Андрей Горюнов

На пути Орды

Княжеский терем возвышался над серыми избами Посада, над белой лентой детинца, опоясавшего Город, – маленькой крепости с невысокими стенами, приземистыми кряжистыми башнями. Многочисленные островерхие маковки терема, крытые осиновыми плашками, серебрились на солнце серовато-сизой чешуей.

С верхней галереи княжеских хором открывались необъятные дали – терем был выстроен на самой вершине холма.

Весь край открывался отсюда, как бы расстеленный внизу, на зеленой скатерти лугов, с темно-зелеными перелесками, переходящими вдали в синеющие на горизонте длинные языки Висковских чащоб.

Княгиня Евпраксия вышла на галерею, держа на руках полуторагодовалого княжича Ивана Федоровича: пусть тоже посмотрит на бой.

Мамка-кормилица встала было на дыбы: «Не пущу, прохватит княжича на ветру, а к ночи закапризничает, – увидишь, заболеет». Но Евпраксия настояла на своем. Материнское чувство шепнуло ей: не заболеет.

Даже здесь, почти в заоблачной выси, чувствовалось приподнятое, торжественное настроение, охватившее Город перед схваткой с Ордой.

На всех шести звонницах городских церквей гудели колокола, соревнуясь друг с другом, выплескивая свой перезвон далеко за крепостные стены, за речку, что текла внизу у подножия холма, за ближний лесок. Звон плыл над зеленым миром и, не желая подниматься к облакам, растекался по окрестностям, заполняя собой каждый распадок, овраг, рощу.

Все горожане, от мала до велика – бабы, старики, дети, – все, не годные к битве, теснились на крепостных стенах, боясь пропустить редкое зрелище. Избы, стоящие вне крепостных стен, на склонах холма, были пусты, словно вымерли. На дальних лугах не было привычного глазу стада коров, вся скотина была собрана сегодня под защиту неприступных каменных стен.

* * *

Внизу, у подножия холма, сразу за речкой стояло русское войско, готовое к схватке.

Это был старый обычай – становиться сразу за речкой спиной к воде, – и отступать некуда, и стоять удобно: у реки не так жарко.

Многотысячные отряды ополченцев, вооруженных косами, цепами и топорами, в большинстве своем пешие, стояли плотно, отряд к отряду, слившись в единую массу, готовясь встретить удар с востока.

Впереди перед ополчением, прикрывая его, старший воевода, опытный Радож, разместил хорошо вооруженную конницу. Это был мощный отряд, поставленный Радожем острым клином – по направлению ожидаемой атаки, навстречу ей. Отряд был сводный, состоящий из многих сотен хорошо вооруженных всадников – княжеских дружин Давыда Муромского, Глеба Коломенского, Олега Красного и Всеволода Пронского. Город никогда не собирал под стены свои столь многочисленное войско.

Всадников, казалось, и не пересчитать: глаза слепили сверкающие на солнце шишаками начищенные шлемы и острия копий. Кони дружинников непрерывно фыркали, переминались с ноги на ноги, «танцуя» на месте, – они уже давно устали ждать. Даже издалека, с холма, с высоты княжеского терема, чувствовалась сила войска, с трудом удерживаемая воеводами. Лица воинов излучали спокойную уверенность в себе, в неизбежности торжества правого дела.

Отражение синего неба в речке за спиной русского войска было сочного, темно-синего цвета, и из-за этого, видно, вода в речке казалась не по-летнему холодной, смертельно ледяной.

Время от времени колокольный звон в Городе становился тише, смолкал, затихал. Однако тишина не наступала: из-за белой крепостной стены тут же доносился крик петуха – одного, другого…

У подножия холма, на речке, возле конца спуска от главных городских ворот, осиротело, пустынно гляделись многочисленные мостки и сходни, с которых сегодня никто не полоскал белье.

Чуть правее мостков, между старыми, растрескавшимися, черными от времени, полувросшими в землю долбленками, что-то мелькало со скоростью солнечного зайчика. Это резвился забытый кем-то четырехмесячный поросенок – толстый, как спелый абрикос, с нежно-розовым пятачком.

Солнце ослепительно сияло, приближаясь к зениту.

* * *

Великий князь Юрий Ингваревич, отягощенный кольчугой, с трудом сел в седло, взвалив на себя изрядную ношу – возглавить засадный полк, состоящий из его личной дружины.

Он не верил в добрый исход предстоящего боя. Тому назад уж двадцать дней, как только вести о приближении Орды к Городу достигли его ушей, он послал гонцов к великому князю Владимирскому, Георгию Всеволодовичу, прося у него помощи или союза.

Тот, решивший, видимо, откупиться от Батыя единовременными дарами и терпимой, в общем-то, данью, отправил гонцов Юрия Ингваревича восвояси, не удостоив ответом.

Надеяться было не на что. Юрий Ингваревич был давно уж немолод, а с весны начал страдать странной, тяжелой болезнью: он сох, худел и слабел – день ото дня. Сильно болели суставы и поясница, порой до крика.

Его сын, Федор Юрьевич, был еще слишком молод – всего семнадцать весен.

Во многом именно благодаря молодости Федора Юрьевича и возникла столь опасная ситуация, поставившая все княжество на порог войны.

Беда случилась дней сорок назад, когда в Город пожаловали посланники хана Батыя. Старый князь Юрий Ингваревич отсутствовал в Городе, уехав на богомолье – далеко, в Боголепо-Тайнинскую Пустынь.

Послы прибыли с предложением ханской дружбы, которую следовало, конечно, подкреплять данью – десятой частью всех поступлений в княжескую казну. Оставшийся «на хозяйстве» юный Федор Юрьевич в качестве ответа Батыю велел выпороть его послов на конюшне, а затем угостить на скотном дворе «чем бог там послал».

Мало того, постаравшиеся угодить Федору молодые дружинники уже по своей инициативе прокатили ханских послов по всему Городу в свиных корытах, а затем, усадив задом наперед на коней, выставили за городские ворота, попросив при этом передать Батыю пожелание поправиться умом.

Вернувшийся с богомолья Юрий Ингваревич был потрясен рассказом о случившемся. Как мог его сын совершить такое! Уж не он ли сотни раз внушал ему с пеленок: гонец невиновен, посол неприкосновенен!

Но все наставления оказались бессильны, а разум смолчал.

Надежды на мирный исход почти не оставалось. Самое страшное в происшедшем было то, что послов прокатили по всему Городу. Юрий Ингваревич понимал, что теперь, в случае поражения, погибнут не только они с сыном, дружина, наспех сформированное войско и в последний миг собранное ополчение, нет! Позор видел весь Город. И весь Город будет в случае победы Орды растоптан, разграблен, сожжен, раскатан по камням, сметен с лица земли.

Понимая, что Федор едва ли сможет организовать отпор – прыти больше, чем опыта, – старый князь собрал под хоругви своих родных братьев – Давыда Ингваревича Муромского и Глеба Ингваревича Коломенского, а также друзей детства – Олега Красного и Всеволода Пронского.

Подошедшая к городу группировка Орды была не столь уж и велика – два тумена, двадцать тысяч всадников, каждый из которых имел не менее трех запасных лошадей. Однако Батый мог в недельный срок стянуть сюда еще три-пять туменов – и это мгновенно решило бы судьбу союза пяти русских князей.

Князья успели собраться и сбить свои дружины и ополченцев в единый кулак, когда Орда была уже совсем близко к Городу – в десяти полетах стрел, если считать как считали в Орде, и в четырех криках, если считать нашей мерой длины: от кошмы, прикрывавшей вход в шатер хана Батыя, и до Красного крыльца княжеского терема.

Просовещавшись едва ли не сутки, князья решили в конце концов оборону организовать, но от Батыя все же попытаться откупиться, сохранив мир.

Злато-серебро, рухлядь пушная – это хлам, прах, пустое, если на другую чашу весов положены вера Христова и жизни людские.

Тем паче что Батый немногого требовал: десятую долю. Всего. От всего.

Оставалась надежда, что грозный хан проявит снисходительность: горячность и безрассудство свойственны молодым во всех краях, у всех народов. Для того чтобы хану было легче проявить понимание, следовало, во-первых, потрясти его богатством и обилием даров, а во-вторых, послать к нему того самого молодого князя, оскорбившего ханских послов.

Конечно, Юрий Ингваревич понимал, что он делает, выдавая сына головой Батыю, но чувство ответственности за вверенные ему Богом землю и народ были сильнее отцовской любви.

Пытаясь поставить себя на место Батыя, Юрий Ингваревич неизменно приходил к доброму решению: повинну голову меч не сечет! Он искренне верил в то, что сын, своим личным появлением во главе посольства, продемонстрирует верх смирения, покажет хану безграничность веры в его божественную мудрость и этим заслужит себе если и не прощение, то не самое суровое из всех возможных наказание.

И вот теперь сын Юрия Ингваревича, молодой князь Федор Юрьевич, приближался к ставке Батыя, к его шатру, возвышавшемуся среди юрт ханской охраны на ближайшем к Городу, но закрытом от Города березовой рощей лугу.

Сопровождать сына старый князь приказал своему советнику, деду Апонице, и лучшим дружинникам, своим личным телохранителям. Таким образом, посольство насчитывало двенадцать душ.

* * *

Князь Федор уже прошел меж двух огней, горящих перед шатром хана и очищающих гостей от скверны, вероломства и нечистых, коварных помыслов.

Он помнил все, что говорил ему отец, напутствуя, о чем предупреждали дядья…

– Наступишь на порог – смерть!

Князь Федор прижмурил слегка глаза, чтобы в первый миг не выдать взглядом своих чувств, после чего вошел в шатер Батыя, излишне высоко поднимая ноги над порогом. В голове мелькнуло: «Не князь я уже. Раб».

Федор Юрьевич склонился перед Батыем в земном поклоне, а затем распростерся ниц, как научили его местные переводчики, толмачи, встретившие при въезде в ставку и теперь сопровождавшие посольство.

– Приветствую тебя, великий хан… Да будь здоров ты и род твой…

Толмачи бойко заговорили наперебой, украшая и развивая сказанное, как того, видно, требовал ордынский обычай. Казалось, начав нараспев славословить Батыя, они не прекратят хвалить и приветствовать хана до вечера.

Однако стоило уголкам губ хана еле заметно скривиться, как толмачи замолкли – резко, на половине слова.

– Остановись, великий Бату… – произнес князь Федор, привстав, но продолжая стоять перед ханом на коленях. – Страны и города трепещут перед тобой. Я сожалею о том недостойном поступке, который совершил… Надеясь на твою мудрость и доброту, я принес тебе свою склоненную голову. Мы ищем твоей дружбы и хотим возложить на свои шеи ярмо твоих данников. Десятая доля всего и от всего – твоя!

Батый прикрыл глаза.

– Многие трепещут предо мной… Многие ищут моей дружбы и покровительства.

– Великий князь Юрий Ингваревич желает тебе и твоим близким благодати небесной и шлет тебе в знак своей дружбы великие дары… Многие ли, ищущие дружбы твоей, готовы дарить тебя самым своим дорогим? Шесть возов…

Толмачи стали бойко переводить…

На миг Батый поднял взгляд на лицо молодого князя и тут же прикрыл глаза вновь. Ему было скучно. Изобретенный им еще пять лет назад тактический маневр покорения малых царств и княжеств работал с той же неизбежностью, с какой течет время.

Он не случайно превращал в прах и пепел каждый восьмой-десятый-пятнадцатый город, встававший на его пути. Конечно: только ужас, бегущий перед ним, заставлял покоряться остальные города и народы. Кто же просто так, добровольно, станет платить дань, смиренно ляжет под его пяту?

Однако хан никогда не позволял себе беспричинного нападения. Он всегда использовал повод. Ждать никогда не приходилось долго. Когда идешь по чужой земле, возглавляя многотысячное войско, предлагая всем по дороге свою дружбу, защиту и покровительство в обмен на десятую долю создаваемых местным населением благ и богатств, повод для войны находится очень быстро.

Вот и сейчас подворачивался очень хороший повод. Повод напомнить этим русичам о том, кто он такой, хан Бату.

Сидящие за каменными стенами Города мудрецы и воители думали, что Орда отдыхает, готовится к штурму их «неприступной твердыни».

На самом деле это предположение было совершенно неверно. Штурм этой твердыни – в глазах хана – являлся просто зрелищем, забавным пустяком, соринкой на пути его орд. Достаточно было одного кивка Великого Хана, чтобы Город пал еще позавчера: внутри, за его каменными стенами, было много деревянных хижин и хором… Вспыхнув от сотен зажигательных стрел, постройки займутся единым, гигантским факелом, заставят обезумевших от борьбы с огнем защитников вырваться из огненной ловушки, спасаясь от невыносимого жара горящего Города.

Да, они вырвутся, обессиленные, обожженные, с обезумевшими от боли и ужаса глазами. К речке! К воде!

В этот момент достаточно и тысячи всадников с одними ногайками, чтобы втоптать разбежавшихся в красную грязь, усеять раздувающимися на солнцепеке сине-бордовыми трупами весь склон, запрудить речку телами, из которых отовсюду торчат желтые кости… И как торчат, – как тын, как частокол, как иглы у ежа. К осени плоть отойдет, – раки, вороны, вода… Кость к осени сильно побелеет…

И вот уже по черной осенней воде медленно движется ковер желтых опавших березовых листьев, медленно пляшут в воздухе над водой белые мухи первого снега. Легкая ледяная мельчайшая крупа садится на отмели из людских и конских скелетов, почти уже не отливающих желтизной, на островки костей и черепов… Отдельные человеческие кости можно было найти и в лесу – далеко, в самой глуши – на хвое ельника, в чащобе, в буреломе: туда их оттащили звери.

– У них очень много построек, – еще вчера доложил Батыю Хубилай, воевода правой руки, старший темник. – Город давно не горел. Они забыли, как горит такой Город…

Взять Город с налета и растоптать несложно. Важно решить: пора или следует подождать? Использовать этот повод или подождать следующего? У него впереди еще много городов…

Сметать города с лица земли Батый не любил и прибегал к этому средству устрашения лишь в самых крайних случаях. Киев, Козельск… Столько добра там пропало! Столько людей и скота! Огонь, ручьи крови, вопли, а затем только невесомо-серый пепел, трупный смрад и невыносимо удушливый запах гари, – и больше ничего.

Какой в этом смысл? Много ли ума, умения надо, чтоб сжечь, уничтожить?

Куда сложнее добиться покорности трудолюбивых миллионных народов, сотен процветающих селений, городов и деревень!

Штурм, резня – удел идиотов.

Да и кто после штурма сможет собрать шесть возов даров, которые только что привез этот юный царевич? Никто! Меха сгорят при штурме, а мелкие ценные вещи разворуют мародеры, штурмовой авангард, звери без мозгов… И ведь сколько их ни казни…

Однажды он приказал наказать каждого десятого в двух туменах; обезглавили две тысячи у всех на глазах, отрубали головы от утренней дойки кобылиц и до вечерней, но… Но мародеры в Орде по-прежнему не желают делиться мелкими ценностями с ханом, предпочитая лично богатеть!

Нет, лучше сначала выгрести все самому!

Богатые дары, привозимые послами, достаются только ему, хану.

Часто царьки присовокупляют к дарам в качестве залога сына или младшего брата, в знак доверия к нему, Батыю…

Этого-то события – посольства, возглавляемого юным князем, – и ждал старый, опытный хан Бату.

Послы в подобных случаях приходили всегда. Вот они пришли и в данный момент.

Шесть возов. Он, умудренный жизнью хан Бату, отобрал теперь здесь, в этом Городе, свое – самое лучшее. Теперь, когда основное сделано и главная цель любого набега, личная нажива, достигнута и находится под охраной в десяти шагах от его шатра, теперь, вот теперь, и только теперь можно решить: жить Городу или рухнуть в прах.

Не следует также и забывать, что именно в этом Городе его посланцы, – послы хана Батыя – были неслыханно опозорены по приказу вот этого, стоящего сейчас перед ним на коленях юнца.

Позор послов видел весь Город, тысячи человек.

Унижения юнца не видит никто. Никто из тех, кто хохотал, когда его посланцев возили на свиных корытах.

Так что Город должен быть тоже поставлен на колени. А может быть, и обезглавлен, сожжен, растоптан. Ужас побежит тогда дальше, вперед, с новой силой.

Впрочем, решение этого вопроса также следует предоставить Небесам.

Батый сделал жест, повелевая юному князю подняться, встать на ноги, и что-то сказал, кинув быстрый взгляд в сумрачную часть шатра, туда, где сидели его жены… Его взгляд на секунду приковала к себе Сабира, старшая жена хана, выделявшаяся среди остальных возрастом – ей было далеко за тридцать, – а также прямым умным взглядом. Пятнадцать лет назад Батый женился на ней, дочери императора Южной Монголии. Она была неизбежной, неминуемой ступенью Батыя к вершинам власти: не обойти, не объехать. Обращаясь скорее к ней, чем к молодому русскому князю, хан Бату что-то быстро и резко сказал на понятном не всем присутствующим наречии Северного Тибета. Это означало, что реплика хана предназначена не для всех ушей. По лицу Сабиры пробежала тень, но она тут же овладела собой.

– Великий хан Бату, – тут же начал переводить толмач на русский, тоже мало кому из присутствующих известный язык, – знает, ему донесли ваши русские, что имеешь ты, князь Федор Юрьевич, жену, княгиню Евпраксию, из царского рода… и что всех прекраснее она телом своим. …Великий Хан говорит, что в доброте своей к тебе, посланнику дружбы и вечной любви, распалился он в похоти ханской своей и желает перед вечерней дойкой кобылиц изведать красоту жены твоей на своем царском ложе…

– Что-о-о!? – не понял князь Федор, чувствуя, что все плывет перед глазами.

– Овладей собой, князь, – посоветовал толмач. – Ответь. Хан ждать не любит…

Князь кивнул головой, переведя дух.

– Скажи хану, что не годится нам, христианам, водить к нему, нечестивому царю, жен своих на блуд, – овладев собой, князь Федор произнес отказ совершенно спокойно, даже с неким сочувствием. Произнося эту отповедь, он испытал чувство удовольствия от того, как быстро и ловко ему удалось перевести острый вопрос в невинное религиозное русло, – «я, дескать, не против, да вера, вишь, не позволяет». Подумав далее, что он излишне «заскользил» перед Батыем, князь Федор возвысил голос и добавил:

– Когда хан нас одолеет, тогда и женами нашими владеть будет.

Батый, казалось бы, понял ответ и без перевода: он медленно, понимающе кивнул, как бы соглашаясь со сказанным. Вопрос решился сам собой.

Хан слегка махнул пальцем куда-то вбок, в сторону Карагая, начальника охраны. В тот же миг два огромных телохранителя схватили князя под руки и потащили прочь от Батыя, куда-то вбок…

От неожиданности и быстроты происшедшего Федор Юрьевич заметно растерялся и только через миг, уже вытащенный из ханского шатра на свет божий, зажмурился от яркого солнца.

«Ловко у них! – мелькнуло в голове. – Есть, значит, боковой выход… Ничего, проглотишь! Получил что просил – будь доволен! „Распалился в похоти своей ханской“! Старый козел. …Да оно и к лучшему, что так посольство завершилось! Ведь если б выходить пришлось из главного хода в шатер, то надо ползти было бы ниц, задом наперед, не сводя с него взгляд, – как учил отец…»

Его оттащили уже далеко от шатра, шагов на сто, не меньше…

«Давно уже пора им отпустить меня», – подумал князь, но сопротивляться этому быстрому влечению не стал, помня наказ отца о смирении: «Смиряя гордыню, спасешься сам и вверенное тебе сохранишь».

«А как хорошо было бы прямо теперь оказаться с мечом, окровавленным вражеской кровью, в самом жару сечи, на разъяренном коне! – представил себе Федор Юрьевич. – Молод я, верно, еще; смирение – то не по мне! Рубить и топтать эту нечисть! Рубить и топтать!»

…Наконец-то телохранители Батыя устали волочь его почти бегом и остановились, видно, отдышаться, не отпуская, впрочем, княжеских рук…

Федор Юрьевич, не желая, чтоб его и дальше волокли подобным образом, недовольно повел плечами, распрямился, встряхнул головой…

Здесь, в окружении повозок со скарбом, располагался, видно, ханский хозяйственный двор. На земле валялись куриные перья, ноги, головы, бараньи кости и обрывки окровавленной шерсти, втоптанные в землю, – без меры и числа, надрезанные, вскрытые мешки, валялись горы битой глиняной посуды. Среди груды обломков каких-то сизых кувшинов возвышался взрезанный со всех боков ножами огромный мешок. Разрезанный мешок сквозь все порезы обильно истекал каким-то белыми продолговатыми зернами, неизвестными князю. Трое могучих татар – то ли грузчики, то ли охранники склада – рылись посреди всего этого бедлама в куче грязной мешковины, перебирая рванину, пытаясь найти, видно, целый пустой мешок.

В нос Федора Юрьевича внезапно ударил запах какой-то кислятины: сильнейший, неимоверно удушливый, – глаза заслезились. Князь с силой повел головой в сторону, стремясь избежать запаха, но в этот момент двое, копавшихся в груде мешковины, вдруг, повернувшись к нему, вцепились в четыре руки ему в волосы, потянули к себе. Телохранители Батыя, притащившие сюда Федора Юрьевича, не пожелав его, видно, отдать, перехватили руки князя за самые запястья и сильно потянули его за руки, назад, на себя.

Князь Федор почувствовал, как волосы на его затылке отстают вместе с кожей, грозя быть сорванными с головы в качестве скальпа. Князь согнулся, как в поясном поклоне, и изо всех сил попытался вырвать, освободить свои руки… В ту же секунду он почувствовал резкий, какой-то ярко-обжигающий удар по шее ниже затылка.

Мгновенно пришло облегчение – и голове и рукам, одновременно, – отпустили?! Однако свет в глазах тут же померк, залившись чем-то черным, сознание быстро замутнилось, взбурлило и оборвалось… Князь был молод, неопытен и потому даже не успел понять, что ему отрубили голову.

Отпущенное телохранителями тело князя Федора рухнуло в грязь, бешено заливая кровью затоптанные куриные перья. Голова князя упала в только что найденный палачом мешок. Мешок был грязный и рваный, но хорошо подходил по размеру.

* * *

Татарская конница с визгом и криками вынеслась из-за перелеска и стала стремительно приближаться к русскому войску. Войско замерло в ожидании команды.

Радож, старший из воевод, склонив голову и повернувшись к набегающей Орде боком, внимательно прислушивался к стуку копыт.

Он хорошо знал, что стук тысяч копыт вразнобой, равномерный гул, должен сейчас, на разбеге, начать сливаться в дружное, регулярное сотрясение земли, предшествующее удару с наката… Этот момент являлся сигналом, – лава разогналась, ее уже не остановишь. Выждав еще пару мгновений, русскому войску по плану Радожа следовало быстро расступиться, раскрыть налетающей орде коридор, ведущий прямо в реку, к реке.

За спиной ополченцев был узкий, но очень глубокий Лукьянов омут, а кочевники, как известно, дети степей, в плохих отношениях с омутами… Оставаться на поверхности и свободно дышать, не держась за седло рядом плывущей лошади, умеет едва ли один из ста.

Татары приближались, но стук копыт не становился дружнее…

Грудь старого воеводы стиснула невыносимая боль охватившего его внезапного прозрения, предчувствия непоправимой беды.

Со стороны налетающей татарской конницы дохнуло прохладой: налетел порыв ветра. Лес копий над русским войском слегка зашевелился, узкие вымпелы на копьях забились трещотками, усиливая охватившее войско чувство гибельного торжества.

Предчувствие беды не обмануло Радожа: передние ряды татар внезапно разделились на два потока и, уклоняясь от столкновения с русскими, понеслись в стороны – вправо и влево.

Передние ряды, разойдясь, освободили простор конным лучникам, держащим луки на изготовку, уже готовыми к выстрелу. Авангард русского войска пришел в движение, топчась на месте… В тот же миг последовал первый залп.

Выпустив по стреле, налетающие лучники разделялись, поворачивали, уходили в стороны, как и предыдущие, уступая место все новым и новым… Перезарядив на скаку лук и описав по полю небольшой круг, стрелки возвращались вновь, вставая в задние ряды нападающих.

С городских стен было видно как на ладони: перед русским войском крутились, не приближаясь к нему, две огромные карусели, два смыкающихся кольца, похожих на водоворот из серой грязной пены, – из нескольких тысяч кричащих, улюлюкающих всадников.

От того места, где вращающиеся в разные стороны воронки водоворота касались, как бы сцепляясь, друг друга, в сторону русского войска летели стремительные тени. Отдельных стрел было из Города не разглядеть, но туча стрел, выпущенных почти одновременно, давала полупрозрачную тень, летевшую по траве, – от лучников к русскому войску. Эти смертельные волны, выбросы, брызги теней косили защитников сотнями: половина войска уже представляла собой единую бурлящую стоном и криками толстую кляксу: живых, убитых, умирающих глаз больше не выхватывал из общего кровавого месива. Обезумевшие кони метались, не в силах избавиться от вонзившихся в них стрел, скакали по упавшим телам, волоча за собой выпавшего из седла раненого или погибшего хозяина.

* * *

Дед Апоница, личный советник великого князя, оказался единственным, кого татары оставили в живых. Он, не допущенный в шатер Батыя, сначала ждал, стоя недалеко от шатра, среди кибиток охраны вместе с сопровождавшими молодого князя телохранителями Юрия Ингваревича. Становилось жарко, появились слепни. Стан вымирал на глазах, все живое пряталось. К стоящим на самом солнцепеке русским подошел небольшой вооруженный отряд татар… Татары скрутили всех, кроме деда Апоницы, и увели. Личные телохранители Юрия Ингваревича были мужики мощные, зрелые, во цвете лет. Они, конечно, сразу поняли, что их повлекли на казнь, но, ощущая себя частью посольства, а не рати, они почти безропотно позволили татарам удавить себя на опушке в ста шагах от крайних кибиток стана. Они хорошо знали, на что они шли, сопровождая Федора Юрьевича с шестью возами богатых даров, чувствуя сердцем, чем оно кончится, это посольство.

Застоявшийся полуденный зной здесь, посреди ставки, был насыщен каким-то невероятно тяжелым, густым, запоминающимся навсегда запахом, жизнь от которого начинала казаться невыносимой. В воздухе звенели тысячи слепней, махать в воздухе руками, отгоняя их, было бессмысленно: оводы не обращали никакого внимания на взмахи, мимику и жесты. Стремясь избавиться от разящих укусов, Апоница непрерывно водил руками по голове, лицу, шее, будто тщательно мыл голову. Замученный слепнями старик не заметил, как к нему подошли два толмача. Один из толмачей махнул рукой перед лицом деда, указывая в сторону Города, и, сунув в руку ему окровавленный мешок, сказал: «Неси домой!»

Апоница понял, что это такое, что там, в мешке, но понял это каким-то вторым, отрешенным разумом, который заставил старика взять мешок. Продолжая вытирать лицо и шею одной рукой, Апоница начать передвигать ноги прочь.

Очнулся он только час спустя, уже далеко – и от стана Батыя, и от города, – стоя по шее в реке, в старой бобровой запруде, в которой он, будучи мальчишкой, пытался ловить карасей. Прохлада вернула его к реальности, слепни здесь, в тени глухой чащобы, совсем перестали досаждать. Над самой водой гудело нескончаемое комарье.

Очнувшись, Апоница вдруг увидел себя самого, – как бы со стороны, – стоящего по шее в темной от торфа, спокойно журчащей воде, держащего над водой грязно-бордовый мешок. Он увидел себя самого – старого, совершенно бессильного перед этим прекрасным, цветущим, одуряюще пахнущем травами, медом, пыльцой и грибами, журчащим, поющим, ужасно жестоким миром.

Подняв руку с мешком повыше, Апоница окунулся с головой. «Надо идти в Город».

Второй раз он пришел в себя и полностью осознал происходящее, уже подходя к Городу с мирной, с наветренной стороны.

Отсюда, с опушки, не было слышно звуков сечи, все имело самый обычный вид. Город как замер, на фоне густо синеющей после полудня восточной части неба, вырастая из луга куполами церквей, шпилями княжьего терема. Белые стены детинца и храмов уже начали приобретать теплый красноватый вечерний отлив.

«Вот жизнь и кончилась», – подумал Апоница.

* * *

Внезапно сбоку по татарам ударил засадный полк, ведомый самим старым князем Юрием Ингваревичем, – лучшие, отборные дружины.

Татарская конница, словно она давно ожидала этого удара, немедленно обратилась в бегство, рассыпаясь в разные стороны, стремясь избежать рукопашного столкновения. Татарские кони – выносливые широкогрудые, приземистые звери, легкое вооружение кочевников, – тулупы вместо кольчуг, меховые шапки с железным верхом вместо шлемов, – все это давало преимущество в скорости.

Это был известный прием Орды: рассыпаться по полю, оторваться от тяжелой ударной конницы преследователей. Оторвавшись и находясь в недостижимой дали, татары сбивались вновь в дружную плотную стаю и бросались назад – на преследователей, – но, не вступая в рукопашный бой, начинали, маневрируя на отдалении, расстреливать преследующих из луков. Самое страшное, не ожидаемое русскими в этой тактике, состояло в том, что татары не целились в них: трудно попасть, трудно убить: кольчуга, щит, нагрудники. Ордынцы стреляли в коней.

Конь, считавшийся на Руси ценной военной добычей в «обычных» междоусобных войнах, пользовался некоторой неписаной, но всеми соблюдаемой неприкосновенностью. Тут же было все наоборот – ни один богатырский скакун, тягловый конь-тяжеловес не имел в глазах монголо-татар никакой цены, – ни один бы конь, выросший здесь, не перенес бы степную зиму – с лютыми морозами и ветрами, выбивая копытом из-под заледенелого тонкого снежного слоя пучки травы, похожие на желтые паучьи ноги. Русский конь для ордынца годился лишь в пищу. Чем больше коней останется тут, ляжет на поле, тем будет обильнее вечером пир, тем больше вяленого конского мяса навьючишь себе впрок на одну из запасных своих монгольских низкорослых лошадей.

Ни одному русскому и в голову не пришло бы стрелять в коня, убить лошадь татарина. Ведь ценен любой конь. Хоть плохонький, да свой. Хоть мал, да вынослив!

Массовый расстрел коней засадного полка был воспринят сначала как нелепость, как совершенно немыслимое, безумное поведение отчаявшегося, видно, врага. Затем, когда невозможное превратилось в реальность, многим стало понятно многое, – задним умом.

Да кто же мог предугадать, что конные дружины вдруг превратятся в пешие?! Кто мог заранее знать? Заранее известно только то, что знание – сила, а незнание – смерть.

* * *

Влет, с удара, без всякого труда, второй тумен Батыя, сохраненный им в запасе, опрокинул княжеские дружины, подавив массой, рассек на сотни маленьких отчаянно оборонявшихся островков сопротивления.

В каждый такой островок со всех сторон непрерывно летели десятки, сотни стрел. С верхней галереи княжьего терема было хорошо видно, как в серой массе плотно сдавленных со всех сторон пехотинцев непрерывно и обильно образовывались темные пятна: пораженный стрелой воин оседал вертикально вниз. Быстро упасть он не мог, сдавленный со всех сторон земляками-однополчанами. В этот момент в том месте, где оседал убитый, образовывалась темная брешь. Однако серый «остров» живых со всех сторон сдавливала татарская конница, и брешь быстро исчезала: живые топтали мертвых, затаптывали раненых.

Сверху, в массе, это напоминало падение крупных редких капель начинающегося дождя на иссохшую пыльную землю: удар капли, что-то взметнулось, появилось темное пятно… Секунда-две – и пятно высохло.

Однако, в отличие от пересохшей земли под дождем, серые островки защитников Владимира таяли, – каждая черная капля как бы уничтожала, втягивала в себя тот кусочек земли, в который попадала, растворяла его в себе и с ним испарялась.

Татарская конница сбивала каждый островок сопротивления все плотнее и плотнее, рубя крайних, – безостановочно и умело. Пеший, сжатый со всех сторон своими же земляками, сминаемыми конской массой ордынцев, не мог оказать значительного сопротивления; всадник же, парящий над пехотой, работал саблей как заводной, убивая порой двух пеших с одного замаха, одним длинным, скользящим ударом.

Сверху, с галереи княжеских хором, было отлично видно, чем ужасна сабля, – орудие, совершенно не сравнимое в тесноте рукопашного боя с мечом – прямым, тяжело и бесхитростно рубящим – как колун.

Островки сжимались, уменьшаясь на глазах; казалось, еще чуть-чуть, и все будет кончено.

* * *

Безвыходность ситуации была понятна и гибнущим внутри островков. Безумие от невозможности защититься, ответить ударом на удар мутило сознание, порождало панику.

Небольшой отряд вольных охотников из прилежащих к Новгороду земель, пришедший на помощь, был уже практически уничтожен, – их осталось не более десяти человек.

Игнач, избежавший татарской стрелы и вытесненный теперь прямо под сабельный удар, вдруг осознал, что если он сейчас же не придумает какую-нибудь уловку, то в его вольной жизни среди лесов здесь, стыдно сказать, на заливном лугу, на выпасе, будет через миг поставлена точка.

Он на мгновение увидел впереди и выше себя вспышку, – лезвие сабли блеснуло на солнце, и в ту же секунду Окунь, сосед Игнача по угодьям, вскинул руку… Сабля коснулась левого плеча Окуня и, совершив плавное, режущее движение, рассекла все туловище и покинула тело, чуть-чуть не дойдя до середины живота.

Окунь еще стоял на ногах, когда кровь обильно выбросилась фонтаном, – как только левая рука, оттягиваемая тяжелым щитом, немного отошла в сторону, открыв рассеченное надвое сердце.

Не думая ни о чем, действуя чисто по чутью, наитию, Игнач выронил бесполезный меч и, выхватив из-за голенища нож, бросился под ближайшего татарского коня, не дожидаясь следующей вспышки татарской сабли над головой, на солнце.

Конь захрипел в испуге. Не сумев отступить, осесть, конь тревожно заплясал на месте, сумев ударить Игнача копытом и оглушить.

Однако сознание тут же вернулось. Он очнулся, лежа уже под татарским конем, опираясь рукой и коленями на окровавленное тело неподвижного Окуня…

Конские животы над головой и лес лошадиных ног – без края, во все стороны!

Ноги коней хаотично поднимались и опускались вновь, с силой врубая копыто в пружинящее, местами шевелящееся багровое месиво.

Тела, руки, ноги, шкуры, кожи, металл, земля, обильно политая кровью, – кровавая грязь. Здесь, в этом мире – под брюхами низких степных лошадей, – не было ни неба, ни солнца, – в пространном сумраке полутеней то тут, то там возникали лишь световые пятна – солнца неверного блики… Лучи света в темном царстве вспыхивали почти всегда одновременно со звериным визгом, воплем, ударом… И тут же гасли – при смыкании лошадиных тел топчущейся на месте конницы.

Там, наверху, и рядом, сбоку, идет резня.

В ушах непрерывный, нескончаемый многоголосый звенящий гвалт, перемежаемый криками ужаса и беспредельной злобы.

Но стрелы здесь, в мире конских ног и животов, не летали.

Секунду, другую тут можно было отдохнуть и от сабли.

Игнач увидел, – вверху и сбоку, – нога татарина, сидящего на соседней лошади, напряглась, упираясь в стремя при взмахе саблей…

Удар!

Под ноги соседнего коня покатилась голова Молчуна, известного всем на селигерском большаке неугомонного балагура и бабника.

Нога расслабилась снова…

В стороне от головы осело тело Молчуна…

Нога татарина напряглась вновь – он привстал в стременах для нанесения очередного удара.

Рука Игнача сама собой вынырнула из-под конского брюха, метнулась к напрягшейся ноге.

Острый как бритва нож-засапожник полоснул по ноге, повыше пятки, перерезав икорную мышцу до кости…

От крика всадника на мгновение заложило уши.

Сабля в его безвольной руке опустилась вдоль бока коня и в ту же секунду дернулась: кривое короткое лезвие, появившееся откуда-то снизу, неуловимым скользящим движением перерезало локтевой сгиб – до сустава. На мгновение показались беленькие на срезе, загибающиеся кончики перерезанных сухожилий и, рядом с ними, светлая кость, и тут же все скрылось, залитое темной венозной кровью…

Конские ноги вокруг Игнача мгновенно оживились, затеяв дикую пляску на грудах окровавленных тел: всадники попытались расступиться, но – тщетно: конница неумолимо сбивалась вновь в сплошную массу, стискивая, прессуя сама себя в монолитную массу.

Он видел, как кто-то, как и он, нырнул под конницу, затем еще кто-то, еще… В сумрачной дали приземистого мира, ограниченного животами низкорослых монгольских коней, среди живой непроходимой тайги пляшущих, бьющих копытами ног замелькали быстрые тени, передвигающиеся на карачках…

Игнач, ныряя и выныривая, быстро передвигался в новом, только что открытом им страшном, но спасительном мире.

Истошный беспомощный визг ужаса и боли сопровождал его быстрый бег на четвереньках по окровавленным грудам трупов земляков, друзей, соседей…

* * *

С галереи, с высоты холма, деталей сражения видно, конечно, не было, но общее изменение ситуации было очевидно.

Островки сопротивления вдруг начали таять и быстро исчезли.

Полный разгром.

На поле битвы топталась на месте татарская конница, неистово вопящая и воюющая непонятно с кем. Особенно поражали некоторые всадники, которые, отбросив оружие, пытались, казалось бы, переобуться, сидя верхом, не покидая седла.

Внезапно от края татарской конницы начали отделяться пешие фигуры, бегущие к реке, бросающиеся в нее.

Пешие ополченцы бросались с разбегу в воду, ныряли, выныривая уже где-то на середине русла, и лихорадочно гребли, стараясь быстрее уйти от разящих татарских стрел под защиту стен Города.

* * *

Игнач сидел в воде по глаза, под самым берегом, обрывистым, невысоким бережком. Гнилая коряга и кромка дерна вокруг нее слегка нависали над водой, – с суши головы Игнача видно не было.

Впереди него, почти перед самым лицом, в воду падали бросавшиеся в реку ополченцы, спасавшиеся от орды. Монгольские лучники, стоящие прямо над головой Игнача, – он мог бы дотянуться рукой до копыт их плясавших на месте коней, – выпускали стрелу за стрелой, разя плывущих. Игнач понимал, что как только татары форсируют реку – ему конец: с того, с городского берега, он был хорошо виден в своем убежище.

Спасающиеся прыгали в воду перед ним непрерывно. Некоторым из них везло: нырнув и сразу уйдя в глубину омута, они ухитрялись перенырнуть всю речку, не показываясь на поверхности. Им, хорошим ныряльщикам и пловцам, татарская стрела впивалась в спину уже на том, на городском берегу.

Только одному удача улыбнулась широкой улыбкой: мужик вынырнул случайно прямо под самыми большими сходнями, с которых в мирное время полоскали белье. Всаднику, стоящему на берегу, он был не виден, прикрываемый сверху деревянным настилом.

«Во! – мелькнуло в голове Игнача. – Он в такой же ситуации, как я. Как он оттуда выберется, так и я выберусь. Но как? Как он выберется?»

Жизнь тут же дала ответ на возникший вопрос.

Мужик, не остудивший, видно, разгоряченную битвой голову, высунул ее из-под мостков. Видно, он хотел оценить ситуацию всесторонне. В тот же миг татарская стрела со свистом пробила ему голову, войдя со свистом в одно ухо и показавшись окровавленным наконечником из другого. Убитый упал в воду лицом вниз, ноги его всплыли, вокруг головы расползлись поводья розового тумана.

Тело медленно показалось из-под мостков и пошло вниз по течению, засасываемое стремниной…

«Получил стрелу – пошел. Спиною вверх, – подумал Игнач. – А лучше б кверху брюхом. И мне бы стрелу… Стрелу в голову!»

* * *

Старый князь Юрий Ингваревич будто помолодел в бою лет на двадцать, воспрял духом. Ни стрелы, ни копья не достигали его. Он крушил направо и налево, – вокруг него образовалась пустота, – ордынцы боялись приблизиться к нему на длину копья, войти в зону досягаемости. Князь пришпорил коня и поднял тяжелый меч, стремясь достичь замешкавшегося при его приближении монгола.

Конечно, князь понимал, что Город удержать едва ли удастся, но урон, который понес Батый, надолго останется в памяти нечестивого дикаря. Только так можно сломить силу Батыя – отбирая пять, шесть, десять жизней за одну жизнь защитника.

Батый, покинувший свою ставку и выехавший на опушку вместе с женами полюбоваться сечей, указал Хубилаю, старшему темнику, на русского старого князя, от которого татары разбегались веером:

– Стар князь, но боек еще!

– Я приказал нойонам не трогать старого князя! – почтительно склонился к хану Хубилай. – …И довести приказ до каждого десятника: чтоб волос не упал с его головы, – под страхом смерти! Прикажешь взять живым?

– Нет. Он мне не нужен, – едва заметно Батый повел головой, отрицая. – Я просто так сказал. Славный старик… Конь под ним пляшет…

– Пляску смерти, – согласился Хубилай и, попятившись в поклоне от Батыя, не разгибаясь что-то приказал, не обращаясь ни к кому конкретно. Тем не менее один из воинов свиты бросился вдруг сломя голову в сторону, вскочил в седло стоящего неподалеку коня и тут же помчался в самую гущу боя…

…Рослый батыр вырос внезапно, как из земли, перед старым князем и стал теснить конем, поворачивая коня Юрия Ингваревича поудобнее, боком. Старому князю пришлось сильно повернуться в седле влево, чтобы достать напавшего мечом. Внезапно князю вступило в поясницу, он замер в седле, стоя в стременах, не в силах двинутся от охватившей его боли, не в силах даже вскинуть вверх левую руку с малым, облегченным щитом.

Напавший батыр не спеша, но и не мешкая, ударил князя саблей по правому плечу, косо, рубя под основание шеи. Не останавливая движения руки, ордынец плавным, хорошо поставленным движением развалил тело до левой подмышки.

Князь, стоявший в стременах, готовый нанести разящий удар мечом, вдруг резко осел назад – на седло. Голова великого князя вместе с шеей, левой рукой и плечом заскользила вниз, вдоль косого среза. Из середины груди вылетел вертикально вверх фонтан крови высотой почти в человеческий рост, но тут же иссяк, опал. Правая рука князя, продолжавшая сжимать меч, стала заваливаться вместе с туловищем набок, собравшись как бы упасть справа от коня, но затем, словно изменив намерение, туловище откинулось назад, на конский круп, и только после этого соскользнуло вниз. Рука выпустила меч и потащилась по земле: конь запоздало вздрогнул от запаха крови, всхрипел и понес…

* * *

Подробности происшедшего не были видны с верхней галереи княжеского терема, но то, что великий князь Юрий Ингваревич убит, сомнений не вызывало, – все успели заметить, что фигура старика разделилась после удара.

Княгиня Евпраксия в ужасе отступила от перил. Однако стоило ей отойти, как полуторагодовалый Иван Федорович недовольно захныкал у нее на руках, – княгиня лишила его интересного зрелища: через стену уже летели десятки огоньков зажигательных стрел, кое-где в Городе уже занялись соломенные крыши на сараях.

Княгиня, опустив взгляд на ребенка, остановилась, поправила малышу чепец. Нет! Она до последнего ожидала спасительного появления там, внизу, мужа. Она прекрасно знала о его крайне опасном посольстве, с которого он должен был бы уже вернуться – давным-давно, но какая-то упрямая, упорная вера в Федора шептала ей, что она увидит мужа внезапно – там, внизу, на белом коне, врубающимся во главе мощных, внезапно появившихся, как в сказке, владимирских дружин в гущу ордынского войска. Но время шло, а чуда не случалось. Оставаться на галерее далее было опасно.

Решительно повернувшись, княгиня пошла в сторону лестницы, ведущей вниз, – с галереи на грешную землю. И тут же остановилась вновь.

Навстречу ей на галерею поднимался Апоница, держа перед собой в молитвенно полусогнутых руках темный мешок. Было видно, что руки его давно онемели, да и сам он то ли идет, поднимаясь по лестнице, то ли поочередно стоит на ступеньках, каждый раз на все более высокой, близкой к входу на галерею.

Сознание Евпраксии мгновенно как-то обесцветилось, посерело, мысли стремительно заметались, не желая останавливаться ни на чем, делать выводы, приходить к итогу.

Самое ужасное было лицо Апоницы. Старый советник сильно сдал за день, постарел как заколдованный: лет на двадцать. Его волосы, казавшиеся еще утром сиво-седой тяжелой гривой, были теперь белоснежными, редкими, легкими, как ковыль на ветру в лунном свете, лицо же его, наоборот, потемнело и все покрылось тысячами мелких морщин – как будто растрескалось.

– Ты должна продолжать жить ради сына, – тихо сказала Евпраксии стоящая рядом кормилица, глядя себе под ноги: она боялась поднять взгляд.

Евпраксия не ответила ничего: она не поняла смысла сказанного. Малыш у нее на руках, вывернув почти неестественно голову вбок и вниз, смотрел на расстилающийся внизу, в закатных лучах, Город. Зажигательные стрелы летели в Город все гуще и гуще – дружными группами.

* * *

Батый с интересом проследил падение женщины с ребенком на руках с верхней галереи княжьего терема, цыкнул, затем повернулся к своему советнику, столетнему Бушеру.

