Темпл Грэндин, Маргарет Скариано

Отворяя двери надежды. Мой опыт преодоления аутизма

Моей семье,

с любовью

Напутствие читателю

Чтение этой книги станет для вас приключением. На свете нет другой книги, даже отдаленно на нее похожей. Причина проста: рассказанная автором история (совершенно, кстати, правдивая) захватывающе необыкновенна — настолько необыкновенна, что многие сочтут ее за полнейшую выдумку. Однако тут всё — чистая правда.

С Темпл Грэндин (это ее настоящие имя и фамилия) я познакомился почти двенадцать лет назад. Она позвонила мне по телефону, сказала, что прочла мою книгу «Детский аутизм» и хотела бы кое-что со мной обсудить. Она объяснила, что ей самой удалось преодолеть аутизм и сейчас она обучается психологии в колледже. В последние годы аутизм стал «моден», и сам этот термин часто употребляется чересчур широко. Немало людей в общении со мной называли себя аутичными, но подходило такое определение едва ли к одной четверти. В случае с Темпл ее голос и необычно резкая манера разговора убедили меня, что передо мной действительно человек, преодолевший (или преодолевающий) аутизм; однако все остальное вызвало у меня недоверие. Очень немногие аутичные дети оканчивают школу, и совсем уж редко они поступают в колледж. Те же, кому это удается, занимаются обычно математикой или программированием, но не психологией. Мало того, Темпл сама, первая, позвонила незнакомому человеку и собиралась самостоятельно ехать в другой город, чтобы поговорить с ним! Такая уверенность в себе — большая редкость для аутичных людей, а проявление инициативы в подобных вещах не встречается почти никогда.

Увидев эту высокую, угловатую девушку, увлеченную станками для скота и пресс-машинами (да, станками для скота и пресс-машинами — читайте книгу!), я убедился, что она поставила себе верный диагноз.

…Честно говоря, согласившись написать напутствие, я и не предполагал, каким это окажется трудным делом. О многом хотелось бы упомянуть — но не хочется портить читателям удовольствие от книги. Ведь сама Темпл расскажет об всем лучше меня. Что ж, продолжу…

Воспоминания Темпл о своем детстве увлекли меня, как несколько страниц спустя увлекут и вас. Поразила меня и ее научная работа. Как любой ученый, она жаждала знаний, но в ее случае жажда была сильнее обычной, поскольку одновременно она пыталась понять саму себя. Меня удивила выбранная ею профессия, а успехи, достигнутые еще в годы учебы в колледже, произвели огромное впечатление. Эту встречу я запомнил надолго.

Поговорив немного у меня дома, мы с Темпл и моей женой отправились пообедать в ресторан. Громкий монотонный голос Темпл (очень характерный для аутичных людей) вызывал у окружающих удивленные взгляды, и, рискуя обидеть собеседницу, я несколько раз просил ее говорить потише. Поразительно: она ни капли не оскорбилась! Передо мной сидел человек, который понимал, что аутизм наложил определенный отпечаток на его речь и поведение, но относился к своим странностям спокойно, рассматривая их не как причину гордости или самоуничижения, но лишь как недостатки, которые нужно преодолеть. Такие же открытость, прямота и рациональная объективность делают увлекательной и информативной настоящую книгу. Удивительно приятно иметь дело со столь открытым и прямодушным человеком, не увлекающимся самокопанием и жалостью к себе!

В моей книге Темпл заинтересовала небольшая глава, где говорилось о необычной реакции многих аутичных детей на чужое прикосновение. В научной литературе об аутизме данной теме до сих пор не уделялось должного внимания. Об этом феномене известно очень мало, и большинство ученых полагали, что и говорить-то здесь не о чем, хотя упоминания о самом явлении встречались мне в столь многих описаниях аутичных детей, что я невольно заподозрил в этом симптоме какое-то более глубокое значение, чем ему обычно приписывают. Как выяснилось, Темпл по своим личным причинам серьезно интересовалась данной темой и хотела узнать, удалось ли мне за годы, прошедшие со времени публикации книги, выяснить что-либо новое в этой области. Действительно, кое-что я выяснил (хотя совсем не так много, как хотел бы) и поделился своими наблюдениями и мыслями с Темпл. Как вы увидите, она развила эти идеи гораздо дальше.

Насколько мне известно, настоящая книга — первая, написанная человеком, преодолевшим свой аутизм. И книга эта поистине необыкновенная. Вместе с автором читатель пройдет трудный путь роста и увидит, как ребенок с серьезнейшими проблемами развития, казалось, приговоренный к жизни в специальном интернате, превратился в разумную, талантливую и уважаемую взрослую женщину, всемирно известного и авторитетного специалиста в своей области. Темпл делится с читателями внутренними переживаниями и сокровенными страхами; это, в сочетании со способностью научно объяснять процессы, происходящие в ее собственной психике, позволит читателю проникнуть во внутренний мир аутичного человека так глубоко, как до сих пор удавалось очень немногим.

Встретившись с Темпл недавно, через несколько лет после первого разговора, я был поражен тем, насколько «менее аутично» звучит теперь ее голос. Она по-прежнему продолжает свое развитие и совершенствование. Она достигла больших успехов не только в профессиональной, но и в общественной деятельности, и свидетельство тому — книга, которую вы держите в руках. А главное — она достигла очень многого как личность. Ее неукротимый дух, свет от которого исходит со страниц этой книги, вызывает у читателя гордость за принадлежность к человеческому роду.

Д-р Бернард Римланд

Институт исследований поведения ребенка, Сан-Диего, Калифорния, США

Предисловие

Учитель нечасто видится с учениками после окончания школы, и такие встречи всегда приятны. Но узнать при встрече, что твоя ученица преодолела казавшиеся непреодолимыми препятствия, достигла исполнения мечты и сформировалась в прекрасного, яркого человека, стала авторитетом с мировым именем в избранной ею деятельности и написала книгу, чтобы облегчить такой же путь другим, — это поистине редчайшая радость!

Однажды директор нашей школы попросил меня поговорить с Темпл. По словам учителей, она «как-то странно общалась» и задавала необычные вопросы. Директор выглядел озабоченным и хотел узнать мое мнение (Темпл была одной из его любимых учениц).

Так я познакомился с Темпл. Прямота, резкость, несговорчивость, крепкое рукопожатие — все говорило о том, что передо мной необычный подросток. Она была аккуратно и опрятно одета, однако явно не следила за модой и школьными понятиями о красоте — ее интересы лежали в совсем иной области. В своей упрямой, настойчивой манере она задавала вопросы и требовала ответов. Мы проговорили несколько часов — гораздо больше, чем я ожидал. Затронутые ею «странные» темы и необычные вопросы попросту предвосхищали изучаемый в колледжах курс «Основы философии». Невольно я обнаружил, что втягиваюсь в ее удивительный мир — мир станков для скота и коров, нуждающихся в ласке и успокоении.

Прошло двадцать лет. Когда эта книга готовилась к изданию, мы встретились вновь. И встреча была поразительно похожа на ту, которая состоялась при нашем первом знакомстве. Темпл изменилась, но не настолько, чтобы ее нельзя было узнать. Многие аутистические качества остались при ней, но проявлялись теперь иначе или даже были использованы во благо. Глубокое увлечение психологией животных, так явно проявлявшееся в рассказе о работе над докторской диссертацией; прежнее крепкое рукопожатие; «ковбойская» одежда, простая и удобная; стальное «Нет» в ответ на все просьбы матери «сделать что-то с волосами» (об этом я знаю со слов самой Темпл)… Очевидно, она не стала совсем другим человеком — полностью освободившимся от аутизма, но, использовав имевшийся в ней «материал», весьма существенно его переработала.

В школе Темпл активно участвовала во всем — от «академической» учебы до плотничанья. Ее настойчивость, проявлявшаяся и в повседневном поведении, и в упрямом требовании ответов на свои (умные, но трудные) вопросы, вечно мальчишеская одежда, нередко эксцентричное поведение, хотя и вызывали у большинства учеников и учителей признание, порой даже уважение, но все-таки препятствовали установлению нормальных человеческих взаимоотношений.

Несмотря на асоциальность поведения Темпл, она серьезно беспокоилась, что думают о ней другие. Она постоянно работала над собой, стремясь выработать подходящие правила поведения и развивая свое нравственное чувство. Помню, как на конкурсе моделей ракеты я присудил приз мальчику, для которого построить модель было гораздо труднее, чем для Темпл, — но она все поняла и не стала возражать.

Быть может, самую большую трудность для Темпл представляла та «жестокая доброта», с которой окружающие пытались порой оградить ее от непосильных, как им казалось, задач и испытаний. Учителя в основном полагали, что после школы ее ждет самое большее ремесленное училище — она ведь так любит плотничать! Однако Темпл увлеклась психологической проблемой, связанной со станком для скота, и именно на этом пути нашла выход из аутизма.

История Темпл убедительно свидетельствует, что для античного ребенка есть надежда, что глубокая и постоянная забота, понимание, признание, высокие (но не завышенные) ожидания, поддержка и поощрение его лучших черт могут создать стартовую площадку, с которой он двинется по пути, ведущему к раскрытию его скрытых способностей.

Из этой книги вы узнаете, что в свое время я оказал определенное влияние на Темпл. Должен сказать, что это влияние было взаимным. Я видел, как она преодолевает свой аутизм, как тяжело и подчас мучительно борется с сомнениями и приступами отчаяния: я видел ее победы. Думаю, мне довелось увидеть лучшие проявления человеческого духа. Прочтите книгу — и вы увидите то же самое.

Уильям Карлок, преподаватель

Берри-Крик, Калифорния, США

Введение

«Школа „Горная страна“ в Вермонте приглашает выпускников на вечер воспоминаний». Я откладываю приглашение в сторону и наливаю себе новую чашку чая. Далекое прошлое встает у меня перед глазами…

Добрая старая «Горная страна»… Милый мистер Питерз, ее основатель… Не по ошибке ли он прислал мне приглашение? Выходит, в школе еще помнят «эту ненормальную», «зацикленную надоеду», «чокнутую, которая колотит людей по головам»?

Да и как они могли забыть! Я ведь в самом деле была «ненормальной». До трех с половиной лет я не разговаривала и общалась с внешним миром с помощью крика, визга и мычания: у меня был ясно выраженный аутизм. Данным термином в 1943 году клиницист Каннер обозначил определенный набор симптомов. Несколько лет спустя мне был поставлен именно этот диагноз.

За прошедшие годы я немало прочитала об аутизме и узнала, в частности, что многие родители, а также врачи и учителя до сих пор считают аутизм неисправимым нарушением. Такое мнение обрекает многих детей, получивших этот диагноз в первые годы жизни, на жалкое и безрадостное существование. Придерживающиеся этого мнения не понимают, что аутистические проявления можно контролировать и даже устранять. Я — живое доказательство того, что так оно и есть. В особенности верно это для аутичных детей, достигших значительного развития речи в возрасте до пяти лет.

Сейчас мне почти сорок. Я работаю в редкой области: проектирую оборудование для ухода за скотом на фермах, и работаю успешно. Я объездила весь мир, выполняя заказы различных фирм, а также выступая как консультант. Я регулярно публикую статьи в специальных изданиях и выступаю на профессиональных конференциях по всей стране. В настоящее время я работаю над докторской диссертацией по зоологии. Живу нормальной, самостоятельной жизнью, без особых денежных проблем.

Возможно ли, чтобы ребенок, которому врачи прочили жизнь в четырех стенах специального заведения, так посрамил специалистов? Может ли человек с ярлыком «аутизм» вырваться в реальный мир?

Прежде всего, что же такое аутизм? Аутизм — это нарушение развития. Дефект в системе, отвечающей за восприятие внешних стимулов, заставляет ребенка обостренно реагировать на одни явления внешнего мира и почти не замечать другие[1]. Зачастую аутичный ребенок бежит от всего окружающего, пытаясь спрятаться от невыносимого для него потока впечатлений. Аутизм отделяет человека от мира межличностных отношений. Аутичный ребенок не способен исследовать окружающий мир, вместо этого он остается в своем маленьком внутреннем мирке. Из глав, посвященных детским воспоминаниям, вы увидите, что я, как и многие аутичные дети, была чрезвычайно чувствительна к запахам, движению, вращению и звукам. Вы узнаете, что самые простые движения превращались у меня в персеверации (так называется поведение, при котором человек даже при всем желании не способен прекратить начатое действие), доводившие окружающих взрослых до умопомрачения.

Чем вызывается аутизм? Это до сих пор загадка. Неврологическое ли это нарушение? Или физиологическое? Каковы его причины? Внутриродовая травма? Нелюбовь матери? Недостаток минеральных веществ? Повреждение мозга? Психогенные причины? Мнения известных специалистов расходятся. Исследования показывают, что аутизму может сопутствовать нарушение развития некоторых отделов центральной нервной системы. По какой-то непонятной причине многие миллионы нейронов, растущих в развивающемся мозге, образуют иногда неправильные связи. Изучение мозга людей с дислексией (дислексия — состояние, в некотором отношении сходное с аутизмом) обнаружило, что нейроны иногда растут в неверном направлении. Сканирование мозга с помощью современных систем компьютерной и позитронной эмиссионной томографии показало, что при аутизме нередко имеются нарушения в развитии нейронов и отдельные участки мозга бывают гиперактивны. Однако очевидно, что основные симптомы аутизма, безотносительно к причинам его происхождения и особенностям различных форм, остаются схожими.

Эти симптомы обычно проявляются в первые же месяцы жизни. Младенец реагирует на окружающее не так, как другие дети. Он не глухой — реагирует на звуки. Однако его реакция на другие сенсорные стимулы явно неадекватна. Запах роз, доносящийся из сада, может вызвать у такого малыша вспышку бешеной ярости или заставить его спрятаться в своем внутреннем мире. Имеются и другие симптомы аутизма: избегание прикосновений, недостаточное использование речи, стереотипное поведение, вспышки гнева, чувствительность к громким или необычным звукам, слабость эмоционального контакта с окружающими.

Какими же средствами борются обычно с аутизмом? Сенсорной стимуляцией, техниками модификации поведения, обучением, лекарствами, диетой, витаминами… Выбирайте на вкус. Применяются все эти средства, и каждое дает определенный эффект. Одним помогает одно, другим — другое. А некоторые аутичные люди проводят всю жизнь в условиях стационара — из-за неспособности следовать законам окружающего мира или из-за склонности к разрушительным действиям.

Моя история совсем другая. Я предлагаю надежду всем, кто в соответствии со своими родительскими обязанностями или профессиональным долгом имеет дело с аутичными детьми. Дело в том, что у меня тот же самый диагноз. Возможно, прочтя в книге отрывки из маминого дневника, иные врачи назовут этот диагноз ошибочным: мое поведение, мол, было слишком близко к нормальному. Однако Мэрион Сигман и Питер Манди из Университета в Лос-Анджелесе обнаружили, что аутичные дети ведут себя более социально, чем о них обычно думают. При сравнении трех групп детей — обычных, аутичных и умственно отсталых — оказалось, что аутичные дети выполняют указания матери с такой же готовностью, как и дети двух других групп. Неверно полагать, что аутичный ребенок абсолютно не реагирует на окружающее. Лорна Уинг из лондонского Института психиатрии утверждает, что аутичный ребенок может в одних ситуациях реагировать на окружающих, а в других — нет. По умениям, способностям, социальным навыкам, симпатиям и антипатиям аутичные дети так же различаются между собой, как и обычные.

В 1950 году мне поставили диагноз «аутизм». Так начался мой долгий путь из тьмы к свету.

В процессе написания книги я рассылала рукопись немалому числу специалистов по развитию детей и аутизму. Мне была интересна их реакция. От некоторых я получала многословные письма примерно такого содержания: «А почему вы не попробовали такую-то терапию? Она бы обязательно вам помогла!» Но они не учитывают, что тридцать лет назад «такая-то терапия» либо не существовала вообще, либо была известна лишь узкому кругу специалистов. Не нужно забывать, что в годы моего детства термин «аутизм» только-только вошел в употребление. Многое из того, что сейчас кажется очевидным, в то время не было доступно даже специалистам, не говоря уж о более широких кругах.

Мои детские воспоминания похожи на старинный гобелен: одни его участки вытерлись до полной неразличимости рисунка, другие видны так же ясно, как много лет назад. Краски, звуки, места и люди ушедших лет, вызванные мной из небытия, расскажут вам увлекательную историю о том, как необычно аутичные дети воспринимают окружающий мир — странный, хаотический мир, в котором они отчаянно пытаются навести какой-то порядок.

Темпл Грэндин, Маргарет М. Скариано

Глава 1. Детские воспоминания

Помню тот день, когда я чуть было не убила маму и сестренку Джин.

…Мама садится за руль и, повернувшись ко мне, говорит:

— Вот твоя шляпка, Темпл. Ты ведь хочешь быть красивой на занятиях?

С этими словами она надвигает голубую плисовую шляпку мне на уши и включает мотор. Машина трогается с места.

Шляпка сдавливает голову. Завязки немилосердно режут под подбородком. Уши как будто слиплись в одно большое ухо. Я срываю шляпу и громко визжу. Крик для меня — единственный способ выразить недовольство. Я не хочу носить шляпу! В ней неудобно! Она давит мне на голову! Я ее ненавижу! Ни за что не пойду в «речевую школу» в шляпе!

Остановившись у светофора, мама оборачивается ко мне.

— Ну-ка надень шляпку! — приказывает она и выезжает на шоссе.

Ненавистная шляпа лежит у меня на коленях; я тру ее пальцами, стараясь стереть ворс. Затем, немелодично мыча, принимаюсь комкать ее в руках. Вскоре шляпа превращается в бесформенный мохнатый ком. «Куда бы ее деть? — думаю я. — Выброшу в окошко! Мама ничего не заметит. Она ведет машину и не смотрит по сторонам».

Однако мне немногим более трех лет, и открывать окна в машине я еще не умею. Жаркая, кусачая шляпа лежит у меня на коленях. Мне кажется, она притаилась и чего-то ждет. Я импульсивно наклоняюсь вперед и шныряю ее в открытое окно с маминой стороны.

Мама кричит. Я затыкаю уши, чтобы не слышать невыносимо громкого звука. Инстинктивно она ловит шляпку, выпуская при этом руль; машину заносит, и мы вылетаем на соседнюю полосу. Вопит на заднем сиденье Джин. Я вжимаюсь в кресло и наслаждаюсь этой бешеной каруселью.

И сегодня я отчетливо помню кусты, растущие на обочине. Стоит закрыть глаза — и я вновь ощущаю душный жар того летнего дня и запах выхлопных газов. И вижу красный трейлер, мчащийся нам навстречу.

Мама отчаянно крутит руль — но уже слишком поздно! Слышится жуткий металлический скрежет, и меня отбрасывает вбок — мы врезались в трейлер. На меня сыплются осколки стекла — Лед! Лед! Лед! — кричу я в восторге. Мне совсем не страшно; для меня эта авария — захватывающее приключение.

В боку машины — огромная вмятина. Просто чудо, что все мы остались живы. А я четко и членораздельно выговорила слово «лед» — и это, пожалуй, не меньшее чудо.

Одна из основных проблем аутичного ребенка — трудности с речью. Я понимала почти все, что говорили вокруг, но не могла ответить. Как ни старалась, получалось очень редко. Какой-то внутренний барьер не давал мне заговорить. Однако порой я отчетливо произносила короткие слова вроде «лед». Чаще всего это происходило в стрессовой ситуации, вроде той дорожной аварии, когда стресс помогал мне преодолевать барьер.

Такая «избирательная» речь, наряду с другими непонятными и шокирующими странностями в поведении, зачастую ставит в тупик взрослых, имеющих дело с аутичным ребенком. Люди вокруг не понимали, почему я то говорю, то нет. Может быть, недостаточно стараюсь или просто капризничаю? Тогда надо быть со мной построже!

Не умея нормально общаться с окружающими, я уходила в свой внутренний мир. Может быть, именно поэтому мои детские воспоминания отличаются такой живостью. Словно старая кинопленка, они вновь и вновь прокручиваются в мозгу.

Когда я родилась, маме было всего девятнадцать. Я была у нее первым ребенком. Она рассказывала, что в первые месяцы я казалась нормальной здоровой девочкой. Густые каштановые волосы, большие голубые глаза и ямочка на подбородке. Тихая, послушная малышка по имени Темпл.

Порой мне мучительно хочется вспомнить те первые дни и недели жизни. Чувствовала ли я, как соскальзываю в бездну одиночества? Как воспринимала я неправильные — то слишком громкие, то искаженные — сигналы от пяти органов чувств? Когда впервые ощутила, что отрезана от мира? В какой момент повреждение мозга, полученное еще до рождения, начало влиять на мою жизнь?

Когда мне было полгода, мама заметила, что я перестала ласкаться к ней и вся застываю, если она берет меня на руки. Еще через несколько месяцев, когда она попыталась меня обнять, я набросилась на нее, словно пойманный зверек, и оцарапала ей руку. По словам мамы, она не могла понять, почему я смотрю на нее, как на врага. Ведь другие дети в моем возрасте спокойно сидят на руках, лепечут и ластятся к матерям. Что она делает не так?

Однако мама была молода и неопытна, и сама это понимала. Мой аутизм ее пугал; она не знала, как общаться с ребенком, который, как ей казалось, отвергает ее любовь. Но она смирилась с этим, сочтя, что мое поведение не выходит за рамки обычного. В конце концов, я редко болела, хорошо двигалась, была сообразительной и понятливой. Поскольку я была первым ребенком, мама, возможно, думала, что такое поведение нормально: я просто расту и учусь самостоятельности.

В последующие несколько лет отказ от соприкосновения с окружающими, столь обычный для аутичного ребенка, дополнился другими типичными признаками: пристрастием к вращающимся предметам, стремлением к одиночеству, разрушительным поведением, вспышками гнева, неспособностью говорить, кажущейся глухотой, обостренной чувствительностью к внезапным звукам и жгучим интересом к запахам.

Со мной было немало хлопот. Я разрисовывала стены — и не один-два раза, а всегда, когда ко мне в руки попадал карандаш или мелок. Помню, однажды я решила помочиться на ковер, и мама застала меня прямо за этим занятием. Когда мне в следующий раз захотелось по-маленькому, я просунула себе между ног длинную занавеску. Занавеска быстро высохнет, думала я, и мама ничего не узнает. Обычно дети лепят из глины; я же использовала для этой цели собственные испражнения и раскладывала свои «творения» по всей комнате. Я жевала кусочки картонных головоломок и выплевывала бесформенную бумажную массу на пол. Стоило мне разозлиться (а такое случалось часто), я хватала и швыряла все, что попадет под руку, — от дорогой старинной вазы до тех же фекалий. Я постоянно кричала, бурно реагировала на шум — и в то же время зачастую, казалось, вовсе ничего не слышала.

Короче говоря, я была совсем не похожа на соседских детей. Мои младшие брат и обе сестры тоже не позволяли себе ничего подобного.

В три года мама повела меня на проверку к неврологу. Электроэнцефалограмма и слуховые тесты не показали отклонений. При проверке по тесту Римланда, где +20 очков означают классический аутизм (синдром Каннера), я набрала +9. (Лишь около 10 % детей, считающихся аутичными, в точности подходят под описание синдрома Каннера; это связано с тем, что аутизм по Каннеру несколько отличается от других типов аутизма.) Поведение мое было несомненно аутичным, однако обнаруженные зачатки речи снизили показатели по шкале Римланда почти наполовину: к трем с половиной годам у меня появился младенческий, нечленораздельный, но уже явно осмысленный лепет.

Разумеется, аутизм, независимо от его разновидности и степени, тягостен как для ребенка, так и для родителей. После проверки врач сказал, что органических нарушений у меня нет, а для развития коммуникативных способностей посоветовал обратиться к специалисту по развитию речи.

В то время речь была для меня дорогой с односторонним движением. Я понимала окружающих, но отвечать им не могла. Единственным средством общения были для меня крик и бурная жестикуляция.

О миссис Рейнольдс, которая занималась со мной развитием речи, я до сих пор вспоминаю с теплым чувством, несмотря даже на ее указку. Указка была длинная, с острым концом и выглядела весьма угрожающе. Дома мне строго-настрого запрещали тыкать в людей острыми предметами — ведь так можно выколоть глаз! А миссис Рейнольдс направляла указку прямо мне в лицо, и я в ужасе вжималась в кресло. Кажется, она так и не поняла моего страха перед этой палкой. А я не могла объяснить, чего боюсь.

Однако, несмотря на эти неприятные переживания, занятия с миссис Рейнольдс очень мне помогли. Именно у нее в кабинете я впервые ответила на телефонный звонок. Случилось это так. Миссис Рейнольдс на минутку вышла из кабинета, и тут зазвонил телефон. Никто не снимал трубку. Телефон звонил, звонил, звонил — и наконец этот громкий раздражающий звук помог мне преодолеть обычный барьер. Я подбежала к аппарату, сняла трубку и сказала: «Алло!» Должно быть, даже первый звонок Александра Белла не вызвал у окружающих такого потрясения!

Мама рассказывала, что вначале мой словарь был очень ограничен. К тому же я глотала окончания — говорила, например, «мл» вместо «мяч». Разговаривала я отдельными короткими словами: «лед», «иди», «мое», «нет». Однако мама восхищалась моими успехами. Какой шаг вперед по сравнению с визгом, младенческим лепетом и нечленораздельным мычанием!

Но маму беспокоила не только отрывистая речь. Я произносила слова монотонно, невыразительно, без всякого намека на ритм. Одно это резко отличало меня от других детей. Кроме того, я не умела смотреть людям в глаза (и научилась этому, только став взрослой). Помню, как мама вновь и вновь говорила мне: «Темпл, ты меня слушаешь? Взгляни на меня!» А я и хотела бы выполнить ее просьбу, но не могла. Ускользающий взгляд — также характерный симптом, часто встречающийся при аутизме. Имелись у меня и другие ярко выраженные симптомы. Я почти не проявляла интереса к другим детям, предпочитая их компании собственный внутренний мир. Часами я сидела на пляже, пересыпая между пальцами песок и делая из него холмики. Каждую песчинку я изучала вдоль и поперек, словно ученый с микроскопом. Я могла часами разглядывать линии у себя на ладонях и водить по ним пальцем, словно по дорогам на карте.

Другим любимым занятием было для меня вращение. Я садилась на пол и начинала кружиться. Стены и потолок кружились вместе со мной, и я казалась себе могучей владычицей мира: ведь стоило мне захотеть — и вся комната начинала ходить ходуном! Порой я шла во двор и крутилась на веревочных качелях, как на карусели. Земля и небо вертелись вокруг меня, и я была счастлива. Конечно, обычные дети тоже любят качаться на качелях, но только аутичные способны часами наслаждаться самим процессом вращения.

Во внутреннем ухе у человека расположен механизм, согласующий информацию, поступающую от зрительных и вестибулярных рецепторов. При долгом вращении информация от вестибулярного аппарата поступает в мозг. В результате человек ощущает тошноту и глазные яблоки у него начинают подергиваться — это явление называется нистагмом. Когда обнаруживается нистагм, ребенок слезает с качелей или перестает вертеться волчком. У аутичных же детей нистагм зачастую выражен слабо. Возможно, их организму вращение требуется как фактор, своеобразно корректирующий незрелость нервной системы.

…Я вертелась сама и крутила на полу монетки, крышечки от бутылок — все, что подходило для этой цели. Всецело поглощенная вращением монеты, я не видела и не слышала ничего происходившего даже в двух шагах от меня. Люди вокруг превращались в бесплотные призраки. Ни один звук не проникал сквозь броню сосредоточенности. Я как будто на время глохла, и даже внезапный громкий шум не мог вывести меня из моего мира.

Однако, вернувшись в мир людей, я становилась необыкновенно чувствительна к звукам. Каждое лето мы отправлялись на дачу в Нантакет. Сорок пять минут приходилось плыть на пароме. Эту часть путешествия я ненавидела! То, что казалось маме, брату и сестрам необычайным и захватывающим приключением, для меня превращалось в кошмар, полный душераздирающего воя и рева.

Мама и гувернантка всегда выводили нас на палубу.

— Какой здесь чудесный свежий воздух! — восхищалась мама.

— И для здоровья полезно: щечки у ребятишек станут, как яблочки! — всегда добавляла гувернантка.

К несчастью, ради здорового воздуха и «щечек-яблочек» мы устраивались прямо под гудком. Его рев раздирал мне уши; я затыкала их, но это не помогало. Тогда я валилась ничком на палубу и визжала во все горло.

— Бедняжка Темпл! Плохой из нее моряк! — говорила мама.

А гувернантка мисс Крей презрительно кривила губы при виде такой наивности. Она-то понимала, чем я недовольна.

Мисс Крей, сухопарая женщина с пучком седых волос на затылке, была типичной старой девой. Она всегда ходила в блузе, придававшей ей сходство с французским художником, а свой пучок закалывала булавками из китового уса — мне в то время казалось, что она втыкает булавки прямо себе в голову. Мисс Крей была женщиной строгой, но доброй, и умелой воспитательницей. Ко мне и сестре Джин она относилась одинаково. Она играла с нами, водила кататься на санках, играла на фортепиано военные марши, под которые мы весело маршировали по комнате. Но мисс Крей не одобряла «нежностей». Она прикасалась к нам в одном-единственном случае — когда хотела отшлепать.

Теперь, годы спустя, я понимаю, что мисс Крей чувствовала, насколько неприятны мне громкие звуки. Дело в том, что аутичного ребенка шум не только пугает, но и доставляет ему почти физическую боль.

Сущей пыткой были для меня праздничные вечеринки. Внезапно в доме появлялось множество людей; все они страшно шумели, а потом так же стремительно куда-то исчезали. И я защищалась единственно доступными мне способами: била других детей или швыряла через всю комнату любой предмет, оказавшийся под рукой, — будь то тарелка, стакан или пепельница.

Подобная избирательная чувствительность к внешним стимулам — повышенная к одним и пониженная к другим — достаточно обычна для аутичных детей. Современные исследования показывают, что такие дети могут не замечать громкого шума — и в то же время выходить из себя от шелеста целлофанового пакета. Возможно, эта избирательная чувствительность связана с тем, что аутичный ребенок не способен составить получаемые впечатления в целостную картину мира и выбрать, на какие стимулы реагировать.

Дебора Фейн и ее коллеги из Бостона выдвинули интересную гипотезу о причинах возникновения аутизма. «У животных „аутистическое“ поведение связано с недостатком внешних впечатлений, у людей же оно, возможно, вызывается неспособностью адекватно реагировать на стимулы. По-видимому, из-за рано возникающих нарушений восприятия аутичные дети в первые дни и недели жизни лишаются первичного перцептивного опыта, необходимого для последующего усвоения понятий о мире и овладения языком».

С этой концепцией легко увязываются более ранние исследования, показывающие, что аутичные люди неспособны правильно воспринимать несколько стимулов одновременно, а при воздействии сложного зрительно-звукового стимула могут воспринимать лишь какой-нибудь один его аспект. Сейчас я, дожидаясь самолета где-нибудь в переполненном аэропорту, способна «отключиться» от всех посторонних звуков и спокойно читать; однако, если приходится оттуда звонить, я не могу отвлечься от шума на заднем плане. Так происходит и с аутичными детьми. Им приходится выбирать между аутостимуляцией с помощью вращения или причинения себе боли — и бегством во внутренний мир, где всякие внешние стимулы для них перестают существовать вообще. В противном случае они, потрясенные и напуганные множеством одновременных впечатлений, кричат, падают на пол, швыряют вещи — словом, «плохо себя ведут». Аутостимуляция помогает снять повышенное возбуждение центральной нервной системы.

Некоторые исследователи полагают, что у аутичных детей нервная система гиперактивная, тогда как у многих гиперактивных детей она замещенная. Аутичный ребенок вертится на одном месте, чтобы успокоиться; а гиперактивный ребенок бегает, прыгает и ни минуты не стоит спокойно, пытаясь таким образом стимулировать свою недостаточно возбудимую нервную систему.

Мисс Крей, наша гувернантка, заметила мою чувствительность к звукам. И тогда она стала использовать шум как наказание. Если за обедом я застывала и погружалась в мечтания, не донеся ложку до рта, мисс Крей говорила: «Ешь, Темпл. Сейчас же доедай суп, иначе я хлопну у тебя над головой бумажным пакетом!» На холодильнике она держала целую стопку бумажных кульков и, если я плохо себя вела или погружалась в свой внутренний мир, подносила бумагу мне к лицу и рвала с громким, невыносимым для меня треском. Такая чувствительность к шуму обычна и для аутичных взрослых. Даже сейчас, услышав звук автомобильного выхлопа, я подскакиваю на месте, и на мгновение меня охватывает ужас. Громкий немелодичный шум, как, например, рев мотоциклетного мотора, все еще воспринимается мною весьма болезненно.

В детстве впечатления внешнего мира часто оказывались для меня слишком возбуждающими. Любое изменение в распорядке дня, любое непредвиденное событие приводило меня в бешенство — что уж говорить о праздниках, вроде Рождества или Дня Благодарения! В эти дни дом наполнялся родственниками. Шум множества голосов; симфония запахов — духи, сигары, шерстяные кепки и перчатки; люди, снующие взад-вперед, — одни медленно, другие быстро; то и дело кто-то подходит ко мне, заговаривает, пытается потрепать по голове или взять на руки… Короче говоря, для меня это было слишком. Одна добрая и очень-очень толстая тетушка давала мне рисовать своими настоящими масляными красками. Она мне нравилась. Но каждый раз, когда она пыталась меня обнять, я приходила в ужас. Казалось, огромная, приторно пахнущая гора разверзлась и хочет меня поглотить! Я кричала и вырывалась; моя нервная система не выдерживала тетушкиной нежности.

Хорошо ли, плохо ли, но так я прожила первые пять лет. Вот что записывала мама в дневнике, который вела все эти годы:

Устав или заскучав, Темпл начинает плеваться. Еще она любит снимать с себя тапочки и швырять их во что-нибудь, хихикая при этом. Порой мне кажется, что она не в силах удержаться, а в другой раз — что она вполне сознательно провоцирует скандал. В течение дня Темпл становится все упрямей и со все большим трудом контролирует свое поведение. Например, она плюется, а затем вытирает плевок тряпкой, как будто понимает, что этого делать нельзя, но никак не может сдержаться. Часто она приносит мне карандаш и листок бумаги, чтобы я что-нибудь нарисовала. «Нарисуй сначала ты», — отвечаю я. Если дело происходит утром, она слушается. Вечером же приходит в ярость и швыряет карандаш через всю комнату, а потом, плача, приговаривает: «Лома, лома!» (т. е. «сломался»). Она понимает, что если бросить карандаш, он сломается, но не может сопротивляться яростному порыву.

Мне кажется, Темпл очень разумна. В минуты раздражения она ведет себя странно, и тем страннее, чем сильнее устала или расстроилась. Однако она прекрасно сознает, что ее «номера» досаждают окружающим, и часто хулиганит, просто чтобы развлечься и обратить на себя внимание.

Милая моя девочка! «В хорошие минуты она замечательна, в дурные — просто ужасна!» Но моя Темпл даже в худшие дни остается живой и сообразительной. С ней мне всегда интересно и весело.

Мама заполнила диагностический вопросник для детей с нарушениями поведения. Черты, типичные для аутичного ребенка, хорошо представлены в ее ответах (см. Приложение 1).

