Дмитрий Харитонов

Репортаж не для печати

Давно прошедшие времена обладают огромной, нередко загадочной притягательностью для фантазии людей. Неудовлетворенные собственным временем – а это случается достаточно часто, – они обращаются к прошлому и надеются на этот раз обрести способность оправдать никогда не угасающую мечту о Золотом веке Вероятно, они все еще находятся под очарованием детства, которое в их небеспристрастной памяти отражается как время безмятежного блаженства. Если от прошлого остаются всего лишь неполные и расплывчатые воспоминания, названные нами преданием, в таком случае оно представляет для художника особую прелесть, так как тут-то ему предоставлена свобода заполнить пробелы памяти в соответствии с прихотью собственной фантазии и создавать облик воспроизводимого им времени, согласно своим замыслам

3.Фрейд

История – это роман, который был; роман – это История, какой она могла бы быть…

Э.и Ж.Гонкуры

ПРОЛОГ

1

Стоял жаркий августовский день. Лето в Атланте вообще не подарок, но в тот год оно превзошло самоё себя. Солнце, казалось, не уходило за горизонт даже ночью. Временами я переставал понимать где нахожусь: в центре штата Джорджия или в знойных песках пустыни Сахара.

Кондиционер в моем кабинете в Си-Эн-Эн-центре на шестом этаже работал как проклятый. Жужжа словно муха, зажатая в ладошку, он усердно разгонял воздух, поддерживая в атмосфере приятное чувство прохлады.

Было восемь часов утра. Я сидел за столом, потягивая холодный чай и, включив компьютер, просматривал сводку основных новостей. Было похоже, что мир окончательно сошел с ума. Война в Сомали, тревожная ситуация в Советском Союзе, крушение самолета германской авиакомпании, разгул итальянской мафии в Нью-Йорке, экономический кризис в Польше… Да, похоже, мир действительно свихнулся.

Зазвонил телефон. Прежде, чем взять трубку, я пару секунд прислушивался к звонку, пытаясь угадать, кто это может быть. Решив, что это может быть кто угодно, я ответил:

– Стив Маклин слушает.

– Это я, Стив, – раздался голос Дениз Макичерн, секретарши Тэда Тернера, владельца Си-Эн-Эн. – Тебя срочно хочет видеть господин Тернер. Он уже в своем офисе.

– Иду, – отозвался я.

Положив трубку, я взял пиджак со спинки стула и подошел к небольшому зеркалу, висевшему на стене возле телевизионного монитора.

На меня взглянул человек, чуть выше среднего роста, с приятными чертами лица, карими глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Два месяца назад мне исполнилось всего лишь тридцать пять лет, но седина уже заметно тронула мои волосы.

Оглядев себя в зеркало, я остался удовлетворен безукоризненным темно-синим костюмом, тщательно отглаженной белой рубашкой и строгим галстуком.

– Улыбайся, Маклин, – потребовал я от себя. – Жизнь прекрасна. Даже если рабочий день начинается с вызова к боссу.

2

С Тэдом у меня всегда были дружеские отношения. Насколько они могут быть дружескими между миллионером, владельцем телевизионной империи новостей, и одним из его репортеров.

Десять лет назад, когда он только еще начинал свой новый проект (что в Америке, напичканной различными телекомпаниями, заведомо считалось обреченным на неудачу), Тэд разыскал меня в Нью-Йорке. Я был молодым, способным и не лишенным честолюбия журналистом одной из местных газет

Тернеру тогда исполнилось сорок, и его состояние оценивалось больше, чем в сто миллионов долларов. Он был популярен, являлся обладателем Кубка Америки по гонкам на океанских яхтах, владел баскетбольной командой «Атлантские ястребы» и бейсбольной командой «Атлантские храбрецы». На его месте я бы уже подумывал об отдыхе в райском уголке где-нибудь на Сейшельских островах. Но Тэд, подобно высококлассному игроку в покер, готовился бросить все карты на стол. Он хотел нарушить монополию таких телевизионных монстров, как Эй-Би-Си, ЭнлБи-Си и Си-Би-Эс, создав супер-станцию, которая бы передавала новости двадцать четыре часа в сутки.

Старые знакомые, узнав о его фантастических планах, тайком посмеивались и злорадно потирали руки, предвкушая поражение доселе удачливого Тэда. Но в его словаре никогда не существовало выражения: «если мы проиграем…»

Тернер вышел из семьи, познавшей времена Великой Депрессии тридцатых годов. Американская экономика была на грани краха, что связывалось с именем президента Гувера. В те годы в разговорах обывателей часто фигурировали «одеяла Гувера» – старые газеты, которыми были вынуждены укрываться от холода мерзнущие бедняки. «Фургонами Гувера» называли вышедшие из строя автомобили, в которые запрягали мулов, а «гуверовскими флагами» – вывернутые наизнанку пустые карманы.

Пожалуй, никогда о хозяине Белого дома не говорили более злобно, чем в те годы. Отец Тернера, который был абсолютно нищим, принадлежал к числу яростных критиков курса президента. Подобно миллионам простых американцев, он думал, что успех – это много денег и власть.

Сын прекрасно усвоил один из уроков, которые отец постоянно вбивал в его голову: «Будь удачлив, будь удачлив…» И Тэд оказался превосходным учеником.

Ему нравилось удивлять людей. Подобно Христофору Колумбу он любил пускаться в самые рискованные затеи, не допуская при этом даже мысли о неудаче.

– Запомни, Стив, – сказал Тэд при нашем знакомстве, – подумать о поражении – уже означает проиграть на пятьдесят процентов.

Тернер сделал мне предложение, от которого трудно было отказаться. Он сказал, что ставит на карту все свое состояние, и, что ему нужны талантливые люди, способные посвятить жизнь его проекту. Мне было тогда всего двадцать пять, я находился под впечатлением от его энергии и уверенности в себе. Он предложил мне сорок тысяч долларов в год и возможность стать ведущим комментатором международных новостей. Ответив согласием, я превратился в одного из сорока трех сотрудников новой корпорации.

Тэд купил семнадцатый телеканал в Атланте.

В ту пору никто не знал, что с нами будет всего через несколько дней. Мы ходили из комнаты в комнату, беспрестанно курили и горячо спорили. Поначалу не было практически никакого оборудования. Зато с избытком хватало различных технических проблем. Наша передающая антенна угрожающе раскачивалась при сильном порыве ветра, наводя на мысль о том, что когда-нибудь она рухнет прямо на здание и погребет нас под обломками. Купив новую антенну за семьдесят пять тысяч долларов, мы водрузили ее на место старой и начали готовиться к первому эфиру.

В Атланте уже существовало несколько телеканалов и наши противники пустили в ход шутку, что мы занимаем седьмое место среди пяти телекомпаний города.

Первого июня тысяча девятьсот восьмидесятого года Си-Эн-Эн начала свои передачи. Тэд обратился к телезрителям со словами: «Мы выходим в эфир и будем оставаться в нем до конца мироздания. И даже если наступит конец света, мы будем освещать это событие». За короткое время компания приобрела в США два миллиона абонентов, а успеху в немалой степени способствовали оперативность репортажей и способность достичь самых отдаленных уголков земного шара. Спустя три года Си-Эн-Эн добилась столь желанного местечка на пресс-галерее Белого дома. Это впервые поставило ее, по крайней мере в глазах некоторых, в один ряд с Эй-Би-Си, Си-Би-Эс и Эн-Би-Си. В том же тысяча девятьсот восемьдесят втором году Япония и Австралия, первые две страны за пределами Северной Америки, приняли сигналы Си-Эн-Эн.

Тэд оставался верным своему слову, давая мне шанс проявить себя. Мне поручали самые сложные темы: репортажи об обстреле казарм американской пехоты США в Ливане, о причинах гибели южнокорейского пассажирского самолета КАЛ-007, об американском вторжении в Гренаду… Вместе с Бернардом Шоу, Джоном Холлимэном и Питером Арнеттом я был в осажденном Багдаде во время войны в Персидском заливе.

Готовя свои сюжеты, мы оказывались на месте событий быстрее, чем люди ЦРУ или Агентства национальной безопасности. Когда директор ЦРУ Уэбстер позвонил президенту и сообщил об ударе по Багдаду ракетами, хозяин Белого дома Джордж Буш ответил, что он смотрит это по телевизору. Наши круглосуточные передачи новостей звучали в коридорах власти по всему миру. Все настраивались на Си-Эн-Эн. Мы были везде и повсюду. Подробные репортажи о бомбардировках Ирака повысили престиж телекомпании в глазах публики и наш рекламный отдел на четыреста процентов поднял плату за рекламные объявления в лучшее время.

– Ты ловишь момент, пока светит солнце, – сказал мне после окончания военного конфликта в Персидском заливе Роберт Лихтер. Он был аналитиком из вашингтонского Центра изучения взаимоотношений средств массовой информации с общественностью. – Как бы тебе не обгореть!

Глава первая. ЗАГАДКА ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

1

Я прикрыл за собой дверь и оказался в кабинете босса. Комната была великолепной. Туфли утопали в роскошном персидском ковре, лежавшем на коричнево-красном паркете. Возле одного из двух окон, украшенных красивыми портьерами, стояло прекрасное чучело льва, убитого хозяином на охоте в африканской саванне. Пара глубоких кресел, обтянутых черной кожей. Полированный столик с изящными ножками. И огромный письменный стол на другой стороне комнаты, заваленный ворохом каких-то бумаг.

– Доброе утро, Стив. – Тэд Тернер протянул мне руку для пожатия. Оно было крепким и в то же время легким. Это была рука человека, уверенного в себе. – Как поживаешь?

– Прекрасно, – ответил я, – но когда-нибудь эта жара окончательно доконает меня, господин Тернер. Я теперь понимаю ощущения цыпленка-табака, засунутого в микроволновую печь.

Тэд согласно кивнул.

– Да, Стив, такого лета не было уже давно. – Он выглядел прекрасно. Высокий, стройный, подтянутый, с тоненькой полоской усов над губой. – Присаживайся.

Я без зазрения совести выбрал одно из огромных кресел и сразу почувствовал, что чуть не утонул в нем. Тэд изучающе посмотрел на меня.

– Ты всегда нравился мне, Стив, своим упорством и настойчивостью. Умением входить в дверь вместе с самой дверью. Это весьма ценное качество для журналиста.

Скромно опустив в пол глаза, я чувствовал себя польщенным.

– Спасибо, Тэд, но у меня перед глазами есть хороший пример. Вы однажды мне сказали: «Стив, если хочешь достичь Эльдорадо, то нужно грести изо всех сил!» Я крепко запомнил те слова.

Тернер улыбнулся, и, поднявшись с кресла, подошел к стойке бара. Плеснув немного виски в два стакана, и, добавив кубики льда, он вернулся назад.

– Стив, ты веришь в легенды?

– Смотря в какие, – осторожно произнес я.

– В исторические факты, которые с течением времени обрастали мифическими подробностями и фантазиями, превращаясь таким образом в легенды и сказки.

Я согласно кивнул головой.

– Ты, наверное, помнишь, – продолжал Тернер, внимательно изучая узор на моем галстуке, – историю Генриха Шлимана – одного из выдающихся археологов XIX века. В шестилетнем возрасте он получил в подарок от отца прекрасную книгу с великолепными иллюстрациями. Это была всеобщая история Жерера. В ней рассказывалось о сгоревшей Трое и пропавших сокровищах царя Приама. Маленький Генрих, выслушавший с горящими глазами рассказ отца, пообещал найти потерянный для истории город. – Тэд сделал небольшой глоток из бокала. – Это похоже на выдумку: шестилетний мальчишка дает клятву разгадать загадку Трои, само существование которой большинство ученых ставили под большое сомнение.

– Первые впечатления ребенка часто остаются с ним на всю жизнь, – позволил я себе перебить босса.

Тэд парировал:

– Но крайне редко люди верны идеалам юности. Многие быстро забывают о своих детских мечтах или предают их. Шлиман же отправился по следам легенды. Вначале ему предстояло сколотить состояние – археологические раскопки стоили огромных денег. Затем изучить иностранные языки и проштудировать всю имевшуюся литературу о Трое. Отпраздновав свое сорока

шестилетие, Шлиман отправился на раскопки в Грецию. Наконец, в 1873 году, после шестилетнего изнурительного труда, Шлиман обнаружил стены дворца Приама и огромное количество драгоценностей. Это был один из самых богатых кладов, когда-либо изъятых из гробниц. Все музеи мира не обладали и одной пятой частью найденных богатств.

Я попытался догадаться, куда он клонит. И не мог. Тэд оставался, как обычно, непредсказуем. Слегка склонив набок голову, он сказал:

– Стив, я хочу поручить тебе необычное дело. Это тайна, покрытая пылью многих веков. Загадка трех тысячелетий. Что тебе известно о Ковчеге?

От неожиданности я вздрогнул.

– О каком Ковчеге? Тэд улыбнулся.

– Ковчег, о котором говорится в Ветхом Завете. Я надеюсь, ты читал Библию. Его построили по приказу Моисея как знак и печать присутствия Бога на земле. Внешне он выглядел достаточно просто, даже примитивно. Это был ящик, сколоченный из деревянных досок, длиной немногим больше метра. Обитый снаружи золотом. Над его крышкой простирали крылья керубы, или херувимы – духи бури – фантастические существа с ликом человека и крыльями орла. Сидя на корточках, они склоняли головы над Ковчегом, а их крылья служили престолом, на котором незримо восседал Господь.

Тернер замолчал, побренчав кубиками льда в стакане и, после небольшой паузы, вновь продолжал:

– В Ковчеге находились две каменные таблички с Десятью заповедями. В Библии говорится о том, что Ковчег Завета обладал удивительной силой. С его помощью можно было останавливать реки, сравнивать с равнинами горы, побеждать армии и разрушать стены осажденных городов. Ковчег мог выбрасывать из себя струи пламени и света, поражавшие каждого, кто осмеливался приблизиться к нему без согласия Всевышнего. Когда еврейский народ снимался с лагеря или выступал в сражение с врагом,, несколько человек шли впереди и несли Ковчег на шестах, продетых в его боковые кольца. Затем царь Соломон построил храм специально для того, чтобы Ковчег мог обрести в нем вечное пристанище.

– Где находился храм? – вставил я.

– В Иерусалиме. Дальше произошло самое интересное.

Я поменял положение скрещенных ног и, с чуть заметной иронией в голосе, переспросил:

– Что же еще интересного могло случиться с такой забавной вещицей?

Тернер пожал плечами.

– Она исчезла. В Библии больше ничего не говорится о Ковчеге. Нет никаких доказательств того, что Ковчег Завета был похищен или уничтожен. Нет комментариев относительно того, что с ним могло произойти. Самая ценная реликвия, с библейской точки зрения, исчезла Подобно тому, как исчезают корабли и самолеты в районе Бермудского треугольника. Бесследно.

Я подумал, что нет ничего такого, что могло бы исчезнуть бесследно. Ушедшая любовь оставляет воспоминания о ней, прочитанная в детстве книга способна перевернуть всю жизнь, превратив ее в увлекательный приключенческий роман, а исчезнувшие люди или вещи оставляют после себя свидетельства и следы.

– Что-то всегда остается, босс, – бодрым голосом сказал я.

Тэд одобрительно кивнул, произнеся при этом:

– Вот и займись этим, Стив. Постарайся раскопать все, что сможешь.

2

Если бы вдруг Тэд сообщил мне, что завтра утром солнце взойдет не на Востоке, а на Западе, я, конечно, не смог бы сдержать улыбки. Но, тем не менее, в тайне и с нетерпением ожидал бы наступления следующего утра, будучи абсолютно уверенным в способности Тэда изменить движение светила.

Но его предложение собрать материалы о Ковчеге оказалось для меня неожиданным. Я не знал, с чего начинать, и чувствовал себя Робинзоном в минуты, когда он, очутившись после кораблекрушения на необитаемом острове, находился в смятении и растерянности перед неизвестностью.

Начать я решил с визита к профессору Джону Леклеру из университета Джорджия Тек. Он был моим старым приятелем и прекрасным знатоком археологии. Когда я ему изложил поручение Тэда, профессор долго качал головой.

– Разыскать Ковчег, – задумчиво сказал он. – Долго я тебя не задержу. Это короткая история. Что ты помнишь из школьного курса о царе Соломоне?

– Только то, что это был мудрый царь, который скопил невероятные богатства, – осторожно ответил я, стараясь не демонстрировать пробелы в своих познаниях.

– Соломон был третьим по счету и величайшим из всех царей израильского народа. Природа щедро одарила его – он славился умом и проницательностью. Выросший в роскоши, Соломон вступил на престол, еще не изведав настоящей жизни, когда ему не было и двадцати лет. Окружив себя преданными советниками, он мог спокойно вести внутренние дела государства. В 1010 году до н.э. Соломон приступил к строительству храма.

– Храм был большим по размеру? – спросил я.

– Напротив, хотя в древних рукописях следующих поколений его описывают как огромный и невероятно пышный храм. Место, выбранное для его строительства, называлось «Скалой», и над его сооружением, продолжавшимся семь лет, трудились финикийцы – самые искусные архитекторы того времени. Стены возводились из огромных камней, вытесанных вручную. Но они были столь точно подогнаны друг к другу, что потребность в цементе отпадала сама собой. Во дворе храма стоял алтарь высотой пять метров, на котором день и ночь горел огонь, вознося яркое пламя к небу. Слева от алтаря стояла гигантская бронзовая чаша, поддерживаемая изваяниями быков.

– Что ты имеешь в виду, говоря «гигантская»? – попытался уточнить я.

– Ее ширина была пять метров, а глубина – три, вместительность – четыре тысячи литров жидкости, – Леклер снисходительно посмотрел на меня. – Она называлась «медным морем». Очевидно, эта чаша была символом мирового океана. Кроме этого, храм был ориентирован с востока на запад для того, чтобы чередование темноты и света точно соответствовало движению небесных светил. Говорят, что сам храм представлял собой Вселенную в миниатюре, а золотые светильники символизировали звезды.

– А что же Ковчег?

– Комната, в которой его водрузили, называлась «Святая святых». Ее стены были обиты пластинами из чистого золота. В центре комнаты, сокрытый в полной темноте, стоял Ковчег Завета.

Подавшись вперед, я заинтересованно спросил:

– Но дальше, что дальше произошло с Ковчегом?

– Женщины, – проворчал Леклер. – Когда они слышат о богатом и знаменитом мужчине, то пускаются во все тяжкие… Во времена Соломона на юго-западе Аравийского полуострова находилось королевство Сава. Чуть замедлив свою речь, Джон произнес:

– Царица Савская, женщина ослепительной красоты, управляла им. Когда флот Соломона проник в порты Южной Аравии, то она решила пересечь пустыню, что бы лично убедиться в мудрости Соломона, о которой твердили моряки.

«Интересно, удалось ли ей произвести впечатление на Соломона, владевшего гаремом, в котором было около тысячи пленительных красавиц», – подумал я.

Леклер, словно прочитав мои мысли, утвердительно кивнул.

– Соломон увлекся гостьей, которая пробыла в Иерусалиме шесть месяцев. Возвращаясь в свое царство раскаленного песка, она уносила с собой больше, чем просто воспоминания о возлюбленном. У нее под сердцем был ребенок царя Соломона.

– Интересно, как она его назвала? – пробормотал я.

– Менеликом. Что означало «сын мудрого человека». Достигнув двадцатилетнего возраста, Менелик отправился в Израиль, чтобы взглянуть на отца. Соломон признал Менелика своим сыном, щедро осыпав его подарками, и приблизив его ко двору. Но завистливые царедворцы убедили Соломона в том, что Менелик должен вернуться на родину, в Эфиопию.

– И он был не в силах противостоять этому давлению? – разочарованно переспросил я.

Леклер согласно кивнул головой.

– Покидая отца, Менелик похитил из храма Ковчег Завета. Африканская легенда гласит, что сын царя Соломона и царицы Савской погиб в кратере вулкана Кибо, одного из трех ныне погасших вулканов массива Килиманджаро. Он возвышается над равнинами Кении и Танзании. Говорят, что тот, кто пройдет этот опаснейший путь, обретет мудрость Соломона и смелость

Менелика.

Мысленно я представил себе громадную, как описывал ее Хемингуэй, заслоняющую весь мир, покрытую ослепительно белым, искрящимся под солнцем снегом, вершину Килиманджаро. Итак, Ковчег Завета похоронен вместе с Менеликом под вечными снегами сверкающей горы.

Если бы я только знал тогда, как ошибался. Сейчас, спустя некоторое время после тех удивительных событий, в которые я очень скоро оказался вовлечен, мне понятно, что разговор с профессором был только началом моих приключений.

Глава вторая. ЧТО-ТО ВСЕГДА ОСТАЕТСЯ

1

Беззаботная легкость, овладевшая было мной после разговора с Леклером, вскоре сменилась сомнениями.

В течение всего вечера после посещения профессора, мне не давала покоя мысль: проводились ли в Иерусалиме, на месте, где находился разрушенный вавилонянами храм Соломона, археологические раскопки? И если да, то какие они принесли результаты? Неужели никаких следов Ковчега Завета никто так и не смог обнаружить?

На следующее утро, позавтракав яичницей с поджаренным беконом и позволив себе две чашки крепкого кофе вместо обычной одной, я приехал в Омни Центр.

Устроившись поудобней за дисплеем в компьютерной комнате, и, поиграв на клавишах, я вскоре нашел то, что хотел. Принтер начал выплевывать одну за другой страницы с наименованиями книг, статей и видеопленок, посвященных археологическим изысканиям в Иерусалиме. Помимо кратких аннотаций к этим материалам, под каждой из чих приводились точные указания о месторасположении: номера полок, на которых находились издания, и хронометраж видеокассет.

Принтер работал около четверти часа, в результате чего в руках у меня оказалась целая кипа бумаги – двадцать страниц убористого текста.

Еще некоторое время ушло у меня на изучение распечатки в собственном кабинете, после чего я попросил принести мне труды Нейла Ашера Силвермана «Исследования, археология и секретная борьба за Святую землю» и Кетлин Кеньон «Раскапывая Иерусалим». Я также нуждался в нескольких статьях из различных изданий.

Ослабив узел галстука, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки и сбросив туфли, я погрузился в чтение, которое очень скоро полностью захватило меня.

2

После падения Иерусалима в 587 году до н.э., часть евреев в панике бежала в Египет, а другие вместе с жрецами храма Соломона были уведены в плен год спустя. В Вавилонии они находились около полувека, пока персидский царь Кир Великий не вернул их в Иерусалим, милосердно разрешив заново отстроить Второй храм Соломона. В свою очередь и он был полностью уничтожен на этот раз римлянами в 70 году до н.э. От него остались только жалкие руины, в которых гнездились птицы.

Наконец, в 638 году н.э. на этом же самом месте возвели мечеть Омара, внутри которой был в самом центре водружен Шетиа – главный камень мира. Именно на этом камне, по преданию, Соломон собственноручно поставил Ковчег Завета.

Любые попытки археологических раскопок на месте Храмовой горы были категорически запрещены. Удивительным исключением из этого жесткого правила выглядела история Чарльза Уоррена – молодого британского лейтенанта, которому Фондом исследования Палестины, базировавшимся в Лондоне, было поручено проведение раскопок в 1867 году. После того, как его попытка получить у оттоманских турок, в то время управлявших Иерусалимом, разрешение на ведение работ внутри Храма горы провалилась, Уоррен решил схитрить.

Он стал рыть туннель по направлению к северу, намереваясь затем углубиться в подземелье Храмовой горы. Но постоянный шум, создававшийся кирками и другими инструментами рабочих, стал мешать молящимся в мечети Аль-Акса. Губернатор города – грозный Иззет Паша – велел прекратить раскопки. Впоследствии Уоррен предпринял еще несколько тайных попыток прорыть туннель под Храмовой горой, но ему удалось лишь достичь фундамента внешних стен.

Одной из самых выдающихся со всех точек зрения стала экспедиция Монтегю Паркера. В Лондоне он познакомился с финном Вальтером Ювелиусом, который убедил его, что обладает точной информацией о тайном месте внутри храма, где спрятан Ковчег. Ювелиус, оценивший потенциальную стоимость золотого сундука в двести миллионов долларов, безуспешно искал инвесторов, с помощью которых можно было снарядить экспедицию за Ковчегом Завета.

Встреча с Паркером, которому едва исполнилось тридцать лет, стала поворотной в судьбе Ювелиуса. Монтегю, выявив хватку незаурядного менеджера, быстро нашел необходимую сумму – сто двадцать тысяч долларов. В августе 3909 года экспедиция разбила лагерь на Масличной горе – прямо напротив Храмовой горы.

Раскопки начались немедленно. Охотников за сокровищем не смущала неудача, постигшая Уоррена. Они настолько были уверены в себе, что даже прибегли к услугам ирландской прорицательницы для поисков секретного туннеля.

Время летело стремительно. За осенью наступила зима, раскопки упорно продолжались и велись уже по колено в грязи.

Ничего найти не удавалось.

Никакого просвета, ни малейшего лучика надежды.

Паркер был обескуражен. После некоторого раздумья он решает приостановить работы и не возвращаться к ним вплоть до лета следующего года. После их возобновления – вновь несколько месяцев напряженной на грани полного истощения сил, работы. Туннеля не было.-. Представители различных религий все громче, все отчетливее выражали свое недовольство самим фактом раскопок.

Весной 1911 года с целью положить конец археологическим изысканиям Паркера в Иерусалим прибывает барон Эдмон Ротшильд – член знаменитой семьи банкиров. Он открыто угрожает Чарльзу. И тот был вынужден прибегнуть уже к отчаянным мерам.

В то время губернатором города был Амзей Бей Паша, который не являлся человеком кристальной честности. Паркер вручил ему взятку – двадцать пять тысяч долларов; хранителю мечети Омара – шейху Халилу была вручена другая, несколько меньшая сумма денег. И губернатор, и охранник закрыли глаза на то. что собирался сделать Чарльз.

Глубокой ночью, под покровом темноты замаскированные под арабов, охотники за сокровищами в течение недели раскапывали южную часть Храмовой горьь почти вплотную подступавшую к мечети Аль'Акса. Именно здесь, как считали Ювелиус и помогавшая ему прорицательница, находился Ковчег. Но все усилия не принесли результата.

Наконец, в середине апреля Паркеру приходит в голову неожиданная идея попытаться добиться успеха, раскапывая пещеру, находящуюся под камнем Шетиа.

В течение нескольких дней Паркер и его люди рубили пол грота в надежде получить доступ к Ковчегу. Здесь произошла неожиданность: возле места, где велись раскопки, появился комендант мечети. Именно в ту ночь его дом, радушно предложенный гостям после затянувшегося праздника, оказался полностью занятым. Услышав странные звуки, доносившиеся из мечети Омара, засыпавший на ходу комендант не поленился узнать их причину.

Легко себе представить удивление и ужас, одновременно охватившие его, когда он обнаружил иностранцев, долбящих святую землю лопатами. Его реакция Рыла легко предсказуемой. Потрясенный комендант, издавая истошные вопли, растворился в темноте., разыскивая и поднимая на ноги верующих.

Англичане тоже моментально сообразили, что рискованная игра подошла к концу. В случае поимки им угрожала мучительная смерть. Они обратились в паническое бегство. Даже не возвращаясь в базовый лагерь, Паркер и его люди мгновенно покидают Иерусалим. Их путь лежал в порт Яффа, где их ожидала спрятанная в укромном месте моторная лодка (согласно древнегреческой легенде, Яффа была местом, где Андромеду, предназначенную в жертву страшному чудовищу, приковали к скале – ее спас Персей).

Поспешность, с которой англичане покидали Храмовую гору, была отнюдь не лишней: буквально через несколько минут после их бегства, на место раскопок прибыла истеричная толпа религиозных фанатиков, готовая растерзать неверных.

Ранним утром в Иерусалиме запахло самым настоящим восстанием со стороны верующих. Амзей Бей Паша был подвергнут настойчивым атакам и грубым оскорблениям. Пытаясь снять с себя вину за то, что в его городе тайно велись раскопки, он закрыл мечеть Омара и отдал распоряжение о немедленном аресте англичан, как только они прибудут в Яффу. Но слухи, распространившиеся среди верующих, уже трудно было опровергнуть. Людей охватила паника: они уверяли друг друга, что Паркер нашел и похитил Ковчег.

Предупрежденная по телеграфу, полиция Яффы вместе с таможенниками задержали беглецов и подвергли их тщательнейшему досмотру. Несмотря на большое желание обнаружить контрабанду в вещах Паркера, власти порта ничего не нашли. Явно раздосадованные этим обстоятельством, конфисковав багаж, они все-таки позволили англичанам вернуться на борт яхты и поднять якорь.

Яхта, медленно покачиваясь, плыла по волнам и Паркер, глядя на исчезающий берег Яффы, не мог сдержать слез. Его план, казавшийся вначале столь блестящим, провалился. Он не только не нашел Ковчег Завета, но и потерял деньги, доверенные ему американскими и английскими бизнесменами. Слабый ветер вспенивал бескрайнюю синеву моря белыми барашками волн, а Паркер, закрыв лицо ладонями, не замечал, что они стали мокрыми от слез.

Спустя несколько недель яхта прибыла в Англию.

Удар, нанесенный по престижу британской археологии, оказался настолько сильным, что в следующих поисках

Ковчега никто из ее представителей не участвовал.

В тысяча девятьсот двадцатом году наступает очередь американцев испытать судьбу.

Этого человека звали женским именем Антония Фредерик Футтерер. Между тем он был мужчиной, хотя любил одеваться в свободную арабскую одежду, не стесняющую движений. После внимательного изучения Библии, Футтерер обратил внимание на то место, в котором говорится: пророк Иеремия перед разрушением храма Соломона якобы скрыл Ковчег Завета в одной из пещер. Затем, при постройке Второго храма Ковчег был водружен на свое привычное место. (Следует отметить, что по словам Иосифа Флавия – древнееврейского историка, в новом храме не было Ковчега).

Футтерер решил подвергнуть исследованиям гору Небо, расположенную на границе с современной Иорданией, где в одной из пещер Иеремия и мог укрывать Ковчег. После внимательного изучения горы, он объявил, что нашел секретный проход. Но этот туннель был заблокирован какой-то стеной, и Футтерер даже не пытался ее преодолеть. Он заметил только, что на стене выбита какая-то явно древняя надпись. Тщательно скопировав ее, Футтерер добрался до Иерусалима. Там, с помощью ученого, имя которого так и не было названо, Футтерер выяснил, что она означает в переводе: «Здесь лежит золотой Ковчег Завета». После этого американец исчез. История умалчивает о том, что же с ним случилось. Неизвестно также предпринимал ли Футтерер новые попытки разыскать Ковчег.

Поиски Ковчега прервались почти на полстолетия – середина века, отмеченная второй мировой войной, не очень-то располагала к археологическим раскопкам.

В начале восьмидесятых американцу Тому Кротцеру окольными путями удалось завладеть бумагами своего соотечественника Футтерера, которые включали в себя и набросок стены, за которой якобы находился Ковчег на горе Небо. Именно сюда и отправился со своими друзьями Том, в богатый послужной список которого входили поиски Вавилонской башни и Ноева Ковчега.

Его поиски на горе Небо ни к чему не привели, но Кротцер продолжал упорно копать в близлежащих окрестностях, пока не наткнулся в одном из оврагов на замаскированный туннель.

В ночь на тридцать первое октября, когда по всей Америке отмечается праздник ужасов – Хеллоуин – Том вместе с несколькими друзьями открыл вход в туннель. Впоследствии он рассказывал, что следуя по этому мрачному туннелю, протяженностью около шестисот футов, он уперся в какую-то стену, напоминавшую преграду, описанную Футтерером. Безо всяких колебаний Кротцер разрушил ее и…

По ту сторону оказался небольшой сухой и чистый склеп, в котором находился, покрытый полуистлевшей тканью золотой прямоугольный сундук размерами семьдесят два дюйма в длину и тридцать семь дюймов в ширину и высоту. Рядом с ним лежали шесты для переноски сундука.

Американцы были уверены, что нашли Ковчег. Настолько уверены, что не тронули его. Они не открывали крышку Ковчега и даже не притронулись к священной реликвии. Они даже не делали цветных фотографий. Их поступок был ужасен – вполне в духе той ночи. Закрыв туннель и спешно покинув Иорданию, Кротцер и его помощники вернулись домой в США, где немедленно сообщили во все информационные агентства о своей потрясающей находке. Весь мир был взбудоражен, не было телеканала, которой не отметился бы сообщениями о сенсационном открытии.

Кротцер отказался предъявить, в качестве доказательства своего успеха, черно-белые фотографии Ковчега, сделанные в туннеле. Он заявил, что получил указание Всевышнего отдать фотографии только лондонскому башкиру Дэвиду Ротшильду, который, как сказал Бог, является прямым потомком Иисуса Христа и избран для того, чтобы построить новый храм, где Ковчег, перевезенный из своего тайника, займет центральное место.

Дэвид Ротшильд являлся потомком того самого представителя своей знаменитой фамилии, который семьдесят лет назад препятствовал поискам Паркера в Храмовой горе. И он отказался принять фотографии, хранившиеся в доме Кротцера в Уинфилде, штат Канзас. По-прежнему, не желая отдавать их ученым, Том показывал фото лишь отдельным своим визитерам.

Несколько археологов, сгоравших от любопытства взглянуть на снимки, пытались тайком пробраться в дом Кротцера. Наконец удача улыбнулась известному археологу Артуру Кейсу, автору свыше десятка научных трудов.

Он внимательно просмотрел фотографии американца, к несчастью, очень плохо проявленные. Великолепная память Кейса, цепко зафиксировавшая малейшие детали снимков, помогла ему сделать чертежные рисунки сундука.

На одном из них, Кейс по памяти изобразил неясные очертания комнаты, похожей на склеп с желтым сундуком посередине.

Некоторые части желтого металла поверхности сундука показались ему похожими не на золото, а на медь. Наконец, в верхнем правом углу крышки торчала… едва заметная шляпка обычного гвоздя.

3

Был уже глубокий вечер, когда я окончил чтение. Устало потянувшись за пачкой сигарет, лежавшей на краю стола, я прикурил одну из них. Взяв пепельницу, подошел к окну. Сквозь жалюзи пробивался тусклый свет фонарей. Улица была пустынной, и по ней лишь изредка проезжали автомобили.

Все получалось достаточно сложно и запутанно. Чарльз Уоррен копал поблизости Храмовой горы, но при этом искал что-то другое, а не легендарный сундук. Монтегю Паркер исследовал внутреннюю часть горы, но тоже безуспешно.

Футтерер нашел, но не исследовал секретный туннель, в конце которого, как он верил, находился Ковчег Завета.

И, наконец, Том Кротцер объявил о находке, сделанной в этом же тайном туннеле, которая, кажется, совсем не была Ковчегом.

Я имел возможность убедиться в том, что несмотря на интенсивные раскопки в Иерусалиме в конце девятнадцатого – середине двадцатого веков, очень немногие представители ученого мира верили в легенду о похищении Ковчега Менеликом. Просмотрев многочисленные статьи в журналах и газетах, я заметил, что они, в своем подавляющем большинстве, если и упоминали о Ковчеге Завета, то делали это в контексте рассказов о ранней истории еврейского народа.

Несмотря на поздний час, я рискнул позвонить Леклеру. Тот удивился, услышав, что эта история все еще вызывает у меня интерес.

– Я не ожидал от тебя такой прыти, Стив, – озадаченно пробормотал профессор. – Разумеется, мне известно все то, о чем ты только сегодня узнал.

– Думаешь, что надежды археологов были беспочвенны?

– История Израиля – беспрерывная цепь несчастий. В страну постоянно вторгались захватчики – из Сирии, Месопотамии, Малой Азии. Хетты и филистимляне, вавилоняне и ассирийцы уничтожали алтари и исторические памятники.

– И ничего не осталось?

– Никаких сокровищ, никаких архивов, никаких тронов с львиными ножками.

– А как же кумранская находка? – я имел в виду кувшины с рукописными свитками, обнаруженные шестнадцатилетним мальчиком-бедуином в пещере на побережье Мертвого моря. Самая древняя из найденных рукописей была датирована вторым веком до нашей эры. Открытие рукописей, насколько мне помнилось, объявили одним из величайших археологических чудес двадцатого века.

Голос Леклера отозвался в трубке:

– Кумран – приятное исключение из правил и единственное.

– Других не было?

– Нет. По крайней мере, до сих пор. Кстати, опубликованы лишь три четверти кумранских манускриптов. Причем никто не знает, сколько именно рукописей остаются неизвестными публике.

Я вспомнил об Артуре Кейсе, который заполучил в свои руки фотографии, сделанные Кротцером в склепе. Было бы неплохо попытаться разыскать Кейса. Если, разумеется, с ним ничего не случилось за прошедшие годы. Чуть поколебавшись, я спросил Джона, что он знает о Кейсе и его местопребывании.

– Раньше я был с ним в неплохих отношениях, – буркнул Леклер. – Но в последнее время Артур сильно изменился. Говорят, что он стал затворником и все время посвящает работе над книгой.

– А что за книга? – я не смог удержаться от любопытства.

– Я не в курсе. Ты узнаешь, если встретишься с ним лично. Кейс живет в Нью-Йорке, на 25-й авеню. – Леклер не смог сдержать зевка. – Надоедай Кейсу своими вопросами. Я хочу спать.

Я сам уже чувствовал усталость, свинцом наваливавшуюся на меня. Что ж, мне тоже не помешает отправиться домой передохнуть. Завтра будет напряженный день.

Глава третья. «ПОЧЕМУ ВЫ РЕШИЛИ, ЧТО ДОБЬЁТЕСЬ УСПЕХА?»

1

На следующее утро я вылетел из Атланты в Нью-Йорк на самолёте авиакомпании «Дельта».

Мне повезло: билеты были в салоне первого класса, и время полёта я коротал, сидя у окна по левому борту самолёта и не упуская возможности регулярно заказывать джин с тоником хорошенькой стюардессе. Пропустив два стакана, я решил, что на этом пора остановиться.

Возле аэропорта я взял такси и довольно скоро оказался перед домом Кейса. Выйдя из машины и отдав пригоршню мелких долларов водителю, я смог, наконец, внимательно взглянуть на двухэтажное здание. Свежевыкрашенный в белоснежный цвет, с недавно вымытыми окнами, сверкавшими как зеркало, под яркими лучами солнца, дом производил приятное впечатление своей опрятностью. Оно ещё более усиливалось благодаря кустам красных роз, кучно высаженных на лужайке. На двери была бронзовая табличка, на которой были написаны имя и фамилия владельца дома.

Я позвонил, подождал немного и, не услышав за дверью никаких звуков, снова поднял руку, чтобы сделать повторный звонок.

– Там никого нет, – неожиданно произнес голос позади меня.

Я резко обернулся. На пешеходной дорожке стоял мужчина лет шестидесяти. Видимо, некогда стройный и крепкий, он выглядел обрюзгшим, с хорошо очерченным животиком под красным вязаным пуловером. Одетый в светлые брюки и легкие теннисные туфли, он оценивающе смотрел на меня.

– Люблю прогуливаться в одиночестве. Помогает собраться с мыслями. Если вы ищете хозяина дома, то он перед вами.

Я показал Кейсу свою пресс-карточку, и он пригласил меня пройти вместе с ним в дом.

Коротко рассказав о задании, порученном руководством телекомпании, о встрече с Леклером, о своих попытках выяснить, какие раскопки производились в Иерусалиме, я умолк и выжидающе посмотрел на Кейса.

– Итак, вы интересуетесь Ковчегом, – задумчиво сказал он. – Ковчегом…

– Вы полагаете, что это не миф? – осторожно, пытаясь вызвать Артура на разговор, спросил я

Кейс вопросительно улыбнулся.

– Молодой человек, – сказал он, – эта тайна насчитывает три тысячи лет. Многие люди пытались разгадать ее. Но она никому даже не приоткрывала свой покров. Никому. Почему же вы решили, что являетесь тем счастливчиком, которому удается добиться этого?

– Просто пытаюсь собрать максимально полную информацию для будущего репортажа, – смущенно ответил я.

Понимающе кивнув, он отвел от меня глаза. Взгляд его ничего не выражал. Похоже, он раздумывал, стоит ли вообще продолжать разговор с человеком по имени Стив Маклин, о существовании которого на белом свете он не знал еще четверть часа назад. Наконец, Артур нехотя выдавил из себя:

– Тогда начните репортаж с того, что сделали люди со следами древних цивилизаций. Начните с того, как Диего де Ланда из ордена францисканцев сжигал живьем индейцев майя на одном костре с бесценными идолами, книгами и рисунками. Если бы не его костер, то знания письменности майя, их литература, история и наука – все, что было отражено в древних свитках – было бы сохранено до наших дней. – Голос Кейса заметно окреп, и он оживился. Как можно заниматься Ковчегом, этим хранилищем древней мудрости, если правители всех времен и народов приложили просто титанические усилия к тому, чтобы уничтожить древние знания? Истребить людей, обладавших ими!

– Темным, забывшим свою историю народом легче управлять.

– Безусловно. В свое время были сожжены библиотеки Иерусалима и Пергама. А знаете, что сказал халиф Омар, захвативший Александрийскую библиотеку, в которой насчитывалось более полумиллиона манускриптов «Если это то же, что и Коран – то оно не нужно. Если это не то, что Коран – то оно вредно». Этими свитками, которые бережно собирал еще Птолемей, топили бани.

Я ловил каждое слово старика. Ему это доставляло очевидное удовольствие.

– Является ли Ковчег Завета красивой легендой? Рад сообщить вам, мой драгоценный, что вся история состоит из мифов. Например, Клеопатра была не египтянкой, как утверждают некоторые ученые головы, а гречанкой. Французский король Луи XIV никогда не говорил «Государство – это я». Он был слишком умен для такой самодовольной фразы.

– Кто же тогда вложил в его уста эти слова?

– Вольтер. Он приписал ему столь глубокомысленное изречение в своей биографии французских монархов. – Кейс глубоко вздохнул и продолжил. – Что говорить о Вольтере, если Геродот, которого называют «отцом истории», записывал в своих книгах любые исторические сведения, о которых слышал. Причем независимо от того, являлись они правдой или нет. Геродот не ленился заниматься и плагиатом. А люди называют его «отцом истории»…

– Леклер говорил мне, что вы делите историков на три категории: тех, которые ошибаются, ничего не знают и, наконец, лгут.

– Вам доводилось видеть в голливудских исторических фильмах рабов, гребущих на галерах? На самом деле только свободные люди имели право взяться за весла. Ошибся историк Теодор Моммзен. За ним все стали повторять эту ошибку. Римскую армию изображали марширующей на бесконечных войнах, однако, первой это стала делать Пруссия только в семнадцатом веке. Описывая падение Римской империи, знаете, какую упоминают дату, когда это произошло? Четыреста семьдесят шестой год до нашей эры. И, молодой человек, самое смешное здесь то, что римляне об этом не знали. Не подозревая того, что их империя пала, они спокойно продолжали жить империей еще два века! Просто однажды, эдак лет триста назад, историки решили, что студентам будет легче изучать их предмет, если его разбить на три периода: древняя, средневековая и новая история. И решили, что 476 год – год последнего римского императора – прекрасная дата, чтобы отметить окончание эпохи.

Увидев, что я хочу что-то сказать, Кейс жестом остановил меня.

– Я был знаком с Ганди. С тем самым Махатмой, который проповедовал воздержание и ненасилие. Он считал, что семейная пара должна иметь секс лишь несколько раз в течение всей жизни. Даже издал закон, запрещавший большее число половых актов. – Артур неожиданно расхохотался. Его смех напоминал грохотание и лязг тяжелого паровоза в момент экстренного торможения. – Но в юности сам Ганди имел гораздо больше секса, чем позволял впоследствии другим. А уже будучи глубоким стариком, он любил спать голым с молоденькими обнаженными красотками. Закалял таким образом свою силу воли.

Кейс судорожно сглотнул слюну и продолжал:

– Он как мог третировал свою семью. Не позволил жене и сыновьям получить хоть сколько-нибудь приличное образование. Не разрешил врачам сделать жене, умиравшей от пневмонии, спасительный укол пенициллина. И, вместе с тем, совсем не был фанатиком. Уже когда супруга умерла, Ганди согласился принимать хинин, чтобы оправиться от малярии. А затем велел ненавистным докторам вырезать беспокоивший его аппендицит. Его репутация миротворца покачнулась, если бы в фильме Эттенборо «Ганди» режиссер не забыл упомянуть, что Махатма принимал участие в качестве добровольца в трех войнах.

– В каких?

– С бурами, зулусами и в первой мировой.

Кейс оказался настоящим кладезем интересной информации. Я решил, что если бы' мне пришлось зарабатывать нелегкий хлеб резидента разведки, то приложил бы все усилия для вербовки почтенного археолога, который явно наслаждался моим вниманием.

– Что касается того предмета, которым интересуется господин Маклин, то предупреждаю вас: в Библии, которую вы наверняка не читали, есть много ошибок. Один мой коллега написал книгу – она потом стала мировым бестселлером – с оригинальным названием «Библия в самом деле точна». Но какая Библия? Люди, переписывавшие тексты в течение веков наделали столько ошибок, что благодаря этим переписчикам сегодня существует несколько вариантов Библии! Выбирайте любую, Стив!

– Кумранские свитки тоже грешат неточностями? Если не ошибаюсь, они имеют решающее значение для исследователей Библии…

– Когда манускрипты Кумрана будут полностью дешифрованы, то мы получим Библию свитков Мертвого моря. Уже существует арамейская, греческая и еврейская версии этой книги. Причем, некоторые тексты не согласуются и противоречат друг другу. Помните историю Адама и Евы? Благодаря ошибке в переводе, сделанной в пятом веке, возник миф об изгнании из рая Адама и Евы, вкусивших запретный плод – яблоко. На самом деле они ели какой-то другой фрукт, очевидно, фигу, после чего использовали фиговый листок для прикрытия тех частей тела, которые и в старости вызывали интерес у Ганди.

– Почему переписчики Библии позволили Ковчегу исчезнуть из священных текстов?

– Думаю, о Ковчеге перестали упоминать потому, что Соломон захотел утаить от своего народа любые сведения о его пропаже.

– Но как Менелик и его компаньоны могли перенести столь тяжелый и важный объект как Ковчег из храма Соломона, не привлекая внимание людей, охранявших его?

Ответ Артура поверг меня в шоковое состояние. Наклонившись и приблизив почти вплотную ко мне свое смеющееся лицо, Кейс произнес с иронией:

– А кто вам сказал, молодой человек, что именно Менелик украл Ковчег?

– Как же так, ведь об этом гласит легенда…

– Вы так ничего и не поняли, – сокрушенно вздохнул Кейс. – Я уже битый час пытаюсь объяснить, что устной традиции нельзя доверять. Есть такой принцип – он называется «бритва Оккама» – по имени английского философа. Нужно уметь отсекать лишнее. Иными словами, не ищите более сложного объяснения там, где есть более простое.

Пришлось мысленно признаться себе, что старый археолог окончательно запутал меня.

– Ковчег действительно существовал, – сказал Кейс. – Моисей действительно положил в него две таблички с Десятью заповедями.

Они гласили:

Я – Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства. Да не будет у тебя других богов. Не сотвори себе кумира.

Не произноси имени Господа Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит это имя напрасно. Помни день субботний, чтобы праздновать его. Почитай отца твоего и мать твою. Не убивай. Не прелюбодействуй. Не кради.

Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего.

Не желай дома ближнего твоего; не желай жены, раба или вола – ничего, что у ближнего твоего.

После небольшой паузы Кейс продолжал:

– Теперь ответьте мне: многие ли люди живут по этим заповедям сегодня? Политики, лгущие на каждом шагу, чтобы удержать власть. Мужья, обманывающие своих жен, и наоборот. Войны, вспыхивающие из-за любых причин. Обнищание целых континентов, экономическое неравенство, увеличивающее пропасть между богатыми и бедными. А экологическая катастрофа? Через тридцать лет, Маклин, а может быть и гораздо раньше, вы будете покупать в автоматах банки с чистым воздухом так же, как сегодня приобретаете пепси-колу. Если сегодня Десять заповедей звучат вполне современно, то, представляете, каким откровением они звучали для древнего мира? Для грубых и грязных нравов, царивших в нем. Насколько необыкновенными и удивительными они должны были представляться людям, жившим тысячелетия назад. Да, эти два метеоритных обломка имели для истории человечества гораздо более важное значение, чем все египетские пирамиды, вместе взятые.

– Метеоритные обломки?

– Конечно. Два куска метеорита. Радиоактивных или излучавших большую энергию. Именно этот могущественный источник энергии превращал Ковчег в победоносное оружие. В целом ряде источников говорится о том, что несколько носильщиков Ковчега были случайно убиты искрами, которые он выбрасывал. Иногда неподвижно стоявший Ковчег сам подскакивал или же швырял на землю священников, пытавшихся взяться за несущие поручни сундука.

Трудно даже представить себе, подумал я.

– Чтобы вам было легче представить себе всю огромную мощь этой энергии, – Кейс продолжал с легкостью угадывать мои мысли, – я напомню историю с Иерихонскими стенами.

– Вы имеете ввиду неприступную крепость, стоявшую на пути в Северную Палестину?

– Крепость, которую нельзя было взять с помощью обычного оружия, – ответил Кейс. – Пятнадцать лет назад в районе Аин-Эс-Султана я исследовал развалины Иерихона. Толщина наружной стены крепости составляла пять футов, а внутренней – двенадцать футов! И эти огромные массивные стены обрушились как песочные после недели, в течение которой израильтяне носили Ковчег Завета вокруг них и трубили в трубы.

– Можно ведь допустить. – на мгновение задумавшись, предположил я, – что переписчикам Библии было выгодно описывать Ковчег, как хранилище удивительной энергии. Чтобы подчеркнуть значимость своей религии, они могли просто замолчать факты массовой галлюцинации людей в течение нескольких столетий. Кейс яростно затряс головой.

– Видите ли, молодой человек, Ковчег описывается как единственный предмет с необычными качествами. Остальные – будь то предметы ритуальной службы или любые подсвечники, утварь – ничего общего со сверхъестественным не имеют. Только Ковчег мог излучать свет, выпускать странное дымообразное облако, материализовавшееся между двумя херувимами. Только Ковчег поражал людей болезнями, в том числе и проказой. Или же убивал тех, кто случайно касался или открывал его. При этом, заметьте, он не превращал воду в вино, не воскрешал мертвых, не разгонял дождевые облака и не изгонял дьявола. Все чудеса, производимые им, имели вполне доступное и убедительное объяснение. Кроме того, Ковчег не всегда помогал побеждать в битвах. Однажды он даже был захвачен в плен филистимлянами, наголову разбившими сынов Израилевых. Известен также случай, когда последние проиграли сражение, так как были без Ковчега.

– То, что видел Том Кротцер в секретном туннеле, было Ковчегом Завета? – я решил, что наступило время утолить интересовавшую меня историю с фотографиями.

– Ну, разумеется, нет. Кротцер был очень ловким авантюристом, искренне верившим в свою удачливость. Одно время он разыскивал даже Ноев Ковчег.

– Если не ошибаюсь, несколько досок с его обшивки были обнаружены на горе Арарат?

– Верно, – брови Кейса слегка поднялись. – После исследований было подтверждено, что это дерево действительно являлось частью большой лодки. По размерам она равнялась двум третям знаменитого трансатлантического лайнера «Куин Мэри», что соответствовало описанию Ноева Ковчега в Библии. Древесина была столь крепка, что при ее обработке ломались электроинструменты. Так вот, Кротцер успел подняться на Арарат до того, как турецкие власти закрыли район горы как стратегический и небезопасный для исследователей. Кротцер во всех газетах клялся своей головой, что обнаружил семьдесят тысяч тонн дерева. Но ему никто не поверил. Не было никаких доказательств. А после истории с фотографиями Ковчега. Завета, над, ним просто стали смеяться в ученом мире.

Кейс взглянул на часы. Было заметно, что он утомился.

– Давайте продолжим беседу завтра. Что-то я себя неважно чувствую.

Уже в дверях, с видимым сожалением прощаясь с Кейсом, я спросил.

– И все-таки, если не Менелик похитил Ковчег, то куда он подевался?

– Терпение, молодой человек, только терпение. Я потратил на поиски Ковчега двадцать лет, а вы хотите узнать все за два часа, – бесстрастно возразил старик. – До завтра. Жду вас в десять утра.

2

Скоротав часок за ужином в уютном ресторанчике, я отправился в отель «Хилтон». Конечно, это не слишком скромная гостиница даже для преуспевающего журналиста. Но возможность пользоваться отличным сервисом всегда была моей слабостью. Таким образом я частично компенсировал те кошмарные ночи, которые приходилось проводить в некоторых азиатских странах.

Однажды, перед аудиенцией у Далай-ламы в индийском городе Дарамшале, в результате поломки машины, мне пришлось заночевать в одной деревушке. Думаю, она не была отмечена ни на одной карте. Блага цивилизации в грязном обшарпанном одноэтажном здании, под названием «Чудеса Востока», исчерпывались пятью литрами воды, которую нужно было сливать ковшиком, полным отсутствием еды, грязным диваном без простыней и чудовищными насекомыми, всю ночь не дававшими мне сомкнуть глаз. Не говоря уже о маленьких вертких ящерицах, шелестевших по стенам.

В «Хилтоне» я выбрал достаточно скромный одноместный номер (с чем, наверное, не согласится бухгалтер телекомпании, когда я ему предоставлю отчет по командировочным расходам). Три пары белоснежных полотенец и быстро наполнившаяся горячей водой ванна настроили меня на мирный лад. После принятия водных процедур, я насухо вытерся самым большим полотенцем и включил телевизор.

Крупные отели во многих странах мира транслируют Си-Эн-Эн. Просмотрев выпуск новостей, я уже собирался было переключиться на какой-нибудь фильм, как мое внимание привлекло сообщение из Аргентины:

«В фильме Стивена Спилберга «Список Шиндлера» есть масса неточностей и ошибок, считает вдова германского бизнесмена, спасшего в годы Второй мировой войны 1300 польских евреев от газовой камеры. Эмилия Шиндлер, которой сейчас 88 лет, живет в Аргентине. По ее словам, Шиндлер вовсе не был героем. Впрочем, у нее есть личные мотивы для такого заявления. Прожив после войны несколько лет в Аргентине, Шиндлеры развелись Конечно, американскому режиссеру следовало бы проконсультироваться с ней. Но Спилберг не имел ни малейшего представления о том, что вдова Шиндлера жива. А она сейчас вы пустила книгу мемуаров, в которой, как говорит Эмилия, вся история рассказана без прикрас».

Глава четвертая. ТАЙНЫЙ ОБЫСК В ОТЕЛЕ

1

Нью-Йорк… В середине тридцатых годов американские джазмены, любившие изъясняться на специфическом сленге, во время одного из концертов, обронили загадочную фразу: «А сейчас мы для вас сыграем Нью-Йорк – ярко сияющее большое яблоко на вершине дерева успеха!» Поклонникам джаза такая красивая фраза пришлась по душе и в около музыкальных кругах Нью-Йорк стали называть «большим яблоком». В 1971 году президент нью-йоркского туристического бюро решил, что глупо не использовать сленговое выражение в рекламной кампании. Вскоре, благодаря журналистам, за вечно бодрствующим городом так и закрепилось символическое название: «Большое яблоко».

Решив погулять перед сном по Бродвею, рассекающему остров Манхэттен наискосок, я свернул на площадь Колумба.

Вечерний Нью-Йорк пленителен. Сверкающие витрины магазинов, потрясающие небоскребы, многочисленные ресторанчики, встречающиеся на каждом шагу, зазывалы у дверей ночных клубов – столица мира действительно больше всего похожа на запретный плод, который хочется с наслаждением вкусить.

В десять часов вечера в центре еще полно народу. Выходцы из азиатских и латиноамериканских стран вовсю торгуют фруктами. А лотки усыпаны чисто вымытыми яблоками, киви, бананами, гроздьями винограда и простыми дарами щедрой природы. Рядом лепятся многочисленные лотки и ручные тележки, где продается все, что душе угодно: газеты, журналы, поддельные золотые украшения, воздушная кукуруза – «поп-корн», без которой ни один американец не мыслит себе культпохода в кино или яростного переживания на бейсбольном стадионе.

Уличные музыканты играют на саксофоне, скрипке, банджо и еще на десятке других инструментов. Парочки, прогуливающиеся по залитым электрическим светом улицам, останавливаются на короткое время, чтобы послушать их игру и решить, достойны ли они поощрения в несколько монет. Улица насквозь пропитана разными звуками, гудками проезжающих автомобилей, выкриками торговцев, выходящей на мостовую и глухо ухающей вентиляционной решеткой нью-йоркской подземки. Повсюду царит атмосфера скрытого вожделения.

Бесцельно пересекая улицы, я зашел в несколько магазинов, рассеянно скользнув взглядом по выставленным в них товарам. Скучающие продавцы опрометью мчались мне навстречу, наперебой предлагая мне свои услуги.

– Что-нибудь желаете приобрести?

– Ничего. Просто смотрю.

– Подобрать сувенир для любимой девушки? Есть чудесные французские духи. Очень модные.

Я отнекивался и вежливо улыбался. Со своей девушкой я расстался несколько месяцев назад. Покупать подарки мне было просто некому.

Дагмар было двадцать восемь лет, и она приехала в Атланту на стажировку из Берлина. Красивая брюнетка с великолепной фигурой вызвала восхищенные вздохи у мужской половины, работавшей над программой , «Мировой репортаж». Темные волосы, разделенные пробором, спускались на плечи, обрамляя ее симпатичную головку. Нежная кожа, удивленно вскинутые брови, черные глаза, стройные ноги и полная грудь, колыхавшаяся под свободной блузкой – все в ней было пленительно. Включая тихий, но удивительно мелодичный голос.

Никому не отдавая предпочтения, Дагмар старалась поддерживать ровные отношения со всеми, кто наперебой старался оказать ей знаки внимания. Трудно сказать, почему она предпочла меня, но, однажды, после праздничного ужина в честь годовщины образования телекомпании, я проводил Дагмар до дверей ее квартиры.

Открыв дверь, она молча впустила меня в маленький холл. Затем Дагмар, миновав гостиную, зажгла светильник и включила спокойную медленную музыку. Она достала бутылку вина и наполнила два бокала с высокими ножками. Кровь пульсировала в моих висках, и первоначальное благородное намерение удалиться немедленно улетучилось. Сладостные мурашки бегали по моей спине, когда мы, обнявшись, медленно целовались.

Я помог ей снять пиджак и блузку, освободив красивую грудь с остро торчавшими темными сосками. Я нежно раздевал ее, чуть дотрагиваясь кончиками пальцев до застежек, лаская губами губы, шею, каждую клеточку ее тела. Это была прекрасная ночь, полная неги и любви.

Наши отношения продолжались полгода, пока у Дагмар не закончился контракт. Америка ей не нравилась. Вернее сказать, нравилась не настолько, чтобы остаться здесь на всю жизнь. Дагмар была нацелена на карьеру, хотела добиться успеха в качестве телеведущей. Слишком сильный акцент делал ее появление на американском телевидении трудновыполнимой задачей.

После некоторых колебаний, Дагмар решила вернуться в Берлин. Уезжая, она предложила мне последовать за ней, уверяя, что любит меня. Не знаю, как насчет любви, но что Дагмар была сильно увлечена мной – это точно. Она почему-то решила, что я работал или продолжаю сотрудничать с ЦРУ, и называла меня «агентом 008». Я смеялся над этим, но никогда не разубеждал, предоставляя ей возможность верить в то, что она хочет.

Расставшись, мы некоторое время обменивались письмами, но, со временем это стало происходить все реже и реже. Работа в Берлине принесла Дагмар продвижение по служебной лестнице. Появились новые связи и знакомства. Все, что оставалось в прошлом, постепенно отодвигалось все дальше и дальше, уступая место свежим впечатлениям. За последние два месяца мы не обменялись ни одним посланием.

Ввиду полного отсутствия объекта обожания, я с легким сердцем покинул парфюмерный магазин и двинул вверх по направлению к Таймс-сквер.

Здоровенного вида негр, сидевший прямо на тротуаре, окликнул меня, когда я проходил мимо него. На табличке, стоявшей у его ног, было написано: «Я голоден. Но гордость не позволяет унижаться. Купите у меня карандаши».

– Эй, мистер, вы разве не видите, что у меня проблемы?

– Вижу, – сухо отозвался я.

– Помогите калеке, – нагло улыбаясь, потребовал он.

Люди, выброшенные на обочину жизни, и вынужденные бороться за свое существование, вызывают у меня вполне понятное сострадание и желание помочь. Но это был явно не тот случай. Никак не отреагировав, я продолжил свой маршрут. Вслед мне донеслись невнятные ругательства черного здоровяка, который при желании мог легко найти любую физическую работу.

Это становится насущной проблемой для моей страны, подумал я. В отличие от настоящих безработных, действительно страдающих от экономического спада, приводящего к сокращению рабочих мест, все больше можно было увидеть людей, просто не желающих утруждать себя.

Вполне сносную жизнь можно вести и на пособия, выдаваемые правительством. Многие комментаторы выражали серьезную тревогу увеличением количества абсолютно трудоспособных американцев, предпочитающих очередям перед биржей труда очереди за чеками социального вспомоществования и дармовой похлебкой.

«Эбеновое дерево и слоновая кость». Песня бывшего битла Пола Маккартни и слепого Стиви Уандера занимала несколько лет назад верхние строчки хит-парадов. «Эбеновое дерево и слоновая кость живут в идеальной гармонии друг с другом на клавиатуре моего рояля. Господи, а почему же не мы? Ведь мы же знаем, что все люди одинаковы…» Красивая мелодия, ставшая гвоздем альбома «Перетягивание каната» музыкальной фирмы «Колумбия». Недостижимая мечта социального равенства, всеобщего благоденствия и гармонии.

Взглянув на часы, я увидел, что уже довольно поздно, и решил повернуть назад.

2

То, что в номере кто-то побывал в мое отсутствие, я понял сразу. И это была не горничная. Уходя утром на встречу с Кейсом, я впопыхах забыл снять табличку «Не беспокоить», вывешенную на ручке двери. Практика моих остановок в отелях показывала, что ни один служащий не осмелится войти в комнату, если просят не тревожить покой постояльца.

Книга Стивена Кинга, как обычно, попавшая в список бестселлеров, лежала не лицевой, титульной стороной вверх, а наоборот. Я точно запомнил, что закладка – обычная открытка с юными красотками, рекламирующими джинсы «Техас», находилась в начале томика. Где-то на первых страницах – больше я просто не успел прочитать. Сейчас она была на сто пятьдесят седьмой. Кто-то, пролистывая книгу, уронил открытку, а затем положил ее обратно.

Черные папки с красным грифом Си-Эн-Эн, лежавшие на углу кровати, были сдвинуты к центру.

Кто-то явно копался в моем бумажнике, оставленном на журнальном столике. Кредитные карточки он засунул в одно отделение, а не в два, как обычно это делаю я.

Вешалки в стенном шкафу были сдвинуты в кучу. Незнакомец вынимал и осматривал мою одежду. Очевидно, его интересовало и содержимое карманов – уголок одного из них был неловко подвернут. Так может произойти, когда человек торопливо и неловко выдергивает руку из кармана. Я внимательно осмотрел свои вещи. Все было на месте. Ничего не пропало. Тот, кто побывал здесь, старался не оставить почти никаких следов своего визита.

Вызвав прислугу, я поинтересовался, заходил ли кто-нибудь в мое отсутствие в номер. Молодой парень со значком, на котором было написано имя «Брайан», выглядел сбитым с толку. Однако он категорически отрицал саму возможность бесцеремонного вторжения в апартаменты клиента. Без исключительных обстоятельств в комнату с красной табличкой «Не тревожить» не вошел бы никто из обслуживающего персонала.

Немного успокоенный я списал все на чрезмерное впечатление после разговора с Кейсом.

Как оказалось впоследствии, совершенно напрасно.

Глава пятая. МУДРОСТЬ ДРЕВНИХ

1

Из-за сплошных автомобильных пробок, парализующих главные дорожные магистрали Нью-Йорка, я опоздал на рандеву с Кейсом. Но моя получасовая задержка никак не сказалась на настроении старика, который после утренней чашки кофе выглядел бодрым и подтянутым. Гости бывали у него дома не часто, единственная дочь вышла замуж за испанца и уехала в Мадрид. Связь с отцом она поддерживала по телефону и с помощью открыток к различным праздникам. Частое одиночество сделало Кейса словоохотливым, и я весь превратился во внимание. Благо, что старый ученый рассказывал и рассказывал…

Поскольку Ковчег Завета реально существовал, значит должен был быть и человек, обладавший удивительными знаниями, которые использовались при строительстве священной реликвии.

Кейс ни на секунду не сомневался в том, что Моисей был именно таким человеком. Воспитанный египетской принцессой, нашедшей младенца в корзине, плывущей по реке, он значительное время был кандидатом на трон фараона и получил прекрасное образование. Геометрия и философия, астрология и арифметика заложили основу знаний Моисея. Все египетские фараоны обладали в то время значительными сведениями об искусстве магии. Моисей также был посвящен в основы оккультизма.

До сих пор историки затрудняются объяснить, что воодушевило знатного египтянина возглавить толпу бывших свободных пастухов, которыми в то время являлись израильтяне. Вынужденные работать в каменоломнях на строительстве гробниц для фараонов, они были обречены на полное вымирание.

Возможно, Ковчег и являлся тем предметом, который должен был вдохновить культурно отсталых и примитивных кочевников на поход в Землю Обетованную, где якобы текли молоко и мед.

Поход из рабства продолжался сорок лет и пролегал через бесплодные раскаленные пески Синайского полуострова.

Хотя и в то время были хорошо известны и популярны два других маршрута, с помощью которых пустыню между Египтом и Ханааном пересекали за несколько дней.

«Человеческий материал», с которым пришлось иметь дело Моисею, оставлял желать много лучшего. Забитые рабы, месившие глину для лестниц фараонов, ведущих в небо – так называли пирамиды – следовали за Моисеем с откровенной неохотой. Измученные длительным переходом по пустыне, они на каждом шагу упрекали Моисея в своих несчастьях и испытаниях, благодарно вспоминая об относительно сытой жизни в египетском плену.

Моисею трудно было удерживать этих людей под контролем. Иногда толпа не только открыто и яростно критиковала Моисея, но и восставала против него. И, быть может, он использовал Ковчег как чудесную машину, заставлявшую повиноваться, невзирая на все лишения и препятствия

Секретные знания египетских жрецов не раз спасали жизнь Моисею. В критический момент, когда толпа готова была убить его из-за многодневного отсутствия воды, Моисей указал на известковую скалу, которую долго долбили до образования глубокой впадины. Затем Моисей сильно ударил по ней своим посохом, и в образовавшееся отверстие хлынула спасительная вода.

Позже египтянин не делал подобных вещей, а просто обращал Ковчег против недовольных. Когда его сестра упрекнула Моисея в том, что он взял себе в жены эфиопку, то облако, появившееся над крышкой сундука, было использовано для того, чтобы наслать на сестру проказу

По мнению Кейса, все чудеса, совершенные Моисеем, носили вполне объяснимый характер Когда он превратил жезл, брошенный на землю, в ядовитую змею, то это был обычный трюк египетского мага. Впрочем, и все другие действия, совершенные Моисеем с целью оказать впечатление на фараона, не возымели никакого эффекта и были повторены египетскими жрецами. И лишь магические заклинания, вызвавшие нашествие полчищ москитов, атаковавших людей и животных, жрецы фараона, как ни старались, повторить не смогли.

Что же касается случая, когда Моисеи заставил расступиться перед ним воды Красного моря, то это тоже был рядовой подвиг египтянина, знакомого с оккультной силой не понаслышке. В дошедшем до нас папирусе начала четвертой династии фараонов, еще за полторы тысячи лет до Моисея рассказывается о высокопоставленном жреце, который заставил словами заклинания расступиться воду в озере. Чем вернул настроение одной из девушек, уронившей за борт во время лодочной прогулки свое любимое украшение.

– Трудно себе представить, – с жаром убеждал меня Кейс, – но это факт: древние египтяне могли создавать мыслеформы.

– Это имеет непосредственное отношение к Ковчегу? – вежливо спросил я.

– Непосредственное. В нашем подсознании скрываются гигантские силы. Большинство людей просто не знают, что пользуются только небольшой частью своих возможностей – например, одной двадцатой. Заставив работать подсознание на себя, прибегнув к неисчерпаемому могуществу разума, люди могли бы совершать чудеса такие же, какие совершали пророки. Сила воображения, которую тренировали древние колдуны, позволяла создавать мысленные формы, существовавшие тысячелетия.

– Вы думаете, что именно заклятье магов было причиной гибели «Титаника»? – уточнил я.

Мне приходилось заниматься сюжетом о легендарном кораблекрушении в истории человечества. Я прекрасно помнил, что на «Титанике» везли сохранившуюся в хорошем состоянии мумию египетской прорицательницы времен фараона Аменхотепа IV. Это был фараон-еретик, принявший имя Эхнатона и попытавшийся, подобно Моисею, установить единобожие. Мумию гадалки извлекли из погребения в Тель-Эль-Амарне. Как обычно, мумия была обложена различными амулетами, но, главное, под ее головой лежало изображение Осириса.

На этом амулете была подпись: «Очнись от своего обморочного состояния, в котором ты находишься, и один взгляд глаз твоих восторжествует над любыми кознями против тебя». Мумию поместили в деревянный ящик. Особая ценность груза была подчеркнута тем, что его поставили под капитанский мостик, а не в трюм.

– Да, – согласился Кейс. – Иначе нет логического

объяснения тем нелепым, фатальным ошибкам, допущенным капитаном Смитом. Опытнейший моряк ведет себя в роковую ночь как мальчик! Он не заметил айсберга, который находился в сотне метров от корабля, считавшегося непотопляемым.

– Мыслеформы египетских магов, – задумчиво протянул я. – И ритуальные самоцветы, находившиеся на глазах у мумии…

– Вспомните египетского археолога Гонейма, который считал, что почти физически ощутил в каждой пирамиде душу того фараона, который ее построил. И его люди, проработавшие в пирамидах всю жизнь, далеко не новички в археологии, чувствовали то же, что и Гонейм. А случай с англичанином Полом Брайтоном, решившим на собственном опыте проверить слухи о духах пирамиды Хеопса?! Пол провел в пирамиде всю ночь. Наутро его извлекли в полубредовом состоянии, потерявшим сознание от пережитого ужаса.

– Я не предполагал, что «проклятие фараонов» – это серьезно.

– Тогда зачем англичанин Говард Картер, десять лет спустя после гибели «Титаника», утаил глиняную табличку с надписью: «Смерть сразит своими крыльями каждого, кто нарушит покой фараона»? Из двадцати человек, работавших вместе с Картером при вскрытии гробницы Тутанхамона, тринадцать скоропостижно скончались. Странно погибли и оба врача-патологоанатома, которые исследовали мумию фараона.

– Картер ничего не писал об этой табличке, – возразил я. – Он не сфотографировал ее, как все прочие найденные в гробнице предметы. Даже не включил ее в реестр находок.

– Ни один из рабочих не мог прочитать древние иероглифы. Картер утаил находку, поскольку боялся паники среди египтян, работавших рядом с ним, – заметил Артур.

– Они бы в ужасе бросились врассыпную, – согласился я. – Кому-кому, а им, коренным жителям Египта, хорошо известны темные силы жрецов. У фараона одиннадцатой династии имена всех недругов были написаны на разных кувшинах. Считалось, что люди умрут в тот самый момент, когда будет разбит соответствующий сосуд с именем.

Артур в свою очередь напомнил о советском лидере Никите Хрущеве, который прибыл в мае тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года в Египет на торжество. Отмечался пуск первой очереди Асуанской плотины, построенной на деньги Советского Союза. Накануне дня, выбранного высоким гостем для осмотра пирамид, Хрущев получил из Москвы шифрованную телеграмму по каналам КГБ. В ней содержался категорический запрет на любые экскурсии по подземным лабиринтам фараонов.

Хрущев повиновался. Никаких официальных объяснений по поводу изменения первоначальных планов Красного премьера, не последовало.

– Вот здесь, Маклин, – воскликнул Кейс, – мы выходим на важную проблему. Я частично уже затрагивал ее. Древние знания! Которыми мы лишены возможности пользоваться из-за варварства и дикости. Превращение античных библиотек в пепел и древних храмов в руины привели к тому, что мы утратили настоящее сокровище – накопленную веками мудрость предков! Коперник открыто признавался, что он пришел к своим революционным открытиям, изучая секретные писания древних египтян! Кеплер, известный математик, в семнадцатом веке вычисливший приблизительное расстояние до Луны, заявлял, что сформировал законы планетарных орбит после тщательного изучения научного наследия

египтян! – лицо Кейса озарилось каким-то особым вдохновенным светом. Он продолжал. – Ньютон!

В школе бездарные учителя заставляли вас долбить законы Ньютона, который заложил основы физики, сделал открытия в механике, оптике, астрономии и математике. Сформулировал основной закон о гравитации, изменивший представление человечества о космосе. Но, напрягите свою память, молодой человек! Говорили ли вам учителя, что Ньютон был последним магом, последним из вавилонян, последним великим умом, смотревшим на землю глазами тех, кто строил наше интеллектуальное

наследство более двенадцати тысяч лет назад?!

«К сожалению, – подумал я, – в школе такие подробности не сообщают».

– Солидную часть своей взрослой жизни Ньютон провел за изучением алхимической литературы, – проворчал Кейс, недовольный, что ему приходится сообщать такие, казалось бы, очевидные истины. – Труды по алхимии составляли пятую часть его библиотеки. Он планировал сделать поэтажную реконструкцию плана храма Соломона.

– С какой целью? – удивился я.

Артур загадочно улыбнулся.

– Ньютон был убежден, что здание, в котором находился Ковчег – это своего рода криптограмма Вселенной. И если бы он только мог расшифровать ее, то узнал бы мысли Бога! И знаете, Маклин, что интересно? Уже на закате своей жизни Ньютон признавался, что, делая свои открытия, он был движим не только своим гением, но еще и секретами предков. Однажды Ньютон высказался вполне определенно: закон гравитации не являлся новым – он был известен еще в древние времена. Ученый обнаружил это, расшифровывая эзотерическую литературу минувших веков. Моисея он рассматривал как

мастера алхимии, мага и тонкого знатока тайн Вселенной, которому был известен принцип строения тел из

атомов. Любимым выражением Ньютона был пассаж в Библии: существует тайное знание, доступное только Богу! А современник великого ученого – Эттерберн – уверял, что гораздо больше утраченных работ, чем сохранившихся, и, может быть, все новые открытия не стоят того, что утрачено! – Выпалив остаток предложения, Кейс в изнеможении, как подкошенный, повалился на гостиный диван.

Обвинительная речь в адрес нерадивых учителей «молодого человека», сидевшего напротив него, заняла у Артура слишком много сил. Похоже, он не сомневался, что и во всех других областях знаний у меня заметные пробелы.

Я не стал разубеждать его в обратном и поспешил воспользоваться паузой, чтобы поменять уже вторую за этот день аудиокассету в диктофоне.

Она была последней, и я чертыхнулся про себя, представив, что на самом интересном месте у меня остановится диктофон. Что я скажу? «Одну секундочку, дорогой Артур, вы настолько превзошли мои ожидания, что я не рассчитал количество кассет. Я сбегаю за угол в соседний супермаркет докупить парочку…»

Мысль о том, чтобы попытаться записывать то, о чем рассказывал старик, я быстро отогнал. Невозможно успеть за курьерским поездом. Кейс мог смело заявляться на основную дистанцию нью-йоркского марафона и уверенно рассчитывать на место не ниже третьего.

Вопреки всей рискованности и опасности моей профессии, я не очень люблю казино, ипподромы и прочие азартные заведения. Но сейчас я с удовольствием поставил бы на тотализаторе тысячу долларов против одного, что в душе у Кейса горит неукротимый огонь, который, воспламеняясь способен уничтожить любые препятствия.

2

Артур взглянул на меня, ожидая вопросов, и я поспешил воспользоваться возникшей паузой, чтобы уточнить:

– Тайные знания, о которых вы говорите, должны были тщательно оберегаться от посторонних, не правда ли?

– В Египте, например, образование было уделом узкого круга элиты, – триумфально объявил Кейс, продолжавший излагать свою точку зрения бесстрастным голосом искушенного аналитика. – Жрецы руководили строительством пирамид, тщательно скрывая способ сооружения гробниц, дабы исключить малейшую утечку знаний. Техника постройки совершенно непонятна для нас. Каменные блоки пирамид до двенадцати тонн весом каждый пригнаны друг к другу с идеальной полумилиметровой точностью. Каким образом перевозили блоки? Каких трудов стоило вытесать саркофаг фараона из глыбы, весящей свыше ста тонн, причем, из кварцита, по твердости равного стали!

– Наверное, это очень трудно, – вежливо вставил я.

Артур с присвистом втянул в себя воздух.

– Я бы уточнил: невозможно. А опять же доставка и спуск такого саркофага на место погребения в яму глубиной более двадцати метров? Я уверен, что именно соображения секретности, заставлявшей исключить малейшую утечку «ноу-хау» приводили к сокрытию методов и способов строительства. После его окончания все механизмы и орудия уничтожались. Шахты и туннели засыпались, подъемные диски и механизмы сбрасывались на дно и закапывались в таких шахтах. До сих пор

никто так и не может ответить на вопрос: почему фараон Хуфру, строивший пирамиду Хеопса, выбрал это место в пустыне, где находится центр тяжести континентов? Как он мог узнать об этом и кто подсказал ему?

– Тут ведь необходимы точные знания о шарообразности Земли, – размышляя вслух, сказал я.

Кейс нетерпеливо щелкнул пальцами.

– А для того, чтобы соорудить будущую усыпальницу фараона в жертву были принесены жизни десятков тысяч рабочих. Люди надрывались на строительстве для выполнения каприза одного единственного человека – живого бога, властелина Верхнего и Нижнего Египта. И как могли просто прокормиться те пятьдесят миллионов человек, которые, по расчетам историков, жили в те времена в Египте? Число, которое я вам назвал, находится в очевидном противоречии с теми двадцатью миллионами человек, составлявших население всей планеты за три тысячи лет до нашей эры. Как население одной

страны могло более, чем в два раза превышать все остальное человечество?

Я честно признался, что мне сложно объяснить этот факт, особенно если учитывать, что в Европе в то время люди находились в состоянии варварства.

– Но почему сейчас не нашелся какой-нибудь сумасшедший миллиардер, – воскликнул я, – желающий увековечить память о себе? Возвести хотя бы в уменьшенном виде копию одной из пирамид? Обессмертить свое имя, поставить себя в один ряд с живыми богами.

– Японцы пытались. Неудачно, – махнул рукой Артур. – Их инженеры хотели соорудить тридцатифутовую копию Большой пирамиды в Гизе. На оригинал, высота которого почти пятьсот футов, они не замахивались.

– Пирамиды оказались им не по плечу? – ухмыльнулся я.

– Японцам проще новое поколение компьютеров создать, где, уместившись в спичечном коробке, малюсенькая микросхема могла бы заменить собой информацию, хранимую в тысячах книг. Сначала они работали только техникой, известной археологам по временам фараонов четвертой династии. Лопатами, рычагами и прочими орудиями. Не вышло – зашли в тупик. Пригнали современную, наиновейшую технику. Результат тот же. Впоследствии посчитали: если бы японские рабочие – самые дисциплинированные и прилежные среди других народов – ежедневно выполняли беспрерывную работу по подъему вверх десяти-двенадцатитонных блоков, им удалось бы сложить Великую пирамиду за шесть с половиной столетий каторжного труда.

– Эрих фон Деникен верил, что пирамиду Хеопса построили пришельцы из других миров…

Артур перебил меня и назидательно сказал:

– Молодой человек, Деникену не откажешь в богатой фантазии, в литературном мастерстве. Вполне возможно, что мы не одиноки во Вселенной. Но все чудеса могут иметь реальное объяснение, естественную природу.

– Как и в случае с Ковчегом Завета? – поинтересовался я.

– Ковчег должен быть продуктом удивительных знаний предыдущих цивилизаций. Многое из этой сокровенной мудрости уже безвозвратно потеряно. Но если вы, Маклин, еще не получили от меня подтверждений оккультных способностей Моисея, который был весьма незаурядным магом, то я буду считать время потерянным. И искренне огорчусь. Я уже стар и нахожусь в цейтноте.

– Вы обещали объяснить: в какой степени Менелик был причастен к исчезновению Ковчега, – напомнил я.

– Придется вас огорчить, Маклин, или обрадовать, – ушел от прямого ответа Кейс. – Ковчег вовсе не погиб в кратере вулкана. А значит, ваше расследование продолжается. Рекомендую встретиться с Вулвордом.

– С кем?

– Это блестящий ученый, – Артур помолчал, потом продолжил, как бы между прочим. – Только что он завершил документальный фильм «Секреты фараонов». Это будет сенсация. Я созвонюсь с ним и попрошу выделить для вас пару часиков.

Глава шестая. СЕКРЕТЫ ФАРАОНОВ

1

Доктор Скотт Вулворд совсем не был похож на представителя ученого мира. Скорее, он мог быть младшим братом канцлера Германии Гельмута Коля. Высокий, крепко сбитый, с мощными, как у фермера, руками, жесткими вьющимися волосами светлого цвета на массивной голове, тяжелым двойным подбородком – его легко можно было представить пашущим землю и разводящим кроликов.

Будучи весьма посредственным учеником в школе, Вулворд во время учебы в университете просто преобразился. Настойчивость, сила воли и работоспособность помогли ему стать со временем весьма заметной фигурой в области генетики.

Газеты действительно много писали о новом фильме «Секреты фараонов», планировавшемся к показу через месяц на четвертом канале

В гробнице Тутанхамона, скрытой в Долине царей, были обнаружены два неидентифицированных младенца. Один из них был рожден буквально за несколько дней до последовавшей смерти или умерщвления, а второй оказался двадцатидвухнедельным зародышем. Последний имел кусочек плаценты. Вулворд исследовал шесть мумий фараонов из четырнадцати, чьи имена установили точно. Это были фараоны восемнадцатой династии, правление которой продолжалось четверть тысячелетия.

Скотт попытался выяснить, являются ли младенцы детьми Тутанхамона. Который, впрочем и сам умер в весьма юном возрасте – восемнадцати лет от роду.

Причины столь ранней гибели фараона Тута казались непонятными. Египтологи выдвинули версию, будто вся семья, начиная с Эхнатона, отличалась странной болезненностью и даже, возможно, некоторыми признаками дегенерации.

Фараон Сменхкара скончался приблизительно в возрасте двадцати пяти лет. Эхнатон едва пережил свое сорокалетие. И, наконец, Тутанхамон, смерть которого в начале правления стала неожиданностью. Сложностью для Вулворда было то, что многие мумии оказалось затруднительно идентифицировать. Грабители знали, что в гробницы царей кладут ошеломляющие сокровища. Искушение решить все жизненные проблемы посредством ограбления мест захоронения было сильнее страха оказаться застигнутым на месте преступления. Египетские жрецы, пытаясь спасти своих мертвых королей, тайком, под покровом ночи, перетаскивали забальзамированные мумии в другие тайники.

Трижды переносили из одного места в другое Рамсеса III Такая же участь постигла Аменхотепа I, Тутмеса И и Яхмеса, попавших в конечном итоге в одну гробницу.

В могиле Аменхотепа II оказалось тринадцать мумий. Сети I и Рамсеса II положили в моги чу царицы Инхапи. При малейших намеках на обнаружение грабителями месторасположения гробниц, жрецы Египта переносили своих богов по узкой тропинке, петляющей по склону горы в Долине царей, и перепрятывали.

Особые приключения выпали на долю фараона Микерина. Извлеченный из гробницы со всеми мерами предосторожности базальтовый саркофаг с мумией царя отправили на корабле в Лондон. По пути разыгралась буря, и у испанских берегов корабль затонул.

Никем не тронутый базальтовый гроб фараона третьего тысячелетия до нашей эры Микерина, лежит сейчас на дне атлантического океана, сжимаемый в тесных объятиях морскими водорослями и травой. И только стайки диковинных подземных рыб, проплывающих временами мимо него, тревожат сон фараона, обретшего, наконец, вечный покой.

В результате исследования ДНК фрагментов опознанных мумий, в руках у доктора Вулворда появились доказательства того, что четверо из семи царей были хорошо знакомы с инцестом. У них обнаружился чрезвычайно низкий уровень генетических изменений в течение нескольких поколений. Генетический вклад, принесенный извне царской семье, был очень незначительным.

Вулворд предположил, что братья и сестры женились друг на друге. Процесс, неминуемо ведущий к вырождению.

2

После просмотра сорокаминутной копии фильма «Секреты фараонов», мы с Вулвордом сидели в его кабинете в университете в Нью-Джерси.

Скотт нажал кнопку пульта дистанционного управления и, коротко вспыхнув, экран погас. Вопросительно глядя на меня, он ожидал реакции.

– Получается, что в гробнице Тутанхамона захоронены его дети? – спросил я.

Вулворд потер кулаками воспаленные до красноты глаза.

– Да. А еще четыре королевы, мумиями которых я занимался, изменяли своим мужьям налево направо. Вопрос только в том, были ли их избранники членами королевской семьи или же чужаками. Скоро мы об этом узнаем.

Я сочувственно улыбнулся.

– Вижу, что устаете.

– Приходится много работать. Нужно уметь терпеть.

– От удачи многое зависит?

– Это родная сестра терпения. У моего знакомого египтянина любимое изречение: «Я буду терпеть до тех пор, пока само терпение не потеряет своего терпения». А удача… Она долго не хотела улыбнуться Говарду Картеру. Он искал гробницу Тутанхамона восемь лет! В долине, которую медленным шагом можно было обогнуть за четверть часа.

Доктор Вулворд достал коробку сигар.

– Это кубинские. Никто не делает лучших сигар, чем коммунисты с острова Свободы. Думаю, что данное обстоятельство вызывает у госдепартамента такое же недовольство, как и факт существования режима Кастро. – С этими словами Скотт подвинул коробку ко мне. – Угощайтесь.

Я счел благоразумным отказаться. С моей профессией и так ходишь под Богом, к чему укорачивать жизнь еще и вредными привычками. Впрочем, моим отказом Вулворд нисколько не огорчился. Глубоко затянувшись, он выпустил колечко дыма, затем другое. Табак действительно был ароматным.

Решив, что наступил подходящий момент для того, чтобы напомнить о Ковчеге, я спросил:

– Доктор, какая же из версий об исчезновении золотого сундука кажется вам наиболее предпочтительной?

Вулворд сделал удивленное лицо.

– А разве он не был похищен Менеликом?

У меня появилось ощущение, что я ступаю по минному полю. Я почувствовал, что его удивление было притворным.

– Артур Кейс, который порекомендовал мне обратиться к вам, не уверен в том, что именно Менелик украл Ковчег, – осторожно заметил я. – Мне интересны любые версии, которые существуют. Даже самые невероятные.

Вулворд пытливо посмотрел на меня.

– В историю с Менеликом не очень хочется верить? Чтобы осталась надежда на существование Ковчега? – Он приблизил ко мне свое лицо почти вплотную и понизил голос. – Вы не похожи на человека, отправляющегося в погоню за горизонтом. Хотите, чтобы оставался хоть малейший шанс?

– Просто пытаюсь выяснить, каким образом тридцать три века назад люди могли изготовить могущественную машину.

– Машину для решения специальных задач, – подхватил Скотт. – И не лишенную погрешностей. Но сейчас я вас сражу наповал.

Я подтвердил, что аудитория уже у его ног и диктофон включен.

– Ковчег был построен спустя несколько месяцев после того, как Моисей вывел своих людей из египетского плена, – с воодушевлением начал Скотт. – Сам период плена был растянут во времени – четыреста тридцать лет. Вы, разумеется, не были в Национальном музее Каира?

– Нет. Пока еще нет.

– Один из его верхних этажей полностью отведен под выставку вещей, извлеченных из могилы Тутанхамона. Он управлял Египтом с 1352 по 1342 год до н.э. За столетие до Моисея! И среди вещей короля Тута можно обнаружить с дюжину ковчегоподобных сундуков. Некоторые – с приделанными поручнями для переноски, другие – без них. Но и те и другие исключительно похожи на Ковчег Завета.

– Вот это да! – Не удержался я от восклицания. – За каким из этих сундуков я теперь буду охотиться?

Вулворд достал папку из ящика стола. Внутри оказались большие цветные фотографии великолепного качества.

На снимках были изображены четыре позолоченных Ковчега! Четыре великолепных могильных сундука, имевших прямоугольную форму и вставлявшихся одни в другой по принципу русской матрешки. На фотографии самого большого Ковчега я разобрал пометки, сделанные карандашом. Длина – 5 метров, ширина – 3,30, высота – 2,73. Размеры самого маленького из сундуков, покрытого золотом, тоже казались внушительными. Длина – 2,75 м, ширина и высота – 1,5 метра. Меня особенно впечатлили изображения двух богинь в женском обличий, изображенных на боковых стенках и дверях. Широко раскинув в стороны руки-крылья, они оберегали Ковчег. В них чувствовалась холодная жестокость и спокойное могущество.

Трудно было избавиться от ощущения уникальной схожести Ковчега Завета и больших ковчегов из гробницы Тутанхамона. Тот, кто задумывал строительство ветхозаветного Ковчега, был, очевидно, знаком с контейнерами царя Тута.

И эти крылья богинь, подобных херувимам. Херувимам смерти! Телохранителям Тута, расположенным лицом друг к другу. Наружные стенки Ковчегов украшали рельефные изображения богов и различные символы.

– Что означают эти иероглифы? – я с трудом оторвал взгляд от фотографий и взглянул на Вулворда.

– Отрывки из «Книги мертвых». Каждый из ковчегов имел символическое значение. Самый большой – с двойной выгнутой крышкой – обозначал горизонт, второй и третий – дворцы Южного и Северного Египта Внутренний, четвертый, олицетворял дворец фараона…

– И все вместе они похожи на Ковчег, о котором говорится в Библии, как две капли воды, – прервал я моего собеседника.

– За исключением деталей. Например, отсутствие шестов для переноски.

– Золото настоящее?

– Это позолота. Но общий вес золота, обнаруженного в могиле Тута – тысяча двести килограмм. В захоронении рядового правителя Египта!

– Какие же сокровища и клады должны были находиться в гробницах таких знаменитостей, как Рамсес К или Хуфу! – воскликнул я.

– Тутанхамон – всего лишь один из трех десятков фараонов, захороненных в Долине царей. Но единственный, кого не потревожили грабители. – Вулворд не заметил, как докурил сигару. Спохватившись, он тщательно размял ее в пепельнице с надписью «Мальборо» и немедленно закурил следующую. – Остальных царей хоронили в таких же ковчегах. Но их следы мы уже никогда не отыщем.

Он снова подошел к своему рабочему столу, вынул из другого ящика вторую точно такую же папку и открыл ее. Я увидел одну-единственную фотографию. У входа в гробницу лежала черная статуя животного – волка или собаки с длинными ушами.

Изваянная из дерева и окрашенная смолой, настороженная фигура, вытянув передние лапы, распростерлась на… позолоченной ковчегообразной подставке, стоявшей на носилках. Изящное льняное покрывало, подвязанное под шеей, закутывало туловище животного.

– Анубис, – пояснил Скотт. – Бог-шакал, возглавлявший все похоронные обряды. Обеспечивал посмертный покой усопшему.

– А богини, изображенные на ковчегах фараона?

– Исида и Нефтида.

– Если допустить, что Моисей мог почерпнуть знания технологии строительства Ковчега у египетских фараонов, то многое становится на свои места! – воскликнул я.

Вулворд уже подошел к книжному шкафу, занимавшему всю стену его кабинета. Открыв дверцу, он стал искать какую-то книгу, вынимая по очереди томики на одной из полок и внимательно пролистывая их. Несколько минут его попытки были безуспешными, отчего он огорченно наморщил лоб. Наконец он нашел то, что искал в шестой или седьмой просмотренной книжке, и вернулся ко мне.

Вулворд показал мне страничку, на которой была нарисована красивая ваза. Вернее, две. На одной – увенчанные коронами змеи с крыльями, а на другой – изображения змей, обвившихся вокруг жезла.

Скотт пояснил:

– Та самая змея, которая в руках Моисея превратилась сначала в жезл, а потом снова в змею. Сама ваза – из Шумера.

– Шумер… Шумер… – пробормотал я, тщетно пытаясь вспомнить что-то смутно знакомое, но давно и безнадежно забытое.

Взгляд Вулворда затуманился.

– Все наиболее значимые достижения Древнего Египта имели место в период между третьей и четвертой династиями – с две тысячи девятисотого года по две тысячи трехсотый годы до нашей эры. И здесь – потрясающая загадка. Перед самым началом третьей династии, лет за четыреста-пятьсот до нее, в Египте внезапно появляются: письменность, арифметика, медицина, астрономия и весь комплекс религиозных знаний с бесчисленными богами. Мы не можем найти никаких свидетельств эволюции любой из этих сфер знаний, никакого упоминания в древних манускриптах об их предыдущем существовании. Сооружены ведь были грандиозные, великолепные памятники – взять хотя бы те же пирамиды. Их начали строить внезапно, также без малейших признаков эволюции от простого к сложному, от маленькой пирамидки-усыпальницы до чудовищной по своим размерам «горы Бога». Все чудесные изменения в Египте происходят мгновенно. Все равно, как если бы вы, Стив, легли вечером спать, а утром встали и обнаружили, что перенеслись во времени! Кропотливые и мучительные изменения произошли в Египте буквально за ночь! Период перехода от примитивного к развитому обществу не может быть столь незначительным. Он должен занимать временной промежуток в тысячи лет. Или другой пример. У египтян не было даже малейших признаков письма. Внезапно появляются иероглифы в великолепном состоянии. И тоже без следов развития от простого стиля к сложному. – Вулворд в очередной раз пыхнул сигарой и торжествующе посмотрел на меня. Взгляд его прояснился. – Объяснение может быть таким: Египет неожиданно получил огромное культурное наследство. Ускорение из другой цивилизации древнего мира. Будто пересел с велосипеда на гоночный автомобиль.

