокии Ивановны некоторое время покоилась в центре стола, как если бы она рассчитывала на то, что Василий Васильевич окружит их заботой, овладеет ими вновь. Но потом, не дождавшись участия, убрались на самый краешек.

— А что ты думаешь о Петре? — неожиданно спросила Евдокия.

Василий Голицын прикусил губу. Прежде супруга таких вопросов не задавала. Ее вообще не интересовали государственные дела. Оказывается, князь совершенно не знал супругу.

— Петр умен, очень энергичен, даже храбр. Двумя словами о нем не скажешь. — Подумав, добавил: — Я даже не знаю, что в нем намешано больше — добра или зла. У него есть одна хорошая черта, что в наше время встретишь не очень часто. Он тянется к знаниям! Пытается до всего дойти собственным умом. Стреляет из пушек, изучает геометрию, организовывает маскарады, дирижирует, играет на барабане, танцует. — Рассмеявшись, продолжил без намека на иронию: — В России прежде таких государей не бывало. Но в нем многое и от шута. На свадьбе у Хованского исполнял обязанности метрдотеля. А неделю назад организовал шествие по Москве. И знаешь, кем он там предстал?

— Кем же?

— Шел впереди строя и играл на барабане! — с возмущением вымолвил Голицын. — И это великий государь! Что же тогда нужно ждать от его подданных? Да и ведет он себя больше как мужик. Может в рожу холопу двинуть и посохом вельможу отдубасить. И попробуй ему начни перечить, так он ногами затопчет. — Вздохнув, князь добавил с грустью: — Вот такой у нас царь. Даже непонятно, в какую сторону он может толкнуть Россию… Так что уйти я никак не могу.

Свечи оплыли до половины. Разрезанный на большие куски гусь остывал в глубоких блюдах, вот только аппетита отчего-то не прибывало. Щипнула Евдокия Ивановна крылышко и опять посмотрела на мужа.

— Ну ладно, хватит разговоров.

Князь взял высокую бутыль и налил себе вина в высокий бокал. Пригубил. Сладкое. Евдокия Ивановна пила квасок. По тому, как она поморщилось, было видно, что он ядрен и пришелся благоверной по вкусу. Вошел слуга и, потоптавшись у порога, произнес:

— Государь-батюшка, тут к тебе игумен Сильвестр Михайлов пожаловал. Я хотел было его спровадить, но он говорит, что дело шибко неотложное.

Отодвинув тарелку с дичью, Василий Васильевич пообещал:

— Сейчас приду, Евдокия.

И, поднявшись, заторопился к двери.

Игумен Сильвестр Медведев принадлежал к ближнему кругу царевны Софьи и предан ей был до самозабвения. В повзрослевшем Петре он видел угрозу ее царствованию. А когда самодержец однажды устроил маскарад, нарядившись в рясу, то набожный Медведев возненавидел его люто. Укорил он было Петра за богохульство, а тот только рожки состроил.

— Отступать нам некуда, князь, — решительно напомнил Медведев. — Из Швеции прибыла графиня Корф. Все получилось именно так, как мы и планировали. Кажется, она Петру понравилась.

— Уже наслышан, она побывала в Преображенском приказе.

— А иначе нельзя. Этот плут Ромодановский обязательно бы догадался! Нюх у него на такие вещи. Настоящая ищейка.

Между бровей князя Голицына образовалась неровная складка.

— Послушай, Сильвестр, а не богохульное ли это дело?

Заданный вопрос Медведев воспринял серьезно. Насколько его знал князь — для игумена не существовало второстепенных вещей. Подумал малость, напрягая чело, и твердо отвечал:

— А с антихристом любые средства хороши. Главное — его с престола сокрушить.

— Софья знает?

— Я только что переговорил с ней.

В лютый мороз и в невыносимую теплынь Сильвестр Медведев носил аскетическое рубище, под которым пряталась грубая власяница; единственное, что отличало его от прочих чернецов, так это небольшая панагия, украшенная самоцветами.

— Будь тверд. Теперь многое от тебя зависит.

— Все во власти бога, — сдержанно напомнил князь.

Губы Медведева расползлись в хитроватой улыбке:

— Так-то, оно конечно, так… Только на бога надейся, да сам не плошай. И еще вот что. Чувствую, жареным потягивает, — брезгливо поморщился аскет. — Ты бы поостерегся божьего гнева, князь. Как-никак, постный день.

И, не прощаясь, потопал по длинному коридору в обратную дорогу.

Глава 7 НЕЗАДАВШИЙСЯ ДЕНЬ

День у Петра Алексеевича не заладился с самого утра. Перед рассветом его разбудил приблудный пес, забравшийся во дворец, и, видно, от душевной тоски устроил немилосердный лай под царской опочивальней. Ворочаясь и проклиная шельмеца, Петр Алексеевич некоторое время надеялся, что псина все-таки замолкнет — один раз, жалобно поскуливая, она куда-то убралась, но через некоторое время вновь возвратилась к облюбованному месту, чтобы будоражить тишину.

Три дюжины потешных солдат, стоявших в карауле и охранявших сон самодержца, все оставшееся до рассвета время отлавливали приблудную псину, но та всякий раз проворно удирала, поддразнивая стражу остервенелым лаем, а когда собака все-таки была оттеснена на Истопный двор и загнана под поленницу дров, малость отдохнули. Но даже оттуда псина продолжала облаивать стражей. Поленницу разобрали, но с Истопного двора собака перебралась в яблоневый сад и принялась гавкать пуще прежнего.

Промаявшись два часа кряду и окончательно уверовав в то, что сон безвозвратно утерян, Петр Алексеевич, вооружившись дубиной, лично захотел наказать пса. Вместе с ватагой разъяренных солдат царь гонялся за животным по двору, немилосердно матеря все собачье племя. И уже когда пес был вытеснен со двора и загнан в самый угол забора, — он вдруг неожиданно отыскал проем и, громко лая, умчался по улице.

Скопленный гнев Петр Алексеевич обрушил на ротозеев солдат и, бегая за ними по двору, лупил их с такой яростью, что вконец изломал дубину.

В палаты Петр Алексеевич вернулся огорченный. Повалялся малость в постели, затем, набросив на плечи свой любимый короткий халат, бестолково побродил по комнатам, после чего пожелал кофе. Но пить не стал, отхлебнул самую малость и оставил на столе остывать.

Ближе к обеду случился пожар в Замоскворечье — полыхал купеческий дом. Но самодержец, к своему большому огорчению, успел только к самому пепелищу, когда от хоромин остались только головешки — удовольствия не получил, лишь перемазался сажей да оборвал новый кафтан.

Повелев запрячь одноколку, Петр Алексеевич поехал в Немецкую слободу к дому Луизы, но барышня, впустив его в дом, разрешила только хлопнуть себя по заду да неловко чмокнуть в щеку (как спаситель, Петр Алексеевич вправе был рассчитывать на благосклонность).

Потоптался царь у порога, потрогал Луизу за бока, в надежде заполучить нечто большее и, не добившись желаемого, укатил восвояси.

Выезжая на одноколке со двора, царь налетел колесом в яму, при этом до крови тюкнувшись лбом об оглобли. Залечивать разодравшийся лоб самодержец направился во дворец, где мамки с причитаниями, обвиняя нескончаемые баталии, наложили государю повязку. Кровоточить перестало только к вечеру. Сняв повязку, Петр Алексеевич направился ко двору Лефорта.

Царь Петр рассчитывал увидеть там Луизу. В доме Франца Лефорта девица появлялась всего лишь дважды, и всякий раз в сопровождении угрюмого малоразговорчивого дяди. Казалось, что девушка старается избегать шумных сборищ. Однажды ему удалось подловить ее на улице, но Луиза держалась скромно и всякий раз опускала глаза, стоило только прикоснуться к ее руке. К своему удивлению, Петр в присутствии Луизы и сам испытывал некоторый конфуз и ловил себя на том, что ему непросто подбирать необходимое слово. Хотелось выглядеть легким, веселым, но в действительности он представал неуклюжим и угловатым, каким может быть только нетесаный булыжник.

Встречать подъехавшего государя вышел сам хозяин дома Франц Лефорт. Распахнув широко объятия, он еще издалека громко прокричал:

— Питер! Как ты вовремя!

— Луиза здесь?

— Ее нет, — отвечал Лефорт. — Но разве в моем дворце мало женщин? Любая из них твоя!

Франц долго тискал самодержца-приятеля сильными руками, после чего предложил кубок с вином. Питие показалось Петру Алексеевичу на редкость кислым, а потому, выпив вино только наполовину, он со смехом вылил остатки на голову подвернувшейся карлице и хотел было возвращаться во дворец, но, заприметив Анну Монс, решил остаться.

Большую часть времени государь пробыл с девицей наедине, испытывая на прочность гостевую кровать, а потом, сломав разом две ножки, удовольствие прервал.

Из спальни Петр Алексеевич вышел еще более разочарованным. Утирая набежавшую слезу, он пожаловался на свой неуспех Лефорту. Франц внимательно выслушал Петра, а когда тот закончил говорить, едко поморщился и посоветовал не унывать.

— Не дури, Питер, ты же царь! Любая из женщин должна быть счастлива уже тем, что ты провел с ней ночь. Будь решительнее, и она обязательно оценит твою настойчивость.

К Францу Лефорту следовало прислушаться, он обладал немалым житейским багажом, знал не только заморских женщин, но и русских, а в Немецкой слободе сумел организовать целый гарем из хорошеньких горничных. Поговаривали, что едва ли не каждая прибывающая в Москву немка прошла через его широкую двуспальную кровать. Как бы там ни было, но в Кокуе бегало десятка два сорванцов, ликом и кудрями напоминающих генерала Лефорта.

— Ты вот что, Питер, будь с женщинами пообходительнее. Они это любят. Сделай женщине небольшой подарок, купи бутылку вина, припаси что-нибудь на закуску и даже не заметишь, как окажешься с ней в одной постели. Знаешь, Питер, у меня есть хорошая бутылка вина, я тебе ее дам. Подмигнув, добавил: — Оно ценно тем, что усиливает у женщины желание. Так что достаточно ей будет только пригубить его, как тотчас станет твоей, — Лефорт достал из шкафа пузатую бутылку из темно-зеленого стекла с длинным горлышком.

— А тебе не жалко с таким добром расставаться? — буркнул государь.

Любимец царя громко расхохотался, показывая свои крепкие ухоженные зубы. Непосредственная ребячья улыбка была ему к лицу, делая почти беззащитным. Наверняка это была одна из самых сильных сторон Франца Лефорта.

— Вино в таких бутылках я привез в Россию контрабандой целый воз. Надеюсь, что это останется между нами, Питер, а то на таможне у меня могут возникнуть проблемы.

Удачной шутке рассмеялись оба, и царь Петр, подхватив подарок, направился прямиком к дому Луизы.

Странное дело: при общении с женщинами Петр Алексеевич никогда не знал, что такое тревога, а сейчас, приближаясь к дому Луизы, почувствовал, как коленки предательски задрожали, в руках появилась слабость, да такая, что он едва не выронил бутылку с вином. Пришлось сделать несколько дыхательных упражнений, чтобы восстановить душевный покой.

Потоптавшись у порога, унимая волнение, самодержец вошел в дом.

Двое слуг, не привыкших к столь высокому визиту, сдержанно кланялись, посматривая на царя, неловко жавшегося у порога с бутылкой вина в руках.

— Мадмуазель Луиза дома? — спросил Петр, торжественно устанавливая вино на высокий секретер.

Получилось слегка напыщенно. На лице горничной отобразилась снисходительная улыбка. Денег-то у царя не оказалось, вот он и взял вино в соседней лавке, уж больно бутылка пообтерта.

Из соседней комнаты вышел хозяин дома Христофор Валлин. Поприветствовав русского царя легким поклоном, он пригласил его пройти в палаты. Хозяин был невысокого роста, одет в старый камзол с жирными пятнами на рукавах. В крупных, слегка пожелтевших зубах он сжимал погасшую трубку; даже на расстоянии нескольких аршин от него потягивало крепким табаком и добрым вином, как от иного франта изысканным парфюмом.

— Я бы хотел увидеть фроляйн Луизу, — губы Петра нервно дернулись.

Вот и опустился государь до обыкновенного просителя.

Хозяин выглядел необыкновенно смущенным.

— Моя племянница плохо себя чувствует, господин Питер. Она просила принести свои извинения.

Потоптавшись неловко у порога, государь покинул неприветливый дом.

Если день не заладился с самого утра, то вряд ли стоит рассчитывать на что-то благоприятное в дальнейшем. Оставалось пойти к Анне Монс — вот уж кто не станет пренебрегать его ласками. К ней можно заявиться без всякого любовного эликсира. Хлопнешь разок по мягкому месту, и сама поймет, что от нее требуется.

Глава 8 НЕ ЗАХОДИТЕ КО МНЕ БЕЗ СТУКА

Христофор Валлин подошел к окну и не без сожаления посмотрел вслед удаляющемуся Петру. Ему показалось, что в сей раз плечи самодержца были опущены более обычного, как будто он тащил на них непомерный груз. После такого бесчестия не всякий кавалер решит возвращаться, а тут царь! Виданное ли дело? Скверная девка, все может разрушить.

Развернувшись, Валлин зашагал в комнату к графине. Широко распахнув дверь, Валлин зло проговорил:

— Послушайте, вы можете сорвать все наши планы. — Шрам, рассекавший уголок рта барона, выделялся на фоне бледной кожи ярко-красной полосой. — Напоминаю: ваша задача заключается не в том, чтобы отвадить царя Петра от нашего дома, а, наоборот, довести его до неистовства.

Графиня Корф сидела на мягком диване, привезенном Христофором из Парижа, и крохотным напильничком придавала ухоженным ногтям надлежащую форму. Для того чтобы доставить мебель из Парижа в Москву, ему пришлось организовать целую экспедицию, заплатив при этом целое состояние. И это не считая того, что на таможне пришлось рассчитываться отдельно, а, кроме того, три дня поить смоленского бомбардира марочным французским вином. А графиня, закинув ноги на дорогую материю, не соизволила даже выслушать его. Длинные каблуки со стальными подковками цепляли дорогую материю, грозя ее немедленно порвать.

Графиня лениво взглянула на вошедшего Валлина.

Теперь в комнате была не та жалкая фроляйн, которую царь впервые увидел в темнице Преображенского приказа, а фаворитка двух самых могущественных людей Европы, влиятельная и очень богатая графиня Луиза Корф. Впору бы поклониться ее величию, но в Москве барон являлся тайным агентом и доверенным лицом самого Карла ХII, а значит, и господином этой куртизанки.

Взгляд барона остановился на бесконечно длинных ногах графини.

Гнев, готовый уже было прорваться наружу, как-то сам собой рассосался. Единственное, что мог вымолвить Христофор, встретившись с ней взором, так это выразить сдержанное неудовольствие по поводу ее нежелания принимать русского царя.

— Знаете, барон, я устала.

Графиня одернула на коленях длинное платье, спрятав краешек бледно-розовых панталон.

— Вчера вечером вас не было. Мне пришлось изрядно понервничать, — скрывая раздражение, произнес барон.

— Я встречалась с князем Голицыным. Прежде нас связывали некоторые романтические отношения. Нам есть что вспомнить.

— Вы должны говорить мне, куда уходите. Я за вас отвечаю. И постарайтесь вести себя благоразумно. Согласовывайте со мной ваши встречи. Один неверный шаг с вашей стороны может испортить все дело. А потом вы должны помнить, что ваша главная задача — это царь Петр! Вы с ним очень холодны. Постарайтесь быть подружелюбнее.

— Барон, не надо меня учить, как следует обращаться с мужчинами, — строго заметила графиня. Скупо улыбнувшись, добавила: — Тем более, с королями. У меня здесь немалый опыт.

Христофор поклонился, вспомнив о великом покровители графини:

— Я просто хотел сказать, что царь может отыскать себе другой предмет для обожания.

— Как правило, мужчины запоминают именно тех женщин, которых им приходится завоевывать. И прошу вас впредь… Не заходите ко мне без стука!

— Слушаюсь, графиня, — невольно вырвалось у Христофора. Он осторожно вышел и прикрыл за собой дверь.

Бросив крохотный напильник на покрывало, графиня Корф победно улыбнулась: «Вот теперь господин Питер никуда не денется».

— Христофор! — громко позвала Луиза.

Прозвучал короткий стук в дверь, после чего в проеме показался лысый череп хозяина.

— Кажется, у царя Питера имеются любовные привязанности?

— Именно так, графиня, — отозвался хозяин.

— Как зовут эту женщину?

— Анна Монс.

— Она красивая?

— Я бы даже сказал, что очень… Она самая красивая девица в Немецкой слободе, а очаровательных женщин там собралось немало.

— Скомпрометируйте ее. Но нужно сделать это тонко. Вы меня понимаете?

— Разумеется. Мы обязательно что-нибудь придумаем.

«А графиня не такая пустышка, как могло показаться при первой встрече», — подумал Валлин, аккуратно прикрывая дверь и закуривая трубку.

Глава 9 ЛЮБОВНИК АННЫ МОНС

Кто бы мог подумать, что в дикой Московии он сумеет сделать настоящую карьеру? Кем он был во Франции? Всего лишь мелким разорившимся лавочником, едва сводившим концы с концами, и если бы не расторопность старшей сестры, сумевшей обольстить какого-то маркиза, он наверняка давно бы распух от голодухи. Старый маркиз жениться на сестре не собирался, но зато каждую неделю регулярно снабжал ее мелочью, на которую они могли покупать даже вино и мясо.

Все было хорошо до той самой поры, пока однажды Жеральдин не проигрался в карты заезжему виконту, заложив при этом в долг лавку вместе с сестрой. А утром, промучившись от похмелья, осознал, что от всех капиталов у него теперь есть только карты, доставшиеся от покойного батюшки, такого же страстного картежника, как и он сам. Но хуже того: если он не отдаст причитающиеся деньги в ближайшее время, то взбешенный виконт просто наймет громил, которые легко продырявят его кинжалом где-нибудь из-за угла.

Единственное, что оставалось Жеральдину Ланвену, так это отправиться в дикую далекую Московию, где его не сумеет найти виконт.

Поцеловав на прощание спящую сестру, Жеральдин тайком выбрался из дома и на последние деньги поехал в сторону далекой России.

Добравшись до Москвы, Жеральдин первое время служил лакеем у князя Голицына, помогая гостям снимать тяжелые бобровые шубы. Потом приглянулся вдовой солдатке, у которой прожил целых четыре месяца, удивляя ее все это время изысками французской любви, а однажды на рынке познакомился с молодой дамой по имени Анна Монс, как впоследствии выяснилось, фавориткой самого царя. Именно она организовала ему протекцию перед Петром, который вскоре зачислил Жеральдина в Преображенский полк на должность капитана.

Служба у русских вояк оказалась несложной и больше напоминала потеху. Разбившись на отряды, они штурмовали потешные крепости и самое большее, что могли получить в результате этих атак — так это синяки во время неудачного падения.

Но зато каждый вечер в его распоряжении были молодые солдатки, которые, кроме запаха пороха, обожали еще и крепкие мужские тела. Вот у них Жеральдин Ланвен и пропадал большую часть времени, перекочевывая из одной койки в другую. И все-таки Анна Монс стала его главной девушкой, к которой любвеобильный Жеральдин неизменно возвращался.

Анна Монс, казалось, воплощала совершенство женской красоты. В ней все было удивительно: и фигура, и лицо, и голос. И что особенно радовало Жеральдина, Анна являлась необычайно откровенной в близости, и это никак не вязалось с ее ангельской внешностью. У Жеральдина порой просто перехватывало дух от ее любовных экспериментов.

Во время встреч с Анной Монс Жеральдин кроме того сполна утолял собственное честолюбие. Кто он был во Франции? Мелким лавочником, кормившимся от продажи булок. А ныне он капитан царской гвардии и в часы досуга делит ложе с любовницей самого царя.

Присутствовала в этом какая-то пикантность!

В России все было не так, как в королевствах Европы. Обычно фавориток королей окружали небывалым вниманием и заботой, им поклонялись не меньше, а порой и больше, чем королевам. А в России они ничем не отличалась от остальных женщин, проживавших в Москве. Да и сам Петр приходил в дом к Анне Монс как простой подданный.

Темперамент у русского царя был тоже немалый. Кроме Анны Монс, он держал подле себя три дюжины барышень, которые отдавались ему по первому же требованию, и не брезговал даже обыкновенными крестьянками, которых подбирал в окрестностях Москвы.

В Европе все происходило иначе. Чаще всего короли европейских государств отдавали благосклонность фрейлинам из знатных семейств и только в крайнем случае опускались до кухарок и служанок.

Нечто подобное происходило и с фаворитками короля, которые, устав от светской учтивости и галантности, обществу баронов и маркизов нередко предпочитали какого-нибудь кучера, пропахшего конским потом. Не ведая о галантности, он не лишен был главного — желания здорового совокупления где-нибудь на задворках конюшен с великосветской красавицей, так нежданно свалившейся ему в руки. В своем поступке дамы видели некоторое снисхождение по отношению к простолюдинам, и после подобного адюльтера вдруг с удивлением понимали, что утонченные графы с европейским образованием, избалованные женским обществом, практически ничем не отличались от кучеров и садовников, напрочь лишенных какого бы то ни было воспитания. Даже слова во время близости они произносили одни и те же, грубовато восхваляя женское начало.

Наступивший вечер Жеральдин поначалу хотел провести в объятиях вдовой солдатки, двадцатилетней Фаины, которая кроме, своих аппетитных форм, привлекала его еще и пирожками с капустой, до которых он был невероятно охоч, но в последний момент раздумал, решив поменять откровенные ласки русской бабы на перчинку иноземной красавицы.

У Анны Монс было еще одно важное достоинство, — она была весьма сильна в эпистолярном жанре. Не проходило и недели, чтобы она не порадовала его письмом. Признаваясь в своих чувствах, Анна совершенно не стеснялась в выражениях, которые частенько употребляют уличные девицы, когда зазывают клиентов. Однако его влечение к Анне от этого только усиливалось. Видно, она и правда необыкновенная женщина, если способна возбудить в мужчине желание одними лишь каракулями…

Все письма капитан Жеральдин бережно складывал, перечитывая их порой в часы досуга. Но неделю назад они куда-то странным образом пропали. Жеральдин Ланвен обшарил весь дом, облазил в саду каждый куст, надеясь, что уронил их во время обильного возлияния. Однако отыскать их так и не сумел. Оставалось надеяться, что они не попадут на глаза чужому человеку.

Вот тогда быть беде!

Дождавшись темноты, Жеральдин направился к дому красавицы Анны Монс. Соблюдая конспирацию, затаился в кустах напротив ее дверей и принялся всматриваться в окна. Осторожность была не лишней: третьего дня он едва не столкнулся с Петром у самого крыльца, после того как нанес визит любвеобильной Монс. Подозрительный и ревнивый Петр Алексеевич запросто мог отдубасить его своей знаменитой дубиной, и всю дорогу до дома Жеральдин воздавал хвалу деве Марии за спасение.

Окна в доме Анны Монс полыхали тусклым желтоватым светом, отбрасывая мерцание на постриженный газон. Из глубины помещений раздавалось тонкое пиликанье скрипки. У Жеральдина от разочарования забилось сердце, — именно таким образом девушка развлекала своих многочисленных гостей. Жеральдин уже хотел было нанести визит вдове, но тут неожиданно музыка смолкла, заставив его пристальнее всмотреться в зажженные окна.

Скоро в проеме окна он разглядел знакомый силуэт. Девушка как будто бы всматривалась в темень и через минуту ушла в глубь комнаты.

В груди Жеральдина Ланвена теплой волной растеклась нежность, заставив его даже поежиться в предвкушении приятного свидания. Теперь он не сомневался в том, что Анна его ожидала. Дверь приоткрылась, и на крыльцо вышла хозяйка.

В руке она держала полотенце.

Жеральдин облегченно вздохнул. Можно смело проходить в дом. Полотенце в ее руках было своеобразным сигналом для визита, указывающим, что Анна Монс одна. Уже не опасаясь неприятностей, он вышел из кустов и заторопился к дому возлюбленной.

Постучав по карманам, обнаружил, что где-то по дороге потерялся кулек с лимонными карамелями. Но возвращаться не пожелал, понимая, что Анна примет его и без подношений.

Дважды негромко стукнул в окошко, как было заведено между ними. И, убедившись в безопасности, толкнул входную дверь, тотчас угодив в объятия Монс.

— Господи, как же я тебя ждала! Моченьки моей больше нет!

Уткнувшись лицом в копну желтых волос, Жеральдин вдыхал их аромат, замешанный на лепестках роз и лаванды. Существуют такие женщины, которые возбуждают одним лишь только запахом. Анна была из них. Жадная ладонь скользнула по лопаткам, прошлась по гибкой спине и столь же уверенно направилась ниже, за удовольствием.

— О, Жеральдин! — чуть отстранилась Анна. — Ты торопишься. У нас с тобой впереди целый вечер.

— Я такой же нетерпеливый, как господин Питер? — с лукавой интонацией произнес Жеральдин, стараясь рассмотреть лицо возлюбленной.

Через приоткрытую дверь из комнаты просачивался слабый свет, падал на лицо девушки, делая его еще более таинственным и привлекательным.

— Питер невоздержан вовсе, — жеманно пожаловалась Анна. — Когда однажды я была занята гостями, то он проделал адюльтер с моей подружкой прямо в соседней комнате. И мне пришлось прикрыть дверь, чтобы мои гости не увидели этого казуса.

— Кажется, ты ему потом отплатила? — с улыбкой заметил Жеральдин, вспоминая свое первое свидание с этой необыкновенной женщиной.

— О, да! Ты был великолепен, я просто не подозревала, что так может быть хорошо.

Отчего-то не было желания покидать темноту, было в этом нечто особенное — сжимать в руках любимую женщину и по горящим глазам чувствовать, как она все более наполняется желанием.

— А какие слова тебе говорил господин Питер?

Все-таки его рука сумела преодолеть сопротивление и теперь уверенно задирала край платья, другая, столь же бесстыдная, потерлась у талии и направилась к груди.

— В детстве Питера, наверное, мало любили, — заметила негромко Анна Монс, неглубоко вздохнула, когда его пальцы добрались до соска и проделали несколько круговых движений. — Он называет меня своей киской. Это самое большое, на что он способен.

— Питер лгал! — горячо произнес капитан Жеральдин, все более хмелея от близости. — Ты само совершенство.

Подхватив девушку на руки, он понес ее в комнату, совершенно не ощущая веса. В доме Анны ему приходилось бывать не однажды, Жеральдин помнил здесь почти каждый предмет. В самом углу стояла мягкая софа, на которой он впервые ее поцеловал. Прикосновение Анны ему показалось настолько удивительным, что сладость от нахлынувшего чувства распространилась на каждую клетку его тела. И каждый раз, оказываясь вблизи этого места, Жеральдин невольно испытывал сильное желание.

Осторожно положив девушку на ложе, Жеральдин Ланвен невольно взглянул на ее высокую грудь: дыхание у женщины было коротким, возбуждающим, а немного повыше левого соска он рассмотрел крошечную мушку и его лицо невольно расплылось в победной улыбке. Когда-то он прошел серьезную школу в светских салонах, пользуясь при этом неизменным успехом у местных красавиц. Ее расположение говорило о признании в любви. Оставалось самое приятное — снять с девушки платье. Боже, какое бесчисленное количество этих завязок и шнурков. Не будь у него огромного опыта в раздевании женщин, так он наверняка потерпел бы фиаско!

Жеральдин развязал шнурок на талии, еще один, ослабив платье. Сверху вид был просто великолепен: грудь высокая, крепкая, такую не сомнешь; живот плоский, лишенный жировых складок.

Преодолевая спазм, перехвативший горло, Жеральдин спросил:

— А как у тебя было с Питером?

Анна Монс уже давно успела понять, что за его вопросами не прячется ревность. Скорее всего, наоборот, после каждого ответа капитана захлестывала еще большая страсть.

Пришла пора посмотреть, на что он по-настоящему способен.

— Питер не такой обходительный, как ты, милый. Часто он бывает так нетерпелив, что занимается этим прямо в прихожей, причем часто в сапогах и при шпаге.

Пройдена половина пути — платье почти развязано. Надо отдать должное остроумию Петра, тот начинал адюльтер без любовной подготовки.

— В сапогах и при шпаге? — удивился Жеральдин, чувствуя, как все более наливается желанием.

Платье было отброшено за ненадобностью. Узкие розовые панталоны с белыми кружевами выгодно контрастировали с ее великолепной кожей.

— Да! При нем всегда находится дубина, он ставит ее в угол прихожей. А шпага во время адюльтера вечно стучит по полу.

— Стучит по полу? — переспросил Жеральдин.

Руки отыскали тоненькую завязку и потянули ее вниз.

— По полу… А еще он часто бывает со шпорами, и при этом шпоры тоже позвякивают. Получается целый оркестр.

Панталоны были стянуты до колен. Очаровательная Анна Монс приготовила сюрприз — его взорам предстал аккуратно стриженый лобок, как раз в традициях французских куртизанок.

Запрокинув голову, Жеральдин долго не мог отсмеяться:

— Ха-ха-ха! Питер не снимал даже шпаги… Ха-ха-ха! Царь Питер — настоящий кавалер.

* * *

— Ишь, как смеется, весело ему, басурман окаянный! — опустил ветки черемухи Терентий.

— Поглядим, как ему далее будет, — злорадно отозвался Илларион. — Везде успевает, гаденыш заморский! И посадских девок потопчет и немок мимо себя не пропустит. Я ведь к Маланье хотел посвататься, — хмуро протянул отрок, тряхнув русым чубом, — так он и здесь успел нагадить! Наобещал всего, заманил ее в березовую рощу и подмял! Теперь к ней и не сунешься, засмеют!

— Засмеют, — сдержанно согласился Терентий, продолжая смотреть на окна. Отрок он был чернявый, с хищным остроносым лицом.

— И сам не пожелал на ней ожениться и другим не дал.

— А девка-то чего?

— Косу с нее срезали и в монастырь отправили. Век теперь ей там доживать.

Окна погасли, и дом мгновенно утонул в темноте. Была видна лишь заостренная черепичная крыша, подсвеченная краешком луны, выбившейся из-за нагромождения туч.

— Кажись, улеглись, — хмыкнул Терентий. — Теперь он от нее до самого утра не выйдет, — предположил он, отмахиваясь от назойливой мошкары.

— Я бы тоже не вышел, — мечтательно протянул Илларион, — окажись подо мной такая баба. Не зря же на нее государь запал.

— Ты про письма-то не позабыл? — строго напомнил Терентий, посмотрев на размечтавшегося приятеля.

Его лицо в лунном сиянии выглядело бледным, отталкивающим. Чем-то он напоминал похотливого языческого божка Леля, каким его обычно рисуют в бранных сказках.

— А то как же, — поднял Илларион взор на приятеля. — Здесь они, при мне. Все до единого.

— А этот Жеральдин не догадался, что у него письма украли?

— Вряд ли. Думает, что где-то их по пьяному делу потерял. А потом, даже если и догадался, так что с того? Не будет же он о пропаже государю сообщать.

— Ну коли так…

Вместо глаз — полыхающие угольки. Илларион едва не перекрестился от накатившего наваждения. И привидится же такое! Он опустил ладонь, поднятую для крестного знамения. В глубоких черных глазах отразился блик заходящей луны. Спряталось светило за набежавшую тучу, и Терентий вновь принял человеческий облик.

Илларион относился к Терентию с осторожностью, даже с некоторой опаской. Кроме злодейских глаз, тот имел еще и поганый язык. Едва пожелает человеку худое, как того уже скрючит от тяжелого недуга, а потом проклятый долго разогнуться не может. А на прошлой неделе боярин Бецкий, осерчав за что-то на Терентия, обещал его выпороть на своем дворе. Повинился Терентий, поклонился вельможе в самые ноги, а когда выходил за калитку, бросил невесело:

— Чтобы ты издох к утру.

Вроде бы сказано было мимоходом, не со зла. А только ночью боярину отчего-то сделалось дурно, и под утро из горла хлынула кровь, которую не могли унять ни иноземный лекарь, прибывший немедля, ни ворожей, умевший заговаривать любой недуг.

Так и выпустил дух без покаяния и божьего благословения.

А старая Марфа Михайловна, знахарка, лечившая травами самого государя, что была призвана во двор боярина вместе с остальными, так и сказала:

— Не обошлось здесь без колдовства!

Вот и посматривал Илларион на Терентия со скрытым страхом. Скажет что-нибудь гадкое всуе, так до утра и не дотянешь…

О своем даре Терентий никогда не заговаривал и прекрасно осознавал его неистребимую силу. Иллариону было ведомо, что дар колдовства ему передала прабабка, известная на всю округу ведунья. Дотянув до века, она умирала в избе под иконами в полнейшем одиночестве, а многочисленная родня невольно топталась у порога, не отваживаясь приблизиться. Угасала старуха в страшных мучениях (плата за сделку с дьяволом), но горше всего было то, что не могла она передать свое урожденное дарование кому-нибудь из ближних родственников. А, стало быть, с ее уходом обрывался родовой колдовской промысел, доставшийся ей от пращуров, корни которого терялись где-то в глубине веков.

Даже с ее кончиной не было уверенности в том, что колдовской талант прабабки не вселится в кого-нибудь из домочадцев, а потому с каждым гнетущим вздохом старухи родственники все дальше удалялись в сени, и только любопытство заставляло их просовывать в щели носы.

— Крышу надо разобрать, — предложил один из внуков, тощий тридцатипятилетний верзила. — По-другому нельзя. Так и будет ее дух кружить, пока кому-нибудь из нас не напакостит. А как дыру у печи разберем, так ее поганая душа через прореху и выпорхнет.

Взяв топоры, он с двумя братьями отправился на крышу избавляться от колдовского наследия. Почувствовав отсутствие старших, старуха вдруг открыла глаза, вперила черные глазищи в пустую темноту и, отыскав в проеме любопытное хитроватое личико Терентия, поманила заготовленным яблоком:

— Поди ко мне, Терентюшка, угощение отведай.

Ни тогда, ни впоследствии, несмотря на долгое вдумчивое самокопание, он так и не смог объяснить себе, какая именно сила заставила его пренебречь наставлениям батюшки с матушкой и двинуться прямиком к постели умирающей старухи. На крыше уже слышался шум. Скоро, не считаясь с возможными потерями, братья примутся рубить крышу, нещадно нарушая ее целостность. У колдуньи оставалось совсем немного времени. И тут неожиданно для себя Терентий почувствовал, что между ним и старухой установилась какая-то духовная связь. Невидимая внешне, но настолько прочная, что противиться ей не хватало более сил. Именно она требовала передвигать ноги, вопреки желанию, подталкивала ближе к кровати, пропахшей нечистотами старухи, заставила схватить протянутое яблоко.

Сверху раздался стук. Батяня с дядьями били по крыше топорами. Еще несколько минут работы и темную горницу с умирающей в дальнем углу ведьмой зальет солнечный свет.

У старухи еще хватило сил, чтобы погладить духовного наследника, после чего она тихо отошла, разлепив губы в блаженной улыбке.

Как бы там ни было, но после случившегося с Терентием стали происходить неведомые ранее вещи. Его слово как будто бы обрело вещественную силу и безжалостно разило всякого, о ком он поминал дурно. А потому, ведая о своем необычайном даровании, худых слов он старался не произносить. Но даже то немногое, что прорывалось из глубин души, напоминало сабельный удар.

Илларион видел, как поблескивают в ночи черные глаза Терентия, словно у дикого зверя.

Прогнав суеверный страх, Илларион спросил:

— А правда то, что о тебе в народе молвят?

Глянул Терентий на приятеля и будто бы дыру во лбу прожег.

— Болтают больше, — вяло отмахнулся он. — Вот прабабка моя была колдуньей. То верно!

Теперь Илларион понимал, что оказался Терентий рядом неслучайно. Софья Алексеевна, не полагаясь на кистень, призвала в помощь вещую силу.

— Не до утра ведь нам сидеть, пока этот Жеральдин всяко Анну не познает!

— К чему ты это, Макарыч? — удивленно спросил Терентий.

— Не мог бы ты сделать так, чтобы на него бессилие напало. Не будет же он тогда до самого утра при Анне пребывать. Ведь зазорно ему как-то станет за свою слабость.

— Верно, — приободрился Терентий. — Да и мне не в радость торчать под дверьми этой Монсихи. Он удовольствие там получает, а нам чего? Ну ежели надо для дела, тогда постараюсь.

Оторвав небольшую веточку, он ловко начертил на земле фигурку, воткнул прутик и принялся что-то нашептывать, совершая ладонями какие-то странные движения. Илларион уже внутренне приготовился к чему-то необычному. Скорее всего, он бы не удивился, если бы оторванная ветка вдруг неожиданно занялась пламенем или вдруг ожила. Но оторванный прут продолжал стоять, как и прежде, лишь слегка шелестел на ветру листьями. Ровным счетом ничего не происходило. Илларион даже посмотрел на Терентия, полагая, что это обыкновенный розыгрыш, но потому, как неожиданно черты его лица заострились и погрубели, осознал, что Терентий на самом деле колдует.

Наконец чаровник вытащил из земли ветку и, подув на нее, сердито переломил.

— Все! Теперь у него того… Не получится с бабой! — победно произнес ведун, швырнув через левое плечо поломанный прут. Широко растянув губы в сладкой улыбке, протянул: — По-осмотреть бы!

* * *

Жеральдин, не отрывая взгляда, продолжал смотреть на раздевающуюся Анну, помогая ей распутывать одежду. Наконец пал последний лоскут, и тело женщины открылось во всей своей красе. Именно такой она должна предстать перед богом.

Анна жаловалась, что русский царь постоянно спешил, забывая даже приласкать, что Питер совершенно ничего не понимает в женщинах.

Сбросив панталоны, она лежала на софе, неприкрытая, слегка сомкнув колени, — будто невинная девочка, впервые отдававшаяся нахлынувшему чувству. Задача Жеральдина — соблазнить, сделать так, чтобы прошедшая ночь навсегда осталась в ее памяти.

А вот это уже занятно! Словно стесняясь направленного взгляда, Анна прикрыла руками бугры Венеры. Она была еще и искусной актрисой. Взглянув из под узкой ладошки на Жеральдина, Анна изобразила неподдельный ужас, тем самым только увеличив его желание. Жеральдин едва не поддался соблазну немедленно разомкнуть плотно стиснутые колени. Нет, нужно проявлять выдержку! Не следует уподобляться нетерпеливому молокососу, впервые дорвавшемуся до женского тела. Обхватив плечи Анны, Жеральдин поцеловал ее в губы, почувствовав, как они страстно отозвались на его напор.

Опустившись ниже, Жеральдин ухватил сосок, ощутив, как он напрягся в его губах твердой вишенкой и, отпустив его на свободу, провел языком по глубокой ложбинке между буграми Венеры и медленно, оставляя влажную дорожку, принялся спускаться к самому животу.

Язык добрался до пупка, — глубокого и соблазнительного, как греческая амфора. В него хотелось залезть с головой, попробовать на вкус. Жеральдин едва тронул его языком, как вдруг почувствовал в области паха острую боль. Стиснув зубы, он не без труда подавил болезненный крик. Что-то было не так. Прежде подобного не наблюдалось! В какой-то момент Жеральдин даже потерял интерес к прелестям Анны. Тело ее теперь казалось уродливым и не столь соблазнительным, груди — неимоверно большими, шея — очень длинной и тонкой. Даже волосы, которые прежде пленили его воображение, представлялись ему ломкими и жидкими, а сама близость с Анной неожиданно стала едва ли не омерзительной. В сознании же произошла какая-то непонятная перемена, причины которой он не мог разгадать. Даже сама мысль о том, что красота женщины доставляла ему раньше неслыханную радость, была в тот момент просто смешной.

Боль усиливалась, продолжая растекаться по всему телу. Он хотел как можно быстрее сползти с этого грешного туловища и, натянув парик на самые уши, убираться восвояси. Но беда состояла в том, что Жеральдин не мог пошевелить и пальцем. Так и лежал распластанный, придавив Анну грудью.

— Что-то случилось? — обиженно спросила Анна, слегка приподнимаясь.

Боль отпустила. Но желание пропало совсем. Странно было представить, что еще несколько минут назад он думал о близости.

Подавляя брезгливость, Жеральдин вымученно улыбнулся.

— Анна, что-то я сегодня себя плохо чувствую… Мне бы хотелось отложить наше свидание.

— О, господи! — прикрыла Анна в ужасе рот ладошкой.

— Что тебя удивляет?

Жеральдин даже не сразу сообразил, что Анна Монс разглядывает его причинное место. Что же ее могло насторожить? Опустив взгляд, он с ужасом обнаружил, что его мужской орган сделался синим и скукожился, а мошонка отчего-то покрылась неприятными язвочками…

Жеральдин продолжал рассматривать предмет своей гордости, выявляя все новые и новые изменения. Так могла выглядеть только запущенная венецианская болезнь. Всего час назад его орган был абсолютно исправен: у женщин он мог вызвать вполне понятное вожделение, а у мужчин — откровенную зависть.