Бушер эль Риад, звездочет, прорицатель, кудесник, великий книжник, знавший бездну языков и наречий, был захвачен ордой Батыя в шахском дворце при разгроме Персии. Почему Бушер, несмотря на возраст оказавший неистовое сопротивление захватчикам, взятый ими на груде ордынских трупов с окровавленной саблей и кинжалом в руках, был оставлен Батыем в живых, не знал никто. Еще более непонятно было, ради чего этот почтенный старец, потерявший при татаро-монгольском нашествии всех своих родных и близких, верно служил Батыю – в том числе и в качестве личного врачевателя. Поговаривали о каком-то устном договоре, заключенном Бушером и Батыем в результате тайной беседы, тогда еще, на руинах шахского дворца… Но ни сути договора, ни содержания беседы никто не знал.

– Княгиня Евпраксия, – пояснил Бушер, умевший видеть не только глазами, но и душой.

Батый понимающе хмыкнул:

– С младенцем, понимаю.

Затем он повернулся к своим женам, стоящим в отдалении.

– Сабира! – обратился хан к старшей жене. – А ты смогла бы так?

Вопрос был оскорбителен, и Сабира могла не удостаивать мужа ответом: ни Ясса, ни обычаи предков не требуют отвечать на издевки. Но Сабира решила ответить.

– Нет. Я не последовала бы за тобой в царство мертвых, мой повелитель. Тебя и тут для меня слишком много!

Батый, соглашаясь как будто, кивнул: сокрушенно и с пониманием. Подумав немного, он произнес:

– Сабира означает по-арабски «терпеливая»… Верно, Бушер?

Бушер утвердительно качнул подбородком, подтверждая.

– …Но излишнее терпение портит кровь и делает терпящего мучеником, – продолжил Бату. – …Я постараюсь избавить тебя от своего присутствия, Сабира.

Он повернулся к Карагаю, начальнику своей охраны:

– Пусть она умрет.

Карагай склонился в глубоком поклоне и тут же, не спуская глаз с хана, начал пятиться в сторону ханских жен, – такой приказ выполняется лично, его нельзя никому перепоручить.

Сабира тоже смотрела на Батыя, не обращая внимания на приближающуюся к ней спину Карагая. Взгляд ее ничего не выражал: она знала, что это должно было вот-вот случиться. Еще позавчера гонец принес весть о том, что ее отец убит и войлок власти занял его враг и его убийца – Юлдаш, самый молодой и жестокий хан из рода Менгу.

Помилования не последовало.

Карагай, встав за спиной неподвижной Сабиры, протянул через ее плечи руки и взял ее за лицо – левую руку положив на лоб, правой рукой охватив подбородок. Лицо Сабиры скрылось в огромных ладонях Карагая.

На мгновение Карагай замер, напрягаясь, а затем быстро и резко повернул ей голову, рванув подбородок Сабиры вверх и назад. Раздался громкий хруст, и Карагай выпустил обмякшее тело Сабиры в руки охранников. Те тут же ловко подхватили его под руки и поволокли прочь, подальше и побыстрее, – в сторону.

Батый закрыл глаза и долго молчал. Затем поднял голову и медленно обвел присутствующих спокойным, невыразительным взглядом. Взгляд его остановился на советнике. Лицо Бушера оставалось невозмутимо.

– Я сначала хотел одарить Сабиру дорогими подарками – за честный и смелый ответ, – сказал Батый Бушеру. – Но потом подумал: мой поступок станет еще до заката известен во всей Орде… – Батый помолчал и продолжил: – Мои воины скажут: Сабира отказалась умереть за хана, а хан ее одарил. Нас бы за это удавили тетивой!

– «Хан несправедлив», сказали бы в Орде, – предположил Бушер.

– Поэтому я решил, – подытожил Батый, – пусть Сабира лучше умрет…

– Хан Бату справедлив ко всем, скажут теперь в Орде.

– Верно, Бушер, – согласился Батый. – Именно так в Орде и скажут.

* * *

Начиная от леса по полю брани уже поползли сборщики. Ползли по двое. Первый выдергивал из убитого стрелу и передавал ее назад, второму, двигавшемуся за ним с огромной вязанкой окровавленных стрел за спиной. После этого первый осматривал, переворачивая тело с целью обнаружения мелких ценностей: нательного креста, ладанки, перстня.

Крупные предметы – одежда, оружие – сборщики оставляли: завтра они же повторят проход с двумя повозками. Мечи, щиты, шлемы, кольчуги да бахтерцы никуда не денутся. Иное дело – стрелы. Нельзя оставлять. Стрелы могут понадобиться сейчас же, немедленно. Или серебряное кольцо. Как оставить? За ночь срежут вместе с пальцем.

Сборщики ползли, потому что убитых и раненых было много, а нагибаться к каждому – кошмар. Нагнуться тысячу раз за вечер хуже, чем сутки без сна в седле, попробуй и поймешь. Тем более стрелы почти никогда не выдергиваются, – приходится из мяса ножом вырезать. Хоть мертвый, а тоже работа. Но каждый третий, четвертый – живой! Вырвать стрелу из раненого, вырезать, не теряя время, – большое искусство. Только молодым кажется просто – перережь ему горло и вырежи, – мертв. Да, так. Но ждать, ждать смерти порой приходится довольно долго, а сила в умирающих необычайная: почти любой, даже желторотый птенец, проживший четырнадцать весен всего, может сломать тебе горловой хрящ, если ему неверно перерезать горло или ударить не в самое сердце.

Это великое мастерство и искусство – вынимать, вырезать стрелы. Этому учат с пеленок. К тридцати такие становятся мастерами: по три, четыре, а то и пять сотен стрел – с полудня до заката. Живых же мастер редко добивает, – только таких, кто смог бы еще выжить.

* * *

Игнач, плывя над самым дном, понял, что достиг середины русла. Теперь впереди было самое трудное: вставить в рот себе тонкую трубку – ствол срезанного им дудника с примотанным к нему оперением татарской стрелы, развернуться под водой брюхом верх и медленно, никак не помогая себе руками, начать всплывать…

Обычно, когда, выныривая, достигаешь поверхности, первой на воздухе появляется отплевывающаяся, жадно глотающая воздух голова. Сейчас ему этой роскоши не дано: голова должна остаться под водой. Дышать – через стрелу-тростинку. Только. Нельзя вдохнуть сразу, как только оперение «стрелы» окажется на воздухе: в трубке глоток воды, его надо сперва спокойно втянуть в рот и проглотить. Глоток – пустяк. Но если вдохнешь, поперхнешься. А это – мгновенная смерть.

– Смотри, Ахмед! – татарский лучник указал на середину реки, где медленно всплыл труп русского ополченца с торчащей изо рта стрелой. – Он плыл, оглянулся, увидел меня… Испугался. А!!! – лучник потешно изобразил, как русский от удивления и страха раскрыл рот – от лба до груди. Получилось потешно, оба расхохотались. – А я тут – р-р-раз!!! Ты понял, Ахмед?!

– Э-э, врешь! – возразил Ахмед. – Это Кирсай убил. Он всегда стреляет в глаз, в рот или в ухо.

– Я тоже как Кирсай!

– Нет, ты как Кокса…

– Что – как Кокса?

– Такой же болтун!

Ахмед высунул язык едва ли не до живота и заболтал им в воздухе совершенно свободно и непринужденно, как тряпкой.

Оба лучника чуть не упали с коней от смеха.

…Игнач чувствовал, что первый поворот он прошел, река уже унесла его с самого опасного участка. Теперь надо было слегка подработать рукой, чтобы пройти брод с песчаным перекатом – точно между правой и левой отмелью. Однако шевелиться было очень опасно. Скорость омывающих его потоков увеличивалась, и Игнач понял, что идет правильно, – так вышло само собой. Наконец-то судьба улыбнулась хоть в чем-то ему!

Он плыл, делая длиннейшие вдохи и выдохи, ощущая, что окоченел настолько, что у тела нет сил уже даже и на дрожь. Мальки пескарей, гольцов, крошечные, раз в пять короче мизинца, стали вдруг что-то выбирать у него из ресниц широко открытых неподвижных глаз, смотрящих сквозь воду вверх, в небо. Мальки нашли у него что-то съестное и стали жадно ощипывать ресницы, как козы весенний кустарник. Это было не больно, но беспокоило. «Чем там можно разжиться, в ресницах, в уголках глаза? Только слезами», – подумал Игнач.

По броду, который он только что успешно миновал, пошла к Городу – сотня за сотней – татарская конница. Мальки мгновенно исчезли, как их сдуло.

* * *

Солнце село, но темней не стало, – Город занялся большим огнем…

Апоница, оставшийся один на верхней галерее, стоял и смотрел, как умирает Город, в котором прошла вся его жизнь. Никаких мыслей, молитв и надежд не было в его голове. Он просто стоял и держал в руках мешок.

Невыносимо жаркий дым имел особый запах – горящей плоти людской, крови, горящего скарба и утвари, служившей долгие годы и впитавшей в себя жизнь поколений.

Ужасный, выжигающий глаза и душу дым: никому не дай Бог! Забудешь все, но этот запах дыма – не забудешь.

Внезапно в памяти Апоницы всплыло какое-то в детстве услышанное печальное сказание о каком-то Городе, может быть, Китеже, о том, что не осталось во Граде ни одного живого: о том, что все равно умерли и единую чашу смертную испили. «И не было тут ни стонущего, ни плачущего, – ни отца и матери о детях, ни детей об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые. И было все то за грехи наши».

Внизу бушевало пламя, охватившее уже княжий терем, но старый, мудрый княжеский советник Апоница знал, что он не умрет в огне.

Гораздо раньше он задохнется в дыму.

* * *

Сзади хлестнуло огнем, конь рванулся вперед, но лед перед ним вдруг затрещал, потемнел… Конь всхрапнул, встал на дыбы, не желая двигаться вперед, и тут же лед начал с треском ломаться, так быстро, что первые три крестоносца провалились в воду почти одновременно. Черная апрельская вода Чудского озера…

– Алешка, а ведь мы опоздали!

Коля Аверьянов с трудом растолкал, вернул сына к действительности:

– Давай быстрей! Будильник не прозвонил.

– Как?!

– Старый. Его купили, когда мне было тринадцать, как тебе сейчас.

– Они провалились под лед!

– Кто они?

– Рыцари. На Чудском озере.

– Вот тоже, удивил! Быстрей, подъем!

– Папа! – Алешка не спеша сел на кровати и зевнул. – Кто понял жизнь, тот не спешит, – ты знаешь?

– Мне сегодня на полигон. Очередная показуха. Однодневные учения, смех. Но к девяти не прибуду – голову снимут.

– А у нас сегодня полдня, до обеда, – автобусная экскурсия.

– Куда?

– Не знаю. Сначала в райцентр, а там уж прояснится. Но что-то по истории, сказали.

– Ты опять эту ковбойку надеваешь? Ты ее третью неделю, по-моему, уже носишь…

– Да, вещь проверенная.

– Причем не стирая!

– От стирки вещи садятся.

– Ну-ка сейчас же в душ и смени рубашку!

– Я в душе был. У меня железное правило: что-то одно должно быть вымыто. Или ноги, или носки. Например.

– Я говорю тебе: смени ковбойку!

– Сменить – на что? Там все такие. Из двух зол выбирают меньшее.

– Хочешь сказать, что у тебя осталось только две ковбойки?

– Почему «хочу сказать»? Я уже сказал. …Только ты не пыли, папа! Хочешь – останусь и закачу большую стирку. Тебе заодно тренировочный костюм выстираю… Сегодня ж экскурсия до обеда. Приду в школу к двенадцати.

– К двенадцати?!

– Могу вообще прогулять, насквозь. Не вопрос.

– Выдумал! Если даже и опоздал, догоним автобус на трассе. Мне все равно в том же направлении. Есть чего будешь?

– Да нет… Давай офицерский завтрак.

Аверьянов-отец открыл холодильник, достал кувшин с кипяченой водой, разлил воду по двум стоящим на кухонном столе не вполне мытым стаканам с остатками чайной заварки…

– Готово! Алешка, не тяни резину.

Алексей вышел на кухню. Отец с сыном взяли по стакану, кивнули друг другу:

– С добрым утром!

Отец выпил свой стакан воды залпом, вместе с чаинками.

Алешка набрал полон рот, сбрызнул листья цветка, стоящего на подоконнике. Остаток воды в стакане вылил в горшок, под корень растения:

– Пусть закаляется.

Цветок не выглядел закаленным невзгодами мощным растением. Скорее он косил на случайно выжившую жертву террориста.

– Поехали!

* * *

Старенькая разбитая «Ока» завелась сразу. Но не поехала.

Аверьянов старший чертыхнулся:

– Не втыкается… Ну, никак! Назад выскакивает.

– Я знаю, – кивнул сын.

– Откуда знаешь?

– Да уже третью неделю она с нейтрали плохо уходит.

– Надо коробку менять.

– Я знаю.

– Я тоже знаю. Но коробка, понимаешь, денег стоит.

– Я знаю.

– Что ты знаешь?

– Что денег нет.

– А где их взять, если опять округ задерживает?

– Это вопрос. Подлежит решению.

– А занимать я ненавижу. Поэтому – где взять?

– Я знаю.

– Что знаешь?

– Где взять, если округ задерживает.

– Где же?

– С матери алименты содрать, – спокойно и равнодушно сказал Алешка. – За все за четыре года. Она нам должна? Должна! И от нее не отвалится.

Николай чуть не взорвался от благородного возмущения:

– Чем у твоей матери денег просить, я лучше пешком пойду!

– Я знаю.

– Что?! Что ты опять знаешь?

– Что ты сейчас пешком пойдешь.

– Это почему я пойду пешком? – из чувства противоречия, сварливо спросил Николай.

– А потому что все – сегодня передача уже не воткнется. Я это еще вчера осознал, – она же хрупнула в конце. Наверняка в коробке пару зубов с шестеренки срезало, – перекаленный металл. Ты же по двору уже на стартере ехал, – думаешь, я не понял?

– Очень ты много понимать стал. Профессор.

– Я и раньше понимал немало.

– Вот и пойдешь теперь пешком!

– Ну, нет! Я-то поеду.

– На этом? – Николай ткнул себе под ноги.

– Нет, вон на том… – Алешка указал вбок на роскошный, новенький, с иголочки «опель» командира полка.

Николай хмыкнул:

– Михалыч за «опель» за свой убьет. Семь лет бабки копил. Ты думаешь, что он стои2 т-то? Михалыч либо на Егоре, либо на зампотехе на полигон поехал. А свой стоит, оставил, бережет.

– Без пробега машина не живет. – Алексей вышел из «Оки» и направился к «опелю». – Машина ездить должна.

– Да как ты ее откроешь-то? – удивился Николай.

– Я свой сотовый слегка переделал. Смотри! – Алешка достал из кармана сотку и набрал на ней код. «Опель» покорно крякнул. – Центральный замок!

– Ты с ума сошел!

– Я знаю.

– Ты сумасшедший, просто сумасшедший!

– Весь в тебя!

– Я в отношении чужого…

– Поехали. – Увидев, что отец нацелился в педагогику и дидактику, Алешка оборвал его и «дожал»: – Я гарантирую, будет полный тип-топ. Михалыч на мне. Оргвыводов не последует.

– Смотри! Тринадцать лет, и уже такой архаровец.

– Сам заведешь или меня за руль пустишь? – спросил Алексей, садясь на переднее сиденье, рядом с отцом.

– Сам заведу! – с досадой отмахнулся отец, доставая английскую булавку, на которую у него был застегнут внутренний карман с документами, и, заведя ею «опель», расслабился. – Ах, машина! Вот немцы делают! Легко заводится – ну просто слов нет! С пол-оборота: хочешь – спичкой, хочешь – ногтем… – добавил он, трогаясь с места. – Коленом пни – сама и покатится… А мягко идет, просто чудо. Эх, нам бы, Алешка, такой…

– Я понял. Задача поставлена.

– Да это шутка!. Мне и за три жизни этих денег не собрать.

– А я за месяц сделаю.

– От скромности ты не погибнешь.

– Я знаю.

* * *

Возле школы уже никого не было, первый урок уже давно шел.

– Тю-тю автобус твой. Придется догонять. Хуже нет – ждать и догонять!

Выехав на трассу, Николай без труда выжал сто двадцать…

– Мне, Алексей, что-то жрать хочется… Впереди весь день по окопам прыгать.

– Ну, давай поведу!

– Ни в коем случае, это опасно. – Николай достал из кармана пакет с сухим концентратным супом. – Ты просто руль придержи…

Протянув левую руку, сын взял управление на себя.

Отец оторвал верх пакета, размял слегка слежавшееся содержимое.

– «Куриный с вермишелью»… Так. Пойдет… – Высыпав пакет себе в рот, Николай покачал головой: – Маловато. Все-таки учения… Что тут еще? «Гороховый с копченостями»… Вот теперь – вполне! …Все! Отпускай, Алешка. Я взял.

– Пакеты пустые куда?

– Положи пока в бардачок, не бросай на дорогу. – Заметив замешательство на лице Алешки, отец добавил: – Да я потом выну, выкину…

* * *

На утренний инструктаж были вызваны только командир полка полковник Боков и его зампотех, майор Савельев.

Инструктаж проходил в огромном поддувном ангаре, еще вчера установленном прибывшей в полк группой гражданских специалистов. Ангар был разделен на отсеки, загроможденные приборами. В середине ангара стоял блестящий алюминиевый контейнер, размером с железнодорожный товарный вагон. Из всех отсеков ангара к контейнеру змеились кабели и провода.

Боков и Савельев, придя на инструктаж и оказавшись среди дюжины гражданских лиц, не посчитавших нужным представиться им, старшим офицерам полка, почувствовали легкое недоумение. С ними, хозяевами полигона, не стали даже просто по-человечески знакомиться, – вызвали на инструктаж, – все! Недоумение Бокова и Савельева быстро переросло в откровенную неприязнь. Никто их в этой приехавшей компании особо в расчет не принимал. Они выполняли роль неизбежных элементов антуража, в лучшем случае – инструментов.

Да их и не пригласили, их просто вызвали – в качестве мальчишек на побегушках: если что-то понадобится от местной инфраструктуры, от людей, от полка, чтоб были всегда под рукой – комполка и зампотех. Могли бы и одним полканом обойтись, конечно, но командиры полков нередко бывают отплывшими от конкретных дел, заточенными на увольнение. Чего ни спросишь – он не в теме. Лампас не светит? И возраст под пятьдесят? Ну, значит, как говорится, – «одной ногой ушел». На пенсию.

Поэтому мало комполка, давай еще и зампотеха – для подстраховки.

Все это было ясно не только приехавшим, но и Бокову с Савельевым, что и рождало чувство неприязни. Да и вообще, чего приперлись? Никто в полку не понимал, с какой целью сюда прибыл автобус с группой гражданских специалистов и четыре трейлера оборудования и приборов.

За прибывшими стоял приказ замминистра обороны: «Обеспечить проведение научно-исследовательских опытно-конструкторских работ, – НИОКР, – команде в составе 35 человек в соответствии с прилагаемым списком…»

На приказе имелась виза их родного главкома – главнокомандующего ВДВ страны. Главком расписался в том, что он, главком, «ознакомлен»… «Ознакомлен»! За все время службы полковник Боков ни разу не видел натуральных подписей такого уровня, – только в факсимильном исполнении.

Бумага была странная еще и потому, что рождала подозрение, что, в отличие от главкома ВДВ РФ, их военный округ «ознакомлен» с происходящим не был и, следовательно, его куда более непосредственный начальник, генерал-майор Макарцев, был не при делах, не в курсе.

Впрочем, нарушения Устава в целом и делопроизводства в частности были последнее десятилетие в порядке вещей; жестко работало только одно неписаное правило: хочешь хорошо уйти на пенсию, больше помалкивай.

Не свисти много. Мало свисти.

Все специалисты были одеты в гражданское, но дисциплина и организованность прибывшей группы настораживала. Вместе с тем прибывшие были, очевидно, и не переодетыми в гражданское военными.

Приехав в пятницу к концу дня, они мгновенно развернули лагерь из восьми каркасно-надувных палаток незнакомой конструкции, за полчаса пробурили скважину, для снабжения себя водой, провели свет, запустив привезенный с собой бесшумно работающий бензиновый генератор… Местная вода, а также местная электросеть их, видно, не устраивали. Они имели все свое, эти 35 спецов. Мгновенно развернулись, обустроились, поужинали и легли спать, выставив охрану, – и это в расположении полка спецназа ВДВ!

Мало того, через полчаса все они уже спали. Никто из них не только не засел до утра пилить пулю, но даже водки не натрескался с дороги.

Когда на другой день, в субботу, они смонтировали здоровый ангар-лабораторию и начали разгружать в него свои ящики из четырех трейлеров, выяснилось, что из приехавших трех с лишним десятков мужиков пятнадцать человек – просто грузчики и такелажники.

– Вы что ж, с собой своих грузчиков возите?! – изумился Боков, повернувшись к старшему из прибывших, седому, суховатому мужику лет шестидесяти.

– А думаете, доверить вашим разгружать – дешевле выйдет? Сомневаюсь, – хмыкнул седой и представился: – Медведев.

Уловив вопросительный взгляд Бокова, Медведев усмехнулся и добавил:

– Это моя фамилия… и должность.

* * *

– Присаживайтесь! – кивнул Медведев, приглашая всех присутствующих к столу. – Я отниму немного вашего времени. …Вы проводите сегодня небольшие учения. Нам нужно будет, – по их итогам – отобрать из ваших один взвод и использовать его затем для своих целей, своих нужд.

– Что это значит «использовать для своих целей»? – голос Михал Михалыча Бокова был спокоен, но некоторое раздражение отчетливо проступило в интонации. – И какова нужда?

– …Иными словами, – уклонился Медведев от прямо поставленного вопроса, – для одного из взводов полка учения несколько затянутся… Ну, на недельку, на десять дней, допустим. У меня на руках предписание, формальная сторона дела соблюдена. Вот пожалуйста, – он передвинул папку, лежащую перед ним на столе, сантиметров на пять в сторону Михалыча.

– И тем не менее! – не вставая с места, Михалыч качнул головой. – Нам небезразлично, где, как и для чего вы намерены использовать наших служащих. Я ознакомился с вашими документами, но ваша цель так и осталась темна для меня. Понял я только, что им предстоит участие в эксперименте, то есть, по сути, нужно выполнить роль ваших подопытных кроликов, так сказать, извиняюсь…

– Михаил Михайлович хотел бы просто слегка уточнить, чем вы занимаетесь, – тут же решил сгладить ситуацию зампотех, помятуя о высочайшей резолюции Главкома на сопровождающей бумаге. – Что вам здесь нужно, чем мы можем вам помочь и чего нам от вас ждать?

– Мы, собственно, транспортники, так сказать, – пожал плечами Медведев. – В детали вдаваться у меня нет права… в данной аудитории… при данном контингенте… Но, если говорить предельно обобщая, мы разрабатываем новейшие средства транспортировки техники, материалов, живой силы. Сюда приехали в рамках учения – перебросить ваш взвод в точку М-девять, под Хабаровском.

– Где ваше транспортное средство?

– Вот оно, – Медведев указал на контейнер, возвышавшийся неподалеку.

– Это контейнер, я понимаю. Но я-то спрашиваю – где транспортное средство?

– В вашем понимании транспортного средства у нас нет вообще. Просто данный контейнер вместе с людьми, техникой и боеприпасами будет перемещен в М-девять, под Хабаровск.

– С боеприпасами? – брови Михалыча от удивления взлетели вверх. – Сразу вопрос вам тогда: взрывчатку вы намерены, как я понял, транспортировать вместе с людьми, в одном контейнере?

– Да, именно. В двух разных контейнерах есть риск, – они могут оказаться в точке прибытия довольно далеко друг от друга… Метров на сто – сто пятьдесят. В отдельных ситуациях у боевой группы не будет времени на то, чтобы найти контейнер, вскрыть, успеть воспользоваться содержимым. Поэтому мы вынуждены транспортировать вот таким образом: все в одном флаконе, как говорится…

– А вы не учитываете риск иного сорта? Знаете, что бывает с экипажем танка, если взрывается боекомплект?

– Этот вариант абсолютно исключен. Транспортировка происходит настолько быстро, что боекомплект не успевает взорваться за время перемещения, если оперировать понятными для вас терминами. Даже если заряд сдетонирует здесь, то взрыв произойдет уже в точке прибытия, в М-девять, под Хабаровском. Транспортировка в Хабаровск происходит мгновенно, вот в чем дело, мгновенно. Погрешности этого мига – наносекунды.

– «Мгновенно» – это с какой же скоростью? – ехидно заметил, не сдержавшись, зампотех. – Со скоростью больше скорости света, что ли?! – с открытой издевкой в голосе добавил он.

– Именно. Скажу больше, при наших методиках вообще понятие «скорость» неприменимо. Мы производим нуль-транспортировку.

– Через нуль-пространство… – саркастически хмыкнул Михалыч. – Читали, как же-с! Стругацкие там… И этот еще… Бред? Бери!..

– Брэдбери, – поправил комполка зампотех. – Рей Брэдбери. Есть у нас эта самая книжка. В полковой библиотеке. То есть в Ленинской комнате, виноват!

– Одно сказать – фантастика! Фантастике тоже есть место на планерке?

– Вы совершенно напрасно ехидничаете. Исключительно благодаря своему невежеству, простите за прямо высказанную мысль, – пожал плечами Медведев. – Мы уже много раз сталкивались с этим явлением: стоит сказать «телепортация», и начинаются улыбки. Я понимаю, что для вас телепатия, астрология, хиромантия, телекинез, телепортация – явления одного порядка. А также НЛО и снежный человек еще, виноват, упустил. Тем не менее, с точки зрения науки, все мною перечисленное – белиберда. Все, кроме телепортации.

– Да ну? За что же ей такая привилегия?

– Телепортация имеет вполне научную основу. Ее изучение, то есть исследование мгновенных перемещений по пространству, – мгновенных, на любые расстояния, я подчеркну – имеет давнюю историю. Впервые проблема обсуждалась Эйнштейном, Подольским и Розеном еще в тысяча девятьсот тридцать пятом году. Вы можете почитать об этом в журнале «В мире науки», тысяча девятьсот девяносто второй год, номер одиннадцать, страницы сто тридцать – сто тридцать девять… А экспериментально квантовую телепортацию впервые удалось осуществить американцам в девяносто седьмом. Результаты опубликованы в журнале «Успехи физических наук», тысяча девятьсот девяносто восьмой год, номер один, страница восемьдесят четыре, и в номере втором, страница двести четыре… Это в Штатах. А у нас в девяносто седьмом году уже давным-давно работали в штатном режиме два телепорта: один в Дубне, а второй – в Медвежьих озерах…

– Не понял, – удивился зампотех, – это вы все что – совершенно серьезно, что ль?

– Возьмите журналы, я же вам дал ссылки, прочтите. Если не лень. Это все настолько серьезно, что о дальнейшем развитии исследований я ничего вам рассказывать не имею права. Скажу только, что еще в СССР велись эти работы с сороковых годов, и проходили, конечно, под Берией, – как работы сов. секретные, – учитывая их особое значение именно для России.

Михал Михалыч, не выдержав, поднял руку, желая вставить слово:

– За дураков держите? …Вы же сами себе противоречите…

– В чем? – удивился Медведев.

– Если принять ваши слова на веру, то эти работы – нуль-транспортировка, ну или проход через нуль-подпространство, имеют общечеловеческое, общеисторическое, глобальное значение, для всей земной цивилизации. …Верно?

– Конечно!

– А вы утверждаете, что такое открытие имеет некое особое значение именно для нас, для России! Демагогия, я полагаю. Как всегда. Приезжают сюда, в глубинку, и давай нам баки забивать! Я поясню сейчас, вы не волнуйтесь… Когда-то кто-то сделал величайшее открытие – придумал колесо. И это было всемирной, эпохальной находкой. Не имеющей никакого особого значения ни для России, ни для Шотландии, ни для Арабских Эмиратов… Не надо нас за дураков держать и трескучими фразами глушить. Сыты мы этим. И без того патриоты. Поверьте!

– Понятно. – Медведев помолчал. – Вы правы. С колесом. Но телепортация действительно особенное открытие именно для России. Потому-то и создан был именно здесь, в России, первый в истории человечества телепорт. Ответ на этот, казалось бы, парадокс простой. Телепортация осуществляется в нуль-подпространстве. Оно существует, это нуль-подпространство. Его не надо производить. Организовывать производство, налаживать строительно-монтажные, а также пусковые работы. Ничего не надо делать. Оно готовое, нуль-пространство. Не надо проводить регламенты, следить за функционированием в процессе эксплуатации, ремонтировать, смазывать, контролировать расходные, содержать должным образом коммуникации и подъездные пути, поддерживать режим, чистоту и порядок. Оно не стареет, нуль-пространство, не имеет срока амортизации, не изнашивается и не иссякает. Его не надо красить, поливать, готовить, охранять. Оно есть. Оно всегда готово, как юный пионер. Ничего не надо. Все есть. Причем даром. У того, кто нашел. «Кто первый встал, – того и тапочки», так сказать. И прямо сейчас. Здесь. Тут. Полная халява. Сколько хочешь причем. Жри хоть половником, извиняюсь. А деньги немереные из этого сыплются. Из нуль-пространства. Одна транспортировка нефти-газа чего стоит. Сквозь нуль-пространство. Без всяких там транзитных стран, партнеров, танкеров, терминалов, трубопроводов, а значит, и без воровства. Сквозь нуль-пространство. В нем не воруют. В нем нет воров. В нуль-пространстве нет также «крыш», министерств, комитетов, таможен, квот, санитарных комиссий, пожарных, экологических служб, тендеров, преференций, международных соглашений, наблюдателей от СБСЕ, резолюций ООН, решений ОПЕК, посланий Папы Римского… В нем даже взяток нет, их просто дать некому. Нуль-пространство! – Медведев перевел дух. – …Ну? Для кого же, для какой страны это особо здорово – глобальное открытие, телепортация?

– Звучит убедительно, – кивнул Михалыч. – Но стырят же, – такую золотую рыбку-то!

– Вот потому-то мы и здесь! – подвел итог беседе Медведев.

– Правильно, что приехали к нам! – одобрил Михалыч, потрясенный открывшимися перспективами.

– Там, у соседей, в сто пятом полку, под Торжком, вас бы не поняли, – подхватил зампотех. – Тут перспективу нужно схватить. Смотреть вдаль.

– Вот именно! – кивнул Медведев, всецело соглашаясь. – Нужно смотреть вдаль! Мы смотрим вдаль. У нас не стыришь! …Не буду объяснять, почему, и так слишком много сказал лишнего…

* * *

Асфальт быстро струился лентой под колеса «опеля»…

– Какие новости в школе? Так и не успели за завтраком поговорить…

– Да никаких новостей.

– А чего ты про Чудское озеро с утра-то, спросонья, сказал?

– Да приснилась эта чушь.

– Чушь? – удивился Аверьянов-старший. – Ледовое побоище на самом деле было. Это доказано.

– Было-то было. Но как?

– То есть как – «как»?

– Очень темная история. И совершенно непонятно, с чего бы им, крестоносцам, было проваливаться под лед.

– Как это с чего? Тяжелое вооружение – кольчуга, панцирь, оружие, все вместе около ста килограммов, да плюс к тому и сам рыцарь – считай, семьдесят пять. Еще прибавь вес лошади – порядка трехсот килограмм. Итого – полтонны нагрузки всего на четыре копыта. Вот лед и проломился. Дело было весной ведь?

– Пятого апреля.

– Ну, видишь! Апрель – ну как тут не искупаться?

– Конечно. А ты можешь себе представить, как это было?

– Легко. Александр Невский их погнал, они побежали…

– Побежали туда, где лед потоньше? Они что, идиоты, что ли?

– А куда денешься, если в спину жмут?

– Если тебя «жать», то это я у тебя буквально на спине сидеть должен, – ну, значит, мы вместе и провалимся. Ты пораньше, а я – секундой позже. Разве успеешь затормозить в пылу погони?

– Нет, не успеешь. Вместе в воду улетим. Это ты прав.

– Конечно. Все вместе и ухнем! Дружинник Александра Невского тоже ведь с конем килограмм под пятьсот весил. А чем он легче? У этих – ведро с рогами на голове, у наших – шлем. У рыцарей панцирь с кольчугой, у наших одна кольчуга, но помощней, потяжелее ливонской…

– Как ты все рассчитал-то!

– Ничего не считал. Просто думал. …И еще. Если меня гонят, чего это ради я туда поскачу, где лед тонкий? Да мы, рыцари, в разные стороны от преследования рассыплемся. Чудское озеро огромное! Попробуй-ка меня загони на тонкий лед. Я сверну, я не поскачу в опасное место.

– А они не знали.

– Они, может, и не знали… А кони, животные, это чуют.

– Их пришпоривали, заставляли… Люди-то думали: нормальный лед, выдержит. А тут – хруп! Ну и провалились, понятно.

– Ничего не понятно. Первый, второй, третий, десятый внезапно провалились, согласен… А остальные? Там же половина крестоносцев утонула… Самая хитрая половина, заметь! Потому что первую половину еще до этого, в самом начале боя, Александр Невский слегка прикупил с понтом, обманул то есть, и замочил. Замочил в сухом варианте, я имею в виду. А вторую половину, которая в первую ловушку не попалась, – ее под лед!

– Ну, и к чему ты всю эту речь клонишь?

– Да не то тут что-то… Лажа какая-то! …Самое главное: с чего они вздумали на тонком весеннем льду биться, на озере? На берегу, что ль, места не было? Со стороны похоже на дуэль: а ну, кто первый под лед провалится? Но было-то не так! Ливонцы хотели захватить, а русские – отстоять! Какая ж тут дуэль?

– Да, Алешка, странновато. Не знаю, как там было… Сам не был, врать не буду. …Вон, твой автобус!

* * *

Автобус догонять не пришлось, – он всегда останавливался на полчаса на главной площади райцентра между вещевым рынком и железнодорожным вокзалом. Куда бы кого бы ни вез полковой автобус, но это получасовое приобщение к цивилизации считалось святым.

– Я думала, ты заболел! – Катя Бокова, дочка комполка Михалыча, похлопала по свободному рядом с ней сиденью. На экскурсию Катя вырядилась в новое платье, сидевшее как влитое, в «облипочку». На голове у Кати качался огромный розовый бант…

– Ух ты! – Алексей окинул Катю оценивающим взглядом. – Прям с карнавала, да?

– С какого карнавала? – Катя сделала вид, что не поняла. – О чем идет речь?

– Об одежде, конечно! Прекрасный карнавальный костюм! …А маску что, отняли у тебя?

– Да, – подтвердила Катя. – Маску отняли. Ее сейчас переделывают в кислородную.

– Зачем?

– Да мне кажется, тебе она скоро пригодится. Бывает, за один комплимент можно на месяц в гипс попасть. Кислород. Растяжка. Капельница. Бизнес-класс, я бы сказала.

– А эконом-класс – это когда на полу лежишь и носилками сверху придавлен?

– Точно! А на носилках еще и санитары сидят… В карты играют. Тебя кексом угостить? Ты же из-за него отца автобус догонять заставил?

– Ага. Чуть не проспали мы с отцом сегодня!

– Кекс свежий, только что купила, – Катя развернула бумажный пакет, один кекс протянула Алеше…

– Да нет, спасибо. Ешь сама, – отказался Алексей.

– Я два купила – себе и тебе. – Вытряхнув крошки от кекса в окно, Катя аккуратно сложила пакет и спрятала его в свой ранец, не бросать же в автобусе!

– Ну, раз купила… Сколько я тебе должен?

– Потом отдашь!

– Конечно, не сейчас же!

– Опять, небось, не завтракал?

– Почему? Даже коктейль с отцом с утра выпили. Офицерский.

– Это что такое?

– Безалкогольный.

– Из чего?

– Сложный рецепт, не простой… Сначала завариваешь чай… Потом пять дней должны все чаинки от этого спитого чая… Ладно, я вижу, тебе неинтересно… Да и вообще – долго рассказывать… В другой раз. …А чего это ты прицепила на голову? – Алексей кивнул на огромный бант у Кати на голове. – Как первоклашка на воскресную молитву.

– Специально для того, чтобы все спрашивали. А на самом деле, с этим бантом я похожа на пион, правда?

– По-моему, больше на созревший одуванчик. Дунь, и все улетит. Одна лысина останется. Нет, а правда, зачем ты его нацепила?

– Чтоб выделяться, зачем же еще?

– Сейчас мода у девчонок – голый живот наружу и пирсинг на пупе.

– Я знаю. Только это, по-моему, не у девчонок, а у дур. Во-первых, живот себе колоть, а во-вторых, все равно все одинаковые. А бант… Это бант!

– А по-моему, тебе с таким бантом лучше мимо аптеки не ходить!

– Почему мимо аптеки не ходить?

– Увидит продавец, выскочит, заставит лекарство принять.

– Спасибо, спасибо… Очень остроумно, кстати. Потрясена! – кивнула Катя и тут же съехидничала: – А я смотрю, вы на новой машине едете…

– Да.

– «Опель» такой же купили, как наш!

– Точно такой же! – кивнул, соглашаясь, Алешка.

– Даже с теми же номерами, я успела заметить! – восхитилась Катя.

– Нет, номера как раз ваши. Мы с отцом специально на свой «опель» номера с вашего «опеля» навесили.

– Зачем?

– Да мы ведь банк грабить ехали.

– Не ограбили?

– Не удалось. Санитарный день сегодня, оказывается.

– В банке?

– Да! Они сегодня деньги отмывают.

* * *

Учительницу истории, везущую седьмой класс на экскурсию, Аверьянов-старший поймал за локоть посреди вещевого рынка.

– Анна Павловна!

– Добрый день, Коля.

– Вы к автобусу? Пойдемте, я вас провожу. …У меня к вам будет просьба. Меня сегодня могут, я опасаюсь, в командировку завинтить… Если такое случится, то за Алешкой приглядите, за моим, – если вдруг. Немного, а? Вполглаза…

– А вы надолго в командировку-то собрались?

– Не знаю. Я-то сам никуда не собираюсь. Да вот приехала какая-то компания из центра… На полигоне для них «концерт» устраивают, – смотр как бы. А это известно зачем делается. Куда-то людей набирают.

– Было бы не здорово, если вас надолго…

– Ну, я на Алешку доверенность оставил, деньги он за меня получит…

– Дело не в деньгах. Вы понимаете, если тринадцатилетний мальчик, без родителей… Ваш-то, конечно, очень самостоятельный, но все же…

– Ему просто дело какое-нибудь найти надо, Анна Павловна, чтоб времени пустого не оставалось. А вообще-то я, конечно, постараюсь, чтоб меня никуда не сдернули.

– Это возможно?

– Конечно. Если дурака валять – кому ты нужен? Завалишь смотр – оставят дома. Тактика проверенная. Так что, надеюсь, все в порядке будет, – я к вам на всякий случай подошел… «А вдруг», как говорится.

– Я пригляжу за Алексеем… Если вдруг «а вдруг»…

– Заранее признателен, – кивнул Аверьянов, подсаживая Анну Павловну в автобус.

* * *

– Ты смотри, чего делается! – Алексей указал Кате в окно автобуса.

На багажнике нового «опеля» сидели четыре вороны, с остервенением клюющие крошки кекса, которые Катя высыпала за окно.

– Кыш! Кыш! – замахала на них Катя сквозь оконное окно.

На секунду вороны перестали клевать и с интересом взглянули на Катю – снизу вверх. Поведя клювами по сторонам и оглядевшись, вороны заключили, что Катины «кыш» никакими реальными угрозами не сопровождаются. Обменявшись между собой молниеносным слегка ироничным взглядом, означавшим при переводе на русский язык что-то вроде «собака лает, ветер носит», вороны продолжили трапезу, однако теперь уже торопясь, стуча клювами то дружно, то вразнобой, стараясь не откладывать на потом все то, что можно склевать сейчас.

Увидев подходящего к машине Аверьянова-старшего, вороны дружно снялись с багажника и сели на перила почты, наблюдая за развитием событий.

– Пока! – Коля махнул рукой сыну и, показав себе на часы, развел руками.

– Во сколько вернусь, не знаю! – пояснил Алешка жест отца, провожая взглядом стремительно удаляющийся «опель».

– Да я поняла, – кивнула Катя. – Значит, вечером можно на речку слинять. Мой-то тоже застрянет на службе.

…Мать у Кати имелась в наличии, но ее мнение в семье командира полка значило немногое: ведь командиром полка была, конечно, Катя, а вовсе не ее мать и уж тем более не Михал Михалыч…

* * *

Припарковав «опель» подальше от КПП, с краю, Аверьянов тем не менее предупредил дежурных:

– Ребята! Кто сюда приехал на «опеле»…

– Не знаем… – врубились дежурные с пол-оборота.

– Не заметил, товарищ полковник! – отдал Аверьянову честь лейтенант Звягинцев, начальник караула.

– Вот именно!

– Где мои-то?

– Твои у самолета. Лейтенант Самохин, террорист, захватил половину взвода в заложники и заперся с ними в кабине пилотов. А вторая половина твоего взвода готовится к штурму: переговоры с захватчиком ничего не дали. Самохин пригрозил убивать заложников по одному каждые пять минут и выкидывать из самолета, если ему сейчас же не выдадут зарплату и не принесут приказ о предоставлении отпуска в августе…

– А у него когда отпуск по графику?

– Вторая половина ноября.

– Понятно.

Заглянув по дороге в каптерку и напомнив там о необходимости замены электрочайника в штабе полка, Аверьянов пошел к так называемому «самолету», а именно некоторой серебристо-серой рухляди авиационного происхождения, врытой в землю стойками шасси. Эта развалина уже лет пятнадцать использовалась в качестве тренировочного стенда.

Не захваченная террористом Самохиным половина взвода готовилась к штурму – то есть сидела в курилке метрах в ста от самолета, курила и травила анекдоты, один другого скабрезней.

– Хватит курить-то, бойцы. – Коля кивнул в сторону самолета. – Сначала дело надо сделать.

– Не выходит, товарищ старший лейтенант! На уговоры не поддается. Вас ждем.

– Понятно. – Аверьянов вздохнул. – Когда ж вы думать-то научитесь? Подумал и стреляй!

– Когда нужда прихватит, думать будем, – сказал кто-то из сержантов-контрактников не без сарказма. – Пока стреляем, особо не думая.

– Плохо. Думать не вредно, – возразил Аверьянов. – Наоборот даже.

– Вот вы попробуйте сами, покажите пример.

– Пошли! – Аверьянов махнул, приглашая всех к самолету.

Подошли молча.

– Стой! – раздалось из самолета. – Дальше не приближайся, стреляю!

– Если ты мне форму краской уделаешь, я тебя точно убью! – предупредил террориста Аверьянов.

– На месте стоять!

– Вот, гад, выслуживается! – заметил кто-то из штурмовой группы.

– Стара-а-ается! – ответил заложник из самолета. – Вылитым террористом Самохин стал. Не отличишь.

– Разговорчики! – прервал разгоравшуюся дискуссию Коля. – Я только по твою душу, Самохин, – продолжил он, обращаясь к самолету. – Дуй к штабу, если не хочешь без денег остаться.

– А чего – деньги привезли? – заголосили наперебой штурмовая группа и заложники.

– Только офицерам срочной службы, штатникам, – сбил пыл Аверьянов. – Контрактникам – шиш пока. И штатникам всем, говорят, не хватит. Поэтому в штабе выдают…

– А сам ты получил? – поинтересовался недоверчивый террорист Самохин.

– Получил.

– Покажи. Я в щель смотрю. …Показывай!

– Нашел дурака! Я их сразу Алешке отдал.

– Зачем?

– Да чтобы в долг не просили. Денег-то мало, говорю, привезли. До вечера разбомбят. Всем же надо.

– Это верно. Это ты правильно.

– Я после позапрошлой получки вечером домой с полтинником приехал. И после – ничего не соберешь. «Я не брал», да «я отдал» – и как вода в песок.

– Да, денег лучше с собой не иметь.

– Вот именно! Голого – семь богатырей не разденут!

– Ну ладно, – решился Самохин. – Объявляется перерыв на пятнадцать минут. Так?

– Так.

Распахнув нижний люк, Самохин спрыгнул, и в ту же секунду наручники щелкнули у него на запястьях.

– Попался на алчности, – объяснил Коля.

– Какой-такой алчности?! – вскипел Самохин.

– На обычной, – пожал плечами Коля. – Дуй, давай, к штабу, а то денежное довольствие мимо носа проплывет.

– То есть с деньгами ты вполне серьезно?

– Алчность – это вполне серьезно, – кивнул Аверьянов.

– Сними! – протянул Самохин руки с наручниками.

– Не-а! – отказался Аверьянов. – Давай прямо так, чтоб видели: ты весь в работе. А то Михалыч, если что, опять: спецназ или детский сад у нас тут? Вернешься, я сниму.

* * *

– Ты чего в наручниках бегаешь? – удивился зампотех, столкнувшись с Самохиным на ступеньках штаба.

– Я за деньгами, – сбиваясь с дыхания, объяснил Самохин.

– За какими деньгами? – еще больше удивился зампотех.

Оба замолчали, пытаясь осознать ситуацию.

– А вы, лейтенант, почему командиру полка честь не отдаете? – поинтересовался Михалыч, подошедший к ним вместе с Медведевым.

– Потому что я в наручниках, товарищ полковник.