Наш разговор был неожиданно прерван посыльным из пиццерии. Он принес две аккуратно упакованные коробки, из которых доносился вкусный запах горячего теста. У меня сразу засосало под ложечкой.

Вулворд извлек из коробка огромные пиццы с морскими продуктами. Я с трудом представлял себе, как вдвоем можно управиться со столь обильным ланчем. Но пицца оказалась превосходной. Запивая ее черным кофе, я с большим аппетитом уплетал аккуратно нарезанные ломти, продолжая разговаривать с Вулвордом, который, подкрепившись, словно ощутил прилив новых сил.

Я счел необходимым напомнить ему об огромном культурном наследии Древнего Египта.

– Вы полагаете, Скотт… Как бы правильнее выразиться… что у египтян был другой народ-донор?

– Конечно, – согласился Вулворд, доставая очередную сигару. – Хотя еще относительно недавно многие ученые отрицали возможность существования шумерского народа в принципе. Шумер – заря цивилизации, колыбель человечества. Этот народ жил в Южной Месопотамии за тысячу лет до рождения Моисея.

– Золотой век в истории человечества?

– Что-то вроде этого. Никто не знает, откуда появились шумеры. Сами они объясняли свое происхождение миграцией из таинственной земли, называвшейся «Дилмун». Я полагаю, что сегодня – это территория Бахрейна, на западном побережье Персидского залива. Государство шумеров просуществовало недолго. Его история оказалась непрерывной цепью войн за могущество и власть. Под набегами воинственных племен горцев оно не устояло. Позднее, на руинах Шумера основал свою империю Хаммурапи – великий вавилонский завоеватель.

– В чем же шумеры опередили египтян?

– Они создали лунный календарь, в котором период обращения Луны вокруг Земли высчитан с точностью до четырех секунд. Орбиту Меркурия они определили с большей точностью, чем грек Птолемей. Те же греки совершили ряд основополагающих открытий в математике, – добавил Вулворд, складывая фотографии, разложенные на столе, в конверт. – Но их воображение не простиралось дальше числа «десять тысяч». У нас, в Европе, понятие «миллион» стало широко употребляемым лишь в начале прошлого века. А в одной из шумерских клинописных табличек найдены математические расчеты, результат которых исчислялся числом в десятки триллионов!

– Но как это возможно? – недоумевающе спросил я.

Вулворд не обратил на мой вопрос никакого внимания. Или же мне только показалось, что не обратил.

– Шумеры опередили египтян в искусстве земледелия. Они открыли метод улучшения качества растений путем скрещивания, – добавил Скотт. – Их поля по культуре обработки вполне можно сравнить с современными, которые вы видите, проезжая, из окна своего автомобиля. А шумерские вазы, кубки и щиты, инкрустированные драгоценными камнями! Великолепные ремесленники, настоящие мастера своего дела творили славу своему народу. Не говоря уже об открытиях в архитектуре. Даже английский язык впитал в себя некоторые слова из шумерского языка. Например, слово «алкоголь».

– Значит, первые египетские строители, – воскликнул я, невольно подаваясь вперед, – были выходцами из Шумера?!

Вулворд одобрительно закивал своей громадной головой:

– Именно шумерские эмигранты привнесли новейшую технологию в Египет. С помощью полученных знаний, усовершенствованных египетскими жрецами, был построен Ковчег.

С этими словами Вулворд, мерявший широкими шагами комнату, остановился возле окна.

Ему оставалось жить всего несколько секунд.

Премьера фильма «Секреты фараонов» получит широкий резонанс не только из-за сенсационности открытий, но и потому, что интерес публики подогреет смерть ученого. В тот миг, когда он взглянул в окно, мне показалось, что Вулворд переменился в лице.

Он умер мгновенно, не издав и звука. Пуля, разбившая оконное стекло, попала ему прямо в переносицу. Разворотив половину черепа, она вылетела наружу и оказалась в стене.

Тело ученого грузно рухнуло на пол, залитый кровью.

Глава седьмая. ГОРА МОИСЕЯ

1

Бригада экспертов заканчивала осмотр трупа Вулворда. Фотограф, осторожно переступая через тело ученого, делал снимки, запечатлевая его во всех ракурсах. Положение тела на полу было очерчено белым мелом и, под туфлями полицейских, заполнивших комнату, скрипели осколки стекла.

Затем тело Вулворда затолкали в полиэтиленовый мешок, чтобы отправить в морг на рандеву с патологоанатомом и пронесли по коридору сквозь толпу перепуганных, молчаливых студентов и преподавателей.

Я оказался единственным непосредственным свидетелем случившегося и пообещал детективу Тони Андерссону дать показания только после записи репортажа. На место происшествия оперативно прибыли три человека из нью-йоркского бюро Си-Эн-Эн, и мы первыми успели передать в эфир подробности происшествия. Впрочем, они не включали в себя мотивы убийства. Только сухие детали.

Я рассказал, как беседовал со Скоттом Вулвордом, обсуждая фильм «Секреты фараонов», но ни словом не обмолвился о цели своего приезда к ученому – упоминать о Ковчеге Завета было очень преждевременно.

Первоначальный шок прошел и страх, окутавший меня в первые секунды после убийства, рассеялся. Тем не менее, я чувствовал себя совершенно сбитым с толку, абсолютно непонимающим причин того, что произошло. Меня не покидало ощущение ирреальности случившегося. Спокойное общение с человеком, обычная встреча, которых у меня были сотни, подготовка репортажа по поручению телекомпании. И – убийство.

Странное. Бессмысленное?! Лишенное каких-либо мотивов?

– Полагаю, – сказал подошедший ко мне Андерссон, терпеливо и мрачно наблюдавший за нашей работой, – вы готовы пообщаться с полицией?

– Охотно, – подтвердил я.

Мы вышли на улицу. Я постарался расслабиться, сбросить напряжение, скопившееся за этот безумный день. Глубоко вдохнув, я чуть задержал воздух в легких и сделал медленный, едва заметный выдох. Потом я постарался изобразить на лице что-то вроде улыбки.

– Не вижу, чем смогу помочь, – твердо произнес я. – Все, что мне было известно, вы услышали, когда я общался с телекамерой.

– Так ли уж все? – Пристально посмотрел на меня Андерссон.

А он достаточно проницателен. Во всяком случае, в нем было мало напыщенности и самодовольства, которые так раздражают меня в нью-йоркских полицейских.

– Мне нечего скрывать, – пожал я плечами.

– Когда покажут сюжет о смерти Вулворда?

– В шесть вечера. Если не успеют смонтировать, то на час позже.

– Часто в вашем присутствии убивают людей? – Детектив не скрывал ехидной нотки в голосе.

Я промолчал. Несколько лет назад я прилетел в Дамаск взять интервью у диктатора Сирии Хафеза Асада. Он как раз собирался в аэропорт, чтобы отправиться для переговоров в Нигер. Следуя за пресс-секретарем президента, я уже поднялся было по лестнице к главному входу дворца приемов – мне пообещали уделить внимание в течение четверти часа. По прибытии Асада во дворец, едва он успел выйти из бронированной машины, раздалась сильная стрельба. Укрывшись среди деревьев в саду, его противники открыли огонь из автоматов и бросили гранаты. Не растерявшиеся телохранители сирийского вождя вступили в бой, стремясь защитить своего президента. Несколько человек, истекая кровью, со стонами рухнули на землю прямо у меня на глазах. И что еще ужасней, я увидел окровавленного Асада в разодранном костюме, с трудом взбиравшегося по лестнице в сопровождении щитом сомкнувшихся вокруг него верных людей

Я просто остолбенел тогда, не в силах пошевельнуться. Два охранника тут же отправили меня в комнату, где оставили одного и заперли на ключ. Дрожа от волнения и не сомневаясь, что президент тяжело ранен, если не убит, я пробыл в одиночестве минут двадцать, и это время показалось мне вечностью. Я ломал голову над тем, как мне вести себя при этих обстоятельствах – оператора со мной не было, так как интервью предназначалось для «Нью-Йорк Тайме». И пока я готовился к самому худшему, дверь внезапно распахнулась. Хафез Асад лично открыл ее и, войдя в комнату, протянул мне руку. Я чуть не ущипнул себя, чтобы увериться, что это не сон.

На нем был безупречный костюм, свежая рубашка и свежий галстук. Он пригласил меня сесть. И, словно ничего не случилось, словно не ему несколько минут назад угрожала смерть, стал отвечать на вопросы. Спокойно, обстоятельно, я бы даже сказал, с удовольствием.

Когда интервью было закончено, Асад лично проводил меня к выходу. Все следы перестрелки уже были ликвидированы, и садовники, как ни в чем не бывало, поливали цветы в благоухавшем запахами парке.

Я вскользь спросил Асада о покушении, жертвой которого он мог стать на моих глазах. Он улыбнулся и горячо сказал, что «заговор был организован империалистами и сионистами». Асад добавил также, что его ранили в обе руки, в спину и в живот, но не тяжело. Тем не менее, я хорошо видел, что раны причиняли ему ощутимую боль, и он даже поддерживал живот руками.

Я был уверен, что Андерссона так и подмывает задержать меня, не утруждая себя особенно поиском веских причин.

~ Могу предположить, как развивались события, – сказал он, – Вы находитесь в творческом кризисе, а кто-то звонит вам по телефону и предлагает отправить Вулворда на тот свет в вашем присутствии. А вы быстренько раскручиваете горячий репортаж с места убийства. Рейтинг растет, популярность увеличивается.

– Не говорите глупостей, – мирно предложил я. – Мы в самом деле только сегодня познакомились со Скоттом. Съели пиццу, поболтали пару часов. Ничего подозрительного. Вулворд не выглядел обеспокоенным…

– Он уже никогда не будет выглядеть обеспокоенным, Маклин, – резко оборвал меня детектив. – Поклонники не выражают своих эмоций. Да, у Вулворда вся башка снесена как тайфуном. Вдребезги. Мои эксперты сейчас на коленках мозги собирают по всей комнате. А вы играете в молчанку, – гневно проронил он.

Я не произнес ни звука и застыл с каменным лицом, весь превратившись в статую с острова Пасхи. Хотя мне очень хотелось поделиться с Андерссоном своими сомнениями в том, что пуля предназначалась именно Вулворду.

Детектив Андерссон устало махнул рукой.

– Да что с вами говорить! – воскликнул он в сердцах. – Если вдруг что-то вспомните, потрудитесь связаться со мной. – С этими словами он выудил из бокового кармана визитку и протянул ее.

Я так осторожно взял узкий кусочек картона, как если бы мне предложили потрогать за хвост рассерженную гремучую змею. Что ж, быть может он прав, и кое-какими мыслями я захочу с ним поделиться.

Со временем.

2

На следующее утро, собрав вещи и расплатившись за номер в гостинице по кредитной карточке, я отправился в аэропорт имени Кеннеди.

Изучив расписание рейсов, я купил билет до Каира. После непродолжительного томления в очереди, я сдал багаж и прошел все формальности проверки документов в иммиграционном пункте. Вылет самолета задерживался на полчаса, и я решил временно бросить якорь в ирландском баре.

Он оказался битком набитым шумными посетителями – похоже тут была целая спортивная команда. Молодые люди бурно обсуждали перипетии какого-то матча, очевидно выигранного. С трудом пробравшись между столиками, я нашел свободное место.

Заказав подошедшему официанту бутылку пива «Гинесс», я погрузился в размышления.

Ковчег Завета, в который были положены скрижали с заповедями, мог быть радиостанцией, с помощью которой поддерживался контакт с инопланетянами.

Связь с другими мирами, по мнению некоторых ученых, осуществлялась в течение длительного времени.

Ковчег мог представлять собой электрический конденсатор: стоило руке святотатца коснуться его, и его тотчас же поражал смертельный удар тока. То есть Ковчег действовал по принципу лейденской банки.

Достав лист бумаги из темно-коричневого кожаного портфеля, с которым я редко расставался, я набросал чертеж золотого сундука. Дерево ситтим (акация) образовывало изолирующий слой Ковчега, а внешние и внутренние золотые покрытия могли соответствовать двум металлическим обкладкам лейденской банки. В таком случае, если в кольца конструкции вставляли металлические шесты, то горячий сухой песок, приносимый ветром, при прикосновений к Ковчегу, мог вызывать не только искры, но гром и молнии.

Для того, чтобы сундук действовал по принципу лейденской банки, необходимо, чтобы золотая крышка с херувимами не прикрывала Ковчег. Нужно, чтобы внешняя и внутренняя обкладки не соприкасались друг с другом. Тогда, стоило кому-нибудь коснуться Ковчега – моментально последовал бы мощный удар током. Но ведь Ковчег всегда переносили в закрытом состоянии!

Хорошо, а если предположить, что скрижали были изготовлены не из кусков метеорита, а из урановой руды?

Когда Моисей в первый раз спустился с горы с полученными заповедями и увидел, что его народ предается пляскам вокруг фигуры золотого тельца, он в гневе разбил скрижали, швырнув их наземь.

А если допустить, что эти скрижали просто были технически несовершенными?

После первой неудачи, Моисей принес с горы две новые таблички. Они излучали большую энергию и были радиоактивны. Ведь когда Моисей спустился с горы во второй раз, израильтяне побоялись даже приблизиться к нему – его лицо светилось.

Ослепительно светилось. Они даже прикрывали глаза, настолько ярким был свет.

Куда делись разбитые скрижали? Находились ли они в Ковчеге вместе с новыми? По существовавшим в древнем мире представлениям, сломанное пли разбитое теряет свою волшебную силу и не подлежит хранению.

В самой Библии практически ничего не говорится о том, что было в жизни Моисея в промежутке от сорока до восьмидесяти лет. Вернее, говорится, но очень скупо – с десяток строчек. Для сорокалетнего периода! Что происходило в течение этих сорока лет?

В начале двадцатого века английский археолог Вильям Флиндерс Петри нашел в поседении Сераби-эль-Хадем, в пятидесяти милях от горы Синай, фрагменты нескольких каменных табличек. На них было что-то начертано странным пиктографическим алфавитом. Надписи соответствовали семитоханаанскому языку, принадлежавшему древним евреям. Бедуинское же имя, обозначавшее гору Синай, в переводе звучит как «гора Моисея».

Можно ли считать обломки каменных табличек, найденных Петри, теми самыми скрижалями, которые разбил Моисей?

– Вы не против, если я сяду рядом? – пропел кто-то над моим плечом ангельским голоском.

Я поднял голову. Такой голос мог принадлежать только очаровательному созданию. Рядом со мной стояла стройная девушка, с темно-медными волосами, спадавшими на плечи. Глаза карие, глубокие и теплые, с какой-то смеющейся искринкой. Синяя юбка доходила до колен, открывая взору очаровательные ножки, обутые в изящные туфли на небольшом каблучке. Строгая голубая блузка не могла скрыть точеной шеи. которую украшала ниточка жемчужного ожерелья. Ее смуглая кожа казалась чуть темнее из-за ровного загара. На вид ей было лет двадцать пять.

В переполненном баре по-прежнему царило оживление и единственное свободное место оказалось за моим столиком.

– Под каким созвездием вы родились? – вежливо осведомился я.

Она чуть заметно улыбнулась, обнажив стройный ряд жемчужных зубов.

– Под созвездием Козерога.

– Женщинам, рожденным под этим знаком, нельзя ни в чем отказывать. Иначе они сами всего добьются, – с этими словами я привстал и подвинул ей стул.

В ожидании заказа подлетел официант. Передо мной стоял пустой бокал из-под пива, и он убрал его на поднос. Жестом я заказал еще один и спросил мою соседку:

– Вы не обидитесь, если я угощу вас чем-нибудь? Она изучающе посмотрела на меня.

– Это не в моих правилах. Я моментально парировал:

– Согласно восточному гороскопу, сегодняшний день сулит удачу родившимся под знаком Козерога, если они не обращают внимания ни на какие правила. Кроме того, у меня День Добрых Дел. Итак, чего бы вам хотелось?

Мгновение поколебавшись, и, видимо решив, что я не похож на Джека-потрошителя, она сказала:

– Пожалуй, только кофе.

Осторожно лавируя меду столиками, официант, смотревший на мою прекрасную незнакомку влюбленными глазами, нехотя удалился.

Да-а, ну и работа у этих парней. Я видел, что ему больше всего на свете хотелось поменяться со мной местами.

Ну, уж нет.

Я подумал, что самое время узнать ее имя.

– Как вас зовут?

– Мишель.

Не часто бывает, когда имя полностью гармонирует с внешним обликом человека. Но это был именно тот редкий случай.

– Вам очень идет это имя, Мишель, – искренне признался я.

Она снова не смогла сдержать улыбки.

– Вы всем девушкам говорите такие слова?

– Только тем, кто мне нравится.

Ее взгляд упал на листок бумаги, испещренный моими пометками, и по-прежнему лежавший на столе.

– Вы что-то чертите?

– План расположения стальных сейфов, набитых золотом форта Нокс. Собираюсь ограбить его через пару дней. Вы прочтете обо мне во всех центральных газетах. На первых полосах.

Мишель уже серьезно посмотрела на меня.

– Что-то вы мало похожи на грабителя.

– У меня дар перевоплощения. Если серьезно, то я журналист.

– В самом деле?

– Да.

– И чем занимаетесь?

– Раскапываю различные интересные истории. Как археолог.

Официант снова принес мне пиво. Перед Мишель он поставил чашку кофе с таким изяществом, как-будто преподносил ей ларец с драгоценными камнями. Наверное, с подобным чувством собственного достоинства Антоний складывал завоеванные в сражениях сокровища к ногам Клеопатры. Затем он с видимым сожалением удалился.

– Какую же последнюю историю вы раскопали?

– Я снял фильм о прокуроре Гаррисоне. Жил такой смелый и честный человек в Новом Орлеане.

– Тот, который заявил, что убийство Кеннеди является делом рук не одиночки, а группы заговорщиков?

– Да.

– Я читала его книгу, в которой он обвинил комиссию Уоррена, проводившую расследование, в фальсификации и лжи.

– Никогда не думал, что молодые американки увлекаются политикой.

– Я закончила юридический факультет. Работаю адвокатом, – сказала она, поднося чашку к губам.

– Случайно не в Каир летите? – осведомился я.

В ее глазах запрыгал насмешливый лучик.

– Гораздо ближе. В Лос-Анджелес. Встреча с клиентом.

Честно говоря, я предпочел, чтобы она летела на встречу со мной. Или же на худой конец с клиенткой. Всем своим видом я выражал глубокое сожаление. Пауза затягивалась.

– Значит, вы работаете на телевидении, – сказала Мишель, уже с интересом разглядывая меня.

– В телекомпании Си-Эн-Эн.

– Мне кажется, я вспоминаю… Да, действительно, я видела репортажи с вашим участием. По-моему, с войны…

– Операция «Буря в пустыне». Когда Ирак оккупировал Кувейт.

– В нашем офисе не выключали телевизоры, когда Си-Эн-Эн показывало бомбардировки Багдада.

Я уловил нотки восхищения в ее голосе и чуть укоризненно произнес:

– Война отвратительна, Мишель. Любая. Даже та, которая ведет к повышению рейтинга компании.

«Единственный вид боевых действий, который можно признать, – подумал я, – это любовь. Поединок между мужчиной и женщиной. В котором кто-то одерживает победу».

– Я не беру пленных. – Сдержанно сказала Мишель. Она будто читала мои мысли.

Я допил пиво и, обведя глазами бар, успел заметить устремленный на меня взгляд человека, сидевшего за столиком, в самом углу. Он сделал вид, что уткнулся в газету, и я не успел разглядеть его лица. Раздался мелодичный сигнал, и по громкоговорителю объявили о начале регистрации пассажиров рейса Нью-Йорк – Каир.

Я молча посмотрел на Мишель.

– Ваш рейс, – мягко напомнила она.

– Мишель, я знаю, что буду жалеть, если расстанусь с вами, не попросив ваш номер телефона.

– Я не даю свои координаты людям, с которыми познакомилась четверть часа назад, – сказала она, положив локти на стол.

Я сделал знак официанту, потребовав счет.

– Но, Мишель, вы уже нарушили сегодня свои правила. Сделайте это во второй раз.

Она неожиданно согласилась. Я записал телефон. Скосив глаза в сторону, я уже не увидел мужчины с газетой. За столиком сидели два пожилых человека – очевидно муж и жена, использующие выход на пенсию для путешествий по всему миру.

Пожелав Мишель хорошего полета, я направился к регистрационной стойке. Пройдя десятка два метров, я не выдержал и обернулся. Мишель смотрела мне вслед. Кажется, я ей понравился.

Мне досталось место у иллюминатора. Спрятав портфель на верхней багажной полке, я уселся в кресло, пристегнул ремни.

Пилот запустил двигатели. Самолет грузно разбежался по взлетной полосе и взмыл в небо, оставляя внизу шумный аэропорт с подмигивавшими яркими огоньками.

Я достал книгу Кинга, попытался сосредоточиться на чтении, но потом поймал себя на том, что уткнулся в одну и ту же страницу, не понимая смысла текста. Мои мысли витали далеко-далеко.

Я думал о Мишель.

Глава восьмая. НАСЛЕДИЕ АТЛАНТО»

1

В Каире самое сумасшедшее дорожное движение, которое я когда-либо мог наблюдать в различных странах. Все, как атомы в знаменитом броуновском движении, передвигаются беспорядочно и абсолютно без каких-либо правил. Зажегшийся красный свет вовсе не заставляет водителя сбросить газ на перекрестке.

Улицу переходят с невероятным хладнокровием. Нужно улучить момент и просочиться, проскользнуть между автомобилями, рискуя жизнью, словно индеец, прокрадывающийся в смертельно опасных джунглях, где на каждом шагу тебя поджидают хищные звери или воинственные туземцы из племени каннибалов.

В автобусы египтяне, подавляющее большинство которых носят национальную одежду в виде свободно облегающих тело рубахи и пузырящихся на ветру хлопковых штанов, набиваются под самую завязку. Они зависают на подножках, как гроздья винограда, рискуя попасть прямо под колеса следующей рядом машины.

Невообразимый шум и гам, царящие на центральных улицах и площадях Каира, бесконечные кавалькады машин, большинство из которых старые и подержанные, выкрики пешеходов, предостерегающие звуки клаксонов, духота, переходящая в удушливый смог – все это вызвало у меня головную боль и желание поскорее добраться до своей цели.

Я хотел посетить Каирский исторический музей, расположившийся на главной площади города Ат-Тахрир. Очень скоро я оказался перед небольшим желтым двухэтажным зданием, к которому то и дело подъезжали туристические автобусы.

Англичане и французы, немцы и испанцы – здесь можно было услышать любую речь, увидеть представителей многих стран мира.

Прямо у входа в музей расположились древние статуи, часть из которых была испещрена иероглифами. Статуи символизировали север и юг Египта. Тут же, в скверике, гордо возвышалась большая бронзовая скульптура французского египтолога Огюста Мариетта.

Заплатив за вход пять египетских фунтов, я стал осматривать музейные комнаты, буквально забитые всякого рода редкостями. Их с лихвой могло хватить на несколько десятков музеев. В ста комнатах разместились многочисленные экспонаты: Розеттский камень, найденный солдатами Наполеона, благодаря чему Шам-польон смог расшифровать загадочные иероглифы.

Каменные барельефы и скульптуры с изображениями богов, мумии фараонов, стелы, домашняя утварь и бесчисленные папирусы.

Удивительные свидетельства исчезнувшей цивилизации, подвергавшейся в течение нескольких тысяч лет безжалостному разграблению различными негодяями, которые в поисках сказочных сокровищ фараонов не гнушались разбирать и даже взрывать царские усыпальницы.

Даже знаменитая пирамида Хеопса, одно из семи чудес света на планете и единственная, дошедшая до наших дней, чудом миновала угрозы оказаться стертой с лица земли. В середине шестнадцатого столетия ее чуть не взорвали при помощи порохового заряда, чтобы наконец завладеть золотым наследием древних царей. По мнению инициатора столь чудовищного проекта итальянского физика Просперо Альпини, каменное чудовище, закрывающее собой доступ к фантастическим богатствам, должно было обратиться в жалкую груду развалин.

Почти весь второй этаж занимали сокровища, найденные в усыпальнице Тутанхамона. Исключение составляла мумия короля Тута, возвращенная в позолоченном саркофаге на место обнаружения захоронения, в Долину царей.

Я долго бродил вокруг четырех ковчегообразных сундуков, о которых мне говорил Вулворд. Каждый из них был помещен в огромный стеклянный павильон.

С первого же взгляда становилось понятно, как тяжелы контейнеры, ставшие последним убежищем короля Тута. И как похожи они на Ковчег Завета!

В том же длинном коридоре, где находились ковчегообразные саркофаги, также, под защитой стеклянной оболочки величественно возлежал на сундуке шакал Анубис. Уже без покрывала, в которое он был завернут, когда гробницу Тута вскрыл Говард Картер.

Взволнованный я ходил из комнаты в комнату, пока не наткнулся на гигантскую лодку. На подобных лодках умершие – фараон и его придворные – отправлялись на тот свет. Похожие лодки, напоминавшие по своей форме лунный серп, насколько я помню, находили в гробницах шумерских правителей. Копии месяца, плывущего по небесному океану навстречу Солнцу, на восток.

Но, лодка, перед которой я остановился, превосходила по своим размерам все специальные барки, известные мне по истории древнего мира!

Это были настоящие корабли, сохранившиеся в великолепном состоянии, несмотря на пять тысяч веков, истекших со времени их изготовления. На вид они были весом около сорока тонн, с пятиметровыми веслами на корме и в сто тридцать футов длиной.

Я подошел к дежурившему в зале египтянину-экскурсоводу и спросил:

– Откуда привезена такая прекрасная находка?

– Маркаб? – испуганно переспросил он.

Я догадался, что «маркаб» по-египетски и означает «лодка».

– Да, маркаб, – нетерпеливо повторил я.

– Из пирамиды Хеопса. Найдена в 1954 году, – затараторил египтянин, очевидно, обрадованный, что нашел девственные уши и может блеснуть своими знаниями, – подобные лодки уже встречались раньше в некоторых пирамидах, но все они оказались разграбленными.

– Лодки? Вы сказали «маркаб» во множественном числе?

Египтянин казался сбитым с толку.

– Конечно. Их было как минимум две штуки в специальных тайных убежищах возле гробницы Хеопса.

– Из чего они сделаны?

– Это – кедровое дерево.

– Но ведь это же настоящие морские корабли! Неужели их использовали для плаванья по Нилу?

– Извините, как ваше имя? – спросил египтянин.

– Стив Маклин. Американская телекомпания Си-Эн-Эн.

– Прекрасно. Но почему, Стив, вы решили, что лодки предназначены для плавания по древнему Нилу? Они настолько совершенны для своего времени, что могли дать фору любому кораблю викингов.

Я остолбенел.

– Викингов?

– Некоторые эксперты полагают, что корабли Хеопса более приспособлены для плавания вокруг света, чем фрегаты Христофора Колумба.

Поразительная догадка, мелькнувшая у меня в голове ранее, стала постепенно оформляться в более конкретное и четкое предположение.

– Но зачем такая огромная посудина фараону, если для переправы в царство Солнца вполне подходит обычная ладья? Служитель каирского музея замешкался.

– Может, вам лучше переговорить с нашим директором.

– А это возможно?

– Я схожу узнаю, приехал ли уже Хасан эль-Салех. Он обычно появляется в полдень.

Я согласился подождать. Египтянин исчез. Он отсутствовал минут шесть, затем, запыхавшийся, примчался обратно. Я не ожидал от него такой прыти.

– Большая удача, господин Стив, доктор эль-Салех может уделить вам двадцать минут.

– Двадцать египетских минут? – хитро прищурился я.

Египтянин понял шутку. Медлительность жителей па

обе стороны священного Нила, поистине легендарна. Привыкшие к размеренному течению жизни, они не очень задумываются о будущем. Тем более им не хочется отравлять свои мысли рассуждениями о настоящем. Природные легкомыслие и необязательность многих египтян и вызвали к жизни шутку: «Пять египетских минут – пять столетий»

– Двадцать обычных минут, – сообщил служитель, в ожидании глядя на меня. – Доктор Хасан – настоящая ходячая энциклопедия. Он знает ответы на все вопросы.

– Никто не знает ответа на все вопросы.

– Наш доктор Хасан знает. – Упрямо повторил он.

– В таком случае, спасибо за помощь, коллега. – Я достал пять фунтов и отдал их египтянину. Его глаза обрадовано блеснули. Он моментально спрятал их в кулак, который затем быстро исчез в одном из его многочисленных карманов.

– Следуйте за мной, – нараспев сказал служитель. Мы спустились на первый этаж.

2

Директор каирского музея Хасан эль-Салех, интеллигентного вида, стройный мужчина с правильными чертами лица, был одет в светлые брюки и рубашку с короткими рукавами. Едва представившись ему, я заговорил о кораблях Хеопса.

– Корабли, вызвавшие у вас такой большой интерес, могли проплывать сколь угодно большое расстояние, – приветливо сообщил он.

– По самым сложным маршрутам? Самым глубоким и далеким морям?

– С известной долей риска я могу ответить утвердительно.

– Вы уверены?

– Почти.

Я подумал, что именно на подобных кораблях группа чужеземцев, спасаясь от катастрофы, могла в отчаянии устремиться на поиск новых земель для их колонизации. Найти Шумер. Потом стать мощным ускорителем науки, техники и культуры Египта. Заложить фундамент великих цивилизаций в Перу и Мексике, где всех давно поражает странное и удивительное сходство в архитектуре, обычаях и религии с Египтом и Месопотамией. Не говоря уже о схожести пирамид мексиканского полуострова Юкатан и древнеегипетских.

Язык басков, которые проживают в районах Пиренейских гор, не похож ни на один из европейских. Зато он необычайным образом созвучен с языками некоторых индейских племен.

Народы на обоих берегах Атлантического океана поклонялись Солнцу как великому божеству, миф о всемирном потопе был широко распространен и среди древних индейских племен Южной и Северной Америки и в Шумере.

Всемирный потоп!

Гигантские корабли, спрятанные возле пирамиды Хеопса, которые могут понадобиться любимому фараону в роковой день – не для путешествия на небеса, а для отчаянной возможности совершить побег от страшного по масштабам наводнения.

Затонувшие континенты.

Разрушенные цивилизации.

Погибшие города.

Исчезнувшие народы.

Грандиозные изменения в очертаниях океанов, понижение их мирового уровня на сто-двести метров приводило к тому, что в сушу превращались обширные участки шельфа. Когда же ледники начинали таять, уровень океана повышался, и эта суша вновь уходила под воду.

Ведь существовало множество континентов, стран и островов, которые либо полностью погибли в силу различных причин и обстоятельств, либо являются взору ученых в виде отдельных клочков земли, архипелагов или городов, затерянных в непроходимых тропических джунглях.

Полинезида… Тасманида… Маорида… Континент My… «Неведомая южная земля»… «Страна Офир», откуда царь Соломон вывозил неиссякаемое золото… Тасманида… Маорида… «Сердце Гондваны»… Лемурия… «Остров Юлии», внезапно возникший в середине девятнадцатого века в Средиземном море между Сицилией и Африканским побережьем (ввиду удобного географического положения он стал причиной дипломатического конфликта между Италией и Великобританией, каждая из которых считала Юлию своей землей до тех пор, пока остров… не размыло морем)…

История человечества наполнена катастрофами, следы которых мы только начинаем внимательно изучать, чтобы понять, как можно бороться с глобальным изменением климата на планете.

Атлантида!

Символ вечных исканий человека, поиска истоков человеческой цивилизации, от которой не осталось ни малейших следов, даже одинокой скалы посредине океанских вод!

Таинственная страна, сам факт существования которой подвергался сомнениям и осмеивался многими учеными мужами.

Затерянный мир, похороненный где-то на океанском дне, с высочайшим уровнем науки и культуры, о котором написано свыше двадцати тысяч различных научных трудов и художественных произведений! Существует около двух тысяч (!) гипотез, оспаривающих местонахождение Атлантиды и предполагаемые причины ее бесследного исчезновения.

Могущественное государство, представлявшее собой федерацию из десяти царств, которыми управляли знаменитые люди, прославленные за красоту тела и богатство духовного мира.

Древнегреческий ученый Платон в своем тридцатистраничном сочинении, ставшем главным источником атлантоведов, ссылался на дневники своего прадеда, важного африканского государственного деятеля и поэта Солона, которому египетский жрец и рассказал о существовании в далеком прошлом большой страны атлантов, воевавшей с греками.

Платон писал, что Атлантида была уничтожена стремительно, в течение кошмарных суток в результате гигантских природных катаклизмов. Их причиной могло стать невиданное по размерам землетрясение или же чудовищное наводнение. Ведь события, описываемые Платоном, происходили за девять тысяч лет до него – это был конец ледникового периода. Вот откуда сомнение и язвительные усмешки скептиков по поводу самого факта существования Атлантиды Действительно, трудно было даже вообразить себе, что современниками диких первобытных жителей планеты, прятавшихся в пещерах, были просвещенные мореплаватели-атланты

В рассказе Платона содержался целый ряд ошибок, которые могли появиться в том случае, если тексты оказались искаженными еще до жрецов и Солона. Или же цепь информаторов могла быть много длиннее, о чем Платон просто не знал.

Под сомнение поставили и дату катастрофы: в одном из египетских храмов на колонне расшифровали иероглифы, повествовавшие о том, что «девять тысяч лет тому назад древние греки победили мощную, хорошо вооруженную державу, имя которой Атлантида».

Я коротко рассказал Хасану эль-Салеху о том, что меня привело в Каир, и высказал мысль о возможной миграции уцелевшей от природных катаклизмов горстки жителей высокоразвитой цивилизации в Месопотамию, а затем и в Египет.

– У Платона, безусловно, есть искажения и преувеличения, – сказал я, – но должно было существовать и то, что дало основу его произведению Базис реального события, происшедшего много лет назад

– Вполне допускаю, – согласился Хасан. – Платон утверждал также, что его сведения об атлантах были широко известны среди египетских жрецов Кроме того, слоны.

– Какие слоны?

– Обычные. О которых тоже упоминает Платон, как о животных, существовавших в Атлантиде.

– К чему вы ведете?

– На протяжении тысяч лет слоны жили исключительно в Индии, Африке и Юго-Восточной Азии.

– Откуда же слоны могли взяться в Атлантиде – повторил я в замешательстве.

Мой собеседник усмехнулся.

– Только в случае прямых контактов атлантов с жителями любого из перечисленных мной регионов планеты.

– Значит, если предположить, что в бассейне Индийского океана, в начале или в середине четвертого тысячелетия до нашей эры…

– Скорее в начале, – конкретизировал Хасан.

– существовала высокоразвитая цивилизация, уничтоженная поднявшимся уровнем морской воды. Общество, занимавшееся, в том числе, мореплаванием и судоходством…

– Очевидно, кто-то выжил, – подхватил египтянин, поблескивая очками, которые он водрузил на переносицу, – и некоторые из атлантов доплыли на своих кораблях в Шумер и Египет. В одной из пещер Северного Чили недавно наткнулись на странные надписи, чрезвычайно напоминающие египетские иероглифы. И кто знает, не добрались ли в свою очередь египетские мореплаватели к берегам Южной Америки через Тихий океан?

– Что-нибудь подкрепляет такую версию? – заинтересовался я.

– Сотни древних мумий. Найденные возле чилийского городка Арика. Прекрасно сохранившиеся мумии возрастом от трех до семи тысячелетий. А ведь они намного старше египетских, не правда ли, Маклин?

– А может они и есть египетские? – усмехнулся я. Хасан эль-Салех остался серьезным

Он только-только пришел в себя после неприятных переживаний, которые были связаны с нашумевшей попыткой кражи из его музея. За несколько месяцев до моего визита некий молодой житель Каира, внимательно просмотрев кинокомедию «Как украсть миллион?», в котором двое грабителей – мужчина и женщина – спрятавшись ночью в служебной комнатке музея, умыкнули драгоценную статуэтку, решил проверить, насколько обретенные им знания могут помочь в реальной жизни.

Укрывшись в укромном уголке перед закрытием музея, предприимчивый парень спокойно разбил защитное стекло и спрятал в сумку несколько золотых украшений Тутанхамона.

Трудно поверить, но именно той ночью сигнализация оказалась бездействующей в результате какой-то поломки. Охранники музея, увлеченные игрой в нарды, тоже ничего не слышали.

Пропажу обнаружили ранним утром, когда счастливый новоявленный обладатель сокровищ фараона пытался незаметно проскользнуть через главный вход вместе с первыми посетителями. Стражник, увидевший разгромленные витрины на втором этаже музейного здания, издавая истошные вопли, примчался к своим собратьям, находившимся внизу. Совместными усилиями они успели схватить грабителя в самый последний момент.

После этого случая у честного и искренне переживающего за порученное ему хозяйство эль-Салеха стало пошаливать сердце. Мизерность средств, выделяемых городской казной на содержание музея, обещала превратить несколько лет спустя начинающиеся сердечные проблемы в полноценный инфаркт.

Впрочем, должность директора Египетского национального музея сулила и возможность самому сделать настоящее археологическое открытие. Так, например, в конце семидесятых годов удалось прославиться доктору Али Хусни. Предшественник эль-Салеха на ответственном посту, он случайно обнаружил голову мумии одной из цариц Египта, жившей приблизительно три тысячи лет назад. Голова хранилась в ящике запертого на ключ помещения, не открывавшегося в течение полувека.

Обнаружив неожиданную находку, Али Хусни приказал тотчас же выставить ее в одной из витрин просмотровых залов, где она и красовалась спустя всего лишь два часа. За истекшие годы мало что изменилось в хаотическом беспорядке музея, что и обещало эль-Салеху большие хлопоты по наведению порядка.

– На вашем месте, Маклин, я бы не отбрасывал такую версию, как слишком фантастическую, – несколько обиженно сказал эль-Салех. – Даже на острове Маражо, в устьях Амазонки, археологи обнаружили древнеегипетский саркофаг. Наши предки являлись весьма любознательными и осведомленными людьми. Многие современные географические экспедиции лишь повторно открывают то, что хорошо было известно древним цивилизациям тысячи лет назад. – Он скорчил унылую мину. – В Мексике и Перу распространена легенда о белом боге Кецалькоатле. Он прибыл из Страны Раннего Солнца, то есть с востока. Приплыл на паруснике. Обучил индейцев ремеслу и строительству, ввел законы и религию, а потом… Потом загадочно исчез. Перуанцы, хоть и не знали о существовании ацтеков, имели такую же легенду. Только их бога-благодетеля звали Виракоча.

– Отзвук прибытия людей из Атлантиды?

– Изображения Кецалькоатля и Виракочи находят на стенах разрушенных городов Чичен-Ица и Тиауанаку. Доказательством существования Атлантиды можно считать развалины древних городов в джунглях на полуострове Юкатан и в Перуанских Андах. Учтите, Маклин, что тринадцать иероглифов майя и половина всех иероглифов парагвайского племени гуарани схожи с египетскими и даже употребляются в том же значении.

Внимательно выслушав директора, я счел необходимым переспросить:

– Но где же находилась сама колыбель человеческой цивилизации, ставшая донором для шумерской и египетской культур?

– Вы имеете ввиду предполагаемый адрес Атлантиды? -Да.

– Где угодно. В зависимости от того, какая гипотеза может вам лично понравиться.

– То есть?

– Атлантиду помещают и в Эгейском море и в Атлантическом океане. В арабских источниках, независимо от египетских жрецов, указывавших, что атланты владели Средиземноморьем и, возможно, частью Египта, говорится о пирамидах фараонов так, как будто они построены в память о потопе, уничтожившем цивилизацию. – Эль-Салех нервно сплел пальцы рук. Они были тонкие и холеные. – Я думаю, что имело место и землетрясение, и последовавшее за ним опускание почвы.

– Это возможно? – усомнился я. – Взрыв такой огромной силы? Ведь по мощности он должен равняться энергии атомного оружия.

Хасан терпеливо пошевелил сплетенными пальцами.

– Взрыв вулкана огромной силы. Подобный тому, что произошел на острове Кракатау в юго-восточной Азии среди островов Индонезии в 1883 году. Одна из самых больших геологических катастроф за всю историю нашей планеты. Целая серия подземных толчков в результате которых дымом и пылью заволокло все окрестности в радиусе двухсот километров. Пепла и лавы было выброшено в воздух столько, что он покрыл поверхность в триста тысяч квадратных километров.

– Сколько-сколько? – невольно ахнул я.

– Гигантскую площадь в триста тысяч километров квадратных, – отчеканил эль-Салех. – Когда пыль рассеялась, наблюдатели увидели, что Кракатау, собственно говоря, испарился с земной поверхности. Там, где возвышался вулкан, плескались морские волны, глубина под которыми достигала трехсот метров.

– В распоряжении Платона были источники информации о вулканических катастрофах?

– Сразу несколько, – подтвердил Хасан. – И он, безусловно, мог использовать их при описании гибели Атлантиды.

– Взрыв, разорвавший остров на части, – прошептал я.

– Еще более мощным был взрыв вулкана на острове Санторин, – подхватил мой собеседник. – Он равнялся эквиваленту двухсот тысяч атомных бомб… – здесь Хасан сделал небольшую паузу, чтобы насладиться произведенным эффектом. – сброшенных американцами на несчастную Хиросиму.

Некоторое время мы оба молчали.

– Неужели возможна энергия такой силы? – спросил я.

– Как видите, да. Наверное, это была самая большая географическая катастрофа за всю историю нашей планеты.

– Кстати, Ковчег Завета не в вашем ли находится музее? – пошутил я и заметил волнение, охватившее директора музея. – Где-нибудь на складе древних статуй и папирусов?

Последовавший ответ удивил меня.

– В Египте традиционно считается, что Ковчег долгое время находился на острове Элефантин, возле Асуана.

– Вот это новость! Но почему: «находился»?

– Было бы слишком скучным, если бы он продолжал оставаться там, – криво улыбнувшись, сказал эль-Салех. – Ковчег исчез с острова в неизвестном направлении. Поезжайте на Элефантин. Там как раз сейчас работают археологи. Очередная группа историков из черт знает какой страны – они постоянно меняются. – Хасан притворно вздохнул и фальшивым голосом произнес. – Может быть, на Элефантине вы еще что-нибудь узнаете. Вы, судя по всему, везунчик, Стив, – улыбка все еще блуждала по его лицу.

Выходя из музея на оживленную площадь, я не мог избавиться от ощущения, что Хасан утаил от меня какую-то важную информацию.

Глава девятая. ЧЕРНЫЙ ПИЛИГРИМ

1

Белоснежный трехпалубный теплоход, на борту которого красной краской было выведено название – «Рамсес И», под звуки арабской музыки грузно отчалил от пристани и двинулся в путешествие по Нилу. Пассажиры, столпившиеся на верхней палубе возле поручней, подставляли лица слабым порывам ленивого ветерка, наслаждаясь панорамой проплывающих мимо оазисов и старинных египетских строений.

В течение двух дней, пока длилось путешествие до Асуана, я загорал, плескался в мелком бассейне на палубе или же отсыпался в своей достаточно комфортабельной одноместной каюте. Питание было прекрасным, обслуживающий персонал весьма предупредителен, а по вечерам начинались развлечения. Если только можно было назвать таковыми традиционный восточный «танец живота» в исполнении двух уже немолодых и полных танцовщиц, телодвижения которых могли вызвать эротические мечты только у недавно освободившегося после длительного срока заключения арестанта.

Но туристы, в особенности немецкие, составляющие подавляющее большинство пассажиров, оказались публикой веселой и невзыскательной. Раскупив продававшуюся на борту «Рамсеса II» египетскую национальную одежду, они вырядились словно арабы, с видимым удовольствием разгуливали по теплоходу, подогревая себя многочисленными коктейлями.

Ландшафт долины Нила оказался довольно однообразным – пологие берега, зеленеющие круглый год поля, рощи пальм. Время от времени наш теплоход провожали мальчишки, игравшие возле крестьянских хижин. Приветствуя совершенно незнакомых людей радостными воплями, они махали руками и долго бежали вслед за нами по берегу, пока не превращались в маленькие точки.

Посреди Нила попадались небольшие островки, населенные бесчисленными стаями неизвестных мне птиц. Когда «Рамсес» проплывал мимо такого острова, птицы взмывали ввысь и тучами кружили над судном с громкими криками. Наконец, в районе Асуана картина совершенно изменилась, и Нил устремился вперед через живописные нагромождения гранитных скал.

Асуан оказался вполне современным городом, построенным на территории древнего города Абу, который греки называли Элефантин, что означает «Слоновий остров».

Давным-давно здесь находился процветающий рынок, на котором можно было купить все, что угодно: от золота и слоновой кости и до рабов включительно.

Я нанял феллуку, чтобы переправиться на Элефантин, лежавший посредине Нила прямо напротив Асуана. На острове работала команда французских археологов из четырех человек. Она занималась изучением остатков древних храмов, находившихся на Элефантине.

Познакомившись с руководителем археологической экспедиции, Клодом Жамэ, типичным французом лет сорока, с волосами цвета воронова крыла без малейших признаков седины, одетым в короткие шорты и белую хлопковую майку, я объяснил ему цель своих поисков на острове.

– Вас интересует еврейский храм? – удивленно переспросил Клод на хорошем английском языке, в котором почти не угадывался акцент.

– Да, – подтвердил я. – Любые доказательства того, что Ковчег Завета мог быть привезен сюда на остров.

Француз внимательно посмотрел на меня.

– Я слышал от местных жителей, что здесь когда-то действительно находился еврейский храм. Но от него ничего не осталось. Он был разрушен, а на его месте позднее выстроили римский храм.

– Вы можете точно определить время? Я имею в виду дату, когда здесь было еврейское поселение.

– Между седьмым и четвертым веками до нашей эры.

– Но если от храма ничего не осталось, то как можно быть уверенным в самом факте его существования в столь далеком прошлом?

– Ну, это как раз не сложно подтвердить. Существовала довольно оживленная переписка между Элефантином и Иерусалимом. Письма писались на папирусах и передавались гонцами.

– Когда храм разрушили?

– Мне кажется, в четыреста десятом году до нашей эры.

Разговаривая с Клодом, мы вскарабкались на вершину острова, на самый высокий холм, где когда-то должен был находиться храм. Вокруг открывался прекрасный вид на Асуан и великий Нил.

Клод взмахнул рукой, указывая куда-то вдаль:

– Вон там, видите, находится Асуанская плотина, выстроенная Советским Союзом. А за ней – огромное озеро, названное именем бывшего президента Насера. Увы, здешней природе нанесен непоправимый ущерб. А ведь когда-то здесь водились даже крокодилы. Множество крокодилов, – он тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой. – Иногда я задумываюсь о полной бессмысленности своей профессии. Ведь мы вынуждены работать медленно, исключительно осторожно и внимательно исследуя следы прошлого. А нашу планету уничтожают сравнительно быстрыми темпами. Изощренно и

планомерно.

Я огляделся вокруг. Мы стояли на пустынной каменистой почве. Напротив нас находилась одинокая полуразрушенная, некогда массивная колонна. Я догадался, что это и есть часть римского храма. Никаких следов еврейского храма обнаружить не удалось

2

Заметив мое разочарование, Клод Жамэ, чья фамилия звучала вполне жизнеутверждающе и оптимистически, попытался приободрить меня:

– Здесь было много храмов, Стив. В различные периоды истории они посвящались богам тех иностранных войск, которые оккупировали Египет в первом тысячелетии до нашей эры. Разрушая предыдущие постройки, архитекторы новых храмов использовали для своих строений материалы уничтожавшихся культовых сооружений. Не огорчайтесь, но еврейский храм полностью исчез.

Я кисло улыбнулся. Акты вандализма, которым подвергались гробницы фараонов и различные монументальные шедевры архитектуры, были в традициях Египта. Ведь даже фараоны, возводя собственные храмы, отнюдь не брезговали разборкой и использованием в качестве строительного материала сооружений своих предшественников. Египетские христиане спокойно и методично уничтожали следы великой цивилизации предков.

Сменившие их мусульмане также без особых угрызений совести и религиозных эмоций уничтожали древние памятники. На массивных средневековых стенах Каира то и дело можно было наткнуться не только на надписи, оставленные наполеоновскими солдатами, но и на плиты с древними иероглифами и рельефами, о происхождении которых легко догадаться. Английский путешественник Ричард Покок, посетивший Египет в конце восемнадцатого века, был шокирован тем, что оказался очевидцем распиливания древних колонн на мельничные камни.

– Была ли какая-то официальная причина разрушения храма? – спросил я Жака.

«Жамэ» – по-французски означает «никогда»

– Вроде бы конфликты между членами еврейской общины и египтянами.

– Какого рода конфликты?

– Дело в том, что рядом с еврейским храмом находился египетский, посвященный богу Хнуму. Он изображался с головой барана, из-за чего и возникло напряжение в отношениях между евреями и местными жителями.

Я вопросительно посмотрел на Жамэ.

– Все будет понятно, – конкретизировал он, – если вспомнить, что евреи практиковали жертвоприношения, и обычно баранов умерщвляли. Это не могло доставлять особой радости жрецам Хнума. Отношения накалялись и, очевидно, все закончилось выселением чужаков с острова и разрушением храма.

– Почему вы так думаете, Жак?

– Вся переписка внезапно прекратилась. Обмен корреспонденцией между Иерусалимом и Элефантином прекратился около четырехсотого года до нашей эры.

– Похоже, что евреи действительно были вынуждены в спешном порядке оставить остров. А что случилось дальше?

– Никто не знает, – медленно отчеканил Клод. -Никакой информации. Хотя…

– Что «хотя»? – зацепился я за его оговорку.

– Мне доводилось слышать от местных жителей одно древнее предание. В нем упоминалась страна, в которую отправились евреи.

– Хм-м, любопытно, куда же они перебрались?

– В Индию. Да-да, в Индию… – задумавшись, повторил Клод Жамэ. И спохватившись, добавил: – Но это совсем не означает ту страну, которая находится на современной географической карте. В древности термин «Индия» был очень расплывчатым и охватывал огромные территории. Западноевропейцы называли так далекие страны, в основном подразумевая под этим неизвестные земли.

– В средние века представление географов были скорректированы?

– Ничего подобного. Они не стали более близки к современным. География только зарождалась как наука. В хрониках двенадцатого-четырнадцатого веков Индия представлялась как страна чудес, где жили пигмеи, которые почему-то сражались с аистами. Люди там имели ступни, повернутые назад, с восемью пальцами на каждой ноге. Описывались кинокефалы – люди с собачьими головами, лающие и рычащие. В Индии, якобы, жил народ, чьи женщины всегда рожали только одного ребенка, при этом всегда беловолосого, а люди насыщались от одного запаха пищи.

– Видимо, эти хроники писались в состоянии алкогольных запоев, – вежливо предположил я.

– Или же это просто смесь каких-то реальных местных обычаев, непонятых путешественниками-иностранцами, с неправильно интерпретированными или переведенными словами и терминами, породившая столь нелепые фантастические представления.

– То есть, Ковчег мог отправиться с Элефантина в любую точку земного шара?

– Вполне. Если не учитывать разделение Индии средневековыми географами на три части.

– И куда же их поместили?

– Первую – рядом со страной мидийцев, вторую – на край света…

Я сокрушенно сделал шаг в сторону обрыва, от чего у Клода могла зародиться мысль о том, что впечатлительный журналист готов броситься вниз и разбиться о камни или же утонуть в Ниле. На самом же деле я просто представил себе вытянутое лицо Тернера, которому я предлагаю оплатить мне командировочные расходы в «Индию, находящуюся на краю света».

Умело выдерживая паузу, француз сообщил:

– Третья часть находилась напротив Эфиопии.

Я не смог сдержать своего изумления.

– Так значит Эфиопия. Снова страна царицы Савской и ее сына Менелика.

– Правильнее было бы сказать: Абиссиния.

– Конечно, конечно… – Чтобы уточнить свою гипотезу, я переспросил Клода: – Каковы были предположительные размеры храма?

– Восемьдесят футов в высоту и тридцать в длину.

– Но ведь в Библии говорится о приблизительно таких же размерах и храма царя Соломона…

– Совпадение налицо. Особенно, если вспомнить, что крыша храма Соломона и храма на острове Элефантин были изготовлены из одного и того же материала.

– Кедра?

– Угадали.

– Как выглядел храм Элефантина?

Клод хлопнул себя по карманам и признался, что оставил блокнот внизу в лагере. Нисколько не огорчившись такому обстоятельству, он наклонился и поднял кусок засохшей ветки. Затем, присев на корточки, от чего у него что-то щелкнуло в коленях, Жамэ нарисовал на земле приблизительный чертеж.

– Принимая во внимание полное отсутствие каких-либо упоминаний описания храма… В общем, то, что мы раскопали на руинах римского храма, дает возможность говорить о каменных колоннах, пяти воротах, также каменных, и о крыше из кедрового дерева.

– Имел ли храм Святая Святых?

– Место, где мог находиться Ковчег? Неизвестно. Вполне вероятно.

– Почему вероятно?

– В многочисленных папирусах рассказывается о том, что, по мнению евреев, Бог физически обитал в их храме. Вспомните, Стив: в древнем Израиле верили, что Бог находится там, где Ковчег. Эта вера изменилась только после исчезновения сундука…

– Следовательно, – подхватил я бодрым голосом, – если евреи Элефантина говорили о Боге как о присутствующем физически рядом с ними, значит Ковчег был у них в храме.

– Могу снова повторить: вполне вероятно, – Клод с холодным любопытством взглянул на меня, прикрывая ладонью лицо, по которому стекали капли пота. Его майка стала бурой от влаги. Солнце стояло в зените и совсем не собиралось проявлять снисхождение к чужеземцам, забредшим по разным причинам на египетскую землю. – Куда же теперь вы отправитесь?

Я честно признался, что весьма смутно представляю себе, в какую часть света необходимо заказывать билет, чтобы попасть в «Индию».

– Надо подумать, – сказал я, ожидая реакции Жамэ. Мне почему-то показалось, что он не зря задал свой вопрос.

Вместе с французом мы уже спускались с холма вниз, торопясь укрыться в спасительной тени веерных пальм. Клод предложил мне выпить египетского чаю – на выбор, горячего или холодного. У меня от жары совершенно пересохли губы, и я охотно согласился на второй вариант.

Когда мы пили подслащенную ярко-красную жидкость, я наслаждался прохладой этого национального напитка Египта, который иногда почему-то называют «суданской розой».

– Может, Маклин, вам небезынтересно будет побывать на острове Филе?

– Мне не хватает времени для работы, а вы предлагаете отправиться в туристическое путешествие, – укоризненно парировал я. – Довольно и того, что я два дня плыл по Нилу сюда. И еще столько же буду плыть обратно в Каир.

– В прошлом веке на черном континенте без вести пропал молодой ученый и путешественник – доктор Фогель.

– В первый раз слышу об этом,

– Он появился в Африке с какой-то неясной целью. Говорили, что Фогель что-то пытался разыскать по указанию германского правительства.

– У него была настолько серьезная миссия?

– Более чем. Когда он исчез, немцы очень обеспокоились. Снарядили экспедицию на поиски Фогеля. Денег собрали прилично. Правда, некоторое время не знали, кого поставить во главе розыскной команды. В конце концов, взоры обратили на доктора Гейглинга, бывшего долгое время австрийским консулом в Судане.

– Выбор оказался удачным?

– Надо признать, да. Гейглинг был отважным и осмотрительным путешественником, привыкшим к африканскому климату.

– Вероятно, овладевший местными языками, поскольку долго жил и работал в Африке…

– И хорошо знавший обычаи местных народов, опытный в географических и астрономических наблюдениях, прекрасно чертивший и рисовавший. В обшей сложности, он семь лет занимал дипломатические должности в нильских странах. Операция называлась «Черный пилигрим». Кроме розысков самого Эдуарда Фогеля, Гейглинг должен был исследовать страну между озером Чад и Нилом, в то время еще неизвестную. Специально для путешественников издали большую карту Черного континента, на которую нанесли пути предшествующих экспедиций, начиная от шотландца Джеймса Брюса. Таким образом, можно было видеть, что еще остается сделать а Африке, и какие именно пробелы восполнить.

– Они нашли Фогеля?

– Не торопитесь, Стив, Это в наши дни вы можете включить компьютер и отправить сообщение по факсу или электронной почте через океаны и континенты. В середине девятнадцатого века жизнь текла куда медленнее. Экспедиция продолжалась три года. Ее участникам пришлось пережить много головокружительных приключений и опасностей. Они отправились вначале вниз по Нилу, из Каира в Хартум, что заняло три месяца. Такой маршрут очень вреден для европейцев, и один из друзей Гейглинга, доктор Шпейнднер – цветущий молодой человек, которому еще не исполнилось тридцати лет, тяжело заболел. Долгое время новостей о Фогеле не было. Но затем им повезло: Гейглинг с товарищами встретили охотника за слонами. Его звали Теодоро Евангелиста.

– Совсем как топ-модель Линда Евангелиста. Только профессии отличаются. А так прекрасная парочка получилась бы: охотник за слоновьими бивнями и знаменитая манекенщица.

– Случайно встретившийся охотник и рассказал Гейглингу о том, что он видел человека, похожего по описанию на Фогеля, как две капли воды.

– Звучит интригующе, – сказал я. – Правда, лишь в том случае, если это был действительно Фогель.

Французский археолог посмотрел куда-то вдаль, будто он мысленно унесся от меня далеко-далеко. Поблуждав несколько секунд в других галактиках, он рассеянно взглянул на меня, лицо его стало чуточку изумленным, словно Клод силился вспомнить, каким образом я очутился рядом с ним на острове Элефантин.

– Это был действительно Фогель. – Произнеся словно загипнотизированный эти слова, Клод встряхнул головой, пытаясь избавиться от чего-то. – Точнее сказать, то, что от него осталось.

Я положил руку ему на плечо и едва заметно сжал его, помогая Клоду прийти в себя.

– Что значит «то, что от него осталось»?

Клод окончательно пришел в себя:

– Он умер на руках у Евангелисты, и тот был готов поклясться всеми богами, что Фогель сошел с ума. Он был совершенно изможден, все время твердил, что находился в каком-то плену. Его речь была бессвязной, больше похожей на бред душевнобольного. Из потока слов можно было разобрать лишь некоторые. Евангелиста говорил, что он слышал бормотание о каком-то кресте. Фогель все время порывался куда-то бежать, в бреду ему чудились преследования и погони. А однажды он неясно выговорил слово…

– Какое слово? – нетерпеливо спросил я.

– Филе.

Я вначале не понял.

– При чем здесь мясо?

Клод поморщился.

– Разумеется ни при чем. Неподалеку от Элефантина есть остров Филе.

– Вы можете подумать, что я понапрасну трачу ваше время, – извинился я. – Но что за миссия была у Фогеля? Какое специальное поручение от германского правительства?

Клод скользнул равнодушным взглядом по вершине холма.

– Об этом было известно лишь самому Фогелю.

– Может, у вас имеются догадки? Взгляд Клода задержался на мне.

– Может и имеются. Но это – частное мнение.

Я просто подивился тому, каким замкнутым, застегнутым на все пуговицы, стал вдруг Жамэ.

– Как долго добираться до Филе?

– Несколько минут. Если возьмете лодку, то не успеете даже полюбоваться окружающими красотами. Моментально прибудете на остров.

Мне оставалось только искренне поблагодарить французского археолога. Похоже, что в моих руках появилась тоненькая ниточка, ведущая к…

Но не будем забегать вперед…

Глава десятая. ЗАЖИВО ПОХОРОНЕННЫЙ

1

Ни один из людей посещающих Египет, не уезжает оттуда с пустыми руками. Берега Нила манят к себе толпы туристов, которые в поисках острых ощущений устремляются к пирамидам в надежде не только увидеть последнее сохранившееся чудо света, но и привезти из Египта какую-нибудь древнюю вещицу. Созвать знакомых и соседей и в красках живописать о необычной редкости данного экземпляра, купленного якобы за огромные деньги.

В течение нескольких дней пребывания в Египте, я неоднократно подвергался массированным атакам местных торговцев «древностями», предлагавшим купить то фрагмент «мумии фараона» неизвестной династии, то миниатюрные копии богов. На выбор предлагались статуэтки, начиная с Осириса – царя загробного мира и судьи мертвых, чаще всего изображенного в виде спеленатой мумии – и заканчивая Тотом – богом мудрости. Я прекрасно знал, что подавляющее большинство из этих предметов – искусные подделки, чаще всего из гипса, особенно, если речь идет о статуэтках. Поставленные на конвейер на миниатюрных фабриках, они являются одним из источников заработка для многих египтян.

Самым труднопереносимым в общении с такими торговцами, является восхитительная настойчивость, с которой они предлагают свои товары. Атакуя несчастных чужеземцев на всех самых оживленных туристических маршрутах, поджидая их у выходов из музеев, на пристанях и причалах, возле гостиниц и храмов, они предлагают купить папирус или статуэтку «на добрую память о вечном Египте», начиная торг с совершенно немыслимых цен.

Стоит путешественнику на секунду расслабиться, хотя бы малейшим образом проявить свою заинтересованность в приобретении сувениров, не подозревая о том, что на его пути в Египте встретятся еще сотни подобных продавцов-попрошаек, как он пропал.

Египтянин не отвяжется от него как минимум в течение получаса, даже если иностранец сто раз передумал.

Предлагая, упрашивая, умоляя купить хоть что-нибудь из предлагаемых товаров, местный житель предпочтет гордой, но голодной смерти позорное унижение. И скорее всего, во много раз спустит объявленную ранее цену до вполне разумной.

Будьте готовы к тому, что «настоящие камни из гробницы Тутанхамона» окажутся заурядными булыжниками, рассыпающийся от ветхости «древний папирус» – искусной имитацией из банановых шкурок, а фрагменты рельефа, «украшавшего стену храма в Луксоре» – всего лишь мастерски сделанной три дня назад ремесленником копией.

Как только я сошел с трапа «Рамсеса» по прибытии в Асуан, за мной увязался молодой парнишка лет двадцати на вид, со смешно оттопыренными ушами и жесткой шапкой коротких вьющихся черных волос.

– Господин, купите талисман. Скарабей принесет вам

удачу. Абу вас не обманывает.

Мне симпатичны были и юный вид продавца, лицо которого светилось чистотой и свежестью, и жуки скарабеи, считавшиеся воплощением бога утреннего Солнца Хепри. Скарабеи, действительно, служили в качестве амулетов. После того, как Абу согласился продать скарабея не за сто двадцать фунтов, как он вначале потребовал а всего лишь за семь, я опустил превосходно еде данную из дерева, размером с ладонь вещицу, в карман своего летнего пиджака. (Потом скарабей долго выполнял роль тяжелого пресса для бумаг, гордо растопырившись на моем письменном столе).

Когда я отправился на остров Элефантин, то даже не обратил внимания на то, что Абу последовал за мной на собственной моторной лодке с натянутым тентом. Терпеливо выждав, пока я закончу разговоры и исследования, он тотчас же начал на меня новую атаку, настойчиво предлагая товары из лодки.

– Господин, купите кальян.

– Спасибо Абу, – невозмутимо ответил я. – Терпеть не могу курить.

– Палку, купите трость… Замечательная трость в виде приподнятой кобры с раздутым капюшоном.

– Вот если бы я курия, мой дорогой, тогда точно я нуждался бы в палке при ходьбе

– У меня есть Нефертити, – умоляюще лепетал парень – Самая красивая женщина во всем мире. Купите в подарок своей жене

– Я не женат, Абу. В данный момент мне решительно некому дарить Нефертити.

– Тогда духи. Чудесные фаюмские духи. Точнее масла для них. На один грамм масел вы добавляете девять граммов чистого спирта. В результате господин получит духи, которыми будет пользоваться весь год. Пять граммов масел – пять египетских фунтов, – не отступал Абу

– Мне достаточно скарабея, – мирно отвечал я. Отчаявшись воздействовать на подкорку головного мозга приезжего американца, не имеющего кому подарить аромат Нефертити, Абу уныло наблюдал за мной издали, очевидно, тщательно просчитывая мои слабые места в надежде разжиться еще парой фунтов.

Впрочем, подумал я, если отправляться на остров Филе, лежавший, лишь в нескольких сотнях метров от Эяефантина, то векторы наших устремлений вполне могут совпасть. Юный сын пустыни получит несколько фунтов, а я – возможность осмотреть остатки строений на острове.

Знаком я подозвал к себе Абу. Его лицо вначале прояснилось, хмурые тучки убежали за горизонт и в конце концов он просиял, услышав о том, что мне необходимо переправиться на Филе.

– Абу сделает это за пятнадцать египетских фунтов Он перевезет господина на остров Филе.

Я расхохотался.

– За десять египетских фунтов, – сказал я, – Абуне только перевезет меня на Филе, но и подождет там, а затем доставит обратно в Асуан. Решай парень, а то я найду другую лодку

Мальчишка с радостью согласился переправить меня, попросив только, в случае если я буду доволен его работой, вознаградить еще и «бакшишем» – чаевыми.

Я уже сделал вид, что собираюсь отправиться на поиски другой лодки, как вдруг Абу схватил меня за края пиджака с проворностью, на какую только был способен. Он пообещал, что немедленно доставит господина в любую точку земного шара за десять фунтов. Без бакшиша.

Я уселся в лодку с гордым названием «Клеопатра» Абу завел моторчик и, бодро тарахтя, наша посудина медленно заскользила по воде.

2

Филе был самым большим из трех островков, плотно примыкающих друг к другу в южном направлении от Асуана. Находящийся посередине впечатляющего пейзажа, состоящего из гранитных скал, желтого раскаленного песка и кое-где зеленеющих кустарников, священный остров считался владением богини Исиды.

Храм, построенный древними египтянами в Филе, был одним из трех наиболее хорошо сохранившихся храмов Птолемеев (другие два можно лицезреть в Эдфу и Дендерах).

Когда наша «Клеопатра», весьма ловко управляемая Абу, приблизилась к Филе, я невольно залюбовался монументальными храмами, вознесшими свои колонны ввысь, в бездонную синеву неба, создавая впечатление места, где в далеком прошлом разворачивались события " арабских сказок.

Название острова объяснялось его географическим месторасположением. Из древних текстов египтологи сделали для себя вывод: слово «пилак» обозначало «конечный остров». Поскольку Филе находился возле восточного побережья Нила, в угловой части небольшого залива, то название прочно закрепилось за этим клочком суши.

Самым древним из храмов, расположенных на острове, считался павильон Нектанеба I с четырнадцатью колоннами, которые в прежние времена своей формой должны были напоминать систр – любимый инструмент богини Исиды.

Павильон датирован четвертым веком до нашей эры и считался самым старым из храмового комплекса на острове.

Центральное место на Филе занимал храм самой богини Исиды. Возле него я заметил несколько фигур в длинных голубых халатах и белых тюрбанах на головах, спасавших от солнечного удара.

Это были охранники – смотрители храма богини Исиды, в функции которых входило незаметное наблюдение за посетителями, проявлявшими повышенный интерес ко всему, что было связано с храмом и неудовлетворенными краткими пояснениями гида и общим обзором достопримечательностей.

В общем, я был, несомненно, их клиентом. Правда, в мои планы не входило сообщать об этом смотрителям храма, чьи зоркие и пытливые глаза буквально впились в лодку, причалившую к острову.

Как ни странно, туристов еще не было – быть может, свою роль сыграла жара, иссушившая полуденным зноем благородные желания гостей Египта, дерзнувших ознакомиться с архитектурными памятниками колыбели цивилизации.

Я решил, что это мне только на руку. Охранники храма должны были скоро потерять интерес к сумасшедшему бледнолицему, демонстративно долго осматривающему античные колонны, к безумному путешественнику, восхищенно разглядывающему статуи древнеегипетских богов и рельефы на стенах храма Исиды, совершенно не заботясь о палящем солнце.

Мне нужно было усыпить их бдительность и я, оставив Абу скучать в лодке, купил у местного торговца бутылку воды, которую тот вытащил из переносного холодильника. Открутив пробку, я, под неусыпным наблюдением одного из охранников – здоровенного детины, больше всего напоминавшего мне своим голубым балахоном какого-то жреца из далекого прошлого, аккуратно положил ее в карман, еще раз продемонстрировав таким образом свое искреннее уважение к древней земле, на которой находился.

Кажется, мне удалось несколько притупить интерес охранника к собственной персоне.

Прикладываясь время от времени к бутылке с живительной холодной водой, я стал прогуливаться по острову. Медленно передвигаясь от одного храма к другому.

Кресты, о которых говорил Фогель, находились повсюду! Решительно везде!

В общей сложности, я насчитал их более тридцати, большинство из них были изображены на стенах храма Исиды.

Мое внимание привлек самый внушительный по размерам крест, находившийся над огромной тяжелой дверью в одном из помещений храма. Такие двери я видел в каирском музее. Согласно надписям на сопроводительных табличках, двери скрывали за собой вход в погребальные камеры фараонов. Или в туннели, ведущие к несметным сокровищам, захороненным с фараоном Хотя

Не только к сокровищам.

Том Кротцер утверждал, что видел Ковчег Завета в секретном туннеле.

Чарльз Уоррен, в надежде обнаружить Ковчег, наткнулся на туннель Езекии, построенный через триста лет после Давида. Поскольку жителям Иерусалима постоянно грозила опасность оказаться отрезанными ог источника воды в случае нападения врагов, то был прорыт специальный подземный проход к пещерам на дне Кедронской долины. Там находился Кедронский поток – единственный в то время источник воды в Иерусалиме. Именно на этот туннель, построенный при царе Езекии, наткнулся Уоррен. Он обнаружил также и подземный штрек, через который горожане могли доставать воду ведрами (сегодня посетители долины Кедрона могут безо всякого труда пройти со свечками по длинному туннелю Езекии от источника Кедрон сквозь холм Офел, вплоть до его выхода у Силоамского водоема).

Что скрывала за собой массивная каменная дверь, перед которой я сейчас находился?

Заинтригованный этой мыслью, я оглянулся по сторонам.

Смотрители храма находились снаружи культового сооружения.

Никто не мог помешать тому, что я собирался сделать. Я подошел к двери и внимательно осмотрел ее. Она состояла из двух каменных плит-створок, очевидно, вращавшихся на своего рода «подшипниках» – тоже каменных шарах, лежавших в специальных лотках. Пожалуй, дверь можно попытаться открыть, подумал я. Придя к такому выводу, я облокотился руками и налег на створки.

Дверь даже не шелохнулась. Похоже, что с таким же успехом я мог пытаться сдвинуть с места Эмпайр Стейт биддинг. Я утроил свои усилия, толкая дверь, пока не почувствовал, что «подшипники» пришли в медленное движение. Мне пришлось достаточно долго заниматься этой работой. Больше всего я опасался, что мое продолжительное отсутствие в поле зрения смотрителей храма заставит их отправиться на поиски пропавшего иностранца. Но, то ли их разморило, то ли они действительно поверили в мою законопослушность, я пока оставался наедине с дверью, которая постепенно приоткрывалась.

Наконец, створки входа раскрылись настолько, что я смог проскользнуть внутрь склепа. В нем царил прохладный мрак, вызывавший непроизвольную резь в глазах после долгого пребывания на ярком солнце. Чтобы привыкнуть к темноте я несколько раз проделал операцию с зажмуриванием глаз и, сначала резким, а затем все более постепенным их открытием.

Я достал из кармана благоразумно припасенный маленький фонарик и включил его. Луч света выхватил из темноты стены грота, на которых были нарисованы крупные кресты, аналогичные тем, которые я уже видел в храме. Затем я направил фонарь вглубь помещения, все больше убеждаясь в том, что я нахожусь в туннеле, ведущем куда-то вперед.

Свет фонаря становился все бледнее и бледнее, по мере того как удалялся по туннелю. Его своды и стены были выложены каменными плитами, причем работа казалось выполненной с необычайной точностью и мастерством. Я двинулся вглубь туннеля, водя лучом фонаря по стенам, пока не наткнулся на то, что заставило меня остановиться и замереть в изумлении.

– О, Господи, – вырвалось у меня и едва не подогнулись колени, когда я понял, что предстало перед моим взором.

На левой стене туннеля была выполнена целая серия крупных рисунков, изображавших процессию из полутора десятков человек. Напоминавшие своим видом священников они несли что-то на длинных шестах. Еще не веря своим глазам, я шагнул вперед, чтобы поближе рассмотреть рисунки.

Мне показалось, что почва уходит из под моих ног, как если бы началось землетрясение силой в девять баллов по шкале Рихтера. Процессия торжественно транспортировала небольшой ящик, похожий на Ковчег Завета. Рисунки были сделаны очень подробно, вплоть до малейших деталей. Приблизив фонарь почти вплотную к стене, я увидел существ, склонявших свои миниатюрные крылья над поверхностью сундука на шестах!

Духи бури!

То, что жрецы несли на шестах могло быть только Ковчегом Завета! Ничем иным!

Я почувствовал немое ликование, схожее с тем религиозным экстазом, который охватывал наших славных предков при виде Ковчега – знака и печати присутствия Господа на земле. С той лишь разницей, что моему взору предстали рисунки священной библейской реликвии, а не сама она.

Я пошел дальше. Коридор продолжался вниз под уклон и я ускорил шаги, не забывая уделять внимание стенам туннеля.

Рисунков больше не было.

Чем дальше я шел, тем более тяжелым и спертым становился воздух, тем труднее было дышать. Коридор свернул направо и скоро я уткнулся в тупик. Несколько разочарованный я повернул назад, намереваясь проделать обратный путь к двери.

Через несколько минут, я, ощущая некоторую тяжесть в ногах из-за нехватки воздуха, добрался до того места, откуда начал свой путь.

Вначале я подумал, что ошибся или являюсь жертвой галлюцинаций. Что я просто не дошел еще до полураскрытых створок входной двери. Но этого просто не могло быть, потому что когда я шел обратно, то еще раз восхищенным взором отметил проплывавшую мимо меня процессию, изображенную на стене.

Я, безусловно, находился возле того отверстия, через которое проник в склеп несколько минут назад.

Только сейчас дверь была плотно прикрыта!

У меня на затылке зашевелились волосы Говорят, что морская игуана может остановить свое сердце на несколько минут безо всякого ущерба для мозговой деятельности. Когда я, потрясенный, застыл возле закрытой двери, то сердце, казалось, остановилось в моей груди, а мозг отказывался объяснять причины происходящего на протяжении гораздо большего времени.

Меня похоронили заживо в этом туннеле! Вознаградив за чрезмерное любопытство грядущими муками удушья

Я стал бить кулаками по двери и кричать в слабой надежде, что меня услышат охранники и придут на помощь. Капкан захлопнулся.

Это была ловушка!

3

Я осветил туннель фонарем, и дрожь пробежала у меня по спине. Луч света выхватил из темноты то, что я совершенно не заметил вначале. Я искал рисунки на стенах, мало обращая внимания на песчаную поверхность пола туннеля. Удивительно, как я умудрился не наткнуться на человеческий скелет, покрытый грудой истлевших лохмотьев. Он лежал у противоположной стены, рядом с рисунками, изображавшими процессию.

Я представил себе, как этот несчастный, очевидно как и я, пойманный в западню, сидел в этом туннеле, глядя на стенную роспись, которая при других обстоятельствах была бы ему милее всех полотен Рембрандта или Микеланджело. Сидел и смотрел, пока последняя искорка жизни не угасла в его ослабевшем от голода и жажды теле.

Неужели я должен закончить свой жизненный путь в столь молодом возрасте, будучи наглухо замурованным в пещере на острове? Любуясь одному мне доступными священными изображениями Ковчега Завета?

Прежде всего я решил успокоиться и попытаться взять себя в руки. Умирать нужно только в крайнем случае. Ситуацию, в которой я оказался, можно было рассматривать как угрожающую, но не крайнюю. Особенно, если не терять мужества и искать выход.

Но где? В каком направлении?

Фогель! Как я мог забыть о Фогеле?! Наверняка он побывал в этом подземелье, из которого вырвался совершенно изможденным и утверждавшим, что находился в каком-то плену Или Фогеля выпустили из туннеля, вход в который был обозначен крестом. Или…

Или же он сам нашел выход.

Несколько приободренный этим обстоятельством я решил вновь исследовать рукав подземелья. Более всего я опасался за фонарь, батарейки которого не были рассчитаны на столь долгую работу и уже начинали ощутимо слабеть. Мне нужно было не мешкать, чтобы не оказаться в кромешной темноте. Помимо фонарика у меня случайно оказался с собой швейцарский нож с несколькими лезвиями. Больше ничего – ни мотка веревки, ни кусочка шоколада. А бутылку с водой я предусмотрительно оставил возле самого входа в туннель, когда пытался открыть двери.

Я снова осторожно двинулся вперед по рукаву туннеля

Медленно. Шаг за шагом. По правой стороне подземелья.

Держа фонарь в одной руке, а другой ощупывая каждый дюйм поверхности. Через четверть часа я достиг тупика, убедившись в том, что исследованная мною стена была гладкой как морской риф, тщательно отполированный волнами.

Затем я внимательно осмотрел тупик подземелья. Безрезультатно. Никакой шероховатости. Ни малейшего намека на полую поверхность или незаметное углубление, где мог находиться рычаг или скоба, приводящие в действие каменные блоки.

Новый приступ отчаяния нахлынул на меня. Я не знал сколько времени уже провел здесь. Луч фонарика еще больше побледнел, батарейка работала из последних сил и темнота – зловещая темнота подступала все ближе и ближе.

Воздух становился все более тяжелым. Мои мышцы дрожали от напряжения, а дыхание становилось все более затрудненным. Появилась заметная одышка. В подземелье стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь моими шагами и прерывистым дыханием.

Чтобы не дать фонарю погаснуть, я выключил его на несколько минут. Обступивший меня со всех сторон мрак действовал настолько угнетающе, что спустя всего лишь пару минут я включил его снова. Лучик стал чуть ярче, но я понимал, что надолго его не хватит. Дрожащей рукой, я принялся обшаривать вторую стену – левый коридор туннеля. Медленно. Шаг за шагом.

Так утопающий вертит вокруг себя головой в надежде увидеть спасательный круг посреди бескрайней морской глади, где нет ни малейшего шанса на выживание.

Почему-то я отчетливо вспоминал одну вечеринку в нашем старом доме в Филадельфии. Когда родители, пригласив с десяток своих друзей, решили поразить их воображение стихами в исполнении шестилетнего карапуза, коим я был в то время. Но вместо детского стихотворения-страшилки, я прочел абсолютно серьезное восьмистишие Суинберна, ввергнув в изумление всех присутствующих столь комичной ситуацией: сопливый мальчишка с важным видом декламировал «взрослые» стихи великого поэта:

Устав от вечных упований,

Устав от радостных пиров,

Не зная страха и желаний,

Благословляем мы богов

За то, что сердце в человеке

Не будет вечно трепетать,

За то, что все вольются реки

Когда-нибудь в морскую гладь.

Я почувствовал, как криво улыбнулся, продолжая продвигаться вдоль стены. Пот градом катил с меня, но я не замечал этого.

– Не зная страха, – хрипло сказал я вслух и удивился, каким чужим показался мне собственный голос. Почувствовав, что я приближаюсь к лежавшему на полу подземелья скелету, я инстинктивно обогнул его, миновав таким образом и рисунки на стене. Чтобы занять свой мозг бодрыми, а не паническими мыслями, я принялся вбивать себе в голову слова из Ветхого Завета:

– «… а надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут и не устанут, пойдут и не утомятся», – бормотал я, продолжая методично шарить рукой по стене.

Но мои лихорадочные поиски снова были безрезультатными. Я обреченно уткнулся в дверь, через которую пробрался в подземелье.

Выхода не было!

Я начинал чувствовать приступы удушья. Сердце громко стучало в груди, словно предупреждая о близком финале. Я сполз на пол и выключил фонарь. Его работы могло хватить еще на несколько минут.

Как ни странно, темнота в этот раз подействовала на меня успокаивающе. Я был готов поклясться, что не обнаружил ни малейшего намека на секретный тайник, помогающий выскользнуть отсюда.

А если его и не было?

«Но ведь Фогель как-то выбрался из подземелья», – в отчаянии пронеслась мысль. Что, что я упустил? Не осталось ведь ни одного квадратного дюйма, который я не нащупал на обоих стенах исцарапанными подушечками своих пальцев. Неисследованными остались лишь потолок и пол. Однако, тайник не мог находиться так высоко. Ведь в этом случае, обессиленный Фогель не смог бы даже дотянуться до него – я сам не доставал до перекрытий около двух футов.

Так. Остался пол. Но я несколько раз пересек его вдоль и поперек, когда обшаривал стены туннеля. Почти исключена была вероятность того, что тайная кнопка или скоба могла оказаться замаскированной в полу.

Нет. На нее легко можно было бы наступить ногой. Или случайно задеть во время поисков – а такая легкость в обнаружении вряд ли входила в планы строителей туннеля, где в свое время надежно был спрятан Ковчег Завета. В идеальном, чистом и сухом месте, которое служило временным пристанищем для драгоценного сундука. Тайником, где спрятали Ковчег после бегства членов еврейской общины с острова Элефантин.

Выход… Где находится выход…?

Жаркий пот застилал мне глаза, и я трясся, словно от желтой лихорадки. Внезапно у меня в голове промелькнула сумасшедшая мысль. Сил, чтобы подняться, у меня не оставалось. И я побрел на четвереньках к тому месту, где находился скелет. Преодолевая страх и отвращение, я, включив фонарик, отодвинул его в сторону. Он был покрыт какой-то липкой грязью, но удивиться я не успел, потому что меня сразу вырвало. Царапая ногтями по стене я поднялся во весь рост.

– …а надеющиеся… на Господа… обновятся в силе… поднимут крылья как орлы…, – стонал я, обшаривая руками рисунки.

Мне казалось, что я занимался этим целую вечность. Фонарик выпал у меня из кармана, потух и валялся у ног, а я все водил и водил руками по рисункам.

Нагнувшись, я поднял фонарь и включил едва заметный свет, почти вплотную приблизив его к тому месту, которое вызвало у меня робкую надежду. Мне показалось, что та часть выдавленного на поверхности стены рисунка, которая обозначала Ковчег, не составляет единого целого со всей стеной. Я вытащил нож, открыл лезвие и вогнал его в миниатюрную щель, между Ковчегом и остальной каменной гладью стены.

– … пойдут и не утомятся…- радостно выдохнул я, отчаянно пытаясь выковырять кусок стены, на которой был изображен Ковчег с восседающими на нем херувимами.

Я изранил и порезал себе руки, но мне удалось расшатать, а затем и вытащить этот фрагмент рисунка. С грохотом, камень рухнул на пол, зацепив мою ногу. Но я не слышал шума и не чувствовал боли. Запустив руку в образовавшуюся нишу, я нащупал что-то вроде металлического рычага и повернул его.

С глухим скрежетом пришли в действие таинственные механизмы, находившиеся, очевидно, в самой стене. В пещеру ворвался свежий воздух и дневной свет, показавшийся столь непривычным и неожиданным, что я испуганно зажмурился. Я боялся открыть глаза и обнаружить, что сплю наяву.

Часть пола, казалось, провалилась вниз. Сноп дневного света струился снизу. В нем плавали мириады пылинок, поднятых в воздух сотрясением открывшегося выхода на свободу. Вниз под стену тупика уходили грубо вытесанные ступени шахты.

Я спустился по ним, затем поднялся вверх и вышел на свет. Туннель вывел на противоположный склон острова, прямо позади храма Исиды.

Я казался себе совершенно вымотанным. Эмоционально. Физически. Духовно. Опустившись на землю, я вбирал полные легкие чистого, свежего воздуха и молча смотрел на зеленые воды Нила.

Я сидел на камнях и ждал, пока шоковое состояние и боли в сердце и в руках постепенно не отпустили меня, а прерывистый пульс восстановился и тяжелый стук в ушах утих. Я ждал, когда клетки моего мозга получат достаточное количество кислорода, чтобы вернуть мне рассудок.

Нужно было убираться с этого острова Я поднялся и начал обходить храм богини Исиды, чтобы попасть на пристань, где меня должна была ожидать лодка.

Солнце уже опускалось за горизонт, но дневная жара все еще висела в воздухе. Несмотря на это охранник, стоявший возле входа в храм поежился, не веря своим глазам. Он совершенно остолбенел, как если бы увидел посланника из ада. Что ж, я действительно едва избежал той неприятной участи, которая постигла несчастного, чьи останки лежали возле стены с рисунками.

Что и говорить, вид у меня был ужасный", перепачканные брюки, покрытое грязью лицо и взъерошенные волосы. Наверное, я был похож на Эдмона Дантеса, узника ужасной тюрьмы, копавшего подземный туннель.

С решительным видом охранник направился ко мне.

– Вы упали и ударились? – участливо спросил он

Я обратил внимание на свои руки – они были в ссадинах и крови.

– Кто-то запер меня в туннеле, – сообщил я, делая шаг назад, чтобы дать охраннику полюбоваться живописной картиной, которую я, несомненно, представлял собой

– В туннеле? – подозрительно переспросил охранник – Что вы имеет ввиду?

– Тайное подземелье, отмеченное крестом, – проронил я сквозь сжатые зубы.

Египтянин подумал, что я, видимо, тронулся умом

– Здесь нет никаких туннелей, – удивленно произнес он. – И не было никогда.

Затем охранник сообщил, что в течение сегодняшнего дня практически не было туристов. Поэтому он обратил внимание на меня, бродившего долгое время между статуй. Кроме того, он запомнил и мужчину, приехавшего на остров через пять минут после того, как к Элефантину причалила наша «Клеопатра». Судя по описаниям охранника, этот человек был очень похож на незнакомца из бара в нью-йоркском аэропорту, делавшего вид, что он увлеченно читает газету. Египтянин поведал мне, что странный посетитель пробыл на острове не более четверти часа, после чего торопливо вернулся на лодку и уехал.

Глава одиннадцатая. «ИНДИЯ», ЗЕМЛЯ ПРЕСВИТЕРА ИОАННА

1

Абу не на шутку переполошился, заметив мое долгое отсутствие. Еще больше он обомлел, увидев как я в высшей степени элегантно выгляжу. Когда мы вернулись на борт «Рамсеса», он сбегал к себе домой и принес мне бутылку горькой египетской настойки, основанной на экзотических травах. Я почувствовал, как силы быстро возвращаются ко мне, и заметно повеселел.

Перед тем как отправиться в обратный путь в Каир, я тепло попрощался с моим юным египетским проводником

– Господин был доволен? – спросил он, смущенно улыбаясь.

– Конечно, – заверил я его

– Господин будет помнить меня?

– Да. Ты мне очень помог

– Жаль, что я не показал вам храм в Луксоре и Долину царей. Там лежит Тутанхамон, – добавил Абу.

Я усмехнулся при мысли о том, что мог составить компанию египетскому фараону Разница заключалась бы только в том› что обнаруженный в Долине царей склеп короля Тута был доступен для посетителей, а секретный туннель на острове Филе, который едва не превратился в мой мавзолей, вовсе не предполагал массового паломничества туристов.

Я извлек из бумажника двадцатидолларовую купюру и протянул ее моему гиду. Глаза Абу радостно сверкнули при виде денег. Но затем огонек в них мигом погас и он с достоинством произнес:

– Спасибо за бакшиш! Я искренне старался вам помочь, – с этими словами он порывисто прижал обе руки к левой груди.

– Я знаю, Абу. Будь счастлив, – я потрепал его по непокорной шевелюре и взбежал по трапу «Рамсеса»

– Да хранит господина Аллах! – крикнул Абу.

Он так и простоял на берегу, махая мне рукой, пока «Рамсес», тяжело пыхтя, разворачивался, чтобы взять курс на Каир. Когда мы уже отплыли от берега, его фигурка превратилась в маленькое расплывчатое пятнышко.

Затем и оно исчезло на горизонте.

В течение обратного путешествия в столицу вечного Египта было достаточно времени для того, чтобы поразмыслить на тему, которая и так не оставляла меня в покое ни на минуту.

Куда переехал после пребывания на островах Элефантин и Филе священный Ковчег Завета?

В какую часть света, подразумевавшуюся как «Индия», он мог отправиться^7

Из-за путаницы в старых картах и хрониках, насколько я понимал, могли возникать некоторые, но весьма существенные искажения. Несколько Африк, несколько Монголии, несколько Индий…

И так далее. Список на этом отнюдь не заканчивается. Я вспомнил, что однажды Джон Леклер похвастался передо мной готовящимся к изданию фундаментальным атласом средневековых географических карт. Атлас был большого формата, содержал высокого качества цветные фотографии и превосходные комментарии к ним.

Леклер говорил тогда, что большинство из собранных в атласе древних карт являются просто уникальными и хранятся в различных архивах, пылятся на полках библиотек или же в специальных отделах музеев Европы и Азии.

Когда я рассматривал увеличенные фрагменты некоторых карт, с выцветшими или стершимися кое-где надписями, то чувствовал безграничное восхищение перед теми людьми, которым выпала нелегкая судьба исследователей и составителей древних хроник.

Именно хроник Ведь первые географические описания не обязательно являлись научными отчетами или же картами в современном смысле слова Это были всего лишь краткие списки стран, народов и континентов

Тексты разбивались на главы – Европа, Азия и Африка В главе «Европа» перечислялись европейские страны и населявшие их народы, в главе «Азия» – азиатские, в главе «Африка» – соответственно африканские.

Следующим шагом в науке, объяснял Леклер, стало уже изображение карты. В виде круга, разбитого на три сектора – Европа, Азия, Африка. Внутри каждого сектора записывались соответствующие страны и народы. С развитием эпохи мореплавания – а первые мореплаватели были вынуждены держаться, в основном, возле исследуемых ими берегов – появляются более детальные описания и карты с грубым изображением очертаний стран. Из-за отсутствия компаса и других навигационных инструментов, путешественники не могли дать точную оценку размерам морей и океанов. Они изображали моря как длинные реки.

Наконец, с изобретением компаса и началом эпохи великих географических открытий, страны и моря постепенно стали приобретать более точные очертания. Географические описания стали более полными, достоверными и подробными.

Пытаясь разгадать загадку, что же на самом деле подразумевалось под «Индией», мне нужно было учесть тот факт, что наряду с процессом накопления знаний, происходило и накопление ошибок. А также приукрашивание географических описаний.

Отважный путешественник, исследовавший неизвестную и малодоступную прежде землю в Азии, например, мог описать ее красочно и увлекательно, как «далекую страну в Азии» – то есть как «Индию в Азии».

Спустя некоторое время его дневник, испещренный краткими путевыми заметками, попадал к кабинетному ученому, работавшему, скажем, в Мадриде Однако наш ученый уже жил в позднее средневековье, когда название «Индия» уже закрепилось за ее современным местоположением. А прежний смысл слова «Индия» как «далекая страна» уже был основательно подзабыт.

И наш кабинетный ученый, как и всякий трезвомыслящий человек, искренне полагал, что пред его глазами одно из первых древних описаний путешествия в Индию в ее современном понимании. Чтобы сделать повествование своего предшественника более полным, он дополнял его новыми сведениями, действительно достоверными.

Стремясь повысить интерес к получившемуся таким образом, новому рассказу, ученый муж добавлял несколько живых подробностей: о кентаврах, людоедах, гигантских обезьянах ростом с многоэтажный дом. Причем для пущей убедительности можно было искренне признаться, что он сам едва не погиб в пасти саблезубого тигра.

Жюль Верн! Знаменитый французский писатель, почти всю свою творческую жизнь посвятивший созданию многотомной серии романов «Необыкновенные путешествия», сам никогда не выезжал в дальние страны, не опускался под воду на «Наутилусе», не сражался с чудовищными животными, не путешествовал вокруг Луны.

Воображение переносило его на другие континенты. Он видел события так отчетливо, что, описывая их на бумаге, создавал у читателя впечатление реального присутствия.

Во время напряженной работы над книгой, Жюль Верн использовал огромное количество источников: записки исследователей и искателей приключений, официальные отчеты и дневники участников экспедиций…

Свою «Историю…» Жюль Верн писал в шестидесятых-семидесятых годах прошлого века. Прошло всего лишь сто лет, а как далеко продвинулась вперед наука! Даже лучшие труды самых известных ученых того времени значительно устарели и сохранили, главным образом, лишь библиографическое значение. Отдельные страницы «Истории…» могут показаться наивными в свете современных научных данных, а объяснение целого ряда исторических фактов – поверхностным и неубедительным. Множество ошибок закралось и в описание маршрутов путешествий и датировке событий. Эти погрешности были перенесены из тех источников, которыми пользовался тот или иной автор, в том числе с итальянских, немецких и португальских переводов старинных текстов.

Я представил себе честолюбивого европейского ученого, который в тиши кабинета создает нечто подобное жюльверновскому роману, опираясь при этом на реальные путешествия своего предшественника, жившего лет триста-четыреста назад! Его книга становится бестселлером и живо расхватывается благодарными читателями.

Проходит некоторое время. Источники, лежавшие в основе труда мудреца, забываются, исчезают с лица земли. Как исчезла литература этрусков и кхмеров Камбоджи. И, таким образом, свою самостоятельную жизнь начинает повествование мадридского академика, в свою очередь становясь источником, спустя сотни лет, уже для нас, живущих на исходе второго тысячелетия.

Первым человеком, который ввел в западноевропейский оборот само слово «Индия» – то есть «далекая страна» – был Марко Поло.