Боже, а может ему все это приснилось?

Жеральдин даже прикрыл глаза, надеясь, что наваждение спадет, но стоило ему только открыть их вновь, как страдания навалились с новой силой.

Натянув одеяло до самого подбородка, Анна уже не скрывала чувств. На ее лице застыла гримаса отвращения.

— Жеральдин, я не знаю, что это у тебя за болезнь, но тебе лучше обратиться к лекарю.

Стараясь не смотреть на детородный орган, Жеральдин натянул панталоны, надел камзол и, смахнув со стола парик, направился к выходу.

За спиной гулко хлопнула входная дверь. Топая по аллее, Жеральдин думал о самом скверном. Кто бы мог предположить, что венецианская болезнь его настигнет столь внезапно! Ведь еще утром он не думал ни о чем дурном, наслаждаясь жизнью, а теперь, замкнувшись в своем горе, мог помышлять только о болячках, атаковавших его красивое тело.

Московия — дикая и варварская страна, но даже здесь встречаются неплохие лекари, способные заговорить любую болезнь. От пришедших мыслей Жеральдин даже повеселел. Не стоит поддаваться унынию, медицина шагнула далеко вперед. И для лечения венецианской болезни применяются новейшие методы. Например, можно принимать порошки киновари — содержащий ртуть минерал способен извести всякую гадость.

В конце концов, не отказываться же из-за этого от любви!

Правда, совершенно непонятно, где именно он подцепил болезнь. Жеральдин не встречался с падшими женщинами и всегда был очень разборчив в половых связях.

Настроение слегка выровнялось. Ступая по дорожке, Жеральдин не заметил, как следом за ним двинулись две тени. Прохрустев гравием, капитан вышел на соседнюю улицу, прошел мимо роскошного дворца, принадлежавшего любимцу царя Францу Лефорту. В окнах горел свет, а на третьем этаже невидимый музыкант выдувал на флейте миноры. Не задерживаясь, бомбардир Ланвен заторопился дальше к своему особняку, построенному близ Москвы-реки. Придется подобрать подходящую причину, чтобы не пойти на государеву службу (не говорить же о том, что заболел венецианской болезнью!). Например, можно сослаться на мигрень.

Уже спускаясь по мосту, Жеральдин вдруг увидел, как дорогу ему перегородил бородатый мужичок в треухе. В простоватом облике не было ничего враждебного или настораживающего. Видать, встречный являлся одним из рыбаков-полуночников, проверяющих на заре сети. Ростом невысок, но крепок. Только стоит он как-то необычно, загораживая собой весь спуск. И в этот момент Жеральдин вдруг услышал за спиной торопливый шаг. Обернувшись, разглядел, как высокий человек с перекошенным от напряжения лицом взмахнул длинной веревкой.

Отупив на шаг, Жеральдин намеревался дать отпор: рука привычно ухватилась за эфес шпаги, но сзади его локти сильно стиснули, лишая возможности пошевелиться. И ему уже набрасывали на голову темную материю, пропахшую плесенью.

— Дави его! На землю вали! — говорил тот, кто находился за спиной, продолжая выворачивать руки. — Да смотри, голову не расшиби!

Внезапное нападение на какое-то мгновение парализовало волю. Крик отчаяния, готовый уже вырваться наружу, застрял где-то в глубине горла давящим сипом.

— Глотку-то кляпом ему заткни! — советовал тот, кто был позади, переворачивая Жеральдина лицом вниз. — А то завопит на всю ивановскую.

Губы уткнулись в перегнивший навоз, а тать продолжал стягивать предплечье бичевой, принося тем самым неимоверные страдания. Жеральдин Ланвен хотел было закричать, но бородатый, изловчившись, со злорадным криком протолкнул кляп поглубже ему в глотку.

— Ага! Вот так его! Теперь он даже рыпнуться не посмеет. Смотри, как глазенки таращит, словно жаба! Того и гляди, на траву выкатятся. — И хихикнув, добавил: — Ловко ты его, Терентий! Он от этой Монсихи как ошалелый выскочил. Чем же таким ты его допек?

— Есть средство, — прозвучала в ответ хитроватая усмешка. — Ладно, взяли давай, потащили к реке.

Без особого почтения, поддевая коленями трудноподъемное тело, тати подхватили его под руки и поволокли в сторону реки.

Капитана Жеральдина Ланвена обуял животный ужас. Надежда на спасение таяла с каждым пройденным шагом. Теперь он уже не сомневался в том, что его несут убивать. Но в силу каких-то причин разбойники не стали этого делать на месте и решили утопить в реке. Осознав трагичность происходящего, Жеральдин попытался вырваться, извиваясь всем телом, закричать, но руки татей сжимали его все сильнее.

— Ишь, как извивается, немчина! Чует, что конец настал!

Теперь Жеральдин мог рассмотреть другого. По виду из благородного сословия, одежда вышита из красного сукна, на боку — сабля. Черты лица утонченные, пегая реденькая бородка, что горделиво топорщилась вперед, была ухожена, аккуратно пострижена и наверняка являлась предметом гордости хозяина. Определенно из офицеров.

Жеральдин понял, что его жизнь зависит именно от этого хорошо одетого господина и, впившись в него взглядом, попытался отыскать хотя бы нечто похожее на сострадание. Но живые выразительные глаза, слегка суженные к переносице, как встречается только у степных народов, смотрели холодно и безучастно.

— Илларион, наподдай-ка ему, милок, в дыхало, — почти весело приказал он, — а то, пока мы его до воды дотащим, так он нам всю душу вымотает. Да и кафтан может перепачкать.

— Это я мигом! — охотно отозвался скуластый и, коротко размахнувшись, стукнул Жеральдина пониже грудной клетки.

Дыхание перехватило. Воздуха не хватало. В какой-то момент Жеральдину показалось, что он умрет на руках у татей, но в следующую секунду в грудь прорвался поток спасительно воздуха. Вот только надолго ли?

— Будешь бедокурить, так мы тебя здесь и порешим, — просто произнес офицер, как что-то уже решенное. — Эх, зараза! — поскользнувшись на глине, офицер упал, выронив тяжелую ношу. Жеральдин больно ударился головой о выступающий камень. — Отъелся, боров, на российских харчах! Такого только перекатывать. Э-э… Взяли! Понесли!

Руки у офицера были сильные. Подхватив француза, он едва не выворачивал Жеральдину шею, причиняя еще большие неудобства. Наконец они добрались до реки, без всякого почтения разбойники сбросили тяжелую ношу прямиком на песчаный берег.

Выглянувшая луна длинной дорожкой легла на мерцающий серебристый след и упала на лицо стоящего офицера. И Жеральдин узнал в нем доверенную персону Софьи Алексеевны.

— Знает меня, видать, — удовлетворенно протянул офицер. — Глянь, Макарыч, как глазенки его забегали. Только недолго тебе помнить. — Достав из кармана несколько аккуратно сложенных бумаг, он продолжил: — Ворот ему расстегни. Ага… Вот так. Сюда я ему и суну грамоты. — Мелко рассмеявшись, добавил беззлобно: — Это грамоты водяным, чтобы не шибко над тобой изгалялись. Ну так что, Макарыч, закатим? А уже потом, когда он богу душу отдаст, тогда и развяжем.

Жеральдин забился, попытался отвязаться, но путы крепко стягивали конечности, ограничивали движения.

— Ого, как зашевелился!

Поднатужившись, тати подхватили француза и понесли его в воду. Действовали основательно, неторопливо, будто исполняли привычную, успевшую надоесть работу. Бородатый, остановившись, даже утер рукавом лицо, после чего ударил Жеральдина несколько раз ногой в брюхо.

У самой воды запарились. Все-таки не каждый день приходится волочить такую тяжесть. Посидели на камушках, разговаривая о пустяках, а когда собрались наконец с силами, посоветовали французу прикрыть глаза и, поднатужившись, вкатили его в реку. Последнее, что Жеральдин увидел в своей жизни, так это луну, которая сквозь толщу воды выглядела очень неровной и чрезвычайно неприветливой.

Глава 10 ДОЗНАНИЕ

Утонувшего Жеральдина обнаружила посадская девица Аксинья.

Спустившись по косогору с коромыслом на плечах к мостку, с которого обычно бабы полощут белье, она вдруг увидела всплывший и раздувшийся от воды расшитый кафтан. Еще не веря в свое счастье, она потянула его багром к берегу, обдумывая, как следует распорядиться неожиданной находкой. Например, можно было бы сшить из него нарядную рубаху, глядя на которую от зависти полопаются все посадские девки или, разодрав на лоскуты, удлинить платье. Но неожиданно багор воткнулся во что-то твердое, прежде чем Аксинью укутала с головой волна страха, она увидела, как из воды всплыло посиневшее лицо утопленника. Широко открытые глаза покойника взирали прямо на нее, как если бы взывали о помощи.

Позабыв про корыто с бельем, Аксинья, подгоняемая собственным криком, влетела вихрем на крутой склон и, не помня себя от страха, побежала к дому.

С полчаса перепуганные домочадцы не могли добиться от девки ни слова. Трясясь от страха, она только махала руками в сторону реки. Лишь когда девицу окатили ведром колодезной воды, она враз пришла в себя.

— Мать вашу! Ироды! Чего же вы меня полощите?! Утопленник в реке!

Домочадцы облегченно вздохнули и гуртом повалили к мосткам.

Еще через два часа к берегу пришли люди из Преображенского приказа: дознаватель, круглолицый окольничий со смешливой фамилией Оладушкин, и смурной тощий дьяк, которого почему-то все называли Ворона.

Оттащив утопленника под ивовый куст, дознаватель с дьяком почесывали морщинистые лбы и, порывшись в его кафтане, вытащили пачку эпистол, после чего о чем-то долго между собой судачили. Склонившись, заглядывали ему в лицо, как если бы хотели запечатлеть на его челе прощальный поцелуй. Признав в нем капитана Преображенского полка Жеральдина Ланвена, подались восвояси, повелев отнести покойника в погреб.

Было отчего зачесаться: о произошедшем следовало сообщить главе Преображенского приказа князю Ромодановскому. Федор Юрьевич в случайности не верит, а потому наверняка организует дознание, в котором примет самое деятельное участие.

Опустив головы, окольничий с дьяком направились к Федору Ромодановскому.

Князь Ромодановский не пил, лишь ночью. Но просыпаясь поутру, он опорожнял зараз полведра браги, награждая себя за столь долгое воздержание. Во хмелю князь был зол, но хуже всего случалось тогда, когда Федор Юрьевич оставался трезвым — в эти часы он выглядел неразговорчивым и нелюдимым. В такие моменты он внушал окружающим самый настоящий ужас. Но уже после ковша выпитой браги становился прежним главой Преображенского приказа, властным, дотошным, подозрительным, которому, как представлялось многим, неизвестно слово «милосердие».

Завалившись в палаты Преображенского приказа, окольничий с дьяком с покаянным видом сняли картузы и, опустив взгляды, поведали о бесталанной кончине французского бомбардира. Выслушав сбивчивый рассказ холопов, князь Ромодановский вдруг надолго замолчал и, устремив тяжеловатый взор на бившуюся в окно муху, предался нелегким думам.

Федор Юрьевич Ромодановский выглядел хмурым. Собственно, было отчего, ведь не каждый день приходится заниматься утопленниками, тем более, бомбардирами Преображенского полка. Был бы иной мертвяк, так с него бы и спрос невелик, закопали бы за посадами, где погребают неизвестных, отслужили бы молебен для очистки души, ну и дело с концом!

А тут бомбардир, да еще чужестранец!

По всей видимости, капитан утонул сдуру (подобное случается). Перебрал наливочки, вот и занесла его нелегкая на самый стрежень. Но при всем этом Федора Юрьевича разбирали сомнения. Что-то здесь не складывалось. Какого, спрашивается, лешего, его понесло на берег реки, в темень, в противоположную сторону от собственного дома? Да и утонуть он умудрился в том месте, откуда без труда выберется пятилетний ребенок. Князь Ромодановский шумно пыхтел, раздувал ноздри, но ничего не мог придумать.

Дознаватель и дьяк, сомкнувшись плечами, терпеливо ожидали слова боярина. Но тот только водил кустистыми бровями, нагоняя на холопов еще больший страх.

За иноземца государь мог спросить строго, а потому предстояло разбираться со всем пристрастием.

— Язвы на теле были? — наконец спросил князь Ромодановский, взяв кружку с брагой.

— Никаких, Федор Юрьевич. По всему видать, сам помер, — рьяно заверил окольничий. — Со всех сторон осмотрели. Правда, зенки у него широко распахнуты, но то от ужаса. Кому же помирать-то хочется?

— Тоже верно, — протянул Ромодановский. — Никому не хочется. Вот только как же он сумел утонуть там, где бабы белье полощут? Там даже курица сухой из воды выберется.

— А оно всякое бывает, боярин, — встрял окольничий. — Ежели судьба, так можно и в стакане с водой утопнуть.

О покойном Жеральдине князь Ромодановский был наслышан немало. Нрава тот был дерзкого, слова, сказанного поперек, не терпел, а потому влипал в бесконечные истории и часто бывал битым. Он регулярно вызывал обидчиков на дуэль, но те, не понимая иноземных слов, лишь пожимали плечами и побивали зарвавшегося француза кулаками.

Тот скоро тоже поднаторел в драках и, уподобившись Петру, носил при себе дубину для воспитания солдат.

Лощеный Жеральдин был неутомим и в амурных делах. Поговаривали, что на Москве не осталось ни одной вдовушки, которую он бы не приласкал.

Всего это вполне хватило бы, чтобы подкараулить француза темной ночкой и предоставить ему возможность вдоволь испить водицы из Москвы-реки. Да и список нареканий у Жеральдина был столь велик, что его давно следовало прогнать не только из Москвы, но даже из России. Однако дело свое он знал хорошо и так гонял солдат на штурм потешных крепостей, что их расторопности наверняка позавидовали бы даже янычары. А кроме того, даже не икнув, мог выпить полведра настойки — качество, невероятно ценимое самим государем. Так что лично для Петра это будет немалая потеря.

И стольник Ромодановский уже в который раз печально вздохнул. Был бы на месте этого француза кто-нибудь поплоше, пусть даже постельничий или кравчий…

— Значит, никакого насилия? — уже в который раз спросил князь.

В прозвучавшем вопросе было столько горечи, словно он желал, чтобы француза отыскали четвертованным.

— Никакого, Федор Юрьевич. Сдуру он это, — уверенно предположил окольничий Оладушкин. — Видать, от бабы шел, вот и заплутал.

— Ладно, прочь подите! — махнул рукой стольник, уже думая о том, как следует доложить о произошедшем Петру Алексеевичу.

Переглянувшись, окольничий с дьяком попятились к выходу.

— Стой! — остановил Ромодановский.

— Значит, говорите, у мостков, где бабы белье полощут?

— У мостков, князь.

— Э-эх! Взглянуть хочу. Покажите, где сгинул.

— Как скажешь, Федор Юрьевич.

Поднявшись из-за стола, он ринулся в сторону двери. Дьяк с окольничим заторопились следом, к стоящей невдалеке повозке.

Дотошный, умный, способный замечать любую мелочь, Федор Юрьевич был незаменимым в сыскном деле. Прибыв на место, он долго топтался там, пытаясь обнаружить хоть какие-нибудь следы и, не отыскав оных, пошел вдоль берега, уводя за собой многочисленную свиту.

— Течение оттуда, — вскинул князь руку в сторону косогора. — Стало быть, там и надо следы искать. Брагу-то принесли? — хмуро покосился он на дьяка.

— Так в повозке, князь, — отвечал Ворона, почесывая затылок.

— Что за дурни-то стоеросовые! — в сердцах воскликнул Федор Юрьевич, хлопнув себя ладонями по толстым ляжкам. — Сказано же было, что без бражки не думается. Глотнул малость, и мозги в порядок придут. Живо за жбаном!

Смешно семеня ногами, дьяк добрался до косогора, поросшего осокой, и, вобрав в легкие поболее воздуха, устремился верхом к пролетке. Через две минуты он уже возвращался с брагой.

Обычно всю службу князь Федор Юрьевич проводил в непрерывном возлиянии. Едва заканчивался один жбан с питием, так ему на очередь тотчас выставлялся другой. Сейчас был тот редкий случай, когда добрых полтора часа он провел без привычной выпивки.

— Ты бы хоть тележку какую захватил, — примирительно проговорил Ромодановский, принимая из рук окольничего жбан. — А так чего зазря корячиться.

Приложившись пухлыми губами к краешку сосуда, он поглощал брагу до тех самых пор, пока брюхо не стало распирать. Передав наполовину опустошенный жбан дьяку, он ослабил порты, утер мокрые усы и, довольно икнув, произнес ворчливо:

— Чего рты пораззявили, нехристи! Государев хлеб пойдем отрабатывать.

Брага помогла, вдохнув в ослабевшего Федора Юрьевича новые силы. Даже взгляд его был не столь туманен, как прежде, а в красных воспаленных глазах пульсировала живейшая мысль. Не опасаясь запачкать одежду, князь Ромодановский затопал по берегу и всякий раз люто бранился, когда сапоги крепко увязали в глине. За мостками, где обычно бабы полоскали белье, просматривалась небольшая песчаная коса, любимое место для купания здешних сорванцов. Именно здесь течение было особенно стремительным. Ударяясь в огромный валун, выпирающий со дна, оно разбивалось на два одинаковых потока и, перемешивая темно-зеленый ил, устремлялось к противоположному берегу, оставляя после себя разбегающиеся на поверхности воронки.

Выбравшись на сухое место, князь отряхнул сапоги от налипшего глинозема. Огляделся.

— Вот откуда-то отсюда его могли и сбросить, — заключил Ромодановский. — Кажись, больше неоткуда.

— Верно, Федор Юрьевич. Даже лежал он так, как будто бы течением пришибленный, — оживился окольничий Оладушкин.

— Коли ниже бы сбросили, — продолжал Ромодановский, — так наверняка бы утащило. Уж больно там стремнина глубока. Вот и всплыл бы где-нибудь за сто верст от Москвы.

— Да, Федор Юрьевич, если у этого бережка скинули, так в точности к тому месту прибьет.

— Поглядим, может отыщем чего.

Не опасаясь испачкать парчовый кафтан, Ромодановский с окольничим стали исследовать косогор, пытаясь отыскать хоть какие-нибудь следы. В полуверсте у торчащего из берега останца углядели красную узкую ленту от иноземного кафтана.

— Видал? — довольно протянул князь Федор Юрьевич. — Вот через это место его и волокли. Вот только бы знать, за что горемычного порешили.

— А вот и следы, боярин! — радостно пискнул дознаватель Оладушкин, ткнув перстом в примятую траву. — Кажись, их двое было. Один покрупнее будет. Вот как гречиху-то примял! А вот другой пожиже уродился. След на песочке узенький.

— Верно, — легко согласился Ромодановский. Без браги не думалось. Мысли принимали сумбурный характер. Теперь хмель воспалил воображение.

— Тут вот они присели, — ткнул князь на взрыхленный песок. — Вроде, они его сюда положили. Вон как каблуками французишка бил, будто бы конь. А далее подняли и к берегу потащили. Вот что, окольничий, — серьезно протянул Федор Юрьевич. — Давай отыщем место, откуда они его в воду спихнули. Наверняка на быстрину хотели, чтобы его подальше от берега оттащило. Да видно где-то кафтан за корягу зацепило.

Повезло на третьем часу поисков. На мелком гравии обнаружились следы волочения и отпечаток лежащего тела. Вокруг сильно натоптано. Очевидно, татям пришлось изрядно повертеться, прежде чем спровадить бедного Жеральдина в Москву-реку.

— Вот с этого камешка его сбросили, — заключил боярин. — Только чего он здесь делал?

Окольничий Оладушкин сдержанно откашлялся.

— Ясно чего… Хотел, видать, к Анне Монс идти. Любовь у них была.

— Ишь ты, — подивился князь Ромодановский. Как главе Преображенского приказа ему следовало знать о подобных вещах в первую очередь. — А тебе откуда известно? — подозрительно посмотрел на окольничего князь.

— Так письма под кафтаном у него нашли, писанные рукой этой Монсихи. А в них она его «ангелом любовным» называла, «да светом своих очей». А еще писала о том, что дождаться его не может.

— Сразу-то чего не сказал? — насупился князь.

— Опосля хотел, — малость смутился окольничий.

— Эпистолы эти с собой?

— При себе, боярин, — охотно отозвался дознаватель, вытаскивая из-за пазухи влажную пачку писем. — Разводы на бумаге, но коли усердие проявить, то разобрать можно.

Взяв пачку писем, князь Ромодановский аккуратно перебрал каждую бумагу. В некоторых местах вода успела разъесть чернила, но большинство посланий прочитывалось.

— Ишь ты, как пишет эта Монсиха, — тряхнул бумагой Ромодановский. — Называет Жеральдина «любовником, каких свет не видывал». Очевидно, наш французишка так в этом деле преуспел, что самого Петра Алексеевича за пояс заткнул… А далее что пишет, бестия! — По тону главы приказа можно было понять, что он больше восторгался, чем осуждал. — «Так и чую твои рученьки у меня на бедрах. Ощущаю как ты меня ласкаешь. И оттого в моей груди жар неземной. Жду не дождусь сокола своего ясного».

— Петру Алексеевичу она, верно, сроду таких слов не говорила, — оскорбился за государя окольничий.

— Чего встали? — грубовато прикрикнул князь на челядь. — Не для чужих ушей писано! В обратную сторон потопаем. Поделом этому французу! Прелюбодеяния захотел, вот и получил сполна!

* * *

Князь Федор Юрьевич был одним из немногих людей, кто имел право входить к государю без доклада. В сей раз было не самое подходящее время для визита, поскольку царь Петр во дворце своего любимца Лефорта принимал посла от императора и, судя по громкому хохоту государя, становилось понятно, что беседа продвигается плодотворно.

Промаявшись под дверьми с добрый час, Федор Юрьевич заглянул в комнату. Гость царя, длиннолицый и остроносый человек в белом парике, сидел за небольшим столом, покрытым красным бархатом, и вымученно улыбался на всякое слово государя. Толмач, круглолицый детина с короткими ножками и такими же небольшими ручками, усердно скалясь, быстро переводил сказанное.

Обрядившись в немецкое платье, Петр Алексеевич сидел на диване, а на его острых коленях, обняв государя за шею, устроились две немки из Кокуя. Девки были совсем еще юные, лет по пятнадцати, но тела у них сдобные, как если бы настояны на добрых дрожжах; тугие платья натягивали добротные шелка, того и гляди, не выдержит натиска материя и разойдется по отороченным швам. Губки пухлые, собранные в аккуратные бантики, как если бы были созданы исключительно для поцелуев. Они поочередно чего-то нашептывали Петру Алексеевичу, и тот негромко смеялся, разглаживая пальцами топорщившие усы, и бесцеремонно заголял кокоткам ляжки. Несмотря на молодость, в них было столько плутовства и жеманности, как если бы каждая из них имела целое колье из разбитых мужских сердец.

Заприметив заглянувшего князя, Петр Алексеевич призывно махнул рукой:

— Федор Юрьевич, проходи!

Ромодановский протиснулся бочком. Глазеть на зазорных девок было грешно, но и не смотреть невозможно. Белая девичья кожа воспаляла уже притупившееся воображение, притягивала к себе взгляд.

Сделав над собой непомерное усилие, Федор Юрьевич оторвал глаза от белоснежной ножки и посмотрел на ехидно усмехающегося Петра. Левой рукой царь держал ту, что устроилась на левом колене, черненькую, с длинными вьющимися волосами, а вот другой, рыженькой, будто бы пожарище, на потеху послу сунул правую руку в разрез платья.

Приумолк посол Великой Римской империи, наблюдая за чудачествами русского самодержца. Он был предупрежден о том, что Московия не похожа ни на одну из европейских стран: ни государственным устройством, ни семейными отношениями, но то, что он увидел в действительности, превысило все ожидания. К происходящему следует относиться со здоровой долей иронии. Очевидно, у русских государей принято ласкать перси фавориток во время официального приема. Во всяком случае, царь Петр в своих чувствах откровенен, чего нельзя сказать о королях просвещенной Европы.

— Я тут, государь… По делу, — начал князь, уже сожалея о том, что заявился в неурочный час.

— Не мямли, стольник. Что за дело?

— Тут французишка один в Москве-реке утоп, бомбардир Преображенского полка.

Губы Петра Алексеевича дернулись. Царь нахмурился, прежнее благодушие немедленно исчезло.

— Прочь подите! — смахнул он с колен девиц, будто бы грязные чашки с трапезного стола. Посмотрев на толмача, добавил: — Скажи господину послу, что мне занедужилось, дух перевести надобно.

Выслушав переводчика, посол понимающе закивал, давая понять русскому самодержцу, что на свете отыщется немало более занимательных вещей, чем государственные дела.

— И еще скажи, чтобы завтра приходил. Да пусть не опаздывает, а то мне потешную крепость брать нужно.

Махнув на прощание шляпой, посол удалился. Петр Алексеевич иронично сощурил глаза:

— Ну и как ты думаешь, что обо мне посол подумал?

Князь Ромодановский почесал затылок. Сказать правду, так обидится, соврать — осерчает. Кто поймет этих государей?

И, напустив на себя важный вид, произнес:

— Да, видно, подумал, что дуралей ты, государь! Кто же будет бабе титьки вертеть во время государственного приема?

Вопреки ожиданию, губы Петра Алексеевича широко расползлись в довольной улыбке, отчего его лицо приняло озороватый вид.

— Оно и к лучшему, князь. Пусть своему императору Леопольду расскажет, что на престоле российском олух сидит. Нам оттого только легче будет. — Шикнув на девиц, заглянувших в приоткрытую дверь, продолжил: — Что за французишка?

— Жеральдином кличут. Он у нас год как служит.

— Это бомбардир Преображенского полка?

— Он самый, государь.

— Жаль, неплохой вояка мог быть.

— Я тут иск учинил. По всему видать, сокрушили его.

— За что?

— До баб он был больно охоч. Вот, видно, под шальную руку и угодил.

— Как же его так?

— По затылку двинули, а затем в Москву-реку скинули, чтобы об обидчиках рассказать не сумел.

Федор Юрьевич говорил размеренно, стараясь подбирать каждое слово. Лицо Петра понемногу менялось. В расширившихся глазах проступили красные сосуды — признак нарастающего гнева. Вот только с чего бы это? Ведь самое страшное еще не сказано…

Вдохнул князь поглубже и продолжил:

— Так вот, государь, письма при нем обнаружили.

— Что за письма? Не тяни ты из меня жилы, Федор Юрьевич! Или мне клещами из тебя правду выуживать! — поднял он со стола щипчики для сахара.

— Государь, письма эти полюбовные…

— От кого?

— От Анны Монс… Она этому французу писала. Амур между ними был, Петр Алексеевич.

— Вот оно, стало быть, как получается, — растерянно протянул Петр Алексеевич.

— Ты ее того… Грел очень шибко, а она от тебя к этому французишке в постелю сбегала. Видать, он ее очень крепко умел приголубить, если она тебя не ценила.

— Письма с тобой? — приглушенно спросил государь.

— А то как же, Петр Алексеевич! — встрепенулся стольник. — При себе. У самой мошны держу, чтобы ненароком не выскочили, — полез он под кафтан. — И «сердцем своим» его называла, и «голубем сизокрылым». Писала о том, что без него ноченьки ей кажутся длинными. Э-эх, государь! — тяжко вздохнул Федор Юрьевич, сочувствуя, — доверчив ты больно, ну прямо, словно дитя малое. Вот девки и крутят тобой, как хотят… Сырые они еще, не просохли, — протянул Ромодановский письма.

Петр Алексеевич развернул первое из них.

— «Голубь ты мой сизокрылый, Жеральдин. Нет для меня большего счастья, чем любить тебя», — прочитал Петр Алексеевич первые строчки и болезненно поморщился, как если бы испытал нешуточную зубную боль. — «Не могу забыть твои руки, такие ласковые и сильные. Теперь я понимаю, что значит быть в раю…»

Не дочитав, Петр Алексеевич швырнул письмо на стол.

— Ты бы, государь, еще другое прочитал, — заботливо подсказал верный боярин. — Там и о тебе сказано.

Второе письмецо вода пощадила, наверняка оно было спрятано где-то в середине пачки.

Развернув его, Петр Алексеевич принялся читать. Лицо царя все более наливалось кровью. По собственному опыту Федор Юрьевич знал, что к государю в такие минуты лучше не подступать. Вот и сделал шажок назад, чтобы не смущать его своим видом.

— «…Приходи ко мне, голубь мой, сегодня после полуночи. Питер обещал появиться утром, так что можешь являться смело. Знаю, что в прошлый раз ты едва не столкнулся с Питером в дверях. Береги себя, русский царь очень ревнивый и мстительный, может не простить. Твоя Анна, такая же страстная, как и великая Клеопатра».

— Довольно с меня! — швырнул Петр Алексеевич письмо в угол. — Приведи ко мне Анну. Хочу посмотреть на эту… блядину дочь! — выдавил из себя государь.

Князь Ромодановский слегка кашлянул. Ведь зашибет, а потом сам жалеть будет. Только кому от того легче станет?

— Государь…

— Чего тебе, холоп?

— Ты бы не серчал шибко. А то того… До смертоубийства дойти можешь. Чего же на поганую девку зло держать?

— Кхм, не похож ты на защитника! Разберусь и без твоих советов, холоп. Чего встал? Девку блудливую веди!

Глава 11 ГОСТИ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПРИКАЗА

Анна Монс еще спала, когда в дверь постучали. Поначалу она подумала, что это вернулся Жеральдин, который, восстановив силы, готов реабилитироваться за свое фиаско. Глянув на себя в зеркало, Анна нашла, что сон лишь подрумянил ее, придав ей еще больше очарования.

Но открывать не торопилась — пускай помучается.

Жеральдин был прекрасный любовник, тонкий, изысканный, в сравнении с которым Питер — всего лишь лапотник с посада, так что терять француза жаль. Вот только чем он заболел? Анна поморщилась, вспомнив о том, что видела ночью.

Стук усилился. Анна встревожилась. На Жеральдина это непохоже. Даже когда он изнывал от желания, то был сдержан.

Она выглянула в окно. Следовало укорить Жеральдина за нетерпеливость. Не ровен час, услышит кто-нибудь. Однако у ворот, стоял сам глава Преображенского приказа князь-кесарь Федор Ромодановский, а сзади с унылыми физиономиями дожидались стражники.

— Открывай, девка! — распорядился главный судья Преображенского приказа. — Государь хочет тебя видеть.

Внутри у Анны ворохнулось от дурного предчувствия. Раньше князь Ромодановский с ней так не разговаривал. Шапку перед ее персоной не ломал, но на ласковые слова не скупился.

Справившись с нахлынувшим смятением, Анна произнесла как можно радушнее:

— Прежде государь приходил ко мне сам. А теперь стражу присылает. Может, он думает, что я убегу по дороге?

Послышался звонкий заразительный смех со стороны сгрудившихся толпой солдат. Негромко хихикнул стражник, стоящий рядом с князем.

— Весело тебе, дурень? — хмыкнул Ромодановский, посмотрев на лапотника. — Может, государева служба слаще пирогов показалась? Так я тебе устрою потеху!

— Да я так, князь, — икнул от перепуга детинушка. — Нашло чего-то.

— Ну, чего титьками-то трясешь? — уныло буркнул Ромодановский. — Сказано было собираться! Не под стражей же мне тебя провожать.

Закрыв окна, Анна достала из шкафа одежду, ту самую, что пуще всего нравилась Петру. Подумав, вытащила соболиную накидку и, отряхнув ее от пыли, набросила на плечи. Глянув в последний раз на себя в зеркало, вышла из дома.

— И куда же мы теперь? — стараясь быть веселой, поинтересовалась Анна Монс. — Уж не на бал ли меня сопровождаешь, Федор Юрьевич?

Князь Ромодановский захихикал, отчего его громадный живот пришел в невообразимое волнение. Казалось, что еще одна минута подобного испытания, и брюхо, отделившись от тела, заживет самостоятельной жизнью.

— В Преображенский приказ, девонька. Теперича это твой дом, — зло молвил князь.

* * *

В Преображенском приказе Петр Алексеевич был частым гостем. Не чурался и пыточной комнаты. А коли была охота, так мог пособить палачу и постоять у дыбы. Бывало, что только одно присутствие государя рушило самого нерадивого татя.

В сей раз беседа проходила по-иному.

Для предстоящего разговора Федор Юрьевич освободил свою комнату — место хорошее, в чем-то даже уютное. В центре — небольшой стол и три стула, имелась даже кровать, коли усталость нападет. А то, что по углам комнаты стояли кнуты, а на стене висели кандалы, так то — мелочь! Кто же на них внимание обратит, все-таки Преображенский приказ, а не богадельня какая?

Привод в Преображенский приказ сильно повлиял на Анну. Беспечность осталась за порогом, в глазах был неприкрытый ужас. Взгляд слегка обмяк в тот момент, когда она увидела слегка ссутулившуюся фигуру Петра. Заложив руки за спину, царь стоял спиной к двери и смотрел через окно во двор, где палачи секли плетями двоих кандальных. Мученики переносили боль стоически. Криков не слыхать, только тот, что был помладше да телом похлипче, крякнул разок, но вновь сжал челюсти, покрошив побитые зубы.

В центре двора торчали три высоких столба, к одному из которых был привязан тать с рваными ноздрями. Узкая спина багровела от ударов, посеченная батогами, голова безжизненно свесилась на грудь. Не сладко, видать, молодцу. Оно и понятно — на солнцепеке, да еще без пития. Так и душу богу отдать немудрено. Однако на страдальца внимание ни обращали. Попривыкли! Служивыми мученик воспринимался точно так же, как придорожный камень; пнул его мимоходом, да потопал себе далее.

У самой стены Преображенского приказа была вырыта яма для сидельцев. Через решетку на кандальных взирал белокурый страж, благообразной внешностью напоминающий агнца. В действительности для острожников он был больше чем дьявол. В десяти аршинах на каменной кладке двое служивых запалили костер для казни фальшивомонетчиков, изловленных несколько дней назад. Зальют горящего вара в глотку, на том и покончат с воровством. Эти-то пострашнее, чем смертоубивцы и тати с большой дороги. На саму государеву казну замахнулись! А потому как особо опасных преступников их держали в отдельной пристройке — в полу и на стенах вбиты металлические колья — ни лечь, ни прислониться. Вот и спят арестанты уже третьи сутки на ногах…

В Преображенском приказе покойно, но тишина не заповедная. Нет, да и рассечет ее зловещий свист кнута — то стражники балуются, учат нерадивых.

Отступив от окна, Петр посмотрел на Анну. Стоит у порога — вперед ни шагу. От былой беззаботности ничего не осталось. На лице застыла робкая и заискивающая улыбка. Эдакое смятение чувств, замешанное почти на животном страхе. Мол, возьмут, да и не выпустят из Преображенского приказа.

— Здравствуй, Питер, — произнесла Анна Монс слегка дрогнувшим голосом. — Почему ты ко мне не пришел? Я ждала.

Глубокая тень упала на лицо Петра, сделав его старше. Анна шагнула вперед, пытаясь отыскать в его облике прежние чувства, что так крепко связывали их обоих. Вот, кажется, легкий лучик осветил погрубевшие черты Петра, но уже в следующее мгновение набежавшая туча вновь набросила глубокую тень на весь облик государя.

— Меня ли ты только ждешь, Анна? — Петр Алексеевич двинулся навстречу с перекошенным от гнева лицом. — Чьи это письма?! — швырнул он грамоты в девицу.

Анна побледнела, судорожно вдохнув воздух, произнесла:

— Питер, ты ничего не понимаешь. Мы с ним друзья. У нас с ним ничего не было.

— Значит, «голубем сизокрылым», да «утехой телесной» ты его для красного словца называла?

— Питер…

— А для чего ты его к себе звала ночку скоротать? Может, для того, чтобы он тебе сказки рассказывал?! — побагровел государь. — Пошла прочь, блядина!

— Питер, золото мое…

— И чтобы мне больше не попадалась! — отмахнулся государь.

— Питер, не гони! — взмолилась Анна. Акцент, прежде незаметный, теперь был сильным.

— Что же ты меня не спрашиваешь, откуда у меня эти эпистолы? — гневно вопрошал государь.

— Откуда, Питер?

— От полюбовничка твоего, Жеральдина. Сегодня утром его в реке выловили. Раки его уже объели. Один нос только и остался. А вот письма сохранились. Чего же ты молчишь-то, Анна?

Лицо девицы застыло от ужаса. Губы едва слышно прошептали:

— Где?

— В погребе он лежит. Или ты взглянуть на него хочешь?

— Не бросай, Питер! — бухнулась Анна на колени.

— Не до тебя мне теперь!

— Прости, Питер! — цепкие пальцы ухватились за край кафтана. — Виновата!

— Уймись! — вырвал полы одежды государь и, не оглядываясь, вышел из палат.

Федор Юрьевич вынырнул из тени коридора, будто бы дьявол из преисподней.

— В холодную ее, государь?

— Пусть катится, куда хочет, — отмахнулся Петр Алексеевич.

— А с татями-то что делать?

— Разыщи. С тебя первого спрошу, — и широким размашистым шагом заторопился во двор.

— Понял, государь, — даже не пытался скрыть накатившего страха Ромодановский.

* * *

Князь Ромодановский смертоубийством Жеральдина Ланвена решил заняться самолично и уже спозаранку следующего дня вместе с дознавателем Оладушкиным и дьяком Вороной принялся обходить дома. Заглянули в дюжину изб, опросили с полсотни посадских мужей, однако никто супостатов не заприметил. Когда уже показалось, что невезеньем закончится день, к ним навстречу вышла бабуся семидесяти лет. Поклонившись князю Ромодановскому, вымолвила:

— Видала я татей. За околицей у меня прошли. Собака еще залаяла. Глянула я в окошко, а там двое к берегу спускаются и что-то тяжелое тащат. Поначалу я думала, что мешок какой, присмотрелась, а он извивается.

Старуха вдруг замолчала.

— Чего молчишь, старая? — прикрикнул Федор Юрьевич. — Далее говори.

— Ох, князь, худо мне живется, может, рубликом одаришь.

— Плетей бы тебе, — проворчал Ромодановский. — Тогда бы сразу разговорилась. Держи! — вытащил князь из кармана рубль. — Хватит, чтобы сала купить. Так чего там дальше?

Старуха проворно взяла деньги из ладони князя и спрятала их где-то в складках платья.

— Думала, что же это может такое быть, ну и пошла за ними. В сторонке встала и смотрю. А как пригляделась, так поняла, что человека несут. Так вот, князь, с бугра они начали спускаться, не удержались да и упали вместе с ношей. Ежели посмотришь, так там еще следы должны остаться.

— Кто такие, узнала? — сурово спросил Федор Юрьевич.

— А как же не узнать. Каждый день вижу, — охотно отвечала старуха. — Князь, ты уж не обессудь на мое убожество, но, может, еще копеечку добавишь.

— Разоришь ты меня, бабка, — не без раздражения произнес князь Ромодановский. — Держи еще полтину. Но это последние! Понятно?

— Как не понять! — легко согласилась старуха, расторопно забирая подаренную полтину. — Терентий это был, сотник Михайловского стрелецкого полка. А вместе с ним его приятель, Илларионом кличут.

— Ты в этом уверена?

— А то как же! Вот те крест! — яростно перекрестилась бабка. — Иллариона я сызмальства знаю, ни с кем не перепутаю. И с прабабкой Терентия была знакома. Глаз у нее был дурной! Как пожелает худо человеку, так его не станет. Вот и он таков же.

— За что же ты его не любишь? — спросил Федор Юрьевич.

— Есть за что, князь, — дохнула злобой старуха, — девку нашу осрамил перед честным народом, а жениться не пожелал!

* * *

Двумя часами позже сотник стрелецкого полка Терентий Епифаньев был повязан в кабаке на Ивановской горке. Даже с заломленными за спину руками он продолжал отбиваться от насевших солдат и неистово кричал, что не выйдет из кабака до тех самых пор, пока не выпьет выставленного вина. Дознаватель Оладушкин лишь махнул рукой.

Только когда был проглочен самый желанный глоток, а с бороды утерта последняя капля, сотник глубоко вздохнул и объявил с облегчением:

— А вот теперь можно и на плаху.

Путь на плаху пролегал через Пыточную Преображенского приказа, куда Терентий Епифаньев был доставлен немедля. Не долго мудрствуя, заплечных дел мастер Матвей растянул бывшего сотника на дыбе, а еще через полчаса выведал у него подробности глумления над бомбардиром Жеральдином.

Илларион, напарник Терентия, был схвачен у себя в доме ближе к вечеру, сразу по возвращении со службы. Его нещадно били кнутами, выведывая, кто сподобил на смертоубийство француза. Уже впадая в беспамятство, сплевывая кровавую пену с губ, стрелец признался в том, что наставником был полковник Циклер.