– Старшему по званию, полковнику, честь не отдает, – пояснил Михалыч Медведеву. – Кого вы здесь отберете для вашей науки, для спецзадания? Стыдно, признаюсь, но мне вам некого предложить! Ведь вот Самохин этот – офицер лучшего нашего взвода – аверьяновского, так сказать! А честь не отдает!

– Кто это вас заковал? – поинтересовался Медведев у Самохина.

– Аверьянов. Командир взвода.

– А зачем?

– Ну… – Самохин сначала несколько замялся, а затем решил резать правду в глаза: только правдой ведь и спасешься… – Он надел на меня наручники, чтобы я выглядел находящимся в работе…

– Так… – с интересом качнул головой Медведев. – «Чтобы выглядел в работе…» Рукава спустил и наручники надел. Просто издевательство, как я понял. А на самом деле? Какова ваша роль тут, Самохин?

– Я за деньгами сюда пришел. Я за зарплатой!

– Но почему в наручниках?! – начав вдруг волноваться, вновь спросил зампотех.

– Да чтобы командиру полка честь не отдавать! – язвительно пояснил Михалыч. – Это-то как раз кристально ясно!

– Мне непонятно другое… – Медведев обратился к Михалычу: – Я могу задать вопрос?

– Конечно!

– Скажите, господин лейтенант, а почему вы за деньгами пожаловали в штаб полка? Ведь штаб не есть организация, занимающаяся выдачей денег!

– Штаб есть организация, занимающаяся выдачей кренделей! – подтвердил Михалыч.

– Мне Аверьянов сказал, что строевикам-срочникам выдают в штабу!

– В штабе, – поправил Медведев.

– А контрактникам где выдают? – поинтересовался Михалыч.

– Тем не дают вообще! – отрезал Самохин.

– Во как! – поразился Михалыч. – Такая чушь, а ты поверил!

– В чушь-то как раз и веришь, – уныло пояснил Самохин.

– Тяжелый случай, – кивнул Медведев. – Не может быть, что это белая горячка?

– Исключено! – отрезал зампотех. – Пьянство мы в полку искоренили. Начисто! Под корень! Тем более что конкретно Самохин никогда на моей памяти более семисот грамм водки зараз не принимал!

– Святая правда, – подтвердил Михалыч. – В полку заведено железное правило: принял семьсот – и скажи себе: «хватит»!

– Вы объясните-то мне теперь, по-человечески, – а что с деньгами-то? – взмолился лейтенант, вздымая руки в наручниках к небесам. – Деньги-то когда дадут?

– Зарплату нам пока не привезли, – внятно, чеканя каждое слово, объяснил ему зампотех. – Нету денег. Нет! И сегодня не будет.

– Мало того, денег не будет и завтра, – добавил Михалыч, пытливо заглядывая Самохину в глаза. – Даже если ты приедешь в санчасть! В кандалах! На тачанке!! Денег не будет!!!

* * *

Школьники стояли полукругом вокруг большого каменного креста.

Анна Павловна, оглядевшись и не обнаружив никого из местных хранителей реликвии, оказалась вынужденной взять на себя роль экскурсовода:

– Итак… Мы находимся на территории Валдайского национального парка… Это место, где мы с вами стоим, является одной из наиболее значимых географических точек… Точка, связанная с важнейшим событием раннего средневековья. Важнейшим событием в истории нашей страны. Оно связано, как вы уже догадались, с татаро-монгольским нашествием, которое мы с вами сейчас изучаем… Тысяча двести тридцать восьмой год …После разгрома Киева, Рязани, сильного разрушения Владимира орда Батыя двинулась на север, к богатому Новгороду. Однако, не дойдя до Новгорода около двухсот километров, татаро-монгольские захватчики вдруг остановились, а затем повернули назад. Следствием этого неожиданного поворота было то, что половина территории Руси избежала ужасов татарского нашествия. Почему Батый повернул столь внезапно, история умалчивает… Хотя, конечно, некоторые гипотезы имеются. Татары хорошо воевали только зимой, так как вода, водные преграды были страшным препятствием для них, для кочевников, детей сухих степей и полупустынь…

– Сомнительно, – заметил вслух Алексей Аверьянов, вступая в полемику. – Если они так уж боялись водных рубежей, то как они вообще досюда дошли? Через Волгу, например?

– Они пришли сюда зимой. В январе-феврале, когда все реки были замерзшие.

– Ну, хорошо. А уходить отсюда – разве рек по дороге нет?

– Реки есть, но дорога на Новгород лежала через непроходимые таежные болота… Есть версия, что Батый испугался вести свою орду через болотистую тайгу.

– Ему-то чего бояться, – равнодушно заметила Катя. – Уж его-то на руках понесли бы, наверно…

– Да и дорога была, – как бы возражая себе самой, добавила Анна Павловна. – Большак селигерский был в те годы? Был. Иначе как же «из варяг в греки ходили»?

– Поймал бы Батый проводников местных… – кивнул Алексей.

– Леваков, – согласилась Катя. – Если таксисты отказались, что ему делать оставалось?

– Да, причина этого внезапного поворота, действительно, неясна, непонятна, – подвела итог Анна Павловна. – Историки уже несколько столетий размышляют над этим. …А почему нас никто не слушает? – вдруг спохватилась она, оглядывая остальную, молчащую часть класса.

– Их это мало волнует, Анна Павловна, – доверительно сообщила Катя. – У них одно на уме – сплошные глупости… Дети еще!

– В глаз получишь! – пообещал кто-то из толпы одноклассников. – Довыступаешься со своим бантом…

– Чего здесь думать? – подхватил еще кто-то. – Батыю в глаз здесь дали, он и отступил!

– Считаешь, что Батый тоже с бантом был? – полюбопытствовал Алеша.

– Ты тоже в глаз получишь, – пообещал тот же агрессивный одноклассник.

– Ну, хватит, развинтились! – одернула ребят Анна Павловна. – Прекратите препирательства! …Я обращаю ваше внимание на то, что здесь что-то произошло, значительное. Крест водрузили предки неспроста, – в этом сомнений нет. То, что перед вами, – реставрация, воздвигнутая на месте старинного креста, который разрушился от времени.

– Это говорит о том, что его поставили еще тогда… В тринадцатом веке.

– Похоже на то. Что я еще могу добавить? Новгород в те времена был настолько богатый город, что, разграбив его, Батый захватил бы ценностей больше, чем во всех ранее захваченных или покоренных русских городах, вместе взятых! …Богатейший город Европы – в трех переходах… И тем не менее, несмотря на это, что-то все же остановило тут Батыя. Словом, этот огромный крест был поставлен в точке поворота в качестве памятника… Кстати, это крест имеет имя. Он называется Игнач-крест.

– А что означает «Игнач»?

– Не знаю. Возможно, это название ближнего населенного пункта.

– Ближайший населенный пункт – деревня Кувизино, – заметил Алексей Аверьянов.

* * *

Михалыч с Медведевым шли вдвоем по пустынной дорожке, опоясывающей территорию полигона. Эта дорожка использовалась в качестве трассы для многокилометрового кросса, и, следовательно, вызывала у всего личного состава негативные ассоциации.

– Взвод у Аверьянова – действительно лучший, – рассказывал Михалыч. – Но на смотрах они всегда в хвосте. Дело в том, что Аверьянов избегает любой возможности попасть в командировку. Он, волей судьбы, отец-одиночка. Жена его… Ну, не буду… Стерва была, одно слово. Спуталась… Поэтому сын остался с ним, с отцом, значит… Сын, парень – золото, но одного ведь не оставишь, тринадцать лет. Вот он и валит свой взвод на всех учениях… И в старших лейтенантах уже, считай, два года пересидел… А как повысишь, если пишут несоответствие? …А взвод прекрасный, искренне рекомендую. И обстановка, психологический настрой, – ну абсолютно все на высоте.

– Посмотрим. Мне-то главное – физическая подготовка, если честно говорить. Все остальное – для нас вторичное.

– А вот для нас – почти наоборот. Дух, можно сказать, первичен.

– Странно!

– Ничего странного. При определенных обстоятельствах даже слабак может победить армаду… Вот, например, зайчиха, защищая зайчат, может довольно легко убить волка. Известный факт.

– Первый раз слышу.

– А это так! Она ведь что делает? Бежит, отвлекает на себя волка. Тот, конечно, за ней бежит, – зайчата что ему? – комок пуха с костями внутри. А тут – зайчиха… Большая, мясистая… Так вот, отбежав, зайчиха внезапно падает на землю, на спину, вся сжавшись… Для волка это как бы не совсем по правилам: волк в природе хватает добычу на бегу, сзади, за шею и ломает зубами жертве хребет ниже затылка… А тут – зайчиха на спине, вся сжалась… Волк на секунду замирает над ней – соображает, как ее… того… И в этот миг зайчиха распрямляет задние ноги, а они у зайцев ужас какие сильные и длинные… И когтями задних лап зайчиха вспарывает волку брюхо – по всей длине. Причем порой с такой силой, что обрывки внутренностей вылетают из брюшины… Один удар, и тут же зайчиха вскакивает и опрометью! …Волк – за ней! Но если кишки по земле, то далеко не убежишь…

* * *

Самохин растер освобожденные запястья.

– Сволочь ты, Аверьянов. Приколол, называется!

– Ничуть! Ты себя сам приколол. Очень хотелось поверить, в зарплату. На мякине купился-то: принял желаемое за действительное. И еще заметь, важный момент: из-за алчности – наручники и из-за той же самой алчности понесся к штабу… Дважды, подряд, на один и тот же крючок! Я понимаю, конечно: без денег худо, сам сижу без копья третий день, но! В общем, делай выводы, Петя Самохин. А обижаться – дело поросячье…

К ним подошел Михалыч с Медведевым.

– Где взвод, Аверьянов? Почему не работаем? Хорошо устроился: половина взвода справа от самолета загорает, половина – слева…

– Те, что слева, товарищ полковник, это заложники. Все они убитые. Террорист их расстреливал по одному и выкидывал из самолета. Далеко выкидывал, на самый солнцепек, на опушку, где они в данный момент и лежат, раздевшись для опознания. А те, что справа, – это штурмовая группа. Вся она полегла при штурме. Террорист – в исполнении лейтенанта Самохина – скрытно покинул штурмуемый самолет через отверстие, оставшееся на плоскости в месте крепления пилона украденного еще в позапрошлом году двигателя и, зайдя штурмующим в тыл, положил их всех метким огнем в спины. Группе геройски погибших бойцов я приказал лечь справа, – чтоб не перепутались с жертвами и террористами, как это часто бывает, – и также раздеться, лечь на свету. Они хоть и не заложники, но право на опознание – конституционное право каждого россиянина.

– Что-что?! – поперхнулся Медведев.

– Да скоро примут такой закон! – бодро доложил Аверьянов. – Право на опознание. Вместо всех существующих мелких прав, типа права вовремя получать зарплату, у россиян будет одно право – право на опознание – крупное, емкое…

– Ну и ну! – хмыкнул Медведев, то ли осуждая, то ли усмехаясь.

– Ехидный, ну… – кивнул Михалыч. – Какой вот взводный, такой и взвод… Послезавтра деньги будут. Я звонил в округ…

– Ура-а-а-а!!! – вскочили все загорающие, даже лежавшие в ста метрах и не слышашие, казалось бы, негромкий разговор.

– Вот такой вот взвод, – повторил Михалыч.

– Уговорили, – кивнул Медведев и сказал, адресуясь Аверьянову: – Решили ваш взвод проверить в деле… На острие, так сказать… Задание интересное и очень ответственное.

– Сложное задание, – согласился Михалыч. – В обстановке, близкой к реальной… Что-то ты скис… Я лично за Алешкой твоим присмотрю… Как считаешь, справитесь?

– Мы-то? – подтянулся Аверьянов. – Обижаете, товарищ полковник!

– Не «мы-то», а «они-то»… – поправил Аверьянова Медведев. – Ваш взвод полетит на задание без вас.

– Без меня? – удивился Аверьянов. – То есть без командира взвода и инструктора в одном лице?

Михалыч удивленно посмотрел на Медведева:

– Я тоже не понимаю. Как это? Без старшего?

– Да, так, – кивнул Медведев. – Без командира взвода, без инструктора. Мы и хотим проверить автономность взвода. Как они одни справятся.

– Но утром, на инструктаже… – начал было Михалыч.

– Я вам не все сказал, – закруглил дискуссию Медведев. – А только то, что имел право сказать. Взвод летит, Аверьянов остается. В том-то и соль! …Далее. Отправка в район учений – завтра утром. Район операции – под Хабаровском… Переброска будет осуществлена…

– Самолетом, – кивнул Аверьянов. – Если на Дальний Восток. Это понятно.

– Переброска будет осуществлена новейшим секретным… экспериментальным транспортным средством, – раздельно и весомо произнес полковник. – А лично вам, Аверьянов, следует немедленно укомплектовать свой взвод на все случаи жизни.

– Характер задания? – спросил Аверьянов.

– На все случаи жизни, – раздельно и весомо повторил Михалыч.

* * *

Контейнер, стоящий посреди ангара, шагов с двадцати потрясал высокой культурой и качеством обработки поверхности. Равномерно-матовая серебристая обшивка предмета столь внушительных габаритов заставляла уважать умелых его создателей.

Не доходя до входа-люка контейнера, огромного, от самого низа до верха, Медведев молча протянул Михалычу пластиковую карточку-пропуск и пригласил жестом заглянуть внутрь, осмотреть контейнер.

«Скорее, это какое-то устройство, чем просто емкость», – мелькнуло в голове Аверьянова.

Действительно, этот «железнодорожный товарный вагон» был не совсем обычного вида, – стоило начать приближаться к нему, как контейнер начинал округляться, плавно деформироваться, превращаясь прямо на глазах в огромное яйцо, покрытое странным материалом, на вид похожим на серебристый бархат, но идеально гладким на ощупь – как полированный, чуть маслянистый, теплый металл.

«Металл, а на ощупь теплый, – подумал Аверьянов, прикасаясь к корпусу контейнера. – Как рука – тридцать шесть и шесть. Значит, он абсолютно не теплопроводен. И то, что кажется металлом, вовсе не металл. Скорей всего, какой-то пластик, керамика… мягкий! …А может, и органика…»

Михалыч провел карточкой по щели считывателя, но дверь контейнера не открылась.

– Это же с чипом карточка, товарищ полковник, – забрав у Михалыча карточку, Аверьянов показал металлические контакты на ее конце.

– Ну и что? – не врубился Михалыч.

– А то, что считыватель работает либо с магнитными слоем, либо с оптикой, штрих-кодами…

Приглядевшись к корпусу контейнера, Николай обнаружил щель – довольно далеко, кстати, от входа в контейнер, вставил в нее пропуск – разъемом вперед… Люк тут же пополз, открывая вход. Внутри контейнера в тот же момент включилось мягкое, какое-то рассеянное освещение.

Пораженный открывшимся зрелищем, Михалыч не обратил внимание на то, что Аверьянов сунул ему в руку телефонную карточку, вместо того чтобы вернуть карточку-пропуск. Пропуск Аверьянов, как бы машинально, спрятал в карман. На это не обратил внимания и Медведев, внимание которого было сосредоточено на ошалевшем от удивления лице полковника Бокова.

Внутри контейнер напоминал обычный десантный самолет – скамейки вдоль стен, в конце помещения аккуратно сложенный обычный комплект экспедиционного снаряжения: личное оружие – портативные пистолет-пулеметы с глушителями, тяжелые автоматы с подствольными гранатометами, крупнокалиберный пулемет, ручная роторная пушка, наплечный гранатомет, зенитная переносная «Стрелка», ранцевый огнемет, ящики гранат – ручных и для гранатомета, боеприпасы, НЗ, ЗИП, аптечка, комплект пожаротушения, – словом, ничего экстраординарного…

– Все как всегда, – кивнул Аверьянов, не спеша и пристально оглядев груз.

– Что нужно добавить? – спросил Медведев.

– Гитару.

– А это зачем? – поморщился Медведев. – Патронов взяли бы еще пару ящиков.

– Обычно дело не в патронах, а в голове, – возразил Аверьянов. – А что касается гитары, так ведь не всегда же в районе действий рояль в кустах окажется!

– Он прав, – кивнул Михалыч. – Поднять дух – не лишнее.

– Вес, объем. Лимитировано, – напомнил Медведев. – Но тонн пятнадцать и кубометров сто – сто двадцать у вас есть.

– Главное, чтобы задание было выполнено! – ввернул Михалыч.

– Ну это пусть лейтенант Самохин решает. Ему лететь, а не мне, – заметил Аверьянов. – У меня вопрос один, простой, как кочерга, – финансово-экономический. Кому это все принадлежит? Кто за все это будет платить в случае утраты или гибели имущества? И последнее: вот эти пятнадцать тонн и эти сто – сто двадцать кубов: Самохин-то наберет, а кто платить по его счетам будет?

– Отвечу ясно, но уклончиво: все, что есть, можно бить, расходовать и утрачивать. Главное – чтобы задание было выполнено. Ущерб не взыскивается. Далее, что касается трех тонн, то список требуемого пусть ваш Самохин представит мне. Бриллиант «Шах» я ему не подпишу, разумеется. А все, что нужно, – если он сможет объяснить убедительно, зачем это может ему понадобиться, – подпишу, невзирая на сумму.

– Во как! – Аверьянов даже присвистнул от радостного удивления. – Ну, мы это проверим. Через три часа, в пятнадцать ноль-ноль. Идет?

* * *

– И это все, что ты написал? – хмыкнул Аверьянов двумя часами позже, пробежав глазами список Самохина.

– А что не хватает?

– Ты вот что еще напиши. Пусть этот Медведев добудет всему взводу, то есть каждому бойцу взвода, небольшой комплект купюр – иностранных денег. Пиши: американских долларов… в скобочках – долларов США… пятьдесят стодолларовых бумажек… Общим количеством – пять тысяч на нос…

– Э… ме… а… – растерялся Самохин. – Да как ты это мотивируешь?

– Спроста. Приказано укомплектоваться на все случаи жизни. А плен и заключение – это случай из жизни… И смерть на задании – случай из жизни. …Если бы я с вами шел, я бы подумал, что тысячу баксов в кармане лучше иметь: где-то убьешь, а где-то подкупишь…

– Это правильно. Но…

– И второе. Вы улетите, а семьи тут останутся… Должен ты знать, идя на задание, что твои родные и близкие…

– Провожают тебя со слезами радости в глазах…

– Циник. Родные остаются и живут, не думая, не гадая, соблаговолит ли округ выдать твою зарплату в срок или нет? …А если ты спокоен за семью, ты думаешь только о поставленной задаче.

– Да, это верно. Но…

– Верно – «но»… Давай напишем десять тысяч!

– Да я не то хотел сказать, совсем наоборот!

– Наоборот?

– Это же алчность!

– Ничуть! Алчность – это тот самый припадок, который был у тебя утром. Ты принял желаемое за действительное. А я говорю тебе сейчас – попытайся сделать желаемое действительным. Это – активная позиция.

– Я всегда думал, что алчность – это та же жадность…

– Какая ж тут жадность? Урвать предлагаю я, а бабки получите вы. Я же остаюсь, забыл?

– Ага.

– Теперь дальше. Ничего в твоем списке не вижу я праздничного. Пиши: водки – пять ящиков, пива – от пуза, хорошие вина, ликеры, наливки… Закуска… Ну, которая хранится без холодильника… Тут с ребятами посоветуйся, еще час времени есть…

– Это сроду не подпишут.

– А ты объясни, что успешно выполненное задание – всегда праздник, – поучительно пояснил Аверьянов. – Это раз. Представительские, презентационные необходимы – это два. Кто знает, сколько раз вам туда летать придется…

– Как – «сколько раз»? – опешил Самохин. – Да неужели нам одного раза не хватит?

– Вам-то хватит. А высшим кругам может и не хватить. Ты что: начальство наше гребаное, что ль, не знаешь? Семь пятниц на неделе у козлов. Сначала Умаду свергнешь, Какаду на престол посадишь, а через неделю придется лететь все назад переделывать: Какаду свергать, Умаду из гроба вынимать, в президиум сажать. Так вот нужны представительские, чтоб на четвертый-пятый раз местная элита тебя уже узнавала: а-а-а, – вот и Петя Самохин!!!… Революция! Переворот!

– О чем ты, Аверьянов? Какие Умаду-Какаду? Мы под Хабаровск летим.

– Как же! Распустил я уши… «Под Хабаровск»… Ты на контейнер глянь – что за устройство! Больше слушай, наплетут! В масштабах Мирового Космоса и Африка, можно сказать, под Хабаровском. А во-вторых, пусть даже в Россию закинут вас… Ты знаешь, кто сейчас правит в Чукигекском крае, в Буратинской автономной области, а?

– Понятия не имею! Откуда знать мне?

– И я не знаю! Возможно, Какаду уже и правит там как раз. Или Хасан Пилорама Второй… А может, как и раньше, бывший обкомыч, Батька Харчо…

– Понятно!

– Да, вот еще что – конфет ребятам надо еще взять, шоколадок там, сладостей…

– А это-то зачем? – изумился Самохин.

– А знаешь, как иногда в провинции встречают? Цветами! В школе выступить зовут… Хлеб-соль! А тебе и ответить-то людям нечем… А нужно, чтобы простой народ знал, что это не оккупанты из центра России прилетели, а хорошие люди: напоят, если пьешь, накормят, если голоден, детей – угомонят, баб… Ну, в общем, спецназ, одним словом…

– Записываю: сластей там, эксклюзивного, – кивнул Самохин. – Для детей, для женщин…

– Для женщин тоже, да. Презервативов не забудь. Вы ж не монахи все-таки…

– Ну, многие женаты… Это ты у нас холостой…

– Не холостой, а разведенный, – поправил Аверьянов.

– Какая разница? – пожал плечами Самохин.

– Ожегся, значит. Вот и разница. И еще та разница, что я-то – остаюсь! Я для других, не для себя, для вас…

– Ладно. Пойду доработаю списочек…

– О, чуть не забыл! Впиши еще колючей проволоки, километров десять. Да нет, пятнадцать!

– Зачем?

– Валюта. В любой стране, в любом районе, при любом режиме продашь. Если дойдете до ручки. Высоколиквидный товар. Колючку у тебя всегда, везде и всюду купят, – для разных целей, но возьмут: и черные, и белые, зеленые, голубые в крапинку, демократы и республиканцы, расисты и коммунисты, антисемиты и сионисты, православные, католики, сатанисты, адвентисты, буддисты и баптисты! Колючая проволока всем нужна. Товар! С руками оторвут!

* * *

Выйдя из КПП, Михалыч не заметил своего «опеля», припаркованного Аверьяновым довольно скромно, на значительном удалении от проходной. Плюхнувшись на переднее сиденье утлой «шестерки» зампотеха, Михалыч тяжело вздохнул.

– Н-да… – Зампотех завел машину. – Все им дал Медведев! Все, по списку… Вот у кого деньги немереные-то…

– Денег-то как раз негусто дал, по две тысячи всего… – успокоил майора Михалыч.

– Так ведь две тысячи долларов! Каждому!

– А они просили по десять…

– Так две тысячи долларов – это что, мало?

– Я спросил его, кстати, Медведева, – чего ж ты деньгами раскидываешься?!

– А он?

– А он говорит: «Американцы на такую операцию выделяют сотни тысяч. До миллиарда, одним словом».

– А я ему: «Да наши люди и даром отработали бы».

– А он?

– А он мне: «Да ведь две тысячи – это и есть даром. Не деньги. Так, освежиться…. Личному составу настроение поднять… Не более. А потом, – говорит, – мы на производителях экономим, – этим, из ОКБ, из какого-нибудь Гадюкино-восемь, деться некуда, ну и потерпят, а на оперативном составе экономить – себе дороже станет, они тебя же и продадут за бугром…»

– Значит, действительно, на задание… И, видно, не из легких.

– А ты сомневался? Ежу ясно было.

– Ну, он-то: «испытание транспортного средства», «испытание транспортного средства»….

– Ага. И укомплектовал взвод так, как и на смерть не посылают: ну все тебе, что хочешь, к чему привык, на любой случай жизни…

– Даже колючей проволоки двадцать километров отстегнул. Новейшей, не ржавелой! Ты понимаешь?!

– Понимаю.

– Но денег выплатил только по две штуки. А Аверьянову – вообще шиш!

– Аверьянов остается, с чего бы ему настроение поднимать? Да еще деньгами! Вот выдумал!

– Это, кстати, тоже непонятно: без командира! В голове не укладывается.

– А командир им как раз не нужен, – кивнул Михалыч. – Там, куда их забросят, есть уже командир. Свой.

– Что значит «свой»?

– Ну, вот я подумал, если все это про телепортацию верно, то… То нефть качать там, куриные ноги возить, картошку, шампунь…. Бухло, барахло, бабьи трусики… Это здорово, конечно… Но ведь можно гораздо интереснее спектакль разыграть…

– Например?

– Например, режим какой свергнуть… В какой-нибудь ананасной империи: площадь – семь тысяч квадратных километров, население – сорок тысяч обезьян. Ты представь: в президентском дворце вдруг возникает рота! Вооружены до зубов! Российский спецназ… Пятнадцать рыл, и все с похмелья! А?

– Ну?

– Границ они официально никаких не пересекали, лететь не летели, не плыли, не ехали… Оружия, боеприпасов через третьи страны не ввозили… Чисто. И вдруг возникли – как черти из коробочки. Раз – и квас! …И гадай потом, кто короля Оранг-Утана Третьего, и наследного принца Гуталина с принцессой Лианой прямо за завтраком, – и так, и этак, и под столом… Эх, где мои годы молодые?! Охрану – в решето. Кто?! Дед Пихто! Те – ноту! В ООН, блин, в Страсбург, в Вашингтон! А мы и ни при чем! Давид Жоперфильтр рояль вам уделал! Так-то! Отстрелял рожок в конце – все, занавес: цветы, аплодисменты, и назад. И взятки гладки!..

– А если ранят, убьют кого из наших?

– Они все в комбезах, без документов… Двоих, кстати, с татуировками, Медведев вывел из состава группы, замечаешь?

– Но раненые… Если захватят раненого? Они по-русски же говорят!

– Ну, значит, раненых не будет. …А целые и невредимые которые вернутся, так те даже знать не будут, где они были, кого хлопнули… Молодежь же газет не читает.

– Старший же должен знать.

– Ну да. Поэтому Аверьянов и остается. А тот старший, что в курсе, – он их человек, от конторы, он там уже. Подручных, исполнителей только ждет. Профессионал. Маньяк, наверно.

– Как ты все вывернул!

– Конечно, все это было заранее просчитано, проработано. А ты чего, думал, они смотрят: полвзвода справа от самолета загорает, полвзвода – слева! О-о, годится! Нет, конечно! У них ведь два кадровика в группе, все личные дела перевернули у нас. Что ты! Они прекрасно знали, куда они ехали и зачем! Там еще, в Центре, в Москве отработали: именно наш полк, именно взвод Аверьянова. Без него самого.

– То есть прицельно на наши головы свалились?

– Осмысленно! – подтвердил Михалыч.

Заговорившись и поглощенные распахнувшимися перспективами, Михалыч с зампотехом проехали в трех метрах от «опеля», не обратив на него ни малейшего внимания…

* * *

Полученные материалы и оборудование, загруженные в контейнер, Аверьянов взялся закреплять на местах, готовить к транспортировке собственными руками, не доверяя этого важного дела ни своему заместителю, лейтенанту Калнину, ни тем более Сергею – специалисту из числа прибывших, руководившего погрузкой.

– Все это зря ты делаешь. Пустые хлопоты, – сказал Сергей, наблюдая, как Аверьянов вяжет узлы и организует растяжки, – чтоб груз не «играл» при тряске.

– Это почему? – поинтересовался Аверьянов.

– Нуль-транспортировка – такая штука: поставь стакан, до краев налитый, с мениском даже, и на другой конец шарика тебя закинут – ни капли не прольется!

– Ну? – удивился Калнин. – А ты сам-то пробовал так, со стаканом?

– Сам не пробовал, врать не буду.

– Ну вот и мы не станем, – кивнул Коля. – А что это вообще такое – нуль-транспортировка? На что похоже?

– Да это очень просто. Пространство скручивается так, чтобы точка старта и точка финиша совместились, стали одной точкой. Потом, говоря простым языком, отвязываешь контейнер от стартовой точки и привязываешь к финишу. И потом разрешаешь пространству назад раскрутиться.

– Ничего не понял.

– Хорошо, – согласился Сергей. – Расскажу, как дуракам анекдоты рассказывают. …Вот представь себе прут. На одном конце – муравей. Это ты. А попасть тебе надо на другой конец этого длинного прута. Это значит – надо ползти. Два метра, допустим. А теперь представь: кто-то сгибает прут в кольцо и сводит концы. Теперь точка старта и точка финиша муравья – это одна и та же точка. Ну, если он остолоп, муравей, он может, конечно, по-прежнему шлепать вдоль всего прута – по кольцу, думая, что идет по прямой, – муравей только на сантиметр вперед видит и не чувствует, что прут искривлен…

– А он может и просто шагнуть назад! – догадался Калнин. – И сразу на другом конце!

– Точно!

– Переполз, положим, умный муравей. Дальше что?

– А после этого мы прут отпускаем, и прут распрямляется. Для всех других муравьев, которые ползут по пруту, свершилось чудо: умный муравей мимо них не проползал, а все равно всех обогнал за ноль секунд!

– Здорово. Только неясно, как этот «шаг назад сделать» и как нужную точку к старту «притянуть»…

– А вот это-то как раз секрет и есть! Если честно говорить, то я и сам не знаю, как это делается. Знаю только, что наше трехмерное пространство скручивают в четвертом измерении…

– Четвертое измерение – это время, что ли?

– Ну, не так все просто, но время тут тоже замешано. Нуль-переходы в пространстве возмущают время, точно так же, как машина времени, например, если она была бы, забрасывала бы не только по времени, но и по пространству…

– Ты мне лучше вот что скажи, что бывает-то от вашей нуль-транспортировки, чего опасаться? При посадке сильно бьет?

– Даже не почувствуешь.

– А в пути не трясет? Коробки, говоришь, не могут опрокинуться?

– Смеешься, что ль?

– То есть совершенно комфортно и абсолютно безопасно?

– Про безопасно я не говорил. Бывали случаи, когда транспортировали по пространству, а получалось, что заодно немножко и по времени. Ну, сбой бывал. Вот тут исход печальный. Тебя кидают в точку под тем же Хабаровском, например, и точно туда и попадают. Но на минуту назад. В прошлое… Понимаешь?

– А чего ж тут страшного? Какая разница: окажусь я там в пять ноль-ноль или в четыре пятьдесят девять?

– Есть разница, есть… И очень существенная!

– Не понимаю!

– Ну, видишь, Земля ведь вращается вокруг Солнца. Летит со скоростью тридцать километров в секунду… Солнце вращается вокруг центра Галактики… И так далее… То есть минуту назад знаешь, где Земля была? На несколько тысяч километров отсюда… Если тебя просто на минуту назад на машине времени откатить, то ты очутишься в Космосе… Земля еще только через минуту сюда прибудет, под тебя подгребет…

– А-а-а, понял…

– А в Космосе в таком контейнере оказаться очень плохо, прикинь. Температура – минус двести семьдесят три, давление – ноль, кислорода – ни крошки.

– Мгновенная смерть.

– Да.

– Не совсем мгновенная, конечно. Секунд тридцать помучаешься.

– Это если в космосе…

– А где еще-то?

– Можешь оказаться и внутри Земли. Ну, если вот здесь, где мы сейчас с тобой находимся, минуту назад был центр земного шара… В нем и окажешься.

– Здорово придумали.

– «Придумали»?! – Сергей усмехнулся. – Такова природа вещей.

– Забавно!

– А как еще может быть, подумай, если скачок по времени. Это только в фантастических романах бывает: «Часы перевел – чмок! Ах!!! И оказался в древнем Вавилоне!»

– Ты в него еще попади, блин, в древний Вавилон!

– А то! Четыре тысячи лет назад Земля-то, знаешь, где была! Отсюда в телескоп не разглядишь! Мало по времени назад прыгнуть, нужно еще попасть точно туда, где Земля четыре тысячи лет назад была!

– И попасть-то надо не просто в Землю, а на Землю, на ее поверхность!

– Причем с точностью плюс-минус десять – пятнадцать сантиметров, а то при выходе из ноль-пространства либо упадешь-разобьешься – если выше возьмешь, либо – если под землю влетишь – не откопаешься…

– И не просто ведь надо на поверхность попасть, а в заданную точку на шарике – в Вавилон, долгота такая-то, широта такая-то… – добавил Коля.

– А ты, старик, соображаешь… И до сих пор старлей!

– В генералы трудно попасть. Еще трудней, чем в древний Вавилон.

– Вот поэтому мы очень боимся срывов по времени.

– Да, штука опасная, но ведь небольшими скачками по времени можно даже уточнять попадание по пространству… Ведь верно?

– Это хорошая мысль. Но не тебе она первому пришла в голову. Я вот на фирме три с половиной года работаю, а на моей памяти два экипажа так потеряли, на временной подработке… Подправляли курс, уточняли дальность… Сдвинули по времени, но ошиблись чуток, не попали точь-в-точь в расчетную точку… Пять трупов. А второй раз попали точно, в расчетный миг, но он рассчитан был не совсем правильно… Девять трупов.

– Вы, смотрите, ребят не угробьте моих!

– Да что ты! Мы уж два года только под блокировкой работаем. Железно. Как срыв временной, – хоть на десять в минус двадцатой! – автоматический возврат на исходные.

– Десять в минус двадцатой степени секунды?

– Да! Коридорчик такой. Соблюдается жестко. Ты не волнуйся.

* * *

«Шестерка» зампотеха майора Савельева, приседая на разболтанных амортизаторах, вкатилась во двор ДОСа – дома офицерского состава.

– Так. – Михалыч окинул взглядом двор перед домом. – А «опель»-то угнали у меня.

– А… – только и смог выдавить из себя зампотех. – Но может…

– Помолчи! Я прошу тебя, помолчи!!!

Михалыч выскочил из машины и совершенно бессмысленно начал рыскать вдоль палисадника, оглядывая все вокруг – даже балконы своего же дома.

– Ну не улетел же он! – успокаивающе сказал майор, любовно погладив свою задрипанную «шестерку».

– Помолчи, майор! Ох, помолчи!!!

Словно ослепнув, Михалыч крутанул на месте и чуть не сбил с ног идущего мимо Звягинцева, лейтенанта, дежурившего на КПП полигона в тот самый момент, когда Аверьянов приехал на службу на «опеле» комполка.

Успешно отдежурив, Звягинцев сменился и, прибыв в городок на мотоцикле раньше всех, уже успел переодеться в тренировочный костюм и сходить к магазину за разливным пивом, которое ему, единственному офицеру в полку, удавалось брать в магазине в долг по неизвестной для мужа продавщицы причине.

В данный момент Звягинцев шел домой смотреть футбол. Обе руки у него были заняты. В одной руке была пятилитровая пластиковая фляга из-под экологически чистой воды «Святой источник», полная мутного пива, во второй руке Звягинцев нес двести пятьдесят грамм абсолютно прозрачной водки – плоский стеклянный флакончик, так называемый «спутник агитатора». По причине занятости обеих рук, он не смог остановить ослепленного горем, летящего незнамо куда Михалыча и был сбит им на пятую точку, сев на клумбу с тюльпанами.

– Куда вас черт несет, товарищ полковник?! – поднявшись и отряхиваясь, Звягинцев сделал усилие над собой, стремясь остаться в пространстве конституционного поля и в рамках литературной речи. – Я вам не лошадь: тюльпанов задницей не ем…

– «Опель»… – прохрипел Михалыч. – Ты видел?! «Опель» мой!..

– Я не видал, кто приехал на вашем «опеле»! – отбарабанил Звягинцев с утра заученную фразу.

– Приехал?!? – язвительно передразнил Михалыч. – Хотелось б узнать, кто на нем отсюда уехал!

– А разве на нем кто-то уехал? – удивился Звягинцев. – Вы ж с полигона сюда вон на Савельеве прикатили. Так значит, тачка ваша там и стоит, где и стояла. …Вы что, не поняли: вы ж на «шестерке» приехали – с зампотехом?

– Ну, на Савельеве! – согласился Михалыч.

– Что – «ну»-то? Не запрягли еще. Я не устану повторять вам: я не лошадь!

– Да хватит тебе права качать: «лошадь – не лошадь»…

– Хочу и качаю: я уже в отпуске, с завтрашнего дня!

– Машина где, спрашиваю?! – разъярился Михалыч. – Не видал?

– Да где ей быть-то?! – возмутился Звягинцев. – Где поставлена, там и стоит, – уверен! – Ему и в голову не могло прийти, что эта дубина ищет здесь, у ДОСа, свою тачку, стоящую на полигоне у КПП, у всех на виду: разуй глаза!

– Она вот тут поставлена была! Вот здесь! Три шага от детских качелей!

– Ну да! – Звягинцев рассмеялся уже почти издевательски. – «Она была поставлена вот здесь»! – передразнил он Михалыча. – А потом: вж-ж-ж-ж-ик! И у-ка-ти-и-и-ила-а-а-а…

– Да ты издеваешься надо мной, что ли? – Михалыч крепко схватил Звягинцева за грудки.

– Да ничего не издеваюсь! Ваш «жопель» у КПП на полигоне стоит!

– Смеешься?! Как он там мог оказаться?!

– Мне тоже так показалось, Михалыч… Как-то мельком, боковым зрением… – осторожно вмешался в разговор зампотех. – Я не стал твое внимание отвлекать, чтобы не огорчать…

– Не огорчать?!

– Ну да. Я просто подумал, что кто-то еще такой же «опель» взял. Причем и цвет – точь-в-точь. Ты же, поди, расстроился бы!

– Я взял единственный! Второго такого вообще – ни в округе, ни в области! Гарантирую!

– Ну, значит, твой и стоял. Успокойся.

– А попал он туда как? Он на сигнализации. Центральный замок…

– Телепортация… – пожал плечами майор Савельев.

– Я могу идти? – поинтересовался Звягинцев.

– Проваливай! – с досадой махнул Михалыч. – Толку от вас, лейтенантов, один вред.

– Зато нам есть куда расти, к чему стремиться! – отбрил Звягинцев и, приложив к виску «спутник агитатора», ноль двадцать пять водки, – изобразил отдание чести. – Ни пуха, ни пера!

– Пошел к черту! – огрызнулся Михалыч, уже набирая на сотке номер КПП…

– Лейтенант Паршин! – раздалось в трубке.

– Полковник Боков. Слушай, Паршин, глянь там – стоит мой «опель»?

– Стоит, товарищ полковник.

– Номер видишь? Огласи!

– Сто семнадцать – цифры. Букв не вижу. Да ваш, товарищ полковник. Можете не сомневаться.

– Ну, вот что, Паршин… – облегченно вздохнул Михалыч. – Доложи-ка ты старшему этой приехавшей группы специалистов, Медведеву, об этой истории… Он просил сообщать ему абсолютно обо всем необычном…

– А что здесь необычного, товарищ полковник? Он ведь стоит, а не лежит и не подпрыгивает…

– Необычного то, что стоящий на сигнализации запертый автомобиль перенесся из точки «А» в точку «Б». И никто не знает как…

– Ну, я бы, пожалуй… – начал было Паршин, но не договорил, осекся. – Хорошо, я доложу.

– Доложи, дружок… – кивнул Михалыч и, отключив связь, убрал сотку.

– Ты точно уверен, что надо по этому случаю Медведева тревожить?

– Обязательно. Я эту историю раздую! Я из этого всего образцово-показательный процесс устрою… Отшибу руки, поймаю! Ох, отшибу!

* * *

Выйдя из школы, Алексей Аверьянов зажмурился от яркого солнечного света.

– Во слепит!

– Хорошо! – согласилась Катя.

– Чего хорошего? Клевать не будет. Рыбу собирался пойти ловить.

– Рыба? Какая тут рыба, в нашей речке! Ничего не поймаешь.

– Поймаешь, если знаешь, когда, где и как… Сегодня ловить бессмысленно.

– А чего тебе вдруг рыбу ловить понадобилось?

– На ужин что-то надо, – отец сегодня поздно вернется, а дома жрать нечего.

– Проще всего купить пельменей.

– Конечно. Одно плохо – денег нет, рублей пятьдесят осталось. Отец почти всю прошлую получку в задний мост «Оки» всадил… А все равно: коробка полетела. Старье! Чини не чини… Новый автомобиль надо покупать.

– А приходите с отцом к нам ужинать?

– А завтра – завтракать? Хорошая идея.

– У нас всего навалом.

– Не сомневаюсь.

– А потом еще… Денег можно одолжить!

– О, это конечно! Это и дурак сможет. Если глаза честные.

– У вас с отцом очень честные глаза! Правда!

– Но мы не дураки, – видишь, в чем дело… Занимать – плохое решение: берешь чужие, а отдаешь – свои. Берешь на время, а отдаешь – навсегда…

– Что же делать?

– Сейчас придумаю. Грибов-ягод в конце мая – глухо. Ландыши? Никто не купит, да и отцвели уже почти.

– Тяжело…

– А кто говорил, что на войне легко будет?..

– На какой войне?

– Это присказка такая просто… О! …Пойду-ка я на пляж, к пансионату «Озеро».

– А там-то что? Там никого нет. В мае только на выходные бывают заезды.

– Это неважно. Ладно. Все. – Алешка остановился. – Пока. Здесь мы расстанемся. Мне – налево, тебе – направо.

– Нет, я с тобой.

– Туда шесть километров в один конец, а тебе еще уроки надо делать.

– А я по дороге сделаю!

– И сочинение напишешь?

– Ага. На тему «Как добыть еду в мае». Тему-то задали вольную!

* * *

Недалеко у полигона, на опушке, на своем «законном», «обычном» месте взвод Аверьянова готовился устроить отвальную.

Солнце еще только начало свое движение вниз, к лесным макушкам, но под сенью леса этот послеполуденный перелом ощутился мгновенно: день покатился к своему по-майски прохладному вечеру.

Это дыхание сразу ощутили сержанты, сидящие в стороне от костра. Сержантский состав был занят превращением бесформенных кусков мяса, толстых кружков репчатого лука, а также помидор в набор стандартных «царских» шашлыков – одинаковых, как выпускники военного училища на прощальном параде.

Мясо, лук и помидоры – грунтовые, привозные, а не тепличные, местные – были куплены в районе, в супермаркете, – ребята успели сгонять.

– А не пора ли нам «пора»? По чуть-чуть?

– Коньячка – для толчка, пивка – для рывка?

– Нет, ребята! – отрезал Коля. – Сначала дело, потом расслабуха. Только так.

– По сто, командир?

– Никаких! Вам вообще сегодня больше чем по триста пятьдесят – ни-ни. Завтра – старт, не забывайте!

– Захочешь, не забудешь…

– Вот, Николай, кстати… Пока не начали, а то, не дай Бог, забудем, – лейтенант Самохин протянул Аверьянову пачку купюр. – Это твоя доля.

– Какая доля? Я с вами не лечу.

– Мы так с ребятами решили, чтоб всем поровну.

– Это хорошо, что вы так решили, но я взять не могу.

– Да почему?!

– Да потому что я – не в доле!

– Ну, мы же с твоей подачи-то получили! Если бы не ты, нам бы и прощальную было бы не на что заболтать… А тут – и нам хорошо, и семьям радость. Благодаря тебе! Бери!

– Не-мо-гу! …Ты встань на мое место, Петя. Не дай Бог, с кем из вас что произойдет. А я был здесь. Был в доле, но не подставлялся. – Коля обвел взглядом замеревший, напрягшийся взвод. – И не просите, братцы. Мне очень приятно, что вы так решили, – спасибо вам, от всего сердца! …Но не просите, не возьму. Не могу. Душа не позволяет.

– Я сейчас, Николай, в огонь просто выкину! – пригрозил Самохин.

– Ох! – удивился Николай. – А ты ведь пока не пил! Трезвый еще, а уже Достоевский!

– Выкину!

– Ребята, уймите террориста!

– Сейчас! – вскочил один из сержантов и, вытерев руки, бросился к Самохину, повлек лейтенанта подальше от костра.

– Отдай деньги мне! – шепнул он Самохину на ухо. – Как выпьем, я ему в карман их засуну… Не заметит.

– Как «не заметит»?

– Не рюхнет! Уверяю тебя. Я в детстве щипачем был. Во мне не сомневайся.

– А что ты подкинешь? Толку-то? Найдет – опять отдаст, вернет…

– Да как? Кому? Ведь нас-то уже не будет!

– Нет! – возразил Самохин. – Мы поумнее сделаем…

* * *

Просеивание двух тонн песка на пустынном весеннем пляже возле пансионата «Озеро» дало много мусора, среди которого было, в частности, обнаружено сто двадцать семь пробок (в основном пивных), семнадцать мелких детских игрушек (в основном трех-четырехсантиметровых пластиковых поросят и медвежат), семь игральных карт из различных колод и четыре туза с одинаковыми рубашками, – из одной колоды, – два тюбика губной помады, одиннадцать ключей, три из которых на брелках, а один – гитарный, круглое зеркальце, семь зажигалок, четыре пластмассовые расчески, три пластиковые телефонные карточки и одна сбербанковская VISA, сломанная застежка от бюстгальтера, авторучка, велосипедный звонок, зазвеневший только после того, как Катя вытрясла из него весь песок, гардеробный номерок, прокуренный мундштук, маникюрные ножницы, гитарная струна и еще восемь килограмм всякой дребедени, перечислить и описать которую смог бы только Жюль Верн.