2

Итальянский путешественник тринадцатого века, родом из Венеции, он совершил поездку длиной в четверть столетия по самым отдаленным уголкам планеты. Когда после столь продолжительного отсутствия, Марко Поло вернулся домой, почти забывший родную речь, с бронзовой кожей, опаленной под знойными лучами солнца, – то его не узнали даже ближайшие родственники.

Дом оказался занят многочисленными представителями семейства Поло, которые встретили незнакомца с явным недоверием, долго не соглашались пустить его на порог.

Охотно рассказывая о своих приключениях на Востоке, он особенно часто упоминал о богатствах великого хана Хубилая, который управлял миллионами подданных. Соотечественники скептически отнеслись к его рассказам, прозвали Марко Поло «господин Миллион»,

Да и как можно было относиться к его рассказам о «хвостатых людях», живущих в горах, и людях с песьими головами.

– Я видел огромное количество драгоценных камней, – с жаром уверял Марко рассевшихся вокруг него сограждан, слушающих о невероятных похождениях и приключениях при уютно потрескивающих дровах в камине промозглым осенним вечером. – Самый красивый на свете рубин – длиной в человеческую руку. Красный, как огонь, дорогой настолько, что его не купить ни за какие деньги. Великий хан, скажу вам по правде, присылал к этому царю своих гонцов с предложением выкупить рубин, предлагал взамен один из самых больших своих городов. Но царь не соглашался: рубин – вещь семейная, дедовская, ни за какую цену уступить фамильную реликвию нельзя.

Когда между Венецией и Генуей разгорелась междоусобная война, Марко Поло поручили командовать кораблем. Попав в плен, знаменитый путешественник получил довольно сносные условия заключения. Знатные генуэзцы охотно принимали пленника в своих домах, но, в конце концов, ему надоело рассказывать. Чтобы дать возможность всем желающим ознакомиться с его приключениями, он в тюрьме продиктовал свой рассказ пизанцу Джону Баптисту Рамусио.

Спустя год Марко Поло отпустили на свободу. Он благополучно вернулся в Венецию и женился. После чего его следы затерялись.

Биографы затрудняются даже в определении точной даты смерти, имея на руках лишь духовное завещание Марко.

Считается, что записки венецианца оказали исключительное влияние на развитие географических знаний. До середины восемнадцатого века его трудом, распространявшимся под названием «Книга чудес мира», пользовались для установления торговых путей в Индию, Китай и Центральную Азию. Но еще большую роль книге Марко Поло суждено было сыграть в истории открытия Нового Света, так как его удивительные рассказы о чудесных странах Востока, изобилующих невероятными сокровищами, побудили европейцев предпринять поиски морских путей в Индию и к берегам Китая.

В истории с Марко Поло, меня, впрочем, смущали некоторые странные и труднообъяснимые факты.

Первый факт. Человек, который первым ввел в обращение термин «Индия», не оставил после себя ни одного достоверного портрета, даже в карандашном наброске.

Факт второй. Могила Марко Поло якобы находится в церкви Св. Лоренцо в Венеции. Однако, до наших дней она не сохранилась. Можно только предположить, что ее уничтожили при реконструкции церкви в конце шестнадцатого века. И я не мог выдвинуть ни одного убедительного объяснения, почему венецианцы столь грубым образом обошлись с местом последнего приюта своего знаменитого соотечественника.

Третье. Марко Поло происходил из очень знатного рода, следы которого почему-то полностью исчезли в начале пятнадцатого столетия.

Далее. Первое печатное издание его книги появилось не в Италии, а в Германии. Не на итальянском, а на немецком языке. Даже сегодня неизвестен тот язык, на котором Марко Поло написал свою книгу. Одни доказывали, что на латинском, другие уверяли, что на французском, третьи предполагали венецианский диалект. Оригинал книги не сохранился!

Далее. В книге, написанной Рамусио, сам путешественник упоминается только в третьем лице. Рамусио был опытным литератором, и я не сомневался в том, что оригинальный текст Марко мог оказаться сильно измененным под пером профессионального романиста.

Шестое. Как с доверием можно относиться к описаниям Марко Поло, если он, рассказывая о Китае, ни разу не упомянул ни Великой Китайской стены, ни знаменитого чая, ни иероглифического письма. При том, что он семнадцать лет прожил в Поднебесной империи! Кстати, страницы его путевых заметок странно напоминают целые фрагменты из книги мусульманского автора Рашида Дина. Скептики горячо уверяли, что путешественник, оставивший потомкам описание множества мельчайших деталей китайской жизни, но «забывший» упомянуть об исключительно важных ее основах, вовсе не был в Китае. Просто он добрался до Константинополя, где и просидел все время в библиотеке, почерпнув свои сведения о далекой стране из арабских и персидских источников.

Наконец, седьмое. Средневековые путешественники, и Марко Поло в их числе, часто упоминали о государствах, как об островах. В те времена так называли все далекие и неизвестные земли, для достижения которых требовалось длительное морское путешествие. Термин «остров» в том смысле, в котором мы его сегодня употребляем, появился значительно позднее.

Вернемся к «Индии».

Христофор Колумб с книгой Марко Поло в руках искавший новый западный путь в Индию, сам не подозревая того, открыл новый континент, получивший позднее название «Америка».

Но вначале он был окрещен «Индией»!

Европейские путешественники, также трепетно относившиеся к книге своего знаменитого путешественника, давали посещаемым ими землям названия из маркополовского сочинения.

Остров Ява, например, так описан у Марко:

«Там восемь королевств и восемь королей, носящих короны. Все жители - идолопоклонники, и в каждом королевстве свой собственный язык. На острове огромное изобилие сокровищ, дорогие пряности, ароматические масла…» Ничего более точного и характерного Поло не сообщает – ни о вулканах, ни о названиях городов.

Ничего!

Мы не можем быть уверены, что открытый португальскими мореплавателями шестнадцатого века остров Ява является именно тем, о котором говорил Марко. Важным было только то, чтобы туземцы – то есть местные жители вновь открытых земель – не оказались против новых названий. Но что могло понимать первобытное население заброшенных диких островов, благоговейно почитавшее белых богов с крестами и молитвенниками (вариант: книгами Марко) в руках?

Насколько серьезно мне следовало относиться к тому фрагменту рукописи Марко Поло, в котором утверждался исключительно важный факт, способный повлиять на направление моих поисков:

«Абиссиния - это большая страна, и называется она серединной, или же второй Индией. Правителем страны является христианин».

Даже помня о том, что средневековое понимание «Африки» в некоторых хрониках существенно отличалось от современного, я не мог не принимать во внимание тот факт, что Абиссиния, родина царицы Савской и Менелика, иногда обозначалась на картах как Великая Индия Эфиопии. А на атласе середины шестнадцатого века, Эфиопия была отмечена как местопребывание пресвитера Иоанна!

3

Легенда о царстве повелителя западных государей – пресвитере Иоанне – представляла собой романтический рассказ о том, что в далеких краях находилось огромное и могущественное христианское государство, управлявшееся сильным и мудрым монархом.

Многие средневековые предания о царстве Иоанна подчеркивали его фантастическое богатство и неоспоримое политическое превосходство перед западными государями. В итальянской новелле тринадцатого века рассказывается о подарке пресвитера императору Фридриху. Иоанн подарил ему драгоценный камень, стоивший больше, чем вся империя Фридриха, и предложил придворную должность в своей стране. Из рассказа можно было сделать вывод о том, что император Фридрих не только не оскорбился этим предложением, а наоборот – был очень доволен.

Имя легендарного царя было совершенно неизвестно вплоть до начала двенадцатого столетия – века, в котором крестоносцы оккупировали священный город Иерусалим. Захватчики управляли им в течение восьмидесяти лет, пока не были изгнаны сарацинами. Историки единогласны в том, что именно в тысяча сто сорок пятом году впервые упоминается о «христианине, живущем где-то на востоке, обладающем огромными армиями и несметными богатствами», готовым якобы предоставить свои войска для защиты Иерусалима.

Двадцать лет спустя начинает циркулировать письмо, приписываемое авторству самого Иоанна, адресованное «различным христианским царям, особенно императору Константинополя Мануилу». Сегодня считается, что оно было написано на арабском языке. Однако перевод не сохранился, исследователи располагают лишь латинским переводом.

Письмо начиналось так:

«Пресвитер Иоанн, всемогуществом Божьим и властью Господина нашего Иисуса Христа Царь царей, Повелитель повелителей, желает другу своему Мануилу, князю Константинопольскому, здравствовать и благоденствовать».

Сам тон этого послания вызывал удивление своими покровительственными и снисходительными нотками. Еще большее изумление возникло у меня, когда я обнаружил, что… на католическом Западе письмо было воспринято, как нечто само собой разумеющееся и не повлекло никакой критики в адрес «Царя царей».

В письме Иоанн заявлял, что богатством и мощью он превосходит всех царей света. Под его властью находятся три Индии и гробница святого Фомы, а царство простирается через пустыню Вавилона до Вавилонской башни. Оно состоит из семидесяти двух провинций", каждая из которых управляется царем. Пресвитеру Иоанну подчиняются амазонки и брамины. Чтобы пересечь его территорию в одном направлении требуется четыре месяца…

В царстве, по уверению Иоанна, много удивительного: течет одна из рек рая; здесь реки приносят золото и драгоценные камни; здесь собирают перец… Тут же находится таинственное песчаное море, в которое впадает каменистая река, а за ним обитают десять еврейских племен, которые, хотя и имеют собственных царей, тем не менее подчинены могущественному христианскому правителю.

Любопытно, что в одной ранней латинской рукописи «Письма пресвитера Иоанна», написанной, вероятно, в Англии, сообщается, что при дворе пресвитера имеются люди изо всех стран мира. Среди личных слуг царя были англичане, прислуживавшие ему за столом. Среди его телохранителей – не менее одиннадцати тысяч посланников туманного Альбиона; а каждый новоприбывающий во дворец англичанин, будь то клирик или рыцарь, принимается в рыцарский орден.

Папы и христианские короли в течение всего двенадцатого века тщетно пытались установить союз с монголами или пресвитером Иоанном.

Двенадцатью годами позже знаменитого послания, приписываемого непосредственно властителю таинственного далекого государства, появляется еще один любопытный документ. А именно – письмо папы Александра Третьего к «великому царю индийцев, священнейшему из священнослужителей».

Среди географических карт, которые показывал мне Джон Леклер, год изготовления уверенно прочитывался лишь в шести случаях из сорока девяти. Это были наиболее поздние карты. На остальных – год или вообще не проставлялся, или же его трудно было разобрать из-за очень мелких и полуистертых непонятных надписей.

На знаменитой карте Фра Мауро превосходно читалась дата: тысяча четыреста пятьдесят девятый год. На ней были обозначены известные к тому времени страны.

Среди них – большой город внутри страны, носящей сегодня название «Эфиопия» с надписью: «Резиденция пресвитера Иоанна»!

Я взял чистый лист белой бумаги и в колонку выстроил: 1145 год - первое упоминание о пресвитере Иоанне в хрониках.

1167 год – появление письма, якобы написанного самим пресвитером. 1177 год – письмо папы Александра III

XIII столетие – книга Марко Поло, где он упоминает об Абиссинии-Эфиопии – как о «второй или середин ной Индии».

XIV столетие – свидетельство флорентийского путешественника Симона Сиголи о «престо Джованни, управляющем Индией, которая граничит с Египтом. Джованни – хозяин Нила»

1352 год – задолго до поездки Альвареша францисканский исследователь Джованни Маричполли замечает в своей книге: «В Эфиопии живут негры и называется она землей пресвитера Джонни». XVI век – посылка португальцами первого официального посольства в Эфиопию. Делясь впечатлениями о шестилетнем пребывании в стране у Красного моря, один из участников миссии, Франциско Альвареш дает своим воспоминаниям красноречивый заголовок: «Правдивая информация о странах пресвитера Иоанна индийского». При этом, Франциско упорно именует императора Эфиопии «пресвитером».

Можно ли было на основании вышеизложенных фактов сделать вывод о том, что именно Эфиопия стала той страной, куда переправили Ковчег Завета? Был ли пресвитер Иоанн тем самым христианским правителем «Индии», который владел Ковчегом? Не этим ли объясняется то благоговение, с которым отзывались о нем европейские государи, признавая его необыкновенную силу, могущество и превосходство?

«Увы, – с грустью подумал я, – вопросы. Одни только вопросы и предположения».

У меня было смутное чувство, будто что-то очень важное ускользнуло от моего внимания, просочившись сквозь пальцы. Я решил, что мне необходимо снова встретиться с директором Каирского национального музея.

Глава двенадцатая. ТАЙНА ХИРАМА

1

У хорошо знакомого мне входа в Каирский национальный музей я покрутил своим журналистским удостоверением перед носами двух полицейских-охранников.

– Я пишу сценарий о самых замечательных музеях мира, – нагло улыбаясь, солгал я. – Без рассказа о вашем хранилище древностей нам не обойтись. Мне нужно пройти к доктору эль-Салеху.

– Вам назначено? – лениво спросил один из полицейских с лицом, изрытым оспой. Мой монолог не произвел на стража закона ни малейшего впечатления.

– А как же, – солгал я во второй раз, надеясь, что он не станет перепроверять.

Охранник повертел в руках мое журналистское удостоверение, исследовав его вдоль и поперек. Наконец, он протянул его обратно с видимым сожалением, что удостоверение не оказалось просроченным или фальшивым.

– Проходите, – отрывисто бросил он, сделав разрешающий жест.

Я быстро взбежал по мраморным ступенькам лестницы, ведущей на второй этаж. Без труда отыскав дверь кабинета директора в пустой на тот момент приемной, я коротко постучал. Не дожидаясь разрешения я распахнул дверь и вошел.

Доктор Хасан сидел за своим столом и что-то писал. Вернее, он занимался этим несколько мгновений назад, ибо, увидев меня он вначале застыл, как Будда. Затем Хасан бросил шариковую ручку на стол с такой силой, что, перекатившись, она упала на пол.

– Маклин, – мрачно произнес Хасан глядя на меня, как если бы перед ним явился главный персонаж фильма о вампирах, – вы гоняетесь за мной, как зоолог за бабочкой.

– Не сомневался, что вы обрадуетесь моему повторному визиту, – бодро сказал я. – У меня к вам несколько вопросов.

Директор музея искоса посмотрел на меня сквозь чуть приспущенные на нос очки.

– А вы уверены, что у меня есть на них ответы?

– Мы поищем их вместе, – нежно проворковал я, глядя на него влюбленными глазами.

– Я очень занят. У меня нет никакого желания тратить время на разговоры.

– У вас появится гораздо больше свободного времени, если вы потеряете работу, – миролюбиво сообщил я. – Наша телекомпания просто будет показывать негативные репортажи о работе вашего музея до тех пор, пока не иссякнет терпение у министра культуры Египта. Си-Эн-Эн смотрят во всем мире. Вы станете не только национальным, а мировым героем. – Я мечтательно поднял глаза в потолок.

– Спрашивайте, – устало бросил Хасан.

– Нет, это вы рассказывайте, – возразил я. – Тема, интересующая меня, не изменилась.

– Я помню, – кивнул он. – Ковчег Завета.

– Восхищен вашей памятью, доктор, – подтвердил я. – Только не забудьте во время исповеди упомянуть о странных крестах на острове Филе.

– Не сомневался, что и туда вы тоже доберетесь, – он почесал нос и хорошо выбритый подбородок. – Садитесь, Стив. Как говорит один мой знакомый русский: «В ногах правды нет».

Я не замедлил воспользоваться приглашением.

– Вы вторгаетесь в очень деликатную и сложную для иностранца сферу знаний, – сокрушенно причмокнул

губами Хасан. – У нас другой мир и другие понятия.

– Не смущайтесь, я очень способный, – пришлось обнадежить его.

– Любому чужеземцу, – начал доктор издалека, – трудно понять и объяснить почему у нас в Египте столь большой пантеон богов. Наши предки обожествляли все, что только попадалось им на пути: солнце, корову, Нил, луну, ветер, кошку, сокола, змею, крокодила и многих-многих других животных. Жрецы самых крупных религиозных школ Мемфиса и Фив давали разные и противоречащие друг другу объяснения происхождения человека и мира. Но незыблемым было одно: изначальный порядок, установленный при мироздании. Он назывался словом «Маат».

– Что оно означает в переводе? – поинтересовался я.

Доктор Хасан эль-Салех откашлялся.

– Порядок. Справедливость. Правильность всех жизненных устоев и нравственных принципов.

– Длинновато, – пошутил я.

– Зато исчерпывающе, – не понял иронии Хасан. – Древние египтяне построили на концепции Маат целую этическую систему, закрепленную в так называемых «поучениях». В них предки делились своим опытом с потомками, давая советы как не оказаться отвергнутым обществом и природой.

– Это был вечный гармонический покой?

– Который иногда нарушался периодами внутренних распрей и чужеземных вторжений. Тогда казалось, рушится мир, разрушается Маат и египтяне не знали, что поделать с отчаянием и сомнениями, пустившими свои побеги в их душах.

– Их так легко было поколебать в собственных убеждениях?

– Совсем нет, – ответил Хасан, барабаня пальцами по поверхности стола. – Древние египтяне считали, например, что поскольку Нил течет на север, то и все реки мира должны течь в том же направлении. Знаете, Маклин, когда во времена Нового царства начались завоевательные походы египтян, то до поры до времени на захваченных ими территориях течения реки не противоречили их представлениям. Эти реки впадали в Средиземное море и текли, действительно, на север. Но когда войска фараона достигли Евфрата, они убедились в том, что их предыдущие представления оказались ошибочными.

– Но они отказались признать факт ошибки, – попытался догадаться я.

Директор прервал свою барабанную дробь и в наступившей тишине бесстрастно произнес:

– Фараону отправили депешу, в которой сообщалось, что войско дошло до реки, которая в своем стремлении на север течет на юг.

– Невероятная консервативность мышления, – отметил я.

– Маат, – по-прежнему бесцветным голосом согласился доктор Хасан. – Слепое следование традициям. Вы, Маклин, конечно знаете, что такое «Книга мертвых»?

– Сборник магических заклинаний и ритуальных указаний о том, как вести себя в мире ином, после смерти. Его клали в усыпальницу при погребении.

– И писали обычно на папирусе, – добавил Хасан. – Но вряд ли даже такой неглупый и удачливый человек как вы, – у директора музея тон стал почти ехидным и очки его блеснули, – у которого бутерброд никогда не падает маслом вниз, знает о том, что целые части «Книги мертвых» приписывают богу Тоту. Он считался монопольным обладателем эзотерических знаний. Его почитали как самого могущественного колдуна, обладавшего совершенным знанием. Тота превозносили как автора большой книги о магии. Священники Гермополиса хранили книгу Тота как источник оккультных наук. Тот был изобретателем рисования, иероглифов и всех прочих наук – астрономии и медицины, архитектуры и арифметики. Наши предки верили, что правление бога Тота продолжалось тридцать два века.

– А кто управлял перед этим?

– Другой бог. Осирис. Который, как и Тот, тесно ассоциировался с Луной. Они были связаны друг с другом – Осирис и Тот. Оба – боги Луны и умерших, оба – судьи в небесном судебном зале, куда прибывали души умерших. Оба – вершители судеб. Таким был Маат. До тех пор, пока не пришли гиксосы – воинственный народ, оккупировавший Египет почти на двести лет.

– Пришельцы принесли вред Египту?

– Это был один из самых мрачных периодов нашей истории. Я, кстати, не знаю, Маклин, почему их называли «гиксосами» – то есть «царями-пастухами».

Я тоже не мог себе объяснить, почему пастухов, гонявших стада овец по пастбищам и сочным лугам, решили окрестить «царями». Поэтому переспросил:

– Скажите, Хасан, а династии «царей-рыболовов» или «царей-кузнецов» в Египте не было?

Он сделал вид, что не понял заключенной в вопросе иронии.

– Только «цари-пастухи». Гиксосы. Что означает по моему мнению, производное от совсем другого слова. Египетского «хикау-хосвет» – «принцы пустыни».

– Звучит гораздо убедительнее, – согласился я.

– «Принцы пустыни» были смешанной группой азиатских народов, пришедших преимущественно из Сирии и Палестины. Египтяне сопротивлялись оккупантам. Результатом были сожженные гиксосами города, разрушенные храмы и полное уничтожение столицы страны – Мемфиса.

– В средние века его руины служили каменоломней при строительстве Каира?

– Да Гиксосы не верили в Маат и, стремясь к власти, жестоко расправлялись со всеми, кто стоял у них на пути.

– Что произошло за двести лет оккупации Египта^9

– Мы научились цинизму. Египтяне стали лицемерами. Честность и справедливость при любых обстоятельствах оказались качествами, преданными забвению. В предшествующие века мы были настолько искренними, открытыми и общительными, что оказались не в состоянии защитить собственную страну. С течением времени вражда между местным населением и гиксосами притупилась. Захватчики оказались способны ассимилироваться, врасти в культуру Египта.

Уничтожив храмы египетских царей, они стали строить новые культовые сооружения. Они стали писать свои имена египетскими иероглифами и присваивать себе титулы фараонов Египта. Своих детей они называли египетскими именами. Отношения между египтянами и завоевателями настолько улучшились, что их можно было даже называть хорошими. Уже мы стали нарекать новорожденных гиксосскими именами. Как, например, «Апопи»…

– Как это переводится?

– Стив, в египетском папирусе, украденном у нас англичанами и хранящимся сегодня в Британском музее говорится о том, что «Апопи» – это «христианский папа»

– Не может быть, – пробормотал я и, спохватившись, попросил Хасана продолжать дальше.

– Гиксосы нанесли урон нашему Маат, но они не смогли уничтожить культ мертвых. Как вам наверняка известно, Маклин, умершего фараона и ближайших к нему вельмож снаряжали для путешествия в иной мир.

Затем во времена Среднего царства произошла «демократизация» культа мертвых. Любой человек после смерти становился Осирисом и мог рассчитывать на новую жизнь. Я не хочу, чтобы вы думали о мрачности заупокойного культа. Напротив, наше частое обращение к мыслям о смерти не имеет ничего общего с тем мрачным культом, который существовал в Мексике. Веселись сегодня, так как завтра ты умрешь. Радости земные более реальны, чем грядущие.

Доктор Хасан умолк, встал из-за стола и пересек комнату. Взявшись за ручку двери, он распахнул ее и повернувшись ко мне, сказал:

– Прошу вас следовать за мной, господин любопытный журналист.

2

Мы спустились по лестнице на первый этаж. Умело лавируя между посетителями, уже заполнившими музейные залы, мы последовали в комнату, где находились папирусы.

Подойдя к одному из почерневших от времени манускриптов, который висел на стене под защитным стеклом, эль-Салех недовольно буркнул:

– Черт, когда я научу их вовремя вытирать пыль со стекол…

Я достал из кармана свежий платок и с готовностью протянул его директору. Он взглянул на него так, будто я извлек живого скорпиона и, не прореагировал на мой жест доброй воли. Хасан поправил очки, сместив их с краешка носа поближе к переносице. Всмотревшись в иероглифы, он стал уверенно переводить:

– «Ты будешь переплывать на пароме, будешь поворачивать обратно, ты будешь плыть по водам потока, и твоя жизнь начнется снова.

Твоя Ба не отделится от твоего тела, и твоя Ба станет божественной вместе с благословенным умершим. " Совершенные Ба будут беседовать с тобой, и ты будешь равным среди них, получая то, что дается на земле.

Ты будешь иметь силу над водой, будешь вдыхать воздух и будешь пресыщаться желаниями твоего сердца. Тебе будут даны твои глаза, чтобы видеть, и твои уши, чтобы слышать. Твои уста говорят и твои ноги ходят Твои руки и твои плечи будут двигаться для тебя, твое тело будет плотным, твои мускулы будут расслаблены, и ты будешь ликовать всеми своими членами.

Ты осмотришь свое тело и найдешь его целым и здоровым, никакого зла не причинено тебе С тобой будет твое собственное сердце, у тебя будет твое прежнее сердце.

Ты направишься на небо, и ты проникнешь в подземный мир в любых обличьях, какие тебе понравятся.»

Закончив чтение, Хасан счел необходимым пояснить мне:

– «Ба» – это душа человека. Ее изображали в виде птицы с человеческой головой. Благодаря заклинаниям из книги мертвых, умерший египтянин мог в качестве Ба принимать любые формы.

– Вы большой знаток папирусов? – спросил я.

– Это моя единственная страсть, – с достоинством произнес директор. – Папирусы – древнейшие книги мира. Для меня – они увлекательнее любых романов Форсайта или Агаты Кристи.

– Забытые голоса свидетелей прошлого, – поддакнул я.

– Даже сегодня нет каталога множества египетских папирусов, рассеянных по всему земному шару, – вздохнул эль-Салех. – Какая с вашей точки зрения самая модная профессия?

– Зоолога?… – неуверенно предположил я.

– Прекратите шутить по любому поводу, – неожиданно вспылил Хасан. И тотчас успокоился, вспомнив, наверное, что согласно Маат, человек должен подавлять бурю в сердце и быть выдержанным, продолжил. – В древности завидовали даже не фараонам. Им было бессмысленно завидовать – все-таки живые боги. А из других занятий модно и престижно было стать писцом. Да, да… Писцом… Не солдатом или земледельцем, мясником или виноделом – они изнуряют себя день и ночь, получая в награду поврежденные спинные позвоночники, долги и уничтоженные грызунами урожаи. Только писцы имели благородную профессию, сопряженную с минимальным риском для комфорта и здоровья. Каким бы скромным не оказывалось происхождение писца, профессия приподнимала его над всеми остальными людьми. В случае удачного стечения обстоятельств он мог добиться богатства и могущества. И очень часто, Стив, дорога к власти пролегала через перо, а не через копье Писцы командовали армиями и даже высшие чиновники предпочитали, чтобы их изображали в обычной позе писца. Уважение египтян к письменности бы то культом.

– Как у китайских мандаринов? – спросил я.

Хасан подумал несколько мгновений.

– Наверное, у нашего народа это достигло больших размеров.

Он потащил меня к другому папирусу, гораздо лучшей сохранности, возле которого стояла миловидная девушка. Она с интересом вслушивалась в переводимый Хасаном иероглифический текст.

«Что касается тех ученых писцов, кто жил подобно богам,… их имена будут существовать вечно, хотя сами они ушли в небытие… и все их родственники забыты.

Они не сделали себе медных пирамид с надгробными плитами из железа .

Они сделали папирусный свиток - жрецом, творящим молитву, письменную доску - любящим сыном; книги поучений были их пирамидами, тростниковое перо - их ребенком, а каменные поверхности -женой… Более полезна книга, чем резная стела или прочная могильная стена.…

Человек разлагается, тело его - прах, и все его родственники вымерли, но писания заставляют его жить на устах чтеца.

Книга полезнее, чем дом строителя или погребальная часовня в песках Запада…»

Это произвело на меня впечатление. Я смотрел на доктора Хасана и не сомневался, что в предыдущих жизнях, в одной из своих реинкарнаций, он был писцом, носившим жезл маршала в школьном ранце и, в конце концов, добившимся заслуженной славы и почета. Страсть, с которой он говорил, была тем фитилем, который, воспламеняясь, уничтожает все преграды на своем пути, превращая самые фантастические и дерзкие мечты в реальность.

Я почувствовал к директору эль-Салеху нарастающее уважение.

– Ведь вы не зря пересказали мне египетские представления о загробной жизни.

– Маклин, вы удивительно проницательны. Гиксосам удалось узнать многие секреты египтян, но они не добились самого главного – тайны вечной жизни.

– Вечная жизнь? Но это невозможно!

– Как я уже сказал, правление бога Тота продолжалось несколько тысячелетий Именно с помощью Тота сумели воскресить Осириса, превратив его в бога мертвых.

– Как это произошло'? – поинтересовался я.

– Против Осириса устроили заговор" более семидесяти членов его двора во главе с родным братом Сетом замыслили коварный план устранения Осириса. Пригласив его на банкет, заговорщики инсценировали шутливую игру-головоломку. Прекрасный сундук, изготовленный из дерева и золота был приготовлен как приз тому, кто смог бы поместиться в него целиком.

– Снова сундук. Из дерева и золота!

– Гости старались как могли. Один за другим они пытались завоевать приз, забравшись в него. Пришла очередь Осириса. Предчувствуя недоброе, он, тем не менее, лег внутрь сундука, идеально подошедшего ему по раз мерам. Не удивительно, ведь изготовлен был сундук точно по его росту. Немедленно заколотив ящик, все швы в нем залили расплавленным свинцом – не было даже дырок для воздуха. Сундук бросили в Нил, где он плавал некоторое время, пока не застрял в зарослях папируса в Восточной Дельте.

Здесь в происходящее вмешалась Исида – жена Осириса. Употребив всю свою магию – и при помощи бога Тота – она нашла сундук и переправила его в безопасное место. Сет, однако, открыл новое месторасположение Осириса, охотясь на болоте. Он разрезал труп на четырнадцать кусочков и разбросал их по земле.

Но Исида снова спасла мужа. При помощи Тота она собрала разрозненные части тела и, соединив их вместе, превратила Осириса в бога мертвых и царя подземного царства. – Доктор Хасан умолк на несколько коротких мгновений, переводя дыхание.

Из его рассказа я отметил про себя несколько любопытных деталей. Во время своей земной жизни Осирис, как и Моисей, был просветителем и цивилизатором. Подобно Моисею его поместили в деревянный сундук и бросили в Нил.

Наконец, как и в случае с Моисеем, его спасли из воды.

– В качестве своего бога гиксосы избрали Сета, убившего брата Осириса, – сказал Хасан.

– Тем самым они должны были противопоставить себя египтянам, каждый из которых стремился стать Осирисом, – сделал я вывод.

Доктор Хасан подтвердил мою правоту:

– Отождествляя себя со злым Сетом, гиксосы выражали свое презрение жителям Египта. Они вступили тем самым в союз с темными силами зла. Для того, чтобы подчеркнуть свою близость к богам, один из самых могущественных гиксосских царей Апопи Первый присвоил себе титул «короля Нижнего и Верхнего Египта». Он был известен также под именем Апофис.

Идеология Маат была непонятной и чуждой завоевателям. Они попытались заменить ее на свою систему представлений о мире – Исфет, проповедовавшую лицемерие, жадность, беззаконие и лживость Нужно упомянуть, что согласно древнеегипетской идеологии, покровителем Исфета было драконоподобное чудовище, монстр по имени… Апофис

– Дьявол, символизировавший могущество зла, имел такое же имя как и гиксосский царь.

– Для египтян он означал зловещий хаос. Этот монстр оглашал ночь дикими криками, а днем прятался. Самым большим страхом для каждого египтянина было опасение, что однажды Апофис под покровом тьмы выиграет сражение с богом солнца Ра и новый день никогда не наступит Чтобы защитить себя и своего бога Ра, наши предки молились днем, в храмах, чтобы усилить мощь и энергию Ра. Существовала даже тайная книга магических заклинаний: как испугать злого духа Апофиса, как делать восковые фигурки с его изображением и потом сжигать или разрезать на куски. Книга предписывала совершать такие процедуры ежедневно трижды – утром, днем и вечером. А в особенности, когда тучи заволакивают солнце. Одним из тех, кто пытался противостоять захватчикам, темным силам был правитель города Тибы на Нижнем Египте.

Его звали Секененре Тао.

Он объявил войну Апофису.

Ежедневно в полдень, Секененре Тао выходил из своего королевского дворца в Малката, чтобы посетить храм Амона-Ра точно в полдень. В жаркий полдень, когда солнце стоит в зените и человек не отбрасывает своей тени. Ни единой темной полоски. Никакого темного пятнышка на земле. Секененре Тао стоял на пути у гиксосских царей, каждый из которых хотел стать Хором.

– Человеком с головой сокола?

– Впоследствии. А первоначально Хор почитался в образе сокола, как божество неба. Человеком с головой сокола он стал позднее. В таком облике Хора представляли как сына Осириса и Исиды. Хор был покровителем царя, считавшегося земным воплощением его. Став правителями Египта, гиксосы не хотели умирать смертью простого человека. Они хотели быть Хором. Вечная жизнь так приятна, Маклин.

По его тону и невероятно серьезному виду, я понял, что доктор Хасан подходит к самому главному в своей истории и поинтересовался:

– Неужели маленький и незначительный правитель Секененре Тао думал победить гиксосов? – спросил я моего собеседника. – Неужели он не понимал, что мир изменился навсегда, что он уже никогда не станет таким, как прежде? Что его империя осталась только в прошлом, беспощадно раздавленная царями-пришельцами?

Директор спокойно возразил:

– Миссия Секененре Тао была угодна богу Амону Ра. Захватчики не должны были проникнуть в тайны загробной жизни и вечного существования на земле. Апофис не мог превратиться в Хора. Он не знал даже фараонских обрядов, которые совершали египетские монархи. Когда царь, венчаясь двойной короной, символизировавшей две части великого Египта совершал торжественный ход вокруг белой стены Мемфиса, это должно было предотвратить вражеские козни. Сохранить страну от влияния темных сил. Гиксосы не знали, что фараон проводил первую борозду плугом, чтобы пробудить силы земли, что он бросал в Нил папирус с приказом, чтобы начался разлив. Таким образом владыка Египта сосредотачивал в своих руках власть над Вселенной, над людьми и над стихией. Апофис мечтал стать живым Хором, сыном богов, одаренным сверхъестественным могуществом, вооруженным магическим оружием, увенчанным живыми диадемами, в которых воплощались богини. С челом, увитым змеей – богиней заклинаний.

Мы все еще стояли возле папируса, содержавшего похвалу ремеслу писца. Едва заметно тронув меня за локоть, Хасан дал понять, что я должен следовать за ним. Я не знал куда мы направляемся.

3

Мы медленно переходили из одного музейного зала в другой, минуя комнаты с каменными саркофагами, в которых покоились фараоны, гигантские статуи с изображениями богов, высоченные обелиски, испещренные непонятными рисунками и иероглифами. Пока мы двигались, доктор Хасан не прекращал говорить, но так негромко, что я с трудом мог расслышать его слова:

– Стремясь добыть секреты египетских фараонов, Апофис послал несколько человек в Тибы. Их проинструктировали о том, как должен выглядеть храм, в котором молился фараон, и снабдили подробной картой города. Очень вероятно, что они даже сбрили бороды, эти проклятые гиксосы, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Шпионы вошли в контакт с молодым жрецом храма Амона-Ра. Молодой и амбициозный мальчишка легко поддался убеждениям гиксосов, что Апофис решил разрушить город дотла, если не узнает секрет Тао. Юбелло – а именно так звали юного жреца – пообещали, что в случае помощи шпионам, он спасет город от уничтожения, затем займет высокое положение при Апофисе.

Юбелло был очень напуган. Он просто дрожал от страха. Он знал как гиксосы расправились со столицей Египта – Мемфисом. И ему понравилось предложение занять высокий пост при дворе Апофиса.

– Что же произошло дальше? – подзадорил я Хасана.

– Сначала шпионы убили двух жрецов храма. С надеждой и страхом они ждали прихода Тао, затаившись на противоположных выходах из храма. После молитвы богу Амону-Ра, фараон решил выйти через южные ворота, где был встречен первым из гиксосов. Тот угрожающе потребовал открыть уникальные секреты Осириса и Гора, предупредив, что в случае отказа Тао ожидает смерть. Фараон наотрез отказался сделать это. Шпион попытался ударить повелителя египтян. Завязалась драка. Силы фараона иссякли, он бросился к западному выходу, где прятался второй гиксос. В схватке с ним Тао получил еще одну рану. В последней надежде спастись, фараон из последних сил рванулся к восточной стене храма. Последний из шпионов и нанес Секененре Тао смертельный удар камнем по голове.

Все было кончено. Мертвый царь лежал на полу храма. В слепой ярости один из шпионов еще дважды ударил фараона.

Шпионы знали, что они обречены на смерть. За ними начали бы охоту в городе. Апофис был бы в ярости при известии о том, что со смертью Тао потеряны навсегда и секреты Осириса и Хора. Они понимали, что жить им оставалось несколько часов.

– Какова была судьба Юбелло?

– Его нашли через несколько дней в долине царей Юбелло привели обратно в храм и заставили во всем признаться. Узнав подробности смерти отца, сын фараона по имени Камосе решил поднять восстание против гиксосов. Единственное, что омрачало решимость Камосе, была потеря тех знаний, которыми в полной мере обладал лишь его отец. Тао унес с собой в могилу тайны Осириса и Хора.

Камосе собрал старейшин, пытаясь сообща найти выход из положения. Один из священников-жрецов сказал, что власть Сета увеличилась с приходом гиксосов, поклоняющихся ему и своему змееподобному Апофису. Жрец сказал, что грядет новая ожесточенная битва между Хором и Сетом. Указав на Юбелло, египтянин назвал его выражением злого умысла Сета: «Мы должны победить злого бога с помощью этого предателя».

Тело Секененре Тао забальзамировали. Чтобы продлить мучения Юбелло, в качестве наказания его опустили в чан с прокисшим молоком. После продолжительного пребывания под открытым небом раскаленной пустыни, тело Юбелло стало разлагаться – протеин подвергался гниению. Муки были ужасные.

Когда подошло время церемонии превращения Секененре в Осириса, а сына фараона Камосе в бога Хора, все уже было готово. За одним исключением. В храме стояли два саркофага. Один – очень красивый, украшенный рисунками и иероглифами. Второй саркофаг был примитивным – абсолютно белый каменный сундук без каких-либо украшений.

Когда все было готово, обнаженного Юбелло подвели к бальзамировщикам. Камосе одним взмахом ножа отсек у него гениталии, а затем, орущего от дикой боли предателя стали заворачивать в специальные бинты, предназначенные для мумифицирования. Начиная с ног. Его руки привязали именно на том месте, которое причиняло пособнику гиксосов нестерпимые страдания. По замыслу жрецов, это должно было продемонстрировать агонию дьявола. Наконец, бальзамировщики, достигли грудной клетки предателя, туго сдавливая ее бинтами… Плотно обмотали, искаженное от боли лицо…

Юбелло вертелся как уж на сковородке, стремясь вдохнуть воздух в легкие. Его положили в саркофаг и последнее, что увидели жрецы – это его попытки освободить из-под бинтов широко открытый от удушья рот. Затем крышка была опущена на саркофаг.

Новый первосвященник мудро сказал Камосе, что вместо безнадежно утерянных старых секретов, будут созданы другие магические ритуалы. Новая церемония воскрешения из мертвых заменит старый обряд и другие магические слова будут придуманы для того, чтобы возвести фараона в бога Хора. Вместе с тем, по мнению первосвященника, тело Юбелло после наказания предателя должно будет отправиться в Долину царей для захоронения вместе с мумией коро та Тао. Битва между добром и злом, между Маат и Исфет, должна была продолжаться. Камосе получил новое имя- «Ваджкхперре», что означало: «Ты проиграл, я по-прежнему обладаю фараонскими секретами» – закончил свою длинную речь доктор Хасан.

Мы дошли до зала, за вход в который требовалась отдельная плата. За столиком у стены сидел контролер.

– Это зал, где находятся мумии египетских фараонов, – пояснил доктор Хасан.

Я недоуменно уставился на директора музея.

– Вам придется заплатить, – с улыбкой заявил он. – Десять египетских фунтов. Но то, что вы увидите в комнате мумий, компенсирует расходы сполна.

Что ж, я уже успел привыкнуть к тому, что в стране Нила и фараонов нельзя и шагу ступить без бакшиша. Но в данном случае он имел вполне пристойные рамки. Вздохнув, я извлек из бумажника десятку и вручил ее контролеру.

– Проследите, чтобы деньги пошли на благотворительные цели, – максимально вежливо попросил я.

Зал под номером пятьдесят два оказался сравнительно небольшой комнатой, до отказа набитой туристами. Они пытались разглядеть мумии фараонов сквозь стеклянные витрины деревянных ящиков, служивших публичным мавзолеем для умерших владык Египта.

Неяркий свет, падавший из-под неоновых ламп на стеклянные крышки гробов, порождал чувство ирреальности происходящего. Хасан подвел меня, протиснувшись сквозь толпу посетителей, к одной из мумий, в пустых глазницах которой мерцали под светом искусственные стеклянные глаза.

– Когда в июле тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года археолог Эмиль Бругш нашел узкий вход между скалами в Долине царей, он еще не знал, что входит в историю. Или, по крайней мере, в анналы археологии, – сказал директор каирского музея, опуская руку на стеклянную крышку витрины. Перед вами то, что осталось от некогда полного жизни и надежд, дерзкого и сильного фараона Секененре Тао. Он был спрятан в том же склепе, что и Рамсес II.

Воображение нарисовало мне темный склеп, по стенам которого отбрасывает блики зажженный факел, одинокую фигурку человека, опускающегося в шахту на длинном канате. Эмиль Бругш обнаружил в погребальной камере удивительную находку – мумии Сети I и Тутмеса III, Рамсеса II и Аменхотепа I. Всего около сорока мумий царей и цариц, принцев и принцесс, высокопоставленных чиновников и жрецов.

Чтобы переправить груз в Каир, наняли большой корабль, отправившийся в траурное путешествие по Нилу. Толпы феллахов, прослышавших о чудесной находке, по обоим берегам Нила отдавали последние почести своим фараонам. Согласно древнему обычаю, они кричали, распускали волосы и царапали лица, посыпая их пылью. Они стреляли из ружей и били в бубны.

Я внимательно смотрел на мумию Тао II, обдумывая ту историю, которую рассказал мне эль-Салех.

Даже неискушенный человек мог увидеть, что тот, чья мумия лежала сейчас под стеклом, умер не своей смертью. Посередине лба у него зияла ужасная дыра. Травмированными казались правая глазница, вся скула и нос. Повреждение было видно на левом ухе и на шее.

Я подумал, что в жизни фараон Тао наверняка был высоким и красивым молодым человеком. Но сейчас на лице мумии застыла маска скорби, доказывавшая, что Тао умер мучительной смертью. После гибели его тело мумифицировали не сразу, а спустя какое-то время

– Сколько лет было фараону, когда он умер? – спросил я.

– Около тридцати Может чуть больше.

– Чем нанесены раны^9

– Острым орудием типа кирки или лома И тупым предметом. Я думаю, что камнем Наш бог умер в муках, – сказал доктор Хасан. И добавил: – Бедный, бедный Хирам…

Я подумал, что ослышался:

– Кто-кто?

– Хирам Абиф, – сказал директор. – Архитектор знаменитого храма царя Соломона. Храма, где находится Ковчег Завета. Да, да, Маклин… Хирам Абиф и фараон Тао – одно и то же лицо.

Мне показалось, что на меня обрушились небеса

– Вы шутите.

– Нисколько.

На узкой табличке возле саркофага была сделана надпись: «Экспонат номер шестьдесят одна тысяча ноль пятьдесят один. Фараон Тао Бесстрашный».

– Но ведь они жили в разное время! Хирама Абифа и фараона Секененре Тао разделяют несколько веков!

– Правильно. Дело в том, что когда писалась Библия, то ее авторам хорошо была известна история, происшедшая с фараоном Секененре. Он считался весьма популярным историческим персонажем – Тао искренне любил свою страну, боролся против ее врагов, защищал Маат. Он был знаменитым строителем, оставившим после себя множество храмов и других сооружений. Древние евреи нуждались в подобных героях. Поэтому они мифологизировали фараона Секененре. Его превратили в Хирама, строителя знаменитого дворца царя Соломона.

– Вы хотите сказать, что спустя шесть столетий произошла своеобразная реинкарнация фараона? – воскликнул я.

– С той лишь разницей, что его превратили в обычного архитектора, – согласился эль-Салех. – Но обстоятельства смерти Тао были полностью сохранены в легенде о гибели Хирама. Мистификация истории удалась блестяще. А теперь, Маклин, взгляните вот сюда, – с этими словами доктор Хасан подвел меня к другой стеклянной витрине.

В ней лежала мумия молодого человека, который при жизни был чуть ниже шести футов ростом. Его лицо, жутко перекошенное из-за перенесенных пыток, поражало своей буквально дышащей злобой. Хотя тело не было набальзамировано, тем не менее основные органы находились на своих местах. Но…

Руки! Его руки не покоились будучи сведенными на груди, как это делалось обычно у других покойников, а находились внизу, в паху, прикрывая отсутствующий половой орган. При жизни человек был кастрирован!

Его волосы явно сохранили остатки чего-то, похожего на сыворотку, что недвусмысленно указывало: человека поливали кислым молоком. Даже после смерти он должен был издавать зловоние. Демоны ночи, согласно распространенным в древности понятиям, обладали хорошо развитым обонянием и должны были распознавать таким образом своих.

Зубы мумии все еще сохранялись в хорошем состоянии, уши были проколоты, что наводило на мысли о высоком положении человека при жизни.

– Обратите внимание, Маклин, – сказал Хасан, указывая на голову мумии, – что угол направления морщин на его лице – вернее того, что осталось от кожного покрытия, – свидетельствует о том, что молодой человек был еще жив, когда его завернули в бинты. Мумию нашли в том же склепе, что и Секененре Тао. Находилась она в белом саркофаге. Это было очень необычно для традиционных египетских захоронений, но тело не заинтересовало ученых. Они в основном интересовались мумиями знаменитых фараонов.

– Жрец Юбелло, захороненный рядом с фараоном Тао?

– Убийца и убитый. Юбелло и Тао. Силы добра против злых демонов. – Хасан посмотрел мне прямо в глаза и тихим голосом заключил: – Маат восстановлен. Борьба продолжается.

Глава тринадцатая. ИСЧЕЗНУТЬ И РАСТВОРИТЬСЯ

1

Я уезжал из Египта с некоторым сожалением. Солнце уже давно спряталось за горизонт На выжженную им «темную землю» – именно так называли свою страну древние египтяне – опустился прохладный вечер, принесший некоторое облегчение от царившего весь день зноя.

Такси везло меня по все еще оживленным каирским улицам и я пытался запечатлеть эти картины в своей памяти. Ослики, запряженные в повозки, резво и нахально оспаривающие жизненное пространство у оборудованных кондиционерами черных «Мерседесов» и темно-синих «Пежо»… До отказа набитые людьми автобусы, движущиеся впритирку с роскошными автомобилями. Восточные базарчики, которые будут всю ночь напролет торговать удивительно сочными персиками, упоительно сладкими арбузами и прочими дарами природы…

Я не понимал, каким образом страна со среднегодовым доходом в несколько сотен долларов на душу населения, может позволить себе роскошь импортировать достаточно дорогие автомобили последних моделей, которые, казалось, запрудили улицы египетской столицы.

Потом я вспомнил о пяти тысячах лет разграбления египетских усыпальниц и сокровищ фараонов.

Секененре Тао и прочим царям очень повезло, что их нашел Эмиль Бругш, горевший желанием прославиться, сделав важное археологическое открытие!

В средние века международная торговля мумиями приносила баснословные барыши. Царские останки вывозили из Египта вначале в Европу, а затем и в Америку. Спрос на мумии намного превышал предложение. Французский монарх Франциск Первый носил с собой даже небольшой мешочек с мумией, переработанной в порошок. Он служил ему амулетом.

В минувшие времена считалось очень престижным проведение званых вечеров, устраивавшихся частными коллекционерами. Гвоздем программы являлось публичное снятие бинтов с очередной мумии. Между слоями бинтов, которых могло быть более двадцати, могли быть вложены амулеты, жемчуг, драгоценные камни, драгоценные перстни и прочие изделия из золота и серебра.

Марк Твен в одной из своих книг утверждал, что на египетских железных дорогах топливом служат мумии трехтысячелетней давности, которые якобы скупаются целыми кладбищами. Порой можно услышать, замечал писатель, как нечестивый машинист кричит с досадой своему напарнику: «Пропади они пропадом, эти плебеи, жару от них ни на грош! Подбрось-ка еще фараонов».

Мимо нас на высокой скорости пронесся «ягуар» серебристого цвета. За рулем сидел парень лет двадцати пяти. Я постарался прогнать мысль, что он слишком молод для того, чтобы иметь такую прекрасную машину, если… Если его отец не торгует египетскими древностями…

А вот этот «роллс-ройс» с затемненными стеклами, наверняка куплен за деньги, вырученные от продажи мумий из секретного захоронения египетских царей. Провороненного местными официальными властями и археологами. Обдав нас облаком пыли, «роллс-ройс» пошел на обгон, и через некоторое время растаял вдали.

Что-то у тебя сегодня грустное настроение, Маклин, мрачно подумал я. «Плохо думаешь о людях», – укоризненно пронеслась мысль в усталом мозгу, Наверное, такое печальное настроение навевали мне слова Конфуция: «Есть три радости у бедняка: вытянуть ноги, почесаться и рыгнуть от сытости. Есть три радости у богача: любоваться тем, как женщина расчесывает волосы, наслаждаться ароматом тонких блюд в изысканной посуде и ощутить власть».

Мы проехали мимо Города мертвых – знаменитого древнего кладбища, где гробницы огорожены стенами, создающими иллюзию того, что за ними живут люди. Действительно, с недавних времен в Городе мертвых стали поселяться и живые люди. Из-за перенаселенности страны, те бедняки, которым не по карману самые простые и обычные квартиры даже на окраинах, вынуждены рыть норы и строить глиняные хижины среди покойников. Живут среди призраков!

Было совсем не холодно, но я почему-то зябко поежился. Тем временем мы уже подъезжали к зданию аэропорта

Я уже давно заметил, что таких красавиц, как стюардессы авиакомпании «Дельта», можно увидеть только в голливудских фильмах или на страницах журналов для мужчин.

Совершенно неотразимая девушка у стойки авиакомпании обратилась ко мне с такой любезной улыбкой, будто я был по меньшей мере Кевином Кёстнером.

– У вас есть багаж, господин Маклин?

– Простите, что вы сказали? – специально переспросил я, дабы продлить время общения с такой редкой красавицей.

– Вы сдаете багаж? – она была чертовски мила.

– Нет, только ручная кладь. Я возьму этот чемодан с собой в самолет.

– Место для курящих?

– Напротив, как можно дальше от них и поближе к вам.

– Сожалею, но я не лечу сегодняшним рейсом.

– Я тоже скорблю об этом.

– Все в порядке. – Она протянула мне паспорт и посадочный талон. – Выход номер шесть. Посадка на борт через пятнадцать минут Приятного полета, мистер Маклин, – улыбаясь пожелала девушка.

– Большое спасибо.

Потренировавшись, таким образом, в умении делать женщинам комплименты, я отправился в сувенирный магазин Мне нужно было проверить возникшее подозрение насчет мужчины, «ситроен» которого припарковался возле здания аэропорта почти сразу после моего приезда. Его облик странным образом напоминал мне человека из бара в Нью-Йорке. Когда я познакомился с Мишель, он сидел в дальнем углу, делая вид, что внимательно читает газету.

Если я не ошибся, то его местонахождение рядом со мной в Нью-Йорке и здесь в Каире, было весьма интригующим совпадением.

Совпадением, которое мне категорически не нравилось.

Прогуливаясь между полок, уставленных сигаретами и различной снедью, я несколько раз незаметно огляделся.

Никого не заметив, я облегченно вздохнул.

«Ты нуждаешься в отдыхе Маклин, – подумал я. – В хорошем отдыхе, чтобы восстановить силы»

Последние несколько дней я почти не спал. И сейчас, когда немного схлынуло то большое напряжение, которое сопровождало меня со времени смерти Вулворда, я почувствовал усталость. Она нарастала, словно снежная лавина, сходяшая с вершины горы

С горы Килиманджаро, в недрах которой, как можно уже было сделать осторожный предварительный вывод, вовсе не погиб священный Ковчег Завета

Я подумал, что если сейчас усядусь в кресло в зале ожидания, то неминуемо засну. Чтобы согнать сонливость, я отправился в туалет

Смочив лицо холодной водой, я несколько раз потер ладонями щеки, виски и ушные раковины, чтобы вызвать прилив крови. Потом снова брызнул водой на лицо и тщательно вытерся бумажным полотенцем.

Туалет был абсолютно пуст.

Вернее, пустым до того момента, когда я усиленно растирал ладонями лицо, из-за чего мне пришлось на несколько секунд прикрыть глаза воспаленные от сухого египетского песка. (Как я не пытался сберечь глаза во время путешествия по Египту, отворачиваясь от поднимавшейся ветром песчаной пыли, сделать это мне не удалось).

В тот момент, когда я закрыл глаза, кто-то вошел в туалет и негромко хлопнул дверью кабинки

Я привел себя в порядок и, взбодренный, отправился к выходу.

Позади меня из кабинки вылетел человек. Я попытался было сделать резкое движение влево, но было уже поздно. Я почувствовал, как горло вдруг сдавило от боли, и я не могу сглотнуть слюну, как при сильнейшей простуде. Но причиной боли была тонкая стальная проволока сжимавшая мне шею, безжалостно впивавшаяся в горло, резавшая его, не дававшая сделать хоть полглотка воздуха

Земля завертелась под ногами – я заметался, яростно пытаясь освободиться от источника боли Я бросался из стороны в сторону, пытаясь сбросить со своей спины человека, вцепившегося обеими руками в сталь.

Боль пронизывала мой череп, словно его проткнули насквозь гарпуном, разорвав мозг Перед глазами стояла черная пелена и жизнь медленно покидала мое тело

2

В отчаянно заметавшемся в поисках выхода мозгу, пронеслась смутная мысль, что если не вырваться в ближайшие одну-две секунды, то проще будет прекратить сопротивление. Чтобы наступили забвение и темнота.

Собрав последние остатки сил, я выгнул тело вперед, подтянул голову, испытывая дикие мучения от впившейся в трахею стали, и изо всех сил ударил затылком по голове человека за плечами. Я не услышал, а скорее почувствовал, как он вскрикнул от боли и на какую-то долю секунды ослабил свою хватку.

Это был мой шанс. Одной рукой судорожно пытаясь отодрать сталь от шеи, другой я ударил его в пах.

Мой кулак идеально пришелся в то место, куда я целился. Наверное, после такого удара пострадавший долго и без всякой надежды посещает врачей, чтобы восстановить функции органа. Нападавший взревел от боли и выпустил проволоку из рук.

Наконец я смог развернуться к своему врагу лицом. Тот самый мужчина из бара! Я не мог разобрать его лица – мрак еще не рассеялся перед глазами. Передо мной были общие очертания его массивного тела со светлыми неясными пятнами на месте рук и головы. Он согнулся пополам, как будто его затошнило, а по низу живота разливалась чудовищная слабость.

Цветные круги, стоявшие у меня перед глазами, стали понемногу рассеиваться, окружавшее приобретало более резкие и четкие очертания, шум в голове затихал.

Мой очередной удар попал прямо в челюсть, наверняка сломав ее. Зубы лязгнули и превратились в кровавую крошку.

«Черт с ними, с туфлями! Купишь себе новые», – решил я и повторил удар той же правой ногой. С такой силой заколачивают в сетку ворот с одиннадцатиметрового штрафного удара мяч, который разрывает белую паутину от вложенной в него мощи, энергии и ярости.

В последнюю секунду я инстинктивно чуть-чуть ослабил удар.

Иначе он мог оказаться смертельным.

Как в процессе замедленной съемки я наблюдал постепенно заваливающуюся назад фигуру человека, который хотел меня убить. Его руки махали в воздухе, как лопасти падающего вертолета. Так и не найдя опоры, он растянулся на полу.

Опасность миновала и я почувствовал, как подкашиваются ноги от накатившей слабости. На ватных ногах я побрел к умывальнику и облокотился на него. Чуть помедлив, я взглянул в зеркало. Да-а, нельзя сказать что так выглядят люди, возвращающиеся с курорта. Взмокшие от пота волосы разметались по лицу, на шее видны следы проволоки, верхние пуговицы рубашки оторваны, пальцы судорожно сцеплены в кулаки, все еще прерывистое дыхание, нервно вздымающаяся грудная клетка…

Я повернул голову в сторону и взглянул на поверженного противника. Он по-прежнему лежал на полу без сознания. Видимо, пройдет немало времени, прежде чем он вспомнит свое имя.

Заковыляв к ничком лежавшему телу, я пошарил по его карманам. В одном из них нашел связку ключей, кучу мелочи и бумажник.

Раскрыв бумажник я нашел в нем корешок посадочного талона рейса Нью-Йорк-Каир и билет зарегистрированный на тот рейс, которым я собирался улетать. Водительское удостоверение, восемьсот долларов сотенными бумажками, какой-то листок с арабской иероглифической вязью… Только теперь я смог хорошо разглядеть нападавшего.

Это был араб средних лет, хорошо сложенный. Его лицо, до того, как оно оказалось расквашенным, наверное, было красивым. Он был одет в светлый, со вкусом пошитый европейский костюм и светлую рубашку. Сейчас одежда сплошь была усеяна кровавыми пятнами.

В любую секунду в туалет мог кто-нибудь войти. Я не сомневался, что смогу объясниться с полицией, доказать, что я не профессиональный убийца. Но сам факт необходимости долгих объяснений, составления протокола и задержки в Каире еще на неопределенное время, не вызывал у меня никакого энтузиазма.

Я подхватил безвольное тело араба под мышки и втащил его в одну из туалетных кабинок. Как мог, я постарался усадить его на унитаз, прислонив к задней стене.

Засунув бумажник обратно в карман его пиджака, я оставил себе только водительские права и листок с иероглифами незнакомца. Выскочив из кабинки, я нашел возле умывальников шкафчик. После минутных поисков, я повесил на дверь кабинки, где остался араб, табличку с надписью: «Не работает». Затем я вышел из туалета, не забыв чемодан.

По _радио объявили о начале посадки на рейс Каир- Нью-Йорк.

Посмотрев по сторонам, я убедился, что каждый из посетителей аэропорта углублен в свои дела и ничто не предвещает начала третьей мировой войны. Пройдет, как минимум, пару часов, пока обнаружат тело в кабинке. Или же араб, появившись в окровавленной одежде в здании аэропорта, будет долго пытаться убедить полицейских в том, что разбил лицо при неловком падении.

Попытавшись собраться с мыслями, я самой твердой походкой, на которую только был способен, отправился на таможенный контроль.

Очередь к рентгеновскому аппарату и детектору металлоискателя уже иссякла. Пассажиры сосредоточились

у рукава, по которому служащие авиакомпании «Дельта» собирались пропускать их непосредственно в самолет.

У меня было такое ощущение, будто чемодан весит несколько центнеров. Я с некоторым усилием забросил его на конвейерную ленту рентгеновского аппарата, а сам прошел через детектор. Меня так пошатывало, что я едва не налетел на одну из его опор, а офицер, следивший за экраном, поднял глаза и изумленно взглянул на меня.

Я выдавил из себя вымученную улыбку, а детектор не издал звука. Интерес в глазах у офицера молниеносно погас.

Сняв чемодан с противоположного конца ленты, я проследовал к эмиграционным чиновникам.

От непрерывно вырабатывавшегося адреналина, я весь взмок. Вспотевшей ладонью я протянул офицеру паспорт.

Он открыл его, сличил с оригиналом и поставил штемпель. Я был свободен.

В самолете я попросил принести мне стакан холодного апельсинового сока и жадно выпил его крупными глотками. Мы еще не успели взлететь, как я провалился в тяжелый глубокий сон.

3

Мне снилось лицо Мишель, смеющееся и радостное. Мы кружили с ней в упоительном танце, а потом я вдруг ощутил. как почва уходит из-под ног и я теряю сознание.

Потом я лежал возле входа в храм Луксора и надо мной в темном небе ярко сверкали звезды и полная луна. Я не мог двинуть рукой, не мог крикнуть – изо рта вырывалось шипение, как шорох гравия под колесами проезжающего легкового автомобиля. Стены вокруг сливались в одно большое пятно.

Какой-то египтянин, склонившись надо мной, спрашивал, что у меня болит. А я пытался объяснить ему, что у меня жжет горло. Но ничего не выходило – я всего лишь шевелил губами.

Затем меня подняли и положили на плетеные носилки и понесли. Мимо меня проплывали каменные изваяния египетских фараонов, застывших в вечном презрительном и одновременно торжественном молчании. Их было бесчисленное множество – огромных статуй древних людей-богов, с некоторым интересом, казалось, оглядывавших следовавшую мимо них процессию.

Абсолютная тишина, сводящая человека с ума, невероятное безмолвие, когда не слышно даже дыхания человека, даже биения его сердца, царило посреди этой ночи на многие сотни миль вокруг. Это безмятежное спокойствие нарушалось лишь тихим шепотом ленивого ветерка, налетавшего внезапно из пустыни и бормотавшего спросонок:

«Затеряться и исчезнуть без сознания в бесконечном дыхании мировой души - вот настоящее блаженство. Исчезнуть и раствориться… Вот блаженство!» Я застонал от боли в горле, когда пытался сглотнуть слюну. Она стояла комом, все увеличиваясь в количествах и мешая дышать.

Исчезнуть и раствориться, только бы не чувствовать этой раскаленной боли!

Колонна статуй закончилась и процессия поравнялась со стенами храма. Они были украшены расцвеченными иероглифами и сериями картинок на сюжеты земной и загробной жизни. Крик рвался из моей обессиленной груди, но ветер успокаивающе обволакивал мое лицо и потрескавшиеся губы, продолжая неясно бормотать:

«Исчезнуть в стране Вечности, в стране, чуждой насилия. Где никто не нападает на ближнего, где никто не восстает из райской тишины и покоя. Соединиться со Владыками Вечности - вот настоящее счастье и блаженство. В стране, где люди перемешаны, где цвет кожи ничего не значит, где толщина кошельков в предыдущей жизни ничего не определяет Не думать ни о чем, кроме грядущих наслаждений, удовольствий и безмятежного счастья/» Я напряг все свои силы, пытаясь максимально прояснить затуманенное сознание. Что это за страна, где люди перемешаны, в которую никто не уносил своего добра и откуда никто не возвращался? Меня охватил страх, когда я, наконец, догадался. В висках шумно застучала кровь Ее сильная пульсация причиняла тяжелую боль, словно по голове молотили бейсбольной битой.

«Успокойся. Это – сон, – убеждал я себя – Всего лишь забытье, болезненное и мимолетное. Сейчас ты очнешься и все будет в порядке».

Но все было не в порядке. Совсем не в порядке. Снова нахлынул туман и все мысли легко растворились в его вязкой вате.

Люди, которые несли носилки, остановились и опустили их на землю. Они молча расступились, давая дорогу жрецу, который подошел ко мне, лежащему навзничь и пощупал пульс.

Снова налетел ветер, с упорством шептавший слова, которые мне совсем не хотелось слышать:

«Исчезнуть и раствориться… Когда смерть кажется исцелением от затяжной болезни. Выходом на свежий бодрящий воздух, после горячки. Смерть, как аромат лотоса. Как отдых на берегу страны опьянения. Как возвращение морехода домой. Смерть, как тоска человека по родному дому после долгих лет в плену».

Превозмогая пульсирующую боль, я закричал. Мой дикий крик сливался воедино с первыми бледно-рубиновыми лучами зари, окрасившими темное небо. Жрец успокаивающе коснулся моего лба, проведя руками по раскалывающейся на части голове.

Затем жрец воздел руки к алеющему закату и негромко запел:

– О уйди, Осирис, в свою страну и отступись от этого чужеземца. Бог Хор говорит с тобою в его лице и делает тебя слабее. Хор забирает у тебя силу и лишает могущества. Ты слабеешь на глазах и не встаешь больше Ты ослеп, Осирис, и не видишь ничего! Голова твоя бессильно опускается и не поднимается. Я, великий маг и око Хора, приношу тебе просьбу – повеление уйти в Страну Мертвых. Ибо Большой Скарабей охраняет нас! Уйди, Осирис!

Люди, стоявшие вокруг жреца, что-то тихо запели. Песня набирала силу и звучала все увереннее, торжественнее. Она переливалась, как радуга, превращаясь в тысячелетний гимн жизни, которая насмехалась над смертью. Она крепла вместе со все ярче алеющими лучами солнца.

Ночь медленно отступала. Как отступала и слабость, до этого безраздельно владевшая каждой клеточкой моего тела. Холодный свет звезд окончательно поблек и они исчезли.

Я ощутил значительное облегчение. Оно усиливалось мыслью-заклинанием: «я жив, я жив…» Я изо всех сил попытался разогнать остатки тумана в голове, который стал постепенно рассеиваться. Мое тело содрогалось от толчков, и, постаравшись убедить себя, что самое страшное осталось позади, я с трудом разлепил веки.

– Мистер! Мистер, проснитесь! – говорила девушка, склонившаяся надо мной с некоторой тревогой. Она осторожно дергала меня за плечо, пытаясь вырвать из тесных объятий кошмарного сна.

«Если это рай, – подумал я, – то дева Мария выглядит прехорошенькой. Надо будет поинтересоваться ее планами на сегодняшний вечер, Маклин. Может в раю показывают приличные и свежие голливудские фильмы?»

Но это был не рай, а аэропорт имени Кеннеди в Нью-Йорке.

Я промучился в страшных видениях в течение всего полета, словно провалившись в бездонную яму. И стюардессе стоило немалых усилий разбудить меня, продолжавшего спать, когда все пассажиры уже давно покинули борт авиалайнера.

Глава четырнадцатая. СТРАНА ТРОГЛОДИТОВ

1

Программа «Мировой репортаж» была любимой телепередачей Тэда Тернера в эфире нашей телекомпании. Продолжительностью немногим более часа, она включала в себя короткие – до трех минут – сообщения от местных журналистов, работавших во многих странах мира. Репортажи никогда не подвергались цензуре или сверхтщательному редактированию. Их присылали из воюющего Кувейта и коммунистической Кубы, пораженной экономическим кризисом Югославии и вполне благополучной Австралии. Общим было одно: Си-Эн-Эн не платила за работу журналистов. Тем самым она избегала возможных упреков в том, что собственные корреспонденты «Мирового репортажа» могут подобострастно излагать точку зрения, желаемую для американского правительства. Почти в ста странах мира работали журналисты «Мирового репортажа»: и, если у Тернера выпадало свободное время, он с удовольствием смотрел эту программу.

Для Стюарта Лори, шефа-координатора программы, которая выходила несколько раз в неделю, раннее утро было горячим временем, когда его лучше всего не беспокоить.

Я поймал Стюарта в лифте и, не мешкая, потащил в кафе с оптимистическим названием «Тяжелые новости». Оно располагалось на втором этаже Си-Эн-Эн-центра и использовалось для мимолетных деловых встреч.

Мы сидели за столиком, ожидая, пока не остынет обжигающий черный кофе, налитый из автомата.

– Много забот? – сочувственно спросил я своего коллегу.

– Ты даже не подозреваешь, Маклин, – он провел пятерней по своим волосам, еще больше взъерошив их. – Завтра эфир, а половина сюжетов еще не готова. Из-за постоянной нервотрепки я заработаю преждевременную язву.

– Тогда стоит подумать о смене работы.

– Шутишь? – обиженно поднял брови вверх Стюарт и отхлебнул из чашки. – Черт, ну и противный у них здесь кофе.

– Ну что ты, – возразил я, – он гораздо вкуснее тибетского.

– Разве в Тибете есть свой кофе?

– Чай, – поправился я. – Тибетский чай.

– И как его готовят?

– В бамбуковый цилиндр с деревянной крышкой заливают кипяток. Затем добавляют сливочное масло, молоко и соль.

Стюарт Лори немедленно поставил чашку с кофе на столик, nq его лицу пробежала брезгливая гримаса.

– Конечно, – с улыбкой заключил я, – иностранцам такой напиток едва ли приходится по вкусу.

– В чем же его достоинство?

– Соль и жиры помогают человеку легче переносить жару и усталость.

Лори капризно хмыкнул.

– Ну уж спасибо. Лучше пить кофе из этого аппаратика.

Наступило время резко сменить тему разговора.

– У тебя есть связи в ФБР – поинтересовался я.

От неожиданности Стюарт чуть не поперхнулся.

– Почему в ФБР? Тебя завербовала иностранная разведка?

– У них нет таких больших денег, – доверительно сообщил я. – Просто дружная семья нашей телекомпании могла лишиться одного из своих членов, Стюарт. Меня вчера пытались убить.

Его глаза испуганно округлились, и он оглянулся вокруг, словно желая убедиться в том, что никто не целится в нас из гранатомета из-за соседних столиков. Затем Лори спросил с недоумением:

– Когда? Где? Снова твои дурацкие шуточки?

– Нисколько. Я абсолютно серьезно. Повторяю, если ты не обратил внимания на мои слова- вчера, в Каире.

– Но чем здесь может помочь ФБР?

Я выложил перед Стюартом водительские права араба, напавшего на меня в аэропорту.

– Мне нужно узнать все об этом человеке.

– «Джамаль Таха», – прочитал Стюарт на документе, запечатанном в прозрачную пленку.

Я предупредил его:

– Не думаю, что фамилия подлинная. Но фотография, наклеенная на правах, – его.

– Ну и в дело ты впутался, – Стюарт задумался. – У меня есть человек в ФБР. Я постараюсь связаться с ним как можно быстрее. Где тебя можно будет найти, когда что-нибудь появится?

– Мне нужно срочно сделать это, Лори, – произнес я. Он снова хмыкнул.

– Я свяжусь с тобой через три-четыре часа.

– Через два, – поправил я его. Написав на листке бумаги номер телефона, я протянул его Лори. Он спрятал записку в карман.

– Стив, а может ты хоть намекнешь, что за историю ты сейчас распутываешь? Ведь не каждый же день ты прогуливаешься по лезвию ножа?

Я жестко улыбнулся.

– Стюарт, думаю, мне удалось раскопать сенсационный материал. Наберись терпения. И помоги мне.

Расставшись со Стюартом Лори, я отправился к Лек-леру. Добравшись до университета, я узнал в комнате отдыха преподавателей о том, что у профессора все еще продолжается лекция для студентов второго года обучения. До ее окончания оставалось еще целых десять минут, и я медленно бродил по коридорам, остановившись, наконец, возле сто пятой аудитории.

За неплотно прикрытой дверью раздавался голос профессора:

– Насколько бессистемными и ограниченными были бы наши знания о Египте без папирусов, собранных в песчаных пустынях близ полноводного Нила Без древнейших из известных доныне книг, которые осветили целую эпоху. А самая блестящая и выдающаяся среди египетских находок – гробница Тутанхамона – так и не была бы найдена, не будь надписей и текстов Именно из этих памятников письменности ученые и узнали о существовании мальчика-фараона, что подтолкнуло их на поиски захоронения.

Я подумал, что Леклер, великолепно знавший свой предмет, почитаем и любим как студентами, так и коллегами. Его рассказы о поисках памятников письменности превращались в настоящие детективные романы, заставлявшие студентов забывать о конспектах и слушать своего преподавателя, затаив дыхание. Его страсть к исследовательской работе была замечательной.

Наверное, вслед за героем одной из книг Анатоля Франса, он мог терзаться мыслями:

«Зачем,… узнал я о существовании этой драгоценной книги, раз мне не суждено ею владеть или ее увидеть! Я устремился бы за ней в жгучую глубь Африки или во льды полярных стран, когда б узнал, что она там. Но я не знаю, где она Не знаю, хранится ль под тройным запором в железном шкафу ревнивого библиомана или плесневеет на чердаке у невежды. Я содрогаюсь при мысли, что, может быть, вырванные из нее листы служат покрышкой для банок с огурцами у какой-нибудь хозяйки».

Этой своей страстью к археологии Леклер напомнил мне директора Каирского национального музея. Два разных человека, разделенных тысячами миль. Живущие на разных континентах. В их душе пламенел огонь настоящих исследователей, реконструирующих нашу историю, помогающих оценить силу духа, разума и научного гения далеких предков.

Я не сомневался в том, что и профессор Леклер, и доктор эль-Салех были способны принести любые жертвы для того, чтобы увеличить объем человеческого знания. Подобно тому, как отдал всю свою одежду грекам в Константинополе известнейший в период раннего средневековья сицилийский охотник за рукописями Джованни Ауриспа. Он сделал это для того, чтобы завладеть несколькими древними и чрезвычайно дорогими манускриптами. А флорентиец Никколо де Никколи, также считавшийся весьма удачливым охотником за рукописями, продал все свои дома и усадьбы, чтобы получить средства для пополнения своей уникальной коллекции.

Прозвенел звонок, возвестивший окончание лекции. Спустя минуту профессор появился в дверях аудитории, сопровождаемый шумной толпой студентов. Терпеливо выждав, пока рассосется поток восторженных молодых людей, я уединился с Леклером в его тихом кабинете.

2

Я подробно рассказал ему обо всем, что со мной произошло, начиная с визита к Артуру Кейсу в Нью-Йорк. Не опуская даже мелких деталей, мне пришлось поведать ему об убийстве Вулворда и о моих приключениях в Египте.

Леклер не сводил с меня изумленных глаз в течение всего моего монолога, который продолжался около получаса. Затем последовало долгое-предолгое молчание. Паузе, казалось, не будет конца.

Наконец, он встал, нашел у себя в портфеле тюбик с таблетками валидола, достал одну из них и положил в рот под язык

Затем он некоторое время смотрел в окно, где на зеленой лужайке спортивной площадки молодежь гоняла футбольный мяч, разбившись на две команды. Наверное, в уме Леклер взвешивал: что является большей реальностью – европейский соккер, вопреки всем прогнозам, постепенно завоевывавший популярность у американцев, или же мой рассказ.

Когда же Леклер начал, наконец, говорить, то перешел почти на шепот.

– Невероятно, – выдохнул он. – Я слышал и видел всякое, но чтобы наяву…

– Действительно, невероятно, – подтвердил я. – Как, например, то, что издатель самого «крутого» для мужчин журнала «Плейбой» Хью Хефнер сам потерял невинность только в двадцать два года. Невероятный факт. Но реальный.

Джон умоляюще посмотрел на меня.

– Не надо добивать меня, Маклин, – попросил он.

Подобно римскому патрицию, я снисходительно согласился с тем, что поверженному в битве гладиатору можно великодушно даровать жизнь.

– Что же касается пресвитера Иоанна, – начал Леклер, – то его отождествляли не только с правителем эфиопского государства.

– Ну и в каком месте планеты еще размещали царство Иоанна?

– Средневековые карты указывали в Азии таинственную область, которую они обозначили как «Царство пресвитера Иоанна». Географически она простиралась от Туркестана до Тибета и от Гималаев до пустыни Гоби. Ее описывали как страну, полную чудес. Император которой имел скипетр из чистого золота. А перед его дворцом находилось магическое зеркало. В нем пресвитер мог видеть все, что происходило в провинциях его царства и в соседних странах. В этой стране находились или сам Святой Грааль или же Фонтан Вечной Молодости. Когда мужчины и женщины хотели вновь стать молодыми и полными сил, им было достаточно сделать три глотка воды из фонтана. Болезнь и старость исчезали. Они снова становились тридцатилетними.

– Вечная молодость, – мечтательно протянул я. – Мне доводилось читать поэму о Граале. Кажется, ее сочинил Вольфрам фон Эшенбах?

– Верно. Он был рыцарем, написавшим труд под названием «Титюрель», в котором собрал все легенды о Граале. Утверждали, что Титюрель прожил пятьсот лет. Странная параллель с жизнью пресвитера Иоанна, которая продолжалась на шестьдесят два года дольше титюрелевской, не правда ли?

Мне пришлось согласиться.

– Эшенбах связывал предание о Святом Граале с легендой о пресвитере Иоанне, – сказал Леклер. – Быть может, чаша была сделана из метеорита…

– Как и в случае с табличками Моисея?

– Определенно. Я засомневался.

– Странное совпадение.

– Ничуть, – не согласился Леклер. – Особенно, если учитывать, что среди тибетцев сохранилось убеждение, что царство пресвитера Иоанна укрыто в уединенной долине в Гималаях. Из-за труднодоступности долины, изрезанной пещерами и укрытиями, в нее практически невозможно попасть постороннему без специального приглашения.

– Даже в наше время? При современном уровне развития науки и техники?

– На планете еще немало мест, куда практически не ступала нога человека, – сказа Леклер. – Что касается района Гималаев, то еще экспедиция Рериха наблюдала там странные явления: многодневные беспрестанные грозы и всевозможные виды молний, пламя в палатке, неожиданно вырывавшееся из-под рук, но не причинявшее ожога, без запаха и звука. Экспедиция проходила долины с горячими и холодными минеральными источниками и гейзерами, с первобытной растительностью. Высокие и неприступные горы, пещеры, вулканы и гейзеры. Повышенная радиоактивность и прочие физические явления странного, необъяснимого происхождения – прекрасное место для уединенного королевства. Но самое важное – это легенда о священном камне Чинтамани, появление которого на Земле связывают с созвездием Ориона. Согласно восточным преданиям, часть этого камня находится в Шамбале – а именно так иногда называют царство Иоанна. Остальные фрагменты камня принадлежали различным историческим личностям, среди которых был и царь Соломон. Кусочек всесильного минерала был вставлен в кольцо Соломона. С помощью камня царь обретал способность разговаривать с животными.

– То самое кольцо, на котором была выгравирована надпись: «И это пройдет»?

Леклер кивнул. И продолжил:

– Мне все же кажется более предпочтительной версия с Эфиопией, как местом пребывания знаменитого христианского правителя. И, соответственно, в южном направлении мог отправиться в путешествие Ковчег Завета после бегства с острова Элефантин.

– Доказательства? – поинтересовался я.

– Начнем с того, что Моисей был женат на эфиопке. Об этом говорится в одной из самых ранних версий Библии.

– Я ничего не знал об этом, – пришлось мне сознаться.

– Добавлю также, что согласно свидетельствам древнееврейского историка Иосифа Флавия, которые поддерживаются несколькими более поздними преданиями, в юности Моисей некоторое время прожил в Эфиопии. В период, приблизительно между четырнадцатью и восемнадцатью годами. – Сказав это с хладнокровием опытного матадора, Леклер победно взглянул на меня. – Простая логика подсказывает, что именно горы Абиссинии должны были стать привлекательной целью для священников, изгнанных из Египта. Покинув остров Элефантин, они могли увидеть в зеленых холмах Эфиопии своеобразный рай, сад Эдема.

– Особенно по сравнению с убийственными пустынями Судана, – сказал я. – Значит, состарившись, Моисеи мог дать подробные наставления своему народу о том, куда отправляться с Ковчегом в случае опасности,

– Кто знает, какие мысли проносились в его уме, когда он, седовласый старец, всматривался в зеленые равнины с вершины горы Небо, – воскликнул Леклер. – Много раз в своей жизни он был на волосок от смерти. Моисей научил всему свой народ, оставил ему веру и культ Иеговы, превратил его из толпы рабов в свободный и гордый народ. Вполне возможно, что Моисей дал какие-то секретные инструкции евреям, о которых умалчивает история. Мне говорили, Маклин, что в музее голландского города Лейден хранится папирус второго века до рождения Христа, якобы содержащий восьмую и десятую книги Моисея.

– Но ведь в Ветхом завете имеются лишь пять книг Моисея…

– Значит, существует еще пять книг, которые передавали его тайные знания египетского жреца, – невозмутимо сказал Леклер. – Народное поверье в средние века утверждало, что эти пять магических книг не допущены церковниками в официальные издания Библии, но что все они, отпечатанные, хранятся в библиотеках некоторых монастырей.

– Тайные книги Моисея, в которых могла содержаться информация о Ковчеге Завета, – задумался я над словами профессора.

Леклер протестующе пригрозил мне указательным пальцем правой руки. В левой он уже держал атлас карт – огромный фолиант, где были помещены самые известные географические изображения нашей планеты, начиная с самых ранних изданий.

– Я только хочу сказать, что загадочные тени витают над могилой пророка. Моисей умер не от болезни и не от старости. Причина его смерти неизвестна.

– А место погребения?

– Прошлое ревниво хранит свои тайны, – отрицательно покачал головой Джон. – Но церковь охраняет свои тайны особенно тщательно. Примерно за четыре века до плавания Христофора Колумба в поисках нового пути в Индию, Ватикан располагал подробными донесениями об открытии неизвестных берегов в Атлантике, названных позднее Америкой. Более того, Ватикан обладал настолько убедительными доказательствами шарообразности Земли и материалами о путешествиях викингов к новому континенту, что все подобные факты были засекречены и погребены в самых дальних закутках архивов. По сведениям одного твоего, Стив, итальянского коллеги, монахи-хранители архивов и сегодня испытывают мистический ужас перед древними бумагами. Они не только не разбирают их, но даже не стирают с них вековую пыль.

– Уровень секретности в средневековье был настолько высок

– Карты удачных путешествий секретились более тщательно, чем самые важные политические документы. До сих пор в путешествиях Колумба много неразгаданных до конца мотивов. Слишком много, Маклин. Знаменитому мореплавателю довелось перенести мучительные страдания. Из третьего путешествия он вернулся в кандалах, оклеветанный. Испытания, выпавшие Колумбу в жизни, превратили его в мистика. Свято верившего в то, что он, Христофор – орудие в руках провидения,

избравшего его для расширения пределов христианства. Историки почему-то зациклились на пресловутом неведении Колумба относительно того, что он искал вместо Индии другие земли. Напротив, Колумб твердо знал, что ищет. Его будущий хроникер впоследствии утверждал,

что перед самым отплытием Колумб был уверен в том, что знает местонахождение новых земель так же, как если бы они находились в соседней комнате. Колумб не полагался на слепую удачу. Думаю, ему удалось при помощи королевы Изабеллы раздобыть кое-какие выписки из исторических хроник и писем в Ватикан, написанных скандинавскими и ирландскими миссионерами. Даже запас провианта на его кораблях был точно рассчитан. Ведь Америка была открыта менее, чем на полпути в призрачную часть восточной Индии.

Я быстро произвел в уме несложные подсчеты

– Взятых на борт продуктов не хватило бы даже до юга Китая

– Зато их как раз хватило вплоть до открытия Америки, – заметил Джон – Один из моряков, участвовавший в самой первой экспедиции, позже вспоминал, что Колумб заранее отвел себе расстояние в восемьсот испанских миль до достижения неизвестного материка.

– Те самые восемьсот миль, которые он в итоге и преодолел, – заметил я. – Что же, действительно, редкое совпадение.

Леклер добродушно расплылся в широкой улыбке

– И вряд ли случайное. Особенно, если вспомнить про второй, подложный бортовой журнал, помимо основного. Колумб хранил его на случай бунта. Фальшивый журнал можно было пустить в ход в случае мятежа. С целью доказать всем остальным участникам экспедиции, что они совсем не так далеко отплыли от родных берегов. Когда ж истощенная и отчаявшаяся команда потеряла последнюю надежду увидеть землю, а до Индии оставалось пройти еще половину окружности земного шара, Колумб вдруг объявил, что завтра они увидят берег.

– Они действительно обнаружили долгожданную сушу спустя сутки, – напомнил я.

– Но за скобками, Стив, осталось одно чрезвычайно важное обстоятельство: что еще помимо американского побережья пытался найти Колумб во время морского путешествия?

Я решил, что меня трудно будет удивить, даже если окажется, что Колумб охотился за Ковчегом Завета с той же энергией, с какой устремлялись на поиски Атлантиды тысячи ученых и искателей острых ощущений из многих стран мира. О чем и не преминул сообщить Леклер. В ответ на что он одобрительно хлопнул меня по плечу, горячо уверяя при этом, что в случае надлежащей работы над собой, трудолюбии и усидчивости я мог бы стать неплохим исследователем-аналитиком.

– У меня нет оснований считать Колумба участником поисков Ковчега, – сообщил Джон. – Но, как следует из итальянских хроник пятнадцатого века, в Европе в те времена активно развивалась новая дискуссия о возможном существовании Атлантиды в прошлом.

Испанские монархи, к которым он обратился с предложением выделить деньги на его путешествие к берегам Индии, тоже не скрывали своего горячего интереса к Атлантиде. Колумб, читавший переводы Платона, считал, что страну легендарных атлантов необходимо искать между Канарскими и Азорскими островами. Его интерес к старой загадке был огромным. Теперь можно даже предположить, что Колумб надеялся на обнаружение следов Атлантиды во время своего второго морского путешествия. По крайней мере, его корабли проделывали тогда какие-то таинственные и необъяснимые зигзаги, отклоняясь от намеченного маршрута.

Было бы неправдой сказать, что слова Леклера не произвели на меня абсолютно никакого впечатления.

– То, о чем ты сейчас упомянул, имеет отражение в документах?

Мой вопрос, казалось, позабавил его, и Джон предупредил новый маневр:

– Письма последних лет Колумба таинственным образом исчезли. Оригинал дневника мореплавателя, переданный королеве Изабелле, был утерян или же просто уничтожен завистливыми придворными интриганами. Даже после смерти Христофора, его словно преследовал какой-то злой рок. Смерть выдающегося человека осталась совершенно незамеченной для его современников, а останки Колумба зарыли во французском монастыре. Затем их перенесли в Севилью, позже – в Эспаньолу,

а оттуда – в Гавану. Излишне говорить, что такой частый перенос праха Колумба возбудил справедливые сомнения, действительно ли покоящиеся в столице Кубы кости принадлежат Христофору.

– Что же, Колумб со многими другими гениальными людьми разделил общую судьбу. Они не могли насладиться плодами своей деятельности, – произнес я.

– Но сохранись документы, касающиеся последних лет жизни мореплавателя, и.. Как знать Быть может, он сейчас был бы удостоен титула выдающегося «атлантолога».

Я заметил, что на последних словах Джон несколько раз споткнулся и, наконец, умолк, задумавшись о чем-то.

– Так, стало быть, не исключена возможность участия Колумба в поисках Ковчега? – осторожно спросил я.

Леклер слегка расслабился.

– А что? Можно допустить По крайней мере, дон Христофор был прекрасно знаком с Ветхим заветом, что удивительно для самоучки. В бортовом журнале первой экспедиции есть две важные странички. Они датированы двадцать вторым и двадцать третьим сентября. То есть, теми днями, когда недовольство моряков грозило перерасти в мятеж. Члены команды полагали, что они попали в район постоянного штиля, паруса флотилии бессильно обмякли. Моряки уже думали, что им никогда не вернуться в Испанию.

– На помощь Колумбу пришло провидение? – еде тал предположение я.

– Налетел ураган, – сказал Леклер – Стоял сезон тропических дождей. Моряки быстро успокоились, а Колумб сделал запись в своем журнале. Сейчас Подожди, Маклии.

Продолжая держать сборник карт подмышкой, Джон широкими шагами пересек комнату, распахнул створки книжного шкафа, быстро извлек какую-то книгу.

Едва удерживая свое нетерпение, он перелистал ее, ища необходимую страницу.

– Вот… Нашел… «Шторм подоспел вовремя. Это стало сигналом, которого не было с тех времен, когда евреи ушли из Египта и роптали на Моисея, освободившего их».

– Джон, если ты еще сомневаешься в том, что Колумб мог интересоваться историей с Ковчегом, то, будь любезен, ответить на такой вопрос: какой другой еще мореплаватель того времени, будь он адмиралом или капитаном, обладал такими познаниями? Ведь в пятнадцатом веке у христиан еще не было привычки изучать еврейские источники. Тем более, если не забывать о профессии Колумба – мореплавании? – съехидничал я.

– Странное совпадение, – поколебавшись, согласился Леклер. – Если мне не изменяет память, дон Христофор внимательно штудировал Иосифа Флавия, а в его дневнике есть несколько ссылок на Книгу Пророков. – Джон лихорадочно перелистал еще несколько страниц и удовлетворенно крякнув, зачитал «Меня ждут острова и впереди их корабли, чтобы перевести сынов твоих издалека и с нома серебро их и золото их, в честь Господа, Бога твоего »

Захлопывая книгу, Джон удовлетворенно подытожил:

– Книга пророка Исайи чаще всего цитировалась Колумбом. А теперь, Маклин, взгляни на эту карту.

Мы углубились в исследование фолианта, содержавшего сборник географических карт, начиная с древнейших времен.

3

Кто из вас пусть даже в далеком детстве не испытывал странного волнения, держа в руках карту. Некую притягательную силу, заключенную в старых гравированных картах, отмечали многие люди. Неуклюжие очертания материков, изображения кораблей, бороздящих морские. просторы с надутыми ветром парусами. Диковинные чудовища, высовывающие свои оскаленные зубами пасти из таинственной морской пучины. Запах старых карт вызывает грезы о затерянных пиратских кладах и островах сокровищ. Знаменитый врач семнадцатого века – Роберт Бзкон – рекомендовал разглядывать карты как лучшее противоядие от меланхолии и пессимистического настроения…

– Герхард Крамер был известен больше как Меркатор. Он считается самым выдающимся картографом шестнадцатого столетия. Существует даже предложение вести начало научной картографии от его имени. – Леклер открыл фолиант на одной из страниц, где была надпись: «Карта Абиссинии и Конго». – Меркатор, без сомнения, являлся самым страстным искателем древних карт, пылившихся на полках библиотек и на крышах чердаков.

И Леклер прочитал мне текст, находившийся на обороте карты Меркатора:

«Абиссиния, бесспорно, одна из величайших монархий нашего времени. Она занимает пространство между обоими тропиками и от Красного моря почти до Эфиопского океана. Если точнее описывать границы этой империи, надо сказать, что на севере она граничит с Египтом (который подвластен Турции), на востоке простирается до Красного моря и части Берберского залива, на юге естественной границей служат Лунные горы, а на западе расположены царство Конго, река Нигер, Нубийское царство и река Нил. Внутри этих границ располагалась древняя Эфиопия, называвшаяся, также, Египтом, страной троглодитов, страной корицы или Внутренней Ливией.

Как мы знаем из Ветхозаветной истории, из этих мест приехала к царю Соломону царица Савская, до которой дошли слухи о его мудрости».

– Страна троглодитов? – спросил я.

– Христианское королевство в Африке Меркатор называл так скорее шутливо, чем всерьез, – сказал Леклер, давая мне возможность рассмотреть карту.

Наблюдая за мной, Леклер продолжал:

– Есть еще несколько доказательств того, что древние евреи были хорошо знакомы с Эфиопией. И здесь я снова хочу обратиться к пророку Исайе, в восемнадцатой главе у него говорится:

«Горе земле, осеняющей крыльями по ту сторону рек

Эфиопских, Посылающих послов по морю, и в папировых судах по водам! Идите, быстрые послы, к народу крепкому и бодрому, К народу страшному от начала и доныне, К народу рослому и все попирающему, которого землю Разрезают реки».

Я внимательно выслушал цитату Леклера, в недрах памяти которого, как можно было убедиться, таились обширные познания, делавшие честь любому ученому. Не думаю, что мне удалось бы с такой легкостью оперировать всевозможными фактами, цитируя на память Библию.

Впрочем, одно место в ней я все-таки помнил наизусть «И создал Господь человека и воскорбел он об этом в сердце своем». Просто в моей профессии не всегда приходится сталкиваться с лучшими представителями человечества. Некоторые знакомства наводили меня именно на такие мрачные умозаключения.

Я невольно сморщил нос, что Леклер мог принять за мои намерения найти в его рассуждениях слабое место.

– Во-первых, Стив, – начал он голосом человека, оскорбленного в своих лучших чувствах, – вся Эфиопия действительно изрезана реками. Во-вторых, пророк описывает эту землю, как «осеняющую крыльями». Но такое описание можно толковать и как страну «жужжащих крыльев».

Я выжидающе смотрел на Леклера.

– Это скорее всего очень точное описание саранчи, обожающей поля Эфиопии и наполняющей воздух противным и тонким звуком жужжащих крыльев, – сказал он.

– Убедительно, – подумав, согласился я.

– И, наконец, в-третьих. Библия упоминает о стране Куш. В ранних греческих изданиях Библии название «Куш» переводилось как «Эфиопия» и употреблялось для определения всей долины Нила, включая Абиссинию.

Я притворно вскинул руки вверх, показывая, что сдаюсь под натиском аргументов моего друга. Затем жестом фокусника я извлек из внутреннего кармана пиджака листок с иероглифами, обнаруженный в бумажнике того человека, который чуть не отправил меня к праотцам в аэропорту Каира.

– Надеюсь, это не секретные планы Саддама Хуссейна о начале третьей мировой войны, – сказал я, протягивая испещренную арабской вязью бумагу Джону Леклеру.

Он аккуратно разгладил ладонями чуть примятый листок и пробежал его глазами.

– Увы, Маклин – воскликнул он. – Ты прав. Это всего лишь переписанный от руки текст обычного папируса. Речь в нем идет об анархии и разрухе, царившей в Египте после падения Среднего царства.

– Но зачем тогда убийца носил при себе ничего не значащий клочок бумаги? С таким же успехом он мог положить в бумажник описание красавицы Нефертити, – поинтересовался я.

– Похоже, что в данной копии, снятой с папируса, говорится о периоде, предшествовавшем вторжению гиксосов. Вот послушай:

«Воистину страна повернулась, как на горничном круге ., Воистину богатые жалуются, бедные радуются. В каждом городе раздается: «Прогоните могущественных из своей среды» Воистину уже не узнаешь сына из знатного рода. Дитя супруги высокородного мужа находится не в лучшем положении, чем сын бывшей рабыни. Воистину высокородные госпожи стоят нынче на коленях, как служанки и дробят зерно мельничным камнем.

Те, что прежде одевались в тонкое полотно, сегодня за каждый пустяк получают побои . Воистину судебные акты выброшены, тайные архивы открыты… Воистину служебные палаты открыты и списки украдены; поэтому рабы ныне могут стать господами. Воистину виновники перебиты и их списки разграблены. Воистину книги законов выброшены и люди топчут их на окраине города, и взбунтовавшаяся беднота разрывает их на улицах как тряпки. Воистину беднота возвысилась.

Смотрите, произошли события, каких прежде, в древнейшие времена, не бывало: властитель свергнут простыми людьми! Смотрите, кто был погребен как властитель, выброшен из гроба! Смотрите, что было укрыто в пирамиде, ныне лежит под чистым небом … Смотрите, тайное средоточие страны, границы коей некогда тянулись до бесконечности, сегодня пусто: покои царя разрушены в одночасье…»

– Что означает этот текст? – спросил я Леклера.