Глава 2. Школа: младшие классы

В пять лет меня отвели в нулевой класс. Я ждала этого дня одновременно с нетерпением и страхом. Мама рассказывала, как весело в школе, как интересно заводить друзей, учиться чему-то новому… Звучало все это очень заманчиво, но я была полна тревоги. Меня пугала новая обстановка; мир человеческих отношений был для меня чужд и непонятен. По счастью, в то время я не понимала, как сильно отличаюсь от других. Моя речь была странной — отрывистой, монотонной, полной грамматических ошибок; я часто уходила в свой внутренний мир и не обращала внимания ни на что вокруг; а порой совершала столь странные и неожиданные поступки, что удивлялась сама себе. Меня отдали в маленькую частную школу для обычных детей. Предварительно мама обсудила мои проблемы с учителями. В первый день учебы я осталась дома, чтобы учителя смогли объяснить ребятам в классе, что я непохожа на других.

Наша учительница, миссис Кларк, носила платье с высоким воротом, а свои седые волосы коротко стригла. Лицо у нее было белое, словно у привидения, а очки постоянно съезжали на кончик носа. Еще мне помнится, что она душилась очень сильными духами, и у меня тошнота подступала к горлу всякий раз, когда она подходила ко мне достаточно близко.

Потренировавшись с нами в различном прочтении букв, миссис Кларк раздала нам тетради с картинками. На одной странице были нарисованы коробка, чемодан, качели, кресло, телефон и велосипед.

— Отметьте предметы, названия которых начинаются со звука «к», — предложила миссис Кларк.

Я отметила чемодан — потому что решила, что это тоже коробка. А качели пропустила: они стояли в саду, и я подумала, что здесь имеется в виду первый звук «с». Однако я плохо говорила и не могла внятно объяснить миссис Кларк, почему отметила или не отметила ту или иную картинку. Я понимала, что такое звук «к», и отмечала или не отмечала картинки по вполне разумным причинам. Помню свой гнев и досаду: мне хотелось стукнуть кулаком по столу или пнуть что-нибудь ногой. «Ведь ясно, что „сад“ начинается звуком „с“! — думала я. — Что тут непонятного?» А чемодан я отметила потому, что в него, как и в коробку, складывают разные вещи.

Впрочем, даже если бы я смогла объяснить все это миссис Кларк, боюсь, она не приняла бы подобную логику. Мои рассуждения не укладывались в обычную педагогическую схему «верно-неверно».

Другой тяжкой, поистине непосильной задачей стало для меня следование ритму. Вот миссис Кларк усаживает нас в круг, а сама садится за пианино.

— Теперь, дети, прислушивайтесь к ритму. — Она играет несколько тактов. — А теперь хлопайте в ладоши в такт музыке.

У меня ничего не получается! Все уже хлопают, а я только собираюсь.

— Темпл, внимательнее!

Миссис Кларк повторяет мелодию. И снова я вступаю слишком поздно.

— Темпл, зачем ты так делаешь? Ты нам всем мешаешь!

А я не хочу никому мешать: у меня просто не выходит одновременно слушать музыку и хлопать.

Миссис Кларк начинает снова, и я опять выбиваюсь из ритма.

— Хорошо, Темпл, — говорит она, — если не хочешь хлопать со всеми, просто держи руки на коленях.

Все смеются. Взбешенная ее тоном, я вскакиваю, опрокинув стул. Миссис Кларк хватает меня за плечо и ставит в угол, где я и остаюсь до конца упражнения.

Даже сейчас на концерте, когда слушатели хлопают под музыку, я могу лишь копировать соседа. Мне нетрудно выдерживать свой собственный ритм, но подстроиться под ритм чужих голосов или инструментов для меня почти невозможно.

Для аутичных детей это обычное явление. Им крайне сложно выполнять две двигательные задачи одновременно. Исследования показали, что аутичные люди плохо координируют движения правой и левой руки. Поэтому им трудно хлопать в ладоши, а тем более хлопать в ритм.

Моя неспособность следовать ритму ярко проявлялась даже в школьных сочинениях. В пятом классе я написала такое стихотворение:

Темные века

Тевтронам выпал срок страшенных бед, —

И в том вина страшенных гуннов.

У гуннов — копий целый рой,

Из замка выступил герой.

Когда тевтроны укрепились,

Они отбросили страшенных гуннов.

Так длились Темные века,

Но знания монахии несут,

Один из тех монахий

Варит суп.

Монахии воздвигли монастырию.

Строительство идет,

Работа длится.

Один монахий кушал чечевицу.

Хоть в монастырии и тесны кельи,

Монахии вместиться в них сумели,

И это несмотря на свой высокий рост.

Они едят и в трапезной сидят.

И, кроткие, как все монахии,

Они добры и нищих привечают.

Один монахий, встретив бедняка,

Принес ему воды из родника.

Он приглашает в монастырию его

И угощает очень вкусно.

Бедняк обрадовался так чрезмерно,

Что вскоре стал монахией и сам.[2]

Учительница написала на моем листочке: «Темпл, с исторической точки зрения все правильно, но ты совсем не выдерживаешь стихотворного ритма. Ты способная девочка, тебе нужно просто быть внимательнее». Я очень старалась, однако невозможность выражать свои мысли и чувства ритмически не поддавалась моим усилиям.

Во втором классе я начала мечтать о «волшебной» машине, которая будет сильно, но приятно сжимать меня со всех сторон. Использование этой машины не смогло бы заменить для меня материнскую ласку; но она должна была быть готова к работе в любое время, чтобы крепко сжимать и успокаивать меня всякий раз, когда это понадобится.

Сейчас я понимаю, что мечтая о «волшебной» машине, искала способ удовлетворить потребность моей поврежденной нервной системы в тактильной стимуляции. Гувернантка, воспитывавшая меня с трех до десяти лет, никогда не ласкала ни меня, ни мою сестру, — и я мечтала о нежных прикосновениях.

Я жаждала любви и нежных объятий. Но в то же время я избегала всякой чрезмерности в выражении чувств — как, например, когда меня душила в объятиях толстая, приторно пахнущая тетушка. Чувство было такое, словно меня глотает кит. Даже когда учительница брала меня за руку или клала руку на плечо, я вздрагивала и отшатывалась. Я искала телесного контакта — и в то же время избегала его. Я стала узницей поврежденной нервной системы; казалось, прозрачная стена отделяет меня от мира окружающих людей — мира, полного любви и взаимопонимания. Основываясь на моем опыте, можно сделать вывод, что, начиная обучать аутичного ребенка получению удовольствия от тактильного контакта, нужно быть очень осторожным, чтобы не испугать его слишком сильным воздействием.

В десять лет я набрала 9 из 15 очков по шкале тактильно-защитного поведения Эрза. «Тактильно-защитное поведение» — другое название для сверхчувствитель¬ности к прикосновениям. Например, я до сих пор не могу носить шерстяную одежду. А водолазки с высоким воротником, давящим на горло, наоборот, мне нравятся. Я не люблю ночных рубашек: неприятно чувствовать, как голые ноги трутся одна о другую. До сих пор мне тяжело сидеть спокойно, когда врач осматривает мне глазное дно или вынимает серную пробку из уха.

Когда речь идет о тактильной стимуляции, я, как и многие аутичные дети, оказываюсь в тупике. Наши тела жаждут человеческого прикосновения; но, как только контакт происходит, мы в страхе отшатываемся. Мне было уже далеко за двадцать, когда я наконец, здороваясь, научилась пожимать руку и смотреть собеседнику в глаза.

«Волшебной» машины у меня не было, и, чтобы удовлетворить тактильный голод, я заворачивалась в одеяло или наваливала на себя гору диванных подушек. Ложась спать, я сворачивала простыню и одеяло так, что получалась «пещерка», и залезала внутрь. Для тех же целей я использовала и листы картона.

Нужду в тактильной стимуляции испытывают не только дети с чертами аутизма. Согласно ряду исследований, младенцы, растущие без матери, плохо развиваются, если не брать их на руки и не обнимать; тактильная и кинестетическая стимуляции благотворно действуют на недоношенных детей. Даже детеныши обезьян, будучи отделены от своих матерей, начинают цепляться за меховой валик для краски, чтобы удовлетворить потребность в тактильном контакте.

Некоторые ученые полагают, что недостаток тактильных стимулов вызывает гиперактивность, вспышки агрессии, аутистическое и разрушительное поведение. Другие считают, что даже негативный физический контакт лучше полного его отсутствия. Проводились исследования, основанные на предпосылке, что агрессивное поведение и склонность к насилию связаны с недостаточной сомато-сенсорной стимуляцией всех пяти чувств.

Из-за дисфункции восприятия аутичные дети остро нуждаются в дополнительной тактильной стимуляции. Непосредственную (контактную) стимуляцию, воздействующую на осязание, обоняние и вкус, они предпочитают стимуляции на расстоянии (дистантной стимуляции), связанной со зрением и слухом. При развитии нервной системы контактное восприятие формируется быстрее дистантного. У млекопитающих и птиц тактильное восприятие также развивается в первую очередь. Видимо, первичностью тактильной сферы объясняется и то, что дети с поврежденной или недоразвитой нервной системой предпочитают контактные ощущения.

Стимуляция должна быть, во-первых, достаточной и, во-вторых, связанной с ситуацией: ребенку необходимо понимать, откуда и почему она исходит. Постепенно он осознаёт, что одно поведение влечет за собой болезненные ощущения, а другое — приятные.

Грань между приятным и неприятным была для меня очень тонка. Над количеством и качеством ощущений мне необходимо было сохранять постоянный контроль. Я находилась в тупике: нуждалась в тактильной стимуляции, чтобы преодолеть тактильно-защитное поведение, и в то же время страшилась этой стимуляции. Так и дети, в младенчестве лишенные ласки, повзрослев, сами избегают чужих прикосновений.

Став слишком большой для «норы» из одеял или горы диванных подушек, я попыталась придумать «машину для объятий» (всякие механизмы я обожала, еще будучи совсем маленькой). Первой придуманной мной «моделью» стал давящий надувной костюм. Идея появилась во время возни с водоплавающими надувными игрушками. У меня было много таких игрушек; иногда я разрезала их на мелкие кусочки, но и после этого продолжала с ними играть. Порой я пыталась вырезать в остатках резиновых игрушек дырки для рук, чтобы носить их, как костюм.

В третьем классе, мечтая во время скучных уроков, я придумала новую модель «успокаивающей» машины: узкий ящик, формой напоминающий гроб.

Я представляла, как заползаю в открытый конец, ложусь на спину и начинаю надувать резиновую внутреннюю обивку. Она раздувается и сжимает меня в объятиях — крепко, но удивительно нежно… А главное (об этом я не забывала даже в мечтах) — я сама управляю машиной и с начала до конца контролирую силу давления.

Еще представлялась мне каморка в три фута[3] высотой, такой же длины и ширины — достаточно, чтобы войти туда и закрыть за собой дверь. Каморка должна была быть жарко натопленной: давление в моих фантазиях всегда неразрывно связывалось с теплом. Современные исследования свидетельствуют, что определенные стимулы и стереотипные действия могут снижать возбуждение. Именно так действуют, особенно на поврежденную нервную систему, тепло и давление. Возможно, если бы у меня появилась такая «волшебная» машина, успокаивающее тепло и давление помогали бы мне избегать бешеных вспышек гнева. Я фантазировала на тему «волшебной» машины постоянно, совершенно на этом «зацикливаясь».

Другая навязчивая идея, развившаяся у меня в четвертом классе, едва не свела с ума всю семью. Я буквально помешалась на выборах губернатора штата. Не могла говорить ни о чем, кроме предвыборных плакатов, рекламных наклеек и значков. Однажды мы с Эленор Гриффин, моей подругой, потратили несколько часов, чтобы содрать с телефонной будки два плаката: мы хотели повесить их к себе в спальни. Эленор держала велосипед; я стояла на сиденье и отдирала клейкую ленту, которой плакаты крепились к стенке будки.

Еще одной моей фиксацией[4], немало раздражавшей окружающих, была «вопросомания». Бесчисленное число раз я задавала один и тот же вопрос и с восторгом ожидала одного и того же ответа. Если меня что-то интересовало, я говорила только об этом и «забалтывала» всех. Неудивительно, что меня прозвали Трещоткой.

Подобные «вопросомании» и «зацикленности» на одной теме наблюдались в детстве у многих людей, частично или полностью преодолевших аутизм. Даже ночью, в постели я громко рассказывала самой себе истории. Мне недостаточно было просто выдумать историю; чтобы почувствовать ее реальность, я должна была обязательно проговорить ее вслух. Главным героем выдумываемых мной историй был Бисбан — персонаж из сериалов «Наша компания» и «Маленькие мошенники». Больше всего мне нравилось, что Бисбан все умеет и со всем может справиться. Я сама хотела все уметь и со всем справляться, и Бисбан был моим «вторым я». Он умел обращаться со шторами, с термостатом, управляться с освещением в холодильнике… Для него не существовало безвыходных положений — он мог распутать самую безнадежную путаницу и любую историю приводил к счастливому концу. Впрочем, Бисбан был отнюдь не ангелом. Ему ничего не стоило связать шнурками папины ботинки, или насыпать в сахарницу соли, или приклеить крышку унитаза к сиденью. Над такими проделками я хохотала до упаду! Порой, рассказывая себе вслух истории про Бисбана, я начинала смеяться и долго не могла остановиться.

В одиннадцать лет в моих фантазиях появился новый, более сложный и интересный персонаж — Альфред Костелло. Этот Альфред учился со мной в одном классе и вечно надо мной смеялся. Он передразнивал мою речь, подставлял мне ножку, когда я выбегала во двор, обзывал меня разными обидными словами вроде «кукла» или «манекен». Он был чем-то вроде классного шута — наказанием школы, головной болью учителей. Именно он подложил в классный журнал резиновую змею, в ящик учительского стола посадил мышь и преподнес учительнице яблоко с червяком внутри. Альфред и в жизни был неисправимым озорником, в моих же историях он и вовсе не признавал никаких правил. Я воображала, как он разбрасывает мусор по школьному двору или показывает учительнице язык. Я рассказывала себе об этих проделках вслух — и смеялась. Потом Альфред попадался и терпел заслуженное наказание — и я снова смеялась, не в силах остановиться.

Неконтролируемый смех, постоянная болтовня, бесконечные вопросы и «зацикленность» на одной теме (как мое увлечение выборами) — все это типично для аутичных детей. Мои пристрастия снижали внутреннее напряжение и помогали успокоиться, Многие врачи и психологи полагают, что любая фиксация может принести ребенку непоправимый вред. Думаю, это не всегда так. Умный и терпеливый взрослый способен направить детское увлечение в конструктивное русло. А тактика ругани и запретов в данном случае ничего не даст. Если запретить ребенку сосать палец, он начнет грызть ногти — так же и одно запрещенное увлечение неизбежно сменится другим. Не лучше ли попробовать найти в «странном» занятии ребенка положительную сторону? Благодаря своему увлечению он начинает общаться с окружающими; пусть это очень ограниченное общение — оно все же лучше, чем ничего. При осторожной помощи взрослого увлечение может подвигнуть аутичного ребенка к активным и конструктивным действиям. А постоянная болтовня о предмете своего увлечения, так раздражающая окружающих, помогает ребенку уменьшить внутреннее напряжение и смягчить чувство одиночества, столь часто испытываемое аутичными детьми.

Внутреннее напряжение и досада сопровождают аутичного ребенка на всех ступенях обучения. Помню, как переживала я, когда в четвертом классе никак не могла получить приз за красивый почерк. Все мои соученики один за другим получали звание «Мастер пера» и коробку цветных карандашей; только я, как всегда, плелась в хвосте. Титул «Мастер» меня интересовал мало, а вот цветные карандаши не давали мне покоя. Я старалась, как только могла, — и все равно получила приз последней.

Другой проблемой стала математика. Снова я не могла идти в ногу с классом. Как только я начинала что-то понимать, учитель уже переходил к другой теме.

Математику у нас преподавал мистер Браун — англичанин до мозга костей, помешанный на аккуратности, Он заставлял нас выписывать уравнения пером и снижал отметку за малейшее чернильное пятнышко. Ломать голову над зубодробительными иксами-игреками и одновременно следить за аккуратностью письма — это было выше моих сил. Как я ни мучилась, вся моя тетрадь была в чернильных пятнах. А самое обидное — стоило мне начать что-то понимать, как мистер Браун переходил к следующей главе.

Лучше всего я успевала по чтению. Мама занималась со мной каждый день после школы. Благодаря ей я читала даже лучше своих одноклассников. Она использовала два полезных приема: во-первых, заставляла меня читать вслух и при этом громко, отчетливо произносить слова; а во-вторых, после занятий поила меня, «как взрослую», чаем. Теперь-то я понимаю, что мама наливала мне просто горячую лимонную воду, в которую добавляла ароматизатор с запахом чая, но для меня в то время это был восхитительно настоящий чай, какой пьют только большие и умные. Так мама не только помогала мне в учебе, но и повышала мою самооценку.

Единственным любимым предметом, ради которого стоило терпеть все остальные, было для меня художественное творчество — рисование или склеивание поделок из картона. С раннего детства я обожала что-то делать своими руками. В то время концепция двух типов мышления — линейного последовательного левополушарного и глобального художественного правополушарного, охватывающего картину в целом, — еще не привилась в педагогике. Думаю, если бы в нашей школе больше внимания уделялось художественному творчеству, учиться мне было бы гораздо легче и интересней.

Помню, как в четвертом классе нам с Эленор Гриффин разрешили первыми перейти к изготовлению поделок из дерева. С какой радостью я шла на эти уроки, как гордилась своими первыми творениями — моделями корабля и сеялки! Но скоро мы вернулись в кулинарный класс, и я снова из первой превратилась в последнюю.

Для учительницы французского я была сущим наказанием. В конце концов она от меня отказалась — после того, как я сказала ей на уроке: «Mademoselle Jolee, ferme la bouche»[5] («Мисс Жюли, закрой рот»). Эта же дама вела у нас уроки шитья и не могла взять в толк, почему на этих занятиях ее худшая ученица ведет себя отлично. Объяснялось это просто: на уроках шитья я ощущала себя творцом (особенно удавалось мне вышивание).

Исследования, касающиеся преступности среди одаренных подростков, показали, что эти дети набирают высокие баллы в области так называемого «текучего», невербального мышления, а «жесткое» мышление, требующее предварительного обучения и тренировки, у них развито плохо. «Жесткое» мышление — словесное, последовательное, логическое — в нашей системе образования поощряется, награждается и считается едва ли не единственно возможным. Поэтому многие одаренные дети и подростки, обладающие «текучим» мышлением, не вписываются в обычную систему образования. Другое исследование выявило людей, обладающих интересным и уникальным даром: способностью воспринимать большие порции информации и находить систему там, где остальные видят лишь бессмысленный хаос. Благодаря этому такие люди могут успешно решать самые сложные проблемы — наподобие выравнивания шансов в гандикапе (скачках с участием лошадей разных возрастов и пород). Однако столь ценная способность остается вне поля зрения обычных IQ-тестов. В результате их возможности оцениваются неверно, и они превращаются в парий.

Одаренный подросток редко доставляет трудности взрослым сознательно, из стремления к оригинальности; гораздо чаще он просто «слышит другую музыку», «живет в другом ритме».

Для меня «другой музыкой» стала созидательная деятельность — воображаемая или реальная, «ручная». Помню, в четвертом классе мы проходили по истории пещерных людей; учитель дал всем задание сделать дома какое-нибудь каменное орудие — разумеется, без помощи клея, веревок и прочих современных материалов. Задание было как раз в моем вкусе! Весь вечер мы с Эленор Гриффин обтесывали камень, чтобы получился наконечник для дротика, а затем привязывали виноградной лозой этот наконечник к палке.

Помню еще, как наш класс ходил на экскурсию в художественный музей. Особенно меня поразили мумии в египетском зале. Зрительные впечатления всегда действовали на меня сильнее любых других — я была восхищена необыкновенным зрелищем и, вернувшись домой, снова и снова рассказывала родным обо всех подробностях этой восхитительной экскурсии. Однако читать о Египте или других древних странах в учебнике истории было для меня невыносимо скучно: сидя за партой, я уносилась мечтами в свой внутренний мир, где меня ждала «волшебная» машина и ласковое, убаюкивающее тепло, так похожее на объятия добрых и любящих рук…

Своими плохими оценками, импульсивным поведением и вспышками гнева я заслужила в школе репутацию «двоечницы» и «хулиганки». Однако мои несомненные творческие способности скрашивали этот неприглядный образ. Когда в школе устроили выставку животных и каждый должен был продемонстрировать свое домашнее животное, я хотела привести нашу собаку — но мама не разрешила. «Вовсе не нужно, — сказала она, — чтобы бедное создание весь день сидело на привязи в душной школе». И тогда я решила показать на выставке саму себя! Я оделась собакой, нашла себе хозяев — близнецов Рис, и весь день вела себя по-собачьи: ходила на четвереньках, лаяла, садилась и ложилась по команде. Вся школа пришла в восторг, и моя изобретательность была награждена голубой лентой. На следующий год я явилась на выставку игрушек, нарядившись тряпичной куклой. И эта выдумка тоже была оценена по достоинству.

Моя изобретательность — как в учебе, так и в шалостях — привлекла ко мне девочку по имени Кристал Свифт. Мы часами качались вместе на качелях или играли в ассоциации. Никто, кроме нас двоих, не мог понять, что смешного в том, что за «желе» идет «известь», а за «известью» — «подливка». Но нас это бесконечно забавляло, Кристал понимала мою речь — невнятную, отрывистую и сбивчивую. Когда другие спрашивали ее, как она может водиться с этой чудачкой Темпл, Кристал отвечала: «Зато с ней не скучно».

С другой моей подругой, Эленор Гриффин, мы дружили до конца младшей школы. Помню, как любили мы вместе строить шалаши. Эленор была тихой, хорошо воспитанной девочкой. Однажды, когда на перемене кто-то начал передразнивать мою «прыгающую» походку и манеру говорить, я пришла в ярость. Я бросилась на пол, вопила и кидалась с кулаками на всякого, кто подходил слишком близко. Эленор была в ужасе, однако и после этого не перестала дружить со мной и защищать меня от насмешек одноклассников. Ей нравилось, как я рисую лошадей. Когда на школьном празднике я вышла на сцену и спела «Америка, прекрасная страна», Эленор хлопала громче всех.

В пятим классе мне поручили шефство над младшими: я должна была помочь третьеклассникам сделать костюмы к школьному спектаклю. Вот эта работа была по мне! Придумывать, изобретать, делать что-то своими руками — это я умела и любила, этим готова была с радостью заниматься хоть всю жизнь.

Даже в школьных играх я проявляла изобретательность. Мы часто играли в прятки. Чтобы запутать водящего и выиграть время, я снимала пальто, клала его на землю и забрасывала сухими листьями так, чтобы водящий непременно его увидел. Когда он кидался к пальто, я выскакивала из своего укрытия и мчалась к условному месту, чтобы его опередить. Проторенные пути навевали на меня скуку — я стремилась в каждом деле придумать что-то новое.

Изобретательность я проявляла не только в учебе и играх, но и в шалостях. Однажды я была в гостях у своей подруги, Сью Харт, мы играли на сеновале. Оттуда открывался вид на сад нашей учительницы, миссис Макдоннелл (мы были тогда в четвертом классе).

— Спорим, ты не попадешь мячиком в фонтанчик во дворе миссис Макдоннелл, — подстрекала меня Сью.

В ответ я схватила красный резиновый мячик и метнула его в указанную сторону — и, естественно, не попала.

В углу сеновала, не знаю уж зачем, стояло множество пустых бутылок из-под виски — едва ли не сотня бутылок темно-коричневого стекла.

— А бутылкой попадешь? — продолжала подначивать Сью.

Бутылка, ударившись о кафельную кромку фонтана, разбила ее. Следующие бутылки полетели в крыльцо дома, в трубу, на дорожку между клумбами, в кусты роз… Скоро весь сад был засыпан осколками стекла. (Сью, вдохновительница этого злодеяния, занимает сейчас высокий пост в правительстве.)

На следующий день в школе миссис Макдоннелл рассказала нам, какие чудовищные разрушения произвели неизвестные хулиганы у нее в саду. На меня никаких подозрений не было.

Во время большой перемены я подсела к миссис Макдоннелл в столовой.

— Миссис Макдоннелл, какой ужас случился с вашим садиком! — заговорила я.

— Спасибо за сочувствие, Темпл, — тепло улыбнувшись, ответила миссис Макдоннелл.

Глядя ей в глаза (на такое я отваживалась нечасто), я поведала ей, что понятия не имею, кто мог учинить такое безобразие.

— Но знаете, — добавила я, — вчера я была в гостях у Сью Харт, и мы с ней видели Роберта Льюиса и Берта Дженкинса. Мальчишки крутились около вашего дома.

— Спасибо, что сказала, Темпл. Ты хорошая, добрая девочка.

С этими словами миссис Макдоннелл встала и направилась к столу Роберта и Берта. У меня на глазах все трое исчезли в кабинете директора. Я не чувствовала угрызений совести. Льюис и Дженкинс, полагала я, не сделали этого только потому, что не додумались. И потом, они заслужили наказание — пусть знают, как дразнить меня и радоваться, что не могу ответить! Теперь, став взрослой, я понимаю, что поступила с мальчишками очень скверно. Но аутичной девочке, не способной ни словесно, ни физически защищаться от оскорблений и насмешек, такой поступок представлялся справедливым возмездием.

Помню, как однажды я была в гостях у своего кузена, Питера Нэша. Питер вечно попадал в какие-то истории. Однажды он даже поджег склад, и тот сгорел дотла.

Итак, мы сидели на крылечке и болтали. — Наши соседи — такие гады! — проворчал Питер. — Представляешь, пожаловались отцу, что я бегаю через их лужайку! Доносчики чертовы! Я кивнула.

— Теперь, чтобы пойти к приятелю, мне приходится обходить весь квартал, — продолжал Питер, мрачно глядя на соседский двор. — Как бы им отплатить?

В ответ я сказала первое, что пришло в голову: — Давай испортим им лужайку! Забросаем ее всю мусором и перекопаем вон теми граблями! Питер выпрямился.

— Точно! Давай! — Но тут же снова опустился на ступеньки. — Ага, а потом мне устроят взбучку!

— При чем тут ты? — хихикнув, ответила я. — Скажем, что это все собаки!

Сказано — сделано. Меньше чем через полчаса очаровательная лужайка превратилась в помойку. И никому не пришло в голову обвинить в этом нас.

Не так повезло мне в другой раз — в воскресенье, когда я вздумала отправиться в церковь в теннисных тапочках. Папа заметил это и начал кричать. Я выскочила из церкви и бросилась бежать; он — за мной. Нагнал он меня между оградой и бензоколонкой.

Папа был вспыльчив и часто выходил из себя по пустякам. Его родные также были известны тяжелым нравом. Недавние исследования, проведенные в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, показали, что в семьях аутичных детей черты характера часто наследуются. Возможно, многие аутистические характеристики — как, например, вспышки гнева, — наследуются рецессивно, подобно голубому цвету глаз. Мы с отцом во многом похожи: как и я, он легко взрывается; как и я, увлекшись чем-нибудь — будь то деловые вопросы или план предстоящего путешествия, — полностью в это погружается и не может думать ни о чем другом. Разница лишь в том, что у отца подобные качества проявляются гораздо слабее и не выходят за пределы нормы.

Став взрослой, я научилась предотвращать свои вспышки гнева. Мой метод несложен: я просто не позволяю себе злиться. Я ни с кем не спорю. Как только ситуация начинает накаляться, я встаю и ухожу, не дожидаясь, пока мне захочется взорваться. Мне случалось видеть, как из-за вспышки гнева люди теряют друзей, любимых, ломают себе всю жизнь. На меня саму, когда я училась в средней школе, мой бурный темперамент навлек серьезные неприятности…

Глава 3. Новые заботы

В конце третьего класса родители решили, что на меня благотворно подействует отдых в летнем лагере, и выбрали лагерь, персонал в котором, как им показалось, должен был отнестись ко мне с пониманием.

— Темпл, хочешь поехать в летний лагерь? — спросила мама.

Я молчала, не зная, что ответить. С одной стороны, очень хотела — многие ребята в классе уже ездили в лагерь и, судя по их словам, там было очень весело. Но с другой стороны… Новые люди, новые условия жизни, новые впечатления… Перемены всегда давались мне с трудом.

— В лагере ты будешь изготавливать разные поделки, много гулять, ходить в походы, плавать на лодке, купаться. Каждый день купаться, представляешь? — продолжала мама.

Вскоре после начала каникул мама отвезла меня в лагерь. Он располагался на полуострове Кейп-Код, штат Массачусетс, недалеко от морского берега. По дороге я без конца задавала вопросы: где я буду жить? чем заниматься? с кем общаться?

— Темпл, я знаю столько же, сколько и ты, — улыбаясь, отвечала мама. — Помнишь картинку в рекламной брошюре? Там ребята купаются в море и плавают на лодке.

— А где я буду спать? Мама рассмеялась.

— И это ты прекрасно знаешь. Помнишь фотографию спальных коттеджей? Ты будешь жить в таком коттедже с семью другими девочками и воспитательницей.

— Помню. А как я узнаю, который коттедж мой? — Тебе кто-нибудь покажет. Ты замечательно проведешь лето, Темпл, заведешь новых друзей, а впечатлений тебе хватит на весь год.

Мы припарковались на пыльной стоянке, и мне немедленно захотелось спрятаться. Спальные коттеджи выглядели гораздо большими, чем на фотографиях, а вокруг них сновали, крича и смеясь, множество детей и взрослых.

Не успели мы выйти из машины, как к нам подошла молодая женщина.

— Добро пожаловать в лагерь «Лебединый»! — Женщина открыла дверцу машины с моей стороны. — Ты, наверно, Темпл Грэндин? А я — Нэн Армен, воспитательница в твоем коттедже. Я смотрела вниз и молчала.

— Ну, Темпл, выходи и поздоровайся с Нэн, — позвала меня мама. Сама она уже вышла и стояла рядом с воспитательницей.

Было жарко, и пот лил с меня градом — но внутри как будто все заледенело. Я неохотно вылезла из машины.

Через несколько минут Нэн уже показала мне коттедж, мою кровать, шкафчик для одежды… Когда маме пришло время уезжать, я, занятая надеванием купальника, едва на нее взглянула.

Первое купание дало мне новую тему для бесконечных разговоров, а взрослым — повод для беспокойства. Сидя на полотенце и снимая туфли, я вдруг услышала, как один мальчик, лет одиннадцати-двенадцати, заметил другому:

— На эту новенькую и смотреть нечего — сисек вообще нет!

— Сисек? — повторила я, и мальчишки расхохотались.

Так у меня появилось новое любимое слово. Я повторяла его весь остаток дня — мне очень нравилось, как оно звучит. Каждый раз, когда я произносила: «Сиськи», мальчишки смеялись. А вот Нэн, когда услышала от меня это слово в коттедже, почему-то нахмурилась. — Темпл, приличные люди таких слов не говорят!

Потом она объяснила мне, что такое «сиськи». Но было поздно — интересное слово прочно застряло у меня в голове и то и дело слетало с языка в самый неподходящий момент.

Девочка из моего коттеджа, вместе с которой мы шли на ужин, объяснила мне шепотом, что «сиськами» женщины кормят маленьких детей.

— А мужчины не хотят кормить детей? — поинтересовалась я. Девочка поджала губы.

— Мужчины детей делают! У них нет сисек, зато есть кое-что другое…

— Что? Я никогда этого не видела! Где они это прячут?

— В штанах, дурочка! — Девочка рассмеялась. — Если тебе так интересно, подойди к какому-нибудь парню и попроси, чтобы он показал тебе свой «прибор».

На следующий день после купания я так и сделала. Челюсть у парня отвисла, глаза выкатились на лоб.

— Ч-чего? — обалдело переспросил он. Я повторила свою просьбу. — Ты что, совсем?!

Он вскочил и пошел прочь. Через несколько минут я увидела, как он, смеясь, что-то рассказывает своему приятелю и при этом показывает на меня пальцем.

Остаток недели прошел прекрасно. Я купалась, каталась на лодке, а во время занятий в мастерской делала ожерелье из ракушек. Мальчишки дразнили меня, но совсем не обидно. Порой они говорили слова, которых я не понимала, например: «Ты — шалава». И я повторяла: «Да, я шалава, шалава, шалава». Они смеялись. А вот директор лагеря миссис Нортруп, или Нэн, или Линда, руководительница кружка по рукоделию, когда я делилась с ними своими новыми познаниями, почему-то краснели и отворачивались или смотрели себе под ноги. Но это меня не останавливало. Я была в восторге от своего нового словаря.

В конце недели я заболела. В пятницу я проснулась с температурой и ознобом; к тому же мне было больно мочиться. Нэн отвела меня в лазарет, и медсестра уложила в постель. Лагерный врач, осмотрев меня и поставив диагноз, прописал лекарство, которое называлось «генициановый фиолетовый» и предназначалось для борьбы с инфекцией в мочеиспускательном канале.

Всю следующую неделю я пролежала в постели. Дважды в день медсестра смазывала мне гениталии багрово-красной лечебной мазью, а затем вводила во влагалище ватный тампон. Каждый раз я кричала от боли. Несколько раз она лазила мне внутрь каким-то острым инструментом вроде тех, которые используют зубные врачи. И еще давала мне таблетки, от которых все время хотелось спать. Когда неделю спустя за мной приехала мама, я не могла вспомнить, сколько времени провела в лазарете.

Как только я оправилась от болезни, мама и папа отправились к доктору Штайну, детскому психиатру, которого порекомендовал им наблюдавший меня с младенчества педиатр. Вот что написала мама после визита к доктору:

Уважаемый доктор Штайн! Должна признаться, что после консультации я вернулась домой расстроенной — расстроенной не Вашими предположениями о причинах отклонений у Темпл, а той несдержанностью, которую проявил мой муж в конце нашей встречи. Думаю, дело в том, что он ждал подтверждения своей невиновности в странностях дочери: доктор Пелем (педиатр Темпл) и миссис Ди (учительница Темпл) поддерживают в нем это убеждение.

Думаю, дело не какой-либо дурной привычке; важно поведение ребенка в целом. Подобные привычки возникают в той или иной степени у всех детей, проблема же в том, что у Темпл они переходят в навязчивое поведение. Впрочем, в последнее время здесь наблюдается значительное улучшение. Когда Темпл находится в спокойной и безопасной обстановке, чувствует, что все вокруг ее любят и ценят, навязчивости у нее прекращаются. Она разговаривает спокойно, с нормальными интонациями и вполне контролирует себя. Дома с ней вообще нет никаких проблем. В гостях у соседей, общаясь с близкими друзьями, она также ведет себя прекрасно. Темпл очень подружилась с двумя девочками. Они ценят общество друг друга и с удовольствием играют вместе. А ведь еще прошлым летом Темпл ни с кем не играла, и эти девочки вовсе не обращали на нее внимания! Теперь же у нее появилась своя компания — компания обычных, довольных жизнью детей.

Улучшается и поведение Темпл в школе. Проблемы возникают, когда она устает, и в первые дни после каникул, когда Темпл приходится ко всему привыкать заново. Особенно раздражает ее шум в классе.

Прежде чем сесть за домашнее задание, Темпл долго ноет и тянет время, но в конце концов садится и принимается за уроки. Ей очень помогает, если рядом сидит человек, которому она доверяет. Успехи Темпл, как мне кажется, напрямую связаны с уверенностью в себе и в любви окружающих. Когда Темпл в безопасной обстановке, чувствует, что окружающие принимают и одобряют ее, и четко понимает, что здесь можно, а чего нельзя, ей и в голову не приходит капризничать и шалить.