Но было и ценное – пятьдесят шесть рублей мелочью, очень ветхая сторублевка, тонкая золотая цепочка, трое часов и одно обручальное кольцо.

– И как до тебя никто не догадался тут песок просеять?

– Наверняка догадывались. Идея-то простая.

– Вот именно!

– Но в ней есть одна существенная сложность!

– Какая? – удивилась Катя.

– Это надо делать, понимаешь, – де-лать. Взять, пойти, не полениться… Вот мы уже четыре часа здесь сидим, трясем…

– А что тут сложного?

– Да ничего, конечно! – Алексей растянулся на песке и уперся взглядом в небо. – А там американские спутники летают, летают, летают…

– И чего? – поинтересовалась Катя.

– И фотографируют, фотографируют, фотографируют…

– Твою две недели не стиранную ковбойку, ковбойку, ковбойку…

– И твой идиотский бант, бант, бант…

– Слушай, тебе не кажется, что мы с ума сходим?

– Как дети, да? А ведь скоро уже четырнадцать…

– Это тебе скоро. А мне только осенью.

– Да, я тебя значительно старше и опытнее…

– Можно я задам тебе один вопрос?

– Можно. Даже два.

– Ты не обидишься?

– Не знаю. Но, наверно, нет.

– Когда от вас мама ушла, ты плакал?

– Да.

– От обиды?

– Нет. От злости.

– На нее?

– Нет. На себя.

– А за что ты на себя злился?

– За то, что страшно переживал. В душе.

– А сейчас тоже переживаешь?

– Нет. Все прошло. Видишь, спокойно об этом говорю.

– Ты говоришь как старичок. Не так, как все мальчишки.

– Нужно владеть собой. А это далеко не просто.

– Что – владеть собой?

– Ну да. Жить разумом, а не порывом.

– Ты не такой, как другие мальчишки, знаешь?

– Знаю. И ты тоже, совсем не такая, как другие мальчишки.

– Ты что, издеваешься?

– Да. Но совсем немного.

– С тобой ни о чем нельзя говорить серьезно.

– Что ж я поделаю? Нельзя так нельзя.

– А вот хорошо бы нам сейчас в песке было бы тысячу долларов найти, да?

– Неплохо. Но неинтересно.

– Почему?

– Потому что искать, добывать – интересней.

– Не понимаю.

– Скажу как в рекламе: поиск – все. Находка – ничто.

– Почему?

– Потому что находка – миг. А поиск – это вся жизнь.

– Ты так говоришь, будто прожил годы, годы, годы…

– Совсем необязательно жить годы, чтоб многое понять.

– Почему?

– Потому что жизнь бьет не по годам, а по ребрам.

– Я вижу, у тебя плохое настроение.

– Да.

– А было хорошее.

– Да.

– Но вдруг изменилось, да?

– Да. Ты напомнила мне про мать. – Алексей промолчал. – Напрасно ты это сделала.

– Извини.

– Хорошо.

– Давай о чем-нибудь веселом поговорим. Мы в прошлое воскресенье ездили в город покупать купальники, а папе – плавки, а вместо этого купили… пылесос. Смешно?

– Нет. Так и должно было быть.

– Почему? – удивилась Катя.

– Потому что… Не знаю, почему. Но вы с пылесосом глядитесь. …Чего-то мы с тобой уже заговариваться начали. Пошли-ка, Катюша, домой!

– Пошли!

* * *

Вернув по дороге решето, взятое Алешей напрокат в деревне Рютино у какой-то старушки со странным именем Дороня под честное слово и неподкупный взгляд, они завернули в летнее кафе «У наковальни», расположенное возле площадки для отдыха на трассе Новгород – Череповец.

Кафе было пустынно, ни души. Ветер лениво шевелил на полу, на столах испачканные кетчупом картонные тарелки с остатками шашлыка, катал туда-сюда, шурша, пластиковые стаканчики… Под дальним столиком на полу одиноко стояла пустая стеклянная литровая бутылка с надписью «А вот и я!» на этикетке.

Не успели они сесть, как к ним тут же подплыла официантка – лет тридцати, одетая в темный брючный костюм, местами заметно лоснящийся. Поверх костюма на официантке был светлый фартук с карманом на животе. Фартук хранил следы испачканных кетчупом пальцев и еще напоминал своим видом о нелегком труде шоферов-дальнобойщиков, о солярке, гидравлике и, пожалуй, совсем немного – о смене колес КАМАЗа вручную, на трассе, в весеннюю распутицу.

– Меня зовут Таня. Что будем пить?

– Молодежь выбирает «Пепси», – ответил Алексей.

– Очень приятно! – Таня вынула из кармана фартука слегка помятый блокнот и, видимо не надеясь на свою память, что-то быстро записала в нем коротким, хорошо пожеванным огрызком карандаша.

– Катя, – представилась Катя.

– Еще приятнее, – кивнула официантка Таня. – А что мы будем есть?

– Шашлык! – ответили ребята хором.

Внезапно Алеша увидел дворнягу, появившуюся в кафе. Собака старательно обнюхала лежащие на полу объедки шашлыка, но есть не стала. Толкнув незаметно Катю ногой под столом, Алеша указал взглядом в сторону собаки.

– Один шашлык на двоих, может быть? – спросила Катя, явно деликатничая.

– Кыш, тварь! – махнула Таня псу, прогоняя, а затем посоветовала: – Берите два. Я вам хороший принесу…

– Ну, значит, два. И хлеба.

– Понятно, – Таня кивнула и через двадцать секунд принесла все заказанное.

Взглянув на свой шашлык, Алеша слегка обалдел:

– Холодный, как труп Снежной королевы… А это что? Даже непонятно: не мясо и не жир… И это – хороший, вы говорите?

– Нет, – отрицательно качнула головой Таня. – Хороший тот, у девочки. А этот – так себе… – В ответ на удивленный взгляд ребят официантка пояснила с готовностью: – Я вам сказала же: хороший принесу. И принесла – вот он, хороший!

– Но он тоже холодный!

– А второй – плохой!

– Ну, мальчики-девочки, мы себе в убыток не можем работать. И недовольны! Вот, делаешь людям любезность! Делаешь! Делаешь! А в ответ – хамство и недовольство. Ну что: не так, что ль?

– По-моему, мы вам не грубили…

– Еще не хватало-то! Хватит и без этого…

– Чего – «хватит»? – удивился Алеша.

– Ничего! Ну что ты на меня уставился, глазами раздеваешь! Шко-о-ольник…

– Вы чего?

– А ничего? Думаешь, не вижу? Ты, девочка, за ним присматривай! У них ведь знаешь как?!

– А как у них? Расскажите. Я не знаю.

– Не знаешь, а бант нацепила…

– А мне идет, все говорят, – безмятежно сообщила Катя. – А вам вот, действительно, я бы бант такой не посоветовала. Гляделось бы ужасно.

– Почему?

– Ну, как букет живых роз на мумии. Обычно ведь живые цветы к свежим покойникам прикладывают…

Наступило предгрозовое затишье…

Заметив, что официантку начало раздувать, Алексей решил снизить накал страстей:

– Стоп-стоп-стоп! Вы на эту девочку не сердитесь. Она специально всегда официанток злит, чтобы те обсчитывались.

– Я тебе вот что скажу, зассыха сраная…

– Ну-у-у, понеслась сфера обслуживания… – вздохнул Алексей.

– Ну-к, встань! – приказала официантка Кате угрожающим тоном.

Катя, продолжая сидеть, начала демонстративно, глядя Тане в глаза, ковырять в носу.

– У нее отец полковник! – вставил Алеша, чтобы хоть как-то спасти положение.

– Ох, испугал! Милиционер, что ли?

– Ну да! Крышует полк спецназа. Он ведь, если дочь кто обидит, делает как?

– Так, так и вот так! – объяснила Катя, сотворив в воздухе неопределенный жест рукой, свободной от ковыряния в носу. – …Никак! – закончила она столь же непонятно, как и начала.

Глядя на нее, официантка лихорадочно соображала.

То, что девочка тринадцати-четырнадцати лет с огромным розовым бантом без стеснения ковыряет в носу при своем мальчике, одновременно с этим не боясь получить от нее, официантки, вилкой в бок, говорило о многом.

Таня немного остыла.

Дочь мента, дочь полкана. Это объясняло происходящее. Сила есть? Можно хамить. Кто главный хам, тот самый правый. За свою недолгую, но яркую жизнь Таня привыкла к простым закономерностям. …Кто бьет всех по роже, тот, значит, имеет право всех по роже бить.

– Ешьте и проваливайте, – спустила она на тормозах. – …Я вас вообще сюда пускать не должна была!

– Почему?

– Не доросли еще на все это дерьмо смотреть!

Официантка указала на заплеванные столики, кинула взгляд через буфетную стойку, на зеркало, висевшее там, и, поправив себе прическу, скрылась за занавеской кухни.

– Наковальня у них тут, это точно, – сказал Алексей. – Раз – и в глаз!

– Какая наковальня?

– Название кафе, вон, гляди: ресторан «У наковальни».

– Это прозвище такое, ребята, – вмешался в разговор вошедший в кафе старик. – Жил здесь такой, говорят. Семен Наковальня. Не слышали, что ли? Клад в местах наших зарыл. …Принеси мне пивка, Танечка…

– Клад?! – оживился Алексей.

– Я смотрю, – это то, что вам надо, молодой человек.

– Это точно, – подтвердил Алеша. – Клад… Можно вас на минуточку? – Он подозвал официантку, принесшую пиво. – Вы не знаете никого, кто скупает краденое?

– Краденое? – усмехнулась официантка. – А чего ты украл-то?

– Я ничего. Я просто спрашиваю.

– Отец, слышишь, рубит, а я отвожу… – вставила Катя, тряхнув бантом.

– Чего?

– Это Некрасов, – объяснил Алексей. – Сатирическое стихотворение о том, как мужичок с ноготок рассказывает барину Некрасову о незаконной порубке в его, некрасовском, лесу.

– С наглостью во взоре, – добавила Катя, тряхнув бантом.

– Вы – сумасшедшие! – догадалась официантка.

– Да. И еще нам надо краденое сбыть, – подтвердил Алексей.

– Понятно. – Таня задумалась, не решаясь ни покинуть этих странных сопляков, ни вступить с ними в деловой разговор. Чем-то они подкупали, притягивали…

Подумав, официантка изрекла:

– В общем, если это часы или уже пустой бумажник – это мне даром не нужно. А если золото там, безделушки, брошки-сережки, – оставь, посмотрю…

– Что посмотрите?

– Что ты спросил, то я и посмотрю, – кто краденое скупает.

– Ага.

– Что – «ага»-то?

– Да вот у меня – цепочка и кольцо. Проба пятьсот восемьдесят три.

– Триста, – вынесла вердикт Танечка, осмотрев вещи.

– Тысяча.

– О-о-о!

– Да мне физичка в школе четыреста предлагала, – соврал Алексей. – Химичка шестьсот давала! – вдохновенно соврал Алексей. – Директорша школы – ну, за семьсот – в ногах валялась! Я просто связываться со своими не хочу.

– Пятьсот!

– Согласен!

– Она обманывает, Аверьянов! – склонившись к уху Алексея, трагически зашептала на все кафе Катя.

– Да ладно! – махнул Алеша рукой. – Ты же слышала, тут клад зарыт где-то… – Убрав полученные от официантки деньги, Алеша выгреб из кармана пляжную мелочь и лохматую сотню:

– А это вам за ужин! Здесь и на чай!

– Ты что даешь-то?!

– Мелочь – хорошая. А сотенная, верно, так себе. Я тоже не могу себе в убыток расплачиваться, – ответил Алеша. – Пойдем, Катя. – Он кивнул старику: – Еще увидимся, дедушка!

– Круто! – сказала Катя, когда они отошли от кафе на значительное расстояние и стало очевидно, что преследования не будет. – Как ты про директрису врал, на голубом глазу! Ну, Аверьянов, ты крутой!

Алексей качнул головой:

– «Крутой»… Не-е-ет, так дальше продолжаться не может. «Крутой»… – повторил он. – Генерал песчаных карьеров…

– Да нет, я точно говорю, она от тебя обалдела.

– Секрет простой. Взрослые же ничего не видят, отродясь ничего не читали, ничему не учились, не умеют думать. Начинаешь с ними говорить, как настоящий отличник, они сразу ниц падают – гений! А потом, без всякого перехода, вдруг в жопу пошлешь, – у них сразу крыши отъезжают.

– Я тоже так делаю! – восторженно глядя на Алексея, сказала Катя. – Только я обычно с самого начала, безо всяких предисловий, сразу в жопу посылаю. До чего же мы с тобой похожи!

* * *

«Шестерка» зампотеха с визгом затормозила возле КПП полигона.

Медведев уже встречал их.

– Я благодарю вас за своевременное предупреждение о таинственном перемещении вашего «опеля» и прошу извинить меня за просьбу незамедлительно приехать сюда… Это было вызвано крайней необходимостью, поверьте. Ваш «опель»…

– Да вон он стоит, – указал Михалыч. – Отсюда видно. И как я его не заметил?!

– Дело не в этом. Пройдемте к нему…

– Что-то не так?

– Да нет, все так. Просто есть одна странность…

– Сюрприз за сюрпризом!

– Вы уверены, что купили новую машину?

– Конечно, уверен. Две недели назад взял. С иголки, без изъянов! А почему вы спрашиваете?

– А потому что… Сами посмотрите!

Подойдя к машине, Медведев указал Михалычу на крышку багажника.

– Что это такое? Такое впечатление, будто кто-то отрихтовал поверхность, нанося легкие удары чем-то острым – гвоздь с молотком, зубило и молоток… И ведь вы гляньте, около сотни ударов.

Михалыч смотрел, потеряв дар речи. Наконец он пришел в себя:

– Этого не было!

– Не сомневаюсь. Но теперь есть?

– Есть.

– Что это?

– Непонятно! – сказал зампотех, пожимая плечами.

– Бессмысленно – главное! – качнул подбородком Михалыч. – Вот изгадили-то! А за что?! Ну, кому, кому я опять поперек встал?

– Всем все даешь, всем все разрешаешь… – согласился с командиром зампотех.

– Самое страшное, что и мне непонятно, – согласился Медведев. – В качестве мести это мелко. А в качестве случайного казуса просто необъяснимо. Я допускаю, что кто-то угнал вашу машину, покатался на ней, потом поставил сюда, подальше от проходной. Но на виду, подбросил, так сказать…

– У меня сигнализация на ней, – как-то равнодушно сообщил Михалыч.

Медведев позволил себе снисходительную улыбку:

– Я понимаю…

– Позавчера так ночью завопила, – добавил зампотех, – а это кошка всего-то мимо прошла…

– Завышен уровень тревог.

– Но зачем?! Не вижу цели – так испоганить багажник! – снова начал возбухать Михалыч. – Иезуит какой-то! Уж я ли отпуска на август не подписывал? Я ли в Академию кого не пускал? Я ли замшелую плесень на пенсию в пинки вываживал? Я ли прапорщикам матчасть воровать запрещал? Уже и танки без пушек и ЗИП разворован полностью! Вам мало? Мало?! А в столовой? Ведь даже в столовой уже вместо сливочного масла вареное сало свиное в масленки кладут! И все-то я плох, получается?! Нагадить Михалычу – мелко – иголкой натыкать! Сердце они мне отрихтовали! Душу мою исчеканили! И за что?! Зачем?

– Вот и я говорю: зачем? Пока мы не разберемся… Старт откладывается, одним словом. Я просто не имею права рисковать людьми и техникой при проявлении совершенно необъяснимых обстоятельств. Если тут даже личная месть, то мне не очень понятно, в чем она состоит: новая крышка багажника не больше двухсот с установкой – пустяк. Вот я бы вам мстил, – я бы вам стойки перепилил.

– О-о-о-о! – застонал Михалыч, взявшись за голову.

– А то, что случилось, странно: Стивен Кинг какой-то просто! Никаких действий, пока не проясним ситуацию. Иначе решить не могу: меня наверху не поймут… По голове не погладят…

Михалыч провел пальцам по мелким вмятинам, оставленным клювами ворон, и тихо произнес:

– Не человеческих рук это дело!

Медведев набрал номер на сотке:

– Объявляю отбой. Отмена старта. Готовность «ноль» снять. Сохраняется готовность «один». Старт откладывается на неопределенное время, – какое? – я еще не в состоянии оценить, – предположительно, на сутки, на двое. Режим – стоповый. Стартовой команде – отдыхать.

Достав ключи, Михалыч открыл свой «опель» и грузно плюхнулся на сиденье водителя.

– Группе баллистики можно на сутки расслабиться, но… Куда вы, товарищ полковник? – встревожился Медведев. – Там отпечатки пальцев могут быть… Не трогайте ничего.

– Да ничего я не трогаю. У меня корвалол в бардачке…

– Что это? – Медведев отрубил сотку, заметив, что Михалыч, достав из бардачка какие-то цветастые металлизированные пакеты, начал задыхаться и синеть прямо на глазах. – Что с вами?!

– «Куриный с вермишелью»… «Гороховый с копченостями»… Все ясно…

– Это пакеты от обычных концентратных супов…

– Как бы их энергию – да в мирных целях! – проскрипел зубами Михалыч.

– Объясните, что происходит? Вы поняли, что произошло?

– Да. У Аверьянова ведь барахлила коробка передач на его «Оке»…

– Аверьянов – командир взвода, но сам не летит, так?

– Так.

– Коробка передач – вот разгадка! – Михалыч потряс перед носом Савельева пустыми пакетами из-под супов.

– Вы поняли, что произошло?

– Да.

– Зачем и кто изуродовал вам крышку багажника?

– Не знаю.

– А говорите, что все поняли! …Отдайте мне эти пакеты… Что вы их мнете, как параноик?! Вызвать врача?

– Какой здесь врач? Жестянщик нужен. А лучше б новую крышку купить. Двести баксов, вы верно сказали, – корректно вставил свое слово зампотех.

– Ти-ти-ти-та-а-а!! – в руках Медведева сотка заиграла «Пятую» Бетховена…

– Ноль-навигация?! …Отдыхать! – рявкнул в трубку Медведев и выключил телефон.

* * *

В ангаре, в группе ноль-навигации, в дальнем отсеке-закутке, заставленном пультами и приборами, тут же воспряли духом.

– Отдыхать!

– Было бы чем отдыхать…

– Есть чем. Спецназ поделился.

– Свистишь!

– Да вон, в углу стоит. Чтобы легко взлететь, мягко плюхнуться. Традиция у них такая. Сказал мне: «На трезвых летунах вообще не летаем. Два пилота, штурман, борт-инженер, – если хоть один из них трезвый – дурная примета». Где у нас пластиковые стаканы?

– Опять мануфактурой будем закусывать?

– А что, понюхаешь рукав, утрешься, – закусил!

– Обижаешь, начальник! Спецназ закуски полную коробку отломил от щедрот своих!

– А чего здесь? …Ух! Грибки, селедочка… «Сельдь исландская» – сто лет не ел. Семга! Трепанг в пикантном маринаде!

– А во, гляди, оливки фаршированные. Просто сдохнуть!

– Во, ребята живут! Как сыр в масле катаются…

– Не то что мы, наука.

– Прям вон на ящик расстилай газету. Консервный нож есть у кого?

– У меня нету.

– Ты банку можешь лазером открыть. Не тем, аргоновым. Ага. Вот этим.

– Смотри только, чтобы не больше тройки мощность. А то насквозь пробьешь – течь будет.

– А колбасу чем резать?

– Я ультразвуком режу. Только сфокусируй сначала.

– Не надо звуком! Он тебе шкурку по краям вплавит в колбасу.

– Ну и что? Сожру со шкурой.

– Сожрешь, я верю. Будет вонять портянкой.

– Да наплевать!

– Не порть продукт, послушай.

– Ох, вкуснятина!

– Я ж говорил – портянкой… Ну, пошел черт по бочкам…

– Поделился бы!

– Да ни фига! Кто открывает, тот крышку и облизывает!

– Вот порежь, порежь себе язык! Я посмеюсь.

– Не бойся, не порежу…

– Куда ты, идиот, лазером светишь?!

– А что, сыр резать не надо?

– Этот не режут – ломают пальцами!

– А я не знал.

– Деревенщина!

– На себя посмотри, козел.

– Эй, на скотном дворе, – я уже налил!

– По-тихому. Ну, за спецназ!

– А хорошо пошла! Да?

– Хотел спросить, а куда их закидывают?

– Это за десять секунд до старта узнаешь. Принесут конверт опечатанный…

– Ну, ты-то всегда знаешь заранее…

– Догадываюсь только. Долгота точки заброса чаще других в оперативной памяти крутится. Посмотри статистику появления возможной долготы…

– Около пятидесяти… Сорок девять с дробью, пятьдесят… с дробью…

– Долгота пятьдесят? Это Персидский залив. Кого-то грохнуть там, видно, задумали…

– Или наоборот – вытащить оттуда и спасти…

– Насчет «спасти» наши не очень что-то. Наши все больше грохнуть норовят…

– Своих, чужих… Кого попало. Специалисты.

– А ребят жалко. С Персидского мало возвращается…

– Рано жалеть, – видишь, все отменилось.

– Ну, между первой и второй…

– Будем!

– Так. Вздрогнули.

* * *

Лида Калнина, жена аверьяновского замкомвзвода, осторожно постучалась…

– Да-да! Открыто, – ответил Алексей, не вставая со своей тахты.

– Привет! – Только тут Лида задумалась о том, что всучить тринадцатилетнему мальчику огромные деньги, от которых два часа назад наотрез отказался его глупый, непрактичный отец, совсем не простая задача.

Главное, чтобы мальчик не упал в обморок и не заподозрил чего-либо неладного.

– Что читаешь, Алеша?

– «Остров сокровищ» Стивенсона.

– Интересно?

– Да так себе.

– А чего ж читаешь тогда?

– Учусь на чужих ошибках.

– Не поняла?

– Ну, я хочу клад найти, тетя Лида. Тоже.

– Да где ж ты его найдешь, Алешка!

– Только там, где его спрятали, наверно, – слегка язвительно ответил Аверьянов-младший. – Клад тяжело найти там, где его никто не прятал, – верно ведь?

– Тебе виднее. – Лида явно сбилась с темы и тут же растерялась.

– Теть Лид, ну это ж очевидно! …Это шутка.

– У тебя всегда такие шутки странные…

– Не «такие шутки странные», а «шутки такие странные»… Вам бы наша Варя пару влепила бы… по грамматике.

– Умные очень больно вы…

– Больно вы умные… Очень! …Лучше ведь, правда?

– Я что сказать-то пришла… Папа задержится сегодня, а может, и завтра только придет…

– Это еще утром понятно было.

– Им сегодня на ученьях премию дали, папа велел тебе передать… Не потеряй, смотри, – здесь тысяча девятьсот, если в доллары пересчитать… Большие деньги!

– Положите в сервант, тетя Лида, в салатницу с сиренью… Спасибо большое!

– Ты бы купил чего поесть-то отцу, как вернется.

– Да я уже купил.

– Ну, врешь, небось.

– В холодильник заглянуть бы сначала, а потом оскорблять начинать…

– А ты сам-то поел?

– А то!

– Где ж ты поел-то, – на плите ни кастрюли, ни сковородки…. И мойка пустая, без грязной посуды. Тринадцать лет тебе уже, а врешь все еще не складно!

Тетя Лида всегда доставала его заботой.

Алексей отложил Стивенсона, закрыл лицо отцовской фуражкой, сделав вид, что собрался вздремнуть.

– Я в ресторане поужинал. С Катей Боковой. И теперь хочу спать. Будете уходить – светом щелкните, о’кей? Заранее признателен.

* * *

Взвод Аверьянова давно уже смел всю холодную закуску и выпивку, почти покончил с шашлыком. Костер, разведенный теперь в полную мощь, освещал всю поляну. Вечер стремительно приближался к последней фазе…

– А где гитара-то?

– Сейчас принесу.

– Ну что, комзвода! Первое место бы нам – там! – и тебе б капитана бы намыли.

– Ага, – согласился Коля. – Если просто под Хабаровском не умоетесь, и то спасибо скажу.

– Мы-то?

– Да никогда!

– Умоем всех, но сами не умоемся!

– Обижаешь!

– Вот гитара. Кто просил?

– Давай, под гитару-то?

– Больше нечего. Все выпили, ребята.

– Послушай, командир… Давай по последней сейчас, у костра, а?

– Под гитару?

– Да время ж – двадцать три ноль-ноль. А вас завтра и в пять поднять могут.

– Не в первый раз!

– Да по последней, командир! Сходи в ангар, в контейнере возьми.

– Чисто символически, Аверьянов!

– Символически? – задумался Коля. – Одну бутылку на всех – идет?

– Идет!

– Только бутылка чтоб была побольше!

– Да уж какая есть – такая и будет! – Коля встал. – Но учтите, братцы, вам же самим там на одну меньше останется!

– Неси!

– Согласны!

Кивнув Сергею, охраннику у контейнера, с которым днем они вместе грузились, Коля засунул в щель свой пропуск с чипом, и вход немедленно открылся.

Пройдя контейнер почти до конца, Коля остановился возле тюка с надписью «Запасной парашют» – верная примета, указатель, понятный лишь своим. Теперь, чтобы добраться до водки, нужно было сначала слегка передвинуть рулон колючей проволоки, а тот был мощно закреплен…

* * *

Метрах в сорока от контейнера, в самом углу ангара, в группе ноль-навигации, праздник тоже подходил к своей завершающей стадии…

– Не ври! Красноярский спецназ я сажал в Баб-эль-Саидских воротах! Лично, вот этими руками. Впритирку, на шуршащий вереск! Вам, молодым, и не понять! Руками, пальчиками этими вот! Голыми руками.

– Потому что автоматикой пользоваться не умеете, старые пни. А ты вообще инструкцию не знаешь, подкоряжина.

– Я – подкоряжина? Я инструкцию, матчасть не знаю? А кого всегда под рукой держали на случай временного срыва, ты не помнишь? Это сейчас автоматика следит, а два года назад, как темпоральный тензор начнет анизотропить, так тут же: кого? Кучкина на выход. Один я это умел.

– А чего тут уметь-то? Дурацкое дело не хитрое.

– Ага! «Не хитрое»? А что же автоматика-то твоя в двадцати процентах случаев тогда не срабатывает? Вот скажи! Не можешь? Я тебе скажу: живого человека ты никаким устройством не заменишь. Компьютер – просто тьфу! Тут кожей надо чувствовать! И делать по наитию.

– Ничего ты по наитию не сделаешь. Тем более при срыве времени!

– Да?! А ты знаешь, что я один вот, без техников и прочей бестолочи, могу сейчас контейнер сдвинуть на минуту назад, в безвозвратно прошедшее, вывести его там в подпространство Гильберта, он выйдет в настоящем несовершенном, незаметно, по Гильберту проскочу настоящее быстротекущее и выроню – не почувствуешь даже! – в будущем сослагательном, – в нелинейную оболочку временных реперов! А оттуда уже сдвину тензором временных напряжений в обычное наше с тобой будущее, причем ровно настолько, насколько ты скажешь. Профессор!

– Не смеши.

– А на что спорим?

– Я с дураками не спорю!

– Бздишь? Так и скажи!

– На бутылку «Смирновки»?

– Разлетелся. Кизлярского литр ставлю!

– Ставь.

– Ребята, все свидетели!

– Стоп-стоп! Это не разговор. Есть еще вопрос – когда? Когда проигравший ставит? А то Медведев позапрошлый год ящик «Грольша» продул, так до сих пор «потом, потом» слышу.

– Когда? В трехдневный срок, я предлагаю.

– Годится. А теперь поехали. Сашка, встань с моего места, пусти меня к пульту. Вы, ребята, разливайте пока… Я мигом. Вот, смотри, академик. У тебя горит блокировка, она контролирует временной уход. И вместе с тем искажает строб наведения: иначе она текущую энергетику мерить не может. Поэтому щупает. Я блокировку сразу отключаю, она мне только мешает.

– Это очень опасно, старик!

– Да чем? Я же сразу включу, если посыплюсь. А сорваться я могу только здесь, видишь, – при обходе особой точки… Поползла… Учись, внучок, как мастера работают. Все. Выскочила! Теперь датчики искривления пространства. Видишь? Как пространство искривляется вообще, во всей Вселенной, нам дела нет, мы люди маленькие. Я контролирую только локальный объем. Местное искривление. Это сразу освобождает мощность и девяносто процентов ресурса процессоров. Тут простая аналогия с горными лыжами. Я смотрю себе только под ноги, а перестраховщик держит в уме всю трассу. А зачем? Стоять можешь, не падая, – мимо финиша не проскочишь. Верно? Финиш внизу? Внизу! А меня туда-то как раз и несет. …Все приложения тоже надо снять… Уже разлили? Сейчас, сейчас…

* * *

Наконец-то Аверьянов вытянул из ящика литровую бутылку «Smirnoff». Теперь оставалось забить опустевшее после нее место чем-то мягким и снова натянуть растяжку, идущую от угла ящика к крепежной серьге каркаса контейнера, выведенной сквозь декор-обшивку. Фиксируя тягу, Николай почувствовал, что его как-то шатнуло, – отчетливо крутануло мозги, как после центрифуги.

«Да, на пустой желудок пить – тут уж как ни закусывай…» – подумал он.

Теперь оставалось накатить рулон тяжелой колючки на самый верх и принайтовать его так, чтобы загородил водку: ящик со спиртным не должен бросаться в глаза случайно заглянувшему в контейнер. Придерживая рулон одной рукой, он начал выбирать слабину транспортировочной ленточной сети, стараясь завести ее слегка под рулон и там прихватить фалом, чтобы рулон не скатывался… Это ему удалось, но тут он как провалился куда-то: знакомое чувство невесомости, возникающее в пикирующем самолете, охватило его. Продолжая крепить фалом сеть, Николай с удивлением отметил, что тяжеленный рулон стал вдруг легче пушинки.

Чувство невесомости стало как-то беспощадно нарастать, уничтожая ощущение самого себя, своего тела. Осталось как бы одно сознание, присутствующее зачем-то в контейнере, витающее между ящиком водки и поплывшим в воздухе рулоном колючей проволоки.

«Теперь обрезать фал, все убрать за собой и прочь отсюда – от греха! Обрезать фал! Немедленно обрезать фал и смываться как можно быстрее!»

* * *

Полковник Боков и Медведев тоже задержались на полигоне: ситуация была не из простых, и оба, обремененные опытом прожитых лет, знали, что большинство тяжелых, мучительных вопросов не решаются кавалерийским наскоком, а требуют долгой и кропотливой осады, ведущей – в конечном итоге – к мозговому штурму и победе.

Запершись в кабинете Михалыча, они не спеша выдвигали версии и, мысленно прокрутив их в мозгу, безжалостно давили их аргументами.

Большинство версий порчи крышки багажника обладали тем пороком, что, объясняя многое, они не могли внятно ответить на два незначительных, но каверзных вопроса: «Зачем?» и «Кому это было выгодно?». Оба вопроса, конечно, сливались, по сути, в один – в проблему поиска мотива преступления, но и Медведев и Михалыч не могли заметить этого, замутив свое перетруженное сознание литром «Русского стандарта».

Время катилось к полуночи, им требовалось какое-то озарение, внезапный прорыв.

– Пойдем, Саш, покурим, – предложил Михалыч. – Заодно еще раз багажник осмотрим.

– Пойдем, Михаил. – Медведев накинул на плечи пиджак. – Покурим и посмотрим!

* * *

Замкомвзвода, лейтенант Калнин, отошел от костра по малой нужде.

Ночь была безлунная, глаз выколи. В сорока метрах от поляны не было видно ни зги. Без фонаря ориентироваться можно было только на желтое пятно светящего за спиной костра. Спотыкаясь и пару раз едва не упав, Калнин отошел довольно далеко от поляны: за день на его долю выпало немало приключений, и теперь он решил побыть хотя бы пять минут в тишине, вдали от гомона выдохшегося праздника. Хотелось выйти на опушку и просто постоять в тишине, глядя на едва различимый черный горизонт, на яркие звезды над головой, на тонкие, острые рога только что родившегося месяца.

Компанию и пьянку как отрезало, стоило ему погрузиться во мрак набирающего летнюю силу майского леса; он не сообразил, что, находясь на полигоне, он никоим образом не выйдет на опушку, а упрется в бетонный трехметровый забор с шестью рядами колючки поверху.

Уперевшись в забор, он зачем-то пошел вдоль него, остановившись лишь после того, как почти потерял из виду желтую, теряющуюся во мраке звездочку костра, одновременно поняв, что попал в зону интерфейсных линий и кабелей контроля, проходящих вдоль периметра полигона – высокого бетонного забора…

В этом месте споткнуться о кабель и упасть было проще пареной репы даже днем.

Споткнувшись о какую-то распределительную коробку размером с кирпич и сбив с нее кофр, Калнин нагнулся, чтобы исправить содеянное. Но, сообразив, что в темноте можно без труда поймать высокое напряжение на оголенных точках крепежа силового кабеля, лейтенант скомандовал сам себе: «Стоп, встать, – ни с места!» и, расстегнув брюки, с наслаждением выдохнул…

Он не заметил, что там, в коробке линейного усилителя, совершенно незаметной в темноте, на мгновение вспыхнула искра короткого замыкания, неяркая, но бело-голубая.

* * *

В группе нуль-навигации сразу засуетились.

– Что это было?!

– Напряжение упало на полсекунды.

– Ты что?! С чего?

– У местных спроси. Мы от полигона питаемся. Я их силовой подключил.

– Заче-е-ем?!?

– Бензинчик сэкономить. Наш генератор, знаешь, сколько жрет?

– Боже мой!

– Ты смотри, смотри! У тебя же фазы разбежались!

– А что я сделать-то могу?!

– Сейчас тепморальный дребезг начнется, если не задемпфируешь все, кроме седьмого!

– Если я задемпфирую седьмой, возрастет добротность, – так к повороту раскачает, не поймаешь.

– Ну, упустил, дурак, теперь задребезжало!

* * *

Аверьянов быстро протянул руку туда, где три минуты назад положил нож.

Ножа не было.

Не отпуская фала, Николай провел по поверхности ящика ладонью, но ножа так и не ощутил. Скосив глаза, он вдруг увидел свой нож, спокойно висящий сам собой в воздухе, в полметре от головы. В тот же момент нож исчез в том месте, где висел, и одновременно с этим возник – лежа на ящике именно там, куда Аверьянов его положил.

Он быстро схватил нож, но мгновенно понял, что обрезать ему уже нечего: рулон колючки лежал на полу, ящик с выпивкой не был привязан, а бутылка «Smirnoff» сама собой встала на свое место в ящике, совершенно непонятно как исчезнув из его рук.

Рефлекторно, почти не думая, Аверьянов вытянул из ящика литровую бутылку «Smirnoff». Подумал: «Теперь остается забить опустевшее после нее место чем-то мягким, снова натянуть растяжку, идущую от угла ящика к крепежной серьге каркаса контейнера, выведенной сквозь декор-обшивку».

Фиксируя тягу, Николай почувствовал, что его как-то шатнуло, отчетливо крутануло мозги, как после центрифуги.

Внезапно мелькнуло: «Все это уже было только что! Все повторяется».

И тут же снова мелькнуло: «Все это уже было только что! Все повторяется».

На лбу мгновенно выступил холодный пот: «…было только что! Все повторяется».

Николай ощутил, что его рот растягивается в какую-то непомерно широкую улыбку-оскал – шириною метры, километры, миллионы километров, световые годы, парсеки…

Свет в контейнере погас, раздался громкий звук рвущейся прочной ткани…

* * *

Отставив правую руку с дымящейся сигаретой, Медведев склонил лицо к самой поверхности крышки багажника и прищурился.

– Они все немного разные, следы ударов… Как будто били слегка под разными углами…

Он осторожно прикоснулся к самой крупной вмятине мизинцем левой руки, и в этот самый момент крышка багажника вдруг сильно подпрыгнула вместе с землей и ударила Медведева в лицо всей плоскостью, откинув его от машины метра на три…

– Вот это да! – Медведев встал, отряхивая сзади брюки. – Вот это да-а-а…

– Я тоже устоять не смог, – констатировал Михалыч. – Мне кажется, землетрясение.

– Какое там! – махнул Медведев, подняв и обдув выроненную при падении сигарету. – Я только вот так вот руку с сигаретой отставил, склонился самым лицом, мизинцем чуть прикоснулся…

Медведев в точности повторил свои действия, и в тот момент, как его мизинец коснулся самой большой вмятины, а нос – поверхности крышки багажника, удар повторился, причем на сей раз – с удвоенной силой.

* * *

Сергей, дежуривший возле контейнера, в испуге попятился: контейнер начал таять в воздухе, исчезать на глазах… Исчезнув, он тут же возник снова – на треть погруженный в бетонный пол площадки, на которой был установлен ангар.

Расступившийся бетон, разорванный темпоральным полем, создал ударную сейсмическую волну, от которой на многие километры вокруг все заходило ходуном…

В ту же секунду контейнер исчез вновь, появился под самым потолком ангара, но, не успев упасть, растворился и вновь возник – в трех метрах от места, где стоял минуту назад, но как бы «клюнув» входным люком вниз, в бетон, косо «утонув» в бетонной площадке…

Второй удар оказался куда мощнее первого…

Отбросив автомат, Сергей пополз к выходу из ангара, а затем побежал, придерживаясь, однако, руками за землю. Впервые в жизни ему пришлось бежать на четырех, внезапно подпрыгивая от толчка вверх – метра на два, – как цирковому пуделю.

«Вот жизнь собачья-то!» – подумал он, вылетая сквозь треснувшую обшивку ангара, как лев сквозь обруч.

* * *

«Да что ж такое-то?! – подумал Калнин, пошатнувшись от первого толчка, и схватился за ближайший ствол, чтоб не упасть. – И выпил-то пустяк, меньше литра, всего-то! А как качнуло! Верно Аверьянов сказал: не пей шампанское пивными кружками, если уж виски стаканом пьешь. Зря я старлея не послушал! Он командир, я обязан был подчиниться ему, не упрямиться, не своевольничать!»

После второго удара Калнин понял, что выпивка тут ни при чем: немного алкоголя полезно в любых количествах.

Тут, очевидно, настал час «Х». Стратегические бомбардировщики начали наконец бомбить вещевой рынок в райцентре. Вот дело в чем! Однако, встряхнувшись после третьего удара и окончательно протрезвев, Калнин понял, что ночью ни один идиот не стал бы бомбить вещевой рынок: черные по ночам не торгуют. Да даже и днем: вещевой рынок приводили бы в порядок осколочными и зажигательными, а тут явно работал тяжелый фугас: такая дура под тонну зарывается в землю метров на пять-восемь, и там уж шарахнет так, что фундаменты из земли выпрыгивают…

Он вспомнил сотни землянок бомжей, усеявших окраину Дьяконовской пустоши, – пустоши, используемой всей областью в качестве свалки пищевых отходов, испорченных продуктов питания, а также в качестве кладбища скота, умершего от огорчений и невзгод, связанных с бескормицей. В памяти всплыло, что осмотревшие два месяца назад эту пустошь «Врачи без границ» после знакомства с прилежащим стойбищем бомжей, сказав: «Ну, знаете… Всему же есть границы!» – уехали, не попрощавшись с губернатором.

– Решили, стало быть, бомжей… Из временных жилищ, – ну, ясно, – в постоянные… – сказал Калнин вслух и замер, держась за дерево. Дождавшись удара и переждав его, он совершил очередное перемещение в направлении костра. – Реформа ЖКХ у них… Земля им пухом!

* * *

Третий удар застал Медведева встающим, – на этот раз его, стоящего на корточках, кинуло вбок. Летя с полусогнутыми ногами, он успел сориентироваться и устоял. Однако судьба не дала ему времени опомниться и распрямиться: последовала серия новых толчков…

Михалыч вцепился правой рукой в ручку водительской двери «опеля», а левой – в зеркало заднего обзора, подпрыгивая вместе с автомобилем.

То, как Медведев «плясал Камаринскую» вокруг автомобиля, – вприсядку, делая почти двухметровые скачки, – навело полковника на мысль о том, что причина происходящего землетрясения таится, возможно, совсем не в крышке багажника «опеля»…

При первой же наступившей между толчками паузе Михалыч огляделся и обомлел.

Ангар стоял раскрытым, с вырванной крышей. Тем не менее стены, которые раньше подпирала изнутри легкая ажурная арматура и поддерживал поддув – нагнетаемый внутрь ангара мощными насосами воздух, – продолжали стоять. Как такое могло происходить, было совершенно непонятно: покореженные трубки и уголки арматуры торчали тут и там из прорех пластиковой оболочки ангара, зияющая дыра площадью несколько сотен квадратных метров, образовавшаяся на месте крыши, снимала даже малейшую надежду на сохранившуюся маломальскую эффективность поддува.

Внезапно в дыре возникло свечение: из недр ангара начали быстро расти гигантские иголки какого-то исполинского инея, светящегося всеми оттенками розового – от теплого, почти алого, до холодного сиреневого.

– Вот плесень-то! – ахнул Михалыч, остолбенев.

Иней вырвался из ангара наружу, бесшумно заполнив собой и розовым светом всю площадь только что зиявшей мраком дыры, вырос до высоты пятиэтажного дома и прекратил свой рост.

Иголки в вышине начали медленно приближаться друг к дружке, смыкаться, не извиваясь, как гибкие нити или змеи, а слегка надламываясь по длине, все в большем количестве точек. Иней на глазах превращался в огромную, неярко светящуюся, розовую луковицу, составленную из миллионов тончайших многометровых кристаллов.

Завершением трансформации явилось появление в верхней части луковицы – там, где у обычной луковицы появляется зелень перьев, – непонятного, неподвижно висящего в воздухе черного предмета.

Предмет выглядел как обычная черная хоккейная шайба: метра два – два с половиной в диаметре и около метра толщиной.

– Кошачий грузик, – уже стоящий рядом с Михалычем Медведев указал на шайбу.

– Что?

– Если в ноль-контейнере был запущен живой человек, то в стартовой луковице всегда возникает вот это… Почему, неизвестно.

– Кошачий грузик? – переспросил Михалыч.

– Да. Назвал так кто-то еще лет двадцать назад, – приклеилось. Даже и в документах. …Знаете, как котят топят? В мешок! И камень еще туда, для веса. Ну вот: перед вами розовый мешок, а этот предмет, шайба, – груз. Отсюда и пошло: «кошачий грузик».

– Мешок? Не очень похоже, по-моему.

– А по-моему, очень похоже, – невесело кивнул Медведев. – Правда, я больше вашего знаю про это про все… Кто из ваших там мог бы оказаться, нет у вас предположений на вскидку?

– Только два варианта – Аверьянов! – не думая, с ходу ответил Михалыч.

– Аверьянов… – загнул палец Медведев.

– Ага, – кивнул Михалыч.

– Вы же сказали: «два варианта»?

– Ну, Аверьянов, – либо старший, либо младший. Третьего не дано.

– Лучше бы старший. Если «лучше» – уместное слово.

– Это почему?

– Когда ребенок сирота – горе. Большая беда. Но если сиротеют родители, это вообще…

– Вы хотите сказать… – Михалыч указал взглядом на медленно гаснувшую стартовую луковицу.

– Да, – ответил Медведев. – Толчки были от временного дребезжания на старте. Перегрузка. Удары. Несовместимые с жизнью. Это труп.

– Но… – попытался возразить Михалыч.

– Но зато наш Али-Баб-эль-Ладен получил в своем Бухрейне отсрочку: теперь сорок разбойников появятся по его душу месяцем позже.

* * *

Старшего лейтенанта Николая Аверьянова, действительно, уже не было бы в живых, если бы не одно обстоятельство: локальный темпоральный дребезг грузового отсека контейнера то отставал, то снова фазировался с временной болтанкой оболочки контейнера. В те мгновения, когда контейнер било об бетон, грузовой отсек вместе с Аверьяновым еще жил на полсекунды в прошлом, в ожидании удара, скачком догоняя затем контейнерное время – во время паузы – как раз между ударами.

И его самого, и сопровождаемый им теперь груз спас наиболее общий и фундаментальный закон Мироздания, утверждающий, что дуракам, новичкам и пьяным необычайно, сказочно везет.

К дуракам Аверьянова-старшего трудно было отнести, но соответствие двум другим требованиям было безукоризненно. Поэтому, видно, он уцелел, отделавшись лишь ссадиной на локте и звоном в ушах от сильного удара лбом об ящик с водкой.

* * *

Среди руин бывшего помещения группы ноль-навигации в полном мраке раздались тяжелые шаги командора Медведева.

– Есть кто живой?

В темноте раздался хруст битого стекла: видно, кто-то встал на ноги.

– Все живы, Александр Васильевич… – прозвучал тоскливый шепот справа.

– Это хорошо.

– Куда уж лучше… – послышался убитый горем шепот слева.

– Под трибунал пойдете…

– Не без этого. – Хруст раздавливаемого стекла раздался откуда-то сзади.

– Все, до одного!

– Вместе с вами? – громко и ехидно спросил кто-то прямо по курсу.

– Водкой у вас здесь пахнет – почему?! – рявкнул Медведев.

– До вашего прихода не пахло, – громко отрезал из мрака все тот же нахал.

– Что?! – рассвирепел Медведев.

– А то! – ответил собеседник. – Вы запах водки не можете сейчас ощущать, – сами выпивши. На понт не надо брать. От вас ведь за версту разит.