Джон счел необходимым уточнить мой вопрос:

– Ты хочешь сказать, что означает наличие этого текста в кармане у Джамаля Таха?

– Именно.

– Только одно. Он тоже интересуется Ковчегом Завета. Меня прошиб пот.

– Что ты мне посоветуешь?

– Будь осторожнее. Я хмыкнул.

– Прекрасный совет. Непременно им воспользуюсь.

– Но ты ведь действительно ведешь себя, как мотылек, летящий в огонь. Ищешь неприятности на свою голову.

– Я очень дорожу своей головой, – немного нервно заметил я. – Не очень хотелось бы ее потерять. И выход может быть только один – сложить крылышки, забиться в темную сухую расщелину и сделать вид, что огонь тебя не завораживает и не интересует. Впрочем, есть и другой вариант.

– Закончить расследование? – поинтересовался Леклер.

– Ты, как всегда, очень догадлив.

– Но ведь так много уже удалось узнать. Будет обидно бросать все на полдороге.

Раздался телефонный звонок. Джон взял трубку и, послушав, протянул ее мне.

– Тебя, Стив.

Я вспомнил, что оставлял номер телефона Леклера моему коллеге по Си-Эн-Эн Стюарту Лори. Он должен был навести справки в ФБР о негодяе, пытавшемся отправить меня к праотцам.

Стюарт сказал мне всего лишь несколько фраз, но информация, которую он узнал, казалось столь фантастической, что у меня отвисла челюсть.

– Спасибо, Стюарт, – проговорил я ледяным голосом и, не мигая, уставился в одну точку на стене.

Леклер явно встревожился.

– Что случилось?

Услышав его вопрос, я встрепенулся.

– Даже не знаю, что сказать… Человека по имени Джамаль Таха не существует.

– То есть как не существует? – остолбенел Леклер

Я пожал плечами.

– Очень просто. Такой человек был. Но он умер десять лет назад и похоронен в Ираке.

Леклер прошептал какое-то неясное ругательство.

– Не может быть, – выдавил он из себя поражение

– Оказывается может. Меня пытался убить человек, который сам уже целое десятилетие, как считается мертвым.

Глава пятнадцатая. СОКРОВИЩА РЫЦАРЕЙ ХРАМА СОЛОМОНА

1

Лишь несколько дней спустя после возвращения из Египта я вспомнил, наконец, о таинственных крестах, обнаруженных мною на острове Филе, о которых я собирался расспросить еще доктора Хасана.

Я никогда не отличался способностью к рисованию. Пыхтя и что-то недовольно бурча себе под нос, я все-таки набросал приблизительную форму креста. Увидев мой примитивный чертеж, Леклер удивленно присвистнул'

– Символ рыцарей Христа и храма Соломона! Крест тамплиеров! Откуда он у тебя? Точнее сказать, в каком именно месте в Египте ты его видел? – поправился Джон.

Тамплиеры! Знаменитые рыцари, носившие камзол и белый плащ, украшенный с левой стороны красным крестом. Герои крестовых походов, воинствующие монахи, солдаты Христа!

Орден храма Соломона являлся одновременно военным и монашеским. Он был основан в Иерусалиме в тысяча сто восемнадцатом году рыцарем из Шампани Гуго де Пайеном двадцать лет спустя после того, как святой Иерусалим отбили у мусульман и наводнили европейскими войсками.

Гуго и восемь его товарищей-рыцарей прибыли на конфиденциальную встречу к Болдуину Г, королю Иерусалима.

Они предложили ему свои услуги в качестве постоянных защитников одиноких паломников от неверных и охраны Гроба Господня.

Планы бедных рыцарей, живших в такой беспросветной нищете, что даже на печати они изображены сидящими по двое на одной лошади, были такими благородными, что король согласился. Он отдал в их распоряжение целое крыло своего дворца, расположенное на месте развалин Иерусалимского храма, построенного царем Соломоном. Так орден и получил название – его стали называть орденом Храма.

Чрезвычайно любопытным показалось мне то обстоятельство, что в течение первых восьми лет существования ордена, его деятельность была окружена чуть ли не мистическими и таинственными вещами.

Нигде, ни в одной летописи нельзя обнаружить свидетельств о том, что рыцари в действительности защищали паломников. Да и каким образом они могли вдевятером охранять все дороги, ведущие к Иерусалиму, общей протяженностью более пятидесяти миль?

Девять, пусть и отважных и смелых людей против многочисленных бандитов, которыми кишели в то время дороги, ведущие к Святым местам!

Разве не логично допустить, что, если такая цель – защитить паломников – существовала на самом деле, естественным выходом из ситуации представлялся набор новых членов в орден Храма? Но ни одного рыцаря в течение девяти лет со дня основания своей организации, храмовники не приняли!

Ни одного!

Более того, члены более могущественной в военном отношении организации – рыцари Святого Иоанна – сделали для защиты пилигримов гораздо больше, чем тамплиеры, когда они появились. Только по истечении девяти первых лет Гуго де Пейн отправляется на Запад, где его принимали с королевскими почестями.

Согласно утвержденному уставу, рыцари Храма должны были быть подвержены бедности и целомудрию. Их отличительной и легко узнаваемой чертой в то время считалась, помимо белого плаща с красным крестом, и борода. Своим безукоризненным поведением в бою и отвагой рыцари быстро завоевали себе славу.

Попав в плен, тамплиер не мог просить пощады или выкупа. Ему разрешалось отступить только в случае, если ряды нападавших превышали число храмовников в три раза. Рыцари крайне редко бежали с поля боя, демонстрируя храбрость до безрассудства, смелость до отчаяния и непоколебимость своей веры, доходящей до фанатизма. Король Франции лично признавался в одном из писем, что если его поход против турок, из рук вон плохо организованный и проведенный, не обернулся полным крахом, то это благодаря тамплиерам и только им одним.

Используя привилегии, полученные в разное время от римских пап, орден тамплиеров молниеносно разбогател, став обладателем внушительных золотых запасов и земель во Франции, Англии, Испании, Германии, Фландрии…,

От имени ордена рыцари могли принимать любой дар, который они, будучи верны обету бедности, передавали в фонд своей организации.

Пропою сто лет. Орден Храма приобрел могущество и известность. Он имел дело со знатью и монархами различных дворов Европы, заставляя считаться с собой членов парламентов и королей.

В тысяча двести пятьдесят втором году, например, Генрих Третий отважился бросить вызов тамплиерам, пригрозив им конфискацией имущества.

– Вы, тамплиеры…, – резко говорил король, – имеете столько свобод и хартий, что ваши безграничные возможности наполняют вас гордыней и наглостью. То, что вам было так неосмотрительно дано, должно быть предусмотрительно взято обратно, и то, что вам было по неосторожности пожаловано, должно быть продуманным образом отобрано!»

Презрительный и уничтожающий ответ великого магистра ордена Храма своей смелостью наводил на размышления о поразительном всесилии и могуществе рыцарей:

– Что говоришь ты, король! Неуместные слова твои больно слышать. Пока ты будешь справедлив, то будешь царствовать. Но если ты нарушишь справедливость, то перестанешь быть королем!

Быть может, именно эти слова заставили задуматься монарха, который подобно многим другим государям, хотел позволить себе быть несправедливым безнаказанно.

Гордость от сознания принадлежности к ордену, откровенное презрение к мелким восточным правителям и заносчивость по отношению к простолюдинам (встречая караван паломников, который они должны были сопровождать и охранять, тамплиеры не произносили ни одного лишнего слова), – все это послужило причиной их изоляции.

Сила и власть тамплиеров вызывали тайную зависть у некоторых монархов, и в частности, короля Франции Филиппа IV по прозвищу Красивый. Во время восстания парижан он был вынужден искать убежища в крепости Тампль в Париже. Король имел возможность воочию убедиться в гигантских размерах богатств рыцарей, так называемая «усадьба» которых занимала целый квартал в Париже!

После окончания восстания, король перебрался в Лувр. Затем он переехал в Понтуазе, заняв при этом очень приличную сумму у тамплиеров. Как свидетельствуют многие факты, уже тогда, в тысяча триста шестом году, Филипп задумал план уничтожения ордена Воистину, этого монарха нельзя упрекнуть в наличии элементарного чувства благодарности и великодушия!

Тамплиеры, открытые мусульманской и иудейской культуре, обладали почти исключительной монополией на самые лучшие и передовые технологии века. Архитекторы и военные инженеры, топографы и оружейники, они принимали участие в составлении карт и в прокладке дорог. У них были собственные порты, судостроительные верфи, а их флот одним из первых в мире начал использовать магнитный компас. Будучи воинами, они, страдая от бесчисленных ран и болезней, сами изобретали лекарства и наркотические вещества, всячески развивая сеть собственных госпиталей и медицинских учреждений.

Практически единственная опасность, угрожавшая самим основам ордена Храма Соломона заключалась в том, что число рыцарей могло сократиться однажды настолько, что эта организация вынуждена будет исчезнуть из-за недостатка подданных.

Однако этому препятствовала одна необычная, но очень существенная деталь ритуала посвящения. Руководивший обрядом сообщал рыцарю-послушнику, что одновременно вместе с ним в орден вступают его предки, его братья и их потомки, которые становятся братьями храма. Тамплиеры полагали, что церемония посвящения в орден имела такое сильное психологическое и духовное влияние, что источаемая им благодать нисходит также на родителей посвященного, его братьев и потомков.

Пятница, тринадцатое… Именно в этот страшный день в тысяча триста седьмом году по всей Франции король Филипп Красивый произвел аресты членов ордена. День вряд ли был выбран случайно – король предпочел пятницу, как день распятия Христа. Кроме того, тринадцатое число считалось несчастливым у Гомера и Цицерона. На Тайной Вечере тринадцатым сотрапезником был Иуда, в главе Библии под таким же номером говорится об Антихристе…

В течение одного дня было схвачено более двух тысяч человек в одной только Франции. Их обвинили в идолопоклонстве, надругательстве над Крестом и мужеложестве. Из вышеперечисленных грехов только один – последний – соответствовал истине. Хотя и он вряд ли мог служить справедливым основанием для уничтожения ордена, учитывая, что такого рода извращения были широко распространены среди духовенства. О папе Иоанне XII, например, ходили настоящие легенды: как он превратил свой дворец в публичный дом, какие он устраивал оргии, как он пил за здоровье сатаны, как он посвятил свою любимую лошадь в епископский сан и сколько он продал священнических должностей…

Операция по задержанию тамплиеров была проведена организованно – только восемь рыцарей избежали ареста, покончив жизнь самоубийством.

С тела Великого магистра ордена Жака де Молэ во время пыток палачи содрали кожу, причинив тем самым ему невыносимые страдания. Инквизиция получила специальный приказ: все пытки должны проводиться с такой изощренностью, чтобы не вызвать преждевременную смерть узников. Целью было причинение максимальной боли, доводившей до безумия, но оставлявшей признаки едва тлеющей жизни в измученных телах заключенных

Приказ исполняли с тщательной скрупулезностью лишь тридцать шесть рыцарей скончались на самых ранних этапах дознания. Палачи были чрезвычайно изобретательны в придумывании методов выколачивания признаний – одной из самых распространенных оказалась пытка под названием: «ножная печка». Заключалась она в том, что пытаемого подвешивали на дыбу, стягивали ноги тяжелой платформой, тянувшей конечности вниз, обливали ноги маслом и медленно поджаривали на разведенном огне.

Палачи заводили себе специальные коробки, в которые они складывали обугленные ступни ног, отрывавшиеся от тела под давлением тяжести, и хвастались друг перед другом своими коллекциями.

Инквизиция никогда не оправдывала свои жертвы. В лучшем случае, приговор мог гласить, что «обвинение не доказано», что означало: оно может быть доказано в будущем. Иногда таких узников выпускали под огромный залог на свободу, обязуя ежедневно являться к дверям трибунала инквизиции и стоять там от завтрака до обеда и от обеда до ужина на случай, если инквизиторами будут обнаружены новые улики и потребуется «оправданного» вновь бросить за решетку.

Но в случае с тамплиерами никакой речи об оправдании быть не могло. Один из тамплиеров под пытками сделал такое заявление инквизиторам:

«Если я должен буду погибнуть на костре, я не выдержу и уступлю, ибо слишком боюсь смерти. Я признал под присягой перед вами и признаю перед кем угодно все преступления, вменяемые ордену, я признаю, что убил бога, если от меня этого потребуют».

Судьба тамплиеров была предрешена. Особенно в свете того факта, что любой освободившийся из плена тамплиер давал тем самым доказательство своего вероотступничества и не мог вернуться в орден, где его ожидало тяжкое наказание (устав организации запрещал выкупать пленных храмовников).

2

По приказу папы орден был распущен. Великий магистр долгих семь лет оставался в застенках инквизиции. Когда в марте тысяча триста четырнадцатого года он взошел вместе с тремя другими тамплиерами на эшафот перед собором Богоматери в Париже, то, учитывая, что все четверо сознались и раскаялись в своих еретических заблуждениях, они были осуждены на пожизненное тюремное заключение.

Но не успел один из кардиналов зачитать приговор, как со своих мест поднялись Жак де Молэ и магистр Жофруа де Шарне, одетые в шутовские одежды кающихся грешников. Они заявили, что категорически не признают себя еретиками, а считают себя виновными лишь в измене ордену Храма. Рыцари утверждали, что дать вымышленные признания в совершенных преступлениях их вынудили пытки.

Действия Молэ и Шарнэ вызвали настоящую панику среди судей. Оба повторно впавших в ересь преступника были тотчас переданы в руки инквизиции с указанием о небходимости смертной казни. Тотчас соорудили костер, и не успело зайти солнце, как только горстка пепла осталась от знаменитых храмовников Филипп Красивый с удовольствием наблюдал из окна соседнего дворца за казнью рыцарей, которые в свое время отказали монарху во вступлении в ряды ордена

Когда языки пламени жадно лизали тело Жака де Молэ, по свидетельству очевидцев, он проклял папу Клемента и короля Филиппа В самом деле, инициаторы «дела тамплиеров» ненадолго пережили свои жертвы: месяц спустя после казни Великого магистра, от внезапного приступа дизентерии скончался римский папа, а еще через шесть месяцев во время охоты погиб Филипп Красивый.

Но история сыграла еще более злую шутку над французскими монархами. В конце восемнадцатого века во время Французской революции, Людовик XVI был заточен в Тампле, где некогда помещалось руководство тамплиеров. Оттуда его отвезли на гильотину.

Говорят, что когда голова монарха упала из-под ножа гильотины, некто неизвестный подбежал к эшафоту, погрузив свои руки в еще теплую кровь Людовика. Затем он простер их к толпе со словами: «Ну вот ты и отмщен, Жак де Молэ»

Как заключил известный французский историк: «Процесс тамплиеров – это одно из тех исторических событий, последствия которого сказываются на протяжении столетий, причем невозможно предвидеть, чем оно закончится в конечном итоге. Костер, поглотивший Жака де Молэ, имел своим продолжением четыреста лет спустя эшафот, на котором закончил свои дни Людовик XVI столь же трагично, как в свое время их закончил гроссмейстер храма».

Самым загадочным в истории с орденом храма казалось само появление девяти бедных рыцарей в Иерусалиме. Девяти странствующих рыцарей, которым король добровольно отдал значительную часть своего дворца. Девяти рыцарей, которые, никого не принимая в свои ряды, обещали защитить паломников от бандитов на дорогах Палестины Девяти рыцарей, о которых в течение девяти лет практически ничего не было известно, о которых не упоминал даже официальный летописец короля Иерусалима, фиксировавший каждый шаг его и любое высказывание!

Что же за тайна окружает деятельность этой девятки, получившей в свое распоряжение часть древнего храма царя Соломона?

Тайна, оставшаяся смертельным секретом тамплиеров…

Откуда взялись сногсшибательные богатства у бедных рыцарей? Каким образом сумели они возвыситься? Согласно одной версии, тамплиеры вели тайные раскопки под храмом. Среди манускриптов Мертвого моря, найденных в Кумране, внимание историков привлек «медный свиток» длиной в восемь футов и шириной в фут, скрученный в трубку. Исследователи вначале не смогли разобрать ни строчки свитка, так как медь окислилась После того, как над ним основательно поработали ученые в Манчестере, содержимое «медного свитка» стадо проясняться. Они восстанавливали слово за словом, пока, наконец, не смогли полностью прочитать его.

Это было похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи»! Перед их глазами предстали сокровища, о которых упоминалось в свитке- горы золота и серебра, сосуды с магическими заклинаниями и многое другое. В медном свитке говорилось о том, что существует еще один документ, спрятанный в храме Соломона с указаниями о местонахождении другого клада:

«В одной из статуй храма, смотрящей на север, во рту у нее есть углубление. Копия этого документа с подробными описаниями и указаниями, где находятся другие документы, ведущие к сокровищам».

Если допустить, что потаенный манускрипт из статуи храма нашли тамплиеры, то у них в руках была подробная карта сокровищ. В одном только «медном свитке» говорилось, по меньшей мере, о двадцати четырех других свитках, спрятанных в укромных местах в храме Соломона. Таких тайников было более шестидесяти! В «медном свитке» описывались детали местонахождения некоторых из них:

«У восточного входа в храм есть полая стена между двумя балками, поддерживающими арку двойных ворот. В трех ларцах там находятся свиток и сорок два таланта. В цистерне, прямо перед восточными воротами, ты найдешь сосуды с десятью талантами В зале… в южном углу: золотые и серебряные сосуды, сверкающие камни, чаши, сокровенные сосуды для тайных церемоний - в общей сложности более пятисот предметов.

В углублении. . на севере - сосуды и одеяния Вход в пещеру - под западным углом.

В коридоре подземелья, ведущем на юг, захоронен тайник - двадцать два таланта.

Во рту символа Храма ты найдешь: сосуды с серебром и золотом, деньги - в общей сложности шестьсот талантов».

Практически точно установлено, что в тысяча сто девятнадцатом году тамплиеры нашли, как минимум, несколько тайников с сокровищами, что давало объяснение загадочному периоду деятельности рыцарей в течение целого ряда лет.

Тамплиеры, безусловно, были вовлечены в активные и абсолютно секретные работы по раскопке сокровищ, спрятанных под храмом. Что объясняло и поселение королем рыцарей в своем дворце, и молчание официального летописца двора.

Но в связи с теми крестами, которые я обнаружил на острове Филе, возникал другой, исключительно важный вопрос: если допустить, что рыцари по пятам следовали за Ковчегом Завета, мог ли он интересовать их еще в большей степени, чем все остальные сокровища? Не Ковчег ли искали они для того, чтобы возвыситься над всеми христианскими правителями и приобрести божественную, никем и ничем не ограниченную власть?

Как известно из постулатов Эвклида, через одну точку можно провести бесконечное количество прямых Для того, чтобы отыскать истину, требуется вторая точка.

Именно поисками этой второй точки я и собирался заняться. Чтобы подтвердить или опровергнуть возникшее предположение о тайной мечте рыцарей-тамплиеров – священном Ковчеге Завета.

Глава шестнадцатая. СТУПНЯ МОИСЕЯ

1

Несмотря на все сложности и препятствия, встреченные мной во время подготовки будущего репортажа, я решил не отказываться от своего намерения продолжать поиски Ковчега Завета.

Несгибаемое намерение – это когда ваша энергия полностью фокусируется на достижении поставленной цели. Непреклонная решимость в сочетании с железной волей имеют эффект лазерного луча – вот что такое несгибаемое намерение.

Меня по-прежнему интересовал целый ряд еще не проясненных до конца вопросов, и я, по настоятельному совету старины Леклера, отправил факс в парижский университет на имя известного французского историка Сержа Деваэра.

Сферой его научных интересов были как раз тамплиеры, причем в своей последней работе, опубликованной популярным издательством «Галлимар», Деваэр давал понять, что знает больше, чем пишет.

Ответ Сержа Деваэра был весьма подробным и обстоятельным. Когда я пробежал глазами его первые строчки, то понял, что это превосходит все самые смелые мои ожидания. Ниже я привожу текст послания Деваэра почти полностью:

«Уважаемый господин Маклин! Я с огромным интересом ознакомился с вашим письмом, в котором говорится о том, что телекомпания Си-Эн-Эн готовит серию репортажей о судьбе затерянного Ковчега Завета,

Могу подтвердить Вашу догадку о возможной причастности тамплиеров к поискам Ковчега, Настоящей целью девяти рыцарей, прибывших в Иерусалим в тысяча сто девятнадцатом году, была не ох рана святых земель от бандитов, кишевших на дорогах, а поиски тайных реликвий и манускриптов, со державших секретные традиции иудаизма и древнего Египта. Некоторые из них относились, вероятно, к периоду жизни пророка Моисея. Храмовая гора, в которой занимались своей подпольной исследовательской деятельностью тамплиеры, сегодня включает в себя такие исламские святыни, как Дом Скалы и мечеть Аль-Акса. В связи с этим, современным археологам строжайшим образом запрещены какие-либо раскопки или просто исследования в данном районе.

В предыдущие годы, однако, нескольким израильском археологам удалось получить возможность изучения южной части Храмовой горы, где они обнаружили доказательства того, что почти тысячу лет назад здесь вели раскопки рыцари ордена Храма Соломона. В своем отчете, похороненном в секретных архивах, израильтяне утверждали: «Мы наткнулись на туннель, который уводил в глубину приблизительно метров на тридцать от южной стены, пока не упирался в завал из обломков камня и породы. Мы уверены, что он имеет свое продолжение. Но производить раскопки мы не имели права – туннель находится под мусульманской юрисдикцией, поскольку он граничит с Храмовой Горой. Все, что нам было позволено – это только сфотографировать туннель и его глубину до завала».

Все израильские археологи, побывавшие в туннеле, погибли в разное время при различных обстоятельствах, иногда весьма загадочных. Их отчет пылится в архивах, а фотографии бесследно исчезли. Я уверен, что туннель продолжается гораздо дальше, достигая, возможно. Святая Святых, где находился Ковчег Завета.

Купол Скалы получил такое название в честь огромно го куска камня, известного как Шетиа (что переводится как «основание») . Когда Храм Соломона был построен именно на этом месте, Ковчег Завета торжественно водрузили на камень Шетиа. Предполагалось, что после многих приключений, Ковчег Завета обрел свое последнее пристанище в Святая Святых. Но затем Храм Соломона разрушили вавилоняне. Большая часть населения Иерусалима была угнана в рабство. Исчез и Ковчег, хотя нет упоминаний о том, что он разделил судьбу многих драгоценностей, захваченных вавилонским царем.

Сохранилась, впрочем, легенда, повествовавшая о чудесном спасении Ковчега, который был спрятан в потайную пещеру прямо под камнем перед вторжением врагов в город.

Я полагаю, что предание о спрятанном Ковчеге могло быть хорошо известно тамплиерам. Будущий основатель ордена Гуго де Пейн в компании с графом Шам панским впервые побывал в Иерусалиме в тысяча сто четвертом (!) году. Вдвоем они вернулись во Францию, а затем Гуго де Пейн еще несколько раз совершал по ездки в Иерусалим, каждый раз приезжая по их окончании обратно, во Францию.

Именно во время этих путешествий под видом странствующего паломника, Гуго де Пейн мог утвердиться в мысли, что Ковчег Завета находится где-то в районе Храмовой горы.

За пять лет до первого визита Гуго и графа, Иерусалим подвергся осаде армии крестоносцев, которые в течение недели уничтожали мусульман, проживавших в нем. Более семидесяти тысяч человек оказались жертвами тотального избиения (за слишком большим числом пленников было бы трудно наблюдать, рано или поздно могла возникнуть необходимость вновь бороться с ними, если бы их только выселили за границы города).

Безумная ярость победителей уступала только тому неистовому рвению, с которым они устремились к храму Гроба Господня! Те же люди, только что избивавшие на улицах поверженных врагов, шли теперь с обнаженными головами и босыми ногами, проливая слезы умиления!

Есть только одно объяснение заговора молчания, окружавшего тамплиеров с первых дней пребывания «девятки» в Иерусалиме и поразительной любезности короля Болдуина, уступившего часть своего дворца. Перед рыцарями стояла вполне конкретная цель, ко торой они добились, найдя сокровища и манускрипты, спрятанные в тайниках!

Советую Вам обратить внимание на такой важный акт: сразу после смерти короля Болдуина II , которая последовала в октябре тысяча сто двадцать шестого года, Гуго де Пейн объявил о наборе рыцарей в орден Храма. Не потому ли, что со смертью монарха можно было со спокойной душой вычеркнуть его из списка сопретендентов на обнаруженные сокровища ? Спустя несколько лет, одновременно с быстрым и триумфальным ростом благополучия Ордена Храма, по всей Франции расцветает готическая архитектура. Это возможно было в связи с обнаружением тамплиерами в найденных манускриптах забытых архитектурных секретов геометрии, пропорции и гармонии – того, что хорошо знали строители пирамид и других античных сооружений. За короткий срок рыцари по строили восемьдесят огромных соборов и семьдесят храмов поменьше.

Как раз в тридцатые годы того века, папа Иннокентий II даровал тамплиерам неслыханную привилегию – право строительства церквей. Странное совпадение таких интересных фактов по датам не может быть случайным для серьезного историка. Тем более, если вспомнить свидетельства германского монаха Теодорика, посетившего Иерусалим тридцать пять лет спустя после щедрого жеста римского папы. Монах в восхищении описывал огромный красивый дом, возведенный тамплиерами прямо напротив мечети Аль-Акса. Его высота, длина, красивые арки и необычная крыша абсолютно отличались от всего, что было сооружено в Иерусалиме в предшествующее время.

Рыцари преуспели и в военной архитектуре: крепости и замки тамплиеров отличаются прекрасным качеством и необычным дизайном. Особо выделяется замок Пилигрима, построенный Великим магистром тамплиеров Вильямом Шартрэ. Замок находится южнее Хайфы и окружен с трех сторон морем. В период рас цвета, замок имел даже собственную гавань и дамбу в двести футов длиной. В замке не переводились свежие фрукты, красивые орхидеи и пресная родниковая вода. Часто осаждаемый сарацинами, он никогда не был захвачен, хотя служил убежищем для большого количества людей (около четырех тысяч человек). Массивные стены замка опирались на прочный фундамент, их высота превышала девяносто футов, а толщина – шестнадцать футов. Они были сделаны с таким запасом, что до сих пор сохранились большие секции, которые привлекли внимание археологов, работавших здесь перед второй мировой войной. Один из них, по фамилии Джонс, выражал удивление архитектурным искусством рыцарей, которое не уступало современным знаниям и стандартам. Заслуживает, в свою очередь, размышлений и Труа, где находился двор графов Шампанских. С середины одиннадцатого века этот город считался важным центром изучения кабалистики и эзотеризма. Именно в Труа на специальном церковном соборе тамплиеры были официально признаны. В течение двух последующих столетий столица Шампани будет играть для них такую же роль, как Париж для современных французов. Замечено, что до сих пор прилегающий к городу Труа лесной участок называется «лесом Храма».

Как известно, Филипп Красивый, готовя уничтожение ордена, в течение трех недель рассылал во все стороны своего королевства гонцов с приказом вскрыть пакет не ранее наступления вечера в четверг, двенадцатого октября. Возможно, Жак де Молэ догадался о причинах такой предосторожности. Буквально накануне своего ареста он сжег все работы и предписания, касавшиеся ордена храмовников. В свою очередь, де Молэ направил во все командорства Фран ции приказ, запрещающий давать какую-либо информацию об обычаях и ритуалах рыцарей. В ночь накануне арестов из парижского командорства выехало несколько крытых повозок в сопровождении конвоя из сорока рыцарей. Вероятно, существовали и другие повозки из других командорств потому, что их содержимое погрузили на восемнадцать галер ордена, отплывших на рассвете из порта Ла-Рошель. Флот тамплиеров, увозивший часть сокровищ и бесценные архивы, ускользнул от короля Франции. История, связанная с бесследным исчезновением кораблей храмовников, еще более таинственна, чем легенда о Ковчеге Завета. Флот попросту растворился в дымке истории…

Филипп Красивый, испытывавший такую нужду в деньгах, что даже стал фальшивомонетчиком, выпустив в обращение низкопробную монету, был абсолютным негодяем и лицемером. Вместе с папой Клементом V , он пригласил Жака де Молэ приехать в Париж для обсуждения важных вопросов. Можно представить себе, с каким тяжелым сердцем и мрачными мыслями ехал на эту встречу Великий магистр, уже уничтоживший секретные манускрипты ордена.

Он отправлялся навстречу своей смерти. … Жак де Молэ приехал в Париж в сопровождении шестидесяти рыцарей и с таким количеством золота и серебра, что оно было навьючено на дюжину лошадей. Подарки предназначались королю – Жак де Молэ все еще продолжал на что-то надеяться. Чтобы не подтвердить возникшие у Великого магистра подозрения, король обращался с ним исключительно внимательно,, даже предупредительно,, пригласив его в крестные отцы к своему сыну. Наступило утро пятницы, тринадцатого числа… Кропотливая работа по изучению исторических источников позволяет, как мне кажется, весьма точно восстановить события, последовавшие за арестом рыцарей.

Одним из главных обвинений, выдвинутых против ордена Храма Соломона, являлось то, что они не признают Христа и плюют на крест. Среди самих рыцарей преобладало мнение, что таким образом испытывавшем твердость веры новичка и готовность слепо повиноваться приказам старших. Главный инквизитор Франции Тийом Имберт должен был позаботиться о Великом магистре ордена. Именно он, самый большой профессионал в искусстве пыток, должен был выбить признания из наставника ордена. Как церковнику, допрашивающему церковника, Имберту предписывалось всячески избегать пролития крови Жака.

В ту ночь на субботу, четырнадцатого октября, с Великого магистра содрали его мантию, заменив ее на грубую холщовую рубаху, специально надевавшуюся на изобличенных еретиков. Накинув Жаку петлю на шею, Имберт предложил рыцарю добровольно признаться в страшных грехах, избежав тем самым пыток и боли. Жак де Молэ отказался.

Имберт достал Евангелие от Иоанна и процитировал: «Тогда Пилат взял Иисуса и велел бить его». Рыцарю связали руки, предварительно сняв через голо ву рубаху. Затем его подвесили, зацепив веревку, связывающую руки, за крюк, вбитый высоко в стене. Два помощника Имберта стали хлестать обнаженную спину храмовника бичами с наконечниками в виде двойных металлических шаров. Один из пытавших был повыше ростом да и посильнее другого; удары приносили большие страдания, так как били Жака еще и по ногам.

Де Молэ глухо стонал.

Главный инквизитор оторвал глаза от сцены с истязанием жертвы и зачитал следующие строчки: «И воины, сплетя венец из терна, возложили Ему на голову.-.».

Заранее приготовленный венец из терновых колючек не возложили на голову де Молэ, а буквально вдавили ему в скальп, вызвав обильное кровотечение. Рыцарь не выдержал и закричал от боли. Имберт заглянул снова в Евангелие: «Когда же увидели Его первосвященники и служители, то закричали: распни Его, распни Его!»

Крест уже стоял в одном из углов камеры, где проводились истязания еретика. Жака де Молэ медленно распяли. Все происходило так же, как это происходило почти тринадцать веков назад с другим человеком. По требованию Имберта, гвозди в тело Великого магистра вгоняли под таким углом, чтобы непроизвольные судороги, появляющиеся у жертвы, причиняли ей наибольшие страдания, не позволяя, однако, истечь кровью и умереть от болевого шока.

Так продолжалось в течение многих часов, пока наставник ордена, теряя сознание, не сказал, что готов сделать любое признание. Споено не слыша этих слов, Имберт скользил пальцем по странице Евангелия: «Но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода».

С этими словами, взяв в руки остро отточенный подошел к Жаку, висящему на кресте, и вонзил его в тело.

Затем он отошел в сторону, взглянул на творение своих рук сбоку, удовлетворенно кивнул и, вновь открыв книгу, закончил: «И потом Иосиф, ученик Иисуса, просил Пилата снять тело Иисуса; и Пилат позволил… Они взяли тело… и обвили его пеленами с благовониями. …»

Тело де Молэ сняли с креста и перенесли в сырую и холодную подземную темницу. Когда его тащили в подвал, Великого магистра завернули в льняное полотно. Запах плесени, смешиваясь с ручейками крови и обильного болезненного пота, превращался в аммиачные испарения, воздействовавшие на ткань и вызвавшие впоследствии ее потемнение. Родственники магистра Нормандии Жофруа де Шарнэ сменили одеяние вождя тамплиеров, перевязали и обработали его раны, в течение многих месяцев постоянно заботясь о состоянии его здоровья. Льняная ткань была оставлена в семье де Шарнэ. Его племянник, носивший по иронии судьбы такое же имя – Жофруа – был убит в тысяча триста пятьдесят шестом году в одном из сражений в Англии. Это произошло за год до выставления ткани на всеобщее обозрение и, похоже, что он был последним из рода де Шарнэ, кто мог бы разъяснить природу происхождения полотна.

Но он унес с собой в могилу тайну появления того, что позднее получит известность как Туринская плащаница.

На полотне сохранилось изображение тела человека. Отпечатки на нем проступают в виде желтовато- коричневых пятен, довольно расплывчатых, но тем не менее явственно очерчивающих тело лежащего чело века. Длинный нос, волосы, свободно падающие на плечи, длинная борода и примерный рост в шесть футов – все приметы совпадают с известным нам обликом Великого магистра.

Первые люди, увидевшие плащаницу, выставленную во владениях графа де Шарнэ, приняли ее за полотно, в которое был завернут другой человек и также после снятия его с креста. Это произошло тринадцатью веками ранее. Его звали Иисусом Христом. Католическая церковь объявила плащаницу подделкой. Папа Климент VII прекрасно знал настоящую природу ее возникновения. Но в те времена само название ордена тамплиеров не должно было произноситься вслух под страхом отлучения от церкви. Что неудивительно, если учитывать активнейшее участие папства в истреблении рыцарей.

Даже современным историкам папства приходится туго, когда они пытаются объяснить причины участия церкви в преступлениях против храмовников… Как бы то ни было, плащаницу разрешили выставлять на всеобщее обозрение при условии, если верующим будет разъясняться: это – не настоящий покров Иисуса Христа, а всего лишь искусно сымитированный рисунок.

Больше двухсот лет плащаница находилась во Франции, пока в середине пятнадцатого века Маргарита де Шарнэ – внучка первого владельца плащаницы – не вручила ее Савойскому дому.

Еще сто лет спустя. Герцог Савойский перевез ее в столицу своего герцогства – Турин – уже в качестве признанной реликвии христианского мира. Два года назад папа Иоанн Павел II разрешил провести радиоуглеродный анализ туринской святыни. Единственно надежный изо всех известных сегодня методов определения возраста ткани принес точное заключение: льняное покрывало, в которое закутали распятого человека, изготовлено не ранее тысяча двести шестидесятого года.

Итоги радиоуглеродного анализа были, очевидно, по простому совпадению (или – нет?!) опубликованы в день тринадцатого октября – тот самый день, который стал роковым для Великого магистра ордена тамплиеров Жака де Молэ…

Одним из главных аргументов, выдвигавшихся против подлинности плащаницы как отпечатка тела Иисуса Христа, было отсутствие достоверных исторических упоминаний о ее существовании в течение тринадцати веков. Начиная с того времени, когда, согласно христианской традиции, Иисус был распят и до времени ее первого появления в графстве Жофруа де Шарнэ.

Как видите, господин Маклин, этот же аргумент убедительно свидетельствует в пользу Жака де Молэ.

ИСКРЕННЕ ВАШ, СЕРЖДЕВАЭР.

2

Прочитав письмо Деваэра, я задумался над вопросом: куда мог отправиться флот тамплиеров, бежавший из Ла-Рошели накануне повальных арестов?

После нескольких дней работы в библиотеке, я убедился в том, что литературы о тамплиерах издано немало. Несколько серьезных с виду книг, после краткого ознакомления с первыми страницами оказались разочаровывающими. В них приводилось множество наукообразных рассуждений и различного рода домыслов, но было слишком мало убедительных и ярких фактов.

Я проработал целые монбланы литературы, сделав ксерокопии нескольких десятков статей и книг. В результате кропотливой работы, моя папка, и без того разбухшая от заметок и публикаций, касавшихся Ковчега, заметно увеличилась в размерах.

Мое особое внимание привлекла недавно сделанная сенсационная находка. В Национальном архиве Франции были обнаружены печати ордена, захваченного приближенными короля в тот роковой день, тринадцатого октября. На одной из печатей отчетливо виднелась надпись: «Тайна храма».

В ее центре была расположена фигура человека, который мог быть только американским индейцем. Его одежда состояла из набедренной повязки, на голове у него был красивый убор из перьев наподобие того, какой носили индейцы Северной и Южной Америк. В правой руке он держал лук, а внизу, под луком – крест с изогнутыми концами – свастика, распространенный ранее в Скандинавии символ викингов.

То, что тамплиеры знали о существовании Нового Света, подтверждала и роспись фрагмента храма тамплиеров в городе Верелай (Бургундия), датированная двенадцатым веком. Среди людей, окружавших Христа, я отчетливо видел мужчину с женщиной и ребенком с непропорционально большими ушными раковинами. Мужчина был облачен в убранство из перьев, похожее на одежду индейцев Северной Америки, а на голове у него красовался шлем викинга. Рядом с ним находилась женщина с обнаженной грудью и в длинной юбке.

Я отметил про себя, что обычай вытягивать уши, вставляя в мочки тяжелые кольца из драгоценных камней, существовал у инков.

Возможно, наряду с секретными поисками древних сокровищ, манускриптов и Ковчега Завета, это была одна из важнейших тайн ордена, известная только высшим иерархам ордена и самому Жаку де Молэ. Тайна о далеком континенте, к которому и устремились корабли рыцарей, стремясь избежать мести французского короля. Преодолев океанские штормы, тамплиеры могли добраться до Мексики.

Подчинив себе племена индейцев, они стали обживать гостеприимные американские земли.

Колумб родится только через сто тридцать лет…

К тому времени, когда три каравеллы Колумба под белыми парусами с большими красными крестами – символами ордена (!) – пересекли Атлантику, в Америке не осталось уже рыцарей-тамплиеров. Даже самые молодые из них давно простились с жизнью, не оставив потомства из-за обета безбрачия. Та небольшая часть храмовников, которые решились жениться на девушках из индейских племен, ассимилировались, забыв свой родной язык. Они также испытали нашествие воинственных кочевников, среди которых были и ацтеки.

К моменту появления в Мексике конкистадоров, земля, на которой жили тамплиеры, более полувека была под гнетом захватчиков. Племена потомков рыцарей, словно вспоминая о былой славе ордена, время от времени восставали против завоевателей, вступая в союзы с врагами Мехико.

Они дружески встретили Кортеса, назвав его своим богом и рассказав ему, что их далекие предки говорили о том, что придут ими править бородатые люди с востока. Испанские хронисты отмечали, что племена чальков (именно так они себя называли) сразу же приняли сторону конкистадоров, активно помогая им во взятии Мехико.

Если во Франции королю и римскому папе удалось извести храмовников почти «под корень», то в других европейских странах короли-христиане с большой неохотой преследовали рыцарей. Они понимали, что орден невиновен в приписываемых ему преступлениях.

В Англии, например, первоначально рыцарей вообще не преследовали из-за отсутствия обличающих в ереси улик. Ватикан настоял на применении пыток по отношению к тамплиерам. Доказательства появились, поскольку король Эдуард II, собиравшийся жениться на сестре Филиппа Красивого, на услуги инквизиции согласился. Но в этой стране рыцарям все-таки сохраняли жизнь.

В Португалии тамплиеры избежали гонений практически полностью. Как верный католик, португальский монарх не мог проигнорировать инструкции Ватикана, но с их выполнением он торопился медленно. Лишь через пять лет после начала гонений на храмовников, король Денис I распустил орден. И лишь для того, чтобы еще через восемь лет создать новый орден рыцарей Христа, который и поглотил тамплиеров.

Португалия в тринадцатом веке была маленькой страной с крошечным населением в полтора миллиона человек. Но ее король мечтал о великих морских открытиях и твердо рассчитывал на умение тамплиеров строить прекрасные корабли и секретные знания древних предков. Денис I был готов терпеливо ждать…

Великий магистр ордена Христа Генрих Мореплаватель был основателем научного центра, где собирались ученые, разбиравшиеся в таинственных книгах и древних картах. Рыцарь организовал специальную службу, расспрашивавшую капитана каждого судна, приходившего в португальские порты.

Его мечтой была земля пресвитера Иоанна. Согласно свидетельствам современников Генриха, он посвятил этой цели большую часть своей жизни.

Мы мало что знаем о том, каких душевных сил и здоровья стоила ему мечта о далекой стране Иоанна: атмосфера тайн и интриг сопровождала его поиски. Такую засекреченность объяснить нетрудно – сокрытие исторических фактов, карт, инструкций навигаторов и научных работ было весьма обычным делом в ту пору, а опубликование результатов исследовательской деятельности и путешествий могло закончиться смертью от руки наемного убийцы.

Несмотря на это, известно, что Генрих Мореплаватель планировал найти землю Иоанна – то есть Эфиопию.

Как образцовый крестоносец, он должен был помочь в сплочении антиисламского альянса с христианским владыкой самой могущественной африканской страны (кратчайший путь на Черный континент контролировался мусульманами).

Будучи португальским принцем, Генрих, в отличие от других рыцарей Христа, свято соблюдал один из основных обрядов тамплиеров – целибат (безбрачие). Подобно Великим магистрам ордена Храма, он хранил целомудрие, оставшись девственником вплоть до самой смерти, последовавшей в тысяча четыреста шестидесятом году.

Для написания своего завещания Мореплаватель выбрал день тринадцатого октября, навсегда вошедший в историю рыцарей ордена Храма Соломона как трагический!

Генрих умер почти сразу после того, как продиктовал свою последнюю волю. И лишь в начале двадцатого века были опубликованы выдержки из секретных архивов средневековья. Согласно этим фрагментам, за восемь лет до смерти принца в Лиссабон приехал посол «страны пресвитера Иоанна». Нам неизвестна цель его визита и содержание разговоров с инфантом.

Случайно это или нет, но два года спустя после визита посла, португальский король Альфонсо V даровал духовную юрисдикцию над Эфиопией рыцарям ордена Христа.

В конце пятнадцатого века португалец Бартоломео Диаш с двумя кораблями отправился на поиски путей в Индию, планируя обогнуть южную оконечность Африки. Открыв несколько новых бухт, он, во время обратного путешествия, обнаружил мыс, который назвал Бурным (здесь корабли основательно потрепали яростные бури).

Но король Португалии переименовал мыс, назвав его мысом Доброй Надежды, рассчитывая теперь уже скоро найти путь в Индию. Для самого же Диаша мыс оправдал свое первоначальное название: через несколько лет Бартоломео погиб здесь в страшную бурю.

Однако, до гибели Диаша еще оставалось некоторое время. Когда он приехал на родину, король Португалии стал готовить новую экспедицию в Индию, раздумав, впрочем, поручить в ней начальство своему удачливому рыцарю. Он посчитал неприличным, неудобным давать возможность одному человеку сделать два открытия.

Начальником экспедиции сделали Васко да Гаму. Путешествие, в которое он отправлялся, казалось настолько опасным, что накануне отъезда Васко да Гама причастился Португальский король обратился к путешественнику с прощальной речью:

«Я пришел к решению, что нет более подобающего предприятия для моего королевства, - как я не раз вам говорил. - чем поиски пути в Индию и в страны Востока. Я надеюсь, уповая на милость божию, что в этих землях, хотя и столь отдаленных от римской церкви, не только может быть провозглашена и вое -принята благодаря нашим усилиям вера в господа нашего Иисуса Христа, сына божьего, и мы не только получим за это в награду славу и хвалу среди людей, но и сможем, кроме того, приобрести царства и новые государства с большими богатствами, вырвав их силой оружия из рук варваров . И я вижу, что Васко да Гама, который присутствует здесь, хорошо показал себя во всех делах, вверенных или порученных ему. Я избрал его для этого похода как преданного рыцаря, достойного столь почетной миссии».

Поднятые белые паруса с красными тамплиеровскими крестами, раздуваемые попутным ветерком, рвались в открытое море, увлекая корабли Васко да Гамы в далекое и опасное путешествие, откуда многим не суждено было вернуться.

Моряки не видели землю долгих три месяца. В конце октября были, наконец, замечены киты и тюлени, потом появились водоросли, океанские глубины стали мелеть.. Зеленые холмы Африки открылись взорам отчаявшихся было мореплавателей. Но на пути в Индию их еще ожидали испытания, среди которых цинга, вызванная длительным употреблением однообразной пищи, казалась самым легким.

Бросив якорь в Мозамбике, да Гама плакал от радости, когда туземцы сообщили ему, что некий христианский правитель живет в глубине материка, в направлении на север. Это была неверная информация, но да Гама делал последовательно остановки в Малинди, Момбасе и Могадиши, не переставая надеяться на встречу с пресвитером Иоанном.

Морской волк так верил в то, что он обнаружит Эфиопию, что однажды принял пагоду за христианский храм, а статую индийской богини за изображение богородицы.

Вместе со своими спутниками он рухнул словно подкошенный на колени и истово молился, не подозревая, что делает это в языческом храме. Какое жестокое разочарование ожидало их. когда они обнаружили свою ошибку!

За десять лет до миссии Васко да Гамы, португальский орден Христа выделил деньги для путешествия в Эфиопию адъютанту короля Перо де Ковилхану. Он владел многими восточными языками и мог прекрасно ориентироваться на местности, знал обычаи и культуру мусульман.

Выдавая себя за купца, торгующего медом, де Ковил-хан вместе с приятелем по имени Альфонсо де Паива достигли Александрии, едва не скончавшись по дороге от свирепой лихорадки. Последовало двухмесячное плавание по Красному морю через пролив Ворота Слез до Адэна

Здесь они разделились, условившись в определенное время встретиться в Каире. Де Ковилхан отправился в Калькутту, а де Пайва избрал другой маршрут поиска «страны пресвитера Иоанна». После их расставания в Адэне, следы де Пайвы теряются, и судьба его неизвестна.

После продолжительных приключений де Ковилхан, проявив способности блестящего разведчика, возвратился в Каир, так и не найдя пресвитера, но собрав богатейший материал о географии, торговых маршрутах и городах Индии. Когда его терпение истощилось, де Ковилхан, не дождавшийся своего спутника, собирался возвращаться в Португалию.

Неожиданно к Перо явились два посланника короля с новыми подробными инструкциями, запасом денег и приказом выполнить до конца порученной ему и де Пайва дело.

Разведчику не оставалось ничего другого, кроме как, написав подробный отчет о своих приключениях и отправив это письмо королю, продвигаться дальше в своих поисках. Как было позднее установлено, де Ковилхан добрался до Абиссинии! Его принимали в императорском дворце африканского правителя с неслыханными почестями, окружив роскошью и красивыми девушками.

Однако, когда Перо засобирался на родину, его посадили под домашний арест. Говорили, что негус – император – подозревал де Ковилхана в шпионаже в пользу Португалии. Путешественник находился под стражей до конца своей жизни, так и не увидев больше родных берегов.

Итак, я убедился в том, что неистовое желание Филиппа Красивого уничтожить тамплиеров не увенчалось успехом еще в ряде стран помимо Испании и Португалии.

В Шотландии папская булла никогда не была ратифицирована, и многие тамплиеры смогли найти там убежище. В Лотарингии, которая тогда принадлежала Германии, тамплиеры находились под защитой герцога-губернатора. Некоторых из них все-таки осудили. Но абсолютное большинство тамплиеров, по совету их наставника, сбрили свои бороды, надели гражданскую одежду и ассимилировались с местным населением.

Я с восхищением подумал о рыцарях, мечтавших создать могущественное сообщество, выходящее за рамки обычного государства. Шесть веков тому назад тамплиеры пытались создать единую Европу. Над этой задачей ломают свои головы президенты и премьер-министры многих стран сегодня, в конце двадцатого века. Но Филипп Красивый разрушил честолюбивые планы рыцарей-храмовников и попытался их уничтожить.

В Красном море есть небольшая плоская рыбка с довольно необычным названием – «Ступня Моисея». Ей не страшен любой, даже самый опасный хищник, так как, попав в его пасть, она способна выпустить сильный яд и мгновенно парализовать врага.

Тамплиеры могли утешать себя тем, что история по-своему отомстила Филиппу Красивому и другим организаторам заговора против рыцарей-храмовников.

Но самое важное заключается в том, что многим рыцарям удалось не только уцелеть, но и сохранить свои тайны, одной из которых был Ковчег Завета. С удивительной настойчивостью храмовники отправлялись на поиски библейской реликвии. Они искренне верили, что обладание столь ценным и могущественным предметом сделает их власть безграничной.

По крайней мере, одному из храмовников – Перо де Ковилхану удалось в результате многолетних суровых испытаний и приключений, обнаружить местонахождение Ковчега Завета. За свое приобщение к тайне негуса Абиссинии, он заплатил пожизненным домашним арестом, отсутствием даже малейшей надежды на возможность когда-либо в будущем увидеться с родными.

Итак, подумал я, хорошая новость заключается в том, что как минимум пять столетий тому назад Ковчег Завета действительно находился в Абиссинии.

Мое приподнятое настроение несколько омрачало сознание того факта, что за время, истекшее со дня открытия Перо де Ковилхана, с Ковчегом могло произойти все, что угодно.

Глава семнадцатая. ОДНО ИЗ ДЮЖИНЫ МГНОВЕНИЙ

1

Кажется, я забыл упомянуть о том, что когда вернулся в США из Египта, то не сразу улетел в Атланту. И мне не нужно было долго подыскивать причину для того, чтобы задержаться в Нью-Йорке еще на пару дней.

Я хотел увидеться с Мишель.

Отыскав в сумке записную книжку, я долго смотрел на ее номер телефона, записанный на чистой страничке. Подобная нерешительность объяснялась сомнениями, возникшими у меня – успела ли она вернуться из Лос-Анджелеса.

После нескольких длинных гудков Мишель взяла трубку.

– Слушаю, – ее голос был похож на перелив колокольчика.

– Это некто Стив Маклин, – пошутил я. – Надеюсь, вы меня не забыли?

Я надеялся к тому же, что она ждала моего телефонного звонка. Но об этом я предпочел ее не расспрашивать.

– Как же, помню – репортер, который знакомится с девушками в барах Застенчивый и робкий молодой человек, – в тон мне ответила Мишель.

– Робкое сердце никогда не завоюет красивой девушки, – напомнил я ей и неожиданно для себя признался. – Сегодня вы пришли ко мне в гости во сне

«Не очень хороший ход, Стив, – мысленно упрекнул я себя. – Не следует спешить с подобными признаниями Лучше быть посдержаннее, особенно вначале».

– Надеюсь, вы были достаточно корректны и предупредительны, Стив, – отозвалась она.

Я почувствовал, что она улыбнулась. Она обладала самой потрясающей улыбкой, которую я когда-либо видел. Закрыв на мгновение глаза, я представил себе как улыбка танцует на ее губах, словно солнечный лучик.

– Конечно, я вел себя как настоящий джентльмен, – сообщил я. – Но самое главное, в конце нашей встречи вы пообещали провести со мной вечер в уютном ресторанчике Где играет скрипка и горят свечи

– Что-то я такого не припомню, – подозрительно сказала Мишель.

Реакция с моей стороны последовала незамедлительно.

– В таком случае, Мишель, я с удовольствием повторю свое предложение. Давайте проведем вечер вместе.

– А почему вы решили, что я сегодня вечером свободна?

– Я совершенно убежден в том, что у вас все вечера могут быть заняты. По крайней мере, если бы я за вами ухаживал, то очень серьезно беспокоился бы о тех вечерах, которые могли бы оказаться свободными. – Я еде лал небольшую паузу, переводя дыхание – Мне необходимо торопиться потому, что, если я не займу ваше внимание, то это может попытаться сделать кто-нибудь другой. Я очень хочу, чтобы вы ответили положительно.

Она согласилась. Я поинтересовался, нужно ли мне заехать за ней вечером или мы сразу встретимся в ресторане.

Мишель выбрала второй вариант.

Когда она, наконец, появилась в зале французского ресторана «Доминик», то меня словно ударили в солнечное сплетение.

Мишель была одета в красное платье, изумительно облегавшее ее фигуру, и в красные туфельки. Она производила сногсшибательное впечатление – в ней чувствовалась настоящая женщина. С глубоким характером, умом, индивидуальностью и душевной теплотой.

Когда она шла к моему столику, то все присутствовавшие в ресторане люди провожали ее восхищенными взорами. На мгновение я даже усомнился в том, что это не сон, и ущипнул себя.

Нет, все происходило наяву.

С выбором ресторана я не ошибся – французская кухня славится своими гастрономическими изысками. Карта-меню, принесенная официантом, оправдывала ожидания. Мы решили остановиться на дарах моря. И друг за другом на нашем столике выросли вкуснейшие блюда, одни названия которых вызывали приступ голода. Салат из филе барабулек и артишоков с оливковым маслом. Поджаренные кальмары с картофелем и оливками. Омар жареный с тмином, артишок с начинкой, сок из ракообразных. Жареное филе морского окуня со спаржей, цитрусовый сок с шалфеем. Набор выдержанных сыров. Сливочный крем с сыром маскарпоне, земляника и щербет из тропических фруктов.

Во время столь изысканного ужина, сопровождаемого белым вином, я не сводил с Мишель глаз.

Она была дочерью богатого канадца, эмигранта в первом поколении. В начале шестидесятых годов ее отец приехал в Торонто из Голландии с двадцатью долларами в кармане. Но он был еще достаточно молод, предприимчив и жаждал добиться богатства и процветания. Он организовал вначале небольшую фирму. Благодаря удачному менеджменту, неустанному труду и таланту, ее отец превратился в процветающего владельца сталелитейного завода.

Мишель получила очень хорошее образование и начала адвокатскую практику. Отец, правда, хотел, чтобы Мишель работала юристом в его фирме. Но спокойная и размеренная жизнь в Канаде скоро стала ее тяготить. Мишель решила перебраться в Нью-Йорк, где открыла собственное дело.

– А знаете, в чем разница между канадцами и американцами? – спросил я, вспомнив удачную шутку одного своего приятеля.

Она удивленно и одновременно заинтересованно посмотрела на меня.

– Американцы предпочитают делать деньги, в то время как канадцы любят их просто копить. – Я не мог побороть соблазна сделать ей комплимент. – У вас внутри вулканический темперамент, и одновременно вы ведете себя очень разумно и сдержанно. В каждом движении в вас сквозит подлинная жизнь.

Она чуть наклонила голову.

– Вы женаты, Стив? Я засмеялся.

– Как вам сказать… Она удивилась.

– Я не думала, что задала сложный вопрос. Я пожал плечами.

– Да нет. Просто вспомнил одну любопытную притчу.

– Расскажите, мне интересно.

– Притча о волне, которая полюбила камень, находящийся далеко в море. Волна обожала его, он был ее кумиром, и она ласкала, обнимала и целовала камень днем и ночью. Она обвивала его своими белоснежными руками и замирала от счастья. Она ревновала и вздыхала, плакала и умоляла его прийти к ней…

– Любовь волны погубила его? – тихо спросила Мишель, прерывая мой рассказ.

– Правильно догадались. Он настолько ослабел, что совершенно разрушился и опустился в ее объятия, – я смотрел на Мишель и чувствовал, что она нравится мне все больше и больше. – И камень перестал быть камнем для разрушения, ласк и объятий. Он превратился в заурядные каменные осколки на дне океана. Камень оказался на самом дне морской пучины. – Я отвел взгляд и погладил пальцем ножку опустевшего бокала. – А волна почувствовала себя разочарованной и стала искать новый камень.

Мишель была заинтригована.

– Любимая притча немца по фамилии Крамер. Правда, ему больше нравилась другая – Ремарк. Он всегда описывал любовь как накал чувств, словно раскаленное солнце в зените, – сообщил я.

– Грустная притча.

– Ремарк использовал ее в романе «Триумфальная арка»,

– Прекрасная книга. Отец любил Ремарка и перечитал все его книги, особенно восхищаясь «Аркой». – Мишель огорченно всплеснула руками. – А я успела только «Три товарища» прочитать.

На десерт мне принесли запеченные красные фрукты с апельсиновым соусом, а Мишель предпочла теплое шоколадное пирожное с миндальным кремом.

– Я не женат, – признался я, набирая фрукты чайной ложечкой. – И не был. Не сложилось. Одни женщины требовали от меня слишком многого, и я сразу же вспоминал притчу о камне – через некоторое время после этого я делал так, что они исчезали из моей жизни. А другие, женщины, которым активно нравился я, не устраивали меня. И я делал так, чтобы не оставить вообще никакого следа в их жизни, Я просто бежал от них.

– У вас сейчас хорошая физическая форма. Вы ее поддерживаете постоянно?

Я вспомнил о том, что произошло в Египте,

– Мне кажется, она оставляет желать лучшего. Намного лучшего!

Оркестр, игравший весь вечер приятные мелодичные композиции, наконец, решил исполнить ту, которая очень вписывалась в сценарий нашей встречи. Скрипач, солировавший в компании двух других музыкантов со скрипками, взмахнул смычком, и полилась медленная красивая мелодия, поддержанная звуками рояля и флейты.

Это была «Женщина в красном» – знаменитый хит ирландского композитора Криса де Бурга, прославившегося в одночасье благодаря простой и необыкновенно трогательной песне. Такую музыку можно написать только пережив историю любви к женщине, одетой в красное, которую встречаешь в один прекрасный момент своей жизни.

Встречаешь и боишься потерять.

Ибо все имеет свое начало и, к сожалению, свой конец под этим небом. И у человека, прожившего даже, казалось бы, вполне благополучную жизнь, едва ли наберется больше дюжины золотых мгновений.

Звездных мгновений безмятежного счастья и радости, триумфа победы и удовлетворения от реализовавшейся цели или мечты.

Всего лишь дюжина мгновений!

Песня Криса де Бурга была именно об одном из таких мгновений. Когда ты встречаешь свое счастье и опасаешься потерять, упустить его.

Я галантно пригласил свою девушку, и мы присоединились к танцующим.

«Леди в красном танцует со мной…».

В ресторане было много людей, и они, разбившись на пары, почти все оставили свои столики, заполнив танцевальную площадку перед оркестром. Мишель положила мне руки на плечи, а я обнял ее за талию, и мы стали медленно кружиться.

«…никого нет рядом – только ты и я…»

Мы не обращали ни на кого внимания, и весь мир сузился для нас до размеров того небольшого кусочка паркета, по которому мы скользили в ритме музыки.

В «Доминике» была прекрасная световая установка. По танцевальной площадке бегали разноцветные – красные, желтые, зеленые, синие – лучи прожекторов, и мы были похожи на заблудившихся детей. Затерянных в волшебном лесу. Прожекторы скользили по танцующим парам лучами, смыкали их над головами, словно покрывая звездным одеялом.

«Мы никогда не забудем этот вечер – ты и я…»

Музыка стала затихать, а мы все кружились под ее умирающие звуки, не в силах оторваться друг от друга. Наконец, она смолкла, и музыкантов вознаградили долгими аплодисментами. Только что танцевавшие пары не жалели своих ладоней, и музыканты, польщенные такой оценкой их труда, встали и раскланялись.

Мы отравились за свой столик.

2

– Тебе понравилось? – улыбаясь, спросил я.

– Очень. Ты заказал мелодию специально? – осведомилась она.

Глаза Мишель сияли. Я подумал о том, что сейчас она казалась очень уязвимой и хрупкой.

– Нет, – искренне сказал я.

– Силы небесные?

– Не иначе.

– Я только сейчас поняла, что мы перешли на «ты».

Я заметил это несколько раньше, но старательно изобразил на своем лице изумление.

– В самом деле? – «поразился» я. – Мне хотелось бы, чтобы ты не настаивала на возвращении к предыдущей форме общения.

«Ах ты маленький пройдоха», – читалось в ее взгляде, лукавом и смешливом. Так смотрит девочка-отличница на неуспевающего одноклассника, небрежно спрашивающего, сделала ли она домашнее задание.

Мне пришлось призвать на выручку все свое самообладание, чтобы вести себя естественно. Я по-прежнему невинно смотрел на Мишель.

– Ты так и не сказал мне, зачем летал в Египет, – вспомнила она, давая тем самым понять, что прощает мои маленькие хитрости.

Итак, Мишель придумала для меня меру наказания в виде короткого рассказа о египетских приключениях. Но как можно было упустить из повествования главное – задание Тэда подготовить репортаж о Ковчеге Завета, что и послужило основанием поездки в Египет?

Внезапно, я поймал себя на мысли: не будь того разговора с Тернером и его поручения, я не вылетел бы в Каир. Я не мог, в этом случае, оказаться в аэропорту Нью-Йорка, где, благодаря причудливому повороту судьбы, мне довелось познакомиться с Мишель.

Она призналась, что имела представление о Ковчеге в общих чертах, но не подозревала, что это может быть столь интересно. Особенно ее потрясла история с мумиями в Каирском музее.

– Невероятно, – выдохнула она, когда я поведал ей о событиях, связанных с поисками Ковчега. – Слушай, Стив, у тебя очень насыщенная и увлекательная жизнь.Я хотела бы быть журналисткой.

Я как раз допил кофе, и в руках у меня оказалась пустая фарфоровая чашка.

– Да, нас на каждом шагу окружают удивительные вещи, – ответил я. – Вот взгляни на эту чашку.

– Обычная фарфоровая чашка, – удивилась Мишель.

– О ней можно сделать детективный репортаж. И он будет поувлекательнее некоторых высосанных из пальца триллеров. Секрет приготовления фарфора был в течение многих веков одной из самых тщательно оберегаемых тайн. Промышленный шпионаж тогда только превращался в подлинную индустрию. Охота за чужими секретами была настолько доходной и увлекательной, а шпионы – настолько бессовестными, что они не колеблясь соблазняли дочерей фабрикантов.

Мишель не могла понравиться подобная бесцеремонность.

– Неужели владельцы фабрик не понимали причину любезности подобных женихов? – огорченно спросила она.

– Шпионы были знатоками мужской и женской психологии, неотразимы внешне и холодно расчетливы внутри – настоящие Джеймсы Бонды своего времени. Тюрьмы были заполнены мошенниками, которые продавали фальшивые секреты производства фарфора, и рабочими, наперебой предлагавшими подлинные секреты.

– Но тайна, о которой знает больше чем один человек, не может быть долго секретом.

– Поэтому и большинство секретов производств фарфора сегодня хорошо известны. За одним исключением

– Каким?

– Неизвестен, по-прежнему, секрет изготовления розового фарфора. Старая легенда гласит, что китайцы окрашивали фарфор в розовый цвет, примешивая к нему кровь девственницы.

Я поставил чашку обратно на стол.

– Плащаница, – сказала Мишель, – та плащаница, в которую завернули Жака де Молэ… Это не рисунок, изображающий распятого человека? Рисунок, сделанный искусным художником?

– Нет. Плащаница прекрасно сохранилась, и на ней действительно отпечаток трупа, а не искусный рисунок. Отпечаток с реального мертвого тела, которое могло быть при жизни только полным энергии телом Великого магистра тамплиеров.

– Ты уверен, что не Христа?

– Абсолютно. Один из главных аргументов в пользу де Молэ – это отсутствие любых исторических упоминаний о существовании плащаницы в течение тринадцати веков с момента распятия Христа. Я понимаю, допустим, что о Ковчеге тоже ничего не говорится после того, как он был в храме царя Соломона.

– Ну вот, ты сам и отвечаешь на свои сомнения.

– Ты не дослушала меня, Мишель. У Ковчега была подробно описанная история возникновения. Ковчег более двухсот раз упоминается в Библии и только затем растворяется в тумане истории. А у плащаницы не было никакой истории в течение тринадцати столетий, после смерти Иисуса. Кроме того, есть еще одно важное доказательство.

– И какое же?

– На всех без исключения средневековых изображениях тела Христа гвоздями пробиты не запястья, а ладони. Между тем, если гвозди будут вбиты в ладони, то тело никоим образом не удержится на кресте. Ткани ладони разрываются под тяжестью значительно меньшей, чем тяжесть тела. Только гвозди, вбитые в запястье, способны выдержать эту тяжесть.

– И как гвозди пронзали руки распятого на отпечатке плащаницы?

– Наверное, ты должна сама догадаться.

Мишель согласно кивнула головой.

– Готова поспорить, что гвозди проходят не через ладони.

Мне доставило удовольствие подтвердить ее правоту.

– Руки Жака де Молэ были пробиты в запястьях, что бы продлить муки рыцаря. И плащаница, не сомневаюсь, была той тканью, в которую завернули тело несчастного тамплиера.

Происхождение плащаницы как отпечатка тела Жака де Молэ не вызывало у меня сомнений в отличие, скажем, от «залитого кровью» Корана Османа. Мусульманские богословы почитали халифа Османа ибн аль-Аффана и называли его «обладателем двух светочей» за то, что он был женат на двух дочерях пророка Мухаммеда – сначала на Рукайе, а после смерти первой жены – на Умм-Кульсум.

Одной из главных заслуг Халифа Османа перед исламом было создание унифицированного текста Корана. Он собрал у учеников Мухаммеда тексты записей его поучений и размышлений и, с помощью личного писца пророка, составил единый текст, убрав то, что могло вызвать раздоры между мусульманами. Все другие тексты и записи откровений Мухаммеда были уничтожены, а со сводного Корана сделали пять копий, отосланных в Мекку, Медину, Куфу и Басру.

Подлинник Осман оставил себе, пока мятежники во время беспорядков не ворвались в его дом и не убили халифа. Его личный экземпляр Корана исчез, но спустя некоторое время в мусульманском мире появилось несколько десятков Коранов с окровавленными страницами, каждый из которых претендовал на то, чтобы считаться подлинным Кораном Османа. Вполне вероятно, что среди них действительно был подлинный экземпляр, принадлежавший Осману, залитый именно его кровью… Но доказать это, увы, уже было невозможно.

Подлинный экземпляр Корана Османа существовал, но в конце концов он смешался с пятью копиями, сделанными с него. А с копий Корана Османа снимали новые копии. В итоге – уникальная книга оказалась затерянной среди многих других. Шансов обнаружить именно оригинал Корана Османа практически не существует.

Своим следующим вопросом Мишель попыталась застать меня врасплох:

– Стив, а если бы ты жил в те времена, в период средневековья – то выбрал бы карьеру рыцаря? Это ведь так романтично – рыцарская жизнь, схватки на турнирах, любовные приключения…

Сейчас я тебя разочарую, моя девочка, подумал я.

– Скорее наоборот. Рыцарская жизнь была цепью непрерывных испытаний и очень часто таила в себе неудобства и смертельную опасность.

– А шикарные замки, в которых они жили?

Я усмехнулся.

– Замки были мрачными и насквозь продувались холодными ветрами. А на полях сражений рыцари мучились из-за холода или жары, тяжелой физической работы – ведь только доспехи весили шестьдесят-восемьдесят килограммов, не говоря уже о необходимости строить различные укрепления или копать рвы, мало спать или томиться долгим ожиданием перед сигналом для схватки с врагом.

– Они умирали молодыми? – наивно-трогательно спросила Мишель.

– Да. И очень часто, – ответил я со снисходительностью строгого учителя, на которого внезапно снизошло великолепное расположение духа. – А что касается замков… Рыцарь постоянно пребывал в поисках славы. А славу не завоюешь, сидя дома возле камина и глядя на мерцающий огонь. Рыцарские доспехи не должны были ржаветь. Зависть к чужой славе весьма поощрялась среди рыцарства и гнала настоящего мужчину из дома в поисках признания.

Я начинал чувствовать, что Мишель потихоньку разочаровывается в романтике средневековья.

– А как же рыцарские турниры? Сражения за один только поцелуй понравившейся дамы, за один только поощрительный взгляд, брошенный ею на победителя?

– Тамплиеры почти не были свидетелями таких сражений по одной только причине: турниры не пользовались популярностью вплоть до позднего средневековья. Но ты права в том, что рыцарь должен был проявлять благородство – не убивать безоружного врага и не наносить ему смертельного удара сзади.

– Ты ничего не сказал о любви, – напомнила Мишель.

– Быть постоянно влюбленным относилось к числу обязанностей рыцаря.

– Мне это нравится'. – с удовольствием воскликнула Мишель.

Я понял, что рыцари, включая храмовников и самого Жака де Молэ, окончательно реабилитированы в ее глазах. Увлеченные разговором, мы только теперь обратили внимание на то, что ресторан «Доминик» опустел. Две свечи, горевшие на нашем столике и придававшие ужину особое очарование и некоторую таинственность, почти полностью оплыли и едва мерцали.

Я смотрел на Мишель, а она на меня. В ее взгляде было такое выражение, о котором можно было только мечтать, находясь с такой девушкой, как она. Я все еще не мог понять: грозит ли мне сегодня одиночество или нет – иногда излишняя настойчивость приводит к обратным результатам.

Но Мишель все решила за меня. Когда мы вышли на улицу, она, сделав едва заметное движение, коснулась ладонью моей руки. Словно электрический заряд пробежал по моему телу. Я, повернувшись к Мишель, взял ее лицо в свои руки и поцеловал в губы. Она прильнула ко мне и обвила мою шею руками.

У меня мелькнуло в голове смутное воспоминание: кто-то из великих людей сказал, что руки красивой девушки, обвивающие шею мужчины – это спасательный круг, брошенный ему с неба. Я снова с признательностью подумал о Провидении, подарившем мне случайную встречу с Мишель.

Мы долго стояли обнявшись, медленно целуясь. Затем Мишель попыталась выскользнуть из моих объятий.

– Мы, ведем себя так, словно сошли с ума, Стив! – сказала она. – Хотя… Хотя мне нравится… Очень нравится, когда ты вот так целуешь меня…

Вместо ответа я снова привлек ее к себе, возобновляя поцелуи. Затем мы поехали ко мне домой.

Это была прекрасная и нежная ночь любви. Более чудных мгновений я, казалось, еще ни разу не испытывал в жизни Или же испытывал, но так давно, что совершенно позабыл об этом.

Глава восемнадцатая. «ПЕЧЕНЬЕ, ПЕЧЕНЬЕ, ДАЙТЕ МНЕ ПЕЧЕНЬЕ!»

1

К сожалению, я не умею просыпаться мгновенно. Уже услышав трель будильника, я продолжаю некоторое время дремать. К активной жизни я возвращаюсь только после утренней чашки дымящегося кофе и стопки свежих газет, еще пахнущих типографской краской.

В то утро мое внимание привлекла заметка в «Нью-Йорк Тайме». Я сразу впился глазами в знакомую фотографию, опубликованную внизу на первой полосе.

В фотографию директора Каирского национального музея доктора Хасана эль-Салеха. На ней он был изображен во время какой-то официальной встречи. Улыбаясь, доктор Хасан пожимал руку египетскому чиновнику из министерства культуры.

Но рядом с этой фотографией была помещена и другая: лежавшего на середине мостовой человека в белой рубашке и в серых брюках. Испуганный человек, в глазах которого затаился ужас, будто он увидел дьявола. Доктор Хасан на этой фотографии лежал в луже крови, на спине, с неловко подогнутыми ногами.

В опубликованной ниже заметке говорилось:

ЖЕСТОКОЕ УБИЙСТВО ДИРЕКТОРА КАИРСКОГО

МУЗЕЯ. Каир. Вчера поздно вечером, на пути к своему дому, был убит Хасан эль-Салех – известный в мире востоковед, директор Каирского национального музея. В качестве орудия грязного и подлого убийства был использован девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет, брошенный рядом с телом доктора эль-Салеха. В результате полученных пулевых ранений – было сделано три выстрела – он умер мгновенной смертью. Судя по выражению лица убитого, эль-Салех за несколько секунд до смерти увидел наемного убийцу и, может быть, даже попытался бежать. Остается загадкой причина, по которой убили Хасана эль-Салеха, всю жизнь посвятившего защите египетских культурных ценностей от варварского к ним отношения. Он выступал за возвращение в Египет ранее похищенных шедевров египетской архитектуры и письменности. В частности, Хасан эль-Салех настаивал на возвращении незаконно вывезенного в Париж: знаменитого обелиска из храма в Луксоре – сегодня обелиск занимает почетное место почти напротив президентского дворца.

Возможно, именно эта деятельность известного ученого могла вызвать недовольство у столь могущественных сил как, например, международные торговцы древними сокровищами. Не секрет, что и сегодня они проявляют неподдельный интерес к одному из наиболее богатых на исторические памятники государству, в недрах которого продолжают таиться бесчисленные шедевры.

Полиция пока отказывается от выдвижения каких-либо версий, заявляя, что следствие находится в самом начале своей работы. Известно, однако, что за последнюю неделю к доктору эль-Салеху дважды на ведывайся молодой мужчина на вид тридцати трех- тридцати семи лет, темноволосый, чуть выше среднего роста. Он представился журналистом известной американской телекомпании и провел много времени в обществе эль-Салеха. Его имя пока неизвестно, но, как заверяют детективы, будет установлено в короткие сроки. Возможно, ему будет предъявлено обвинение в убийстве или же в пособничестве убийству.

Я прочитал короткую заметку дважды. От начала до конца. Потом начал читать в третий раз. Впрочем, я уже не видел текста – строчки слились в одно большое пятно и поплыли перед глазами вместе с закачавшимися стенами и поехавшим в сторону от меня письменным столом.

Мне показалось, что началось землетрясение силой в девять баллов по двенадцатибальной шкале Рихтера. Я смотрел перед собой невидящим взглядом, не особенно возражая против того, что стены обрушатся на меня вместе с потолком и погребут под обломками.

Я сидел и ждал, уставившись в одну точку.

Ждал наступления конца света.

Апокалипсис по каким-то причинам был отложен, и, изумленно озираясь по сторонам, я обнаружил, что землетрясения нет. Столь значительный эффект на меня произвела короткая заметка с двумя фотографиями.

Вторая смерть, сопровождавшая поиски Ковчега Завета. Первым умер доктор Вулворд, пораженный пулей убийцы. Теперь пришла очередь и доктора Хасана, с которым, как и в случае с Вулвордом, я встречался и подолгу беседовал, пытаясь напасть на малейший след исчезнувшего Ковчега Завета.

И Вулворд, и эль-Салех оказали мне значительную помощь, дав нащупать тоненькую нить в лабиринте – нить Ариадны. И оба умерли. Встречи со мной приносили людям смерть

Или же смертельную опасность таило любое упоминание о Ковчеге? А реальной угрозе проститься с жизнью подвергал себя каждый из тех, кто проявлял излишний интерес к тайне трех тысячелетий? Если вспомнить о том, что кто-то обыскивал мой номер в нью-йоркской гостинице, попытку навсегда похоронить меня в подземелье на острове в Филе, то это предположение не выглядело наивным и вполне укладывалось в общую схему.

Согласно Библии Ковчег приносил смерть людям, пытавшимся заглянуть в него. Например, в городе Вефсамисе погибло более пятидесяти тысяч человек. Такая смерть настигла каждого, кто хотел поинтересоваться содержимым Ковчега. Но ведь до того, как оказаться в Вефсамисе, Ковчег некоторое время находился у филистимлян, разбивших иудейское войско и установивших его в городе Азот, в храме бога Дагона. Как мне удалось выяснить, в городах филистимлян в те времена свирепствовала страшная болезнь – или чума, или оспа. Поэтому смерть такого большого количества людей в Вефсамисе легко объяснялась эпидемией скорее всего оспы. А болезнь действительно могла быть вызвана Ковчегом – ведь священная реликвия прибыла в Вефсамис из городов, где бушевала эпидемия оспы, и болезнь занесли люди, сопровождавшие Ковчег.

Только человек мог нажать на спусковой крючок оружия. Как в случае с Вулвардом, так и в случае с Хасаном эль-Салехом.

Кого-то очень обеспокоили мои поиски.

Того, кто знал где находится Ковчег и хотел воспрепятствовать моим усилиям реального конкурента на пути к обнаружению золотого сундука?

А если предположить, что тот, другой (или другие!), не знает местонахождение Ковчега Завета и, решая задачу со многими неизвестными, пытается уничтожить конкурентов-соперников, медленно но верно прослеживающих цепочку событий, начиная со строительства Ковчега и водружения его в храме царя Соломона?

Кто бы ни являлся тем другим участником сегодняшних поисков Ковчега Завета, ему удалась важная вещь: бросить не меня подозрение в двух загадочных и, на первый взгляд, немотивированных убийствах известных людей.

Подозрение действительно падало на меня.

Я не сомневался, что имея в руках такую примету, как принадлежность журналиста, побывавшего у доктора эль-Салеха, к известной американской телекомпании, вопрос обнаружения полицией Стива Маклина – дело скорого времени. И тогда мне придется изрядно попотеть, чтобы доказать свою абсолютную невиновность.

Я не ошибся в своих размышлениях.

На следующий день мне нанесли визит два агента международной полиции – Интерпола.

2

Они ждали меня на работе, прямо в моем кабинете. Двое мускулистых поджарых ребят в темных костюмах.

Когда я открыл дверь кабинета и вошел в него, то один из них сидел в моем кресле. Не оставалось никаких сомнений в том, что бумаги и документы на письменном столе были тщательно просмотрены, а экран компьютера только что светился и список файлов также изучался с большим интересом.

Комната была ярко освещена лучами утреннего солнца.

– Добрый день, господин Маклин, – приветствовал меня сидевший за столом. – Уверены, что вас не должно слишком удивить наше появление.

У него было неподвижное лицо с чувственными губами и зелеными глазами. Он производил впечатление человека, находившегося в отменной физической форме, на самочувствии которого никак не сказывается недавно отмеченный сороковой день рождения. За высеченное словно из камня лицо, я сразу окрестил его «Чингачгуком – вождем индейцев».

– Вы хотите сказать, что сюда ежедневно спокойно заходят торговцы наркотиками? – я изобразил на своем лице удивление. – Если у вас есть свежая партия кокаина, господа, то вы пришли не по адресу. Меня не интересует организованная преступность.

Сидевший за столом лениво встал и, подойдя ко мне, предъявил удостоверение капитана Интерпола Джерри Ставински.

Я взглянул на удостоверение и восхищенно сказал:

– Классная работа, ребята. Отлично сработанные документы. А мне можете сделать такие же?

Капитан согласно кивнул.

– Можем. Если вы смените род занятий и будете работать в Интерполе. В нью-йоркской штаб-квартире.

Я огорченно пожал плечами и снял пиджак. Повесив его на плечики в шкафу, я повернулся к капитану Ставински.

– Итак, чем могу помочь? Кстати, вы не представили мне своего молчаливого коллегу.

Второй агент был чуть помоложе капитана. Он устроился возле окна, пристально наблюдая за всеми моими движениями как охотник, изучающий отпечатки следов преследуемого дикого животного.

– Лейтенант Брендон Макнолл, – процедил он, снизойдя до общения со мной.

– Чудесно, – одобрил я. – А вы не знаете господина Андерссона из нью-йоркской полиции? Замечательный, чуткий человек! И занимается приблизительно той же работой, что и вы, ребята.

Лейтенант Макнолл отошел от окна.

– А вас, Маклин, не удивляет наше появление?

– Нисколько, – спокойно ответил я. – Вы должны были появиться здесь если не сегодня, так завтра или послезавтра.

Я сел за свой стол, чуть выкатив назад кресло. Ставински вынул из внутреннего кармана газету и бросил ее передо мной на стол. Я даже не взглянул на нее. В этом не было никакой необходимости – я прекрасно понимал, о чем пойдет речь.

– Здесь говорится о гибели директора Каирского музея, с которым вы дважды встречались. После чего он умер. Мы хотим, чтобы вы объяснили нам: по какой причине, люди, имевшие несчастье общаться с вами, почти тотчас умирали, – сказал он внушительно. – Я имею в виду и доктора Вулворда.

– Печенье, печенье, дайте мне печенье, – пробормотал я, раздумывая с чего начать.

– Какое печенье? Что вы несете? – не понял Ставински-Чингачгук.

Мне пришлось пояснить:

– Я полагал, что агенты Интерпола знакомы с известной историей, связанной с компьютерной преступностью «Печенье» – так назывался вирус, угрожавший стереть «память» десятков тысяч компьютеров. В семидесятых годах, когда американские студенты выполняли свои задания на персональных компьютерах, объединенных в единую университетскую сеть, на экранах стало появляться слово «печенье». При этом медленно стиралась вся предыдущая работа. Затем на экране начинали часто вспыхивать слова: «Печенье, печенье, дайте мне печенье». Некоторое время весь экран пульсировал этим текстом. Когда он наконец успокаивался и вирус исчезал, то оставалась фраза: «Я в общем-то и не хотел печенья». Вирус исчезал, чтобы вновь появиться где-нибудь в другом месте. От него можно было спастись, напечатав слово «Печенье», на что он отвечал: «Благодарю», а потом пропадал.

Ставински и Макнолл переглянулись.

Я вел себя немного нахально и на секунду даже усомнился, не слишком ли далеко я захожу. Ставински-Чингачгук строго посмотрел на меня.

– У вас образное мышление, Маклин. Выкладывайте все, что знаете. Давайте свое печенье и не пропускайте даже незначительных, на ваш взгляд, подробностей.

Я выполнил его предложение и все рассказал. Историю, связанную с Ковчегом Завета, я мог без запинки поведать даже если бы меня разбудили посередине ночи.

Оба агента Интерпола оказались не слишком искушенными в истории Библии людьми и много раз, по ходу разговора, прерывали меня с целью уточнения непонятных для них положений.

Когда я замолчал, окончив свой рассказ, Ставински и Макнолл переглянулись.

– Абсурд, – бесстрастно сказал Макнолл. – Нас немедленно уволят, если только начальство прочтет наш рапорт, в котором будет изложено то, что рассказал Маклин.

– Напоминает фантастический роман, согласился Ставински. – Нам никто не поверит.

Наслаждаясь произведенным эффектом, я подал свой голос:

– Но это чистая правда. Представляете, какое впечатление произведет репортаж о Ковчеге Завета на рядовых телезрителей и читателей?

– Убийственное, – отозвался Ставински. – Благодарим вас за сотрудничество, Маклин. Мы кое-что прояснили для себя.

Лейтенант вопросительно взглянул на Ставински. Тот делал ему знак рукой.

– Вы даже не подозреваете, какие у вас неприятности, – кисло улыбаясь сказал Макнолл. – На этот раз и воображение не поможет.

– О чем вы?

– Мы установили, кто убил Вулворда!

– И кто же?

– Люди из террористической организации «Черный сентябрь».

Мне наверняка было знакомо название «Черный сентябрь». Но я не мог вспомнить, где и в связи с чем я его слышал. Видя мое немое изумление, Макнолл пояснил.

– «Черный сентябрь» – организация опасных убийц, хладнокровно расправившихся с израильскими спортсменами на Олимпийских играх в Мюнхене.

– В семьдесят втором году?

– Верно. Террористов преследовали по всему миру. Из пятнадцати участников зверской расправы над спортсменами четырнадцать были уничтожены.

Я начинал уже догадываться, к чему клонит лейтенант Макнолл.

– А пятнадцатый?

Ставински нахмурился.

– В живых остался только один из лидеров «Черного сентября» – Абу Дауд, живущий то в Ливии, то в Алжире. После того, как бойцы «Черного сентября» были уничтожены, Абу Дауд набрал новый отряд.

– Сколько в нем было человек?

– О численности террористов нам ничего неизвестно. Можно только предполагать, что не менее шести.

– Кто же из них убил Вулворда?

– Судя по описанию свидетелей и очевидцев, стрелял тот же человек, который напал впоследствии и на вас в каирском аэропорту. Его зовут Юсеф Сабри. В последнее время он жил под документами умершего несколько лет назад человека. В числе его преступлений – участие в захвате заложников во время Венской конференции ОПЕК в семьдесят пятом году. Три дня террористы удерживали одиннадцать «нефтяных министров», а затем бежали, убив троих и ранив восьмерых человек.

– Вы хотите сказать, что люди Абу Дауда разыскивают Ковчег Завета? – спросив это, я до боли прикусил губу.

Ставински вначале замялся с ответом.

– Как вам поточнее объяснить… Они не только разыскивают священную библейскую реликвию, обладающую, согласно легенде, огромной силой. Люди из «Черного сентября» без колебаний убиваю г любого, кто слишком сильно проявляет интерес к Ковчегу. Они убили Вулворда и эль-Салеха. Они пытались убить вас. Пока у них ничего не получилось…

– Пока? – произнес я трагическим голосом.

Макнолл сочувственно посмотрел на меня.

– Вы попали в серьезный переплет, приятель. В очень серьезный.

Глава девятнадцатая. МЮНХЕНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

1

Пятое сентября семьдесят второго года. Мюнхенские Олимпийские игры…

Спортсмен заполночь возвратился в жилой комплекс, отведенный израильской делегации в Олимпийской деревне. Это был Андрэ Шпицер, румын по происхождению. Он подошел к телефонной кабине, снял трубку, опустил несколько медных монет и набрал номер жены – голландки Анны Шпицер, находившейся в Нидерландах. «Я вернулся, – сказал он, – но дома никого нет. Все ушли в театр». Телефон негромко щелкнул. Это был последний разговор с супругой. Спустя всего лишь сутки Шпицер был мертв.

Группа «Фатах», именовавшая себя «Черным сентябрем», возникла после жестокой расправы иорданского короля Хуссейна с палестинскими террористами, пытавшимися свергнуть его с престола в сентябре тысяча девятьсот семидесятого года.

Одним из опаснейших палестинских лидеров считался Вади Хаддад, который был организатором покушения на бывшего премьер-министра Израиля Дэвида Бен-Гуриона, когда тот осуществлял официальный визит в Данию.

В свою очередь, Хаддад превратился в желанную цель израильской разведки. В июле семидесятого пластиковая взрывчатка, произведенная в Советском Союзе, была взорвана при помощи часового механизма в спальне его квартиры в Бейруте. Хаддад оказался в другой комнате, где он занимался сексом с Лейлой Халед. Никто из них не пострадал, но его восьмилетний сын Хани, спавший с матерью в спальне, ужасно обгорел и был обезображен.

Хаддад приложил много усилий для объединения сил террористов из разных стран. Два года спустя после покушения, он провел в одном из тайных лагерей своеобразную конференцию, делегатами которой стали члены Японской Красной Армии, «Черного сентября», а также террористы Ирана и Турции. Участники встречи договорились помогать друг другу оружием и предоставлением тайных убежищ и спасательных маршрутов. Одним из результатов этой встречи стало убийство двадцати семи пассажиров в аэропорту Лод. Японцы и палестинцы изрешетили людей очередями из автоматов и спокойно удалились.

Несмотря на то, что Моссад был уже хорошо информирован о «Черном сентябре», его руководство оказалось неспособным предотвратить массовое убийство в Лоде, и Цви Шамир, возглавивший израильскую разведку незадолго до этих событий, попал под огонь уничтожающей критики.

Одной из его главных проблем, настоящей головной болью, считались приближающиеся Олимпийские игры в Мюнхене. И у Шамира были веские основания для того, чтобы чувствовать беспокойство.

Мюнхен, начиная с конца двадцатых годов, прочно снискал себе славу колыбели нацизма, а среди родственников спортсменов, тренеров и официальных представителей делегаций, чьи корни уходили, главным образом, в Восточную Европу и Советский Союз, многие испытали на себе, что такое концлагеря и гетто.

Израиль больше всего беспокоила уязвимость жилого комплекса, отведенного для его делегации в Олимпийской деревне: пять аккуратных коттеджей, последних в ряду домов на Конноллихштрассе. Они стояли всего лишь в двух шагах от забора, который ограждал деревню по периметру. Тель-Авив выразил в связи с этим свое неудовольствие. Несмотря на предостережение немецкого психолога, консультанта мюнхенской полиции, о том, что террористам ничего не стоит перемахнуть через забор и захватить коттеджи израильских спортсменов, шеф полиции Манфред Шрайбер не прислушался к нему, посчитав эти опасения необоснованными.

Израиль, однако, повторил, что меры по обеспечению безопасности Олимпиады не отвечают поставленной задаче: полицейские-добровольцы были вооружены только портативными рациями, хотя все помнили о воинственной и даже враждебной атмосфере, царившей на гитлеровских Берлинских играх в тридцать шестом году. По замыслу организаторов. Олимпиада в Мюнхене должна была состояться по девизом: «Игры мира и радости».

Но в историю они вошли как игры кошмара и смерти. Непосредственными свидетелями этой трагедии стали около миллиарда телезрителей из ста стран – такой аудитории не удостаивалось ни одно преступление террористов в мире… Это было, пожалуй, одно из самых душераздирающих зрелищ, когда-либо организованных на политической почве. «Ни бомба в Белом доме, ни мина в Ватикане, ни землетрясение в Париже не имели бы такого широкого резонанса во всем мире, как акция «Черного сентября» в Мюнхене», – писала тогда бейрутская газета «Ас-Сайяд».

Двадцать шестого августа на церемонии открытия Олимпиады, израильтяне вышли на стадион с высоко поднятым знаменем, украшенным Звездой Давида. Знаменосец официальной делегации и блестящий стрелок Генри Херсковиц не мог скрыть волнения. «Я говорил своим друзьям перед отъездом из Тель-Авива, – вспоминал он позднее, – что, может быть, в тот момент, когда я буду маршировать один впереди всех, меня подстрелят».

В первые несколько дней на Олимпиаде действительно царили мир и радость. Советский спринтер Валерий Борзов одержал триумфальные победы в забегая на сто и двести метров. Оглушительного успеха добился американский пловец Марк Спитц, завоевавший семь золотых олимпийских медалей. «Золотая девушка» – Мэри Питере из Ольстера – выиграла пятиборье. Но Израиль особыми успехами похвастаться не мог.

Вечером четвертого сентября делегация отправилась в Мюнхен на мюзикл «Скрипач на крыше» со Шмуэлем Роденски в главной роли – его называли «израильским Лоуренсом Оливье». Спектакль прошел с большим успехом. Последовавший за ним прием затянулся допоздна. «Мы гоготали как гуси перед смертью», - вспоминал затем Роденски.

Трагедия началась в четыре часа двадцать минут. Наступало утро пятого сентября, и темное небо стало заметно светлеть. Бригада дежурных телевизионных техников заметила у забора возле ворот каких-то людей в форме бегунов. В руках у них были обычные сумки, которые они перебрасывали через забор двум своим сотоварищам, прежде чем вскарабкаться самим. Вся компания энергично двинулась к израильскому комплексу. Телевизионщики решили, что это израильские спортсмены. Они ошибались.

Проникшая на территорию комплекса восьмерка боевиков поделила оружие: восемь автоматов Калашникова и десяток ручных гранат. Они согнали в одну комнату безоружных и сонных людей, тут же убив двух из них, оказавших сопротивление. Смерть настигла спортивного судью по борьбе Моше Вайнберга, который пытался закрыть перед ними дверь, и штангиста Йожефа Романо, схватившего кухонный нож и успевшего ранить двух нападавших.

Оружие террористы получили от представителей олимпийской сборной ГДР, живших напротив израильтян: операция планировалась и осуществлялась совместно палестинскими боевиками и спецслужбами Восточной Германии. Кроме того, два террориста пред началом Игр устроились на работу в общежитие спортсменов – один поваром, другой садовником.

Боевики потребовали от Израиля освобождения двух с половиной сотен заключенных, почти все из которых были арабами, и предоставления самолета для доставки их самих и заложников в какую-нибудь арабскую страну, за исключением Ливана и Иордании.

Они пообещали расстрелять заложников, если их требования не будут выполнены к девяти часам утра.

В Иерусалиме премьер-министр Голда Меир лихорадочно консультировалась со своими помощниками.

– Что произойдет, если немецкий спецназ начнет штурм? – спросила Голда Меир, обводя взглядом длинный стол, за которым сидели восемь человек.

– Возможны большие потери среди заложников, – хмуро ответил Шамир.

– Насколько большие? – переспросила премьер-министр, едва сдерживая поднимавшееся внутри себя глухое раздражение.

– До половины удерживаемых людей.

Все долго молчали.

– Согласно международному опыту освобождения заложников, – сказал один из приглашенных экспертов по борьбе с терроризмом, – необходимо всячески затягивать переговоры.

– Что мы выиграем? – мрачно поинтересовалась Голда Меир. – Только время?

– Время в такой ситуации становится решающим фактором. Если грамотно и тонко вести игру, то можно психологически вымотать террористов и притупить их бдительность.

– А если использовать снайперов?

– Это рискованно, – заметил Шамир. – Могут пострадать заложники – ведь террористы будут прикрываться ими, как живым щитом.

Вскоре решение было принято: никаких уступок, вся ответственность за спасение заложников лежит на западных немцах – они организаторы и хозяева Олимпиады…

Для наблюдения за действиями немецкой стороны по спасению спортсменов в Мюнхен отправился Шамир. Туда же срочно вылетел из Бонна западногерманский министр внутренних дел Ганс-Дитрих Геншер. Руководитель мюнхенской полиции Шрайбер приказал окружить место происшествия кольцом бронемашин.

Стремясь выиграть время, немцы предложили террористам в обмен на жизнь заложников деньги, свободу и даже помощь Геншера или канцлера Вилли Брандта. Получив категорический отказ, они решили схитрить и заявили, что израильтяне находятся в затруднении – для установления местонахождения почти трех сотен узников требуется определенное время. В результате расстрел был отложен сначала до полудня, затем до 13.00, а потом до Ї5.00.

В это время Игры шли своим чередом, как ни в чем не бывало. Немецкие волейболисты разгромили соперников из страны Восходящего Солнца В небольшом городке Киле израильские спортсмены носились по воде на яхтах, не имея ни малейшего понятия о гом, в какую беду попали их товарищи.