Душегубов казнили на следующий день во дворе Преображенского приказа. Раздев до пояса, сподручные палача Матвея подвели их к нетрезвому попу, который спешно принял у них покаяние, а затем, уже освобожденных от грехов, подтолкнули к побуревшей от въевшейся крови и разбитой лезвиями колоде.

Первым сгубили Терентия. Зыркнув на палача черными очами, он вдруг неожиданно молвил:

— Помирать тебе через год, Матвей, — и, широко разлепив в печальной улыбке губы, добавил: — Вот только жаль, увидеть не доведется.

Встав на колени, он сложил голову на колоду. И после высокого взмаха буйная головушка отлетела, перепугав петуха, барином вышагивавшего по двору.

Вторым был Илларион. Взглянув на кровь, разлившуюся по колоде, он неожиданно запротестовал:

— Не лягу! Чего же мне пачкаться-то раньше времени?

Матвей невольно усмехнулся — не столь часто приходится видеть такого привередливого приговоренного. И, кликнув со двора сподручного, повелел строго:

— Брось пук соломы на колоду. Это его последнее желание.

Солому принесли немедля.

Встав на колени, Илларион положил на нее щеку.

— Мягко, — улыбаясь, произнес он.

И в следующую секунду лезвие топора взмыло вверх…

* * *

Стрельцы, узнав о погибели Терентия и Иллариона, глухо роптали. Некоторые из них, наиболее отчаянные головы, предлагали спросить ответа с царя-батюшки, другие, — более осторожные и проницательные, настаивали повременить.

Одержали верх последние.

А в Овчинной и Огородной слободах стрельцы, собравшись в группы, отлавливали солдат Преображенского полка и, не ведая пощады, лупили, чем попадя. И открыто, позабыв про государевы заповеди, заявляли, что не желают более гнуть шею перед боярами — изменщиками.

Глава 12 А НУ, ЗА ТОПОРЫ!

— Слышали, графиня? Царь Питер Анне Монс дал отставку, теперь все зависит от вас, — наставлял Христофор Валлин. — Вы его поманите к себе, долго не томите… А иначе он отыщет другой предмет для поклонения. Таких, как вы, у него целый Кокуй!

Барон Валлин оказался ворчлив, непоседлив, а самое скверное, что без конца докучал ей своими советами. Поначалу графиня Корф думала: это связано с тем, что она не проявляет к нему интереса, как к мужчине. Сделайся она сговорчивее, то барон стал бы учтивее. Уступив в одну из холодных ночей его домоганиям, графиня Корф не почувствовала в последующие дни особой разницы в обращении. Даже как будто наоборот — барон Валлин стал уже посматривать на нее как на свою собственность.

Следовало бы, конечно, выбрать иное жилище. В этом случае она могла бы встречаться с молодыми мужчинами, пока, наконец, Питер не воспылает к ней нешуточной привязанностью.

Однако агентом барон Валлин был толковым и через доверенных лиц держал связь с царевной Софьей, которая, в свою очередь, имела сношения с Карлом ХII.

А два дня назад король написал графине письмо. Получая его из рук посыльного, Луиза Корф полагала, что оно содержит нечто особенное — не исключено, что король раскаялся в своей холодности и зовет ее к себе в качестве официальной любовницы. Но, прочитав письмо, графиня была страшно разочарована. В нем не было и намека на былую страсть. Карл лишь поздравлял ее с днем ангела и просил поберечь себя.

В первую минуту она хотела спалить грамоту в камине, но затем, аккуратно сложив, спрятала в разрез платья. С улыбкой подумала о том, что, когда царь Петр будет ее раздевать, письмо придется перепрятать в более подходящее место.

— Питер не горюет о потере? — поинтересовалась Луиза.

Графиня боялась признаться в этом самой себе, но царь Питер вызывал в ней сильное любопытство. Во всяком случае, он не был похож ни на одного мужчину, которого она знала прежде. В нем наблюдалась какая-то необузданность, что очень характерно для людей с востока. Комнатного пуделя из него, конечно же, не сделаешь, но повеселиться с ним можно славно.

— Переживал. Заперевшись во дворце, целый день до самой ночи провел в одиночестве. А потом пошел к Лефорту отмечать свое освобождение от любовной заразы. До утра они палили из ружей, пускали фейерверки. Потом подцепил какую-то кухарку и не отпускал ее до обеда следующего дня. — Усмехнувшись, барон добавил: — Видел я ее. В раскорячку потом до столовой ходила. Видно, Питер был в ударе!

— С кухаркой? — насторожилась Луиза, отложив в сторону ножницы для подрезания ногтей. — Она не может быть новой фавориткой?

Барон отмахнулся:

— Она вам не соперница. Но если будете медлить, то на место Анны придет другая. Поторопитесь!

* * *

Петр Алексеевич, привыкший к аскетизму, в Преображенском селе занимал небольшой сруб, называя его в шутку дворцом. В нем, пренебрегая удивлением иноземных вельмож, он принимал послов, отсюда отправлял по городам депеши с указами, выслушивал доклады.

Федор Юрьевич заявился к государю спозаранку. Но, несмотря на ранний час, Петр Алексеевич уже был на ногах. Набросив на плечи халат, он широкими шагами расхаживал по тесной горнице и что-то диктовал секретарю. Едва завидев заглянувшего Ромодановского, повелел секретарю забирать бумагу и ступать прочь.

Дождавшись, пока за слугой захлопнется дверь, Федор Юрьевич присел на табурет и невесело забасил:

— Оторвался ты от Москвы, государь. Все потехами да шутейными баталиями занимаешься, а враги меж тем головы подняли. Извести тебя хотят!

Государь посуровел:

— О чем ты таком говоришь, князь?

— А вот о чем, ты послушай… В какие это времена было, чтобы стрельцы нос задирали и государю своему перечили!

При упоминании о стрельцах на Петра Алексеевича накатывал гнев. Будто бы вчера он видел то, что произошло в детстве — брошенного на пики главу Стрелецкого приказа князя Долгорукого. Сколько раз он думал о том, что такая же участь могла ожидать и его с матушкой…

Смилостивился господь. Уберег! Только зажмурился крепко государь, приходя в себя, и спросил негромко:

— Прекословят, стало быть?

— А то, государь! Удержу не знают! Непонятно, что им и надобно, ведь у них и хозяйство свое имеется, земля…. По сравнению с другими они в богатых разгуливают. Так заелись, что и служить не желают. Нынче на карете едешь, так стрельцы даже шапку с головы не сорвут! — пожаловался князь Ромодановский. И уже тише, почти шепотом, давая тем самым понять, что дело куда серьезнее, чем может показаться, продолжал: — Боюсь, что бунт зреет, государь! Вот только сейчас они никого не пожалеют, весь род под корень выкосят! Надо, Петр Алексеевич, все это змеиное гнездо разворошить.

— Кто во главе бунта?

— Мои люди говорят, что некто Циклер, из окружения царицы Софьи. А его заединщики стрельцы из Овчинной и Огородной слобод, а еще из Наливок. Решайся, государь, коли ты этого не сделаешь, так они тебе сами башку отвернут.

Шутка ли сказать, стрельцов давить! Они при пищалях да при саблях! Сами кого угодно заарестуют.

— А с Софьей что делать?

— Как стрельцов приструним, так она сама присмиреет. А там как господь нас надоумит.

Куда не глянь, Ромодановский прав. Но самая большая государева ошибка — оставлять Москву без надзора. А она присмотра требует. Неровен час, так и короны можно лишиться. А в граде аспиды уже гнездо вьют, все думают о том, как его с батюшкиного места подвинуть.

С чердака послышалось голубиное воркование.

Петр Алексеевич задрал голову. Где-то вверху голубка свила гнездо и часто будила его по утрам своим гортанным голосом. Проявляя усердие, Алексашка Меншиков хотел было вытравить выводок, но Петр Алексеевич согнал нерадивца с лестницы дубиной.

Так что пускай себе воркуют. Это не петухи, что дерут горло спозаранку.

Балка отсырела, видать, от дождя, что прошел прошлой ночью. Слетевшая капля угодила точно на переносицу государю. Смахнул Петр Алексеевич с лица влагу и проговорил сдержанно:

— Надо бы выпороть.

— Милосерден ты, государь, — князь Ромодановский аж побагровел от досады. — Головы нужно рубить за государеву измену! — Сотрясая кулаком, добавил: — Уверен, Петр Алексеевич, они, бестии, наверняка и с чернокнижниками знаются. Помнишь, государь, как тебя на прошлой неделе понос прошиб?

— И что с того?

— Не обошлось здесь без волховства.

— Да не о том я, дурья башка, — беззлобно произнес Петр Алексеевич.

— А о ком же? — заплывшие глаза князя Ромодановского слегка округлились.

— О плотниках! Видать, дыра где-то в кровле. Вот и хлещет дождь. А ведь я им полведра водки выделил. Алексашка! — проорал государь.

— Здесь я, Петр Алексеевич! — мгновенно предстал перед царем перепуганный Меншиков.

— Царь я или нет?

Меншиков широко заулыбался. По всему видать, у государя фривольное настроение.

— Знамо, что ты царь, Петр Алексеевич. А тогда кто же?

— Так почему в моей избе дождина с потолка капает? — ткнул Петр Алексеевич в отсыревшую балку. И, уже посуровев, добавил: — Водки они от меня хотели, так в Преображенском приказе им водки столько нальют, что через уши хлестать будет! Бегом за плотниками!

— Будет сделано, государь! — метнулся Меншиков к двери.

— Так выпорешь нерадивцев? — повернулся государь к Ромодановскому.

— Всегда рад услужить государь, — охотно отозвался Федор Юрьевич.

* * *

Явившихся плотников, видать, вырвали из-за стола.

У того, кто был постарше, постриженного под горшок и с густой русой бородой по грудь, на усах висели струпья капусты, отворот рубахи заляпан свежими жирными пятнами. Другой был помоложе, в плечах похлипче, одет неказисто — белая сорочка помятым подолом свисала ниже колен, потертые короткие порты едва доходили до середины голени, а на сероватом воротнике остались следы от соуса.

У обоих — глаза покаянные, взоры насупленные. Едва переступив порог, ударились в ноги государю тремя дюжинами больших поклонов. Разогнули натруженные спины и вновь бухнулись разом в ноги.

— Не губи, государь, Петр Алексеевич, — задрав кверху широкую бороду, произнес старшой. — Бес попутал. Старались мы! Кто же знал, что она протекать начнет?

Вскинутая для удара дубина медленно опустилась у повинных голов. Что поделаешь с этими плутами? Да коли вдуматься — вся Расея такая бесталанная!

— Пил, небось, с утра? — беззлобно поинтересовался царь Петр, посматривая на грешного холопа. — Вон какие у тебя глазища-то красные!

— Пил, государь! — повинился плотник, не смея разогнуть склоненные плечи.

— И что пил?

— Настойку клюквенную. А только впрок не пошло, всю глотку ободрало, — пожаловался он горестно.

Широко улыбнувшись, Петр Алексеевич произнес:

— Ты бы отвар из зверобоя попил. Говорят, помогает.

Махнув в отчаянии рукой, плотник отвечал:

— Нам уже ничего не поможет. Все едино!

— Ну, подымайся ты, башка еловая! Чего порты протирать? Видать, из последних, уж больно худые! Чем же задницу прикроешь?

Плотники встали на ноги. На выпуклые лбы неровными прядями спадали слипшиеся космы.

— Отыщутся еще, — вяло отреагировал старшой, дыхнув на государя крепким перегаром.

— Вот что, мастеровые, — посуровел Петр Алексеевич. — К обедни выстругайте мне помост в Преображенском.

— Что за помост, государь? — живо поинтересовался старший плотник.

Левый уголок губ хитро поднялся. Гроза миновала, Петр Алексеевич пребывал в благодушном настроении.

— Такой, на котором головы рубят. Ну, чего встали?! — прикрикнул государь на перепуганных плотников. — А ну, за топоры!

Глава 13 ДЕВИЧЬИ ЗАБАВЫ

Пошел уже осьмой день, как Петр Алексеевич не появлялся во дворце. Раньше, бывало, заглядывал в светелку хотя бы на часок. Улыбнется с порога, молвит доброе слово и вновь уходит по государственным делам. Но, даже пребывая в одиночестве, Евдокия продолжала величать государя Лапушкой и бранила всякого, кто молвил о нем дурное слово.

Заперевшись в тереме, Евдокия Федоровна ведала обо всем, что творилось за пределами дворца, и ее девки, отправленные по базарам Москвы, действовали не хуже самых подготовленных лазутчиков. Наслушавшись молвы, они несли в ушки государыни все толки и пересуды, что блуждали в городе. Более всех в этом деле преуспела боярыня Лукерья Парамоновна. Однажды, обрядившись в нищенку, она проникла во дворец князя Василия Голицына, где и прожила с месяц подаяниями.

Глядя на убогую, с обезображенной оспой лицом, никто из гостей князя даже не мог предположить, что под этой личиной скрывается едва ли не хитрейшая женщина царства.

Самые насущные новости она передавала Евдокии через таких же ряженых, и государыне было известно о каждом чихе князя Василия Голицына.

Устроившись на лавке, девки в ожидании посматривали на Евдокию Федоровну. В сей раз на ней был красный парчовый кафтан, прошитый серебряными нитями, зато подол, сильно расширяющийся книзу, расшит золотом; на рукавах — змейки из жемчуга. Платье было сшито тремя итальянскими мастеровыми за восемь пригоршней золотых монет. Облачалась в него государыня по особым случаям и непременно с соболиной кикой.

Стало быть, на сей раз произошло нечто особенное! Девки выжидали. Помалкивали и мамки с боярынями, рассевшиеся вблизи на отдельной скамье.

Рукоделие Евдокии Федоровны лежало на диване нетронутым уже третьи сутки. Наполовину сотканный узор выглядел рваным, на торчащих нитях невесть откуда взялся паучок. Пробежал разбойником по самому краешку плетения, да и затерялся в клубке ниток.

— О чем там на базарах судачат, Василиса? — повернулась Евдокия к старшей мамке.

Встрепенулась старуха, вскинула руками, будто крылами, и запричитала быстрым говорком:

— Ой, государыня! О чем только нынче не болтают! Давеча двум татям в глотку олово залили — фальшивую монету чеканили. Так пол-Москвы в Преображенском приказе собралось. Один из татей такой молоденький был, — в голосе старухи послышалась откровенная жалость, — совсем помирать не хотел. Говорил, что сподручный, не ведал, что и делается. Так ему руки назад завернули, головку его окаянную запрокинули, да олово и влили. Только разок и брыкнулся, а там и помер, — привычно перекрестилась мамка.

— А государь чего? — напряженно спросила Евдокия, выдавая себя нахлынувшим волнением. На сдобных щеках проявился румянец.

— Чего ж ему будет-то, матушка? — подивилась боярыня. — Поглядел на смертоубийство, да с немцем этим ушел.

— С Лефортом? — переспросила государыня.

— Во-во! С Ливортом самым! А еще, говорят, на Ивановской горке ураган прошел. У церкви Успения крест поломало… Ой, не к добру это! А попа, он-то пьяненький был, с ног повалило. Всю рожу ему расшибло, даже не знает, как и домой-то добрался.

— А вы что скажете, боярышни? — повернулась к девкам царица.

— Софья Алексеевна опять у Голицына ночевала, — живо заговорила та, что находилась ближе всех к государыне. Косища у нее была приметная, толщиной в руку, а глаза, будто бы черные уголья, сверкали от возбуждения. Не каждый день ближе других к государыне приходится сиживать, да еще и беседу вести. — Софья Алексеевна вечером подкатила, уже свечи в избах запалили. Карету у самых ворот оставила, а к дому пешей потопала. А как увидела Голицына, — глаза девки выразительно закатились, — так на шею ему бросилась и поцелуями лицо осыпала.

Царица Евдокия нахмурилась. Ей уже не однажды приходилось слышать о том, как Софья Алексеевна, позабыв про патриархальные заповеди, показывала свою несусветную любовь Голицыну.

Взгрустнула малость. В чем-то ей следовало и позавидовать. Евдокия Федоровна не однажды думала о том, что, несмотря на свою преданность Петру, она не сумела бы перебороть в себе внутренних запретов и под взглядом мамок и боярышень броситься в объятия Петру. А стало быть, разлюбезный супруг никогда не узнает о ее подлинных чувствах.

— Как же она тебя не заприметила? — спросила Евдокия, спрятав взгляд.

Восторженность девки раздражала несказанно.

— Так я же юродивой обрядилась, — удивленно произнесла боярышня, вскинув на государыню глаза-угольки. — Так и простояла до самого утречка, пока Софья Алексеевна не укатила. — И уже тише, чуток подавшись вперед, продолжила: — А только прелюбодеи, государыня, твое имя поминали. Я-то подошла поближе, чтобы расслышать, а меня рында князев потеснил.

— Вспомни, боярышня, — насупилась государыня, — о чем говорили.

Хлопнула девка разок белесыми ресницами и торопливо заговорила:

— Сказал, что к тебе надобно зайти и переговорить. Вот только с какой целью, не ведаю.

— Завтра Софья Алексеевна на богомолье направится, юродивые со всей округи сбегутся. Так что и ты ступай следом, — повелела государыня. — Платье поплоше одень, держись к царевне поближе, авось что-нибудь проведаешь. А потом каждое слово мне передашь.

— Передам, матушка, все как есть передам!

— А ты чего хотела сказать, Матрена? — спросила государыня у боярышни Куракиной, сидевшей напротив.

Некрасивая, с крупным мясистым лицом, вечно угрюмая, она обычно молчала. Только быстрые пальцы перебирали спицы, выделывающие очередной узор.

Отложила рукоделие боярышня и угодливо улыбнулась:

— Ой, государыня! На Сретенской горе слободские мужики с солдатами подралися. О-о! — закачала девка головой. — Народу-то собралось! Одни биться, а другие на зрелище поглазеть. Как вышли стенка на стенку, так руки-ноги друг дружке переломали.

— А из-за чего драка-то была? — поинтересовалась государыня, думая о чем-то своем.

— Пятидесятник из надворной пехоты к ихней девке ходить повадился.

— Что за девка-то? — вяло полюбопытствовала Евдокия.

— Дочь дьяка Преображенской церкви, — уверенно произнесла боярышня.

Царица слегка кивнула:

— Знаю. Девка красивая, со статью уродилась. И коса, что у нашей Марфы, такая же толстенная, — показала она взглядом на девицу, сидящую рядом.

От общего внимания девка зарделась и потупила взор, уперевшись синими глазищами в ладони, сложенные на коленях.

Вроде бы и терем свой не покидает, а однако знает все, что делается в каждом уголке Москвы.

— Только цвета другого — рыжего! — продолжала бойко боярышня. — А та девка местному парню пригляделась. И побили они пятидесятника. Тот же надворную пехоту Васильевского полка привел. Вот и дрались, покудова друг дружку не покалечили.

— А что государь-то? — все так же равнодушно поинтересовалась Евдокия. Не о том ей хотелось вести разговор.

— Повелел выпороть зачинщиков, на том и поладили.

— На базаре в Наливках продавали зверя диковинного. Сам мохнатый такой, а лапы, как у человека. Зубы скалит да кричит громко.

Каких только новостей не услышишь!

— Не обезьяна ли? — предположила государыня.

— Обезьяна! — радостно подхватила боярышня. — Мартышкой кличут! Купец-то ее за веревочку привязал, а она все вокруг себя прыгает.

— И кто же купил такую забаву?

— Пришел приказчик князя Василия Голицына, вот он и купил. В клетке, говорит, держать стану на потеху Василию Васильевичу.

Девки дружно прыснули. Но, взглянув на государыню, серьезно надувшую щеки, немедля примолкли. Ежели Евдокии Федоровне не до смеху, так и нам не смешно.

Редкий день государыня не собирала в тереме мамок и боярышень для совета. Разбредаясь по базарам и княжеским домам, они несли в светлицу новости, о которых судачили в городе. Не покидая дворца, Евдокия Федоровна прекрасно знала о том, что творится за его пределами, и девки, не лишенные артистизма, под видом юродивых и бродяжек проникали в княжеские дома и, нацепив маску покаяния и усердия, жадно вслушивались в каждое оброненное слово. Так что подчас Евдокия Федоровна знала о Москве гораздо больше, чем глава Преображенского приказа.

— Что на дворе у князя Ромодановского? — спросила царица у Платониды, девки широкой кости и со смурным взором. Вот такой только в юродивых и шастать.

Пошел уже второй год, как она прибилась к Преображенскому приказу. Принимая ее за сироту, сердобольные пехотинцы выносили ей хлеба с сальцем, чем она большей частью и кормилась.

Так и пребывала она близ Преображенского приказа, всегда сытая и малость хмельная. А еще поговаривали, что между ней и десятником полка случился грех, который едва ли не намертво привязал ее к Преображенскому приказу. Может, и приврали где, но странно было видеть, как ширококостная нескладная девка с прыщавым лицом начинала светиться только при одном упоминании об удалом десятнике.

— Князь Ромодановский говорил, что в Москве-реке утоп француз, — перешла на заговорщицкий шепот боярышня. — Будто бы и не сам утоп, а ссильничали над ним.

— Что за француз? — насторожилась царица.

— Бомбардир Преображенского полка… — Девичий лобик сморщился в тщетном усилии. — Как же его звать-то… Жеральдин! — просветлело личико боярышни. — Так вот, по делу Жеральдина сыск учинили. Сказывают, что он полюбовником Монсихи был, а при нем письма от нее отыскались.

Нутро государыни обдало полыменем. Легкой краской залило лицо.

— Неужели Анны Монс? А может, подметные?

— Ее самой, государыня, — поспешила заверить Платонида, отчаянно закивав крупной головой. — Об этом князь Ромодановский и говорил, — так же страстно продолжала боярышня. — Он еще сказал, что нужно будет об этом Петру Алексеевичу поведать, но боялся за девку. Дескать, хоть баба бедовая, но уж больно красивая, без нее в Кокуе будет скучновато.

Багрянец медленно заползал к ушам.

— Подите прочь, девки! — махнула рукой царица, выпроваживая боярышень.

Девки вскочили с лавок и, шурша тканями, поспешили к двери. Следом павами, приподняв высоко головы, поплыли боярыни с мамками.

Спрятав ноги под лавку, сидеть осталась только Марфа Михайловна, угодливо подавшись плечами к государыни.

Хлопнула негромко дверь за последней из мамок, и в коридоре, свободном от матушкиного присутствия, раздался беззаботный девичий смех.

— Что скажешь, Марфа?

Нынешняя ноченька прошла в симпатии, а потому в светлицу к государыне Марфа пришла, не выспавшись. Сомлев, боярыня негромко посапывала, оперевшись плечом о стену.

Услышав голос Евдокии Федоровны, она невольно встрепенулась и отодвинулась от самого края лавки. Того и гляди, брякнешься на пол с недосыпу!

До замужества Евдокия с Марфой слыли близкими подругами, благо, что хоромы родителей стояли неподалеку, а невысокий плетень был единым на оба двора. Так что боярышни секретов друг от друга не держали, без стыда рассказывая о невинных и страстных поцелуях, что дарили им бедовые отроки с Замоскворечья.

— А что тут поделаешь, государыня? — глаза боярыни плутовато блеснули. — Молодые они, бесталанные. Им бы только позубоскалить! — Мелко прыснув, продолжила: — А ты вспомни, Евдокия Федоровна, какие мы сами были. Хе-хе-хе! Тоже особенно шибко не печалились.

— Да не о том я, Марфа! — отмахнулась государыня. — Что ты об Анне Монс думаешь?

Боярыня закатила глаза. Важно понять, чего хочет услышать государыня.

— О-о! Паскудница она большая, Евдокия Федоровна! Была бы моя воля, так я бы волосья ей все повыдергивала! Вот те крест, повыдергивала! — спешно перекрестилась боярыня.

— Фу, ты, Марфа! — нахмурилась государыня. — Я спрашиваю о том, как у Петра с этой Монсихой сложится? Как ты думаешь?

Приосанилась боярыня, сделавшись повыше ростом. Непомерная стать выпирала даже через широкий кафтан. Призадумалась.

— Я так разумею, государыня… Ты уж меня извини, лукавить не способна, буду молвить, как есть. — Выпучила боярыня глаза, вот сейчас правда из ее уст так и посыплется. — Непутевый тебе муженек достался, Евдокия Федоровна. Больше о бабах думает, чем о тебе, родимой.

— Да ты дело говори! — в сердцах воскликнула государыня. — Бросит он эту Монсиху или нет? Вернется ли ко мне?

Вот и пойми ты после того царицу!

— Я еще не договорила, государыня. Петр у тебя с характером, Евдокия. Подле себя никого не потерпит. А уж если кто обманул его, так вовек не простит, со света сживет! — убежденно проговорила Марфа.

Лицо государыни разгладилось. Обрадовалась и Марфа. Кажется, угадала.

— Я так думаю, государыня. Он на эту Монсиху и не взглянет. Теперь он к тебе прибежит, — лицо боярыни расплылось в довольной улыбке. — Вот и будете свой век доживать, как голубь с голубкой. Ты, государыня, не смотри, что Петр Алексеевич такой хмурной ходит, он ведь ласковые слова говорить умеет. Как зашепчет тебе, государыня, нежности, так у тебя сердечко от радости-то и зайдется. Вот помню, я как-то на Богомолье к церкви Никиты-мученика ездила. Там Петра Алексеевича повстречала, а с ним девки из Кокуя были. Так он одной из них такие ласковые слова нашептывал, что от наших мужиков не услышишь.

Лицо Евдокии Федоровны посуровело.

— Ну, чего ты несешь-то, Марфа!

— Тьфу ты, государыня! — спохватилась боярыня. — Бес попутал. Не ведаю, что и болтаю. Любит он тебя, государыня. И далее любить станет.

От сердца у царицы отлегло, морщины малость разгладились.

— Что же у тебя кафтан-то драный? — укорила любимицу государыня. — Вон на рукаве нитки топорщатся, да и жемчуг поотлетал.

Крякнула от досады Марфа, но взор не убрала, выдержала укоризну.

— Не следишь ты за собой, Марфа, — строго посетовала государыня. — Чай не в хлев наведываешься, а к самой великой государыне в терем ходишь. Вот что, Марфа, дам я тебе отрезок шелка…

— Ой, государыня, ой родимая! Не знаю, как тебя и благодарить! — руки боярыни сложились у самой груди. — Ой, благодетельница ты моя! Что бы я без тебя делала! — запричитала Марфа.

— Да не голоси ты! — воскликнула Евдокия Федоровна. — Поначалу дыру залатай, а уж потом за шелк сядешь. Пелагея! — громко позвала царица сенную девку.

Дверь распахнулась тотчас, как если бы девица простаивала под дверями.

— Тут я, государыня!

— Вот что, Пелагея, отмерь Марфе аршин шелка… Нет. Пусть будет два аршина… На кафтан.

— А какой именно шелк, матушка?

— Тот, что с золотыми павлинами, — наказала Евдокия Федоровна. — Да смотри, поаккуратнее там. Узор не попорти.

— Сделаю, государыня, — боднула русой головой девка и спряталась за дверью.

— Только вот что, Марфа. Без нового наряда ко мне не показываться! — строго предупредила царица.

— Учту, матушка. Как же я посмею ослушаться!

Глава 14 И ТАК ОТРУБЯТ!

Помост было надумано смастерить прямо в Преображенском приказе, а потому загодя плотники привезли четыре телеги с досками. Спозаранку принялись за работу. Солнце едва взошло, а ямы уже были выкопаны, столбы забиты, оставалось пройтись рубанком по заготовленным доскам. Однако чего-то не ладилось. Не так споро стучали топоры, а пилы, всегда столь задорные, кочевряжились и гнулись. Да и в горле стояла такая сухота, что раздирало до самых кишок. Следовало полечиться. А потому, когда солнце оторвалось от земли, старшой велел напарнику взять ведро и ступать в трактир за брагой.

Рыжий вернулся через час — слегка хмельной, но весьма довольный. Почерпали ковшами брагу, наполнили ею животы и взялись за топоры. После того работа пошла споро. Топоры стучали так весело, как будто бы отплясывали какой-то задорный танец. Еще не выпито полведра браги, а уже сооружен настил, а доски обструганы до такого изящества, что в них можно было смотреться. Поймав кураж, плотники рубили помост, как будто сооружали детинец для государя, а то и царский терем. Срубленные ступеньки были так широки (с перилами, да с узорами), как если бы на плаху должны взобраться не бесправные кандальники, а сам царь.

Подняли помост на аршин. Повертели головами, осмотрев вокруг пространство. С такой высоты вся Москва будет видна. Так что арестантам не страшно и голову сложить. А вот колоду следует класть пониже. Приволокли сосновый обрубок в два обхвата толщиной и поставили в центр возвышения.

Любуйся, народ, для тебя старались!

Не мешало бы помост оградить поручнями. Оно как-то покрасивее будет. Выпили еще по ковшу браги, заели свиным салом и вбили метки…

* * *

Когда солнце подобралось к верхушкам деревьев, на порог вышел князь-кесарь Ромодановский в длинной рубахе и цветастых портах.

Задрав рубаху, почесал пятерней волосатое пузо и, взглянув на крыльцо, выругался:

— Олухи царя небесного! Вы помост рубите или хоромы в две клети? Марш со двора!

Поправили плотники сползшие на лоб картузы, сунули топоры за пояс и, подхватив ведро с остатками браги, устроились под тенек.

— Эх, надо было бы на колоде ложбинку выдолбить, — искренне сокрушался рыжий, — чтобы голову класть было поудобнее.

Старшой, стряхнув с густой бороды пролитую брагу, вяло успокоил:

— Ничего. И так отрубят.

Слили последние капли в стаканы (не пропадать же добру!), допили, перекрестясь на созданный монумент, и потопали с Преображенского приказа восвояси.

Более мастеровым здесь делать было нечего.

В полуденный час пришел Петр Алексеевич. Выглядел он на редкость смурным. По сторонам посматривал и только глазами сверкал. Подходить боязно. Склонившись перед царской милостью, князь Ромодановский ждал распоряжений.

Государь взобрался на помост. Подпрыгнул, желая убедиться в крепости срубленного творения, и произнес уныло:

— Складно строено. Теперь и за дело можно взяться.

* * *

Прошлой ночью сподручные князя Ромодановского повязали неказистого Циклера вместе с заговорщиками и, не мешкая, приволокли в Пытошную избу, где он, не выдержав пытки кнутом, без утайки рассказал о готовящемся заговоре, поведал о Софье Алексеевне и стрельцах, вставших на путь государевой измены. Именно стрельцы Васильевского полка в количестве двадцати трех человек должны были придавить государя на запланированном пожарище горящим бревном, выдав произошедшее за несчастный случай. Чтобы усмирить возможную смуту, предполагалось даже учредить сыскную комиссию, которую впоследствии возглавит князь Василий Голицын.

Именно ему вверялось объявить народу о том, что помазанник божий сгинул по собственной нерадивости.

Еще через час с завязанными за спиной руками Пытошную избу перешагнули остальные стрельцы. Не выдержав пыток, они признались во всех обвинениях и своими рассказами только дополнили невеселую картину заговора.

Осиное гнездо следовало разорить, и Петр, не мешкая ни секунды, повелел арестовать Василия Голицына вместе с Софьей.

Приказ государя опоздал на сорок минут. Вокруг усадьбы, в которой засела царица Софья вместе с полюбовником, расположились лагерем три стрелецких полка. Запалив свечи в гостиной комнате, она наблюдала за тем, как к имению подошли потешные полки. Петр Алексеевич находился в возке и, покусывая губы, не без затаенного страха наблюдал за тем, как стрельцы готовились к бою. Неторопливо. Основательно. Почистили мушкеты, затянули потуже пояса.

Эко невиданное дело умирать! Знакомо.

Петру Алексеевичу стало понятно, что большая часть его воинства погибнет на подступах к усадьбе, а тем немногим, которым удастся преодолеть заграждение, быть побитыми саблями и пиками.

Скрипнув зубами, царь подумал о том, насколько он ненавидит стрельцов, и одновременно ощутил собственное бессилие.

А когда вернулись посыльные и сообщили о том, что к усадьбе Василия Голицына подходят стрелецкие полки из Владимира и Коломны, царь, чуть раскрошив зубы, отдал приказ отходить. Нынче не время! Даст господь, так повидаемся еще с сестричкой…

Целую ночь государь не спал, думая о том, какой именно казни предать бунтовщиков, и, когда забрезжил рассвет, расслабленно улыбнулся и проспал до самого обеда.

* * *

Стоя на помосте, Петр Алексеевич додумывал детали предстоящей казни. Своей жестокостью она обязана впечатлить даже самые стойкие натуры. Следовало показать нечто такое, чего горожане не знали прежде.

Петр Алексеевич прошелся по помосту, глядя вдаль, как если бы любовался открывшимся видом, а потом повернулся к Ромодановскому.

Стольник стоял с босой головой, изображая покорность. Прикажи государь, так и голову на плаху положит.

Однако желание царя было иным.

— Свиней отыскал, князь?

— Отыскал, Петр Алексеевич, — охотно отозвался Ромодановский. — Как ты и велел, все черные! Здоровущие боровы!

— Когда Иван Милославский помер? — вроде бы равнодушно осведомился царь. Но нет — глаза так и буравили князя-кесаря.

Задумался малость Федор Юрьевич, перебирая в памяти прожитые годы. Взгляд ослабел, скользнул и уперся в шероховатый бок сосновой колоды.

— Уже двенадцать лет как минуло, государь. Его могила уже быльем поросла.

Губы Петра Алексеевича неприятно скривились:

— Быльем, говоришь… А вот это мы сейчас посмотрим. Выкопать бунтаря Ивашку Милославского! Положить его кости на телегу, а телегу запрячь черными свиньями и гнать ее с Москвы до самого Преображенского под громкое улюлюканье!

Федор Юрьевич поднял взгляд на государя. Глаза у Петра черные, шальные, никогда не поймешь, шутит или говорит всерьез.

На сей раз, по всему видать, что сказано без баловства.

— Э-э… Будет сделано, государь! — поспешил согласиться Ромодановский. — Завтра же и прибудем.

И расторопно, придерживая вывалившееся из-под ремня брюхо, сбежал с помоста.

* * *

Телега вместе с остатками покойного князя Милославского прибыла в село Преображенское незадолго до полуденной молитвы. Кучер, денщик Федора Юрьевича, бедовый малый двадцати лет, с диким улюлюканьем подгонял связанных свиней кнутами. А потому они неслись до самого Преображенского приказа будто безумные.

Невиданное зрелище заставляло дивиться всех встречных. Даже старики, повидавшие на своем веку всякое, прикладывали ладонь ко лбу и, щурясь на высокое солнце, провожали телегу недоуменными взглядами.

Это можно было бы принять за очередное баловство Петра Алексеевича, вот если б не трухлявый гроб, что трясся и рассыпался на каждой кочке, показывая собравшимся свое костлявое нутро. И улыбки, обозначившиеся было на лицах встречных путников, невольно перерождались в ужасающие гримасы.

А кучер, не ведая суеверного страха, оглашал окрестности зычным голосом, подгоняя визжащих свиней длинным кнутом.

* * *

Весть о предстоящей казни волной прокатилась по Преображенскому селу и угасла в деревнях, за которыми уже стоял вековой лес. С самого утра к помосту стал подтягиваться досужий люд, чтобы увидеть предстоящее зрелище.

Остатки князя Ивана Милославского вытряхнули из гроба, отнесли на помост и уложили рядышком с колодой. Здесь же, подбочинившись, притулился известный всей Москве палач Матвей с двумя помощниками.

Дожидались только государя Петра Алексеевича, но он отчего-то медлил.

Поговаривали, что морские баталии затянулись глубоко за полночь, и государь отлеживался, восстанавливая утраченные в боях силы.

Царь появился во второй половине дня: весел, слегка пьян и в добром здравии.

Федор Юрьевич Ромодановский — главный распорядитель казни, облегченно вздохнул и повелел выводить из темниц кандальных.

Государь вместе со своим любимцем, полным генералом Францем Лефортом, расположился под соломенным навесом на широких скамьях. Царь ласково обнимал Лефорта за плечи и что-то негромко ему рассказывал. И оба, переполненные весельем, громко хохотали.

Бунтовщиков к эшафоту привели связанных одной цепью; на ногах — тяжелые колодки. Арестанты шли медленно, уперевшись взглядом в затылок идущего впереди. Стражник, поторапливая, потягивал за конец веревки.

— Кажись, притопали, — произнес уныло кто-то из стрельцов.

На лицах застыло страдание, смешанное с облегчением. По глазам так и читалось: все, отмучились!

Решал государь, ждали его соизволения. Наконец он поднял голову и, оглядев скорбную процессию, махнул рукой. Дескать, приступайте, рубите головы!

— Первого веди! — распорядился Федор Юрьевич.

Первым оказался немолодой стрелец с черной бородой. Через прореху на кафтане просматривалась могучая, исполосованная батогами спина. Тело покорное, укрощенное железом, на ногах и запястьях — цепи. А вот взгляд у кандального дерзкий.

Махнув тесаком, Матвей срезал веревку, отделив стрельца от остальных кандальных. Несильно, как если бы опасался обидеть арестанта, подтолкнул его к широкой лестнице, уводящей на плаху. Зачинщик взошел хладнокровно, не теряя достоинства, чуть приподняв красивую голову.

Заприметив под навесом Петра, слегка приподнял руки. Зазвенело на запястьях тяжелое железо, словно приветствуя государя. Петр Алексеевич ответил почти дружеским кивком, как будто бы увидел старого знакомого.

Дескать, вот и повстречались… На плахе!

— Девку с Поварской слободы помнишь? — неожиданно спросил стрелец, взглянув на государя. — Дарьей ее кличут. — По лицу Петра пробежалась легкая тень; видно, припомнилось позабытое. — Ты вокруг нее все жеребцом гарцевал, все за перси норовил потрогать, а только она тебе не далась, хотя ты и царь… А я ее каждый день познавал всяко! — объявил он торжествующе.

— Как тебя кличут, холоп? — спросил государь.

На какой-то момент приговоренный возбудил в нем любопытство. Надо же! И такие бывают!

— А чего тебе мое имя?

— Запомнить хочу.

— Зиновий, коли так.

— Цесарь, — обратился государь к князю Ромодановскому. — Этого холопа четвертовать не надо… Милостив я сегодня. Отруби ему голову! Уж больно остер на язык да и смел, пожалуй.

Шею стрельца палачи пригнули к самой колоде, прижав голову на срубленную шероховатую поверхность. Взгляд кандального был устремлен точно в Петра, сидящего со своим любимцем. Улыбка стрельца выглядела раздавленной.

— Хотя бы стружку с колоды спахнул, — пожаловался вдруг стрелец, — а то щекам больно.

Палач отступил на шаг. Вскинув топор, примерился к шее, выбрав одному ему ведомую линию, и с коротким уханьем опустил заточенное железо по цели.

Голова мгновенно отлетела, брызнув кровью на останки князя Милославского.

Следующим был десятник Семеновского полка. Вида представительного, с широкой русой бородой и длинными усами, роста высоченного. Взошел на плаху гордо, высоко вскинув упрямый подбородок. Поклонился на три стороны и, повернувшись к государю спиной, подошел к колоде.

— Перепачкано, — сдержанно заметил он, брезгливо оглядев разбрызганную кровь.

Стрельцу пришлось худо. Поначалу была отрублена правая рука, тотчас представленная охнувшей толпе, после чего ее выбросили в огромную плетеную корзину. Стискивая челюсти, стрелец стойко превозмогал боль, негромко постанывая. Далее была левая нога, отскочившая будто бы кукольная. Показав конечность на четыре стороны, Матвей безо всякого бережения швырнул в корзину и ее.

— Кажись, помер, — склонился над казненным сподручный палача, мускулистый коротенький мужичок в окровавленном переднике.

— А нам-то чего, — невесело буркнул Матвей, скосив взгляд на государя, продолжавшего о чем-то переговариваться с Лефортом. — Придется так кромсать… Кажись, и не помер все-таки… Пошевелился! Видать, рассудок ушел. Оно и легче… Давай двинем его малость, чтобы сподручнее было.

Ухватив приговоренного за плечи, палачи повернули его к государю. И совершенно без эмоций, как если бы выполняли рутинную работу где-нибудь в Мясном ряду, довершили начатое — поотрубали конечности, а затем и голову.

Стрельцы, стоявшие у помоста, наблюдали за казнью безучастно, с ледяным спокойствием. Похоже, что некоторых из них зрелище даже забавляло, на лицах появились скупые улыбки. Помирать — дело знакомое! Ни ропота, ни протеста. Обыденные поклоны на три стороны. Все приговоренные, пренебрегая вниманием Петра Алексеевича, поворачивались к нему спиной и, встав на колени, клали голову на колоду, еще не остывшую от пролитой крови.

В этом было нечто противоестественное. Со стороны могло показаться, что они хотели поделиться с колодой чем-то самым сокровенным, и только когда голова отлетала в сторону, а обессиленное тело сваливалось подле, становилось понятно, что разговор не состоялся.