В лечении Темпл (позвольте считать, что Ваше предположение о психической травме верно), как мне кажется, главную роль должна играть любовь. Она добивается успехов, только если чувствует, что ее любят, — как будто стремится восполнить недостаток любви, которую недополучила или не смогла подарить в раннем детстве. Те учителя, которые искренне наслаждаются общением с ней, получают наилучшие результаты. Школьные товарищи привыкли к ее странностям. Она делает их жизнь богаче и интереснее. Я слышала слова одной девочки: «Мне нравится Темпл, потому что она многое умеет и всегда придумывает что-то увлекательное». В особенно удачные дни, когда Темпл приходит из школы, полная впечатлений и рассказов о своих друзьях, после обеда она идет к себе и начинает убираться в комнате — потому что счастлива, чувствует, что ее любят, и поэтому хочет быть хорошей. Она говорит: «Мамочка, я тебя люблю!» — и я понимаю, что она счастлива. Любовь и счастье — это для нее синонимы.

Дневная школа «Долинная страна» удивительно помогает Темпл справляться с особенностями характера и развивать свои таланты. Ее учительница, миссис Ди, осознаёт, что Темпл необходима привычная обстановка; она не удивляется странному поведению Темпл, не пугается его, а если нужно, твердо призывает ее к порядку. В новой ситуации Темпл необходимо «освоить границы» — и миссис Ди ей в этом помогает.

Спортсмен из Темпл плохой: в командных играх от нее мало проку. Она может соревноваться с другими, но только индивидуально. Она имеет художественные способности и гордится своими картинами и вышивками. Миссис Ди понимает, что Темпл нуждается прежде всего в отзывчивости, в эмоциональной связи между ней и взрослым.

Большинство из нас инстинктивно строят свою жизнь согласно требованиям окружающих и тем самым делают свое поведение социально приемлемым. Возможно, Темпл от природы недостает желания подстраиваться под других — или же она не в силах справиться со своими порывами. А, возможно, дело и в том и в другом.

Забота о Темпл не доставляет нам трудностей или неприятных переживаний. Я не чувствую жалости к себе или к мужу. Общаясь с дочерью, мы часто испытываем настоящий душевный подъем. Возможно, общение с человеком, подобным Темпл, пробуждает в людях лучшие качества: каждый, кто встречается с ней, щедро отдает ей себя и получает такой же щедрый ответ.

Я глубоко тронута любовью и заботой учителей и врачей Темпл. Возможно, поэтому так расстроил меня неприятный эпизод в лагере. В первый раз мне встретились люди, не сумевшие поладить с Темпл. Думаю, что их шок и паника были вызваны устаревшими взглядами на сексуальное воспитание.

Миссис Ди предупреждала миссис Нортруп, директора лагеря, что в коттедж Темпл следует назначить опытную воспитательницу. Нэн приятна и симпатична, но она не производит впечатления опытного педагога. Чувствуя свою вину, миссис Нортруп пошла по пути наименьшего сопротивления и принялась во всем винить Темпл. И обвинения ее были достаточно серьезны. Заметив для начала, что она и ее персонал старше и опытнее нас, она заявила, что Темпл в половом отношении чрезмерно развита для своего возраста и проявляет нездоровый интерес к сексу. Большая часть этих обвинений была высказана взволнованным шепотом по телефону. «Я слышала, — шептала она в трубку, — как один мальчик сказал другому: „Она ко мне клеится“. Вы понимаете, что это значит?! — Почувствовав, что слова ее звучат глупо, она добавила: — Честно говоря, я сама не очень-то хорошо представляю, что это значит; но знаю, что так говорит молодежь».

Доктор Штайн, по моему мнению, главная проблема заключается в инфекции, из-за которой у Темпл болел и зудел мочеиспускательный канал. Поэтому она и трогала себя. Медсестра же, узнав о прописанном лечении, посчитала, что речь идет о борьбе с мастурбацией. Другая проблема — недостаток проницательности у лагерного персонала. Оказавшись в новой обстановке, Темпл всегда ведет себя так, словно стремится вывести окружающих из терпения, — подобным образом она определяет границы дозволенного. Опытная воспитательница, несомненно, поняла бы это. Однако взрослые не пресекали ее вопросов о деторождении, сексуальных различиях, запрещенных словах — они просто слушали, запоминали, а потом сравнивали свои наблюдения. Потом Темпл сказала мне: «Миссис Нортруп не нравилось, когда я говорила некоторые слова — ну, я их при ней и не произносила».

Я не заметила, чтобы хоть кто-то в лагере чувствовал к Темпл симпатию. Все они не могли дождаться, когда же от нее избавятся. Когда я забирала Темпл и уже усаживала ее в машину, медсестра произнесла, изобразив сердечную улыбку: «Подождите, я вам покажу, какие прелестные вещицы Темпл смастерила в лазарете! Настоящая маленькая художница!» Я едва не фыркнула вслух. Бедного ребенка так накачали снотворными, что она едва ли могла провести прямую линию! Я не выгораживаю Темпа — просто считаю, что ее навязчивое поведение оказалось связанным с сексом из-за инфекции мочеиспускательного канала, а не из-за чрезмерного полового развития (как уверяла меня администрация лагеря). Я была возмущена, что ребенка целую неделю держали на снотворных, а теперь не хотят в этом даже признаться!

Самое смешное, что эти люди, нортрупы, производят впечатление опытных педагогов, любящих и понимающих детей. Возможно, если бы возникшая проблема не была связана с сексом, они бы проявили себя совсем по-другому… В первый раз мы столкнулись с людьми, которые даже не попытались понять Темпл! А самое грустное, что сама Темпл вспоминает о лагере с восторгом: ей там очень понравилось.

Порой, когда у Темпл возникают жизненные трудности, она демонстрирует удивительно верное и глубокое самопонимание. На первом занятии по плаванию у нее ничего не получалось: в раздражении она начала драться и брызгаться водой. Инструктор по плаванию, симпатичный и разумный молодой человек, был с ней добр и терпелив, но тверд. После занятий Темпл спросила меня, почему ей было так трудно управлять собой. В результате размышлений она сама сумела прийти к определенным выводам. Впоследствии она заметила, что ей было непросто выучить этот жизненный урок, и сделала тем самым еще один шаг вперед.

Темпл не хотела учиться ездить на велосипеде, но когда ее, к большому собственному разочарованию, не взяли в велосипедный поход, она принялась за дело и освоила велосипед за несколько дней.

Из лагеря Темпл вернулась повзрослевшей. Я вижу, что она приобрела не только новый опыт, но и новые знания о себе. Надеюсь, они помогут ей в ее нелегком пути.

Я рада, что встретилась и поговорила с Вами, хотя и смотрю на нашу встречу не как на последнюю надежду, а как на еще одну ступеньку для Темпл на ее пути к зрелости. Возможно, она эмоционально неполноценна; но, по крайней мере, сама она этого не знает — и остается счастливым ребенком.

Пожалуйста, не тревожьтесь о том, как воспримем мы поставленный Вами тяжелый диагноз. Ни один родитель не перестанет любить своего ребенка из-за того, что его проблема названа по имени. Моя дочь осталась моей дочерью, семья — семьей, и отношения в семье — прежними. Величайшее преимущество воспитания состоит в том, что это длительный процесс, а не какая-то сверхзадача, которую нужно решить за три дня.

Хоть Вы и полагаете, что через несколько лет Темпл безнадежно отстанет от сверстников, для меня ничего не изменилось. Если Вы считаете, что ей можно помочь психиатрическими методами, мы усердно последуем Вашим советам. Мне очень интересно было бы узнать, почему и доктор Крадерз, и доктор Мейез, которыми я глубоко восхищаюсь, осмотрев Темпл в три года, не назначили ей никакой специальной терапии. Мне хотелось бы узнать ваше мнение.

На всем нашем пути нам очень помогали советы профессионалов. Особенно мы благодарны больнице Святого Луки.

Еще раз благодарю Вас за помощь и жду дальнейших консультаций.

Искренне Ваша, миссис Грэндин

После еще одной консультации родители начали возить меня к психиатру раз в неделю. Доктор Штайн был немцем, воспитанным на фрейдизме. По всей видимости, он стремился раскрыть тайны моего подсознания и понять, что же заставляет меня вести себя так, а не иначе. (В 1956 г. в психиатрии психоаналитического направления возникла теория, согласно которой аутизм вызывается психической травмой. Современная нейробиология опровергла это предположение. Аутизм вызывается нарушениями в центральной нервной системе. Это физиологическая проблема.)

На мой взгляд, доктор Штайн был похож на человека из рекламы «Таблеток от кашля братьев Смит»: симпатичный улыбчивый человек, с которым приятно поболтать и поиграть. На столе у него всегда стояла тарелка с конфетами «Эм энд Эм» — специально для меня. Выявить причины моей мифической «психотравмы» доктору Штайну, конечно, не удалось, однако он немало помог маме своими советами и рекомендациями. Мама научила меня читать, она защищала меня в конфликтах с учителями и одноклассниками, ее интуиция помогала мне больше, чем могли бы помочь часы дорогостоящей терапии.

Зная, что психиатр часто разговаривает с мамой наедине, я из-за этого рассказывала ему не все, что он хотел бы услышать.

Отношения окружающих оставались для меня абсолютно непонятными. Когда у мамы с папой возникли трения, сестра Джин часто спрашивала меня: «Как ты думаешь, мама с папой не разведутся?» «Конечно, нет!» — уверенно отвечала я. Они ведь не кричали друг на друга — по крайней мере, при мне; а более тонких признаков, говорящих об ухудшении взаимоотношений, я просто не замечала.

Джин на полтора года моложе меня — мы с ней были близки. Брат и младшая сестренка моложе меня соответственно на шесть и семь лет — понятно, что они не входили в нашу компанию.

Никогда не рассказывала я психиатру и о «волшебной» машине. Даже в то время я понимала, что такие фантазии он сочтет уж слишком странными. Но если бы вместо толстой тетушки у меня была волшебная машина, возможно, не было бы и глупой болтовни о сексе, навлекшей на меня столько неприятностей. Я смогла бы контролировать поступающие стимулы и обеспечивать необходимый мне тактильный контакт, не рискуя при этом встретить такой напор впечатлений и ощущений, которого не способна выдержать моя нервная система.

Одно из исследований по проблеме детской мастурбации показало, что чрезмерная мастурбация прекращается, как только родители начинают проявлять к ребенку нежность и чаще его обнимать. Моя воображаемая машина, конечно, не могла заменить материнскую любовь; но она помогла бы моей незрелой нервной системе научиться принимать ласку от других любящих людей — таких, как мой отец и тетушка.

Доктор Штайн часто беседовал со мной о любви: спрашивал, кого люблю я, кто любит меня…

— А твои друзья в школе? С ними у тебя все хорошо? — спрашивал он.

— Ага. Хотя они меня часто дразнят, — и я беру с тарелки еще горсть «Эм энд Эм». — А ты как отвечаешь?

— Дерусь. Иногда. — Я запрокидываю голову и отправляю в рот одну конфету за другой.

— Темпл! Ты меня слушаешь? Я спрашиваю о твоем отце. Как у тебя с ним? Вы хорошо ладите? — и рука доктора Штайна совершает в воздухе вращательное движение.

Разумеется, я не собираюсь расписывать ему папин невыносимый характер. Я набираю еще горсть конфет и поднимаю глаза на доктора.

— Ну, папа иногда сердится… но все мы иногда сердимся. А вообще мне с ним очень интересно. Я иногда помогаю ему в саду. Мы сеем семена, сажаем луковицы и еще подстригаем розы. А кроме того, мне ужасно нравится наша лодка! Я помогаю папе — полирую металлические детали. Папа говорит, что я лучшая полировщица в мире!

Это все правда. Правда и то, что в самом хорошем настроении папа (как и я) бывает, когда трудится физически.

Доктор Штайн кивает и что-то помечает в моей карте.

На протяжении двух лет я посещала доктора Штайна каждую неделю — и, не жалея сил, отдавала должное продукции фирмы «Эм энд Эм».

Когда я заканчивала пятый класс, мама вновь написала доктору Штайну:

Уважаемый доктор Штайн! Думаю, настало время для следующей консультации. Хотя в целом прогресс налицо, меня беспокоят многие моменты, относительно которых хотелось бы с Вами переговорить.

Во-первых, дома Темпл ведет себя лучше, чем на людях. Дома она — любящая, послушная, аккуратная девочка, всегда готовая помочь. Как хотела бы я, чтобы такой же она оставалась и в обществе! Темпл повзрослела, стала более разумной и независимой.

Во-вторых, со школой она справляется, но только под давлением. Французский она ненавидит и уже довела учительницу до белого каления. Уроки делает из-под палки, хотя, стоит ей взяться за дело, без труда справляется с заданиями. Я знаю это, потому что по совету учителя каждый день помогаю ей делать домашнее задание. Весь этот год Темпл демонстрирует определенный прогресс — особенно с тех пор, как школа начала еженедельно посылать нам отчет об успеваемости. Я специально просила об этом учителей, и это помогло сосредоточить интерес Темпл на учебе. Но меня беспокоит, сможет ли Темпл после «Долинной страны» продолжать учиться в обычной школе? Удержится ли она на нынешнем уровне? Сможет ли завязать отношения с новыми соучениками и учителями?

Мистер Джонсон, ее учитель, полагает, что это вполне возможно — при условии, что новые учителя внимательно ознакомятся с историей Темпл и отнесутся к ней с пониманием. Но, возможно, ее успехи вселяют в нас необоснованный оптимизм? Мы слишком близки к Темпл, и нам трудно оценивать ее беспристрастно. В этом нам нужна Ваша помощь.

Я опасаюсь, что, возможно, слишком давлю на Темпл, пытаясь управлять ее жизнью. Ей пора научиться самой принимать решения. Впереди еще два года, чтобы приготовить ее или к следующей школе, или к жизни в новых условиях, вдали от друзей. Я постаралась, как могла, объяснить ей, что дальнейший путь будет определяться только ее успехами. Я не могу решать, где ей учиться: выбор школы зависит от ее успеваемости, а я, Вы, семья, учителя — все мы можем в лучшем случае подбодрить ее и помочь советом. Пусть учится сама строить свою жизнь. Окончательный выбор зависит от нее. Конечно, для десятилетней девочки это нелегкая задача. Но, как бы сильно мы ее ни любили (а мы ее очень любим), мы не можем избрать за нее судьбу.

До сих пор я стремилась «отслеживать» всех, кто общается с Темпл, и произносила перед ними патетические речи, стремясь «перетянуть» их на свою сторону. Но время идет — скоро это станет невозможным. Как мне помочь ей? Где провести границу между разумной твердостью и давлением? Меня всегда удивляло, что Темпл, если хочет, может мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, превращаться в «хорошую девочку». Так, сейчас она очень старается хорошо себя вести. Но что если мои требования или требования школы для нее слишком тяжелы? Может быть, я вместо того, чтобы помочь, взваливаю на ее плечи непосильный груз?

Я всегда полагала, что требованиям родителей или добрых, симпатичных учителей подчиняться легче, чем требованиям чужих, безразличных тебе людей. Возможно, Вы выскажете свое мнение.

Порой Темпл убегает из дому в слезах, заявляя, что я делаю ее жизнь невыносимой. Однако я чувствую, что наши требования ей необходимы. Мне рассказывают, что вне дома она ведет себя весьма разумно и ответственно. Две семьи по соседству любят ее и с удовольствием принимают у себя в любое время.

До сих пор беспокоит меня вопрос сексуального воспитания. Мистер Джонсон, ее учитель, говорил мне, что Темпл по-прежнему болтает на рискованные темы и произносит неприличные слова. Я объяснила Темпл, что подобными разговорами развлекаются только глупые маленькие дети и что окружающим неприятно ее слушать. К моему удивлению, она ответила, что никогда не начинает сексуальных разговоров первая: ее подбивают на это мальчишки. Как разрешить проблему, не причинив Темпл вреда? Мы в затруднении и надеемся на Вашу помощь.

Но, знаете, доктор Штайн, наряду с этим мы видим в Темпл столько хорошего — такое желание стать лучше, такую зрелость (и в то же время такое наивное ребячество — все в ней перемешано!), такие задатки чудесного человека!..

Если бы только мы смогли помочь ей разобраться в себе! Возможно, что-то подобное можно сказать о любом ребенке: но я говорю о нашей дочери. Я готова использовать все возможные средства, только бы не останавливаться и не опускать руки!

Весь этот год Темпл трудилась без устали. Она заслуживает любой помощи, какую мы только можем ей дать.

Жду от Вас ответа.

Искренне Ваша, миссис Грэндин

Глава 4. Средняя школа — лучше не вспоминать!

Оделл Шепард сказал как-то: «Память дана человеку не чтобы помнить, а чтобы забывать». Период моего обучения в средней школе в точности соответствует данному высказыванию. Быть может, из-за того, что это время было для меня самым несчастным в жизни, я вспоминаю его только обрывками. Стоит приоткрыть дверь памяти, как неприятные впечатления обступают меня со всех сторон. И тогда меня вновь охватывает чувство одиночества. Во рту пересыхает, и я готова бежать в свой внутренний мир, где нет ни шумных коридоров, переполненных народом, ни жестокого презрения одноклассников, ни несправедливых придирок учителей. Как большинство аутичных детей, я не любила перемен и не умела приспосабливаться к обстоятельствам; новая школа принесла мне одни неприятности.

Окончив дневную школу «Долинная страна», я поступила в седьмой класс школы «Вишневый холм» в Норвиче, штат Коннектикут.

Это была большая частная дневная школа для девочек из среднего класса. Она сильно отличалась от моей маленькой младшей школы, где в классе со мной учились лишь тринадцать человек и все предметы преподавал один учитель. Кроме того, учителя младшей школы поддерживали постоянный контакт с моими родителями.

Тридцать-сорок человек в классе и новый учитель по каждому предмету оказались для меня непосильным бременем. Я затерялась в шумной, крикливой толпе. По-прежнему плохо давались мне предметы вроде математики или французского, т. е. излагаемые не на основе зрительных образов, непосредственных впечатлений, а посредством абстрактных понятий. Единственное, что запомнилось мне из уроков математики, практическое объяснение числа «пи», выражающего отношение длины окружности к ее диаметру. Я помню, как учитель взял вырезанный из картона круг, обернул его по окружности шнуром, а затем показал нам, что длина шнура составляет три диаметра с хвостиком. На языке цифр это выражалось как 3,14. Число «пи» я поняла потому, что увидела своими глазами. Оно было реально.

Хорошо успевала я и по биологии — опять-таки потому, что изучение живой природы было основано на визуальном восприятии, а не на абстракциях.

Как и в младшей школе, мне легко давалась творческая работа: на уроках труда мы работали с настоящим серебром, и я создавала ювелирные украшения по собственным проектам. Но на остальных уроках я, как и раньше, отчаянно скучала, и от скуки начинала развлекаться по-своему. Теперь я понимаю, что хулиганила не только от скуки — мне было интересно посмотреть на реакцию одноклассников, а при мысли о том, что будет, если поймают, меня охватывал настоящий азарт.

Так, например, перед уроками физкультуры я дожидалась, пока все остальные уйдут из раздевалки, а затем прятала их одежду. После урока толпа девчонок бегала по школе в тщетных поисках своих платьев, а я, наблюдая за их мучениями, хохотала до упаду. Часто нам приходилось идти на следующий урок в физкультурных костюмах (свое платье я, разумеется, тоже прятала, чтобы на меня не пали подозрения).

Немало забавляла меня и другая шутка: я привязывала шнур от шторы к крышке парты так, что как только девочка, сидящая у окна, открывала парту, штора с грохотом падала, вызывая в классе немалое смятение. Такие проделки развлекали меня и помогали развеивать скуку.

Разумеется, учителя жаловались маме на мои плохие оценки и дурное поведение. Мама позвонила доктору Штайну и рассказала о моих проблемах. Доктор Штайн был давно и хорошо знаком с директором школы «Вишневый холм». Вот какое письмо он написал директору:

Дорогой Джим!

Вчера вечером я беседовал по телефону с миссис Грэндин. Она обеспокоена проблемами своей дочери Темпл, обучающейся в Вашей школе, и полагает, что между девочкой и учителями возникло непонимание.

Я знаю семью Грэндин с июля 1956 г. С декабря 1958 г. по июнь 1959 г. я регулярно занимался с Темпл. Она из тех необычных детей, которые из-за трудностей, сопровождавших их раннее детство, получают ошибочный диагноз «повреждение мозга». Однако тщательное психологическое обследование в 1956 году, повторное — в 1959 году, а также мои собственные долговременные наблюдения над ребенком полностью опровергают этот вывод. Как вы знаете, психологические тесты направлены, в частности, на выявление органических нарушений. В 1956 году Темпл показала коэффициент IQ, равный 120, в 1959 году — 137. Как видите, интеллект ее существенно выше нормы[6]; она лишь не умеет его правильно использовать.

Позвольте мне выразить свое мнение словами заключения, данного психологом: «Нужно отметить, что Темпл обладает очень высоким интеллектом; проблема в том, что она не умеет высвобождать аффекты и, таким образом, использовать свой интеллект разумно и творчески. Другой проблемой является некоторая незащищенность, так что сильный стресс вызывает искажение восприятия реальности и импульсивное поведение, не характерное для одиннадцатилетнего ребенка. Из положительного отмечу отсутствие серьезных отклонений в поведении; видно, что она, используя функциональное мышление, контролирует свои действия интеллектом. Она вполне способна справляться с различными ситуациями по мере их возникновения, хотя механизмы контроля расходуют большую часть ее энергии. Темпл не психотик и не близка к этому. Скорее ее можно назвать невротичным ребенком: у нее хорошо сформирована личностная организация, ее механизмы контроля поддерживают эту организацию во всех случаях, исключая, однако, случаи тяжелого стресса. Сейчас все составляющие ее личности, имеющие отношение к здоровью, активно развиваются, и нестабильность в поведении является частью этого бурного развития. Со времени прошлого визита виден прогресс — и прогресс поистине необыкновенный!»

По моему мнению, Темпл обладает большим потенциалом, особенно творческим, хотя некоторые ее странности сразу бросаются в глаза. Не следует забывать, что сейчас Темпл вступает в пору взросления, что ей пришлось покинуть школу, учителя которой изучили все ее хорошие и дурные стороны, поддерживали девочку в трудные минуты и вместе с ней радовались ее успехам.

Пожалуйста, дайте мне знать, если у Вас возникнут какие-либо вопросы или если Вы сочтете, что я смогу быть полезен Вам и Вашим сотрудникам. Жаль, что в последние два года мы так редко видимся.

Доктор Штайн не ошибался: прогресс был налицо. По большей части я старалась «вписаться» в обстановку и не создавать окружающим лишних проблем. И мои старания не остались без награды. Я была удостоена избрания в школьный комитет. На еженедельных общешкольных собраниях я была «полицейским»: следила за порядком и, если кто-нибудь начинал шушукаться и мешать собранию, заносила имена нарушителей в особую книжечку. Я очень хотела попасть в комитет и ради такой цели отказалась от своих обычных развлечений вроде прятания чужой одежды перед уроком физкультуры.

Прогресс наблюдался и в других областях. Я смотрела по телевизору «Сумеречную зону», с увлечением читала научную фантастику и клеила модели самолетов. Я изобретала новые конструкции и проверяла, смогут ли они летать. Однажды, еще совсем маленькой, я склеила воздушного змея и привязала его к своему трехколесному велосипеду. Тогда я обнаружила, что если сделать крылья змея плоскими и загнуть их заднюю кромку, змей становится несколько менее устойчив, зато может круто набирать высоту. Много лет спустя я прочла в «Уолл-стрит джорнэл» рекламную статью о новой конструкции самолета с закрылками на концах крыльев — точно такими же, какие я придумала когда-то для воздушного змея!

Интересом к технике я, несомненно, обязана дедушке-инженеру. Он вместе со своим партнером запатентовал основное устройство автопилота. Это устройство воспринимает движения крыльев самолета в магнитном поле Земли. Данное изобретение до сих пор используется в самолетостроении. Дедушка был со мной терпелив и всегда находил время для ответов на мои вопросы. «Почему небо синее?» «Отчего бывают приливы и отливы?» На эти и на многие другие вопросы он давал научные, но вполне понятные ответы.

С людьми же я не умела ладить по-прежнему, Окружающих, как правило, отталкивало мое импульсивное поведение, напряженная манера речи, странные идеи и шутки. Оставляли желать лучшего и мои отметки.

Однако не плохие отметки и не дурное поведение привели к тому, что спустя два с половиной года меня выгнали из школы. Причиной послужила одна из моих вспышек гнева — увы, они случались достаточно часто. Одноклассники дразнили меня, а я защищалась кулаками. Меня неоднократно предупреждали, что такое поведение недопустимо. Однако все предупреждения вылетели у меня из головы, когда Мэри Лурье, моя одноклассница, по дороге в музыкальный класс обернулась ко мне и, задрав нос и презрительно скривив губы, прошипела: «Отсталая! Вот ты кто! Просто отсталая!»

Меня охватила ярость. В руке у меня был учебник истории. Не раздумывая, я резко выбросила руку вперед. Учебник просвистел в воздухе, словно снаряд, и ударил Мэри углом в глаз. Она завизжала; я прошла мимо, даже не подняв книгу с земли.

Тем же вечером дома зазвонил телефон. Я взяла трубку и услышала голос мистера Харлоу, директора школы «Вишневый холм». Он даже не попросил к телефону маму или папу. Просто сказал:

— В школу можешь больше не приходить. Ты неисправима. Миссис Лурье очень расстроена. Ты понимаешь, что могла выбить Мэри глаз? И все — из-за твоего невыносимого характера!

Я молча повесила трубку. К горлу подступала тошнота; я вся дрожала от гнева и досады. Мистер Харлоу даже не спросил, что же произошло! Ему не пришло в голову, что стоит выслушать и другую сторону. Все очень просто: я не такая, как все, — значит, я во всем виновата!

— Темпл, кто звонит? — спросила из гостиной мама. — Это меня?

— Нет.

Я сделала глубокий вдох и вошла в гостиную, где собралась вся семья. Мама читала вслух сестрам и брату; папа отдыхал после работы с газетой в руках.

— Так кто же звонил? — спросил папа, откладывая газету.

— Мистер Харлоу, директор школы. — И я пересказала родителям наш разговор.

— Тебя исключили! Темпл! — Мама в испуге вскочила с кресла. — Что случилось?

Я все объяснила. Мама внимательно выслушала и, как обычно, встала на мою сторону. Позже, когда младшие отправились спать, а папа вышел прогуляться, мы обсудили, что же теперь делать.

В течение следующих нескольких недель мы с мамой объездили всю округу в поисках подходящей школы. Наконец я остановила свой выбор на школе, с которой мама работала в прошлом году. Она писала сценарии документальных фильмов, и один сценарий был посвящен детям с задержкой развития. Он получил приз лучшего документального сценария штата Огайо. Другой фильм, снятый для канала РВ8, рассказывал о детях с расстройствами в эмоциональной сфере. Мама изучала материал на примере учеников школы «Горная страна» в Вермонте. Мы отправились в эту школу и решили, что мне она подходит. Она была небольшой — как школа «Долинная страна», которую я посещала до «Вишневого холма». Ко времени моего появления в «Горной стране» было всего тридцать два ученика — мы могли не сомневаться, что эта школа обеспечит мне внимание и индивидуальный подход. Для ее персонала я буду не «одной из многих», портящей общую картину своими странностями, но Темпл Грэндин — отдельной личностью, заслуживающей внимания и интереса только потому, что я — это я. В маленькой школе с индивидуальным подходом к каждому ученику мне будет легче справиться со своими проблемами.

Но где-то в дальнем уголке моей души по-прежнему хранился образ «волшебной» машины, которая успокоит меня и даст мне силы стать больше похожей на других людей.

Глава 5. Школа-интернат

В январе 1960 года мама отвезла меня в новую школу. Из окна автомобиля я видела высокие сугробы по обеим сторонам дороги. Ледяной холод сжал мое сердце — холод страха и тревоги, и в следующий миг я выпалила несколько вопросов разом. — А у меня будет своя комната? Ты говорила, там есть ферма с домашними животными. А лошади есть? Я смогу кататься верхом? И уезжать далеко-далеко? Что если мне там не понравится? А вредных мальчишек там не будет?

— Помедленнее, Темпл! — рассмеявшись, воскликнула мама. — Не могу же я отвечать на десять вопросов сразу! Школа «Горная страна» создана для одаренных детей — таких, как ты. Она стремится помочь детям раскрыть свой внутренний потенциал, развить их эмоционально и умственно и подготовить к получению высшего образования. Школа существует уже одиннадцать лет, и до сих пор большинство ее учеников добивались успеха в жизни.

— Успеха. Успеха. И я добьюсь успеха! — повторяла я, как заведенная. — Там ты встретишься с новыми друзьями. — И с лошадьми!

— Да, с лошадьми и другими животными. Школа предлагает большую программу художественного и трудового воспитания, туризм и путешествия на каноэ. Музыка, основы сельского хозяйства, театр, балет, крикет, рыбная ловля, плавание, лыжи, коньки… Темпл, я уверена, тебе понравится в этой школе! Там есть все, что может тебя увлечь!

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Ловить рыбу, ходить в походы, кататься верхом… Все эти удовольствия представали передо мной в виде ярких картин, манили и притягивали к себе. Но одна ползучая мыслишка отравляла все удовольствие.

— А математика и французский там есть? — спросила я. Мне подумалось, что за таким количеством развлечений ни на математику, ни на французский просто не останется времени.

— Да, Темпл, в «Горной стране» есть и математика, и французский, и все прочие общеобразовательные предметы. Ты сможешь там и учиться, и развлекаться, и завести новых друзей.

Шины взвизгнули на крутом горном повороте — и вот перед нами, в уютном окружении сосен и кленов, выросло несколько больших зданий, какие-то хозяйственные постройки и традиционная для Новой Англии каменная ограда.

— Я вижу лошадей! — завопила я, прыгая на сиденьи от восторга.

Мы затормозили под указателем: «Школа „Горная страна“, 32 ученика, 1000 метров над уровнем моря». Не успела мама припарковаться перед самым большим зданием, как по ступенькам нам навстречу сбежал какой-то человек.

— Добро пожаловать, миссис Грэндин, добро пожаловать! Я — Чарльз Питерз, директор школы «Горная страна». — Он улыбнулся мне. — А ты — Темпл, верно? — Открыв дверь, он помог маме выйти. Я молча кивнула.

— Пойдем со мной. Я покажу тебе школу и расскажу, чем ты будешь у нас заниматься. Думаю, тебе здесь понравится, Темпл. У нас 1900 акров[7] земли — горы, долины, реки, озера… Есть где расти и развиваться на приволье.

В течение следующего часа он водил нас с мамой по школе, показывая не только классные комнаты, театр и библиотеку, но и сыроварню, конюшни и загоны для овец.

— Те, кто интересуются животными, могут работать у нас на сыроварне или в конюшнях и заботиться о своих любимцах, — рассказывал мистер Питерз. — Теперь пройдемте в мой кабинет, и я расскажу вам об условиях жизни, академических требованиях и целях, которые мы преследуем.

В кабинете, удобно устроившись в кресле, мистер Питерз начал свою речь.

— Основное внимание в школе «Горная страна» уделяется самоконтролю — основе дисциплины и уверенности в себе, необходимых во взрослой жизни. Мы поощряем учеников участвовать в общешкольной жизни. Это приучает их к индивидуальной и групповой ответственности, способствует преодолению негативных эмоций, а самое главное — позволяет уяснить, какими бывают последствия тех или иных собственных действий. Мы помогаем молодежи научиться дисциплине и освоить разумные, творческие пути решения жизненных проблем.

Затем он указал, что в педагогической работе школы выделяются четыре момента. Во-первых, сотрудники стараются понять проблемы каждого ученика и ищут пути их преодоления. Во-вторых, большое внимание уделяется развитию навыков обучения. В-третьих, ежедневное общение с учителями и одноклассниками приучает ученика жить в обществе. Наконец, постоянное соревнование между учениками как в школе, так и за ее пределами помогает им наиболее полно раскрыть свои способности. Философия школы базируется на принципе уникальности каждого человека: у любого ученика есть возможность добиться успеха в тех занятиях, к которым он особенно расположен; его слабости также учитываются в школьной и внешкольной работе. Ученикам, которым недостаточно воздействия особым образом организованной среды, предоставляется дополнительная помощь психолога. Вдумчивый, индивидуальный подход к каждому ученику позволяет успешно решать проблемы самоконтроля, соблюдения ограничений и поддержания должной мотивации.

— Прежде чем ты станешь нашей ученицей, Темпл, мне хотелось бы знать, что ты думаешь о нашей школе. Готова ли ты стать частью нашей общины?

Такой вопрос удивил меня. Подчеркнутое «Да!» стало ответом мистеру Питерзу.

— Жить ты будешь в одном из наших «семейных» блоков. У тебя будут свои обязанности — но, конечно, и свои развлечения. — Он встал и протянул мне руку. Я притворилась, что не заметила ее. — Темпл, мы рады приветствовать тебя в нашей школе!

Мама вошла вместе со мной в «семейный» блок. Там воспитательница (играющая в «семье» роль матери) показала мне мою комнату.

— Темпл, я уверена, тебе здесь понравится. У тебя все будет хорошо. — Мама стояла в дверях, готовая уйти. — Что ж, я пойду…

Не глядя на нее, я раскладывала свои трусы и носки по ящикам гардероба.

— Дорогая, без тебя наш дом станет тихим и пустым.

Я разглядывала лохматую бахрому гольф и терла ее между пальцами. Мне нравилось комкать в руках эту жесткую, ворсистую ткань. — Я буду скучать по тебе, Темпл! Мама быстро подошла и поцеловала меня в щеку. Мне до слез хотелось обнять ее, прижаться к ней, но как дать ей знать о своих желаниях? Я застыла, как столб, снова пойманная в ловушку аутизма. Тело мое жаждало нежного прикосновения, но я отдернула голову от маминого поцелуя, страшась даже такой, нежной любовной ласки.

Сидя на краешке кровати, я оглядывала комнату. Здесь было все, что может мне понадобиться: гардероб, стол, стул, лампа и кровать. Я достала из сумки рекламную брошюру школы «Горная страна» и перечитала ее. Брошюра, полная обещаний любви и понимания в сочетании со строгой дисциплиной, разнообразными занятиями, обучением, отдыхом, религиозным воспитанием, наблюдением терапевта и психиатра — все это обещало мне, аутичному ребенку, страдающему неконтролируемыми вспышками гнева, возможность многое узнать и многое освоить.

Обучение началось в первый же вечер. Я стояла в общей очереди в столовой, ожидая звонка, приглашающего на ужин. Вокруг слышались смех и оживленные голоса, но меня как будто никто не замечал. Вдруг девочка немного постарше меня влезла в очередь прямо передо мной.

— Эй, здесь я стою! — заговорила я, делая шаг вперед.

— Отвали! — ответила она и оттолкнула меня. Не думая, что делаю, я развернулась и врезала ей со всей силы. Она завопила. Шум и смех мгновенно смолкли: в столовой воцарилась мертвая тишина. От толпы отделилась немолодая женщина и направилась ко мне. Мне хотелось бежать, спрятаться или завизжать во все горло.

— Ты — Темпл Грэндин, верно? — спросила она, подойдя ко мне. Я кивнула.

— Что ж, пойдем поговорим. — Она взяла меня под руку и повела к выходу. В обычной ситуации я бы вырвалась и отскочила. Но женщина была в шелковой блузке, и прикосновение шелка приятно ласкало мою руку, словно подтверждая, что собеседница не желает мне зла.