По словам бывшего сотрудника израильских органов безопасности, на одной из баз под Тель-Авивом была приведена тогда в состояние полной боевой готовности специальная антитеррористическая группа. Командовал ею тридцатилетний Эхуд Барак, ставший впоследствии начальником генштаба. Министр обороны Моше Даян запросил у германских властей разрешения на ее вылет в Мюнхен, но те ответили, что Германия не может разрешить действий иностранных солдат на ее территории.

В 15.45 Геншер получил согласие на свидание с заложниками. Во время переговоров он внимательно пересчитал террористов: получалось четыре или пять человек. Опытнейшему искушенному политику даже в голову не пришла мысль о том, что кто-то из них может прятаться.

Такой же просчет допустила и полиция. К тому времени у нее уже созрел план спасения заложников. В десять часов вечера боевики вытолкали за предела комплекса девять оставшихся в живых израильтян.

Автобус подвез их вместе с террористами к двум вертолетам, которые взяли курс на соседнюю военно-воздушную базу. Оттуда, как заверили террористов, «Боинг-727» авиакомпании «Люфтганза» должен был доставить их в Каир. По прибытии туда, после предъявления доказательств того, что Иерусалим освободил арестованных, террористы должны были отпустить заложников и незаметно исчезнуть.

На самом деле, немцы отнюдь не собирались следовать такому плану. Канцлер Брандт считал, что заложников наверняка ждет смерть, едва самолет оторвется от немецкой земли. Поэтому террористов было решено обезвредить на военной базе. Этим собиралось заняться подразделение полиции под видом экипажа самолета. В поддержку ему дали снайперов, засевших в контрольно-диспетчерском пункте.

Когда арабы с заложниками перед посадкой в вертолет стали выходить из автобуса, шеф Моссада Цви Ша-мир и Дитрих Геншер наблюдали за ними из соседнего здания.

Геншер не мог скрыть своего волнения и стал пересчитывать террористов вслух.

– Один… два… три…, – в горле у него пересохло, и министр судорожно вздохнул.

– Успокойтесь, Дитрих, – бросил через плечо Шамир.

– Мы отобрали лучших снайперов, – сообщил Геншер. – Только бы они не подвели.

– По крайней мере, дело идет к развязке, – согласился израильтянин.

– … Четыре… пять…, – продолжал считать Геншер, но внезапно осекся.

– … Шесть… семь, – недоумевающе протянул Шамир.

Казалось, что оба высокопоставленных чиновника сейчас потеряют сознание. Боевиков оказалось восемь человек, а на операцию взяли только пять снайперов.

Четыре вертолета взмыли ввысь и взяли направление на военно-воздушную базу. На двух из них разместились террористы с заложниками, на двух других – немецкие официальные лица и Шамир.

После прибытия глава Моссада отчетливо понял: его соотечественники обречены. К тому же, полицейские, взявшиеся изображать экипаж «Боинга», в последний момент пошли на попятную, заявив, что это самоубийство.

Шамир и Геншер увидели, как два террориста, по одному из каждого вертолета, пересекли площадку и побежали к застывшему в одиночестве «Боингу». Когда они возвращались назад, прогремел выстрел немецкого снайпера. Боевики, ища укрытия, бросились под вертолеты и открыли ответный огонь. С обеих сторон началась беспорядочная стрельба и засвистели пули.

В 23.30 агентство «Рейтер» передало экстренное сообщение: «ВСЕ ИЗРАИЛЬСКИЕ ЗАЛОЖНИКИ ОСВОБОЖДЕНЫ». Эта новость, мгновенно облетевшая весь мир, оказалась чудовищной ошибкой. Германская полиция ввела Рейтер в заблуждение.

Один вертолет был взорван боевиками около полуночи. Вскоре загорелся и другой. Все девять заложников, один германский полицейский и пятеро террористов погибли. Троих оставшихся в живых удалось схватить.

В 3 15 утра агентство Рейтер внесло мрачную поправку в переданную ранее информацию: «СРОЧНО ВСЕ ИЗРАИЛЬСКИЕ ЗАЛОЖНИКИ, ЗАХВАЧЕННЫЕ ТЕРРОРИСТАМИ, ПОГИБЛИ».

Цви Шамир попросил соединить его с Годдой Меир.

– У меня плохие новости, – сказал он ей по телефону.

Спортсмен Давид Бергер оставался живым в течение часа после перестрелки арабов с полицейскими. Его еще можно было спасти, но о нем просто забыли. Когда он, задыхаясь от едкого дыма, умирал в горящем вертолете, руководители германской службы безопасности, ответственные за охрану спортсменов, проводили срочную пресс-конференцию.

Схваченных преступников вскоре пришлось освободить – семь недель спустя после трагедии, другая группа террористов захватила самолет авиакомпании «Люфтганза», угрожая взорвать его, если не будут отпущены эти трое, находившиеся в германской тюрьме…

2

Шамир признал себя виновным в том, что олимпийцы оказались безоружными и беззащитными Одной из его ошибок стало решение вернуть домой двух агентов-разведчиков накануне Олимпиады, вылетевших было вместе со спортсменами в Мюнхен (они должны были отвечать за их безопасность).

Лидер оппозиции Менахем Бегин предложил создать государственную комиссию для расследования всех обстоятельств трагедии. Однако, премьер-министр сочла это нецелесообразным и учредила не получившую никаких особых полномочий «Комиссию по сбору информации».

Выводы комиссии так никогда и нигде не были опубликованы.

Голда Меир публично заявила, что ни один из виновников трагедии и главарей «Черного сентября» не уйдет от возмездия. Для начала, она почти вдвое увеличила бюджет израильской разведки. Затем она фактически отдала устный приказ-лицензию на убийство, уничтожение «Черного сентября». Еще до получения таких полномочий моссадовские агенты убили Хасана Канафани – палестинского поэта и писателя, весьма известного человека в Бейруте.

Когда он повернул ключ в замке зажигания своего автомобиля, который предусмотрительно был буквально напичкан взрывчаткой, Хасан и его семнадцатилетняя племянница оказались даже не разорванными на куски, а просто превратились в атомы. Согласно секретной информации, полученной разведчиками, Канафани имел непосредственное отношение к подготовке террористических актов палестинцев.

Его смерть положила начало целой серии загадочных убийств, прокатившихся по миру в семидесятые и восьмидесятые годы.

Согласно указанию Голды Меир, была создана специальная группа «X» для уничтожения всех террористов, причастных к гибели спортсменов. Необходимо было также предотвратить новые акты террора со стороны «Черного сентября». Главное оружие палестинцев обратили против них самих.

Группе «X» дали отборное воинское подразделение. Руководителем операции стал опытнейший разведчик Марк Харари, ветеран Моссада, ставший впоследствии советником президента Панамы Мануэля Норьеги. Харари лично отбирал людей в свою группу. В качестве инструмента ликвидации выбрали пистолеты малого калибра (0,22 мм) и наисовременнейшие взрывчатые вещества, не оставлявшие следов.

Сбором информации занимался специальный отдел Моссада. Поскольку террористы знали, что израильтяне ведут за ними охоту, нужно было действовать так, чтобы в каждом конкретном случае они не догадывались о том, что готовится ловушка. Мельчайшие детали привычек и жизненного уклада боевиков оказались изученными буквально под микроскопом.

Наконец, группа «X» приступила к операции возмездия. В начале семьдесят третьего года в мировой печати одно за другим стали появляться сообщения об арабских террористах, таинственно убитых неизвестными людьми в их собственных квартирах, в личных автомобилях, в арабских городках и на улицах мировых столиц.

Убитых объединяла весьма существенная особенность прямое или косвенное участие в мюнхенском акте террора. В течение одного года уничтоженными оказались двенадцать боевиков. Но шеф Моссада понимал, что самой трудной мишенью будет человек по прозвищу «Красный принц» – Али Хасан Сахаме, начальник оперативного отдела «Черного сентября», несший персональную ответственность за разработку операции в Мюнхене. Саламе был сыном палестинского шейха, который ненавидел израильтян. Получивший великолепное образование, талантливый и осторожный, Али никогда не появлялся на люди без телохранителей, имел множество паспортов и тайных убежищ. Воистину, он должен был стать самой труднодосягаемой фигурой «Черного сентября».

Ликвидации террористов предшествовала настоящая психологическая подготовка. В газетах печатались траурные объявления о гибели того или иного боевика, который на самом деле был еще жив. Кто-то получал письма с угрозами и предложениями немедленно убраться из того места, где он живет.

Другим адресатам предлагалось явиться на тайную встречу, где им давали понять, что некое лицо располагает сведениями об их сомнительных связях – например, любовных похождениях, и чтобы эпизод не получил огласки, нужно хорошо заплатить.

Шантаж действовал безотказно: опасаясь привлечь к своим персонам внимание прессы и телевидения, террористы допускали нелепые ошибки и подставлялись под пули агентов Моссада.

Первой жертвой израильской разведки в Европе стал Вадаль Зуайтер – офицер оперативного отделения «Черного сентября» в Риме, работавший переводчиком в ливийском посольстве. До Мюнхена он был одним из вдохновителей массового убийства в аэропорту Лод.

Шестнадцатого октября в половине одиннадцатого вечера он возвращался домой от своих римских знакомых, и был застрелен с короткого расстояния, когда ждал в подъезде лифт. Прибывшие на место преступления полицейские насчитали дюжину пуль, выпущенных из малокалиберного пистолета «Беретта». Соседи рассказали, что незадолго до убийства видели машину «Фиат-125» зеленого цвета, из которой вышли двое молодых людей и направились к подъезду.

Машину разыскать не удалось.

Доктор Махмуд Хишмари, тридцати четырех лет от роду, заместитель командира группировки «Черный сентябрь» в Париже, был убит девятого сентября семьдесят третьего года взрывом заряда, вмонтированного в его телефонный аппарат. Примерно в половине десятого утра, после того, как жена и дочь доктора ушли из дому, зазвонил телефон, и незнакомый голос спросил:

– Это Хишмари?

– Да, это я, – ответить он успел.

– В аду по тебе очень скучают, – произнес незнакомец. Включилось дистанционное электронное управление

и прогремел мощный взрыв, разворотивший несколько комнат. Прибывшие на место диверсии французские полицейские ползали на четвереньках, собирая то, что осталось от доктора Хишмари.

В январе семьдесят четвертого года наступила очередь Абделя эль-Зиры, командира группы в Никозии – столице Кипра. Он жил под сирийским паспортом и представлялся директором фирмы «Пальмира-Тадмор». Террорист погиб в своем номере в отеле «Олимпик» – взрывчатка была подложена под его кровать. Полиции с трудом удалось опознать убитого – так было изуродовано его тело.

Мозговой центр «Черного сентября», блестящий аналитик, вдохновитель и разработчик террористических акций, доктор Базиль эль-Кубейси погиб в апреле того же года в Париже, куда он приехал на тайную встречу с членами организации.

Поздно вечером он возвращался в свой отель на улице Рояль. Внезапно, из темного переулка появились двое, на глазах у изумленных прохожих выстрелили в Кубейси и исчезли. Внешность их была настолько неброской, что никто из очевидцев не смог толком описать ее подоспевшим полицейским.

Следствие установило, что Кубейси застрелили из столь любимого моссадовцами пистолета «Беретта».

Спустя сутки после Кубейси, был ликвидирован Зияд Мухаси, осуществлявший связь между «Черным сентябрем» и КГБ Советского Союза. Взрыв раздался, когда Мухаси включил лампочку у изголовья собственной кровати.

«Мы вели настоящую войну, – признавался один из руководителей Моссада, – и единственной возможностью одержать победу было разрушение всей сети «Черного сентября».

Одна из команд, охотившаяся за Али Хасаном Саламе, называла себя «Гнев Бога», подчеркивая тем самым справедливость собственных действий.

Обладавший сверхъестественной интуицией, Саламе постоянно менял внешность, документы и маршруты поездок. За ним безуспешно гонялись по Европе, пока Моссад не создал в Бейруте подставную организацию помощи палестинским детям. Ее субсидировал малоизвестный швейцарский фонд, и возглавляла гражданка Швейцарии, которой Саламе не заметил, как увлекся. Очаровательную агентку звали Пенелопа Чамберс, и ей удалось близко познакомиться с женой террориста Георгиной. Шпионка всячески поощряла ухаживания Саламе, они стали друзьями, часто совершали совместные поездки.

Наконец, ей удалось заложить в любимый «Фольксваген» своего нового приятеля заряд взрывчатки, которого хватило бы для того, чтобы поднять на воздух целый квартал. Заряд был взорван с помощью дистанционного управления, когда Саламе собирался в поездку на собрание террористов в Дамаске. Бомба также разорвала в клочья четырех его телохранителей и шестерых прохожих, оказавшихся в тот момент на улице, включая английского дипломата.

Это случилось в январе семьдесят девятого года и еще раз дало возможность мировой прессе обсудить сомнительные методы работы израильской разведки. Незадолго до этого одна из групп, охотившихся за лидером «Черного сентября», ошибочно опознала Саламе в скромном марокканском официанте, женатом на шведке. Его застрелили в упор на оживленной улице в норвежском городке Лиллехаммере.

В составе скандинавской команды одну из главных ролей сыграл человек с французским паспортом на имя Эдуарда Ласкьера. Было совсем нелегко для людей, выглядевших как израильтяне, оставаться незамеченными в маленьком норвежском городе. Поэтому Ласкьер попытался собрать всех нордически выглядевших агентов.

Разведчики Моссада редко проваливались. Среди тех, кого отобрал Ласкьер, была Сильвия Рафаэль. В течение ряда дет она работала в Иордании и на Среднем Востоке, выдавая себя за журналистку. Норвежцы схватили ее и приговорили к семидесяти пяти месяцам тюремного заключения.

В тюрьме Сильвия вела дневник, отрывки из которого позднее опубликовали газеты. Норвежскому прокурору она послала шутливую визитную карточку с надписью:

«Сильвия Рафаэль.

Агент 005 1/2. Шпион, который пришел с холода».

Благодаря своей чудесной внешности и многочисленным связям, Сильвия участвовала во многих светских раутах, а однажды ее пригласили на встречу, где почетным гостем был король Иордании Хуссейн.

После Лиллехаммера Голда Меир приказала уничтожить не только непосредственных организаторов мюнхенской бойни, но и всю верхушку «Черного сентября». В марте семьдесят третьего в Армии обороны Израиля была разработана операция под кодовым названием «Весна молодости».

Предполагалось, что местом ее проведения станет Бейрут и несколько других городов Ливана. Каждая ее часть носила женское имя:

Тила – ликвидация главаря «Народного фронта освобождения Палестины»;

Варда – ликвидация лидера ООП, ответственного за акты террора в Израиле и уничтожение завода по производству взрывчатки;

Циля – взрыв склада с оружием в районе бейрутского порта;

Иегудит – ликвидация арсенала оружия «Фатах» в районе Сидона;

Авива – ликвидация главарей «Черного сентября».

Все участники операций доставлялись из Израиля катерами, высаживались на лодках на пустынный берег, где их поджидали прибывшие заранее агенты Моссада в машинах, взятых напрокат, и таким же путем возвращались. Большая и тщательная работа была проделана по сбору разведывательной информации и планированию всех деталей, с учетом возможных непредвиденных обстоятельств и срывов, чтобы обеспечить эвакуацию в случае неудачи. Была разрешена импровизация с учетом обстоятельств на месте. Высадке предшествовали длительные тренировки в Рамат-Авиве, напоминающем прибрежную часть Бейрута.

Операцию «Тила» провела элитная десантная группа под руководством будущего заместителя: начальника генштаба Амона Липкина.

Самой дерзкой стала операция «Авива», после которой во многих мировых средствах массовой информации появились сообщения о том, что в ней участвовали две красивые девушки, одна из которых – блондинка с высокой грудью. Их видели прогуливающимися возле дома, где жили главари «Черного сентября» Мухаммед Нагар, Камаль Адуан и Камаль Насер.

Смазливой «блондинкой», при виде которой у террористов потекли бы слюнки, оказался начальник генштаба Эхуд Барак, «ее подружкой» – Муки Бецер. Они фланировали по улице, соблазнительно улыбаясь встречным мужчинам. Под чары «красоток» подпали дежурившие у входа в дом террористов охранники. Поравнявшись с ними, «девушки» открыли сумочки, извлекли из них пудреницы, во мгновение ока превратившиеся в малокалиберные пистолеты с глушителями.

Перепрыгнув через мертвых охранников, Барак, Бецер и подоспевший к ним с другими агентами Джонатан Нетаньяху ворвались в дом, поднялись на лифте на четвертый этаж, выбили дверь и в считанные минуты уложили вождей «Черного сентября» из автоматов «Узи».

Когда была поднята тревога, специальное подразделение уже садилось в лодки, чтобы доплыть до ожидающего их катера.

Вскоре пробил смертный час и Халила Ибрагима Махмуда аль-Визира, известного под кличкой Абу-Джихад – правой руки Ясира Арафата и начальника оперативного отдела «Фатах». В апреле восемьдесят восьмого года две группы десантников высадились на резиновых лодках на пустынном берегу Туниса в районе Рас-Карфагена. Их встретили агенты Моссада на машинах. Через два с половиной часа они достигли дома Абу-Джихада.

Коммандос знали, что террорист находится на заседании штаба и вернется поздно. Машина привезла его в половине второго ночи. Еще через час, сняв потерявших бдительность охранников, бойцы проникли в дом и незамеченными подобрались к спальне Абу-Джихада.

Его вдова рассказывала потом, что среди ворвавшихся была одна женщина и что какой-то мужчина снимал все происходящее видеокамерой. Во всех разведках мира операция «Весна молодости» и ликвидация Абу-Джихада изучаются сегодня как классические.

Глава двадцатая. ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПИТЕРА АРНЕТТА

1

«Ястребы», вперед!» – бушевали переполненные трибуны спортивного дворца, практически примыкавшего к Си-Эн-Эн-центру. В нем выступала «Атланта Хоукс» – баскетбольная команда, никогда звезд с неба особо не хватавшая. Ее владельцем являлся мой босс – Тэд Тернер.

Ни шатко ни валко проведя весь сезон, «Ястребы» чередовали победы и поражения, и за два тура до окончания регулярного чемпионата оказались под реальной угрозой не попасть в плей-офф.

У журналистов, работавших в телекомпании, существовала привилегия: бесплатные абонементы на домашние матчи. Вместе с Питером Арнеттом, одним из ведущих репортеров вечерних новостей, мы сидели на трибуне рядом с ложей для почетных гостей, где сегодня разместились Тернер и его жена – Джейн Фонда.

Оставалось две минуты до конца матча с «Чикаго Буллз», и гости выигрывали три очка. Тэд сильно нервничал, и я заметил, как сидящая рядом с ним супруга, известная голливудская актриса, заботливо и успокаивающе сжимает его руку в своей ладони. Похоже, это мало помогало, и Тэд не мог скрыть своей обеспокоенности за исход поединка, который нужно было обязательно выиграть.

«Ястребы» завладели мячом, постепенно приближаясь к щиту гостей, мешавших столь желанной победе, хвалебным рецензиям в газетах и щедрым премиальным, назначенным за выигрыш у одной из самых титулованных команд Национальной баскетбольной ассоциации. На исходе двадцати трех секунд владения мячом, буквально за мгновение до пронзительного зуммера, означающего неиспользованное время для атаки и передачу мяча сопернику, лидер хозяев Доминик Уилкинс бросил из-за трехочковой линии…

Он промахнулся, и трибуны возмущенно взревели.

«Атланта» тут же взяла трехминутный перерыв. Игроки обступили своих тренеров. Наставник «Ястребов» набросился на неудачливого «героя» предыдущего эпизода с упреками:

– Доми, объясни мне, пожалуйста, какого дьявола ты бросал?!

Уилкинс полотенцем утирал струившийся по лицу пот, пытался оправдываться:

– Я был открыт…

– Да? – скептически переспросил тренер, не сдержавшись от ехидного замечания в адрес проштрафившегося спортсмена. – Я тоже! В следующий раз отдавай мне мяч, и уж я покажу тебе как бросать!

Болельщики пришли в себя от шока и настойчиво стали требовать победы. На электронном табло демонстрировались короткие, но очень выразительные эпизоды с красивыми и результативными проходами игроков «Атланты». Видеокартинка перемежалась вспыхивавшими титрами красного цвета, резкими, как пистолетный выстрел: «Победить или умереть! Слава или позор!» На площадке прыгали симпатичные девчонки, которые своими отточенными движениями под ритмичную музыку еще больше заводили зрителей.

Тайм-аут закончился. Судья отдал мяч игроку «Чикаго» и вся арена зарокотала и засвистела. Через динамики запустили ритмичные удары, ставившие своей целью сбить противника с толку, заставить его ошибиться. «Атланта» прибегла к отчаянному прессингу, заставлившему атакующую команду вязнуть в цепких объятиях защитников.

Даже внешне невозмутимый Тэд подхватился со своего места, не в силах совладать с эмоциями. Крики и шум в зале достигли апогея, когда «Атланта» перехватила мяч и в следующей атаке, разыграв его как по нотам, сократила разрыв до одного очка!

Так хищники подкрадываются к мирно пасущемуся и ничего не подозревающему стаду буйволов, предвкушая волнующий запах крови, головокружительную погоню и триумф победы. На глазах у пятнадцати тысяч болельщиков «Ястребы» превращались во львов, которым по зубам была любая добыча. Адреналин, вырабатывавшийся в крови, привносил в их игру необходимую долю вдохновения. Желание победить удваивало их силы.

– Вперед, «Атланта»! Парни, надерите им задницы! -надрывался сидевший рядом с нами солидный мужчина, по виду явно похожий на менеджера процветающей компании.

Внимание болельщиков было приковано к Доминику Уилкинсу. Он молнией рванулся за Майклом Джорданом и украл мяч неуловимым кошачьим движением у «Его Воздушества», как часто Майкла называли в спортивных обзорах газет, отдавая должное настоящему королю воздушных баскетбольных схваток. Тех самых газет, которые в течение трех дней перед матчем с «Чикаго» вовсю разносили по кочкам предыдущую игру «Ястребов», в которой за первые двадцать минут Доминик Уилкинс не набрал и очка.

На беду баскетболиста выяснилось, что за несколько часов до игры, он основательно застрял в ресторане, где уделил особое внимание спиртному. Проверка ресторанных счетов показала, что Уилкинс в тот день заказывал алкогольные напитки шесть раз – три порции виски и три бутылки пива. Главный токсиколог штата Джорджия сопоставил эти данные с весом баскетболиста и пришел к выводу, что на выведение алкоголя из его организма потребовалось бы не менее пяти часов. Игрок «Атланты» вышел на баскетбольную площадку значительно раньше.

Партнеры Уилкинса горой встали на защиту Доминика: «Это его личная жизнь, в которую никто не имеет право вмешиваться. Многие баскетболисты позволяют себе расслабляться перед игрой подобным образом. Нам слишком много приходится играть, а ответственность за результат чрезмерно высока. В НБА важно то, чем Доминик обладает в полной мере: ответственность за результат, уважение к сопернику и профессионализм!»

Тем не менее, Тэд Тернер в раздевалке после игры обронил многозначительную фразу, что некоторые ведущие игроки не отрабатывают свой контракт. Сегодня Уилкинс начал игру с «Чикаго» на скамье запасных, а не в стартовой пятерке.

Потихоньку он разыгрался, а сейчас, после очередного фола соперника, он готовился пробить штрафные броски. Болельщики требовательно начали скандировать: «До-ми-ник! До-ми-ник!».

– Если он попадет, то «Чикаго» не успеет отыграться, – толкнул меня в бок Питер.

Я взглянул на табло. На нем высвечивалась цифра «четыре» – вполне достаточное количество секунд, чтобы организовать ответную атаку.

– Увы, – не согласился я. – Все может случиться.

– Если мы не выиграем, с меня – угощение в баре, – эмоционально воскликнул Питер.

Уилкинс взял в свои огромные ладони оранжевый мяч, казавшийся очень легким, и несколько раз стукнул им об пол. Затем он взглянул на «корзину». В нем чувствовалась уверенность и решимость довести матч до победы.

– Пожалуй, тебе стоит подумать о том, в какой бармы отправимся, Питер, – сообщил я своему другу, не отрывая глаз от фигуры, застывшей на линии штрафных бросков.

Уилкинс сделал мягкое движение рукой, и мяч, словно нож в масло, аккуратно опустился в кольцо. Трибуны восторженно заревели.

– О'кей, Питер, я знаю, что Уилкинс любит виски «Ройал Краун». Не откажусь от твоего предложения пропустить стаканчик именно этого напитка победы, – подтвердил я, достойно оценив увеличившиеся шансы на победу.

Игрок, повторявший бросок, сделал практически одновременно два движения. Бросив мяч, он рванулся к кольцу. Пока секундомер отсчитывал последние мгновения, а мяч, ударившись о дужку корзины, подпрыгнул на ее узкой полоске, Доминик выиграл борьбу под щитом и отбросил оранжевый шар своему партнеру. Тот взмыл высоко в воздух и буквально вонзил мяч в корзину.

Все слилось воедино: радостные объятия победителей, ликование публики, восторженная жестикуляция Тэда Тернера, вложившего в команду миллионы долларов, и слезы, выступившие на глазах у «Его Воздушества» Майкла Джордана.

Понемногу зрители стали расходиться, гордые «ястребы» под одобрительные возгласы окружающих, проследовали в раздевалку. Туда же отправился и Тернер, оставив на время свою супругу.

В приподнятом настроении мы с Питером вышли на улицу. Солнечный день к вечеру испортился, небо затянуло тяжелыми лиловыми тучами. Они только готовились обрушить на город потоки воды, а пока ветровое стекло моей машины было усеяно мелкими брызгами моросящего дождика.

– Оставь свою машину на стоянке, – предложил я Питеру. – Так и быть, я буду пить меньше тебя, чтобы не нарваться на неприятности с полицией. Потом я подброшу тебя домой, а завтра утром заеду перед работой.

Арнетт открыл дверь автомобиля, собираясь воспользоваться моим приглашением. Его жена уехала к родственникам в штат Коннектикут, забрав обоих детей. Наличие свободного времени и положительные эмоции после матча создавали повышенный жизненный тонус, который никак не хотелось растрачивать в одиночестве опустевшего дома.

Я подумал о том, что, если бы «Хокс» проиграли, Питер все равно постарался бы вытащить меня в какую-нибудь забегаловку, чтобы спокойно посидеть в уютном местечке и вспомнить о жутких днях и ночах пребывания в Багдаде.

2

Питер был прирожденным репортером, способным обнаруживать закономерность и логику в разрозненных фактах и, казалось бы, ничем не связанных друг с другом событий. Лауреат престижной журналистской премий Пулитцера, он прекрасно зарекомендовал себя еще во Вьетнаме, работая для агентства Ассошиэйтед Пресс.

В своих репортажах Арнетт довольно критически оценивал боевые операции американских военных. Некоторые скептики, яростно критиковали Питера, утверждая, что вьетконговцы использовали прославленного репортера газеты «Нью-Йорк Тайме» для пропаганды в свою пользу.

Те же критики обвиняли Си-Эн-Эн в том, что ей пришлось заплатить за благосклонное отношение со стороны параноика Саддама Хуссейна. Наша телекомпания получила разрешение вести почти непрерывные передачи из столицы Ирака с самого начата войны. Мы получили даже разрешение доставить в Багдад собственную спутниковую тарелку в то время, когда всех других западных журналистов уже давно выслали.

Под огонь критики Арнетт попал после полуторачасового интервью с Саддамом, в ходе которого диктатор разразился речью о сионистском заговоре, пообещав призвать весь гнев Аллаха на головы противников. Когда же Питер счел возможным показать короткий сюжет с американским активистом движения за мир, назвавшимся Энтони Лоуренсом (он квалифицировал операцию «Буря в пустыне» как «империалистическую попытку блока западных государств захватить не принадлежащие им нефтяные ресурсы региона»), то упреки в адрес журналиста еще более усилились.

Наконец, Белый дом и командующий союзными войсками генерал Норман Шварцкопф выразили гневное отношение к репортажу Питера об уничтожении американскими ракетами фабрики для производства сухого молока.

– Вчера, – взволнованным голосом рассказывал Питер, стоя возле груды дымящихся развалин в одном из районов Багдада, – представители министерства военной информации Ирака устроили мне двухчасовой визит на фабрику сухого молока, где готовят питание для грудных младенцев. Мне сообщили, что она была разрушена во время американской бомбежки. Судя по тому, что вы сейчас видите, – Питер указывал на табличку у входа на фабрику с надписями на арабском и английском языках «Фабрика молочных смесей», – предприятие полностью разрушено.

Честно говоря, я и сам не мог понять: что же там производилось – детское питание или же биологическое оружие, как настаивала президентская администрация. Еще за год до начала бомбардировки Багдада, другой журналист телекомпании Ричард Рот в своем сюжете довольно скептически высказывался об этой фабрике. А после репортажа Арнетта одна компания в Северной Ирландии заявила, что показанные иракцами упаковки с детским питанием содержали сухое молоко, проданное Багдаду до введения эмбарго. Представители фирмы предоставили также расчеты, свидетельствовавшие, что их продукт не используется в смесях для грудных детей.

На защиту Питера Арнетта, работавшего под грохот взрывов и пребывавшего в диком нервном напряжении, что могло повлечь за собой и ошибки, горой вставал Чарльз Хофф. Он являлся директором-распорядителем внутренней спутниковой связи Си-Эн-Эн.

– Всегда предпочтительнее, – громыхал он своим раскатистым голосом, – когда у нас в Багдаде есть источник информации. Есть журналист, сообщающий нам хоть что-то, показывающий хоть что-нибудь. Это лучше, чем ничего, и только глупец может оспаривать сей факт. Во всем мире средства массовой информации – орудие пропаганды. Нас использует собственная страна. – Здесь он многозначительно повышал голос и подмигивал правым глазом. – Нас используют и другие страны. Я не знаю, как реагируют Пентагон и Белый дом на наши прямые репортажи из Ирака. Допускаю, что крайне негативно. И тем не менее, что бы они не говорили, эти парни наверняка наматывают себе на ус все, что идет оттуда, а разведслужбы делают свой анализ. Мы не выносим окончательных суждений. Наша задача дать главный материал – информацию. Трудность состоит в том, что наша информация с обеих сторон саудовской границы – не стопроцентная, чистая правда. Мы работаем в тылу врага и, значит, невольно вынуждены соглашаться на некую иракскую цензуру.

Ежедневно Чарльз Хофф носился по помещениям службы новостей с телефонами у каждого уха, пытаясь как можно тщательнее скоординировать соединение Атланты с Багдадом. Где-то на другой стороне земного шара наши технари, только что одолевшие мучительные пятьсот миль по разбитым дорогам Иордании с передвижной спутниковой «тарелкой», пытались нацелить антенну на спутниковый ретранслятор «Интелсат». На неразличимую невооруженным глазом точку в бескрайнем космосе.

– Нет, это все равно, что искать иголку в огромном стоге сена, – огорченно всплескивал руками Чарли, видя, что все усилия пока остаются безрезультатными.

Но внезапно, когда Чарли отчаивался наладить связь, нитка попадала в игольное ушко. За четверть секунды сигнал из Багдада поступал на спутник, а затем он устремлялся на наземную станцию в Лондоне. Оттуда его переправляли на другой спутник, над Атлантикой. Цепь замыкалась в Атланте, где в помещении службы новостей появлялся характерный звуковой сигнал – связь налажена.

Как по мановению волшебной палочки, оживали телевизионные мониторы, на экранах появлялись цветные полосы и текст: «Прямой эфир Си-Эн-Эн из Багдада!».

Чарльз не мог скрыть радости при виде картинки.

– Здорово. Слышно, как будто они находятся в соседнем здании. Видимость тоже четкая. Посмотрите, какие потрясающие цвета!

Оживление перерастало в шум: сам факт спутниковой передачи из Багдада был беспрецедентным: никогда еще ни одна американская служба новостей не вела прямого репортажа из города, который беспрерывно бомбили американские военнослужащие.

Из святая святых – кабины управления – появлялся весь взмокший от напряжения Боб Фурнад, главный технический продюсер.

– Ты здесь в самый раз, Боб! Сегодня ты – Господь Бог! – кричал ему Чарльз, не отрываясь от экранов.

Фурнад, смеясь, парировал.

– Это моя война.

– И мы в ней – победители, – поддерживал его Чарльз.

После томительных минут ожидания на экранах мониторов наконец-то появлялись Саддам Хуссейн и Питер Арнетт. Помещение Си-Эн-Эн взрывалось бурными аплодисментами. Они, разумеется, предназначались не иракскому тирану, а нашему коллеге и отделу спутниковой связи.

Насколько мне было известно, репортажи Арнетта давали военным обильный разведывательный материал. Хотя он сообщал и показывал то, что было согласовано с иракскими официальными властями, его репортажи несли крупицы сведений, полезных разведке союзников. Я был готов поставить пятьдесят к одному, что каждый дюйм его репортажей, кадр за кадром изучали в Пентагоне, чтобы опознать пресловутую фабрику детского молочного питания, определить место ее расположения, какой ущерб ей причинен, точно ли сброшены бомбы и не следует ли прибегнуть к более мощной взрывчатке.

После покушения, которое будет совершено пять лет спустя на старшего сына диктатора – Удэя, американская разведка с такой же тщательностью будет изучать видеозапись иракского телевидения. Уверения иракских средств массовой информации о легкой контузии Удэя Хуссейна будут опровергнуты в результате этого анализа. На видеозаписи нижняя часть Удэя находилась под одеялом, а камера не опускалась ниже пояса; специалисты из ЦРУ придут к выводу, что в результате обстрела автомобиля Удэя из автомата несколько пуль застряли у него в позвоночнике, что у него гангрена, грозящая ему ампутацией ноги, и что он к тому же наполовину парализован.

Питер Арнетт, бравший интервью во время войны в Заливе, не подозревал даже, насколько близок был Ирак к тому, чтобы нанести ядерный удар по войскам союзников или по Израилю.

3

В середине семидесятых годов стало понятно, что Ирак может стать первой в арабском мире страной-обладательницей мощного ядерного потенциала. Саддам Хуссейн лелеял мечту завладеть оружием такой мощности, чтобы иметь возможность стереть с лица земли Израиль или, на худой конец, Иран – своего второго злейшего врага.

Заказ на строительство ядерных реакторов поступил во Францию. Ее президент Жискар д'Эстен не уставал повторять, что он лично несет ответственность за то, чтобы ядерное оружие не появилось на Среднем Востоке. Французский лидер хотел войти в историю дипломатии как взвешенный и искушенный политик, способствующий сохранению мира на востоке планеты. Он восхищался президентом Египта Саддатом, не учитывая тот факт, что Хуссейн переносил эти хорошие франко-египетские отношения весьма и весьма болезненно. «Я всегда чувствовал,- писал Жискар д'Эстен в своих мемуарах, – что Саддат кое-что держит при себе и не раскрывает мне. Его метод состоял в том, чтобы постепенно добиваться решения отдельных краткосрочных задач, не выдавая своей конечной цели. В этом уроженце Нила было что-то от де Голля! Я вспоминал тактику, которой придерживался генерал де Голль при решении алжирского вопроса: на всем протяжении событий он никогда не говорил о том, какую цель в конечном счете преследовал».

В борьбе за сохранение мира на Среднем Востоке Франция оказалась непоследовательной. Жискар д'Эстен продал «багдадскому мяснику» семидесятимегаваттный реактор, который Хуссейн назвал именем бога Осириса.

Реактор был построен с учетом последних достижений мировых технологий. В пару ему предназначался второй реактор, по имени «Изиз», сооружавшийся на укромной территории поблизости Багдада. Общая стоимость реакторов превышала двести семьдесят пять миллионов долларов и включала в себя расходы на производство дюжины килограммов девяностотрехпроцентного обогащенного урана. По прикидкам Саддама такого количества должно было вполне хватить на производство трех-четырех атомных бомб или снарядов.

Весной семьдесят девятого года французская компания, работавшая на секретном заводе возле Тулона, завершила работы над составными частями оборудования для реакторов. Мстительный Хуссейн, озлобленный египетско-израильским мирным диалогом, изменил названия своих смертоносных «игрушек». Вместо имен древних египетских богов, он дал реакторам кодовые обозначения «Тамуз-один» и «Тамуз-два». Оборудование для Ирака французские техники загрузили в контейнеры и приготовили для морской транспортировки на восток.

Тот факт, что контейнеры ожидают отправки в порту в доке номер три, был известен лишь считанному числу техников и физиков, работавших в Тулоне. Но, как оказалось, израильская разведка Моссад обладала информаторами внутри фабрики. Неизвестные источники сообщили разведчикам, что в ночь на восьмое апреля снаряжение для реакторов будет вначале перевезено в Марсель, а уже оттуда – в Ирак.

За двое суток до отправления, несколько человек, одетых в черное как ниндзя, тайком проникли на завод и, используя пластиковую взрывчатку, разнесли контейнеры в клочья.

Израильская секретная служба воздержалась от признания своей причастности к операции. Но французская полиция не сомневалась в том, что наибольшая заинтересованность в краже надежд Саддама на ядерное оружие, имелась у израильтян. Полицейское расследование установило: за четыре дня до взрыва из Парижа в Тулон прилетела команда из трех израильтян.

Они предъявили великолепно сделанные французские паспорта, которые, разумеется, оказались фальшивыми. Агенты разведки отправились в разные отели, где поселились в скромных номерах, заплатив за несколько дней вперед. Встретившись друг с другом на железнодорожном вокзале Тулона, они взяли в аренду автомашину «Рено-двенадцать» и прибыли на заранее снятую виллу, где их команда увеличилась еще на четыре человека.

Ранним утром парижская тройка произвела рекогносцировку на местности, выяснив, что вооруженная охрана завода делает обход в полночь и в три часа утра. Полицейские детективы установили, что дверь в ангар не была взломана: у ночных посетителей оказался дубликат ключа.

Было установлено также, что перед тем, как взорвать части реактора, израильские агенты попытались разобрать их механизмы, похитив наиболее важные и трудоемкие в производстве составляющие. Они были очень близки к успеху, но…

Попытка сорвалась из-за острой нехватки времени. Только после этого в ход пошла взрывчатка, причем заботливые визитеры постарались сделать так, чтобы взрывной волной не разрушило компоненты ядерных реакторов, готовых для отправки в Бельгию и Западную Германию.

После операции три человека израильской команды под видом членов экипажа сели на судно, отплывавшее из Тулона в Хайфу. Еще четверо агентов израильской разведки продолжали оставаться во Франции на протяжении нескольких месяцев. Заключительной частью их задания была фабрикация ложных улик, дабы сбить с толку полицию и навести ее на разработку ошибочных версий. Время от времени они делали анонимные звонки в полицию, сообщая сбившимся с ног детективам, что взрыв в порту – дело рук «Французской Экологической Группы», ненавидящей ядерное оружие и все связанное с ним. В следующий раз номер полиции набирал другой разведчик и придумывал не менее яркое и содержательное сообщение для вконец разозленной от бесплодных поисков французской полиции.

Несмотря на то, что планы Саддама Хуссейна получить ядерное оружие были нарушены, он, тем не менее, не оставлял попыток иметь в своем распоряжении ученых, способных решить поставленную задачу. Моссад, тем временем, не терял бдительности и летом тысяча девятьсот восьмидесятого года полиция обнаружила в номере парижского отеля «Меридьен» тело профессора Яхья эль-Мешада.

Он был египетским физиком-ядерщиком, лишь два года не дотянувшим до своего полувекового юбилея. На теле имелись следы продолжительных побоев и многочисленных ножевых ранений. Он получил фундаментальное образование в США, продолжив позднее учебу в Москве. Профессор эль-Мешад посетил Париж с целью участия в конференции по атомной энергии. По строжайшему приказу французского министерства иностранных дел, смерть ученого, активно участвовавшего в создании иракского ядерного оружия, держалась в полной тайне в течение четырех дней. Один из израильских чиновников грустно заметив в прессе, что погиб видный ученый «из ограниченного круга арабских физиков, обладающих ноу-хау», высказал предположение: прогресс Ирака в создании ядерного потенциала замедлен на пару лет.

Единственным свидетельством того, что профессор не самостоятельно исполосовал ножом свое тело в приступе садомазохизма, был визит к нему таинственного незнакомца за два часа до смерти. После короткого разговора, в котором гость убедительно просил египтянина отказаться от сотрудничества с Ираком, визитеру указали на дверь.

Тот ушел и, видимо, вернулся уже не один. Странным было то, что никто никого больше не видел, свидетелей преступления не оказалось и досье закрыли. Совершенный грех негласно приписали агентам Моссада.

Правительство Менахима Бегина не уставало демонстрировать свою озабоченность каждым шагом, свидетельствовавшим о попытках Саддама Хуссейна создать карающий меч ислама – ядерное оружие. Влиятельный израильский военный корреспондент Зеев Шиф писал, что «Земля Обетованная должна воспрепятствовать любым попыткам арабов продвинуться по пути прогресса в этой области».

Осенью того же года два самолета с иранскими опознавательными знаками с видимым удовольствием обстреляли ракетами исследовательский центр «Тамуз» возле Багдада. После данного инцидента почему-то распространились упорные слухи, что это – предупреждение французским ученым-ядерщикам, работавшим в научном центре, сделали израильские вооруженные силы.

Наконец, еще через несколько месяцев ударная группировка из пятнадцати израильских самолетов «Ф-15» устроила настоящий ад обитателям реакторного комплекса в Дауре, на берегу реки Тигр. Пилоты великолепно знали карту местности, где им предстояло разгрузить весь свой бомбовый запас.

Операции предшествовала тщательная подготовка, сопровождавшаяся донесениями разведки: через три месяца реактор будет готов к работе. К производству атомных бомб, несущих смерть населению Израиля.

Народу, который сам когда-то обладал удивительно мощным оружием, которое сопровождало его во всех сражениях, помогало разрушить неприступные стены и побеждать армии, вызывать землетрясения и преодолевать препятствия на пути к Земле Обетованной.

Из рабства к свободе.

С золотым Ковчегом Завета, над крышкой которого склоняли свои головы крылатые существа. Их крылья служили престолом, где незримо восседал Господь Бог. А сами херувимы своей наружностью символизировали разум человека, крепость вола, мужество льва и стремление вверх – орла.

Образ крылатого человека. Способною преодолеть любые преграды и препоны. Подобно суперчеловеку, Моисею, произносившему молитву, когда его народ снимался с лагеря и нес Ковчег впереди на шестах, продетых в его боковые кольца:

«Восстань, Ягве!

И да рассеются враги Твои,

И да бегут от лица Твоего ненавидящие Тебя!»

Ковчег Завета, исчезнувший из храма царя Соломона, на поиски которого устремлялись и Христофор Колумб, и рыцари-тамплиеры, и Васко да Гама, и Перо де Ковилхан…

После того, как де Ковилхан напал на след Ковчега Завета, более того, обнаружил саму реликвию при дворе эфиопского императора, прошло пять долгих веков, за которые с Ковчегом могло случиться что угодно…

Но последнее указание о его местопребывании не вызывало у меня никаких сомнений. Раз после де Ковилхана, пробывшего значительную часть жизни под домашним арестом – фактически в плену – след обрывается, то искать нужно в Эфиопии.

Если еще не поздно…

4

Поток моих мыслей был неожиданно прерван Питером, который, удобно устроившись на переднем сидении моей машины, спросил:

– Я слышал, ты теперь работаешь Индианой Джонсом?

В вопросе была определенная доля иронии, но я не испытывал желания вступить на тропу войны.

– Питер, если будешь меня подначивать, то я напомню, как тебя сравнивали с Геббельсом при режиме Саддама Хуссейна, – миролюбиво возразил я. – Помнишь того брызжущего слюной конгрессмена-республиканца от штата Пенсильвания?

Я повернул голову направо, мило улыбнулся моему другу и снова стал следить за уличным движением. Мы ехали по улице с романтическим названием «Персиковое дерево». Дождь немного усилился и мне пришлось включить «дворники».

– Маклин, ты же прекрасно знаешь, что успех, обрушившийся на нас после прямых репортажей из Багдада, когда все телекомпании потеряли связь, а мы работали в прямом эфире – этот успех вызвал зависть и недоброжелательное отношение у многих, – несколько обиженно хмыкнул Питер. – К тому же цензура была не только со стороны чертова Саддама. Пентагон ведь тоже старался

усложнить нам жизнь.

Арнетт был прав. Время изменилось. Если в ходе вьетнамской войны представители всех средств массовой информации располагали определенной свободой как в освещении боевых действий, так и в перемещении (в том числе, в зоне боевых действий), то на этот раз все было иначе. Еще до начала боевых действий, парни из Пентагона распространили свод правил освещения иностранными и американскими журналистами боевых действия против Ирака. Огромный перечень пунктов – всего более шестидесяти.

Прежде американские журналисты имели в своем распоряжении несколько инструкций, запрещавших распространение сведений о численности войск, расположении подразделений и местонахождении боевых самолетов и кораблей ВМС. Новые правила быстро прозвали «драконовскими». Пентагоновцы исходили из того, что теленовости в определенном смысле заменили собой классическую дипломатию и шпионаж.

Новые правила ввели запрет на информацию об отмене боевых действий, мерах маскировки войск противника, на визуальную и звуковую запись состояния солдат, находящихся в агонии. После длительных колебаний, военные разрешили также репортерам сообщать приблизительные данные о потерях войск США.

– Да. Питео, возможно воина – это ад, но для высокого рейтинга она – сущий рай, – подтвердил я, делая поворот налево и уходя с одной из главных улиц Атланты, где много лет назад под колесами автомобиля погибла блестящая писательница Маргарет Митчелл. Та самая, автор романа «Унесенные ветром».

– Я вчера разговаривал с Тэдом. Спрашивал о тебе – хотел вдвоем слетать в Германию для интересного интервью. Но Тернер сказал, чтобы я тебя не трогал, что у тебя дел выше крыши. Что ты по его заданию разыскиваешь Ковчег Завета.

Становилось все темнее, и я включил передние фары.

– Мы опоздали с тобой родиться, Питер. На семь тысяч лет. Урожай открытий уже давно снят. Нам остается лишь подбирать жалкие колосья.

– Не будь пессимистом.

– Не буду. Потому что я реалист.

– Есть принципиальная разница?

– Оптимист говорит, что стакан наполовину полон. Пессимист утверждает, что стакан наполовину пуст, а реалист понимает, что, если он не уйдет, то ему придется этот стакан, в конце концов, вымыть.

Арнетт расхохотался.

– Все равно я тебя не представляю со шляпой, пятидневной щетиной, в запыленных сапогах и с лассо на боку.

– Я тоже не представлял. Еще несколько недель назад. И знаешь, что случилось за столь короткий промежуток времени?

– Что же?

– Я научился употреблять слово «невозможно» с величайшей осторожностью.

– Может, тебе пора передохнуть?

– «Отдых» – мое любимое слово, – согласился я. – Но на время о нем придется позабыть.

Дождь усилился, капли глухо забарабанили по крыше автомобиля. «Дворники» на ветровом стекле задвигались чаще.

– Как близко тебе удалось подобраться к Ковчегу? – нарушил повисшее было в салоне молчание Арнетт.

Я коротко вздохнул.

– Что тебе сказать. Сначала приблизился, затем отдалился. – Несмотря на дождь, я не снижал скорости на довольно скользком полотне асфальта. – Но скоро собираюсь снова приблизиться.

– Каким образом?

–  Боюсь, мне придется вернуться на Черный континент, хотя это сулит мне одни неприятности.

– Но почему?

– Если вспомнить как в Каире меня пытались отправить на тот свет в компанию к лорду Карнарвону и Говарду Картеру, проявлявшим слишком большой интерес к египетским древностям. Могу предположить, что в Эфиопии какой-нибудь добрый самаритянин сразу же подбросит мне в номер гостиницы ядовитого паука. Или же засорит грязью топливный бак машины.

Я припарковал автомобиль возле бара под названием «Скарлетт». Все в этом городе было пронизано духом знаменитого романа Митчелл. Даже напитки и коктейли в баре носили имена героев книги. Отказавшись от безалкогольного коктейля «Эшли» (самый нелюбимый мною герой «Унесенных ветром», вечно путавшийся под ногами у Ретта Батлера, мешая тому завладеть вниманием красавицы Скарлетт), мы заказали два виски.

– Что ты будешь делать в Германии? – поинтересовался я у Питера, чувствуя как теплая волна разливается

по всему телу, снимая накопившееся за день напряжение. – С кем интервью?

– С мэром Штутгарта.

Я уставился на него.

– С каких пор ты делаешь паркетные сюжеты? Неужели в нашей телекомпании нет людей, чтобы задать парочку вопросов клерку из Штутгарта? И ради этого переться через океан?

– Ради встречи с этим человеком стоит переться, как ты говоришь, на другой континент.

– Как его зовут?

– Манфред Роммель, – отчеканил Питер.

У меня интригующе засосало под ложечкой.

– Не родственник ли гитлеровского фельдмаршала… Постой. Как его.,- я наморщил лоб, пытаясь вспомнить. -… Эрвина Роммеля.

– Абсолютно верно.

Моя рука со стаканом виски застыла в воздухе, так и не добравшись до пункта назначения – жаждавшего огненной воды горла. Я опустил стакан на стол. Затем я напомнил Питеру один забавный анекдот: «По необитаемому острову, затерянному где-то в океане, бредет человек с бородой до колен. Вдруг из пены прибоя появляется женщина необыкновенной красоты.

– Давно здесь? – сочувственно спрашивает она.

– Уже лет двадцать.

– Когда ты последний раз пил виски?

– О-о-о, двадцать лет назад.

Она расстегивает молнию на рукаве своего гидрокостюма, достает фляжку и протягивает ему. Он делает огромный глоток.

– А сигарету когда последний раз выкурил?

– Двадцать лет назад.

Она расстегивает карман на другом рукаве и протягивает ему пачку «Мальборо». Он жадно затягивается.

– А самое-самое приятное ты когда последний раз делал? – строя глазки, кокетливо спрашивает она.

– Двадцать лет назад, – с глухим стоном роняет он. Женщина после его слов медленно начинает расстегивать молнию на груди.

– Не может быть! – восклицает несчастный. – Неужели у тебя там поместились клюшки для гольфа?»

Я закончил говорить и, поблуждав взглядом по бару, вновь остановил его на Питере.

– Виски на сегодня хватит, – предупредил я его. – А то завтра будет головная боль, если перебрать.

– А что у нас будет завтра? – спросил Питер, заранее предвкушая мой ответ.

Я не подвел его ожидания.

– Нудный перелет в Германию. Вряд ли можно надеяться на партию в гольф с мэром Роммелем. Но кое-какие вопросы я хотел бы ему задать.

Глава двадцать первая. ОККУЛЬТНЫЙ РЕЙХ

1

Когда я с неослабевающим интересом неоднократно смотрел сериал про Индиану Джонса, с великолепным Гаррисоном Фордом в роли неутомимого археолога, отправляющегося навстречу захватывающим приключениям и вступающего в схватку с гитлеровцами за обладание священными реликвиями, то каждый раз вспоминал книгу, изданную журналистом Луи Павелем и известным химиком Жаком Бержье. Она называлась «Утро магов».

В ней авторы задавались вопросом: каким образом в двадцатом веке, в Германии – одной из самых великих и цивилизованных стран мира, стало возможно коллективное сумасшествие миллионов людей? Еще вчера со слезами умиления на глазах слушавших концерты Бетховена в органных залах, а сегодня уже готовых зверски убивать, мучить, гонять в рабство десятки миллионов мужчин, женщин, детей и стариков. Откуда эта странная готовность добровольно отказаться от многочисленных личных свобод и маршировать в колоннах факельных шествий, сжигать в пламени костров книги вчерашних кумиров.

Неужто прав был Гитлер, однажды обронивший красноречивую фразу: «Какое счастье для правителей, что люди не думают»?

И какой смысл заключен в лаконичном выражении красавца Бальдура фон Шираха, выходца из древнего аристократического рода, получившего прекрасное и фундаментальное образование: «Мы просто верили-.»?

Бывший ефрейтор и неудачник вознесся к упоительным вершинам абсолютной власти в результате невероятного, беспрецедентного стечения обстоятельств. Перед ним с завораживающей легкостью спасовали лучшие политики и утонченные дипломаты Германии, покорно уступив власть и могущество.

Что говорить о простых людях, если один из приближенных фюрера, бывший имперский министр вооружений и боеприпасов, Альберт Шпеер с изумлением признавал:

– Я с ужасом вспоминаю леденящие душу картины, которые мы видели на Нюрнбергском процессе. Материалы обвинения дали доказательства массовых расстрелов и уничтожения газом людей, которые я никогда не забуду. И все же, когда цепь этих картин проходит передо мной, я замечаю, что в глубинах моего сознания они порой вытесняются картинами иными – радости, идиллии Шпеер двенадцать лет провел за высокими стенами трехэтажной кирпичной тюрьмы Шпандау. Вокруг нее находились два дополнительных ограждения из колючей проволоки высотой в три метра, одно из. которых было под током высокого напряжения. В камере, где до него находились немецкие политзаключенные (начиная с тридцать третьего года), он написал мемуары, где признавался:

– Все сильнее и отчетливее проявляются у меня в памяти черты в лице Гитлера. И я спрашиваю себя: как ты мог так долго быть с ним плечо к плечу и не разглядеть их? Но понять это становится трудно, почти невозможно, когда я вижу перед глазами еще и сейчас сцены энтузиазма, связанные с Гитлером, который, со своими заманчивыми призывами и грандиозными планами, был гигантской личностью в глазах немцев.

Узник бывшей прусской военной тюрьмы Шпандау упоминал об одном из путешествий по Германии, которое они совершали вместе с фюрером. Это было летом тридцать шестого года. Тогда Гитлер, сидевший рядом со Шпеером на заднем сидении роскошного с открытым верхом «Мерседеса», полуобернувшись к нему, сказал:

– В машине я чувствую себя относительно безопасно на случай покушений. Относительно безопасно, – повторил он и Шпееру показалось, что Гитлер буравит его глазами, отчего у него по спине выступает липкий противный пот. – Даже полиция не информирована, когда, куда и с какой целью я отправляюсь. Покушение нужно планировать задолго, время и цель поездки должны быть

известны преступникам.

Шпеер возразил и удивился сам тому, с какой дрожащей интонацией прозвучал его голос.

– Мой фюрер, – сказал он, стараясь выдержать пристальный взгляд Гитлера и не дрогнуть, не отвести глаз в сторону, – народ любит своего вождя.

Гитлер резко, почти грубо оборвал своего министра.

– Снайперы. Я боюсь, направляясь однажды на митинг, пасть от пули снайпера. Гарантировать себя от такой возможности нельзя Поэтому лучшей защитой все же остается воодушевление людской толпы. Если кто-нибудь попытается применить оружие, то будет тут же повержен присутствующими и забит до смерти.

Шпеер не мог понять, почему фюрер решил отправиться с ним в монастырь Банц, к которому они приближались. Стиль «барокко» нисколько не соответствовал вкусам Гитлера. Но, когда перед ними предстал величественный монастырь, то монументальность сооружения вызвала безграничный восторг фюрера. После осмотра помещений он углубился в одну из келий монастыря, пригласив настоятеля для беседы. Шпеер находился в соседней комнате, дверь была неплотно прикрыта, и Альберт краешком уха уловил слова, донесшиеся из кельи…

«Ковчег»…

Он так и не понял, о чем шла речь. На обратном пути, когда Гитлер выбрал недалеко от дороги место для пикника, они устроились на зеленой лужайке. Вынув все необходимое из багажника, расстелив скатерть на траве и расставив съестное и коньяк, Гитлер стал делиться впечатлениями от беседы с настоятелем монастыря.

– Вы думаете, – спросил он, – церковь без причины продержалась два тысячелетия? Ошибаетесь, ее методам, ее внутренней свободе, ее знанию человека мы должны учиться.

Странно, подумал тогда Шпеер, голос Гитлера звучал ровно и спокойно. Даже поучительно.

Обычно он быстро загорался и начинал говорить громко, распаляясь и приходя в ярость, в лихорадочное состояние, разливавшееся вокруг него мощным напряжением. Шпеер как-то попытался сбросить с себя ощущение колдовской энергии, исходившей от фюрера и обволакивавшей сознание.

Гитлер тем временем развивал свою мысль:

– Но все же мы не должны копировать ее… Наш идеолог Розенберг пытается превратить партийное учение в новую религию! Это было бы неразумно! Гауляй-тер не является эрзацем епископа, а ортсгруппенгауляй-тер не может быть в амплуа священника. Это не найдет отклика в народе. Далеко не просто создать традицию. Необходимы не только великий идеал, но и авторитет дисциплины – и все это складывается в течение сотен лет.

Глаза Гитлера расширились. Уже с раздражением глядя на внимательно слушающего Шпеера, он заметил:

– Впрочем, церковники везде одинаковы. Я знаю эту публику хорошо. Мы должны, Шпеер, оказывать на них давление. В сравнении с нашими архитектурными сооружениями в Берлине и Нюрнберге древние соборы должны казаться ничтожными. Вы слышите? Ничтожными, Шпеер.

– Клянусь, мы построим такие соборы, – уже твердо сказал Шпеер, восхищенно взирая на своего вождя.

– Вы должны сделать все, чтобы они были готовы при моей жизни. Они должны получить мое освящение.

Шпеер хотел и не мог описать чувства, охватывавшие его, когда Гитлер начинал вот так говорить. Слова фюрера были как удары хлыста. Они звали к оружию, будоражили слух и проникали вглубь сознания. В такие мгновения Гитлер казался имперскому министру вторым Мартином Лютером. Шпеер забывал про все на свете. Сила воли человека, находившегося напротив него, казалось, переливалась и в самого Шпеера.

Это было таким сильным впечатлением, которое можно сравнить разве что с обращением в религию.

– Представьте себе маленького, ничтожного человека, приехавшего из провинции и входящего в такое сооружение. У него перехватит дыхание и ему моментально станет ясно, куда он попал.

Гитлер говорил с такой уверенностью, как будто держал перед своими глазами календарный план с детальным упоминанием будущих исторических свершений. В годы подготовки к войне, по распоряжению фюрера, почти в каждом берлинском кафе или ресторане висели плакаты, прикрепленные к стене. На них было контурное изображение Африки с яркими цветными пятнами.

Когда любопытный подходил поближе, чтобы рассмотреть эти пятна, то становилось понятно: они обозначали Того, Камерун, Германскую Восточную Африку – бывшие германские колонии на Черном континенте. Внизу шла надпись крупными буквами: «Здесь наше место».

После осуждения на процессе в Нюрнберге, Шпеер вместе с другими шестью заключенными Шпандау коротал время за уборкой камер и коридоров. Иногда клеили конверты под присмотром старшего надзирателя за общим столом. Разговаривать вслух не разрешалось. Кто-то один при этом читал всем вслух книгу, не запрещенную цензурой.

Несколько позднее работа по склеиванию конвертов была заменена хлопотами по саду. В трудные послевоенные годы все, что заключенные выращивали, шло в общий котел на тюремную кухню.

Шпеер увлекся новым занятием, с удовольствием разводил цветы и ухаживал за аккуратно разбитыми грядками земляники. В тюремном распорядке ему делались некоторые послабления: он был единственным из подсудимых, кто признал и преступный характер режима фюрера, и собственную долю ответственности в развязывании войны.

В заключительном слове бывший архитектор, которому Гитлер (считавший себя художником) поручал разработку ряда сооружений, долженствующих олицетворять величие «третьего рейха», сделал предупреждение. Он сообщил трибуналу, что через пять-десять лет военная техника шагнет так далеко, что даст возможность проводить обстрел ракетами одного континента с другого при большой точности попадания. И, что новая мировая война закончится уничтожением человеческой культуры и цивилизации.

За долгие двадцать лет пребывания за решеткой Шпеер не раз вспоминал ту памятную поездку в Банц. Иногда он не мог избавиться от ощущения, что прогулка в монастырь была предпринята Гитлером с какой-то неясной целью.

О чем они так долго беседовали с настоятелем монастыря? Зная об увлечении своего вождя оккультными науками, Шпеер не сразу сообразил, о каком Ковчеге шла беседа.

О ковчеге Ноя?

Или же о Ковчеге Завета, обладавшего, согласно библейским утверждениям, могущественной силой?

«Скорее всего это был ветхозаветный Ковчег, – думал Шпеер, украдкой наблюдая за тем. как Гесс, подметавший двор тюрьмы и, полагавший, что его никто не видит, снова со злостью разбрасывал мусор по сторонам, – Ведь многим был известен интерес фюрера к оккультизму, который мог помочь в покорении мира».

Шпеер даже попросил надзирателя принести ему книгу Лиона Фейхтвангера «Братья Лаутензако». В ней рассказывалась история жизни личного ясновидящего Гитлера – Оскара Лаутензака, помогавшего фюреру астрологическими советами перед важными политическими решениями. Вращаясь в кругу особо приближенных к фюреру людей, Лаутензак получал престижные должности и награды, пока он не превратился в слишком много знающего человека. Лаутензака вывезли в лес и расстреляли. Уверенность Шпеера в том, что Гитлера интересовал именно Ковчег Завета, еще больше окрепла, когда он вспомнил об интересе фюрера к святому Граалю. Когда за два года до начала компании против Польши, небольшое германское издательство выпустило плакаты, на которых изображался Гитлер в доспехах рыцаря Грааля.

2

Перелет по маршруту Атланта- Нью-Йорк- Франк-фурт-на-Майне – Штуттгарт оказался утомительным. Я чувствовал себя как Джо Луис, впервые вышедший на ринг. Во время своего дебютного матча будущий чемпион мира по боксу в тяжелом весе был отправлен в нокдаун шесть раз в трех раундах.

«Да ты заржавел, парень, – недовольно подумал я, с удовольствием разминал свои затекшие члены, когда мы вышли, наконец, в аэропорту Штуттгарта. Косточки злорадно хрустели, когда я сделал несколько незаметных растягивающих упражнений. Я дал своему организму торжественное обещание обеспечить ему надлежащую нагрузку в гимнастическом зале в ближайшее время.

Успокоенный таким благородным намерением, я помог Питеру, нашему оператору Люку Тайлеру и «звуковику» Кристиану Шэнахану получить личные вещи и аппаратуру. Поймав такси, наша команда организованно загрузилась в машину, отчего та основательно «присела» и направилась в гостиницу.

Два часа отдыха и легкий душ благоприятным образом сказались на состоянии нашего здоровья. А чашечка «капуччино», выпитая мною в баре, в то время как остальные коллеги предпочли соки и прохладительные напитки, окончательно вернула бодрое состояние духа.

Когда мы ехали по многолюдным улицам в центре города, направляясь в городскую администрацию, я признаться, пытался угадать: каким он, мэр Штутгарта, будет при встрече? Сын «Лиса пустыни», знаменитого фельдмаршала Эрвина. Одного из самых популярных военных в окружении Гитлера. Его любимца и фаворита.

Начальник штаба Вооруженных сил США Брэдли называл Роммеля одним из величайших героев мировой истории. Арабские бедуины относились к фельдмаршалу с нескрываемым уважением за его исключительные профессионализм и талант. Среди арабов Роммель считался настолько неуязвимым, что даже спустя четверть века после гибели немецкого полководца, они утверждали, что видели его живым и невредимым во главе со всем штабом. Спокойно ожидавшего своего старого противника – маршала Монтгомери.

Безошибочно чувствовавший приближающуюся опасность Роммель несколько раз ускользнул от специальных секретных групп союзников по антигитлеровской коалиции, настойчиво разыскивавших его с целью устранения.

Каирская газета «Бурс» через десять лет после окончания второй мировой войны все еще в восторженных красках высказывалась: «Этот человек оказывает наваждающее действие на массы людей. Он олицетворяет для них чувство и мечту. Среди песчаных дюн они угадывают силуэт вечного пленника пустыни, и это для них и поэзия, и чудо».

Считалось, что Роммель был одним из участников заговора двадцатого июля сорок четвертого года, когда полковник фон Штауфенберг поставил портфель с бомбой под стол в штаб-квартире фюрера. В двух метрах от самого Гитлера, проводившего в тот момент совещание с генералами.

Воспользовавшись фиктивной необходимостью срочного телефонного звонка, Клаус Штауфенберг незаметно вышел. Полковник Брандт, которому портфель, оставленный Штауфенбергом, мешал следить за докладом по карте, переставил его на другую сторону. Эта нечаянная случайность спасла жизнь фюреру, продлила агонию «третьего рейха» еще почти на год и отправила на казнь главных заговорщиков во главе с самим Штауфенбергом.

Группа военных, планировавших после смерти диктатора захватить Берлин, объявить о конце «третьего рейха» и добиваться мира для своей страны на более-менее сносных условиях, была брошена в тюрьму. После изощренных пыток, их казнили в тюрьме Плетцензее. Тысячи немцев, заподозренных в нелояльности фюреру, закончили свои дни в концлагерях. Эсэсовцы так вошли в раж, что, когда советские войска уже штурмовали Берлин, они все еще расстреливали подозреваемых в заговоре.

Фельдмаршалу Роммелю – участнику заговора – в знак признания его прежних выдающихся заслуг была предоставлена возможность покончить жизнь самоубийством. Кроме того, Гитлер отказывался в этом случае от кровной мести родственникам экс-любимца. Членов семей Штауфенберга, фон Трескова, фон Мольтке и многих других подвергли аресту, начиная от грудных младенцев и заканчивая престарелыми родственниками.

Эсэсовцы посадили Роммеля, одетого в военный мундир, в «опель» и, оставив ему сильнодействующий яд, отошли от автомашины, захлопнув дверцы.

После непродолжительной паузы они вернулись, обнаружив мертвого «Лиса пустыни», обмякшее тело которого сползало со спинки сидения. Рядом валялась его фуражка. Один из эсэсовцев поднял ее, отряхнул и водрузил фельдмаршалу на голову.

Во всеуслышание было объявлено, что Эрвин Роммель умер в результате тяжелых ранений, полученных за несколько дней до покушения на фюрера. Едва получив известие о свершившемся возмездии – смерти Роммеля, Гитлер подписал телеграмму, направленную вдове полководца: «Примите мои искренние соболезнования в связи с понесенной вами тяжелой утратой – смертью вашего мужа».

После провала заговора генералов, агония Германии продолжалась еще год.

3

– Мой отец жил во времена, когда честному немцу тяжело было выжить. Честность не приветствовалась, – начал говорить Манфред Роммель, сын «Лиса пустыни», когда мы готовили аппаратуру и включали камеру.

Он вызывал симпатию и расположение Крупный, высокий, чуть старше шестидесяти лет, Манфред Роммель носил большие очки с тонкими дужками. Добротно сшитый серый костюм хорошо сидел. На лице выделялись пытливые, в цвет костюма глаза, чересчур массивный нос и глубокие складки возле рта.

Мы договорились с Питером, что вначале задаю вопросы я. Чтобы максимально подробно расспросить сына фельдмаршала обо всем, что могло быть ему известно об оккультных сторонах жизни «третьего рейха». Поскольку для аудиенции нам было выделено шестьдесят минут, то, по согласованию с моим другом, время разделили в соотношении два к одному.

В мою пользу.

– Вы говорите это в оправдание своего отца? – спросил я мэра. Он невольно прищурился, еще не привыкнув к яркому свету юпитеров, слепившему глаза.

– Честно говоря, я горжусь им как личностью. Как человеком никогда не стоявшим на коленях. – Роммель задумался. – Я не знаю, что бы делал на его месте. Может быть мне пришлось бы сегодня испытывать чувство стыда. Но только в том случае, если бы я, анализируя его поступки, обнаружил нереализованные шансы на право оставаться порядочным человеком. Насколько опять же это было возможно во времена «третьего рейха».

– Итак, вы не стыдитесь своего отца?

– Нет.

– Но разве он не являл собой образец верноподданничества, не был исполнителем воли фюрера? Разве не ведет слепое повиновение человеконенавистническим указам к распространению зла? К преступлениям?

– Мой отец был солдатом, а не политиком.

«В отличие от своего именитого предка, мэр Штуттгарта – прирожденный политик, – подумал я. – Иначе ему не удалось бы удержаться в кресле главы городской администрации на протяжении двадцати лет».

– Кроме честности, какую еще важную черту можно выделить в фельдмаршале?

– Смелость, – без колебаний ответил мэр. – В качестве примера я могу напомнить его действия во время французской кампании. Когда в феврале сорокового года мой отец принял командование танковой дивизией, то между ним и его бывшим командиром в рейхсканцелярии состоялся весьма оживленный разговор. «Как лучше всего руководить дивизией?» – спросил Эрвин экс-наставника. Тот ответил, что всегда имеются два варианта решения – самый смелый является верным. Наиболее надежным в плане перспектив. Мой отец доказал, что усвоил рецепт старого генерала. Его дивизия продвигалась по территории Франции со скоростью шестьдесят – восемьдесят километров в день. Ее называли «дивизией – призраком».

– Вы говорите о честности и порядочности отца. Но ведь он мог подать в отставку?!

Лицо Манфреда Роммеля потемнело.

– Мне нечего возразить. Разве только то, что он чувствовал ответственность за свои войска. За людей, с которыми сражался бок о бок…

– Это касается и того периода, когда Эрвин Роммель был руководителем гитлерюгенда? Отвечал за подготовку молодых кадров для «третьего рейха»?

– Мне было тогда семь лет. Если вы внимательно изучили мою биографию перед тем, как отправиться на интервью – а в этом я, зная профессионализм компании Си-Эк-Эн, не сомневаюсь, – то, наверное, вам известно, что воину я закончил в шестнадцать лет. Что я мог понимать в таком возрасте? Только то, что мой отец умер по приказу Гитлера. Но что мог сделать обычный рядовой немец? Даже если он был полковником или командующим дивизией?

Я мог бы поспорить с ним. Но сдержал себя и не стал этого делать. Я просто вспомнил слова французского философа Монтескье, который считал: «известно уже по опыту веков, что всякий человек, обладающий властью, склонен злоупотреблять ею, и он идет в этом направлении, пока не достигнет предела».

Любой человек, обладающий властью.

Пока не достигнет предела…

Вместо напрашивавшегося спора о политике, я предпочел углубиться в другую тему

– Ведь вы. господин мэр, были дома в то роковое утро, когда к вашему отцу приехали люди СС. намеревавшиеся склонить его к самоубийству?

– Да.

– В какой степени можно предполагать, что СС была не только полицейской организацией «третьего рейха», но и военно-мистическим орденом?

– Мне трудно судить. Отто Ран, унтершарфюрер СС искал Грааль – чашу, в которую, по преданию, была собрана кровь Иисуса. Предпринималось даже несколько экспедиций, с целью исследования горы Монсегюр.

– Она расположена во французской части Пиренеев?

– Верно. И якобы там находился святой Грааль.

– Его нашли?

– Я был слишком мал, чтобы разбираться в таких вещах. А когда повзрослел, то обратил внимание на слова Гитлера в одной книге: «Не создать ли нам элиту посвященных? Орден? Религиозное братство тамплиеров для охраны святого Грааля?»

– Но ведь любовь к символам Грааля была не случайной?

– Равно как и к Ковчегу Завета.

Мне показалось, что в горле у меня вдруг стало очень сухо. Как в выжженной солнцем пустыне. Как в безжизненных песках Египта, где в битве у Эль-Аламейна Ром-мель, под напором англичан, дрогнул и, чтобы не погибнуть, отступил. Это было в октябре сорок второго года.

Мэр города заметил мою непроизвольную реакцию и немного удивился.

– Гитлер мечтал увеличить свою духовную силу, обладая Граалем, превратить германскую армию в непобедимую при помощи Ковчега. – Роммель сделал паузу, размышляя, стоит ли продолжать. – Помню… Когда отец вернулся из египетской кампании, он как-то говорил моей матери, что фюрер очень недоволен. Разозлен бегством от англичан. Тем, что не удалось узнать, где находится Ковчег. Но особо мне врезались в память сетования отца на то, что его люди, несмотря на все усилия, так и не раздобыли секреты бальзамирования фараонов.

– Даже так?! – воскликнул я, пораженный.

– Гитлера интересовали секреты уникальной сохранности египетских мумий. Он говорил, что причина тут не только в сухом климате Египта.

– Но и в рецептах египетских магов и жрецов?!

– Древнеегипетские бальзамировщики обладали какими-то уникальными рецептами. Фюрера беспокоило: что будет с его телом после смерти. Он хотел сохранить тело, чтобы при взгляде на него, потомки восхищались гениальным вождем нацистской Германии. Фюрер не мог не думать о своей будущей смерти. Но даже рассуждая о ней, Гитлер приравнивал себя к богам. К самым знаменитым фараонам.

– Известны ли вам еще факты, дающие основания считать Гитлера знакомым с оккультными традициями?

Роммель напряг свою память.

– Видите ли, в начале тридцатых годов в Германии был такой расцвет мистики, такое количество магов, прорицателей и просто шарлатанов… Не знаю… Не знаю, насколько правдивым было то, что фюрер умел контролировать биоритмы своего сердца… Но предсказателем он был неплохим – ведь Гитлер правильно определил дату вступления своих войск в Париж и дату смерти Рузвельта. И потом, он был весьма близок с профессором Гаусгофером, который обучил Адольфа ораторскому искусству и основам человеческой психологии.

«Мы просто верили…», – вспомнил я слова Шираха. Да нет, совсем не просто! Спиной я буквально чувствовал, с каким интересом следит за словами мэра Питер Арнетт. Он находился позади меня и, казалось, затаил дыхание. Как, впрочем, и вся наша команда.

– Гаусгофер… Кто это? – переспросил я.

Мэр города, вначале чуточку скованный, чувствовал себя все более и более свободно.

– Карл Гаусгофер. Ученик знаменитого мистика Гурджиева и тибетских лам. Именно Гаусгофер познакомил Гитлера с восточным учением о чакрах – энергетических центрах. Они расположены в семи точках человеческого тела. У большинства людей эти центры находятся в дремлющем состоянии. Однако их можно активизировать с помощью специальных упражнений. Тот, кому удается задействовать чакры, задействует огромные резервные возможности организма В распоряжении такого человека оказываются и сверхъестественные силы и магическое видение.

– Когда же Гитлер мог овладеть подобным искусством?

Роммель откашлялся и легкая тень улыбки пробежала по его губам.

– Ну, знаете, в тюрьме в Ландсберге Гитлер не только «Майн кампф» писал, – мэр махнул рукой, как бы отгоняя от себя назойливую муху. – Да многие из высших членов рейха увлекались сверхъестественными изысканиями. После ареста Муссолини рейхсфюрер СС Гиммлер собрал шестерых крупнейших оккультистов Германии. Чтобы узнать место, где содержат в плену итальянца

– А вы встречались с кем-либо из узников Шпандау после их освобождения?

– Со Шпеером. Он с ужасом вспоминал о том, что когда стало ясно – война проиграна, к астрологическим вычислениям в министерстве пропаганды прибегали как к последней надежде. Составлялись фальшивые гороскопы, обещавшие появление света в конце туннеля. Лишь в астрологических прогнозах у «третьего рейха» было будущее.

– А нацист номер три – я имею в виду Рудольфа Гесса… В списках книг для получения у тюремных властей, были десятки названий, связанных с оккультизмом и астрологией.

Роммель махнул рукой.

– Он вообще был сдвинутым. Каждое утро делал зарядку по системе йогов. Лично составлял для себя меню на завтрак, обед и ужин. Высчитывал калории, а затем передавал эти записки главному повару через дежурного надзирателя.

– Говорили, что в Шпандау сидел двойник Гесса

– Бред. У него было железное здоровье и превосходные шансы дожить до столетнего юбилея, если бы не убийство.

– Вы полагаете он был убит? Не сам повесился Роммель вовремя вспомнил, что он политик Он ответил очень осторожно.

– Так считал сын Гесса. Слишком загадочными были обстоятельства смерти девяностотрехлетнего старца. Имелись косвенные, но весьма убедительные доказательства удушения Гесса. Но знаете, что интересно… Гесс отказывался от свидания с родными. Но его жена постоянно говорила, что находится с мужем в телепатическом контакте.

Я достал платок и вытер капельки пота, проступавшие на лбу.

– Гитлеру так и не удалось найти Ковчег?

– Точно нет. Вначале поиски были, очевидно, неудачными. А впоследствии, когда все начало рушиться, Гитлер не мог положиться даже на свое ближайшее окружение.

– Среди которых был и ваш отец.

– И мой отец, Эрвин Роммель, – подтвердил мэр Штуттгарта. И с гордостью добавил. – «Лис пустыни». Когда отец воевал в Африке, он пытался, повторяю, быть честным. Он не убил и не подверг пыткам ни одного еврея. Он не выполнил приказа Гитлера о расстреле военнопленных британской армии потому, что они были немецкими гражданами. Он знал, что после окончания войны начнется строительство новой, свободной Германии, – сказал он, приняв гордое выражение на лице.

Через несколько лет, во время пятидесятилетнего юбилея – победы войск союзников над гитлеровской армией, мэр Штуттгарта будет стоять на трибуне для почетных гостей в Париже. На Елисейских полях.

Мимо Роммеля будут проходить колонны бронетехники, впервые нарушившие привычный ритм жизни парижской столицы со времен освобождения города от оккупации. Радостно оживленные лица горожан будут так напоминать собравшимся тот оставшийся далеко в истории день, когда танки с грохотом и лязгом гусениц проехали по улицам Парижа. Рядом с Манфредом Роммелем на трибуне репортеры безошибочно вычислят стройную подтянутую фигуру Дэвида Монтгомери. Сына генерала Бернарда Монтгомери, командовавшего Восьмой армией британских войск, обратившей «Лиса пустыни» в паническое отступление из Египта.

– Я чист, – продолжал Роммель, слегка нахмурившись и потирая подбородок. – Я свободен от всего, что было в нашей истории с Гитлером. Один из главных уроков, вынесенных мною из второй мировой войны – то, что нужно быть внимательными и уважительными к меньшинствам, которые проживают на вашей земле.

– Вы имеете в виду евреев, проживающих на территории Германии? – заметил я.

Роммель согласно кивнул головой.

– Сегодня в Штутгарте легко встретить греков, турок, югославов… Они – часть нашего общества. Их права защищены. Хотя представители этих народов составляют лишь небольшой процент от общего количества жителей Штуттгарта.

– Исходит ли какая-нибудь опасность от неонацистов, от их движения в сегодняшней Германии?

– Не думаю, – моментально возразил Роммель. – Неонацисты, безусловно, есть. Иногда они даже избивают турецких рабочих или же громят витрины магазинов выходцев из Азии или Восточной Европы.

В подобных случаях с ними не церемонятся. Наручники и тюремное заключение – прекрасное лекарство от сумасшедших наци. Но это не является угрозой для демократии. Мы не хотим, чтобы наша страна вновь взорвалась войной. – Роммель оживился, найдя, очевидно, хороший аргумент для доказательства своих логических построений. – Кстати, в Штуттгарте проживает много семей коммунистов, погибших в концлагерях. Они являются неотъемлемой частью нашего общества. Люди, чьи родители сражались с Гитлером. Хотя при этом ненавидели Сталина.

– Ваше поколение, господин Роммель, – произнес я, – еще помнит ужасы прошедшей войны. Кошмар бомбежек. Многие ветераны тех сражений, которые сегодня проживают в разных странах – в Советском Союзе, Франции, Англии – просыпаются по утрам, наверное, в холодном поту. Забыть пережитый ужас невозможно – даже сейчас, спустя многие годы, он будет приходить во

сне. Как кошмары Фредди Крюгера.

Мэр Штуттгарта едва заметно улыбнулся, подтвердив тем самым, что помнит нашумевшие голливудские фильмы ужасов про события, разыгравшиеся на улице Вязов.

– Сын «Лиса пустыни» не боится, что юное поколение свободной Германии забудет уроки истории полувековой давности? – счел необходимым уточнить я.

– Я переспрошу вас, Маклин: что такое «уроки»? Некоторые уроки никогда не усваиваются. Но, уверен, что национал-социализм или нечто подобное никогда не расцветет в Германии. Никогда, – повторил он с искренней уверенностью.

Я незаметно взглянул на часы. Время аудиенции подходило к концу, но мэр города не обнаруживал признаков нетерпения и желания поскорее распрощаться с нами. Я решил воспользоваться этим обстоятельством.

4

– Полагаю, что история существует для того, чтобы из нее не извлекались решительно никакие уроки, – заявил я. – В Египте мне показали старинный папирус, написанный четыре тысячи лет тому назад. Знаете о чем в нем говорилось?

– Интересно, о чем же?

– Это был диалог между египтянином и его душой. Мучительный диалог. «С кем поговорить мне сегодня? Братья злы, а нынешние друзья никого не любят. Сердца жестоки, каждый похищает добро своего соседа. Кроткий гибнет, сильный торжествует, нет больше праведника, земля принадлежит грешникам», – процитировал я по памяти. – Четыре тысячи лет назад. Можно ли утверждать, что мир изменился сегодня в лучшую сторону?

Мои аргументы произвели на Роммеля сильное впечатление. Настолько сильное, что сейчас он немного походил на сдувшийся воздушный шарик. Я видел, как мэр города пытается найти удачный и достойный ответ на вопрос журналиста. И не находит.

– О каких уроках для молодого поколения можно говорить, если в швейцарских банках и по сей день хранятся деньги и драгоценности жертв нацизма, погибших в концлагерях. Золотые коронки, вырванные у евреев. Обручальные кольца, снятые с рук узников, перед отправлением в газовые камеры и раскаленные печи крематориев. Сережки, вырванные из мочек ушей женщин, и прочее золото, вывезенное представительствами Красного Креста для переправки швейцарским «гномам».

Зияете, как называется такая операция на обычном языке? «Отмывка» грязных денег и ценностей!

Роммель молчал. Он не мог не знать о частном расследовании американских сенаторов, которое уже начинало раскручиваться мировой прессой. Расследовании, способном потрясти миллионы людей, многие из которых были совершенно равнодушны к политике. О том, что в распоряжении американских спецслужб оказались документы, уличавшие международную организацию Красного Креста в переправке фашистских ценностей для хранения на специальных счетах в Швейцарии. Сообщения о незаконных и преступных операциях некоторых сотрудников Красного Креста во время второй мировой войны вызвали настоящий шок в мировом сообществе и требования о тщательном их расследовании.

– А история, связанная с Мартином Борманом? – развивал я свое наступление. – Не свидетельства о том, что начальник партийной канцелярии Гитлера был замечен в Парагвае или в аргентинском городе Барилоче. Есть утверждение, что в апреле сорок пятого года Уинстон Черчилль – один из столпов держав, участвовавших в разгроме нацистов, – лично санкционировал проведение спецоперации по тайному вывозу в Лондон из осажденного Берлина Мартина Бормана. Не в силу личного альтруизма последнего отпрыска герцога Мальборо, а по гораздо более прозаическим причинам: в обмен на золото нацистов.

Роммель хранил молчание. Я беспощадно продолжал:

– Британские командос, численностью более трехсот человек, по пути в Берлин несколько раз вступали в сражения с передовыми частями Красной Армии. После получения ценного трофея, которым и был Борман, англичане вывезли его в Лондон; сделав ему пластическую операцию, люди Черчилля снабдили военного преступника прекрасными документами и тщательно проработанной легендой для спокойной послевоенной жизни. Не бесплатно, В обмен на подавляющее большинство спецсчетов Бормана в тех же швейцарских банках. Разве безнаказанное зло способствует усвоению уроков юными поколениями, о которых вы только что говорили?

– Даже в состав спасительных лекарств входит некоторое содержание яда. У Черчилля было правило, надо знать, кому, где и когда говорить правду, – нашелся что ответить Роммель. – Даже на процессе в Нюрнберге, когда поднималась тема о четырех тысячах польских офицеров, расстрелянных в Катыни в сороковом году, и Черчилль и Рузвельт категорически запретили своим обвинителям на суде развивать эту тему. Они прекрасно знали, что органы НКВД устроили резню в лесном урочище близ Смоленска. Но молчали. Молчали, ибо находили опасным, невозможным для себя в тот момент обстоятельством ссориться с человеком по фамилии Сталин. И предпочитали закрывать на это глаза.

– И все же, господин мэр, позвольте мне усомниться в том, что мир извлек надлежащие выводы из горьких уроков той войны. Потому, что все вещи во все времена схожи по своей природе. Деяния совершаются людьми, которых обуревают всегда одни и те же страсти. Их поступки приводят всегда к одним и тем же результатам. К одним и тем же ошибкам, которые столь трагично влияют на жизнь миллиардов людей, живущих на планете.

– Но знание прошлого облегчает прогнозирование будущею, не так ли? – воскликнул Роммель. – Именно поэтому вы интересуетесь Ковчегом?

Я встал, понимая, что аудиенция подходит к концу.

– Увы, я не первый, кто им интересуется. Он столько раз переходил из рук в руки, что следы Ковчега обрываются в песках времени.

Движением руки Роммель неожиданно задержал меня.

– Не знаю, насколько это поможет в ваших поисках. Но отец, рассказывая моей матери о недовольстве Гитлера поисками библейских святынь, упоминал городок Росслин. Он находится в Шотландии.

Я победно взглянул на Питера. Он показал мне правый кулак с оттопыренным вверх большим пальцем и внезапно охрипшим голосом сказал:

– По-моему, стоит попробовать, Стив.

Глава двадцать вторая. ШОТЛАНДСКИЙ СЛЕД

1

Было решено, что оператор Люк Тайлер и звукооператор Кристиан Шэннахен улетят домой, в Атланту. В принципе, вместе с ними мог отправляться и Питер. Но он загорелся Ковчегом после разговора с Роммелем, попросив поведать ему о предпринятых мною поисках, начиная с разговора с Тэдом Тернером.

– Очень, очень интересно, – говорил он во время моего монолога, а под конец, как мне показалось, с некоторой завистью сказал: – Блестящий сюжет. Помимо резонанса, который вызовет серия телерепортажей и статей в газетах, можно будет издать книгу.

– Книгу долго писать, – вяло возразил я.

– Возьмешь отпуск на месяц, забудешь о барах и девочках. Любой издатель заплатит тебе гонорар вперед. – Питер восторженно присвистнул. – В самом деле, деньги можно заработать очень большие.

Прагматичность и расчетливость всегда были сильной стороной Арнетта. Начиная любой свой проект, он подробно расписывал все его плюсы и минусы, не лез, очертя голову, в новые начинания. Несколько раз он давал мне весьма дельные советы. Вот и сейчас я впитывал каждое его слово.

– Пока можно только мечтать о том, чтобы сесть за письменный стол, выложить перед собой стопку белоснежных листов бумаги и поработать на компьютере, – ввернул я. – Но кто знает. Может быть. Все может быть…

Итак, наши ребята улетели на одном самолете, а мы с Питером – на другом. В столицу Шотландии Глазго. Оттуда мы собирались, взяв на прокат машину, отправиться в Росслин. И тут я очень кстати вспомнил о словах французского археолога Клода Жамэ во время встречи на острове Элефантин. Один момент из разговора с ним, на который я тогда не обратил внимания. Но, после упоминания Роммелем шотландского города Росслина, он звучал для меня теперь совсем иначе.

Рассказывая о поисках Фогеля, француз упомянул о специально подготовленной карте в помощь Гейглингу. Карте, на которую нанесли маршруты всех экспедиций, начиная с шотландца Джеймса Брюса.

Уже в аэропорту я позвонил по домашнему номеру старины Леклера. После ряда щелчков и потрескиваний, на четвертом длинном гудке, на том конце провода наконец-то откликнулись.

– Ты хочешь сообщить мне, что уже нашел Ковчег? – бодро отозвался в трубке Джон. – Когда мне включать телевизор? Я не хочу пропустить твоего триумфа.

Я отреагировал совершенно спокойно. Не было смысла затевать сейчас дискуссию.

– Джон, я лечу сейчас в Росслин…

Леклер не понял меня.

– При чем здесь шотландская часовня?

– Часовня? – монотонно переспросил я.

– Ну хорошо, город. Размерами с миниатюрную почтовую марку.

– Что тебе о нем известно?

– Это бывшая штаб-квартира тамплиеров. Шотландской части ордена рыцарей Храма, – сообщил Леклер. – Почти прямо возле моря. В средние века Росслин был замком.

– Кому он принадлежал?

– Семейству Сент-Клеров.

– А сейчас?

– Минуточку… – последовало молчание, означавшее, что Леклер углубился в кладовые своей памяти. – Национальный памятник. В восьми милях южнее Эдинбурга.

– У тебя лучшая память изо всех, кого я знаю, – искренне признался я.

Это была не очень тонкая лесть, но Джону она пришлась по душе.

– Происхождение фамилии Сент-Клер приписывали старой легенде. Дескать, жил в Нормандии отшельник по имени Клер, – с воодушевлением ответил Джон. – Затем он был кем-то подло убит. Позднее его причислили к лику святых.

– Поэтому всю округу и назвали в его честь?

– Так говорится в легенде, – важно сказал Джон. Похоже, он был растроган столь чутким и внимательным отношением к его персоне.

– Джон, у меня еще одна проблема, – предупредил я. – Мне нужно знать как можно больше о Джеймсе Брюсе.

– Английский путешественник середины восемнадцатого века.

– Английский? – удивился я. – Мне говорили, что он был шотландцем.

– Да, он ходил в клетчатой юбке. – небрежно отмахнулся Леклер. – Поэтому шотландцы считают его своим.

Я позволил себе усомниться в столь простим объяснении любви к Брюсу со стороны шотландцев. Лекяер сделал вид, что он глубоко обиделся.

– Ты далеко находишься от книжного магазина? – ехидно поинтересовался он.

– Не близко, – осторожно ответил я.

– В таком случае постарайся найти любой приличный магазин, где продаются книжки на английском языке, – с голь же язвительно посоветовал профессор.

Великолепное предложение, подумал я. Его легко воплотить в жизнь, находясь в переполненном пассажирами немецком аэропорту, в сувенирных магазинах которого можно было найти разве что последние романы Ле Карре или же Форсайта. Увлекательное и легкое чтение, чтобы время на борту авиалайнера пролетело как можно более незаметно.

– Когда я доберусь до книжных развалов, то что мне купить? – мое терпение уже истощалось, но я все же пытался крепиться.

– Только что вышло переиздание книги, написанное Брюсом двести лет назад. Записывай название.

Я извлек из портфеля ручку и открыл блокнот.

– "Путешествия у истоков Нила".

– Есть. Записал.

Леклер вдруг смилостивился надо мной. Он снова стал милым, добродушным и дружелюбным, каким я ею всегда знал и любил. Голос Джона доносился из трубки сквозь механические помехи, будто он находился за миллионы миль отсюда. Где-то в районе созвездия Большой Медведицы.

– Брюс был консулом в Алжире. Путешествовал по Красному морю. Интересовался Абиссинией…

Туг я не выдержал и позволил себе упрекнуть профессора.

– Спасибо, что не сказал мне об этом раньше.

– а мы не затрагивали тему о Брюсе. – спокойно возразил он. – И ты не просил перечислить всех путешественников, которых нелегкая заносила в Эфиопию.

– Как долго Брюс путешествовал по Эфиопии? – поинтересовался я, делая отчаянные знаки Питеру, уже сдававшему багаж. В ответ он издали показал мне часы, давая понять, что необходимо закругляться. Я и без него это знал.

– Три года. Купи книгу, она интересно написана. Как говорится, из первых рук, – голос Леклера стал пропадать. – Стив… Алло… Я перестал тебя слышать… Алло…

В трубке снова что-то щелкнуло и связь прервалась. Раздались короткие радостные гудки. Я повесил трубку, не переставая удивляться непривычно плохому качеству телефонной связи между Европой и Америкой. Обычно слышимость настолько хорошая, будто люди разговаривают в соседней комнате.

Впрочем, я тут же вспомнил своего давнего и тайного недруга из вашингтонского Центра изучения взаимоотношений средств массовой информации с общественностью. Он обронил как-то в ничего не значащем разговоре: причиной ухудшения качества телефонного разговора может стать источник, подключающийся в этот момент на прослушивание.

По крайней мере я заметил, что во время разговора помехи то усиливались, то становились почти незаметными.

2

Когда мы прилетели в аэропорт столицы Шотландии, то первым делом разыскали службу по аренде автомобилей. Я выбрал симпатичный «Опель-Вектру» бутылочного цвета и расплатился по кредитной карточке.

Прибыв в Глазго, я, тщательно следуя всем указаниям Питера, внимательно следившего за картой-схемой, разложенной у него на коленях, быстро нашел книжный магазин «Брентанос».

Прекрасный магазин, где можно купить и свежие издания, и букинистические, потертые переплеты которых пахнут особым ароматом – запахом времени Внутри помещения трудилось несколько продавцов: молодой парень, заботливо проходившийся тряпкой по самым укромным уголкам книжных полок, которые, казалось беспрерывно выделяли все новые и новые порции пыли. В отделе новых поступлений распечатывали огромные пачки с только что вышедшими из типографии изданиями. Хрупкая девушка. Ее светлые волосы были собраны в тугой пучок, чтобы не мешать работе. Она с видимой обстоятельностью складывала стопки книг – нового бестселлера Дика Френсиса.

Возле кассы трудился пожилой мужчина – очевидно, владелец магазина, занимавшийся оформлением покупок.

– Доброе утро, сэр, – сказал я подойдя поближе к кассе. – Мне нужно переиздание книги Джеймса Брюса. Шотландского путешественника, побывавшего в Африке.

– Доброе утро, – отозвался хозяин, окидывая меня взором своих цепких глаз.

Он посмотрел по компьютеру список новых книг, затем огорченно повернулся к нам с Питером и, нахмурившись, заявил:

– Сожалею, книга распродана.

Мы с Питером удивленно переглянулись.