Стрельцы поднимались на помост один за другим. Без страха. Молча гибли под топором, едва успевая произнести последнюю молитву. Кровь обильно брызгала во все стороны, и скоро мощи князя Милославского сделались багровыми.

Государь терпеливо досидел до конца казни. Дернув нервно щекой, проговорил:

— Скоро черед наступит сестрицы! Никуда она от меня не денется!

Когда последняя голова была отправлена в корзину, Петр Алексеевич поднялся и скорым шагом зашагал к одноколке, увлекая за собой генерала Лефорта.

— А с костями Милославского-то что делать? — крикнул вдогонку государю палач Матвей.

Приостановился Петр Алексеевич и зло бросил через плечо:

— Брось в овраг! Пусть воронье позабавится.

Глава 15 БАЛОВСТВО ЦАРСКОЕ

На утро царем Петром была назначена аудиенция шведскому послу, в которой планировалось подписать проект нового мирного трактата со Швецией.

Прождав русского государя около трех часов, посол барон Кинэн вернулся на свой двор, не солоно нахлебавшись, предварительно объявив свое неудовольствие опозданием Петра и заявив, что шведскому королю вновь было нанесено оскорбление, о чем он немедленно вынужден будет известить Карла XII.

Напрасно князь Михаил Апраксин, глава Посольского приказа, пытался убедить несносного барона в том, что Петра Алексеевича задержали неотложные государственные дела, но тот оставался непреклонным и твердил одно и то же:

— Я вынужден буду доложить о произошедшем его величеству шведскому королю Карлу XII! Сначала меня обваляли в курином помете на дворе князя Ромодановского, а сейчас оскорбляют тем, что не желают принимать.

Окольничий Апраксин лишь глубоко вздохнул. Петру Алексеевичу следовало бы прежде переговорить с послом, а уж только после того уезжать на казнь. Выполнил государственные дела и ступай себе, забавляйся зрелищем!

* * *

В Посольский приказ государь так и не явился.

Дел набиралось невпроворот. Сразу после казни он направился к дому Анны Монс, который он подарил ей с полгода назад и с затаенным злорадством наблюдал за тем, как солдаты выбрасывают из окон ее вещи. После чего на пару с Францем Лефортом направился в Пыжевскую слободу залечивать душевные раны, где, по словам генерала, девки были особенны хороши.

Так что в Кремле Петр Алексеевич появился только на третьи сутки. Услышав от Апраксина об обиде шведского посла, только фыркнул:

— Эка невидаль!

И тотчас пожелал отведать своих кислых щей в любимой беседке.

Откушав кислых щей, Петр Алексеевич решил устроиться на послеобеденный сон. Лучшего ложа, чем охапка сена, трудно было придумать. Приказав денщику бросить ее под куст, государь расположился спать. Ворочался он долго, но голова не могла отыскать нужного положения.

— Алексашка! — подозвал Петр к себе денщика.

— Чего изволишь, государь?

— Когда жрал?

— Да уже четвертый час не жрамши, — уверенно отвечал слуга.

— На землю ложись, брюхо для головы подставь! — пожелал царь.

Денщик покорно вытянулся на траве, подставив под голову государя впалый живот. Оно как-то поудобнее будет, и голова никуда не скатится.

— Урчать будет, дубиной огрею! — пообещал Петр Алексеевич, приподняв тяжелую трость.

Денщик сделал вид, что обиделся.

— Да разве я не понимаю, государь!

Была такая привычка у царя вздремнуть после обеда, а потому денщики стойко пропускали обед, понимая, что их изголодавшаяся утроба может послужить государю подушкой. За малейшее урчание Петр Алексеевич немилосердно колотил дубиной.

Помяв живот денщика, как бы пробуя его на пригодность, Петр Алексеевич остался выбором доволен. И бухнулся головой прямо на пупок!

Утроба денщика не подвела — даже не екнула. Сон тоже выдался хорошим — снились девки, кружившиеся в хороводе. Государю так и хотелось пуститься с ними в пляс, но ноги отчего-то не слушались, и за весельем приходилось наблюдать со стороны.

Возможно, именно поэтому Петр Алексеевич проснулся в прескверном настроении. Неприкаянно пошатался по саду, после чего вернулся к беседке. Пнул денщика, успевшего расположиться на пуке соломы и задремать, мирно сложив ладошки под голову. А когда тот вскочил, коротко распорядился:

— Запрягай одноколку!

Уже через полчаса Петр Алексеевич остановил коня подле каменного дома Луизы. Набросив на столб поводья, уверенно зашагал в покои, не обращая внимания на склонившегося в почтении приказчика. Поднялся по лестнице, не мешкая, широко распахнул дверь и едва не столкнулся со стоящей у порога графиней.

— Душа моя, жизнь моя! — сграбастал Петр девицу в охапку и, не давая ей опомниться, принялся целовать в шею, в подбородок, губы. — Не могу без тебя!

— Губы откусишь! — воспротивилась Луиза, но уже через секунду сникла под натиском русского государя.

Подхватив Луизу, он понес ее на кушетку и, продолжая целовать, полез руками под платье, уверенно расправляясь с многочисленными застежками. Девичье бедро было гладким, упругим. Его так и хотелось попробовать наощупь.

— Ой! — вскрикнула Луиза. — Ты меня ущипнул!

— То ли еще будет, милая!

Петр Алексеевич хапнул ее губы и долго держал во рту, пока, наконец, Луиза не сомлела и не отдалась на волю государя.

* * *

Устав от любви, Петр Алексеевич возлежал поверх атласных одеял. Длинный, худой, остроносый, разбросав руки по сторонам, он напоминал подбитого журавля. Вот, кажется, отдышится птичка да и вознесется к самому потолку.

Губы графини Корф невольно тронула довольная улыбка. А царь Петр хорош! Кто бы мог подумать, что он может быть таким страстным. И это несмотря на то, что адюльтер, произошедший между ними, оказался очень стремительным, а своим нетерпеливым поведением царь больше напоминал подростка.

Впрочем, это была едва ли не главная черта в его характере. За что бы ни брался Петр, он все проделывал резво: быстро вкушал, разбрасывая ошметки еды по всему столу, передвигался скорым шагом, интенсивно размахивая руками. Поговаривали, что если дело доходило до любви, то свою избранницу он брал в самых неожиданных местах, не удосуживаясь предварительными ласками.

И все-таки произошедшее выглядело удивительным. Несмотря на свой немалый любовный опыт, графиня была вынуждена признать, что прежде с ней подобного не случалось. Именно в нетерпеливости Петра заложена та новизна, которой ей не хватало в последнее время.

Прелюбодеяние отняло у государя много сил, и он, распластанный, слегка посапывал, смешно задрав нос кверху.

Приподнявшись, Луиза внимательно всмотрелась в Петра Алексеевича. Его лицо выглядело на редкость спокойным, выразительным, даже где-то красивым. Как это ни странно, но спящий Петр выглядел даже поинтереснее бодрствующего. Он без конца носит какие-то маски: то бывает зол, а то вдруг становится весел до невероятности. Может предаваться и необъяснимому унынию, но всякий раз его лицо приобретает заметную асимметрию — правый уголок рта заползает вверх, так что невозможно получить полное представление о его внешности.

И вот сейчас, в безмятежном состоянии, черты лица его сгладились, и Луиза признавала, что он был по-мужски красив.

Неожиданно Петр пробудился. Открыв глаза, некоторое время смотрел прямо на склонившуюся перед ним Луизу, после чего невесело пробубнил:

— Не налюбовалась еще?

Стараясь скрыть смущение (кто бы мог подумать, что она еще его не растеряла), произнесла нарочито равнодушным голосом:

— А тебя разве это тревожит, Питер? Может, ты боишься в меня влюбиться?

Петр оглядел свое голое тело. О привлекательности говорить не приходилось. И чего только в нем бабы находят?

Подтянув простыню на ноги, произнес опечаленно:

— Как не бояться! Была у меня одна, так всю душу вымотала, что до сих пор отойти не могу. — Сузив глаза, спросил: — Ты не из таковых?

— Я совсем другая, Питер, — заверила Луиза. — Неужели ты этого не понял?

В глазах Петра вспыхнул озорной огонек. В нем просыпался аппетит.

— Да как не понять? — буркнул Петр Алексеевич. — Понял сразу, как увидал. Так чего же ты меня так долго мучила?

Изящная ладонь Луизы легла на плечо Петра, ненавязчиво скользнула по руке и направилась к груди. Вот он какой Питер — самый настоящий мужлан в царском обличье. С такой породой мужчин ей приходилось встречаться только в юности, когда она была бедна и не имела право выбора.

Графиня не сомневалась в своем искусстве дарить ласки. Они одинаково эффектно действуют как на обыкновенных кучеров, так и на королей.

Петр Алексеевич закрыл глаза, уносясь в царство блаженства. Всего лишь негромкий стон свидетельствовал о том, что в сей раз его душа забралась почти под самую пуповину неба.

* * *

Пошел шестой день пребывания Петра Алексеевича в доме Луизы. Царь Петр был не из тех мужчин, что способны проводить с женщиной две ночи кряду, но на этот раз все происходило иначе. Он просыпался только для того, чтобы овладеть Луизой. Затем уходил на кухню, чтобы испить пива для восстановления сил, поглазеть с минуту в распахнутое окно: мол все ли хорошо в государстве. Потянется разок, разминая утомленные конечности, и вновь с головой окунается в плотскую радость.

Было похоже, что Петр позабыл обо всем. Даже Потешные баталии, ради которых царь откладывал самые серьезные дела, его уже не манили. Трижды заявлялся любимец Лефорт. Первый раз зашел поинтересоваться о том, так ли Луиза хороша в постели, как это может показаться со стороны. Второй раз визит состоялся вечером: любимец сообщил, что дворец переполнен гостями, среди которых и три его кузины, к которым Питер когда-то питал интерес. И, не дождавшись от царя определенного ответа, ушел. Третий визит был еще более коротким. Едва перешагнув порог дома, Лефорт услышал могучие вскрики государя и тотчас догадался, что в сей час ему не до праздных разговоров.

* * *

Весть о новом увлечении государя разнеслась по Москве стремительно. Даже в самой захудалой лавке знали о том, что у Петра Алексеевича объявилась новая любовница, что он оставил государственные дела, все время отдавая амурным забавам. А потешные полки, лишившись своего родителя, оставались ныне бесхозными и занимались тем, что палили из мушкетов по воронью, вдруг странным образом слетевшемуся со всей округи в Москву.

Прочей челяди за прошедшие несколько дней увидеть государя посчастливилось только однажды — когда он выходил в сад, сорвать яблоко. Заприметив выглянувшего из-за забора Меншикова, царь прокричал ему в окно, чтобы в следующую среду потешные полки строились на озере, где сам Петр будет непременно. Не дождавшись ответа, задернул занавески, словно пропал.

По словам бояр, преданно карауливших его в дверях, государь Петр Алексеевич изрядно сдал телом. Его так шатало от усталости, что он передвигался от одной яблони до другой, цепляясь за кусты.

Было отчего беспокоиться! Если дело так пойдет и далее, то иноземка иссушит царя до смерти.

Кто не беспокоился о здоровье государя, так это только старый Христофор Валлин, чья коморка располагалась как раз под спальней графини. Затаившись, он не без удовольствия вслушивался в поскрипывание кровати, понимая, что с каждым стоном царь Питер все сильнее прикипает к графине.

Так что будет чего отписать министру!

Похоже, что русский царь въехал в хоромы Луизы надолго, а однажды обмолвился о том, что подарит ей новый дом — каменный. Глядя на идиллию, неожиданно возникшую между царем Петром и иноземкой, почему-то верилось, что государь способен остаток жизни провести в объятиях фаворитки. А то и вовсе подвинуть законную супругу с престола…

Вот тогда заживут возлюбленные сладенько!

* * *

Потешные полки, как и было оговорено, разбившись на два враждующих воинства, подошли к озеру. Отстояли положенное время, дожидаясь главнокомандующего Петра Алексеевича с генералиссимусом Ромодановским, а потом, узнав, что царь по-прежнему милуется с немкой, вяло помахав саблями, разошлись.

Без государя оно как-то не воюется. Не тот кураж!

После чего дружно, слившись в единый поток, потянулись к трактирам (благо, что в Преображенском селе их было немало), где, как правило, оставались до самого утра, чем неимоверно радовали хозяев.

Лишь на десятый день государь почувствовал вкус к делам. Вышел на крыльцо и повелел позвать генерала Лефорта.

Любимец явился тотчас. Как всегда шумный и невероятно веселый, он долго тискал своего лучшего друга Питера за плечи, как если бы их последняя встреча состоялась в позапрошлом веке, а потом повел в своей дворец — отмечать «возвращение государя».

Однако разочарование случилось уже после первого часа общения. Петр Алексеевич неожиданно заскучал, отвернулся от всех предложенных девок, а потом, не взирая на протесты любимца, направился к дому мадмуазель Луизы.

Глава 16 ТАЙНЫЙ ГОСТЬ

Поздно вечером в дом Валлина постучали. Приоткрыв дверь, барон увидел человека в темном плаще. На голове визитера широкополая шляпа, скрывавшая лицо. Обычно так одевались бродячие артисты, нередко приезжавшие в Москву. Барон хотел было прогнать с порога бродягу, но тот слегка приподнял шляпу, показав сухощавое лицо.

— Проходи, — смущенно произнес Христофор Валлин, впуская полуночного гостя.

Выглянув за дверь, хозяин осмотрел калитку, придорожные кусты, подступившие вплотную к дому. Ничего настораживающего. Потревожил порыв ветра верхушки яблонь, да и сник. А у самого крыльца едва различимый шорох — то ночная тварь!

Мягко прикрыв за собой дверь, барон шаркнул тяжелым засовом.

Сбросив плащ, гость устроился в кресле. Он был молод, немногим более двадцати лет, пригож — небольшие черные усики торчали неприветливым ежиком, однако только подчеркивали его аристократизм. Голову покрывал модный короткий парик с небольшими кудрями, из-под которого выглядывали волосы каштанового цвета, собранные в пучок. Ничего лишнего. Так мог выглядеть только солдат, привыкший к победам.

Такой же простой, но практичный камзол, в котором можно не только блистать на балах, но и штурмовать противника. Впрочем, этого человека привычнее увидеть бегущим в штыковую атаку, нежели танцующим мазурку.

Именно так одевался шведский король. Так же, в подражание Карлу ХII, хотело выглядеть его ближайшее окружение и быть столь же бесстрашными солдатами.

Барон, мало перед кем сгибавший шею, невольно поклонился. Сам он был всего-то пехотинцем тайной войны, где главным оружием оставалось перо да вот еще чернильница. Перед ним был граф Нильсон Матс собственной персоной — доверенное лицо Карла ХII, настоящий солдат, насквозь пропахший порохом. И то, что граф Нильсон оказался в лапотной Москве, можно воспринимать, как некоторую закономерность скрытой войны, которая в ближайшее время должна перерасти в откровенную вражду.

Молодой человек во всем хотел походить на своего великого патрона, и барон был уверен, что так же, как и шведский король, граф Нильсон не признает даже малейшей роскоши, а постелью для него служит брошенное на пол одеяло.

Граф отчего-то нервничал, раскачивая заброшенной на колено ногой. Барон сосредоточил свое внимание на коричневых туфлях Нильсона. Его внимание привлекали массивные серебряные пряжки на самом подъеме ступни. Похоже, именно такие пряжки предпочитал и шведский король.

— Удалось ли увлечь русского царя? — после затянувшейся паузы произнес гость.

Барон расплылся в доброжелательной улыбке — для предстоящего диалога лучшего вопроса придумать невозможно.

— Луиза оправдала наши ожидания всецело. Сейчас царь Питер не может ни о чем более думать, как о графине. Он забросил все свои дела, чего раньше с ним не случалось. И если графиня надумает уехать в Европу сегодня же, то я думаю, что он немедленно последует за ней куда угодно… Даже на край света!

— Похвально, я обязательно доложу о результатах королю. Где сейчас находится Питер?

Барон обратил внимание на то, как граф назвал царя. Именно так его звали все в Немецкой слободе, забывая при этом добавлять «ваше величество» или величать по отчеству. Странное дело, но государь никогда не обижался на подобную фамильярность, как не держал зла и на своих вельмож, которые обращались к нему на «ты». Только иной раз, скорее всего из-за любви к потехе, царь вдруг вспоминал о том, что он «великий государь всея Руси Петр Алексеевич» и делал замечание обескураженному холопу. После чего под громкий хохот челяди повелевал за неуважение к царскому званию заливать в утробу нерадивому ведро самогона.

Но то забава! И уже в следующую минуту довольные собутыльники, позабыв о его государевом чине, хлопали царя по плечу и хвалили за удачную шутку. В этом был весь Петр Алексеевич, непредсказуемый и понятный одновременно.

Правый уголок рта барона ехидно пополз вверх, еще более обнаруживая ранение, полученное в пьяной драке в трактире под Стокгольмом.

— В это самое время он как раз находится у мадам Луизы, — ткнул пальцем в потолок барон.

— Я не слышу любовной борьбы, — улыбнулся граф.

— Похоже, что оба они обессилили. Но если бы вы слышали, что творилось полчаса назад!

Несмотря на нотки иронии, в словах барона прозвучала самая откровенная зависть. Гость негромко рассмеялся, показав великолепные белые зубы:

— Поздравляю вас, барон! Теперь ваш дом сделался резиденцией русского царя. Это даже больше того, на что смел рассчитывать шведский король. Что-то мне подсказывает, что при дворе русского царя вы сможете сделать неплохую карьеру.

— Есть и плохие новости. Князь Ромодановский казнил нашего друга Циклера, на которого мы очень рассчитывали. Дело осложняется.

— Будьте осторожны, князь Ромодановский может выйти и на вас.

— Мы осторожны, граф, — сдержанно произнес барон. — Все контакты с князем Голицыным и царевной Софьей мы свели к минимуму.

— Мы вас очень ценим, поэтому нужна бдительность. А теперь давайте беритесь за перо. Я лично передам ваше послание королю.

Одной свечи над письменным столом оказалось недостаточно. Пододвинув канделябр с тремя ответвлениями, барон запалил оплывшие огарки. Свет залил поверхность стола, забрался в самые дальние уголки комнаты.

Барон задумался. Не столь уж часто ему приходилось писать королю. Вряд ли Карл XII будет вникать в красоту слога. Его, как настоящего солдата, больше всего на свете интересовали сражения. И если он и был на чем-то помешан, так это на собственной славе. Однако читать красивые письма приятно даже отчаянным рубакам.

Почесав пером затылок, барон решительно ткнул заточенный конец в чернильницу.

«Ваше Величество, все развивается именно так, как мы и планировали. Графиня Корф оказалась великолепным агентом и сумела влюбить в себя русского царя. Смею вас уверить, Петр всецело находится в ее власти и более не смеет ни о чем думать, кроме как об амурах с графиней…»

Барон на некоторое время задумался. Король не лишен юмора. Можно описать несколько анекдотичных случаев, связанных с личностью Петра, но это займет слишком много времени, а посыльный, судя по всему, очень торопится, так что все это надо будет рассказать королю при встрече.

Подправив затупившееся перо небольшим острым ножом, барон вновь макнул его в чернильницу.

«…Уверен, если бы графиня пожелала стать русской царицей, то он, не мешкая, развелся бы со своей законной супругой Евдокией и заключил бы брак с ней. Ваше Величество, вам решать, нужен ли такой союз шведскому королевству».

Не его дело вникать в политические коллизии. Это прерогатива королей, а он всего лишь обыкновенный исполнитель. Барон хотел было даже зачеркнуть последнее предложение, но раздумал.

— «… Мне думается, что целесообразно приступать ко второй части операции. Графиня должна возвращаться в Швецию. Да хранит Вас Бог!»

Расписавшись, барон аккуратно свернул грамоту и, залив связанные концы сургучом, передал ее графу.

— Вот теперь все. Когда вы будете в Стокгольме?

Граф Нильсон взял письмо, спрятал его за камзол. Более надежного места отыскать было бы трудно. Если он и расстанется с грамотой, так только вместе с головой.

— Не буду задерживаться. Выезжаю немедля! Через неделю рассчитываю быть в Стокгольме. — Показав взглядом наверх, сдержанно заметил: — А там по-прежнему тихо.

— Должны же они когда-то спать, — буркнул барон.

Кивнув на прощание, посыльный вышел, и уже через несколько шагов его поглотила тьма. Некоторое время барон стоял у крыльца, вслушиваясь, как под ногами графа похрустывает гравий. За оградой послышалось ржание — конь почуял хозяина. Донеслось удаляющееся цоканье копыт. А скоро затихло и оно.

Глава 17 ЛУКАВЫЙ КАБАТЧИК

Уже третий час окольничий Оладушкин караулил хоромы немца Валлина. Казалось, комары слетелись со всех окрестностей и одолевали открытые участки тела с неуемной силой. Некоторым облегчением от наседавшего гнуса являлась ветка черемухи, которой окольничий без конца помахивал у самого лица. Однако скоро комары выработали беспроигрышную стратегию: сбившись в плотный рой, они брали численностью и неимоверным нахальством, а потому приходилось хлестать себя веткой от бессилия по щекам и спине, что, впрочем, помогало всегда.

Один из стрельцов, замеченных в заговоре, упомянул под пытками имя барона Валлина, признав, что к его двору частенько наведывалась Софья Алексеевна. Князь Ромодановский и раньше подозревал иноземца в шпионаже, а уж после того, как его приятель бунтарь Циклер подбивал на возмущение сограждан, приставил к дому барона соглядатаев.

Настораживающим фактом показалось и то, что к барону Христофору Валлину, прежде жившему замкнуто, неожиданно прибыла племянница из Швеции, которая вскоре запалила в сердце государя нешуточную страсть.

Столь активная жизнь барона не прошла мимо глаз всемогущего главы Преображенского приказа князя Федора Ромодановского, и он решил поставить к его дому пост и повелел докладывать ему лично о каждом госте.

Дом барона утопал в зелени. Сквозь могучие кроны лип едва проглядывал верхний этаж, освещенный свечами. Вот там-то и затаился Петр Алексеевич с очередной любавой.

Девка Луиза и впрямь была хороша: стройна, пригожа лицом, с высокой грудью, с пышными золотистыми волосами. Других государь и не признавал.

В том, что князь Ромодановский не ошибся, окольничий Оладушкин понял на четвертый час ожидания. В черной накидке и в такой же темной шляпе, слившись с домом, к крыльцу подошел высокий человек. На негромкий стук вышел сам хозяин дома и после короткого приветствия пригласил гостя в сени. Подкравшись к окну, окольничий увидел, как некоторое время они о чем-то оживленно разговаривали. Причем посетитель держался по-хозяйски, видимо, к уважению привык. Затем хозяин дома, устроившись за столом, принялся писать грамоту. Потому как он справлялся с работой, было понятно, что сочинение — дело для него обычное. Свернув послание в тугую трубку и залив сургучом, барон протянул гостю.

Дьяк едва успел отпрянуть от окна, когда дверь широко распахнулась, метнув на скошенную траву тусклый свет, и полуночный гость появился на крыльце. Кивнув на прощание барону, он скорым шагом заторопился к калитке.

Все! Теперь к князю Ромодановскому. Пусть рассудит…

* * *

Предстоящей поездке в Россию своего любимца графа Нильсона Матса Карл ХII придавал большое значение. Не остались незамеченными выезды короля в сторону российской границы и его союз с Оттоманской Портой. Оставалось предположить, что молодой король задумал очередную военную кампанию. Он уже заставил считаться с собой всю Европу, так что на его пути оставалась только Россия с ее бескрайними просторами.

Вот где может потешить свою душу завоеватель!

* * *

Из Стокгольма Россия представлялась графу Матсу Нильсону другой — полудикой страной с варварскими традициями, не ведавшей о доблестных рыцарях с их кодексом чести. Сами русские — поразительные недотепы, большие плуты и откровенные хитрецы, только о том и помышлявшие, как обмануть доверчивых заморских купцов. В этом они преуспели.

Карл прекрасно был осведомлен о каждом чихе своих соседей. Интересы русских почти никогда не выходят дальше собственных территорий. В то время как за шведским королем — могучий флот, одна из сильнейших армий в Европе, а также широкая агентурная сеть, которая держит под наблюдением малейшие изменения в армиях противника, особое внимание уделяя его экономическим возможностям.

По-настоящему единственная военная сила русских — стрельцы. Численность у них немалая — только под одной Москвой их было расквартировано около десяти тысяч. Но значительная их часть практически разучилась воевать и была привязана больше к собственным огородам, дарованным русским царем за службу, нежели к оружию. Практически все свободное время стрельцы проводят в кабаках, наращивая брюхо и растрачивая в вине последние боевые навыки.

Беспокойство вызывала и личная гвардия Петра, которую отчего-то он называл Потешным полком. Все высоченные, со статью, как и подобает гвардейцам. Своим присутствием они могли бы украсить любой европейский двор, но малая численность и отсутствие боевого опыта делали их совершенно беззубыми.

И все-таки у графа оставались некоторые сомнения. Настораживало упорство, с которым русские брались за всякое дело. Если они будут столь же настойчивы в сражениях, то способны преподнести Карлу немало неприятных сюрпризов.

* * *

Отпустив поводья, граф неспешна ехал по уснувшим московским улочкам. Город спал крепенько, невысокие дома погружеы в плотную темноту. Но на душе отчего-то было тревожно. Где-то на соседней улице громко переговаривалась стража, предостерегающе позвякивая оружием.

Добравшись до заставы, граф Нильсон решил подождать до утра. Самое благоразумное — отправляться в дорогу с рассветом. Ночью разбойники шалят немилосердно, а потому без церемоний вытрясут все карманы вместе с душой.

У кабака, находившегося на въезде в город, граф остановился. Громким стуком переполошил хозяина.

— Чего тебе? — невесело произнес тот, освещая полыхающим факелом гостя.

— Я хотел переночевать, — произнес граф, стараясь четко произносить каждое слово.

— Ну проходь, коли так, — смягчился хозяина. — Давай коня… За ворота заведу. Не ровен час… Хотя у нас-то особенно не побезобразничаешь. — Кивнув на стрельцов, расположившихся у костра, добавил: — Вон она, застава!

Протопали в просторную избу, пропахшую жженым воском и настоянным пивом. У небольших окон — три стола, за одним из которых сидели два стрельца. Утопив усы в глубоких кружках, они попивали пиво. Граф почувствовал, что очень устал и едва держится на ногах. Сейчас ему хотелось единственного — добраться до постели и плюхнуться на нее ничком, не раздеваясь.

— Может господарь вина желает? — угодливо спросил хозяин. — Оно у нас славное. Итальянское.

День был длинный. Проехав более двухсот верст, Матс Нильсон остановился только дважды: перед самой Москвой у графа Ангальта, служившего при дворе Петра капитаном, и уже в самой столице у барона Христофора Валлина. Возможно, он остался бы в Москве еще на несколько дней, благо к этому располагала благосклонность местных красавиц, но сведения, полученные от графа Ангальта, были настолько важны, что их следовало немедленно доставить королю. А из его слов выходило, что в ближайшее время царь намеревался отправить к курфюрсту Саксонии, непримиримому противнику Швеции, послов для мирового соглашения. Намечался двойственный союз, который со временем мог превратиться в откровенную коалицию. Направленную против Швеции.

Эту новость Карл XII должен услышать раньше, чем другие короли. Возможно, ему удастся воспрепятствовать зарождающемуся союзу.

— Вина, говоришь? Хорошо, — согласился граф, присаживаясь на стул. — А потом проводишь меня до постели.

— Это мы мигом! — обрадовался хозяин.

Уже через минуту он вышел с подносом в руках, на котором стояла высокая бутылка с красочной этикеткой на темно-зеленом стеклянном боку. Здесь же находился большой стакан. Ловко откупорив бутылку, хозяин уверенно налил вино в стакан до самых краев.

— Пожалте, господарь! Не вино, а мед!

Граф поднял со стола откупоренную пробку — понюхал. В ноздри ударил сладкий аромат, в котором отчетливо выделялся легкий запах дыма. Именно такой сорт вина он предпочитал всем остальным. Трактирщик угадал его желание. Правда, такое вино следовало подавать не на грязном подносе с темно-серыми пятнами, а в глубокой корзине с фруктами. И наливать его не до самых краев, плеская при этом на стол, как какое-нибудь дешевое пиво, а для начала лишь на самое донышко, чтобы клиент распробовал вкусовые качества.

Впрочем, у русских все обстоит как-то иначе. К этому пора бы уже давно привыкнуть.

— О, какой аромат! — вполне искренне восторгался граф, положив пробку на стол.

— Пейте, господарь! — настаивал кабатчик. — Крепкое! По башке так стучит, что не хуже нашего самогона. Я тут как-то три бутылки проглотил, так вповалку два дня отлеживался!

Граф снисходительно улыбнулся. Вот они, русские! Видно, такова их дикая натура. У них напрочь отсутствует культура пития. Будут хлестать алкоголь до тех самых пор, пока, наконец, не сползут под стол. Им бы надо знать, что такое вино не хлещут стаканами, как какую-то прошлогоднюю сивуху, а поглощают крохотными глотками, чтобы прочувствовать каждую каплю. И подают его в рюмках из тонкого звенящего хрусталя.

Подняв стакан, граф посмотрел на свет. Темно-вишневого цвета, как и полагается. Граф сделал первый глоток. Им неожиданно овладело глубокое чувство разочарования. Вино показалось вовсе не столь ароматным, как запах. В следующую секунду его сознание вдруг затуманилось, а стоявший напротив кабатчик превратился в темное пятно. Тело почему-то налилось необъяснимой тяжестью, рука, неожиданно ослабев, выпустила стакан. Веки, налившись свинцовым грузом, закрылись, скрыв и трактирщика, стоящего напротив, и стрельцов, попивающих в углу пиво.

Положив на стол поднос, трактирщик подозрительно всмотрелся в графа. Подвижными оставались только его усы, нервно подрагивающие при дыхании.

Отодвинув в сторону стаканы, подошли стрельцы.

— Ловко ты его, Михалыч. А он того, не отдаст богу душу? — засомневался один из них, тот, что был пониже, но в плечах широк. — А то попадет нам от боярина Ромодановского. Как-никак, королевский посланник.

Кабатчик лишь махнул рукой:

— Ты, Ворона, не боись! Отойдет, только голова наутро болеть будет.

По тому, с какой уверенностью говорил плутоватый кабатчик, было понятно, что случившееся является для него привычным делом. Еще неизвестно, чем он занимается, когда не служит Федору Юрьевичу…

— Дверь-то закрыта? — спросил окольничий Оладушкин.

— Заперта, — подтвердил хозяин. — Я ее щеколдой запер на всякий случай.

— А нас он не припомнит? — окольничий продолжал сомневаться, всматриваясь в молодое лицо посланника.

— Не припомнит. Все позабудет! Мы его на кровать перетащим. А вот там он и очнется.

— Так где же у него грамота-то? — нетерпеливо спросил Ворона.

Кабатчик уверенно расстегнул камзол графа. Пошарил широкой ладонью по груди.

— Ишь ты, куда припрятал! Под самый живот. Хе-хе-хе! Вовек бы не отыскали. С печатью… — Лицо кабатчика приняло задумчивое выражение, от чего на его широком челе наметилась еще одна волнистая морщина. — Придется потрудиться. Да она никак на иноземном писана… Ладно, разберемся. Не впервой! Отыщутся у нас грамотеи. А теперь взяли его, — подхватил кабатчик графа под руки, да поаккуратнее. Что тогда я ему скажу, когда он очухается? Вот так-то… А теперь давай на скамеечку.

Глава 18 КАК ШВЕД ПОЖИВАЕТ?

Ближе к вечеру у двора Преображенского приказа спешился молодой человек в немецком камзоле. Привязав пегую лошадь к столбу, он уверенно направился в приказную избу.

— Кто таков? — преградил дорогу немцу начальник стражи.

— К князю Ромодановскому, — отвечал прибывший, не испугавшись строгости обращенного к нему взгляда.

Капитан с интересом рассматривал гостя: сам в иноземную одежду обряжен, а лопочет как русский.

Но отступать не спешил, продолжал стоять на пути:

— По какому делу к Федору Юрьевичу?

— По государеву.

— Что за дело такое? Грамоту имеешь?

Помешкав малость, гость отважился:

— Видал? — выставил он вперед именной перстень на безымянном пальце.

Бомбардир рассмотрел именной перстень окольничего Романа Артемьевича Воронцова, пребывавшего на государевой службе в Швеции. Обернувшись к страже, бомбардир громко распорядился:

— Провести гостя к князю Федору Юрьевичу Ромодановскому да со всем почетом!

Иноземец в сопровождении расторопной стражи уверенным шагом прошел по коридорам Преображенского приказа. Похоже, бывать в приказе раньше доводилось. Остановившись перед справно срубленной дубовой дверью, вздохнул глубоко и вошел в комнату, едва постучавшись.

Приподняв тяжелую голову, князь Ромодановский недобро посмотрел на вошедшего: дескать, кто там государевой службе мешает? Но, разглядев в дверях нарочного, оттаял ликом.

— Господи, Обольянинов! — Поднявшись из-за стола, князь косолапо протопал до порога навстречу гостю, по-медвежьи тиснул его за плечи и вновь возрадовался. — Григорий Юрьевич!

— Он самый, князь.

— Какими судьбами? Надолго ли?

— Как сложится, Федор Юрьевич.

Усадив Обольянинова на свободный стул, князь вымолвил:

— Ну рассказывай, граф… Как там швед поживает?

* * *

Григорий Юрьевич Обольянинов происходил из небогатой, но старинной дворянской семьи. До десяти лет находился в доме у князя Василия Голицына в услужении. Он-то и обратил внимание на то, что отрок необычайно смышлен и имеет способности к чужеземным языкам. А когда Григорию исполнилось пятнадцать годков, так он вместе с двумя десятками таких же талантливых юношей был отправлен в Вену постигать науки.

Отучившись, Григорий Юрьевич возвращаться не торопился, а долгое время путешествовал по Европе; много занимался механикой и физикой, получив даже степень магистра в Берлинском университете; служил при дворе императора, а потом, устав от светской жизни, женился на девице из Саксонии, обретя вместе с большим приданым титул графа.

Последующие годы большую часть времени он проводил в родовом замке супруги, занимаясь сочинительством. А пять лет назад, вернувшись в Россию, изъявил желание работать в Посольском приказе.

Обладая аналитическим умом, Обольянинов в подробнейшем письме на имя государя расписал, как подобает усовершенствовать службу Посольского приказа, дабы от нее была большая польза для государя.

Петр Алексеевич, познакомившись с обстоятельным письмом, передал его князю Федору Юрьевичу для пущего ознакомления. Скоро Григорий Обольянинов был отправлен с посольской миссией в Стокгольм, где ему вменялось следить за всем, что делается в шведском государстве и обо всем, что увидит, присылать в приказ «тайной цифирью, дабы к разобранию была зело трудна».

* * *

— Все мутит, Федор Юрьевич, дурное замышляет. Думаю, что покоя нам не даст. Кажись, быть войне.

— Вот оно как, — не очень-то удивился князь Ромодановский. — А как там Воронцов Роман Артемьевич?

— Князь Воронцов шлет тебе поклон, Федор Юрьевич.

— Спасибо. И ему поклон, — не скрывая удовольствия, протянул стольник. — Когда же я его увижу? Скоро он в наши края?

— Увидишь, Федор Юрьевич, — проговорил граф. — А только пока никак нельзя. Шведы чего-то подозревают, затаился он малость. Но, окромя слов, он тебе грамотку передал.

Князь Ромодановский взял протянутый свиток. Оторвав печать, бросил себе под ноги. Развернув, принялся читать:

«Милостивый государь Федор Юрьевич! Кланяется тебе раб Божий князь Роман Артемьевич Воронцов. Письмо твое, отправленное второго числа июня месяца, я получил. Хочу сообщить тебе следующее. Из секрета здешнего шведского министра мне сообщено через друзей, что король усмотрел готовность русских войск к войне. В прошлом месяце по всей шведской земле берут рекрут. В Дании скупают мушкеты и льют пушки. Из разговора с одним из приближенных министра мне стало известно, что если шведский король надумает воевать, так пойдет он через Украину. На это имеется несколько причин: страна многолюдная и обильная, с большими кормами. Так что армия не будет испытывать недостатка в провианте. Во-вторых, король списался с украинскими атаманами, которые обещают привести его прямыми и безопасными дорогами до самой Москвы. Вместе с ними король рассчитывает пополнить свое воинство свободными людьми, которые хотели бы поживиться на войне…».

Оторвавшись от письма, Федор Юрьевич произнес:

— Ишь ты, сукины дети!

— Ты далее читай, князь, — с усмешкой поторопил посыльный.

Князь Ромодановский углубился в чтение:

«…В-третьих, Карл ХII списался с Ханом Крымским для союза против России. В-четвертых, шведский король хочет опереться на крамольников в русском государстве. Такая партия уже имеется. Карл рассчитывает, что перед вторжением они поднимут народный бунт, чтобы сместить государя и на престол посадить его старшую сестру Софью. Спрашивал ты, князь, о здоровьице моем, так я могу сообщить тебе, что у меня все складно. Вашими молитвами здоров, чего и вам желаю. А на том кланяюсь. Князь Воронцов. Да хранит вас Бог!».

Свернув письмо, князь Ромодановский призадумался. Было над чем поразмыслить.

Князь Воронцов возглавлял русскую посольскую службу в Швеции, насчитывающую трех дьяков да двух денщиков. При дворе Карла XII князь пребывал уже не один год и даже сумел полюбиться местной аристократии, ценившей его за острый ум и легкий характер. Казалось, князя ничего не интересует, кроме королевских балов и легкого адюльтера. В действительности за наигранным весельем Романа Артемьевича таился проницательным ум, от внимания которого не ускользала ни одна мелочь, происходящая в шведском королевстве.

Все донесения князя Воронцова были лаконичны и необычайно точны. Федор Юрьевич даже не мог припомнить, чтобы его опасения в дальнейшем не оправдались.

Вздохнув глубоко, Ромодановский спросил:

— Он с тобой говорил об этом?

— Обстоятельно, Федор Юрьевич, — отвечал посыльный.

Перевозя письмо в Россию, Обольянинов рисковал крепко. Окажись оно в руках шведской стороны, вряд ли им удалось бы повстречаться.

— Выходит, война?

— Получается так, Федор Юрьевич.

— Надо бы до государя довести.

— Доведу.

— А у самого-то как дела, Федор Юрьевич?

Князь Ромодановский вздохнул тяжко. Даже коли пожалуешься, так кто же поймет?

— У меня своих дел нет. Служу… государю. Что там о Петре Алексеевиче в Европах молвят?

— Разное, — уклончиво ответил князь.

Ромодановский насторожился.

— Известно, что разное. Только давай, говори без утайки.

— Как есть?

— Хотелось бы, князь.

— Говорят о том, что государь в потешных баталиях с молодых лет чучела рубил, а ныне свою руку над стрельцами утвердил.

Ромодановский аж крякнул:

— Вот оно как! Такое государю не поведаешь, но и забывать об этом не следует. Да не тяни ты, князь, — поторопил Ромодановский. — Что еще говорят?

— Многие и вовсе сомневаются, а взаправду ли Петр Алексеевич царь?

— Как так?! — изумился Федор Юрьевич.

— Говорят о том, что он немилосердно людей бьет своими руками, что для настоящего государя недостойно.

— Ишь ты! Им бы таких смутьянов, как в России, тогда бы по-другому заговорили. Ты вот что, князь. Эти богохульные разговоры о государе пресекай! А ежели царь наш и опутан мятежным духом, то такого нам господь послал, а значит, нужно терпеть. Говорить так могут только изменники!

Вздохнув, Обольянинов произнес:

— Делаю все возможное, князь, а только на каждый роток не накинешь платок.

— А что на шведском дворе изрекают?

— Говорят, что государь с Анной Монс расстался.

Боярин всплеснул руками:

— Ишь ты! И это им известно. А им то что за дело?

— А еще говорят, что у государя появилась новая любава. Будто бы он в ней души не чает. Верно?

Широкое чело боярина резанула глубокая морщина, добавив мудрости. Нерадивые подданные из кого угодно Сократа сделают!

— Кхе… Кхе… Это у государя надо спросить, — на мгновение лицо Ромодановского озарила плутоватая улыбка. — Хотя Петр Алексеевич никогда в монахах не хаживал. Пусть так и будет… Послушай, Григорий Юрьевич, уж больно ты на иноземца похож, даже не только платьем, но и ликом.

Широкая грудная клетка Обольянинова поднялась от глубоко вздоха, да и замерла:

— Приходится соответствовать. Знаешь, я даже мыслить по-иноземному начинаю. Иногда думаю, а не сорвать ли все эти тряпки да не податься ли к дому!

— Придется послужить, — серьезно наказал князь. — Рано еще облачение сбрасывать. Как там гетман Мазепа? Ох, не нравится он мне, — покачал головой Федор Юрьевич. — Наверняка что-то лихое задумал. Попади он к нам в Преображенский приказ, так мои молодцы душу из него бы наизнанку вывернули.