— Фибе, — обратилась она к девочке, влезшей без очереди, — пожалуйста, займи место за столиком для Темпл и для меня.

Она повела меня в укромный уголок столовой и усадила за столик.

— Меня зовут мисс Дауни. Темпл, расскажи мне, что случилось.

Я окаменела от изумления. До сих пор учителя довольствовались тем, что винили во всех стычках только меня, и редко кому приходило в голову интересоваться моим собственным взглядом на происшедшее. Не глядя на мисс Дауни, я рассказала, как Фибе пыталась пролезть без очереди.

— Это я видела, Темпл. Конечно, никому не нравятся люди, которые не соблюдают очереди. Но, — тут мисс Дауни приподняла мою голову за подбородок, заставив меня посмотреть ей в лицо, — драка — не способ разрешения конфликтов.

Затем она объяснила, что я должна научиться ладить с людьми и сдерживать свой бурный темперамент.

— Школа «Горная страна» не терпит физического насилия ни в каком виде! Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Я не собираюсь никого бить, — пробормотала я, снова уставившись в пол.

— Хорошо. Тогда пойдем ужинать. А с Фибе я поговорю позже.

С того вечера, сколько мне помнится, Фибе никогда больше не лезла без очереди. Но я по-прежнему реагировала на любую обиду вспышкой гнева и, не раздумывая, бросалась на обидчика с кулаками.

В течение первого полугодия я дралась постоянно. Мисс Дауни была со мной терпелива и старалась меня урезонить. Но однажды, когда я, споткнувшись о шнур при игре в крокет, ударила засмеявшуюся надо мной одноклассницу, мисс Дауни на целую неделю лишила меня привилегии, ради которой я только и жила, — катания верхом. Целых семь дней я должна была сидеть в спальне, выходя оттуда лишь в классную комнату и в столовую! Ни увещевания, ни угрозы не смогли укротить мой буйный нрав; но эта неделя многому меня научила. Я по-прежнему хулиганила во время скучных уроков, но никогда больше не пыталась решать спор кулаками.

Я стала спокойнее и научилась сдерживать злость, однако мое поведение стало более стереотипным. За прошедшие несколько лет мои нездоровые увлечения — такие, как увлечение выборами, постоянные вопросы и бесконечная болтовня — пошли на убыль. Однако перемена обстановки плохо подействовала на мои нервы. Как большинство аутичных детей, я остро переживала неустойчивость окружающего мира: разлука с домом и родными, жизнь в новом, незнакомом месте стали для меня большим стрессом. Подобно другим аутичным людям, я хотела, чтобы все вокруг оставалось неизменным. Я даже одевалась всегда одинаково и носила изо дня в день одну и ту же куртку. Когда воспитательница захотела переселить меня в другую комнату, побольше и получше, я запаниковала и отказалась.

Только мое тело никак не хотело оставаться прежним: оно стремительно взрослело. Гормональные изменения, свойственные подростковому возрасту, еще больше расшатывали мои нервы. С появлением менструаций приступы беспокойства и тревоги усилились. В определенные моменты я чувствовала себя мельницей во время урагана. В голове проносились бессвязные фантазии, повышалась импульсивность поведения, мне становилось еще труднее ладить с соучениками. Учеба была мне неинтересна, и я перебивалась с «двойки» на «тройку» по всем предметам, кроме биологии.

Эти нервные приступы, сопровождавшиеся сердцебиением, сухостью во рту, мокрыми от пота ладонями и судорогами в ногах, выглядели как типичные приступы паники, однако, по-видимому, были связаны более со сверхчувствительностью, нежели с повышенной тревожностью. Возможно, именно поэтому ни валиум, ни либриум не приносили мне облегчения. Паника усиливалась в течение дня — хуже всего был для меня промежуток от двух до четырех часов пополудни. К девяти-десяти вечера паника прекращалась.

Вспоминая этот период своей жизни, я вижу, что в появлении тревожных приступов наблюдалась определенная цикличность. Во время менструации тревога уменьшалась. А вот поздней осенью, когда дни становятся короче, мне делалось совсем худо. Исследования ученых подтвердили, что продолжительность дня влияет на развитие депрессии. У некоторых людей искусственное продление дня при помощи специальных ламп с полным спектром смягчает депрессию. Кроме того, нервные приступы были выражены слабее, когда я болела, — особенно при высокой температуре. (Родители аутичных детей часто рассказывают, что при лихорадке поведение ребенка улучшается.)

Различные стимулы, для большинства людей малозаметные и незначительные, вызывали у меня стрессовую реакцию «по полной программе». Стоило зазвонить телефону — у меня начинался приступ паники. Каждый раз, когда я проверяла почтовый ящик, сердце мое колотилось как сумасшедшее. Что, если писем нет? Что, если в письме я прочту какую-нибудь дурную новость? Игра в кегли по вечерам заставляла меня нервничать, а школьные походы приводили в настоящий ужас. Я боялась, что очередной приступ начнется на глазах у всех, и я не смогу сдержать его никаким усилием воли.

Что касается нервных приступов, интересно отметить, что некоторые стимулы, не существенные для ребенка, становятся значимыми только после полового созревания. Если говорить обо мне, то с семи до шестнадцати лет я страдала от повторяющихся обострений энтеробиоза. Меня мучил зуд, и родители были бессильны мне помочь, пока к началу полового созревания он не прошел сам собой. В двенадцать-тринадцать лет зуд меня почти не беспокоил, но после полового созревания он начал вызывать у меня стрессовую реакцию со всеми ее физиологическими симптомами: сердцебиением, потливостью и чувством беспокойства. Обычный зуд, для большинства людей неприятный, но не более, заставлял меня дрожать так, словно за мной гнался крокодил. Недавние исследования показали, что секреция женских гормонов способна влиять на чувствительность нервной системы. Возможно, поэтому на зуд от остриц я начала так бурно реагировать с появлением менструаций.

Думаю, если бы в детстве я получала больше тактильной стимуляции, особенно давления, в подростковом возрасте мне не пришлось бы так страдать от сверхчувствительности.

Современные научные исследования позволяют предположить, что приступы паники связаны с недостаточной регуляцией норадренергической активности. Норадреналин — адреналиноподобное вещество, стимулирующее нервные импульсы и усиливающее активность мозга. Выработка норадреналина может быть как слишком низкой, так и слишком высокой. В статье, опубликованной в «Journal of autism and developmental disorders», Дж. Л. Янг с коллегами описывают следующие стадии развития сверхтревожности: «Непомерно сильная реакция на незначительные стимулы, нарушение различения и оценки стимулов, всплески тревоги, дезорганизация поведения, избегание стимулов (зачастую путем „ухода в себя“)».

У аутичных детей повышен также уровень норепинефрина — вещества, отвечающего за передачу нервных импульсов.

Каковы бы ни были причины моей гиперстимуляции и постоянного перевозбуждения, я, как свойственно аутичным людям, реагировала на это усилением стереотипного поведения. Приступы паники отравили мне взросление; я готова была на все, чтобы от них избавиться. Я колебалась между «взрывным», импульсивным поведением и попытками сбежать во внутренний мир, где меня не коснутся никакие внешние стимулы. Я пыталась даже отказаться от походов вместе с классом, потому что во время этих путешествий очень нервничала. Физическая активность — такая, как интенсивный физический труд или скачка галопом на лошади, — уменьшала напряжение, но ненадолго.

Большую часть времени я жила под постоянной угрозой приступов паники, не имея возможности ни справиться с ними, ни избежать их. Я оказалась в ловушке: физиологические симптомы, не зависящие от меня и не поддающиеся коррекции, угрожали всем моим прежним достижениям.

Глава 6. Дверь

К шестнадцати годам я уже не чаяла освободиться от нервных приступов. Физиологические симптомы усиливались, казалось, с каждым днем. Различные исследования, которые мне случалось читать с тех пор, описывают подобные приступы как «паническую тревогу», вызванную чрезмерной чувствительностью нервной системы к звуковым и тактильным стимуляторам. Интенсивная визуальная стимуляция меня не беспокоила. Деннис Чарни и его сотрудники из Йельского университета полагают, что такое состояние вызывается нарушением работы той системы мозга, которая в норме тормозит возбуждающие нервные импульсы. Сейчас я понимаю, что такое сверхчувствительность и как она развивает в детях тактильно-защитное поведение. Но в то время, страдая от приступов, я чувствовала себя так, словно взбиралась по скользкому канату, висящему над бездной. Случайно я открыла способ снизить на время силу приступов. Однажды летом мы отправились в парк развлечений и катались там в числе прочих аттракционов на «Сюрпризе» — карусели, где люди стоят вдоль стен, пристегнутые ремнями безопасности. Карусель крутится все быстрее и быстрее — и в какой-то миг пол отделяется и падает вниз, но люди остаются прижатыми к стенкам центробежной силой.

Я наблюдала за одноклассниками, не решаясь испытать это ощущение сама. Лу сошел с карусели и подошел ко мне.

— Давай, Темпл! Это страшновато, зато здорово! — Он взглянул мне в лицо. — Боишься? Ну давай, не робей, а то я подумаю, что ты струсила!

Твердо решив не трусить, я купила билет и поднялась на аттракцион. Ноги у меня дрожали, а сердце билось где-то в горле, когда я занимала свое место. Заработал мотор, и от его рева по спине у меня побежали мурашки. «Сюрприз» набирал скорость — мотор ревел, словно разъяренный великан. Блеск солнца, синева летнего неба, белизна облаков — все смешалось в одну вертящуюся карусель. Запахи леденцов, воздушной кукурузы и хрустящих лепешек, до тех пор существовавшие по отдельности, слились в один незнакомый запах. Словно приклеившись к стенке, я ждала, когда опустится пол. Во рту было горько от страха; я старалась крепче прижаться к стене. Наконец раздался душераздирающий скрежет, и я увидела под ногами далекую землю — но, переполненная впечатлениями, не почувствовала ни тревоги, ни страха. Мне было хорошо и спокойно — я отдыхала.

Впервые за долгие-долгие месяцы мне стало легче. Снова и снова я покупала билет на аттракцион и испытывала все те же ощущения: сперва бешеный напор внешних стимулов — затем легкость, расслабление и спокойствие. (Новейшие исследования гиперактивных детей показали, что их возбуждение снижается при проводимых дважды в неделю сеансах стимуляции вестибулярной системы путем… вращения в специальном кресле.)

Через несколько недель после посещения парка приступы возобновились с новой силой. Сердце билось так, что я чувствовала его даже через свитер. Все тело покрывалось потом, словно в сауне. Руки дрожали, а в горле стоял плотный ком, не дающий сглотнуть. И тогда «Сюрприз» стал моим новым навязчивым увлечением. Аутистическая логика подсказывала только одно решение: мне нужен «Сюрприз»! Я не давала покоя директору, умоляя его поставить карусель у нас на территории. Я вернулась к герою своего детства, Альфреду Костелло, и писала сама себе безумные письма от его имени. Вот одно из таких писем:

Прислушайся к моему письму. Я, Тень, — твоя единственная надежда. Судьба нашей школы зависит от тебя, Голос Тени — ты, Темпл Грэндин.

Я — Тень. В последний раз я обращаюсь к тебе с советом. Я хочу, чтобы вы построили «Сюрприз», и, поверь, на то есть причина. Послушай моего предупреждения сейчас, пока еще не поздно. Без «Сюрприза» наша школа обречена. Мной управляют неведомые таинственные силы. Мне нужна твоя помощь. Построй «Сюрприз». Это единственное, что спасет школу от падения в небытие. Сейчас вы все на волоске от страшной гибели.

Но если школа падет в вечную бездну, вы, ученики, не узнаете об этом, пока не попытаетесь покинуть ее пределы. Вы не сможете выйти за границу школьных владений. Силовое поле преградит вам путь. Вы окажетесь в этой тюрьме до конца своих дней. Я думаю о вас. Постройте «Сюрприз», пока не поздно. Я не знаю, почему «Сюрприз» должен остановить силы, толкающие вас — школу и учителей — к небытию. Поговори с директором, мистером Питерзом. Он скажет, что это глупости — но однажды, когда его машина врежется в невидимое силовое поле, ему откроется истина. Скорее, скорее, пока не поздно! Прислушайтесь к Голосу Тени. Я хочу спасти вас. Я знаю знаю знаю я умираю. Пожалуйста, поспеши, пока не поздно поздно поздно.

Тень — Альфред Костелло Поспеши, пока не слишком поздно!

Следующее письмо было написано несколько дней спустя:

Привет тебе, Голос Тени! Делаешь ли ты все возможное, чтобы предотвратить падение нашей школы в бездну небытия? Прислушайся к моему совету! Пока не поздно, вы должны построить «Сюрприз». Когда школа исчезнет, вы не поймете, что случилось, пока не попытаетесь выйти за границу школьных владений. Вы почувствуете силовое поле, преграждающее вам путь. До конца своих дней вы останетесь пленниками в «Горной стране». Никогда не вернетесь в мир. Вы станете жертвами собственной глупости, если не прислушаетесь к совету высшего существа, пришедшего из-за временного барьера. Я знаю. Верьте мне. Установите «Сюрприз». Вам кажется, что это безумная идея, но Тень знает лучше. После этого письма я пошлю Голосу Тени, Темпл Грэндин, еще одно предупреждение. И оно будет последним. Пожалуйста! Пока не поздно!

Тень — Альфред Костелло

Адрес Тени: Лунная база — 2, Галактика-2

Разумеется, даже в тогдашнем взвинченном состоянии я понимала, что Тень — Альфред Костелло есть лишь плод моего воображения, герой из детских историй, но паническая тревога побуждала меня к действиям. Сейчас, перечитывая эти письма, я с трудом верю, что когда-то писала их. Но это правда. Как и в детстве, мне было недостаточно просто придумать историю. Я должна была рассказать ее вслух, чтобы моя фантазия обрела реальность. Так случилось и с фиксацией на «Сюрпризе». Мне не довольно было просто думать о том, чтобы построить «Сюрприз» в школе, — я должна была хоть что-то проделать в этом направлении. Однажды я даже приклеила «следы Тени» к стене в спальне, чем вызвала немалый переполох.

Склонность к фиксациям стала моим вторым «я». Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что вела себя, словно лабораторная крыса под действием амфетаминов. Исследования показывают, что крысы, которых брали на руки в детстве, после укола амфетамина ведут себя менее стереотипно, чем крысы, не знавшие ласки. Дальнейшие исследования позволили выяснить, что крысята, которых брали на руки, а затем возвращали к матери, вырастая, оказывались менее подвержены стереотипному поведению под действием амфетаминов, чем те, которых потом возвращали к выводку, растущему без матери. Однако мое поведение не было искусственно вызвано амфетаминовыми инъекциями; приступы же становились все чаще и сильней. Реальный мир, не поддающийся контролю, начал пугать меня. Каждый день был все более непредсказуем. Я жаждала покоя, но мой организм не давал мне расслабиться. Моя речь, действия, отношения с окружающими — все несло на себе печать стресса.

Однажды в воскресенье я сидела на службе в церкви. Посещение церкви вменялось нам в обязанность, хотя на меня наводило невыносимую скуку. Когда священник начал проповедь, я, по обыкновению, ускользнула в свой внутренний мир — тихий, мирный, полный приглушенных тонов и пастельных красок. Вдруг громкий стук ворвался в мое уединение. Я удивленно подняла глаза — и увидела, что священник стучит кулаком по кафедре.

— Стучите, — воскликнул он, — и Он ответит вам!

«Кто?» — удивилась я, и выпрямилась, прислушиваясь к проповеди.

— «Я семь дверь: кто войдет Мною, тот спасется…» (Иоанн, 10, 9). — Священник сошел с кафедры и встал прямо перед прихожанами. — Перед каждым из вас, — продолжал он, — дверь, открывающая путь на небеса. Откройте ее — и будете спасены! — Он снова поднялся на кафедру. — А теперь — гимн 306 «Благослови сей дом»…

Номера гимна я уже не слышала. Как многие аутичные дети, я все понимала буквально. Мои мысли сосредоточились на одном: дверь! Дверь, открывающая путь на небеса. Достаточно войти в нее — и я спасена! Хор запел, и когда я различила слова: «Благослови дверь дома моего, для радости открытую всегда…», я поняла, что должна найти эту дверь.

Следующие несколько дней я рассматривала любую дверь как открывающую путь к спасению. Дверь шкафа, дверь в ванную, входная дверь, дверь конюшни — все они были изучены и отвергнуты. Нет, это не те двери.

В один прекрасный день, возвращаясь в свою комнату после ужина, я увидела, что к нашему коттеджу что-то пристроено. Рабочие уже закончили свое дело и ушли. Я обошла вокруг пристройки. К стене была прислонена лестница; я положила учебники на землю и полезла вверх. Добравшись до высоты пятого этажа, я увидела маленькую площадку и… дверь. Маленькую деревянную дверь, за которой меня ждала неизвестность.

Я вошла в небольшую смотровую комнату. Три окна во всю стену открывали вид на горы. Я стояла у окна и видела, как месяц поднимается из-за горных вершин навстречу звездам. Меня охватил восторг. Впервые за несколько месяцев я была уверена в настоящем и с надеждой смотрела в будущее, полное радости и любви. Я нашла дверь! Дверь на Небеса. Мои мысли устремились в одном направлении. Я нашла путь к спасению! Все, что мне нужно, — открыть дверь и войти. Разумеется, в то время я еще не понимала, что дверь — это зримый символ; мысля картинами, я нуждалась в конкретных образах для усвоения абстрактных представлений.

Уже почти стемнело, когда я спустилась по лестнице на землю. Я была уже не той, что прежде. Теперь я понимала, что нашла ключ к своей судьбе. В тот вечер я записала в дневнике:

Воронье Гнездо похоже на храм. Там мне открывается красота природы — но не только. Глядя в окна Вороньего Гнезда, я понимаю, что должна победить свои страхи и не позволять им становиться у меня на пути.

В последующие дни и месяцы я часто бывала в смотровой комнате, или Вороньем Гнезде, как часто называли ее плотники. Войдя в эту комнату, я успокаивалась и могла размышлять спокойно. В Вороньем Гнезде я лучше понимала себя и окружающих.

В тишине Вороньего Гнезда я вспоминала свое детство — страхи, конфликты, отчаянные попытки найти общий язык с окружающим миром. Сейчас, думалось мне, я более или менее научилась общаться; но между мной и другими по-прежнему зияет пропасть непонимания. Может быть, это оттого, что у меня аутизм, а у моих родителей его нет? Они не понимают мою логику — а я, мысля наглядными образами, не понимаю их логику? Или, может быть, это обычное непонимание между детьми и родителями, через которое проходит каждый подросток? И можно ли перебросить через эту пропасть мост любви?

Снова и снова я поднималась в Воронье Гнездо. Мне казалось, что там я узнаю о себе что-то новое. Да так оно и было. В Вороньем Гнезде я впервые осознала, что мной управляют непостоянные увлечения — такие, как увлечение «Сюрпризом». Там я однажды поняла то, что мама пыталась объяснить мне все эти годы. Каждый человек должен найти свою дверь и сам ее открыть. И за меня никто этого не сделает. Маленькая деревянная дверь, открывающаяся на крышу — и в огромный мир, — стала для меня символом будущего. Все, что мне нужно, — войти.

Год спустя после обнаружения Вороньего Гнезда я снова стояла в той же комнате и смотрела в окно. Над головой, притягивая, маня к себе, сверкали мириады звезд. Я знала, что выходить на крышу нельзя; но ночь и неведомое властно влекли меня к себе. Я отодвинула засов, и дверь со скрипом открылась. Ветер ворвался в комнату, и его песня позвала меня наружу. Одно, бесконечно долгое, мгновение я стояла неподвижно — и наконец, распахнув дверь, шагнула на крышу. Дверь захлопнулась у меня за спиной. Я вышла в новую жизнь; теперь, чувствовала я, что бы ни случилось, обратного пути нет.

Предчувствия не обманули меня. В один прекрасный день я была поймана при попытке пробраться в Воронье Гнездо и отправлена к психиатру. Но я пережила пробуждение души и ума, и никакой психиатр не смог бы отнять у меня вновь обретенные сокровища.

Прежде всего он, как водится у таких докторов, попытался завладеть моим вниманием и всецело подчинить меня себе (таким манером подобные люди и выколачивают из пациентов гонорары), но я не поддавалась.

— Темпл, ты же знаешь, что ходить в Воронье Гнездо нельзя. Это запрещено правилами, и, кроме того, это просто опасно! Разве не так? — Для меня не так.

— Темпл, да что ты там ищешь, на крыше? — Себя. Свою жизнь. Бога. Психиатр расхохотался.

— Дорогая моя, ты ведешь себя, как вдова моряка, что каждый день ходит на пристань и ждет, когда на горизонте покажется корабль. Но этот корабль никогда не вернется! Обещай мне, что больше не полезешь на крышу.

Я не дала такого обещания и продолжала ходить в Воронье Гнездо. Теперь ко «мне, моей жизни и Богу» прибавился волнующий азарт «запретного плода». Я нарушала правила: поднималась по лестнице тайком, оглядываясь по сторонам, не смотрит ли кто?

Я так и не смогла избавиться от детской тяги к нарушению запретов. В Вороньем Гнезде я немало размышляла о правилах и авторитеты. Открывая деревянную дверь и поднимаясь на крышу, я выходила из-под участи школьного начальства. Сперва мне казалось, что, выходя за дверь, я избавляюсь от любой власти, любых правил и установлений; в мире остаются лишь я сама, моя жизнь, Бог и свобода выбора. Но потом я поняла, что и за дверью имеется власть — власть над собой.

Хотя внутри меня было теперь больше спокойствия, чем раньше, школьные занятия по-прежнему доставляли мне одни огорчения. Оценки мои оставляли желать лучшего, и, что еще хуже, меня это совершенно не волновало. В школе было скучно, скучно, невыносимо скучно, пока… пока в мою жизнь не вошел мистер Брукс, учитель психологии. Он рассказывал о поведении животных. Я всегда любила животных и была в восторге от рассказов мистера Брукса. На одном из занятий он показал нам фильм об оптических обманах — таких, как Трапециевидное Окно и Комната Иллюзий. Он объяснил, что Комната Иллюзий устроена таким образом, что обманывает глаз. Если в концах комнаты поставить двух человек одного роста, то один из них будет казаться вдвое выше другого.

— А ты сможешь сделать такую комнату? — спросил меня мистер Брукс. — Нет, я не буду тебе ничего объяснять. Посмотрим, догадаешься ли ты сама?

Загадка Комнаты Иллюзий стала моим новым увлечением. Полгода я пыталась склеить ее модель из картона. По крайней мере моя склонность к фиксациям направилась в конструктивное русло, и во мне пробудился интерес к науке. В поисках решения этой задачи я обратилась к скучному школьному материалу в надежде найти там что-нибудь, что меня заинтересует.

Однако у меня всегда оставалось время для катания на лыжах, верховой езды и участия в скачках. Я с увлечением шила костюмы для школьных спектаклей и помогала рабочим на строительстве нового школьного здания. Особенно мне удавались кровельные работы: я клала черепицу в самых сложных местах — вокруг чердачных окон — и очень гордилась своим умением.

Я по-прежнему была непохожа на окружающих. Соученики дразнили меня, обзывали «скелетом», «лошадярой» и «повторюшкой». Было очень обидно.

Общение с окружающими оставалось для меня проблемой. Часто я выглядела грубой и резкой. Я прекрасно знала, что хочу сказать, но мои слова почему-то не соответствовали мыслям. Теперь я понимаю, что главной моей проблемой было неумение подстраиваться под ритм чужой речи, из-за чего мои слова звучали грубее, чем нужно. Однако я умела выражать свои мысли в письменной форме и часто после посещений Вороньего Гнезда заносила их в дневник.

Маленькая деревянная дверца стала для меня важным символом и во многом определила мою жизнь. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что она означала взросление. Приближалось окончание школы. За выпускным вечером, как и за дверью, лежал огромный неведомый мир. И ярлык аутичности не отменял для меня вопроса, встающего перед каждым подростком: есть ли жизнь после школы?

Глава 7. «Волшебная машина»

За предыдущей дверью меня ждали несколько заботливых и понимающих людей. Если бы не они, я скорее всего оказалась бы в школе для детей с задержкой развития. Мне вспоминаются слова отца: «Что ж, Темпл поставила рекорд: ухитрилась провалиться почти по всем предметам. Что делать? Может быть, ей действительно будет лучше во вспомогательной школе?» Но мама, да будет она благословенна, встала на мою защиту. А потом мистер Брукс, учитель психологии, задал мне загадку Комнаты Иллюзий — и я заинтересовалась школьными предметами, по крайней мере, настолько, насколько нужно было для разрешения этой задачи. Подлинным спасителем стал для меня другой учитель, мистер Карлок. Его интересовали не ярлыки, а скрытые способности учеников. Даже директор сомневался, смогу ли я окончить старшую школу. Но мистер Карлок верил, что в каждом человеке заложено стремление к совершенству. Он направлял мои навязчивые увлечения в конструктивное русло.

Он не пытался вытащить меня в свой мир, а вместо этого сам входил в мой.

Он, кажется, понимал, что мне прежде всего необходимо понимание и признание. Он принимал меня такой, как я есть, и я глубоко доверяла ему. Объясняя мне символический смысл Комнаты Иллюзий, он сказал: «Темпл, вещи не всегда таковы, какими кажутся». Эти слова привели меня в ярость: следуя аутистической логике, я видела весь мир в черно-белых красках и не признавала никакой неясности. Каким я вижу предмет, таков он и есть. Я не признавала компромиссов. Хотя я активно участвовала в общественной жизни школы, но моя резкость часто обижала соучеников. Мистер Карлок не читал мне нравоучений; своим собственным поведением он ненавязчиво помог мне понять, что я постоянно завидую окружающим и стремлюсь их превзойти. Он научил меня широкому взгляду на мир и терпимости, которой мне, из-за моего аутизма, недоставало.

Заметив, что мое символическое мышление ориентировано на философские категории, мистер Карлок начал давать мне философские книги. Однажды он сообщил:

— Темпл, ты стала лучше говорить! У тебя уже не такой монотонный голос.

Не монотонный? Я размышляла об этом несколько дней и наконец поняла, что стала более восприимчива к другим людям — поэтому изменился и голос. Мне больше нет нужды защищаться от мира сухой невыразительной интонацией.

Много лет спустя, узнав, что моя речь все еще отличается от речи обычного человека, я была потрясена. Я не замечала в своем голосе ни спотыкающихся интонаций, ни бесцветности. Возможно, моим родителям следовало бы обратить внимание не столько на психотерапию, сколько на речевую терапию. Быть может, работа с магнитофоном больше, чем копание в глубоких тайнах подсознания, помогла бы мне найти свое место в жизни. Если бы хоть один психолог оставил в покое проблемы моего бессознательного и вместо этого занялся речью! А ведь я иногда замечала, что людям неприятно со мной разговаривать, но не понимала почему.

Мистер Карлок стал для меня учителем, другом, человеком, которому я доверяла свои секреты. Однажды одноклассница сказала мне: «Ты не привлекаешь мальчиков, Темпл. В тебе нет сексапильности». Я, рыдая, повторила эту фразу мистеру Карлоку.

Он не стал надо мной смеяться, не заявил, что все это чепуха. Вместо этого он сказал:

— Темпл, ты яркий, одаренный человек, а это гораздо важнее простой «сексапильности». Когда ты вырастешь, то будешь привлекать окружающих не только физически, но и интеллектуально.

Так мистер Карлок вернул мне уверенность в себе. Благодаря ему, другим учителям, влюбленным в свое дело, а особенно маме, безгранично верившей в меня, я начала учиться. Успехи мои оставались весьма скромными, но впервые в жизни я действительно хотела учиться. И мистер Карлок поддерживал меня, живо откликаясь на каждый мой успех.

Каннер провел исследование 96 аутичных детей. Он обнаружил, что 11 из них, добившиеся успеха во взрослой жизни, в подростковом возрасте пережили внешне не мотивированное изменение в поведении. «В отличие от большинства аутичных детей, — пишет Каннер, — они смогли трезво отнестись к своим особенностям и начать сознательную работу над своими недостатками».

Мистер Карлок почувствовал, что я готова к переменам и саморазвитию, и своей заботой и вниманием помог мне двинуться вперед.

В первый год обучения в старшей школе я отправилась на лето в Аризону, на ранчо к тете Энн. Она тоже очень мне помогла.

Сперва, когда мама предложила провести каникулы у тети, я не хотела ехать. Помимо всего прочего, до сих пор я покидала школу только несколько раз, уезжая домой на выходные. Такова была стандартная практика «Горной страны». Мистер Питерз, директор школы, понимал, что постоянная, неизменная обстановка не только благотворна, но и необходима для его учеников. Поездка на ранчо заставит меня приспосабливаться к совершенно новым условиям, не говоря уж о путешествии через всю страну, встречах с новыми людьми, новыми местами, незнакомыми ситуациями… Все это могло вызвать у меня новые нервные приступы.

Со своими приступами я могла справляться двумя способами: либо уходить во внутренний мир и стараться минимизировать любые внешние стимулы, либо «вышибать клин клином» — бросаться в поток ошеломляющих впечатлений. Я помнила, как успокоила меня и помогла расслабиться гиперстимуляция на «Сюрпризе», в парке отдыха. Мощный наплыв тактильных и вестибулярных стимулов преодолел мое стремление избегать любых раздражений. Сопротивляться этому я не могла. Затем некоторое время я чувствовала себя спокойно — но очень недолго. На ранчо не было «Сюрприза», зато там были лошади, на которых можно скакать до изнеможения, и тяжелый физический труд.

На ранчо я надоедала всем разговорами о Комнате Иллюзий. Снова и снова рассказывала я тете Энн, как хитро у нее устроены углы, как я боролась с этой загадкой и как наконец мистер Брукс дал мне книгу по психологии с подробным, все объясняющим чертежом. Хотя мои картонные модели и не позволили достичь окончательного результата с каждым разом я подходила к разгадке все ближе и ближе. Получив чертеж, я изучила его и сделала миниатюрную модель Комнаты Иллюзий из фанеры.

Я эмоционально «застряла» на своих поисках и успехе и повторяла эту историю снова и снова. Тетя Энн была добра и терпелива: она меня слушала, хотя, должно быть, ее немало утомляло это бесконечное повторение одного и того же.

Как и мистер Брукс, она старалась направить мои навязчивые идеи на что-то конструктивное. По ее просьбе я починила изгородь, перекрыла крышу насосной будки; наконец, не раз помогала ей заводить быков и коров в станок для скота — приспособление, которое удерживает животных во время клеймения, вакцинации или кастрации.

Физический труд успокаивал мои нервы и смягчал приступы. Но самое неизгладимое впечатление произвела на меня работа со станком для скота. Корову или быка заводили в это устройство так, что наружу высовывалась одна голова — словно у средневекового преступника, выставленного на публичное поругание. У станка были стальные и деревянные боковые панели, соединенные внизу в форме буквы V. Когда животное оказывалось внутри, а его голова — в отверстии снаружи, человек тянул за веревку, и панели начинали сдвигаться, пока наконец корова не оказывалась прочно зажатой между ними. Теперь она не могла ни сопротивляться ни выскочить наружу. На моих глазах взволнованных, отчаянно мычащих коров одну за другой заводили в станок — и через несколько минут давления перепуганные животные успокаивались. Почему? Может быть, не грубое, но достаточно сильное давление успокаивало перевозбужденные коровьи нервы? А если так, быть может, такое же давление поможет и мне?

Часами я наблюдала, как испуганные и взвинченные до предела животные, почувствовав давление деревянных стенок станка, прекращали мычать и биться. Наконец я попросила тетю Энн позволить испытать станок для скота на себе. Отрегулировав высоту отверстия для головы так, чтобы оно соответствовало моему росту, я встала на четвереньки и забралась в станок. Энн потянула за веревку, сдвигающую панели, и вскоре я ощутила сильное давление стенок. Обычно я избегала подобных ощущений — начиная с далекого детства, когда выскальзывала из объятий доброй толстой, приторно пахнущей тетушки. Но выскользнуть из станка было невозможно. Я не могла избавиться от давления — оставалось только прекратить сопротивление и отдаться своим чувствам. Эффект оказался одновременно стимулирующим и расслабляющим. Но главное — что всегда очень важно в отношении аутизма и чего я не могла добиться в случае с тетушкой, — мои ощущения были под контролем! Я могла отдавать тете Энн указания, и она усиливала или ослабляла натяжение веревки. Так я обнаружила, что станок действительно может мне помочь, и, как того следовало ожидать, со всем пылом отдалась этому новому увлечению.

По окончании каникул тетя Энн написала маме:

…Как ты знаешь, я ожидала прибытия Темпл на ранчо со смешанными чувствами радости и тревоги. Ты рассказывала мне, что она то и дело «западает» на какую-то идею и в такие моменты не способна говорить ни о чем другом. Слышала я и о том, что на чрезмерно строгие запреты она отвечает бурными вспышками гнева. Последнего мне видеть не пришлось — ведь я не вижу смысла ни в каких запретах, кроме тех, которые диктует нам рассудок и здравый смысл. Ты говорила, что Темпл большая мастерица — вот это точно! Мне поистине с ней повезло: у меня-то, как ты знаешь, вечно все из рук валится, и ранчо за последние годы пришло просто в плачевное состояние из-за недостатка умелых рук. А Темпл работает охотно и с радостью. По ее просьбе я купила кожу и набор серебряных бусинок; Темпл сделала для лошадей сбрую, украшенную серебром. Наши ребятишки хотели увидеть «настоящее родео» — Темпл бесстрашно взяла на себя роль судьи и распорядителя и отлично с этой ролью справилась. Мы отчаянно нуждались в воротах, таких, которые можно было бы открывать, не выходя из машины; Темпл сконструировала модель из спичек и ниток, затем промерила высоту и ширину, рассчитала вес и построила ворота, открывающиеся из машины с помощью веревки. Если потянуть за веревку, они открываются, держатся открытыми некоторое время, а затем под действием собственной тяжести захлопываются снова.

Чтобы не захвалить совсем твою дочку, скажу, что в одном ты была права: ее действительно невозможно отвлечь от любимой темы. Темпл мыслит символами: найдя символ, на который можно, так сказать, перенести вес своих тревог и сомнений, она говорит уже только об этом. Историю о двери, ведущей на путь новых достижений и открытий, я слышала столько раз, что уже, наверно, выучила наизусть. Несколько раз я пыталась прервать Темпл посреди рассказа. Она безропотно меня выслушивала, а затем продолжала ровно с того места, на котором остановилась. Конечно, слушать ее довольно утомительно; но, право, в остальном Темпл была так умна, понятлива и всегда готова помочь, что ради этого стоило порой потерпеть скуку.

Станок для скота, о котором ты уже, несомненно, слышала, стал для нее символом, примиряющим два противоположных стремления: желание подчиниться тактильному воздействию и наслаждаться им и, в то же время, нежелание принимать такое воздействие от окружающих — даже от тебя, родной матери, а тем более от «толстой тетушки». Я не сразу поняла, почему Темпл так увлеклась этим станком. Скажу честно, мне пришлось пережить немало неприятных минут, когда Темпл забиралась в эту штуку, явно наслаждаясь своими ощущениями, а я стояла рядом и мучительно соображала, что же сказать, если здесь появится кто-нибудь из работников и спросит, чем это мы занимаемся. Но, даже не понимая, что означает для Темпл станок, я видела, что этот символ очень важен для нее и помогает ей найти решение своих проблем. Именно поэтому я — за станок. Если Темпл соорудит такое же устройство для себя — прекрасно. Я не вижу в этом ничего болезненного; это просто один из способов, которыми ее необычный мозг решает свои необычные проблемы.