– Кого может заинтересовать так сильно книга исследователя, жившего два столетия назад? – недоумевающее спросил я. – А книги Ливингстона и Пржевальского у вас есть?

Хозяин не воспользовался услугами компьютера, чтобы проверить их наличие.

– Кажется, есть.

– Сэр, мы купим у вас книги и того и другого, если вы немедленно найдете нам издание Брюса, – вступил в разговор Питер. – А также оставим щедрые чаевые.

Очевидно, магазин не мог похвастаться большим количеством посетителей. Оборот тут был невелик и при упоминании о чаевых масляные глазки хозяина оживились. Вне всякого сомнения, он сразу определил в нас людей, очень заинтересованных в книге Брюса. И готовился пополнить свои доходы за наш счет.

– Хорошо, я еще раз проверю, – деланно проворчал он и вновь обратился к компьютеру. – «Путешествия у истоков Нила» Лжеймса Брюса, переиздание книги тысяча семьсот девяностого года? – обратился он к Питеру с вопросом.

Поскольку именно Арнетт упомянул о чаевых, владелец магазина посчитал его за босса. Что ж, решил я, босс и заплатит. И сделал вид, что устранился из разговора, внимательно, впрочем, наблюдая за ходом беседы владельца этого пыльного магазина и моего друга.

Питер, разумеется, понятия не имел, в каком году был издан томик Джеймса Брюса. Но он с готовностью кивнул и нарочито похлопал себя по карману пиджака.

– Издано в Эдинбурге? – продолжал набивать себе цену хозяин.

– Именно. – Питер посмотрел на собеседника столь доброжелательно, как если бы перед ним снова оказался Саддам Хуссейн.

– Может быть… осталась… одна книга, – сказал хозяин и поспешил добавить. – Оставил для себя.

– Я с первого взгляда распознал в вас заядлого читателя. Настоящего знатока и ценителя редкой книги, – как ни старался Питер сдерживать себя, его слова прозвучали весьма ядовито. – Постарайтесь разыскать книгу Брюса. Мы спешим.

– Привезли месяц назад, – сообщил хозяин, уходя в комнату, служившую, очевидно, складским помещением. Через несколько минут он вернулся с огромным фолиантом страниц на девятьсот. – Редкое, редкое по ценности издание знаменитого Брюса. Превосходный подарок! Когда я жил в Москве, то мечтал о подобных книгах.

– Вы из Советского Союза? – спросил я.

– Увы, пришлось эмигрировать, – ответил хозяин. – Я был вынужден уехать семь лет назад. Но я не жалею. Видите, у меня уже свой магазинчик. – С этими словами он гордо обвел рукой книжные стеллажи.

Питер Арнетт вздохнул, понимая, что вознаграждение алчному владельцу книжного магазина составит не меньше двадцати фунтов стерлингов.

«Прекрасно изданная книга со множеством иллюстраций, подробных карт и схем, – подумал я. – Надо будет уступить место за рулем Питеру, а самому попытаться быстро просмотреть, о чем писал Брюс».

– Вы очень нас выручили, сэр, – проинформировал Питер хозяина и достал кредитную карточку.

Владелец магазина взял протянутую «кредитку» с видом золотоискателя, увидевшего золотую жилу. Из бумажника Питер достал несколько банкнот на общую сумму в двадцать пять фунтов и положил их на прилавок. Книга уже была завернута в бумагу и украшена красными ленточками. Я спокойно взял заботливо упакованный том, на глазах изумленного хозяина сорвал слой бумаги с лентами и, уронив упаковку на пол, произнес:

– Всегда приятно иметь дело с профессионалом. Даже

если он книжный гангстер.

Хозяин, уже предчувствуя недоброе, нахмурился.

Я подошел к ближайшему стеллажу с книгами, возвышавшемуся словно Эверест и протянувшемуся на десяток футов по стене. Затем я выбрал наиболее слабо закрепленную, как мне показалось, полку, и с силой рванул ее в сторону.

Я вряд ли могу похвастаться такой физической мощью, как Шварценеггер или Сигал. Но в этот день я явно находился на физическом и эмоциональном пике. Книги, как маленькие горошины, запрыгали вниз, образовывая внушительную бесформенную кучу.

– Какой у вас беспорядок, – сокрушенно закачал головой я. – Просто необходимо увеличить штат уборщиц. Минимум на одну единицу. А если я подойду к книжному шкафу на другой стороне, то и одной новой уборщицы окажется маловато.

«Гангстер» протестующе замахал руками, лепеча при этом слова извинений. Но мы уже не слышали их. Сев в машину, мы позволили нашему «опелю» влиться в общий поток автомобилей, перед тем, как вырваться на интересовавшую нас автостраду.

Еще в пределах города, пока Питер раздраженно сигналил «всем этим олухам, которые совершенно не умеют ездить и создают пробки», я стал просматривать труд Джеймса Брюса.

Оказывается, шотландский путешественник проявил интерес не только к Абиссинии. Он проводил тщательные раскопки в скромном египетском ущелье Бибан-эль-Молук. Ему сопутствовала удача – Брюсу удалось раскопать вход в гробницу Рамсеса III. Работал он настолько чисто и аккуратно, что потомки отплатили ему благодарностью. И до сих пор склеп Рамсеса III называется попросту «гробница Брюса».

В восемнадцатом веке Африку, на географической карте которой оставалось много «белых пятен», открывали, по сути дела, заново. В этих исследованиях Брюс сыграл весьма значительную роль.

Он был потомком состоятельных родителей, мечтавших об адвокатской карьере сына. По их настоянию, Брюс поступил на адвокатский факультет университета в Эдинбурге, закончив его с отличием. Проявив блестящие способности, Брюс мог рассчитывать на солидную клиентуру, постоянный доход и спокойную жизнь. Но ее сидячий образ расходился с мечтами молодого человека, проявившего особые способности к языкам и страсть к путешествиям.

Вначале Джеймс Брюс решил заняться коммерческой деятельностью, которая шла с переменным успехом. Относительные неудачи в бизнесе компенсировались удивительной любовью, которую он обрел в липе прелестной и умной девушки – Адриэн Аллан. Женившись на ней в возрасте двадцати трех лет, Джеймс стал партнером отца по винодельческому бизнесу.

Внезапно Адриэн умирает – врачи даже затруднялись поставить диагноз, от которого угасла возлюбленная Брюса. Он затем еще раз свяжет себя узами брака, у него появятся дети. Но от того удара – смерти Адриэн Брюс так и не оправится до конца жизни.

Чтобы избежать тягостных дум, Брюс становится неутомимым путешественником и приступает к изучению эфиопского языка – малораспространенного в те времена. Он покидает туманную Англию.

Его видели дерущимся на яростной дуэли в Бельгии… Он был замечен в Италии, исследующим римские античные руины.

Брюса знали в лицо владельцы букинистических магазинов, у которых он скупал манускрипты на арабском и испанском языках…

Иногда ему казалось, что он постепенно освобождается от тяжелого бремени воспоминаний и забывает Адриэн. Прослышав о его удивительных лингвистических способностях, правительство посылает Брюса во главе британской дипломатической миссии в Алжир.

Помимо исследований в Египте, он интересуется библейскими местами в Иерусалиме и становится заядлым астрономом, всегда имея под рукой соответствующие вычислительные приборы.

Ему еще не исполнилось и тридцати лет, а как много он успел сделать! И сколько еще было впереди…

Брюс загорается идеей о путешествии с целью открытия истоков Нила. Прибыв в Абиссинию, он в ребяческом восторге описывает развалины Аксума – ее бывшей древней столицы '.

«На большой площади, когда-то бывшей, как мне кажется, центром города, сохранилось сорок обелисков; ни на одном из них нет иероглифов. Из трех самых красивых два лежали опрокинутые; третий, несколько меньше, но превосходящий по величине остальные, еще стоит. Все они представляют собой гранитные монолиты, а наверху стоящего обелиска видна великолепно изваянная жертвенная чаша в греческом стиле… Попадаются также пьедесталы, на которых когда-то стояли сфинксы. Два ряда великолепных, тянущихся на несколько сот футов гранитных ступеней, превосходной работы и совершенно не тронутых временем, представляют собой все, что осталось от величественного храма. В углу площади, где возвышался этот храм, теперь видна маленькая церковь. Тесная, невзрачная, содержащаяся в плохом состоянии, она полна голубиного помета». Я пролистал книгу Брюса и сделал в ней несколько закладок.

– Гм-м. Любопытненько, – протянул я и, закончив свою работу, вернулся к первой из заложенных страниц.

– Что там у тебя? – попытался заглянуть через мое плечо Питер, уже выбравшийся из потока автомобилей, скопившихся на улицах в утренний «час пик».

– Он был симпатичным малым. Ему нравились почему-то именно библейские места, а не другие археологические загадки. Он прекрасно знал эфиопский язык, и что интересно – «мертвые» языки.

Питер следил за дорогой, но я отметил, что он внимательно слушает меня.

– Древнееврейский, арамейский и сирийский.

– Ну и что? – спросил Питер.

– Просто это те языки, которые есть смысл изучать только в одном случае. Если ты собираешься штудировать древние библейские тексты.

– Стив Маклин, разумеется, предпочел бы отправиться на дискотеку, чтобы познакомиться с новой девчонкой, – пошутил Питер. – Или считать мух, просиживая штаны в баре со стаканом виски. А Брюс был серьезным человеком, отправившимся на открытие истоков Голубого Нила.

– В том-то и дело. Истоки Голубого Нила были открыты и уже хорошо исследованы задолго до поездки Джеймса Брюса. Другими людьми – португальскими священниками. И, судя по комментариям к этой книге, – я тряхнул мемуарами Брюса, – он тщательно изучил

все работы, связанные с путешествиями по Эфиопии.

– Интересно.

– Более того, Брюс просто лжет. Посмотри, что он пишет вот в этом месте: «Никто из португальцев не видел ранее и не пытался исследовать истоков Нила».

– А зачем он специально врет? – спросил Питер. Я не сомневался в ответе.

– Только, чтобы скрыть свои истинные намерения.

– Намекаешь, что его мало интересовали истоки Нила?

– Его интересовало что-то другое.

– Если ты найдешь доказательства этого, – сказал Питер, увеличивая скорость и обгоняя «вольво» последней модели, за рулем которого сидела миниатюрная старушка, – то твой намек о Ковчеге Завета будет выглядеть интригующим.

В ответ я только недовольно буркнул:

– Я о Ковчеге еще ничего не говорил.

– Читай, читай, Шампольон [1], – шутливо подзадорил Питер. Настроение у него явно улучшилось.

Я последовал его совету.

"- Взгляните, – сказал Брюсу проводник, – на эту травянистую кочку среди болота. Там и находятся два истока Нила Если вы собираетесь подойти к самым истокам, снимите обувь, как вам уже приходилось делать раньше .,

Я снял ботинки, поспешно спустился с кончи к зеленому островку, отстоявшему примерно в двухстах шагах Здесь склон холма был усеян цветами с толстыми выступавшими из земли корнями. Тан как я засмотрелся на цветы, не заметив сначала эти корни иди луковицы, то дважды упал и очень больно ушибся, прежде чем очутиться у края болота. Наконец я приблизился к заросшему травой островку. В восторге я созерцал ключ, являвшийся началом великой реки Конечно, легче представить себе, чем описать испытанное мною чувство. Некоторое время я неподвижно стоял перед этими истоками, в течение трех тысячелетие остававшимися недосягаемыми для гения и мужества самых прославленных людей " .

Я еще раз пролистал несколько десятков страниц, добравшись до очередной закладки. Здесь Брюс делился своими впечатлениями об озере Тана.

«Озеро Тана, несомненно, является самым крупным в стране водоемом. Однако, размеры его сильно преувеличивались. Оно достигает наибольшей ширины меж ду Динглебером и Ламге, то есть в направлении с востока на запад, и тянется по прямой на тридцать пять миль, но с концов значительно суживается. Местами его ширина не превышает десять миль Наибольшая длина озера с севера на юг равняется сорока девяти милям, считая от Баб-Баха до места, расположенного юго-западнее той точки, где Нил, пройдя ясно различимым потоком через озеро, поворачивает к Даре на территории страны Алаата. В сухое время года, с октября до марта, размеры озера сильно сокращаются; но когда дожди переполняют все реки, впадающие в Тану, подобно спицам соединяющимся в центре колеса, тогда озеро увеличивается и заливает часть равнины.

Если верить абиссинцам, всегда очень любящим при врать, то на озере Тана имеется сорок пять населенных островов. Но я думаю, что это число нужно уменьшить до одиннадцати. Самый главный из них – Дек или Дака или Дага; из остальных наиболее значи тельные Халинди в стороне Гайдара, Бригада в стороне Торголы и Голила, находящийся за Бригидой. Все эти острова некогда являлись местами изгнания, куда отправляли абиссинских вельмож, либо они сами удалялись на них, если бывали недовольны двором или если хотели во времена смут обеспечить сохранность своих ценностей».

– Есть что-нибудь интригующее? – голос Питера вернул меня из непроходимых африканских джунглей на шотландскую землю.

– Конечно Упоминание о Ковчеге, – я в самом деле добрался до интересовавшего меня места.

3

Мы ехали уже два часа. За окном тянулся один и тог же пейзаж: маленькие городки, плавно переходящие в сочные луга, которые в свою очередь соседствовали со стоянками автомобилей, мини-фабриками и железнодорожными ветками. Унылые пейзажи, которые напрочь отбивают охоту глазеть в окно.

– Брюс упоминал о Ковчеге? – переспросил меня Питер, бросая взгляд в зеркало заднего вида.

– Вот послушай, – нашел я нужный абзац, – Брюс рассказывает:

«Полагают, что в Абиссинии находился Ковчег Завета, который Менелик, согласно древним легендам, похитил у своего отца, царя Соломона, перед возвращением в Эфиопию …»

– Ага, – обрадовался Питер, – значит, мы на верном пути. Он интересовался Ковчегом больше, чем истоками всех рек мира вместе взятых.

– Да уж, меньше всего он походил на человека, гоняющегося за призраками, – я произнес эти слова и вспомнил, что почти то же самое обо мне говорила Мишель во время нашей первой встречи

– А может он искал каких-нибудь редких жуков? Наверное, в устье Нила много по-настоящему ценных экземпляров…

Я охотно подыгрывал Питеру.

– Он, наверное, изучал повадки крокодилов. Забавных милых существ, которые одним движением своих челюстей переламывают человека пополам.

– Прямо уж и пополам? – усомнился Питер.

– Крокодил перекусывает человека по пунктирной линии. Его зубы смыкаются, образуя перфорацию, как на рулоне туалетной бумаги. Пунктирная линия в виде мелких зубчиков.

Питер открыл окно и мрачно сплюнул. Затем он вновь нажал кнопку. Стекло вернулось на свое место.

– Раз уж мы заговорили об этих мерзких тварях, то у них есть весьма ценное качество – они на редкость терпеливы.

– Терпение – залог успеха. Когда крокодил ждет добычу, он может замереть в неподвижном состоянии на несколько часов. А когда, завидев добычу, он начинает двигаться, то вода даже не шелохнется. Даже легкая рябь не пробежит. Крокодил может подплыть незаметно на расстояние около одного фута. И тогда в действие вступает принцип пунктирной линии.

Легкая дрожь пробежала по спине Питера и он брезгливо передернул плечами, будто бы услышал лязг крокодильих челюстей и хруст перемалывающихся косточек.

– Для того, чтобы ловить жуков или изучать повадки крокодилов, совсем не обязательно тратить драгоценные годы на изучение древних языков.

– Да, но языки, о которых ты упомянул, – возразил я, – вполне могут пригодиться не только для изучения самых ранних вариантов Библии. Но и секретных книг жрецов о магии.

– Я по-прежнему не очень верю в магию, колдовство и различных вуду, – хмыкнул Арнетт. – Это все выдумки бульварных газет.

– К твоему сведению, Питер, не было другой такой страны на всей поверхности глобуса, где бы порядок и движение небесных светил наблюдалось с большей точностью, чем в Египте. У жрецов сохранились списки за невероятное количество лет: сведения о соотношении между каждой планетой и рождением животных, о благоприятном или несчастливом влиянии светил. Каждый год, месяц или день находились под влиянием какою-нибудь бога или светила. Маг умел использовать их благоприятное воздействие и пытался нейтрализовать отрицательное влияние. Ему был известен удел, предначертанный каждому человеку в день его рождения. Если человек рождался девятого числа определенного месяца, то у него были хорошие шансы дожить до старости и умереть собственной смертью. Ибо именно в этот день оказывался побежденным очередной противник бога солнца Ра.

– А если ты рождался двадцать седьмого числа?

– Умрешь от нападения крокодила. Например, одному юному сыну фараона, родившемуся в неудачный, согласно жреческим записям, день, угрожала смерть либо от змеи, либо от крокодила или же от собаки. Маги не могли преодолеть судьбу, но юноша, будучи предупрежденным, старался предпринимать необходимые меры предосторожности.

– Вообще что ли не выходить из царского дворца?

– Даже так. Любым способом уменьшать грозящую опасность до минимума и читать к тому же священные формулы, охраняющие человека.

– Мыслеформы, создававшиеся жрецами? То, что ты рассказал мне о «Титанике» и проклятых погребениях фараонов?

Я откинул голову на спинку сидения, подставляя лицо мощному потоку охлаждаемого кондиционером воздуха.

– Именно. Чтобы преодолеть вплавь водоем, кишевший крокодилами, маги советовали отождествлять себя в мыслях с богом Осирисом. Звучало это приблизительно так: «Ты, что в воде, это Осирис в воде и око Гора. Большой скарабей охраняет его… Назад, звери воды! Не высовывайтесь, ибо Осирис плывет к вам… Звери воды. Пасть ваша замкнута Ра, глотка ваша замкнута богиней Секхет, зубы ваши поломаны Тотом, глаза ваши ослеплены великим магом. Четыре бога охраняют Осириса и всех тех, кто в воде…»

Не выпуская руль одной рукой, Питер нырнул в бардачок другой, пошарив в нем. Он вытащил блокнот с ручкой и бросил их мне на колени.

– Сделай одолжение, Маклин. Мне очень нужна формула-заклинание для утренних летучек у начальства. Просто здорово будет: «Назад, звери воды!». И опасности минуют меня.

– Как они миновали Джеймса Брюса, когда его чуть не сожрали львы. А большие черные муравьи утащили большую часть его багажа.

– Надеюсь, Ковчега путешественник не нашел Иначе нам придется отправляться на розыски сундука в сердце африканских джунглей. К муравейникам страшных термитов.

– Меня беспокоит другое. Почему Брюс столь уклончив в теме о Ковчеге? Описывая свой визит в город Ак-сум. он пишет, что ранее Ковчег находился в церкви святой Марии. Оттуда он впоследствии исчез и был заменен очень плохой копией.

– Копией?

– Брюс даже делает вывод, что в церкви всегда хранилась только искусно сделанная копия Ковчега Завета, а легенда о похищении его Менеликом – плод фантазии людей с богатым воображением.

– Не очень верится в подобный факт. И знаешь почему? – спросил Арнетт.

– Потому, что Брюс очень настойчиво пытается убедить читателя в отсутствии настоящего Ковчега в Аксу-ме. Слишком горячо уверяет о копии.

– Уверен, что в церкви святой Марии находился подлинный Ковчег, – безапелляционно заявил я.

Питер Арнетт снова посмотрел в зеркало заднего обзора. Но чуть дольше, чем в предыдущий раз. Я не обратил на это никакого внимания.

– Когда Перо де Ковилхан попал в плен в Абиссинии?

– В конце пятнадцатого века.

– А Брюс путешествовал в конце восемнадцатого.

– Следовательно, если в Аксуме находился подлинный Ковчег, и он не достался Брюсу, то временной промежуток поисков сундука мы сужаем до двух оставшихся веков? – поделился я своим наблюдением с Питером.

– Но только если Брюс не солгал или не подменил подлинник копией, – подтвердил Питер.

Мне показалось, что он выглядит встревоженно.

– Ты чем-то озабочен? – спросил я.

– Мне чертовски не нравится красная «мазда», идущая вслед за нами, начиная с пробок на перекрестках в Глазго, – Питер уже часто смотрел в зеркало, обозревавшее дорогу.

Мы шли по почти пустынному шоссе с достаточно приличной скоростью – семьдесят пять-восемьдесят миль в час. Когда я обернулся назад, то увидел, что в полутора десятках футов за нами неотрывно следует «мазда», в которой, как мне удалось разглядеть, не было свободных мест.

Питер ногой утопил педаль газа почти до упора, и мы резко увеличили скорость, выжимая максимум возможного из двигателя нашего «опеля». Скорость плавно возрастала. Семьдесят миль… Восемьдесят… Девяносто…

«Мазда» не отставала. Она тоже набрала скорость и легко скользила по дороге, оставляя ощущение, что при необходимости машина сможет легко прибавить еще.

– У них V-образный восьмицилиндровый мотор, – хмуро сказал Питер. – Я не знал, что нам понадобится гоночный автомобиль. Они догоняют нас и уже поняли, что мы заметили «хвост».

Его замечание не доставило мне удовольствия. Встречных машин почти не было, и это увеличивало наше беспокойство. Хорошему настроению не способствовали и указатели ближайших населенных пунктов, мимо одного из которых мы промчались со скоростью ракеты, но я успел заметить:

«До Кинэйрда – 10 миль»

Питер снял ногу с педали тормоза за ненадобностью. Ленточка шоссе миновала небольшой лесок и вышла на ровную прямую. Костяшки пальцев Питера побелели, когда он, вцепившись в руль, снова посмотрел в зеркало.

Сто десять миль… Сто двадцать…

«Мазда» не отставала.

– У нас проблемы, Стив, – хрипло произнес Питер.

– Вижу, – мрачно отозвался я и снова с беспокойством оглянулся через плечо назад.

– У тебя нет никакого заклинания магов, чтобы у них лопнуло колесо?

– Нет.

– Тогда просто моли Бога, чтобы все было хорошо, – скрипнул зубами Питер, не отрываясь от стремительно несущегося на нас дорожного полотна.

«Все будет хорошо, – подумал я. – Если только мы не оказались в плохом месте в плохое время».

Глава двадцать третья. СУДЬБОЙ ИГРАЕТ СЛУЧАЙ

1

Мы мчались с бешеной скоростью, но преследовавшая нас машина стала сокращать расстояние, разделявшее нас. «Мазда» неумолимо надвигалась на «опель». Как айсберг, приближавшийся к самому большому в мире пассажирскому морскому лайнеру в ту роковую ночь, когда…

– Поверить не могу, – простонал Питер. – Чего они от нас хотят?

– Взять автографы, – бодро сказал я. – Не давай им приблизиться.

– А что если я заторможу? Резко сброшу скорость?

– Они врежутся в нас, – оборвал его я. – Самое главное – не давать им обойти нас. Нам нужно всего несколько минут, чтобы добраться до Кинэйрда.

Я не успел произнести эти слова. Раздались четыре выстрела. Один за другим, как хлопки от пробок, вылетающих со свистом из бутылок с застоявшимся шампанским.

– Суки! Они стреляют! – заорал Питер, бросая маши

ну вправо, на встречную полосу.

Это был удачный маневр, ибо он помешал «мазде» поравняться с нами и расстрелять почти в упор. Я неотрывно смотрел назад. У человека, который сидел на переднем сидении, рядом с водителем «мазды», в руке был зажат пистолет.

Я узнал его.

Я мог бы узнать это лицо из тысячи других!

Джамаль Таха, араб, с которым я «познакомился» в каирском аэропорту! «Черный сентябрь»!

Как зачарованный, я наблюдал за тем, как человек, сидевший на заднем сидении «мазды» прицеливается в колесо нашей машины. Все происходило как при замедленной съемке.

– Давай резко в сторону, Питер, – крикнул я. – Они пытаются попасть в колесо.

– Ублюдки, – процедил он. – Сейчас я вам устрою. И Питер запетлял по дороге с мастерством водителя «Формулы-один». Крутой вираж вправо. Слаломный трюк в другую сторону. Снова вправо. Я чуть пригнул голову заслышав, как в очередной раз, почти без интервала, раздалась серия выстрелов, заглушавших визг резины и рев мотора. В центре ветрового стекла появились сеточки морщин – паутинок, тянувшихся в разные стороны от маленьких отверстий.

На огромной скорости мимо нас пронесся указатель, сообщавший, что до Кинэйрда осталось три мили.

Из «мазды» палили не переставая. Пули жужжали, как рой разъяренных пчел. К счастью, они или пролетели мимо, не причиняя вреда, или же застревали в кузове нашей машины.

– Несколько минут, – прокричал я, обращаясь Питеру, который в приступе холодной ярости был похож сейчас на взбешенного носорога. – Мы уже почти добрались до населенного пункта.

Я сомневаюсь, слышал ли он меня. Все его внимание теперь было приковано к машине, появившейся вдали, Она шла по направлению к нам на хорошей скорости.

Мы могли столкнуться с четырехтонным грузовиком. Лоб в лоб.

Я понял, что Питер мучительно пытается рассчитать спасительный вариант: как с ним разминуться. Что было совсем не просто, учитывая, что у нас на «хвосте» висели террористы.

Водитель грузовика непрерывно гудел. На «мазде» тоже заметили встречную машину, вернулись на свою прежнюю полосу и прекратили стрелять.

Я был уверен, что ненадолго.

Как всегда, я оказался близок к истине.

Террористы возобновили огонь, выталкивая нас на полосу, по которой неслась многотонная машина.

Питер был белый, как бумага. Он с такой силой давил педаль газа, что мне показалось: сейчас она провалится и в днище кузова образуется дыра. Темные деревья, окаймляющие дорогу, слились в одну сплошную линию.

Я понял, что Питер принял решение. Он направил машину на полосу встречного движения. Но шел скорее посередине дороги, закрывая собой движущуюся вслед за нами «мазду».

Я невольно закрыл глаза. На несколько секунд. Но в ушах у меня стоял непрерывный отчаянный сигнал, подаваемый грузовиком. Когда я открыл их, то увидел снова, как в замедленной съемке, надвигающийся грузовик. Я уже мог различить перекошенное от ужаса лицо немолодого водителя. Он отказывался верить происходящему у него на глазах. Грузовик отчаянно тормозил, но быстро погасить скорость огромной машины совсем не просто. У водителя отвисла челюсть, когда он окончательно понял, что сумасшедший «опель», выехавший непонятно почему на чужую полосу, не свернет.

До столкновения оставались считанные секунды.

Нервы у водителя грузовика не выдержали и он резко крутанул руль в сторону, покидая свою законную полосу и вынося неповоротливое многотонное чудовище на пустынную, как ему казалось, противоположную полосу встречного движения, на которой находилась «мазда».

Питер радостно заорал что-то, похожее на боевой индейский клич, бросая взгляд в зеркало заднего обзора. В нем отразились две точки, сливающиеся в одну. До наших ушей донесся ужасный грохот. Оглушительный скрежет металлического динозавра, бившегося в мучительной предсмертной агонии.

Питер вспомнил про педаль тормоза и воспользовался ею. Торможение было таким резким, что мы чуть было не врезались в лобовое стекло. Затем он, вытерев рукой пот, градом струившийся с лица, дал задний ход, развернулся и поехал на место столкновения грузовика и мазды.

От «мазды» осталась груда металла. Грузовик почти не пострадал, если не считать покореженного передка. После дикой какофонии звуков стояла мертвая тишина. Вокруг валялись осколки битого стекла. Ощутимо воняло горелой резиной и кровью.

Водитель уже спрыгнул с подножки грузовика на асфальт и в шоке обозревал развернувшуюся перед ним картину. «Мазда» наполовину ушла под грузовик, сложившись в гармошку. Все четыре человека, находившиеся в ней, были мертвы, двое из них превратились в кровавое месиво.

Водителя грузовика качало из стороны в сторону, хотя ветра не было.

Его лицо было бледным, как у покойника. Ноздри с шумом раздувались.

Питер, опередив меня на несколько шагов, подошел к нему. Положив руку ему на плечо, он сказал:

– Это были террористы, приятель Сейчас мы вызовем полицию.

Водитель медленно повернул голову в его сторону и ничего не сказал. Он бессильно опустился на колени и так и остался сидеть, приходя в себя от пережитого ужаса. Я залез в кабину грузовика, нашел флягу с водой и передал ее Питеру.

Он отвернул пробку и, вылив не ладонь, поднес ее к лицу пребывавшего по-прежнему в состоянии «грогги» водителя. Питер похлопал его по щекам.

– Все кончилось хорошо, – сказал он дрожащим голосом, успокаивая водителя. – Все хорошо, приятель. – Обращаясь ко мне, Арнетт заметил:

– Стив, у него должна быть рация в кабине. Вызывай «фараонов».

Но полицейская машина уже появилась сама. Затем приехали еще две с ревущими сиренами и включенными мигалками. Столкновение произошло за милю до Кинэйрда, когда уже вдоль дороги начинали попадаться отдельные дома и очень скоро их жители оказались у места аварии, запрудив всю дорогу. Движение машин тоже оказалось блокированным. Образовалась пробка из десятков автомобилей, пока аварийная служба убирала с дороги грузовик и «мазду»…

То, что осталось от «мазды»…

Водителя грузовика забрали на медицинском вертолете «Скорой помощи».

Но я видел, что он отделался небольшими царапинами и сильным шоком. Единственное, в чем он нуждался – так это абсолютный покой.

Перед тем, как отправить нас в Кинэйрд, подоспевшие к месту событий полицейские обыскали меня с Питером. Для этого поставили нас в позу, хорошо известную всем по кинофильмам: ноги, широко расставлены в стороны, руки на капоте полицейской машины, голова низко опущена.

Странно, но меня это совсем не разозлило. Пережитое заставляло меня радоваться тому, что мы остались в живых. В отличие от боевиков «Черного сентября». И я с удовольствием выполнял все дурацкие формальности, связанные с полицейской проверкой.

«Фараоны» нашли наши журналистские удостоверения. Сверившись по компьютеру, они убедились, что мы не фальшивомонетчики, не профессиональные убийцы и не насильники малолетних девочек. Я заявил, что мы недавно прилетели из Германии с целью сделать репортаж о замечательном шотландском городе – Росслин. Что нам на «хвост» еще в аэропорту сели люди «Черного сентября», пытавшиеся успеть еще до заката отправить нас к праотцам. Их планы категорически расходились с нашими, результатом чего и стали многочисленные дырки в обшивке «Опеля» и авария, случившаяся на дороге.

Глядя на изумленно вытянувшееся лицо старшего офицера, я в нескольких словах пояснил ему, с какими еще событиями в истории была связана деятельность «Черного сентября».

На рассказ мне потребовалось несколько минут. К нам стали относиться более благосклонно, сняли наручники и предложили проследовать в Кинэйрд для более предметного разговора.

– Ты умница, Питер, – сказал я ему, когда мы оказались вдвоем на заднем сидении полицейской машины, с помощью сирены пытавшейся выбраться из образовавшегося затора. – Благодаря твоему самообладанию, мы сейчас имеем возможность слушать щебетание птиц и наслаждаться жизнью. А не лежать, в лучшем случае, на больничных койках. – Надеюсь, что копы не долго будут мучить нас вопросами, – отозвался он.

– Черта с два, – не согласился я. – Кинэйрд – маленький городок и журналистов Си-Эн-Эн в нем не каждый день видят. Так что копам захочется пообщаться с нами как можно ближе.

– Надо будет перезвонить в Атланту. Сказать, что мы задержимся в Шотландии.

2

Мы действительно задержались в Кинэйрде на два дня. И не только потому, что полиция составляла протоколы, часть которых – касающихся «Черного сентября» – она должна была отправить в Интерпол. Не только потому, что нам нужно было найти другую машину, взамен изувеченного «Опеля» и решить по телефону все формальности с компанией, которая выдала нам его в аэропорту напрокат.

Но… Случай правит миром и играет человеческими судьбами. Сколько раз нелепые случайности решительно поворачивали жернова истории совсем в другую сторону, нежели первоначально намечалось! Сколько раз глупые и смешные случаи меняли жизнь целых народов и континентов!

Роковая пуля, выпущенная из пистолета члена сербской организации «Черная рука» в наследника австрийского престола – эрцгерцога Фердинанда, послужила поводом начала первой мировой войны, унесшей жизни миллионов людей.

Вздернутый носик египетской царицы Клеопатры в определенный момент истории сыграл такую роль, что Блез Паскаль утверждал: карта мира могла бы выглядеть иначе. В те времена власть над Средиземным морем зависела в первую очередь не от объективных причин – политических или экономических – а от глубины пылавших чувств Клеопатры и Антония.

Отец Генриха Шлимана, вместо сказки на ночь, поведал своему сыну о сокровищах Трои, поразив воображение впечатлительного мальчика и определив его судьбу.

В тысяча пятьсот седьмом году, уже после триумфальных географических открытий Колумба, никому не известный священник, никогда не покидавший свой маленький монастырь на франко-германской границе, задумал опубликовать серию книг. Они должны были поведать о великих открытиях и таинственных континентах, еще находившихся вне поля зрения средневековой науки.

Отчаянно мечтавший о путешествиях, этот священник часто представлял себя в роли первооткрывателя, с волнением в душе вступающим на побережье неизвестного берега. У него была настоящая страсть к географии и к глубокомысленным именам – с такой силой можно любить только прекрасную девушку. Его настоящее имя – Мартин Вальдземюллер. Но священник взял себе заменательный псевдоним – Хилакомилус. От греческого слова в соединении с латинским. В обратном переводе эти слова звучали как «Вальдземюллер».

Священник выпустил небольшим тиражом стотрехстраничную книгу с самым заурядным названием «Введение в космографию». В ней описывались уже известные принципы движения планет, сведения о мировом климате и розе ветров и многое другое, что может уместиться в небольшой по объему книжке. Но именно Хилакомилус первым назвал Новый Свет «Америкой» Точнее сказать предложил название «Америже». Книга была написана через пятнадцать лет после «официального» открытия Нового света Христофором Колумбом И почти двести лет спустя после высадки тамплиеров, бежавших от репрессий.

И тем не менее, с легкой руки монаха, считавшего, что именно Америго Веспуччи открыл новую землю, неправильное название было присвоено далекому континенту Предложение Хилаколамуса понравилось географам!

После выхода в свет его книги и, самое главное, огромной карты с изображением континента под названием «Америка», ошибка монаха вошла в историю. Еще через два года в Страсбурге напечатали географический трактат, где также фигурировала неизвестная ранее земля – «Америка».

Что говорить о среднего калибра ученых, если сам Меркатор опубликовал сборник карт, на одной из которых обе части нового континента обозначил под названием «Америка». Число публикаций, употребивших обозначение, предложенное Хилокомилусом, увеличивалось как снежный ком, катящийся с горы

И только несколько лет спустя, осознав свою трагическую ошибку в результате новых и более полных сведений, Вальдземюллер вычеркнул из нового издания своей книги все, что касалось путешествия Веспуччи якобы первым открывшего новый континент. Монах скрупулезно переписал весь текст, всюду заменив имя Веспуччи именем Колумба.

Увы, было слишком поздно! Ошибка была уже освящена!

Мода на повторные географические открытия особенно расцвела в шестнадцатом – семнадцатом веках. Известный тихоокеанский архипелаг Самоа, например, открывайся трижды! Последовательно голландцем Роггевеном и французскими мореплавателями Бугенвилем и Лаперузом.

А сколько экспедиций, казалось бы, заведомо обреченных на удачу, бесславно закончились из-за барахлившего компаса или сломанной ноги путешественника!

Сколько сражений было проиграно из-за случайно налетевшего ветерка, вызвавшего воспаление легких у главнокомандующего, который уже не мог руководить своими армиями.

И как много в мировой истории зависит от того, каким является этот случай – счастливым или роковым…

Это все равно как подбрасывать монетку на счастье.

Орел или решка.

Успех или неудача.

Надежда или отчаяние.

Возможно ты будешь единственным человеком, который знает, какой стороной она упала, но в этом знании будет то, чего нет у миллионов людей, потому что они боялись рискнуть. Боялись подбросить вверх монетку и посмотреть судьбе в лицо.

Или вы считаете иначе?

В таком случае, как еще, кроме счастливой случайностью, можно назвать то, что мы оказались в Кинэйрде – поместье Джеймса Брюса. Точнее сказать, в том, что осталось от некогда пышного владения семьи богатых шотландцев, так мечтавших об адвокатской карьере сына.

Когда нам сообщили в полицейском управлении, что именно в Кинэйрде находится и могила Брюса, то мы с Питером только молча переглянулись.

– Что скажешь, Стив? – поинтересовался он, когда копы удовлетворили свое любопытство и составили целую кипу протоколов, по своему объему походившую на годовой бухгалтерский отчет какой-нибудь солидной фирмы.

– Представляешь, что могло получиться, начни мы рассказывать им о Ковчеге Завета? – ответил я вопросом на вопрос. – Тихий, мирный городок, в котором живут люди, не подозревающие о том, как близко они находятся к тайне тысячелетий. Годы летят быстро, наступает старость. По вечерам они смотрят телевизор, получают свой заслуженный оргазм от опускания ног в тазик с горячей водой. И тихо засыпают.

Когда мы устраивались в местную гостиницу с милым названием «Счастливые путешественники», я подумал, что в этом кроется еще один знак судьбы. Когда она откровенно подмигивает тебе и улыбается: «Вперед, парни!»

Мне оставалось только надеяться, что больше «Черного сентября» в нашей жизни не будет.

– Джеймс Брюс, – размышлял вслух Питер перед тем как лечь отдыхать. – А что если он действительно украл Ковчег? Или подменил его?

Арнетт мечтательно смотрел в потолок, валяясь на кровати. Громко работал включенный телевизор. Журналистка местной телекомпании взахлеб рассказывала о жутком происшествии, случившемся возле их городка.

– Уверен, что нет, – возразил я, выходя из душа и вытираясь полотенцем. Усталость приятно разливалась по всему телу – горячая вода сделала свое коварное дело. – Он постарался бы вообще скрыть факт наличия Ковчега в церкви Святой Марии.

– То есть, взял бы Ковчег подмышку, незаметно вернулся в Шотландию, отвел бы отдельную тайную комнату в своем поместье, – увлеченно затараторил Питер, – и по вечерам, наглухо задраив окна шторами, заходил бы в нее для того, чтобы полюбоваться на священную реликвию? И побеседовать с Господом Богом?

– Нет, – терпеливо сказал я. – Брюс был победителем по натуре, а не скрягой, дрожащим по ночам над украденной из музея картиной великого художника. Если бы он похитил их Аксума Ковчег Завета, то сообщил бы об этом всему миру. В газетах, интервью, книгах.

– Триумфальное шествие Ковчега Завета по главным улицам европейских и мировых столиц?

– Скорее так, чем просто накрыть сундук тряпкой и спрятать под кроватью.

Питер, закуривая сигарету, выдвинул очередное предположение:

– Тогда он собирался вернуться, – он затянулся.

– Куда? В Абиссинию?

– К месту, где находился Ковчег. В церковь Святой Марии. Очевидно, у него не получилось похитить реликвию в первый раз.

– Обрати внимание, Брюс достаточно долго находился в Эфиопии, – я недовольно поморщился от сигаретною дыма. – Питер…

– Чё? – подхватился он и, сообразив, протянул руку к пепельнице, стоявшей на тумбочке с телефоном.

– Прости, увлекся.

Я облегченно вздохнул, наблюдая, как он выпускает из широких ноздрей последние струйки дыма.

– Итак, Брюс нашел Ковчег в церкви, – подытожил я. – Попытался похитить его. Безуспешно. Потом написал в своих мемуарах о копии Ковчега, якобы находящейся в Аксуме – для того, чтобы обмануть потенциальных соперников в борьбе за обладание реликвией. И уехал из Африки, планируя вернуться обратно. И попытаться все-таки похитить Ковчег.

– Все равно это лучше, чем воровать у собственного отца, – передернуло моего друга.

– Намекаешь на Менелика? Знаешь, Кейс пытался убедить меня в том, что легенда о похищении Ковчега сыном царя Соломона и царицы Савской – красивая, но не подтвержденная фактами, выдумка. Он считает, что Ковчег исчез из Иерусалима другим путем.

– Но у нас нет доказательств ни в поддержку первой версии, ни в опровержение второй.

– Брюс, побывав в Абиссинии, мог точно знать о самом первом похитителе Ковчега, – я обнаружил, что уже лежу под простыней и глаза мои начинают слипаться.

Литер, напротив, был настроен на дальнейшее продолжение разговора.

– А два миссионера, побывавшие в Абиссинии еще до поездки Брюса? Те португальцы, которые исследовали истоки Нила? Что они могли узнать о Ковчеге?

– О них мало что известно, – с трудом ворочая языком, ответил я. – Педру Паиш, например, проник в Абиссинию в самом начале семнадцатого века. Провел там несколько лет. Местный монарх – негус – так полюбил его, что обратился через Паиша с посланием к папе римскому. Именно Паиш правильно описал истоки Нила и объяснил причины нильских разливов.

– Замечательно, – обронил Питер, нажимая красную кнопку на пульте дистанционного управления. Телевизор, где все еще смаковали живописные детали случившегося возле Кинэйрда столкновения, погас. – Именно этот факт столь жарко оспаривал впоследствии Брюс. А в юрой путешественник?

– Тоже монах. Они все были монахами, – сделал я над собой последнее усилие. – Его звали Жируме Лобу. Он высадился в Абиссинии… в тысяча шестьсот двадцать пятом году.

Питер с удовольствием наблюдал за моими мучениями, но хотел продлить их немного дольше.

– Через десять лет после поездки Паиша и за полтора века до миссии Брюса, – подсчитал он. – И как? Времена изменились? Лобу удалось увидеть нечто особенное?

– Времена еще как изменились, – буркнул я, с трудом раскрывая слипающиеся веки и озираясь вокруг в поисках тяжелого предмета, чтобы метнуть его в Питера, прохаживающегося теперь по комнате. – Король Абиссинии, принимавший Паиша в своем дворце, был убит. Его преемник тоже. В Абиссинии началось стихийное движение против белых пришельцев. Многие миссионеры были изгнаны или заключены в тюрьмы. Лобу уполномочили собрать необходимые деньги для выкупа из плена португальских монахов. Именно с этой целью он отправился в обратный путь из Эфиопии в Португалию. Затем – в Рим, предоставив папе отчет об эфиопской церкви.

Я нашел на полу свои туфли и метнул их в сторону Питера.

Бросок, к сожалению, оказался неудачным. Питер ловко увернулся. Он сообщил мне, что играл в школе за сборную по регби и пообещал дать мне возможность заснуть, как только я закончу рассказ о монахе Лобу.

– Известно только, что Лобу совершил еще одно путешествие в Индию и затем умер в Лиccaбoнe – с этими словами я отключился.

3

Рано утром раздался настойчивый звонок. Он был настолько внезапным и оглушительным, что мне показалось, будто у меня в голове взорвалась ракета.

Взорвалась и рассыпалась на разноцветные звездочки. Я повернул голову налево и увидел безмятежно храпящего Питера. Даже если стрелять у его уха из гранатомета, выражение сладкого и крепкого сна на его физиономии вряд ли исчезнет. Он будет продолжать спать. Или делать вид, что дрыхнет, предоставляя мне возможность спускать ноги на холодный пол и шлепать к двери.

Я действительно подумал, что звонят у входа в номер. Делая над собой героическое сверхусилие, я сполз на пол, который не обманул моих ожиданий – после теплой постели он напоминал кусок льдины.

Но звонок повторился снова. Звуки были мелодичными и несколько резковатыми. Я догадался, что мне предстоит проделать обратную операцию с заползанием под одеяло, ибо звонил телефон.

Я поднял трубку.

– Доброе утро, сэр, – пропел кто-то на противоположном конце провода. – Это администратор. Вы просили разбудить в семь утра. Приятного дня, сэр.

– Спасибо, – сухо отозвался я.

Такое мог устроить только Питер. Заказать телефонный звонок в номер после всего, что произошло, на семь утра мог только такой негодяй, как он.

«Чудовище, – подумал я, окончательно проснувшись. – Ну, погоди. Поквитаемся».

Подавив в себе сильное желание набрать в любую емкость холодной воды из-под крана и устроить ему демонстрацию Ниагарского водопада, я решил доставить себе хоть маленькое, но впечатляющее удовольствие Включив телевизор, я увеличил громкость настолько, что разрывались барабанные перепонки. Передавали ритмичную музыку и она произвела на Питера благоприятный эффект.

Он испуганно подхватился на кровати, растерянно оглядываясь по сторонам.

– Доброе утро, сэр, – помахал я ему рукой, отправляясь в ванную. – Это администратор. Мы выполним любое ваше желание – только сообщите нам об этом. Приятного дня, – добавил я. скрываясь за дверью.

Пульт дистанционного управления я предусмотрительно захватил с собой.

За утренним завтраком мы подкрепились настолько основательно, что все переживания и волнения, случившиеся накануне, казались далекими и нереальными. Лишь изредка Питер принимался нервно насвистывать мелодию «Тореадор, смелее в бой», что вызывало в нем некоторую нервозность – свидетельство того, что эмоциональное потрясение, пережитое накануне, было очень сильным.

Съев булочку с повидлом, я подозвал официанта, разносившего кофе.

– Мы слышали, в Кинэйрде находится поместье Джеймса Брюса, – начал я издалека. Официант наклонился вперед и, разливая кофе по чашкам, с вежливой улыбкой произнес:

– Увы, оно уже не существует.

– Как? – чуть не завопил я, ошеломленный. – Вы хотите сказать, что за ночь особняк разрушили?

В глазах официанта промелькнуло сочувствие.

– Вас, видимо неверно информировали. Здесь, в Кинэйрде, действительно родился и жил знаменитый Джеймс Брюс. Его семья владела обширным поместьем и весьма красивым домом. Но это продолжалось до тысяча восемьсот девяносто пятого года. Когда семья Брюсов обеднела, ее имущество было выкуплено доктором Робертом Орром.

– Вы хотите сказать, что его вкусы настолько отличались от брюсовских, что он просто снес имение?

– Именно, – кивнул официант. – И построил новый дом. Его можно увидеть и сегодня.

– Но почему он разрушил старый дом? Разве дело только в том, что он не понравился по своей архитектуре?

– Не только. Говорили, что в том доме – старом, поселился призрак Брюса.

Питер застонал, помешивая ложечкой сахар в чашке.

– Час от часу не легче. Призрак?

– Брюс умер в своем поместье. Он пригласил гостей на прием. Во время ужина Брюс показывал свой особняк. Спускаясь по лестнице с гостями Брюс споткнулся и упал вниз. Он сломал себе шею.

– Глупый конец. Нелепая смерть для человека, много раз смотревшего опасности в лицо, – смягчился Питер.

– Настоящая трагедия, – согласился официант, отходя от нашего столика, чтобы обслужить пожилую пару, сидевшую за соседним.

Джеймс Брюс был похоронен в церкви Ларберт. До нее мы добирались на такси около четверти часа. А саму могилу искали гораздо дольше. Официант сказал нам об одной важной детали, по которой можно было определить захоронение Брюса с легкостью. Над могилой очень давно был сооружен большой железный обелиск, хорошо заметный издали.

Увы… Как оказалось, эта примета только запутала наши поиски. Несколько лет назад, проржавевший и грозивший в любое мгновение рухнуть, обелиск был выкопан.

Мы уже были готовы отказаться от попыток обнаружить могилу Брюса на совершенно пустынном кладбище – даже смотритель, обязанный находиться у ворот, куда-то исчез. Как вдруг…

У одной из стен кладбища, возле мусорной свалки, мы обнаружили лежащий на боку проржавевший памятник. На одной из его сторон сохранились буквы:

Джеймс Брюс

1730-1794

Его жизнь была наполнена полезными делами

и великолепными поступками.

Он исследовал многие далекие земли.

Он открыл истоки Нила.

Oн был нежным мужем и снисходительным отцом.

Он был горячим патриотом своей земли.

Его имя внесено человечеством в списки тех,

кого отличали доблесть, достоинство и гений.

Саму могилу Брюса мы не нашли. Искали долго, обходя погребение за погребением.

Трудно искать черную кошку в темной комнате.

Так обстояли дела и с могилой Брюса. Она исчезла, оказалась забытой и снесенной. После того, как памятник выкопали, она превратилась в безвестный земляной холмик, который к тому же постепенно разрушался, пока не осыпался совсем.

Один из самых известных шотландцев, охотник за священным Ковчегом Завета, чье «имя было внесено человечеством в списки тех, кого отличали доблесть, достоинство и гений», не оставил после себя даже скромного захоронения.

Глава двадцать четвертая. РОССЛИНСКАЯ ЧАСОВНЯ

1

Вам знакомо чувство, когда кто-то наблюдает за вами через прицел снайперской винтовки?

Когда, считая себя хозяином своей жизни, контролирующим положение вещей и ход событий, внезапно обнаруживаешь, что заблуждался Кто-то внимательно следит за тобой, положив указательный палец на спусковой крючок. И твоя жизнь, целиком и полностью зависит от одного плавного движения этого пальца, после чего все вещи, которые волновали тебя еще несколько мгновений назад, полностью теряют смысл – занавес опускается и наступает темнота.

Когда обнаруживаешь, что совершенно невероятные события, происходящие друг за другом в твоей жизни, увлекают тебя помимо воли в клокочущий и смертельно опасный водоворот.

Когда все вокруг происходит так быстро, что не успеваешь даже реагировать на перемены, и стирается грань между вымыслом и реальностью.

Если хотя бы один раз в жизни вы испытывали ощущение «пятого угла», неприятный холодок страха, проникающий в каждую клеточку вашего тела, тогда легко сможете понять наши с Питером чувства, когда мы выслушали сообщение полиции.

Среди четверых террористов, погибших в автомобильной аварии, тело Абу Дауда не было найдено! Смертельно опасный террорист, последний из оставшихся в живых участников мюнхенской резни, все еще находился на свободе.

Не буду излишне кривить душой: мне не удалось сохранить олимпийское спокойствие, когда я узнал это известие. У меня не было никаких иллюзий относительно дружелюбного настроения Абу Дауда по отношению к нам.

Питер, хотя и старался бодриться, тоже заметно нервничал.

– Выкрутимся, – говорил он, упаковывая чемоданы перед отъездом из Кинэйрда. – Все будет хорошо.

– Очень надеюсь на это, – машинально отзывался я. – Теперь каждый вечер я засыпаю с мечтой о новом дне.

– Мелковато для тебя, – с подозрением замечал Питер.

– Совсем нет. Начинаю находить удовольствие в маленьких радостях. Думаю, например, о своей старости и о будущей пенсии.

– Помогает?

– Отвлекает от мыслей о «Черном сентябре», – сообщал я.

Итоги нашему затянувшемуся пребыванию в Кинэйр де Питер подвел следующими словами:

– Как говорил известный наполеоновский генерал, когда потерпел сокрушительное поражение в одном из боев – «Мой левый фланг отступает, правый фланг бежит, центр смят противником – считаю положение дел великолепным, перехожу в наступление!»

Конечно же, Питер преувеличивал. Я был уверен, что мы все ближе и ближе к разгадке тайны Ковчега Завета.

Мы взяли напрокат четыреста пятую модель «пежо» белого цвета и, ориентируясь на карте дорог и автомагистралей, продолжали свой путь в южную часть Шотландии. Мы ехали в сторону Эдинбурга, от которого нам предстояло затем свернуть на маленькую проселочную дорогу, ведущую также на юг.

Через три с половиной часа спокойной езды, в течение которой Питер часто поглядывал в зеркало заднего вида и с облегчением сообщал мне, что «хвоста» в виде подозрительных машин нет, мы, наконец, достигли Росслина.

Часовня находилась в стороне от небольшого поселка, на вершине высокого холма, с которого открывался живописный вид на долину, заросшую лесом. Когда мы поднимались на машине вверх по дорожной ленточке, спирально уходившей ввысь, то меня охватило неясное тревожное чувство. Может быть, возросшее напряжение объяснялось необычной духотой для этих мест и грозой, повисшей в воздухе.

– Быть дождю, – сообщил я Питеру, аккуратно крутившему руль в разные стороны перед очередным крутым поворотом.

– Если ты прав, то пересидим дождь в часовне, – согласился Питер.

Мы едва успели припарковать машину возле Росслинской капеллы, даже не успев толком рассмотреть ее снаружи, как хлынул дождь. Точнее сказать, настоящий ливень обрушился на землю с потемневшего в считанные минуты неба.

Хлюпая по мгновенно образовавшимся на красной гаревой дорожке лужам, мы бросились под навес одной из арок. Затем, отыскав главный вход, мы вошли в часовню.

Она производила сильное впечатление своими массивными стенами, внушительных размеров колоннами, красивым убранством и оформлением внутри. Именно внутренний декор и бросился мне сразу в глаза. Когда я привык к приятному прохладному полумраку, царившему внутри часовни, то был немало изумлен многочисленными звездами, изображенными на потолке, вырезанными на стенах пирамидами, весьма напоминающими египетские, с выгравированными во многих местах тамплиеровскими крестами. Единственным явным христианским элементом в часовне являлись нововведения более поздних викторианских времен: разноцветные витражи и статуя мадонны с ребенком на руках.

Мое внимание привлекли многочисленные колонны внутри часовни. Я насчитал их четырнадцать совершенно одинаковых и два ручных столба, находящихся в противоположных углах храма.

Храма…

Я не оговорился. То, что я видел, будоражило в памяти какие-то смутные образы – меня не оставляло в покое ощущение, что я уже видел очень похожее, знакомое.

Но что?

Внутри часовни не было ни единой живой души. Она была пуста, как пустынно кладбище в полночь. Мы бродили с Питером из угла в угол часовни, рассматривая детали украшений и какое-то торжественное и необъяснимое чувство нарождалось у меня в груди.

Необъяснимое ликование, какое бывает у золотоискателя, тщетно ищущего драгоценный песок в устье реки с неизвестным ранее названием – Эльдорадо. И я никак не мог вразумительно сформулировать причины такого ликования. Мне казалось, что я присутствую при весьма важном моменте своего расследования.

– Могу ли я вам помочь? – позади меня раздался любезный и, одновременно, несколько тревожный голос.

Я резко обернулся.

Передо мной стояла миловидная женщина лет сорока-сорока пяти. В прошлом она была красива, но годы, увы, уже избороздили ее лоб морщинами. Ее глаза пытливо и настороженно смотрели на меня, словно пытались угадать, что от человека, зашедшего в часовню, можно ожидать.

Я улыбнулся самой любезной улыбкой, какую только имел в своем арсенале.

– Мы журналисты. Интересуемся церковной архитектурой.

Она мгновенно нахмурилась.

– Журналисты?

Мне показалось, что в ее голосе звучали враждебность и подозрительность одновременно. Я придал своему голосу такую приветливость, с какой капитан Кук обращался к туземцам только что открытых островов, пытаясь убедить их в благородности своих намерений.

– Да-да, журналисты, – торопливо сказал я. – Из телекомпании Си-Эн-Эн. Меня зовут Стив Маклин, а моего друга – я кивнул в сторону Питера, показавшегося из-за колонны, – Питер Арнетт.

Женщина вся внутренне подобралась, как перед выходом на тропу войны.

– Еще одни журналисты, – язвительно обронила она. – Как и те два сомнительных человека.

Я так и застыл на месте.

– Какие два человека?

– Ваши коллеги, – с плохо скрываемым недовольством сказала она. – Если я правильно запомнила, они заявили, что тоже работают в телекомпании Си-Эн-Эн.

– Наши коллеги? Из Си-Эн-Эн?

– Здесь были журналисты вчера вечером. Сказали, что они те самые двое, которые спаслись от террористов.

Я не смог удержаться от восклицания.

– Спаслись от террористов! Ты слышишь, Питер, – обратился я к моему другу, который уже подошел к нам и внимательно слушал разговор.

Он молча достал свои документы и протянул их женщине.

– Питер Арнетт, телекомпания Си-Эн-Эн, город Атланта, штат Джорджия, – прочитала она вслух.

– Как выглядели те двое? – спросил Питер. Она замялась.

– Средних лет, ближе к сорока. Ничем особенно не примечательные. – Она вдруг спохватилась. – Знаете, меня немного удивило: с чего бы это сразу два человека с восточной наружностью ездят в командировку в европейскую страну.

– Они выглядели по-восточному? – осведомился я. Она подтвердила мою возникшую догадку.

– Я бы даже выразилась так: по-арабски.

– Вы хотите сказать, что они были арабами?

– Совершенно точно.

– И они назвались журналистами?

– У тех двоих документы были такие же, как и у вас.

2

Викария Росслинской часовни звали Джаннет Бейкер, и нам пришлось потратить некоторое время на то, чтобы рассеять ее подозрительность и тревогу. Мы объяснили, что прилетели в Шотландию специально для того, чтобы побывать в Росслине, но нас, очевидно, опередили люди из «Черного сентября». Именно с ними, выдававшими себя за журналистов, Джаннет и беседовала накануне.

Замок Росслин, защищенный с двух сторон водой и находившийся на некотором расстоянии от часовни, был построен в тысяча триста четвертом году. Именно здесь, сорок пять лет спустя после завершения строительства, родился Генри Синклер.

Он был рожден юной шестнадцатилетней девушкой в уже свободной стране – Шотландия, долгие годы боровшаяся за независимость от колониальных устремлений англичан, добилась победы. Хотя начало четырнадцатого века не предвещало никаких радужных перемен для шотландцев – раз за разом они терпели поражения в битвах против англичан. Я отметил любопытную деталь: внезапное усиление шотландского войска произошло спустя несколько месяцев после того, как на тамплиеров спустили, по приказу папы и французского короля, всех собак.

Одни из самых известных представителей старинного англо-шотландского дворянского рода Брюсов – Роберт Брюс – поднял восстание в тысяча триста шестом году и короновался под именем шотландского короля Роберта Первого. Он выдержал упорную войну против англичан, и только после блестящей победы под Бэнокбурном в ноябре тысяча триста четырнадцатого года, Роберт Брюс действительно мог считаться королем.

Битва вначале складывалась далеко не в пользу шотландцев, пока на поле боя не выступил неизвестный полк, который и решил итог схватки в пользу Роберта Брюса. Согласно историческим документам, загадочные воины шли в атаку с флагом тамплиеров – рыцарей храма царя Соломона!

Но был еще один совершенно поразительный факт, также подтверждаемый документальными свидетельствами. Маршировавшие шотландцы несли перед собой миниатюрную модель Ковчега Завета!

В тот же самый год, когда сожгли живьем Жака де Моле, битва под Бэнокбурном была выиграна с помощью рыцарей-тамплиеров, в первых рядах которых шел в атаку Великий магистр шотландских храмовников сэр Вильям Сент-Клер.

За участие в победном сражении сэр Вильям был щедро вознагражден новыми земельными владениями в дополнение к уже имевшемуся поместью в Росслине. За несколько месяцев до своей кончины Роберт Брюс высказывал острое желание отправиться в Иерусалим и защищать христианство в яростных схватках против полчищ сарацинов.

Но из-за тяжелой болезни он не успел этого сделать. В знак бесконечного уважения, которое питали к шотландскому королю рыцари-храмовники, Великий магистр сэр Вильям, перед отправлением в крестовый поход, взял с собой забальзамированное сердце бывшего монарха.

– Увы. – сказала Джаннет, – сердце Брюса так и не побывало в Иерусалиме.

Я закашлялся.

– По какой причине? – прохрипел я, стараясь прочистить горло.

– Накануне отправления в Иерусалим, сэр Вильям Сенклер был убит в сражении возле Андалусии. Великого магистра похоронили в Росслине, а сердце Брюса – в Мелроузском аббатстве.

– Простите меня за, возможно, глупый вопрос, – вмешался Питер, – но в часовне отсутствует алтарь?!

– Да, – подтвердила Джаннет.

– Но почему? – удивился Питер. – Ведь в часовне невозможно молиться в этом случае.

Джаннет скрестила руки на груди и поежилась, точно от холода.

– Здание не предназначалось для молитвы, – сказала она.

Я разинул рот.

– А для чего же? Какой смысл заключался в том, чтобы потратить огромные средства на возведение часовни и не использовать ее по прямому назначению?

– Часовня строилась долго. Очень долго. Сорок пять лет.

– Когда ее начали сооружать? – полюбопытствовал Питер.

– В середине пятнадцатого века.

– А точнее?

– В тысяча четыреста сорок первом году.

Мне оставалось только напомнить Питеру, что строительство часовни было завершено за шесть лет до путешествия Колумба в поисках новых земель и Ковчега Завета. Затем я извинился перед Джаннет и потащил Питера за рукав к двери у входа.

Когда мы очутились на улице, оставив растерявшуюся Джаннет внутри часовни, Питер рассерженно выдернул рукав своей легкой летней курточки и зашипел на меня:

– Что ты делаешь?

– Смотри, – с этими словами я показал ему разные украшения под аркой, на которые я обратил внимание еще когда мы, спасшись от дождя, отряхивались и приводили себя в порядок перед тем, как войти внутрь часовни.

– Куда? – непонимающе прорычал Питер.

– На стене возле двери – изображение кустов алоэ, а дальше, под аркой, – отчетливые рисунки на камне…

– … кукурузы… – угадал Питер, еще ничего не понимая. – К чему ты ведешь?

Я торжественным голосом произнес:

– Куст алоэ и индейский маис – он же американская кукуруза – были растениями, абсолютно неизвестными за пределами Америки. До путешествия Колумба никто не мог знать об их существовании.

Питер прищурился, соображая.

– То есть даже если допустить, что Колумб обнаружил алоэ и кукурузу во время самого первого своего путешествия, то, учитывая сроки начала и завершения строительства Росслинской часовни…, – он умолк, пораженный мелькнувшей догадкой.

– Ты абсолютно прав, – подтвердил я. – Часовню строили, когда Христофор Колумб был еще мальчишкой. Но в ее фасаде использовали изображения растений, которые были абсолютно неизвестны в те времена на Старом континенте. Кто-то другой отправлялся в Америку и возвращался обратно с растениями задолго до путешествия Колумба и предполагаемого открытия новых земель.

– Кто-то из Сент-Клеров, – согласился Питер.

Мы вернулись внутрь часовни, и я еще раз извинился перед Джаннет за наше внезапное исчезновение.

– Кто из рода Сент-Клеров отличался страстью к путешествиям? – осторожно поинтересовался я.

– Генри Сент-Клер. Собрав флотилию из двенадцати кораблей, он отправился на поиски «Нового Света». Мечтал открыть «Новую Шотландию».

– Но ему удалось добраться до берегов Америки? – вставил Питер.

Джаннет мягко улыбнулась.

– Задолго до Христофора Колумба За девяносто лет. А как вы догадались об этом?

Я коротко пояснил:

– Алоэ и маис. Растения, изображенные на фасаде часовни.

Ее улыбка стала еще шире.

– Вы наблюдательны. Экспедиция достигла берегов Новой Шотландии предположительно в тысяча триста девяносто пятом году. Путешественники обследовали восточное побережье США.

– Когда сэр Генри вернулся домой?

– За год до истечения четырнадцатого века. А в следующем году его убили.

– Убили?

– В очередной схватке с английским королем Но в Америке осталось свидетельство путешествия Сент-Клера.

Я заинтересовался и попросил Джаннет не опускать даже незначительных, на первый взгляд, подробностей

– Один из рыцарей по имени Джеймс Ганн погиб в результате укуса ядовитой змеи. Смерть близкого друга так потрясла сэра Генри, что он приказал высечь в скале изображение умершего.

– Приказ был исполнен? – скорее с утвердительной чем вопросительной интонацией в голосе поинтересовался Питер.

Джаннет гордо вскинула голову.

– Приказы такого благородного человека, каким был сэр Генри, исполнялись без промедления.

– Портрет воина, вырубленный в скале, сохранился до наших дней? – уточнил я.

– Археологи тщательным образом исследовали изображение Джеймса Ганна. Портрет средневекового рыцаря, выбитый в скале поблизости от Уэстерфорда, штат Массачусетс. Они пришли к выводу, что оружие и геральдические эмблемы на изображении принадлежат шотландскому рыцарю четырнадцатого века. – Джаннет говорила так медленно и осторожно, будто она взвешивала каждое слово на невидимых нам весах. – Кроме того анализ эрозии поверхности скалы неопровержимо свидетельствовал, что возраст портрета превышает четыреста лет

Глаза у Питера сузились словно он заподозрил какой-то подвох.

– Но откуда у сэра Генри взялись такие внушительные средства для длительного путешествия к Новой Шотландии? Для снаряжения двенадцати кораблей. Да у Христофора Колумба, которого поддерживала сама королева Изабелла, кораблей было в несколько раз меньше.

Джаннет засмеялась.

– Не знаю, насколько это соответствует действительности… Во всяком случае, в деревне ходили упорные слухи, что… – наконец, собравшись с духом, она закончила, -… что под часовней было что-то спрятано.

Я уже начинал догадываться, что могло скрываться в Росслинской часовне много-много лет назад.

– Вы абсолютно правы, Джаннет, – сказал я, дотрагиваясь до ее руки. – Нет смысла строить в течение полувека часовню и не использовать затем ее в качестве места поклонения Христу. То, что Сент-Клеры были храмовниками, многое объясняет. В частности, отсутствие алтаря. Но я уверен, что была и вторая причина в столь продолжительном строительстве часовни.

– Не тяни, – попросил Питер.

– Росслин использовался в качестве тайника. В часовне хранились секретные свитки, найденные тамплиерами в Иерусалиме на месте бывшего храма царя Соломона. И сокровища, вывезенные рыцарями в роковую ночь за несколько часов до начала репрессий.

– Строительством часовни лично занимался Вильям Сент-Клер. Он был одним из потомков старинного рола. И хотя сама часовня сооружалась не очень долго – сорок пять лет являются сущим пустяком для воплощения честолюбивых планов, – на завершение одного только фундамента ушло почти пять лет. – Сказала Джаннет.

Питер попытался сосредоточиться.

– Пять лет для возведения фундамента такого сравнительно небольшого по размерам помещения?

– Пять лет, – подтвердила Джаннет. – Я слышала о четырех ларцах, спрятанных в подземелье храма.

– Прекрасно, – я повернулся к Питеру. – Сент-Клер хотел придать своей часовне хотя бы некоторое сходство с храмом в Иерусалиме. И даже скопировать систему подземных ходов-туннелей.

Часовня в Росслине оставляла явное впечатление незавершенной работы. Замысел Вильяма Сент-Клера, начавшего строительство почти через полвека спустя после смерти сэра Генри, оказался не исполненным до конца. То, что он задумал, должно было стать лишь первой частью большого и более значительного сооружения. Западная часть часовни была очень большой и массивной, как несущая стена, за которой последовало бы продолжение.

Теперь, восстановив в памяти эскизы иерусалимских храмов, которые показывал мне Артур Кейс, я понял, почему Росслинская часовня показалась странно знакомой своими очертаниями. Загадка заключалась только в том, что помешало исполнению замысла сэра Вильяма.

– Почему он прекратил строительство? -размышляя вслух, спросил я.

– Неизвестно, – сказала Джаннет. – Могу сказать только, что в самый разгар строительства случился пожар и строителям пришлось покинуть часовню. Об этом говорится в книге пятнадцатого века, в которой фиксировались все события, происходившие в Росслине.

Кажется, я одновременно с Питером выпалил следующий вопрос. Не очень надеясь на положительный ответ.

– Книга сохранилась?

– Конечно.

Мы переглянулись.

– На нее можно посмотреть?

Джаннет не возразила, и мы последовали за ней.

Мы поднялись на второй этаж по крутым ступенькам винтовой лестницы. Ее спираль была так лихо закручена, что у меня даже слегка закружилась голова и мне пришлось схватиться за поручни, чтобы удержаться на ногах в полутьме, царившей на лестнице. Миновав красивый старинный орган, явно викторианских времен. мы очутились в небольшой уютной комнатке с простой железной кроватью, аккуратно застеленной покрывался, небольшим столом, приткнувшимся возле окна, шкафчиком, в котором, очевидно, была одежда и белье, тумбочка с кухонной утварью…

Ничего лишнего. Очень простая, скорее даже спартанская обстановка. Подчеркивавшая невзыскательные вкусы своей хозяйки и строгий характер

Джаннет попросила Питера вытащить сундук из-под кровати. Старый, иссохшийся сундук с громадным навесным замком. Открыв его, Джаннет дала нам возможность полюбоваться видом десятка древних фолиантов огромных размеров, большинство из которых были покрыты многолетней пылью.

Самая верхняя книга, напротив, явно протиралась недавно влажной тряпкой. Ее роскошная в прошлом кожаная обложка потрескалась и поблекла, а страницы отдавали чуть затхлым запахом и пожелтели от времени.

Джаннет бережно провела рукой по обложке книги и развернула ее.

– Вот она, – сказала Джаннет, словно загипнотизированная, и перелистала около сотни страниц, пока не обнаружила ту, которую искала.

Я сделал знак Питеру, чтобы он даже не дышал, и сам тоже превратился весь во внимание. Викарий начала читать:

«В то время случился пожар, и людям пришлось покинуть часовню, фундамент которой уже был закончен и строители трудилась над возведением стен. Капеллан, увидев это и помня приказ своего повелителя, прошел в центр здания и достал из тайника, еще не замурованного, а лишь хитро замаскированного, четыре ларца. В этих священных ларцах содержались кумранские свитки, найденные в пещерах возле Мертвого моря. Затем они были перепрятаны в тайники иерусалимского храма, где их обнаружили уже славные рыцари-тамплиеры. Спасаясь от коварного и подлого Филиппа Красивого, рыцари бежали из Франции, захватив с собой некоторые свитки и значительную часть сокровищ.

Те рыцари, которым удалось найти пристанище в Шотландии, решили поручить сохранение свитков славному роду Сент-Клеров, для чего и началось возведение Росслинской часовни. Вильям Сент-Клер строго-настрого приказал, в случае пожара или других несчастий, спасать прежде всего ларцы. Что и сделал отважный капеллан. Когда Вильяму Сент-Клеру сообщили о пожаре, то он, думая, что ларцы погибли в огне, горько сожалел об утрате свитков. Но затем пришло известие о подвиге капеллана, спасшегося при помощи веревки. Сэр Вильям обрадовался и отправил слугу сообщить об этой нечаянной радости своей жене и детям».

– Есть только одно объяснение жестокости поступка Вильяма Сент-Клера, – проронил я, когда Джаннет замолчала, дочитав отрывок. – В родном поместье случается пожар. Но сэр Вильям беспокоится в первую очередь не о жене и наследниках, а о четырех ларцах. Свитки, хранившиеся в шкатулках, были исключительно ценными для сэра Вильяма. Настолько ценными, что заставили позабыть его и о родственниках и о возможной утрате прочих официальных документов – например, на землю и титулы.

– Думаю, ты близок к истине, – согласился Питер. – В ларцах были свитки из Иерусалима.

– Ларцы имели очень важное значение для сэра Сент-Клера, – с жаром проговорила Джаннет. – Пожалуй не меньшее, чем Ковчег Завета.

Мы оцепенели.

– Что вы сказали? – тихо переспросил я

– Ковчег Завета. В котором находились две таблички с Десятью заповедями.

3

«Ковчег Завета». Джаннет произнесла эти слова с такой обезоруживающей легкостью, как если бы речь шла о коробке спичек.

Питер закашлялся, судорожно схватившись рукой за кадык, словно в горле у него возникло внезапное препятствие, мешавшее нормальному дыханию.

– Сэр Вильям знал, где находится Ковчег Завета? Исчезнувший из храма царя Соломона много веков тому назад? – спокойно поинтересовался я.

– Он очень интересовался тем, куда отправился Ковчег из храма, – неопределенно сообщила Джаннет. – И с кем.

– Мы тоже не верили в красивую легенду о гибели Ковчега в кратере Килиманджаро, – с достоинством сказал я.

– Те двое, назвавшиеся журналистами, также отрицали достоверность легенды, – смущенно произнесла Джаннет. – Их интересовали записки Вильяма Сент-Клера.

– Записки?

– В этой же книге, в которой рассказ о пожаре, были и несколько страниц, надиктованные лично сэром Вильямом.

– В них говорилось о Ковчеге?

– И очень подробно. На двух десятках листов сэр Вильям надиктовал подлинную историю священной реликвии с момента ее исчезновения из храма Соломона.

Питер ничем не выдал своего удивления. Но я заметил, в какое волнение он пришел.

– А вы не будете против, если мы взглянем на главу о Ковчеге? – вкрадчиво спросил он. – Раз уж мы здесь оказались.

Джаннет была по-прежнему любезна

– Конечно, господа.

Она несколько раз пролистала тяжелые страницы, аккуратно переворачивая их друг за другом, стремясь не пропустить нужной главы. К моему растущему изумлению, она достигла конца книги. Озадаченно покачав головой, Джаннет вновь повторила ту же операцию. И снова с тем же результатом.

Наконец, она подняла голову и обескураженно произнесла:

– Кажется, здесь вырваны страницы. Во рту у меня мгновенно пересохло.

– Вырваны страницы? Она упрямо повторила:

– Еще вчера они здесь были.

– Вы давали читать главу «журналистам»? -Да.

– Вы отлучались из комнаты, пока они читали?

– Буквально на несколько минут. Мне привозили

продукты, и я спускалась вниз, к машине.

Я грустно усмехнулся. Все было ясно без слов. Даже одной минуты ее отсутствия хватило бы лжежурналистам из «Черного сентября», чтобы, не торопясь, аккуратно изъять из фолианта все страницы с упоминанием о Ковчеге.

Джаннет выглядела явно расстроенной. Она тоже поняла, в чем дело, и чуть не плакала.

– Я даже и подумать не могла.

– А что там было написано? В той главе, изъятой визитерами? – спросил я.

– Я плохо помню. Я лишь однажды, и то невнимательно, просмотрела эту книгу.

– А если вы постараетесь собраться с мыслями? – продолжал ее убеждать Питер.

Джаннет попыталась сконцентрировать внимание на Ковчеге, точнее сказать, на том, что говорилось о священной реликвии в исчезнувшей главе.

– Ковчег долго путешествовал по разным странам и городам, пока не попал в какую-то африканскую страну.

– В какую?

– По-моему, в Египет.

– А дальше?

– Не помню, – она с виноватым выражением лица

посмотрела на меня и, захлопнув фолиант, положила его

обратно в сундук.

Арнетт помог ей опустить тяжелую крышку сундука, навесить замок, ключ от которого Джаннет положила в ящик стола. Сундук с шумом задвинули под кровать, где он спрятался, словно лохнесское чудовище на дне своего излюбленного озера.

Когда мы подошли к винтовой лестнице, а Питер рассказывал о том, какой у него музыкальный слух и как здорово он мог бы сыграть на органе, мое внимание привлекло изображение каменной головы.

Не скульптуры, а именно головы.

Высоко в углу часовни, почти напротив органа, на стыке южной и западной стен здания.

Это было изображение головы человека, находившегося в смертельной агонии после полученных ран.

Я попросил Питера и Джаннет подождать меня минуту, а сам, ловя на себе настороженные взгляды викария, полагавшей, что я хочу вернуться к ее сундуку и выдрать еще пару глав из драгоценной книги, двинулся по направлению к органу.

Отойдя, таким образом, на несколько шагов в сторону, я повернулся и вновь посмотрел на изображение головы.

Сомнений не оставалось: при строительстве часовни архитектор изобразил в одном из углов второго этажа голову Хирама Абифа, скончавшегося от нанесенных ему ран.

Глава двадцать пятая. СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ

1

– Питер, я никак не могу забыть изображение головы Хирама Абифа в часовне, – признался я, не отрывая глаз от полотна бегущей дороги. – Ты меня слышишь?

Мы возвращались из Глазго и, но обоюдному согласию с моим другом, поменялись местами. Я занял кресло водителя и получил истинное удовольствие от плавного движения «пежо», чутко откликавшегося на малейшее вращение руля. Дорога была спокойной. Я не забывал время от времени посматривать в зеркало заднего обзора, но причин для беспокойства не возникало.

Я надеялся, что и не возникнет.

Стоял тихий и солнечный воскресный вечер – один из тех, за которые я люблю осень. Солнце уже начинало клониться к закату, и шоссе было почти пустынным. Я ехал на достаточно приличной скорости, обгоняя периодически возникавшие на нашем пути другие машины, водители которых предпочитали более спокойную езду.

Питера слегка разморило, и он стал заметно клевать носом. Я прекрасно помнил о том, какой негативный психологический эффект оказывает на водителя заснувший на переднем сидении пассажир. Флюиды умиротворения и безмятежности, исходящие от спящего, раз за разом накатываются на тебя, словно морские волны на прибрежную гальку… И вот ты уже сам начинаешь медленно-медленно погружаться в объятия Морфея, в сладостную дрему…

Когда я выключил мелодичную музыку, лившуюся из колонок автомагнитолы, и обратился к Питеру, он вздрогнул и моментально пробудился.

– Что? – он недоуменно завращал головой во все стороны. – Я заснул?

– Ты спал сном праведника, – объяснил я ему, – что угнетающе стало действовать на меня. У меня не выходит из головы изображение Хирама Абифа в часовне.

– Росслинская часовня оказалась богатой на эффектные сюрпризы, – согласился Питер, окончательно просыпаясь. – Сначала алоэ и маис, затем фолиант с вырванными страницами, наконец, изображение Хирама…

– Может, это и глупость, – протянул я, – но совпадение кажется весьма любопытным.

Питер полуразвернулся ко мне.

– Какое совпадение?

– Видишь ли, – я по-прежнему следил за дорогой. – Одно из обвинений, предъявленных храмовникам, заключалось в том, что они поклонялись некоей голове.

– Голова Хирама Абифа? – с вопросительной интонацией в голосе предположил Питер.

– Точно неизвестно. Даже инквизиции удалось узнать весьма скудные сведения. Были разрозненные свидетельства тамплиеров о том, что в их церемониях особое значение отводилось голове по имени «Бафомет». В переводе это слово, очевидно, означает «кладезь мудрости». Но что за голова и как она выглядела, нет никаких убедительных свидетельств.

– Тогда почему бы не предположить, что тамплиеры поклонялись изображению головы Хирама Абифа?

– По крайней мере, присутствие изображения архитектора храма Соломона в Росслинской часовне тогда обретает смысл, – согласился я.

– Но мне непонятно, почему террористы пощадили Джаннет Бейкер. Ведь они хладнокровно убили Вулворда и эль-Хасана. Людей, которые могли реально помочь поискам Ковчега, обладавших солидными познаниями. И вдруг – такое великодушие к викарию часовни, в комнате которой пылится книга с рассказом Сент-Клера о некоторых тайнах храмовников, – сообщил Питер о своих сомнениях.

Я был уверен, что Джаннет сильно повезло. Во-первых, потому что она практически не углублялась в изучение древней книги, ее память была девственно чиста, и почти никаких сведений о Ковчеге она не запомнила. Во-вторых, когда приехала машина и стали разгружать ящики с продуктами, рядом с ней оказались невольные свидетели, что также должно было заставить отказаться Абу Дауда и его сообщника от пагубных намерений. В том, что в гостях у Джаннет был именно Абу Дауд, я сомневался мало. Интерполовцы считали, что численность «Черного сентября» составляет не больше шести человек. Четверо погибли в автомобильной аварии. В живых остались двое – Абу Дауд и еще кто-то.

В аэропорту нам с Питером предстояло расстаться: он должен был улететь в Атланту на съемки телепередачи, а я взял билет до Тель-Авива.

Еще несколько десятилетий тому назад поездка в священную библейскую страну представлялась делом сложным и утомительным. Чтобы добраться до Израиля, требовалась уйма времени. Сегодня же путешествие самолетом из Европы в государство на восточном побережье Средиземного моря, где встречаются друг с другом Азия и Африка, занимает лишь несколько часов

Израиль встретил меня духотой и нещадно палящим солнцем. Это был мои первый визит на Святую землю, но я много раз представлял себе, как должен выглядеть перекресток путей между Востоком и Западом. Центр, в котором переплелись интересы трех мировых религий. И все равно, Израиль поразил меня. Вряд ли в какой-либо другой стране, где я бывал прежде, с относительно небольшой территорией и маленьким по численности населением, можно было встретить такие разительные контрасты.

На Святой земле соседствовали шумные роскошные курорты типа Эйлата и тихие сонные деревни, окруженные плантациями цитрусовых, в изобилии произрастающих в жарком климате. Здесь, в Израиле, практически смыкались друг с другом кипящие жизнью современные города, с вечно спешащими толпами людей, и таинственная величественная пустыня.

Безлюдная и бесплодная пустыня.

Страна чудес и миражей, рождаемых безжалостным солнцем.

Страна, в которой, как истово верили первые христиане, можно по-настоящему соприкоснуться со сверхъестественным миром и услышать зов Бога.

Я взял такси и поехал в Иерусалим, один из древнейших городов нашей планеты. Расположенный среди суровых, отсвечивающих красным цветом цепей Иудейских гор, Иерусалим остается самым святым местом на земле, а для мусульман, которые называют его «Эль-Кудс» – что означает «священный» – выше него считаются только Мекка и Медина.

Я вспомнил, что «Иерусалим» означает «город мира». Но в его многотысячелетней истории было очень мало мирных лет. Он столько раз переходил из рук в руки, столько раз подвергался разграблениям и разрушениям, что, казалось бы, давно уже мог исчезнуть с лица земли. По описаниям участников первого крестового похода, который состоялся в конце одиннадцатого века, природа вокруг Иерусалима поражала своей безмолвностью и суровостью. И печальные картины этих лунных ландшафтов и мрачных гор соответствовали испытаниям, выпавшим на долю Иерусалима – скорбящая мертвая природа вокруг того места, где принял смерть сам Бог.

Поговаривали даже, что самым привычным скипетром короля Болдуина – того самого, который согласился с предложением девяти рыцарей доверить им защиту паломников от грабителей – был острый меч. Занявший свое место в ножнах, только когда смерть смежила веки короля.

Когда египетский султан Саладин двинул свою прекрасно экипированную и обученную армию на покорение Иерусалима, то жители города, за неимением средств на ведение войны, чеканили монеты из драгоценных металлов, изъятых у церкви. И когда наступил печальный для христиан день и Саладин все-таки занял королевский трон, то все церкви, за исключением храма Гроба Господня, были обращены в мусульманские мечети.

Приехав в Иерусалим, я некоторое время побродил по его старым улочкам, где каждый булыжник мостовой хранит память о событиях далекого и недавнего прошлого. Интересно, думал я, сколько разных ног самых знаменитых людей касались этих камней. И что могли рассказать эти молчаливые свидетели истории, если бы они могли говорить.

На улицах Иерусалима было достаточно многолюдно, и группки туристов с фото- и телекамерами пытались запечатлеть на пленку достопримечательности города. Люди ручейками стекались к храму Гроба Господня – месту, на котором, согласно преданиям, был распят, погребен, а затем и воскрес Христос. Отсюда они, миновав Львиные ворота, спешили пройти по Виа Делороза – скорбному пути Иисуса перед распятием. Многочисленные гиды на разных языках мира подробно объясняли, какие остановки были сделаны по пути последнего следования Христа, и у внимательно слушавших туристов возникало ощущение, что они ступают по следам великого мученика.

Руководствуясь картой-схемой, приобретенной в сувенирной лавке, я отправился в мусульманский квартал города, где находились две знаменитые мечети, с которыми были связаны поиски Ковчега Завета. Миновал бесчисленные магазинчики, прилепившиеся по обоим сторонам улиц и похожие на маленькие пещеры, откуда продавцы настороженными глазами следили за туристами. Они пытались определить «потенциальные жертвы» и затащить их к себе за сувенирами.

Не уклоняясь от намеченного маршрута, я скоро очутился на площади Харам-эш-Шериф, имевшей форму неправильного четырехугольника и окруженной каменной оградой.

– Здравствуй, красавица, – сказал я вслух, оказавшись перед мечетью Омара, позолоченный купол которой сверкал под лучами солнца. Она находилась в центре площади, и ее наружные восьмиугольные стены были выложены красивыми голубыми изразцами.

Я стоял на Храмовой горе, на месте, где некогда находился Второй храм, и, запрокинув голову, любовался мечетью Омара, правильное название которой – мечеть Скалы или «Купол скалы», поскольку она воздвигнута над скальным утесом и действительно напоминает собой купол.

Именно здесь, в начале двадцатого века, пытались проникнуть в тайну священного Ковчега Завета англичане во главе с Монтегю Паркером. Какое же упорство в достижении поставленной цели, предприимчивость и хитрость нужно было проявлять археологам, чтобы, рискуя своими жизнями, вести раскопки в районе Храмовой горы'. Они вызывали ненависть и злобу у многих представителей верующего мира, которые если и допускали возможность археологических изысканий, то лишь для того, чтобы подтверждать новыми находками давно уже известные истины, заключенные в библейских текстах. Поскольку гарантировать находку Ковчега Завета в секретном туннеле или в подземной пещере никто не брался, то и раскопкам чинили всевозможные препятствия.

С некоторым внутренним трепетом я зашагал ко входу в мечеть Омара, где должна была находиться огромная бесформенная глыба из рыжего известняка – камень Шетиа. Согласно Библии, именно на этот камень и был водружен Ковчег Завета. Сняв туфли и поставив их возле стены у входа в мечеть, я. в одних носках, последовал вовнутрь.

Первым впечатлением было невероятное ощущение почти магической силы, разливавшейся в воздухе. Внутри мечеть двумя рядами колонн делилась на три небольших круга. И в среднем из них, за металлической оградой, я увидел святыню Соломонова храма – камень Шетиа.

В одном месте можно было приблизиться к камню почти вплотную и даже дотронуться до него рукой. Почти везде поверхность камня была грубой и шершавой на ощупь. Но здесь, благодаря тому, что камень Шетиа трогали руки бесчисленного множества путешественников и туристов, он был гладкий, почти как стекло.

Под каменной глыбой находилась пещера, в потолке которой имелось отверстие. Через него в пещеру стекала кровь жертвенных животных. Одиннадцать черных ступенек вели в помещение под камнем Шетиа. Сама мечеть с ее великолепными колоннами и арками, искусно выложенной мозаикой и затейливыми надписями, имела четыре двери, ориентированные по четырем сторонам света. Северный вход назывался Врата рая, восточный – Врата Давида. Южный вход считался центральным – именно им я воспользовался для того, чтобы пройти вовнутрь Купола Скалы. Напротив этого входа высился фасад мечети Аль-Акса.

Я долго стоял возле камня, на котором давным-давно находился Ковчег Завета. У меня возникло ощущение, будто бы я прикоснулся к истории. Оно только усилилось, когда я потрогал камень. Шетиа был теплым, словно согретый лучами солнца.

На одно короткое мгновение мне показалось, что я дотрагиваюсь до Ковчега. Закрыв глаза, я представил себе царя Давида, облаченного в белые льняные одежды.

Когда Ковчег переносили в Иерусалим, то огромные многотысячные толпы народа сопровождали процессию. Громко ревели трубы, били барабаны, гремели литавры, и сам царь Давид шел впереди Ковчега, играя на арфе. Процессия часто останавливалась и перед священной реликвией приносили жертву. Когда Ковчег вносили в ворота Иерусалима, то людей охватил восторг, граничивший с помешательством. Сам Давид, позабыв о своем царском достоинстве, пустился в танец. Неистовый танец «перед лицом Бога» продолжался под звуки фанфар и торжественную песнь ликования, поддерживаемую тысячами голосов

Давид кружился в бурной пляске, а песнь все усиливалась, превращаясь в победный марш:

Восстанет Бог -рассеются враги Его,

И побегут ненавидящие Его от лица Его.

Как рассеивается дым, так рассеиваются они

Как тает воск перед огнем,

Так злые силы погибнут перед лицом Божиим,

А справедливые возрадуются и возвеселятся перед Богом ,

Они восторжествуют в ликовании и радости

Поите Богу, превозносите Его,

Прославляйте имя Его, шествующего в облаках,

Имя Его – Ягве!

Торжествуйте перед лицом Его!

Отец сирот и защитник вдов,

Бог – в обители своей святой!

Бог скитающимся дает дом,

Освобождает узников от цепей,

Только непокорных оставляет в знойной пустыне

Боже, когда шел Ты пред лицом народа Твоего,

Когда шествовал ты по пустыне,

Земля содрогалась, небеса таяли

Пред лицом Божиим

Убрав руку с камня Шетиа, я повернулся и вышел из мечети. Обувшись и миновав фонтан для омовения, вокруг которого сгрудились верующие, благоговейно подставлявшие руки и ноги под воду, я подошел к мечети Аль-Акса.

Она была воздвигнута мусульманами в седьмом веке на руинах византийской базилики, сооруженной императором Юстинианом в честь Пресвятой Девы Мечеть Аль-Акса славилась еще и тем, что в ее северной части обозначено место, с которого пророк Мухаммед, по мусульманскому преданию, вознесся в рай после кончины.

В северной части мечети находились в общей сложности семь входов.

Но, самое главное, мечеть имела огромное подвальное помещение древней кладки, известное под названием Соломоновых конюшен. Во времена крестоносцев, захвативших Иерусалим за год до истечения одиннадцатого века, в мечети располагались рыцари-храмовники, использовавшие подземные помещения в качестве конюшен. Иногда храмовники приспосабливали подземные залы и для хранения съестных припасов и оружия, С этой целью в восточной стене со стороны Кедронской долины были сделаны ворота. Еще одно предание гласило, что на восточном краю мостовой – крыши «конюшен» – стоял Иисус, любуясь Елеонской горой, а сатана искушал его прыгнуть с обрыва, чтобы испытать любовь Бога к Сыну Своему.

Когда в Иерусалим вернулись мусульмане, разбившие войска крестоносцев, мусульманские святыни были восстановлены. Мечети Омара и Аль-Акса, ранее переименованные в христианский Храм Господа и в резиденцию первых правителей королевства соответственно, вновь украсили полумесяцы. Более того, туда сбрасывали строительный мусор через специально прорубленное отверстие.

«Соломоновы конюшни» постепенно превращались в грязные и вонючие «конюшни авгиевы». Очень редко в подвалах начинали проводиться работы по частичной уборке помещений. Наиболее основательной и кропотливой чистке «Соломоновы конюшни» подверглись лишь в конце девятнадцатого века – то есть семь столетий спустя.

Избавив подземные помещения от полчищ крыс и затхлого зловония, арабская администрация Храмовой горы стала допускать туристов в «Соломоновы конюшни» через ворота в восточной стене. До середины семидесятых годов нашего века не возбранялся вход в подвалы и евреям. Но желающих посетить «конюшни» было совсем немного. Видимо, сыграло свою зловещую роль поверье, согласно которому для перемещения огромных каменных глыб при строительстве «конюшен» привлекалась нечистая сила. Говорили, что злые духи якобы и поныне бродят по залам, не в силах успокоиться.

Чтобы обхитрить нечистую силу, мусульмане, при посещении «Соломоновых конюшен», брали с собой мелкие камешки для защиты от бесов. Таким же образом поступали и евреи, они оставляли их в подземелье, чтобы «застолбить» свое право на эту землю. Арабы, в свою очередь, после посещения «конюшен» тщательнейшим образом убирали камешки. Ну а христианам они были совсем не нужны – защиту от злых духов давало крестное знамение.

3

Подняв голову, щурясь от яркого солнца, я любовался мечетью Аль-Акса, ожидая назначенной встречи с одним моим старым знакомым.

– Рад тебя видеть, Стив, – сказал подошедший ко мне откуда-то сбоку маленький толстячок с расплывшейся на лице улыбкой.

– Да, Шломо, я тоже рад, – ответил я крепким рукопожатием. – Странно, что изменил своей извечной привычке опаздывать. В этот раз ты появился вовремя.

Шломо Харази – смешной увалень на коротких ножках был репортером программы «Мировой репортаж». Он часто присылал свои сюжеты в Атланту, в которых неизменно актуальность избранной темы соседствовала с глубиной анализа. Несколько раз Шломо приезжал в Атланту на ежегодную конференцию журналистов «Мирового репортажа». Во время одной из таких конференций, проходивших обычно в течение трех-четырех дней, я познакомился с Шломо.

Он выглядел на сорок с небольшим лет, походил на маленького бурундучка с защечными мешочками, был не женат и украдкой бросал взоры на симпатичную молоденькую журналистку с Филиппин. При этом он горько вздыхал и совершенно не обращал никакого внимания на генерального секретаря ООН, выступавшего с лекцией перед собравшимися.

Шломо по утрам посылал предмету своего обожания изысканные цветы, не забывая приложить к ним записочку со стихами. Но прекрасная филиппинка только и делала, что щебетала о скором приезде своего жениха, с которым она, после окончания конференции, собиралась отправиться загорать во Флориду. С каждым днем Шломо все больше и больше мрачнел, его попытки обольстить понравившуюся ему девушку становились вялыми и, наконец, сцепив зубы, он решил набраться терпения и просто ждать приезда Фернандо – жениха филиппинки.

– Понимаешь, Стив, она даже не слышит меня, – с отчаянием в голосе жаловался безнадежно влюбленный Шломо, заливая свою тоску изрядным количеством виски. – Она твердит о том, что ее Фернандо – лучший мужчина в мире.

– Ну-ну, Шломо, успокойся, – пытался урезонить его я. – На конференции много симпатичных мордашек. И, судя по всему, страдающих от одиночества.

Он отмахивался рукой.

– Ты только скажи, Стив: неужели он настолько хорош, что перед ним померкнут Стивен Сигал и Жан Клод ван Дамм? – чуть не плакал Шломо. – Она совершенно не обращает на меня внимания. Только и мечтает о приезде своего Фернандо.

– Да она мизинца твоего не стоит, – хлопал я его по плечу. – Даже на пальцах ноги.

Шломо закатывал глаза.

– Она восхитительна, Стив. Она даже лучше, чем Мэрилин Монро.

С этим замечанием я был согласен лишь отчасти. Грудь филиппинки действительно свободно колыхалась под блузкой, но больше никакого сходства с голливудской богиней я не мог обнаружить.