— Верно опасаешься, князь. Плут он большой, об этом и в Европе известно!

— Только непонятно, за что его Петр Алексеевич привечает. Казачество его не любит. Называют «ляхом».

— Да как же иначе-то, если он состоял при дворе польского короля! Ведомо мне, что он ведет тайные переговоры со шведами и Августом. Хочет их склонить на войну с Россией. Обещал о переходе Украины под власть Речи Посполитой.

— Вот только не все это Петру Алексеевичу скажешь. Доверчив он, право, как дите малое. И больше всего доверяет этому изменнику Ивашке Мазепе! Я тут как-то доложил ему о кознях Мазепы, но он мне не поверил, просил назвать людей, что донос на гетмана написали, — в словах Ромодановского прозвучала откровенная обида, а на выпуклом лбу выступили капельки пота. — Так я по своему скудоумию и назвал их. А он возьми и отправь мое письмецо к Мазепе. А тот, не долго думая, и казнил их, как изменников! Горько вспоминать… Погибшие не Мазепе служили, а интересам России, даже жалованья не просили. Так что теперь не знаю, на кого и опираться.

— Есть такие люди, Федор Юрьевич, — заверил с жаром Обольянинов; достав из кармана листок, протянул его князю Ромодановскому. — Запомни их. Писать они будут тебе в приказ, а не государю. А уж ты сам делай выводы. Только о них, кроме тебя, никто ведать не должен. Если о них узнает Мазепа, так непременно казнит. Один из них — глава охотного полка, личной гвардии гетмана, двое других — старшины. Еще трое из городского казачества. Вот уж кто гетмана ненавидит! Так что спуску они ему не дадут! А уж ты их не обижай. Если Карл надумает на Россию через Украину пойти, так они попортят ему кровушки!

Федор Юрьевич взял клочок бумаги, слегка потрепанный по краям. Широкое лицо боярина расплылось в улыбке.

— Не беспокойся, Григорий Юрьевич, буду их беречь пуще своего глаза, — заверил боярин. — Тебя-то никто не видел, мало ли? Мои-то молодцы в Преображенском приказе народ верный, но ведь иные могут быть.

Обольянинов довольно хмыкнул:

— Меня под этим нарядом не всякий узнает. Тут боярина Салтыкова повстречал на подворье, так он меня за немца принял. А ведь нос к носу столкнулись, вот так-то! Пойду я, князь, — поднялся Григорий, — дел много. А то ведь и вправду кто-нибудь признать может. Ты меня не провожай, так-то оно вернее будет. Чего же внимание привлекать?

Глава 19 РУССКОМУ ЦАРЮ ПРИДЕТСЯ НЕСЛАДКО

Первого своего медведя шведский король Карл ХII убил в неполные пятнадцать лет. К восемнадцати годам его бесстрашие уже перешагнуло все ведомые граница, и на свете не существовало ценностей, перед которыми он склонил бы свою красивую и надменную голову.

Карл был рожден для войны. Точнее, он был ее живым воплощением, сумев вобрать в себе все самое достойное, что было накоплено и преумножено славными предками — бесстрашными викингами и доблестными рыцарями.

Но, в отличие от древних рубак, что существовали лишь удалой бранью, рождаясь в латах и умирая с мечом в руках, Карл имел незаурядный талант стратега, уделяя агентурной разведке столько же времени и сил, сколько построению первоклассного флота. Порой он знал о сопредельных землях королевства куда больше, чем их подлинные хозяева, и никогда не начинал военную кампанию, не просчитав каждый выстрел.

Всю Европу лихорадило только при одном упоминании его имени. Обнажив саблю и не ведая страха, Карл переходил с победой из одного города в другой, неустанно наращивая территорию Швеции.

Впереди была Россия — еще один медведь, которого предстояло поднять на рогатину…

* * *

Шведский король возвышался на огромном троне, обхватив мускулистыми руками подлокотники. В его внешности не наблюдалось ничего, что могло бы свидетельствовать о королевском статусе. Карл ХII предпочитал носить кафтан голубого цвета с медными пуговицами. В одеянии — никаких излишеств. Полы полукафтана отвернуты, крепкие мускулистые ноги скрывали потертые кожаные штаны. На шее — черный креповый шарф. На безымянном пальце правой руки — золотой перстень с огромным красным рубином, пожалуй, единственная деталь, свидетельствовавшая о монаршем величии.

Склонившись в почтительном поклоне, военный министр взирал именно на сей камень, собравший лучи от всех свечей.

— Меня очень интересует князь Ромодановский. Насколько мне известно по заверениям агентов, он имеет очень большое влияние на русского царя, порой тот даже называет его «цезарем»!

— Именно так, ваше величество, — с готовностью отвечал Йонссон Грип. — Князь Ромодановский является главой Преображенского министерства.

— Что это за министерство?

Министр распрямился — самое время, чтобы посмотреть прямо в лицо королю. Внешне ничто не свидетельствовало о его незаурядном уме и сильной воле. Графа встретил едва ли не кроткий взгляд.

Военному министру положено знать все. В обширном досье помещались сведения о сотнях агентов.

— В его обязанности входит наказание инакомыслящих. Это министерство было создано в Преображенском селе, резиденции русского царя. Поначалу все министерство располагалось лишь в одной избе, занималось недовольными. Но в настоящее время оно значительно расширилось и превратилось в одно из важнейших учреждений России. Князь Федор Ромодановский имеет внутренних агентов, которые выявляют разного рода смутьянов. У нас есть основания подозревать, что у них налажена и внешняя разведка.

— Откуда такие основания? — насторожился Карл XII. Он никогда не мог бы подумать, что русские так далеко продвинулись в искусстве войны.

— Несколько лет назад царь Петр отправил два десятка дворян на учебу в Польшу и Саксонию. Так вот, разъезжая по Европе, они очень усиленно интересовались фортификационными сооружениями. Думается, что они будут главными нашими противниками в предстоящей войне.

— Не исключено, что некоторые из них остались в Европе и продолжают вести разведку.

— Мы знаем обо всех этих случаях. И никого из них не оставляем без наблюдения. Почти…

— Мне бы не хотелось, чтобы во время боевых действий за моей спиной оставались соглядатаи. Всех заподозренных в шпионаже следует допрашивать самым тщательным образом, — напомнил король. Голос его был негромким, впрочем, как всегда. И только интонации убеждали в том, что он уделяет этому вопросу первостепенное значение. — В данном вопросе лучше проявить большую бдительность, чем не досмотреть. Вы согласны со мной, граф?

Голова министра слегка наклонилась. В этот самый момент пальцы короля сцепились в крепкий замок. Широкие грани рубина, вобрав в себя свет, сверкнули ярким оком.

— Да, ваше величество, мы так и поступаем. Мы стараемся выявить даже сочувствующих русскому царю. А таких оказалось немало.

— Как обстоят дела с графиней Луизой?

Все тот же холодный взгляд — Карл научился скрывать свои чувства.

— Она всецело оправдала наши ожидания, ваше величество, — быстро заговорил Йонссон Грип. — Русский царь увлекся ей всерьез. Насколько мне известно, до недавнего времени у Петра было до восьми любовниц одновременно. Сейчас он забросил их всех и полностью переключился на графиню.

Лицо короля застыло, напомнив античное изваяние. Но в следующую секунду оно размякло, и губы короля разодрала какая-то бесшабашная и плутоватая улыбка (ему было, что вспомнить).

— Узнаю графиню. Она способна влюбить в себя даже Люцифера. Что вы намерены делать дальше?

— Операция вступает во вторую стадию. Нужно будет отозвать ее в Европу. Например, в Голландию. Именно там мы сможем устранить Петра. Мы сумеем выполнить и другую задачу — рассорить Россию с Голландией, тем самым лишив ее возможного союзника на случай войны с нами.

— Приступайте, — дал свое согласие король и, быстро поднявшись, вышел из зала.

Министр распрямился только тогда, когда за королем захлопнулась дверь. Порывистый, быстрый Карл продолжал оставаться загадкой для всех подданных. Самое удивительное было в том, что он торопился проехаться на жеребце, которого в любое время суток держали для него конюхи.

Министр подошел к окну. Накрапывал дождь, который скоро перерастет в самый настоящий ливень. Но капризы природы Карл воспринимал всего как досадные мелочи.

Король порывистой походкой пересек двор, что-то сказал слуге, придерживающему коня, и одним махом вскочил в седло. Не дожидаясь сопровождения, он умчался в лес, где будет скакать до тех самых пор, пока не истомит коня.

На башне зазвучали трубы, сигнализируя, что король выезжает из замка. Решетка приподнялась, и Карл, едва не разрывая воротник камзола о заточенные прутья, выскочил за ворота.

Губы министра растянулись в довольной улыбке — русскому царю придется несладко.

Глава 20 ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ЛЮБОВНИК

Луиза сладко потянулась. Право, русский царь — невероятный любовник. Когда на него накатывала страсть, он готов был утолить ее в самом неподходящем месте, даже не взирая на присутствующих. Дважды ей пришлось отражать его атаки, когда они оказывались в охотничьем доме, переполненном боярами. В третий раз Луиза невольно сдалась его настойчивому натиску в гостиной комнате, и единственное, что сделал Петр, так это прикрыл за собой дверь, отделившись от толкавшихся в соседней комнате гостей. Когда адюльтер был совершен, Луиза находилась в ужасе от того, что окна дома оказались распахнуты настежь, и каждый случайный прохожий мог полюбоваться любовными утехами русского царя.

Просыпался Петр рано. Скинув покрывало, мгновенно облачался в камзол и тотчас исчезал, хлопнув дверью.

Оставалось только удивляться, откуда у Питера столько темперамента. Прошедшей ночью он овладевал ею несколько раз, истомив Луизу. Казалось, что он и сам будет восстанавливаться целый день, до следующего вечера, однако с рассветом Петр уже по своему обыкновению был на ногах.

А все-таки Питер невероятно хорош! Ей будет очень не хватать его грубоватых ласк. В них что-то есть. Каждый адюльтер он проводил так, как если бы брал ее силой.

Луиза вдруг поймала себя на том, что ей совершенно не хотелось покидать Россию. Теперь она прочно заняла в душе Петра место и более не желала делить его ни с кем. Если события будут развиваться столь стремительно, так она может стать русской царицей. У Петра имеется пристрастие к порочным женщинам, и это обстоятельство следует использовать. А она будет не самой худшей из его любовниц.

Откинув покрывало, Луиза надела платье. Подошла к зеркалу. Хороша! Лицо выглядело свежим, — длительный сон пошел на пользу.

В дверь раздался негромкий стук.

Боже, опять этот несносный барон! Стоило ей только однажды проявить слабость и уступить его притязаниям, как он принялся домогаться ее едва ли не каждый день.

«Не пристало будущей русской государыне связываться с лакеями!» — подбородок невольно вскинулся вверх.

Бросив гребень на комод, Луиза решительно распахнула дверь. Следует поставить барона на место! К своему немалому изумлению она увидела, что барон стоял у порога в наглухо застегнутом сюртуке, походных сапогах, а в руке у него была грамота.

Луиза невольно сглотнула горький ком. Худшие опасения оправдывались. Она молча взяла бумагу, прекрасно осознавая, что в ней должно быть написано.

— Мне очень жаль, графиня. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, но мы выезжаем немедленно.

Следовало не сдаваться просто так, а предпринять хотя бы слабую попытку остаться.

— Наши отношения с Питером очень быстро укрепляются. Уверена, что через месяц-другой я смогу склонить его к женитьбе.

Барон отрицательно покачал головой.

— Уже все давно решено, графиня.

У нее не оставалось даже малейшего шанса.

— Кем же?

— Такова воля короля!

Луиза закусив губу, отвернулась. Оставалось подчиниться…

Сжалившись над ней, барон продолжал:

— А потом это не тот случай, графиня. Вы не достаточно хорошо знаете Питера. Вряд ли вам удастся женить его на себе. — Помолчав, добавил: — Впрочем, мы не исключали этого варианта. Одна беда, у вас не получится повлиять на него. Значит, будем реализовать первоначальный план. Единственное условие — Швеция должна остаться вне подозрений! Графиня, вы блестяще справились со своей задачей… А теперь давайте собирайтесь. Кони уже запряжены, и не забудьте оставить Питеру записку, что вы вынуждены уехать в Ригу по неотложному делу.

Графиня сглотнула подступивший ком.

— Питер будет убит в Риге?

Барон улыбнулся:

— А вы и вправду в него немного влюблены… Но уверяю вас, это будет не Рига! Для Швеции это стало бы непростительной политической ошибкой. В этом случае начнется война, а мы еще не готовы к войне с Россией. А потом, как на нас посмотрят в Европе, если русского царя убьют на территории шведского королевства? Вы подумали об этом?

— Понимаю.

— После Риги вам предстоит отправиться в Голландию. Но это уже детали… Не хочу загромождать вашу красивую головку такими незначительными подробностями.

— Я согласна. Но Питер нагонит нас тотчас, как прочитает мою записку.

Барон улыбнулся:

— Женщины так самоуверены! Вам не стоит беспокоиться по этому поводу, графиня. Сейчас его нет в Москве.

— Где же он?

— Отправился в Воронеж. Там идет постройка судов. Кажется, царь хочет преподать урок турецкому султану. В Москве он объявится только через дней десять. В крайнем случае, через неделю. Надеюсь, что к этому времени вы будете уже подъезжать к шведской границе.

Длинные ресницы негодующе вспорхнули:

— Вы хотите, чтобы до Швеции я добиралась в одиночестве?

— Не переживайте, графиня. Вас никто не собирается бросать. Вы слишком дороги королю… Я вас выведу из города, где вас будет ждать карета и десять всадников, которые довезут вас до самой границы. Мне же нужно остаться в Москве. Правда, на короткое время… Этого требуют интересы Швеции.

— Я вас поняла, барон, — отвернувшись, произнесла графиня Корф. Кто бы мог подумать, что ей так тяжело будет покидать Россию. — А теперь позвольте мне переодеться.

* * *

Окружив дворец князя Голицына, потешные полки простояли два дня кряду. Скучновато стоялось молодцам, а потому, развлекаясь, они выкрикивали в окна обидные ругательства и вызывали на кулачные бои стрельцов. Однако воеводы, зная горячий нрав молодцов, сдерживали их, как могли. Вместе со всеми в обозе располагался Петр и от нечего делать пил бургундское вино, заедая его добрыми ломтями баранины.

Вместе с Голицыным взаперти во дворце находилась и Софья. Петр Алексеевич видел ее всего лишь дважды: первый раз, слегка распахнув занавески, она всматривалась из комнаты в сад, совершенно не подозревая о том, что из-за ветвистой яблоньки на нее посматривал братец Петр Алексеевич.

Второй раз Петр увидел ее в том же самом окне, когда солдаты, балуясь, стреляли в соломенное чучело, обряженное под князя Василия Голицына. На лице Софьи Алексеевны застыл ужас, ведь мушкеты могли быть направлены и в ее окна.

Пообещав рассчитаться с непокорными полками, Петр Алексеевич отбыл в Москву. Там его ждало глубокое разочарование. Вместо Луизы он нашел оставленную на столе записку, в которой графиня клялась ему в вечной преданности, но просила не гневаться за то, что вынуждена немедленно отбыть в Ригу.

Государь невольно застонал. К своему немалому удивлению, Петр Алексеевич сделал для себя неожиданное открытие — эта женщина в его жизни значила значительно больше, чем он предполагал поначалу.

Одному эту задачу не решить. Помаявшись немного, он повелел денщику призвать Федора Юрьевича Ромодановского.

Боярин явился немедленно. Вздохнул разок, да так, что безмерная утроба, колыхнувшись, пришла в движение, и проговорил рокочущим басом:

— А что тут поделаешь, Петр Алексеевич? Значит, так и должно было случиться.

— Кто же думал, что она так скоро уедет? — убито произнес государь, качая головой. — Сам что ты мне посоветуешь? Небось, уже границу пересекла. Таможенникам не скажешь. Не успеть!

— Верно, государь, — согласился Федор Юрьевич. — Не успеть. А потому вот что я хочу тебе сказать. Ехать нужно следом, государь. А там, как господь рассудит. Вот только крепко надо подумать, кого на царствие оставишь, уж больно время нынче неспокойное.

— Ты и останешься, Федор Юрьевич, — порешил Петр. — Кроме тебя никому веры более нет.

— Спасибо, Петр Алексеевич, — расчувствовался боярин. — Я не посрамлю.

* * *

Прочитав послание от Мазепы, саксонский курфюрст небрежно бросил его на стол.

Неожиданное письмо Гетмана озадачило его всерьез. Мазепа клялся в вечной дружбе со Швецией и уверял в том, что союз с русским царем, несмотря на данную им присягу, ни что иное как политическая игра. Гетман предлагал собственную помощь в борьбе за польский престол.

Курфюрст улыбнулся. Ему достаточно было переслать это письмо русскому царю, как тот, не раздумывая, распнет неверного на дыбе. Вот только будет ли от этого польза? Следовало подумать, как грамотнее использовать послание.

Почти два года он не мог взойти на опустевший польский престол. На подкуп сейма он потратил половину своего состояния, но от шляхтичей не получил ничего, кроме обещаний.

Надо быть реалистом — Мазепа не та фигура, которая может предоставить ему желанный трон, лучше присмотреться к русскому царю Петру.

Три дня назад от своего агента в России курфюрст получил донесение, в котором сообщалось, что, по указанию Петра, на Урале принялись строить доменные печи и пушечные литейные цеха. А в городе Невьянске уже заложили первый металлургический завод. Через каких-нибудь два года в России будет произведен первый чугун. Все это заставит Европу считаться с новой силой российской державы. Так что царь будет ему весьма полезен в получении польской короны. Нужно только его заинтересовать.

Например, предложить союз против Турции.

Царю Петру везло. У него был сильный небесный покровитель. Первые годы правления страну истощала война с Турцией. И вот стараниями русских послов с Османской империей заключен мир, который развязывал царю руки и позволял всецело сосредоточиться на подготовке к войне со шведами.

А это означало одно — на европейском поле появился весьма серьезный игрок.

Бездетный испанский король Карл II находился при смерти, а Франция, Голландия и Австрия уже заключили между собой договор о дележе его обширной империи. Если привлечь на свою сторону русского царя, то он может громогласно заявить о собственных претензиях.

На какое-то время письмо озадачило курфюрста всерьез. Призвав к себе советника по России — Марка Виниуса, он решил выслушать его мнение.

Марк Виниус три года под видом голландского купца проживал в Москве и неплохо знал местную знать.

Во всяком случае, его совет будет нелишним.

— Тебе ведь приходилось встречаться с Петром?

— Неоднократно, — не без гордости отвечал советник.

— Что это за человек?

Задумавшись на секунду, Марк Виниус уверенно продолжал:

— Русскому царю следовало бы родиться боцманом и всю жизнь проплавать на каком-нибудь голландском корабле. Лучшие его друзья — в основном люди из низшего сословия — конюхи, солдаты, денщики, мелкие дворяне, которых он балует, одаривает милостями, наградами и прощает очень многое.

— Вот как. Презабавно!

— У низшего сословия он взял все самое отвратительное: он невоспитан, груб. Может отдубасить палкой кого-нибудь из ближнего окружения, что совершенно недопустимо для государя. Но он чрезвычайно активен и сейчас ищет повсюду союзников для войны с Турцией. Не исключаю, что будет сговариваться с Пруссией.

— У него большая армия?

— Об этом сложно судить. Потому что его стрельцы рассредоточены по отдельным гарнизонам. Но как мне представляется, в Москве их около десяти тысяч.

— А русский царь может мне помочь заполучить польскую корону? — задал курфюрст вопрос, интересовавший его более всего.

Марк Виниус на минуту задумался, осознавая, что от его ответа будет зависеть не только придворная карьера, но, возможно, и сама жизнь.

— Царь Петр очень привязчив. Благосклонен к слугам, которые его боготворят. Но в тоже время очень требователен к своему ближайшему окружению. Петр доверчив, и эту его черту можно использовать. Можно его убедить в том, что он нашел в лице вашего величества ярого сторонника в борьбе со шведами. Тогда он будет всячески ратовать за присоединение к вашей короне Польского королевства.

— Хм… Я обдумаю это предложение. Где сейчас находится царь Петр?

— По нашим данным, он уже покинул Москву и направляется со своим посольством в Европу.

— Вот как? — курфюрст не скрыл своего изумления. — Что же он намерен делать в Европе?

Не далее как сегодняшним утром советник получил корреспонденцию и знал все совершенно точно.

— Он отправляется в Ригу…

Курфюрст хмыкнул:

— Уж не собирается ли с Карлом ХII организовать военный союз?

— Дело совсем в другом. По нашим данным, в Москве он влюбился в иностранку, которая проживала в Москве, и он отправился в Ригу на ее поиски.

Брови курфюрста изумленно взметнулись:

— Вот как! Ничего подобного от русского царя я не ожидал. Я его представлял несколько другим. Мне бы хотелось с ним познакомиться и узнать, чем же закончится эта романтическая любовная история. Вот что, отправьте к нему моих послов и сообщите, что я желаю его видеть в своем дворце.

ЧАСТЬ II ТАЙНАЯ МИССИЯ

Глава 21 ПЫТОШНАЯ ИЗБА

Здание Преображенского приказа было выстроено на самом берегу Яузы. Громадное, каменное, оно невольно притягивало взгляды. Подле дверей, явно изнывая от скуки, стояли два солдата и невесело посматривали по сторонам.

Еще дюжина солдат вышагивала вдоль фасада здания. Все степенные, с бородами, мужики при хозяйстве. Иных тут не бывает. Единственная забава — посматривать на девок, что идут по воду с коромыслами на плечах. Нагнулась баба за водицей, а детине в радость. Поскребут скрюченной пятерней подбородки и далее себе топают до нового представления.

На задворках Преображенского приказа, затерявшись среди огородов, было вырыто восемь ям, перекрытых металлическими прутьями. В каждой из них томилось с десяток сидельцев. Не бог весть какое развлечение, но время скоротать в карауле помогает. Прошелся разок вдоль решеток, отер о металлические прутья налипший к подошвам сор, а там и смена подошла.

В подвале Преображенского приказа помещался застенок. Здесь на земляном полу среди смрада дожидались своей участи узники, не обращая внимания на снег, что щедро сыпал через узенькое зарешеченное оконце в тесную темницу.

Опившись медовухи, в своих покоях похрапывал князь Федор Юрьевич Ромодановский, глава Преображенского приказа. Настоящая служба начнется опосля, когда князь пожелает опохмелиться. Гаркнет своим зычным голосом, подзывая расторопного денщика, а когда тот, разбивая лоб, предстанет пред княжескими очами, захочет отведать кувшин рассола. И будет пить до тех самых пор, пока не утешит свою ненасытную утробу. Икнет громко, сладенько потянется на морозце и начнет с крыльца бранить недорослей за нерадивую службу.

Вот тут лучше на глаза не появляться. За дерзость можно и батоги схлопотать.

В одну из ям была посажена красивая девка лет семнадцати. Поговаривали, что она убила ненавистного мужа. В свое оправдание сказала, что муж колотил ее смертным боем, вот и не выдержала.

Объяснение было слабым. На то ты и жена, чтобы мужнины побои терпеть. Девка сидела на старой соломе, превратившейся от грязи в вонючую массу. Пройдет какой-то месяц, и земляная яма перемелет ее девичью красу, превратив в кровоточащий гнойник. А сейчас со своего угла она наблюдала за недорослями своими большущими, травянистого цвета глазами.

Девка надеялась на чудо (хотя откуда ему тут взяться?). Вчера вечером из мужской обители приходил старец, который попытался вырвать у девки раскаяние. Но девица оказалась на удивление упрямой. Смахнув узенькой ладошкой с ясных глаз горькую слезу, она вдруг заявила о том, что не жалеет о свершенном, и что на все воля божья. Вздохнул горько столетний инок, попечалился малость о погибшей душе и потопал в тихую обитель вымаливать за девицу прощение.

В другой яме сидели два мужика, порезавшие спьяну на базаре заезжих купцов. Тоже незавидная участь — порвут ноздри да сошлют на каторгу добывать руду. Но хуже всего тем, кто находится в глубоких ямах, куда не заглядывает даже свет. То политические, недовольные нынешним житием. У них нет даже соломы, а потому они лежат вповалку в жидкой кашице, состоявшей из непросыхающей грязи и фекалий. Вода стоит от пола на вершок и не желает уходить даже в сухую погоду.

В темницах мерли помногу. Но на их место тотчас отыскивались другие, такие же обездоленные. Мертвяков свозили на дальний погост, столь же заброшенный и унылый, какой была прошедшая жизнь колодников. Поскидывают в огромную яму одну на всех, а по первой оттепели засыплют комковатым глиноземом. Покадит пьяненький дьякон для порядка над холмом сладковатым ладаном, а на том и службе конец.

Приближалась обедня. Забил колокол, размеренно и лениво, ненавязчиво напоминая о том, что день переломился. Вторая половина потечет бойчее, а потому с делами следовало поторопиться. На какой-то миг колокольный звон перекрыл чей-то крик. То орал крестьянин, разорванный на дыбе. А потом разом умолк, как будто бы помер. А звонарный говорун, не заметив страдания, продолжал свою невеселую песнь, так же размеренно и басовито.

Преображенский приказ, стоявший на самой дороге, старались обходить стороной, как место злобное и нечестивое. А монашенки из ближайшего монастыря, пряча лица в черные платки, украдкой поплевывали в сторону, как если бы взаправду повстречали дьявола.

Шел липкий снег. Мохнатый и неприятный. Падая на раскисшую грязь, он мгновенно умирал. Поежившись, молодой русобородый стрелец поправил бердыш, висевший на спине, и обратился к своему напарнику, рябому мужику лет тридцати:

— Говорят, царь в посольство собирается. К Кремлю с тыщу саней приволокли, по всем селам собирали. — Глаза молодого блеснули озороватым огоньком: — А как ты думаешь, Степаныч, царь возьмет нас в посольство?

К заданному вопросу дядька отнесся неожиданно серьезно. Полные капризные губы сложились в пухлый бутон, после чего он отвечал важно, стряхнув рукавицей снег, налипший на меховой воротник:

— А как же без нас? Мы же хвардия!

Близ Преображенской стрелецкой слободы на высоком берегу Яузы к небу взметнулась потешная деревянная крепость с крепкими башнями. Вокруг крепости была возведена высокая двойная стена. Пустоту между стенами заполнял щебень и гравий. Внизу вырыт нешуточный ров, через который перекинут подъемный мост. А вот над воротами возвышалась бочковидная башня, а на самом верху встроены часы. У крепости несли службу солдаты Преображенского полка, отпугивая всякого неосторожного прохожего громкими окриками.

Прежде у крепости разворачивались нешуточные баталии, где Петр был рядовым рубакой и главнокомандующим одновременно. Но в последний год к ребячьим затеям повзрослевший царь охладел и наведывался в потешную крепость только спьяну. Однако караул не убрал, и солдаты сторожили потешные строения так же строго, как если бы то были царевы покои.

— Гляди-ка, царь! — кивнул русобородый вояка в сторону потешной крепости.

На стене, распрямившись во весь свой многоаршинный рост, возвышался царь Петр. Мартовский ветер нещадно трепал полы его кафтана, но он, не замечая неудобств, подставил босую голову встречному ветру. Рядом, чуть согнавшись, спасаясь от разыгравшейся стихии, неловко топтался Алексашка Меншиков.

Взобрался Петр Алексеевич на башню, крикнул что-то замешкавшемуся Меншикову и сгинул в глубине постройки.

— Неужто царь опять баталию надумал? — предположил русобородый.

— То вряд ли! Сани наготове стоят. Вот как распутицу морозцем стянет, так и покатят в Европу.

На крыльцо приказа выскочил Егорка, денщик Федора Ромодановского. Шибанула громко за спиной дверь, заставив вздрогнуть рыжеватого гарнизонного кота, а малый, напрягая глотку, заорал во все горло:

— Никола, бесов сын! Тебя князь Федор Юрьевич требует!

— Иду! — отозвался русобородый и, прижимая к голове слетавшую шапку, заторопился в приказ.

Потоптавшись перед дубовой дверью и перекрестившись для храбрости, Николай вошел в покои князя.

Князь Федор Юрьевич Ромодановский сидел за массивным дубовым столом, на котором стоял кувшин с брагой. Тучный, с большими отвислыми щеками, опухший от беспробудного пьянства, он кривовато, прищурив глаза, посмотрел на вошедшего Николая, робко мявшего картуз.

— Брагу хочешь? — почти по-приятельски предложил глава приказа.

— Дак, эдак, того я… На службе… Не положено, — сглотнул набежавшую слюну Николай.

Князь вздохнул:

— И я на службе… Ну смотри, второй раз предлагать не стану.

Подняв кувшин, он приложился к самому краю губами и принялся пить большими глотками, насыщая бездонную утробу.

— Уф! — блеснула в глазах шальная радость. Поставив наполовину опорожненный кувшин, Ромодановский уважительно произнес: — Крепка! Умет Марфа настаивать. Настоящая мастерица. Без пьяного зелья божий свет не в радость. А ты молодец! Не стал государеву службу на брагу разменивать. Так чего ты пришел-то?

— Так вы же сами меня позвали, Федор Юрьевич, — невесело залепетал Николай.

— Хм… Ты мне вот что скажи. В прошлом месяце ты был в услужении у немца Христофора Валлина?

— Был, Федор Юрьевич.

— Что за служба?

— Служба-то не бог весть какая. То дровишек ему запасти, а то на базар за провиантом сбегать.

— Понравилось, поди! Девки-то у него гладенькие и чистенькие служат, не в пример нашим.

Николай насупился:

— Я с Марфой помолвлен.

Брага сделала свое дело. Федор Юрьевич пребывал в благодушном настроении, мог и пошутить. Погрозив пальцем, добавил:

— Знаю я вас, молодцев, только о том и думаете, чтобы девицу на сеновале завалить. Так что ты скажешь о немчине-то?

Взгляд у князя Ромодановского был острый, прожигающий. Будто бы не глядел, а заточенной пикой в грудине ковырялся. Таким глазам не соврать, разом углядит всю напраслину, а то, что укрыл, так заплечных дел мастера на дыбе вытянут.

Кашлянул Николай в кулак для пущей солидности и отвечал степенно:

— Обходительный Немчина. Давеча вот полтину пожаловал на шапку, а то моя совсем ободралась.

Князь Ромодановский неожиданно насупился:

— Ободралась, говоришь? А только харей не нужно щелкать и царево добро пристало беречь. Теперь царь-батюшка сполна довольствие выплачивает. Ты мне вот что скажи: кто-нибудь к нему хаживает?

— Хаживают, князь, — легко согласился Николай. — Давеча вот его сосед заходил. Хозяин ковш наливки выдул. Вот только слаб оказался немец. Как качнуло его на крыльце, так он едва не расшибся. Не подхвати его приказчик под руку, так до сих пор и ходил бы с разбитой мордой.

— Ну не дурья ли голова! Я тебе говорю о том, не хулили ли они государя? Не говорили ли дурных слов? Ты, чай, на стреме у ворот стоял?

— Кхм… Коли и говорили, так разве чего поймешь! — пожал плечами отрок. — Тарабарщина одна. На то он и немчина!

— Ладно, ступай, — великодушно разрешил Федор Юрьевич. — Если что крамольное услышишь, так тотчас дашь знать.

Николай даже не попытался скрыть облегчения. Губы разошлись в располагающей улыбке:

— Как что услышу, так обязательно сообщу, князь!

Тело у князя Ромодановского было коротким, необъятной толщины. Голова крупная, как жбан, а глаза смотрели пытливо, со смыслом. От такого взора не укроешь ни одну потаенную мысль. Ухватившись толстыми пальцами за крупный нос, Федор Юрьевич смачно высморкался на дощатый пол и одним махом допил теплую брагу.

Настроение у князя Ромодановского неожиданно поменялось:

— Ну, чего лыбишься, как Петрушка на базаре? А ну пошел с глаз долой!

Прижал Николаша к груди малахай и расторопно попятился к выходу.

— Егорка! — громко крикнул князь. А когда на его окрик расторопно примчался слуга, лениво укорил: — Где тебя черти носят?! Пьяного зелья подлей, а то усохну от жажды.

Распрямив согнутую в почтении стать, слуга заторопился к выходу.

Быть во хмелю для Федора Юрьевича было естественным состоянием, а потому денщик, — проворный малый из крепостных, держал в приказе бочку браги, которую дородный князь, отдыхая от государственных дел, поглощал большущими ковшами.

Дверь открылась, и в комнату просунулась лохматая голова Матвея, заплечных дел мастера. В длинной красной рубахе, подпоясанный белым шнуром, с закатанными по локоть рукавами, он производил мрачноватое впечатление на каждого, с кем встречался взглядом. Робели даже стрельцы и, сталкиваясь с ним в приказе, невольно ускоряли шаги.

— Чего тебе, Матвей? — хмуро поинтересовался боярин, глянув в озороватые глаза холопа.

— Кажись, заговорил.

— У тебя-то и не заговорит. Ты бы его того… Не прибил ли часом?

— Живой он, батюшка, — уверил палач. — Язык шевелится. Значит, и говорить может.

Князь поднялся неожиданно легко для своего немалого веса и потопал к двери, едва не столкнувшись в дверях с денщиком, держащим братину с брагой.

— Ну куда летишь! — в сердцах укорил князь. — Лохань-то не расплескай. Полон двор ротозеев! В Пыточные палаты неси, там жажду утолять стану.

На дыбе с вывороченными руками висел мужчина лет тридцати. Короткая прическа, босой подбородок и тщательно постриженные усики выдавали в нем иноземца. Под самой перекладиной, крепко стиснув кнут, стоял палач в просторной красной рубашке, с расхристанной грудью, по прозвищу Каланча.

Завертелся вороток, доставляя немчине немилосердные страдания, а Каланча, разбавив глуховатый голос сладким елеем, сдержанно поинтересовался:

— Ну как, милок? Не замерз ли ты на дыбе? А то мы тебе под пяточками костерок разожжем.

— Не надо, — прошелестели сухие губы.

В ответ раздался сдержанный неприятный смешок.

— Как же не уважить такую детину? Что ж, тогда огонек мы до следующего раза побережем. А теперь отвечай Федору Юрьевичу. Что видел, что слышал?

В страдальце Федор Юрьевич не без труда узнал швейцарца Петра Пассека, хозяина кирпичного завода в Немецкой слободе. На узком лице, заросшем щетиной, отобразилось неподдельное страдание. На спине — следы от хлыста. Срезанная кожа, слипшись от крови, висела струпьями.

— С полгода назад к шведскому послу барону Кинэну прибыл граф Нильсон Матс. Поговаривают, что от самого шведского короля. А следом приходили и ваши люди, вели дурные разговоры о царе Петре, — негромко заговорил немец. — Среди них два сотника из Михайловского полка. Граф давал им подметные письма, науськивал стрельцов на государя, на смуту наущал.

Жабьи глаза Федора Юрьевича едва не выкатились из орбит. Поднявшись со скамьи, он ткнул посохом в свежую рану и спросил ласково:

— А ты откуда об этом знаешь?

— При бароне Кинэне во время разговора прислуживала моя невеста. Она у него чем-то вроде экономки. Через два месяца свадьбу думаем сыграть.

— И сыграешь, если разумным будешь, — пообещал глава приказа. — Кому нужна эта смута?

— Не ведаю.

— А ты подумай.

— Думаю, что для царевны Софьи.

— Вот оно что.

— Барон Кинэн после того отписал письмо шведскому королю.

— Что в этой эпистоле? — строго спросил князь.

— Не ведаю! Письмо было тотчас передано нарочному.

— Нам известно, что вчера у посла были люди, а среди них и ты. Уж не сдружился ли ты со шведским послом?

— Я оказался в его доме случайно. Я приходил к своей фройляйн!

— Ты должен был слышать, о чем говорили заговорщики.

— Слышал… Но это произошло случайно.

— Так о чем было злоречие?

— Говорили, будто бы у России нет войска, а те немногие стрелецкие полки, что стоят в посадах под Москвой, давно обзавелись собственным хозяйством, а сами стрельцы не вылезают из кабаков.

— Вот оно как, — хмыкнул Ромодановский. — Что еще говорилось в злодейском доме?

На красивом лице швейцарца обозначилась телесная мука. Поджался узкий подбородок, проявляя строптивость, и разомкнувшиеся уста твердо произнесли:

— Не ведаю!

— Поставь ему горчичники, — подсказал князь.

— Слушаюсь, государь, — охотно отреагировал Каланча.

Взяв веник, стоящий в углу, он сунул высохшие прутья в полыхающую печь. Заполыхали веточки, зловеще затрещали.

— Вот сейчас мы ему парок поддадим, — весело пообещал Каланча и, тряхнув горящими ветками, провел ими по спине подвешенного.

Швейцарец взвыл от боли. Завертелся ужом, выворачивая суставы, а палач поинтересовался ласково:

— Что говорили срамного о государе?

— Не ведаю! Отпустите!

— Как скажешь, тогда и до дома спровадим.

— Разное.

— А ты вспомни!

— Говорили, что царь молод, но любит учиться, склонен к наукам. Говорили о том, что было бы хорошо использовать в своих целях его тягу ко всему иноземному. А лучше и вовсе склонить его на свою сторону. Тогда от него была бы большая польза, можно было бы усмирить аппетит прусского курфюрста, а войсками Петра погрозить императору Леопольду.

— Ах вот оно как! — невольно подивился Ромодановский. — Что еще говорили о Петре Алексеевиче?

Горящий веник прошелся по загривку немца, заставив его взвыть. Запахло палеными волосами.

— Аааа!.. Я оказался там случайно.

— Вот и отвечай, коли нечего бояться!

— Говорили, что царь Петр намеревается с посольством отправиться в Европу искать союзников против Турции… — швейцарец неожиданно умолк.

— И что с того?

— Во время этого посольства его планируют убить, а на престол поставить его сестру Софью. А уж она на все сговорится. И письмо уже отправлено, а что в нем не ведаю.

Едва договорив, швейцарец впал в беспамятство: голова свесилась на грудь, а волосы, растрепавшись, длинными хвостами упали на плечи, закрыли лицо.

— Сними его, — распорядился князь Ромодановский.

Скрипуче крутанулся вороток, ослабив натянувшуюся веревку, и безвольное тело немца брякнулось о дощатый пол.

Поманив пальцем Матвея, князь Ромодановский научил:

— Пусть отлежится покудова с недельку, а когда раны заживут, повторишь по новой. Дашь шестьдесят кнутов.

Ссутулившись перед величием князя, Каланча с открытым ртом внимал каждому слову.

— Не сумлевайтесь, сделаю все как надо, — пообещал заплечных дел мастер. — Не впервой.

Поклонился Матвей вслед удаляющемуся начальнику приказа и, повернувшись к Каланче, крутившему в руках кнут, произнес в сердцах:

— Чего застыл олухом неотесанным! Плесни на иноземца ведро воды, не дай бог околеет! Вот тогда вместо него на дыбе висеть будешь.

Черпанул Каланча студеной воды из кадки, стоящей в углу и, прицелившись, плеснул прямо в заострившееся лицо немца.

— Ага, зашевелился! Живой, стало быть. Это тебе, милок, не девкам под подолы заглядывать. Это тебе Преображенский приказ государя батюшки!

Глава 22 ГОСУДАРЕВ ЛЮБИМЕЦ

Царя следовало искать во дворце Лефорта — каменном особняке, отстроенном по последней европейской моде. В просторных залах собиралось до двух сотен человек, где под роговые инструменты и мелодичные звуки флейты затевались танцы.

Молодой Лефорт, такой же высоченный, как и Петр, но более впечатляющей стати, доказывал всей Немецкой слободе, что он способен не только умело драться на шпагах и стрелять, но и выделывать пируэты под французскую музыку. Глядя на его лоснящееся от удовольствия лицо, трудно было предположить, что всего несколько лет назад он был в ужасе от знакомства с Россией и, приплыв из Голландии в Архангельск, тотчас пожелал вернуться на родину. Но единственное, что сумел сделать, так добраться до Москвы, где, голодая, напрашивался в услужение к иностранным послам, работая едва ли не за тарелку щей.

С Петром его свел случай, когда он за несколько гривен переуступил экономку с соседнего двора долговязому нескладному отроку. Кто бы мог подумать, что наглецом, осмелившимся выторговывать у него целую полтину за сдобную девицу, окажется сам русский царь Петр Алексеевич!

В короткий срок они сделались задушевными приятелями и в перерывах между обильными возлияниями обменивались барышнями из Немецкой слободы.

Теперь на месте обыкновенного сруба, в котором Лефорт был вынужден проживать из-за безденежья, был воздвигнут каменный дворец, подавлявший своим великолепием убогие лачуги, притулившиеся к его изгороди.