Я верю в ум и способности Темпл — их нужно просто направить на конструктивный путь — и горжусь тем, что в ее продвижении есть, возможно, и моя небольшая заслуга. Придет день, когда я смогу гордо сказать: «А ведь я знала ее еще ребенком!..»

С любовью,

Энн Бречин

В школу той осенью я вернулась с новым навязчивым увлечением. Мистер Карлок направил его в конструктивное русло. По его совету я сколотила из фанеры первый собственный станок.

Мои труды вызвали озабоченность у школьного психолога. Разговор со мной он начал так:

— Ну, Темпл, я еще не решил, что для тебя символизирует это фанерное чудище — материнское чрево или гроб…

— Ни то, ни другое, — ответила я. Он поерзал в кресле, затем наклонился ко мне, словно хотел поделиться каким-то секретом.

Часто, сидя в Вороньем Гнезде, я задавала себе этот вопрос, связывая его со всей своей судьбой. Что бы ни готовило для меня будущее, я знала, что мне предстоит пройти через маленькую деревянную дверцу — символ спасения, радости и любви. Дверь. Дверь. Моя дверь. Что встретит меня за дверью, зависит только от меня самой. Мне нужно поверить в себя — тогда и другие в меня поверят.

Однако меня одолевало немало тревог, и многие из них касались секса. Я пыталась не обращать внимания на подобные проблемы, делать вид, что их не существует, но это не очень-то удавалось.

Находясь в станке, я много раз испытывала приятные, незнакомые ранее ощущения — это наводило меня на размышления о любви. Ребенком я мечтала об уютной норке в три фута длиной и три высотой.

— Темпл, у нас нет проблем с самоидентификацией, а? Мы ведь не считаем себя коровой или кем-то подобным?

— А вы не считаете себя сумасшедшим или кем-то подобным? Разумеется, я не считаю себя коровой! А вы?

К концу разговора у психолога совсем опустились руки.

— Ты ведешь себя странно, Темпл, очень странно, — заявил он. — Персонал «Горной страны» старается проявлять к тебе терпение и понимание. Но эта фанерная коробка переходит все границы! У меня нет выбора: я обязан поставить твою мать в известность о твоем поведении и сообщить ей, что я думаю по этому поводу.

Психиатры также сочли мое увлечение странным болезненным и недопустимым. В конце концов они попытались отобрать у меня станок — что, естественно, только усилило мои нервные приступы. Объединенными усилиями персонал убедил и маму, что использование станка приносит мне вред. Станок стал для нас предметом постоянных споров; тогда-то я твердо решила доказать, что это приспособление способно оказывать расслабляющее действие не только на меня. Что оно — не фантом моего больного воображения, что это действительно полезная штука, которая может помочь и другим. В первый раз в жизни (если не считать истории с Комнатой Иллюзий) я почувствовала, что должна учиться — учиться ради достижения какой-то реальной цели. Я должна выяснить: почему станок успокаивает испуганных коров и помогает мне снять нервное возбуждение?

Мой станок, наконец построенный, стал воплощением этой норки из детской мечты. Порой я боялась, что станок обретет надо мной власть, что я уже не смогу без него жить. Но затем поняла, что это всего лишь устройство, сколоченное из обрезков фанеры. Дело не в нем, а в моих мыслях и чувствах. Те же чувства я могу испытать и без станка. Мысли рождаются не в станке, а в моем мозгу.

Станок позволял мне почувствовать себя ближе к родным и друзьям — маме, мистеру Питерзу, мистеру Бруксу, мистеру Карлоку и тете Энн. Разумеется, станок — всего лишь механическое устройство, однако он помог мне преодолеть барьер тактильно-защитного поведения. Благодаря ему я ощутила любовь и заботу этих людей и научилась выражать свои чувства к самой себе и окружающим. Как будто отворилась дверь, за которой все эти долгие годы скрывались мои эмоции!

Первый построенный мною станок был в точности скопирован с устройства, виденного летом на ранчо. Чтобы запереться в нем, а затем выбраться наружу, мне требовалась помощь со стороны. Понятно, что в школе это было не слишком удобно. И тогда я решила построить модель, с которой можно было бы управляться в одиночку. Станок не только помогал мне выражать свои чувства; я не позволяла себе залезать в станок, пока не сделаны все домашние задания, — таким образом, он выступал в роли награды.

Наконец настал день, когда передо мной открылась первая из многочисленных дверей. Последний школьный день! Мне выпала честь произнести речь — одну из речей на торжественном собрании по случаю окончания школы.

Речь на выпускном торжестве 12 июня 1966 г.

В жизни каждого человека наступает время, когда он прощается с детством и открывает дверь, ведущую к самостоятельной жизни. Три года назад я впервые серьезно задумалась о себе и своем будущем. На пятом этаже нашего нового главного здания есть смотровая комната, называемая Вороньим Гнездом: из ее окон открывается вид на окрестности. Однажды, возвращаясь после ужина к себе в комнату, я заметила прислоненную к стене лестницу и, взобравшись по ней, попала в смотровую. Сквозь заледенелое окно я смотрела в снежную, ветреную ночь и понимала, что наконец нашла место, где смогу остаться наедине со своими мыслями и в мире с самой собой. Там я начала думать о своем будущем — о том, что будет со мной после окончания школы. Деревянная дверца, ведущая на крышу, оказалась для меня символом шага в будущее. На крыше, думалось мне, нет ни начальников, ни надзирателей — там я сама отвечаю за себя.

Чтобы открыть свою дверь, человек должен обрести зрелость, т. е. научиться отвечать за себя и принимать вызовы, которые бросает ему окружающий мир. Он должен верить в себя и в других. В жизни много ситуаций, когда без доверия к окружающим не обойдешься. Не стоит жить в страхе, постоянно опасаясь какого-то подвоха с чужой стороны. Вера всегда побеждает страх.

Этим летом я работала на ранчо у тети в Аризоне и встретилась лицом к лицу с природой. Я чувствую, что именно тогда и прошла через свою дверь. На ранчо я была в собственной лишь власти. А через дверь я прошла так. Я попросила тетю, чтобы она помогла мне забраться в станок для скота, где я стану совершенно беспомощна и никак не смогу оттуда выбраться. Мне надо было поверить в нее, поверить, что она — мой друг, что она не уйдет и не оставит меня в станке. Я шла к станку по узкой тропинке, и мне все сильнее хотелось повернуться и убежать, пока его стальные стенки не сдавили меня. Но я должна была спокойно двигаться вперед, не кричать и не пытаться вырваться, даже когда вокруг моей шеи сомкнется металлическое ярмо. Я знала, что стою на пороге своей двери и повернуться и убежать будет теперь трусостью.

Я шагнула внутрь. Стенки станка сомкнулись, и меня охватило паническое желание вырваться наружу. Однако я подавила страх и не стала кричать или стучать в стенки. Когда я пришла в себя и смогла спокойно попросить, чтобы меня выпустили, тетя Энн потянула за веревку — и я оказалась на свободе. Еще до этого я поняла, что если человек хочет получить нечто действительно стоящее, что бы это ни было, он должен приложить усилие, и оно окупится сторицей.

Кроме того, пройти через ту дверь означало для меня взяться за работу и начать хорошо учиться. Перешагнув тот порог, я смогла двинуться к успешному окончанию школы. Обучение в школе — словно путь вверх по лестнице, ведущей к двери на небеса. Каждая хорошая оценка — еще одна ступень на пути к вершине. Можно сказать, что я поднималась по лестнице, ведущей на пятый этаж. Я стояла внизу и не понимала, как же доберусь до самого верха. Затем — начала подниматься, медленно, шаг за шагом преодолевая ступени, пока наконец не прошла свой путь до конца. Я стояла на пороге перед закрытой дверью — и знала, что смогу сделать это. Я смогу окончить школу и вступить в новую жизнь.

Сегодня я стою на верхней ступеньке лестницы: передо мной новая дверь, которая ведет в будущее. Теперь более, чем когда-либо, я чувствую, что не смогла бы одолеть этот подъем, если бы доброта и любовь мистера и миссис Питерз не поддерживали меня на подобном пути. Я знаю, что всегда буду благодарна им и не забуду о них, начиная следующий подъем. Переступая свой символический порог, я вспоминаю слова из прекрасной песни группы «Карусель»:

«На своем пути ты никогда не будешь один!»

Сейчас больше, чем когда-либо, я понимаю, что здесь, в школе «Горная страна», никогда не была одна. Я благодарю не только учителей и персонал школы, но и всех моих родных и друзей.

Глава 8. Переступить порог

После окончания школы «Горная страна» я снова отправилась на ранчо к тете Энн. Я вернулась в знакомые места, к знакомым людям, где выполняла знакомую работу, — мне было хорошо и спокойно, и ничто меня не тревожило. Вскоре после прибытия я получила письмо от мамы:

Дорогая Темпл!

Рада узнать, что у кобылы тети Энн родился жеребенок. Погладь его от меня. Должна заметить, клеймение, судя по твоему описанию, — весьма неприятная процедура. Думаю, я бы с этим не справилась.

Знаешь, я много думала о нашем с тобой разговоре о любви, помнишь? Я спрашивала себя, возможно ли вообще объяснить на бумаге, что такое любовь. Мне кажется, любовь проявляется прежде всего в стремлении к развитию и совершенствованию — касается ли это любимого человека или отношения к какому-то предмету. Прежде всего каждый хочет развиваться сам и для этого создает разные символы. Вспомни свой станок. Вначале ты использовала его, потому что скучала и тосковала по ранчо. Затем, когда ты вложила в него собственные силы, он начал восприниматься как символ зрелости, которую ты обрела на Западе, — символ шага за порог. Желание расти — это и есть любовь к себе, к лучшей части себя. Для тебя эта любовь символизируется станком (так же, как и потребность в физических проявлениях любви). Научившись любить себя, человек распознает тот же инстинкт в других и хочет помочь им, чтобы они тоже научились расти и перешагнули свой порог. Когда человек вкладывает силы в чье-то развитие, этот «кто-то» или это «что-то» начинает отчасти как бы принадлежать ему — так возникает привязанность. Ты чувствуешь ранчо своим, потому что работала на нем. Так же и я чувствую своим наш дом, потому что здесь трудилась. Нам было бы невыносимо видеть, как гибнут эти места, потому что мы их любим. Точно так же в людях возникает привязанность друг к другу. Я люблю тебя, потому что в тебя вложена очень большая часть меня, и хочу, чтобы ты росла и развивалась. Но что ты чувствуешь ко мне?

Здесь есть разница. Люди — существа одушевленные и способные на отклик.

Неодушевленные предметы не могут поговорить с тобой или тебя обнять. Все, что в них есть, — грубая материя, наша энергия и воображение. Единственное их значение — то, которое мы в них вкладываем. А человек — не символ для личного пользования, не воплощение наших стремлений и усилий; он — живой и отвечает нам. И его ответ не всегда нам нравится. Быть может, он реагирует совсем не так, как мы ожидали. Однако у человека есть душа — душа, в которую, как и в нашу душу, заложено стремление к совершенству. Каждый человек уникален, как ты и я. За все эпохи существования мира на свет не появится двух одинаковых людей. То же самое, возразишь ты, можно сказать о снежинках или о котятах; но в уникальности человека кроется нечто большее. Мы умеем мечтать и стремиться к цели. У меня и у тебя есть своя мечта о совершенстве; мы делимся друг с другом своими мечтами и учимся друг у друга, вместе трудимся над исполнением своих желаний — вот так и возникает привязанность. Мы не только любим, но и любимы в ответ. Неодушевленные предметы не могут тебя любить, любовь животных очень ограниченна, но люди способны глубоко привязываться друг к другу. Любовь — не только то особое чувство между мужчиной и женщиной, которое чаще всего именуют этим словом. Бывает, что ты просто интересуешься другим человеком, прислушиваешься к его мнению, учишься у него, и вдруг понимаешь, что он тебе небезразличен, и что, случись с ним что-нибудь, тебе станет горько и одиноко…

Милая мама! Добрая, любящая, неизменно деликатная… Но я понимала, что она имеет в виду, говоря о принципиальных различиях между котенком или снежинкой и человеком: мама никак не могла примириться с моим станком. Школьные психологи немало потрудились, убеждая ее, что станок — вредная и опасная штука. Возникшее между нами разногласие еще более побуждало меня искать доказательство того, что станок может помочь и другим людям. Такая помощь возможна, полагала я, это не просто моя болезненная выдумка. Это — реальность!

В начале осени, вскоре после возвращения с ранчо, я поступила в колледж. Вечно буду благодарна тем, кто выбрал для меня маленький колледж! В большом университете, среди множества зданий и тысяч студентов, я бы просто потерялась. Здесь же я скоро заслужила репутацию лучшего в кампусе «взломщика» (не раз мне приходилось открывать двери для друзей, забывших ключи), а со временем у меня появились близкие друзья.

По счастью, колледж находился недалеко от школы «Горная страна». Мистер Карлок, мой вечный спаситель, всегда был рядом и подбадривал меня. Когда я рассказала ему об утомительных спорах с психологами и с мамой из-за моей пресс-машины, он дал мне мудрый совет:

— Сделай так: построй новую модель и проведи серию экспериментов на своих товарищах-студентах. Подобным образом мы и выясним, в самом ли деле эта штука оказывает расслабляющее действие, или это тебе только кажется.

— Отлично. С чего начнем? — отозвалась я. — Начнем с тебя, Темпл, — твердо ответил мистер Карлок и тут же улыбнулся. — Если хочешь доказать свою теорию, тебе придется серьезно заняться математикой, почитать научные статьи в библиотеке и произвести кое-какие исследования.

Я последовала его совету и много дней провела в библиотеке, где копалась в каталогах и ломала голову над сложными статьями в технических журналах. Каждые субботу и воскресенье мистер Карлок открывал для меня свою мастерскую — там я работала над пресс-машиной.

Он пробудил во мне интерес к науке и направил мое увлечение в конструктивное русло. Теперь я часами сидела в библиотеке, просматривая всё, что могла найти, о том, как воздействие на один сенсорный канал может влиять на восприятие через другие сенсорные каналы. К своему удивлению, я обнаружила, что существует целое научное направление, занимающееся так называемым сенсорным взаимодействием. Разумеется, мои студенческие работы вскоре были посвящены именно сенсорному взаимодействию и описанию экспериментов с пресс-машиной. Результаты экспериментов показали, что стимуляция давлением влияет на слуховой порог.

После долгих трудов и поисков на свет появился АКВОНС: Аппарат Контролируемого Воздействия на Нервную Систему. Это устройство с панелями, обитыми войлоком, выглядело «кадиллаком» по сравнению с моим первым «спартанским» станком. Но преподаватели и психологи в колледже, воспитанные на фрейдистской школе мышления, не видели в моей пресс-машине ничего, кроме отражения неких сексуальных комплексов. Это заставляло меня чувствовать какую-то непонятную вину.

Однако я видела, что на практике моя машина не так уж плоха. В колледже я сделала большой шаг вперед в установлении общения с людьми и полагала, что обязана этим прорывом своей незаслуженно опороченной пресс-машине. Благодаря ей я научилась мягкости и сочувствию, смогла понять, что мягкость и слабость — не одно и то же. Постепенно я обретала навыки чувствования.

Два исследования аутичных взрослых с высоким уровнем развития интеллекта показали, что главным их недостатком была неспособность к сопереживанию. Один из них прямо написал, что окружающие ему не нужны и не интересны. Другие молодые люди, вышедшие из состояния выраженного аутизма, также испытывали трудности в отношениях с людьми. Один из них написал: «Я был тем, что называется „бесчувственный“, — не умел ни принимать, ни дарить любовь. Я отталкивал от себя людей и отвергал их симпатию. И сейчас отношения с окружающими остаются для меня проблемой. Вещи нравятся мне больше людей; заботиться же о других людях мне совсем не хочется». Джулз Р. Бемпорад из Медицинской школы в Гарварде так описывает одного аутичного взрослого: «Порой кажется, что Джерри способен интеллектуально осознать, что чувствуют другие, но бессознательно поставить себя на место другого он не может».

Мягкое давление пресс-машины постепенно учило меня сопереживать окружающим. Я писала в дневнике:

Детей следовало бы учить быть мягкими. Меня не научили этому вовремя — приходится наверстывать теперь. Пресс-машина дает мне такое чувство, как будто мама держит меня на руках, ласкает и баюкает… Мне трудно об этом писать, но рассказать о своем чувстве значит признать его существование.

Эксперименты на детенышах обезьян показали, что малыш, не получавший в детстве достаточно ласки, с возрастом оказывается менее способным к привязанности. Похоже, любить можно научиться только если любят тебя. Исследования на животных показали также, что приятная тактильная стимуляция вызывает в центральной нервной системе определенные биохимические изменения. Возможно, регулярное использование пресс-машины помогло бы мне избавиться от биохимических нарушений, от которых я страдала, будучи лишена приятной тактильной стимуляции в раннем возрасте. Возможно также, что холодность и сухость аутичных взрослых напрямую связана с тем, что, будучи детьми, они избегали объятий и вообще внешних проявлений любви со стороны взрослых. Однако я подчеркиваю, и готова подчеркивать снова и снова: пресс-машина ни в коем случае не может считаться панацеей для всех аутичных детей!

Новый станок сдавливал меня более мягко, однако сопротивляться ему было невозможно. Мягкое давление оказывало большее воздействие. Благодаря привычке преодолевать первоначальный дискомфорт при использовании станка и еще более благодаря тому, что в станке я всегда контролировала силу давления, я наконец научилась терпеть короткий физический контакт с людьми: пожимать руку или не отшатываться, когда меня хлопали по плечу.

Хотя я и понимала все выгоды станка, но по-прежнему боялась его. Окружающие видели в моей машине какой-то сексуальный подтекст, и это меня смущало. Однако вскоре я поняла, что переношу на машину другие свои страхи — более серьезные и реальные. Я поняла, что хотя психологи и ищут в моей машине сексуальный смысл, на самом деле она «никак не виновата» в моих мыслях и фантазиях. Станок просто помогает мне осознать и выразить мои сокровенные стремления: он не более ответствен за мои мысли, чем проигрыватель — за музыку, записанную на пластинке.

Я чувствовала, что если сумею доказать полезность станка другим, то и сама крепче поверю в свои силы. Станок позволял мне заглянуть глубоко внутрь себя; я больше не ощущала необходимости защищаться от него или как-то рационализировать свои чувства. С раннего детства я мечтала о «волшебной» машине, приносящей покой. И даже в том раннем возрасте догадывалась, что моя машина — какой бы она ни была — поможет мне понять себя и мир и достичь неведомых другим сфер бытия. Уже тогда я спрашивала себя: не впаду ли в зависимость от этой машины?

Я поверила в свой станок — и создала его. Я научилась держать себя в руках и не бороться с воздействием станка. Когда я прекращала сопротивление и расслаблялась, станок смягчал и успокаивал меня.

Результаты тестов, проведенных на других людях, показали, что пресс-машина во многих случаях понижает активность обмена веществ в организме. Из 40 обычных студентов колледжа 60 % сообщили, что пресс-машина доставляет им приятные ощущения и помогает расслабиться. Пресс-машина обеспечивает давление на участки тела, наиболее чувствительные для вызова «рефлекса кожного давления». Некоторые замечали, что пресс-машина оказывает расслабляющий эффект в течение 10–15 минут, а затем начинает раздражать. Очевидно, это оптимальный уровень стимуляции. Выяснилось также, что пресс-машина менее эффективна в жаркие дни или, наоборот, когда в комнате холодно.

Итак, увлечение станком помогало не только мне: моя машина способствовала расслаблению 60 % из 40 студентов, принимавших участие в эксперименте. Я ощутила, что мое увлечение вполне оправданно.

В настоящее время пресс-машина постоянно используется в клиниках для коррекционного воздействия на аутичных и гиперактивных детей и взрослых. Лорна Кинг, педагог и директор Центра исследований нервного развития в Финиксе, штат Аризона, полагает, что это устройство способствует устранению гиперактивности. Она сообщает, что на следующий день после 20-минутного сеанса гиперактивный взрослый и чувствует, и ведет себя гораздо спокойнее. Хотя Лорна Кинг добилась немалых успехов, применяя в работе с аутичными детьми метод сенсорной интеграции, тем не менее она никогда не навязывает ребенку стимуляцию. Сильное давление, вестибулярная и тактильная стимуляции призваны помочь поврежденной нервной системе восстановить себя. Сенсорная стимуляция направлена на образование новых нейронных связей. Крысы, растущие среди множества предметов-стимулов — игрушек, лесенок и т. д., — впоследствии показывали более сильное развитие нейронов мозга, чем крысы, выросшие в обычных лабораторных клетках. Вестибулярная стимуляция, кроме того, ускоряет созревание нервной системы. У собак, подвергавшихся вестибулярной и тактильной стимуляции, были обнаружены более крупные, по сравнению с контрольной группой, вестибулярные нейроны.

Другой моей фиксацией, перенесенной из школы в колледж, стала символизация двери. Проходя через дверь, я как бы проигрывала принятое решение: например, решение закончить школу и поступить в колледж. Проход сквозь материальную дверь превращал абстрактное решение в реальное. Мои двери символически обозначали отрезки на пути по коридору времени. Я мыслила визуально и не могла представить себе эту абстрактную идею иначе чем с помощью зримых образов.

После двух лет учебы в колледже я вновь начала задумываться о будущем — об окончании колледжа и поступлении в вуз. Чтобы эмоционально подготовиться к этому и сделать символический шаг в будущее, я снова стала искать подходящую дверь. Дверца, открывающаяся на крышу спального корпуса, означала выход на новую территорию. Разумеется, лазить на крышу было запрещено — но это только придавало действию дополнительный символический смысл. «Ни одно стоящее дело не обходится без риска», — думала я. Если бы на крышу можно было лазить спокойно и не скрываясь, мой символ потерял бы значимость. Этими походами на крышу я в первый раз сознательно нарушила правила колледжа. Меня оправдывало лишь то, что без такого поступка будущее окончание колледжа и высшая школа так и не превратились бы для меня в реальность.

Снова, как в школе, я открыла запретную дверь. Я высунула голову, затем выбралась на крышу целиком. Снаружи было сыро и ветрено. Из разорванных облаков, осветив окрестности, выглянула луна.

До самого окончания колледжа я укрепляла свои решения относительно будущего с помощью этой двери. Дверца на крышу превратилась в удобный символ для сложных идей и труднообъяснимых чувств. В школе, перешагнув порог смотровой комнаты, я начала лучше учиться. Открыть дверь означало для меня как бы подписать контракт, где я обязуюсь стать лучше. Дверь превращала мои решения в реальность.

Я не сомневаюсь, что именно станок и символическая дверь помогали мне в моих научных изысканиях и в отношениях с людьми. А с последним по-прежнему были проблемы. Некоторые студенты называли меня «женщина-ястреб». Многие не хотели со мной общаться, даже когда я модно одевалась. Я не могла понять, что делаю не так. Сделать большой шаг вперед в отношениях с окружающими помогло мне участие в работе над «Вороньим обозрением» — нашим самодеятельным спектаклем. Вспоминая ранние школьные годы, когда мое общение с товарищами ограничивалось стычками и потасовками, я видела, что сделала огромный шаг вперед. Именно я сколотила и раскрасила едва ли не половину всех декораций. Соученики уважали меня за творческие способности. Я узнала, что наладить контакт с человеком легче, когда мы вместе заняты каким-то интересующим нас делом.

Летом своего первого года в колледже я работала в больнице для детей с эмоциональными проблемами. Там я познакомилась с семилетним Джейком. Он заинтересовал меня: в нем я увидела свои черты. Как я в детстве забиралась под покрывало и обкладывала себя подушками, так и он даже в самые жаркие дни ходил, завернувшись в одеяло. Хотя Джейка и не считали аутичным ребенком, определенные аутистические черты у него, безусловно, были. Большую часть времени он не обращал внимания на других людей: не смотрел на них и к ним не прислушивался. Его привлекали только механизмы. Он умел говорить, но в ответ на требования типа: «Сядь, Джейк!» часто кричал или визжал. В то лето я провела с ним много времени. Мы разговаривали о механизмах, и я, открывая дверь в тайный мир Джейка, чувствовала себя в роли мистера Карлока. Иногда мне удавалось привлечь его внимание к людям, но для этого требовалась долгая предварительная беседа о всяких механических приспособлениях. Иначе Джейк вообще отказывался разговаривать.

Как правило, специалисты отказываются поощрять фиксации. Однако многие фиксации у детей аутичного типа необходимы им, чтобы уменьшать излишнее напряжение нервной системы. Концентрация на своем увлечении позволяет заблокировать воздействие других стимулов, с которыми такой ребенок справиться не может. Как известно, монотонная стимуляция способна успокоить при волнении и обычного человека.

К сожалению, многие специалисты и люди, изучавшие психологию, уверены, что потакание фиксациям может нанести ребенку непоправимый вред. Я не думаю, что это всегда верно. Фиксация есть просто увлечение или привычка «в превосходной степени». Пока увлечение не выходит за пределы нормы, его называют упрямством; когда же оно захватывает ребенка целиком, к нему приклеивается ярлык «фиксация». Однако определенные увлечения полезны. А упрямство — оборотная сторона настойчивости, необходимой в достижении целей. Привычки и увлечения аутичных людей те же, что у нормальных, но у первых некоторые привычки и увлечения выходят за рамки обычного.

Помню, что в детстве болезненная стимуляция была мне в каком-то смысле приятна. Очевидно, то же ощущают дети, причиняющие себе боль. Возможно, их аутостимуляцию можно направить в более позитивное, не столь саморазрушительное русло. Не исключено, что таким детям могла бы помочь моя машина. Быть может, научившись получать удовольствие от пресс-машины, ребенок перестанет, например, кусать себя за пальцы. Недавние исследования на животных показали, что аутостимуляция и стереотипное поведение уменьшают у них нездоровое возбуждение.

Стереотипное поведение снижает уровень кортизола (гормона стресса). У аутичных детей сверхактивная нервная система. Симптомы аутизма и сенсорной депривации схожи. Сенсорно депривированные люди и животные также обладают сверхчувствительной нервной системой и как результат — пониженным порогом чувствительности к сенсорным стимулам. При использовании пресс-машины ребенок, возможно, узнает, что существует интенсивная, и вместе с тем приятная стимуляция. Конструкция станка такова, что ощущения при его использовании во многом похожи на ощущения от ласковых объятий — поэтому, привыкнув к машине, ребенок будет легче принимать ласку от людей. Первым шагом станет привязанность к машине, вторым — привязанность к человеку. Этот первый шаг важен, так как станок, в отличие от человека, поддается контролю ребенка.

Если же ребенок наносит себе физический вред, его, конечно, следует остановить. Но другие типы фиксаций не всегда нуждаются в искоренении. Иногда с их помощью можно установить контакт с ребенком, как в случае Джейка. Вполне возможно превратить негативное действие в позитивное. Думаю, моя пресс-машина могла бы оказать Джейку огромную помощь.

Недавно я стала переписываться со взрослой аутичной женщиной, страдающей неконтролируемыми приступами ярости. В ее письмах ясно сквозит жажда тактильной стимуляции. В описаниях она использует «тактильные» выражения: «мягкий», «пушистый» и т. п. Ее привлекла идея пресс-машины. Возможно, моя машина сможет помочь и ей.

Однако в то время использование пресс-машины превратилось в предмет постоянных пререканий с родственниками, друзьями и психотерапевтами. У меня даже пытались ее отобрать. В конечном счете они причинили мне реальный вред: у меня развился комплекс вины — как будто в моей машине было что-то грязное и недозволенное. Немало лет потребовалось мне, чтобы преодолеть эти чувства и принять свою машину полностью.

С другой стороны, чем больше окружающие возмущались моей машиной, тем сильнее росло мое стремление доказать, что она приносит практическую пользу. Именно их неодобрение заставило меня направить свое увлечение в конструктивное русло.

Все два года в колледже сопровождал меня и символ двери. Свои страхи перед будущим я поверяла дневнику. Я не знала, готова ли к дальнейшему движению вперед, однако с нетерпением ждала «следующей двери» и перехода к новому опыту. В колледже я порой чувствовала себя, как в тюрьме. В каком-то смысле это так и было — только колледж был тут не при чем. Разумеется, я стремилась учиться, развивать самоконтроль, налаживать отношения с людьми, готовилась сделать следующий шаг к свободе и к будущему. Однако жизнь двигалась по кругу, и я понимала, что прошлое нельзя оставить позади. Дверца на крышу колледжа — лишь распространение на новую ситуацию прежнего символа, найденного в Вороньем Гнезде в «Горной стране». Этот символ был связан в моем сознании с вхождением в жизнь и общение. А станок — способ больше узнать о собственных эмоциях. «Жить» и «учиться» — эти понятия неразделимы, и лишь вместе они дают полноту.

Учеба в колледже подходила к концу. Близились выпускные экзамены. Я старательно занималась, делала большие успехи в отношениях с товарищами и уже чувствовала возникновение в себе внутренней гармонии. Одно из последних моих сочинений, написанных на семинаре по семье и браку, ярко иллюстрирует мои страхи, надежды и мечты.

Итак, от меня требуется сочинение на тему: «Чего я жду от брака?» Я могу «накатать» две страницы теоретических рассуждений, а могу написать правду о себе. Думаю, глупо будет переводить бумагу на приглаженную чушь — Вы же прекрасно поймете, что это чушь и что я так не думаю. Я не стремлюсь воплотить в жизнь теоретическую идею брака: в конце концов, теории — это одно, а жизнь — совсем другое. Не знаю, стоит ли мне писать о том, что я чувствую на самом деле, — это всегда рискованно. Много раз я открывала другим свои секреты, а назавтра они, искаженные и перевранные, разлетались по всему кампусу, и мне хотелось провалиться сквозь землю. Но если я не смогу поверить Вам, то, наверное, не научусь доверять никогда и никому. Поэтому я решилась рассказать правду. Буду очень благодарна, если после прочтения Вы вернете это сочинение мне назад или уничтожите, чтобы мои «военные тайны» не могли попасть в руки людей, для которых они не предназначены. А ТЕПЕРЬ ВНИМАНИЕ!

Я родилась на этой планете, чтобы создать устройство или разработать метод, которые помогли бы людям взглянуть на себя и научиться доброте и мягкости. Для меня это очень важно, потому что мне самой, чтобы научиться сопереживать другим, понадобилось такое устройство. Всю жизнь я мечтала о том, как изобрету машину, которая научит меня быть мягкой и нежной, — и наконец создала модель, взяв за образец станок для скота.

С самого детства и почти до настоящего времени (это изменилось всего несколько лет назад) машины интересовали меня больше людей. Я закрывалась от всех и до четырех лет даже ни с кем не разговаривала. Для такого состояния есть высокоученое название — аутизм. Я и сейчас увлекаюсь машинами — особенно механизмами, которые каким-либо образом помогают мне взаимодействовать с людьми.

Благодаря использованию станка, о котором я размышляла с раннего детства, я научилась чувствовать. В школе, вместо того чтобы заниматься, я часами придумывала свою чудесную машину. Учиться мне было неинтересно, пока я не поняла, что для создания машины, которой мне так не хватало в детстве, нужны знания.

Вы, возможно, спросите: какое отношение все эти рассуждения имеют к моим жизненным целям? Огромное! Не знаю, Бог, случай или что-нибудь еще, но мой генный набор оказался созданным таким, каков он есть; а затем произошло нечто, разъединившее в моем мозгу «провода», отвечающие за привязанность к матери и другим любящим людям. Только став взрослой и многому научившись, я сумела восстановить эту связь. Возможно, Бог или судьба хотели, чтобы, стремясь помочь себе, я открыла способ оказывать помощь и другим. Ведь по-настоящему проверить, действует ли мое изобретение, я могла лишь одним способом — испытать его на себе.

Даже сейчас, уже сконструировав и используя пресс-машину, я порой чувствую к ней неприязнь и страх. Само ощущение давления приятно, но чувства, которые оно вызывает, зачастую болезненны. Мне до сих пор трудно принять собственные эмоции. Больше всего я боюсь, что чувства возьмут надо мной верх, и я уже не буду хозяйкой собственной судьбы. Вот почему меня пугает замужество. Для меня гораздо важнее разработать свой метод и помочь страдающим людям, чем выйти замуж и «быть, как все». В семье женщина — всегда подчиненная сторона. Я еще не видела семьи, которую могла бы считать для себя образцом. Если я смогу выйти замуж, то только если и я, и мой муж будем заниматься наукой.

К сожалению, в обществе до сих пор существует предрассудок против женщин. Это заметно даже в нашем кампусе. Руководство относится к своим подчиненным-женщинам, как к каким-то тупицам. Женщин не уважают. Может быть, именно такое пренебрежительное отношение заставляет меня отказаться от брака и от интимных отношений.

Хочу подчеркнуть: моя пресс-машина создана не для того, чтобы подчинить человека какому-то учению, предлагаемому обществом; она призвана помочь человеку разобраться в собственной душе и прийти в согласие с самим собой, может быть, даже приблизить его к Богу и научить думать не только о своей выгоде. Я не ищу ни известности, ни денег. Если бы для того, чтобы мое изобретение использовалось во всем мире, мне пришлось отдать машину и все возможные выгоды от нее в руки чужих людей, я бы сделала это без колебаний.

Но увы! Я не хочу, подобно Б. Ф. Скиннеру в его книге «Уолден-2»[8], становиться рабом своей идеи, особенно сейчас, пока она еще никому не известна. Только когда она заслужит признание, я смогу с чистой совестью наслаждаться жизнью. Если бы не эта идея, осветившая всю мою жизнь, я была бы ничем. Только ради ее воплощения я старательно училась в школе. И сейчас я порой расстраиваюсь от того, что мне не всегда хватает необходимых для работы математических знаний.

Что ж, мистер Вебер, мое сочинение подходит к концу. Я могла бы написать две страницы гладкой, отлично оформленной чуши, а написала три страницы правды. Сбивчивой, неряшливой, с кучей ошибок, но — правды. Эта тема важна для меня, и я не хочу прятаться за пустыми словами. Надеюсь, я не зря доверилась Вам, и Вы не станете ни с кем обсуждать мое сочинение.

Мистер Вебер написал внизу: «Отлично! Спасибо. Вы, как всегда, идете своим путем. Я верю, что с такими задатками Вы добьетесь своей цели».

Вот и пришел великий день! Выпуск 1970 года. Звание бакалавра по психологии и Салютующей[9] класса.

Настало время открыть дверь, ведущую в будущее. Я поднялась по лестнице колледжа и стояла перед новым порогом — порогом высшей школы.

После торжественной выпускной церемонии я в последний раз поднялась на крышу — на этот раз не таясь и не опасаясь наказания. Я укрепила на крыше библиотеки символ, напоминающий о преодолении еще одного жизненного порога, — металлический диск, украшенный надписью: «Saxum. Atrium. Culmen». В очень приблизительном переводе это означает: «Преодолей все препятствия на пути к вершине». Я поднялась по одной лестнице и готова была начать восхождение по следующей.

Слово «выпуск» означало для меня новое начало. Выход на крышу — символ поступления в вуз. В память о моем достижении мама подарила мне золотой медальон с надписью: «Перешагни порог».

Глава 9. Высшая школа и стеклянная дверь

Лето после выпуска из колледжа я провела дома. Тогда же я построила себе новый станок. Работал он гораздо лучше, чем предыдущие модели. Я ввела некоторые усовершенствования, как, например, мягкую обивку панелей и подушечку под подбородком. Используя пресс-машину, я училась контролировать свою агрессивность и принимать любовь окружающих.