– А ты сам не пил, что ли?

– А я не пил!

– Непьющий навигатор? – остолбенел Медведев. – Ну-ка, покажись. – В темноте вспыхнул фонарик, выхватывая лицо… – Сергей Егоров?! – Медведев был потрясен. – Это ты-то непьющий?!

– Я на охране возле контейнера с автоматом наперевес стоял!

– Видел, кто вошел?

– Да старший лейтенант, с которым я днем барахло грузил… Аверьянов, во!

– Ну, что я говорил? – кивнул подошедший Михалыч. – Больше-то некому! …Ну-ка посвети сюда: я тут чего-то раздавил… Наступил – оно катается… Я прижал – оно хрупнуло.

– Компьютерная «мышь» – ничего страшного!

– Стоял на охране, стоял… С автоматом наперевес… – с глубокой обидой в голосе повторил Сергей Егоров. – Все ждал, что сменят меня. Поем, выпью. Вот на тебе, раздавленная мышь! …Дождался!

– Не плачь, – раздался полный оптимизма и надежд торжествующий шепот из темноты. – Мне Барсук литр «Кизлярского» продул! Вдвоем слопаем!

* * *

Хотя солнце сияло весь день, быстротекущая, журчащая на перекате вода только со стороны казалась теплой, – над речкой текли поводья вечернего тумана, который, если веришь в лучшее, мог бы быть принят за теплый пар от горячей воды.

Петровна, стоя на коленях на самом краю мостков, полоскала в речке белье, время от времени оглядываясь назад. Там, на невысоком холме, стояла ее родная Берестиха – крепостишка, а точнее деревенька, огороженная высоким тыном: заостренными бревнами, врытыми в землю всплошную – бревно к бревну… Добежать от речки до ворот Берестихи было раз плюнуть, хоть и в горку, но недалеко: даже старуха Тоша две колоды с водой доносит на коромысле от речки до своей избы без роздыха. Мужики, несущие караул у ворот, сказали ей: чуть что – бросай все и беги!

Берестиха уже третий день с ужасом ожидала появления татар; многие, особенно те, у кого были грудные дети, еще позавчера ушли в леса. Четыре дня назад сбежал на север – под защиту новгородских стен – их малый князь Драгомир Бориславович, прихватив с собой казну, челядь, дружину – около ста мечей – и почти весь запас хлеба, вяленого мяса, медов, имевшийся в Берестихе, – десять телег. Лен и пушнину – еще три возка – Драгомир также прихватил с собой, справедливо полагая, что эти ценности здесь, без него, пропадут.

Остальные же обитатели Берестихи решили выжидать до последнего – авось пронесет: Батый, может, и мимо пройдет, не зацепит. Конечно, все понимали при этом, что сия надежда утлая: село стояло рядом с большаком на Новгород. Отсюда до Новгорода три дня хода. Сто двойных верст. Всем было ясно, что, раздавив стольный град великого князя Юрия Ингваревича, Батый двинет свою Орду на Север, на Новгород, – куда же еще? Ведь Новгород богаче остальных городов русских, вместе взятых, – кто ж этого-то не знает?!

Но людям привычно верить в чудо, сколь тщетно эта вера ни глядится.

Слухи об остановке, задержке Батыевой армады под стенами Города, дошедшие до Берестихи, восприняты были в ней как положительный, успешный результат позавчерашнего молебна.

Тем не менее, вопреки этой радостной вести, дед Афанасий, выполнявший после отъезда Драгомира роль старшего в Берестихе, приказал всем свободным от неотложных дел мужикам копать могилы чуть в стороне от Берестихи – на Лисьем поле, – не менее дюжины дюжин могил. Дед Афанасий знал, что большинство ушедших в леса уцелеет. Они вернутся сюда и начнут новую жизнь. А с чего всегда начинается новая жизнь? О, это было хорошо известно старику.

Полоская белье, Петровна держала в голове, помнила: «Чуть что – бросай все и беги». На душе у нее было муторно, грудь теснили нехорошие предчувствия. Эти предчувствия заставляли ее постоянно оглядываться на возвышающуюся над ней Берестиху, словно проверяя – не исчезла ли она, не растаяла ли в опускающейся на землю ночи, как град Китеж из детской сказки.

Вместе с тем Петровна не забывала осматриваться и тут, понизу. Лес на том берегу, дорога, выходившая из него, из кустов опушки, подходящая затем к переправе, ныряющая в брод и далее поднимающаяся к Берестихе, – все находилось под ее постоянным и неусыпным наблюдением.

Однако готовность ее оказалась ущербной готовностью обреченной к неизбежному: там, где она совершенно не ожидала никаких неожиданных происшествий, прямо перед собой, в воде, она увидела сначала голую ступню, а затем и весь скрытый водой труп мальчишки лет пятнадцати с татарской стрелой в груди.

Обомлев от ужаса, она подняла глаза, окидывая взглядом речную гладь. По реке, багровой от садящегося солнца, плыли мужские и мальчишеские тела: одно, второе, третье… Журчала вода на перекате…

Оцепенев, Петровна не могла заставить себя даже шевельнуться в тот момент, когда на том берегу речки, на дороге, выходящей из леса, показались трое громко говорящих, ничего, видно, не опасающихся конных татар. Смотреть, замерев, на них приближающихся было не страшно, даже интересно: Петровна никогда не видела ордынцев. Да и вообще главное – удержать взгляд на татарах, не опускать его на реку. Это было действительно верное решение, так как на реке творилось ужасное.

Одно тело на самой середине переката быстрина навалила на камень, развернув набок. Мертвец, со стрелой, торчащей прямо изо рта, приоткрыл один глаз и, видно заметив обезумевшую от страха Петровну, вдруг встал в полный рост и пошел по броду скованной, угловатой походкой, по колени в воде, – прямо на нее…

Глаза Петровны стали мгновенно размером в половину лица; выроненный ею из рук тяжелый мокрый половик с шумом рухнул в воду.

– А-а-а-а!!!

Игнач, трясясь от холода и пытаясь успокоить Петровну, протянул вперед руки, растопырив пальцы. Продрогнув в воде насмерть и сжившись со стрелой во рту, как с неотъемлемой частью самого себя, он не смог сразу понять, чем так напугал Петровну, с которой был хорошо и давно знаком.

– Чур, чур меня! – Петровна перекрестила надвигающегося на нее «мертвеца». – Чур меня! Назад, Игнач! Назад!

Игнач услышал характерный плеск за спиной, и возглас Петровны «Назад!» прозвучал в его ушах предупреждением.

Он неуклюже обернулся. Скованное холодом и бездействием тело плохо слушалось его.

На середине переката, там, где он «застрял на камне», осматриваясь, стоял татарский всадник. Еще двое ордынцев на том берегу, отпустив поводья, продолжали беседу. Исход событий на переправе был им известен: мокрый русский был безоружен, а баба на мостках – весен тридцать – не столь и свежа. Значит, немедленно оба умрут.

– Две штуки, две стрелы, Ядгар!

– Конечно! – ответил им с переката Ядгар.

– Убить, не ранить! Сможешь?

– Хорошо. Смотрите и учитесь!

Доставая стрелу, Ядгар сконцентрировал взгляд на первой жертве – мужчине – и вдруг увидел, что у того уже торчит стрела изо рта, что не мешает ему стоять на ногах и даже оглядываться.

– Его уже убили! – крикнул ордынец своим, быстро обернувшись, не совсем уверенным голосом.

– Мы видим, – ответили те.

– Отруби ему голову.

– Посмотрим, как стрела в горле застряла, почему повезло.

Убрав лук, Ядгар выхватил саблю и ударил коня пятками, направляя его прямо на слегка покачивающуюся на ногах, явно лишенную сил жертву. Лучше всего сбить с ног конем безоружного и, описав рядом с упавшим победный круг, вытянуть жертву за волосы… Лихой удар – и голова останется в руках, а туловище с плеском плюхнется в реку.

Да! Именно так и поступит Ядгар!

Однако жертва, неловко качнувшись, не стала принимать на себя удар конской груди. Бросившись в последний миг перед столкновением вперед и вниз, жертва исчезла в воде под конем. Ядгар закрутился в седле, выискивая внезапно исчезнувшую жертву, и вдруг ощутил пронзительно резкую боль в правой ноге, чуть выше ступни. Перенеся нагрузку в левое стремя, Ядгар почувствовал, что съезжает с лошади вместе с седлом – лопнула подпруга.

На какое-то мгновение холодная вода поглотила его, и тут же боль в правой раненой ноге просто ослепила сознание Ядгара: кто-то схватил его прямо за рану – чтобы не выскользнул из рук, и, протянув по воде под конем, немедленно отпустил. Ядгар попытался вскочить, но правая нога не слушала его мысленного приказа, крича, казалось, от боли, а левая нога, пытаясь поймать опору – дно реки – не могла упереться как следует в скользкую гальку дна. «Что делать?» – подумал Ядгар, почувствовав, что левая нога, попав на илисто-глиняный участок дна, вдруг погрузилась по колено в эту грязную кашу. Остановив свое скольжение по дну, Ядгар попытался выпрямиться и осмотреться, но тут же кто-то весьма бесцеремонно схватил его за бородку – тонкую, резко сужающуюся вниз, наподобие корешка репы, самую модную бороду в этом сезоне в Орде…

Вздернув за бородку голову барахтающегося в воде Ядгара к небу, Игнач сказал довольно раздраженно:

– Даже в реке от вас теперь не продохнешь! – И, перерезав Ядгару шею одним полукруговым движением засапожника, – все, кроме позвоночника, – добавил: – Сейчас легче станет. Не суетись.

* * *

Петровна вспомнила вдруг: «Чуть что – бросай все и беги!» Конечно же, можно не сомневаться, тут было «чуть что». Но бросать было нечего: половик плыл уже далеко от мостков, затягиваемый в стремнину, а корзина с остальными тряпками свалилась в воду сама собой, без всякого ее вмешательства. Теперь оставалось только бежать. Но куда? О том, что за ее спиной Берестиха, Петровна внезапно забыла. Взгляд ее был прикован к двум всадникам, понесшимся по броду на едва стоящего на ногах, качающегося Игнача.

Со стороны казалось, что Игнач не падает только за счет того, что держится левой рукой за бороду убитого татарина, пытаясь правой унять бьющий у того из-под самой бороды фонтан крови.

* * *

Сознание стремительно уходило; Игнач плохо понимал, что он делает. Все его силы, все, что еще оставалось в его организме в живых, перетекло вперед и вдаль – в кисти протянутых рук, оживавшие от тепла горячей крови. Не сводя глаз с приближающихся всадников, он понял вдруг, ясно и трезво почувствовал: нет, не успеть, те уже взялись за луки…

Но… «До конца!» – шепнула надежда под сердцем, и Игнач, отпустив убитого – такого теплого, так не хотелось отпускать! – бросился в воду. Ядгарово седло боком легло на дно, с ним – притороченный лук, колчан, полный стрел и воды…

На середине брода всадники слегка повернули коней, вставая чуть боком, чтоб было удобней стрелять. Это привело к небольшой задержке: степные кони, приученные мгновенно останавливаться и замирать как вкопанные при выстреле здесь, остановленные на быстротоке, несущемся прямо под животом, на скользких камнях дна не могли устоять неподвижно. Их надо было заставить стоять! Однако истошные крики всадников только увеличили нервозность.

* * *

Увидев, что там, на середине брода, в дело пошла ногайка, Игнач прицелился ближайшему всаднику в бок, дожидаясь, когда тот, взмахнув рукой, откроет подмышку. Игнач – промысловик, профессиональный охотник – знал, что такой выстрел убивает наповал даже вепря: стрела уходит глубоко, по оперение, пробивая легкие и сердце.

Спуская тетиву, он уже понял, что промахнулся: руки еще не отошли от холода. Действительно, стрела пошла выше, попав ордынцу точно между губ и выбив все передние зубы, вошла в рот и, скользнув там по нёбу, застряла наконечником где-то в районе мозжечка.

«Вместо меня теперь поплывет», – мелькнуло в голове, и только тут Игнач осознал, что до сих пор продолжает сжимать зубами эту дурацкую дудку с оперением…

– Тьфу!!!

* * *

Это нехитрое действие почему-то произвело неизгладимое впечатление на третьего ордынца, продолжавшего бороться с конем.

Только что, в течение считанных мгновений, он потерял разом обоих своих товарищей, кумиров, на правах старших учивших его, заботившихся о нем, защищавших его от несправедливых нападок не только десятника, но и сотника! Как жить теперь в их отсутствие?

Рядом с ним сползал с седла Алихан – лучший рассказчик и акын их тумена: стрела попала ему в источник неповторимого красноречия, сладкозвучных песен, славословий и молитв.

О-о, Алихан как никто умел по-настоящему молиться, то есть выстраивать слова в приятной для Бога последовательности!

Его сразу убила стрела, сразу! Алихан не сумел остаться живым и выплюнуть стрелу, осквернившую уста, славословившие самого каана Бату и лучезарного Берке, брата его!

Этот русский – проклят пусть будет, великий колдун, царь зла!

Он повернул коня к берегу, ударил по бокам пятками и понесся прочь от этого страшного места…

* * *

– Здорово, Петровна!

– До чего ж ты меня напугал-то, Игнач! Ведь так увидишь, может сердце-то и оборваться.

– Согласен. Вон, у двоих оборвалось. Свистни мужикам, коней пусть приберут.

– Тебе что, не нужны?

– Да ты же знаешь, я ж охотник. Конь мне обуза.

– Эк, тебя трясет-то! Пойдем к нам, обогреешься.

– Спасибо, я – к себе.

– Откуда плыл-то? Оттуда, небось?

– Ну. В леса уходите, вот что скажу. Сила сюда – несметная. Все стопчут.

– Уйти. Да как уйдешь-то? Хозяйство.

– Ну, стало быть, и умрешь с ним. Весь тебе сказ. Вишь, они уже рыщут? Разведчиков высылают вперед. По трое, пятеро. Тебе б за стенами сидеть, на речку не соваться. Сейчас, ты ж видишь, всюду гибель. По грехам по нашим.

– Ой, а у нас как раз девки в лес к озеру пошли!

– Зачем?

– А у нас такое поверье есть: в мае, как луна умрет, девкам – в лес. Всю ночь соловьев слушать, а утром искупаться. Тогда замуж скоро выйдешь и счастье на всю жизнь.

– Жизнь-то, гляди, короткая у них может выйти… К Кокошину озеру, говоришь? Это в моих угодьях.

– Верно, Игнач. Там места-то глухие. Ельник. Селений нет. Татарину там даже коня не накормить, только шишками.

– Только он-то, татарин, откуда он знает, что селений там нет, а места глухие. Он рыскает. Куда идти, ищет.

– Что ж делать-то?!

– Надеяться, Петровна, – пожал плечами Игнач. – Верить в лучшее. Больше нечего.

* * *

Потирая шишку на лбу, Аверьянов подумал, что в результате скачка по времени назад весь груз может оказаться в ноль секунд не закрепленным, – без растяжек и страховочной сетки сверху, – как это было пять часов назад, сразу после загрузки. Перспектива получить в лоб рулоном колючей проволоки или ящиком с гранатами ему не улыбалась. Он стал перемещаться ближе ко входу в контейнер, подальше от груза.

Около самого хода фосфоресцирующим светом светилась табличка «Информация о полете», – видимо, врубилось автономное питание контейнера.

Ниже таблички светились две кнопки: «Получить» и «Не надо» – на выбор.

Николай решил получить.

Электронный мерзко синтезированный голос стал выплевывать фонему за фонемой:

– …Первичная диагностика полета: полет успешен, выполняется в неопределенном направлении… навигация отсутствует, временной тангаж не счисляем… При старте зафиксированы четыреста двадцать три сбоя пусковой программы и восемьдесят девять срывов штрихов позиционирования… Снос по времени – отрицательный – в прошлое, переходящий в стаскивание. Срыв… – синтезированный голос запнулся было, но затем быстро закруглил: – Если вы хотите получить дальнейшую информацию о вашем положении, сообщите голосовой пароль допуска или нажмите кнопку «не надо»…

Аверьянов нажал «не надо».

– Хорошая новость! Поздравляем вас! Нажав на фирменную кнопку «Не надо!», вы сделали правильный выбор, приняли верное реше… – бодрым, звенящим голосом задолдонил синтезатор и вновь осекся: навалилась немыслимая перегрузка.

Сжимая бутылку «Smirnoff», Коля покачнулся. Мелькнуло в сознании: не меньше четырех «g» …

Ловя равновесие, чтобы сползти на пол, а не упасть, не рухнуть, он случайно схватился за лонжи, протянутые под потолком контейнера, и тут же неимоверно потяжелевшее тело стало разрывать руку. Отпустить было нельзя: при такой перегрузке падение с высоты собственного роста – тяжелое увечье либо смерть.

Неожиданно перегрузка исчезла, все вокруг стало зыбким, светящимся неверным светом, окружающие предметы таяли на глазах и возникали, проявляясь вновь…

* * *

Затерянный, укромный прудик в лесной чащобе, заросший местами густым камышом и болотником, замер, окутанный проступающим сквозь чернила ночи призрачным светом раннего утра первого летнего дня.

Лес еще не встретился с солнцем и потому был наполнен пока тишиной и запахом хвои.

Три девушки лет по семнадцать-восемнадцать брызгались, стоя по пояс в воде…

– А весело как!

– Совсем и не холодно.

– А еле залезла!

– Ну, с непривычки…

– Костер надо было сперва развести.

– С тобой разведешь.

– На волосы не брызгай, жених заикаться будет!

– Ой, что это?

– Где?

– Да вот, смотри!

На противоположном берегу пруда, прямо напротив девушек, начало прорисовываться нечто непонятное – здоровое, размером с самый большой амбар, блестящее и сверкающее тусклым металлом яйцо, неверно колеблющееся в утреннем белесом солнце…

Девицы застыли как вкопанные…

По здравому размышлению в этот момент уже полагалось бы бежать сломя голову, спасаться от очередной выдумки Дедушки Лешего, но женское любопытство сильнее любых суеверий.

Березы, мешавшие яйцу занять выбранное им место, с треском легли веером, вывернутые из земли с корнем.

Даже издалека было видно множество кругов, появившихся на поверхности пруда там, у самого берега, возле яйца: это от страха с восторгом пополам попадали в воду лягушки. На исполинских соснах, растущих за спиной девушек, заметались белки. Енот, «стиравший» что-то в тихой заводи между яйцом и девушками, остановил работу, кинул на яйцо внимательный, оценивающий взгляд, съел постиранное и, повернувшись, исчез в прибрежных кочках.

Внезапно всем девицам пришла в голову одна и та же мысль: птица, отложившая такое яйцо, без труда склюет любую из них. Именно в этот момент небольшое, но довольно плотное облачко закрыло солнце; на лес и на прудик быстро упала тень…

– А-а-а! – крик ужаса, пронесясь на прудиком, заметался меж стволов лесной чащобы.

– Это облако, – заметила вдруг одна из девушек, прервав крик на половине запасов воздуха в легких.

– Действительно… – осеклись две остальные.

Девушки замерли.

Вместе с ними замерло все, все стало абсолютно неподвижным: огромное яйцо-контейнер, окаменевшие от удивления девушки, вода, отражения в пруде берез и исполинских сосен…

Внезапно часть яйца раскрылась с легким приятным шелестом.

В образовавшемся отверстии возникла мужская фигура в трехцветке с бутылкой «Smirnoff» в руках…

– А-а-а! – вновь понеслось по лесу: ведь оказаться голой перед мужчиной было куда страшнее, чем быть склеванной гигантской трехголовой птицей Рух или оказаться – во цвете-то юных девичьих лет (!) – придавленной насмерть чьим-то яйцом…

С истошными визгами девушки бросились на берег к своим сарафанам и платьям.

* * *

Коля Аверьянов деликатно отвел взгляд от судорожно одевающихся девушек и, посмотрев на солнце, проверил часы…

– Н-да… Не стыкуется. …А-а, ну понятно! – он осененно хлопнул себя по лбу. – Хабаровск же, на семь часов разница! Здесь уже утро… – Он снова глянул на часы. – За пять минут – семь тысяч километров?! – Он прикоснулся ладонью к контейнеру. – Да уж, совсем не самолет! …Будут дела! – решил он и, первым делом, решил убрать «Smirnoff» назад в ящик, от греха: с утра выпил – день свободен.

Ему предстояло вступить в контакт с местным командованием, руководившим учением, и доложить о происшедшей накладке. Вот тут-то, наверно, «Smirnoff» и понадобится…

* * *

Внезапно истошный девичий крик, наполненный ужасом, привлек его внимание. Рядом с девушками на том берегу прудка в глубине чащобы нарисовались пять всадников – очень странные: в дурацких халатах, мохнатых шапках-малахаях, с саблями, с луками за седлами… Колчан стрел за спиной… Один – в металлическом древнерусском шлеме…

Было понятно, что эти странные всадники появились тут, привлеченные девичьими визгами. Эффектного появления «яйца» они не видели, а оно само, неподвижное, их не впечатлило.

Очевидно, что их заинтересовали девушки. Качая головами, они даже зачмокали от радости, обмениваясь короткими фразами на каком-то непонятном диалекте…

«Козлов-то, ряженых, развелось, – повсюду, ну… Не продохнешь! – мелькнуло в голове. Он попытался прислушаться, но на таком большом расстоянии не смог понять, на какой версии блатного языка беседуют эти ребята. – Казаки, что ли? „Есаул с урядником на джипе с кенгурятником“? Да нет, те-то полковники да генералы сплошь – от пастуха до сторожа на бахче: усы до пола и лампасы на кальсонах… А может, толкинисты. Но с саблями. Вот это мурло немытое в шлеме, поди, и есть какой-нибудь хоббит третьего созыва… Да тоже нет! Толкинист – безобидная тварь, сытая, юная. А этот просто как молодежь наша золотая, бритая, в черных кожанках. Злая сволочь, сразу видно. Полуграмотная. И нищета, видно, жуткая. Без погон. Бомжи по-корейски, вроде как морковь. Или по-монгольски? Нет, на корейцев не похожи. Монголия, Тибет… Скорее, так. Скорей, монголы. А кто здесь живет-то под Хабаровском? Китайцы? Уйгуры какие-нибудь? Бурята? – спросил внутренний голос и тут же ответил: – А хрен их знает…»

Люк контейнера за его спиной, подчиняясь, видно, заложенной в бортовой компьютер программе, медленно закрылся…

Один из всадников, догнав на ленивой рыси убегающую девушку, склонился с седла, поймал ее волосы и, наматывая их себе на кулак, приподнял отбивающуюся девушку, оторвал ее от земли, затаскивая к себе на лошадь…

От столь бесцеремонного обращения с девушкой Аверьянов просто остолбенел. Такое, в его понимании, пахло крупными, серьезными оргвыводами.

– Ты офигел?! Пацан?! – крикнул Коля. – Ты, сука, что же делаешь-то, чебурек вонючий?!

В воздухе свистнула стрела и тут же воткнулась в ствол березы рядом с Колиной головой.

– Убить ведь мог!!! – разъярился Аверьянов, крича через пруд. – Стоял бы рядом со мной человек – убил бы! Ну что оскалился, скотина?! А ну, брось девку сейчас же! Глухой?! Уделаю! Без шуток!

В ответ свистнула вторая стрела, от которой Коле уже пришлось уклониться…

– Все, придурки… – проскрипел зубами Аверьянов. – Вы меня достали. Я предупреждал.

Отпрыгнув назад в лес, скрываясь за деревьями, Коля скользящим шагом полетел наперехват татарину, закинувшему на ходу девушку перед собой – поперек седла… Татарину удалось сделать это как раз в тот момент, когда рядом с его конем возник Аверьянов.

Коля, возникший, разумеется, слева от всадника, тут же схватил коня под узцы. Всадник вытащил саблю и замахнулся. Однако бить с правой руки в левую сторону от коня, да и держа при этом в левой руке волосы бьющейся, вырывающейся девушки, неудобно…

Однако пеший противник был безоружен, и всадник решил, что он ничем не рискует, за исключением того, что этого, в пятнах, придется ударить вторично, добить. Сейчас можно просто влепить как попало.

Повернувшись в седле, всадник замахнулся саблей, намереваясь, сильно согнувшись налево во время удара, достать.

На саблю Коля не смотрел, смотрел в глаза и, боковым зрением, на левую стопу в стремени. В тот момент, когда левое стремя ослабло, что означало, что опора уже перенесена на правую ногу, а значит, сабля начала свое движение, Коля, держащий левой рукой поводья у самого шенкеля, резко осадил коня:

– Назад!

Конь мгновенно подался назад, при этом ордынца, начавшего уже совершать выпад, резко кинуло вперед. Пытаясь удержаться в седле, он потерял контроль и промахнулся.

Промазав, а значит, не встретив саблей препятствия в виде Колиной головы, он еще сильнее подался вперед. Бросив поводья и поймав всадника за кисть, держащую саблю двумя руками, Коля резко повернул ее на болевой – большим пальцем наружу, выворачивая сустав, и потянул руку дальше, вперед, стаскивая всадника с коня.…

В тот момент, когда татарин уже начал было падать, Коля резко вмазал ему ребром ладони пониже затылка, а затем, спокойно вывернув саблю из руки обмякшего воина, дернул окончательно, срывая с седла… Тот упал как мешок, без сознания…

– Николай Аверьянов! – представился он спасенной девушке, помогая ей вернуться на землю. – Можно просто Коля…

– Олена… – ответила девушка, соскальзывая с коня. – Можно просто Оленушка.

* * *

Ближний из оставшихся четверых всадников понесся прямо на них. С запозданием секунд на десять рванул и второй…

– В сторону! – махнул Коля Олене. – В лес!

Олена юркнула за деревья, но тут же остановилась, следя за дальнейшими событиями…

Аверьянов стоял с саблей в руках, спокойно наблюдая, как на него налетает всадник…

Лошадь – животное уязвимое. У коня нет ключиц, конь не может раскинуть широко передние ноги вправо-влево, развести в стороны, показывая своей кобыле и жеребятам, какой огромный сноп овса он добыл им на прокорм… Ноги коня, по велению природы, бегут почти параллельно друг дружке, иного им не дано.

Когда до лошадиной морды оставалось метра полтора и всадник должен был вот-вот принять поводья левее, чтобы рубануть Колю с правой руки безо всяких помех, Коля внезапно заорал страшным свирепым голосом прямо в морду налетающему коню:

– Смирна-а-а-а!

Обезумевшее от ужаса животное встало на дыбы…

– Р-р-рав-в-в-вняйсь!!!

Всадник, изготовящийся к удару, не успел среагировать, опустил руку с саблей, припал к гриве.

В тот момент, когда конь уже начал движение вниз, находясь в неустойчивом равновесии, норовя вернуть передние ноги на землю, Коля схватил его, зависшего над ним, за правую ногу, чуть выше бабки. Плавным маховым движением он повел правую ногу коня влево и вверх, как будто стремясь изобразить копытом в воздухе окружность… Даже не пытаясь вырваться, конь сначала заплясал на задних ногах, пытаясь сохранить равновесие, затем, вслед за движением своей правой ноги, перекрутиться передней частью корпуса влево и только потом завалился вместе со всадником на землю, на правый бок.

Придавленный правой ногой к земле, ордынец забарахтался.

Подойдя к нему, Николай поймал момент и наступил на саблю, прижав ее плоскостью лезвия к земле.

– Трудно саблей махать-то, лежа на правом боку?

Ордынец в ответ зашипел, а потом злобно взвизгнул.

Видя, что очередной нападающий уже приближается к ним, Аверьянов, представив себе на миг, что ему доверили пробить пенальти в финальной игре чемпионата мира по футболу, с чувством прокомпостировал самую середину фотографии шипящего ордынца.

Хотя удар пришелся точно в расчетную точку – в центр фото, а не по краю, – древнерусский шлем тем не менее с коротким дребезгом слетел с головы укравшего его татарина и, хаотично вращаясь в воздухе, долетел почти до самой середины пруда, снова напугав лягушек, рассевшихся там на листьях водяной лилии.

Оттащив отключившегося седока и отбросив подальше в кусты его саблю, Аверьянов помог коню встать, а затем, вскочив в седло, тронул коня навстречу новому, подлетающему татарину.

Когда до атакующего осталось не более двадцати метров, Коля перевел коня на рысь, покручивая саблей на скаку, – в стиле лихих атак Первой конной…

Сабля крутилась в воздухе со свистом, как живая, вспыхивая и искрясь в лучах встающего солнца… Уж что-что, а кисти рук Аверьянова были вполне разработаны – по полной программе. Именно этого сверкающего металлом сплошного круга бешено вращающейся сабли, видно, и не выдержало сердце противника. Он поднял саблю, стремясь не ударить, а только защититься…

Это его и сгубило: в последний момент Аверьянов выпустил свою саблю и, нырнув под локоть защищающегося татарина, сочно вмазал ему кулаком в подбородок – на полном скаку. Коротко хрустнуло, – нокаут с переломом челюсти.

* * *

Оставшиеся двое татар, уже не решаясь приблизиться, взялись за луки и колчаны…

Коля прикинул – рывок до контейнера не даст ничего. Пока он, спешившись, будет вставлять пропуск в щель приемника, его уделают сто восемнадцать раз. Да и оружие в контейнере надо еще найти, распаковать, найти патроны, зарядить… Не-ет, это не пойдет!

Дело принимало скверный оборот, – противники были по разные стороны от Николая. Уследить за их действиями одновременно не представлялось возможным. Мгновенно оценив ситуацию, Коля скатился с коня, не выпуская поводьев… Теперь он был прикрыт хоть с одной стороны – татарским конем… С другой стороны он был открыт…

Татарин прицелился…

Внезапно в этот момент из-за деревьев выскочила Олена и, пронесясь в десяти метрах перед изумленным татарином, вбежала в пруд – в заросли камыша и дудника. В глазах у девушки светилось безумие, отчаяние – полное помутнение рассудка…

Но она отвлекла на мгновение внимание татарина на себя, сбила прицел… В нее он не стал стрелять: безоружная девка, в воде вот, рядом, по пояс в камышах, – куда денется?

Он поднял лук и снова воссоздал траекторию полета стрелы, целя в грудь русскому.

Лихорадочным движением Олена выхватила из мошны маленький ножик и в одно движение срезала ближайший к ней ствол дудника…

Стрелок изо всех сил натянул тетиву…

В тот же момент Коля отпустил своего коня:

– Р-р-р-р-рота-а-а-а… Па-адъем!!!

Конь понесся, взяв с места в карьер…

– …Хад-ди строица-а-а!!! – подхлестнул он коня тем самым гнусавым воплем, от которого в их учебке трескалась краска на стенах и лопались лампочки.

Кони заиграли под всадниками, стремясь присоединиться к бегущему, татары покачнулись в седлах, удерживая их на месте, прицел стреляющего снова был сбит.

* * *

В укромной бухточке, скрытый от всех взоров стенами камыша, сидел рыболов – плотный высокий мужик лет тридцати – тридцати пяти. Он сплюнул с досады, – крики и визги вокруг распугали всю рыбу. Досадливо сморщившись, рыболов встал в полный рост и увидел в пятнадцати метрах перед собой татарина, целящегося в Колю… В руках у рыболова был ивовый хлыст – прадедушка современного спиннинга. Роль катушки выполняла мать сыра земля – аккуратно уложенными кольцами леска из конского волоса лежала у ног рыболова…

Хлыст свистнул, и блесна сверкнула в воздухе… Леска успела сделать два оборота вокруг основания наконечника татарской стрелы, и рыболов тут же «подсек» – одновременно с выстрелом татарина…

Стрела, захваченная за наконечник леской, понеслась по странной траектории – куда-то вбок и вверх. Татарин обалдело проследил ее полет, – за доли секунды он не успел понять, что произошло… Стрела шлепнулась на середине пруда, от нее побежали круги… Вслед за стрелой, чуть погодя, на воду легла и леска, указывая на своего владельца…

Пробежав взглядом по ней, стрелявший увидел рыболова… Татарин тут же закинул руку в колчан, за новой стрелой…

Но рыболов уже вихрем раскручивал в руке донку – толстую леску, сплетенную из пяти конских волос, с большим и тяжелым камнем-грузилом на конце… Запущенная как из пращи, донка с гудением рассекла воздух… Грузило сочно влепилось татарину в лоб и, оглушив его, сбило с коня…

* * *

Последний оставшийся всадник отскочил метров на десять и вскинул лук… В кого стрелять? В рыболова? В Колю?

…Олена, на которую в пылу боя никто не обращал ни малейшего внимания, бросилась из камышей на берег, в лес.

Через минуту она, утирая с лица пот и слезы, всыпала себе в рот горсть еще зеленых ягод ландыша и приложила срезанную трубку дудника к своим губам…

Рука Олены тряслась, кончик трубки дудника дрожал.

Нет! Так не годится!

Олена вынула трубку изо рта, сильно выдохнула носом воздух, глубоко и медленно вдохнула вновь, покачивая головой, сбивая лихорадку спешки. Теперь ее глаза стали спокойными, а руки перестали дрожать.

Ордынец выбрал: в Аверьянова! Но не промазать бы!

Зажмурив левый глаз, он выпучил правый, старательно прицеливаясь… В кустах рядом с ним раздался резкий хлопок, и татарин взвыл от боли, выронив лук.

Схватившись за правый глаз, он резко склонился к луке седла… Но вдруг страх прошил его: где враг?! Левый, здоровый глаз его тут же открылся. Всадник повернул голову в сторону Аверьянова…

И тут в кустах рядом с ним раздался второй хлопок.

* * *

– Ну ты даешь, девица! – Аверьянов обнял Олену за плечи. – Робин Гуд!

Держа Олену в объятьях, Коля увидел в глубине леса шестого татарина – в возрасте, с хитрым, жестоким лицом, в богатой красной шапке с опушкой из рыжей лисы… Выражение лица злое, мстительное. Видно, дождавшись конца боя, развязки, татарин медленно повернул лошадь и сначала тихо отъехал шагом, а затем, все убыстряя бег коня, сорвался вскачь. Поскакал за подмогой?

– О чем твои мысли? – спросила Олена, заметив напряженность в Колиных глазах.

– Да так… – уклонился Николай, не желая пугать и без того много пережившую за это утро девушку. – А где подруги-то твои?

– А, поняла, – грустно прошептала Оленушка.

– Да ничего ты не поняла! Вас трое же купалось…

– Убежали они.

Аверьянов пожал плечами:

– Вот дуры-то… Терпеть таких не могу!

– Я тоже! – расцвела Олена.

* * *

Не спеша сматывая леску, к ним подошел рыболов.

– Спасибо большое! – Аверьянов протянул рыболову руку. – Коля!

– Игнач, – сухо и равнодушно представился рыболов, отвечая рукопожатием.

– Какое тут поблизости жилье?

– Берестиха.

– Деревня?

– Скорей, село.

– Большое?

– Большое! – встряла Олена. – Да с крепостью!

– Деревянной, конечно, – уточнил Игнач. – А сам-то ты издалека будешь?

– Издалека. Я из ВЧ тысяча пятьсот сорок два на юге Новгородской.

– Такой не знаю.

– Не удивляет. Ну, Новгород-то знаешь?

– Новгород знаю.

– Считай, я из-под Новгорода.

– Добро пожаловать. От вас тут все ждут подмоги, хотя крепко и не надеются.

– Там что-то у них не связалось, у наших… Вот, вместо «войска» моего меня самого прислали. Одного.

– Плохо.

– Пришлют еще войско.

– Хорошо.

– Мне бы все же хорошо б в ближайшую комендатуру… – начал было Коля, но его внимание отвлек татарин, проявивший признаки жизни. Первым очнулся тот самый, что похитил Олену. Приоткрыв глаза, он повернулся к Аверьянову и что-то сказал ему по-своему – надменным, начальственным тоном.

Коля ответил – спокойно, без раздражения.

– Ты знаешь по-татарски? – удивилась Олена.

– Половину срочной в Монголии, и лето на сборах – Казань девяносто восемь… Он говорит на искаженной смеси монгольского и татарского… Сказал, что он – сын большого монгольского князя, и если хотя бы один волос упадет с его головы, то с меня с живого сдерут кожу.

Татарин снова выдал витиеватую фразу и, переведя дух, вдруг затараторил без остановки.

Не дожидаясь конца этой речи, Аверьянов резко дернул татарина за шкирку и поставил перед собой на ноги.

– Ты можешь хранить молчание… – обратился он по-русски к ордынцу.

Тот, ничего не понимая, захлопал глазами.

Коля выпустил из руки воротник халата и, взявшись всей ладонью за патлы на затылке, повернул ордынца лицом к ближайшей березе и с силой ударил княжеского сына лицом о ствол.

– …Потому что каждое произнесенное тобой слово может быть использовано против тебя…

– Он ничего не понял, – заметил Игнач.

– Он понял. – Выпустив отключившегося княжеского отпрыска, Коля повторил: – Осознал.

– Давай их всех убьем, – предложил простодушно Игнач. – Не надо будет вообще ничего объяснять.

– Нет-нет! – возразил Аверьянов. – Мы их посадим.

– В острог? Поруб? – уточнил Игнач. – Всего-то?

– Ты не скажи. У нас в тюрягу загреметь, ты что! Убить их сразу – это им подарок!

– Я тоже слышал, – кивнул Игнач, разразившись сухим кашлем. – Остроги в Новгороде – хуже ада.

– Ты этот кашель не в остроге заработал? – вопросительно хмыкнул Коля.

– Вчера перекупался.

– Сейчас, подожди… – Аверьянов открыл контейнер и через минуту вернулся с бутылкой «Smirnoff» и пластиковым стаканом. – На, прими полстаканчика, сосуды расширит, кашель отпустит…

Игнач недоверчиво принял странный, невесомый, вырезанный из чего-то неведомого стакан, чуть не смял его своей лапищей и, благодарно кивнув Николаю, залпом осушил.

Последовавшая реакция заставила Аверьянова вздрогнуть: Игнача перекосила судорога, затрясло крупной дрожью, бросило оземь наотмашь, кинуло в крупнозернистый пот. Хрипя, он вдруг завязался узлом, сильно выпучив за габариты лица затуманившиеся линзами слез глаза, развязался, вскочил, как подброшенный, хватаясь за воздух, за землю и горло одновременно всеми руками, которых, как показалось, стало у него теперь гораздо больше двух, зажмурился, затих и, под конец уже, все же пересилив агонию, вернулся к жизни, истово крестясь…

– Вот так медовуха… Смерть! – едва смог он выдохнуть из себя, приходя постепенно в сознание и нормальный вид.

– Сейчас закусить найду! – Коля бросился к контейнеру… – Кто ж мог подумать-то?! Напиток-то детсадовский! И порция – для грудных детей!

Спеша, он быстро начал распаковывать ящики в окрестности «запасного парашюта»… Именно там, по традиции его взвода, паковалась основная часть выпивки и закуска… Закуска не находилась! Под руку попадались какие-то совершенно ненужные ящики: с патронами от крупнокалиберного пулемета, ручные гранаты, снаряженные рожки к пистолету-пулемету «Кедр», шашки для постановки дымовой завесы, сигнальные ракеты всех цветов, противопехотные мины…

Электронный, мерзко синтезированный голос продолжал вещать где-то возле светящейся кнопки «Не надо»:

– …Обеденный перерыв, вы приняли пищу? Затем сходили в туалет? Конечно! Однако всегда ли вам удается потом почистить ботинки и зубы? К сожалению, нет. …Но вот отличная новость! Электропродувка «Тося» для ваших мозгов! Продув их с утра, вы забудете не только пообедать, но даже посетить туалет! Ваши ботинки и зубы теперь сохраняют свой первозданный блеск в течение целого года! Удивлены?! Да, это так! Одной электропродувки мозгов вам хватит теперь на целый год, – вы крепко, надежно забудете обо всем! Продуй, тормозни! Звони сейчас, продуешь ночью. Задумайся, если еще не продул, – какое прекрасное решение многих проблем вам предлагают практически даром!

– Ну, дурдом! – мелькнуло в голове Николая. – Финиш! По всем азимутам. Лошади, сабли, продувка мозгов… Полный абзац. И что за имя такое – Игнач?

«Давай-ка сообразим, – обратился он сам к себе, – что происходит?

Только что пять человек, одетые на редкость странно, собирались меня убить. Что из этого следует? Да ничего. Только за последние два года в их районе и двух соседних пьяная либо наколотая молодежь убили или забили насмерть одиннадцать человек, в четырех различных эпизодах. Все эти случаи объединяет одна черта: забили безо всяких причин и целей, – наркота. В двух случаях из четырех преступники были одеты „странно“, мягко говоря. Скинхеды, байкеры, панки, – кто знает?

При этом нормальные люди – Олена, Игнач говорят на каком-то диком, совершенно невозможном русском языке… Что это означает? Да ничего. На Вятке так говорят, что ему в свое время понадобилось больше недели, чтобы понимать все слова, – до того непривычное произношение для среднерусского уха? А Урал? Да где-нибудь под Нижним Тагилом в деревне стоишь у колодца, слушаешь бабий треп и не то чтобы отдельные слова не разбираешь, а вовсе не можешь понять, о чем они говорят. Понятно только одно – говорят по-русски. Через пару месяцев, вернувшись к себе на Валдай, вдруг обнаруживаешь, что тебя самого никто не понимает: диалект прилипчив, как заикание».

Он прекрасно понимал, от какой мысли он стремился уйти: его перенесли по времени. Он оказался в глубоком прошлом. Вот в чем он сам себе боится признаться. Да, это так, – я боюсь. Потому что именно это предположение самое страшное. Он вспомнил декабрь 1991-го. Его отец, прекрасно знающий, что СССР больше не существует, не мог еще года три заставить себя поверить в то, что Украина и Белоруссия стали другими, совершенно независимыми государствами. Разумом понимал, сердцем – не верил. Какая-то защитная реакция психики. Отец и сейчас не верил в распад до конца, душой предполагая какой-то подвох, что ли…

В данной ситуации все гораздо туманней, расплывчатей. Да, ему сказали: контейнер в состоянии перемещаться по времени. Ну и что? Сказать-то что хочешь можно. Когда он учился в офицерском училище, его сосед по койке, Сашка Маратов, рассказывал о своих донжуанских похождениях так, что ни малейших сомнений не вызывало. Сашке верили все. Потом оказалось – все брехня, все выдумка. А говорил ведь так проникновенно, с мельчайшими подробностями – как по карнизу на пятом этаже общаги прядильного комбината от Ольги к Аньке перебирался пьяный, часа в три ночи. Кровь в жилах стыла у всей казармы… Но нет, брехал же вот!

При его старте был сбой. Прибор сообщил что-то о сносе по времени. Но сбой совсем не значит «успешное перемещение по времени», – во-первых. А во-вторых, если аппаратура дала целую серию сбоев, накладок, плюх, то стоит ли верить диагностическому блоку этого комплекса? Они что, все блоки, сбоят, идут не в ногу, один только блок диагностики идет в ногу? Смешно.

Так-так… Стоп! Вот где интересный, странный момент! Психологически совершенно необъяснимо полное отсутствие интереса аборигенов к способу его появления, его, воина «из-под Новгорода». Это его серебристое яйцо величиной с дом для людей религиозных и очень суеверных – как обухом по голове. Так быть должно бы. А им – до фени! А почему?

Он стукнул с остервенением по информационному табло, и голос резко притих, продолжая тем не менее что-то гнусить синтезированным полушепотом.

Внезапно слуха Аверьянова достиг другой голос, идущий снаружи, – торжествующий голос Игнача, наполненный злобой, злорадством:

– Получай, пес смердячий!! …Еще на… еще… еще!!! Выродок! Вот! За твои грабежи! За посевы затоптанные! За женские очи, слезами вытекшие! За воронье над селами русскими!

– Господи! – ахнул Николай. – Да он же, окосев, стал душу отводить на представителях нацменьшинства! Теперь и здесь Чечню устроим, второй Афган…

Пулей вылетев из контейнера, Аверьянов сразу увидел Игнача с садистски перекошенным лицом народного мстителя.

Стиснув клещеобразными пальцами левой руки скулы извивающегося «княжеского сына», заставив его тем самым распахнуть рот от лба до груди, Игнач вливал в ордынца «смирновку» – прямо в горло – толстой струей из литровой бутыли.

– Еще на, пей! За веру поруганную!!! За оскверненье погостов!

– Стой! Стой! – бросился к нему Аверьянов, останавливая экзекуцию. – Месть – грех великий, смертный грех. – Николай отобрал у Игнача опустевшую уже на две трети бутыль и процитировал, доставая из кармана винтовую пробку: – «Мне отмщение», – сказал ведь Всевышний?.. Было дело, сказал… – Он плотно закрутил пробку. – «И аз воздам…» Такой вот вывод. Сам, значит, разберусь… Налью, когда пора придет…

– Да когда она придет-то?!

– Ну, брат, неисповедимы пути Господни… Он и твою, и мою, и его порции знает… Не обнесет! И обсуждать нечего.

– Я наук не ведал, – сознался Игнач. – В лесу живу.

– Дурдом какой-то… Да и одеты вы… – наконец он заметил, сколь странно одеты все вокруг.

– Обыкновенный сарафан… – растерялась Олена. – Красивый?

– Очень! – дипломатично кивнул Аверьянов. – Ни разу такого не видел!