Князь Федор Юрьевич Ромодановский швейцарца Франца Лефорта недолюбливал, однако дерзить фавориту государя не смел. Тщательно скрывая чувства, он не забывал строить ему кривоватые улыбки и, едва ли не обрывая при этом подкладку, всякий раз вертеть в кармане кукиш. В тайне Федор Юрьевич надеялся, что Лефорт когда-нибудь сломит себе шею в череде бесконечных развлечений и утех, и тогда князь-кесарь будет единственным, кому государь станет благоволить.

А сейчас, уподобившись царю, следовало широко раздвигать губы, от нахлынувшей радости пускать пузыри, давая понять генералу, что швейцарская земля не рождала лучшего представителя, чем достопочтенный Франц Лефорт.

Дворец генерала охраняла дюжина солдат из Преображенского полка. Чубатые, с аккуратно стрижеными бородами, лоснящиеся от сытости, в них теперь невозможно было узнать кухаркиных детей, являвшихся товарищами Петра в молодецких забавах. Гордыня так и выпирала на их самодовольных лицах! И даже от великородных бояр, чья дородность едва удерживалась тугими поясами, они воротили носы.

Нижние этажи дворца затемнены, а вот на верхнем, где по обыкновению устраивались балы, полыхали свечи, распаляя воображение. К дому примыкало несколько клетушек, в которых проживала челядь.

Князь Ромодановский подошел к Красному крыльцу, цыкнул на двух пьяных французов, выскользнувших из дверей и, подняв дородную голову, устремился прямиком в покои Лефорта.

Комната была полна народа. Кроме Петра и Лефорта, в ней находилась еще дюжина гостей: худородные местные дворяне, а между ними — пять баб в иноземных платьях. Заприметив князя Ромодановского, неловко топтавшегося в покоях, Петр поднялся и восторженно провозгласил:

— Да это же мой генералиссимус! Что, Федор Юрьевич, решил отвлечься от бранных дел и заглянуть к нам на пир? Одобряю, князь-кесарь!

Объятия государя оказались неожиданно крепкими. Ничего, выдержал, даже не крякнул, только рот перекосило от напряжения.

— Дело у меня, государь, — сдержанно ответил Ромодановский, покосившись на женщин.

Было на что посмотреть. Крепкие корсеты выгодно подчеркивали фигуры, а прекрасные овалы едва не вываливались наружу. Это не местные девки, что скрывают красоты под шестью платьями!

— А может, тебе, князь, стоит отдохнуть от дел? Мы тебе красавицу отыщем.

Ромодановский сдержанно кашлянул. Неловко как-то царю перечить.

— Повременил бы я, Петр Алексеевич.

Царь всплеснул руками:

— Неужели Феклу Тимофеевну испугался?

Ромодановский махнул рукой:

— Супруга у меня смирная. Слова поперек не скажет, а только не до красы мне сейчас. Дело у меня государево.

— Ох, и настырный ты, однако, стольник, — не то похвалил, не то пожаловался Петр Алексеевич.

— По-другому нельзя. Ты меня поставил отечество от смуты оберегать, вот я и стараюсь в меру своих сил.

Петр поднялся со стула, государева макушка едва не уперлась в потолок. Заговорил басовито, заполняя собой все пространство:

— Ладно, что с тобой поделаешь! Пойдем в соседние покои.

Прошли в смежную горенку. Она была небольшой, но уютной. По углам полыхали свечи. В середке — небольшой стол, а на нем — чернильница с гусиными перьями. У стены — широкая койка, заправленная шерстяным одеялом. Всего два стула, один у двери, а вот второй придвинут к самому столу.

Петр Алексеевич сел за него и, кивнув князю на свободный стул, распорядился:

— Рассказывай.

Царь возмужал и от потешной брани перешел к настоящим сражениям. Лицо серьезное, сосредоточенное. Ни голос, ни лицо не роднило его с тем человеком, каким он выглядел всего лишь десять минут назад.

Князь Федор Ромодановский сел на стул. Скрипнули дубовые доски под могучим седалищем, вымаливая пощады, да тотчас примирились.

Не тот князь человек, чтобы возроптать.

— Вчера со двора барона Кинэна гонец отбыл. Поехал в сторону границы, а при нем письмо было.

— Ох, уж мне этот Кинэн, — пригорюнился государь. — Лучше бы его тогда медведь на твоем дворе помял. Будет нам еще от него хлопот!

— А может его… того! Никто и не узнает, — бесхитростно предложил Федор Юрьевич. — Мало ли иностранцев в России пропадает?

— Не годится, обвинят меня, — вздохнул Петр Алексеевич, — а потом скоро я в чужеродные земли отправляюсь, могут припомнить! Эпистолу прочитали?

— А то как же! — почти обиделся стольник. — Не впервой такое! Когда он в таверну завернул, чтобы жажду унять, наш человек ему в питие зелье снотворного сыпанул. Так он после того два дня без просыпу спал. Вот мы посланьице-то аккуратно у него изъяли, сургучовую печать осторожно срезали и грамоту прочитали. В ней он пишет о том, что ты, царь, флотом занялся. Тридцать галер в Архангельске построил и пять больших кораблей. Хочешь в Европу посольство отправить, чтобы искать союзников против султана…

— Пусть так и думают… Будет для шведского короля задача.

— А написал-то он вовсе не шведскому королю, а английскому! — почти торжественно произнес князь Ромодановский, не сводя с царя глаз.

Правая щека царя неприятно дернулась.

— А Вильгельму-то что за дело?

— Я так думаю, государь, хотят тебя без союзников оставить, вот и чинят разные гадости. Твоя победа на Черном море всем поперек горла сделалась.

— Что еще говорят?

— О твоем предстоящем посольстве много судачат, государь. Вся Москва взбудоражена. Изрекают, что тебя, государь, в Москве никогда не увидишь, что ты чаще в иных землях бываешь, чем в Москве. Видят, что ты силу набираешь, и многим это не нравится. Убить тебя могут!

— Чего же ты мне советуешь? Не ехать что ли?

Голос Петра посуровел. Может и вспылить. Никогда не знаешь, где тот предел, за которым кончается благодушное настроение.

Федор Юрьевич поспешил согласиться:

— Отказываться не надо, Петр Алексеевич, а только я бы посоветовал тебе имя сменить и в обозе следовать обыкновенным дворянином.

Самодержец призадумался.

— Разве такое утаишь?

— Ты на меня положись, Петр Алексеевич, а мне языки вырывать не впервой!

Окна в светлице были большие. Франц Лефорт хвастался тем, что заказывал их из Германии, израсходовав на это годовое жалование. Хорошо пригнанные оконные рамы студеного воздуха не пропускали, и в комнате было тепло и очень уютно. Крохотное пламя свечей, вытянувшись, пускало к самому потолку извивающиеся струйки копоти. Едва добираясь до потолка, сажа рассыпалась, оставляя после себя черные отметины.

Петр Алексеевич подошел к окну и приоткрыл ставни. В комнату ворвался морозный воздух, мгновенно остудив комнату. Пламя свечей протестующе забилось, отбрасывая на стены, обитые бархатом, кривые угловатые тени.

— Хорошо, быть по-твоему, поеду в обозе под именем бомбардира Петра Михайлова. А ты, Федор Юрьевич, вместо меня на Москве останешься. Только тебе могу отечество доверить. Сестрица моя только того и ждет, чтобы власть к рукам прибрать.

— Не беспокойся, государь, сделаю все, как должно. Кто же главным в посольстве будет?

— Ежели так… Франц Лефорт будет первым послом, вторым Федор Головин, а третьим послом — думный дьяк Прокофий Возницын. Пусть все думают, что мы ищем заединщиков против турецкого султана, но главной нашей целью станет Швеция. Отвоюем краешек моря и будем вести торговлю с Европой.

— Шведский король хоть и молод, но своего куска не упустит. Думаю, государь, нам еще придется с ним помаяться.

— Сделаешь вот что. Через неделю отправишь в Европу толковых дворян, знающих иноземные языки и порядки. Пусть все подмечают и записывают: сколько солдат в гарнизонах, какими пушками укрепляются, какие дороги ведут в город, какое вооружение у солдат и офицеров. Пусть обо всем докладывают нашим послам. А уж они передадут тебе в Преображенский приказ.

— Сделаю, государь, — легко согласился Ромодановский.

— Вот из этих молодцев мы и составим зарубежное посольство.

— Сколько народу с собой возьмешь?

— Посольство будет большим. Думаю, человек двести, а то и поболее. Подберешь в него человек тридцать тех, кто в военном деле преуспел…

В голосе государя прозвучала гордость. Победа на Азове небольшая, всего-то отвоевали горсть земли, на которой и в салки-то не поиграешь, но зато это позволяет с иноземными государями держаться достойно и взора не прятать.

— Как прибудем в Ригу, пусть поползают по стенам, посмотрят укрепления, где какие орудия стоят. Пусть поглядят, как легче сей город брать! Я тоже не буду сидеть сложа руки, может, еще и сам что увижу. Будем искать среди иноземцев таких людей, кто в военном деле грамотен. Позовем их в Москву на большое жалованье. Войны со шведами нам не избежать.

— Это понятно, государь.

— Посылай лазутчиков во все шведские земли, пусть выведают, по каким дорогам шведский король пойдет в Россию.

— Я бы, государь, вот что посоветовал, — протянул задумчиво князь Ромодановский. — В каждом городе, где ты встанешь со своим посольством, оставляй верных людей. Пусть извещают тебя обо всем, что делается в чужих землях. На случай войны они полезны будут.

— Сделаю, — легко согласился Петр Алексеевич. — Если у Карла шпионы и лазутчики имеются, так почему же их у нас не бывать? Главная наша задача — найти союзников против шведского короля, а там, как господь рассудит…

* * *

В сей раз заседание всепьянейшего собора проходило в избе государя. В небольшой светелке было несколько гостей. На троне, нахлобучив на макушку металлическую корону из жести, сидел князь-папа Зотов, бывший наставник государя. Рядом в длинном красном кафтане и в высокой шапке находился «генералиссимус» потешного воинства, князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский.

Петр Алексеевич на шутейском соборе был чина незнатного — всего-то протодьякон, а потому полагалось ему сиживать в дальнем углу. Поглядывая на баловство шутов, он потихонечку покуривал трубку, закинув ногу за ногу.

Бояре, позабыв про чинность, сидели за столом в костюмах «американцев». На макушках — головной убор из перьев, а вокруг живота — лохмотья. Шут и шутиха, забавляясь, бегали между столами и дергали гостей за перья.

На столах возвышались кувшины с вином, на блюдах крупными кусками лежало нарезанное мясо. Задрав нос кверху, на большой сковороде ждала своего часа севрюжка. Репчатый лучок валялся вперемешку с хлебом, а отдельно, на серебряном подносе, вздымалась поросячья голова.

Захмелевший Головин поймал пробегавшую мимо карлицу за подол и, преодолевая ее сопротивление, усадил на колени. Бояре весело хохотали, наблюдая за выходками одного из любимцев государя. Сам Петр, вопреки обыкновению, оставался спокоен и сосредоточен, скупо улыбаясь на безобразия шутов.

«Патриарх» Зотов, не отставая от остальных, пил вино и щедро заливал его за шиворот тем, кто отказывался от пития. Он зорко следил за тем, чтобы веселье не ослабевало ни на секунду, бросая короткие взгляды на Петра, все более мрачнеющего.

Великого государя следовало позабавить. Поманив карлика с шутовским колпаком и колокольчиками на рукавах, он проговорил:

— Пора! А то Петр Алексеевич уже дремать начал.

Карлик с крупной головой, со спутавшимися волосами, согласно кивнул и неожиданно громко заговорил густым басом, привлекая к себе внимание собравшихся:

— Господа!

Бояре заулыбались, ожидая очередное представление. Скуповато дрогнули губы Петра.

— «По велению патриарха сумасброднейшего, всешутейшего и всепьянейшего собора повелевается назначить главным бесом нашего собрания князя Милославского!»

Степан Милославский, слегка перебрав водочки, ввиду почтенного возраста склонил голову на грудь, пускал большие пузыри, совершенно равнодушный к протекающему собранию. Горланная шапка при каждом вздохом все более спадала с главы, закрывая лоб. Еще пара минут, и она свалится на стоптанный пол. Откидные рукава охабня стелились по полу, а шутиха, под мелкие смешки собравшихся заседателей, отирала ими потное лицо.

Услышав свое имя, Степан Михайлович встрепенулся, обвел осоловелым взглядом бояр, сидящих за столом и, повернувшись к дьякону Хрущеву, поинтересовался:

— Не про меня ли молвят?

— Про тебя, боярин, — весело закивал дьяк. — Грамоту государь отписал, сейчас тебя чествовать примутся.

Приосанился старик, расправил тощие плечи и, стараясь не пропустить ни слова, подался вперед.

Вытащив из кармана свиток и выпятив для пущей важности узенькую грудь, паяц заговорил, поглядывая на шутейное собрание:

— «А потому для этого ему вручаются рога и копыта!»

Подскочила карлица, держа в руках золоченый поднос — на нем лежали козьи рога, вправленные в металлический обруч, и копыта.

Вельможи дружно расхохотались и, задвигав стульями, посмотрели на Милославского. Почуяв неладное, Степан Иванович, наклонившись к дьякону, негромко спросил:

— Чего это они от меня хотят?

— Назначили тебя главным чертом, боярин! — едва сдерживая смех, отозвался Хрущев. — А следующим указом дьявола из тебя изгонять станут!

— Что же это он учудил! — встрепенулся Милославский.

Карлик оставался невозмутимым. Продолжая копировать Петра, он нервно подергивал шеей, строил гримасы, вызывая у бояр громогласный смех.

Рассеянную улыбку выжал и у Петра.

— «По указу нашего соборного уложения и патриарха нашего батюшки, главы всепьянейшей баталии», — отвесил карлик низкий поклон в сторону Зотова, — сказано… «Лицо, противившееся приказу, подвергается наказанию».

Аккуратно свернув в трубку грамоту, шут сунул свиток за пояс и, важно нахмурив брови, скомандовал:

— Начинай!

Подскочил карлик с барабаном и, перекрикивая смех бояр, заколотил мелкую дробь. Три карлицы уже потянули за рукава охабня, освобождая опешившего от неожиданности Милославского. Взору присутствующих предстала дряхлеющая плоть, а царь Петр, давясь смехом, подсказывал:

— Догола его! Догола!!

Старик отбивался немощными ладонями от карлиц, но те, проявляя невиданную настойчивость, трепали его за рукава, освобождая от охабня.

— Порты теперь! — подсказывали соборяне.

Обессилив, старик уже не сопротивлялся и потухшим взглядом наблюдал за тем, как карлицы умело стаскивали с него порты. Рыжеголовый плотный карлик на кривеньких ножках, смешно переваливаясь, уже нес большую корзину с яйцами. Бояре, хохоча, повытягивали шеи, стараясь не пропустить крещение тишайшего мужа. Дюжие карлики уже подхватили Милославского за ноги и с размаху опустили в корзину. Обильно брызнул во все стороны желток, заливая кафтаны сидящих подле бояр.

Боярин Милославский, перепачканный и униженный, не в состоянии спрятать наготу, под дружный смех соборян пытался выбраться из глубокой корзины. Немощное пьяное тело не желало слушаться, все более проваливаясь в тягучую липкую жижу.

— Срам-то какой! — причитал обиженный старик. — Как же это я в палатях-то покажусь!

Петр Алексеевич, вытирая проступившие слезы, распоряжался:

— А теперь на сковородку его!

Подхватив плетенку, карлики под дружный смех соборян, поволокли карлицу с боярином.

Отсмеявшись, Петр Алексеевич вновь закурил потухшую трубку. Дыхнул дымом на обступивших бояр:

— Ну, Карлуша, учудил!

Генерал Франц Лефорт, не уступая царю в веселье, взявшись за бока, громко хохотал и, коверкая русские слова, повторял вслед за государем:

— Учудил, Карлуша! Хорош!

Карлуша был один из любимых шутов царя. Едкий, дерзкий, не знавший ни в чем удержу, он, пользуясь невиданным покровительством Петра, зло высмеивал чопорность бояр, как если бы мстил им за свою бесталанную судьбу. Он мог кубок с вином налить за шиворот кому-нибудь из бояр, обрядившись в женское платье, плюхнуться на колени степенному князю. Зная о заступничестве Петра, его побаивались и с благодушной усмешкой реагировали на шутки. Правда, года два назад кто-то подстерег пьяного карлика на окраине посада и крепко отходил дубиной. Промаявшись с неделю в горячке, он сумел выжить, однако злоба его от того только усилилась.

— В Европу хочу ехать, посмотреть, как народ живет.

— Давно, Петр, нужно сделать, — охотно согласился Лефорт. — В Европе есть чему поучиться.

— Возглавишь мое посольство? — предложил Петр, строго посмотрев на Лефорта.

Швейцарец выдержал взгляд. Уж не шутка ли это в духе всепьянейшего собора? Но великий государь, попыхивая трубкой, выглядел серьезным.

— Если прикажешь, Петр.

Тиснув любимца за плечи, царь продолжал:

— Только тебе могу доверять. Не Василия Голицына же мне поставить, полюбовника Софьи? — В отчаянье махнув рукой, продолжил: — Он все дело испортит. А ты европейцев знаешь, держаться умеешь. В других странах немало бывал. И потом, доверяю я тебе больше, чем боярам.

— А сам ты поедешь?

— Я тоже поеду, только под другим именем. Например, Петр Михайлов. Бомбардир. Подходит?

Генерал Лефорт рассмеялся:

— Тебе, Петр, все к лицу, даже бомбардир!

— На море нам нужно выходить. А этого без учебы не сделаешь. Нужно посмотреть, как воинские порядки в Европе устроены, какое у них вооружение. Ученых мужей нужно подыскать. Вот этим ты и займешься, а там уже и шведа подвинем.

— Тебе надо быть осторожным, Петр. К тебе в Европе присматриваются. Там опасаются умных русских.

— Чего же ты мне предлагаешь, Франц? Дураком, что ли, выглядеть? — фыркнул Петр Алексеевич.

— Может, и надо так выглядеть, чтобы они не воспринимали тебя всерьез. А ты между тем под этой личиной станешь свою политику проводить. Быть дураком и казаться им — это совершенно разные вещи. Ты должен посмотреть, как живет Европа, разобраться, как устроена ее политическая и военная власть, чтобы все самое лучшее привить к России. А ради этого не грешно и в дурачках походить. А уж потом, когда все устроишь, ты над ними всеми сам посмеешься.

Петр Алексеевич выглядел задумчивым.

— Хотелось бы.

— Но ты не думай, что все будет так просто. За каждым твоим шагом будут надзирать. В голове ты должен держать одно, поступать по-другому, а вынашивать третье.

— По-твоему, какова должна быть официальная цель поездки?

— В Европе после взятия Азова на тебя будут смотреть как на ревнителя христианства. Как на человека, который освобождает христианские земли от магометан. Вот тебе и официальная цель поездки — подтвердить давнюю дружбу между христианскими народами и заключить союз против турецкого султана и крымского хана.

— А что, подходит! Но главная-то цель — выход в Балтийское море. И союзников против шведского короля я отыщу.

— Верно, Питер, рассуждаешь. В одиночестве России со шведом справиться будет трудно. России нужна настоящая боеспособная армия, а не та, что привязана к своим огородам.

Неожиданно дверь с шумом распахнулась, и в комнату вошел карлик в длинной пурпурной мантии и в высокой позолоченной митре. С десяток шутов, отвешивая «его священству» поклоны, выстроились в очередь для целования. А карлик, не замечая хохота, сотрясавшего стены, поднял ладонь для крестного знамения.

— Ну чем не кардинал! — громче всех хохотал Петр Алексеевич. — Да он любого французишку за пояс заткнет!

Подскочившая карлица схватила стелющейся край мантии и, усердно отвешивая поклон развеселившимся боярам, устремилась за воображаемым кардиналом.

Карлик, остановившись перед Головиным, протянул ему руку для целования.

— Целуй! — прокричал Петр, вытирая из глаз проступившие слезы. — А то кувшин вина за шиворот выльем!

Рука у карлика оказалась необыкновенно широкой. Пальцы поросли рыжеватыми волосами. В основании фаланг — две черные бородавки. Преодолевая отвращение, Головин ткнулся губами в запястье, чем вызвал новый приступ хохота.

— Благословляю тебя, сын мой, — громко и с пафосом произнес карлик и, приподняв ладонь, устремился вдоль столов.

Петр Алексеевич долго не мог отсмеяться. Длинные кудрявые волосы растрепались от буйного веселья, неровной волной стелились на плечи.

— Вот рассмешил, Карлуша. Я этого карлика с собой в посольство возьму. — Кивнув на бояр, сидящих за длинным столом, добавил: — А то от этих постных физиономий скулы сводит. Если они согласятся пойти на союз против Турции, тогда что? — прищурился Петр Алексеевич, посмотрев на любимца.

Петр мгновенно переключался от буйного веселья к серьезной беседе, не давая сотрапезникам расслабляться.

Отрицательно покачав головой, Франц Лефорт отвечал:

— Не так все просто, Питер. После смерти польского короля Яна Собесского Польше сейчас не до России с Турцией, ей бы свои дела уладить. Франция — союзник Турции. Англии и Голландии тоже невыгодна война с Оттоманской Портой, потому что они с ней торгуют. Так что война с султаном никому не нужна, в том числе и России. А вот союзников против шведского короля поискать можно.

Франц Лефорт прекрасно разбирался в европейской политике, что служило дополнительным аргументом для назначения его руководителем дипломатической миссии. Его гибкий ум мгновенно вникал в перипетии дворцовых интриг, высчитывая предполагаемые союзы.

— Кто же будет на месте Яна Собесского?

Уже три года польский сейм не мог выбрать короля, что отодвигало Польшу на задворки европейской политики.

Франц Лефорт отреагировал мгновенно:

— Здесь две реальные кандидатуры: курфюрст Саксонский и принц де Конте.

— И кто же для нас предпочтительнее?

— Лучше, конечно, поддерживать Августа, ему нужны союзники.

— Почему не де Конте?

— У Франции доверительные отношения со Швецией. А потом, он союзник Оттоманской Порты.

Петр Алексеевич внимательно слушал Лефорта, продолжая поглощать водку стакан за стаканом. Такое впечатление, что зелье его не брало. О хмеле, уже порядком затуманившем сознание, свидетельствовали только блестевшие глаза.

— Значит, будем поддерживать Августа.

Задумавшись, Франц Лефорт произнес:

— Впрочем, все может пойти и по-иному. Мне известно, что очень болен испанский король Карл ХII, последний Габсбург на испанском престоле. Он бездетен, и за его наследство могут спорить Франция и император Священной Римской империи Леопольд I. Так что, Питер, легкой прогулке по Европе у тебя не будет.

Веселье наскучило. Поднявшись, Петр распорядился:

— Веди в опочивальню. Устал я, спать хочу.

Глава 23 ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО

Великое посольство отбывало из столицы в мартовскую оттепель. Длинный санный поезд, спустившись с бугра, устремился по накатанной дороге в сторону Москвы-реки.

Ошалев от невиданного зрелища, посадские с восторгом посматривали на обоз, окруженный со всех сторон солдатами Преображенского полка. Замоскворецкие собаки, задрав кверху носы, провожали поезд дружным лаем.

Подоспевшие стрельцы едва успевали оттеснять неугомонных псов бердышами:

— А ну пошли прочь, неуемные!

Только одна сучечка, рыженькая, с поднятым хвостом, не взирая на угрозы, продолжала преследовать поезд, расторопно кружа между людьми и под ногами лошадей. Высокий бомбардир, ехавший на пегой лошади, стеганул кнутом беспокойную собаку поперек спины, и та, обиженно завизжав, сбежала по снежному настилу с крутого накатанного косогора.

— Ловко ты ее, Петр Алексеевич, — услужливо заглянув в глаза, произнес офицер в костюме Преображенского полка.

— Сказано же тебе, Алексашка, дурья ты башка, я не Петр Алексеевич, а бомбардир Преображенского полка Петр Михайлов!

— Ловко ты ее, Петруха, — весело поправился Меншиков, — под самый хвост угодил. Теперь она того… Долго еще с кобелями не захочет.

Бабы, застывшие у полыньи с коромыслами, с интересом провожали обоз. Оживленно, под барабаны и вой гарнизонной трубы, санный поезд отходил от Кремля, привлекая к себе внимание всякого. Русобородые, молодые, со статной выправкой солдаты весело глядели на собравшейся народ и, крепко придерживая мушкеты, торопились следом.

С Благовещенского собора, желая уходящим доброго пути, зазвучал колокол, легко перекрывая своим низким густым звучанием удалой потешный барабан. Из ворот вышел патриарх. Прищурив подслеповатые глаза на выглянувшее светило, всмотрелся в почерневший весенний снег и, осенив крестным знамением хвост обоза, удалился в Кремль, подхваченный под руки заботливыми служками.

Глава Великого посольства Франц Лефорт в парадном татарском кафтане с соболиной накидкой на плечах ехал впереди обоза. По обе стороны от него — французы из Преображенского полка.

— Расступись! — срывая голос, орал сотник на собравшихся горожан.

Толпа, раздвигаясь неохотно, впустила в себя длинный обоз, как если бы хотела проглотить его зараз.

— Куда же это они нынче-то? — спросил дьяк в темно-коричневом кафтане, отступая перед санями.

— В шведскую землю, до Риги, а там к немчинам. Науки постигать.

Накатывая полозьями дорогу, санный поезд покатил по берегу Москвы-реки в сторону шведской границы.

— А вон тот дылда на вороном жеребце уж больно на государя похож, — прищурился дьяк, разглядывая тощую фигуру Петра. — Да и ухватки те же. Так же рожу кривит, как будто бы пчела покусала.

Его собеседник, дядька с черными пронзительными глазами, в меховой шапке набекрень, недоверчиво произнес:

— Неужто царь? Он ведь сейчас в Преображенском селе сидит, со своей лебедушкой, как ее… Не то Монс, не то еще как. Да всех его баб и не упомнишь! — И, всмотревшись попристальнее во всадника, продолжил: — А вообще похож. Только наш государь поладнее будет, а сей уж больно скособочился.

— Я так думаю: все-таки царь. Вот только что ему делать в иноземщине?

— А что еще делать этой детине стоеросовой? То же, что и в Москве. Баловством будет заниматься, маскарады устраивать да фейерверки пускать.

Санный поезд, растянувшись на добрые три версты, петлял по улицам, вызывая неистовую ярость окрестных собак.

— Иноземцы хорошему не научат. У нас своя голова на плечах имеется. На Азов пошли с чужестранными командирами, и что получилось? Только позора набрались. Пришлось на наших полковников менять. А летом царь в Преображенском фейерверк запускал. И что было-то?

— Чуть все село не спалил.

— Вот то-то и оно! Поучится, вернется, так обязательно всю Москву предаст огню. Тогда нас шведы голыми руками брать станут.

Дьяк глубоко вздохнул:

— Поживем, увидим…

* * *

Федор Головин ехал в самой середине обоза. Развалившись в санях, он кутался в бобровую шубу. Подскочивший белобрысый офицер сорвал с головы шапку и, поймав строгий взгляд боярина, молвил:

— Князь, позволь отлучиться, с жинкой не попрощался. Я догоню за посадами.

Холод пробирал. Князь Головин с сожалением подумал о том, что не подложил на сани меховую подстилку. Два часа пути, и можно закоченеть совсем. А дурни денщики даже не позаботились. Вот ужо будет им!

— Валяй! — в раздражении отмахнулся Федор Головин. — Но смотри, чтобы не опоздал. Запорю!

— Спасибо, князь, — весело отозвался офицер.

Натянув шапку, офицер побежал к поджидавшей кобыле. Оседлав, он поддал шпорами лошадь и уже через минуту затерялся в московских улочках. Подъехав к бревенчатому дому в Троицком переулке, офицер осмотрелся. Вроде никого. И только после этого спешился.

Не обращая внимание на лай собаки, удерживаемой толстой веревкой, он прошел в избу.

— Вы опаздываете, — вышел из темноты навстречу офицеру человек в немецком камзоле.

— Сумел освободиться только сейчас, — оправдывался вошедший. Вытащив из кармана грамоту, протянул ее немцу: — Возьмите. Хотелось бы, чтобы это письмо как можно быстрее попало в руке графа Йонссона.

Хозяин взял эпистолу и тотчас заверил:

— Письмо будет у него гораздо раньше, чем вы прибудете в Ригу. Нам важно знать о каждом шаге русского царя. Вас в Риге будут ждать и передадут дальнейшие указания.

— Что это будет за человек?

— Вы с ним уже встречались у меня дома, так что вы узнаете друг друга. Он передаст от меня привет.

— Понятно.

— Ведите себя крайне предусмотрительно и не рискуйте понапрасну. Вы для нас очень ценный агент.

— Постараюсь, — отозвался офицер. — Мне нужно уходить. Я должен догнать санный поезд.

— Что ж, желаю удачи.

Глава 24 ЦАРСТВЕННЫЙ ЛАЗУТЧИК

Выслушав доклад секретаря, губернатор Риги Дальберг отошел от окна, откуда прекрасно просматривался Домский собор и, посмотрев на вельможу, склонившегося в полупоклоне, переспросил:

— Вы уверены, что в пребывающем посольстве будет сам русский царь?

Вчера вечером дипломатической почтой ему сообщили о том, что посольский караван русских, практически нигде не задерживаясь, продолжает спешно направляться на северо-запад. Посольская миссия России была загодя обговорена, а потому оставалось только распахнуть перед ними ворота.

Накануне отдельным письмом от графа Нильсона он получил сообщение о том, что в русском посольстве под вымышленным именем едет царь, и вот сейчас о том же ему доложил секретарь, имевший свои источники информации.

Губернатор Дальберг невольно поморщился. Когда-то русский царь Алексей, не считаясь с потерями, штурмовал ворота крепости, а сейчас они должны будут распахнуть эти самые врата перед его сыном. Очень скверное обстоятельство.

Встречаться с русским царем не было никакого желания.

— В русском посольстве имеется наш человек. Именно от него и получена депеша. Он никогда не подводил нас прежде.

— Понятно. Кто он?

— Можно сказать, что авантюрист. Если говорить о его национальности, то какой именно, сказать невозможно. Родился в Вене, долгое время жил в Польше, затем уехал в Кенигсберг, а оттуда перебрался в Россию. Скитался по Московии, где обучился нескольким ремеслам. Затем добрался до столицы и сумел устроиться на службу к русскому царю. Русский царь приглашает служить к себе иностранцев, так что он у него на хорошем счету.

— Этот человек надежен?

Секретарь распрямился, отчего его парик слегка сместился в сторону, а лицо приняло плутоватое выражение. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: когда-то он сам служил в России послом, а дипломаты, как известно, должны быть очень хитры.

— Он надежен до тех самых пор, пока мы будем выплачивать ему хорошее жалованье.

Губернатор кивнул:

— Это хорошо. В идеи я не очень верю. Весь мир держится исключительно на звонкой монете. Продолжайте поддерживать с ним связь. Мне и шведскому королю важно знать о каждом шаге русского царя. — Подумав, добавил: — Мне думается, что посольство царя не так безобидно, как может показаться. Не исключено, что среди посланников будут и шпионы. Приставьте ко всем русским соглядатаев, и пускай следят за каждым их шагом.

— Все будет исполнено, господин губернатор.

— Кто возглавляет посольство русских?

— Швейцарец генерал Франц Лефорт, подвязавшийся на службу к русским лет десять назад.

— Что он за человек? У вас есть на него досье?

— Разумеется, господин губернатор. У меня имеется досье на каждого, кто обладает в России реальной властью. Его предки занимали крупные посты в Женевской республике. Лефорт обучался в кальвинистском коллегиуме и, по семейной традиции, должен был заняться коммерцией. Но неожиданно уехал из Женевы и отправился в Голландию. Затем, находясь в свите наследного принца курляндского Фридриха Казимира, участвовал в войне Голландии против Франции. По окончании войны вместе с голландским полком прибылв Россию. Однако на службу этот полк принят не был, а впоследствии вообще расформирован. Франц Лефорт решил остаться в России и не прогадал! Он поселился в Немецкой слободе и вскоре был зачислен на службу в чине капитана. Участвовал в стычках с крымскими татарами, командовал ротой, зарекомендовал себя как храбрый офицер. Затем, по поручению князя Василия Голицына, выполнял различные дипломатические поручения, а в Крымских походах командовал уже батальоном. В первом Азовском походе он являлся одним из трех командующих русскими войсками, а во втором Лефорт командовал флотом. Царь его очень ценит и впоследствии дал ему чин полного генерала и адмирала, а также назначил новгородским наместником.

— Весьма неплохой послужной список, — сдержанно заметил губернатор. — Его можно перекупить?

Секретарь отрицательно покачал головой:

— Исключено. Между царем и Лефортом установились какие-то особые взаимоотношения. Они большие друзья. Кроме того, Франц Лефорт ему чрезвычайно предан.

— Понятно, — протянул губернатор.

— По какому разряду нам встречать посольство русских?

Задумавшись на секунду, Дальберг уверенно вынес решение:

— Царь хочет сохранить инкогнито… Ну что ж, пускай так и будет. Значит, это обычное посольство. И мне совершенно необязательно покидать свой замок, чтобы его встречать… Впрочем, будет лучше, если вы скажете Францу Лефорту, что я заболел. Это избавит меня в дальнейшем от многих объяснений.

* * *

Шведский король Карл ХII любил бывать в замке Грипсхольм, который располагался на небольшом мысе озера Малареп. Величественный, выложенный из темно-красного гранита замок производил сильное впечатление на каждого, кто его видел хотя бы однажды. Именно таким же представлялось несокрушимое и великое шведское могущество.

Король любил принимать послов и дипломатов в этом родовом замке.

Во дворе крепости, подчеркивая военные достижения шведской короны, стояли пушки, захваченные некогда в битве с русским царем Алексеем.

Карл ХII прошел через зал и сел на высокий резной трон. Даже от самых знатных вельмож его отделяли две невысокие ступени. На стенах под самым потолком в полный рост были запечатлены шведские короли от Эрика Сегерселя до Карла XI. Карл осознавал, что когда-нибудь и его портрет найдет достойное место в этом ряду. Вот только кем он останется в памяти поколений?

Через огромные проемы свет заливал все пространство тронного зала и лица присутствующих. Тень сохранялась только под навесом на королевском троне. Откинувшись на его спинку, король спрятал свое лицо, а вместе с ним и обуревавшие его эмоции.

Никогда прежде русское посольство не отправлялось так далеко в Европу. Да и послов у них прежде не бывало. И как ему уже успели доложить, под вымышленным именем в обозе следовал сам царь Петр.

Уже с первых дней русские принесли немало беспокойства пограничным гарнизонам. Останавливаясь в крупных городах, русские залезали на крепостные стены, делали зарисовки сооружений. Подобное поведение не походило на обыкновенную шалость. Скорее всего, их действия напоминали точный военный расчет. После такого поступка следовало полностью менять военные позиции, включая вооружение солдат, и усиливать укрепления. Или посадить в шведскую цитадель все посольство за обычный шпионаж. Но в этом случае пришлось бы начинать с самого русского царя, который полез в драку с гвардейцами, когда они попытались спровадить его с рижских крепостных стен.

У Карла ХII оставалась надежда, что это всего лишь обыкновенная азиатская блажь, столь свойственная русским государям. По рассказам людей, встречавшихся с царем Петром, он производил впечатление весьма ограниченного человека, склонного к беспробудному пьянству и повальным оргиям.

Но все-таки…

— Вам приходилось видеть царя Петра? — спросил король у графа Йонссона.

— Да, мой король, — отвечал граф, слегка наклонившись.

Граф принадлежал к одному из самых могущественных родов Швеции. Когда-то даже замок Грипсхольм принадлежал именитому предку Йонссона. Сейчас же Грипсхольм составлял в короне шведского короля один из самых сверкающих самоцветов.

Интересно, не забыл ли об этом сам Йонссон?

Взгляд графа вдруг скользнул на противоположную стену, где еще неделю назад висел портрет его выдающегося предка (было время, когда он владел половиной Швеции и самого короля частенько держал в комнате для гостей как обыкновенного просителя). Теперь на этом месте был вывешен синий гобелен.

— Мне приходилось встречаться с Петром несколько раз в Немецкой слободе в Москве. Его не следует недооценивать. Он произвел на меня самое благоприятное впечатление живостью своего ума. В своем большинстве знать в России необразованна, а он один из немногих, кто хочет учиться, причем делает это весьма успешно. Но русского царя очень портит среда, в которой он вращается. В детстве Петр часто бывал предоставлен самому себе и не сумел получить должного воспитания.

На какое-то мгновение король откинулся от спинки стула, и лицо попало под свет свечей. Йонссон увидел, что Карл слушает его с нескрываемым интересом.

— От большинства русских Петра отличает и то, что он тяготеет ко всему иноземному. Многие русские даже считают, что царица прижила Петра от заезжего барона.

Губы Карла слегка скривились. Неудивительно, если нечто подобное говорят и про него. Что поделаешь, такова участь всех монархов…

— Но ему совсем не повезло с окружением и учителями. В Немецкой слободе собрался разный сброд со всей Европы. Мне приходилось встречать там казнокрадов и разного рода растратчиков, решивших укрыться в России от преследования. Среди них немало авантюристов, которые путешествуют по другим странам в поисках лучшей доли. Удивительно, но Россия принимает их всех! Хотя среди приезжих встречаются самые настоящие разбойники и душегубы. Если у себя на родине они были ремесленниками и обычными горожанами, то в Москве представляются баронами и графами. Бояре принимают их за своих, а русский царь охотно берет на службу и даже ставит в пример.

— Это касается и военных частей?

— В первую очередь, ваше величество. Преображенский полк русского царя почти на треть состоит из французов, а в недавней военной кампании против турецкого султана почти все командиры являлись немцами или шотландцами.

Йонссон Грип ненадолго умолк, собираясь с мыслями. На какое-то мгновение на его лице запечатлелось плутоватое выражение.

Карл ХII многое бы отдал, чтобы понять, о чем в сей момент думает могущественный граф. В прежние времена его предки были настолько влиятельны, что держали канцлеров в качестве слуг, охотно возглавляли политические заговоры и смещали неугодных королей.

Карл ХII поймал себя на неприятной мысли: «А что если за обыкновенной покорностью прячется злодейская хитрость?». Невольно его пальцы крепко вцепились в подлокотники. Король слегка отклонился назад, стараясь спрятать от графа Йонссона Грипа свое лицо.

— Первый поход на Турцию был для Петра неудачным. Во время второго ему удалось отвоевать Азов. Думаю, что немецкое окружение Петра крайне негативно влияет на его характер. Учителями царя становятся проходимцы всех мастей, которым он чрезвычайно доверяет. Даже самые простые люди могут добиться его расположения. По своему характеру Петр очень доверчив, но крайне неуравновешен. Прежние любимцы в одну минуту могут испытать на себе его гнев, и он способен лупить их дубинкой до тех самых пор, пока не устанет.

— Ваш вердикт, граф.

— Думаю, что такой человек, как русский царь Петр, нам не опасен.

Король выглядел удивленным:

— Вот как. Почему же?

— Русский царь совершенно не искушен в европейской политике, которая требует определенных тонкостей и совершенно иных черт характера.

— Каких же?

— Холодного анализа ситуации. А русский царь, в первую очередь, живет страстями. Это беспробудные попойки и женщины. Впрочем, имеется еще одна — устраивать шутовские карнавалы, где бояре выступают в качестве шутов.

Король расхохотался:

— Вот оно как. Разве его вельможи не могут от этого уклониться?

— Ваше величество, шутовские карнавалы рассматриваются русским царем как государственная служба.

Русское представительство, открывшееся в Швеции восемь лет назад, не доставляло особых хлопот. Выбравшись из дремучей России, послы постигали европейскую политику в тавернах, усиленно наращивая животы. А если и случалось бывать на королевских балах, то значительную часть времени они обтирали спинами стены и наносили дамам непоправимый урон, без милосердия оттаптывая им ноги.

В королевской приемной дожидался аудиенции русский посол князь Роман Воронцов. Пожалуй, он был единственным человеком, внушавшим опасения королю. Отличаясь острым умом, он прекрасно знал несколько европейских языков, получил блестящее образование в Италии, а по-шведски разговаривал без малейшего акцента, так что многие принимали его за жителя Стокгольма.

Вдумчивый собеседник и тонкий острослов, князь был вхож во многие аристократические семьи Швеции. Поговаривали, что он сумел добиться благосклонности даже у тетушки короля — женщины весьма строгих взглядов. Причем для тайных свиданий она выбирала такие же крепкие замки.

Но как известно, любовные тайны не сохраняют даже гранитные стены. Оставалось только удивляться наивности дядюшки, который видел в своей благоверной воплощение святости. Встречаясь со своими малолетними кузенами, Карл внимательно всматривался в их лица, пытаясь отыскать черты Воронцова. Если правдой является хотя бы половина из того, что говорили о русском князе и его тетушке, то Воронцова можно назвать членом королевской семьи.

Губы Карла ХII непроизвольно сложились в презрительную усмешку, и Йонссон Грип похолодел. Неужели король остался недоволен докладом? Граф невольно наклонился ниже, стараясь не смотреть на плотно сжатые губы монарха.