Порой нервные приступы совсем меня оставляли, но в эти периоды облегчения разыгрывались экзема и колит. Временами приступы колита становились столь сильны, что я по три недели питалась одними йогуртами и желе. Я понимала, что все эти хвори имеют нервное происхождение, и для избавления от них я должна научиться не сдерживать своих чувств. Мой новый станок подходил мне гораздо больше предыдущих. Его мягкое давление уносило прочь возбуждение и агрессию, и, находясь в нем, я уже не могла предаваться тревожным или злым мыслям. Эта машина требовала от меня спокойствия и расслабленности, иначе пребывание в ней становилось неприятным.

Порой я относилась к станку двойственно. С одной стороны, я побаивалась его оттого, что в нем теряла власть над своими чувствами. Но с другой, я понимала, что это необходимо: ведь если я не научусь испытывать позитивные, приятные эмоции, негативные и агрессивные возьмут надо мной верх. Чем охотней я смогу измениться, тем скорее научусь сопереживать и сочувствовать другим людям.

Теперь даже кошка стала больше ко мне ласкаться. Думаю, она чувствовала, что от меня исходит положительная аура. Очевидно, чтобы подарить кошке чувство любви и покоя, я должна была сначала сама испытать это чувство в пресс-машине.

Однако, несмотря на всю мою браваду, я все еще стеснялась использовать станок, когда мама сидела в соседней комнате. Она прочла мой доклад об экспериментах со станком и одобрила его, однако я чувствовала, что какая-то настороженность у нее остается. Мне хотелось, чтобы она сама испробовала мою новую модель, но каждый раз, когда об этом заходила речь, мама придумывала какой-нибудь предлог для отказа.

В сентябре я переехала в Аризону и поступила в высшую школу на отделение психологии. Казалось бы, есть чем гордиться, особенно если вспомнить ту истеричную, драчливую, не способную связно говорить девочку, какой я была еще не так давно! Однако меня обуревали сомнения и мучило чувство своей неполноценности. Я отчаянно искала смысл жизни. В этом состоянии я доходила до нервных приступов. Больше всего я боялась, что очередной сильный приступ случится на людях.

Фиксация на чем-либо помогала мне снизить нервное напряжение. Очередным моим увлечением стала дверь — но не обычная дверь, как в Вороньем Гнезде, или дверца на крышу, как в колледже, а автоматическая скользящая стеклянная дверь. Простая и в то же время непостижимая. Снова и снова я спрашивала себя: чем она так занимает меня? «Пройти сквозь дверь» всегда означало для меня «сделать шаг вперед». К какому же шагу зовет меня эта новая дверь?

Сперва мне пришло в голову, что проходить сквозь стеклянную дверь не запрещено. При преодолении предыдущих дверей к прочим ощущениям примешивался сладкий трепет от того, что я совершала нечто «противозаконное», рисковала быть пойманной — и не попадалась. Но через стеклянную дверь в магазине ежедневно проходят тысячи покупателей!

Тем не менее при виде этой двери мне становилось физически дурно. Дрожали ноги, на лбу выступал пот, в желудке все переворачивалось. Я проходила внутрь, надеясь, что тошнота останется за дверью, — но она не проходила. Преодолев заветный порог, я останавливалась, прислоняясь к стене, с дрожью, бьющимся сердцем и тошнотой, подступающей к горлу. Не раз мне приходило в голову разбить стеклянную дверь и избавиться от этого наваждения!

Я пыталась объяснить себе появление данной фиксации. Почему меня так притягивает эта дверь? Чего я боюсь? Что особенного, в конце концов, скрыто в этой чертовой стекляшке?!

Затем мне пришло в голову, что у магазинной двери есть еще одно необычное свойство: прозрачность. Никаких секретов! Я писала в дневнике:

Просто стеклянная дверь… И однако она делит мир надвое. Мне кажется, в те две секунды, что я трачу на проход через дверь, совершается нечто значительное — как будто переход из одного душевного состояния в другое. Неважно, сколько раз я пройду туда и обратно: я останусь в том же самом мире — другим станет лишь мое видение этого мира. Меняется только состояние души, а внешний мир остается неизменным. Никаких тайн!

После трех недель борьбы со стеклянной дверью я наконец вошла в магазин как обычный покупатель: не пробежала и не проскочила, а просто вошла. Однако этого было недостаточно. В следующие нескольких недель я часто заходила в тот же магазин. Однажды я прошла туда и обратно десять раз подряд. Единственное, чего я боялась, — показаться смешной. Менеджер в магазине заметил меня, но, к счастью, не сказал ни слова.

Не только увлечение стеклянной дверью не давало мне покоя, те же чувства вызывал и станок. Умом я понимала его пользу, однако перед глазами у меня все время стоял настоящий станок для скота — грубый сельскохозяйственный механизм. Мне было трудно признать, что тот станок и моя пресс-машина — фактически одно и то же. Станок на ранчо предназначался для удержания животного во время болезненных операций; таким образом, для меня с ним связывалось представление о жестокости. Конечно, говорила я себе, в принципе возможно, что какой-нибудь садист, загнав беззащитную корову в станок, начнет над ней издеваться, но, как правило, животноводы обращаются со скотом мягко. Станок необходим, чтобы удерживать животное во время клеймения или вакцинации. Главное в нем — не воображаемая жестокость, а реальная польза.

Первый мой станок, созданный по образцу устройства на ранчо, обеспечивал такое же по силе и качеству давление. Со временем, привыкнув к давлению, я создала новую модель — более мягкую.

Но в то время я еще не разобралась с этим парадоксом пользы-отвержения, и стоило мне увидеть в газете рекламу станков для скота, меня захватывал поток противоречивых мыслей и эмоций. Чтобы встретиться со своими страхами лицом к лицу, я сфотографировалась в настоящем станке для скота, увеличила фотографию и повесила ее на стенку. Наконец я научилась думать о своем станке с нежностью и удовольствием. Благодаря этому и мое отношение к людям стало более дружественным. Однако где-то в подсознании я по-прежнему боялась тех мыслей и чувств, что пробуждал во мне станок.

На очередной Аризонской ярмарке я получила еще несколько уроков. За семь лет до того мне безумно нравилось катание на аттракционе «Сюрприз». Согласно данным исследований, аутичные дети часто сперва пугаются быстрого движения, но потом увлекаются им так, что не могут думать ни о чем другом. Итак, я снова купила билет на «Сюрприз», и еще несколько кусочков сложились в общую мозаику. Ученые установили, что аутичным детям, как правило, нравится интенсивная стимуляция, даже такая, которая для нормального ребенка была бы болезненной. Возможно, именно стремление к интенсивной стимуляции заставляет некоторых аутичных детей причинять себе боль. Я вдруг поняла, что «Сюрприз» — не просто предшественник моего станка, он действует раза в два сильнее, чем станок на ранчо! Центробежная сила буквально приклеивала меня к стенке. Мне оставалось только отдаться возникающим ощущениям. Какой-то выступ на стенке больно давил в спину; однако я понимала, что только такие ощущения, грубые и дикие, могли семь лет назад пробить мой защитный барьер и заставить что-то почувствовать.

После катания на карусели я увидела рекламный плакат с изображением станка для скота. Меня охватил поток противоречивых мыслей и чувств, и я в страхе отступила.

Теперь, когда я стала старше и преодолела свое тактильно-защитное поведение, «Сюрприз» больше не доставлял мне удовольствия: я уже не чувствовала ничего, кроме головокружения и тошноты. В моей первой пресс-машине я тоже сжимала себя почти вдвое сильнее, чем в последующих моделях. Постепенно я привыкла к мягкости, и слишком сильное давление стало мне неприятно.

Тем вечером я написала маме письмо, где рассказала, что часто чувствую себя ненужной, поведала о своей фиксации на стеклянной двери и о внутреннем конфликте, связанном со станком. Может быть, я просто ненормальная, которая одержима безумной идеей? Со следующей почтой я получила мамин ответ:

…Ты должна гордиться тем, что не похожа на других. Великие люди, принесшие много пользы человечеству, были не такими, как все, и искали свой жизненный путь в одиночку. Пусть приспособленцы и социальные трутни беззаботно порхают по жизни; ты, Темпл, призвана к настоящей работе.

И, дорогая, не беспокойся о своем станке! Это просто удобное устройство. Помнишь, когда ты была маленькой, то ненавидела все «удобное»? Просто терпеть не могла! Но сейчас тебе понадобился станок — и это естественно. Самое трудное в жизни — понять, что в тебе самой не все просто и гладко. Сейчас незрелая часть твоей души задерживает зрелую, мешая ей двигаться вперед. Не стыдись своих «детских» чувств и фантазий. Они необходимы: из них человек черпает жизненные силы.

Тебе необходимы символы. Ты их любишь. Подобно художнику, ты символами выражаешь свои чувства. В конце концов, все искусство насквозь символично…

Несколькими днями позже я поняла, что страдаю от старого и знакомого синдрома — тоски по привычным условиям, привычным занятиям, привычным товарищам и учителям. И дело вовсе не в моей «неприкаянности»: просто я реагирую на новых людей, новое окружение и новые предметы, как типичный человек с аутизмом, — например, мучаюсь приступами колита. В это время я наконец поняла, что высшая школа — не единственный для меня путь. Я могу лезть из кожи вон, чтобы защитить диплом; но стоит ли ради этого губить здоровье? Ведь можно просто работать не надрываясь и не мучая себя. В конце концов, изучить статистику — это не цель жизни!

Иногда, входя в супермаркет, я снова ощущала прежний страх перед стеклянной дверью. Наконец я решила, что страх уйдет постепенно — так же, как постепенно приходит понимание.

Всю осень я боролась с новыми проблемами — и со старой проблемой станка. «Как может, — думала я, — грубое механическое устройство, предназначенное для скота, порождать чувство нежности и заботы?» Я размышляла о религии и о том, как религиозные символы произошли из грубых языческих культов. Даже сейчас, когда изначальный символ изменился, его эмоциональное воздействие по-прежнему огромно. Так и с моим станком. Изначально эта машина воплощала мощную, подавляющую силу. Новая модель действует более мягко, и благодаря этому с большей силой и настоятельностью пробуждает эмоции, связанные с нежностью и любовью.

…Некоторые спрашивали меня, как я, любя кошек, могу ставить над ними эксперименты? Я не знала, что ответить. Похожие вопросы о моем станке задавала я себе. Как может устройство, предназначенное для насилия над животными, рождать в человеке любовь к ближнему?

Глава 10. За стеклянной дверью

В феврале 1971 года я впервые работала со станком для скота на ферме. Через мой станок прошло около 130 животных. До тех пор мне случалось только смотреть на процесс со стороны. Но на этот раз один из ковбоев не вышел на работу, и трем другим требовалась помощь — поэтому они не возражали против моего участия. Сначала я неправильно установила размеры головного отверстия — и теленок выскользнул наружу. Но в дальнейшем я не подвела ни разу — работала так, словно занималась этим всю жизнь! Вместе с другими работниками я выполняла все обычные операции: клеймение, кастрацию, уколы.

Ковбои на пастбище относились к своей работе с почти детской беззаботностью. Они включали радио и едва не приплясывали под звуки латиноамериканской музыки.

Когда первый теленок выскользнул из станка, мне стало стыдно: теперь из-за моей ошибки другим придется его ловить и тащить обратно. Но трое моих напарников отнеслись к этому снисходительно. Один из них сказал: «Забудь об этом! Такое время от времени бывает с каждым. Ты все делаешь правильно».

К концу дня я безумно гордилась собой. Товарищи-рабочие говорили, что я быстро учусь. «Отлично получается, сестренка! Из тебя вышел бы классный ковбой!» — заметил один из них. Я уходила с фермы, гордая своими сельскохозяйственными достижениями, а еще больше тем, что сумела наладить отношения с ковбоями.

По пути домой я остановилась перед супермаркетом — и вошла. Я не ждала, пока дверь распахнется перед кем-нибудь другим, и не врывалась в магазин, словно за мной гонится стадо быков, — просто вошла, как нормальный человек. Отношения с людьми, думала я, подобны скользящей стеклянной двери. Дверь открывается медленно; к ней нельзя применять силу, иначе она разобьется. Точно так же нельзя давить на людей — тогда ничего не получится. Один неловкий толчок — и все рухнет. Одно неосторожное слово — и погибнут ростки доверия и уважения, на создание которых ушло, может быть, несколько месяцев.

В тот вечер студенты нашего отделения устроили вечеринку, и я пошла туда вместе с остальными. Гости разошлись, и мы с хозяином остались вдвоем. Он заметил:

— Темпл, ты сегодня какая-то другая. И все прочие это заметили. — Я вовсе не другая.

— Ты разговариваешь с ребятами, и, похоже, тебе действительно с нами интересно! — И что же? Он нерешительно откашлялся.

— Ну, это не твой стиль. — Как же я веду себя обычно? Он уставился в пол. Прошла минута, прежде чем он снова поднял глаза.

— Ну, сказать по правде, многие считают тебя холодным и бесчувственным человеком. Некоторые твои замечания на занятиях могли бы отпугнуть и гадюку.

Мне хотелось ответить: «Но это же было до того, как я работала со станком и прошла через стеклянную дверь!» Но я промолчала. Он бы не понял. Я просто поблагодарила за вечеринку и пообещала приложить все усилия, чтобы стать дружелюбной. Возвращаясь к себе в комнату, я обдумывала его слова; и вдруг до меня дошло — это в двадцать-то с лишним лет! — что я не такая, как другие. В младших классах мне казалось, что мои товарищи какие-то не такие; в старших классах я порой чувствовала себя чужой всем вокруг — но только сейчас по-настоящему поняла, что я действительно другая. У меня — аутизм. Я совершенно особенный человек!

В свободное время я по-прежнему работала на ферме. Сперва коровы не особенно меня занимали. Как многие люди в сельском хозяйстве, я смотрела на них как на что-то неодушевленное. Но чем больше я увлекалась работой, тем сильнее менялось и отношение к скоту. Люди, очень милые друг с другом, порой бывали жестоки с животными: били их, тыкали палками, подгоняли ударами. Это меня расстраивало.

Позже у меня появилась возможность устроиться на работу в компанию по продаже сельскохозяйственного оборудования, распространяющую станки и кормушки для скота. В одну из своих поездок я проезжала мимо Бифленда — самой большой на Юго-Западе скотобойни. Я съехала на обочину и долго смотрела на здания бойни — высокие, белоснежные, впечатляющие. Детство и юность я провела в восточных штатах и никогда не видела боен. Мне вспомнились коровы и телята, с которыми я работала на пастбище. Всех их ожидала одна судьба — смерть в аккуратном выбеленном доме, похожем на больницу, с деревянным настилом у одного выхода и множеством грузовиков на стоянке у другого. Словно турист у стен Ватикана, я гадала, что же происходит там, внутри. Я спрашивала себя, позволяют ли люди животным встретить смерть со спокойным достоинством или, может быть, волочат их под топор, осыпая бранью и ударами… Что же происходит за этими белоснежными стенами, из-за которых доносится шум работающих механизмов? Я твердо решила попасть внутрь и своими глазами увидеть, что делается на бойне. Это желание стало моей новой навязчивой идеей — но не такой, как стеклянная дверь. Бифленд был вполне реален. Мне предстояло встретиться с тем, чего страшатся все люди, — со смертью, и попытаться понять, зачем я живу.

Наконец мне удалось попасть в Бифленд — и я была поражена собственным спокойствием. Животные просто поднимались по настилу. Раз! — и все кончено. Наносящее удар устройство вызывало у животных мгновенную смерть. Оно вбивало отводящийся заостренный стержень глубоко внутрь их мозга, несомненно, причиняя им меньше боли, чем они терпят во время клеймения и вакцинации, когда грубые рабочие затаскивают их в станок.

В конце второго года обучения в высшей школе я сменила специализацию с психологии на зоологию. Кажется, вся моя жизнь — от детской любви к верховой езде до увлечения коровами и станком для скота на ранчо тети Энн — обнаруживала именно это призвание. Я по-прежнему подрабатывала продажей станков и потому часто бывала на фермах — в итоге переход к занятиям животноводством на научной основе оказался для меня вполне естественным.

Также естественным было для меня стремление постоянно усовершенствовать свою пресс-машину. Увидев на пастбище станки с гидравлическим управлением и ворота загонов, открывающиеся с помощью воздушного цилиндра, я решила поставить такое же устройство и на пресс-машине. Тогда я смогу, находясь внутри, нажатием на рычаг контролировать силу давления. Изучив современное гидравлическое оборудование для ферм и устройство ворот на сыроварнях, а также некоторые принципы инженерного дела, я смогла установить на пресс-машине воздушный цилиндр и регулирующий клапан. Это устройство сделало машину комфортней в использовании. Давление медленно нарастало и так же медленно ослабевало, и возникающие при этом успокаивающие ощущения «растапливали» любые внутренние барьеры. Сперва это пугало меня. Я чувствовала себя уязвимой.

В дневнике я записала:

Может быть, я боюсь открыть дверь и увидеть, что там, по другую сторону. Ведь когда дверь откроется, я уже не смогу отказаться от того, что увижу! Временами в пресс-машине я чувствую себя, словно дикий зверь, страшащийся любых прикосновений. Сперва я пугаюсь, но постепенно привыкаю к новому ощущению. Это четвертое крупное усовершенствование моей пресс-машины. И каждое усовершенствование помогает мне все сильнее преодолевать тактильно-защитное поведение, отгораживающее меня от остального мира.

Рождество 1973 года я провела в родительском доме, страдая от одного из сильнейших в жизни нервных приступов. Главной его причиной послужила утрата привычной обстановки, что всегда тяжело переносится при аутизме. Другая причина — время года. Не успевало рассветать, как тут же темнело.

Уже несколько лет я жила в Аризоне и занималась привычной работой — и вдруг совсем другие условия, события, обязанности. Я поняла, что рождественские каникулы тяжелы для меня по нескольким причинам: прежде всего, я оказалась на «чужой территории», где я — не хозяйка, а гостья; мне пришлось думать почти исключительно о других и об их нуждах; я оторвана от главного предмета своих интересов — коров, ферм, станков для скота; и пресс-машины тоже нет рядом. Еще один важный фактор — уязвленная гордость. Я опубликовала несколько статей в местном журнале для фермеров — но в Нью-Йорке об этом уважаемом издании никто и не слышал, и мои достижения сразу как-то съежились.

Я поговорила с мамой, и она предложила мне записать свои мысли и оформить их в виде журнальной статьи — статьи обо мне. Она сказала: «У тебя есть выбор, Темпл. Можешь выбрать самый легкий путь — и вернуться в Аризону, а можешь остаться здесь до 27-го — и закончить статью».

Я осталась. Возможно, моя нервозность была отчасти вызвана старыми воспоминаниями. Мама дала мне почитать свои письма к психиатру, вызванные моими школьными проблемами. Меня потрясло, насколько ненормальным бывало временами мое поведение и как беспокоились обо мне родители. Из писем я узнала, что родителей заботило, смогу ли я вообще вести обычную жизнь.

Как правило, приезжая к матери в Нью-Йорк, я не испытывала нужды в станке, первые модели которого хранились в квартире; но шли праздники, и мне становилось все хуже. Казалось, вся моя энергия уходит на то, чтобы не допустить нервного приступа «по полной программе». Меня обуревал страх: казалось, что я стремительно откатываюсь назад. Наконец я решилась использовать старый фанерный станок; хоть он и показался мне очень неудобным (как-никак первая модель), но все-таки помог мне немного расслабиться. Некоторые относились к моему станку с подозрением, но для меня он выполнял две полезные задачи: во-первых, обеспечивал стимуляцию, столь необходимую при аутизме, и давление со всех сторон, помогающее мне расслабиться; во-вторых, его мягкое, «теплое» и удобное давление помогло мне научиться получать и дарить любовь.

После чтения писем и других свидетельств о моем прошлом я разговаривала с мамой. Мне хотелось обнять ее и сказать, как много она для меня значит.

В эти семь «домашних» дней я поняла, как важны для меня коровы, пастбище, станки для скота — все, по чему я так скучала в Нью-Йорке. Я знала, что увлечена животными, но до этой поездки домой не понимала, насколько сильно.

После праздников я вернулась в Аризону и снова увидела пастбища и Бифленд. Я обнаружила, что стала лучше понимать животных и больше сочувствовать их страхам и тревогам. В наше время многие скотопромышленники замечают, что доброе, гуманное отношение к животным не только положительно сказывается на нравственности рабочих и их отношении к себе, но и приносит денежную выгоду. Так, мясо травмированных животных не может употребляться в пищу людьми, а свинина от свиней, испытывавших при жизни постоянный стресс, проигрывает в качестве.

Я писала в дневнике:

Я кладу руку на спину животному, ожидающему своей очереди в Бифленде, и чувствую его нервозность. Иногда прикосновение его успокаивает. Некоторые считают, что нет смысла по-доброму обращаться с животными, которых все равно через несколько минут ждет смерть. Ответ прост: представьте, что ваша бабушка умирает в больнице, и врач говорит: «Ну, она все равно не выживет — ее можно выкинуть на улицу». Как вам это понравится?

Вернувшись к работе, я обнаружила, что обращаюсь с находящимися в станке животными мягче, чем раньше. Некоторые ковбои запихивали голову коровы в отверстие силой или слишком энергично сдавливали ее стенками станка. Но один добрый ковбой, Аллен, научил меня распознавать чувства животного и работать быстро, но не грубо, не причиняя корове боли. Для хорошего оператора станок — как продолжение собственных рук. Я заметила, что когда я спокойна, то и животные мечутся меньше, чем обычно. Очевидно, они чувствуют напряжение человека.

Однажды в Бифленде я управляла специальным загоном, в котором умерщвлялись коровы, и убила около 20 животных. К этой работе я испытывала смешанные чувства, однако оставалась достаточно спокойной. Но вечером, вернувшись домой, не могла заставить себя рассказать, что работала на бойне. В течение нескольких минут я чувствовала себя в роли апостола Петра у врат коровьего рая. Но постепенно я поняла, что для умелой работы на бойне необходимо не только техническое мастерство, но и любящее сердце. Как ни парадоксально это звучит, там я училась любить.

В следующем году я перешла на работу в крупную компанию по производству и продаже животноводческого оборудования, проектирующую более гуманное оборудование для боен. Мне удалось получить контракт на поставку нашей продукции для Бифленда. Построить для животных «лестницу на небеса» значило для меня больше, чем просто установить в помещении стальную дорожку. Наши работники, и я в том числе, отдавали этому проекту все силы. Временами вспыхивали ссоры, но по окончании работы мы стали ближе друг к другу, чем раньше.

Постройка «лестницы» вызвала у меня немало мыслей. Я начала понимать, как драгоценна жизнь. Я размышляла о смерти и чувствовала себя ближе к Богу. Он дает нам власть над животными и позволяет использовать их в наших целях; однако теперь я лучше, чем когда-либо, понимала, что животные — тоже Его создания и заслуживают уважения.

Однажды моя подруга и соседка по комнате, слепая девушка, пришла на комбинат вместе со мной. Она дотянулась до стенки станка и прикоснулась к боку коровы. Потом она записала следующее: «„Лестница на небеса“ посвящена людям, которые хотят понять смысл жизни и не страшиться смерти. Научившись уважать животных, ты научишься уважать и людей. Касайся, Слушай и Помни».

Свои чувства к животным я описывала в дневнике так:

Я протянула руку к станку и погладила бычка по спине. Мне было жаль его, и он, наверно, это почувствовал — стал не так бояться. Через несколько секунд он превратится в груду мяса, а его неповторимая сущность вернется к Богу. Так устроен мир: одни должны умирать, чтобы продолжалась жизнь других. Я чувствовала такие близость и уважение к этому бычку, каких не испытывала никогда раньше.

В какой-то момент я осознала: чтобы научиться понимать не только разумом, но и сердцем, я должна сама убить животное. Избегать этого последнего этапа — значит бежать от реальности. Тем не менее поначалу мне было страшно подняться на платформу и самой совершить умерщвление. Однако за последнее время в оборудовании скотобоен достигнут большой прогресс: оно стало легким в обращении и безболезненным для животного.

Люди обладают разумом, позволяющим им сознавать последствия своих действий и их значение. К уходу из жизни любого живого существа следует относиться с уважением. Может быть, полученный опыт поможет мне более полно понять смысл моего собственного существования. Чтобы достичь этого, мне нужно научиться убивать животных и в то же время относиться к ним с уважением и нежностью.

Убийство — неприятный акт; но неприятное и приятное суть две стороны всего, что совершается в природе. Если вы теряете уважение к животным, процесс убийства вырождается в конвейер или вы сами становитесь бессмысленно жестоки. С другой стороны, многие люди стараются не замечать того факта, что животных приходится умерщвлять.

Человек, научившийся уважению к животным и растениям, которые мы культивируем и употребляем в пищу, уже сделал первый шаг на пути к осознанию смысла жизни. Говорят, что фермер близок к земле. В современном технологическом обществе многие утеряли эту близость. Их ценности стали тривиальны…

Я выражала свое уважение к животным, гладя и подбадривая их. Дрессировщики быков на родео постоянно к ним прикасаются, причем очень решительно. Специалисты установили, что легкое прикосновение вызывает у животного тревогу, а твердое и решительное — успокаивает его. У пациента, находящегося в коме, при прикосновении к нему другого человека снижается кровяное давление. Я укротила двух быков-полукровок, Брахмана и Хирфорда, тем, что помещала их в станок, а затем гладила.

Исследования на обезьянах и свиньях свидетельствуют, что при поглаживании эти животные становятся спокойными и кроткими. Приятная тактильная стимуляция поднимает уровень эндорфинов у цыплят. Тактильная стимуляция действует благотворно на всех детей, но аутичным детям она просто необходима. Преодоление тактильно-защитного поведения во многом напоминает приручение животного. При первом прикосновении животное пугается и отскакивает. Постепенно оно учится принимать ласку и в конце концов начинает ею наслаждаться.

Так и у меня постепенно возникали «более нормальные» эмоциональные связи с людьми. Однажды Лорна Кинг попросила меня покатать на карусели в парке аттракционов семилетнего аутичного мальчика: она знала, что я, как и он, наслаждаюсь интенсивной вестибулярной и тактильной стимуляцией. После этого я записала в дневнике:

…Я совершенно забыла о самой карусели: думала только о Джимми и о том, чтобы он не испугался. Я обняла его и прижала к себе. В этот миг все мои барьеры рухнули, но поняла я это только после катания, и испытала небольшой шок оттого, что настолько приблизилась к другому человеку. До сих пор подобные эмоции вызывала у меня только машина; катание на карусели с Джимми заставило меня думать о другом человеке и отвечать на его невысказанные чувства. Если бы он испугался, кто, кроме меня, поддержал бы его и ободрил?

Так фикс-идея превратилась в дело всей моей жизни — создание гуманного оборудования для животноводческих ферм. В животноводческой индустрии наука о питании и выведении новых пород достигла пока гораздо больших успехов, чем наука о поведении животных и обращении с ними.

В высшей школе я написала диплом, посвященный устройству станков для скота. Это был один из первых в Соединенных Штатах проектов, содержащих исследование того, как ведут себя животные на фермах. Моя работа по поведению скота и обращению с ним стала пионерской в этой области. Преподаватели колледжа, чьи научные интересы лежали в области ветеринарии и правильного питания, не понимали, что здесь вообще исследовать. Их непонимание подхлестнуло мою склонность к фиксациям и дало мне дополнительную мотивацию для занятий в данной области.

Определенная степень «упертости» необходима для достижения любой цели. Иначе я могла бы сказать: «Ну и черт с ними, напишу что-нибудь такое, что понравится преподавателям». Для человека нормально увлекаться любимым делом, просто при аутизме эта тенденция многократно усиливается.

После защиты диплома я опубликовала в различных изданиях около 100 статей и заметок, посвященных обращению со скотом в индустриальном животноводстве и при домашнем его разведении.

Став взрослой, я преодолела многие аутистические тенденции. Разумеется, я больше не страдаю непроизвольным мочеиспусканием и не кидаюсь на собеседника с кулаками, если он говорит что-то неприятное. Однако многое в жизни дается мне тяжелее, чем другим. Во время проходившей в Вене Европейской конференции исследователей в области мясной промышленности я была смущена и раздосадована тем, что не могу говорить по-немецки. Я как будто вернулась в годы детства, когда мои коммуникативные способности ограничивались одним-двумя словами. Заблудившись в незнакомом городе, я с трудом удерживалась от рыданий. Делая доклад, я испытала такой стресс, что у меня начался опоясывающий лишай, сопровождавшийся болезненным воспалением нервных окончаний. Можно сказать, что взросление сглаживает аутистические черты, но все же не позволяет избавиться от них полностью.

И все же я выступила со своим докладом перед учеными, съехавшимися в Австрию со всего мира, и он заслужил специального упоминания как один из лучших четырех докладов, представленных на конференции.

Глава 11. Работа — успех — выживание

Мое мышление чисто визуально. Я без труда выполняю конкретные пространственные задачи — например, если требуется что-то нарисовать. Мне случалось проектировать большие и сложные сельскохозяйственные устройства, однако вспомнить номер телефона или сложить в уме два числа — это для меня сложная задача. Если необходимо вспомнить что-то абстрактное, я как бы «вижу» перед собой страницу из книги или свой блокнот и «считываю» оттуда нужную информацию. Без визуальных образов я могу вспомнить только мелодии. Чтобы запомнить что-то услышанное, мне нужно, чтобы оно было эмоционально нагружено или соединялось с каким-то зрительным образом. Размышляя об абстрактных понятиях, например о человеческих отношениях, я использую визуальные подобия вроде стеклянной двери, к которой нельзя применять силу, иначе она разобьется.

Исследования показывают, что с аутичными детьми можно успешно общаться при помощи рисунков.

Другие исследования позволили установить, что аутичные дети часто усваивают письменный язык лучше устного. Даже сейчас я смешиваю похоже звучащие слова, например over и other, и неправильно пишу такие слова, как freight и receive. В речи я также путаю правое и левое, перемещение по часовой стрелке и против часовой стрелки; чтобы понять, как правильно, мне нужно сделать движение рукой.

Прошло более десяти лет с тех пор, как я прошла курс статистики. Первый экзамен я провалила — не смогла оперировать одновременно двумя пластами информации. Интерпретировать математические символы и одновременно преобразовывать уравнение оказалось для меня невозможным.

Недавно, уже взрослой, я прошла серию тестов, чтобы определить свои сильные и слабые стороны. В тесте пространственного мышления Хиски — Небраска я оказалась на самом верху шкалы. «Потолок нашего теста, — было сказано в заключении, — слишком низок, чтобы адекватно охарактеризовать ее экстраординарные способности к пространственной визуализации». Надо заметить, однако, что в этом тесте на выполнение заданий отводилось неограниченное время.

В тесте Вудкока — Джонсона, регламентированном по времени и требующем большей скорости ответов, мои успехи в разделе «Пространственное восприятие» оказались ниже. Я решала задачи правильно, но не успела сделать их столько, сколько нужно, чтобы набрать высший возможный результат. Заключение гласило: «Мышление испытуемой синтетично, обладает высокой способностью к визуализации и тенденцией представлять информацию в виде зрительных образов».

При разработке оборудования мне требуется время, чтобы создать зрительный образ. Он возникает постепенно, по мере рисования. Когда образ машины в целом готов, я мысленно помещаю в устройство животных и людей и прикидываю, как они будут вести себя в различных ситуациях. Я прокручиваю эти образы в уме, словно кинофильм. А каково невизуальное мышление, я даже не могу вообразить.

Из других тестов Вудкока — Джонсона я получила отличные результаты в «Запоминании фраз», «Словаре картинок» и «Синонимах — антонимах». С «Запоминанием чисел» я тоже справилась неплохо, поскольку нашла способ перехитрить тест: я повторяла числа вслух.

В субтесте, где нужно идентифицировать слово, произносимое по слогам — с темпом слог в секунду, — я оказалась на втором уровне. То же — с субтестом «Усвоение визуально-звукового соответствия», где требуется запоминать значение произвольно выбранных символов (например, треугольный флажок обозначает лошадь) и переводить эти символы на английский. Мне удалось запомнить только те символы, к которым я могла подобрать визуальный образ: например, человек на лошади с флажком в руках. Существительные я запоминала легче, чем глаголы.

В субтесте «Анализ — синтез», где требовалось найти среди различных комбинаций цветных квадратиков одинаковые, я оказалась на четвертом уровне. Данный тест требует большой сосредоточенности, а она всегда дается мне нелегко. Это не сказывается в чертежной работе с «синьками» и при проектировании оборудования, а вот на лекциях по статистике мне было исключительно трудно следить за ходом мысли преподавателя.

На четвертом уровне я оказалась также в субтесте «Формирование понятий». Здесь требовалось определить признак или признаки, по которым один набор цветных фигур отличается от другого. С этим тестом я, можно сказать, не справилась вовсе. Перебирая карточки, я должна была хранить в своей кратковременной памяти набор признаков, по которым требовалось отыскивать подходящие карточки, но беда в том, что, сосредоточившись на поиске ответа, я забывала нужные признаки. Если бы в тесте разрешалось записывать набор признаков, думаю, я бы справилась гораздо лучше.

Плохо справилась я и с субтестом «Объем зрительного внимания» из серии Хиски — Небраска. Здесь нужно было взглянуть на набор картинок, затем выбрать из большой группы картинок те, которые входили в первоначальный набор, и разложить их в исходном порядке. Картинки я выбрала правильно, но последовательность их перепутала.

Трудным для меня оказался и тест «Устные инструкции» из серии Детройтских тестов на способности к обучению. В этом тесте измеряется концентрация внимания и одновременно способность воспроизводить последовательность указаний, сохраненную в кратковременной памяти. От меня требовалось запомнить серию инструкций, а затем согласно им нечто нарисовать или написать в определенных фигурах. Этот тест требует сохранения информации в кратковременной памяти и в то же время концентрации на выполнении самого действия.

Когда я спрашиваю дорогу на бензоколонке, мне приходится записывать, если передо мной больше трех развилок или поворотов. Мои трудности во многих тестах связаны с тем, что я не способна одновременно удерживать в памяти одну часть информации и работать с другой. У меня немало черт дислексии: трудности с последовательным запоминанием и с иностранными языками, смешивание похожих слов (например, «революция» и «резолюция»), использование при запоминании зрительных символов.

Однако для конструктора визуальное мышление — большое достоинство. Я способна «видеть», как подходят друг к другу части конструкции, и предсказывать возможные проблемы. Люди с последовательным мышлением порой делают ошибки при конструировании, поскольку не могут представить себе изделие в целом. Может быть, для человека с последовательным мышлением проектирование столь же сложно, как для меня инженерные и статистические расчеты. В своей работе мне много раз приходилось видеть, как талантливый рабочий без высшего образования добивается успеха там, где впадают в отчаяние дипломированные инженеры. Порой инженеры совершают ошибки, для меня совершенно очевидные.

Как известно, существуют два основных типа мышления — визуальное и последовательное. Обществу необходимо признать ценность людей, мыслящих визуально. Исследования Службы образовательного тестирования показывают, что двадцать лет назад старшеклассники лучше могли представить себе трехмерный объект. Томас Хилтон, старший исследователь Службы, полагает, что нынешние молодые инженеры и архитекторы, возможно, не столь квалифицированны, как те, которые оканчивали школу два десятилетия назад. Неверная интерпретация психологических тестов может привести к тому, что талантливый человек с визуальным мышлением оказывается записанным в «туповатые». Визуальным мыслителем был Эйнштейн, всегда придерживавшийся зрительных методов исследования; в школе он не успевал по языковым дисциплинам. Недавние исследования свидетельствуют, что люди с недоразвитием левого полушария бывают одарены различными талантами. Если когда-нибудь мы научимся предотвращать аутизм и дислексию, платой за это, возможно, станет превращение потенциально талантливых людей в ничем не примечательные посредственности.