* * *

К Берестихе приближался караван – татарские кони и сами татары, навьюченные Колиным снаряжением. Стрелковое оружие Аверьянов доверил только лошадям. Сам шел с легким «Кедром» – пистолетом-пулеметом – наготове. Впрочем, татарам и в голову не пришло бы «баловаться» – настолько пришибленными и запуганными они выглядели.

«Княжеский сын» все время пытался запеть что-то заунывное, из национальной, видимо, классики, но стоило Игначу оглянуться на него, как «княжеский сын» замолкал, стушевавшись.

– Про что он воет-то? – спросил Игнач Колю.

– Да что-то восточное, витиеватое, иносказательное. Но лирическое!

– Чего?!

– Ну, типа «Как увижу тетю Нину, сердце бьется об штанину»… Ой! – испугался Коля, оглянувшись на девушку.

– Да ее Оленой звать, ее не касается…

– То-то и обидно, может статься. – Как-то незаметно Аверьянов стал сползать на местный говор.

– А ежели и так, так тебе ж только на руку! – скабрезно хохотнул Игнач.

– А чего у тебя грузило-то из камня? – спросил Коля, чтобы сменить тему. – Совсем, что ль, в вашем леспромхозе – или что у вас тут – денег не платят? Довели людей: грузила – из камня!

– А какие еще бывают?

– Купил бы себе нормальное.

– Я рыбу-то ловлю, чтобы ее не покупать. А ты советуешь, купи грузило! Мне, может, и леску купить, и блесну купить еще? А лошадиный хвост зачем? – Игнач усмехнулся.

– А вот хороший вопрос, – оживился Аверьянов. – Из чего у вас, то есть в ваших краях, блесну делают?

– Из того же, из чего и у вас, наверно. Деревяшка либо кожи кусок, а ее слюдой покрывают, чешуйками. Одна к одной. Вот смотри!

– Тонкая работа! – восхитился Николай, осмотрев. – И блестит на солнце, как рыба.

– Верно. Оттого и зовется – «блесна»!

– Но ведь чешуйки-то вылетают, ее после каждой рыбалки чинить надо.

– Не надо! – возразил Игнач. – Зимой хороший хозяин много блесен наделает – на все лето хватит. Ну, а лентяй, либо нерадивый там, не запасливый, – чинит, конечно. Все чинить надо, Николай. И избу, и одежду, и упряжь… У вас-то что, не так разве?

– А леска?

– Настоящая? – Игнач почесал на ходу затылок. – Настоящая дорого стоит… Ее купцы из жарких стран привозят. По толщине – как конский волос, но длинная – жуть. И без узлов. Говорят, растение это такое, его как лен трепят… Называется ли… ли… ли… Она!

– Лиана!

– Во! В самую точку попал! Она самая. А у вас из чего блесна?

– Я покажу сейчас. – Коля вынул из одного из тюков со снаряжением красивую фирменную коробку. – На, дарю! «Fischer», ФРГ, набор крючков и блесен… – Коля оглянулся на Олену. – А вот тебе… – он протянул Олене свежий банан. – Нашел закуску-то! Даже не знаю, как банан в ней оказался. Сергей, поди, ученый этот караульный, для хохмы подложил. На! …Но это не все, не думай… У меня с собой еще кое-что есть…

– Да видно уж! – вздохнула Олена, осторожно принимая банан и явно не зная, как им распорядиться. – Князь – не пахарь…

– Да не князь я, – старлей, говорил же… У нас, кстати, князей олигархами зовут…

Олена рассмеялась, будучи уверенной, что Коля пошутил.

– Попробуй князя олигархом назови! Кнута отведаешь.

– О-о-о! – изумился Игнач, осмотрев снасти. – Работа!.. – он протянул обратно набор. – Пяток коней, наверное, стоит.

– Всего семь баксов. Бери-бери, у меня еще есть!

– Баксы? – брови Игнача удивленно взлетели вверх.

– Зеленые, – кивнул Коля.

– Незрелые? – уточнил Игнач.

Коля только махнул рукой, отчаявшись.

– Добрый ты, вижу, князь, – с теплом в голосе сказал Игнач. – Даже на князя-то там, на воеводу, и не похож вовсе! Видно, година горькая, час испытаний и новых людей – душой набольших – вперед вывела-двинула… Ордынцев, вишь, пожалел! Сердце, видать, в тебе неуемное! – Игнача явно вело после стопки. – …Ну, да и я уж тебя смеховой историей потешу! Будешь доволен… Смеяться начнешь, до вечера не остановишься. Вот, слушай. Встретились как-то во чистом поле Алеша Попович, Добрыня Никитич и русский. И говорит им русский: «Эй, богатыри…». Что ты скривился-то? – осекся Игнач.

– Да знаю я этот анекдот: «Взяли литр без закуски Пушкин, Лермонтов и русский…» Ему лет сто, наверное.

– Ну, ты чего, обиделся, что ли?! Ты же наш, ты ж Николай Аверьянов… Русак! Не какой-нибудь там… Микула Селянинович, Чурила Пленкович…

– Что не ешь? – повернулся он к Олене, чтобы сменить тему. – Не любишь бананы?

– Очень люблю! – горячо заверила Олена и, чтобы не обижать странного князя, попыталась откусить банан, не чистя его.

– Вот так! – показал Коля, очистив банан. – Это едят вот так!

– Очень вкусно! – искренне восхитилась Олена. – Мед!

– Глухомань тут у вас, глухомань… А далеко ли до Хабаровска отсюда?

– Хабаровск? – наморщил лоб Игнач. – А это что? Лог? Распадок? Овраг?

– Город. Большой город.

– Впервые слышу.

– Понятно. А вот я еще спросить хочу, – неужели вас не удивило это самое, на чем я к вам в гости пожаловал?

– Еще бы! – промычала Олена с набитым ртом.

– А чего ж ни одного вопроса не задали?

– Кто ж такие вопросы-то задает? – нахмурился Игнач. – Вот ты, представь, дружинником у князя, разве ж я могу спросить: «А сколько тебе князь платит»? Или купца пытать начать – много ли наторговал? Захочешь – сам скажешь.

– Нет, тут другое.

– Да то же самое! – возразил Игнач. – Что твое, то твое. Вопросы неуместны. Или, думаешь, я в Берестиху приду и начну выспрашивать: «А это что? А это как? А из чего? А зачем? А почему?» О чужом выспрашивать – самая короткая дорожка на сук. – Игнач махнул рукой, указывая на бухту капронового фала на плече ближайшего татарина. – Вот тут и спросишь: «А веревка из чего у тебя? На пеньковую-то не похожа!»

Олена, доев банан, расхохоталась в голос.

– Гостя надо сначала напоить, накормить, в баньке выпарить, а потом уж и расспрашивать! Вот у нас как!

– Видно, это я из диких краев приехал, – кивнул Аверьянов.

– Вот ты меня накормил, можешь теперь расспрашивать, – кокетливо предложила Олена. – О чем угодно.

Повернувшись к ней, Аверьянов встретился с ее взглядом – до того простым, откровенным, озорным и влюбленным до ужаса, что, окаменев вдруг душой, поперхнулся. Все его заранее заготовленные вопросы типа: «Какой сейчас год?», «Чем Антарктика отличается от Антарктиды?», «Какие папиросы курил В. И. Ленин?», «Кто в стране президент?», «Как фамилия первого в мире космонавта?» – которые он хотел было задать прямо, в лоб, вдруг вылетели из его головы.

Он покраснел внезапно, замычал и еле выдавил из себя:

– До реки Амур тут далеко?

– Я такой реки не знаю.

– Понятно, – кивнул Коля растерянно. – Мне все понятно.

– А мне непонятно, – рассмеялась, заметив его смущение, Олена. – У банана всегда шкура слезает легко или только во время линьки?

– Всегда, – ответил Коля, отчаявшись вконец. – У зрелого банана-самца шкура слезает сама!

– Я так и думала! – с восторгом глядя на Колю, кивнула Олена.

«Вот ситуация-то! Вот влип-то! Тьфу!!! – подумал Аверьянов. – Да в прошлом я, в глубоком прошлом… Это ж ежу ясно… А как отсюда выбираться? Туман сплошной. А может, и не в прошлом… А может, прилетят, спасут…»

Но сердце подсказывало – не надейся! Не прилетят и не спасут. Хоть ты и в прошлом. Это верно. Но не спасут, не жди. Не прилетят.

* * *

Не доезжая ворот, Игнач остановился.

– Дальше нам не по пути, – он протянул Коле назад его дар – набор крючков и блесен. – Это слишком дорогой подарок. Не обижайся. Подари людям! – Игнач кивнул в сторону крепости. – А вот коня бы одного я взял бы. Вчера не надо было, а сейчас – пора! Пришло другое время, чувствую. Нужен конь.

– Бери любого.

Помогая Коле перевьючивать коней, освобождая выбранного, Игнач, наклонившись, сказал вполголоса, чтобы только Коля слышал:

– Совет тебе – убейте этих татар… Сразу же.

– Ты что? – изумился Коля.

– Так будет лучше. Поверь, – кивнув, Игнач вскочил на коня и поскакал от Берестихи, в сторону леса.

Проводив его взглядом, Коля повернулся к Олене:

– Кто он?

– Игнач.

– Я знаю. А где живет?

– Никто не знает, – Олена пожала плечами. – Игнач был, есть и будет.

– Не понял?

– Да это просто как… как банан! – нашлась Олена. – Ты кто? Коля. А где живешь? Не знаю! Ты тоже был, есть, будешь. А кто ты, что ты, – как узнать?

– Я старший лейтенант спецназа. Служу в ВЧ-тысяча пятьсот сорок два на юге Новгородской области. Живу там же, при части, в военгородке. Еще есть вопросы? – Коля достал из кармана военный билет, уже намереваясь предъявить.

– Вопросов больше нет, – ответила Олена, хотя вопросов у нее возникло множество. – С тобой все ясно. А он – Игнач, в лесу живет.

– Отшельник, что ль? – подобрал наконец слово Коля.

– Отшельник! – согласилась девушка. – Всегда один. Отшельник. Зверя бьет зимой.

* * *

Медленно распахнулись ворота Берестихи. Люди стояли молча, с оружием наготове… Они уже знали о происшедшем, – подруги Олены прибежали в Берестиху намного раньше каравана. Аверьянов что-то скомандовал татарам, и они мгновенно выстроились по одному.

– Татары, татары… – понеслось со всех сторон.

Но кроме «татары» народ не произнес ни звука.

– Где у вас склад? – спросил Коля огромного мужика, стоявшего ближе всех.

– Чего?! – не расслышал Глухарь, приставляя ладонь к уху.

* * *

Оглобле очень везло в жизни. У него было все, о чем только мог мечтать обыкновенный, простой человек, – дом, скарб, жена, скотина, собака и дочь. Дом был добротный, просторный, жена умная, ученая Оглоблей, и не раз, – как правило, на Пасху, скотина – здоровая, собака – огромная, иноземная, черная с коричневыми подпалинами, всеядная как смерть: жрала даже еловые шишки и репу. Но больше всего Оглобле, конечно, повезло с дочерью: та вышла замуж за странного, болезненно набожного помора и уехала с ним на суровый север. Удача сопутствовала Оглобле и в быту: скупая пушнину у местных промысловиков и продавая его проходящим купцам втридорога, Оглобля возвысился настолько, что князь Драгомир доверил ему изгонять из своей опочивальни княжескую ключницу Сушку, которая частенько, напившись браги, начинала среди глухой ночи творить на ложе князя непристойности, а именно попрекать Драгомира Бориславовича в его неизбывной любви к своей жене, много лет, надо сказать, уже как покойной.

Однако в последние дни неудача отвернулась от Оглобли; его иноземная собака внезапно сдохла, подавившись в амбаре крысой, князь Драгомир уехал в Новгород, взяв с собой Сушку, но оставив Оглоблю, да еще, вдобавок к этим невзгодам, нарисовался зачем-то этот Батый, грозя добротному, просторному дому огнем, а ученой жене и здоровой скотине ножом.

Слава богу, что дед Афанасий, оставшийся в Берестихе за главного, вверил Оглобле берестихинскую церквушку, так как единственный местный священнослужитель, дьяк Василий, уехал в Новгород вместе с князем. Заодно дед Афанасий поручил ему, Оглобле, сосчитать все оставшиеся после отъезда князя богатства, передав ему тем самым обязанности слинявшей с князем Сушки вкупе с ключами от амбаров и княжеских хором.

Зайдя в полутемный сарай, содержавший самое ценное, что было в Берестихе, – оружие, сельскохозяйственную утварь, съестные припасы, зерно, Оглобля принялся за дело.

Дело, конечно, пошло, но пошло медленно, плохо: пытаясь пересчитать жгуты вяленого мяса, Оглобля все время сбивался со счета, – уверенно он мог считать только до дюжины.

В голове крутилось: а вдруг дура-дочь с набожным помором своим в гости нагрянет? Да еще, может, и с внуками, внучками, если родила там кого за прошедшие семь лет? Ведь хватит ума-то! Не занимать. Пришла беда – отворяй ворота! И псина крысой подавилась, и дочь с помором своим – тут как тут! Может такое случиться? Легко! Чего тут? Одно к одному. А мяса почти не осталось. Вот так.

Оглобля посмотрел на бересту, усеянную им множеством царапин-черточек, сплюнул и начал считать вновь: а-раз, два, три…

Остановился, утирая лоб: с неимоверных трудов-то как не запариться?

Внезапно его насторожила мертвая тишина, повисшая там, за стенами склада…

– Татары… татары…

Ужас перекосил лицо Оглобли. Он затаился…

Наружи какой-то татарин громко, не таясь, запел веселую, как показалось Оглобле, свадебную песню: в голосе, в интонации поющего отчетливо пробулькивало торжество праздника, сила молодости, жажда горячей взаимной любви.

– Ну, где вы ценное храните?! – услышал Оглобля какой-то незнакомый голос, говоривший по-русски, но с каким-то странным, новым для Оглобли акцентом… Это было страшно вдвойне, – уж кто-кто, а Оглобля-то за жизнь перевидал купцов со всех краев земли Русской!

В ответ – тяжелая тишина…

– Оглохли, что ли?! Где ценное храните, спрашиваю! – громкий, начальственный крик того же совершенно незнакомого голоса прозвучал теперь как бы с открытой угрозой.

– Там!!! – Оглобля узнал голос Глухаря, действительно довольно глуховатого мужика.

– Татары, татары… – снова на разные голоса…

Тот же незнакомый русский голос, что кричал на Глухаря, расспрашивая про ценности, вдруг зычно и строго крикнул что-то по-татарски – гортанно, истошно, – явно отдавая приказ своим.

Опять тишина непонятного оцепенения… На свете нет ничего ужаснее страха ожидания неизбежного.

Дверь в сарай медленно заскрипела, открываясь. В дверном проеме нарисовалась фигура огромного татарина с каким-то незнакомым оружием на правом плече – деревянная рукоять, сразу бросающаяся в глаза своей сказочной, совершенно нереальной гладкостью, и стальное, сияющее, вспыхивающее на солнце полукруглое лезвие на конце…

Оглобля, никогда не видавший спецназовских саперных лопат, совершенно не похожих на привычные ему лопаты XIII века, от ужаса сжался в комок, приняв лопаты за холодное оружие: наверно, вот этим самым татары и рубят ключниц и русских завхозов…

– Не погуби!! – Оглобля столь ретиво бросился в ноги татарину, что тот от неожиданности даже отступил…

– Не бей, стой! Все покажу, все отдам! – Оглобля, распростершись ниц, пополз к татарину, пытаясь поцеловать ему голеностоп. – Рабом буду, не погуби! Ноги мыть, воду пить! Верней собаки буду!… С одной миски есть…

Оглобля полз за отступающим в недоумении татарином и выполз наконец на свет божий…

Татарин, отступавший с десятью лопатами на плече, полностью перестал ориентироваться в ситуации: справа от него маячил Аверьянов, готовый быстро и сурово наставить любого из них на путь истинный, слева высился берестихинский кузнец Глухарь – под два метра ростом и косая сажень в плечах, сзади «княжеский сын», войдя в раж, беспрепятственно пел в полный голос о своих чувствах откровенно сексуального характера, спереди седой и толстый русский старик пытался облобызать его грязные сапоги…

Ведь бред, такого не бывает!

Ордынец даже представить себе не мог, что потребуется еще триста лет татаро-монгольского ига, чтобы его далекие потомки врубились наконец-то в окружающую их обстановку, – да и то только слившись с ней, утонув вместе со своими калошами, кумысом и малахаями в ее березо-ситцевых глубинах. Но это придет через триста лет. А сейчас татарин не понимал ничего, ощущая себя в каком-то заколдованном царстве.

В отличие от несчастного ордынца, народ берестихинский, безмолствующий вокруг, понимал, увы, все – от корки до корки…

– Коня мыть буду! …Собак мыть буду… – продолжал гундеть Оглобля, ничего не замечая.

– А наших собак будешь мыть? – насмешливо спросил Шило, опираясь на плечо своего закадычного друга Жбана…

Оглобля поднял голову и выпучил глаза, постепенно стал осознавать весь ужас своего положения.

– Он-то мыть будет! – кивнул Жбан, отвечая на вопрос Шила. – Только собака моя брезгливая…

Народ стал улыбаться, отпустило слегка…

– Да я… да видишь… – Оглобля, вставая, пытался объяснить. – С утра же тут, в темноте, считаю, считаю… Отколь ж мне знать, что вы татар пымали? Я думал, он мене рубить пришел… Сейчас обману его, думаю…

– На брюхе если – враз обманешь… – язвительно кивнул Шило.

– Да он ж зарубить грозился!

– Это – лопата, – вмешался Коля. – Копать…

Сняв одну лопату с плеча татарина, Коля показал… Обведя взглядом наблюдающих, Коля почувствовал безмерное удивление толпы вперемешку с плохо скрываемым восхищением… Больше всех обалдел Оглобля.

– Этим копать? – он почтительно взял саперную лопату на обе руки, как принимают младенцев после крещения. Поняв, что у него в руках простая лопата, Оглобля восхитился ею, как произведением искусства. – Этим – копа-а-ать?

– Ну не руками ж?!

Почему-то именно восхищение Оглобли произвело на Аверьянова особенно убеждающее впечатление. Он уже совершенно не сомневался, что его, затащив, выкинули где-то в далеком прошлом. Однако, увидев, как Оглобля обрадовался саперной лопате, ее гладкой, выточенной на токарном станке и отшлифованной ручке, ее отполированному до зеркального блеска титановому штыку, Николай почувствовал, как что-то внутри его оборвалось, смялось под натиском этой сценки, ничего, в сущности, не значившей для ума, но предельно убедительной для сердца!

Однако поверить в перенос по времени было настолько страшно, вернее тревожно, что Николай решил сопротивляться до конца:

– Телефон у вас где?

– Чего?

– Телефон! У меня сотка не оплачена! И ноль-один, ноль-два, ноль-три не берет, аккумулятор – сел… Есть у вас сотки-то, – ну, у кого-нибудь?

В душе уже не теплилась вера в то, что кто-то скажет нечто вроде «нам ретранслятор в нашей дыре только на будущий год поставить обещали», он просто как бы выполнял формальность….

– Какие сотки? – изумился Глухарь. – Лето еще не началось! Откуда ж в ульях соткам быть?!

– Ну полный дурдом! – не сдержался Аверьянов, отворачиваясь в сторону от народа, – как-то неудобно было смотреть в глаза этим искренним, простым как дети, но беспредельно диким, темным людям. Внезапно он почувствовал, как кто-то осторожно взял его за лацкан…

Петровна, немного щурясь, с восхищением рассматривала строчку.

– Стежок к стежку, стежок к стежку – ровнехонько! – восхитилась она. – Вот мастерица-то шила! А это… это что ж?

– А это карман называется, сударыня. В него мелочь всякую кладут. Во, носовой платок, к примеру!

Петровна осторожно развернула чистый носовой платок и ахнула от узора.

– Красота! – Она повернулась к бабам.

– Неописуемо!

– Немыслимо… – заголосили бабы наперебой.

– Полный дурдом! – Коля качнул головой и, указав татарам на открытую дверь сарая, скомандовал: – Туда. Разгружайтесь. …Картина Репина, «Приехали»!

* * *

Очередное, седьмое гнездо опять не развалилось. Ему полагалось бы разлететься в брызги от одновременного попадания десятка стрел, но это гнездо осталось, утыканное стрелами, на месте, в той же развилине веток, где было.

Готовя место, выбранное Батыем для своей ставки, охрана сбивала с деревьев все гнезда в ближайшей роще. Хан ненавидел птиц, даже охотничьих ястребов, но особую ненависть у Батыя вызывали горлицы: их размеренное, регулярно повторяемое воркование как будто отсчитывало бег времени.

Каан Бату знал, что он едва ли проживет еще более пяти весен, – все чаще и чаще во снах он беседовал с давно ушедшими Великими, которых знал. Там, в Царстве Мертвых, Великие уже тосковали по нему. Но Бату не разделял их тоски. Насколько мог доходчиво, он объяснял Великим, что тут, в полунном мире, у него есть еще дело, которое нельзя пустить на самотек, малодушно позволив умереть своему телу.

За оставшиеся годы он должен был решить вопрос о наследнике с крепкой рукой. По закону наследником Батыя являлся его сын, Сартак, но Сартак был недалек умом, чужд сложному и красивому искусству плетения интриг и, на удивление всем, на редкость добродушен, располагая мысли и думы свои исключительно в тихих равнинах благости Небес, вдали от крутых водопадов безжалостных мер и суровых решений.

Батый вспомнил, как много труда и стараний пришлось ему применить лет пятнадцать назад для того, чтобы объяснить шестилетнему сыну значение и смысл слов «коварство» и «вероломство», однако уверенности в том, что Сартак понял его, ни тогда, ни сейчас у Батыя не появилось.

Теперь-то Батый понимал, что сын был испорчен с раннего детства им самим, отцом. Опека и защита могущественного Бату означала немало. Батый с молодых лет знал твердо, что лучше предать смерти тысячу друзей, чем оставить в живых одного врага. Естественно, вскоре ни друзей, ни врагов не осталось: ведь это и есть та цена, которую все владыки платят за власть: «Ты царь? – Живи один».

Конечно, сын золотоордынского хана мог позволить роскошь добродушия.

Батый любил сына и надеялся на то, что судьба его Сартака будет гораздо счастливее его собственной судьбы. В этом-то как раз и таилось зерно всех бед, – никому, даже владыке владык нельзя в этом мире любить и надеяться.

Конечно, передать Сартаку войлок власти еще при жизни, став его советником, не составляло труда, однако Батый знал, что не пройдет и недели после его смерти, как Берке, его родной брат, найдет способ освободить войлок власти от Сартака.

Берке был моложе Батыя на пятнадцать весен, и обезопасить от него Сартака можно было единственным способом – умертвить брата. Но Берке, как и сам Батый, был Чингизидом, внуком Священного Воителя. Просто так, не имея причин и веских оснований, отправить его к праотцам было невозможно: триста лет татаро-монгольского ига были еще впереди, и поэтому Батый не знал того, что через семьсот лет будет знать на Руси каждый ребенок: «Кому много дано, с того много и спишется», «Закон, – что дышло…» ну, и так далее…

«Пусть Берке тропит путь к Новгороду. – подумал Батый. – Потерь будет много. Новгород – не Рязань, не Владимир. Большие потери – вина Воителя. Воитель – Берке. Я – великодушен. Отравить. Все ощутят мою любовь: яд избавил брата от позора казни».

Наконец-то гнездо разлетелось в облако мелких веточек, скорлупы и красных от крови перьев.

«И пусть Бушер сопровождает брата, помогает советами. Никто не знает, что Бушер бессилен в вопросах войны. Одним ударом – от обоих. Персидский мудрец стал слишком прозорлив, „его стало тут слишком много“, как сказала бы покойная Сабира. Надо только, чтобы кто-то объявил мою волю. Не следует это приказывать самому… Но кто?»

Взгляд хана скользнул по свите и остановился на Бушере, бывшем к нему ближе всех. Взгляды их встретились.

– Твой приказ, посылающий лучезарного Берке вперед… и меня вместе с ним, огласит Хубилай, – едва слышно сказал, слегка поклонившись, Бушер. – Я прикажу ему, твоим именем…

– Ты научился читать мысли, старик?

– О, нет, Повелитель! – ответил Бушер. – Это ты разучился скрывать их, Великий…

Батый промолчал, хотя знал, что язык человеку дан именно затем, чтобы скрывать свои мысли: за пятьдесят лет Батый уже устал их скрывать.

* * *

Медведев позвонил по внутреннему Бокову:

– Михалыч, я закончил отчет о ночных событиях, забеги ко мне, прогляди по диагонали, если время есть.

– Здорово! – похвалил Боков, прочтя. – Сам бы не видел, своими глазами, решил бы, ну вот, по рапорту судить – вас еще и наградить надо. Износ оборудования, недофинансирование, недопустимые замены комплектующих… Все знакомо. Полмиллиона долларов спалили спьяну, ну если откровенно? Наоборот: вы, получается, спасли основное – блоки питания и кадровый состав, людей. А в целом, выходит, никто и не виноват!

– Почему никто? Управление виновато. Мало денег дают.

– Это тебе-то мало?

– Конечно! Платили бы людям побольше раз в десять – другие люди бы были, другая дисциплина.

– Ну… – усомнился Боков. – Сколько вору ни плати – он воровать не перестанет. Российская история…

– Да бог с ней, с историей! Меня одно волнует – погибший офицер.

– Да почему ж – погибший? Сам же говорил…

– Ну, пусть живой, не будем спорить. Скажу аккуратней: ушедший из жизни. Ушедший навсегда.

– А куда его, вы не уточняли еще?

– Да в глубокое прошлое, куда-то в интервал от десятого до четырнадцатого, пожалуй, века. Точнее сказать невозможно. Где-то там.

– И что ж, оттуда – никак?

– А как? Откуда там стартовый комплекс, чтобы его назад откинуть?

– Так стартовый комплекс можно туда по блокам послать? И там на месте, в прошлом, смонтировать!

– Ага, – саркастически хмыкнул Медведев. – В придачу с электростанцией… Да и куда? Мы же точно не знаем – не то что в каком году-месяце, но даже век… – Медведев пожал плечами. – А хоть бы и знали, стартовиков кто потом будет оттуда вынимать? Следующих присылать? Там что, база такая появится – вроде международной космической станции со сменным экипажем? Кто ж это разрешит-то в прошлом хозяйничать? В прошлом году хотели было там, сверху, охотнички, перед самым пожаром тысяча восемьсот двенадцатого года слетать, Москву почистить… Все равно ж сгорит! А драгоценности там были немереные! Сплошной антиквариат вдобавок. Ох, сприватизировать-то как ручонки чесались! До президента дошли – не дал! Ты там, в прошлом, собаку пнешь шелудивую, а здесь цены на нефть упадут! Опасно. Очень опасно! Какая выйдет загогулина, кто знает? Да и вообще – кто выделит миллионы, считай, на спасение какого-то там старшего лейтенанта? Гори он огнем!

– Да ты же только что сказал «меня волнует погибший офицер»? – удивился Михалыч.

– Волнует – в другом смысле! Был бы он в составе экспедиции, списал бы я его в расход тем же рапортом, вместе с техникой. Но ведь нельзя! Он во всех списках, еще с Москвы, – отдельно, не в составе! Значит, делать ему на пусковой было нечего. А он там был, понимаешь? И деться тут некуда, признать умершим все равно придется. Он же у тебя в личном составе числится, стоит на довольствии? Да! А по сути это вакансия. Сына он один воспитывал? Один. Отец-одиночка! Как сыну пенсию оформлять по потере кормильца? Как мальчика в детский дом отправишь? Одни вопросы!

– Ну, это вопросы-то юридические. А у меня есть вопрос посерьезней. Что сыну сказать?

Медведев задумался.

– Вы вот что! Ты ничего пока не говори. И не предпринимай. Договорились?

– Это проще всего. Всю жизнь молчу, ничего не предпринимаю. И вот, полковник…

– За неделю, за две утрясем. Я еще посоветуюсь кое с кем наверху, сам подумаю.

– Я тоже подумаю. Событие не из приятных. В полку уже пять лет потерь не было. И на тебе! Надо теперь по-людски, надо готовиться. Пусть все будет по-человечески, раз уж так вышло…

– Пока никому ни звука!

– И так все уже знают, – пожал плечами Медведев. – Как скроешь-то? Приказа о командировке не было, в отпуск не собирался. Есть график дежурств, занятий, начфинштаб, кадры… Не-е-т, надо готовиться!

– Но сыну пока – ни гу-гу! Скажи сыну – в командировке отец. В далекой, в секретной…

– В предельно опасной.

* * *

– Татары! – крикнул дозорный с крыши ближайшей избы.

К Берестихе приближался усиленный татарский разъезд. В первом ряду Аверьянов сразу разглядел татарина в богатой красной шапке с опушкой из рыжей лисицы. В морской тридцатидвухкратный бинокль хорошо было видно его злое мстительное выражение лица.

– Я тебя знаю… – вполголоса произнес Коля себе под нос. – Ты с пруда смылся, – думал, я не видел… Кодлу привел. Своих вытаскивать. Понятно…

Коля опустил бинокль на грудь и повернулся к мужикам.

Внутри крепостишки, вдоль четырехметрового тына, состоящего из вкопанных в землю вплотную друг к другу бревен, стояли наспех сооруженные козлы с настилом.

Защитники Берестихи стояли на «высоте»: острия тына были у них на уровне лиц. Слегка присев или согнувшись, можно было укрыться, наблюдая за противником сквозь щели меж бревнами; стоя же во весь рост, было удобно стрелять из лука. При этом даже стоящий в полный рост высокий боец был надежно защищен от стрел вплоть до уровня солнечного сплетения.

– Что, братцы? – сказал Коля. – Пленных под замок – и до ментов, а диким этим, блатным, – он указал в сторону надвигающегося разъезда, – кренделей дать придется!

– Да где ж кренделей-то взять? – удивился кто-то. – У нас и хлеба не густо!

– До урожая надо дожить!

– Ошибся, – поморщился Коля. Он жестом и мимикой изобразил то, что хотел сказать, не в силах подобрать слово, понятное местным жителям.

– А-а! – закивали мужики, схватывая мысль на лету. – Этого насыпем!

– По самое, по «не балуйся»!

* * *

Оглобля уже стоял с краю толпы, – среди баб, – и изо всех сил вникал в ситуацию:

– И что говоришь, девок наших захапать хотели?

– Ну, так!

– Вот же разбойники, во оглоеды!

– Ироды.

– …Так, так! Этого простить не можно! Никак!

Со стены кто-то зычно крикнул:

– Приближаются, бабы! Давайте-к отсюда!

– Ты, дедушка, – обратился Аверьянов к старику Афанасичу. – Давай, иди татар сторожить, до ментов. Замки у вас здесь отстойные, могут не выдержать…

– Это чего ж я-то? – обиделся Афанасич. – Я не стар, еще и семидесяти весен не прожил… Стрелой – белке в глаз…

– Тогда ты давай! – Коля повернулся к женщине, любовавшейся его трехцветкой. – Петровной звать тебя? Постережешь?

– Еще чего! Я мужу во всех делах помощница…

– Так, верно! – кивнул Глухарь. – Завсегда.

Коля обвел взглядом людей, ища самого слабого…

– А я! – вызывается трусоватый Оглобля. – Постерегу, чего уж… да и накажу…

– Давай, – кивнул Коля, не обратив в пылу накатывающейся стычки на последнее слово Оглобли. – А где же старший-то у вас? – вдруг осенило Колю. – А, мужики?

– Князь? Драгомир Бориславович? Да с дружиной он…

– Еще вчера…

– Во Новгород… Сбежал!

– За каменные стены!

– За старшего у нас теперь Афанасич!

* * *

Подскакав к крепости на расстояние, чуть меньшее длины полета стрелы, татарский разъезд резко сбавил темп, а затем и вовсе остановился. Всадники, что называется, пританцовывали на месте, затрудняя возможность прицелиться в них…

– Их слишком мало для штурма, – сказал Афанасич Коле.

– Я так считаю, что их вовсе нет… – ответил Коля.

Главный татарин, тот, что в красной шапке, что-то истошно и командно крикнул.

– Требует ворота открыть… – перевел Коля. Татарин крикнул еще что-то. – Пленных выпустить… Ну, да – держи карман шире… – подмигнул он Афанасичу.

– Карман? – напрягся старик, вспоминая.

– Раскатал губы… – пояснил Коля.

– А-а-а… – рассмеялся старик. – Остро сказано!

– Требует, чтобы мы на колени встали… Хлебом-солью встретили… – продолжал бегло переводить Коля. – И за это они нас не будут убивать, но зато сделают с нами все что захотят…

– Не понял? – удивился старик.

– Этого и я не понял, – согласился Коля. – Звучит двусмысленно.

Откричавшись, татарин поднял правую руку, словно готовясь, махнув ею, дать приказ к наступлению.

Коля приложил к губам мегафон.

– А хохо – не хохо?…. – прогремело над полем. – Что, чмо, рыло давно тебе не зенковывали? Отфрезерую хлебало-то!

– Что ты ему сказал по-татарски?

– Почему по-татарски? – удивился Коля. – Я по-русски сказал. – Взяв мегафон, Коля добавил: – Не сусоль? По всей морде-то?

– Теперь-то понятно! – обрадовался Афанасич. – Предупреждай, когда по-русски, – добавил дед. – По-нашему-то я понимаю.

Татары, изумленные громкостью ответных реплик, нервно заерзали в седлах… Они явно не поняли смысла ответа…

– Хорошая штука! – восхитился Глухарь, указывая на мегафон. – Я неплохо слышать стал. Как в молодости.

– Буду уезжать – жене твоей подарю! – пообещал Коля.

Брови Глухаря взлетели вверх от невиданной щедрости иноземного князя…

– А теперь по-татарски! – предупредил Коля и выдал в микрофон мегафона довольно витиеватую монгольскую фразу…

Татар словно током ударило. Они взвились, подняв коней на дыбы.

Коля добавил еще…

– Ох, как их забрало! – изумился Афанасич. – Что ответил-то?

– Я сообщил им, что сопротивление бесполезно, что двести шестая часть вторая из УК моей юности, злостное хулиганство, – прямо для них, мне кажется, писана… И еще я приказал им немедленно спешиться и, сложив оружие, сдаться без боя.

– Врет, – шепнул Жбан Шилу. – Я понял, что он им сказал…

– Я тоже, – кивнул Шило. – Вместе ж обучались, когда с купцами до Астрахани бегали…

– Нам-то переведи! – напрягся Глухарь. – Я-то дома сидел, в Астрахань не бегал.

– Это смертельное восточное оскорбление, – объяснил Жбан. – Он сообщил этому татарину в лисьей шапке, что самый тощий и облезлый верблюд его больного чесоткой раба… – Жбан изобразил непристойность, опасясь при женщинах назвать ее словом.

– Трахал, – подсказал Аверьянов.

– Хорошее слово! – согласился Жбан. – Хоть в церкви в проповедь вставь! …В общем, самый тощий и облезлый верблюд его больного чесоткой раба трахал могилу его прадедушки без особого удовольствия.

– Чего? – не понял Глухарь.

– Верблюд. Могилу прадедушки! Трахал! – крикнул Шило, громче мегафона.

– Так ведь трахнуть, и убить ведь можно! – заметил Глухарь.

– «Трахнуть» вот что означает, вот, смотри! – изобразил Шило еще раз, уже куда более интенсивно, чем в первый, не замечая в запале нескольких пар веселых женских глаз, смотревших снизу.

– Да понял я, что это означает! – заверил Глухарь. – Я не понял, зачем ее верблюд трахал.

– Ну чтобы оскорбить!

– Да разве бабу этим оскорбишь?! – Глухарь чуть не упал с настила от изумления.

– Мо-ги-лу!!! – заорал Жбан прямо ему в ухо.

– Да как бы ее ни звали! – отрезал Глухарь. – Ей только дай!..

– Тьфу, дурак глухой!

– А вот это ты зря! – мрачно сказал Глухарь, прочтя сказанное по губам. – Я и наказать могу.

– Татар вон лучше накажи, вон как взвились!

– Все, Коля, верблюда и могилу прадедушки они тебе не простят! Я б не простил.

– А я и хотел раззадорить.

* * *

Внезапно, неожиданно для всех, татары сорвались и понеслись прочь от крепости…

– Уходят? – изумился Глухарь.

– Из-под наших стрел уходят, – язвительно хмыкнул Шило. – Тупой ты Глухарь, как лапоть.

– И слышит он плохо… На твое счастье, – кивнул Жбан, беря в руки лук на изготовку.

Нарастающий, как снежный ком, вал событий все больше и больше не нравился Коле…

Сделав в поле плавный разворот, татары рассыпались и понеслись на крепость, поднимая луки…

– Да это не шпана… – догадался Коля. – Это банда какая-то…

Над головами засвистели стрелы, и Берестиха огласилась человеческими воплями:

– Горим!

– Ироды!

– Пожар!

– Боже праведный!

Одна за другой в деревянные постройки впивались стрелы с горящими наконечниками…

– Конец! – в ужасе крикнул Афанасич Коле в лицо. – Сгорим!

– Так надо потушить! – крикнул Аверьянов окружающим: – Вы дети, что ли?!

– Это не потушишь!!! – с болью в голосе крикнул Шило.

– Греческий огонь! – Жбан тем не менее скатился с настила, ища глазами ушат.

– И под водой горит! – со слезами на глазах застонал Афанасич.

– Ну, вы даете! – мотнул головой Коля. – Вот уж командировочка! Сто пудов! Сплошные колуны и чурки! Стреляй, отвлекай, пугай их! – крикнул он обезумевшим, разрывающимся надвое защитникам, пытаясь с помощью мегафона заглушить общий вселенский вой и панику. – Туда смотреть, на поле! Пожар на мне!

* * *

С треском распахнулись двери склада. Примитивный замок отлетел на пять метров от рывка Аверьянова… Он бросился к тюку: «Пожаротушение»…

Пенная струя ударила по бревнам, мгновенно гася уже метровые очаги пожара… Коля плясал с огнетушителем, экономно расходуя пену, ни грамма лишнего… В пожаротушении он был знаток.

Внезапно в нем колыхнулось чувство глубокой тревоги: уж больно окружающая его действительность, неприкрытая правда резала глаза…

– А вдруг и в самом деле? – спросил он сам себя вслух, сам еще не понимая до конца, что он имеет в виду.

…Он еще не успел вскочить на стену к защитникам, как женский вопль вперемежку с визгом стеганул его по ушам.

Николай резко отскочил, опасаясь внезапной атаки, – вой мог быть и предупреждением… Но это было не предупреждение: с настила, со стены сползал мужчина лет тридцати пяти, пронзенный стрелой насквозь, прямо в сердце…

– Лося убили! – вскрикнула в один голос вся Берестиха.

К убитому кинулась какая-то женщина и схватила его за плечо.

– Лось… Кузьма-а-а-а!!!… – завыла она вдруг истошно и безнадежно…

Боковым зрением Коля увидел, как там, по другую сторону от ворот, один из защитников вдруг резко сложился, получив стрелу точно в живот. В ту же секунду и та, дальняя от него, сторона Берестихи взорвалась криками.

Вой, вопли, гортанные крики татар, визг, проклятья…

– Только без паники! – скомандовал Аверьянов себе самому, влетая на настил, на стену.

В тот же момент резкая боль обожгла ему левую руку. Стрела прошла, слава Богу, едва задев, глубоко оцарапав…

Аверьянов быстро присел, чтобы не оказаться легкой мишенью для следующей стрелы…

– Коля! – отбросив лук, Олена кинулась к нему.

– Ты что здесь делаешь?

– Стреляю. Лося убили. Взяла его лук…

Коля повел головой.

– Да ты девчонка же, Олена! – он осмотрел рану. – Царапина. А ну, кыш отсюда!

– Да ни за что!

– Ну что ты, воевать, что ль, будешь?

– Буду воевать!

В ее голосе было столько твердой решительности, что Коля даже заскрипел зубами… Чтобы не обрушиться на нее матюгом, Коля отвернулся в сторону стены.

– Такая телка… – простонал он. – И крышей съехала!

– Да что ты говоришь? – Олена взяла его за плечо. – Ведь я не понимаю твоего языка, Коля…

В ее наивном, добром, бесконечно любящем взгляде было столько тепла, сострадания, что Колю передернуло – буквально – от стыда.

– Да так… Это молитва… Личная. Молитва-заклинание…

* * *

Среди татар возникло некоторое замешательство. По их представлениям, Берестихе давно уже полагалось бы пылать, охваченной столбами огня: солома на крышах изб и сухое смолистое дерево вспыхивает как порох.

– Почему не горит?! – взвизгнул главный, в красной шапке с лисой.

Остальные согласно зацокали, щедро усиливая недовольство начальника, как бы негодуя вместе с ним…

Но не было ни пламени, ни дымка.

– Зажечь!!! – свирепо рявкнула на них шапка.

* * *

Подойдя к двери собственной квартиры, Михалыч остановился и прислушался. В квартире на разные голоса беседовал сам с собой телевизор жены, с повизгиванием бормотал какой-то рэп музыкальный центр дочери.

Осторожно открыв дверь своим ключом, Михалыч проследовал на кухню.

На плите стояли три сковороды, содержащие неглубокий слой темного пережженного масла с островками пришкварившихся ко дну сковороды остаток макарон. «Ну, бабы! – мелькнуло в голове. – Это только мои могут вдвоем жарить зачем-то макароны на трех сковородах!»

В мойке высился ворох немытой посуды, придавленный сверху четвертой сковородкой, столь же немытой, как и первые три.

Михалыч открыл посудный шкаф: чистой посуды в нем не обнаружилось. Зато в холодильнике нашлись сразу три небольшие банки. Первая содержала засохшую, на донышке, аджику, вторая – заскорузлую и потемневшую от неумолимого бега времени горчицу, а третья была почти полна недавно купленной томат-пастой, покрытой свежей, белоснежной плесенью. Эта самая, третья, банка была наиболее легка для отмывания, поэтому именно ее Михалыч и подставил под струю горячей воды в мойке, забрызгав красными брызгами не только грязную посуду, но и всю газовую плиту с тремя сковородками.

Отмыв банку и разместив ее временно в шкафчике на месте отсутствующей чистой посуды, Михалыч взялся за кухонный стол.

После женского обеда на столе лежала разломанная коробка из-под вафельного торта, окруженная неравномерным слоем крошек вчерашнего бисквита и мелких обломков сегодняшних вафель.

Открыв мусорный отсек под мойкой, Боков обнаружил там помойное ведро, наполненное с верхом жареными макаронами, базирующимися на прочном фундаменте вчерашнего и позавчерашнего мусора, – фундаменте, профессионально утрамбованном в три притопа правой толчковой ногой.

Смахнув со стола крошки в коробку из-под торта, Михалыч вытряхнул их за окно, а саму коробку водрузил на плите – на трех сковородках – точно так же, как в свое время Господь водрузил Землю на трех китах.

Теперь на стол можно было поставить пустую банку из-под томат-пасты, отрезать горбушку черного хлеба, посыпать ее солью, достать из внутреннего кармана кителя плоскую четвертинку «спутник агитатора», свернуть «агитатору» голову и вылить все его содержимое в банку.

«За здравие или за упокой?» – мелькнуло в голове. Вопрос не имел ответа. Михалыч решил, мысленно хватая проблему за самую суть, что главное сейчас – выпить за Аверьянова, а там, наверху, разберутся, в какой ящик отправить его искренний, идущий от сердца порыв.

Выпив, он сразу услышал, – на фоне криков телевизора из гостиной и визга рэпа из комнаты дочери, – услышал тихий стук, от которого его бросило в пот.

Казалось, где-то далеко-далеко десяток плотников одновременно забивали гвозди в крышку аверьяновского гроба, однако забивали быстро, хаотично и дробно, – как башмачники подбивают подошвы.

Михалыч прислушался: звук шел из-за окна.

«Кто ж там так колотит?» – подумал полковник и высунулся из окна по пояс, глянув с интересом вниз.

Вороны, усеявшие капот его «опеля», сразу перестали стучать и с той же степенью интереса глянули, склоняя головы набок, на него – снизу вверх…

«Вот жизнь, как она есть: загадки решаются, люди уходят… – мелькнуло в мозгу. – Зря я грешил на Аверьянова! Эх, старлей! Угнать-то угнал, а стучать не стучал!… Да что теперь, поздно. Ушел, Николай, ты от нас, от обидчиков! Теперь плачь не плачь: железо недолго сменить, а сыну отца не вернешь…»

– Кого сегодня поминаем? – спросила Катя, войдя на кухню и кивнув на пустую банку из-под томат-пасты с лежащей рядом недоеденной горбушкой черного.

– Уж лучше молчи… – только и смог сказать Михалыч.

– А что мне молчать-то? – удивилась Катя.

– Ах, так? – рассвирепел Михалыч. – Тогда вот так: немедленно буди мать, и начинай с ней борщ варить, который обещали сегодня сделать!

– Ты что, блин, ночью? Спятил?

– Ты как разговариваешь с отцом? Блин, говоришь?! Лейтенанты хамят, прапорщики хамят! Осталось дождаться, когда солдаты хамить начнут.

– Это уже скоро.

– …Дочь хамит! Не дам над собой издеваться! Знаешь, как в Тарасе Бульбе у Гоголя: «Чем тебя породил, тем тебя и убью!»

– Простатит сначала вылечи, – раздался голос Катиной мамы из спальни.

– Ш-ш-што-о-о-о? – закипел Михалыч.