— Ступайте, граф. Пусть пригласят русского посла.

Через несколько минут в немецком дорогом платье вошел высокий худощавый человек в пышном желтого цвета парике. Дорогой камзол был украшен бриллиантами (три камня оказались такого значительного размера, что их не стыдно вставить даже в корону). Ничто не свидетельствовало о том, что на прием к королю пожаловал русский.

Интересно, подумал Карл, а в замке Грипсхольм у русского князя было свидание с тетей?

— Здравствуйте, ваше величество.

Неожиданно Карл ХII поймал себя на мысли, что интересующий его вопрос уже готов был сорваться с его уст. Ему стоило немалых усилий подавить в себе праздное любопытство.

Карл ХII поднялся с кресла и подошел к князю. Не без удовольствия отметил, что посол был немного ниже его ростом, правда, удался плечами.

— Здравствуйте, князь. Как вам отдыхается в моем замке?

— Я прекрасно себя чувствую здесь.

— Кажется, вам уже приходилось бывать в Грипсхольме?

Всего лишь крохотная заминка, после которой последовала учтивая улыбка.

— Приходилось. Правда, недолго. По делам службы.

— Да, конечно. Это один из моих любимых замков, — продолжал Карл.

Заложив руки за спину, король зашагал по ковровой дорожке, уводя за собой посла. Неожиданно Карл развернулся и, встретившись с послом взглядом, произнес:

— Вы знаете, что прежде здесь была тюрьма?

Князь Воронцов оставался невозмутимым, только уголки губ дрогнули в насмешливой улыбке. Не так просто напугать этого русского. А ведь ему известно, что без нужды короли никогда не произносят слово «темница».

— Я наслышан об этом.

— Здесь каждый камень дышит страданием. Мне пришлось вложить в его реконструкцию немало средств, чтобы стереть мрачные страницы прошлого.

Король подошел к окну.

С тронного зала открывался величественный вид на залив. По обе стороны выступали круглые башни, задуманные как оборонительные сооружения. Но каких-то пятьдесят лет назад в них томились государственные преступники. Дважды в них сидели любовники принцесс.

Родись князь Воронцов на полстолетия раньше, так сумел бы составить им компанию.

— Дворец просто великолепный. Мне приходилось бывать в Европе и хочу вас уверить, что он не уступает лучшим образцам. Но я бы хотел поговорить с вами совершенно по другому вопросу…

— Слушаю вас.

— О вечном союзе между Россией и Швецией.

Брови Карла ХII взметнулись вверх от удивления.

— Вот как! Но мне показалось, что точно такой же союз царь Петр готовит с Польшей.

Лицо посла было беспристрастным. Оказывается, русский царь не такой простак, как можно было подумать, и умеет подбирать преданных слуг.

— Ваше величество, вас неправильно проинформировали. Скорее всего, намеренно… Это могли сделать только враги нашей державы. Государь Петр Алексеевич желает дружбы со Швецией. С Польшей у нас имеются очень большие разногласия, которые не позволяют заключить многолетние мирные соглашения.

— И кто же эти недоброжелатели?

— Я могу вам ответить… Это сводная сестра нашего государя. Она хочет сместить Петра Алексеевича и сама занять царский престол. Люди, которые ее поддерживают, просто стремятся рассорить наши дружественные народы.

Карл сдержанно кивнул, сделав вид, что объяснение его убедило.

— Мне бы очень не хотелось разочаровываться в наших взаимоотношениях. Я подумаю об этом. Мы подготовим соответствующие документы и передадим вам для ознакомления. Передайте царю Петру мои наилучшие пожелания, — голова Карла слегка наклонилась, что означало конец аудиенции.

Наиболее трудная часть приема осталась позади. Князь Воронцов едва сумел сдержать распиравшее его ликование. В следующий час намечался бал. Шведской аристократии следует доказать, что русские послы сильны не только в дипломатии, но и в искусстве танца.

Выйдя из замка, князь прямиком направился к гостинице.

Отель, расположенный за пределами дворца, не уступал по крепости самому замку. Стены, выложенные из красного гранита, скорее напоминали могучую цитадель, нежели место для постояльцев. История гостиницы также хранила немало роковых тайн, и частенько его жильцы из удобных отапливаемых комнат отправлялись прямиком в башню, предназначенную для государственных преступников.

Князь вспомнил о том, когда именно впервые перешагнул порог этой башни. Ведь именно в ней располагалась опочивальня герцогини и над самым балдахином, под которым скрывалась ее постель, располагалась каменная балка, к которой подвешивали узников.

Князь подошел к окну.

Озеро было спокойным. Гладкую поверхность не потревожило даже дуновение ветерка. Место тихое, на редкость красивое, но князю Воронцову было всякий раз не по себе, когда он приезжал к герцогине на ужин. Даже озеро, с виду такое безмятежное, хранило в своих водах немало секретов. Одна из которых была связана с пропажей окольничего Адашева, исполнявшего роль посыльного. Последний раз его видели в трактире недалеко от замка. Вот только до гостиницы он так и не добрался. А вместе с ним пропал кошель с золотыми монетами и грамота, отписанная государю. Внешне все смахивало на обыкновенный грабеж, какой может случиться в любом уголке Европы, — вот только кошель с именными знаками князь Воронцов заприметил на поясе у графа, возглавлявшего тайный приказ. Не исключено, что тело бедного окольничего находилось где-то на глубине озера, обглоданное раками до самых костей.

За спиной раздался едва заметный скрип. Так бывает, когда по комнате прогуливается легкий ветерок. Князь обернулся. У порога стоял Григорий Обольянинов.

Роман Воронцов сел за стол и, взяв перо, произнес:

— Вот что, Григорий Юрьевич, я сейчас напишу письмо. Передашь его князю Ромодановскому. Скажешь, что от меня. Он тебя немедленно призовет.

— Сделаю, Роман Артемьевич, — охотно проговорил окольничий.

— Ежели что, перстенек покажешь мой именной, его всякий в приказе знает. Он тебе будет вместо пропуска.

— Не позабуду, — взглянул Григорий на золотой перстень.

Ярко полыхала свеча, отбрасывая тени на камзол князя. Гусиное перо бойко бегало по бумаге, вырисовывая буквы. Наконец было поставлено последнее слово. Князь уверенно расписался и скрутил лист бумаги.

— Спрячешь куда-нибудь подальше. Так что береги это письмо пуще жизни. А на словах передашь вот что… Скажи, что в свите нашего государя есть изменник. Шведский король знает о каждом шаге Петра Алексеевича и не очень-то верит в его чудачества. А теперь ступай! Возьми моего коня.

Спрятав грамоту глубоко за пазуху, посыльный произнес:

— Хорошо, хозяин.

На стенах крепости полыхали огромные факелы, свет от которых, падая на водную гладь, разбегался тысячами мерцающий огоньков. У ворот с алебардами на плечах стерегли вход гвардейцы короля. Через какой-то час мост будет поднят и до самого утра отрежет его обитателей от города. Фортеция уже давно потеряла военное значение, однако гарнизон держался так, как если бы ожидал близкого нападения.

Скорым шагом Обольянинов обогнул небольшой мысочек, поросший камышом, а потом утонул в ночи.

На верхнем этаже дворца вспыхнул свет, — камердинеры зажигали свечи. Через каких-то полчаса зал наполнится знатью. Князя Романа Воронцова интересовала одна дама лет сорока. Некрасивая, обделенная вниманием, она буквально ловила каждый мужской взгляд, даже невзначай обращенный в ее сторону. Те немногие, кому удалось побывать в ее объятиях, утверждали, что в искусстве любви ей не было равных. Но самое главное заключалось в том, что женщина приходилась родственницей Карлу ХII и все секреты королевского дома покоились на кончике ее языка.

Князь Воронцов поежился, вспомнив некрасивое лицо герцогини. Придется использовать весь свой дар убеждения. На какие только жертвы не приходится идти ради родного отечества!

Со стороны бального зала раздалась негромкая музыка — звучала флейта, приглашая гостей проходить в зал. Князь Роман Воронцов подошел к зеркалу, поправил малость сбившейся парик, одернул камзол, расправил на нем складки. Вот теперь самое время, чтобы предстать перед герцогиней.

* * *

Едва за князем закрылась дверь, как из-за потайной двери вышел худощавый невысокий человек в темно-синем камзоле. Лицо простоватое, слегка вытянутое: при первом взгляде казалось, что оно напрочь лишено каких бы то не было чувств, но глаза, глубоко запавшие в орбиты, выглядели на удивление проницательными. Это был доверенное лицо короля.

— Ты все слышал, Христофор?

— Да, ваше величество.

— Надеюсь, мне не нужно вам подсказывать, что вы должны делать?

— Мои люди готовы, — отозвался он с готовностью, — и ждут распоряжений.

— Вот и славно. Приступайте!

Глава 25 БОМБАРДИР ПЕТРУША МИХАЙЛОВ

Петра Алексеевича влекли новые страны, и негостеприимную Ригу он покидал без особого сожаления, понимая, что его инкогнито раскрыто.

Прижавшись бортом к причалу, на волнах покачивался огромный фрегат «Святой Георгий», на котором русскому государю предстояло отправиться в Пруссию. По соседству со «Святым Георгием» стоял могучий корабль под голландским флагом.

— Чье судно? — спросил царь, повернувшись к думному дьяку Украинцеву, который, казалось, ведал обо всем на свете.

— Это боевой голландский корабль, государь, — протянул тот уважительно, осматривая иноземное судно. — Восемьдесят пушек насчитал. А может, и поболее будет.

— Что у тебя рожа такая хитрая, дьяк? — спросил Петр Алексеевич. — Надул, что ли, кого?

— Как тебе сказать, Петр Алексеевич. С Риги-то нас выпроводили, а ведь не знает швед, что мы еще сюда вернемся. Я ведь и план крепости нарисовал. Может, еще и сгодится!

— Может, и сгодится, — хмуро буркнул Петр, думая о своем.

Когда-то за прибалтийскую землю пытался зацепиться его родитель Алексей Михайлович. Знал бы покойный батюшка о том, что в шведскую землю его отпрыску придется входить под вымышленным именем…

— Что у тебя еще?

— Уже загрузились, государь. Тебя ждем.

— Что за дурья башка! — в досаде воскликнул Петр Алексеевич, хлопнув ладонями по бокам. — Сказано же: я Петр Михайлов, бомбардир Преображенского полка.

— Так-то оно, конечно, так, — виновато залепетал думный дьяк. — А только оно как-то непривычно.

— А ты привыкай, бесталанная головушка. В Европу едем! А теперь сызнова обзови!

Выпятив тощую грудь, дьяк рассерженно сдвинул брови:

— Ну чего встал, Петрушка! Давай на корабль беги, если не хочешь от Франца Лефорта розги схлопотать!

Лицо Петра неприязненно дернулось, рука с дубиной взметнулась было для удара. В какой-то момент дьяку показалось, что она опустится на его спину, но уже в следующий момент заточенный конец посоха уверенно воткнулся в песок, а Петр Алексеевич разразился громким смехом. Шведы, плотной группой стоявшие неподалеку, с удивлением смотрели на развеселившегося Петра. Недоуменно переглядывались — оказывается, русский царь способен быть и таким.

Государь Петр Алексеевич вступил на трап. Дерево под его тяжелым шагом прогнулось, заскрипело, грозя развалиться по кусочкам.

— Петруха, может быть, тебе подсобить? — поинтересовался думный дьяк, стоящий за спиной. — А то ведь и шею свернуть можешь.

— А ну пошел! — взмахнул тростью государь. — Обойдусь!

Крепко уцепившись рукой за поручни, Петр Алексеевич уверенно прошел по трапу. И не сумел сдержать вздоха облегчения, когда ступил на борт фрегата. Матросы с улыбкой наблюдали за передвижениями государя, отмечая его справный шаг. Здесь же на палубе, возвышаясь на целую голову над остальными, стоял Лефорт, так же широко улыбаясь.

Приобняв Петра, взошедшего на борт, он весело сообщил:

— Пришло письмо от курфюрста прусского Фридриха. Питер, кажется, твоему инкогнито пришел конец, герцог ждет тебя в своем дворце.

Махнув безнадежно рукой, Петр произнес:

— Все едино! Ну, чего, ротозеи, повылупились! — Густые брови государя грозно сомкнулись на самой переносице. — Тронулись! Курфюрст прусский дожидается.

Ветер надул паруса. Корабль качнуло.

— Отдать швартовы!

Петр Алексеевич впервые видел Балтийское море. Вцепившись в борта, он смотрел вдаль, не замечая того, что ветер, явно злясь, трепал его кудри. Казалось, что холод не брал его совсем.

— Далеко ли до Кенигсберга? — спросил он у подошедшего капитана.

— Рядышком, Питер, — отвечал тот, вытаскивая трубку изо рта. — Ты даже продрогнуть не успеешь.

Достав кожаный кошель, Петр поковырялся в нем длинными пальцами и выудил несколько серебряных монет.

— На вот тебе три рубля! — сунул он в ладонь капитана деньги. — Как приедешь в порт, выпьешь пива!

— Благодарствую, Питер, — не сумел сдержать улыбки капитан.

Деньги немалые, если учитывать, что уличных девок Петр Алексеевич одаривал целковым.

— Пойду в каюту отсыпаться, — отошел от борта Петр Алексеевич. — Будем подходить, разбудишь!

— Непременно… Питер! — произнес капитан, ссыпая в карман жалование.

* * *

Кенигсберг был единственным городом, где прусский курфюрст Фридрих чувствовал себя по-настоящему дома. Всякий раз он уезжал из родного города с неохотой, не забывая забирать в дорогу любимые вещи, при этом проклиная суровую необходимость, что заставила его покинуть замок.

Лучшего место для отдыха, чем объятия любимой жены Софьи Шарлотты, придумать было трудно, а потому большую часть времени в замке он проводил с ней наедине.

Имея привлекательную внешность, Софья Шарлотта обладала незаурядным умом, и курфюрст порой ловил себя на мысли, что супруга дает куда более разумные советы, чем многие министры.

В этот раз ему выпала нелегкая задача: следовало встретить посольство русского царя, в котором, как ему стало известно, находился и сам царь Петр, рассчитывавший сохранить инкогнито до конца путешествия. Правила международной дипломатии предписывали оказать прибывающему царю подобающие почести: в знак приветствия судну полагалось произвести пушечный залп, а гренадерам выстроиться в почетном карауле. Затем со всем почетом гость должен был быть препровожден во дворец. Проявляя уважение к царственному сану, курфюрсту следовало принять монарха у себя, встречая у входа во дворец.

Как радушный хозяин Фридрих обязан был предоставить русскому царю помещение, в котором тот вольготно бы себя чувствовал вместе с сопровождавшей его челядью.

Но сложность заключалась в том, что русский царь категорически не желал объявлять себя и упорно прятался за личиной капитана Петра Михайлова. И в этом заключался один из самых сложных дипломатических ребусов, с которым Фридриху когда-либо приходилось сталкиваться.

Если кто и мог в этом разобраться, так это его мудрая женушка.

Фридрих подвинулся чуток ближе и почувствовал, что волосы Софии Шарлотты благоухают ароматом. Интересно, какие именно цветы она использует для духов? Розы?

Уже который месяц София заводила разговор о том, чтобы муж основал в Пруссии Академию наук. И Фридрих всерьез подозревал, что лучшие умы отечества она рассчитывала привлечь для улучшения своего парфюма.

Истомленная и разнеженная, герцогиня спала. Подобное с ней случалось всякий раз после любовных объятий. Раскрасневшаяся, со сбившейся прической, она была прекрасна. Для Фридриха это был второй брак. И если первый с полным правом легко назвать политическим, служившим исключительно интересам Пруссии, то второй был заключен по любви.

Длинные волосы разметались на атласных простынях золотой волной. Только челка выглядела непокорной и упругими завитушками спадала по вискам. Не удержавшись, курфюрст дотронулся до одной из них. Этого оказалось достаточно, чтобы Софья Шарлотта открыла глаза.

— Ты не спишь? — спросила герцогиня.

— Разве я могу спать, когда ты находишься рядом? Я любуюсь тобой!

В ответ — благодарная улыбка.

— Я всего лишь женщина. А женщина становится еще более красивой, если с ней рядом любящий мужчина.

— Ты моя самая желанная женщина — мягко поправил курфюрст. Кто бы мог подумать, что с появлением Софии Шарлотты остальные дамы для него просто перестанут существовать! А ведь еще совсем недавно его считали неисправимым ловеласом. — И самый разумный советник.

— Я польщена.

— Что ты думаешь о русском царе?

Герцогиня слегка повела плечом.

— Очевидно то же, что и остальные. Для того, чтобы иметь собственное впечатление, нужно пообщаться с ним хотя бы несколько минут. Или хотя бы увидеть царя. Но я слышала, что в Европу его привела страсть к одной загадочной даме.

— И что это за дама?

— Кажется, она голландка, а может быть, швейцарка. Некоторое время она жила в Москве, у них случился адюльтер. Потом решила уехать из России, а царь Петр отправился на ее поиски. Говорят, что в ее поисках он исколесил всю Прибалтику, но так и не сумел разыскать свою возлюбленную. И вот сейчас отправился в Кенигсберг, что может свидетельствовать о его пылкой и страстной натуре.

— Я тоже об этом что-то слышал. Но здесь имеется маленькая тонкость…

— Какая же? — повернулась София.

— Он пребывает в Кенигсберг инкогнито. Как же в таком случае мне его встречать? Как царя? И стоит ли вообще обращать на него внимание, если он прибыл инкогнито?

— Ох, уж эти мужчины! — театрально вздохнула герцогиня. — Это только кажется, что все решают именно они. В действительности же все находится в руках женщин. Ведь мужчины обращаются к ним за советом по любому поводу.

— Герцогиня, не томи! — взмолился курфюрст.

— Он ведь едет не просто так, а с посольством. Следовательно, ты должен отправить тех, кому положено, встречать иноземное посольство. Но так как русский царь собирается хранить инкогнито, то выбрать стоит людей не самого высокого звания. Кто-нибудь из них, как бы невзначай, скажет, будто слышал, что на судне едет русский царь, и он проводит его до отведенных покоев.

Курфюрст призадумался. Верно, министров посылать не следовало.

— Я так и поступлю. Вот только кому доверить столь щекотливое дело?

— Пусть это будет церемониймейстер Иаков фон Бессер. Он поэт и ученый, и весьма деликатный человек. Думаю, что он сделает так, как нужно. Дипломатии ему не занимать.

У курфюрста была еще одна характерная черта — выслушав совет, он всегда поступал по-своему. Не пожелал отказываться от привычки и на этот раз.

Русского царя будет встречать принц Голштейн-Бекский!

Глава 26 БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ЗДЕСЬ ШПИОНЫ

Это был третий приезд графини Корф в Кенигсберг.

После последнего его посещения в городе мало что изменилось. Как прежде, он был ухоженный и блистал чистотой. Повсюду было множество цветов — весьма характерная черта для немцев.

Дом, в котором разместилась графиня, находился неподалеку от Замковой площади. Из окон третьего этажа прекрасно просматривались величественные башни, выложенные из темно-красного гранита. На фальштоках развевались гербовые знамена.

Графиня любила Кенигсберг, особенно Старый город, расположенный к югу. Несмотря на скученность, он был довольно разумно спланирован. С раннего утра и до самого позднего вечера здесь активно протекала жизнь, и бойкие торговцы, стараясь перекричать друг друга, расхваливали свой товар. Продавали зелень, немного в сторонке — цветы.

Купив букет алых роз, она отправилась на квартиру.

На третий день вынужденного ожидания графине показалось, что о ней позабыли. В какой-то момент она испытала чувство облегчения. Даже пришла в голову отчаянная мысль: а не съехать ли к себе в имение.

Часы на башне пробили полночь, когда в дверь негромко постучали. Приоткрыв ее, она увидела молодого человека лет двадцати пяти, одетого в дорогой камзол. Сняв с головы шляпу, он учтиво произнес:

— Вы графиня Корф? Я от господина Йонссона Грипа. Позвольте мне пройти?

— Прошу вас, — отступив на шаг, графиня впустила гостя.

Шурша шелками, женщина провела его внутрь комнаты.

— Я не стану утомлять вас долгими разговорами, графиня, но напомню лишь одно: мы находимся на территории Пруссии, государстве, крайне недоброжелательном по отношению ко Швеции. И поэтому следует соблюдать крайнюю осторожность. За вами может наблюдать десяток соглядатаев, о которых вы, графиня, даже не подозреваете.

Поучительный тон гостя начинал ее слегка раздражать.

— Неужели все так серьезно? — хмыкнула графиня.

— Более чем. Вы хотите примеры, графиня? — с некоторым вызовом спросил молодой человек и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Помните цветочника, у которого вы купили несколько алых роз? — Заметив в глазах графини некоторое смятение, продолжил с еще большим напором: — Этот цветочник уже два дня находился под вашим окном. Хочу сказать, графиня, что его совершенно не интересует полученная выручка, а исключительно ваша персона. Он один из доверенных людей барона Вернера. Не знаете, кто это?

— Кажется, начальник тайной полиции.

— Вот именно. На его личном счету немало выявленных шпионов. Чем-то вы, графиня, его насторожили.

За кроткой улыбкой Луиза Корф попыталась скрыть ужас. Она прекрасно помнила молодого цветочника, продававшего ей розы. Причем три из них — сочные ярко-красные — он просто подарил. И как бы случайно касался грубоватыми пальцами ее ладони.

Она и сейчас помнила его жгучее прикосновение.

— Вот как? И чем же?

— Это трудно объяснить, графиня. У таких людей, как он, чрезвычайно развито чутье. Оно и неудивительно, ведь за каждого выявленного шпиона он получает вознаграждение. Причем весьма немалое!

— Боже мой!

— Не пугайтесь, графиня, — поспешил успокоить гость, — он вам больше не навредит. — Тонкие губы растянулись в милую улыбку, которой обычно кавалеры одаривают своих возлюбленных. — Он вообще больше не сделает никому ничего дурного, но все же советую вам в следующий раз быть как-то поосмотрительнее.

— Я поняла вас… Как мне вас называть?

— Давайте без титулов. Просто Ричард.

— Я поняла вас, Ричард. Что мне делать дальше?

— Завтра утром из Риги должен прибыть русский царь. По нашим данным, ему уже приготовили небольшой дом в Старом городе. — Все та же улыбка. Он умеет нравиться. Очевидно, все женщины от него просто без ума. Если бы не следы ожога на подбородке, то его можно назвать красавцем. — Так что вы будете с ним соседями, и у вас появится возможность угостить русского царя кофе.

Ресницы графини недоуменно взметнулись вверх.

— Я должна буду это сделать?

— Графиня, вы меня удивляете. А разве не из-за вас он пустился в такой опасный вояж? Так что он примчится к вам сразу, как только получит от вас весточку.

— И что же будет дальше? — голос графини слегка дрогнул.

Кто бы мог подумать, что русский царь станет для нее небезразличен? Ведь он, право, как малое дитя. Способен поверить всему, что говорит любимая женщина.

— Вам не стоит тревожиться, графиня. Вас это никак не коснется. Как только вы передадите записку, можете считать свою задачу выполненной, а дальше уже наше дело. Не слышу ответа, графиня. Вам все понятно?

— Да, — тихо произнесла Луиза.

* * *

Оставив далеко позади задержавшееся посольство, Петр Алексеевич добрался до Кенигсберга на торговом судне. Оставалось только удивляться осведомленности пруссаков, устроивших русскому царю пышную встречу.

Трижды пальнула пушка, приветствуя русского государя, и две галеры, отделившись от пристани, под размеренный счет старшины торжественно направились к подплывающему судну.

На берегу в парадных мундирах, вытянувшись в строй, стояли гвардейцы. Среди собравшихся выделялся всадник на белом коне — это и был принц Гольштейн-Бекский.

Отпрянув от окошка, Петр зло произнес:

— А это что за представление?

— Тебя, государь, встречают, — угодливо поклонился Меншиков.

— Что же ты за болван, Алексашка! — выругался в сердцах Петр Алексеевич. — Сказано же было, не государь я, а бомбардир Петруха Михайлов.

— Так-то оно так, Петр. Вот только встречающие о том не ведают. Ждут тебя как царя. Во-он, сколько гвардейцев понагнали! — кивнул в сторону берега Меншиков. — Почитай, что со всей Пруссии. Так чего же нам делать-то?

— Вот что, шкипер, — повернулся Петр Алексеевич к рыжему бородатому дядьке лет пятидесяти. — Три рубля я тебе серебром давал?

Вытащив изо рта коротенькую глиняную трубку, тот отвечал:

— Было дело, Питер.

— Вот и отрабатывай… Сейчас пойдешь к этому принцу и скажешь, что никакого русского царя на судне нет. Наука им в следующий раз будет!

Поперхнувшись от удивления дымом, шкипер невесело отвечал:

— А куда же он делся?

— Я — бомбардир Петр.

— Как же я принца буду обманывать?

— А вот так и будешь, шкипер. Или мне повторять тебе? Водку мою пил?

— Случалось, Питер.

— Солонину лопал?

— Вкусна больно, да и просолена на славу, — широко улыбался дядька, почесывая подбородок, заросший рыжим волосом.

— Меха без пошлины возишь?

— Твоей милостью, Питер, — виновато произнес шкипер.

— А теперь ответь мне тогда: кто для тебя дороже будет, принц или бомбардир Питер?

— Получается, что ты, Питер.

— Вот и пошевеливайся давай!

Тяжко вздохнув, шкипер выбил о блюдечко остатки табака и сунул трубку в карман. За время совместного плавания с русским царем он уже давно усвоил истину — с Петром лучше не спорить. Настроение его было таким же переменчивым, как погода на море: еще утром легкая рябь, а вечером буря бушует. Никогда невозможно понять, от чего царь может прийти в бешенство или в веселье, и остается только гадать: то ли рублем одарит, то ли дубиной огреет.

Барабаны торжественно забили, когда шкипер вышел на палубу. И разом смолкли по команде принца, признавшего в рыжем шкипере человека из низшего сословия.

— Где русский царь Питер? — удивленно спросил принц. — Почему он не выходит?

Принц был облачен в парадный камзол. Длинные белые пряди шелкового парика, расчесанного на пробор, свисали до самых плеч. С аккуратно припудренного лица мел ссыпался прямо на камзол, оставляя белые пятна.

Шкипер убедительно развел руками:

— Так нет его.

— Как это нет? — даже через толстый слой пудры проступил густой румянец негодования. — Нам известно, что на этом судне плывет русский царь Питер.

— Питер-то у нас есть, но он не царь вовсе. Мужичонка один, нанял я его в Риге за три талера. Ничего, справляется! — заверил шкипер. — Будет таким же расторопным, так я еще талер добавлю!

Такому лощеному принцу врать только одно удовольствие.

— Поклянись, что на твоем корабле нет русского царя!

Кашлянув в кулак, шкипер сдержанно заметил:

— Клянусь… Бесштанных и голодранцев у меня полные трюмы. А вот русского царя среди них я что-то не приметил.

Заготовленная улыбка сменилась на унылое выражение. Это продолжалось какое-то мгновение, но в следующую секунду перед ним уже был прежний принц Гольштейн-Бекский, галантный и решительный одновременно.

— Ваша ложь на вашей совести, господин. Не знаю вашего имени. Нам известно достоверно, что русский царь находится на вашем торговом судне. Мы будем дожидаться его ровно столько, сколько потребуется! Выждав паузу, добавил: — И передайте об этом вашему моряку Питеру.

Удрученный шкипер наблюдал за тем, как гвардейцы, послушные команде полковника, отставили в стороны мушкеты и встали лагерем у пирса. Сам же принц уверенно соскочил с лошади и, осознавая, что ожидание может затянуться, движением пальца повелел подъехать карете, стоявшей неподалеку.

Важного гостя можно ожидать и в мягком кресле.

Расположение гвардейцев больше напоминало осаду вражеской крепости. На суше Петра дожидалась целая рота гвардейцев, а с моря встречали две галеры.

Торговое судно понемногу разгружалось: в огромных тюках грузчики тащили меха, на тележках выкатывали мешки с солью. Пассажиров было немного, но в каждого из них пристально всматривались гвардейцы, стараясь не пропустить по описанию нужного человека.

Предстоявшее им представлялось маетой: куда проще взойти на судно да выдернуть из трюма за усы загадочного русского царя. Однако дипломатия требовала иного. А потому, проклиная рекрутскую службу, приходилось париться в теплых париках под знойным солнцем.

Потоптавшись на палубе, шкипер отправился к Петру. Удрученно постоял перед его каютой, не без горечи припоминая крутой нрав царя, и, попросив в заступницу Деву Марию, негромко постучался.

Дверь распахнулась тотчас. В каюте царило веселье. Установив на стол большую корзину с вином, государь вместе с Лефортом трапезничал в обществе четырех девиц. Насколько помнил шкипер, они должны были сойти раньше, но, видимо, попав под очарование русского царя, позабыли про родную деревеньку, семьи и женихов и теперь весело принимали ухаживания Питера.

— Ну, чего стоишь? — живо спросил государь. — Проходи!

Шкипер неуверенно вошел.

— Чего же они не расходятся? — удивленно спросил государь, поглядывая в окошко. — Сказал, что здесь царя нет?

Девицы с интересом посматривали на шкипера. В каюте Петра он стушевался. От властного и решительного человека оставалась только тусклая тень.

— Сказал, Питер, а только они не верят.

— И что же он тебе говорил?

— Что они будут на пристани ждать до тех самых пор, пока не выйдет русский царь.

— Вот как? — удивился царь. — Долго ждать придется. Пока все вино не выпью, на берег не сойду.

— Так что же мне принцу-то передать? — озадаченно спросил шкипер.

— Ничего не говори, — отмахнулся царь. Игриво подмигнув шкиперу, спросил: — Девки нравятся?

— Питер, — смущенно протянул дядька, поглядывая на самую веселую из них, светленькую с большими веснушками. — Боюсь компании помешать.

— Не помешаешь! Выбирай любую, а то нам двоим не справиться.

* * *

Выслушав донесения курьера, курфюрст Фридрих призадумался.

Сказанное всецело соответствовало его представлению о русском царе Петре. В какой-то момент он даже хотел отдать команду, чтобы принц немедленно возвращался, но раздумал. Русский царь был ему нужен. Сам того не ожидая, Питер оказался в клубе европейской политики, и Фридрих не сомневался, что найдется немало желающих перетянуть его за свой стол.

Так что он просто обязан был первым протянуть русскому царю руку дружбы.

Герцог продолжал размышлять. Его соперники и ближайшие соседи неожиданно вырвались вперед. Курфюрст Ганноверский Георг должен вскоре стать преемником королевы на английском престоле, а курфюрст Саксонский метил в короли Польши. Ему не пристало отставать от остальных. Он просто обязан добиваться королевской короны от императора Священной Римской империи Леопольда. И раздобыть ее ему поможет Петер со своим войском.

Так что в Пруссию русского царя привело само провидение.

— Вот что, — после долгого раздумья обронил герцог. — Ждать русского царя до тех самых пор, пока он не объявится. Пусть даже на это потребуется целая неделя.

— Я так и передам принцу, — произнес посыльный, поклонившись.

И, мелко перебирая ногами, попятился к выходу.

* * *

Вино из корзины было выпито в самый полдень. Но как выяснилось, это было только начало веселья, и Петр Алексеевич повелел принести из запасов еще столько же вина.

Еще через два часа, не выдержав убойной дозы, шкипер скатился под стол, и веселье продолжалось уже без него.

В десять часов вечера Петр Алексеевич вышел на палубы глотнуть свежего морского воздуха. Прусские гвардейцы уже прочно обжились на берегу: часть разместилась у костров и о чем-то лениво разговаривала, а другая хлебала из котелков. Третьи, устроившись на поваленном дереве, штопали мундиры.

На русского царя, вышедшего на палубу, едва взглянули. Команды не прозвучало, так чего же зря усердствовать? Кто-то из гвардейцев затянул песню зычным голосом, и ее тотчас подхватили десятка два таких же луженых глоток. Вот так, сидя на пирсе, неплохо было бы прослужить весь рекрутский срок. Однако не дадут! Совсем скоро отцы-командиры погонят на ратные учения рвать казенные мундиры.

Петра качнуло, не то от выпитого вина, не то от набежавшей на берег волны. Уцепившись за борт, Петр Алексеевич громко выругался, привлекая к себе внимание, и вздремнувший было принц не оплошал, громко проорал на всю пристань:

— Гвардейцы, становись!

Немедленно отставив в сторону котелки и отложив нитки, гвардейцы мгновенно построились. Застыли, как если бы вросли в пирс.

Подивился чуду государь: даже не шелохнутся! Это не стрельцы с раздувшимися от непомерного пития животами. Просто загляденье. Едва заметный взмах ладони, и барабаны, оправдывая затянувшейся отдых, оглушили окрестность размеренным боем.

— Ну никуда от вас не деться! — в сердцах воскликнул царь Петр Алексеевич.

Принц сделал вперед несколько шагов, ровно столько, сколько указывал этикет и, обезоруживая русского царя широкой доброжелательной улыбкой, терпеливо принялся ждать.

— Где моя свита, мать вашу! — выругался Петр Алексеевич, не позабыв ответить принцу такой же располагающей улыбкой. — Царь я или рукав от драного кафтана?

— Царь ты, Петр Алексеевич, — нашелся подскочивший Алексашка Меншиков. — А только разве ты не помнишь, что все свое посольство посуху отправил?

— Кто остался? Всех сюда! Негоже мне без сопровождения перед иноземными государями показываться. Что они тогда обо мне подумают!

— Мигом я, государь! — метнулся Алексашка Меншиков в бездонную утробу судна.

Не прошло и двух минут, как на палубу, поддерживая друг друга, вышло два десятка пьяных слуг.

— Откуда ты таких образин понабрал? — не сумел сдержать удивления государь, поглядывая на незавидное сопровождение.

— Других-то не сыскать, — пожал плечами Меншиков. — Это моряки с торгового судна. Обрядил я их в кафтаны и на палубу погнал. Сказал, чтобы подле тебя держались, а уж там я и расплачусь. Бутылку водки каждому обещал!

— Разоришь ты казну, Алексашка, со своими затеями! — заметил государь. Махнув безнадежно рукой, добавил: — Ладно, выстраивай этих нетесаных болванов, как полагается. Да смотри, предупреди, чтобы вперед меня не вышагивали.

Спустившись на берег, на ломаном немецком языке Петр Алексеевич поприветствовал принца, а потом долго мял его щуплые плечи в медвежьем объятии.

Деликатно освободившись от крепкой хватки, принц Голштейн-Бекский сдержанно заметил:

— Курфюрст прусский Фридрих подготовил для вас дом, соответствующий вашему титулу.

— Вот как… На чем же я поеду? Мое посольство посуху топает.

Принц Голштейн-Бекский был воплощением учтивости, хотя крепко побаливали помятые плечи. Не исключено, что русский царь в порыве душевного расположения повредил ему связки. В ближайшее время следует обратиться к придворному лекарю.

Превозмогая боль, принц улыбнулся как можно более радушно:

— Могу для вашего величества предоставить свою карету.

— Ну, коли так… — Повернувшись к денщику, не отстававшему от него ни на шаг, царь скомандовал: — Гони ты в шею этих матросов, сам доберусь!

Отстранив Меншикова, поспешившего взять его под локоток, Петр Алексеевич сел в карету. Свистнула в воздухе плеть, и карета тронулась. Застоявшиеся лошадки весело цокали копытами по брусчатке, а государь, разинув рот, глядел в окошко, чем приводил принца в немалое умиление. Чистые мощеные улицы вызывали непомерное восхищение. Подобного в Москве не встретишь. Жеребец, помахивая длинной гривой, устремился вперед, а широкая расписанная крестами попона, едва не задевая мощеной мостовой, легкой волной развевалась от быстрого бега.

Гвардейцы, все как один на конях вороной масти, держались по обе стороны от кареты, соблюдая полнейшую невозмутимость. На беспристрастных лицах так и читалось: «Мы еще и не такое видывали!»

Скоро подъехали к небольшому двухэтажному зданию. Царь расторопно соскочил на брусчатку. Стукнул каблуком. Крепка! На такой и танцевать можно.

— Так, где мои покои?

— Прошу сюдае ваше величество, — галантно предложил принц, указав на небольшой уютный особняк, у которого в полупоклоне склонились полторы дюжины мужей в длинных париках.

— Это челядь, что ли? — бесхитростно поинтересовался царь Петр.

— О, нет! — отвечал слегка обескураженный принц Голштейн-Бекский. — Вас встречают одни из самых уважаемых людей в городе. Тот, что в черном парике, очень известный ученый, а тот, что справа от него — известный писатель…

Впереди, почтительно растянув губы до ушей, как если бы повстречал самого дорого гостя, в полупоклоне стоял мужчина средних лет. Роскошный светло-желтого цвета парик закрывал едва ли не половину свиты, смиренно державшейся за его спиной. Лицо плутоватое, с хитрицой. Так смотреть может разве что базарный вор, только что срезавший у простофили кошель, набитый серебром.

— А это кто? — с недоумением спросил Петр, указав на него перстом.

— Это придворный церемониймейстер господин Иаков фон Бессер, — гордо отвечал принц. — К тому же он еще очень известный поэт.

— Поэт? — в глазах Петра Алексеевича проявилось любопытство. — Стихи, стало быть, пишет.

При дворе Петр Алексеевич держал трех шутов, умевших сочинять срамные частушки. В минуту душевного расположения он любил слушать их скабрезные четверостишья, громко радуясь каждой точной фразе.

Неужто этот иноземец превзошел доморощенного Карлушу? Интересно было бы послушать.

— О чем стихи?

Заметив неподдельный интерес к своей персоне со стороны русского царя, церемониймейстер приосанился, показывая стать. Теперь он понимал, что все эти разговоры о невоспитанности Питера — всего лишь выдумки. Русский царь — по-настоящему образованный человек, если способен оценить красоту слога.

— О любви, ваше величество, — произнес поэт, не позабыв припустить в голос значительную долю загадочности.

— Выходит, что большой знаток по бабам! — неожиданно сделал вывод Петр Алексеевич. — Вот что, поэт, приведи-ка мне пару куртизанок! А то в дороге я без женской ласки совсем сомлел.

Иаков фон Бессер ошарашенно смотрел на Петра.

— Э-ээ… — только и сумел выдавить из себя церемониймейстер.

— Ах, да! Они ведь тут у вас денег стоят. — Повернувшись к Алексашке Меншикову, топтавшемуся подле, спросил: — Сколько здесь бабы стоят?

— Я давеча за талер расплатился, — не без гордости сообщил денщик. — Даже уламывать не пришлось.

Порывшись в кармане, Петр Алексеевич выудил из кармана горсть мелочи и протянул ее обескураженному придворному поэту:

— Думаю, что здесь на трех хватит. А вы что встали? — прикрикнул государь на вельмож, гуртом жавшихся за поэтом. — Давайте, взялись за котомки, да в дом несите. И смотрите у меня, не разорите! — погрозил он пальцем. — Там у меня два шелковых халата и камзолы немецкие!

Глава 27 ХЛОПОТНОЕ ДЕЛО — ПРЕСТОЛ

Ближе к вечеру в палаты государю постучали. Распахнув дверь, он увидел мужчину в немецком платье.

— Проходи, — произнес Петр, приглашая гостя войти.

Скинув темный плащ, тот уверенно расположился в кресле и уже совсем по-хозяйски налил себе в стакан прохладной медовухи. Выпил в два глотка, крякнул, ощущая, как хмельная радость разливается по жилам, и только после этого взглянул на повеселевшего Петра.

— Прибыл, государь!

— Рассказывай, Авдий.

Князь Авдий Черкасский был одним из тех, кого государь отправил в учение пять лет назад. Женившись на местной баронессе, он закрепился в Кенигсберге, нарожал белокурых близнецов и дочь, такую же темноволосую, как и сам. Но связи с Москвой не терял и со всякой оказией отправлял государю послания, сообщая о дворцовых делах Пруссии. Едкий, умный, он зло высмеивал иноземные порядки, чем немало забавлял царя.

Петр Алексеевич смотрел на гостя с интересом: повеселит ли в этот раз?

— Озадачил ты пруссаков, государь! — произнес Авдий, смеясь.

— Это как?

— Весь город ожидал, что из варварской Московии ты прибудешь одетым в медвежью шкуру и с бородой по пояс.

Почесав подбородок, Петр хмыкнул:

— Не оправдал, стало быть?

— Не оправдал.

— Может быть, и отрастил бы, да уж больно она у меня жидка. Что там еще говорят?

— Ты уж не обессудь, государь, буду говорить то, что имеется.

— Этого и жду!

— Говорят, что ты большой недотепа, Петр Алексеевич.

— Вот как! — Петр Алексеевич едва не подпрыгнул от удивления. — С чего бы это?

— Кто же барона за гулящими девками посылает?

Петр Алексеевич счастливо улыбнулся. Было видно, что воспоминание доставило ему радость.

— Это ты про того поэта?