Например, аутопсия мозга людей с дислексией показывает, что у них нарушено развитие коры левого полушария и нейроны растут в неправильном направлении. Нарушения в левом полушарии позволяют правому полушарию создать более развитые Цепи нейронов. Альберт Галабурда из Медицинской школы Гарварда заключает: «Возможно, это поможет нам объяснить тот странный факт, что среди имеющих дислексию мы видим непропорционально большое количество людей, одаренных музыкально, обладающих талантами к различной визуально-пространственной деятельности, а также левшей».

Способность к визуализации объясняет, почему некоторые люди с дислексией занимают высокие посты в корпорациях. Они легко могут увидеть проблему в целом и заниматься своим делом, не отвлекаясь и не распыляясь на мелочи.

При аутизме, как и при дислексии, часто встречается недоразвитие левого полушария головного мозга. Исследования при помощи компьютерной томографии в Йельском университете обнаружили дефицитарность левого полушария у некоторых аутичных детей.

Кое-что могут добавить исследования в области искусственного интеллекта. До недавнего времени все компьютеры использовали для решения проблем лишь последовательные методы. На Национальной конференции по проблемам искусственного интеллекта был прочитан доклад о «машине Больцманна». Этот компьютер имеет развитую параллельную организацию. Его связи работают не столько последовательно, сколько параллельно. Визуальное мышление во многом подобно обработке информации при помощи параллельных соединений в компьютере. В недавнем обзоре специальной литературы, сделанном Деборой Фейн и ее коллегами из Бостона, отмечено, что «неврологические дефекты при аутизме могут быть как более диффузны и первазивны, так и более вариабельны от случая к случаю, чем это теоретически предполагалось доныне». Сказанное объясняет, почему средства, помогающие одному аутичному ребенку, могут не срабатывать с другим: у этих детей могут быть повреждены очень разные участки мозга.

Нервные приступы меня больше не беспокоят. Их предотвращает прием 50 мг тофранила в день. Генерическое название тофранила — имипрамин. Об этом лекарстве я узнала из статьи П. X. Вендора и Д. Ф. Клейна в «Psychology Today». Имипрамин приводит в норму мой обмен веществ и снижает чувствительность центральной нервной системы к внешним стимулам. Тофранил уменьшает чувствительность бета-адренергических рецепторов в мозге. Эти рецепторы являются частью нейронных цепей, отвечающих за прием внешних стимулов. При снижении активности данных рецепторов, расположенных в так называемом сером пятне, понижается и воздействие на мозг внешних стимулов. Тофранил как бы подтягивает «регулировочный винт холостого хода» в «автомобильном карбюраторе» моего мозга: до приема лекарства «двигатель» работает на повышенных оборотах; после приема его «обороты» приходят в норму.

Недавние исследования подтвердили, что людям, подверженным приступам панической тревоги, часто помогают антидепрессанты. Полагают также, что склонность к повышенной тревожности может передаваться по наследству.

Ушли в прошлое и напряженные поиски смысла жизни. Я больше не фиксируюсь на чем-то одном, поскольку не одержима никакой идеей. За последние несколько лет я очень редко записывала что-либо в дневник; антидепрессанты помогают мне относиться к жизни более спокойно. Перестав нервничать, я научилась лучше ладить с людьми; исчезли и досаждавшие мне болезни вроде колитов, возникавшие на нервной почве. Однако, начав принимать лекарства в подростковом возрасте, я, возможно, не достигла бы того, чего достигла сейчас. «Нервность» и фиксации помогали мне работать над собой и стремиться к цели — до тех пор, пока не отражались на здоровье. Аутистические и дислексические черты, вероятно, нормальны — просто у некоторых людей они проявляются в экстремальной форме. И упорство, и беспокойное отношение к жизни до некоторой степени необходимы каждому, кто хочет достичь своей цели.

Сейчас я достигла успехов в своем бизнесе. Я объездила все Соединенные Штаты, Европу, Канаду и Австралию, проектируя различное оборудование для ранчо, ферм и мясокомбинатов. Мой опыт научил меня сочувствию к животным и пониманию их нужд. Так, например, я делаю загоны для скота изогнутыми. В этом случае животные перемещаются по нему легче. Тому есть две причины: во-первых, при такой конструкции у животного нет причин бояться, поскольку оно не видит, что ждет его впереди; во-вторых, от природы животным свойственно двигаться по кругу. Мой принцип — не бороться с животным, а подсказывать ему, что надо делать. Думаю, тот же принцип применим к аутичным детям: мы должны работать с ними, а не против них — то есть раскрывать и развивать их скрытые таланты.

В настоящее время я работаю над докторской диссертацией по зоологии в Университете штата Иллинойс. Ее основная тема — влияние окружающей обстановки на поведение животных, а также на развитие их центральной нервной системы. Исследования В. Т. Гриноу и его коллег, проводимые в настоящее время в том же университете, показывают, что мозг весьма пластичен и обладает высокой реактивностью на изменения в окружающей среде. Даже мозг взрослого постоянно наращивает все новые нейронные цепи и связи в ответ на воздействие внешних стимулов.

Как можно видеть, я посвятила много времени и сил изучению неврологии аутизма — не только для того, чтобы лучше понять себя, но и чтобы осмыслить свой опыт с научных позиций и тем самым принести пользу другим людям. В последние годы я несколько раз выступала на мероприятиях, призванных содействовать врачам, родителям и учителям аутичных детей. После одной такой встречи Лорна Кинг, моя подруга, тоже выступавшая там, написала мне такое письмо:

Дорогая Темпл!

Слушая твою лекцию в Чикаго на прошлой неделе, я невольно возвращалась мыслями на двенадцать лет назад, в Финике, где впервые услышала тебя на встрече местного Общества помощи аутичным детям. Хоть слушателей было и немного, я видела, насколько ты взвинчена. Твоя речь звучала нервно и ненатурально, слова вылетали изо рта, словно осколки при взрыве. Ты держалась неестественно прямо и, очевидно, нервничала, когда кто-то пытался пожать тебе руку.

Какой контраст с твоей речью в Чикаго! В этот раз ты держалась раскованно и расцвечивала свою речь шутками, на которые аудитория охотно откликалась. Ты легко отвечала на вопросы, без колебаний пожимала руки, свободно соприкасалась с людьми в толпе и вообще выглядела спокойной и уверенной в себе.

Кажется, исчезла и твоя старая склонность к «зацикленности» на одной теме. Раньше ты с трудом переключалась с одного предмета на другой и хотя, насколько мне известно, знала об этой своей особенности, ничего не могла с собой поделать. Похоже, это тоже ушло в прошлое.

Как прекрасно, что ты по-прежнему растешь и развиваешься! Твой пример вдохновит всех нас также не останавливаться на месте и двигаться вперед.

Это письмо напомнило мне о недавно прочитанной газетной статье, где рассказывалось о принципе «руки прочь от детей», который завоевывает все большую популярность в садах, школах и других детских учреждениях. Я понимаю, чем это вызвано. Разумеется, совращение детей — ужасное преступление, но стоит ли впадать в крайности? Представьте, что учитель подбадривает ученика такими словами: «Ты молодец, хорошо справился с заданием — а теперь похлопай себя по плечу!» Смешно и абсолютно бесполезно. Тактильная стимуляция нужна всем детям — аутичным же всего лишь больше, чем остальным.

Глава 12. Аутизм и реальный мир

Вы прочли мою историю и узнали, как через ряд символических дверей я «вышла» в реальный мир. Но что я могу посоветовать вам — родителям, врачам, учителям, которых любовь или профессиональный долг привлекли к проблеме детского аутизма?

• Прежде всего: среди аутичных детей, как и среди всех остальных, нет двух одинаковых. То, что помогает одному, может не сработать с другим. Разумеется, существуют некие общие принципы обучения, годные в любой ситуации, однако необходимо внимательно наблюдать за специфическими реакциями каждого ребенка и исходить уже из них.

• Попытайтесь понять, что интересует и привлекает ребенка. Если, например, он проводит целые дни в туалете, беспрерывно спуская воду в бачке, — спросите себя, что его завораживает? Шум воды, дерганье за ручку, или, может быть, причинно-следственные отношения между действием и результатом? Ответив на этот вопрос, постарайтесь направить его увлечение в другое русло.

• В детстве я обожала кружиться. Аттракцион «Сюрприз» стал для меня навязчивым увлечением — я каталась на нем часами. Сейчас очевидно, что если только у ребенка нет предрасположенности к эпилептическим приступам, вращение полезно: оно развивает вестибулярный аппарат и чувство равновесия, улучшает координацию движений и восприятие. Предостережение: не стоит кружиться до тошноты. Достаточно достичь нистагма, т. е. непроизвольного ритмического движения глазных яблок, возникающего при восстановлении равновесия.

• Я считаю также, что пресс-машина может помочь некоторым аутичным детям избавиться от тактильно-защитного поведения, научиться не бояться прикосновений других людей и принимать от них ласку. Научившись принимать любовь, аутичный ребенок, возможно, научится и дарить ее. Тогда ему удастся избежать той неспособности к состраданию, которой отличаются некоторые аутичные люди с высоким уровнем интеллектуального развития. Пресс-машина и другие способы стимуляции давлением, используемые в методике сенсорной интеграции, успокаивают перевозбужденную нервную систему и снижают гиперактивность. Сейчас все больше становится специалистов по сенсорной интеграции, владеющих методами А. Джин Эрз.

• Будьте внимательны. Старайтесь понять, не только какие моторные действия (например, опускание воды в туалете) нравятся ребенку, но и что ему неприятно. Я, как многие аутичные дети, не выносила громких звуков и задыхалась в крепких объятиях взрослых. А любимым моим занятием было решение разных головоломок — вроде загадки Комнаты Иллюзий.

• От профессионалов часто можно услышать такие слова: «Нет, этого Билли не делает! (Или: не способен сделать!) Я ведь тестировал его два года назад!» Но это было два года назад, а не сейчас. Исследования, осмотры, тесты необходимо проводить регулярно и достаточно часто. Дети быстро растут, и аутичные — не исключение.

• Поощряйте аутичного ребенка к двигательной активности, способствующей осознанию своего тела. Мои тактильные ощущения были скованы сверхчувствительностью и тактильно-защитным поведением, а вот кинестетические — открыты для развития и обучения. Осязание может научить очень многому, и его следует использовать чаще — не только с аутичными, но и с обычными детьми. Предлагайте ребенку различные материалы — шелк, шерсть, глину, наждачную бумагу. Пусть он играет с глиной и песком. Танцы и движение под музыку приносят таким детям неоценимую пользу. Неговорящие дети с аутизмом иногда пропевают слова, которые не могут произнести.

• Все мы порой нуждаемся в уединении. Аутичным детям тоже бывает необходимо «тайное место», где они могли бы спрятаться и углубиться в свой внутренний мир. Помимо всего прочего, аутизм — это неспособность находиться внутри ситуации, и таким людям иногда бывает необходимо отключиться от всего окружающего. У меня тоже было «тайное место», где я обдумывала свой опыт и набиралась сил на будущее.

• Будьте осторожны с домашними животными. Из-за неправильного восприятия мира аутичные дети часто бывают с ними жестоки. Сперва подарите ребенку мягкую игрушку, которую можно ласкать и гладить. Когда он поймет, что значит любить животное и заботиться о нем, можно переходить от игрушечного котенка или щенка к живому. Дайте ребенку подержать его и погладить. Становится все более и более очевидным, что домашние животные удивительно помогают улучшать состояние не только аутичных, но и просто очень пожилых и ослабленных разными немощами людей.

• Еще один метод работы — применение техник модификации поведения. Но трудность здесь в том, что при аутизме, как правило, нарушена способность к обобщению задачи. Например, аутичный ребенок научился есть ложечкой мороженое. Значит ли это, что он с такой же легкостью использует приобретенное умение при использовании столовой ложки для супа? Часто он не способен воспользоваться своими умениями в новой ситуации. Предлагайте ему каждую задачу как что-то новое. И имейте в виду: совершив очередное обобщение, ваш ребенок сделал еще один шаг к реальности.

• Помните о спонтанных реакциях. Я швыряла в товарищей книжками, не думая, что делаю. Упреки и выговоры иногда могут привести к улучшению поведения, но гораздо чаще ребенок не контролирует такие реакции и попросту не может с собой справиться.

• Следите за правильным питанием ребенка. Для роста и развития необходимо стабильное питание. При аутизме часто бывают нарушены внутренние механизмы, отвечающие за выработку необходимых веществ. В таком случае, чтобы добиться стабильности (гомеостаза), необходимы специальные минеральные добавки. Многие аутичные дети страдают от недостатка цинка, а также, согласно доктору медицины Аллану Котту, от избытка меди — оба элемента должны в небольших количествах содержаться в крови, их умеренное присутствие благотворно сказывается на иммунной системе организма. Чтобы выяснить, имеется ли у вашего ребенка недостаток цинка (что влияет на развитие внутреннего уха и, как следствие, вестибулярного аппарата), обратитесь к специалисту по биохимическому анализу и попросите провести восьмичасовой тест на толерантность к глюкозе. Возможно, ребенок нуждается в мегавитаминной терапии. Бернард Римланд из Института исследований поведения ребенка в Сан-Диего выполнил несколько работ, результаты которых свидетельствуют о том, что многим аутичным детям полезны витамин В 6 и магнезий. Другие исследователи подтвердили его открытие. Кроме того, необходимо определить, не подвержен ли ребенок аллергии. Проверьте все это, прежде чем обращаться к лекарствам.

• Многие аутичные дети страдают сильными пищевыми аллергиями. Иногда после исключения из меню аллергенов у ребенка улучшается поведение. Аллергию могут вызывать следующие общеизвестные продукты: молоко, пшеничная мука, кукуруза, помидоры, шоколад, сахар и грибы. Постарайтесь найти специалиста, знакомого с влиянием пищевых аллергий на поведение.

Мэри Коулман, доктор медицины из Вашингтона, округ Колумбия, изучает нарушения обмена веществ при аутизме. Она выяснила, что при определенных типах аутизма специальные диеты могут помочь сгладить или исправить нарушения обмена веществ.

• Не пичкайте ребенка лекарствами без нужды. Лекарственные вещества действуют великолепно — если действуют вообще. Для меня тофранил стал чудесным снадобьем, но для кого-то другого он может оказаться настоящим ядом. Особенно опасна для детей передозировка лекарств. Лично я полагаю, что им лучше не давать лекарств вовсе или прибегать к ним только как к крайнему средству. Если вы считаете, что ребенку все же необходимы лекарства, не давайте ему больше одного лекарства за раз и тщательно следите за результатом. Его трудно оценить, если несколько препаратов даются пациенту одновременно. Часто случается, что препарат лишь маскирует симптомы: но чрезвычайно полезно найти лекарство, которое бы действительно исправляло и компенсировало у ребенка биохимические нарушения. Найдя такое лекарство, используйте наименьшую эффективную дозу.

• Создайте для ребенка спокойную, стабильную, безопасную обстановку. Аутичный ребенок просто не может нормально жить, если мир вокруг него постоянно меняется. Установите четкий распорядок дня. «Утром мы встаем, затем умываемся, затем завтракаем…» — и так далее. Аутичный ребенок не способен сам внести порядок в свой мир. Этот порядок должны установить вы. Изменения в обычном ритме жизни допустимы, если они имеют смысл.

• Что слышат аутичные дети? Иногда я слышала и понимала все, но порой звуки окружающего мира и человеческие голоса превращались для меня в однообразный невыносимый шум, подобный грохоту проходящего поезда. Особенно страдали мои чувства от шума, производимого множеством людей. Следите за тем, что и как вы говорите ребенку. Обращайтесь к нему с короткими, простыми фразами. Смотрите прямо на него: аутичные дети воспринимают не только слова, но и «язык тела». Если это необходимо, возьмите ребенка за подбородок и установите зрительный контакт. Конечно, для аутичного ребенка это непростое испытание: он готов смотреть на что угодно, только не на собеседника… Будьте драматичны в выражении чувств. Пусть ребенок догадается о вашей радости по улыбке, а об унынии — по скорбно опущенным уголкам губ. Эта смена выражений привлечет его внимание к вашим глазам, лицу и телу. Ваш голос не должен быть монотонным; подчеркивайте главное слово, например: «Какого красивого кролика ты нарисовал!»

• Не боритесь с чрезмерными увлечениями, а переводите их в позитивное русло. Упорство, т. е. сосредоточенность на одной цели, может творить чудеса. Аутичные взрослые, способные самостоятельно жить и работать, часто трудятся в области своих детских увлечений. Так, один человек, с детства увлеченный цифрами, сейчас успешно составляет налоговые ведомости.

• Обращайтесь к специалистам. Выслушивайте разные мнения. Посещайте местные общества помощи детям с нарушениями развития. Будьте в курсе событий — новых открытий, исследований, разработок, методик. И, разумеется, обсуждайте свои проблемы с другими родителями!

Сейчас я — владелица процветающей компании по проектированию оборудования для животноводческих ферм. Кто бы мог подумать много лет назад, что «эта ненормальная» достигнет такого успеха? Сегодня мне пришло приглашение на встречу нашего класса — и я, пожалуй, поеду. Благодаря любви и помощи своей семьи и многих других людей я прошла долгий, очень долгий путь. И теперь в своих мечтах я вижу, как и другие «меченые аутизмом» открывают свои символические двери и идут навстречу успеху.

Приложение 1

Диагностический лист ребенка с нарушениями поведения (форма Е-2)

Институт исследований поведения ребенка (Сан-Диего, Калифорния, США)

1. «Диагностический лист (Форма Е-2)» предназначается для того, чтобы отличить случаи раннего детского аутизма (РДА, известною также как «классический аутизм», или «синдром Каннера») от более широкого спектра нарушений, именуемых «аутистическими», «аутизмоподобными». «детской шизофренией» и т. д. Лишь около десяти процентов детей, чье состояние в широком смысле именуется «античным» или «аутизмоподобным», могут считаться имеющими синдром РДА, описанный Лео Каннером в 1943 г.

2. «Форма Е-2» заполняется родителями ребенка. Поскольку многие образцы поведения у детей с аутизмом и другими похожими нарушениями развития существенно изменяются после пяти лет, все вопросы «Формы Е-2» относятся к поведению, медицинской истории и т. д. ребенка от рождения до шести лет. Его поведение после шести лет гораздо менее диагностично.

3. «Форма Е-2» предназначена для идентификации РДА прежде всего в целях биологических исследований, т. е. исследований в области биохимии, цитогенетики, электроэнцефалографии, лекарственной медицины и т. д. В биологических исследованиях чрезвычайно важно знать точный диагноз ребенка. Отличение синдрома Каннера от других аутистических синдромов представляет интерес прежде всего для специалистов, поскольку между синдромом Каннера и другими типами аутизма обнаружены различия в метаболизме (см. 1, 2, 4).

4. «Форма Е-2» не предназначена для того, чтобы ограничить выбор для ребенка той или иной образовательной или реабилитационной программы в зависимости от наличия или отсутствия у него аутизма. Специальное обучение полезно практически всем детям, описываемым как аутичные, имеющие в анамнезе шизофрению и т, д. Таким образом, «Форма Е-2» не дает точных критериев в решении вопроса о том, подходит ли ребенку какая-либо из школьных программ.

5. К февралю 1980 г. Институт исследований поведения ребенка получил заполненные диагностические листы на более чем 6700 детей из 40 стран. Большинство листов присланы непосредственно родителями, помогавшими нам в проводимом исследовании. Остальные получены от сотрудничающих с нами профессионалов, которым мы высылали итоговые результаты, подсчитанные по представленным ими заполненным формам.

6. Расчет по «Форме Е-2» ведется по аналогии с тестом [3]. За каждый ответ, указывающий на наличие того или иного признака или симптома РДА, при подсчете очков прибавляется один плюс (+), а за каждый ответ, указывающий на отсутствие симптома РДА, — один минус (-). Разница между количеством плюсов и количеством минусов составляет общий результат. На основе полученных данных определяются значения по трем шкалам:

а) шкала аутистичного поведения — указывает, в какой степени поведение ребенка соответствует типичному поведению ребенка с классическим аутизмом. Диапазон возможных значений — от -35 до +40;

б) речевая шкала — указывает, насколько речь ребенка соответствует типичной речи ребенка с классическим аутизмом. Оценки от +6 и выше свидетельствуют, что речь ребенка развивается по каннеровскому типу. Неговорящие дети (около половины всех аутичных детей не говорят) показывают околонулевой результат. Диапазон возможных значений — от –10 до +14;

в) обобщенная шкала — указывает на вероятное наличие классического аутизма. Численные значения подсчитываются как сумма очков по поведенческой и речевой шкалам. Сумма более +20 позволяет предположить, что у ребенка классический РДА. Лишь около 10 % детей, называемых аутичными, набирают более +20. Некоторые исследования свидетельствуют, что дети, которые набрали более +20, отличаются по биохимическим показателям от остальных детей. Именно для облегчения подобных исследований и был создан «Диагностический лист. Форма Е-2». Диапазон возможных значений по данной шкале — от -40 до +45. Близкий к нулю или отрицательный результат означает, что речь и поведение ребенка не похожи на классический РДА. Это не означает, что ребенка нельзя назвать аутичным в обычном смысле слова или что ему не подходит школьная программа, разработанная для аутичных детей.

7. В будущем, если найдутся необходимые ресурсы, мы планируем начать развернутый компьютерный анализ банка данных по «Форме Е-2» с целью обеспечить более детальную информацию о каждом ребенке, на которого была заполнена и передана в наш институт «Форма Е-2». Мы надеемся, что «продвинутая» компьютерная программа распознавания образов (несколько таких программ уже изучаются) позволит нам классифицировать остальные 90 % «аутичных» детей — тех, что не укладываются в картину классического синдрома Каннера, — и выделить небольшие, но значимые однородные группы для дальнейших биологически ориентированных исследований. Такая группировка призвана помочь ученым в их будущей деятельности. По окончании работы наш институт сообщит о результатах исследований всем родителям и профессионалам, любезно приславшим нам диагностические листы.

Литература

1. Boullin D., Coleman M., O'Brien R. Abnormalities in Platelet 5-Hydroxytiyptamine Efflux in Patients With Infantile Autism // Nature. - 1970. - Vol. 226. - P. 371–372.

2. Boullin D., Coleman M., O'Brien R., Rimland B. Laboratory Prediction of Infantile Autism Based on 5-Hydroxytryptamine Efflux from Blood Platelets and Their Correlation With the Rimland E-2 Score // J. of Autism and Childhood Schizophrenia. - 1971. - Vol. 1. - P. 63–71.

3. Rimland B. The Differentiation of Childhood Psychoes: An Analysis of Checklists for 2,218 Psychotic Children // J. of Autism and Childhood Schizophrenia. - 1971. - Vol. 1. - P. 161–174.

4. Rimland B. Platelet Uptake and Efflux of Serotonin in Subtypes of Psychotic Children // J. of Autism and Childhood Schizophrenia. - 1976. - Vol. 6. - P. 379–382.

Публикация № 38 Института исследований поведения ребенка

Февраль 1980 г.

Диагностический лист для ребенка с нарушениями поведения (Форма Е-2)

(До свадьбы) ______________________________________________ _________

Обследовался ли ребенок раньше? _________________________ _________ ___

Если да, то каков был диагноз? _____________ _______________ ____________

Кем поставлен? ________________ __________ ___________________________

Когда? _______________ _________ _____________________________________

Инструкция. Этот вопросник служит для сбора информации, предназначенной для исследования причин и типов нарушения поведения у детей. Пожалуйста, выберите для каждого вопроса один наиболее подходящий вариант. Если вы хотите что-то уточнить или добавить, пишите свое замечание справа от вопроса, если есть место; другой вариант — обведите номер вопроса кружком, поставьте тот же номер на обороте вопросника и напишите свой комментарий там. Мы с интересом прочтем ваши дополнения, но даже в этих случаях отмечайте, пожалуйста, один из предложенных вариантов ответа. Помните, что вы должны выбрать только один ответ, и отмечайте его знаком «х»[10].

Нам очень поможет, если вы сообщите на отдельном листе любые важные, на ваш взгляд, сведения о ребенке, его братьях и сестрах. (Например: близнецы, живые или умершие; проблемы в поведении; уровень IQ, если он вам известен).

Отмечайте свой вариант ответа знаком «X». На один вопрос вы должны дать только один ответ. Не пропускайте основные вопросы. Подпункты внутри вопросов (непронумерованные) могут быть пропущены.

1. Возраст ребенка:

х 1. До трех лет[11]

2. От 3 до 4 лет

3. От 4 до 5 лет

4. От 5 до 6 лет[12]

5. Более 6 лет (Возраст: ___ лет)

2. Пол ребенка:

1. Мальчик

х 2. Девочка

3. Какой ребенок по порядку рождения и количество других детей у матери:

1. Единственный ребенок

x 2. Первый из 4 детей ________

3. Последний из ____детей

4. Средний; ___ детей старше и ___ детей младше этого ребенка

5. Приемный ребенок / Не знаю

4. Беременность и роды:

x 1. Беременность и роды прошли нормально

2. Проблемы во время как беременности, так и родов

3. Проблемы во время беременности, роды нормальные

4. Проблемы во время родов, беременность нормальная

5. Не знаю

5. Преждевременные роды (вес менее 5 фунтов)[13]

1. Да (около ___ недель раньше срока; вес ___фунтов)

х 2. Нет ________

3. Не знаю

6. Получал ли ребенок в первую неделю кислород?

1. Да

х 2. Нет

3. Не знаю

7. Внешний вид ребенка в первые несколько недель после рождения:

1. Бледный и хрупкий на вид

2. Необычно здоровый на вид

x 3. Обычный / Не знаю / Другое

8. Необычные условия рождения и младенчества (отметьте только один вариант):

1. Необычные условия: (Укажите, какие именно: слепота ___; церебральный паралич ___; родовая травма ___; судороги ___; асфиксия ___; повышенная температура ___; желтуха ___; другое ___)

2. Один из близнецов ___ (однояйцевых ___; разнояйцевых ___)

3. То и другое

х 4. Нет / Не знаю

9. Здоровье ребенка в первые 3 месяца:

x 1. Отличное здоровье, без проблем

2. Заболевания дыхательных путей (частые инфекции ___; другое ___)

3. Кожные заболевания (сыпь ___; инфекция ___; аллергия ___; другое ___) 4. Трудности с кормлением (приучение к груди ___; колики ___; срыгивание ___; другое ___)

5. Выделительная система (понос ___; запор___; Другое ___)

6. Несколько из вышеперечисленного (укажите, что именно: 2. ___; 3. ___; 4. ___; 5. ___; 6.___)

10. Делали ли ребенку электроэнцефалограмму?

x 1. Да, результаты нормальные

2. Да, пограничные результаты

3. Да, ненормальные результаты

4. Нет / Не знаю / Не знаю результатов

11. Реагировал ли ребенок в первый год жизни на яркий свет, яркие цвета, необычные звуки и т. д.?

1. Необычно сильная реакция (удовольствие ___, неудовольствие ___)

2. Необычно слабая реакция

х 3. Обычная реакция / Не знаю

12. Нормально ли вел себя ребенок в период, предшествующий развитию ненормального поведения?

1. Периода нормального поведения не было

x 2. Нормальное поведение до шести месяцев

3. Нормальное поведение в первый год

4. Нормальное поведение первые полтора года

5. Нормальное поведение первые два года

6. Нормальное поведение первые три года

7. Нормальное поведение первые 4–5 лет

13. (Возраст 4–8 месяцев.) Тянулся ли ребенок к матери либо как-то иначе готовился, когда мать собиралась взять его на руки?

1. Да / Кажется, да

2. Нет / Кажется, нет

x 3. Определенно нет

4. Не знаю

14. Качался ли ребенок в кроватке?

1. Да, часто

2. Да, иногда

3. Нет или очень редко

x 4. Не знаю

15. В каком возрасте ребенок пошел самостоятельно?

1. 8-12 месяцев

x 2. 13–15 месяцев

3. 16–18 месяцев

4. 19–24 месяца

5. 25–36 месяцев

6. 37 месяцев / Позже / Не ходит самостоятельно

16. Каким был переход от ползанья к ходьбе?

x 1. Нормальный переход

2. Почти или совсем не ползал, постепенно научился ходить

3. Почти или совсем не ползал, неожиданно начал ходить

4. Долго ползал, неожиданно начал ходить

5. Долго ползал, постепенно научился ходить

6. Другое / Не знаю

17. Казался ли ребенок в первый год жизни необычно сообразительным?

1. Проявлял высокий интеллект

x 2. Проявлял средний интеллект

3. Казался немного туповатым

18. Любил ли сидеть на руках в первые два года жизни?

1. Очень любил, когда его брали на руки

2. На руках был вял и пассивен

x 3. Соглашался сидеть на руках, только когда ему самому этого хотелось и в том положении, которое ему нравилось

4. Был заметно напряжен, не хотел идти на руки

5. Не знаю

19. Подражал ли другим в первые три года жизни?

1. Да, махал ручкой на прощание

2. Да, играл в «ладушки»

3. Да, другое

4. Два или более вариантов из числа вышеперечисленных (какие именно? 1. ___, 2. ___, 3. ___)

х 5. Нет / Уверенно сказать нельзя

20. Проявлял ли необычно хорошую память до трех лет?

1. Память на песни, мелодии, телевизионную рекламу и т. д. (воспроизводил словами)

2. Память на песни, музыку (воспроизводил без слов)

3. Память на имена, места, маршруты и т. д.

х 4. Не проявлял необычно хорошей памяти

5. Скорее плохая память

6. 1 и 3 вместе

7. 2 и 3 вместе

21. Подозревали ли вы когда-либо, что ребенок плохо слышит?

х 1. Да

2. Нет

22. (Возраст 2–4 года.) Бывает, что ребенок «глух» к одним звукам, но воспринимает другие?

х 1. Да, «глух» к громким звукам, но воспринимает тихие

2. Нет, неверно

23. (Возраст 2–4 года.) Держит ли ребенок руки в странном положении?

х 1. Да — иногда или часто

2. Нет

24. (Возраст 2–4 года.) Качается ли ребенок подолгу и ритмично (например, на игрушечной лошадке, в кресле-качалке или на качелях), подпрыгивает ли на диванных подушках и т. д.?

х 1. Да, это типичное поведение

2. Редко

3. Никогда

25. (Возраст 2–4 года.) Бывает ли, что ребенок смотрит «сквозь» людей или пытается пройти «сквозь» человека, как будто его не видит?

х 1. Да, часто

2. Кажется, да

3. Нет

26. (Возраст 2–5 лет.) Есть ли у ребенка необычные пристрастия в еде? Берет ли он в рот странные вещи?

1. Да, любит соль и все соленое

2. Да, часто берет в рот металлические предметы

3. Да, другое (___)

4. Да, несколько из вышеперечисленного (что именно? ___)

х 5. Нет / Уверенно сказать нельзя

27. (Возраст 2–4 года.) Есть ли у ребенка странные привычки и капризы в еде: например, он отказывается пить из прозрачных сосудов, ест только горячее (или только холодное), ест только одно или два блюда и т. д.?

1. Да

х 2. Нет / Не выходит за пределы нормы

3. Не знаю

28. Замечали ли вы, что в возрасте 3–4 лет ребенок часто «замыкался в себе», «уходил в свой внутренний мир» так глубоко, что до него невозможно было достучаться?

х 1. Да, совершенно верное описание

2. Разве что время от времени

3. Неверно

29. (Возраст 2–5 лет.) Ласков ли ваш ребенок?

1. Да, любит ласкаться ко взрослым

2. Даже слишком (любит, чтобы его брали на руки)

х 3. Нет, застывает и сопротивляется, когда его берут на руки

4. Не знаю

30. (Возраст 3–5 лет.) Бывает ли, что ребенок намеренно бьет себя по голове?

х 1. Никогда / Редко

2. Да, шлепает себя по голове рукой

3. Да, бьется о чужие ноги или голову

4. Да, бьется головой об пол, стены, мебель и т. д.

5. Несколько из вышеперечисленного (что именно? 2.___; 3.___; 4.___)

31. (Возраст 3–5 лет.) Насколько физически скоординирован ваш ребенок (хорошо ли ходит, бегает, лазает, держит равновесие)?

1. Необычно ловок и грациозен

х 2. В пределах обычного

3. Плохо, ниже обычной нормы

32. (Возраст 3–5 лет.) Бывает ли, что ребенок вертится, как волчок?

________ 1. Да, часто

х 2. Да, иногда ________ 3. Да, если начать его вертеть ________ 4. Нет, не проявляет такой тенденции

33. (Возраст 3–5 лет.) Насколько умел ребенок в тонкой работе или игре с мелкими предметами?

х 1. Необыкновенно умел

2. На уровне своего возраста

3. Несколько неуклюж / Очень неуклюж

4. Не знаю

34. (Возраст 3–5 лет.) Любит ли ребенок вертеть монеты, крышечки от бутылок или подносы?

х 1. Да, часто и подолгу

2. Очень редко или никогда

35. (Возраст 3–5 лет.) Проявляет ли ребенок необыкновенные (для своего возраста) способности в следующем:

1. Собирание головоломок

2. Арифметические вычисления

3. Безошибочно указывает, каким днем недели будет то или иное число

4. Совершенный музыкальный слух

5. Прекрасно бросает / Ловит мяч

х 6. Другое (рисование, ручная работа.)

7. Несколько из вышеперечисленного (что именно? ___)

8. Нет необычных умений / Уверенно сказать нельзя

36. (Возраст 3–5 лет.) Бывает ли, что ребенок прыгает от получаемого удовольствия?

1. Да, это типичное поведение

2. Нет или редко

37. (Возраст 3–5 лет.) Бывает ли, что ребенок выстраивает предметы в ряд с абсолютно одинаковыми расстояниями между ними и требует, чтобы этот порядок не нарушался?

1. Нет

х 2. Да

3. Уверенно сказать нельзя

38. (Возраст 3–5 лет.) Бывает ли, что ребенок отказывается пользоваться руками в течение длительного времени?

1. Да

х 2. Нет

39. Был ли период до 5 лет, когда ребенок настойчиво требовал включать музыкальные записи?

1. Да, но любил только определенные записи

2. Да, слушал почти все подряд

3. Любил слушать музыку, но не настаивал на этом

х 4. Не проявлял особого интереса к музыкальным записям

40. (Возраст 3–5 лет.) Насколько ребенок интересуется механическими устройствами, такими, как плита или пылесос?

1. Нет / Мало

2. Интерес в пределах обыкновенного

х 3. Обожает механизмы

41. (Возраст 3–5 лет.) Как обычно реагирует ребенок, если его прерывают посреди какого-либо занятия?

1. Не расстраивается / Расстраивается очень редко

х 2. Иногда расстраивается, но не слишком сильно

3. Чаще всего очень расстраивается

42. (Возраст 3–5 лет.) С готовностью ли ребенок принимает новую одежду (ботинки, пальто и т. д.)?

1. Всегда сопротивляется новой одежде

х 2. Не возражает / Радуется новым вещам

43. (Возраст 3–5 лет.) Ребенок расстраивается при виде «непорядка» (например, трещины на стене, пятна на ковре, наклонившихся книг на полке, сломанного поручня у кресла, трубки, которую кто-то держит и не курит и т. д.)?