– Мама, вставай! – закричала Катя, видно, всерьез испугавшись отца. – Слышишь?! Он уже стал как свекла и борщом кипит!

– Да… Встаю-встаю-встаю… – зашевелилась, заскрипела кроватью Катина мама.

* * *

– Сейчас опять поджигать нас будут, – объявил Аверьянов, наблюдая за действиями противника.

Рука к кобуре, вытяжной ремешок. Пистолет привычно выскочил из кобуры. Обойма на месте. Снять предохранитель. Передернуть затвор. С привычным легким шелчком первый патрон ушел из обоймы в патронник…

…Большой горящий греческим огнем шар вращался на веревке из верблюжьей шерсти, как камень в праще… Поджигатель, крутя огненный шар над своей головой, устремился к крепости. Его прикрывали лучники, готовые сбить со стены любого защитника, вставшего в полный рост с луком в руках… Поджигателю нечего было бояться.

Поджигатель не знал, что старшему лейтенанту Николаю Аверьянову вовсе не обязательно было вставать в полный рост для стрельбы. Наоборот: ему было гораздо удобней стрелять с колена, надежно уперев кисть руки с пистолетом в том самом месте, где заостренные бревна, отходя друг от друга, начинали образовывать свои острия…

Почти не целясь, он выпустил обойму и тут же перезарядил.

Один за другим лучники прикрытия получили по пуле в правое плечо. В первый момент их кинуло назад, затем руки повисли как плети, и тут же всех скрючила страшная боль.

– Сустав плечевой у шамана не слепишь, – пояснил он обалдевшей Олене. – В больницу только – не открутиться. А там уж хомуты-то ждут. И без вариантов.

– Я ничего не понимаю, Коля, – зашептала Олена испуганно. – Чем я могу тебе помочь?

– Ничем, – кивнул ей Коля. – Мне помогать не надо, сам управлюсь. Сиди, смотри. И все.

Поджигатель продолжал нестись. Он слышал выстрелы, но не придал им никакого значения. Оглядываться ему было незачем, – над тыном Берестихи никто не появлялся. Чтобы метнуть свой огненный шар наверняка, смелый поджигатель понесся вдоль тына, примериваясь… Неожиданно его лицо столкнулось с белым едким и страшно пахнущим облаком пены из огнетушителя. Он уже не видел, что огненный шар, даже не успев зашипеть, стал похож на огромный, в конскую голову снежок…

От ужаса, рези в глазах он выронил веревку, на которой крутил над головой огненный шар. Схватился за лицо.

Два раза что-то хлопнуло над ним – где-то сверху и в стороне… В тот же момент поджигатель перестал чувствовать свои руки. Руки вдруг онемели, упав. Секунда – и резкая боль в плечах скрутила все его тело…

– А вот теперь… – Коля встал в полный рост и методично, как в тире, стал выпускать патрон за патроном…

Из всего разъезда остался невредимым лишь один – красная шапка… Он первый, поняв что-то, обратил коня к лесу…

– Вот мне не по душе такое… Толкнуть людей… И смыться. Я гадов не люблю. …Ну, Аверьянов, подумай и стреляй! …Ну все, подумал… – Целясь с двух рук, Коля вдруг повернулся к Олене: – Как считаешь, Олена, легко в него промахнуться?

– Да тут никто не попадет. Стрела не долетит!

– Промахнуться легко… – согласился Коля, прицелившись снова… Грохнул выстрел. – Говорил – промахнусь! – С досады он даже мотнул головой.

– Ты убил его, Коля, – удивленно ахнула Олена.

– Я промахнулся! – с чувством повторил Аверьянов. – Я же в плечо целился… – Не выдержав взгляда девичьих глаз, Коля виновато вздохнул и добавил: – Да черт с ними, с капитанскими погонами! Я тоже человек, ведь верно?!

* * *

Филин, лучший слесарь полка, издалека заметив приближающегося к нему Алексея Аверьянова, взял со своего верстака какую-то фотокарточку и убрал ее в ящик стола.

– Здравствуйте, Филлип Филипович.

– Привет. С чем пожаловал?

– Вы не поможете мне в выходные на отцовской «Оке» коробку передач поменять? В одиночку это трудно сделать.

– Не вопрос.

– Я заплачу сколько надо.

– Да я и так сделаю. Из уважения.

– Из уважения? – удивился Алешка. – Это как?

– Ну…

Только тут Алеша увидел стоящий возле верстака Филина небольшой, метровый, обелиск из нержавейки, увенчанный пластмассовой алой звездой.

На лицевой грани обелиска был уже отфрезерован овал для фото. Под овалом выгравирована надпись: Аверьянов Николай Николаевич. Дат рождения-смерти еще не было.

Перехватив взгляд Алешки, Филин сначала вздрогнул, испугавшись, но тут же оправился:

– Да не бери в голову! Это другой Аверьянов. Что рот открыл-то? Глянь, даты рождения нет, фотографии нет, – ну, значит, другой. Твой-то жив еще! Ну, что? Что ты на меня глядишь? Это Михалыч распорядился. – Филин кивнул головой в сторону приближавшегося полковника Бокова, решившего посоветоваться относительно «опеля», жестяных работ. – Его пытай вон: как, за что и по какому поводу…

Подошедший Михалыч, сразу оценив ситуацию, протянул Алексею руку:

– Здорово, Алексей! Не вставай! – махнул он Филину. – О чем речь, ребята? Что это, – памятник, что ли? Похоже, памятник! Что, только на Аверьянова сделал? Когда ж ты остальные-то делать будешь?

– Какие остальные? – удивился Филин.

– Как какие? – удивился в свою очередь Михалыч и объяснил, обращаясь скорее к Алеше, чем к Филину: – Из округа приказ пришел, на всех офицеров полка запастись памятниками. Планируют привлечь нас к антитеррористической операции… Нас и еще полк ОМОНа. И их, и нас на корню, ну, как обычно, уже продали. ОМОН по пути на точку сначала на фугас в горах напорется и под кинжальный огонь попадет, – их всех положат, а мы пройдем. Спецназ везде пройдет! Нас там уже, в точке прибытия, на месте, – в клочья растерзают. За все про все, ну, как обычно, генералам нашим – полтора миллиона зеленых, на бедность. Правда, за счет инфляции Центр обязался за те же деньги еще одну лодку в Баренцевом утопить, Эрмитаж спалить в Питере и два вертолета разбить с экипажами и губернаторами. С какими – еще не сказали. ЦРУ пока не решило. Впрочем, это уже не наша головная боль, а москвичей. Наше дело простое: приказ есть, ну, значит, памятники готовь… На всех офицеров…

– Вот так новость! Это какая же работа! Объем! – Филин был потрясен. – А рядовые? И на них? А сержантский состав?

– О, этим общая плита!.. – махнул рукой Михалыч, успокаивая. – С гранитным обелиском. Не беспокойся. Братскими могилами округ сам начал заниматься. Взял на себя. И это хорошо, нам забот меньше: мы только место захоронения укажем! А плита и обелиск – за ними. Всего делов-то!

– Разрешите вопрос, товарищ полковник? – спросил Филин. – Вы сейчас много выпили?

– А что? – осторожно поинтересовался Михалыч.

– Околесицу чудовищную несете.

– Согласен! – кивнул Боков, подумав. – Так всегда бывает, когда начинаешь юлить, выворачиваться, что-то там сочинять. Все это я наврал, конечно. Поэтому слушай правду, Алешка, как бы горька она ни была. Первое. Твой отец, батя твой, – жив. Жив и здоров! На памятнике даты смерти нет, – все, значит, жив и здоров. Возникает следующий вопрос: а если он жив, то где он? Все разговоры о командировке, о том, что его направили на сложное, долгое и опасное задание, – вранье. На самом деле люди Медведева по пьяни отправили его к праотцам. То есть к далеким нашим предкам, что то же самое. Только я предполагаю, что он жив-здоров. Но и ты пойми: отца теперь уж не вернешь! Хочешь не хочешь, а отныне ты, Алексей, – безотцовщина, хоть и не сирота, но все равно, тут уж как ни крути! Я не сомневаюсь, что Медведев сумеет оформить бумаги, и твой отец официально, законно будет признан умершим, но в детский дом мы тебя все равно не отдадим! Будешь сын полка! Не ты первый, не ты последний. И в заключение скажу: лично я в твоего батю крепко верю. Хоть он и ушел из нашей жизни и никакими силами его теперь уж не вернешь, я твердо убежден, что он к нам сам вернется, своими силами, как бы трудно это не было. Наши всегда из дерьма своих вытаскивать были слабы в коленках, я на власти не надеюсь совершенно. Спасение утопающих на Руси всегда было делом рук самих утопающих. Твой отец возвращался со всех заданий. Вернется он и из этого, так сказать, царства мертвых. Это не просто, согласен, но он легких путей никогда и не выбирал. Жизнь штука сложная, жестокая, но даже в самых тяжелых, безвыходных ситуациях есть шанс на выход, на внезапный поворот. Лично я в это верил всю жизнь и никогда не обманывался. Надо надеяться и не сдаваться. Откроется второе дыхание, распахнется даже у мертвого, надейся только, бейся как рыба об лед, головой и хвостом, – и переломишь, ну, это как два пальца об асфальт – и будет поворот! Он будет, потому что он бывает всегда! А что касается сегодняшнего вечера, то приходи, Алексей, к нам ужинать. Дома-то жрать, как всегда, нечего, наверно? А теперь еще так сложилось, что и отец пельменей среди ночи не принесет, ты и не жди!

Михалыч остановился, переводя дыхание.

– Прямо и откровенно! Честная речь! – смахнул скупую слезу Филин, успевший уже во время монолога полковника несколько раз хлебнуть из заварочного чайничка, стоящего перед ним на верстаке. – Славная речь!

* * *

Алексей молчал, оцепенев.

Психика, эмоциональный аппарат едва дышали где-то внутри у него, притушенные. То, что говорил Михалыч, было похоже и на правду и на сказку одновременно.

В его приказе Филину сделать памятник отцу было нечто обнадеживающее: погибший требует, в первую очередь, погребения; памятник появляется на свет уже гораздо позже. Но памятники живым не делают, – кощунство и очень дурная примета.

Алексей сразу, после первых же слов Михалыча, почти перестал его слушать, впал как бы в забытье: все слышал, все понимал, но ощущал себя отстраненно, в третьем лице.

Он лихорадочно соображал. Надо было как-то выкрутиться, объяснить происшедшее лучшим образом, доказать самому себе, что отец жив. Тогда все так и будет, ведь каждому дается по вере его.

Если отец жив, но пропал без вести, то зачем полковник Боков заказал памятник? Да так просто, чтобы что-то предпринять. Ну, как же! Как в старом анекдоте: «Чего сидим? Трясти надо!»

Была и вторая причина – защитная реакция. Упадет сверху на голову комиссия высокая, первый же вопрос: «Что вы предприняли по горячим следам события?» Быстрый, четкий, бодрый ответ: «Приказал сделать памятник!» Ну, сразу видно – дурачок этот полковник. Какой с него спрос? Улыбнутся, потом процитируют сей идиотский ответ раз пятнадцать в разных компаниях и при разных обстоятельствах. Прослывешь дурачком – да, но большая неприятность пройдет стороной. Напишут несоответствие, и только-то. Под трибунал сунут других. Как говорит отец: «Дураков в больнице лечат, а умных об забор калечат»… Естественно, Михалыч предпочитал больницу.

Алексей понял главное. А главное состояло в том, что Михалыч сам не очень понимает суть происшедшего, но не хочет в этом признаться. Расспрашивать его бесполезно: он просто родит новую волну чуши. И только. Надо узнавать по своим каналам, стороной.

Однако ясно, что отец не погиб. Смерть кого-то из своих в полку чувствовали очень многие офицерские жены, – непонятный, необъяснимой наукой, но четко выраженный эффект. Еще, бывало, не успевала с горячей точки прийти скорбная радиограмма, а двор перед ДОСом, домом офицерского состава, темнел, словно накрывался вуалью, душой чувствуя уже нависший над кем-то груз-200… Разговоры становились тише и сдержаннее, дети в песочнице начинали играть как-то сосредоточенно, мужики принимались здороваться несколько раз на дню, словно забыв к вечеру, что утром уже виделись. Никто не включал громогласно музыку, резко падал интерес к трансляциям футбольно-хоккейных матчей и КВНу…

Ничего этого сейчас не было. И это был, хоть и совершенно иррациональный, но очень серьезный, верный показатель.

– Придешь ужинать-то? – услышал он вдруг, включившись.

– А что у вас на ужин?

– Борщ! – гордо сообщил Михалыч.

– Нет, спасибо. Я суп на ночь не ем.

– Правильно! – одобрил Михалыч. – Так держать!

Что он этим хотел сказать, он и сам бы не ответил, но чувство законченного на оптимистичной ноте разговора грело полковничью душу.

* * *

– Дай глянуть, – попросил Жбан, указывая на Колин пистолет.

– На, – Аверьянов протянул пистолет, – рукоятью вперед.

– Так?

– Ага.

– Можно?

– Нажимай.

– И ничего? – растерялся Жбан.

– Да не заряжен. Без патронов. Смотри. Как лук без стрел.

– Понятно. …А заряди? На пробу?

Коля отрицательно мотнул головой…

– Нет больше «стрел»? То есть патронов? – догадался Жбан.

– Есть. Но… Беречь надо.

– Согласен. Жалко.

– У них большая банда?

– Татары-то? Как саранчи.

– Чего – под сотню? Больше?… Дюжина дюжин?

– Какой там! …Море! Окиян. Их там без счета.

* * *

В бездонном небе тихо плывут облака.

Вид из Берестихи открывается на многие версты. Куда ни глянь вдаль – сколь хватает глаз, во все стороны – синие зазубренные ленты: далекие, неподвижные леса.

Обессиленные пережитым жители и защитники Берестихи не спеша стекались на «площадь» – затоптанную пыльную площадку перед «княжескими палатами» – просторной, по сути, избой, с высоким крыльцом, красиво украшенной резьбой…

Бог знает откуда на свет божий стали выползать и ребятишки…

– Люди! – сказал Афанасич сверху, поднявшись на крыльцо княжеских хором. – Поблагодарим князя иноземного, спасителя животов наших!

Все молча земно поклонились.

– Дай Бог тебе!

– Такой колдун большая редкость…

– В летах столь юных!

– Сердце доброе: главного убил!…

– Молоньей с громом!

– Только шапка отлетела!

– Дай тебе Бог к старости летать выучиться!

– Будешь к нам прилетать…

– Спасибо тебе!

– Кланяемся низко!

Коля, растроганный, только кивал головой…

– Люди! – обратился тем временем Афанасич к народу. – Нам надо уходить отсюда.

– Сегодня же! – согласились берестихинцы.

– Скарб собирайте. Уйдем в ночь, на закате. В медвежье урочище в темноте Жбан с Шилом проведут, а рассветет, уйдем подале, в рютинские топи. Я знаю куда. – Афанасич повернулся к Коле. – А ты, князь, – с нами?

– Нет. Я не могу уйти.

– Здесь погибнешь!

– Не факт, – качнул головой Коля. – Я не могу далеко отходить от контейнера. То есть того, на чем я сюда прилетел.

– А на чем ты сюда прилетел?

– Штука такая, как изба… У прудика стоит. В лесу.

– У Матрехинского пруда, – уточнила Олена.

– Как изба из железа…

– Да, – кивнула Олена. – Как яйцо огромное, покрытое серебряным горностаем.

– Оно бесшумно летает…

– А когда появляется, березы ломает и с корнями из земли вырывает… – подтвердила Олена.

– Свят-свят… – пронеслось по толпе берестихинцев.

– Сила нечистая, знать!

– Дьявола игрушка!

– Да мы вам правду говорим! – Олена прижала руки к груди.

– В пламени горит оно, яйцо-то?

– Не знаю, – ответил Аверьянов. – Но думаю, что нет, не горит.

– А надо сжечь! – заметил кто-то.

– Я вам сожгу! – пригрозил Николай. – Так сожгу, что мало не покажется!

– Он вас сожжет! – уверенно, по инерции подтвердила Олена.

– Он нас сожжет?!

– Чего-чего?!

– Берестиху сжечь грозится!

– Да он же сам злой дух! – «сообразил» кто-то.

– В яйце летает. Татарский огонь потушил, сам сжечь собрался!

– Дьявола посланник! Вези-вола!

– Вельзевула!

– Да что вы, братцы, я ж крещеный!

– Перекрестись!

– Да вот, пожалуйста!

– А молитву своему святому, Николаю Чудотворцу, – прочти!

– Сейчас…

Он не то чтоб не помнил, а никогда и не знал этой молитвы.

– Забыл, что ли? – ехидно спросил кто-то.

– Забыл, забыл… – понеслось отовсюду с угрозой в интонации.

– Да вовсе не забыл, а просто вспомнить не могу. Ну, кто подскажет мне?

В толпе началось мычание на все голоса…

– У нас, видишь, дьяк уехал…

– А я сам, видите ли, уехал от дьяка… – усмехнулся Коля.

– Пусть десять раз перекрестится и крест свой на шее покажет.

– С удовольствием! – согласился Аверьянов, истово крестясь, затем продемонстрировав нательный крест. – В общем, уйти далеко от этой самой яйца-избы я не могу. Там, в нем, в яйце, радиомаяк… – Поняв, что народ потерял нить, Коля пояснил: – Сюда за мной прилетят.

– По воздуху?

– Надеюсь.

– Кто прилетит?

– Да те, кто меня сюда закинул!

– А кто тебя закинул?

– Не могу сказать, – пожал плечами Коля. – Сам не знаю.

– Ну, ты кивни тогда, раз говорить не можешь. – Берестихинцы решили, что Коля не имеет права назвать имена. – Перун?

– Ярило?

– Христос, сын Божий?

– Да нет. Мужики. Обыкновенные. Такие же, как вы.

– Как мы?

– Пообразованней, конечно. Академики всякие. Доценты с кандидатами. Наука надурила, яйцеголовые.

– Люди – и вместо голов яйца? – прозвучал напряженный, испуганный вопрос.

– Да нет, голова нормальная, но без волос.

– А яйца? – спросил с интересом Жбан.

– С волосами, – уверенно кивнул Шило.

– Ну, в общем, мне это трудно объяснить… Я главное сказал: я остаюсь! Мне нельзя уходить! Тем более что я на службе. Числюсь, наверное, в командировке. Случайно оказался на задании… – Он на секунду задумался. – А может быть, и не случайно…

* * *

Вечером Катя Бокова позвонила в дверь квартиры Аверьяновых.

– Привет! Заходи.

– Ты чего ужинать к нам не пришел-то?

– Извини, дела были.

– Знаешь, чего тебе принесла?

– Если жратву, то я уже пожрал. Спасибо.

– Я тебе клад, можно сказать, принесла.

– Да ну? – Алексей вернулся к включенному компьютеру. – Ты извини, посиди пять минут, я должен добить… Значит, клад.

– Ну, не сам клад, конечно, а легенду. Про клад…

– Понятно… – Аверьянов, не отрывая взгляда от монитора, кинул через плечо: – Большой клад-то? Дорогой?

– Думаю, да.

– Понятно… Сколько тонн баксов потянет, как думаешь?

– Не знаю… Тонн двадцать – тридцать… А может, и сто…

– Понятно… Но не меньше, чем…?

– Не меньше пяти штук.

– Думаешь?

– Уверена!

– Понятно… А где зарыт?

– Ха-ха! Так это и неизвестно. А то его давно бы не было! …Его найти надо!

– Это понятно… Я в смысле, что он где-то здесь, а не в Крыму и не в Сибири?

– Не волнуйся, в нашем районе. Местный клад. Наш. Районный.

– Понятно… А откуда дровишки?

– Чего?

– Информация откуда?

– У отца было. Он в молодости, еще когда капитаном сюда приехал, искал… Говорит, чуть не спился…

– Почему?

– А вот такая легенда про этот клад… алкогольная.

– Забавно…

– Слушай, может, ты отвлечешься от ящика своего?! – обиженно сказала Катя.

– Ага. Сейчас дочитаю только…

– Что ты там жучишь такое интересное?

– Перехват шифрованных телефонных разговоров Медведева с Центром, с Москвой…

– Шифрованных?

– Криптографированных. Но мне расшифровали, конечно. Есть такая штука – СОРМ, содействие оперативно-розыскным мероприятиям… Любой оператор связи обязан предоставлять спецслужбам возможность прослушки и дешифровки на основании санкции прокурора.

– А где ж у тебя санкция?

– Санкций у меня нет, зато друзей много. Надо же выяснить, куда отец делся!

– Выяснил?

– Въезжаю понемногу… Его по ошибке куда-то в раннее средневековье запузырили… От одиннадцатого до пятнадцатого века. В тринадцатый, в среднем. Точно неизвестно.

– Ужас какой! Это ж такое время – татарское нашествие, ливонцы, шведы, Литва, поляки… Сплошные войны и изуверство. Ужасные времена!

– Ну да, я вот думаю: а вдруг он там в январь попал? Или в февраль? По-летнему одет, без шапки…

* * *

– Люди! – вруг раздался за спинами рев Глухаря. – Сюда!

Толпа расступилась, и Глухарь вытащил за шкирку на середину Оглоблю, сильно толкнув его. Оглобля, влетая в людское кольцо, упал. – Что ж ты, пес шелудивый, сделал?!

– Что сделал? – испуганно попятился народ.

– Татар заклеймил.

Глухарь указал в сторону кузницы. Там кучкой стояли связанные татары, захваченные Колей и Игначем у пруда.

– Связал их всех… По одному их в кузницу мою… И заклеймил!

– Конечно, – вставая, взъерепенился Оглобля. – Клеймо им – как скотине. Не щупай девок!

– Да ты убить – убей! Да не глумись.

– Оглобля – изувер.

– Да кто ж не знает-то! В то лето, помнишь, что Оглобля сделал?..

– Как не помнить!

– Ты разве ж человек?

– Зверь!

– Убить Оглоблю!

– Стоп-стоп! – вмешался Коля. – С ним тоже разберутся! Под замок его!

– Вот это правильно! – кивнул Жбан. – Мы уйдем за топь, за рютинскую, а татарва придет, найдет его и разберется!

– Верно, Жбан!

– Пошли!

– Тащи его!

…С силой брошенный в сарай, Оглобля упал на сено. Дверь захлопнулась. Огромный кованый засов щелкнул, задвигаясь.

* * *

– А с татарами что?

– Отпустим их? А?

Глухарь взял нож и подошел к татарам. Те отшатнулись в ужасе.

– Да не боись! – Глухарь бесцеремонно повернул татарина к себе спиной и перерезал веревки, скручивавшие ему руки.

У Аверьянова в голове закрутилась вдруг какая-то существенная мысль, но сразу потерялась…

– Сказать что хотел?

– У вас темница-то одна?

– А для чего вторая-то? – удивился Афанасич. – Одной-то много. В Берестихе воров не рожают.

* * *

– Господи, а вот внучки-то их в старости спросят – а что у тебя на лбу, дедушка? – вздохнула Петровна, провожая взглядом бредущих от Берестихе к лесу татар.

– Да что тут скажешь, – пожал плечами Жбан.

– Позор Оглобля свой потешал, – добавил Шило.

– Когда еще хуже кому, чем тебе, – таким это всласть… – вздохнул Афанасич. – Чего стоишь, Лукерья? – повернулся он к бабе. – Кончай глазами хлопать, беги сбираться.

– А я-то с вами, Афанасич, не пойду, – спокойно ответила Лукерья. – Че я, мать, что ль, оставлю тут? Она уж третье лето как обезножела.

– Мать понесем.

– А мою корову? – спросила Петровна.

– Чего – корову?

– Корова рютинскою топью не пройдет.

– Оставь корову.

– Так татарва сожрет! Она не заслужила.

– Кто, татарва?

– Корова!

– И я останусь, дедушка! – сказала вдруг Олена, обнимая младшего брата, тринадцатилетнего Сеньку. – Провожу вас до топи и вернусь!

– И я вернусь! – заявил Сенька.

– Што-о-о!?!?! – Афанасич налился гневом, не находя слов. И вдруг возникшая тишина поразила его, он осекся. Со всех сторон на него смотрели спокойные, решительные, неподкупные глаза. Старик понял, что в рютинскую топь ему придется идти одному… – Тогда все и ляжем здесь… – выдохнул он. – На веки вечные…

– Не думаю… – с сомнением покачал головой Коля. – Не очевидно. – Он передвинул со спины на грудь портативную рацию, включил ее… – На случай того, что все это фантасмагорическая провокация… Ведь существует устойчивая версия, что американы высадку на Луну сфабриковали. Надежды нет, но порядка ради проверим! Сразу надо было решиться, конечно, но страшно было последней надежды самого себя собственными руками лишать! – Громкое шипение, треск атмосферных помех лились из динамика… – Работает, однозначно… Как и ожидалось, пустота даже на длинных. Международные частоты… Пустота! Конечно, пустота… А ближайший город – Новгород. Двести верст…

– Зимой!

– А летом? Триста, что ли?

– Не триста, но больше, чем двести: Оршански мхи! Объезд, болота ж…

– Какой сейчас год, по-вашему?

– Шесть тысяч семьсот сорок шестой.

– Чего?!? Хотите сказать, что вы – это будущее? Великая опустошительная война, ядерная зима, цивилизация – к хренам… Кто выжил – тот опять в пещеры, так, что ли? Здравствуйте, далекие потомки? Воздух у вас тут чудесный! Я рад увидеть наше одичавшее вновь земное сообщество… Будущее? Н-да… Ни за что не сказал бы! Шесть тысяч семьсот сорок шестой год от рождества Христова…

– Не от рождества! От сотворения мира!

– А когда мир сотворили? – обалдел Коля.

– Шесть тысяч семьсот сорок шесть лет назад, – сказали ж только что, – ядовито хмыкнул Шило.

– Понятно. Сейчас. Есть идея! – Аверьянов направился к тюкам со своей поклажей.

Через пять минут на свет появился ноутбук «Compaq».

– Я сам-то плохо с ним… – Коля почесал затылок, включая. – Вот сын у меня…

– Большой сын-то? – спросил Афанасич.

– Да вот как Сенька – тринадцать лет.

Все молча смотрели на плазменной монитор. «Compaq» не спеша загружал операционную систему. Наконец на экране забелел Windows 2000, Microsoft corporation…

– В нем есть энциклопедия, – пояснил Коля. – «Кирилл и Мефодий»… Я в комплектации взял… Не новая версия уже, но все в ней есть, хоть и понемногу… Так где ж энциклопедия?..

– А вот попробуй-ка сюда нажми-ка, дядя Коля! – вдруг подсказал Сенька.

– Во, молодежь! – восхитился Коля. – Ну прям как мой Алешка! Ведь ничего не знаешь, ничего не видал, а ткнет и правильно! Это просто чудо какое-то! И как у них так получается, у молодых да ранних? Читать-то, поди, здесь в глуши тебе, Сенька, нечего. Чего здесь можно почитать?..

– Почитать? – переспросил Глухарь. – Почитать надо отца с матерью! Родителей нужно почитать! И стариков уважать-слушаться…

* * *

На экране компьютера возникла лаконичная справка: 6746 год от сотворения мира – это 1238 год от рождества Христова, – год нашествие Батыя на Русь.

Аверьянов смотрел на экран, но не видел: он вдруг вспомнил потерянную было мысль: пленных было пятеро, а отпустили заклейменных – только четверых… Где-то потеряли пятого… Или он сам застрял.

– Ну что?

– Чего? – галдели окружающие, глядя в непонятные буквы на волшебной крышке волшебного ящика.

– Наколдовал?

Аверьянов быстро пробежал взглядом текст.

– Батый… Вам это слово говорит чего-нибудь? – Коля оторвал взгляд от экрана и посмотрел на лица.

– Батый-то стоит за Высоковским бором, – тихо ответила Лукерья, указывая направление. – Ночью видно огни…

– А передовые полки его, рядом тут, в шести верстах, – брат Батыев привел. Хан Берке, говорят, его зовут, – кивнул дед Афанасий.

– Ведь ты с его людьми сегодня дрался-то… – кивнул Жбан.

– Они разъезды, разведчиков во все стороны-то рассылают… – уточнил Шило.

Но Аверьянов их уже не слышал. Он обалдел.

– Батый зимою Киев растоптал, – уронила слезу Петровна. – У нас же дочка в Киеве! За киевлянина вышла. И тут – такое…

– Огни Батыя увидишь вечером. С крыш видно хорошо, – кивнул дед Афанасич.

– И много их, костров-то? – начал приходить в себя Коля.

– Как звезд на небе, – спокойно ответил старик.

* * *

В шатре хана Берке – повелителя авангардных ударных полчищ Батыя, стояли заклейменные…

– Воинов Лучезарного Берке заклеймили, как скот! – тихо прошипел Берке сквозь зубы. Голос его тем не менее продолжал звучать тихо, спокойно. – Я собирался вести Орду Поднебесного хана Бату туда, к Новгороду, – жалкая деревня у речки – нужна ли она мне? Другие мои разведчики нашли и лучшую дорогу, и даже города!.. Но что я вижу?!! Я оскорблен до глубины души. Мой воин может погибнуть героем, но быть заклейменным, как скот… Никогда! – Берке повернулся в сторону высших чинов, стоящих у стен шатра полукругом. – Чунгулай!

Рослый нойон лет сорока пяти вышел из полукруга и встал на колени перед Берке:

– Я здесь, мой хан и повелитель!

– Ты мой лучший нойон. И я тебе приказываю стереть с лица земли эту коровью лепешку, жалкое укрепление, жители которого покрыли позором моих воинов, а значит, и меня, а значит, и самого Бату, равного Богам! Приказываю – сровнять ее с землей, чтобы и пепла не осталось! На Новгород мы двинемся отсюда, отряхнув с сапог прах этого жалкого селения! И ты это сделаешь, мой Чунгулай!

– Я выполню волю твою, лучезарный Берке!

– И двинешься затем вперед, расчищая мне дорогу на Новгород. Бушера я даю тебе в качестве советника и чародея…

Берке хорошо понимал, что старший брат «подарил» ему Бушера не случайно: либо в качестве «ушей», блюдущих интересы Батыя в его стане, либо в качестве «черного дара»: старый колдун, звездочет, возможно, стал приносить неудачу, – такое случается с магами под старость. В любом случае от Бушера следовало немедленно избавиться. Однако «дар» великого каана и старшего брата, равного Богам, нельзя утопить в ближайшей речке на конском водопое…

– Да будет удачна твоя звезда, Чунгулай! А Бушер поможет тебе!

– Седлай коней!

Проводив долгим взглядом выбежавшего из шатра Чунгулая, Берке обратил свой взор на заклейменных:

– Клейменным не место ни в Орде, ни под солнцем! Отрубите эти опозоренные головы, несущие клейма! Батыр Золотой Орды не может быть с клеймом!

И заклейменных увели.

* * *

Ночью с конька крыши княжеских хором Берестихи были хорошо видны мириады мельчайших звездочек у самого горизонта, – Батыевым ордам требовались безбрежные просторы пореченских лугов.

Ближе к Берестихе, верстах в семи всего, на Дьяконовской пустоши мерцало море огней, раз в пять-десять меньшее числом, чем Батыева искрящаяся россыпь, – авангардный тумен Берке.

К утру крупные звездочки этого, ближнего суперсозвездия, начали меркнуть, от него отделялись группы мелких звездочек…

Группы мелких звездочек сбились в звездные ручейки, ручейки слились в речку мигающих огоньков. Речка медленно потекла в сторону от основного созвездия костров армады Берке и, повторяя изгибы лесной дороги, стала приближаться к Берестихе.

Чем ближе речка подбиралась к Берестихе, тем ярче и крупнее разгорались огоньки, из которых она состояла.

* * *

Внизу, возле крыльца княжеских хором, его ждали люди – с десяток баб и двое мужиков.

– Что, ребята?

Кряжистый мужик, скорбно склонив голову, вышел вперед.

– Коля, – негромко сказал он. – Троих наших убили: Вихорку, Русана и Лося, ты видел…

– Да.

– А отпевать их некому. Наш дьяк Василий уехал в Новгород с князем. Дед Афанасич вверил Оглобле пока Бога славить, а тот…

– Все понятно.

– Ты отпевать-то умеешь иль нет?

– Нет, мужики, не умею. Я, по-вашему, как бы дружинник. Молиться – не мой хлеб. В полку на это священник есть.

– Что ж делать-то? – запричитали женщины. – Не примут их ведь в Царствие Небесное!

– Не посадит Христос-Бог их ошую-одесную…

– Горе какое, горе…

– Что делать? – задумался Коля. – Вот что сделайте. Вы экспресс-молитвы знаете? Прямой доставки? Литерной? Ну, по вертушке, так сказать?

– Не знаем, Николай!

– И ничего не понимаем, что ты говоришь!

– Это просто. Я объясню. Священник нужен для чего? Он молиться умеет!

– Да, да!

– Это верно.

– Его речи до Бога особо доходчивы…

– Так!

– Это правильно.

– Он тоже это всегда говорил.

– Иными словами, священнослужитель выполняет роль посредника: у вас пожеланья и раскаяния берет и Богу в уши вставляет! Так ведь?

– Конечно, так!

– Он – оператор связи. Предоставляет услуги передачи надежд ваших, чаяний, сожалений от вас – туда, на Небо, к Богу. А оттуда решения – обратно, на грешную землю: отпустить грехи, например. Или наложить епитимью, допустим…

– Чего наложить? – удивился мужик – предводитель делегации.

– Да что угодно. Что Бог пошлет. Не в этом дело. А дело в том, что вы можете все это сделать – и передать, и получить – сами. Без священника, без дьяка. Но нужно обращаться к Богу только в церкви, – обязательно: душу-сердце настроить и говорить своими словами то, что хочешь Богу сказать. Если искренне говоришь, крепко веришь, – молитва дойдет обязательно. Причем часто доходит, даже когда ты не в церкви. Главное тут только: не надо, нельзя кривить душой. Бог – не фраер, он все видит.

– Верно!

– А «фраер» – это кто?

– Лох. Легкомысленный, глупый и обычно спесивый, жадный человек. Который ничего не замечает и никого не жалеет.

– И ты говоришь, молитвы до Бога дойдут?

– Обязательно! Если от сердца, от души. И вот еще что: вы должны постараться убедить Бога принять души усопших в Царствие Небесное, заверить его, что они окажутся ценным приобретением, что им самое место именно в райских кущах. Об геенне огненной и думать чтоб он забыл. Своих надо представить перед лицом Всевышнего с самой выигрышной стороны. Сделайте, пожалуйста, все от вас зависящее для погибших. Они воевали и пали за нас! Ведь что ни говори, безгрешных, конечно, нет, но они-то своей смертью геройской все искупили. Пусть теперь будут в раю. А земля их телам пусть будет пухом!

– Пухом? – насторожилась одна из женщин. – Ах, пухом! Я поняла. Такая молитва. Хорошие слова какие! Первый раз слышу.

– Светлая память!

– Мы поняли, Коля. Спасибо тебе еще раз.

* * *

На рассвете Афанасич тронул Колю за рукав:

– Пойдем-ка…

Они вышли на воздух, прошли в княжеские «хоромы», в горницу.

– Ты, Николай, теперь главный у нас… Должен знать. Секрет есть. Из этой горницы, с подполу, есть подземный ход… Его сто лет как прокопали, поди… Из наших никто не знает о нем. Я знаю, князь, Драгомир знал, да в Новгород утек… Теперь, вместо него, знаешь ты.

– Куда ведет ход?

– Дале-о-око! Аж вон за речку!

– Не может быть!

– Я сам ходил. Глубокий ход, широкий. Под рекой! Под реку ныряет! Предки труженики были! Случись, – имей в виду: всех людей выведем, спасем. Если Бог даст.

– Спасибо!

– Не за что…

Они покинули горницу, так и не узнав, что на княжеском ложе нежился Жбан. Жбану хотелось хотя бы раз в жизни поспать по-княжески. И Жбан все слышал.

* * *

Вид на Берестиху от леса, с лесной опушки, открывается замечательный. Стой да любуйся. Но темнику Чунгулаю, приведшему сюда свою орду, было не с руки любоваться природой. Перед ним стояли батыри-разведчики, посланные вчера в этот край. У всех у них не действовали правые руки. У одного, поджигателя, плетью висели обе руки….

– Раны серьезны? – спросил Чунгулай Бушера, вполголоса.

– Очень, – так же тихо ответил Бушер. – Разбиты суставы и кости. Я два часа вынимал у них осколки костей из ран. Напоил их целебным снадобьем. Им уже легче.

– Они выздоровеют, Бушер? Рука отсохнет?

– Нет. Рука просто не будет служить им. А у этого обе руки… Почему он лишил его двух рук? Хочешь, я спрошу про это звезды?

– Похоже, я знаю ответ и без твоего колдовства, – задумчиво кивнул Чунгулай. – Я помню этого воина. Этот смелый батыр – левша. Тот, кто стрелял в него, сначала ошибся и перебил ему правую руку. Потом тот, кто стрелял, заметил свою оплошность, он понял, что перед ним левша, и отбил ему левую руку тоже.

– Именно так, повелитель! Ты прозорлив!

– Бушер, не увидел ли ты в ранах осколков наконечников стрел, наносящих такие увечья?

– Нет, повелитель!

– Их ранили не стрелы… – встрял в разговор Шаим, правая рука и придворный лизоблюд Чунгулая. – Старшего разведчика, Балыкчу, – ударило в затылок. То, что ударило, летает вдвое дальше, чем стрела. Я осмотрел затылок Балыкчи – дырочка. А лица у Балыкчи нет вообще. То, что его ударило в затылок, сорвало ему лицо, покидая голову.

– Твои воины все осмотрели вокруг его тела?

– Все! – ответил Шаим. – Но никакой стрелы не нашли. – Шаим запнулся на секунду. – Ничего не нашли, повелитель! Совсем ничего!

– Чем вас ранили? – спросил разведчиков Чунгулай.

– Громом!

– Там в крепости есть колдун…

– У него в руке гром. Он поражает невидимо.

– Ты знаешь такое колдовство, Бушер? – повернулся Чунгулай к мудрецу. – Что говорят о нем твои древние персидские свитки?

– Ничего, повелитель. Возможно, я заблуждаюсь по старости… Но персам неизвестно это колдовство!

– Поэтому царство персов нам покорилось…

– Именно поэтому, повелитель… – склонил свою голову Бушер.

– Повелитель! Есть еще один воин, который может пролить свет на происходящее. Он только что вышел на нас, он блуждал в лесу две ночи и день…

– Давай!

Перед Чунгулаем поставили разведчика, сбежавшего накануне вечером с речной переправы, – спасаясь от Игнача.

Воин трясся – то ли от холода, то ли от страха.

– Расскажи, смелый батыр, что ты видел?

– Там… Там переправа… Нас было трое: Ядгар, Алихан и я… Остался я.

– А ты кто? Сам-то?

– Я – Буранбай… А там колдун! …Мертвый! Ядгара зарезал…

– Кто зарезал? Колдун зарезал? Или мертвый зарезал?

– Мертвый колдун Ядгара зарезал!

– Ты можешь говорить, чтобы повелитель понял то, что ты знаешь, и увидел мысленным взором то, что ты видел? – спросил Буранбая Шаим.

– Могу! – кивнул тот с готовностью и снова понес околесицу: – Я – Буранбай! На переправе… По броду реки плыл мертвый колдун… На боку… Вдруг он встал!

– Уберите его, пусть отдохнет! – раздраженно отмахнулся Чунгулай.

Буранбая, подхватив под мышки, оттащили долой с глаз повелителя.

– Ну вот что, – вынес вердикт Чунгулай. – Вчера разведка столкнулась со злым, могучим колдовством. Только очень наивный темник бросит свою Орду на гром, который пробивает затылок и входит в голову… А потом, чтобы выйти из головы, отрывает лицо. Верно, Бушер?

– Верно, мой повелитель!

– Я не настолько глуп, чтоб рисковать всеми людьми и своей славой мудрого полководца. Шаим, подготовь ударный отряд из опытных воинов. Вдвое сильнее вчерашней разведки!

– Слушаюсь, повелитель!

– И еще. Скажешь людям, что колдуна надо взять живым. Мне нужен хороший новый лекарь и кудесник… Бушер стал стар…

– Я понял тебя, повелитель! – злорадно покосившись на Бушера, кивнул Шаим. – Кто поведет отряд? Ты разрешишь мне?

– Нет! Отряд поведет Хубгэ. …Ты, Шаим, мне еще пригодишься…

Шаим склонил голову перед Чунгулаем. На лице его играла улыбка торжества.

* * *

– Их много?

– Армада, – ответил Коля, опуская бинокль.

– Смерть, если валом пойдут.

– Не факт. – Аверьянов вставил ленту в крупнокалиберный пулемет и поправил разложенные под рукой ручные гранаты. – «Много» еще не значит «хорошо»! …Но это, – он похлопал по пулемету, – на самый последний случай. Вы как там – готовы? – крикнул он мужикам, возящимся с тяжелыми мешками возле ворот.

– Ага! – ответили снизу. – Как только, так сразу!

– Пойдем посмотрим.

– Ты дашь мне пострелять? – спросил Жбан, идя за Колей к воротам.

– Нет, – отрезал Коля.

– Не доверяешь, – обиделся Жбан.

– Не в этом дело. Патронов мало. Я попадаю, в беглом, – восемь из десяти. А у тебя девять из десяти улетят в молоко.

– Нет молока, – возразил Жбан. – Коровы после вчерашних ужасов доиться перестали.

– Я не про то. Ты пугаешься звука выстрела, я заметил вчера. Пока не перестанешь вздрагивать – стрелять не будешь.

– Но ведь тебя, Коля, могут ранить… А никто из нас стрелять не умеет!

– Вот это верно, – кивнул Коля, осматривая нехитрое приспособление в воротах. – Здорово сделали. А кольца откуда?

– Глухарь придумал. И на рассвете отковал.

– Вот это руки! – восхитился Коля.

– У Глухаря-то?! – подхватили мужики. – Не руки, золото!

– Он бабам иглы швейные, знаешь, Коль, кует – девичий волос по толщине.

– И глаз как у ястреба.

– И слышит плохо… – задумчиво протянул Коля.

– Что?! – приставил ладонь к уху Глухарь.

– Вот что! – решился Аверьянов, протягивая Глухарю спецназовский автомат с глушителем. – Смотри сюда. Вот эту штуку вниз, это предохранитель… А мушка с планкой – чтоб на одной линии… – он мельком взглянул на Жбана. – Извини…

* * *

Сбившийся плотно отряд выстроился на опушке… Кони нетерпеливо плясали на месте, звериным чутьем предчувствуя скорый бег…

Сотник Хубгэ опытным хватким взором окинул своих батыров. Поднял руку… Все напряглись. Секунда. Хубгэ махнул – на штурм!

Отряд сорвался с места и, мгновенно рассыпавшись, понесся к Берестихе.

* * *

– Пошли!

– Валом?

– Нет! Не валом, – радостно сообщил Коля. – Ударный кулак. Разведка боем. Это очень хорошо.

– Чего хорошего-то?

– Боятся!

– Татары не боятся никого!

– Кроме нас! Нас опасаются.

– С чего ты взял-то?

– Училище!

– Не понял?

– И в Академии год уж отучился. Ладно, автобиографию – на потом… – Коля Аверьянов повернулся вниз: – Слушай команду! Работаем штатный вариант! Приоритет операции – «скорость»!

– Штатный! Приоритет поняли! – ответили снизу мужики.

– По местам!

– Все на местах!

– Открыть ворота!

И ворота Берестихи быстро и плавно распахнулись, встречая татарский отряд: за ночь Глухарь успел отковать несложные два рычага для «дистанционно-оперативного управления шлюзом», – как выразился Коля Аверьянов.

* * *

До Берестихи оставалось не больше полета стрелы, как вдруг ворота крепостишки быстро распахнулись. Взгляд Хубгэ быстро скользнул по стенам крепости – на стенах ни души! На открывшейся взгляду «площади» внутри Берестихи, на Красном крыльце княжьих «хором», – никого!

Хубгэ понял – народец сбежал. Оставшийся юродивый, или какой-нибудь дед-инвалид, раскрыл ворота, надеясь на пощаду! Напрасные надежды!

На полном скаку отряд влетал в ворота…

Что-то резко свистнуло, и из песка взметнулся вверх трехмиллиметровый витой стальной трос…

Резко натянувшись, трос задрожал, растянутый поперек ворот, и зазвенел под весом восьми огромных мешков с песком, четыре мешка справа, четыре слева. Хубгэ не понял, налетая, что дежурившим возле ворот двум мужикам достаточно было одновременно выбить из-под мешков опоры… Мешки, устремившись к земле, с помощью простых блоков натянули трос, лежавший до того спокойно на земле поперек ворот, аккуратно присыпанный сверху песком…

* * *

Наблюдавшие за всем происходящим издалека, с опушки, не могли, конечно, узреть с такого расстояния трехмиллиметровый стальной трос…

Темник Чунгулай, Шаим и мудрый Бушер увидели лишь то, что смогли, – ворота медленно, приглашающе распахнулись перед отрядом Хубгэ…

Крепостишка решила сдаться на милость победителя, – тут никаких сомнений!

Отряд на полном скаку ворвался в ворота, и половину отряда – лучших батыров, включая самого Хубгэ, – непонятная сила мгновенно, одновременно, всех до одного, выбила из седел…

* * *

Замыкающие отряд батыры были куда в лучшем положении: они успели увидеть трос, вышибающий из седел… Однако остановить бешеный галоп лошадей было им уже не под силу.