— Про него, государь.

— А ведь привел, — улыбка Петра Алексеевича сделалась еще шире. — Хороши девки были! Сладки! Я таких давненько не отведывал.

— Привел, — сдержанно согласился князь Черкасский. — Только где же барону портовых девок искать? Пришлось ему с фрейлинами договариваться. А они, государь, стоят значительно дороже.

Утонув в приятных воспоминаниях, Петр Алексеевич некоторое время не мог согнать с лица счастливую улыбку.

— Получается, что я сэкономил. Для русской казны — польза. Ничего, я этого барона как-нибудь отблагодарю. Чего еще говорят?

— Тебя, государь, считают чудным человеком.

— Что же во мне чудного? — не понял Петр Алексеевич.

— Все немцы, которые с тобой общались, в один голос твердят, что в тебе намешано две дюжины чертей. В твоем характере шутливость перемешивается со вспышками гнева, а невероятная веселость — с неожиданными приступами тоски. Никто не воспринимает тебя всерьез, а относятся к тебе, как к диковинному зверьку, на которого стоит поглазеть.

Петр Алексеевич осмотрел отведенные покои. Скромно. Окажись на его месте один из германских курфюрстов, так наверняка тому выделили бы целый дворец. А тут того и гляди, лбом все потолки посшибаешь…

— Для меня это не новость, пусть так оно и будет. Говори всем, что приехал я сюда девку свою искать. Пусть серьезно меня не воспринимают, так оно лучше будет.

Авдий вздохнул:

— Так ведь могут не поверить, Петр Алексеевич. Уж больно ты до баб охоч!

— А ты внуши! — строго наказал государь. — Чего же тогда я тебя здесь оставил?

— Внушу, государь, — охотно отвечал князь Черкасский.

— А на счет баб… — призадумался Петр. — Не монахом же мне жить. Вот что, Авдий, завтра я с курфюрстом встречаюсь, договорюсь с ним свое представительство в Пруссии открыть.

— Давно пора, государь. А то что же получается, этих пруссаков половина Кокуя будет, а из наших в Пруссии ни одного.

— Будешь в посольстве за старшего.

— Как велишь, государь.

— Должен же я знать, что делается в соседнем государстве. Письма мне будешь писать тайными чернилами, чтобы ни одна дрянная душонка не прочитала.

— Понял, государь, — охотно отвечал Черкасский.

— Ты вот что… Поискал бы эту Луизу… Мне тут передали, что она в Кенигсберг уехала.

— Уж не втюрился ли ты, Петр Алексеевич? — подивился Авдий, с интересом всмотревшись в слегка сконфуженного государя.

— Брось ерунду молоть, — отчего-то насупился царь. — Уж больно она неожиданно уехала. Недосказанность осталась. Много о чем поговорить надо.

Авдий Черкасский готов был поклясться, что в этот самый момент он расслышал государев вздох. Вот только по лицу ничего не определишь.

— Есть еще одна печальная новость, — произнес Черкасский.

— Что за новость?

— Французы на польский престол толкают принца де Конте.

— Вот оно как! — не на шутку забеспокоился Петр Алексеевич. — А что же курфюрст Саксонский?

— Ждет твоей помощи, государь, и надеется на скорую встречу. Прознали, что ты в посольстве, вот и письмо через меня передают, — протянул Черкасский скрученную грамоту.

Франция, связанная с Турцией торговыми обязательствами, всецело принимала ее сторону, вскармливая султана порохом и пушками. Окажись французский принц на польском престоле, так Турция в лице польского короля получит надежного союзника против России.

И горбаться тогда Россия на два фронта! «Так и до грыжи недалеко» — с тоской подумал Петр Алексеевич.

Взяв письмо, открывать его не стал, аккуратно положил на стол. В одиночестве надо читать. Вдумчиво.

— У тебя есть в польском сейме надежные люди?

— А как же без них, государь? Отыщутся!

— Денег на ляхов не жалей. Если кого не удастся уговорить лаской, тогда попробуем силой. Скажешь им, что если они не выберут курфюрста Саксонского, тогда русская армия двинется на Варшаву. Терять нам нечего. Все едино!

От шутовского до великого всего-то вершок. Теперь это был государь, наделенный даром предвидения.

— Сделаю все как надобно, Петр Алексеевич, — поспешил заверить князь Черкасский.

— А я следом ляхам письмо отпишу!

* * *

Хлопотное это дело — сиживать на престоле, вздохнул Федор Юрьевич Ромодановский. Иное дело Преображенский приказ с Пытошной избой. Знай, выворачивай смутьянам суставы да доискивайся до правды. А тут во все вникать нужно, во всем разбираться. И просто удивительно, как это государь всюду поспевает.

Какую-то неделю назад старец Араамий преподнес ему тетради, в которых поучал Петра Алексеевича разуму, осуждал его правление и ненавязчиво советовал, как следует поступать далее. Без ответа челобитная остаться не могла, с ней следовало разобраться. Вызвав к себе монаха, уже почтенного старца, годков восьмидесяти, князь его незлобно укорил:

— Чего же это ты так, чернец? Другие как могут от костра бегают, а ты сам в него лезешь.

Возраст у чернеца был немалый, а потому вряд ли его могли испугать земные угрозы. А кроме того, уверовав в собственную святость, он нисколько не сомневался в том, что ратует за правое дело.

— На костер, стало быть… Значит, так угодно господу. Зато пепел послужит прекрасным удобрением для следующих всходов.

— Ишь ты, как заговорил! Святым хочешь быть? — хмыкнул Ромодановский. — Не получится!

Повелел пожаловать его двумя дюжинами плетей и отправить со двора.

Еще пятерых обули в колодки — хулу глаголили на государя и называли его поносными словами. Следовало бы порасспрошать — сами до бунтарства додумались или подстрекал кто.

А тут еще «волшебник» Афонька выискался. Верные люди сказывали — покупал он коренья на базарах и готовил из них всякие снадобья. А потому надо выяснить, с какой целью готовил отвар, на кого порчу хотел навести. Следовало провести дознание и выявить сообщников. Поговаривали, что среди его людей есть один стрелец, а еще пушкарь.

А бомбардир Семеновского полка, заполучив от государя сто рублей на провиант, пропил их в кабаке вместе с сослуживцами, да и скрылся. Требовалось сыскать. Но то мелочь!

А тут три дня назад писарь князя Михаила Репнина отписал о том, что капиталы, выделенные государем на постройку трех фрегатов, хозяин потратил на собственные нужды, отгрохав в имении дворец с колоннами. И с этим надо разобраться!

А неделю назад пойманного разбойника исправники земского суда водили по уезду. Где он в качестве «языка» указал на три дома, в которых якобы скрывался. Но как позже установил сыск, в этих хатах проживали его недоброжелатели, которым он решил досадить. «Добрые люди» донесли, что стряпчий, заполучив вознаграждение, отпустил указанных с миром.

Следовало вникать и в это.

Ох, и много же дел в Русском государстве!

Две жалобные челобитные были получены от колодников, писавших о том, что обвинены в воровстве по наговору и что сами честны перед богом, и души их столь же прозрачны, как колодезная вода, и невозможно встретить во всем отечестве более правдивых людей, чем они.

Неделю назад сбежал государственный преступник Афонька Спирин, бранивший Петра Алексеевича поносными словами. Злоумышленник был настолько ловок, что сбежал прямо в ножных и в ручных кандалах. Вырвавшись из цепких рук охранника, он кинулся в толпу, где мгновенно затерялся среди сообщников. Плюхнулся в приготовленную карету и с веселым гиканьем укатил с площади.

* * *

Поманив к себе исправника, Федор Юрьевич спросил:

— Ответь мне, Егорка, как меня в народе величают?

Егорка, хитроватый малый двадцати лет, округлив глаза, уверенно отвечал:

— По-всякому, государь, но больше ласковыми словами.

— Что ты сделаешь с этими плутами! — бессильно хлопнул себя по пухлым бокам Ромодановский. — Неужто я об этом должен под пыткой у тебя выведывать! Пьяницей сумасбродным называют? Только честно давай! — погрозил князь пальцем.

Глубоко вздохнув, Егорка признал:

— Бывает, Федор Юрьевич. Нерадивых-то у нас половина отечества наберется.

— Кому об этом знать, коли не мне? Не о том сейчас, — насупился князь. — А кровопийцей называют? Ты только рожу-то не верти! На меня смотри.

— Называют, Федор Юрьевич, — наконец признался Егорка. — Только все это лихие люди. А им веры никакой нет.

— А еще лиходеем называют и разбойником. — Махнув в отчаянии рукой, добавил: — Все это я знаю! Ладно, поди с глаз долой. А то осерчаю!

Егорка мгновенно удалился.

Сегодня вечером Федор Юрьевич получил от государя письмо, в котором тот повелел собирать стрелецкие полки для войны с Польшей. Следовало бы снарядить передовое воинство где-нибудь на окраине Москвы и устроить потешную стрельбу. Пусть же враг, затаившийся в столице, проведает о силе русского оружия, а там можно и двинуть передовые колонны на границу Польши.

Где-то в домах Кокуя расположился тайный противник, который знал о каждом шаге князя Ромодановского. По мнению Федора Юрьевича, большую часть иноземцев следовало поднять на дыбу и послушать их пыточные речи. А другую, заковав в цепи, посадить в Колодные палаты.

Федор Юрьевич понимал, что не будет сделано ни того ни другого. А все потому, что у Петра Алексеевича милосердие брызжет через край.

— Егорка! — проорал князь.

В палату вскочил перепуганный исправник. Глаза большущие, с целую полтину. В лицо не смотрит, плутовство сменилось откровенным страхом. Исправник мгновенно припомнил все свои грехи — явные и мнимые, за добрую половину которых висеть ему на дыбе, а за другую — быть поротым кнутом.

— Чего, князь?

— Кличь старшин! В дорогу собираемся, ляхов уму-разуму учить.

— Сразу, батюшка?

Князь Ромодановский почесал затылок, после чего приговорил:

— Балда ты Егорка! Не сразу… Пусть стрелецкой науке сегодня поучатся, а завтра с утра в поход.

* * *

Еще через два часа на поле собрались стрелецкие полки. Готовые к предстоящей потехе, стрельцы заявились на брань заметно хмельные, прихватив с собой изрядную долю пива. Жены и подруги ратников в ожидании потехи увязались следом.

Воители расставили на поле кочаны капусты, отошли на заготовленные позиции, и пальба началась! Когда были расстреляны четыре телеги с капустой, стрельцы разошлись по кабакам, довольные результатами.

На следующий день собрать стрельцов было трудно. Привязанные к кабакам, они лишь отмахивались от наседавших десятников, торопивших на построение и, ссылаясь на тяжелое похмелье, отказывались идти в расположение.

Свободолюбию был положен конец, когда Федор Юрьевич повелел наказать явных строптивцев. Таких сыскалось около трех дюжин. Разложив их бесштанными посереди Красной площади, палачи лупили их до тех самых пор, пока кровь не стала брызгать во все стороны на сгрудившихся ротозеев. А когда наказание было закончено, стрельцы поблагодарили палачей за науку, поклонились собравшимся и, потирая зашибленные места, подались к дому.

Сбор полков был назначен на следующий день в Преображенском селе к полуденной молитве. И уже с вечера стали подтягиваться стрелецкие отряды. Выбравшись за околицу, разбили шатры, запалили высокие костры и долго лупили в барабаны, не давая уснуть ближайшим дворам.

В сумерки под звучание труб подошел Михайловский полк, одетый в зеленые кафтаны. Не особо мудрствуя, они поставили шатры по соседству и, пособирав по окрестности сухостоя, запалили костер на половину неба.

К утру в село Преображенское вошло еще пять стрелецких полков. Сельчанам было не до веселья. Никто из них прежде не видал столь внушительной военной мощи, расположившейся не где-нибудь, а за огородами в поле. Бренчала сталь, раздавались громкие команды, где-то всколыхнулась песня и прокатилась по неровному строю затухающим эхом. Громыхнули вразнобой мушкеты, и вновь зазвучали походные трубы.

Уже к обеду подошли оставшиеся три полка. Последним был Алексеевский. Стрельцы в синих кафтанах заняли место перед церквушкой, распугав мушкетами прихожан. А когда солнце забралось в зенит, неожиданно ударили колокола трех церквей и сельского собора. Зазвучали враз, как если бы сговорились.

Стрельцы удивленно переглянулись: «С чего бы это?». Так радостно могут они трезвонить только при появлении государя.

Неужто прибыл?

Распахнулись врата Преображенского приказа и на вороном приземистом жеребце в сопровождении полудюжины рынд появился кесарь Федор Юрьевич Ромодановский. Въехав на поле, он оглядел немалое воинство и, перекрывая басом расшалившиеся колокола, весело спросил:

— Ну что, братцы, ляхов пойдем бить?

Примолкли стрельцы. Переглянулись. Кажется, и не пьян. Качнулся малость в седле, но это оттого, что уж больно конь под ним прыткий. Вот и нет больше грозного начальника Преображенского приказа, а есть только воевода — батька всем стрельцам.

— Как не пойти? Сходим! — вразнобой отвечали стрельцы. — Мы этим ляхам-то рыло почистим!

Перестали бить колокола. На какое-то время установилась тишина. Десяток полков, собравшихся на поле, молча взирали на князя Ромодановского. Во взгляде Федора Юрьевича просматривалось теперь нечто отеческое. Так мог смотреть только любящий родитель на расшалившихся отроков.

— Ну чего встали, братцы? Поехали к границе! Поможем государю!

Забренчало оружие. Послышались громкие команды старшин, и полки, выстроившись в походные колонны, направились в сторону Польши.

Глава 28 СЕЙМ ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ… МОЙ КОРОЛЬ!

Огромного роста, с дергающейся головой, заметно сутулый, Петр невольно притягивал к себе взгляды горожан. Его можно было увидеть в разных концах города, частенько без охраны.

Царь Петр умел быть своим в любом обществе. Как-то, завернув в таверну, где обычно располагаются голландские моряки, он, представившись шкипером, провел в их обществе три дня.

В другой раз пропал на целую неделю. Русское посольство, оставшись без головы, искало его день и ночь и обнаружило в тесной каморке в обществе молодой девицы, которая не пожелала с юного Петра брать денег, настолько он был обходителен.

Двумя неделя позже он оказался в небольшом пригороде под Кенигсбергом, где не очень жаловали чужаков, и мальчишки, заприметив долговязого детинушку, принялись закидывать его камнями. Закрываясь от камней, Петр Алексеевич вынужден был признаться, что является русским царем, только после этого его оставили в покое.

Был еще случай, когда он отправился на английском челноке, где провел несколько дней. Причем судно, угодив в страшный шторм, едва не отправилось ко дну.

А на следующий день после прибытия в Кенигсберг, заблудившись, он вышел на окраину города, где подвергся нападению целой толпы нищих, которые признали в нем знатного вельможу. От насилия его спасла только недюжинная сила и умение размахивать тростью. В свою тесную коморку он вернулся в порезанном кафтане и с небольшой кровоточащей раной на левом плече.

Через его небольшую каморку, расположенную под самой крышей, прошло такое огромное количество женщин, что он потерял им счет. Поначалу, соревнуясь с Лефортом, он делал на косяке зарубки в память о каждой женщине, что подарила ему свою любовь, но скоро осознал, что если так дело будет продвигаться и дальше, то придется не только попортить все косяки, но обстрогать и стены.

* * *

Оказавшись за границей, великое русское посольство поступало так, как если бы по-прежнему находилось в Немецкой слободе, и порой веселье, часто затягивающееся за полночь, брызгало через край. Не было ничего удивительного в том, если горожане вдруг просыпались от грохота фейерверков и сожженных петард, тяжелым дождем сыпавшимся на черепичные крыши.

В разворачивающееся веселье невольно втягивались не только близстоящие дома, но и целые улицы. И каждый горожанин знал, что у бомбардира Петра Михайлова, проживавшего под самой крышей и спавшего на обыкновенной медвежьей шкуре как обыкновенный слуга, всегда можно было отыскать бутылочку крепкого вина. Дверь его жилища не закрывалась на протяжении всей ночи, будоража громкими хлопками покой граждан. А когда веселье не умещалось в тесном домике, то непременно выплескивалось наружу, где расставлялись длинные столы. В обязанность бояр, служивших во время пира стольниками, включалось потчевать всякого прохожего. И вельможи, опасаясь нечаянного гнева царя Петра, насилу и под хохот челяди, вливали ковши вина в добропорядочных горожан.

За время нахождения великого посольства в Кенигсберге город превратился в одну сплошную трапезную с нескончаемыми фейерверками.

Но мало кто знал, что за маской бесшабашного гуляки и пропойцы, каким представлялся горожанам царь Петр, скрывался хитрый и умный правитель, мимо внимания которого не проходила ни одна мелочь. Очень скоро он убедился в том, что европейские дворы не такие однородные, как ему представлялось вначале. Несмотря на родственные связи, что переплели европейские королевства в плотную паутину, между ними, кроме обыкновенного соперничества и борьбы за влияние, имелась откровенная неприязнь. И глупо было бы не использовать удобное обстоятельство в свою пользу. Королевства Европы без конца то объединялись в союзы, ведомые общими интересами, а то вдруг разбивались, когда подобное братство становилось обременительным. Причем такая непоследовательность не считалась чем-то порочным, наоборот, она являлась верхом дипломатического искусства, а тайные сговоры между державами были и вовсе самыми заурядными событиями.

В небольшую комнатенку под самой крышей к русскому царю наведывались гости самых влиятельных дворов, чтобы заполучить его расположение и поддержку, и Петру Алексеевичу оставалось только повнимательнее присмотреться к ним, чтобы сделать окончательный выбор.

Стараясь выведать потаенное, Петр садился с послами за один стол и, проявляя недюжинную крепость к алкоголю, спаивал вельмож, стараясь выведать у них сокровенное.

Послы, удивленные столь радушным приемом, охотно говорили о том, что делается во дворах их государей, не забывая рассказывать даже о сердечных тайнах своих покровителей, совсем не предполагая о том, что за добродушной маской русского Петрушки прячется хитрый противник.

Скоро Петр Алексеевич уже знал о том, что саксонский курфюрст весьма неравнодушен к женскому полу, и каждая фрейлина, что попадает в свиту его супруги, обязательно оказывается в кровати сиятельного Августа, где он под пламенем свечей рассказывает ей о нравах двора.

Ему было известно, что император Священной Римской империи Леопольд больше был озабочен собственной подагрой, чем политикой и большую часть времени проводил в обществе лекарей, которые неизменно прописывали ему единственное средство, — дюжину пиявок на мошонку.

Шведский король Карл был молод, однако не был лишен честолюбивых планов, и, как доносили Петру, только и дожидался случая, чтобы потеснить своего восточного соседа в глубину материка.

Даже вдали от России всепьянейший собор продолжал неиствовать, где роль папы-кесаря исполнял любимец Петра генерал Франц Лефорт.

Следующий день был объявлен выходным.

А потому было решено питейным размахом и фейерверками подивить старинный Кенигсберг, для чего из гарнизонных складов было решено принести три бочки с порохом. Глядя на приготовления русских, у горожан, привыкших к покою, невольно закрадывалась нешуточная тревога, что русский царь решил обложить порохом город и подпалить его со всех сторон вместе всеми жителями.

Ровно в десять часов вечера ночное небо заполыхало от фейерверков. А сам русский государь, вооружившись огромным факелом, ходил по двору и подпаливал заготовленные петарды.

С гнусными харями на лицах, в скоморошьих одеждах, дворяне, рассевшись за столы, налегали на водку, разлитую в пузатые бутылки из толстого темно-зеленого стекла. Стараясь не привлекать к себе внимания, Петр Алексеевич поднялся из-за стола и направился в каморку.

Дом, в котором расположился Петр, был небольшой, двухэтажный, но главная его особенность состояла в том, что он имел три входа. Один центральный, через который обычно проходили гости, другой — боковой, который вел в каморку под самую крышу, в которой расположился Петр; и третий вход уходил в подсобное помещение, соединявшееся с домом. Сей вход упирался в соседнюю улочку, засаженную каштанами, всегда пустынную, на которой можно было встретить разве что подвыпившего матроса с портовой девкой.

Дом идеально подходил для тайных визитов.

Петр вошел в дом и задвинул за собой засов. Прислушался. С улицы бабахали петарды, — то баловался Александр Меншиков. Послышался отчаянный женский визг. Государь невольно усмехнулся, — это другой его любимец Франц Лефорт заливает закапризничавшим дамам кувшин вина за шиворот. Думается, что после этой шутки светские дамы будут более сговорчивы к его ухаживаниям.

Поднявшись в коморку, Петр увидел человека в немецком платье, шагнувшего к нему на встречу.

— Давно ждешь? — по-деловому спросил Петр, присаживаясь за стол.

Дождавшись, пока Петр сядет, гость устроился напротив:

— Недолго, государь, — негромко отвечал гость.

С улицы раздался новый взрыв хохота. Веселье набирало обороты. Через какой-то час, когда глотки окончательно охрипнут и силы останется только на то, чтобы довести даму до уединенного уголка, веселье понемногу спадет, чтобы затем возобновиться в следующие сумерки.

Петр Алексеевич подошел к окну. За дальним столом он рассмотрел молодую девушку лет шестнадцати в дорогом шелковом платье. Странно, что прежде он ее не замечал, а ведь ему показалось, что самые красивые женщины уже успели перешагнуть порог его коморки.

— Кто такая? — показал Петр на девицу. — Прежде я ее не видывал.

Мужчина охотно поднялся и подошел к окну.

— Это младшая дочь бургомистра.

Губы Петра разлепились.

— Весьма аппетитная барышня.

— О, да Петр!

— Нужно будет ею заняться.

По губам гостя скользнула загадочная улыбка.

— Что говорят обо мне в Европе?

Гостем Петра был лифляндский дворянин Марк Паткуль, гордившейся тем, что его предок был оруженосцем у самого Карла IV, германского короля и императора Священной Римской империи. С Россией его сближала нелюбовь к Швеции. Едва великое посольство переступило пределы Шведского королевства, как Паткуль через Лефорта, с которым познакомился еще в Голландии, когда тот воевал под ее знаменами, передал письмо, в котором выражал желание служить русскому царю. В знак своих серьезных намерений к письму была приложена подробная схема рижской крепости, где отмечались наиболее уязвимые места в обороне.

Государь встречался с дворянином дважды, пока, наконец, не убедился в его искренности. Паткуль даже отказался взять за свои услуги деньги и единственное, чем тот довольствовался, так это бокалом вина, жалованного из рук самого Петра.

Благодаря своей родословной и в силу авантюрного характера, Марк Паткуль был вхож едва ли не во все королевские дворы Европы, в которых имел немало своих осведомителей.

— Петр, тебя не воспринимают серьезно. Считают, что ты шут с царской короной на голове.

Губы царя болезненно дернулись.

— Кто же такой… смелый?

— Император Леопольд.

— Когда же он меня успел узнать близко, если мы с ним даже ни разу не встречались?

— Петр, они не ожидают от тебя ничего серьезного. По их мнению, самое большее, на что ты способен, так это устраивать фейерверки и кутить ночи напролет. Но я хочу тебя предупредить, тут важно не переиграть и всему знать меру. Они могут почувствовать, что ты просто валяешь дуралея, и тогда начнут относиться к тебе настороженно.

— Марк, обо мне не беспокойся. Я знаю, что делаю. У тебя есть люди при дворе шведского короля?

— Я в приятельских отношениях с военным министром. Он часто бывает со мной очень откровенен.

— Узнай, сколько в Швеции кораблей.

— Попытаюсь.

— Численность гарнизона в Риге.

— Хорошо.

— Думаю, что война со Швецией не за горами. С кем Карл ведет переговоры на случай возможной войны с Россией?

— Главные его союзники Турция и Крым.

— Есть ли возможность их рассорить?

— Очень трудная задача. Для этого нужны деньги. Разумеется, не для меня. Ты же знаешь, Петр, я работаю за идею…

— Ведомо, — прервал Петр.

— Но имеются другие люди, которые не столь бескорыстны.

С улицы раздались удары барабанов. В хоре голосов Петр услышал смех Александра Меншикова. Петр распахнул занавесу. Дочка бургомистра была для государя потеряна, — расторопный денщик, положив ладонь на ее пухлое плечо, что-то оживленно рассказывал.

— Хорошо, ты получишь деньги. Но постарайся не рисковать понапрасну. Я буду писать тебе потаенными чернилами.

— Хорошо, Петр.

— У меня к тебе есть еще один вопрос… впрочем, забудь, — отмахнулся Петр.

— Мне бы не хотелось, чтобы между нами была какая-то недоговоренность.

— Хорошо. Тогда ответь мне, зачем ты помогаешь мне? Должна быть какая-то корысть.

— Хорошо… Видно, настало время. Прусский курфюрст велел передать тебе, что предоставит военную помощь…

— Что в обмен?

— Как только мы разгромим шведского короля, то Лифляндия должна будет отойти к прусскому курфюрсту.

— Хм… Почему он не скажет мне об этом лично?

— Он не хочет наносить бесполезных визитов.

— Хорошо. Передай ему, что я согласен.

— Мне бы хотелось, чтобы ты скрепил свое обещание на бумаге.

Петр достал бумагу и широким размашистым подчерком написал: «После победы над Карлом ХП обещаю отдать прусскому курфюрсту Фридриху III Лифляндию. Царь Петр». Помедлив секунду, расписался так же широко.

— Держи!

Аккуратно сложив письмо, Паткуль спрятал его в камзоле.

— Чего ты желаешь для себя?

— Ничего. Я служу прусскому королю… и России. Мне надо идти.

— Иди той же дорогой, — предупредил Петр. — Не бойся, там никого нет. Если бы кто-то шлялся, так меня бы предупредили.

Утро для герцога Саксонского началось с благой вести, посыльный, едва постучав в дверь, сообщил: русские войска уже подошли к границам Польши.

* * *

Русские стрельцы, растянувшись на десяток верст, подошли к границе Польши под самый вечер. Начинать военные действия не торопились: вытоптав на лугу траву, разбили шатры, а потом, балуясь, распалили костры до самого неба. Находясь в добром подпитии, играли на дудках и били в барабаны, после чего устроили кулачные бои и, вконец обессилив, повалились на стоптанную траву почивать, не позабыв выставить караул.

Польские уланы с затаенным молчанием наблюдали за баловством русских. Подошедшее воинство невольно приводило в трепет своей разудалостью, а в громких песнях, в сочетании с лихими танцами, было столько боевого озорства, что каждому недоброжелателю, глядючи на их молодецкое веселье, хотелось жить с ними в мире.

В души невольно закрадывался страх, что таковые детины могут попросту на острие своих пик донести волю русского царя до самой Варшавы, мимоходом завоевав полсотни германским княжеств.

Два дня продолжалось повальное гуляние.

На третий день баловство закончилось: выстроившись в боевые порядки, стрельцы с пиками наперевес подбегали к польской границы и, нещадно бранясь, неохотно возвращались обратно. Ближе к вечеру, видно, подустав от стремительных атак, стрельцы соорудили из веток чучела, которые в тот же час обстреляли из мушкетов. А когда супротивник был «сломлен» мощью стрелецкого оружия, ветки изрубили до крохотных кусочков, и, видно в назидании ляхам, сгрудившимся на той стороне границы, побросали ветки в полыхающие костры.

Демонстрация силы состоялась.

* * *

Уже на следующий день к курфюрсту Саксонскому Августу прибыл курьер со спешной депешей и, не скрывая своих чувств, припустив в свой рассказ красок, поведал о том, какой тихий ужас на поляков произвели полки русских стрельцов, подошедшие к самой границе.

В этом же день от русского царя в сейм пришло письмо, в котором тот, не подбирая особенных слов, заявил, что королем Польши должен быть избран курфюрст Саксонский. В противном случае русские войска немедленно пересекут границу и помогут сейму определиться с выбором короля.

Едва ли не ежедневно к саксонскому курфюрсту в Дрезден прибывали гонцы из Польши с добрыми вестями. В надежде на щедрое вознаграждение они рассказывали обо всем, что происходит на сейме. Паны, позабыв про обещание, данное французского принцу герцогу де Конте, теперь во всю расхваливали на сейме достоинства саксонского курфюрста Августа, явные и мнимые.

Герцог Август громко хохотал, когда ляхи с серьезностью заявляли о том, что со времен Карла Великого польские женщины не рожали более достойного человека, чем саксонский курфюрст.

Герцог Август бы весьма доволен и в тесном кругу вельмож обмолвился о том, что русский царь умеет держать слово, а потому отношения следует развивать и далее, — не исключено, что он может пригодиться еще не однажды.

* * *

Еще через неделю в Дрезден прибыл пан Станислав Хованский, один из влиятельнейших людей сейма. Без его участия не решался ни один серьезный вопрос, а выбор короля и подавно. Еще месяц назад он упорно отклонялся от встречи с саксонским герцогом, считая его наихудшей кандидатурой для польского престола и вот теперь, попросив аудиенцию, он уже третий час ожидал появления герцога и с каждой пробитой минутой все более втаптывал собственную гордость. Похоже, что ради блага польского королевства он готов был пойти и на большие унижения.

Курфюрст Август и не думал выходить, он сполна хотел насладиться за собственные унижения и, ссылаясь на неотложные государственные дела, поглощал бутылками бургундское.

Через какой-то час должна появиться его фаворитка герцога графиня Литке, которая в отсутствии герцогини чувствовала во дворце полнейшей хозяйкой, с достоинством принимая поклоны слуг. Графиня должна явиться не через парадные двери, где обычно сиживают просители, а через черный ход, что примыкает к боковой лестнице, уводящей в сад. Так что, пока он будет заниматься плотскими утехами, сиятельный пан будет терпеливо дожидаться его в приемной.

И это только начало!

Что будет, когда он станет, наконец, королем! Да он просто изведет всех Хованских, не простив им былого унижения.

За потайной дверью раздался шорох, а потом курфюрст отчетливо услышал легкий стук. Таким образом, обычно, давала знать о себе подошедшая фаворитка.

Курфюрст подошел к зеркалу, подправил слегка сбившиеся кудри. Насколько он знал женщин, внешность мужчин для них практически ничего не значила, куда важнее положение, которое они занимают.

Август подошел к двери и негромко спросил:

— Графиня, это вы?

— Да, мой герцог, — услышал он мягкий голос графини.

Широко распахнув дверь, курфюрст впустил улыбающуюся женщину. Достаточно было взглянуть на ее светящееся лицо, чтобы он ощутил прилив желания. Ни одна женщина его не возбуждала так, как графиня Литке. Интересно, в чем заключается ее секрет?

Красива? Да, несомненно, но красивых женщин много.

Образованна? Пожалуй. Но на его жизненном пути встречались не менее образованные женщины.

Умна? Этого тоже не отнять. Но среди женщин ум тоже не редкость.

И тут герцог неожиданно для себя сделал открытие, что она интересна ему в первую очередь своей необычной судьбой. Прежде чем попасть в его постельные покои, она имела многочисленные любовные связи со многими облеченными властью мужчинами, и мысль о них невероятным образом возбуждала герцога.

— Вы очаровательны, графиня, — склонился герцог, целуя ее тонкие пальцы.

— О! Я знаю это, — слегка капризно произнесла графиня. — Герцог, но вы могли бы сказать нечто иное, чего мне не говорили другие мужчины.

Август на секунду призадумался, после чего произнес:

— Вы моя государственная тайна.

— Вот как? — удивленно спросила графиня. — Это в каком же смысле?

— Дело в том, что сейчас встречи со мной добивается пан Хованский из Польши и уже третий час сидит в приемной. Но мой секретарь сказал ему, что он пока не может быть принятым, потому что герцог занят государственными делами.

— А вы большой плут.

— Вы даже не представляете насколько, — закатил Август глаза. — Как бы я хотел быть наивным, но что поделаешь, когда вокруг меня постоянно плетутся разные интриги. Кстати, графиня, вы знакомы с французской любовью?

— Право, неожиданный вопрос. Что же это вас так потянуло на французскую любовь?

Курфюрст весело рассмеялся:

— Уж очень не хотелось бы мне отставать от принца де Конте.

Графиня загадочно улыбнулась:

— Знаете что, герцог, мне кажется, что вы его во многом превзошли… Даже во французской любви.

Курфюрсту оставалось только поверить. Эта женщина была такая же таинственная, как секретная служба Швеции, а загадок у нее было не меньше, чем у императора Священной империи Леопольда.

— Спасибо, графиня, надеюсь, что вы знаете, о чем говорите. Графиня, вы, случайно, не бывали в России? — неожиданно спросил герцог.

Брови графиня удивленно изогнулись:

— А почему вас это интересует?

— Это я вот к чему… Сейчас по Европе разъезжает русский царь Петр. Говорят, весьма чудаковатый малый. И ваша встреча с ним могла бы стать для нас всех очень полезной.

— Это в каком же отношении?

— Мне бы хотелось узнать об его планах. А перед такими женщинами открываются любые секреты.

— А с чего вы взяли, что он обратит на меня внимание?

— Хотя бы потому, что он большой ценитель женской красоты. Вы могли бы обворожить его.

— Лучшего ценителя женской красоты, чем вы, мне не найти. Даже во всей Европе!

По губам графини промелькнула лукавая улыбка. А может, это ему только показалось?

— Спасибо за комплимент, графиня. — Руки герцога легли на плечи женщины. — На вас сегодня новое платье.

— О, да! Я старалась.

— Но если говорить откровенно, то меня больше интересует не само платье, а то, что находится под ним.

— А вы проказник.

— Графиня, разрешите взглянуть на ваши плечи. — Потянув за конец завязки, курфюрст оголил ее узкую спину. — Господи, какие обворожительные руки. — Наклонившись, герцог поцеловал любовницу в ключицу. — Графиня, давайте я освобожу вас от этого платья, оно портит такое чарующее тело. — Потянув за другую завязку, Август освободил второе плечо. — Какая восхитительная грудь. — Поцеловал герцог ложбинку между персями.

— Признайтесь мне, наконец, герцог, а ваша жена столь же обворожительна?

— Что вы, графиня, в ней нет и десяток доли от тех прелестей, которыми наделил вас господь. Иначе я не стал бы заводить возлюбленную.

— Курфюрст, — капризно произнесла графиня, — помогите мне снять панталоны, сама я не справлюсь.

— Графиня, для меня это будет большой радостью. Какая у вас прелестная кожа… Только давайте не будем торопиться, я бы хотел сполна насладиться вашим телом.

— А вы не боитесь, что пан Хованский может вас не дождаться? — приподняла ногу графиня, совсем освобождаясь от панталон.

Шутка графини развеселила Августа. Не сумев сдержать громогласного хохота, курфюрст отвечал:

— Тогда Польша не получит достойного короля.

Пан Хованский, сидевший в приемной, начинал недоумевать, какой именно государственный вопрос мог вызвать у герцога всплеск небывалого веселья.

Графиня ушла так же незаметно, как и появилась, оставив после себя легкий аромат духов. Курфюрст Август предпочитал именно такие отношения с женщинами, в которых не было места ревности и упрекам, — получили максимум удовольствия от близости и расстались до следующей встречи.

Курфюрст подошел к потайному окошку, через которое прекрасно было видно все то, что происходит в приемной комнате.

Смотровое отверстие маскировалось большим полотном обнаженной Венеры. Взгляды гостей обычно были устремлены на прекрасные овалы греческой богини, и никто из них ни обращал внимание на чашу, что держала богиня в правой руке, в которой и было встроено смотровое отверстие.

Пикантность заключалась в том, что каждый вошедший, заглядываясь на прекрасный облик, совершенно не подозревал о том, что в это самое время курфюрст с величайшим интересом рассматривает ротозея через пупок богини.

Герцог прильнул к смотровому окну.

Пан Хованский по-прежнему сидел на стуле. Такое впечатление, что за прошедшие четыре часа он не повернул даже головы, — руки лежали на подлокотниках, колени крепко сомкнуты, спина выпрямлена, а взор был устремлен прямо перед собой. Герцог невольно улыбнулся, именно на этом уровне находилось лоно богини. Но даже после четвертого часа ожидания он смотрел с тем же выражением, с каким прибыл. Больше всего он напоминал изваяние. В нем произошла какая-то перемена. Трудно было представить гордого ляхтича, сидящего в такой покорности.

Открыв дверь, курфюрст направился к пану Хованскому, распахнув руки для объятия. Следовало как-то загладить неприятные минуты ожидания.

— Дорогой мой, пан Хованский! Вы уж извините, что я заставил вас немного подождать. Знаете ли, государственные дела.

Пан Хованский мгновенно поднялся и сделал на встречу несколько неторопливых шагов. Когда до объятий оставался всего лишь шаг, гордый лях неожиданно упал на колено и, взяв правую ладонь герцога обеими руками, бережно коснулся губами холеных пальцев.

Курфюрст ощутил на коже прохладу его ладоней.

Подобные почести воздаются только королям. Неужели сейм определился в своем выборе?

Поднявшись с колен, Хованский застыл в полупоклоне, не смея посмотреть в глаза саксонскому курфюрсту (прежде за ним не наблюдалось подобной стеснительности).

— Сейм принял решение в вашу пользу… мой король. Вся Польша с нетерпением ожидает вашего приезда.

Август едва сдержал ликование, распиравшее его грудь. Еще какую-то неделю назад Степан Хованский был его явный противник. Располагая огромными средствами, он щедро подкупал сановных панов, чтобы они приняли сторону французского принца де Конте, и вот теперь, повинный, пан Хованский находился у его ног распластанным.

Когда-то Август дал себе слово наказать упрямцев, что препятствуют его вхождению на польский трон, и первым в этом списке значился пан Хованский. Однако его сегодняшний визит заставил Августа пересмотреть принятое решение.

Повинную голову меч не сечет.

Царствование следует начинать с великодушных поступков — это добрая примета, а потому полагалось хорошее вознаграждение за добрую весть. Август широко улыбнулся. Пан Хованский не мог не учитывать этого, именно поэтому он оказался в его дворце раньше других, терпеливо прождав в его приемной добрую половину дня. Следовательно, он весьма искусный политик, и его дальновидность может быть весьма полезна в дальнейшем.

— Хорошо… Что вы хотите от меня за сообщение? — припустил курфюрст в голос толику строгости.

— Ваше величество, не гоните меня. Я бы хотел неотлучно находиться при вашей персоне.

— Хорошо… Назначаю вас моим доверенным лицом. Два вас открыта любая должность. Поблагодарите от моего имени сейм. И скажите, что обещаю не разочаровать дворян в своем выборе.

— Я сделаю все, как вы приказываете… ваше величество, — поклонился пан Хованский.

Королевские привычки следует вырабатывать с первых же минут. Помешкав, в качестве поощрения Август протянул для целования правую ладонь. Хованский склонился к пальцам, почувствовал исходивший от них аромат и едва притронулся губами к огромному прозрачному рубину.

Content

Евгений Сухов
Заговор русской принцессы

ЧАСТЬ 1 ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПРИКАЗ

Глава 1 ЦАРЕВНА СОФЬЯ

Глава 2 НЕПУТЕВЫЙ СУПРУГ

Глава 3 ТАЙНАЯ МИССИЯ

Глава 4 ГРАМОТА ШВЕДСКОГО КОРОЛЯ

Глава 5 ЛЮБИМЫЕ ЗАБАВЫ КЕСАРЯ РОМОДАНОВСКОГО

Глава 6 ПОТЕХИ ПЕТРА АЛЕКСЕЕВИЧА

Глава 7 НЕЗАДАВШИЙСЯ ДЕНЬ

Глава 8 НЕ ЗАХОДИТЕ КО МНЕ БЕЗ СТУКА

Глава 9 ЛЮБОВНИК АННЫ МОНС

Глава 10 ДОЗНАНИЕ

Глава 11 ГОСТИ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПРИКАЗА

Глава 12 А НУ, ЗА ТОПОРЫ!

Глава 13 ДЕВИЧЬИ ЗАБАВЫ

Глава 14 И ТАК ОТРУБЯТ!

Глава 15 БАЛОВСТВО ЦАРСКОЕ

Глава 16 ТАЙНЫЙ ГОСТЬ

Глава 17 ЛУКАВЫЙ КАБАТЧИК

Глава 18 КАК ШВЕД ПОЖИВАЕТ?

Глава 19 РУССКОМУ ЦАРЮ ПРИДЕТСЯ НЕСЛАДКО

Глава 20 ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ЛЮБОВНИК

ЧАСТЬ II ТАЙНАЯ МИССИЯ

Глава 21 ПЫТОШНАЯ ИЗБА

Глава 22 ГОСУДАРЕВ ЛЮБИМЕЦ

Глава 23 ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО

Глава 24 ЦАРСТВЕННЫЙ ЛАЗУТЧИК

Глава 25 БОМБАРДИР ПЕТРУША МИХАЙЛОВ

Глава 26 БУДЬТЕ ОСТОРОЖНЫ, ЗДЕСЬ ШПИОНЫ

Глава 27 ХЛОПОТНОЕ ДЕЛО — ПРЕСТОЛ

Глава 28 СЕЙМ ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ… МОЙ КОРОЛЬ!