1. Не особенно

х 2. Да, такие вещи его очень расстраивают

3. Уверенно сказать нельзя

44. (Возраст 3–5 лет.) Разрабатывает ли ребенок сложные ритуалы (например, укладывает кукол в постель в определенном порядке, ходит всегда по одному и тому же маршруту, одевается по раз навсегда установленному образцу, настаивает, чтобы в определенных ситуациях произносились одни и те же слова) и сильно ли расстраивается, когда этот порядок нарушается?

1. Да, именно так

х 2. Уверенно сказать нельзя

3. Нет

45. (Возраст 3–5 лет.) Сильно ли расстраивается ребенок, когда изменяется привычное расположение вещей (например, иначе расставляются мебель или игрушки; дверь, которая должна быть всегда открыта, оказывается закрытой, и т. д.)?

1. Нет

2. Да, именно так

х 3. Разве что иногда

46. (Возраст 3–5 лет.) Разрушительно ли поведение ребенка?

х 1. Да, это проблема для нас

2. Бывает, но в приемлемых пределах и ненамеренно

3. Явно выраженной разрушительности нет

47. (Возраст 3–5 лет.) Ребенок необычно легко идет на физический контакт (послушно следует туда, куда его ведут, «тает» у вас на руках)?

1. Да

2. Нормален в этом отношении

х 3. Определенно нет

48. (Возраст 3–5 лет.) Какое описание или комбинация описаний наиболее подходят к вашему ребенку?

1. Гиперактивен, постоянно в движении, быстро переключается с одного занятия на другое

2. Часами тихо смотрит телевизор

3. Сидит подолгу, уставившись в пространство, или без видимой цели совершает стереотипные действия с предметами

4. Комбинация 1 и 2

5. Комбинация 2 и 3

х 6. Комбинация 1 и 3

49. (Возраст 2–5 лет. 1–3 года.) Стремится ли ребенок к тому, чтобы нравиться окружающим?

1. Да, необыкновенно сильно

2. Да, как все дети

х 3. Равнодушен к этому, счастлив, когда его оставляют в покое

50. (Возраст 3–5 лет.) Чувствителен ли ребенок, проявляет ли любовь к близким?

х 1. Чувствителен к критике, проявляет любовь к близким

2. Чувствителен к критике, не проявляет любви к близким

3. Нечувствителен к критике, проявляет любовь к близким

4. Нечувствителен к критике, не проявляет любви к близким

51. (Возраст 3–5 лет.) Возможно ли привлечь внимание ребенка к отдаленному объекту или объекту за окном?

х 1. Да, нет проблем

2. Редко замечает отдаленные предметы

3. Исследует предметы только на ощупь и на вкус

52. (Возраст 3–5 лет.) Находят ли окружающие ребенка привлекательным?

х 1. Да, считают очень милым

2. Считают обычным

3. Считают непривлекательным

53. (Возраст 3–5 лет.) Разговаривая с другими, смотрит ли ребенок им в глаза (встречается ли взглядом)?

х 1. Редко / Никогда

2. Только с родителями

3. Обычно да

54. (Возраст 3–5 лет.) Использует ли ребенок руку взрослого как инструмент (чтобы открыть дверь, взять пирожное, включить телевизор и т. д.)?

х 1. Да, типичное поведение

2. Бывает, но скорее редко

3. Нет

55. (Возраст 3–5 лет.) Какой набор прилагательных лучше характеризует ребенка?

х 1. Растерянный; озабоченный; обеспокоенный; зависимый

2. Беззаботный; равнодушный; довольный собой; отстраненный

56. (Возраст 3–5 лет.) Отличается ли ребенок необычной пугливостью?

1. Боится незнакомцев и определенных людей

х 2. Боится определенных животных, шумов и предметов

3. 1 и 2

4. Пуглив в пределах нормы

х 5. Кажется необычно смелым и бесстрашным Если ее что-то очень интересует

6. Не замечает пугающих объектов или не обращает на них внимания

57. (Возраст 3–5 лет.) Падает ли ребенок и ушибается ли, когда бегает или лазает?

1. Постоянно

2. В пределах нормы

3. Старается избегать ситуаций, в которых можно упасть

х 4. Активно бегает, лазает и т. д. и при этом удивительным образом остается невредимым Совершенно верно!

58. (Возраст 3–5 лет.) Возникает ли проблема с тем, что ребенок бьет, щиплет, кусает или иным способом причиняет вред себе либо другим?

1. Да, но вред причиняет только себе

х 2. Да, но вред причиняет только другим Чаще всего в гневе; плохо обращается с мелкими животными

3. Да, и себе, и другим

4. Нет (это не составляет проблемы)

59. В каком возрасте ребенок произнес первые слова (даже если потом перестал говорить)?

1. Никогда не использовал слов

2. 8-12 месяцев

3. 13–15 месяцев

4. 16–24 месяца

5. 2–3 года

х 6. 3–4 года

7. После 4 лет

8. Не знаю

59 а. Напишите ниже первые шесть слов ребенка (насколько вы их помните): ______________________________________________

60. (До 5 лет.) Бывало ли такое, что ребенок начал говорить, но затем замолчал на неделю или более?

1. Да, но позже заговорил снова (в каком возрасте замолчал? ___; продолжительность молчания ___)

2. Да, и потом так и не заговорил (в каком возрасте замолчал? ___)

х 3. Нет, продолжал разговаривать / Не разговаривал вообще

61. (До 5 лет.) Бывало ли такое, что ребенок начал говорить, но затем на неделю или более перешел на шепот?

1. Да, но позже снова заговорил нормально (в каком возрасте перешел на шепот? ___; продолжительность этого периода ___)

2. Да, и с тех пор только шепчет (в каком возрасте перешел на шепот? ___)

3. Сейчас не разговаривает даже шепотом (в каком возрасте прекратил разговаривать? ___; в каком возрасте прекратил шептать? ___)

х 4. Нот, как начал говорить, таи и продолжил / Не разговаривал вообще

62. (Возраст 1–5 лет.) Насколько хорошо ребенок произносил первые слова, когда учился говорить? Насколько хорошо произносил трудные слова в возрасте от 3 до 5 лет?

1. Речь слишком слабо развита, чтобы об этом судить / Другой ответ

2. Обычное или плохое произношение первых слов (например, картавость), дефекты произношения от 3 до 5 лет

3. Обычное или плохое произношение первых слов, необычно хорошее — в возрасте от 3 до 5 лет

4. Необычно хорошее произношение первых слов, дефекты произношения в возрасте от 3 до 5 лет

5. Необычно хорошее произношение первых слов, то же в возрасте от 3 до 5 лет

63. (Возраст 3–5 лет.) Соответствует ли словарь ребенка (количество предметов, которые он может назвать или указать) его способности общаться (отвечать на вопросы или что-то рассказывать)?

1. Может показать многие предметы, которые мы называем, но не разговаривает и не общается

2. Может правильно назвать многие предметы, но не общается

х 3. Способность к общению очень хорошая — примерно такая, какой и следовало ожидать исходя из количества знакомых слов

4. Не использует или не понимает слов

64. Произнося первые фразы, удивил ли вас ребенок использованием слов, которые он не говорил раньше?

1. Да (примеры ___)

х 2. Нет

3. Уверенно сказать нельзя

4. Слишком мало говорил, чтобы дать определенный ответ

65. Как ребенок называл себя при первых попытках заговорить?

1. «(Джон) упал» / «Малыш (мальчик) упал»

х 2. «Я упал(а)»

3. «(Он, его, она, ее) упал(а)»

4. «Ты упал(а)»

5. Комбинация 1, 2 или 3

6. Комбинация 1 и 4

7. Не говорит / Слишком мало говорил, чтобы дать определенный ответ

66. (Возраст 3–5 лет.) Повторяет ли ребенок слышанные в прошлом фразы или словосочетания (возможно, без выражения, «как попугай»), не имеющие никакого отношения к происходящему вокруг?

1. Да, и произносит их обычным голосом

2. Да, и произносит их необычным голосом

3. Уверенно сказать нельзя

4. Нет

х 5. Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

67. (До 5 лот. К 5 годам.) Может ли ребенок ответить на простой вопрос типа: «Как тебя зовут?», «Почему мама отшлепала Билли?»

х 1. Да, правильно отвечает на такие вопросы

2. Нет, использует речь, но не может ответить на вопрос

3. Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

68. (До 5 лет.) Понимает ли ребенок обращенную к нему речь, судя по способности следовать указаниям или отвечать вам?

х 1. Да, очень хорошо понимает

2. Да, вполне понимает

3. Понимает, только если повторить несколько раз

4. Почти или совсем не понимает

69. (До 5 лет.) Как вам кажется, если ребенок говорит, понимает ли он то, что говорит?

1. Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

2. Нет, просто повторяет услышанное, едва ли понимая, о чем речь

3. Не просто повторяет — понимает, о чем речь, но плохо

х 4. Без сомнения, понимает, что говорит Очень сердится, когда ее не понимают

70. (До 5 лет.) Использует ли ребенок слово «да»?

х 1. Часто говорит «да» и употребляет это слово правильно

2. Редко, но все же говорит «да»

3. Говорит связными фразами, но никогда не использует слова «да»

4. Использует много других слов и выражений, но слово «да» — никогда

5. Не говорит / Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

71. (Возраст 3–5 лет.) Выражает ли ребенок свое согласие путем повторения заданного вопроса (например, вы спрашиваете: «Пойдем гулять, солнышко?» — и он показывает, что согласен, повторяя: «Пойдем гулять, солнышко?» или «Пойдем гулять?»)?

1. Именно так, никогда не отвечает: «Да»

2. Нет, отвечает: «Да», «Хорошо» или произносит что-то подобное

3. Уверенно сказать нельзя

4. Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

72. (До 5 лет.) Когда ребенок обращается с просьбой, использует ли он ту же фразу, которую употребили вы (например, ребенок хочет молока и говорит: «Не хочешь ли молока?» или «Ты хочешь молока»)?

1. Да, именно так (использует «ты» вместо «я»)

2. Нет, просит своими словами

3. Уверенно сказать нельзя

4. Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

73. (До 5 лет.) Использует ли ребенок слово «я»?

1. Использует часто и правильно

2. Редко говорит «я», но употребляет это слово правильно

3. Строит фразы, но не употребляет слова «я»

4. Использует много слов и выражений, но не говорит «я»

5. Использует «я» только вместо «ты»

6. Не говорит / Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

74. (До 5 лет.) Как ребенок выражает несогласие?

1. Просто говорит: «Нет»

2. Игнорирует вас

3. Мычит и машет руками

х 4. Использует стереотипные выражения, означающие несогласие (типа: «Не хочу!», «Не надо молока!», «Не надо гулять!»)

5. Использует выражения, означающие несогласие только в его условном языке (например: «Папа, садись в машину!»)

6. Другое / Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

75. (До 5 лет.) Использует ли ребенок долгое время одно слово как обозначение или замену другого (например, всегда говорит «кетчуп» вместо «красный»; или «монетка» вместо «карандаш» — после того, как увидел монеты в выдвижном ящике стола)?

1. Да, именно так

2. Нет

х 3. Уверенно сказать нельзя

4. Слишком мало говорит, чтобы дать определенный ответ

76. Зная то, что вы знаете сейчас, как вы думаете, в каком возрасте вы могли бы впервые заметить, что ребенок ведет себя ненормально? Иначе говоря, когда началось заметно ненормальное поведение ребенка? В колонке А отметьте, когда, по-вашему, это началось; в колонке Б — когда вы обратили на это внимание.

А Б

1. Первые 3 месяца

2. 4–6 месяцев

х 3. 7-12 месяцев

4. 13–24 месяца х

5. 2–3 года

6. 3–4 года

7. После 4 лет

77. Уровень образования отца

1. Незаконченное среднее

2. Среднее

3. Среднее специальное

4. Незаконченное высшее

х 5. Высшее

6. Аспирантура

7. Ученая степень (какая? ___)

78. Уровень образования матери

1. Незаконченное среднее

2. Среднее

3. Среднее специальное

4. Незаконченное высшее

х 5. Высшее

6. Аспирантура

7. Ученая степень (какая? ___)

79. Укажите ближайших родственников ребенка (включая родителей), когда-либо попадавших в психиатрическую лечебницу, серьезно психически больных или умственно отсталых. Ближайшими родственниками считаются родители, братья, сестры, дедушки и бабушки, дяди и тети.

Если таких случаев в семье нет, отметьте здесь ___.

Степень родства Диагноз (если известен)

Шизофрения Депрессивность Другое

1.

2.

3.

4.

x 5. двоюродный дедушка

Форма Е-2, часть вторая

Пожалуйста, ответьте на приведенные вопросы, используя следующие цифры: «1» — для «совершенно верно», «2» — для «верно» и «3» — для «неверно». Кроме первых двух вопросов, относящихся к ребенку до 2 лет, все остальные относятся к возрасту до 10 лет. Если для ребенка моложе 10 лет утверждение верно, ставьте «1» или «2», если неверно — «3». Итак, помните: «1» — «совершенно верно», «2» — «верно», «3» — «неверно».

2 80. До 2 лет: выгибался дугой и запрокидывал голову, когда его брали на руки

1 81. До 2 лет: сопротивлялся, когда его брали на руки

3 82. Ненормальное пристрастие к определенной еде

3 83. Необыкновенно много ест

2 84. Зажимает уши, слыша много звуков

1 85. Болезненны для него только определенные звуки

3 86. Не моргает при ярком свете

2 87. Кожа светлее или темнее, чем у других членов семьи (светлее х; темнее __)

1 88. Предпочитает живому неживое (неодушевленное)

1 89. Избегает людей

3 90. Не расстается с некоторыми предметами

3 91. Постоянно испуган или обеспокоен

3 92. Безутешно плачет

1 93. Замечает перемены и «неправильности» в окружающей обстановке и старается их исправить

3 94. Аккуратен (чистюля, избегает грязи и беспорядка)

3 95. Коллекционирует определенные предметы (игрушечных лошадок, кусочки стекла и т. п.)

__ 96. Через некоторое время повторяет услышанные выражения

__ 97. Через некоторое время повторяет услышанные предложения

__ 98. Снова и снова, без изменений повторяет услышанные вопросы или разговоры

1 99. «Зацикливается» на одной теме (машинах, картах, смерти и т. п.)

3100. Изучает предметы на ощупь

1101. Принимает странные позы или положения

3102. Жует или глотает несъедобные предметы

1103. Не любит, когда его трогают или берут на руки

1104. Очень чувствителен к запахам

2105. «Скрывает» свои знания и умения, так что они часто оказываются для вас неожиданными

2106. Кажется не чувствующим боли

3107, Боится всего необычного,

3108. Запоминает бесполезные для себя слова

3109. Запоминает определенные слова, а затем перестает их употреблять

Чистое место используйте для дополнительной информации, которая, как вы полагаете, могла бы помочь нам в понимании и диагностировании нарушения развития у вашего ребенка.

Приложение 2 (техническое)

Пресс-машина

Возможно, аутичному ребенку старшего возраста или взрослому человеку с аутизмом поможет спокойно относиться к прикосновениям, снижать гиперакгивность и перевозбуждение нервной системы изобретенная мной пресс-машина. Клинические исследования показали, что приятная тактильная стимуляция снижает гиперактивность и очень нравится людям с аутизмом. Ниже я привожу более подробное описание пресс-машины.

Все поверхности машины обиты толстым слоем пенопласта, покрытого сверху пластиковым обивочным материалом. Машина обеспечивает пользователю сильное, но комфортное и успокаивающее сжатие. Покрытие необходимо, чтобы избежать неприятного давления на отдельные участки тела. Давление оказывается на пользователя со всех сторон и создает успокаивающую обстановку. В то же время благодаря давлению происходит сильная стимуляция мозга и нервной системы. Давление, созданное машиной, активизирует рецепторы нервных окончаний, посылающих сигналы от поверхности кожи к спинному мозгу.

Поместившись внутрь пресс-машины, пользователь уже не может отодвинуться или напрячь мышцы таким образом, чтобы избежать соприкосновения со стенками. Чрезвычайно важно, что пользователь контролирует машину сам. Он должен иметь доступ к рычагам управления и быть в состоянии в любой момент ослабить или прекратить давление. После 10–15 минут пребывания в машине при постоянном давлении тактильная система приспосабливается к стимуляции, и успокаивающее воздействие перестает ощущаться. Чтобы продлить его действие, пользователь должен очень медленно ослаблять давление, а затем так же медленно усиливать его, пока вновь не появится ощущение комфорта.

Пресс-машина состоит из двух панелей, обитых пенопластом и соединенных внизу в форме буквы V (см. рисунок). Пользователь помещается между двумя панелями в позе «на четвереньках». Панели сближаются, и пользователь ощущает давление с обеих сторон. Машина приходит в движение с помощью воздушного компрессора, управляющего воздушным цилиндром, прикрепленным к панелям посредством шкива. Приведенная в рабочее состояние машина обеспечивает постоянное давление, даже если пользователь меняет позу. V — образная форма машины поддерживает тело пользователя, что позволяет ему полностью расслабиться.

Машина имеет также подушечку для головы и «воротник» для шеи, обитые мягкой фланелью или искусственным мехом. «Воротник» позволяет комфортно разместить плечи. В застегнутом виде он обеспечивает давление и представляет собою как бы продолжение пресс-машины.

* * *

При работе с аутичными детьми следует избегать очевидной ловушки — применения лишь одного какого-либо метода. Вероятнее всего, несколько методов, используемых вместе, принесут больше пользы. Я знакома со многими программами для аутичных детей. Эффективные программы часто используют очень схожие методы, хотя теоретические основы их и различны. Наиболее успешные программы предполагают занятия с трех-четырехлетнего возраста и предусматривают общение с нормальными детьми. Кроме того, они весьма интенсивны. Пассивный подход здесь не работает. Хорошая программа должна включать в себя развернутые рекомендации по модификации поведения, сенсорное воздействие, речевую терапию, физические упражнения и музыкотерапию.

Коррекция и терапия должны начинаться немедленно, как только впервые замечено ненормальное поведение ребенка. Однако даже самый тщательно продуманный план коррекционных мероприятий неполон, если рядом нет любящих людей, готовых работать с ребенком. Я не смогла бы преодолеть аутизм, если бы со мной не было мамы, тети Энн и Билла Карлока — их любви, заботы и неустанного труда.

Дополнение к русскому изданию

«Чудесная» дверь и «Волшебная» машина

Дименштейн Р. П., Захарова И. Ю., Липес Ю. В. (Центр лечебной педагогики)

Зачем и кому нужна эта книга? Опыт человека, преодолевшего в своей жизни серьезные трудности, всегда важен: он помогает другим людям и дает им надежду. В книге Темпл Грэндин речь идет о таком серьезном нарушении развития, как ранний детский аутизм. В то время, когда родилась Темпл, даже на Западе многие люди с подобными проблемами проводили всю жизнь в закрытых интернатах и психиатрических больницах, не имея возможности нормально учиться, работать, общаться с окружающими. А в нашей стране, где до сих пор существует практика помещать детей с тяжелыми психическими неврологическими проблемами в закрытые интернаты, многие аутичные дети и поныне обречены на подобное безрадостное существование. Поэтому опыт Темпл Грэндин, которая сумела изменить себя, научилась общаться с людьми, нашла свое место в жизни, особенно важен для родителей аутичных детей и для специалистов, которые с ними занимаются.

Мы надеемся, что эта книга будет полезна также учителям общеобразовательных школ. Психологические проблемы, возникающие у многих обычных детей, обнаруживаются у детей с аутизмом в более выраженном виде — но зачастую это те же самые проблемы. Может быть, осознание данного факта позволит школьным работникам лучше понять некоторые трудности своих учеников и способствовать их успешному преодолению.

Как видно из книги, всю жизнь Темпл Грэндин пронизывают два образа, две очень важные для нее идеи. Прохождение через дверь, символизирующее вступление на очередной содержательно новый отрезок жизненного пути, — это первая удивительная сверхидея, помогающая духовному развитию автора. Мировосприятие и внутреннее состояние аутичного человека зависят в большей степени от мыслей, чем от чувств, поэтому для таких людей бывает очень важно удерживать в своем сознании не мрачные и подавляющие, а светлые и освобождающие идеи. Темпл сумела по-своему воспринять и связать с собственной жизнью евангельский образ двери, за которой человека ожидает спасение. Мысль о ждущем «за дверью» лучшем будущем очень сильно повлияла на ее мироощущение: опираясь на эту идею, Темпл могла не бояться завтрашнего дня и даже в трудные моменты не испытывала чувства безнадежности.

Второй образ, с самого детства занимавший важное место в жизни Темпл Грэндин, — «волшебная машина для объятий». Как читатель уже знает, в старшем возрасте идея подобной машины была воплощена автором в виде специального механизма, который оказывает расслабляющее и успокаивающее воздействие. В отличие от возвышенной устремленности к двери, символизирующей новый этап и в конечном счете «открывающей путь на небеса», мечта о «волшебной» машине обращена к инстинктивно-телесной сфере. В этой сфере испытывают проблемы все аутичные люди. Для того чтобы идти за светлой и обнадеживающей идеей, аутичный человек нуждается в помощи, которая гасила бы слишком сильные импульсы, возникающие в плохо подвластной ему сфере телесного. Так, для Темпл препятствием в развитии была непереносимость тактильного контакта с другими людьми. Именно эту задачу решала изобретенная ею пресс-машина. Характерно, что у окружающих, видевших пристрастие Темпл, возникало подозрение, что они наблюдают действие так называемого патологического влечения. Надо сказать, что идея поместить человека в станок для скота выглядит и впрямь странно. Однако видно, что для Темпл это был вполне действенный способ решения некоторых ее проблем. Способ очень необычный, но ведь ничего взамен ей никем не предлагалось…

Хотелось бы обратить внимание читателя на многократно упомянутый в книге характерный для аутичного человека диссонанс между глубинными желаниями и поверхностными реакциями. У Темпл была в детстве внутренняя потребность в том, чтобы ее брали на руки, обнимали, сажали на колени, но в то же время внешне она решительно отвергала все попытки родителей это делать: кричала и сопротивлялась, когда ее хотели взять на руки. На этом примере мы видим, что одна из сложностей общения с аутичным ребенком состоит в том, что взрослый должен научиться ощущать именно глубинный уровень желаний ребенка и не всегда реагировать на его внешнее поведение. Это порой бывает весьма непросто, и в случае Темпл Грэндин даже такой умный человек, как ее мать, оказалась введенной в заблуждение.

В последние годы получил распространение специальный метод установления контакта между родителями и аутичным ребенком, апеллирующий именно к его глубинной потребности в общении и помогающий ему преодолеть внешний негативизм, — так называемая холдинг-терапия[14]. Сама процедура холдинг-терапии состоит в следующем: родители сажают ребенка на колени, крепко обнимают и не отпускают, несмотря на его протест, пока он не успокоится и не почувствует, что ему хорошо. При этом сначала у ребенка возникает сильное сопротивление, иногда агрессия, но родители, не раздражаясь и продолжая крепко его обнимать, рассказывают ребенку о том, как они его любят, как он им дорог и как им важно посидеть сейчас вместе с ним. Родителям помогает при этом опытный психолог. Можно утверждать, что метод холдинг-терапии направлен на осуществление эмоционального и духовного прорыва (существенно изменяются взаимоотношения между ребенком и его родителями) и, в то же время, дает необходимые ребенку телесные ощущения — т. е, как бы объединяет вместе «чудесную» дверь и «волшебную» машину Темпл.

Главная цель холдинг-терапии — это установление контакта с самыми близкими для ребенка людьми. Неизбежно происходят изменения и в отношении родителей к ребенку: они учатся проявлять свою любовь к нему несмотря на его холодность и отстраненность. Параллельно достигаются и другие полезные эффекты, в том числе сильная тактильная стимуляция, которой Темпл Грэндин отводит такое важное место. (Попутно заметим, что наш опыт работы с аутичными детьми свидетельствует о важности для них не только тактильной стимуляции, но и вообще любого тактильного контакта с людьми. В жизни ребенка встречается много случаев тактильного взаимодействия: детей водят за руку, моют, стригут и проч. Для аутичного ребенка многое зависит от того, кто и как это будет делать, ведь каждое такое действие несет на себе отпечаток отношения взрослого к ребенку и умения с ним взаимодействовать. Например, хороший массаж может принести аутичному ребенку большую пользу, а проведенный неудачно — большой вред. Таких примеров можно привести немало.)

На страницах книги Темпл Грэндин выступает как бы в двух лицах: как автор воспоминаний и как человек, анализирующий свой жизненный опыт. Уже будучи взрослой, она изучала специальную литературы по аутизму и старалась понять, каковы были причины ее проблем и что ей помогло справиться с ними.

Для Темпл Грэндин главное в аутизме — это нарушение восприятия и, как следствие, недостаток ощущений. Все другие проблемы, часто сопровождающие аутизм, — такие, как агрессия, гиперактивность, разрушительное поведение, — она считает результатом нарушенного восприятия. На наш взгляд, трудности аутичного ребенка нельзя объяснить действием какого-то одного фактора — в каждом конкретном случае мы имеем дело со сложной взаимосвязью проблем. И среди детских воспоминаний Темпл Грэндин есть такие эпизоды, когда ее разрушительное поведение трудно объяснить нарушением восприятия — например, когда Темпл забрасывает пустыми бутылками сад своей школьной учительницы. Очевидно, что здесь речь идет о нарушениях в сфере отношений с людьми, т. е. о проблемах психологических, а не об относящихся к неврологии нарушениях восприятия.

В своей книге автор неоднократно высказывает мысль о том, что увлечения, фиксации, стереотипные действия аутичных детей можно использовать для установления их контакта с миром и для обучения. Эта идея кажется нам очень важной. Наш опыт работы с аутичными детьми говорит о том же. Стереотипные действия помогают аутичным детям осваивать новые области жизни. После этого наступает момент, когда ребенок уже освоил данную область, но продолжает по инерции выполнять привычный ритуал, потому что не может сам перейти к следующему шагу в освоении мира. В таком случае задача взрослого состоит в том, чтобы помочь ребенку совершить этот шаг, а не поддерживать ставший ненужным прежний ритуал. От специалиста-педагога требуется при этом не только знание, как следует поступить в конкретном случае, но и умение распознавать внешне похожие, но внутренне различающиеся ситуации.

К сожалению, порой Темпл Грэндин неосторожно переносит особенности, свойственные ей самой, на всех аутичных людей. Она много пишет о наглядно-образном мышлении как об неотъемлемом свойстве аутизма. Действительно, ее собственное мышление, как говорят специалисты, преимущественно правополушарно, но для многих других аутичных людей это совсем не характерно. Наоборот, среди них немало обладателей мышления «последовательного», или левополушарного, что проявляется в склонности к логическим рассуждениям, интересе к языковым словарями и т. п. Кстати, и в самой обсуждаемой книге встречаются упоминания о таких аутичных людях.

Приведем еще один пример неправомерного распространения личного опыта на общий случай. Для Темпл воспринимать информацию зрительно гораздо легче, чем на слух, и она утверждает, что это свойственно всем людям с аутизмом. Однако в собственной практике коррекционных занятий нам встречалось немало случаев, когда слуховое восприятие оказывалось у аутичного ребенка более развитым, чем зрительное.

Автор изучила разные научные теории возникновения аутизма, стараясь найти среди них наиболее согласующуюся с ее собственными ощущениями. Она очень критически относится к психоаналитической школе, представителем которой был наблюдавший ее в детстве психиатр. Однако в те годы в среде психологов почти не были известны другие подходы к аутизму, которые, возможно, показались бы Темпл более адекватными. Видимо, поэтому она останавливается на физиологическом объяснении, состоящем в том, что аутизм вызывается нарушением развития мозга.

Вопрос о том, какие проблемы при аутизме следует считать основными, первоначальными, а какие — их следствиями, действительно очень сложный, и среди специалистов нет по этому поводу единого мнения. Кроме представления о том, что при аутизме первичным является органическое поражение центральной нервной системы, ведущее к нарушению восприятия, парадоксальным реакциям на сенсорные раздражители и к другим патологиям (концепция многих психиатров, таких как С. С. Мнухин, В. В. Ковалев, В. Е. Каган и др.; ее же придерживается и автор данной книги), существуют и иные точки зрения. Так, например, школа психоанализа считает аутизм результатом ранней психической травмы или патологической фиксации связи «мать — ребенок», изолирующей ребенка от мира (эта точка зрения отражена и в книге: ее представляет доктор Штайн, к которому родители Темпл неоднократно обращались для консультации). В последнее время на Западе широкое распространение получила так называемая ТЕАССН-программа, создатели которой считают первичным при аутизме особое нарушение мышления (предположительно связанное с мозговой дисфункцией), проявляющееся в неспособности использовать знаки и символы, в нарушении понимания речи, в трудностях усвоения грамматического строя языка и т. д. Согласно представлениям другой школы психологов (В. В. Лебединский, О. С. Никольская и др.), ведущим нарушением при аутизме является недостаточное развитие аффективной сферы; именно эмоционально-волевые проблемы мешают аутичному ребенку общаться с другими людьми, вызывают страхи, агрессивное поведение и т. п.

Каждое направление внесло свой вклад в понимание аутизма: психоаналитики привлекли внимание не только к ребенку, но и ко всей семье в целом; психиатры-клиницисты описали общую картину патологических проявлений при раннем детском аутизме; создатели ТЕАССН-программы разработали интересную систему обучения аутичных детей, опирающуюся на те способы восприятия, которые им более доступны; сторонники теории эмоциональной регуляции поведения представили механизмы психических расстройств в определенной системе, выделяя первичные и вторичные нарушения.

Говоря о своем понимании аутизма, Темпл Грэндин часто ссылается на научные данные и использует научно-техническую лексику, но обращается она с этим материалом порой очень смело. Однако если воспринимать высказывания автора, относящиеся к научной сфере, не буквально, а как попытки донести до читателя определенную мысль с привлечением (порой не слишком удачным) научно-технической терминологии, становится ясно, что она имеет в виду. Например, автор говорит: «Визуальное мышление во многом подобно обработке информации при помощи параллельных соединений в компьютере». Строго говоря, это не так: образное мышление не сводимо к параллельному выполнению отдельных операций. Очевидно, однако, что Темпл Грэндин, проводя подобное сравнение, имела в виду, что такие «правополушарные» мыслительные операции, как, скажем, оценка цвета предмета, его формы, положения в пространстве и т. п. выполняются человеком практически моментально (к тому же приводит распараллеливание операций в компьютерной системе) и не предполагают пошагового логического анализа.

В своей книге Темпл Грэндин высказывается и о применении лекарств. В этой связи следует отметить, что ее опыт медикаментозной терапии относится только к взрослому возрасту: в книге нет упоминаний о том, что в детстве психиатры прописывали ей какие-то лекарства. Став взрослой, Темпл, опираясь на свои ощущения, смогла найти некоторые препараты, которые она употребляла не для «лечения» аутизма, а для коррекции некоторых тяжелых психосоматических проявлений, таких как приступы паники. Путь самостоятельного подбора сильнодействующих лекарственных препаратов был, конечно, очень рискованным. Еще намного опаснее, когда родители аутичных детей пытаются сами подобрать для них лекарственную терапию — ведь они не могут испытать ощущения, возникающие при этом у ребенка.

Взгляд на проблему изнутри — это только один из способов ее изучения, но полученная с его помощью информация поистине бесценна. Мы считаем, что воспоминания аутичных людей дают нам единственную возможность достоверно узнать, как эти люди воспринимают себя и окружающий мир. Главное, чему мы можем научиться, прочитав данную книгу, это то, что у каждого человека есть надежда найти свой путь, и каждый в этих поисках может быть таким же самостоятельным, как Темпл Грэндин. Обсуждаемая книга — удивительное свидетельство того, какой интересной может быть судьба человека, дух которого прокладывает свой путь сквозь все внешние и внутренние преграды.

Примечания

1

Среди специалистов существуют и другие точки зрения на причины возникновения аутизма. Подробнее о них, а также об отражении научных данных на страницах данной книги в целом, говорится в помещенной в качестве дополнения к русскому изданию сопроводительной статье. — Прим. ред. — консульт.

2

Перевод стихотворения выполнен Д. Щедровицким. — Прим. перев.

3

Фут равен 30,48 см. — Прим. перев.

4

Фиксация (в оригинале fixation) — чрезмерное увлечение какой-либо идеей или действием. В настоящем переводе слово fixation передается по-разному, в зависимости от контекста. Помимо буквальной передачи — «фиксация» — используются и другие слова и обороты, например «пристрастие», «увлечение», «навязчивая идея», «навязчивое поведение» и др. — Прим. ред. — консульт.

5

Так в оригинале. Правильно эта фраза выглядела бы следующим образом: «Mademoiselle Julie, ferme la bouche» — Прим. перев.

6

Норма — 100–120. — Прим. ред. — консульт.

7

Акр равен 4046,86 кв. м. — Прим. перев.

8

Скиннер Б. Ф. — известный американский психолог, представитель школы бихевиоризма. В своей книге-утопии «Уолден-2» описал «идеальное» общественное устройство, основанное на принципах «научной психологии». Название «Уолден-2» представляет собой аллюзию на название популярной книги Торо Г. Д. «Уодден, или жизнь в лесу» (1854 г.), в которой также представлена концепция жизни, альтернативная «цивилизации потребления». — Прим. ред. — консульт.

9

Салютующая/Салютующий (в оригинале Salutatorian). Почетное звание в учебных заведениях США, присваиваемое перед выпуском за достижение второго места по успеваемости (устанавливается обычно по среднему баллу оценок). — Прим. перев.

10

Далее анкета приведена в виде, заполненном применительно к автору книги. В первой части анкеты заполнение производилось простановкой знака «х» и сопровождалось рукописными замечаниями. В нашем издании эти замечания набраны увеличенным курсивом и помещены после вопроса или под вопросом, к которому они относятся. Во второй части вопросника проставленные при заполнении цифры также выделены увеличенным курсивом. Зачеркивание и подчеркивание отсутствовали в первоначальном тексте вопросника и отражают его заполнение. — Прим. перев.

11

Судя по заполнению анкеты, одни ответы относятся к периоду, когда Темпл было меньше трех лет (пп. 1, 60, 61), а другие — к возрасту, когда она была уже старше (пп. 3, 59, 63–65 и др.). — Прим. ред. — консульт.

12

Судя по заполнению анкеты, одни ответы относятся к периоду, когда Темпл было меньше трех лет (пп. 1, 60, 61), а другие — к возрасту, когда она была уже старше (пп. 3, 59, 63–65 и др.). — Прим. ред. — консульт.

13

Фунт равен 0,4536 кг. — Прим. перев.

14

Автор метода холдинг-терапии — американский психолог М. Уэлч (M. Welch). Опыт применения и развития данного метода описан в книге: Никольская О. С., Баенская Е. Р., Либлинг М. М. Аутичный ребенок: пути помощи. — М.: Теревинф, 1997. — 343 с.

Content

Темпл Грэндин, Маргарет Скариано
Отворяя двери надежды. Мой опыт преодоления аутизма

Напутствие читателю

Предисловие

Введение

Глава 1. Детские воспоминания

Глава 2. Школа: младшие классы

Глава 3. Новые заботы

Глава 4. Средняя школа — лучше не вспоминать!

Глава 5. Школа-интернат

Глава 6. Дверь

Глава 7. «Волшебная машина»

Глава 8. Переступить порог

Глава 9. Высшая школа и стеклянная дверь

Глава 10. За стеклянной дверью

Глава 11. Работа — успех — выживание

Глава 12. Аутизм и реальный мир

Приложение 1

Приложение 2 (техническое)

Дополнение к русскому изданию «Чудесная» дверь и «Волшебная» машина

Примечания