– Ты слишком увлекающийся человек, – пытался образумить я Шломо. – Тебе нужно жениться, наделать кучу детей и поменьше думать о женщинах.

– Ох, Маклин, – выговаривал он, хватая ртом воздух. – Я перестану думать о них только в могиле.

Разочарование Шломо Харази было огромным, когда он увидел жениха филиппинки. Лет двадцати пяти – двадцати восьми, с тщательно собранными сзади в тугой пучок волосами, блестевшими от бриолина, с приклеенной на кислом лице улыбкой, благоухавший невыносимо сильным одеколоном, словно гигантская цветочная клумба, Фернандо сильно походил на сутенера. Но журналистка не сводила с него влюбленных глаз и продолжала с обожанием восклицать:

– О, мой Фернандо! Ты – самый лучший мужчина на земле!

С одной стороны, Шломо был страшно расстроен тем, что дама его сердца так легкомысленно увлеклась явно недалеким и напыщенным латиноамериканцем. А с другой – Шломо даже почувствовал некоторое облегчение, убедившись в том, что Фернандо внешне был ненамного красивее его самого. Пережив очередное кораблекрушение своих надежд на знакомство с девушкой, достойной его таланта и ума – и то и другое присутствовало в нем, действительно, сполна – он пообещал мне больше никогда не увлекаться красивыми глупыми куклами.

Излишне говорить, что всего лишь полчаса спустя после своей торжественной клятвы, Шломо уже оказывал знаки внимания миниатюрной шведке с холодным выражением глаз.

Я позвонил своему старому знакомому по «Мировому репортажу» еще из Росслина. Мне нужен был хороший гид по Иерусалиму, который, к тому же, мог бы ответить на несколько вопросов, интересовавших меня. Мы договорились встретиться возле мечети Аль-Акса. Я знал, что точность – вежливость королей, но никак не Шамира. Он всегда опаздывал. Но сегодня Шломо преподнес мне приятный сюрприз: он появился ровно в полдень, как и было согласовано заранее.

– Уф, – сказал он, стараясь отдышаться. – Надо поменьше есть.

– Вне всяких сомнений, – отозвался я.

Когда Шломо привел свое дыхание в порядок, он несколько озабоченно поинтересовался причиной моей поездки в Иерусалим. Я коротко рассказал ему, опуская излишние подробности, о поручении Тэда Тернера выяснить судьбу Ковчега Завета.

Услышав мои объяснения, Шломо удивленно присвистнул:

– Могу сразу сообщить тебе, Стив, что Чарльз Уоррен – лейтенант британской армии – совсем не безрезультатно копал в районе Храмовой горы.

– Что же он нашел? – внутренне напрягся я.

– Ну, разумеется, не сам Ковчег. Он обнаружил убедительные доказательства того, что тамплиеры копали в том же направлении, что и он. Только разница между их раскопками составляла семь с половиной веков. Уоррен обнаружил во время своих археологических работ несколько вещей, которые явно принадлежали тамплиерам.

– А именно?

– Обломок копья, маленький тамплиерский крест и шпору.

– Не много.

Шломо быстро возразил:

– На большее и нельзя было рассчитывать, Маклин. Особенно, если учитывать бюджет, выделенный Уоррену Фондом исследования Палестины. Смешной бюджет – всего пятьсот фунтов.

– А сегодня раскопки ведутся?

– Ответ отрицательный. Храмовая гора – общий символ и для евреев и для арабов. Никто не тревожит тени прошлого. Это может вызвать обострение отношений между двумя народами, живущими на одной земле. Святой земле.

Я задумался.

– Что ж, по крайней мере, можно окончательно не сомневаться в причинах удивительного возвышения рыцарей-храмовников. Они опередили лейтенанта Уоррена и обнаружили свитки с описанием тайников, где хранились сокровища.

Было видно, что Шломо колеблется.

– Признаться, я никогда не слышал о подобной версии. Но, если она верна, то многое проясняет в истории ордена храмовников.

– Похоже, что тамплиеры оказались самыми удачливыми археологами на Святой земле, – согласился я.

– Слишком много войн, Стив, пронеслось по израильской земле.

– Раз уж нам приходится для реконструкции истории довольствоваться чтением Библии, которая не раз переписывалась и содержит неточности, то насколько образ Соломона, описанный в ней, соответствовал реальному царю Израиля? – осведомился я.

– Как бы поточнее объяснить…, – сказал Шломо, вытирая платком пот, градом струившийся по его лицу. – В народной памяти Соломон остался правителем двуликим. С одной стороны, он построил храм, в котором обрел пристанище Ковчег Завета. Соломон, бесспорно, поражал своей мудростью, проницательностью и справедливостью. Но власть безграничная, власть абсолютная и развращает абсолютно и безгранично. Закат царствования Соломона совпал с его неудачами. Во многих областях страны народ восстал против своего правителя.

– Соломон не выдержал испытания властью?

– Он стал слишком злоупотреблять этим наркотиком, самым сильным возбуждающим средством. Для того, чтобы ублажить своих жен, исповедовавших разные религии, Соломон приказал построить в Иерусалиме святилища языческим богам. Но главной причиной недовольства народа были налоги. Для торжественных приемов, роскошных пиров и содержания гарема нужны были колоссальные средства. Чтобы ручеек денег в казну не только не обмелел, но и увеличился, налоги были увеличены Соломоном многократно.

Мы прогуливались возле мече га Аль-Акса, а затем отправились медленным шагом в северо-западную часть Иерусалима. Минуя вооруженных короткоствольными автоматами патрульных, среди которых я увидел нескольких молодых девушек, мы спустились вниз по улице Давида по направлению к шумному и многоязыкому восточному базару.

– Соломон был знаменитым строителем. Но ведь размеры его храма не производят большого впечатления, если руководствоваться библейскими описаниями, – подзадорил я Харазк, полагая, что он начнет опровергать меня.

Как ни странно. Шломо быстро согласился.

– Верно, Стив. Храм строился долго. К его сооружению привлекли массу людей – хотя меньше конечно, чем при строительстве египетских пирамид. Но сегодня он не произвел бы на современников должного эффекта.

Миновав торговые ряды, мы, шествуя по правой стороне Христианской улицы, оказались на узенькой и тихой улице Святой Елены. Затем мы спустились до скромной калитки, увитой плющом, и вошли во двор, где находился храм Гроба Господня. Согласно преданиям, именно на этом месте и был распят, погребен и чудесным образом воскрес Иисус.

Время не пощадило храм Гроба Господня – святая святых всего христианского мира. Несмотря на всю свою кажущуюся древность, храм даже отдаленно не напоминал первоначальную постройку, основательно разрушенную еще в седьмом веке, во время нашествия безжалостных персов. Только в середине двенадцатого века, когда Иерусалим вновь стал столицей христианского государства крестоносцев, храм вновь отстроили. Правда, еще позднее ему пришлось перенести сильное землетрясение, во время которого храм также сильно пострадал.

Мы остановились возле храма, и Шломо, выбросив вперед руку, указал на вход в него.

– Слева от лестницы, ведущей в главный зал, находится небольшая часовня В ней – каменные надгробия над могилами христианских королей Иерусалима: Год-фруа и Болдуина.

– Того самого Болдуина, который оказал покровительство рыцарям-тамплиерам, – эхом отозвался я.

– Король Болдуин очень много сделал для Израиля, – почтительно заметил Шломо – Его заслуги перед страной не уступают славе Соломона.

– Но, благодаря именно царице Македе, религия Соломона проникла даже в Эфиопию, – напомнил я.

– И в Африке сформировалась целая «соломонова династия», – подхватил Шломо. – Начало которой положил сын Македы и Соломона – Менелик.

– Что интересно, даже когда в конце одиннадцатого века на трон царя Эфиопии заявила свои права сильная власть династии Загве из горной области Ласта, то израильские мотивы даже усилились в жизни страны. С именем самого известного из династии Загве – принцем Лалибелой – связывают строительство целой серии храмов. Принц намеревался создать на эфиопском высокогорье второй Иерусалим. Даже местную речку он переименовал в Иордан. Я думаю, что первый отряд древних евреев мог начать миграцию из Израиля в Эфиопию еще до Соломона. Этот процесс длился достаточно долго и мог продолжаться несколько веков. После того, как они оседали в новой для себя стране, то постепенно теряли свое этническое отличие, женясь на африканских девушках и забывая родной язык. Мне неясно пока одно: каким маршрутом шли они из Израиля в Эфиопию?

– Ты думаешь, что этим же маршрутом Менелик вез похищенный Ковчег?

Я кивнул.

– Возможно, драгоценный сундук переправили через Египет и Судан. Следуя вдоль древних и хорошо изученных торговых путей по рекам Нил и Таказе.

– Близ верховьев Таказе расположены знаменитые памятники Лалибелы, – отметил Шломо. – Может быть, это служит еще одним доказательством упомянутого тобой маршрута.

– Но есть и еще одно чрезвычайно интригующее совпадение, – сказал я. – Принц Лалибела почти четверть века прожил в Иерусалиме Его выслали из Эфиопии в почти юношеском возрасте, как только Лалибеле исполнилось двадцать лет. Затем он вернулся в свою страну, произвел дворцовый переворот и провозгласил себя императором. Причем возвратился Лалибела не один, а с небольшим отрядом тамплиеров.

– Они… – Шломо запнулся, но его лицо осветила улыбка. – Храмовники пытались предпринять еще одну попытку обнаружить Ковчег Завета?

Я с удовольствием подтвердил догадку Харази.

– Тамплиеры убедились в безрезультатности поисков драгоценного сундука в Иерусалиме. Они нашли древние сокровища, но обладание Ковчегом Завета по-прежнему оставалось их серебряной мечтой. Поэтому храмовники и принялись за более детальный анализ эфиопских легенд.

Шломо старался справиться с увеличивающимся волнением.

– Выходит, что потеряв много времени на поиски Ковчега в районе Храмовой горы, рыцари остановили свое внимание на родине Менелика?

– Точно. Они пришли к выводу, что легенда о похищении святыни сыном царя Соломона, как минимум, точна еще в одной части: в результате всех приключений Ковчег оказался в Эфиопии, – заключил я.

Шломо расправил плечи.

– Из Иерусалима Лалибела вернулся в Эфиопию только в конце двенадцатого века Рыцари-храмовники, будучи прекрасными строителями, помогали ему в сооружении церквей и пышных монументов. И одновременно искали Ковчег.

– Заметь, Шломо, поиски были неудачными, – сказал я. – Иначе как объяснить новые попытки, предпринятые Васко да Гамой и Перо де Ковилханом, принцем Генрихом Мореплавателем и Джеймсом Брюсом? Их объединяла общая страсть и общая принадлежность в недалеком прошлом к рыцарям ордена Храма. Прошли века, тамплиеры были разогнаны, но не уничтожены. Возникли новые организации – орден Христа, в который вошли португальские тамплиеры. Или, например, орден Святого Андрея и Шотландского Чертополоха, основанный Робертом Брюсом. Так король Шотландии отметил день победы при Бэнокбурне. И, подчеркну, некоторые из орденов, вобравших в себя остатки тамплиеров, существуют до сих пор.

– Ковчег так и не был найден? Его поиски ведутся до сих пор?

– Не знаю, Шломо, не знаю. Могу догадываться только, что ордена не афишируют своей деятельности. Они вполне могут продолжать тайные поиски Ковчега Завета.

Мы долго еще блуждали по старинным улочкам Иерусалима, пока не сгустились сумерки. Тепло попрощавшись со Шломо, я отправился в отель.

Глава двадцать шестая. «ТЕПЕРЬ МЫ ЗНАЕМ БОЛЬШЕ»

1

Перед вылетом в Нью-Йорк я снова плохо спал. Даже таблетка аспирина, запитая доброй порцией виски, не помогла мне расслабиться и вздремнуть до утра. Проснувшись, я усилием воли заставил себя встать под холодный душ и заказал к себе в номер гостиницы термос крепкого черного кофе и пару булочек. После вышеописанной экзекуции, которую я устроил своему организму, мне стало легче. Вернув себе бодрое состояние духа, я пришел к заключению, что нахожусь в довольно приличной форме, чтобы все еще продолжать расследование.

Я позвонил в нью-йоркскую штаб-квартиру Интерпола и попросил соединить меня с капитаном Джерри Ставински. Его долго искали, пока кто-то не сообщил мне прокуренным голосом:

– Извините, капитан отсутствует. Он будет к полудню. Может, мне соединить вас с кем-нибудь помимо капитана?

– Да, пожалуйста, с лейтенантом Макноллом.

Когда Брендон взял трубку, я радостным голосом сообщил:

– Доброе утро, лейтенант. Я – тот самый журналист, который умудряется узнавать раньше вас обо всех убийствах в Нью-Йорке и в Каире.

– Маклин?

– Называйте меня просто Стивом, – снисходительно разрешил я. – Мне сегодня всю ночь снились кошмары.

– Совесть заела? – спокойно поинтересовался Макнолл.

– Угу. Что-то я давно с вами не виделся.

– Опять кто-то умер?

Я трижды постучал ладонью правой руки о деревянную поверхность стола.

– Типун вам на язык. Все нормально. У нас с Питером прекрасное самочувствие. Он, кстати, уже вернулся в Атланту. Я не очень отрываю вас от работы?

Брендон поспешил меня успокоить.

– Я как раз читаю отчет о ваших подвигах в Шотландии. Четыре трупа поблизости маленького городка… Как он называется?

– Кинзйрд, – с готовностью подсказал я.

– Верно, – согласился Макнолл, нарочито громко шурша бумагами. – Если вы будете продолжать в том же духе, то нам со Ставински придется писать рапорт с просьбой об уходе на пенсию. Может быть, вы все-таки попытаетесь сконцентрироваться на своей работе, а не будете выполнять нашу? – первоначальная шутливость его тона постепенно исчезла.

Я тоже посерьезнел.

– Мне как раз по этому поводу и необходимо встретиться с вами.

– Зачем? – закинул удочку Макнолл.

– Ну, это не телефонный разговор, – возмутился я.

Лейтенант согласился встретиться, пообещав поставить в известность и капитана Ставински. Я должен был нанести визит в нью-йоркское бюро Интерпола спустя несколько часов после возвращения из Иерусалима.

Так я и поступил.

Во время нашей встречи я рассказал Ставински и Макноллу о стычке с террористами на дороге поблизости Кинэйрда. Но, самое главное, я сообщил им о визите двух «журналистов с восточной внешностью» к Джаннет Бейкер, о вырванной главе из древней книги и о том, где, по моему мнению, может находиться сейчас Ковчег Завета.

– Итак, Маклин, вы полагаете, что Абу Дауда можно будет выследить в Эфиопии? – рассудительно спросил Ставински-«Чингачгук».

– Вне всяких сомнений, он должен будет отправиться туда. Или же в Аксум отправится кто-то из его подручных. Вы установили, сколько боевиков входит в «Черный сентябрь» сегодня?

– Было шесть человек, включая и самого Дауда. Четверо из них уже горят в аду. Одного вы знаете, Маклин.

– Джамаля Таха? – воскликнул я и тут же поправился.

– Человека с документами умершего иракца?

Макнолл кивнул.

– Того, которого звали Юсеф Сабри. Остальные трое имели самое непосредственное отношение к организации автокатастрофы «Боинга-747» авиакомпании «Пан-Америкэн» в декабре восемьдесят восьмого года.

– Знаменитый сто третий рейс из Франкфурта-на-Майне? – спросил я.

– Правильно, – подтвердил Ставински-«Чингачгук».

– Самолет, летевший в Нью-Йорк.

Я помнил это дело. Огромный лайнер взорвался на высоте шести миль и упал на маленькую шотландскую деревушку Локерби. В результате авиакатастрофы тогда погибло почти триста человек. Расследование причин взрыва было как никогда тщательным и велось в семидесяти странах. Собрав обломки на месте катастрофы, полицейские установили, что бомбу вмонтировали в черную магнитолу «Тошиба», снабженную барометрическим детонатором – идеальным устройством для взрывов в воздухе при достижении самолетом определенной высоты.

На след террористов напали совершенно случайно. Благодаря клочку материи, в которую была завернута магнитола. На ткани обнаружили чудом сохранившуюся этикетку: «Мальта трэйдинг компани». Интерпол вычислил магазин в центре столицы Мальты, где была приобретена ткань. Сын хозяина хорошо запомнил ливийца, купившего несколько месяцев назад большое количество этой материи.

В подготовке взрыва обвинили сотрудников ливийской спецслужбы – Абделя аль-Меграхи и Аль Амина Фимаха. Были выписаны ордера на их арест. Президент Ливии Каддафи посадил подозреваемых под домашний арест, но категорически отказался выдать террористов. Он заявил, что самолет «Пан-Америкэн» разбился из-за плохой погоды и задел при падении бензозаправку, превратившись в пылающий факел при ударе о землю.

Оба ливийца казались слишком мелкими рыбешками для столь гигантского международного расследования. Оно длилось около грех лет, и одним только британским налогоплательщикам стоило почти двадцать миллионов фунтов стерлингов.

– За организацией взрыва стояла не только Ливия, – сказал Макнолл. – Но и Сирия с Ираком. И несколько членов «Черного сентября» вместе с Организацией освобождения Палестины.

– Откуда у них деньги – я имею в виду ООП и, в частности «Черный сентябрь»?

Макнолл иронически фыркнул.

– У них очень много денег. Что касается Каддафи или Хафезз Ассада – то с ними все ясно: к их услугам денежные ресурсы государственной казны. А «Черному сентябрю» и ООП деньги выделяет Лига арабских государств.

Здесь в разговор вступил Ставински-«Чингачгук».

– Любой палестинец в любой арабской стране регулярно отдает своим собратьям до десяти-пятнадцати процентов заработанных денег. Основные пожертвования, кстати, часто доставались «Черному сентябрю». Но теперь в нем осталось лишь два человека – Абу Дауд и Абдул Хабаш.

Ставински-«Чингачгук» достал пачку «Мальборо», закурил сигарету и выпустил колечко дыма в потолок.

– А Моссад? – спросил я, наблюдая за тем, как облачко дыма постепенно рассеивалось в воздухе. – Израильская разведка по-прежнему пытается найти последнего из участников мюнхенской резни?

Агенты «Интерпола» переглянулись. Ставински кивнул и Макнолл холодно произнес:

– Моссад, да будет вам известно, одна из самых засекреченных разведок мира. У Центрального Разведывательного Управления США – великолепное техническое оснащение и совершенная организация работы, КГБ СССР – самая большая разведслужба по численности рядов. Но с израильской разведкой сравниться не может никто. Для нее вообще не существует никаких правил. Агенты Моссада свергают режимы в арабских странах и помогают выигрывать целые войны.

Я медленно покачал головой потому, что вспомнил слова Иссера Нарела, одного из основателей израильской разведки. Он в свое время руководил операцией по похищению нацистского преступника Эйхмана, виновного в гибели огромного количества людей. В одном из своих редких интервью он говорил: «Пора было бы прекратить распространение легенд о методах нашей работы. Секрет успеха израильской разведки состоит в том, что мы работаем больше своих коллег по секретным службам других стран. Мы собираем больше информации. Никто в мире не нуждается в разведданных больше, чем Израиль. Мы окружены врагами, и для нас это – вопрос выживания».

Я помолчал некоторое время, обдумывая ответ.

– Джентльмены, я прекрасно представляю себе силу и мощь Моссада. Даже не будучи знаком с методами работы израильской секретной службы, достаточно было бы вспомнить о том, что Моссад оказался единственной разведкой в мире, раздобывшей полный текст доклада Никиты Хрущева. Того самого легендарного доклада на двадцатом съезде Компартии Советского Союза, в котором развенчали культ личности Сталина.

– Блестящий пример профессионализма, – согласился Ставински, – как, впрочем, и история охоты за террористами из «Черного сентября».

Наконец я улучил момент для того, чтобы задать вопрос, который чрезвычайно интересовал меня.

– Прошло много времени после мюнхенской трагедии. Не является ли тот факт, что Абу Дауд все еще жив, свидетельством ослабившейся хватки израильтян?

– Не думаю, – поразмыслив, сказал Ставински.

– Может быть, Моссад отказался от возмездия последнему из террористов «Черного сентября»? – продолжил я свою энергичную атаку.

– Просто Абу Дауд исключительно ловкий тип. Он чертовски осторожен. У него потрясающие способности к конспирации. Никто не знает, где Абу Дауд проведет следующую ночь, – ввернул Макнолл.

– Неужели он осторожнее лидера ООП Ясира Арафата? – с раздражением пробурчал я. – У которого только в одном из бейрутских кварталов находится с десяток конспиративных квартир?

Ставински усмехнулся и, затянувшись, выпустил изо рта еще одно колечко дыма.

– У Дауда, конечно, нет таких возможностей, как у Арафата. Но он хитер как лиса и всегда начеку.

– В таком случае, господа, – бросил я на прощание, – постарайтесь по своим каналам проинформировать Моссад, что лиса устремится в Эфиопию.

– Не слишком ли жаркий климат для ее меха? – засомневался Ставински. – К тому же, Абу Дауд сильно рискует…

– Рискует, – согласился я. – Но если он сорвет банк в африканском казино и завладеет Ковчегом Завета, то вряд ли использует его в каких-нибудь благотворительных целях.

2

Остановив такси, я поехал к Мишель. Под болтовню словоохотливого водителя-мексиканца, начавшего делиться впечатлениями от недавнего нападения на него обнюхавшихся кокаином подростков, я стал рассматривать фотографии. Их вручил мне капитан Ставински со словами, что я должен повесить снимки в своей спальне и всегда помнить о людях из «Черного сентября».

До тех пор, пока их не поймают…

Если, конечно, они вообще когда-нибудь будут пойманы – то умение, с которым скрывался Абу Дауд, заставляло сильно сомневаться в результативности усилий Моссада, Интерпола и ФБР вместе взятых. Я долго изучал фотографию террориста номер один и пришел к грустному выводу: обычный человек, ничем не привлекающий внимания. Он выглядел совершенно заурядно неброская внешность брюнета среднего роста, с гладко выбритым лицом – фотография была столь высокого качества, что я мог даже увидеть миниатюрный шрам на левой стороне подбородка. У него были серые глаза, смотревшие прямо. Я отметил скучающий и невыразительный взгляд, за которым угадывался резкий взрывной характер.

На другом снимке был запечатлен Абдул Хабаш – крупный сильный человек с квадратной головой, широкой нижней челюстью, некрасивыми редкими зубами и жестким выражением глаз. Фотография была сделана с водительского удостоверения – Абдул Хабаш старательно следил за тем, чтобы его физиономия как можно реже попалала в объектив.

Закончив разглядывать фотографии, я спрятал их в папку.

Мишель была оживлена, словно ребенок, получивший на рождество любимую игрушку.

– Как здорово, что ты приехал, – сказала она с сияющими глазами и обвила мою шею руками. - Я ждала тебя, мой маленький мошенник.

Я мастерски изобразил непонимание.

– Мошенник? Скорее ты хотела сказать «волшебник».

– Ты – волшебник? – смеясь, переспросила Мишель. Я огорченно всплеснул руками.

– Ну, хорошо: колдун.

Мишель с готовностью подхватила:

– Вот это уже гораздо точнее. Хитрый, старый колдун, отлично знающий, какие слова говорить молодым девушкам.

– Что ж, – вздохнул я, – придется оправдывать выданные авансы и призвать на помощь все свое обаяние.

Я привлек Мишель к себе и стал нежно целовать Ее движения были легкими, и мне казалось, что я обнимаю ветер. Мягкий теплый ветер, решивший замереть на мгновение у меня на плече.

– Я не люблю расставаний, – смущенно призналась Мишель – Каждое расставание – словно маленькая смерть.

– Да. дорогая, – отозвался я. – Поэтому, да здравствуют бессмертие и вечная юность!

Я еще крепче обнял ее, и время для нас остановилось.

Когда я проснулся ночью, то увидел, что она, задумавшись, стоит у окна. На ней была только нитка жемчуга. Я смотрел на ее стройные загорелые ноги, изящную фигуру, смуглое лицо и точеную медную головку. Мишель стояла босиком на полу, и я вдруг поймал себя на мысли, что ревную ее даже к лунному свету, заливавшему окно и словно сжимавшему Мишель в своих чувственных объятиях. Я остро ощутил, как дорога мне эта девушка.

– Мишель, – окликнул я ее. Она вздрогнула.

– Что, Стив?

– О чем ты думаешь?

Мишель встряхнула головой, силясь прогнать какие-то мысли

– Как все призрачно, Стив. Я начала бояться включать телевизор. Я чуть не сошла с ума, когда стали показывать то, что случилось возле Кинэйрда.

– Все уже позади, – спокойно сказал я, не чувствуя, впрочем, особой уверенности в своих словах.

– Зачем тебе нужен этот Ковчег? Почему ты так хочешь найти его?

Я приподнялся на локте.

– Понимаешь, дорогая, дело не в том – найду я его или нет. Никто в мире, за исключением нескольких человек, не верит в легенду о Ковчеге Завета. Но мне нравится опровергать скептиков и развенчивать их ветхие догмы, от которых за милю несет нафталином. Я не сам научился этой теории – просто у меня был хороший учитель.

– Кто же? – она наклонила голову набок.

– Тэд Тернер, мой босс. Его теория заключается в том, что не стыдно не найти Ковчега, но стыдно не искать его. Понимаешь? Вся штука заключается в том, чтобы ПЫТАТЬСЯ найти Ковчег. Стараться изо всех сил. Далеко не самые худшие люди на земле устремлялись на край света с единственной целью – доказать самим себе, что они в состоянии достичь невозможного: отыскать реликвию, которую все считали пропавшей. Исчезнувшей навсегда. Они не столько охотились за этим золотым сундуком, сколько бросали вызов Судьбе. Каждый раз, когда кто-нибудь из смельчаков хотя бы на шаг приближался к разгадке последней тайны Библии, то тем самым раздвигал горизонты представлений человечества.

Знаешь, просматривая энциклопедию «Британника», я был поражен, наткнувшись на такое разъяснение заслуг Колумба перед человечеством: «До путешествий знаменитого мореплавателя люди верили, что земля – круглая, что горизонт – это конец земной поверхности, ее последний рубеж».

Мишель легла на постель.

– Но что необычного в этих словах? В древности люди считали землю плоской, как монета.

Я усмехнулся.

– Ты не выслушала меня до конца. Ключ – в следующей фразе. После описания всех предубеждений и ошибок, существовавших до плавания Колумба, в энциклопедии говорилось: «Теперь мы знаем больше».

– Теперь мы знаем больше, – словно эхо, повторила Мишель.

– Можешь проверить сама. – посоветовал я. – Энциклопедия «Британника», издание тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

Она прижалась ко мне всем телом и поцеловала в губы. Затем, спрятав голову у меня на груди, она пробормотала:

– Пожалуй, если ты дашь мне возможность одеться, я отправлюсь в библиотеку.

Я мысленно признал, что пропустил достойный выпад.

– Ты ведь занимался сюжетами на современную тематику, – Мишель нежно потерлась головой о мою грудь и легла повыше, устраиваясь поудобнее. – Я заметила, что ты очень разный, меняешься прямо на глазах. Откуда такой интерес к тому, чтобы копаться в пыли веков?

– А кто может поручиться, что нас не ждет участь уже исчезнувших цивилизаций? – спросил я, поглаживая ее по голове от затылка до лба.

– В самом деле: кто? – тихо засмеялась Мишель, не сводя с меня глаз. – Ты не поручишься, Маклин? Значит – никто.

– Действительно не поручусь, – подтвердил я. – Возможно, когда-нибудь небоскребы Нью-Йорка окажутся покинутыми людьми и обрастут дикими растениями, подобно камбоджийскому городу Ангкор. Знаешь, почему исчез остров Пасхи? Потому, что за несколько веков его жители уничтожили все леса, обрекли животных на вымирание и ввергли жизнь общества в хаос и каннибализм. Наиболее грубым ругательством, которое можно было произнести своему врагу было: «Мясо твоей матери застряло в моих зубах». Островитяне жили абсолютно изолированно от остального мира. Строили свои уникальные каменные статуи исполинских размеров. Но после того, как население острова стало выкорчевывать лес быстрее, чем он мог вновь произрастать, люди остались без веревок и волокон для перемещения статуй. Потом пересохли реки, начался голод.

– Но ведь все это происходило не сразу, – почти жалобно прошептала Мишель.

– Конечно, нет. Гибель приближалась незаметно. Изменения, которые происходили в жизни островитян, трудно было заметить сразу: ведь если расчистить участок леса и засадить его садом, то деревья очень скоро начинают произрастать вновь. Проблема заключалась в том, что темпы уничтожения были выше. Только пожилые люди, вспоминая свое далекое детство, могли заметить разницу. А их дети отказывались верить в сказки, которые рассказывали им взрослые. Остров Пасхи погибал медленной смертью. Той, что угрожает сегодня жителям нашей планеты. Население увеличивается, а источники природных ресурсов столь же стремительно уменьшаются. Что будет, когда истощатся полезные ископаемые, почва и умрут тропические леса?

– Цивилизация исчезнет, – промурлыкала Мишель.

– Поэтому-то и полезно изучать прошлое. Копаться в пыли веков. И искать Ковчег.

Мишель вытянулась в струну, затрепетав от нахлынувшего чувства. Она нагнула голову, и я расстегнул застежку жемчужного ожерелья. Положив его на подушку рядом с разметавшимися волосами Мишель, я некоторое время переводил взгляд с прекрасного украшения на красивую девушку и обратно.

– Нет, ты определенно более пленительна, – сообщил я Мишель о своем выводе. – И, кажется, я уже нашел нечто гораздо более ценное, чем Ковчег.

3

Вылетая из Нью-Йорка в Атланту, я не мог избавиться от необъяснимого чувства смутной тревоги. Странное беспокойство не оставляло меня, когда я открывал дверь, ведущую внутрь дома, по которому, за время долгого отсутствия, уже успел несколько соскучиться. Перешагнув через порог, я оставил сумки с вещами в прихожей и отправился на кухню, собираясь освежить в памяти содержимое холодильника.

За моим любимым кухонным столом сидел человек с квадратной головой, широкой нижней челюстью, некрасивыми зубами и жестоким выражением глаз. В руке он держал пистолет, а его палец застыл на спусковом крючке. Он холодно смотрел на меня, и я абсолютно не сомневался в том, что убивать было его любимой работой.

Я почувствовал во рту тошнотворный вкус смерти.

Именно этого человека я видел на фотографиях, любезно подаренных мне агентами ФБР. Помнится, Джерри Ставински посоветовал повесить снимки на стене в спальной комнате, чтобы не забывать о «Черном сентябре» и не терять осторожности.

«Интересно, как отнесется Абдул Хабаш к моей последней в этой жизни просьбе все-таки прикрепить фотографии над кроватью», – промелькнула в голове мысль после того, как прошел первый момент оцепенения и панического страха.

– Здравствуй, морская свинка, – спокойно произнес Абдул Хабаш, обыскивая меня глазами.

Я постарался придать своему лицу миролюбивое выражение. Признаться, в моем положении ничего другого не оставалось.

– Вам приготовить кофе? – с простодушной улыбкой поинтересовался я.

Он опешил.

– Кофе? – было слышно, с каким скрежетом работают у него мозговые извилины.

– У меня есть чудесный бразильский кофе, – с воодушевлением подхватил я. – Только не называйте меня морской свинкой. Меня это обижает.

Я почувствовал, что Абдул Хабаш напрягает сейчас все свои силы, чтобы удержаться и не открыть пальбу. Немыслимым усилием воли он заставил себя улыбнуться.

– Хорошо, Маклин. Я буду называть тебя покойником.

Я обвёл пересохшие губы языком.

– Еще хуже. А других, более подходящих определений у вас нет?

Ему начинало нравиться играть со мной.

– Дырки от пуль в голове плохо совместимы с жизнью, – сказал Хабаш.

Я согласно кивнул. У меня не было выбора: я должен хоть немного усыпить его бдительность и заставить расслабиться. Иначе мне не вырваться.

– Так как насчет кофе? г храбро пискнул я.

– Давай, – снисходительно обронил он, облокотившись на стол рукой, в которой находился пистолет. – Только двигайся медленно.

Я подошел к кухонному шкафчику и достал банку растворимого кофе. Включив кофеварку, я положил по чайной ложке ароматного напитка в обе чашки, остро сожалея о том, что не могу добавить в одну из них щепотку яда кураре.

– Ты ловко вывернулся в Кинэйрде, – сказал Абдул Хабаш, давая понять, что больше мне так не повезет. – Жаль, что Юсеф не убил тебя прямо в туннеле на острове Элефантин.

Я пожал плечами, пропустив мимо ушей его последнее замечание.

– Зачем вам Ковчег? С какой целью вы охотитесь за ним?

Абдул Хабаш ответил, растягивая слова.

– Тебя это очень волнует?

– Просто хочу найти объяснение убийствам Вулворда и эль-Салеха. Ведь директор каирского музея также на вашей совести?

– Они не умели держать язык за зубами. Вулворд собирался вставить в новый фильм, посвященный истории египетских фараонов, фрагмент о Ковчеге. Его очень интересовала тема, связанная с поисками священной реликвии. А Хасан… Он получил по заслугам за то, что вывел тебя на египетский след приключений Ковчега. Благодаря проклятому каирцу, ты оказался на Элефантине и Филе. Эх, – сокрушенно вздохнул Абдул, – если бы Юсеф прикончил тебя в том туннеле… Ты постоянно путаешься у нас под ногами, морская свинка. Из-за тебя погибли наши люди. Ты – наша головная боль… Я глазами показал на пистолет в его руке.

– Поэтому и было решено прописать мне сильнодействующий аспирин?

– Ага, – довольно подтвердил Абдул, расплываясь в многообещающей улыбке. – Соображаешь. Ну, давай кофе побыстр…

Террорист не успел договорить. Кофеварка, которую я уже держал в руках, полетела прямо ему в лицо. Я целился в глаза, но промахнулся – Хабаш резко отскочил, опрокинув стул, и выстрелил. Пуля задела мою руку и вошла в стену позади меня. Я бросился на Хабаша и выбил у него пистолет, отлетевший к холодильнику. Хабаш рухнул на пол, увлекая меня за собой. В следующий момент мы, сцепившись, покатились по полу, опрокидывая мебель, пиная друг друга ногами, яростно молотя кулаками и хрипло бормоча ругательства.

Он был сильнее меня, и я понимал, что продолжительная схватка принесет победу Хабашу. Сквозь пелену красного тумана, застилавшего глаза, я увидел, что нахожусь всего лишь в нескольких футах от пистолета, лежавшего возле ножки холодильника. Изо всех сил двинув террориста в челюсть, я воспользовался секундным замешательством Хабаша, резко ослабившим хватку. Этого мгновения мне хватило для того, чтобы перекатываясь как гусеница, оказаться возле пистолета.

Схватив оружие за дуло, я, развернувшись, нанес удар рукояткой прямо в лицо моему противнику. Я ударил его всего лишь раз. Но террорист моментально обмяк, словно наткнулся с разбега на бетонную стену. Его голова закинулась назад, а руки беспомощно ловили воздух. Наконец, он упал на спину и неподвижно замер.

Я поплелся в ванную. Мое дыхание вырывалось резкими толчками, словно после забега на пятьдесят миль с препятствиями. Я вымыл лицо и руки, завороженно наблюдая за кровавыми пятнами, усеявшими раковину. Вытеревшись полотенцем, я отправился к телефону и набрал номер девять-один-один.

После того, как уехала полиция, забравшая все еще не пришедшего в себя Хабаша – у него, судя по всему, были сломаны лицевые кости – я взял папку с документами и отнес в спальную комнату. Я достал из нее фотографию Абу Дауда – последнего террориста группы «Черный сентябрь» – и прикрепил ее к стене.

Глава двадцать седьмая. ОБЕДАЮЩИЕ ВМЕСТЕ С БОГАМИ НА КРАЮ СВЕТА

1

Эфиопия.

Страна выжженной земли.

В гомеровских поэмах эфиопами назывались люди, живущие на краю света. Они обедали вместе с богами, и солнце поднималось на небосклон и снова садилось именно в стране эфиопов.

Древние греки именем Эфиопии называли всю Африку, «где люди чернеют от зноя, ниспосланного им Зевсом». Эфиопия считалась легендарным царством золотого века, обитатели которого имели возможность наслаждаться всеми удовольствиями жизни и легко переносить все печали.

Страна была заселена независимыми племенами. Египтян весьма интересовали слоновая кость, эбеновое дерево и новые рабы. Поэтому они не раз совершали опустошительные набеги на страну Куш, которая очень быстро превратилась в египетскую провинцию.

Воинственные эфиопы часто восставали и столь же часто усмирялись. Количество попыток добиться освобождения от захватчиков, со временем перешло в качество.

Эфиопия вновь стала независимой.

Могущество государства увеличилось настолько, что в середине восьмого века до нашей эры она, в свою очередь, завоевала Египет. Двадцать пятая династия фараонов вошла в историю… как эфиопская.

Два века спустя Египет сбросил власть эфиопских правителей. Но еще некоторое время спустя, абиссинцы вновь вторглись в Верхний Египет и сумели дойти до островов Элефантин и Филе, захватив в плен множество людей. Столь тесная связь Египта и Эфиопии на протяжении веков привела к тому, что государственное, административное и религиозное устройство Абиссинии было, в сущности, полным повторением египетского.

Различия были незначительными. Например, в отличие от своих египетских коллег, эфиопские жрецы употребляли жертвенное мясо в сыром виде. Эта практика, встреченная вначале очень враждебно, затем закрепилась настолько, что сырое мясо стало одним из любимых блюд эфиопов. Оно называлось «брондо» – мясо только что убитых животных.

И для Египта и для Эфиопии огромную роль сыграло наличие Красного моря, омывающего их берега.

В древние времена плавание по Красному морю считалось крайне опасным занятием, требовавшим от путешественников изрядной доли отваги. В любой момент отважные моряки могли стать жертвами налетевших ураганов или островов, ушедших под воду и представлявших собою опасность для кораблей. Поэтому в плавание отваживались пускаться только днем, при хорошей погоде и с максимальной предосторожностью.

Все «прелести» острых ощущений мореплавателей живописал еще Диодор-

«Море здесь мелко и не превосходит глубиною двенадцати футов. Цвет его совершенно зеленый, это явление происходит здесь не от свойств воды, а вследствие массы водорослей, просвечивающих через воду. Для плавания гребных судов эти места пригодны, по-тому что волны здесь не достигают значительных размеров, а рыбы – масса; но лицам, плывущим на кораблях, перевозящих слонов, сидящих глубоко и отягченных такелажем, грозят большие неприятности. Идя под парусами и будучи гонимы силою ветра, они нередко наталкиваются то на скалы, то на мели Моряки не могут при этом выбраться, потому что глубина моря превышает человеческий рост. Они стараются подталкивать корабль шестами и, когда и тут не имеют успеха, выбрасывают все, кроме пищи. Когда у них при таких обстоятельствах не хватает пищи, они впадают в крайне тяжелое положение, ибо не видят ни острова, ни мыса материка, ни другого корабля, который проходил бы поблизости; ведь описываемые местности очень негостеприимны, и плавающих здесь не много.

К этим бедствиям присоединяется еще то, что волны в короткий период времени наносят к корпусу корабля такую массу песка и образуют из него такие кучи, что место кругом заполняется, и корабль как бы попадает на сушу.

Лица, подвергшиеся подобному бедствию, сначала еще не очень оглашают своими жалобами глухую пустыню, ибо они не сразу отчаиваются в спасении часто случалось, что морская волна поднимала их на высоту и, подобно какому-то божеству, избавляла от опасности

Если же такая помощь богов не является, а пища иссякает, – более сильные начинают бросать за борт более слабых, чтобы остатка припасов хватило меньшему числу лиц в течение большего числа дней. Наконец, потеряв всякую надежду, и эти гибнут гораздо худшей смертью, чем умершие ранее ведь первые скоро вернули свой дух природе, даровавшей им его, вторые же, променяв смерть на множество бедствий, умирают после долгих страданий. Корабли, лишившись пассажиров, долгое время остаются засыпанные песком, подобно каким-то надгробным холмам Их мачты и реи бывают видны издали и возбуждают в смотрящих чувства жалости и симпатии к погибшим»

Выгодное географическое положение сыграло одну из ключевых ролей в возвышении Эфиопии. Знаменитый персидский пророк Мани уверял, что существуют лишь четыре великих государства в мире царство персидское и вавилонское, царство римское, царство Аксум и царство китайское.

Мне пришлось несколько дней промучиться в си-эн-эновской библиотеке, разбирая горы научных трудов и популярной литературы, посвященной истории Эфиопии. К своему немалому удивлению, я обнаружил, что ее ранний период был подернут дымкой тумана. Время, предшествовавшее царице Савской, которая родилась в конце одиннадцатого века до нашей эры, было мало изучено и, по оценке целого ряда ученых, почти совершенно неизвестно.

Да и в более поздней истории Эфиопии многое было основано на легендах, пусть даже и официально признанных.

Одна из таких легенд сообщала об основании столицы древнего абиссинского государства Аксум царицей Савской. Сама царица имела еще много других имен – Македа, Никола и прочие. Она взошла на трон в пятнадцатилетнем возрасте, слыла умницей и отличалась замечательной красотой.

Один из иерусалимских купцов посетил Эфиопию, где он покупал благовонное дерево, отделанное золотом и серебром. Именно от него царица Савская узнала о мудрости царя Соломона, о его славе и богатстве. Царица Савская послала с купцом богатые и щедрые подарки. В свою очередь, Соломон также отправил ей драгоценности и, самое главное, приглашение в Иерусалим.

В сопровождении многочисленной армии и полутысячи молодых красавиц, верхом на верблюдах и мулах, процессия появилась у стен Иерусалима. Почести, оказанные царице при встрече, поражали своим размахом и любезностью со стороны Соломона. Для Македы специально изготовили великолепный трон из золота и серебра, украсив его изысканными рубинами и изумрудами. Царице Савской отвели замечательные по своей роскоши покои и ежедневно ее свите посылались хлеб, большое количество быков и овец, тонкие вина, свежайшие фрукты.

Македа была очарована таким приемом и знаками внимания, да и царь Соломон, ценивший женскую красоту, не оказался бесчувственным к ее внешности.

Результатом их вспыхнувшей страсти и стал сын Менелик.

В одной из книг я нашел любопытное упоминание о том, что, согласно абиссинскому сказанию, царица Македа далеко не сразу пошла навстречу чувству, возникшему в душе Соломона.

Она раз за разом отвергала его увещевания и предложения, пока…

Пока Соломон не предложил царице Савской, будто бы в шутку, поклясться, что она станет его женой, если он сумеет уличить ее в воровстве. Македа со звонким смехом согласилась на эти условия, не без вызова заявив:

– Как ты, такой мудрый, можешь мне говорить такие вещи? В моей стране у меня ни в чем нет недостатка. Я меряю серебро и золото большими корзинами.

В ответ Соломон только коварно усмехнулся.

– Я знаю, царица, о ваших неслыханных богатствах, – сказал он с легким кивком головы.

Но Македа уже пришла в настоящее негодование.

– Если я приехала сюда, в Иерусалим, то не для того, чтобы получить твое серебро, а для того, чтобы научиться у тебя мудрости.

– О да, прекрасная Македа, – вежливо отвечал Соломон, продолжая прятать улыбку в уголках губ.

Соломон был по-настоящему мудрым царем, что и доказал, устроив пышный обед, на котором гостей обильно кормили, но специально не подавали к столу ни вина, ни воды. У присутствовавших на приеме разгорелась такая жажда, что они сами решили заняться поисками спасительной влаги.

Царица Савская тайно похитила стакан воды и была тут же поймана на месте преступления.

– Вы проиграли спор, – напомнил ей Соломон.

– И что же? – попыталась было сделать непонимающее лицо Македа.

– Теперь вы – моя жена, – не сводя с нее влюбленных глаз, сообщил Соломон. И заключил. – Любимая жена царя Израиля.

2

Когда царица Савская вместе со слугами, несшими щедрые подарки Соломона, вернулась обратно в Аксум, она обнаружила, что беременна.

Царица назвала сына Менеликом.

Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он отправился в Иерусалим, чтобы увидеться с отцом и научиться у него мудрости. Постаревший Соломон с нетерпением ждал мальчика и принял его с искренней радостью, признав в Менелике сына. Он окружил юношу вниманием и заботой.

У абиссинцев сохранилось предание, что во время торжественного приема, когда Соломон с трудом скрывая растущее нетерпение, готовился в первый раз в жизни увидеть Менелика, он решил испытать своего сына.

Царь смешался с толпой придворных, а на троне посадил одного из приближенных.

Менелик, хотя и не видел никогда своего отца, сдержанно поклонился сперва человеку, сидевшему на царском троне. Но он не сделал попытки вручить ему подарки, а стал внимательно искать глазами Соломона в свите, догадавшись о его хитрости.

Говорили, что Менелик был очень похож на своего отца. И внешне, и по выдающимся качествам ума.

В Иерусалиме Менелику больше всего понравился религиозный ритуал израильтян. Его поразило могущество, которое приписывалось Ковчегу Завета, и он решил тайно похитить священную реликвию.

Когда он засобирался домой к своей матери, царице Македе, Соломон не скрывал своей печали. Он снарядил в Эфиопию целую миссию, состоявшую из священников, певцов, музыкантов и искусных мастеров. В качестве первосвященника в дорогу должен был отправиться и Азария, сын Садока.

Когда дорогие ткани и пурпур, золото и жемчуг были погружены на верблюдов и отправились в путь, оказалось, что вместе с караваном, утопая в зыбких песках, следует наглухо закрытая от посторонних глаз повозка.

В ней находился Ковчег Завета, тайно похищенный Азарией из храма в Иерусалиме. Чтобы скрыть факт пропажи на месте, где в Святая Святых находился Ковчег, поставили изваяние архангела Михаила, занавесив его покровом, снятым с Ковчега.

Когда Менелик с процессией покидал Иерусалим, увозя с собой священную реликвию, в городе началось весьма ощутимое колебание почвы. Жители Иерусалима были в панике, и они попросили первосвященника Садока узнать, все ли благополучно с Ковчегом. Садок заглянул за завесу, отделявшую Святая Святых от святилища, и убедился, что как будто все на месте.

Подземные толчки продолжались три дня, и первосвященник был вынужден более тщательно осведомиться о Святая Святых и заглянуть за покров, скрывавший архангела Михаила. Похищение было обнаружено. В совершении преступления Соломон заподозрил своего сына.

Были отобраны самые резвые скакуны, и лучшие воины вскочили в их седла. Соломон надеялся настичь караван Менелика который из-за своей перегруженности различными подарками, по расчетам царских советников, должен был передвигаться по барханам пустыни с замедленной скоростью

Увы Люди, посланные Соломоном, настигли Менелика уже в пределах его отечества В ответ на решительные требования царских посланников выдать Ковчег Завета Менелик решил схитрить Он поклялся, что не оставит у себя священную реликвию и обязательно возвратят ее как только для эфиопского храма мастерами будет закончена работа над строительством другого ковчега – точной копии иерусалимского

Люди Соломона совершили большую ошибку

Они согласились ждать.

Менелик поселил их в своем дворце, стараясь содержать их как можно лучше Проводя время в роскоши, они не замечали, как быстро текут дни Соломон был поставлен в известность о причинах задержки его людей в Эфиопии и не находил себе места, пытаясь угадать, когда можно ожидать возвращения Ковчега Завета в Иерусалим

Сын царя Соломона оказался куда хитрее и расчетливее своего отца Он сумел выиграть необходимое время для изготовления великолепной и точной копии Ковчега, которую и вручил посланникам Соломона со словами извинений и наилучшими пожеланиями царю Подлинный Ковчег Завета остался у Менелика

Делегация засобиралась в обратный путь, и вопиющего подлога никто из ее членов не заметил То, что Ковчег был ненастоящим, они обнаружили позже, когда водрузили его в Святая Святых

Ноо. Копия, конечно же, не обладала той удивительной и могущественной силой, которая была у настоящей реликвии Когда крышку искусно сделанного сундука приоткрыли, то, к своему ужасу, израильтяне обнаружили, что скрижали с Десятью заповедями Всевышнего в нем отсутствуют.

В некоторых легендах, как мне удалось установить, с горячей настойчивостью предлагалось считать Ковчег Завета погибшим, как и сказал мне Тэд Тернер при нашей памятной встрече, когда он предложит заняться подготовкой возможного репортажа о судьбе реликвии Согласно одним версиям, Ковчег погиб в кратере вулкана Кибо сразу же после возвращения Менелика на родину. В других версиях говорилось о посещении Менелика новой делегацией царя Соломона. Именно страх за судьбу Ковчега, который был в его руках, и вынудил Менелика постоянно перепрятывать его в различных местах. Однажды он укрыл Ковчег близ кратера вулкана, и, начавшееся извержение огнедышащей лавы, уничтожило драгоценный сундук.

Но была еще одна группа легенд. В них утверждалось, что Менелик сохранил святыню целой и невредимой. И на первых порах наибольшие трудности действительно состояли в том, чтобы найти для Ковчега подходящее место. Священную реликвию неоднократно переносили из одного города в другой, так как каждая попытка поставить Ковчег на избранном месте сопровождалась сильным землетрясением.

Наконец, Ковчег принесли на живописный остров, расположенный посередине одной реки. Островок был необыкновенно мал, но лишь только поставили на нём Ковчег, как вода моментально отхлынула и открыла огромное пространство земли. Сомнения были отброшены прочь и место для строительства храма, подобного иерусалимскому, окончательно определено.

На острове, где и был в короткие сроки построен храм, вскоре возник большой город – Аксум, ставший религиозным центром для эфиопов, подобно тому, как Иерусалим для евреев. В храме под специальным покровом, находился подлинный Ковчег Завета. Здесь же совершались жертвоприношения по ветхозаветному обряду и славился Ягве. Более тысячи человек денно и нощно оберегали святыню от любых посягательств на неё.

В выделенной мною другой группе легенд далеко не все утверждали о том, что Аксум возник позже Менелика. Напротив, в них сообщалось, что главный город Абиссинии уже существовал во времена Менелика. Именно в Аксуме царица Савская якобы поджидала сына из Иерусалима, устроив ему пышную и торжественную встречу – одних только быков было заколото тридцать две тысячи голов. Царица Македа уступила сыну трон, и Менелик стал «истинным» царём Аксумского государства под именем Ебна Хаким. Он не только скопировал государственное устройство Израиля, но и совершил несколько продолжительных боевых походов, разорив ряд соседних стран. В одной из схваток Менелик истребил гадюк с человеческими лицами и ослиными хвостами, растущими из поясницы. Сын Соломона и Македы будто бы опустошил Нубию и угрожал самой Индии.

Легенды, досконально изученные мною, были очень живописны, убедительны и состояли из такого количества мелких подробностей, что казались настоящими историческими документами.

Но только казались.

Помимо реальных, вероятно, фактов, они содержали большое количество загадочных намеков и неточных описаний, фантастических выдумок типа «гадюк с человеческими лицами и ослиными хвостами». С одним только Аксумом было связано столько преданий, что в них можно было попросту запутаться – настолько они противоречили друг другу.

Итак, легенды были превосходны. Нужно было действительно иметь живое воображение, чтобы сложить столь замечательные образчики устных преданий. Переживших века и вплоть до сегодняшних дней заставляющих вчитываться в них с волнением и трепетом в душе.

Но меня озадачивали существенные расхождения в легенде о возвращении Менелика в Аксум с Ковчегом Завета. Я был огорчен, обнаружив, что одна часть историков считает, что Менелик был основателем Аксума и лично водрузил Ковчег Завета в новом храме. Другая группа представителей ученого мира, столь же представительная по именам, как и первая, полагала, что Ковчег прибыл в Аксум через восемьсот лет после основания города. Следовательно, ни Менелик, ни тем более царица Савская не могли быть основателями древнего абиссинского государства.

Наконец, если верить убеждениям абиссинцев, то они делились на приверженцев точки зрения, что древний Аксум был основан еще ветхозаветным Авраамом, и на сторонников решающей роли Менелика в создании этого города.

Зато все сходились в едином мнении о необыкновенной красоте Аксума, чьи многочисленные дома, церкви и монастыри сплошь утопали в богатой и сочной зелени окружающих их обширных садов.

Аксум был одной из великих держав древности в течение пяти веков. Проникнув из Римской империи, христианство стало при царе Эзане государственной религией в Эфиопии. В Африке страна эфиопов стала первым утесом, на который наткнулся вал магометанства.

Но упорное сопротивление людей, «живущих на краю земли и обедающих вместе с богами», было сломлено. Аксумское царство вскоре попадает в вассальную зависимость от соседних правителей. Подъем воинственного ислама в Аравии и арабская экспансия в Египет, потеря Аксумом исключительно важного для экономики порта Массауа отрезали его от главных торговых путей. А серьезные внутренние распри и потрясения – абиссинцы с презрением относились к любому занятию, не связанному с войной или боевыми действиями – привели к окончательному его ослаблению.

Аксум стал бледной тенью некогда могущественного и влиятельного политического центра. Он так и не сумел больше возродиться, но еще более тысячи лет после своего заката, Аксум оставался религиозной столицей Эфиопии – здесь возводились на престол императоры, бережно хранились их короны и другие государственные и церковные реликвии.

Может быть и по сегодняшний день в Аксуме оставался священный Ковчег Завета?

Но ведь Джеймс Брюс, знаменитый путешественник, «исследовавший истоки Нила», но, в основном напряженно и целеустремленно искавший Ковчег, считал, что священной реликвии нет в Аксуме. Он уверял, что вместо оригинала драгоценного сундука в древнем городе Эфиопии находится лишь копия.

Умело и превосходно сделанная копия!

3

Что же происходило в Эфиопии с момента пленения Перо де Ковилхана и до поездки Джеймса Брюса? Какие события развивались на земле, «обожженной солнцем» на протяжении почти трех веков?

Перо де Ковилхан, попавший под домашний арест у негуса Эфиопии, долго не терял надежды на то, чтобы когда-нибудь вырваться из-под бдительного наблюдения постоянно сопровождавших его в любых перемещениях стражников. Изредка ему разрешали задерживаться на пустынном берегу и, сидя на песке, молитвенно сцепив руки, вглядываться до боли в глазах в бескрайнюю морскую даль.

Его надежда увидеть на горизонте очертания корабля потихоньку слабела.

Пока не исчезла совсем.

После смерти предыдущего негуса, который и пленил Перо де Ковилхана, новый император приблизил португальца ко двору и назначил его правителем области. Свыкнувшись с мыслью о том, что ему уже никогда не увидеть своих близких, Перо женился на красивой туземке и окончательно обустроился в Эфиопии.

Перо был уже глубоким стариком, когда на горизонте показалось мелкое пятнышко.

Оно то появлялось, то исчезало в белой пене, вздымаемой сильными волнами, пока, наконец, не выросло и не превратилось в корабль.

Перо де Ковилхан не мог сдержать рыданий, когда он, бешено размахивая руками, бежал по берегу навстречу португальским морякам, вытаскивавшим на сушу две шлюпки. На бегу слабеющие ноги старика подогнулись, и он рухнул бы без сил прямо на песок, но его подхватили крепкие руки Франциско Альвареша.

Это была первая официальная португальская миссия, направленная на поиски контактов с царем Иоанном. Высадившись в порту Массауа в тысяча пятьсот двадцатом году, португальцы встретились с Лебной Денгелом – императором Эфиопии. Перо де Ковилхан постоянно сопровождал своих соотечественников. Он оказывал им помощь в качестве проводника и переводчика.

Долгие часы он проводил уже вместе с Альварешом, рассказывая тому о своих скитаниях по Африке и Индии. Бывший секретный агент с годами совсем не утратил цепкой памяти и логичного построения суждений. Его сведения о сухопутных дорогах и морских путях, о городах и природных богатствах стран, по которым он путешествовал, признают, впоследствии, настолько важными, что будут активнейшим и внимательнейшим образом изучаться и использоваться при подготовке экспедиции Васко да Гамы.

Перо де Ковилхан решил не возвращаться в Португалию – его сердце могло не вынести столь сильных эмоциональных переживаний. К тому же, у него уже были в Эфиопии и дети, и внуки. Его жизнь уже подходила к концу, и остаток своих дней он хотел провести вместе с новой семьей, которую он обрел на африканской земле.

Трагичная судьба Перо де Ковилхана искренне тронула меня и я, с изрядной долей симпатии к несчастному португальцу, подумал о том что история его жизни могла бы стать замечательным сюжетом для съемок кассового голливудского фильма. Под названием: «Долгое ожидание одинокого португальца».

Если бы мне пришлось писать сценарий для такой киноленты, то я бы не сомневался в том, что в числе самых разнообразных и полезных сведений, переданных де Ковилханом Альварешу, должен был упоминаться и Ковчег Завета.

Мне бы обязательно пришлось отметить тот холод и плохо скрываемую враждебность, с которой встретил император Эфиопии португальских путешественников. Он с раздражением узнавал о перемещениях португальцев по Эфиопии и изо всех сил старался воспрепятствовать таким длительным прогулкам и не давать им возможностей отлучаться от императорского дворца.

Но для меня загадкой было другое: почему экспедиция Альвареша задержалась в Эфиопии на целых шесть лет? Для того, чтобы выслушать взволнованный рассказ де Ковилхана, вполне хватало недели. И, даже учитывая оригинальный характер миссии, что делали португальцы столь долго в этой части Черного континента?

Один из ответов был получен мною после кропотливого изучения истории Абиссинии. Оказывается, христианской стране готовился объявить священную войну имам Ахмед аль-Гази, прозванный «Левшой». Но армии мусульман не вторгались в Эфиопию, пока рядом с императором находились португальские дипломаты и моряки. Когда же они, погрузившись на корабли, отплыли от берегов Эфиопии, активность имама «Левши» заметно увеличилась.

Только теперь Лебна Денгел понял, что из двух зол португальцы были наименьшим. Их неподдельный интерес к Ковчегу еще можно было пытаться обуздать или же направить по ложному следу. А воинственного и фанатичного имама, к тому же обладавшего внушительной армией, остановить было гораздо сложнее.

Ахмед аль-Гази решительно вторгся в глубинные районы Эфиопии, уничтожая население и грабя имущество в каждом попадавшемся ему на пути городе. Тяжелые поражения, которые терпел император, поставили его власть под окончательную угрозу, когда мусульмане захватили священный город Аксум и подвергли разграблению церковь Святой Марии.

Негусу Эфиопии пришлось снаряжать миссию в Лиссабон с просьбой о помощи. Поскольку врагом было захвачено большинство удобных морских путей, то плавание заняло необычно много времени.

Четыреста пятьдесят отважных португальских мушкетеров прибыли на выручку негусу… почти шесть лет спустя после отчаянного шага Лебны Денгела – посылки сигнала бедствия и мольбы о помощи. Они высадились в порту Массауа и сгрузили на берег огнестрельное оружие – мушкеты и пушки.

Совершенно разбитой и деморализованной армии эфиопов была оказана военная помощь. Нерешительный негус, так боявшийся обратиться за помощью к португальцам из-за опасения потерять Ковчег, не дождался прибытия вооруженных отрядов из Европы. После его смерти императорский трон унаследовал юный сын Лебны – Клавдий.

Бои носили ожесточенный характер и с обеих сторон было очень большое количество жертв. В беспощадном огне войны навсегда оказались утрачены тысячи бесценных рукописей и произведений искусства. Десятки тысяч эфиопов, закованные в цепи, были угнаны в рабство. Эпидемии оспы и холеры свирепствовали по всей стране.

Возглавлял португальцев Дон Христофор да Гама, сын знаменитого путешественника, храбрый до безрассудства и нетерпеливый до упрямства.

В одном из боев, брошенные бежавшими с поля боя абиссинцами, Дон Христофор с мушкетерами отчаянно сражались против десятитысячного отряда противника. И обратили его в паническое бегство.

Спустя год после прибытия в Абиссинию, сын Васко да Гамы был убит. Его захватили в плен после очередного рискованного и неравного боя, в котором Христофор был ранен в правое колено, но продолжал наносить увечья врагам, сражаясь с еще большей яростью, чем прежде.

После продолжительных пыток Христофора казнили, отрубив ему голову одним взмахом меча.

Но португальцы своей отвагой и искусством военных действий спасли Эфиопию от неминуемого порабощения. В одной из стычек имам «Левша» был убит, но еще в течении пятнадцати лет продолжались то вспыхивавшие с новой силой, то затихавшие сражения эфиопов во главе с португальцами и полчищ имама «Левши»

Мечты мусульман о подчинении своей власти знаменитого христианского государства не были реализованы.

В ходе войны погибли десятки тысяч жителей Эфиопии.

Свою смерть на Черном континенте нашли почти две трети мушкетерского отряда Дона Христофора да Гамы.

Мне предстояло теперь прояснить судьбу Ковчега Завета после завоевания Аксума имамом «Левшой». И главный вопрос заключался в том, успели ли аксумиты перевезти драгоценную реликвию из церкви Святой Марии в какой-нибудь укромный тайник?

Если ответ был отрицательным, то, вероятно, Ковчег Завета постигла горькая судьба других бесчисленных ценностей, погибших от рук варваров в ходе человеческой цивилизации.

Тогда я мог допустить, что спустя двести лет после войны эфиопов с мусульманами, Джеймс Брюс действительно видел в церкви Святой Марии в Аксуме лишь копию Ковчега

Глава двадцать восьмая. «КРАСНЫЙ НЕГУС»

1

Перед тем, как вылететь в Аддис-Абебу, я набрал номер телефона редакции журнала «Ньюсуик» и попросил соединить меня с Роем Денвером Он возглавлял отдел международной жизни и в течение ряда лет, в недалеком прошлом, проработал репортером в Египте, Нигерии и Центрально-Африканской республике.

– Где ты пропадал, Стив? – рявкнул он после обмена приветствиями. – Или ты уже бросил писать и целиком служишь одному только дьяволу под названием «телевидение»?

– Да нет. Я как раз хотел предложить репортаж об Эфиопии. Тебя это интересует?

Я представил себе, как Рой мечтательно закатил глаза в потолок. Африка была его увлечением. Он с удовольствием вспоминал о тех годах, когда жил на Черном континенте. Его очерки и аналитические статьи были по достоинству отмечены ведущими газетами Нью-Йорка и Вашингтона. Рой был обеспечен работой на многие годы вперед – ведь Африка считалась не только беднейшим регионом планеты, где часто вспыхивал голод, но и уверенно лидировала в послевоенном мире по количеству войн и локальных конфликтов. За несколько последних десятилетий одних только дворцовых переворотов в Африке было больше восьмидесяти.

А какую богатую пищу для размышлений представляли собой руководители африканских государств! Власть абсолютного большинства из них была безграничной! Они считали себя наделенными особой, ниспосланной Богом миссией, которую они должны выполнить, невзирая ни на какие трудности.

Денверу приходилось часто встречаться с такими лидерами. Он даже стал коллекционировать беседы с ними и очень скоро обнаружил, что в его активе – встречи с двумя десятками руководителей африканских стран.

Настоящей жемчужиной в коллекции Роя была встреча с императором Центральной Африки Бокассой. Денвер дважды посещал его резиденцию в шестидесяти милях от столицы страны Банги.

– Великую историю нельзя сотворить без жертв, – с важным видом разглагольствовал Бокасса. – И народ должен понимать это.

Бокасса осиротел будучи еще совсем ребенком. Воспитанием будущего императора ЦАР занимались белые миссионеры, жившие по соседству. Затем юноша поступил во французскую армию и сражался за колониальные интересы Франции в Индокитае и Алжире. На похоронах де Голля он плакал и не переставал кричать:

– Папа! Папа! Ты покинул меня…

Тринадцатилетнее правление Бокассы привело к разорению страны, на что Франция, покровительствовавшая скандальному режиму, закрывала глаза. Такой близорукости весьма способствовали щедрые взятки, которые Бокасса преподносил даже президенту Жискар Д'Эстену. Когда вскрылись факты, убедительно свидетельствовавшие о мздоимстве французского лидера, тот долго отнекивался. Но два года спустя был вынужден признать имевшие место дарения в виде бриллиантов.

Самое сильное, однако, впечатление произвели на журналистов куски человеческого мяса, лежавшие в холодильнике Бокассы. Быстро распространились слухи о том, что в своем дворце в Беренго император кормил человечиной ничего не подозревавших европейских визитеров. Помнится, я долго расспрашивал Роя, только-только вернувшегося из Африки на работу в Нью-Йорк. С самым невинным и глупым видом я задавал вопросы своему коллеге о том, чем потчевал его Бокасса во время бесед. Денвер дико возмущался, обещал намылить мне шею и клялся в том, что нигде и ничем Бокасса его не угощал.

– То, о чем ты говоришь, – горячо рассуждал Рой, – император мог подсунуть гостям только во время банкета. Как в мифе о Тантале, пригласившем богов на пир. После чего он угостил их мясом собственного сына Пелопа с целью проверить их всезнание. И то я сомневаюсь в этом. Скорее всего, он людоедствовал в одиночестве.

– Неужели? – хлопал я ресницами и широко расплывался в двусмысленной улыбке.

После возвращения из Африки, Рой устроился работать в престижный журнал и стал быстро подниматься по ступенькам служебной лестницы. Единственным неудобством для него было сократившееся количество зарубежных командировок, о чем Рой искренне сожалел. Услышав, что я направляюсь в поездку в Эфиопию, он немедленно загорелся:

– Вот здорово! Надолго едешь?

– Думаю, что на недельку, – не совсем уверенно проронил я.

– Что можно сделать в Африке за неделю? – возмутился Рой. – Только распаковать вещи о осмотреться вокруг.

– Знаю, Рой, знаю, – оборвал его я. – Будь твоя воля, ты вообще бы не выезжал за пределы Черного континента.

Он с живостью подхватил.

– Я сразу бы отправился в джунгли. В этот колдовской мир, где буйство жизни и красок. Где повсюду растут красно-фиолетовые и желто-оранжевые орхидеи. А бегонии! – Рой восхищенно причмокнул губами. – Белые и красные бегонии – настоящие тропические цветы, пробивающиеся среди деревьев, покрытых мхом и лишайниками. А звуки, Маклин, звуки тропического дождя, барабанящего по кронам деревьев – самая волшебная музыка на свете. Ведь только в Африке сохранились последние древние культуры маленьких народов. Исчезающие оазисы, где люди живут первобытной жизнью, где джунгли самые непроходимые, а реки стремительнее и опаснее, чем в любом другом уголке земного шара.

– Остатки каменного века, – согласился я. – С чудом сохранившимися племенами каннибалов, поедающих своих врагов.

– Ну знаешь, войны между африканскими племенами вспыхивают сегодня не из-за дележа природных богатств, – отозвался Рой. – Они являются продолжением многовековой вражды между кланами. И поедание тела врага – древнейший ритуал, имеющий огромное символическое значение. – Рой внезапно умолк и затем спросил с подозрением. – На что ты намекаешь, говоря о каннибалах?

Я усмехнулся. Рой был слишком подозрителен, как только речь заходила о малейших намеках на Бокассу.

– Не напрягайся, – посоветовал я ему. – Просто, мне кажется, что с течением времени человеческая природа не изменилась. Вместо джунглей люди построили небоскребы, вьючных животных они заменили автомобилями, но первобытные инстинкты охотников за черепами сохранились у многих.

– У многих? – переспросил Рой. – Ты намекаешь на финансовых акул с Уолл-Стрит?

– Не только, – коротко ответил я.

– На кого же еще?

– Ты легко догадаешься, если вспомнишь в какую страну я отправляюсь.

Рой замолчал. Затем он коротко выдохнул.

– Негус. «Красный негус».

– Вот именно, – подтвердил я. – Мне нужно сделать с ним интервью.

– Это не так просто. В последнее время он не любит общаться с западными журналистами. Его режим переживает сегодня небывалый кризис и, судя по всему, катится в бездну, – сказал Рой. – Но я постараюсь помочь. При условии, что, после возвращения из Эфиопии, репортаж действительно будет опубликован в нашем журнале.

Я охотно пообещал ему это сделать.

2

«.Красным негусом» называли диктатора Эфиопии Менгасту Хайле Мариама. Долгие годы эта страна была одним из самых крупных государств Африки, избравших социализм в качестве пути своего развития. Диктатура опиралась на силу оружия и огромные денежные вливания, поступавшие из Советского Союза.

В годы «холодной войны» Африка виделась и Вашингтону и Москве как огромное поле битвы за выгодные стратегические позиции, военные базы и сферы влияния. Вожди Советскою Союза на съездах Коммунистической партии провозглашали необходимость борьбы с империализмом. Они уже не вспоминали вслух о ленинской концепции «мировой революции» – пожара, который должен был охватить все континенты. Чтобы противостоять геополитическим устремлениям Вашингтона, ставку делали на конкретные страны. Как только американцы начинали снабжать деньгами и оружием какое-либо африканское государство, Москва тут же старалась подыскать себе союзника по соседству.

Крохотные острова – Сейшелы и Коморы, крупные страны – Танзания и Уганда с готовностью вливались в «мировое коммунистическое движение», особенно если речь шла о крупной финансовой поддержке, значительная часть которой моментально оседала на банковских счетах африканских лидеров.

Долгое время Эфиопия была одной из немногих стран мира, где даже чтение изданий по философии и политэкономии социализма каралось тюрьмой. Под запретом находились тысячи книг, в которых высказывались какие-либо революционные идеи, подрывавшие основы власти императора.

В течение сорока шести (!) лет Эфиопией управлял Хайле Селассие I, происходивший из боковой ветви династии, которая вела свой род от царя Соломона и царицы Савской. Император был абсолютно убежден в божественном происхождении своей власти и правил как средневековый деспот, охраняемый во дворце прирученными львами, внимательно следившими за передвижениями гостей. Режим, царивший в стране, являл собой почти классический образец феодализма с элементами модных либеральных веяний.

Хайле Селассие I обожал проводить пышные ежегодные банкеты в своем императорском дворце. Под открытым небом, вплоть до глубокой ночи, когда мерцающие звезды высыпали на небо, лучшие повара страны жарили сотни бараньих туш и варили острый перечный соус. Вся знать из самых отдаленных уголков страны съезжалась в Аддис-Абебу, чтобы выразить свою нижайшую преданность императору. Здесь раздавались военные чины и награды, высокие должности и земельные участки в лучших районах Эфиопии. Наиболее верные и преданные люди императора могли уехать с банкета на последних моделях «мерседесов», специально закупленных для этой цели в Европе.

Тем не менее, Хайле Селассие I старался приобщить Эфиопию к благам цивилизации, сооружая школы и больницы, фабрики и заводы, посылая лучших представителей молодежи на учебу за границу. В отличие от многих других монархов, когда-либо правивших на земле пресвитера Иоанна, он понимал неизбежность присутствия иностранцев в его стране и не только не препятствовал этому, но и всячески поощрял приезд специалистов из-за границы. Индийские военные занимались муштрой эфиопский армии, англичане и норвежцы модернизировали флот, французы прокладывали железные дороги, австралийцы строили пятизвездные отели, а чехи выпускали первоклассную обувь на построенных ими фабриках.

Интересы русских вначале не простирались дальше поисков полезных ископаемых. Но с расширением «холодной войны» в Европе и постепенным втягиванием в нее Черного континента, на легендарную страну пресвитера Иоанна было решено обратить особое внимание. Жестокая засуха, поразившая Эфиопию на рубеже семидесятых годов, стала причиной голода, который унес жизни более ста тысяч человек. Нараставшее движение сепаратистов в провинции Эритрея, чудовищная коррупция государственных чиновников, обвинения царской семьи в переводах десятков миллионов долларов в зарубежные банки – все это обернулось против престарелого монарха.

В сентябре семьдесят четвертого года потерявшего контроль над событиями Хайле Селассие I затолкали в «фольксваген» и увезли из дворца в больницу. Было объявлено, что император серьезно болен и нуждается в длительном лечении.

К власти пришел Менгисту Хайле Мартам – сын армейского сержанта и крестьянки, арендовавшей маленький клочок земли у помещика. Мать умерла, когда мальчику едва исполнилось десять лет. Впрочем, никто не знал точно возраст Менгисту – в Африке, где подавляющее большинство населения абсолютно неграмотно, многие затрудняются назвать дату своего рождения.

Считалось, что будущий марксистский вождь Эфиопии родился «в период между тридцать седьмым и сорок первым годом».

Ему была уготована военная карьера и краткосрочная стажировка в одной из частей армии США в соответствии с американской программой подготовки военных из дружественных стран, в список которых входила тогда Эфиопия. Возможно, именно благодаря пребыванию в США Менгисту и стал увлекаться марксистской литературой. По крайней мере, его часто видели в библиотеках учебного центра в Абердине (штат Мэриленд), где он просиживал долгие часы, обложившись горами книг.

Вряд ли можно назвать просто случайным совпадением то, что сразу же после революции, поддержанной переодетыми в местный камуфляж военными из Советского Союза и Кубы, в эфиопских магазинах появились книги Ленина и Сталина, Мао-Цзэдуна и Троцкого. Сидя на позолоченном царском троне, Менгисту всерьез уверял своих приверженцев о преимуществах социализма, обозначая в качестве ориентира Советский Союз и Восточную Германию. Он приступил к изданию газеты «Серто адер», что в переводе означало: «трудящийся».

Издание представляло собой почти точную копию знаменитой большевистской газеты «Правда», основанной еще во времена Ленина. Эфиопия оказалась единственной страной на Черном континенте, которая опубликовала главный труд Маркса – «Капитал» – на национальном языке. Переводчики с английского на амхарский стонали от напряжения, работая несколько лет почти без отдыха, но сумели закончить титанический труд. Правда, на второй том их так и не хватило. Изможденные крестьяне,, пахавшие землю на еле дышащих от слабости волах, спокойно перенесли известие о том, что окончание «Капитала» эфиопское государство пока не в силах перевести и опубликовать.

Менгисту, будучи блестящим оратором, умело расписывал преимущества социалистического строя, при котором все будут равны.

– Я призываю вас, мои соотечественники, учиться. Изучать труды основоположников марксизма-ленинизма. Читать самим и раздавать в деревнях нашу газету «Серто адер», – пламенно восклицал Менгисту с трибуны на многолюдном митинге в Аддис-Абебе. – Мы построим справедливое общество. Наша страна станет самым процветающим в экономическом плане государством в Африке. Мы выбираем социализм! – патетически заканчивал он свою речь.

– Социализм, вещь, конечно, хорошая. – соглашались худые – кожа да кости – люди, в которых безошибочно можно было определить жителей деревень, чудом переживших засуху и голод.

– Мы проведем аграрную реформу, – обещал Менгисту, спускаясь по ступенькам с трибуны и пожимая тянувшиеся к нему со всех сторон изможденные руки. – Крестьяне получат лучшие наделы земли.

– Да здравствует Менгисту!. – восторженно гудела одетая в лохмотья толпа. – Да здравствует социализм.

При первом упоминании в речах Менгисту о социализме и раздаче земли страну охватывал религиозный экстаз, лихорадочно-возбужденное состояние, которое можно было сравнить с долгим блужданием одинокого путника по раскаленной пустыне, увидевшего, наконец, фруктовые сады и голубую лагуну с прохладной водой.

Полуживое большинство населения страны ежедневно вело изматывающую борьбу за горстку урожая, остававшегося у него в результате выплаты всех налогов и арендной платы за землю. Никто не знал, что такое социализм. Это понятие связывали с райской жизнью, которую вела местная буржуазия и иностранные дипломаты за высокой каменной стеной отеля «Адам» – райского уголка в городе с библейским названием Назарет.

В тот момент, когда Менгисту шел через толпу, теснившую его телохранителей, к своей машине, бывший император Хайле Селассие I лежал в больнице. Было объявлено о его «тяжелой болезни», во время которой к нему не допускали даже личных врачей и ближайших родственников.

– Как здоровье императора? – спросил Менгисту у своего заместителя Атнафу Абате.

Тот взглянул на часы.

– Очень плохо. Наверное, он уже умер.

– Вы хотите сказать, что мой приказ приведен в исполнение? – процедил сквозь зубы Менгисту, устраиваясь поудобнее на заднем сидении бронированного черного «мерседеса».

– В больницу отправился ваш личный врач, – отозвался Атнафу Абате.

Менгисту недовольно поморщился.

– Он не сможет проделать это в одиночку.

– Ему помогут, – зловеще осклабился его заместитель. – Туда отправились еще шесть офицеров безопасности.

Менгисту рассудительно произнес:

– Надо все проверить. Поехали в больницу.

Он хотел лично убедиться в том, что императора больше нет на свете и его личной власти никто, даже потенциально, не угрожает. У ворот больницы кортеж автомашин встречал Эндале Гелан, личный врач лидера революции. Он был рослым и энергичным, с колючими глазами, спрятанными за слегка затемненными стеклами очков. Эндале провел своего патрона в больничную палату, где четверть часа назад он, при помощи офицеров службы безопасности, задушил подушкой престарелого императора, управлявшего Эфиопией почти полвека.

– Прекрасно, – удовлетворенно кивнул Менгисту, увидев бездыханное тело Хайле Селассие I. Император был до подбородка укрыт белоснежной простыней, поверх которой лежали на груди его сцепленные руки. – Нужно будет объявить о скоропостижной кончине Хайле Селассие I. Эндале предупредительно осведомился:

– Какой указать диагноз?

В разговор вмешался заместитель Менгисту.

- Идиот, – сердито обронил Атнафу- – Никакого диагноза. Никакого вскрытия. Просто сообщение о тяжелой и продолжительной болезни, в результате которой старик отправился в Долину Теней.

Менгисту не сводил глаз с безымянного пальца правой руки императора, с которой исчез редчайший по красоте драгоценный перстень. Эндале поймал его взгляд и виновато сунул руку в карман голубого френча.

– Когда ты, наконец, забудешь свою дурацкую привычку? – раздраженно поинтересовался Менгисту у своего врача. – Надеюсь, ты понимаешь, что красть – это тяжкий грех.

Эндале кивнул головой и с готовностью поклялся, что больше не даст поводов упрекать его в чем-либо. Менгисту взял протянутый ему перстень и поднес его к свету, любуясь игрой камней.

– Чудесная работа, – восхищенно произнес он.

– Великолепная, – согласился Атнафу. – Перстень делали лучшие ювелиры Швейцарии. Император считал его одним из символов своей власти.

Менгисту спрятал перстень в правом кармане форменных брюк и, с расстановкой, обращаясь к заместителю, произнес:

– Хайле Селассие I нужно похоронить тайно.

– Да, но где? – вопросительно пробормотал Атнафу.

Менгисту резко развернулся, собираясь покинуть

комнату, в которой находился покойный император, и бросил через плечо:

– Там, где его никто не будет искать. Где его могила никогда не станет местом поклонения для сторонников монархии.

– Я что-нибудь придумаю, – вкрадчиво пообещал Атнафу, следуя за вождем.

Он был человеком, умевшим держать свое слово. Спустя несколько часов, еще до выступления Менгисту по радио с объявлением о смерти Хайле Селассие І, тело императора упаковали в полиэтиленовый мешок. Его закопали там, где никому и в голову не могло прийти искать останки монарха – под полом в туалете, примыкавшем к канцелярии Менгасту Хайле Мариама.

3

Когда я прилетел в Аддис-Абебу, то почти сразу же попал под сильнейший ливень. Дождливый сезон, продолжающийся в Эфиопии с июня до середины октября, оказался в этом году как никогда щедрым на грозы. Причем, нередко они сопровождались крупным градом.

Я вымок до последней нитки и, после прибытия в отель «Орхидея» поспешил достать из чехла светлый костюм. Вызвав горничную, я попросил ее быстро прогладить едва заметные складки на пиджаке.

Через полчаса, одетый в безукоризненный костюм, я прогуливался в просторном холле гостиницы. Точно в оговоренное время ко мне подошел личный водитель Менгасту Хайле Мариама – высокий стройный неф, похожий на фото модель, сошедшую со страниц модного журнала.

– Извините, вы – господин Маклин? – спросил он на превосходном, без малейшего акцента, английском языке.

– Да, – ответил я.

– Мне поручено отвезти вас в президентский дворец, – вежливо сказал он. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Связи Роя Денвера были столь серьезны, что оказали магическое воздействие на тех людей, к которым он обратился с просьбой организовать интервью президента Эфиопии с журналистом телекомпании Си-Эн-Эн. Насколько мне было известно, на Менгисту было совершено, по меньшей мере, девять покушений. В целях конспирации местожительство вождя Центрального Комитета Рабочей партии Эфиопии тщательно скрывалось. Менгисту сократил до минимума общение с иностранными журналистами, скрываясь в укрепленных казармах четвертой армейской дивизии, рядом со штаб-квартирой Временного военного административного совета.

Полный провал социалистических экспериментов обескровил эфиопскую экономику. Окончательно ее добила война с повстанцами северной провинции Эритрея, которые сражались за независимость этой территории вплоть до отделения ее от Эфиопии. Боевики провинции Тыграй, находившейся по соседству с Эритреей, сразу после падения монархии, объединились с сепаратистами с борьбе против режима Менгисту Хайле Ма-риама.

Долгое время война с повстанцами велась с переменным успехом. Выросло целое поколение эфиопов, которым просто был неизвестен другой образ жизни, кроме как ложиться и вставать, кладя под изголовье автомат Калашникова. Сотни тысяч людей покинули Эфиопию и осели в лагерях беженцев в Йемене, Сомали и в Судане. Оставшиеся испытывали тяготы не только изнурительной борьбы, но и постоянных неурожаев. Натиск противников Менгисту все усиливался, правительственные войска стали постепенно оставлять провинции, находившиеся поблизости Эритреи. К моменту моего визита в Эфиопию оппозиция контролировала около трети территории страны. Ожесточенные бои шли всего лишь в ста милях от столицы.

«Мерседес», в котором я ехал на встречу с «красным негусом», не стал лавировать в узких улочках старых кварталов АддисАбебы. По ним еще можно было прогуляться пешком, отбиваясь от многочисленных ремесленников, предлагавших купить только что сделанные безделушки из красного дерева или же нехитрые ювелирные украшения. Но проезд на машине обещал серьезные трудности и перспективу застрять возле одной из лавчонок, где торговец варит кофе в пузатых кофейниках и, с низким поклоном, предлагает чашку густого черного напитка всякому приближающемуся к его магазинчику. Это – абиссинское приветствие. Чашечка кофе ни к чему не обязывает, за нее не нужно платить или благодарить. Можно остановиться на несколько коротких минут, отведать ароматный напиток и обменяться несколькими ничего не значащими фразами.

Но мы выехали на одну из самых широких улиц эфиопской столицы – Конно Табор. Дыхание войны ощущалось и здесь. Я увидел несколько баррикад из мешков с песком и усиленные патрули, вооруженные автоматическим оружием.

– В городе по-прежнему комендантский час? – окликнул я водителя.

– С полуночи до пяти утра, – отозвался он. – Но я порекомендовал бы вам не высовываться на улицу с десяти часов вечера, чтобы не нарваться на неприятности.

– Вечерние прогулки связаны с риском для жизни?

– Если вас задержит патруль, то, при неповиновении военным, они имеют право применять оружие.

– То есть расстреливать на месте? – уточнил я.

– В условиях, когда враги пытаются уничтожить нашу революцию, нужно быть беспощадным, – упрямо сказал водитель. – Но вам, как иностранцу, ничего не угрожает. Хотя лучше поберечься и не искать приключений в ночное время.

Он подвез меня к старому императорскому дворцу – «Тебби», построенному еще основателем АддисАбебы негусом Менеликом П в конце прошлого века. Здание со всех сторон было окружено бронетранспортерами и солдатами.

Я вылез из «мерседеса».

– Значит, сегодня Менгисту проводит ночь в своем дворце, – проронил я, застегивая верхнюю пуговицу пиджака.

– Вам оказана высокая честь, господин Маклин, – сообщил водитель через опущенное пуленепробиваемое стекло. – Только высокопоставленных зарубежных гостей принимают в президентском дворце.

Он отправился на стоянку, а я, миновав чудесный парк, где посреди тропических пальм пряно благоухали крупные яркие цветы, оказался у белоснежной широкой лестницы. Поднявшись по ее ступенькам, я увидел перед собой массивные резные двери, которые вели во дворец. Возле их створок неподвижно стояли двое охранников с автоматами наперевес.

Меня провели в кабинет вождя эфиопской революции, обставленный с большим вкусом. Здесь не было вызывающей роскоши, за исключением дорогой хрустальной люстры и громадного портрета Менгисту Хайле Мариама. Изображение вождя революции висело над резным, обитым пурпуром креслом. Одну из стен кабинета занимал огромный книжный шкаф.

Из боковой двери появился подтянутый мужчина с умными глазами на овальном лице. У него был высокий лоб, еще более увеличиваемый намечающейся лысиной, приплюснутый мясистый нос и широкая улыбка, обнажавшая красивые белые зубы.

– Приятно познакомиться, господин Маклин, – приветливо сказал Менгисту, облаченный в традиционный голубой френч. – Присаживайтесь.

Я последовал его совету.

– Чем обязан вашему вниманию? – спросил он, едва заметно нервничая.

– Видите ли…, – замялся я. – С чего бы начать…

«Красный негус» сочувственно смотрел на меня.

– Вас интересует внутренняя обстановка в Эфиопии? Или же наша внешняя политика?

Я улыбнулся.

– Ни то, ни другое. Меня интересует Ковчег.

Менгисту вздрогнул. Он недоверчиво смерил меня

взглядом и, дабы убедиться, что не ослышался, уточнил:

– Ковчег?

– Совершенно верно. Ковчег Завета, похищенный сыном царя Соломона из Иерусалима. Так говорится в одной из эфиопских легенд.

Он пожал плечами.

– Хотите пива? – спросил Менгисту.

Я оторопел.

– Пиво? Какое пиво?

Менгисту нажал на кнопку вызова и приказал появившемуся слуге принести медовое пиво.

– Это – федзе. Наш национальный напиток.

Я пригубил глоток из запотевшего бокала. Пиво было сладким, по вкусу действительно напоминающим мед.

– Осторожно, – предупредил Менгисту. – Оно очень пьянит. Пейте маленькими глотками. А то утром у вас будет сильно болеть голова с непривычки.

– Спасибо, – искренне сказал я. – Необычный вкус.

– Вы – первый журналист, который спросил меня о Ковчеге. Чаще всего задают вопрос о том, когда я родился. Я уже устал отвечать на него.

– Дело в том, что мне не хочется оказаться в положении маршала Бассомпьера, – вежливо отозвался я. – Был такой французский военный. Однажды он поинтересовался у одного капитана, сколько ему лет. «Лет тридцать восемь или сорок восемь, что-нибудь в этом роде»,

– ответил капитан. «Как, – воскликнул Бассомпьер, – может ли быть, чтоб вы не знали в точности, сколько вам лет?» – «Господин маршал, – ответил капитан, – я считаю свои деньги, свое серебро, свои доходы, свои вещи, потому что могу их потерять или у меня их могут украсть, но кто может у меня похитить мои годы или куда могут они затеряться? Поэтому я и нахожу совершенно излишним их пересчитывать».

– Вот-вот, – подхватил довольный диктатор, – я тоже не знаю, сколько мне лет. В Африке многие не знают своего точного возраста.

Я внимательно слушал.

– Что же касается Ковчега, – продолжил Менгисту, насмешливо глядя на меня и поглаживая рукой правую щеку, – то наша рабочая партия не признает религии. А также всего, что с ней связано. Ковчег – не исключение.

– Превосходно, – согласился я. – Но вам, как лидеру государства, должно быть известно, что, согласно древнему преданию, Ковчег Завета обрел свое пристанище в городе Аксум.

Менгисту деланно удивился.

– Неужели? А-а-а, припоминаю, мне что-то говорили об этом советники.

– В таком случае, они не могли не сообщить вам об удивительной силе, которую приписывают Ковчегу, – с надеждой в голосе сказал я.

– Поэтому вы его и разыскиваете? – молниеносно бросил «красный негус».

Я терпеливо пояснил:

– Ковчег Завета искали многие люди. Орден рыцарей-храмовников, знаменитые путешественники – такие, как Христофор Колумб и Васко да Гама, Перо де Ковилхан. Кое-кто из них пожертвовал ради поисков лучшими годами своей жизни.

– А библейская реликвия все это время находилась в Аксуме, – задумчиво произнес Менгисту. Нежными движениями пальцев он начал массировать виски. – В древнем и священном Аксуме. Но, повторяю, наша партия полностью отрицает религию. Как сказал великий коммунист Владимир Ленин, «религия – опиум для народа». Поэтому, все, что связано с Ковчегом, нас не интересует.

– Позвольте мне не поверить вам, – мягко упрекнул я Менгисту.

Он вскинул брови.

– Почему?

– Из девяти известных на Западе покушений, организованных на вас, как минимум, два были предприняты людьми из Аксума. Уж не потому ли, что вы дважды пытались овладеть Ковчегом? Кроме того, весьма любопытным представляется совпадение: гражданская война в Эфиопии вспыхнула с новой силой, когда вы побывали в Аксуме лично и пытались вести переговоры с местным духовенством. Возможно, вы предлагали выкупить Ковчег, но получили отказ. После ваших угроз применить силу, аксумиты подняли восстание.

Несмотря на темный цвет кожи Менгисту Хайле Мариама, я заметил, как он побагровел.

– Откуда вам об этом известно? – в сердцах бросил Менгисту. – Вы, случайно, не шпион?

– Я вовсе не хотел задеть ваши чувства, господин президент, – скромно сообщил я. – О покушениях много писали в западной прессе.

– Лживые и продажные журналисты распространяют много небылиц о моей стране, – презрительно фыркнул Менгисту. – У меня, как и у любого сильного политика, есть враги. Они ведут борьбу против социализма. Кстати, американцы дают им деньги и оружие.

Я подумал о том, что если он всерьез заведется, то мне придется распрощаться с надеждой получить беспрепятственный выезд из Аддис-Абебы.

– Видите ли, господин президент, – спокойно сказал я. – В мои планы не входит писать о режиме Менгисту Хайле Мариама. Я знаю, что у вас много проблем. В Эфиопии, как полагают в западных странах, идет полномасштабная гражданская война. Я был на нескольких войнах и знаю, как это ужасно. Мне не хотелось бы заострять внимание на причинах конфликта в Эфиопии. Я здесь совсем по другому поводу. Просто мне поручено подготовить репортаж о том, где может находиться Ковчег Завета, – я сделал небольшую паузу и многозначительно подчеркнул: – Впрочем, я мог бы написать объективный и взвешенный материал о сегодняшней Эфиопии. Без эпатажа и нервных всхлипов о коммунистической диктатуре. Западные журналисты иногда предвзяты и перегибают палку. Если не возражаете, я подготовлю два репортажа – о Ковчеге и о том, как вы строите социализм.

Это был иезуитский маневр. Мне пришлось покривить душой, но другого выхода, похоже, не было. Разумеется, я не собирался выполнять вторую часть своего обещания. О кровавом режиме Менгисту Хайле Мариама нельзя было даже подумать без содрогания. И я удивился той легкости, с которой солгал, сделав предложение о «взвешенном материале».

Вождь эфиопской революции успокоился и долил пиво в свой бокал. Затем он проделал ту же операцию с моим бокалом.

– Пейте, – посоветовал он. – И скажите прямо, что вам нужно.

Я ждал этого момента и с готовностью ответил:

– Мне хотелось бы отправиться в Аксум. Попытаться увидеть Ковчег Завета и закончить репортаж. Необходимо, чтобы ваши люди не препятствовали моему проезду в древнюю столицу Эфиопии.

Менгисту резко запротестовал.

– Это невозможно. Вы можете попасть в руки террористов. Потом американское правительство поднимет страшный скандал и привычно обвинит меня в самых жутких грехах. Меня просто смешают с грязью.

– Я очень не хочу распрощаться с жизнью и собираюсь быть чрезвычайно осторожным. Кроме того, я оставлю вам расписку с упоминанием о том, что добровольно отправляюсь в Аксум, будучи предупрежденным вами о возможном риске.

– Допустим, – согласился Менгисту. – Но почему я должен дать вам зеленый свет? Аксум – священный город, доступ в который запрещен для иностранцев.

– Несмотря на то, что повстанцы контролируют часть Эфиопии, вы – по-прежнему негус. Император великой страны пресвитера Иоанна. От вашей воли зависит разрешить посещение Аксума или нет.

– Там давно не было никого из иностранцев.

Мне было прекрасно известно, что сразу же после прихода к власти, Менгисту Хайле Мариам распорядился выдворить из Аксума команду английских археологов. Им дали на сборы два часа и под вооруженным конвоем вывезли на столичный аэродром, где посадили на первый же рейс, следовавший в Лондон.

– На календаре – конец двадцатого века. Мир стал очень компактным. Эпоха путешествия Канумба и де Ковилхана – далеко в прошлом. Вы не сможете долго противостоять попыткам проникновения в Аксум. Ограничить их можно, но полностью блокировать – нереально. Если вы запретите мне поездку в Аксум, то, наверное, ваш шеф безопасности Тека Тулу о его свирепости ходят легенды – проследит за моим вылетом из Эфиопии. Но пройдет время и я вернусь. Не знаю,сколько потребуется денег, времени и сил, чтобы подготовить новую поездку. Но она состоится.

Менгисту кисло скривился.

– Намекаете на очередной переворот? Думаете, вам поможет новое правительство? В таком случае, запаситесь терпением. Я еще долго буду негусом.

– На все воля Господа, – спокойно заметил я.

– И моя – тоже, – твердо сказал Менгисту. – Ладно, Маклин, вы получите документы, разрешающие выезд из Аддис-Абебы. Но дальше – рассчитывайте только на себя. И опасайтесь мятежников: если они вас схватят, то расстреляют.

Глава двадцать девятая. АКСУМ

1

Через два дня после визита к «красному негусу», мне привезли в отель официальный документ, разрешавший путешествие по всей стране. В этой бумаге с изображением эфиопского герба говорилось, что журналист телекомпании Си-Эн-Эн Стив Маклин является «гостем Эфиопии со специальной миссией, которая состоит в подготовке честного и обстоятельного репортажа о проблемах развития страны». Военным патрулям предписывалось оказывать мне всяческое содействие.

Я невольно залюбовался изысканными бюрократическими формулировками, содержавшимися в документе. Правда, он гарантировал мне безопасность лишь на территории, контролировавшейся режимом Менгисту. Я совсем не был уверен в том, что смогу избежать неприятностей в районах, захваченных повстанцами.

Мне оставалось лишь полагаться на собственную удачу и на неразбериху, царившую в стране. На то, что эфиопы, занятые ежедневными проблемами, связанными с необходимостью бороться за элементарное физическое выживание, будут проявлять к иностранцу гораздо меньше любопытства, чем это было прежде. Как, например, в истории с шотландцем Брюсом, попытку которого посетить Аксум местные власти долгое время воспринимали в штыки.

Я предпочел не вспоминать об испытаниях, выпавших на долю Перо де Ковилхана, ибо сама мысль о том, что в Эфиопии можно застрять на долгое время, отнюдь не приводила меня в доброе расположение духа.

До Аксума было шестьсот километров, и я позаботился о том, чтобы найти водителя с собственной машиной, на которой можно было бы добраться до священного города. Возле отеля постоянно дежурили молодые ребята, наперебой предлагавшие услуги такси. Я выбрал одного из парней по имени Бабиле – довольно толкового, как мне показалось, парня лет двадцати пяти-двадцати восьми. Он был одет в белые просторные штаны и легкую футболку. Бабиле пообещал мне взять напрокат хорошую машину с кондиционером у своего знакомого. Мы договорились о цене – триста долларов в оба конца, учитывая расходы на бензин, ночевку в придорожной гостинице и гонорар водителю.

В полдень Бабиле уже подогнал к центральному входу «Орхидеи» немецкий «гольф». Я погрузил в него свои вещи, и мы отправились в дорогу.

Насколько мне было известно, Аксум занимает удобное месторасположение между двумя горами – Джидак и Дар-Таклит. Мой водитель весьма сносно говорил по-английски и рассказал, что название «Аксум» переводится как «белая башня».

– Аксум – наш священный город, – сообщил мне Бабиле. – И очень красивый. Он весь утопает в сочной зелени, над которой возвышаются верхушки белых башен. Это остатки древних мечетей, построенных мусульманами, покорившими Аксумское царство.

– Если мне не изменяет память, башен было более десяти? – уточнил я.

– Из одиннадцати башен две уничтожил Менелик И, некоторые рухнули, не выдержав испытание временем. А четыре из них, представьте себе, сохранились.

– А церковь Святой Марии?

– Она считается народной святыней.

– Почему? – допытывался я.

Бабиле как-то странно взглянул на меня. Таким невидящим скользящим взором одаривают вас знакомые, услышавшие просьбу занять деньги.

– А что вы хотите увидеть в Аксуме? Башни? Или катакомбы? – ответил он вопросом на вопрос. – Советую вам осмотреть катакомбы. Они вырыты триста лет назад. Во время набегов все население Аксума пряталось в подземных лабиринтах.

Я решил, что эта информация не представляет для меня особой ценности, и вновь, с некоторым нажимом, вернулся к прежней теме.

– В Аксуме, мой дорогой Бабиле, меня интересуют не катакомбы, а место, где хранится Ковчег Завета.

– Но вас не пустят в церковь Святой Марии! – испуганно сказал Бабиле. – Точно не пустят.

– Ты думаешь?

– Я знаю. Ни одному иностранцу не дозволено проникать в Святая Святых.

– А если я стану исключением?

– Даже не надейтесь, – сообщил Бабиле и надолго умолк.

Путь от Аддис-Абебы, к озеру Тана – знаменитому озеру, которое описывал еще Джеймс Брюс, вел сперва по густонаселенной местности. По обеим сторонам дороги простирались пшеничные поля. Они напоминали пестрый ковер, сотканный из цветных лоскутьев. Каждый земледелец засевал разные сорта пшеницы. Семена перемешивались в самых причудливых сочетаниях. В итоге пшеничное поле выглядело совершенно необычно – как яркая мозаика с преобладавшими темно-синими, ярко-лиловыми и фиолетовыми красками.

Поля, которые находились вблизи столицы, охранялись автоматчиками. Я понял причину столь строгих мер безопасности по отношению к будущему урожаю, когда живописный ландшафт сменился унылой каменистой почвой, иссушенной безжалостным солнцем. Охрана полей была необходима от набегов нищих и изголодавшихся крестьян, полуразваленные хижины которых периодически вырастали вдоль дороги. Несколько десятков хижин образовывали маленькие деревни, медленно умиравшие от африканского зноя, превратившего землю в бесплодную пустыню.

Здесь ничто не отбрасывало тени! Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась светло-серая потрескавшаяся равнина, пыльная и унылая. Раскаленный желтый шар, казалось, навсегда застыл высоко в зените, нещадно припекая.

Когда мы отъехали на восемьдесят-девяносто миль от эфиопской столицы, картина оказалась еще более удручающей. В одной из деревень, где я попросил Бабиле остановить машину, меня поразил младенец, лежавший прямо на песке возле матери, чье изможденное темное, с тонкими чертами лицо абсолютно ничего не выражало. Силы покинули ее, она уже ничего не воспринимала, и жить ей оставалось явно недолго Ребенку этой женщины не было, наверное, еще и двух лет, но из-за своей отвислой, складками собранной кожи, пепельно-серого лица и печальных глаз он казался маленьким старичком. Он быльш настолько слаб, что не мог не только держать голову, но даже плакать.

– Они умирают, – скорбно произнес Бабиле, склонившись над женщиной с младенцем. – Типичный случай крайнего истощения.

– Сколько таких деревень нам еще предстоит увидеть по пути следования в Аксум? – горько произнес я.

– Много. Очень много, – Бабиле спросил что-то у женщины и, услышав ответ, сообщил. – У них в деревне умерли сначала животные, затем начали погибать люди.

– Неужели никто не мог помочь?

– Здесь были медсестры из организации Красного Креста. Они привозили лекарства и продукты. Но затем пришли правительственные войска и все отобрали.

– А повстанцы? Разве они не могут организовать помощь или, по крайней мере, защитить несчастных?

Бабиле скорбно замотал головой.

– Они пока слабо вооружены Кроме того, Менгисту уничтожает те деревни, которые принимают помощь мятежников. Он посылает свою милицию, и та сжигает деревни и уничтожает еще сохранившиеся посевы.

Я велел Бабиле принести из машины флягу с водой, шоколад и несколько гамбургеров, которые я захватил с собой из отеля. Когда водитель рысью вернулся обратно, бережно прижимая к груди флягу и бутерброды, упакованные в пленку, я заметил, что глаза у женщины чуточку оживились. Бабиле налил в пластмассовый стаканчик прохладную воду и поднес к ее губам.

Она сделала несколько судорожных глотков, стараясь не расплескать драгоценную влагу.

– В соседних жилищах, – Бабиле сделал жест в направлении нескольких хижин, лепившихся друг к другу, – еще около двух десятков человек. Часть из них пришли из соседней деревни, где все уже умерли. Сначала они питались листьями с деревьев. Когда зелень была съедена, люди стали сдирать кору с деревьев. Затем они покинули свои дома, хотя некоторые семьи остались умирать возле своих родных очагов.

– Неужели они обречены? – спросил я, ощущая тяжесть, обручем сдавливающую мне грудь.

– Увы, если не случится чудо, то эти люди умрут.

– Твое правительство, Бабиле, устроило настоящий ад своему народу, – мрачно произнес я, все еще чувствуя колющую боль, пульсировавшую в области сердца.

– Менгисту обречен. Он разделит судьбу тех диктаторов, которые, после свержения, были прокляты своим народом, – сказал Бабиле, помогая мне перенести несчастную мать с младенцем внутрь хижины, где африканский полуденный зной доставлял, казалось, меньшие страдания, нежели снаружи.

Я подумал, что Бабиле, вероятно, довольно близок к истине. Перевес в борьбе с повстанцами был явно не на стороне эфиопского диктатора, чье почти двадцатипятилетнее правление превратилось в кровавую диктатуру Сколько ему оставалось прятаться в своей резиденции в Аддис-Абебе, вокруг которой неумолимо сжималось военное кольцо противников режима? Месяц? Два месяца? Ножки у позолоченного кресла-трона «красного негуса» уже ходили ходуном.

Я был уверен, что Менгисту уже тщательно продумывал бегство в случае захвата врагами столицы страны. Перед его глазами был пример гаитянского диктатора Жан-Клода Дювалье, правившего своей страной в течение пятнадцати лет. За это время он довел Гаити, что называется, до ручки.

Дювалье, которого большинство гаитян называли «Бэби Доком», в панике бежал за границу в середине восьмидесятых годов, когда с котла уже сорвало крышку и разгневанные соотечественники собирались устроить «Бэби Доку» торжественный суд Линча на площади перед президентским дворцом. Но они опоздали, а Дювалье успел собрать чемоданы и отбыть на купленную заранее роскошную виллу. Она находилась в Каннах – рае для миллионеров. Но из-за дорогостоящего развода с женой, безудержного швыряния денег на различного рода увеселения и международных усилий, предпринятых для того, чтобы заморозить его авуары, он, в конце концов, остался без ломаного гроша в кармане. Согласно прогнозам журналистов, Дювалье в ближайшем будущем должен был поменять свой дворец, находившийся на Лазурном берегу на убогую комнатку в кишащем клопами однозвездном отеле.

Мы вышли из хижины и отправились к автомашине. Я первым нарушил тягостное молчание:

– Знаешь, как в древности называли Эфиопию? «Хлебной корзиной» Востока.

– Да, я слышал, что наши предки жили лучше, – согласился Бабиле, усаживаясь на сидение водителя и поворачивая ключ в замке зажигания. – Но это было очень давно.

– Во времена пресвитера Иоанна, – задумчиво проронил я. – Доведись ему перенестись в Машине Времени из той эпохи в наши дни, Иоанн не узнал бы своей Эфиопии.

– Иоанн? – простодушно переспросил Бабиле. – А кто он такой?

– Знаменитый негус, – ответил я. – Великий царь твоей страны, которому завидовали многие монархи Европы.

Бабиле выглядел несказанно изумленным.

– Неужели было такое время, когда белые люди испытывали зависть к эфиопам?

– Было, – подтвердил я. – И не так давно, как ты думаешь.

2

Мы достигли Аксума практически без приключений. После ужасающей картины агонии молодой эфиопской женщины с младенцем, на нашем пути было еще несколько подобных деревень, где люди, потеряв всяческую надежду на выживание, сидели возле своих примитивных конусообразных хижин, крытых соломой.

Утратив волю к сопротивлению несчастьям, свалившимся на их голову в виде засух, неурожаев и тотальной нищеты, они просто сидели и ждали, когда смерть позаботится о них.

Несколько раз нас останавливали машины с повстанцами, большинство из которых были вооружены советскими автоматами, захваченными в боях с войсками Менгисту. Они проверяли мои документы – письмо «красного негуса» с указанием помогать журналисту Си-Эн-Эн я, разумеется, не предъявлял – и отпускали, поинтересовавшись, что за цель толкает сумасшедшего иностранца вглубь Эфиопии. Я честно отвечал, что весь мир, затаив дыхание, следит за гражданской войной, развернувшейся в их стране. Что демократическая общественность симпатизирует движению сопротивления в измученной многолетней диктатурой Эфиопии. Я говорил, что готовлю репортаж о прошлом и настоящем Эфиопии, объясняя необходимость побывать в бывшей столице Аксумского царства.

– Все равно вы не попадете на нашу церемонию, – откровенно сказал мне довольно грязный молодой парень в рваных, видавших виды, шортах. – Так что проезжайте.

Автомат свободно болтался у него на плече.

– На какую церемонию? – в изумлении уставился я на парня.

– Тимкат. Она называется Тимкат, – доброжелательно ответил парень, – Торжественная церемония выноса Ковчега Завета из церкви Святой Марии.

– А когда она происходит? – с ледяным спокойствием поинтересовался я.

– Восемнадцатого января.

– Церемония ежегодная?

– Да.

Я был потрясен! Нигде, ни в одном источнике я не встречал упоминания о Тимкате. Об этой церемонии ни словом не обмолвился Артур Кейс. Знал ли он о традиции эфиопов раз в году выносить Ковчег из Святая Святых и совершать торжественное шествие по Аксуму? Видимо, вряд ли. Иначе он намекнул бы мне о возможном местонахождении библейской реликвии. О Тимкате ничего не было известно и Джону Леклеру, который в самом начале моих поисков вообще безо всякого энтузиазма отнесся к перспективе подготовки репортажа о затерянном Ковчеге Завета.

Я сгорал от нетерпения поскорее увидеть Аксум. Но, как и следовало ожидать, он не произвел особого впечатления – маленький восточный городок с традиционно узенькими улочками. Однако многочисленные памятники, сохранившиеся в Аксуме, убедительно свидетельствовали о невероятно богатом историческом прошлом древнего Аксума.

Вокруг города в целом ряде мест можно было увидеть остатки мощных крепостных стен, заросших густым ковром из мха. Повсюду встречались фундаменты больших строений – в прошлом, видимо, пышных домов. Я видел ступеньки полуразрушенных древних лестниц, выложенных плитами внушительных размеров. На северной окраине города Бабиле показал мне врезавшиеся в склон горы могильные склепы, облицованные красным гранитом. В них стояли опустевшие каменные саркофаги – у меня в памяти сразу всплыли египетские усыпальницы, безжалостно разграбленные разбойниками.

– Да-а-а, – протянул я, сидя на корточках возле одно го из таких саркофагов. – Везде одно и то же. Древние клады и сокровища лишали сна грабителей не только в Египте.

– Плохих людей много, – грустно произнес Бабиле.

В качестве доказательства своего утверждения, он потащил меня в центр города, к частоколу из обелисков. Одни из них были грубо вытесанными, без каких-либо украшений и рисунков. На других я увидел затейливо сделанную резьбу, имитировавшую многоэтажные дома с балконами, окнами, дверьми и даже засовами. Третьи обелиски, в том числе самый изящный и высокий – почти сто футов – лежали разбитыми.

– Один из самых высоких обелисков украли итальянцы в тридцать седьмом году. Он сейчас находится в Риме.

– Такая же история произошла и с одним из двух обелисков в Луксоре, – откликнулся я. – С той лишь разницей, что второй красавец покинул свою родину благодаря французам и возвышается сегодня в центре Парижа.

Я внимательно рассмотрел каменные платформы, служившие основанием обелисков и обнаружил небольшие чашеобразные углубления. Придя к выводу, что, возможно, они использовались в качестве жертвенных алтарей, я продолжал обходить частокол стел шаг за шагом. Неподалеку от центральной группы обелисков можно было заметить возвышения, напоминавшие каменные троны. Я насчитал двенадцать таких тронов.

– Здесь сидели судьи и советники негуса, – подсказал Бабиле.

– А сам негус?

– Чуть дальше, – мой гид показал в сторону практически полностью разрушенной каменной платформы. – Вот это и есть место, где много веков назад короновались эфиопские императоры.

– В древности город занимал территорию гораздо большую, чем нынешний Аксум?

– Наверное. На пастбищах, окружающих современный город, много обломков древней керамики, небольших обелисков и остатков колонн.

Я наклонился и провел рукой по шершавой поверхности трона. За многие века, истекшие с момента его сооружения, камень подвергся сильной эрозии.

– Как там поется в известной песенке: «Не обещай вечной любви – вечны только камни и старые «форды»? – пробурчал я себе под нос. – Насчет камней автор стихов явно преувеличивал.

Я услышал позади себя легкий треск, как если бы кто-то наступил на сухую ветку в лесу. С досадой я подумал о том, что Бабиле сломал какой-нибудь хрупкий фрагмент керамики.

– Эй, – громко сказал я, не поворачивая головы, -смотри себе под ноги. А то после тебя археологам нечего будет делать в Аксуме.

– Что вы сказали? – донесся голос Бабиле, который находился, судя по всему, шагах в десяти от меня.

Зловещий треск за спиной снова повторился. Только теперь он усилился. В голове промелькнула смутная мысль о природе этого шума. Мысль была такой парализующей, что кровь, казалось, навсегда застыла в моих жилах, а от ужаса перехватило дыхание.

Бесконечно медленно я повернул голову. В трех-четырех футах от меня находилась страшная треугольная голова. Она застыла и не двигалась, глядя вперед холодными ненавидящими глазами. Словно в замедленной съемке, я, не в силах пошевелиться, завороженно наблюдал за тем, как голова плавно стала отклоняться назад.

Гремучая змея готовилась к броску!

Острые кривые зубы этой твари способны прокусить толстую шкуру крупного дикого животного, после чего смерть наступает в течение очень быстрого времени.

Я мысленно попрощался с жизнью.

Шансы на то, чтобы выжить, были абсолютно невысоки – наверное, один-два процента. И то лишь в том случае, если во время броска на врага у «гремучки» разорвется от инфаркта ее поганое сердце и она издохнет. Умрет прямо в полете.

Но эта тварь выглядела совершенно здоровой! И, судя по энергично двигавшимся кольцам ее могучего тела, она была очень голодна. В ее планы входило плотно пообедать, а в ее глазах я прочитал злое сожаление о том, что враг слишком крупноват для того, чтобы его можно было сожрать за один присест. Поэтому она выражала готовность ограничиться одним ритуальным укусом, после чего оставить меня умирать возле каменных тронов, на которых в древности восседали негусы и их советники.

Я замер и был совершенно неподвижен. Правда, у меня шевелились волосы на голове. Но наверное любой человек, оказавшийся на моем месте в тот момент, испытал бы первобытный ужас при столь близкой встрече с гремучей змеей.

Она вновь затрещала своим хвостом.

Я не дышал, пытаясь слиться с камнями и остро завидуя летчикам, у которых, в случае опасности, предусмотрена возможность моментально катапультироваться из кресла самолета.

Гремучая змея, словно заколебавшись, еще секунд десять-пятнадцать, то чуть выгибала, отводя туловище назад, то подбирала кольца, чтобы пружина распрямилась как можно более мощно и резко. Она исполняла танец смерти, постоянно высовывая вперед свой язычок и не сводя с меня глаз. Как если бы она пыталась запомнить своего врага живым и здоровым, чтобы было с чем сравнивать после того, как он вспухнет и почернеет от ее укуса.

Наверное, эти бесконечно тянувшиеся мгновения и спасли мне жизнь.

Бабиле, заметив грозившую мне опасность, подобрал увесистый камень и приблизился к змее с тыла. Почувствовав приближение еще одного врага, «гремучка» вздрогнула и, повернув голову, стала настороженно изучать его, яростно треща хвостом. Бабиле, сократив расстояние, отделявшее его от змеи, без колебаний обрушил камень на ее свернувшееся клубком туловище.

Змея, ошеломленная происходящим, втянула голову, пытаясь прийти в себя. Ее внимание теперь полностью переключилось на Бабиле, уже оглядывавшегося по сторонам в поисках более увесистого снаряда.

Я быстро сгруппировался и, постаравшись как можно более мощно оттолкнуться от земли, резко отскочил. Кубарем я прокатился еще несколько метров, стремясь быть подальше от источника опасности.

Бабиле метнул в тварь второй камень. И снова удачно. Сообразив, что обстановка складывается явно не в ее пользу, «гремучка», угрожающе шипя, свернула свои боевые рядки и поспешно стала уползать в сторону разбитого обелиска.

Ни у Бабиле, ни у меня не было никакого желания преследовать змею. Дав ей возможность скрыться под грудой каменных обломков, я еще некоторое время бессильно сидел, стараясь оправиться от пережитого кошмара.

– Нужно быть более осторожным, – укоризненно произнес Бабиле, подбегая ко мне. – Она не укусила вас?

– Кажется, нет, – силясь улыбнуться, смущенно пробормотал я. – Точно нет. Помоги мне встать, а то ноги ватные.

Бабиле поспешил выполнить просьбу, бережно поддерживая меня под руки, словно больного, пытающегося сделать первые шаги после продолжительного пребывания в инвалидной коляске. Страх постепенно отступал, и я потихоньку начал приходить в себя.

– Ничего себе приключеньице, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

– Вам еще повезло, – сообщил Бабиле. – У нас есть кобры, которые плюются ядом на расстояние.

– Вот это да! – ахнул я. И, обращаясь к небесам, искренне произнес. – Господи, спасибо за то, что я тебе небезразличен!

3

– Без разрешения высшего духовного лица Аксума можно даже и не мечтать о том, чтобы проникнуть в церковь Святой Марии, – поделился своим мнением Бабиле, когда я был готов продолжать ознакомительную экскурсию по городу. – Впрочем, шансы и так не очень велики.

Благоразумно уклонившись от спора, я терпеливо ждал, пока Бабиле расспрашивал об адресе первосвященника молодую девушку, проходившую мимо парка обелисков. Она была одета в длинное платье с широкими рукавами, украшенное вышивкой и каймой. Эфиопка настолько подробно объяснила местонахождение дома Пагиры – так звали аксумского первосвященника – что мы без труда отыскали его.

Пагира, высокий и уже изрядно поседевший мужчина, с благородными чертами лица и хитрой улыбкой, спокойно выслушал сбивчивую речь Бабиле и неодобрительно посмотрел на меня, словно укоряя за то, что я отрывал его от очень важных и неотложных дел.

Я представился первосвященнику и сообщил ему, что готовлю репортаж о последней загадке Библии – загадочном исчезновении ветхозаветного Ковчега.

– Вы ведь телевизионный журналист? – тихо спросил Пагира.

– Да, но еще и пишу репортажи для солидных и популярных изданий, – гордо сообщил я, проникаясь повышенным чувством собственного достоинства.

Пагира кивнул головой в знак того, что он не сомневался: только такой настырный журналист может проникнуть в самое сердце Африки.

– Означает ли это неизбежность вашего возвращения в ближайшем будущем в Аксум? – в его голосе явственно слышалась тревога.

– Иногда интересно совершать повторные поездки в страны, где бывал ранее, – уклончиво сказал я.

Пагира ответил моментально и с сарказмом.

– Я имею в виду не чисто познавательный интерес. А целую армию любопытных телевизионщиков, которые наводнят улицы священного Аксума. А по их следам придут грабители. Грязные шакалы, ищущие чем поживиться. Оскверняющие древние могилы в поисках золота. Лучше не тревожить прах давно минувших времен.

Я вспомнил табличку, обнаруженную Говардом Картером во время раскопок гробницы короля Тута… «Смерть сразит своими крыльями каждого, кто нарушит покой фараона»… Судя по тому, как обеспокоенно говорил Пагира, мне лучше не волноваться по поводу возможного разрешения взглянуть на Ковчег Завета.

– Джеймс Брюс видел в церкви Святой Марии на стоящий Ковчег? Или всего лишь копию? – спросил я.

При упоминании имени шотландского путешественника, Пагира едва заметно вздрогнул. На его нарочито бесстрастном лице вдруг отразилась целая гамма чувств.

– Вы сказали: «Брюс»? – глухо произнес он.

– Да, да. Он совершал поездку по Африке и был в вашей стране в тысяча семьсот семидесятом году.

Пагира горестно вздохнул.

– Никогда не упоминайте его имени в Эфиопии.

– Но почему?

– У нашего народа есть веские причины недолюбливать этого человека.

Я едва сдержал свое удивление и молча смотрел на Пагиру, ожидая его пояснений.

– Он увез многие манускрипты из нашей страны, – медленно сказал Пагира. – Он похитил из секретной библиотеки в Гондаре редчайшие древние книги. К сожалению, мы обнаружили пропажу слишком поздно.

– Вы уклонились от ответа. Брюс написал в своей книге о том, что видел в церкви Святой Марии копию Ковчега, а не оригинальную библейскую реликвию…

Не успел я договорить, как Пагира пробормотал:

– Ну хоть в этом-то он поступил порядочно.

Я не понял, что Пагира имел в виду. Но старик уже спохватился и, как ни в чем не бывало, спокойно подтвердил:

– Если бы Брюс видел в церкви настоящий Ковчег, то вряд ли бы он опустил такую важную деталь в отчете о поездке. Не правда ли? – глаза первосвященника хитро блеснули.

– Наоборот, – быстро возразил я. – Мне кажется, что Брюс солгал.

– Вы ошибаетесь, – мягко улыбнувшись, упрекнул меня первосвященник. – Журналисты порой склонны преувеличивать свои мысли и ощущения.

Чем больше Пагира стремился убедить меня в том, что в церкви могла находиться только копия Ковчега, тем сильнее у меня внутри крепла уверенность в обратном.

– Вы не поправили меня, когда я сказал, что Брюс видел Ковчег, – скромно заметил я, внутренне ликуя от того, что так ловко расставил незаметную ловушку, в которую угодил первосвященник. – Значит ему было разрешено увидеть Ковчег! Даже если это была копия. – Я приготовился нанести решающий удар, который должен был отправить Пагиру в нокдаун. – Почему не сделать такое же приятное исключение и для Стива Маклина? Просто показать ему то, что находится в Святая Святых? Ведь после этого я уберусь в Америку и разочарованно напишу о том, что в Аксуме находится лишь подделка, а сам Ковчег Завета погиб в кратере вулкана, согласно древней легенде.

Пагира хранил молчание. Он пристально смотрел на меня, и его лицо снова превратилось в абсолютно безжизненную маску.

– Вы на неверном пути, – глухо произнес он. – Брюс никогда не получал разрешения на вход в церковь Святой Марии. Туда закрыт доступ даже для жителей Эфиопии. Он никогда не был внутри. Он все выдумал. Брюс слышал только легенды о Ковчеге.

– Кстати, если мне не изменяет память, шотландец находился в Аксуме в январе?

Ни один мускул не дрогнул на лице у Пагиры.

– Ну и что? – коротко поинтересовался он.

– Просто нужно будет уточнить: случайно не восемнадцатого ли января Брюс был в Аксуме, – я сделал вид, что ищу записную книжку. – Вечно все забываю. Столько дел, что голова кругом идет. Поэтому нужно отметить в ежедневнике: по возвращении домой следует выяснить возможную связь между поездкой Брюса и церемонией Тимкат в Аксуме.

– Тимкат? – мрачно переспросил Пагира.

– Торжественная церемония выноса Ковчега Завета из церкви Святой Марии, – доверчиво сообщил я и сразу же ехидно поинтересовался: – Или вы впервые об этом слышите?

– Я? – растерялся первосвященник.

Мне не пришлось очень стараться, чтобы напустить на себя вид увлеченно рассуждающего человека, который ничего не замечает вокруг.

– А если допустить, – предположил я, – что раз в году, тайком от вас – самого главного духовного лица в Аксуме, священники тайком выносят Ковчег и шествуют с ним по улицам города? Впрочем, – согласился я, – у первосвященника столько дел, столько забот, что за всем не уследишь. Наверное, живописная картина получается – тайно разгуливающие служители с Ковчегом Завета на плечах. Теперь я понимаю, почему так настойчиво негусы пытались оградить Аксум от визитов назойливых искателей приключений…

– Продолжайте, – по лицу Пагиры начинала расплываться широкая улыбка.

– Чтобы они не стали свидетелями такого откровенного бардака.

Пагира не выдержал и затрясся от смеха. На лице у него еще более отчетливо обозначились морщины.

– А вы не глупы. И с чувством юмора у вас все в порядке.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– И достаточно далеко продвинулись в своих поисках, – задумчиво произнес Пагира.

Что ж, пришла пора послать тебя в нокаут, подумал я. И заметил:

– Последнее время мне все чаще приходит в голову одна сумасшедшая мысль…

– Интересно, какая же?

– Что в Аксуме, в церкви Святой Марии, находятся два Ковчега.

– Минуточку… Подождите… Вы сказали два Ковчега…, – глаза Пагиры впились в меня с такой силой, что невольно я вспомнил о недавней встрече со смертельно опасной рептилией, едва не ставшей для меня роковой. – Вы ошибаетесь…

– Нет…, – я сделал над собой усилие, преодолевая слабое головокружение и легкую тошноту, подступившую к горлу. – Именно два Ковчега. Один из них – настоящий, с Десятью заповедями. Именно о нем повествуется в Библии. А второй – искусно выполненная копия. В старинной легенде сообщается о хитрости Менелика, обманувшего послов Соломона, требовавших вернуть Ковчег. По его приказу сделали дубликат библейской реликвии и отдали ее делегации Соломона. В предании не уточняется важное обстоятельство: сколько точно копий Ковчега изготовили мастера, работавшие над заказом Менелика? – от моего внимания не ускользнуло то, как аксумскии первосвященник плотно сжал губы.

Мой выпад неожиданно для меня самого, попал точно в цель. Я подумал о том, что если бы находились сейчас на боксерском ринге, то Пагира сложился бы пополам, рухнув на помост.

– Одну копию, – хрипло сказал он.

Я отрицательно замотал головой.

– Конечно, у меня нет пока никаких доказательств, – безразлично сказал я. – Но, вероятно, они скоро появятся. Доказательства того, что были изготовлены две великолепные копии Ковчега. Одну из них вручили людям Соломона. А вторая могла сохраниться не только до конца восемнадцатого века, когда в Аксуме побывал Брюс, но и позже! Наверное, она и сейчас находится в церкви Святой Марии или поблизости от нее.

– Вы блефуете, – едва слышно прошептал Пагира. Он был похож сейчас на сдувшийся воздушный шарик. – И даете слишком большой простор для фантазии.

– Увы, нет, – с жаром возразил я. – Все факты выстраиваются в одну логическую цепочку. И никакой фантазии.

– Неужели вы пришли к вашим выводам, основываясь только на мемуарах Брюса?

Я отмахнулся.

– Разумеется, нет. Это достаточно длинная история. Но я постараюсь уложиться в четверть часа. Хотя бы для того, чтобы объяснить вам: кто такой Абу Дауд и почему он непременно объявится в Аксуме.

– Хорошо, – согласился первосвященник.

– Тогда наберитесь терпения, – предложил я. – Все началось с обычного вызова к моему боссу и предложения покопаться в одной древней легенде…

Глава тридцатая. АЛЬТЕРНАТИВА

1

Мой рассказ произвел на Пагару сильное впечатление. Особенно в той его части, в которой речь шла о «Черном сентябре» и Абу Дауде.

– Итак, Пагира, я хочу, чтобы вы до конца отдавали себе отчет: Ковчегом Завета хочет завладеть опаснейший преступник, совершивший несколько убийств. Я не удивлюсь, если он уже находится в Аксуме.

Первосвященник возразил:

– Ковчег постоянно охраняется. Он в безопасности.

В свою очередь я не согласился:

– В семьдесят втором году тоже полагали, что меры безопасности на Олимпийских играх являются достаточными и отпугнут террористов. Что из этого вышло – всем прекрасно известно. Сколько человек охраняют Ковчег? Один? Пятеро? Пятьдесят? Они владеют приемами восточных единоборств? Стреляют с двух рук без промаха?

Ни один мускул не дрогнул на лице первосвященника. Внешне он оставался совершенно спокойным, даже безмятежным.

Но я не сомневался в том, что Пагира предельно внимательно выслушал мою историю. И сейчас сосредоточенно обдумывал какую-то мысль. Мне показалось, что он колеблется. Все еще снедаемый сомнениями, Пагира предложил нам с Бабиле остановиться для отдыха и обеда в одной из монашеских келий.

– Эта комната сейчас пустует, – объявил он, давая понять, что разговор подошел к концу. – Вы сможете немного отоспаться. Пусть спадет дневная жара. Давайте снова встретимся вечером – часов в восемь.

Пагира поручил нас заботам молодого священника с колючими и жесткими глазами. Я догадался, что Пагира не хочет оставлять меня без присмотра. Монах отвел нас в скромное одноэтажное здание, в котором находилось четыре маленьких комнаты. Три из них были заняты – в них жили монахи. Я заметил, что в каждой келье находились по два священника.

«Да, неплохая у нас охрана», – подумал я и стал с любопытством осматривать комнату, предложенную для ночлега. Впрочем, мой интерес довольно быстро угас: обстановка в помещении оказалась очень скромной, почти спартанской. Сводчатый потолок был таким низким, что я даже втягивал шею в плечи, опасаясь удариться головой. Два матраца, застеленные одеялами, две тумбочки с выдвигающимися ящиками, аляповатая картина, уныло висящая на стене, единственное окно с большой трещиной на стекле…

– Что, Бабиле, нравится? – этим риторическим вопросом я и не пытался скрыть своего разочарования. – Плюс к тому же еще и шесть монахов, трепетно прислушивающихся к любому шороху из наших роскошных апартаментов.

Бабиле не понял иронии, заключенной в моих словах.

– Все священники живут именно так! – серьезно произнес он. – Они постоянно молятся.

– Когда же они охраняют свой Ковчег?

– Днем и ночью. У вас не будет никаких шансов приблизиться к Ковчегу. Пагира никогда не согласится показать священную реликвию.

Через полчаса принесли еду. Она состояла из нескольких рассыпчатых лепешек серого цвета и бобов с тушеным луком и крутыми яйцами, обильно сдобренными пряностями.

– Лепешки называются: «ынджера», – пояснил Бабиле с полным ртом. – Обычно их макают в острый соус.

– Ынджера? – попытался повторить я. – Можно язык сломать.

На вкус лепешки оказались довольно пресными. Бабиле сообщил название блюда с бобами – уот. Было бы сильным преувеличением сказать, что еда мне понравилась, но я терпеливо пережевывал непривычную пищу, изредка прикладываясь к запотевшей от холода бутылке федзе. Утолив чувство голода, я опустил жалюзи на окне и, выбрав один из матрацев, незаметно задремал.

Проспав три с половиной часа, я почувствовал себя хорошо отдохнувшим и гораздо более бодрым. Взглянув на циферблат своего «сейко», я увидел, что до встречи с Пагирой остается еще сорок минут. Долгих, томительных и тревожных, по истечении которых меня должны были поставить в известность о решении аксумского первосвященника.

Я попытался угадать: каким оно будет? Что означали слова, произнесенные Пагирой: «Хоть в этом-то Брюс поступил порядочно»? Быть может, первосвященник имел в виду некую договоренность, существовавшую между Брюсом и эфиопским духовенством о неразглашении тайны Ковчега?

Еще перечитывая книгу шотландского путешественника (после возвращения из Росслина мне пришлось проштудировать ее более внимательно), я обратил внимание на любопытный пассаж. Брюс уверял, что даже копия Ковчега исчезла после того, как имам «Левша» вторгся в Аксум и стер с лица земли старую постройку церкви Святой Марии. При этом, Джеймс Брюс ссылался на свой, якобы имевший место, разговор с негусом Эфиопии, подтвердившим уничтожение оккупантами священной реликвии. Но ведь за несколько лет до визита Брюса в Эфиопию (а он состоялся значительно позже вторжения имама) негус совершил тайную поездку в Аксум. Там он пробыл целую неделю в период с… пятнадцатого по двадцать второе января. То есть, когда проходила торжественная церемония выноса Ковчега – Тимкат…

Теперь я не сомневался в том, что Ковчег уцелел и еще до вторжения захватчиков в Аксум был предусмотрительно перевезен на один из многочисленных островов озера Тана. Имам «Левша» мог сжечь разве только копию Ковчега. Но тут я вспомнил о путевых заметках армянского священника Димотеоса, бегло просмотренных мною буквально накануне поездки в страну «красного негуса». Это были мемуары высокопоставленного религиозного деятеля, прибывшего в Аксум со специальной миссией. Димотеос считал наглой ложью легенду о том, что Ковчег находится в Аксуме.

– Вероятно, так и было, – горячо уверял он ученых мужей, внимавших его рассказу по возвращении из Африки. – Но очень давно. Я попросил аксумских священников показать мне Ковчег Завета или хотя бы таблички с начертанными на них Десятью заповедями. И знаете, что они мне подсунули? – бушевал Димотеос. – Какую-то маленькую плиту, похожую на красный мрамор и длиной не более одного фута. Эфиопы заявили, что это – одна из двух табличек, содержавшихся в Ковчеге.

– Ну-ну, продолжайте, – подзадоривали его слушатели, на которых подобное известие произвело эффект камня, влетевшего в оконное стекло. – Настоящая табличка?

– Разумеется, нет, – снисходительно объяснял Димотеос. – Абиссинцы – глупые люди. Или же, напротив, очень хитрые и ловкие. Каменная поверхность, действительно, была практически не повреждена. Время пощадило ее. Думаю, табличку можно датировать тринадцатым-четырнадцатым веком, не ранее.

– Не может быть, – взволнованно ахала аудитория. – Речь идет о подделке?

– Настоящие таблички, на которых были начертаны божественные законы, потеряны, – с сокрушенным видом объявлял Димотеос, – Ковчег мне, правда, отказались продемонстрировать. Но, давайте рассуждать, руководствуясь логикой. Если таблички – поддельные, то предмет, в котором они хранятся, – тоже фальшивка. А вся аксумская церемония выноса Ковчега в столице древней Абиссинии – наглая и отъявленная ложь!

Догадывался ли Димотеос о том, что ему, возможно, подсунули табличку из второго Ковчега, являвшегося превосходной копией оригинала? Аксумиты не могли полностью отказать священнику армянской церкви, им нужно было выразить уважение к нему и продемонстрировать хотя бы каменные таблички с заповедями. Возможно, на аксумитов произвели отталкивающее впечатление напыщенность и самодовольство Димотеоса – поэтому они и решили показать ему лишь копию одной из скрижалей.

«Но почему они датировались тринадцатым веком? – заинтригованно рассуждал я. – Ведь копия настоящего Ковчега была сооружена мастерами-ремесленниками Менелика почти за две тысячи лет до поездки Димотеоса. Может быть, старые скрижали из фальшивого сундука-копии оказались разбитыми или поврежденными настолько, что в какое-то время потребовалось изготовление новых табличек? И, кстати, какова природа огромных аксумских обелисков, возведенных на-внушительной высоте, отчасти напоминавшей удивительный гений строителей египетских пирамид?»

2

От этих мыслей меня оторвали шаги, раздавшиеся в коридоре. Через несколько мгновений в комнату вошел первосвященник в сопровождении двух монахов. В тревожном предчувствии у меня сжалось сердце: Пагара выглядел необыкновенно мрачно.

– Вы хорошо потрудились, Маклин, – сухо объявил Пагира. – Надо признать, что ваше расследование заслуживает самой высокой оценки.

Я скромно опустил глаза вниз, чувствуя себя польщенным.

– Благодарю, Пагира. Мне приятно, что вы по достоинству оценили мои усилия.

– А мне жаль, – отозвался первосвященник, – очень жаль, что вы не можете разделить счастливую судьбу Перо де Ковилхана.

Я нахмурился:

– Что вы имеете в виду?

– Только то, что вы слишком глубоко проникли в нашу сокровенную тайну. Настолько глубоко, что это представляет для вас опасность.

Последнее замечание Пагиры понравилось мне еще меньше, чем предыдущее.

– Значит, – воскликнул я, – вы признаете: Ковчег Завета находится в Аксуме?

– Конечно,- согласился первосвященник. – Раз вам удалось собрать такой впечатляющий объем информации, то было бы глупо утверждать, что Ковчег спрятан в Белом доме в Вашингтоне. Только вам от этого нисколько не легче. Больше вы ни на дюйм не приблизитесь к разгадке тайны о местонахождении Ковчега.

Я уже собирался разозлиться, как Пагира взмахом руки остановил меня.

– Несколько веков назад Перо де Ковилхан приехал в нашу страну с тайной целью – обнаружить Ковчег. Он первым из охотников за священной реликвией догадался о наличии двух Ковчегов – настоящего и фальшивого. Он также узнал о том, что оригинал находится в церкви Святой Марии. Португалец узнал слишком многое. Советники негуса предлагали убить чужеземца. Однако затем было решено пощадить Перо де Ковилхана и навсегда оставить его в Абиссинии, внимательно наблюдая за каждым шагом португальца. Но с вами мы не можем так поступить. Пройдет какое-то время, и ваше правительство начнет поиски исчезнувшего журналиста. Рано или поздно, но американцы проследят ваш маршрут и прибудут в Эфиопию. Не сдержавшись, я съязвил:

– Рад видеть перед собой здравомыслящего человека. Пагира пересек комнату и подошел к окну. Начинало темнеть, и на небе уже появилась луна. Духота ощутимо спала, и стало легче дышать. Пагира поднял шпингалет и приоткрыл окно. Откуда-то доносились странные звуки, похожие на кудахтанье, мяуканье и глухой коклюшный кашель одновременно.

– Терпеть не могу гиен, – прошептал Пагира, всматриваясь вдаль, словно стараясь заглянуть в будущее. – Они никогда ничего не упустят. Вечно им все известно.

Воцарилась тишина, которую, казалось, нарушали гулкие удары моего сердца.

– Пагира, – окликнул я первосвященника, – почему бы вам не показать мне Ковчег? Настоящую реликвию, а не поддельную?

Он повернулся и посмотрел на меня. На губах первосвященника блуждала едва заметная улыбка.

– Не считайте меня наивным, Маклин. Вы – незаурядный журналист. После ваших репортажей о том, что величайшая загадка Библии решена и Ковчег Завета обнаружен в Эфиопии, сотни и тысячи искателей приключений устремятся в Аксум. Мы не боимся одержимых кладоискателей или грабителей могил – с ними можно будет справиться. Но нам будет невероятно трудно, если придется иметь дело с прекрасно организованными и великолепно экипированными экспедициями. Самые безумные диктаторы мира, начиная с полковника Муамара Каддафи и заканчивая Саддамом Хусейном, устремятся на поиски Ковчега. Тем более, что благодаря вашим усилиям, они будут располагать почти точным адресом священной реликвии. Впрочем, как я понял из вашего рассказа, минимум один законченный негодяй уже знает, где искать Ковчег.

Я попытался было запротестовать:

– Во-первых, Хусейн и Каддафи – вовсе не безумцы. Сумасшедшие не смогли бы единолично управлять такими неспокойными странами, как Ирак и Ливия в течение почти четверти века. А во-вторых, вы преувеличиваете эффект, который вызовет репортаж. Ведь большинство ученых – причем, подавляющее – абсолютно не верят в то, что Ковчег Завета вообще когда-либо существовал.

– Они поменяют свою точку зрения, как только прочитают отчет о ваших приключениях. Ведь вы не удовлетворитесь журнальным репортажем? Держу пари: вы очень скоро вернетесь в Аксум в сопровождении целой оравы телевизионщиков. Ваш фильм произведет большую сенсацию, чем любительские кадры Запрудера [2].

Последние скептики будут окончательно посрамлены. Люди устремятся в Эфиопию с такой неистовой страстью, с какой сотни лет назад кладоискатели отправлялись на поиски легендарного Эльдорадо. Нашу страну -несчастную, истерзанную гражданской войной – просто уничтожат. Подобно тому, как испанские конкистадоры Кортес и Писарро захватили богатства и сокрушили государство ацтеков в Мексике и империю инков в Южной Америке. Эфиопия пополнит печальный список исчезнувших с лица земли цивилизаций. Вы этого добиваетесь?

Я почувствовал себя несколько сбитым с толку и лихорадочно размышлял, подыскивая возражения.

– Разумеется, нет. Почему вы с такой категоричностью заявили о том, что я больше ни на дюйм не приближусь к разгадке тайны Ковчега? Разве он не находится здесь, в Аксуме?

– Мой дорогой друг, – торжественно сказал Пагира, – в Аксуме находятся десятки Ковчегов. Какой из них вам хочется увидеть?

– Как «десятки Ковчегов»? – обомлел я. – Что вы такое говорите?

– Каждая церковь в Эфиопии имеет свой собственный Ковчег. Правда, из-за гражданской войны многие церкви превращены в пепел. Менгисту подвергал наши деревни и города артиллерийским обстрелам. Я даже затрудняюсь назвать точное количество церквей, имеющих свои ковчеги. Но, несомненно, их насчитываются многие и многие десятки. Это наша эфиопская традиция: у каждой церкви свой ковчег.

Я был потрясен, как если бы передо мной появился воскресший из могилы Элвис Пресли и попросил закурить.

– Эфиопская традиция?

– Совершенно верно, – пожал плечами Пагира. – У нас считается в порядке вещей иметь даже несколько ковчегов в одной церкви. И по десять-двенадцать каменных табличек с заповедями. Правда, иногда их делают из дерева. Таблички используют в многочисленных религиозных церемониях.

Я уже овладел собой.

– Именно такие «скрижали» были предъявлены армянскому монаху Димотеосу?

Пагира вскинул брови:

– Тот самый священник, который приезжал сюда в середине двенадцатого века? Он был не до конца честным и порядочным человеком. Мы не посчитали возможным показать ему настоящие скрижали.

– Значит, настоящий Ковчег Завета, содержащий скрижали с Десятью заповедями, не выдумка древних сказочников? Он находится в Аксуме?

Пагира и не думал скрывать своего удовлетворения.

– Вот видите, Маклин, как трудно вам: будет разобраться, где находится настоящий Ковчег Завета. Обидно, не правда ли: пережить столько опасностей, очутиться в Аксуме и испытать разочарование?

Я скрипнул зубами.

– Но у меня есть к вам деловое предложение, – сообщил Пагира.

Я почувствовал, как по моему позвоночнику прокатилась ледяная волна.

– И в чем оно заключается?

– Мы окажем вам великую честь, необычную для чужеземца. Вы сможете увидеть Ковчег Завета, изготовленный по велению пророка Моисея для хранения двух каменных скрижалей, на которых были запечатлены Десять заповедей Отца Небесного. Вы увидите золотой Ковчег, построенный у подножья горы Синай и торжественно водруженный самим царем Соломоном в, Иерусалимском храме. Вы прикоснетесь к тайне тайн, о приобщении к которой мечтали многие исследователи и путешественники, разведчики и авантюристы, коронованные особы и потомки самых знаменитых европейских династий. Вы ощутите, как с вами разговаривает сам Господь!

– А взамен, что я должен буду сделать взамен? Поступить так же, как Джеймс Брюс? – дрогнувшим голосом спросил я.

– Да, вы правы. Мы показывали Брюсу настоящий Ковчег Завета. Шотландец твердо обещал нам не разглашать тайну последнего убежища священной реликвии. Несмотря на то, что он похитил из Абиссинии некоторые древние манускрипты, в своих мемуарах Брюс сообщил только о копии Ковчега и отрицал существование подлинника. Он сдержал свое слово. Сможете ли вы последовать его примеру и стать хранителем сокровенной тайны?

Я молча смотрел на Пагиру, пытаясь справиться с нараставшим волнением. То, что он предлагал, не укладывалось у меня в голове.

– Итак, выбирайте, – с каменным лицом произнес Пагира. – Увидеть золотой Ковчег Завета и навсегда сохранить печать молчания на своих устах. Никаких репортажей, никаких телевизионных камер и микрофонов. Вы должны будете дать обещание не публиковать статей в газетах и журналах, не издавать книг и не продавать сценарий Голливуду. Если вы согласитесь, но нарушите свое слово, то лучше сразу позаботиться об охране – ваша жизнь превратится в ад. Вы будете вынуждены забиться в какую-нибудь темную нору, как писатель Салман Рушди, скрывающийся от гнева мусульман за то, что он оскорбил их чувства книгой «Сатанинские стихи». Только, в отличие от Рушди, все еще надеющегося на аннулирование смертного приговора, вынесенного ему иранским аятоллой, ваша казнь никогда не будет

отменена. Рано или поздно, но наш человек обнаружит ваше убежище. И тогда гнев Господа обрушится на вас и возмездие свершится.

Я по-прежнему хранил молчание. Выйдя из оцепенения и все еще ощущая арктический холод, которым вдруг повеяло от Пагиры, я пробурчал:

– Уверен, что вы не бросаете слов на ветер, – у меня в горле пересохло, язык, казалось, навсегда прилип к небу, но в общем я справился со своей задачей и сохранил внешнее самообладание. – О втором варианте я уже догадываюсь.

Пагира выпрямился.

– Альтернатива только одна. Завтра утром вы отправитесь в Аддис-Абебу. Мы проследим за этим. Наши тайные агенты проконтролируют присутствие журналиста Стива Маклина на борту самолета, вылетающего в… – Пагира запнулся и решил осведомиться. – Кстати, куда вы полетите: в Европу или Америку?

– Да куда глаза глядят, – я заставил себя говорить шутливо. – Может быть, в Голливуд: предложить сюжет о новых приключениях Индианы Джонса, – помолчав, я жестко добавил. – О путешествии в сердце Африки.

– Тогда вы превратитесь в посмешище, – Пагира провел рукой по лицу, словно отгоняя от себя воображаемую картину грядущего унижения Стива Маклина. – Полагаю, что мало кого убедят ваши рассказы с священном Ковчеге Завета, хранящемся в Аксуме. Мы с удовольствием сообщим, что речь идет об исторической ошибке: у нас есть копии, многочисленные дубликаты, не обладающие и малой толикой удивительного могущества настоящей реликвии. Кроме того, мы спрячем Ковчег. Нам придется увезти его из Аксума. Здесь становится слишком опасно.

– И куда же, позвольте узнать, он отправится?

– Да куда глаза глядят, – отомстил мне первосвященник. – Итак, что вы скажете? Да или нет?

Я воспринял заявление Пагиры о переносе Ковчега со стойкостью оловянного солдатика из знаменитой сказки: «Щелкунчик».

– Вы спрячете сундук на одном из многочисленных островов озера Тана? Ведь он уже находился там во время оккупации Аксума имамом «Левшой»…

– Да или нет? – резко, почти грубо оборвал меня Пагира.

Мне пришла в голову одна идея, и я воспрял духом.

– Послушайте, а если предположить наличие третьего варианта?

– Да или нет? – глаза у Пагиры сузились. – Никаких третьих вариантов. Отвечайте коротко и без промедления, да или нет?

Внезапно, я отчетливо понял, что время, отпущенное на размышления, вышло, а игра в цейтноте была отнюдь не моей стихией.

3

Пагира, обосновывая отказ продемонстрировать Ковчег Завета, был весьма убедителен в своих рассуждениях. Его слова о «подвигах» Кортеса и Писсаро в Южной Америке напомнили мне встречу с Артуром Кейсом, который возмущенно рассуждал о последствиях необъявленных «крестовых» походов против народов, оставивших заметный след в истории мировой культуры.

Я вспомнил Диего де Ланда, одержимого всепоглощающим стремлением искоренить все остатки языческих обрядов и религий в Центральной Америке. В июле тысяча пятьсот шестьдесят второго года Ланда устроил аутодафе, на котором были сожжены придерживавшиеся старой веры индейцы вместе с пятью тысячами идолов и бесценными книгами. Глядя на языки пламени, Ланда увлеченно записывал в своем дневнике:

«Мы нашли у майя большое количество свитков и прочих книг. Так как в них не было ничего, в чем не имелось бы суеверий и лжи демона, мы их все сожгли. Это индейцев удивительно огорчило и причинило им страдания».

По странному капризу судьбы именно бесценные книги ацтеков ускорили крушение их цивилизации. Пришествие бледнолицых чужеземцев – солдат Кортеса – воскресило в их памяти древние предания. В старинных легендах утверждалось, что однажды их обожествленный царь Кецалькоатль вернется с востока, откуда поднимается оранжевый диск солнца. Миф о Кецалькоатле превратил Монтесуму, некогда смелого вождя ацтеков, в колеблющегося и нерешительного правителя, терпеливо позволявшего испанским конкистадорам завоевывать его страну.

Пагира не хотел повторить ошибку Монтесумы. Мог ли я осуждать аксумского первосвященника за его отчаянное стремление сохранить тайну Ковчега и не позволить бесцеремонным иностранцам наводнить царство легендарного пресвитера Иоанна?

Своими откровенными попытками скрыть местонахождение Ковчега, Пагира удивительным образом походил на итальянских монархов середины восемнадцатого века. В те далекие времена весь мир, казалось, был потрясен сенсационным открытием: археологи нашли затерянный город, погребенный под вулканическим пеплом и внушительным слоем плодородной почвы…

Перед изумленными взорами людей предстали остатки Помпеи, погибшей в семьдесят девятом году до нашей эры в результате извержения Везувия. На протяжении почти десяти лет миллионы людей с нетерпением ожидали подробностей о раскопках Помпеи. Склоны Везувия буквально осаждались посетителями. Те, кому удалось стать свидетелями раскопок, с восторгом рассказывали о настенных фресках, статуях, храмах.

Пытаясь спасти найденные шедевры от разграбления, власти ввели чрезвычайные меры по их охране. Многие находки были предусмотрительно скрыты от посторонних глаз. Любого образованного иностранца или заезжего художника подозревали в злом умысле- Им не разрешали спуск с факелом в глубокие подземные шахты или осмотр коллекций произведений искусства, собранных в королевском дворце в Портичи. Не могло быть и речи о том, чтобы сделать какие-нибудь зарисовки – в этом пришлось убедиться на собственном опыте даже великому Гёте…

Я не мог не признавать: у Пагиры имелись веские причины для того, чтобы требовать от меня молчание в обмен на возможность увидеть золотой Ковчег Завета. На душе становилось тяжело при мысля о том, что я, оказавшись в шаге от заветной цели, так и не достигну ее.

«…Вы ощутите, как с вами разговаривает сам Господь…»

Отбросив в сторону последние сомнения, я сообщил Пагире о своем согласии на его предложение. Правда, я оговорил важное условие: помимо возможности увидеть Ковчег в церкви Святой Марии, первосвященник брал на себя обязательство разрешить мне побывать на церемонии Тимкат.

– Первую часть нашего соглашения, -~ устало сказал Пагира, – я выполню завтра утром. За вами зайдут в семь часов. Вы увидите процесс смены охранников священной реликвии.

– Кстати, вы не ответили на вопрос о том, сколько человек несут стражу возле Ковчега?

Я заметил, что Пагира заколебался. Затем он нехотя сообщил:

– Ковчег охраняют двадцать пять монахов. При этих словах у меня глаза полезли на лоб.

– Что? Двадцать пять священников?

– Двадцать четыре, – поправился Пагира. – Они всегда должны находиться рядом с Ковчегом. Днем и ночью.

– Что же случилось с еще одним? – я не сумел сдержать своего изумления.

Пагира слегка поморщился.

– Он сбежал.

– Как сбежал? – не понял я.

– К сожалению, один из хранителей Ковчега не вынес ответственности и психического напряжения. Вы знаете, как выбирают Далай-ламу? Духовного вождя тибетских монахов?

Мне ли, совершившему две поездки в Тибет, было не знать. Как только умирает старый Далай-лама, сразу же начинаются поиски его преемника. Совсем маленький ребенок – двух или трех лет от роду – должен отличаться от своих сверстников по целому ряду признаков. Во-первых, внешне младенец должен быть похож на прежнего Далай-ламу. Во-вторых, он должен иметь отличительный признак на руке – отметину, своей формой хотя бы отдаленно напоминающую морскую раковину. В-третьих, кандидату дают целую россыпь детских игрушек, среди которых находятся и предметы, принадлежавшие умершему духовному владыке Тибета. Если ребенок выбирает для игры вещи Далай-ламы, то рассеиваются последние сомнения – наследник обнаружен. Его сразу же забирают в Лхасу, отрывая от родной семьи.

К сожалению, у ребенка вряд ли будет полноценное детство, так как процесс обучения нового Далай-ламы очень насыщен и кропотлив. Пока он не достигнет восемнадцатилетнего возраста, обязанности духовного вождя Тибета исполняет регент. В истории страны был даже период времени, когда пять юных Далай-лам управляли страной в общей сложности… семь лет. Им просто не давали возможности повзрослеть – наступала быстрая и загадочная смерть, причины которой никто не мог объяснить.

– Для того, чтобы охранять Ковчег, мы ищем кандидатов по всей стране, – сказал первосвященник.

– Какие критерии отбора?

– Будущий хранитель Ковчега должен обладать большой любовью к Господу Богу, добрым сердцем и благородными помыслами. Мы ведем отбор, в основном, среди четырнадцатилетних юношей. Они проходят процесс обучения. В двадцать-двадцать два года лучшие из них становятся хранителями священной реликвии.

– Почему же сбежал один из ваших людей? Что означает: «Не вынес ответственности и психического напряжения»?

Пагира строго посмотрел на меня.

– После избрания хранителем Ковчега Завета, монах должен полностью отказаться от личной жизни. Он никогда не будет женат, у него на коленях не будут играть собственные дети. Монах дает обет безбрачия и клятву служить Ковчегу. Священная библейская реликвия становится для него единственным смыслом жизни. Он постоянно находится возле Ковчега.

– А если Ковчег выносят из церкви, например, во время Тимката? Хранитель следует вместе с Ковчегом? – поинтересовался я.

Пагира устало пожал плечами.

– Я уже сказал: он должен ВСЕГДА находиться рядом с реликвией. Днем и ночью.

Потом я узнал, что, действительно, за неделю до моего приезда в Эфиопию, сбежал один из монахов, охранявших Ковчег в церкви Святой Марии. За ним гнались всю ночь, но монаху удалось ускользнуть в горы. Преследователи вернулись в Аксум, передохнули и, уже с собаками, отправились на новые поиски.

Измученного голодом и жаждой беглеца нашли на третьи сутки. Ему было около тридцати лет, но жители Аксума, шепотом рассказывавшие мне об этом удивительном случае, в один голос утверждали: монах сошел с ума. Он рвался на свободу и безостановочно кричал, что больше не может быть хранителем Ковчега. Затем он успокоился и повинился перед своими собратьями-священниками.

У него был долгий разговор с Пагирой, который сначала сурово отчитал беглеца. Видя, что тот вроде бы пришел в себя, первосвященник поменял тактику и уже по-отечески побеседовал с провинившимся.

Как выяснилось позже, монах лишь умело притворился раскаявшимся! Как только внимание к нему со стороны священников ослабло, он вновь улучил подходящий момент и сбежал.

Его снова поймали и приковали к стене внутри церкви Святой Марии. Таким образом он должен был осознать ответственность! Только смерть могла избавить монаха от обязанности хранителя Ковчега. Но, аксумиты наперебой уверяли меня, что через пять-шесть недель монах окончательно образумится и все вернется на круги своя – то есть двадцать пятый хранитель Ковчега приступит к своим обязанностям.

Честно говоря, я с трудом верил в подлинность этой истории. Развеять мой скепсис могло только одно: возможность увидеть монаха-беглеца собственными глазами.

Глава тридцать первая. КОВЧЕГ ЗАВЕТА

1

Бабиле крепко спал, сладко улыбаясь во сне, когда в назначенное время за мной зашли четверо монахов Они повели меня еще тихими и сонными улочками Аксума по направлению к церкви Святой Марии. Я с трудом скрыл свое разочарование, когда вместо ожидаемого и помпезного культового сооружения, увидел скромную одноэтажную постройку из серого гранита. По периметру ее окружала железная ограда, выкрашенная в темно-зеленый цвет. Такого же цвета был М купол церкви, увенчанный золотым крестом, сверкавшим в утренних лучах солнца.

Пагира и еще трое священников ожидали меня возле входа в церковь. Лицо у первосвященника было необыкновенно мрачным, словно он сожалел о своем обещании показать мне Ковчег Завета.

Я взглянул на часы: четверть восьмого-

«И говорил Господь Моисею

скажи Аарону, брату твоему,

чтобы он не во всякое время

входил во святилище за завесу

пред крышку, что на Ковчеге,

дабы ему не умереть,

ибо над крышкою Я буду

являться в облаке»

Вспомнив эту цитату из Библии, я покосился на Пагиру, молчаливо стоявшего у дверей, которые вели вглубь церкви Святой Марии.

– Раннее утро – наилучшее время для того, чтобы увидеть Ковчег?

Первосвященник бесхитростно сообщил:

– Для иностранцев вообще не существует хорошего времени, чтобы войти в Святая Святых. Это категорически запрещено. Вы должны помнить, что для вас мы делаем исключение, позволяя переступить порог церкви Святой Марии. Вы сможете видеть Ковчег в течение нескольких минут. Но не пытайтесь проникнуть за завесу, отделяющую Святая Святых от священной реликвии.

– Наступаете на горло собственной песне? – сочувственно поинтересовался я.

Первосвященник не прореагировал на мой вопрос и сбросил с ног легкие сандалии.

– Вам также необходимо снять обувь, – сказал он, показывая на мои туфли.

Я не заставил себя упрашивать. Первосвященник велел мне следовать за ним, и я, чувствуя нарастающее волнение, вошел в церковь Святой Марии.

Первая комната предназначалась для торжественного пения гимнов и псалмов. В ней находились шесть монахов. Насколько я успел разглядеть их лица – возраст священников колебался от тридцати до пятидесяти лет. Мое внимание сразу же переключилось на рисунки, расположенные на стенах комнаты и даже на потолке. Это были сюжеты из библейских рассказов: я увидел Моисея, спускающегося с горы Синай и бережно несущего две скрижали с начертанными на них заповедями. Великолепный, но, увы, неизвестный художник, изобразил на потолке длинную процессию с Ковчегом Завета на плечах. Впереди нее шествовал человек в белой одежде и играл на арфе – это был царь Давид.

Увидев изображение молодой женщины с красивыми тонкими чертами лица, я спросил у Пагиры:

– Царица Савская? Жена царя Соломона?

– Царица Македа, – поправил он меня. – Эфиопы предпочитают называть ее Македой.

Я утвердительно кивнул, собираясь продолжить изучение картин, но Пагира мягко взял меня за локоть и предложил пройти во вторую часть церкви. Для этого нужно было сделать лишь десять-двенадцать шагов, и я, отчаянно вращая головой в попытках запечатлеть в памяти удивительные рисунки, проследовал вместе с Пагирой сквозь строй монахов, образовавших своего рода коридор. Они стояли друг против друга и негромко пели что-то на амхарском языке. Их глаза были полузакрыты, они раскачивались в такт своей медленной протяжной песне и, казалось, находились очень далеко отсюда. В моей памяти всплыло лицо Клода Жаме – французского археолога с острова Элефантин. Он рассказывал мне о еврейском храме, много лет назад находившемся на узком клочке земли почти в самом центре Асуанского водохранилища. Во время нашего разговора вид у француза был таким же: словно он находился в других мирах.

Монахи пели свою песню, и я почувствовал, как меня обволакивает сон. Сладкий и приятный сон. Мне показалось, что ноги наливаются свинцом и тяжело сделать следующий шаг. Я несколько раз отчаянно встряхнул головой, пытаясь прогнать сонливость. Мое сознание несколько прояснилось, и я обратил внимание на то, с каким нескрываемым любопытством смотрит на меня Пагира. Я заметил, что один из монахов держит в руках небольшой овальный барабан, в который он легонько ударял ладонью.

Мы вошли во вторую комнату – по размерам она намного превосходила первую. Группа монахов из десяти-двенадцати человек, расположилась уже полукругом. Каждый из священников держал в руках кадило, подвешенное на великолепной цепи из чистого серебра. Из кадил вился дымок, и я вспомнил, что в древнем Израиле первосвященники не могли приблизиться к Ковчегу до тех пор, пока они не сжигали достаточного количества фимиама, окутывавшего священную реликвию. Это считалось совершенно необходимым для того, чтобы не подвергать жизнь чрезмерному риску.

Здесь уже не было никаких песен – монахи, размеренно покачиваясь, бормотали что-то вполголоса. Их глаза были закрыты, словно они также пребывали в сомнамбулическом состоянии.

– Что они говорят? – обратился я к Пагире.

По телу первосвященника пробежала волна дрожи.

– Они повторяют заклинания.

– Какие заклинания? – удивился я.

– Монахи просят, чтобы Ковчег не убивал вас. Я испытующе посмотрел на Пагиру.

– Иными словами, вы хотите сказать, что они разговаривают с Господом? Они ЕГО просят пощадить меня за то, то я осмелюсь взглянуть на Ковчег?

– Еще не поздно отказаться, – с иронией произнес Пагира.

– К чему такие меры предосторожности? – изумленно спросил я, проигнорировав его слова.

Пагира нахмурился.

– Ковчег обладает огромной силой, – сказал он с ноткой недовольства в голосе. – Искры, проскакивающие между крыльями херувимов, способны не только сжигать соседние предметы, но и убивать людей.

– А скрижали, – начал я, – до сих пор находятся в Ковчеге?

– Они там уже три тысячи лет, Маклин, – упрекнул меня Пагира. – Вы не хуже меня знаете об этом. Или вы полагаете, что мы покажем вам копию Ковчега, а не оригинал?

Я смутился. Признаться, до того, как войти в церковь Святой Марии, в мое сознание закрадывалась мысль о возможном коварстве эфиопского первосвященника. Но теперь последние сомнения отпали: судя по приготовлениям монахов, они собирались продемонстрировать настоящую реликвию.

– Скажите, а старые таблички, разбитые Моисеем в сердцах, когда он увидел, что его народ поклоняется золотому идолу – эти таблички сохранились?

– Когда он в первый раз спустился с горы Синай? Нет, их нет в Ковчеге. Насколько мне известно, Моисей оставил их у подножья горы.

Вдруг священники, бормотавшие что-то на своем родном языке, разом умолкли. Воцарилась звонкая тишина. Я неотрывно смотрел на отверстие в дальнем конце комнаты. Возле него на полу сидел человек, прикованный железной цепью к стене!

Заметив направление моего взгляда, Пагира уклончиво обронил:

– Это – хранитель Ковчега. Он провинился и наказан.

– Я могу с ним поговорить?

– Ни в коем случае, – категорически воспротивился первосвященник. – Тем более, что он не говорит по-английски.

Я понял, что спорить бесполезно.

– Прошу вас пройти сюда, – распорядился Пагира, указывая на вход в третью комнату.

Мы очутились в темном помещении, среди плавающих облаков ароматного дыма. Вход в Святая Святых был закрыт завесой, прикрепленной золотыми крючьями к четырем столбам. Пагира, медленно двигаясь, приподнял край завесы.

– Силы небесные! – прошептал я в изумлении.

Передо мной находился сверкающий золотом Ковчег

Завета. Он стоял на особых ножках, несколько выше которых, по продольным сторонам Ковчега, были ввинчены четыре золотых кольца – по два с одной и другой стороны. В кольца были вдеты длинные золотые шесты. На крышке Ковчега я увидел двух херувимов, обращенных лицами друг к другу. Их крылья почти соприкасались, а лица как бы смотрели на крышку Ковчега.

Колени мои предательски подогнулись, я почувствовал сильное головокружение, будучи до глубины души потрясен тем, что открывалось передо мной. Словно завороженный, не отрываясь, я смотрел на херувимов – крылатых существ, символизировавших разум человека, крепость вола, мужество льва и стремление вверх – орла!

И сделай из золота двух херувимов;

чеканной работы сделай их на обоих концах крышки.

Сделай одного херувима с одного края,

а другого херувима – с другого края;

выдавшимися из крышки сделайте

херувимов на обоих краях ее.

И будут херувимы с распростертыми

вверх крыльями, покрывая

крыльями своими крышку, а лицами

будут друг к другу;

к крышке будут лица херувимов

И положи крышку на Ковчег сверху;

в Ковчег же положи откровение, которое Я дам тебе*

Там Я буду открываться тебе и говорить

с тобою под крышкою, посреди двух херувимов. »

Онемев от восхищения, я смотрел на Ковчег Завета. Время для меня остановилось, и весь мир сузился до размеров золотого сундука. Потеряв над собой контроль и не обращая внимания на предостерегающие жесты Пагиры, я сделал было шаг по направлению к Ковчегу, собираясь откинуть завесу и подойти к священной реликвии поближе. Как вдруг…

Что-то громко щелкнуло в воздухе, между крыльями херувимов проскочила искра, и у меня перед глазами вспыхнул яркий свет, сопровождаемый громовыми раскатами. Ослепленный, я уже не сопротивлялся, когда Пагира, крепко вцепившийся в мою руку, тащил меня к выходу из церкви Святой Марии…

2

Спустя несколько месяцев я побывал на церемонии торжественного выноса Ковчега Завета из церкви в Аксуме. Ранним утром восемнадцатого января, казалось, все население Аксума высыпало на улицу. Люди ручейками стекались к строению, из которого должны были выносить Ковчег. Возле входа в церковь можно было увидеть многочисленных священников, облаченных в белые одежды и «вооруженных» несмолкающими барабанами и систрами.

Толпа, собравшаяся возле церкви, разбухла до такой степени, что, казалось, люди стоят друг у друга на плечах. Оживленные женщины, радостно переговаривающиеся друг с другом мужчины, маленькие дети с невероятно серьезными мордашками, древние старики с увядшими лицами, напоминавшими высохшие яблоки – все ощущали важность праздника. Я затруднялся даже определить их возраст – люди в Африке, как заметил в разговоре со мной Менгисту Хайле Мариам, стареют рано. Но я почему-то был уверен, что многие из старцев перешагнули за семидесяти-восьмидесятилетний рубеж…

Когда из дверей церкви показался Пагира во главе группы священников, толпа буквально взорвалась радостными криками. Пагира был облачен в роскошную красную парчу – весьма дорогую и к тому же расшитую золотом. Монахи, выступавшие вслед за первосвященником, тоже были одеты в ярко-красную парчу, но золота на них было явно меньше.

Я моментально узнал этих людей: они находились в церкви в тот момент, когда Пагира показывал мне Ковчег Завета. Некоторое время они стояли и молча наблюдали за ревущей толпой, все больше и больше приходившей в состояние религиозного экстаза. Первосвященник взмахнул рукой и ступил со ступенек церкви на землю, вслед за ним начали свое шествие и остальные монахи. Они были разбиты строго по парам. Наконец, из дверей церкви Святой Марии показался Ковчег Завета, который несли на шестах четверо молодых монахов. Он был покрыт красно-золотой парчой, и толпа радостно взревела при виде священной реликвии. Люди стали теснить друг друга, уступая дорогу Пагаре и священникам, которые рассекали поток людей, словно нож масло.

Я влился в толпу из сотен и тысяч людей, и процессия, возглавляемая Пагирой и монахами, несущими Ковчег, потекла по улицам, иногда чуть притормаживая, иногда, напротив, набирая скорость. Мы шли через весь древний город, и священники, облаченные в белые одежды, били в барабаны, играли на флейтах и тамбуринах. Вокруг стоял такой невообразимый шум, какой можно услышать только во время финального матча Мировой серии по бейсболу. Время от времени в наши ряды вливались с соседних улиц новые группы людей, и торжественная процессия как будто обретала новое дыхание.

Впереди Ковчега шествовали импровизированные группы танцоров: одна из них состояла только из мужчин, другая – только из женщин. В центре каждой группы находился человек с барабаном. Он бил в него изо всех сил, извлекая дикие и воинственные звуки, прыгал, поворачиваясь из стороны в сторону, и что-то взахлеб кричал. Рядом с Пагирой, внимательно выбиравшим маршрут торжественного шествия, я заметил молодого эфиопа, одетого в одежду из белого шелка, исполнявшего дикий танец. Прекрасный в своих движениях, великолепный в своей неудержимой энергии, он, казалось, находился в трансе. Совершая пируэты, кульбиты, мотая во все стороны головой, он двигался в известном только ему одному ритме, каждым своим движением как будто вознося благодарность Всевышнему за радость жизни.

Наверное, три тысячи лет назад царь Давид исполнял точно такой же танец, следуя во главе торжественной церемонии внесения Ковчега в Иерусалим.

« Девид и все сыны Израилевы играли перед Господом на всяких музыкальных орудиях из кипарисового дереве … Давид скакал изо всей силы пред Господом; одет же был Давно в льняную одежду. »

Внезапно молодой парень задергался в конвульсиях и рухнул на землю без сил, словно в глубоком обмороке. Он был заботливо поднят на руки несколькими людьми из процессии и отнесен на обочину; его осторожно уложили на траву и женщины стали приводить юношу в чувство. Толпа устремилась вперед с еще большей энергией и волнением, чем прежде. Все новые и новые танцоры энергично заменяли уже истощенных и измученных.

Все это время я старался не выпускать из виду Ковчег Завета, покрытый красно-золотым покрывалом. Когда в наши ряды вливались группы людей с соседних улиц, то меня толкали с такой силой, что я терял священный объект из виду. Тогда я отчаянно становился на цыпочки, вытягивая шею, снова находил Ковчег и торопился вперед. Боясь быть вновь отрезанным от Пагиры и монахов, теснимый участниками церемонии, я скатывался в сторону по травяным склонам и вновь поднимался наверх, включая дополнительную скорость, оббегал процессию и снова протискивался как можно ближе к священной реликвии.

Здесь, в самом сердце Африки, не было абсолютно ничего принадлежавшего двадцатому веку. Я участвовал в церемонии Тимкат и абсолютно не сомневался в том, что это тот же самый ритуал трехтысячелетней давности, когда Ковчег Завета, после торжественного шествия, был водружен Соломоном в Святая Святых…

3

«Красный негус» разделил судьбу многих диктаторов Африки и Латинской Америки, позорно бежавших с наворованными миллионами долларов. Эпоха Менгисту, длившаяся в Эфиопии в течение почти двадцати лет, бесславно завершилась пышным обедом, устроенным марксистским вождем для своих ближайших сторонников. После торжественного приема и раздачи государственных наград «за успехи в деле построения социализма», Менгисту не без некоторой грусти скомандовал своим самым близким телохранителям подняться на борт самолета.

«Красный негус» поселился в столице Зимбабве. Правительство этой страны выделило ему часть небольшого особняка, возле входа в который круглосуточно дежурил отряд местной полиции. Фактически Менгисту находился под домашним арестом и единственным средством связи с внешним миром был для него телефон. Менгисту звонил иностранным корреспондентам крупных газет и жаловался на «мятежников, разрушивших его планы построения самого справедливого общества на земле – социализма».

Между телефонными интервью он поглощал в огромном количестве виски. После короткого сна он вновь бросался к телефону и набирал номер очередной редакции.

– Алло-о, это «Токио трибьюн»? – кричал он в трубку. – С вами разговаривает президент Эфиопии Менгисту Хайле Мариам. Что значит бывший? Временно проживающий в другой стране. – распалялся он. – Да, находящийся в изгнании. Я хочу сделать заявление. Записывайте…

Правительство Зимбабве долгое время терпеливо оплачивало все телефонные счета экс-президента. Но когда услуги телефонистов превысили пять тысяч долларов в месяц, то зимбабвийские чиновники попросили Менгисту быть поэкономнее. «Красный негус» начал громко возмущаться тем, что его притесняют.

Наконец, у министра иностранных дел Натана Шамуариры иссякло терпение, и он в изысканном дипломатичном стиле, сформулировал предложение:

– Менгисту, ты или заткнись, или убирайся вон «Красный негус» остолбенел и, смекнув, что дело действительно может закончиться его выдачей на бывшую родину, начал жалко лепетать:

– Я хотел бы иметь возможность изредка покидать дом и выезжать в город…

– Нет, – резко отрезал министр.

Менгисту решил не настаивать на поездках и попытался выбить другую уступку.

– Разрешите хотя бы в теннис играть…

– Увы, – грустно заметил министр. – Снова ответ – отрицательный.

Менгисту подумал, что он неточно выразил свою мысль о желании проводить время на кортах возле самого дома, и снова открыл было рот:

– Я страдаю клаустрофобией…

Однако Натан Шамуарира по-прежнему не собирался выслушивать некогда могущественного вождя.

– Знаю, знаю, – печально заметил он. – Но оба ваших телохранителя страдают еще больше, – с этими словами он достал из папки жалобу из канадского посольства, по иронии судьбы находившегося в соседнем крыле того же здания, где жил «красный негус». – Канадский консул написал заявление о том, что вы зверски избиваете своих людей, отчего они громко кричат и барабанят в стену с призывами о помощи…

– Я убью их, – злобно прорычал Менгисту, сжимая кулаки.

– Что ж, если вы убьете телохранителей, то будете моментально высланы в Аддис-Абебу.

Менгисту гордо вскинул подбородок.

– Придет время, и я вернусь в свою страну. Вернусь как победитель. Я проиграл только битву, но не всю войну. Борьба продолжается, и меня ожидает победа.

Министр иностранных дел Зимбабве грустно покачал головой и вскользь заметил:

– Вас ожидает суд Линча. Вы будете моментально растерзаны толпой, если осмелитесь вернуться на родину без тридцати тысяч телохранителей.

ЭПИЛОГ

1

В своем разговоре с Тэдом Тернером – а он продолжался более часа – я поведал боссу обо всем, что мне пришлось пережить. Я взволнованно сообщил ему о смерти Вулворда, произошедшей на моих глазах. О поездке в Египет: центральное место в рассказе занимали ковчегоподобные контейнеры Тутанхамона, история Хирама Абифа и ужасное убийство доктора эль-Салеха. Благодаря тому, что Питер Арнетт весьма подробно информировал Тэда о встрече с мэром Роммелем и об опасных приключениях в Шотландии, мне удалось сократить свой доклад минут на десять-пятнадцать. Сэкономленное время я использовал для информации о встрече с «красным негусом» и о поездке в Аксум.

Я говорил взволнованно, не упуская ни малейших, но важных, как мне казалось, подробностей. Исповедь была длинной и обстоятельной. Тэд слушал с большим вниманием, изредка задавая короткие уточняющие вопросы.

Я рассказал ему обо всем, за исключением только одного.

Мне удалось не обмолвиться ни словечком о том, что я видел настоящий Ковчег Завета. В моем отчете фигурировала лишь копия священной реликвии.

– Увы, босс, – закончил я, глядя прямо в лицо Тэду Тернеру и изо всех сил стараясь не отвести глаза в сторону. – В легенде о Ковчеге нет вымысла. Она правдива в своей основе. Менелик, действительно, похитил драгоценный сундук и, к несчастью, погиб в кратере вулкана Кибо. В отличие от Генриха Шлимана, мне не повезло. Я ничего не сумел обнаружить.

Тэд немного поерзал в кресле.

– Что ж, по крайней мере, ты пытался. И, нужно признать, поработал блестяще.

– Спасибо, босс, – с благодарностью отозвался я.

– В самом деле, – задумчиво произнес Тэд. – Никто не может нас ни в чем упрекнуть. Когда ты думаешь сделать серию репортажей о своем расследовании?

«Лет через сто, – чуть не сорвалось у меня с языка. – Это может быть обнародовано лишь после конца света».

– На следующей неделе, босс, – механически сказал я. – Пару дней отдохну и буду как огурчик.

– Начни с программы Ларри Кинга, – посоветовал Тэд. – Пусть он проведет с тобой часовое интервью.

– Мне будет о чем рассказать. О погибших древних цивилизациях и затерянных реликвиях. И о том, что происходит сегодня в Африке. Кстати, снова можно будет поднять тему терроризма.

– Может быть, это и к лучшему, что Ковчега Завета больше нет, – предположил Тэд, подойдя к своему любимому львиному чучелу. – Трудно даже представить себе, что могло бы произойти, узнай охотники за сокровищами о сенсации: библейская святыня находится в Аксуме.

– В лучшем случае, ее бы украли, – согласился я. – Подобно тому, как похитил сокровища Трои Генрих Шлиман. Ведь клад, найденный на холме Гиссарлык у западного склона горы Ида, находился на территории современной Турции. Обнаруженные драгоценности были переправлены контрабандой сперва в Афины, а затем – в Берлин. Теперь турки заявляют свои права на сокровища царя Приама и требуют вернуть их Стамбулу.

Слегка нахмурившись, Тэд потер подбородок.

– Я знаю, Стив. После войны сокровища были вывезены из Германии по приказу Сталина. Сегодня они находятся в Москве, которая долгое время категорически отрицала, что клад Приама спрятан в Советском Союзе. Так что, может быть, и к лучшему, что в Аксуме ты обнаружил лишь многочисленные копии ветхозаветного Ковчега. У нас совесть чиста: мы проверили легенду на предмет ее достоверности.

Уже находясь в дверях, я вдруг вспомнил одну историю и, повернувшись, спросил Тэда.

– Кстати, Тэд, это похоже на исторический анекдот…Вы знаете, как Соломон развеял слухи о том, что у царицы Савской кривые ноги?

Озорная усмешка промелькнула на лице у владельца Си-Эн-Эн.

– Ну… наверное…

– Нет, это было еще до того, как последовало официальное предложение с его стороны. Они еще не были близки.

Тэд спохватился и поинтересовался:

– Подожди… Царица Савская славилась своей красотой. О каких кривых ногах ты говоришь?

Я пожал плечами и потрогал ручку двери.

– Придворные убеждали Соломона в том, что у его гостьи – некрасивые ноги. И царь не мог, конечно, по ставить ее в неудобное положение, просто попросив поднять платье и продемонстрировать свои коленки. Он придумал нечто другое: приказал изготовить зеркальный хрустальный пол. В нем все отражалось, словно в воде. Пригласив к себе гостью, Соломон остановился в конце этого хрустального пола и вежливо попросил Македу подойти к нему. Решив, что ей придется идти через воду, царица, как и всякая женщина, приподняла свои юбки. Когда она ступила на хрустальный пол, то нескольких шагов было достаточно для того, чтобы Соломон убедился в том, что у царицы красивые стройные

ножки.

Тэд обошел письменный стол и сел в кресло.

– Соломон был мудрым царем, – улыбнувшись, сказал он.

– Но от любви Соломона и Македы родился человек, укравший Ковчег, – парировал я. – Поистине, любовь – это единственная глупость мудрого и единственная мудрость глупца. Если бы Соломон увидел, как медленно-маняще запрокидывает ногу за ногу Шэрон Стоун в фильме «Основной инстинкт», демонстрируя отсутствие нижнего белья обалдевшим от такого зрелища полицейским, то он распустил бы весь восточный гарем. Или, по крайней мере, не тратил бы время на проделки с хрустальными полами.

Тэд подвинул к себе одну из папок, лежавших на столе.

– Ты думаешь, что в тот момент, когда Соломону только пришла в голову вся эта комбинация, он и потерял Ковчег? Священная реликвия начала медленно уплывать из его рук?

Я приоткрыл дверь.

– Может быть, босс.

– Соломон был игроком. Азартным игроком. Все, что нас окружает – это игра. Ты сам это знаешь: абсолютно все – игра. Завтра солнце может рухнуть с небес. Произойдет землетрясение или поезд попадет в железнодорожную катастрофу. Мир может погрузиться во тьму. Жизнь – это игра, – убежденно произнес Тэд и укоризненно добавил. – Вот видишь, пять минут назад ты говорил мне, что рассказал абсолютно все о Ковчеге. Оказывается, ты утаил такую забавную историю…

Я попрощался и вышел.

Тэд был прав. Если бы он только знал, как был прав…

2

Фотография террориста номер один до сих пор висит у меня в кабинете – по настоянию Мишель, я убрал снимок Абу Дауд а из спальной комнаты.

На ней изображен обычный человек среднего роста с гладко выбритым лицом – фотография была столь высокого качества, что я мог даже увидеть миниатюрный шрам на левой стороне подбородка.

Такая же фотография, как и у меня, находится у тайных агентов Моссад. После моего сообщения капитану Ставински о том, что террорист устремится в Эфиопию, пытаясь разыскать Ковчег, израильская разведка предприняла серьезные усилия с целью расстроить его планы. Были использованы все рычаги влияния для того, чтобы Абу Дауд не мог высунуть и носа из Алжира, где он пребывает и по сей день.

К сожалению, помимо Ливийской пустыни, Алжир -единственное место на земле, где Абу Дауд может чувствовать себя относительно спокойно. В последнее время он развлекается тем, что убивает журналистов. Начиная с мая тысяча девятьсот девяносто третьего года от рук исламских террористов в Алжире погибло более тридцати журналистов. Очень часто свидетели убийств безошибочно опознавали на предъявленных им фотографиях человека со скучающим и невыразительным взглядом серых глаз,

В декабре девяносто четвертого года погиб главный редактор газеты «Матен» Сайд Мекбель…

В марте девяносто пятого был убит руководитель ведущей алжирской газеты «Эль-Муджахид» пятидесятилетний Мохамед Абдеррахмани. Автомобиль «Рено-девятнадцать» был обстрелян из автоматов, но контрольную пулю в голову истекавшего кровью раненого редактора выпустил человек среднего роста с неприметной внешностью и стальными серыми глазами.

Особенно он любит убивать иностранных журналистов, находящихся в Алжире…

Я не знаю, когда это произойдет, но уверен, что Абу Дауд разделит судьбу его собратьев из «Черного сентября», которых израильская разведка уничтожала одного за другим. С настойчивостью бульдога и терпеливостью муравья Моссад свел счеты со всеми людьми, участвовавшими или хотя бы косвенно замешанными в кровавой мюнхенской резне. Израильтяне почти закончили свою работу и, я уверен что Абу Дауд спит с открытыми глазами. Он знает, что в любой момент из темного переулка или из-за оконных гардин может появиться человек с пистолетом «Беретта» в руке…

Увы, я стал редко видеться со стариной Леклером. Он так и не поверил моему рассказу о том, что в Аксуме находится копия Ковчега.

– Стив, – обиженно буркнул он в ответ на мои уверения в безрезультатности поисков священной реликвии, – мне трудно понять почему ты говоришь неправду… Но я надеюсь, что тобой движут благородные помыслы.

– Напрасно обижаешься, – увещевал я Джона, – мне нечего скрывать.

– Вижу, – еще больше замыкался в себе Леклер. – Ты нашел Его.

В его голосе было столько обиды и горечи, что я начинал всерьез заводиться.

– Что? Что ты видишь? – раздраженно спрашивал я и, остывая, через мгновение уже оправдывался. – Я, действительно, нашел их, если хочешь. Десятки великолепных копий Ковчега Завета. Хотел захватить один дубликат на долгую память, но он не поместился в дорожной сумке.

– Хотя бы намекни. – не отставал Леклер, – где Он находится в Аксуме. В церкви Святой Марии? Неужели Он до сих пор находится в церкви?

Я молчал, остро сожалея о том, что не могу сказать Джону правду. Я не должен был проронить даже слова о тайном переносе Ковчега из церкви сразу же после церемонии Тимкат, на которой я побывал. Священную реликвию надежно укрыли на одном из многочисленных островов озера Тана. А в церкви Святой Марии был водружен дубликат. Пагира предпринял надежные меры безопасности на тот случай, если визиты незваных гостей будут продолжаться. Кроме того, первосвященник, очевидно, сомневался: сдержу я свое слово или нет. Теперь настоящий, подлинный Ковчег Завета появляется в Аксуме только раз в году. Монахи приносят его в древний город для участия в церемонии Тимкат.

Так да погибнут все враги Твои, Ягве! Любящие же Тебя подобны солнцу, Восходящему в блеске своем!

3

Мир – это прекрасное место, чтобы жить в нем. Особенно, если рядом с тобой – такая девушка, как Мишель. Вновь и вновь я с благодарностью вспоминал о неожиданном решении Тэда Тернера – подготовить материал о судьбе Ковчега Завета. Когда я задумываюсь о том, что наша встреча с Мишель могла и не состояться, то чувствую себя не в своей тарелке.

Мишель была единственным человеком, которому я рассказал подлинную историю Ковчега Завета. Не сделай я этого – она все равно бы узнала. Достаточно было того, что я иногда бормотал во сне некоторые вещи, о которых пообещал Пагире хранить молчание. Но бывают ночи, когда картины прошлого оживают передо мной с удивительной отчетливостью и яркостью. Словно в кинофильме с замедленным воспроизведением, ко мне снова возвращается Артур Кейс с его загадочной улыбкой скептика, привыкшего сомневаться во всем, что касается официальной трактовки мировой истории; доктор Вулворд, чей фильм «Секреты фараонов» получил престижную награду на одном из телевизионных фестивалей (посмертно); несчастный директор каирского музея, чуть ли не шепотом рассказывающий о фараоне Тао Бесстрашном; «Красный негус», спешно пакующий чемоданы перед позорным бегством из Аддис-Абебы; наконец, первосвященник Пагира, с торжественным видом приподнимающий завесу, за которой моему изумленному взору предстал золотой Ковчег Завета.

Когда мне снится туннель на острове Филе, то я просыпаюсь в холодном поту и потом долго лежу, будучи не в силах снова сомкнуть веки. История, связанная с поисками ветхозаветного Ковчега, слишком глубоко засела внутри меня. Для того, чтобы попытаться освободиться от этих волнений и переживаний, Мишель предложила мне взять короткий отпуск и попытаться изложить свои приключения на бумаге.

Что ж, я решил последовать ее совету. Питер дал мне ключи от своего домика на побережье океана во Флориде. Две недели назад я вошел в этот дом, оказавшийся, действительно, неплохим местом для уединения и спокойной работы. Положив перед собой пачку абсолютно чистых листов белой бумаги, я превратился в отшельника, лишь изредка поднимавшегося из-за стола для короткого сна или приема пищи.

Сегодня, ранним утром, я закончил рукопись. Она получилась достаточно внушительной по объему: мне потребовались две большие папки для того, чтобы аккуратно поместить в них четыре сотни страниц, набранных на компьютере. Я не очень долго мучился, подбирая название «Материал не для печати»… Или, скорее даже «Репортаж не для печати»…

Впрочем, это не очень важно, особенно если учитывать тот факт, что завтра я отвезу папки с рукописью в один из атлантских банков, где накануне поездки во Флориду арендовал небольшой сейф. Срок аренды – четверть века. Это для начала, а дальше – посмотрим… В нашем мире все так стремительно изменяется… По крайней мере, мне хотелось бы с оптимизмом смотреть в будущее…

Когда я поставил последнюю точку, то заметил, что минутная стрелка уже подбирается к пяти утра. Я почувствовал, что гигантское напряжение, не покидавшее меня на протяжении последних месяцев, внезапно исчезло. По-прежнему ощущая необыкновенную легкость, я вышел из домика и медленным шагом отправился к океану.

Сильный ветер, бушевавший всю ночь и при каждом новом безумном порыве стихии, заставлявший угрожающе дребезжать стекла, заметно ослабел. Я стоял на берегу в нескольких футах от белой полосы прибоя Океан все еще грохотал, и громадные волны, разбиваясь о берег, подкрадывались все ближе и ближе. Я любовался восходом солнца и вдруг поймал себя на мысли о том, что много лет назад Перо де Ковилхан, будучи пленником абиссинского негуса, точно так же вглядывался в линию горизонта. О чем он думал тогда? Может быть, о том. что судьба заставляет нас устремляться к пропасти, закрыв глаза, чтобы не видеть куда бежишь?

Ветер, наконец, затих. Наслаждаясь утренней свежестью, я зашлепал босыми ногами по влажному песку. Океанские волны, набегавшие на берег, зализывали отпечатки моих ног.

Точно так же и Пески Времени заносят следы древних цивилизаций, окутывая наше прошлое дымкой тайн и загадок.

Подобно истории с Ковчегом Завета…

This file was created Petruha_v and Yanki with BookDesigner program bookdesigner@the-ebook.org 08.02.2011

[1] Жан Фоансуа Шампольон – французский ученый, расшифровавший египетские иероглифы

[2] Запрудер – автор документальных кадров о покушении на президента США Кеннеди

Content

Дмитрий Харитонов
Репортаж не для печати

ПРОЛОГ

Глава первая. ЗАГАДКА ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

Глава вторая. ЧТО-ТО ВСЕГДА ОСТАЕТСЯ

Глава третья. «ПОЧЕМУ ВЫ РЕШИЛИ, ЧТО ДОБЬЁТЕСЬ УСПЕХА?»

Глава четвертая. ТАЙНЫЙ ОБЫСК В ОТЕЛЕ

Глава пятая. МУДРОСТЬ ДРЕВНИХ

Глава шестая. СЕКРЕТЫ ФАРАОНОВ

Глава седьмая. ГОРА МОИСЕЯ

Глава восьмая. НАСЛЕДИЕ АТЛАНТО»

Глава девятая. ЧЕРНЫЙ ПИЛИГРИМ

Глава десятая. ЗАЖИВО ПОХОРОНЕННЫЙ

Глава одиннадцатая. «ИНДИЯ», ЗЕМЛЯ ПРЕСВИТЕРА ИОАННА

Глава двенадцатая. ТАЙНА ХИРАМА

Глава тринадцатая. ИСЧЕЗНУТЬ И РАСТВОРИТЬСЯ

Глава четырнадцатая. СТРАНА ТРОГЛОДИТОВ

Глава пятнадцатая. СОКРОВИЩА РЫЦАРЕЙ ХРАМА СОЛОМОНА

Глава шестнадцатая. СТУПНЯ МОИСЕЯ

Глава семнадцатая. ОДНО ИЗ ДЮЖИНЫ МГНОВЕНИЙ

Глава восемнадцатая. «ПЕЧЕНЬЕ, ПЕЧЕНЬЕ, ДАЙТЕ МНЕ ПЕЧЕНЬЕ!»

Глава девятнадцатая. МЮНХЕНСКАЯ ТРАГЕДИЯ

Глава двадцатая. ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПИТЕРА АРНЕТТА

Глава двадцать первая. ОККУЛЬТНЫЙ РЕЙХ

Глава двадцать вторая. ШОТЛАНДСКИЙ СЛЕД

Глава двадцать третья. СУДЬБОЙ ИГРАЕТ СЛУЧАЙ

Глава двадцать четвертая. РОССЛИНСКАЯ ЧАСОВНЯ

Глава двадцать пятая. СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ

Глава двадцать шестая. «ТЕПЕРЬ МЫ ЗНАЕМ БОЛЬШЕ»

Глава двадцать седьмая. ОБЕДАЮЩИЕ ВМЕСТЕ С БОГАМИ НА КРАЮ СВЕТА

Глава двадцать восьмая. «КРАСНЫЙ НЕГУС»

Глава двадцать девятая. АКСУМ

Глава тридцатая. АЛЬТЕРНАТИВА

Глава тридцать первая. КОВЧЕГ ЗАВЕТА

ЭПИЛОГ