Едва успев пригнуться к самым гривам, они сумели избежать ловушки и, миновав коварное устройство, распрямились в седлах, оглашая Берестиху торжествующими визгами…

* * *

Глухарь вышел из-под Красного крыльца княжьих «хором» с десантным автоматом в руках. Он осторожно опустил вниз кнопочку под странным названием «предохранитель»… Вырез прицельной планки, мушка и цель должны быть на одной прямой. Это понятно. Глазомер у кузнеца был отменный, не стоило даже и поднимать эту штуку на уровень глаз. Глухарь не спеша нажал спусковой крючок…

В могучих ручищах Глухаря автомат даже не дернулся, – Глухарь ожидал, что он начнет биться, как только что выловленный сом, – так объяснил Коля, предупреждая. Сом рыба сильная, очень живучая, – верно! Но эта штука пыталась вырваться совсем слабо, – ей далеко до сома! Что же касается звуков, то их Глухарь не слышал вовсе, – Коля дал ему автомат с глушителем, чтобы не испугать стрелка-новичка.

* * *

Чунгулай, Шаим и мудрый Бушер видели, как задняя часть отряда резко нагнулась на всем скаку, ложась животами на луки седел… Затем все батыры дружно распрямились и тут же начали падать с лошадей, – один за другим, – раскидывая руки, цепляясь за воздух и извиваясь, как от ударов невидимых плеток. Весь этот странный бой развертывался в полной тишине: до Берестихи было расстояние приличное, ветер дул в ее сторону.

Секунда – и все было кончено.

– Что скажешь, Бушер?

– Я должен подумать, мой повелитель…

– Двинь Орду, Чунгулай, ты сомнешь их! – воскликнул Шаим.

– А ты поведешь мою Орду на штурм, Шаим? – насмешливо спросил Чунгулай.

– Я?! – несколько опешил Шаим. – Я думал, что твою Орду никто не смеет вести в бой кроме тебя, мой повелитель!

– Из-за спины твоей безрассудной смелости, – медленно протянул Чунгулай, презрительно сощурившись, – выглядывает ее родная сестра – твоя безрассудная глупость, Шаим… Ты начинаешь сильно меня огорчать…

Лицо Шаима, склонившегося в глубоком поклоне, вытянулось от ужаса.

* * *

Из сбитых с коней тросом первым опомнился Хубгэ, сотник, начальник отряда. Он выхватил саблю и громко крикнул:

– Колдуна взять живым!

В ту же секунду он ощутил, как чья-то сильная рука схватила его сзади за волосы и бесцеремонно повлекла к Красному крыльцу княжьих «хором».

– Пусть каждый возьмет, что хочет, но заплатит полную цену.

От боли Хубгэ свело все мускулы лица, в глазах пошли темные пятна, на которые садились яркие белые мухи… Наконец он увидел прямо перед собой один из столбов, подпиравших кровлю Красного крыльца…

– Сосна, – сказал голос колдуна за спиной. – Хвойная порода. Очень твердая.

Рука, державшая его сзади за волосы, с ужасающей силой ударила Хубгэ лицом об столб.

Ловя ртом воздух после столь жестокого удара, Хубгэ широко открыл рот, и тут же какой-то странный, холодный круглый и сказочно гладкий предмет вошел к нему в рот, раздвинув челюсти до предела…

– Что это ты ему в рот вставил? – удивился Жбан.

– Электролампочку! В комплекте у меня было, взял три штуки… Лампочки хорошие, спецзаказ, – стекло молотком не разобьешь. Все не знал, куда деть. Света-то нет у вас…

На глазах Хубгэ показались слезы; от страха и унижения он замычал.

– Ты можешь хранить молчание… – сказал Николай. – Потому что мне тебя, мудака, слушать некогда…

Теряя сознание, Хубгэ даже не понял, как выронил саблю…

* * *

– Дай посмотрю, – Коля перешагнул через лежащего мешком Хубгэ и, вынув рожок из автомата Глухаря, выщелкал патроны, пересчитал…

– Двенадцать выстрелов, и десять попаданий… Да с очереди! Да в скоротечке! Ну, Глухарь! – От восторга у Коли перехватило дыханье. – Да так и профессионалы, слышишь, не стреляют! Да еще под психикой, при обороне! Без тира, безо всякой тренировки, без пристрелок! Ты – гений! Просто класс! Глуха-а-арь!!!

– Чего?!? – рявкнул Глухарь, приложив ладонь к уху.

* * *

– Мы можем многое узнать про них, ничем не рискуя… – задумчиво протянул Бушер.

– Мне нравится эта мысль, – кивнул Чунгулай. – Что мы должны сделать для этого?

– Ничего, мой повелитель. Ничем не рискует тот, кто ничего не делает.

– Едва ли лучезарный Берке обрадуется твоей философской находке… – процедил сквозь зубы Чунгулай.

– Но Берке едва ли обрадует и потеря лучшей из Орд своих, отданной тебе под начало… – спокойно возразил Бушер, глядя Чунгулаю прямо в глаза. – Ордой, загубленной возле жалкой деревни, в которой не поместится и трех сотен воинов…

– Продолжай, – кивнул Чунгулай. – Ты говоришь разумно. Я не сержусь.

– Я задаю себе вопрос: что они, – Бушер указал в сторону Берестихи, – что они сейчас предпримут? Покинут крепость и уйдут в леса? Нам это на руку – победа без потерь. Пойдут на нас, если они сильны чарами? Что ж, будет битва, которую так жаждет Шаим! Но в обороне легче уничтожить врага, чем в наступлении.

– Мы в выигрыше в обоих случаях, – согласился Чунгулай. – Но если будет что-то третье?

– Что? – спросил Бушер. – Что может быть еще?

– Да, – согласился Чунгулай, подумав. – Третьего не дано. – Он повернулся к Шаиму: – Командуй: Орде спешиться, бивак. Батыры не спали всю ночь. Прикажи всем набраться сил перед боем!

* * *

– Разводят костры… – сказал Афанасич.

– Я вижу, – ответил Коля. – Это нам часов пять передышки, – как, Афанасич?

– Поболе… Ночью шли, ночь не спали. Нажрутся конины, напьются кумыса – сон сморит.

– Вот тут и вдарить по ним, – как?

– Тю-ю-ю… Ты глянь-ка, сколько их! Да их даже спящих не перережешь, – рука устанет.

– Тогда на психику надо давить, – решил Коля.

– Не понял?

– На испуг взять.

– Они ничего не боятся.

– Так не бывает. Смерти все боятся.

– Татары не боятся смерти. Погибший с честью воин сразу попадает в свой татарский рай… Они боятся только позора или колдовства. …Мы для них – враги. Мы можем любого из них убить, но не опозорить. Да и колдунов среди нас нет… Колдунья, Антипиха, есть. Но она далеко, у Сивкина ручья… День ехать.

– Позор и колдовство… – задумался Коля. – Чего же проще?! Колдун есть, а позор сделаем.

– Где же колдун-то у нас, Коля?

– А я-то? Вспомни, вчера? Как ты сам на меня смотрел, Афанасич?

– Мы на тебя смотрели без страха.

– Потому что я вас не пугал, – пожал плечами Аверьянов.

– Мы на тебя смотрели с надеждой… С великой надеждой…

– Да все понятно, Афанасич! …Дай, подумаю немного.

* * *

Через час Аверьянов в сопровождении Афанасича уже медленно ехал по глухой лесной тропинке, приближаясь к Матрехинскому пруду, к яйцу телепортатора.

Цель посещения была проста – оценить то, что можно было еще взять и использовать для обороны. Кроме того, Аверьянов хотел убедиться в том, что радиомаяк действительно присутствует на борту телепортатора и, мало того, исправно функционирует. Качаясь в седле на потаенной тропинке, Аверьянов непрерывно, снова и снова прокачивал ситуацию. Она очень не нравилась ему.

Мысленно прикинув примерное количество боеприпасов, имевшихся у него в наличии, он сопоставил его с тем числом огней, которые смог разглядеть прошедшей ночью с крыши княжеских «хором» в тридцатидвухкратный бинокль.

О том, чтобы отбить всю эту силу – Батыя – тем, что у него оказалось с собой, и речи быть не могло.

Боеприпасов не хватило бы даже на самое ближнее к ним, самое малочисленное подразделение, выставленное татарами прямо напротив Берестихи – в километре, через поле, в лесу. Там, на опушке, таилось никак не меньше тысяч трех сабель. Если даже половина из них пойдет штурмом, – одновременно, влом, в черную голову, – устоять едва ли удастся.

Они просто и бесхитростно задавят. Положат под пули двести, триста, пятьсот, тысячу человек… И задавят.

Однако об этом знаю я, Николай Аверьянов, а им об этом узнать неоткуда.

Как они относятся к потере живой силы? Можно догадаться: скорее всего, как мы. Как русские в двадцатом веке. А именно: кидать людей под танки, без жалости и без сомнений, – пока танки гусеницами в крови не забуксуют.

Так, да не так! У Батыя позади взятие Киева, Владимира, Рязани, десятков других, более мелких городов и городков… Его силы таяли… Он потерял много сил, очень много! А пополнения не было, нет и не будет.

Впереди предстоит взять Псков и Новгород, – а Господин Великий Новгород самый богатый город Руси, если верить местным мужикам. Новгород Батыю на понт не взять. Халявы не будет. Попотеть ему придется основательно.

Мы стоим у Батыя на дороге. Для Батыя Берестиха – пылинка, перышко, ничто, – все верно.

Но есть здесь одно «но». Когда берут штурмом большую крепость, сразу объявляют, что после взятия город на три дня отдается на разграбление: воруй, насилуй, мародерствуй… Твоя власть, твоя воля!

Кто ворвется первый, тот и получит «самый кусок», штурм – это игра с судьбой, игра в рулетку, на красно-черное: победа или смерть. Победа! Все забыть, рухнуть в беспредел, сорвать в себе стоп-краны, оттянуться, отомстить неповинным за собственный страх, – страх грабителя и насильника, вырвать мечом и огнем славу, почет и, может, обеспеченную жизнь, отблеск богатства, – для себя, для своей далекой отсюда семьи… Смерть? Да уж, не повезло… Но мне-то повезет! Мне? Обязательно повезет! Ведь я везучий! Так рассуждает каждый, карабкаясь вверх по штурмовой лестнице… Ну, стрелы, камни, кипяток, горящая смола? Мне повезет!!! Мне – повезет! Мне повезет…

Что получит победитель в Берестихе? Запах пожарища, только. Стимула нет.

Стимула нет, но и риск невелик, – забор из бревен, гарнизон – и ста мужиков-то не будет…

Берестиха – это для них непонятное что-то: ни риска, ни награды… Откуда тут самоотверженность озверения? Из «политработы», только… Всего лишь. А уж мы-то в конце двадцатого века знаем цену этому «прянику»… Погибни за великого Батыя?.. Да хрен тебе, Батый, по всей вот морде… Я себя до Новгорода поберегу. Вслух не произносится, но думать – думается…

– Стимула нет, но и риск невелик… – произнес Коля вслух, задумавшись.

– Что говоришь? – встрепенулся Афанасич.

– Нам надо сделать риск… Устроить крупный риск… Просто безысходку надо заболтать тут им… Чернухи влить, выше бровей. Чтоб руки опускались нараз. Да! Беспросветку с непоняткой, – совковой лопатой, ну, только так, в натуре!

– Ты по-каковски говоришь-то, Николай?

– По-русски. Как здесь дует ветер, в Берестихе, – обычно?

– С утра часто с леса, к реке…

– А вечером – наоборот – на лес? От нас – и на татар, верно?

– Да, часто.

– Это хорошо.

Наконец среди кустов показались очертания контейнера. Увидев, как он на глазах превращается в яйцо, Афанасич спешился и молча встал перед яйцом на колени.

– Ты что, Афанасич? Это же просто устройство.

– Ага, – кивнул Афанасич, сделав вид, что понял Колю, и встал, деловито отряхивая колени.

– Заходи! – пригласил Аверьянов, открыв люк.

– Смилуйся над рабами твоими и Божьими, Устройство Лесов, Полей и Ветров Поднебесных, – произнес Афанасич, задержавшись в проеме входа. – Не причини зла нам, увечья, безвременной смерти. Заклинаю братом твоим, Солнцем, Великим Ярилом…

– Ты что, язычник, что ли? – оглянулся Аверьянов, нашедший уже радиомаяк.

– Нет! – мгновенно и решительно отреагировал Афанасич. – Я хрестьянин. Сочувствующий.

– Сочувствующий – кому?

– Себе, конечно, – постучал себя в грудь Афанасич. – И Олене с Сенькой. Больше никого у меня не осталось…

– Понятно… Ну, маяк работает, – удовлетворенно кивнул Коля, закончив осмотр и опись всего того, что еще оставалось в телепортаторе. – А вот посмотрим-ка здесь, что…

Надрезав ножом внутреннюю декоративную обшивку яйца, Аверьянов рванул ее на себя.

– Ого!

– Что это? – поинтересовался Афанасич, увидев под обшивкой ярко-блестящие полосы, расположенные встык, одна к одной, и образующие силовой, так называемый прочный корпус телепортатора.

– А это полоска… – сказал Николай, откручивая полосу. – Смотри, – упругая, легированная сталь! У вас такой стали в помине нет. И всего лишь на трех саморезах каждая полоса! Демонтаж – раз плюнуть!

– Ишь какая! – то ли поразился, то ли восхитился Афанасич, сгибая полосу. – И не ломается!

– Отпусти, сейчас спружинит!

– О Господи, сила нечистая! – от неожиданности и удивления Афанасич едва не выронил полосу.

– Поздравляю вас, вы сделали правильный выбор… – вдруг кто-то сказал женским гнусавым голосом за спиной Афанасича, заставив его отпрыгнуть в ужасе от информационного-рекламного блока метра на три.

– Не бойся, это просто реклама.

– Я не то что боюсь, а противно, – оправдался старик. – Терпеть не могу, когда за спиной говорят женским голосом.

– Обычный дезодорант, – сказала женщина из коробочки, – вызывает сжатие пор кожи, одновременно с этим перебивая ароматом синтетических добавок естественный запах выделившегося пота… Такой механизм действует часы, от силы – сутки. Но вот новинка! Дезодорант «Хана» проникает в вашу кровеносную систему и парализует ваш дыхательный центр… Все! Вы не дышите! Температура вашего тела падает до температуры окружающей среды; вы перестаете потеть. Причем навсегда! На-всег-да! Дезодорант «Хана»…

– Это мы тоже возьмем! – кивнул Николай, демонтируя информационно-рекламный блок. – Ага, вот оно где отключается! И не найдешь так, с ходу!

– Ох, чудеса, чудеса-то грядут! – то ли радуясь, то ли сетуя, покачал головой Афанасич.

– Грядут! – согласился Аверьянов, отвинчивая от стены рекламно-информационный блок… – С уловом нас с тобой, дедушка!

* * *

Требуя тишины, Аверьянов поднял руку.

– Ну вот что, братцы, – сказал он собравшимся мужикам. – Раз жизнь дала нам передышку, проведем небольшую реформу наших с вами вооруженных сил. Она будет состоять из двух дел, говоря проще: перевооружение и переобучение. Начну с первого. Лук – отличное оружие. Не спорю! Но есть другое – арбалет. Вы его не знаете, но я сейчас объясню. Это как лук, но совсем маленький и с прикладом.

– С чем?

– Вот, смотрите! Один арбалет у меня есть. Его используют для бесшумного боя, гораздо дешевле, чем пистолет с глушителем. Преимущества перед луком. Размер. Маленький. Это первое. Бьет и дальше, и гораздо сильнее, чем лук. Это второе. Показываю!

– Ух ты!

– Вот это да!

– Арбалет можно зарядить заранее, натянуть и положить под рукой: он готов к стрельбе. Беру и стреляю мгновенно, – не надо терять время, натягивать. Это третье.

– Здорово!

– Вот и все перевооружение. Под руководством Глухаря приказываю всем изготовить себе по арбалету. Главную деталь арбалета, – вот она! Вот такой вот маленький, но очень сильный лук. Его можно было бы сделать из местных средств: склеив особым образом дерево, рог и сухожилия. Но это целое дело, технология. Дерево должно быть зимнее, рога – весенние, сухожилия… – Аверьянов, писавший в училище реферат по истории арбалета и знавший дело назубок, почувствовал, что впадает в преподавательский раж, и тут же безжалостно осек себя: – Мы будем делать лук на основании стальных полос, за которыми придется нам, – мне и кому-то из нас, – втроем-вчетвером-впятером, – нанести визит к Матрехинскому пруду, к яйцу телепортатора, на котором я сюда то ли приехал, то ли прилетел… У нас времени нет. Вы не дети, живете не первый год в условиях натурального хозяйства. Сделать это надо сегодня. К вечеру.

– Не успеем!

– Пока не сделаешь, спать не ляжешь.

– Теперь переобучение. Все должны научиться из него стрелять. Стрела у арбалета короткая. И есть прицельная планка. Из одной стрелы лука можно сделать две, а то и три стрелы для арбалета. …В Берестихе вообще-то стрел много?

– Да дюжин пять-шесть… – переглянувшись, ответили мужики. – А у татар стрел не счесть!

– Грустно, – подытожил Коля. – Стрел из чего попало не наделаешь, да и стрела работы много требует… В свете этого встает еще одна задача: нужно сделать так, чтобы татарские стрелы оказались у нас. Порежем их под арбалетный размер, и их станет вдвое-втрое больше. У нас тогда будет очень много стрел, а у татар – как у нас сейчас. Все понятно я говорю?

– Понятно, конечно.

– Болтать – не делать…

– Да как ты стрелы-то у татарвы отымешь?

– Есть способ! Но для проведения этой операции мне надо съездить к контейнеру, взять одну штуку… Со мной должны поехать пятеро, – осуществлять прикрытие, пока я буду проникать в контейнер. На всякий случай. Страховка.

– Это можно…

– Все! – подвел итог Аверьянов. – Пятеро – со мной, остальные в кузницу – на производство арбалетов. Все для фронта – все для победы! …Что стоите, как просватанные?

– Да как же ты у татар стрелы-то отымешь и нам передашь? Что у тебя там, щука, что ли, – «по щучьему веленью»?..

– Не совсем, – улыбнулся Аверьянов. – Там есть три упаковки… Ну, в общем, такая маленькая штука…

– Перо жар-птицы называется?

– Нет, еще меньше и легче. Называется – «презерватив»… Я покажу, когда привезу.

* * *

– Смотри, повелитель! – Шаим указал Чунгулаю в сторону Берестихи. – Пятеро всадников покинули крепость! И вон еще лошадь с ними, без поклажи. Они движутся от нас, по направлению к реке, к глухим лесам.

– Странно, – задумчиво покачал головой Чунгулай.

– Ха, это ж русские! – Шаим придал лицу презрительное выражение. – У них всегда князья удирают первыми. Ценности прихватят и бежать!

– Не всегда, – заметил вполголоса Бушер. – Да и лошадь с ними пустая, без поклажи. Если брать запасных лошадей, – сменить во время погони, – то перекладных коней должно было бы быть пять. Но пустая лошадь одна. Они за чем-то поехали. А не с чем-то.

– Бушер считает, что они поехали за дровами? – ехидно спросил Шаим.

– Я вижу, что их интерес простирается в сторону непроходимых лесов… – заметил Чунгулай. – И больше я пока ничего не вижу.

– Направить погоню за этими всадниками? – Шаим нагнулся, заглядывая Чунгулаю в лицо.

– Нет, – решительно отверг предложение Чунгулай. – Пусть все идет пока так, как идет…

Бушер едва заметно качнул головой, подтверждая свое согласие с мудрым решением Чунгулая.

* * *

– Понятно… – прочитав текст легенды о кладе, Алеша задумался. – Понятно…

– Ну и что? – спросила Катя. – Прочитал? Папа говорит, что в тексте есть разгадка.

Алеша снова взял в руки текст.

– Надо еще раз, повнимательнее… «Основной текст легенды, дошедший до нас в виде повести, записанной участником данных событий дьяконом Петром Заложковым, знаменитым своей справедливостью, прямотой, рассудительностью и неподкупностью… Ну, это хрен бы с ним…

…Лета 1672 объявился в наших краях Семен Наковальня, – пребывавший шесть лет в бегах смерд боярина Синюхи. Сведующие люди говорили, что Наковальня, пошастав по Волге да Дону с бурлацкими ватагами, примкнул затем к шайке известного разбойника – Степки Разина и, поразив того удалью своей молодецкой, стал через год правой рукой атамановой. Ловкостью и удачливостью земляк наш Семен Наковальня всех у Разина превзошел!

А когда войско московское, посланное царем нашим батюшкой Алексеем Михайловичем, всю донскую разбойничью шайку побило, перевешало, а самого Стеньку в клетке в столицу престольную доставило, то и тут Наковальня участи своей избежать сумел. Как вода сквозь пальцы от царских стрельцов ушел и след свой замел.

Лесами да звериными тропами вернулся Семен сюда, в свой край родной. Однако в Новогрудскую, в село свое родное, не пошел, резонно опасаясь узнанным односельчанами быть. Ему ли, Семену ли, было не знать об Указе царя Шуйского еще, Василия, о пятнадцатилетнем сыске беглых крестьян. А Семен-то наш, Наковальня, не просто беглый был, а и разбойник: вне Закона. В кандалы и в Москву, ну либо на сук ему, – больше ведь некуда.

Вот Семен и вышел к селу Жадное, где его толком в лицо-то не знали. Ну и, понятное дело, тот же час в кабак: зелья напиться, отдохнуть от бега в лесах многотрудного.

Закусил, выпил зелья Семен. А потом, – слаб человек, – кичиться стал.

Показал кабатчику ожерелье самоцветное, серьги чернь-золота, кольцо женское изумительное, и браслет красоты-богатства, ценности неописуемой. Драгоценности сии все были голубыми бриллиантами убраны, камнями редчайшими, на солнце лунным светом горящими, в филигранном обрамлении письменами неведомыми на фарси-языке – персиянской, что значит, работы…

Ну, кабатчик-то, конечно: „А тебе-то как далось чудо такое?“ А Семен ему впрямки: „Степан, говорит, Тимофеевич, Разин-то, когда княжну персидскую топил, раздеть мне ее приказал, – чтоб голой утопить, смешней чтоб всем было. …Ну, я с нее перстень-браслет-серьги-ошейник-то снял, а платье оставил… Еще смешней вышло. Повеселил ребят. Чуть челн не перевернули – прямо на стрежени-то! …Они-то думали, что я ее того! А я – вот так-то! …Ну, в платье и утопил ее Степан-то наш, Тимофеич. А сие, – добыча моя за остроумие, за шутку дерзкую“.

А потом Семен предложил кабатчику как бы его послом стать. Сходить к боярину Синюхе и выкупить у того за ожерелье, перстень и браслет брата своего, Егора Наковальню. Вольную ему выправить. Чтоб они с братом прочь с наших мест ушли в земли далекие… А за посольство это Семен обещал кабатчику княжны серьги отдать. Сам-то Семен Наковальня поопасался к боярину идти, – у того дворовых-то не счесть!

Кабатчик согласился вроде, для виду… А сам думу думает: как бы Наковальню вокруг пальца обвести и самому добром его завладеть? Да и то мыслит, зачем боярину Синюхе вольную смерду, брату разбойника, дать, – он и так украшенья возьмет, а Семку на цепь!

Приметил то Наковальня, прочел в глазах у кабатчика думу коварную, увидел судьбу свою неминучую – даром что два-то года в разбойниках был. Вскочил, – кого по голове, кого по уху! Лавки, столы посбивал, да и в лес, сквозь окошко!

Ну, за Семеном погоню немедленно снарядили. Кабатчик за голову его и добро его десять рублев и бочку медовухи выкатить обещал. Гонят Наковальню, как волка, облавой. А подойти боятся: Семен ведь, когда в кабаке к окошку дорогу себе тропил, пятерых мужиков ушиб до смерти, – даром что Наковальня, – а Федьку, сына кабатчика, парня, – косая сажень в плечах, – у самого окошка двумя ножами с двух рук единым духом насмерть зарезал, – тот его топором едва не достал, да вишь, достать не достал, а на ножи-то разбойничьи сам напоролся!

Трое суток мужики гнали Семена – посменно. Знали, хоть семь жил в тебе, а рано ли поздно не сдюжишь, – сморит сон веки-то… Вот тут мы тебя-то…

И точно. На конском выгоне, возле деревни Ворона, сморил сон Семена… Прямо под конские ноги рухнул, заснул… „Загонщики“ тут и воспрянули, бросились к Наковальне… А Семен словно и ждал того: вскочил, свистнул, заорал благим матом, двух лошадей ножами уколол… Словом, направил табун на „охотничков“… Ну, те кто куда, врассыпную. Но не успели: смял их табун, втоптал. Одного загонщика лошади до смерти убили, а двоих – зело покалечили.

Тем временем Семена с выгона и след простыл… Три дня искали его по окрестным лесам с собаками, да все найти не могли. Это уже потом мужики узнали, что у Наковальни порошок был особый персидский – „перец“ название. Как им свой след посыплешь, так тут собаки все нюх и теряют.

Словом, успел отоспаться Наковальня, пока его снова нашли, в загон взяли. Но и тут он мужиков знатно поводил! К своей деревне, к Новогрудскому селу он свои стопы направил, а там-то уж он места знал – о-го-го! На глазах у загонщиков однажды даже в озере Белый Глаз мыться-купаться стал. Да так он хитро туда пришел, что мужики его видят с гольцов прибрежных, со скал, а взять не могут, – вниз-то не прыгнешь, убьешься!

А другой раз заскочил Семен на винокурню у Черного Глаза, к Лукерье, к старой карге. Купил у нее зелена вина и стоит, пьет, над мужиками насмехается. „Кто первый сунется – нож в горло обрящет!“ А Лукерья, карга, не смотри, что ей уж лет сто как, ему и поддакивает: „А второй кто сунется – с топором познакомится! Кыш отсюда, – он-то хоть и разбойник, да купил зелена вина. А вы все – мразь, смердье, голодранцы бессемейные!“

А на третий день Наковальня и вовсе шутку шутейную придумал: скрал челн на озере и проплыл вдоль „Ласточкиных гнезд“ по речке Старухе. И как плыл, – вдоль стенки-то, – так в пещерки-то в те, что в скалах, каждые две сажени руку по плечо совал: „глядите“, дескать, „клад здесь прячу“! …Его тут нагнали как раз Севостьян с Башлей на долбленке Гавриила-лодочника. Так Наковальня Башлю убил, нож метнув ему в горло, а Севостьяна Наковальня его же собственным веслом в воде забил!

И еще четыре дня Наковальня мужиков по лесу кружил и все дразнил, супостат, делал вид, что свой клад хоронит… И на озере Черный Глаз хоронил и на Песчаном Гае прятал тряпицу свою, и у Старухи-камня, и у Лукерьи на задворках, и возле крестов у Жути Новогрудской, и у Берестихинского Курумника под Царь-камнем.

На пятый день дерзкий разбойник не побоялся прийти туда, где его никто и ждать не ждал, – в село Жадное… Сельчане, только что похоронившие пятерых мужиков и Федьку, сына кабатчика, погибших от руки Наковальни, опрометью бросались от разбойника – сломя головы, шапки теряя. Использовав страх людской и смятение душ христианских, наглый Наковальня заглянул в злополучный трактир, где долго не задержался: убил кабатчика и, прихватив две бутыли пенной и жареного гуся, воспоследовал далее, спасаться от погони.

Но сколько ни вейся веревочка, а кончик отыщется. Нелепо жизнь свою непутевую кончил Семен Наковальня: наскочил в малиннике на медведицу с медвежатами… Мужики подбежали, когда Семен еще живой был. И до чего ж силен был, разбойник, – успел-таки медведицу голыми руками задушить! И наглости не занимать стать ему было! Отходя, сказал своим преследователям: „Передайте брату моему, что клад схоронил я у карги, среди камней. А найти ему поможет водка на солнце в полдень. Брат поймет, где клад“.

С тем Семен Наковальня и преставился.

И вот ведь в этой истории интересно что: разбойник, он и после смерти враг рода людского! Его брат, Егор Наковальня, не разбогател. Мучимый людьми, докучающими ему просьбами и предложениями, мучимый Синюхой-боярином, Егор стал нелюдимым, лик обратив к Богу, принял постриг, ушел в пустынь и там вскорости почил в бозе и безвременье, – двадцати восьми годов от роду.

Ну, ясно, в те годы старухам проходу давать прекратили! Карга, эй, карга! А уж вином, зельем злым, средь бела дня давилось сколько люда, – то и представить себе не можно! Половина села Новогрудского с круга спилось, ожидая помощи от водки в полдень, начиная чуть ли не ежедневно потреблять пенное точно по солнечным часам, в самую жару, в разгаре дня, трудами славного.

Да толку что? Так ничего и не нашли! А может, не судьба была, может, княжна персидская так за свой предсмертный позор отомстила? Бог весть…»

– Да, – сказал Алексей, перечитав. – Вот и все!

– Ну и что скажешь?

– У тебя лопата есть? А то у нас нет.

– Лопата есть, но зачем тебе?

– Завтра после уроков пойдем и откопаем. «Ожерелье самоцветное, серьги чернь-золота, кольцо женское изумительное, и браслет красоты-богатства, ценности неописуемой. Украшенные голубыми бриллиантами, убраны камнями редчайшими, на солнце лунным светом горящими, в филигранном обрамлении письменами неведомыми на фарси-языке, – персиянской, что значит, работы…»

– И где же ты копать-то будешь?

– В предсмертном сообщении брату Семен ясно указал: на конском выгоне возле деревни Ворона, в груде камней.

– Да разве он так сказал?

– Так. Только не совсем напрямую.

– Да в его предсмертном заявлении нет никакой вороны! Только водка есть.

– Это как сказать. На мой взгляд, все наоборот – никакой водки нет, а вот ворона есть. Мало того, Семен даже точно указал, где именно копать, среди камней!

– И ты уверен, что найдешь?

– Уверен, что найду.

– Быстрый ты какой!

– Да просто нет времени – тянуть. Это Стивенсон на трехстах страницах один сундук ищет. А у меня часы на руке тикают, понимаешь? Дел выше головы. Еще отца предстоит вытаскивать!

– А вот мы сейчас с папой сядем на машину, поедем к деревне Ворона и на конском выпасе среди камней сами раскопаем клад?! Не боишься?

– Не боюсь. Потому что там много камней, а копать нужно в конкретном месте.

– Откуда ты знаешь, что там много камней?

– Об этом тоже сказано в легенде!

– Ну, покажи, где это тут написано?

– Лопату завтра принесешь?

– Конечно.

– Прям в школу захвати.

– Хорошо. Только ты про ворону сейчас объясни.

– Завтра по дороге расскажу. Нельзя же сразу! Жить неинтересно станет…

– А я спать не смогу теперь, знаешь?

– Знаю! Зато думать научишься! Лежи, размышляй! У человека всегда должна сидеть в мозгу загадка, – как заноза! Иначе он не человек.

* * *

– Сейчас мы им мозги-то занозим! Чтобы надолго зачесались…

Вернувшийся из леса с четырьмя тюками, навьюченными на специально прихваченную с собой лошадь, Коля Аверьянов выглядел довольным и взбодрившимся: при погрузке он не обратил внимания на кучу излишеств, прихваченных Самохиным, имевшим во взводе шутливые клички «куркулятор» и «лейтенант-прапорщик».

Теперь же ситуация сложилась так, что вещи, прихваченные лейтенантом для торговли с местным населением в далекой командировке, приобретали совсем другое значение, возрастая в своей ценности в сотни раз.

– Веди сюда всех пленных, ставь полукругом, чтобы было видно всем, – распорядился Николай.

Вторым полукругом, напротив татар, толпились берестихинцы. Им было интересно взглянуть, что будет Аверьянов делать с татарами.

На простом столе перед Колей лежал раскрытый ящик с надписью «ЗИП», а рядом со столом стояли тюки, привезенные только что из леса.

– Небольшая презентация нашей скромной коллекции имени лейтенанта Самохина… – начал свой «эстрадный номер» Аверьянов. – Сопроводительный текст я буду… как говорят наши неграмотные козлы на телевидении, «озвучивать на русский язык», то есть буду говорить по-русски, предупреждаю всех, особенно тебя, Афанасьич. Итак, поехали!

Берем обыкновенный стальной татарский шлем-шапку. Смотрим, что за металл? Металл дерьмо, если честно признаться. А это – ручная дрель фирмы «Bosch», – так называемый голубой «Bosch», не зеленый – профессиональный инструмент. С автономным питанием, аккумулятор в рукояти. Вставляем в дрель сверло. Затягиваем патрон. Сверло тоже хорошее. «Spark».

Что получается в итоге? Дуршлаг! На, надевай и носи теперь на здоровье! Ты понял, конечно, что это не просто подарок, а презентация, – то есть подарок с намеком. Чтобы намек стал прозрачней, а мысли яснее, я подобрал по дороге сюда этот почти новый конский череп. Все вы видите, что это не труха, череп новый, только что отношенный, – прошлом летом, поди, еще игогокал. …Да! Череп сверлить – одно удовольствие, доложу. Смотри, пропирает насквозь без малейшей задержки. …Профессиональный инструмент, – и работа в радость… Шестнадцать дырок в черепе за пять секунд, – согласись, это неплохой результат на отборочном туре. …Ну-ка, а твой череп, – возьмет? Что, испугался?! Не бойся, я гуманист: дерьма не ем. Своим там скажешь: Коля – добрый. Если его не сердить.

А вот чей-то щит. Сабельный удар он, видимо, выдержит. И то только потому, что сабли ваши говно еще то. Посмотрим, как он выдержит мой пробойник, – такая штука, для альпинизма, вбивает крючья и шлямбуры в скальные породы. Фирма «Bergen&Browen». Вот черт, насквозь пробил, только шляпкой застрял! А это – самый хороший металлический нагрудник, – тяжелый, будто из чугуна отлит. Но вот мой пробойник, чмок! На, сам погляди, что вышло: гребаный Фобос и форменный Деймос, мне кажется. Не знаю, как ты, но я бы усрался от ужаса.

Татарская кольчуга. А это – портативный автоген. Баллоны с газом – в рукояти. Ой, кольчуга! Что ж с ней делается-то! Ой, покраснела! Ой, потекла… И испарилось половина… Теперь это не кольчуга, теперь это дырявый хлам. Сейчас остынет, пока не трогайте!

Ну, что еще вам следует узнать, ребята? У нас имеется также болторез фирмы «Black&Dacker». Похоже на кусачки, но покруче – перекусывает даже арматуру из нержавейки в палец толщиной. Берем твою булаву. Твоя? По глазам вижу, твоя! Она железная. Булава-то… Но даже это ее не спасет. Хруп! …Ой. Что мы наделали! Мы перекусили твою булаву пополам. Правда, здорово? …А вот руку тебе если? …Не хочешь?! Ну, давай тогда голову?! …Что, тоже не хочешь?! Ну живи тогда, тебе не угодишь…

А вот, кстати сказать, мой десантный нож. Фирма… Неразборчиво. Однако, это наш нож, отечественный. Сейчас я им ударю по твоей сабле. Твоя сабля? Твоя. Приготовились… Раз… Два… Три!!! Сабля пополам – как колбаса, а у меня на ноже – ни зазубрины. Все видели?

Болгарка. «Strimmer» с алмазным диском МЧЗ – о, как искры летят! – от ваших сабель одни ручки остались: теперь рукояти отдельно, а клинки отдельно. Никогда такого не видели, – правда?

Ребят, вот этого татарина привяжите мне к столбу… Спасибо. И ноги прихватите, чтобы он коленом в пах мне не сунул. Вот здорово. Спасибо. Так, проведем тебе по щеке рукой… Да ты небрит, приятель! О-о-о, какая нежная кожа… Здесь подойдет режим номер шесть. Только электромеханическая бритва «Grau» имеет десять режимов бритья… Страшно, когда жужжит? Мне самому страшно, братец. …Я тебе только половину морды побрею, всю брить мне лень, а кроме того, это забавней, так как непонятнее: полрыла брито, полрыла – стрижено. Отвязывай! Все. Экзекуция окончилась. Теперь можешь трогать и там и там, – пока не свихнешься. Что сделаешь? Такое колдовство, блин!

О-о-о-о! А это кто такой у нас тут объявился?! А это пятый, пропавший! Где ж ты был, голубчик? В соломе снопом лежал? Как же ты туда попал, из-под замка ушел? С перепою, понимаю. Ты и сам не знаешь, как. Но это и к лучшему. Доложу тебе: ты избежал клейма на лоб, – дуракам и пьяницам везет, это известно. …Зато вон рыло-то у тебя с похмела, ужас! Как тебя зовут-то, – представься пленным сослуживцам. Бухэ? Ну, здравствуй, Бухэ! Будешь Бухаем у нас! А меня Коля зовут. Очень рад. Мы сейчас с тобой еще один фокус покажем.

Берем обычную бутылку водки. Наливаем по чуть-чуть, по тридцать грамм, всем, кроме Бухэ. Ну-ка, давайте-ка, вместе со мной! Что, не пошло? Эк вас перекосило. Ну, плюнь, чего там во рту держать. «Огненная вода», говоришь? Отчасти это верно, хотя для меня-то, даже на пустой желудок, это как слону дробинка. А вот теперь – коронный трюк в исполнении Бухэ. Жбан, дай ковшик какой-нибудь… Или черпак. Во, спасибо! Наливаю батыру Бухэ сразу литр. Ужас, смотрите, почти до краев. На, смелый батыр, поправься. Можно, можно… Фас его! Фас литр разом! Оп-па! …И литра нет, – ну, вы видали? …А он только день здесь, на Руси, у нас в гостях, в соломе провел. А уже форс-мажор полный и сам бомж бомжом с виду… Тут же в сон его кинуло. А почему? Как можно пить эту дрянь? В рот брать эту гадость? Конечно, вы не знаете? Откуда вам знать, если вы не знаете, что такое похмелье, «абстинентный синдром»? …А вот теперь скажите мне, если вы даже этого не знаете, то за каким х… хреном вы на Русь-то пожаловали? Вы знаете, что вас тут ждет? Ладно, пугать не буду, – все равно не поверите.

Взяв в руки говорящий информационно-рекламный блок, снятый им в контейнере, Аверьянов сунул его в руки хорошо экипированному татарину, – видно, десятнику.

– На! Смотри внимательно!

Коля нажал кнопку «не надо», и коробка мгновенно заговорила энергичным женским голосом:

– Предположим, вы купили дорогие трусы… Но не можете надеть их через голову… Вот незадача! Как же быть в таком случае? Что предпринять?

– А вот так вот она выключается, – показал Николай, щелкнув хорошо замаскированной кнопкой, обрывающей речь. – Р-р-раз! И тишина! Подаришь эту коробку главному. В ней источник питания, – на атас, – на три месяца непрерывной работы, примерно. Долго можно баловаться. Хорошая игрушка. Все. Последний номер нашей программы – спецклей. Основное назначение – приклеивать упоры для ног – при штурме вертикалей, – чтобы человек мог, как муха, по скальной стенке ходить. Этим клеем мы вам намажем руки, – вот так, теперь держи обломок своей сабли… А еще намажем вам седла. Не будем жалеть клея, Самохин припас его десять литров, вот так, погуще, – чтоб насквозь шаровары промокли. Тело, штаны и седло будут у вас теперь как бы единое целое. Сел! Сел на лошадь! И ты. Все по коням! Забыл, зачем сюда приезжал-то: колдуна живым взять, а остальных саблей посечь, дома пожечь, – насиловать-грабить, – нечего мне тут плаксивую рожу дуть, а то в петлю и на березу! Сел в седло, – кому я сказал!!! Открывай ворота, выпускай!

* * *

Урок географии шел полным ходом.

– Слушай… – Катя склонилась к Алеше. – Сегодня пятница. В райцентре распродажа зимнего барахла – дубленок-свитеров… Учителя в полном составе туда двинули, за шмотками. А Галине выпало, по жеребьевке, за всех уроки вести, – и историю, и литературу, и биологию, и химию… Поэтому-то два класса – «А» и «Б» – объединили!

– Так, значит, если кто-нибудь ее на уши поставит, она – в истерику, уроки сорваны, и все свободны…

– Точно! И можно будет ехать клад копать.

– Ну, я-то срывать уроки не мастер… – задумался Алексей. – Надо будет научиться.

– Прекратите там разговаривать! Что за беседы во время занятий?! Не отвлекаемся, а пишем, записываем. …Ядро Земли расположено в центре Земли. Ядро состоит, в основном, – это подчеркнем, – из железоникелевого сплава… Железо…никеле-во-го… В одно слово. …Сплава! …А чья лопата стоит у нас в классе?

– Моя, Галина Ивановна.

– Встань, Бокова. Зачем тебе лопата на уроке географии?

– Она мне после уроков нужна, Галина Ивановна.

– Переставь ее в угол, чтобы не упала. …Хорошо, садись и больше не отвлекай нас… Пишем дальше. …Мантия – это слой, окутывающий ядро Земли. …Ядро Земли! Основу мантии составляют расплавленные соединения кремния с оксидами металлов… Оксидами… Металлов. …Успеваете? …А зачем тебе в школе после уроков понадобилась лопата, Бокова?

– У нас драмкружок после уроков, Галина Ивановна. Лопату я на репетицию принесла.

– Сделаю вид, что я тебе поверила… Садись, Бокова, перед глазами у меня не маячь. …Продолжим. …Земная кора – верхняя, самая твердая оболочка Земли. …Мы по этой самой земной коре ходим, – это запомним, это отметим в памяти, это можно не писать… А вот что запишем: земная кора более чем наполовину… состоит из оксида кремния… Пишите быстрее, а то не успеем…Что же вы ставите-то там, на драмкружке, Бокова?

– Шекспира, Галина Ивановна.

– Ну, это ясно было с самого начала: в седьмом «Б» всегда такие страсти… Ну, дописали? Поплыли дальше: земная кора не одинакова по толщине, …по толщине. …Под материками она значительно толще, чем под океанами. …Чего ж вы ставите-то, – «Гамлета»?

– Да нет, Галина Ивановна, «Ромео и Джульетту».

– Понятно. «Ромео и Джульетту»… «Ромео и Джульетту»… Могла бы и встать, Бокова, когда учительница спрашивает… Теперь, отступив, подчеркнем следующую тему: «Сферы Земли: Атмосфера, Литосфера и Гидросфера». …Кого же ты играешь в «Ромео и Джульетте», Бокова?

– Кормилицу, Галина Ивановна.

– Ясно, хорошее дело, – кормилица ты наша… Садись. Ну что? Пишите дальше, циркачи. …История формирования Земли – это история формирования ее сфер, оболочек. Сфер. Оболочек! Написали? Оболочки… располагаются… в соответствии… со своим удельным весом… А зачем кормилице лопата, Бокова?

– Ну, это роль такая.

– Нет, ну что значит – роль? Это в «Гамлете» есть Йорик, который могилы роет…

– Не Йорик, а гробовщик. А Йорик – это шут и воспитатель Гамлета… Череп Йорика выкопал гробовщик…

– Не спорь со мной, Аверьянов! Что за манеру взяли, учителям возражать! Я спрашиваю не тебя, а Бокову: зачем кормилице лопата?

– Задумка режиссера.

– Ах, вот в чем дело! Встали? Не надо прохлаждаться! …«Атмос» – в переводе с греческого – пар. …Атмосфера. Воздушная оболочка… Земли возникла в результате выделения газов при вулканических извержениях. Толщина атмосферы две тысячи километров. И что же это за задумка такая режиссерская?

– Вы приходите к нам на спектакль, Галина Ивановна, – там и узнаете!

– Я сейчас хочу знать. Отвечай, когда спрашивают.

– Но ведь смотреть потом будет неинтересно…

– А я и не собираюсь это смотреть, скажу откровенно.

– Но тогда какое же ваше дело до наших режиссерских решений?

– Ты как разговариваешь со мной, Бокова? Ты совсем распустилась? Ты считаешь, что если твой отец полковник, а мой муж только майор, то ты имеешь право хамить мне в лицо?

– Нет, Галина Ивановна. Я совсем не считаю, что имею права хамить вам в лицо из-за того, что у вас муж – майор, а у меня до сих пор нету мужа.

– Еще лучше! Почему ты хамишь? …Ну почему ты хамишь мне, Бокова?!

– Успокойтесь, Галина Ивановна. Сейчас я вам все объясню. У Чехова, знаете, сказано, что если в первом действии на стене висит ружье, то в финале оно обязано выстрелить? Ну вот. «Ромео и Джульетта», как известно, кончается плохо, – они оба погибли. А кормилица с самого начала способствовала их любви. То есть она как бы копала им могилы. Потому что любовь – это такое чувство, которое неизменно ведет к гибели. Это гибельное чувство, и неважно, как относятся друг к другу родители, – Монтекки и Капулетти. Влюбилась – значит погибла. Все. Лопата кормилицы – это чеховское ружье. Очень просто.

– Просто… Действительно, очень просто… Вам лишь бы не заниматься, вот что я скажу вам сейчас. А самое хорошее, я понимаю, – это издеваться над педагогом. Лопата у кормилицы – это ружье. А раз Ромео и Джульетта, то, видимо, двустволка, верно? Лопата! Так? Ты меня за дуру полную, видно, держишь, Бокова? Нет? Я не могу продолжать диктовать в такой ситуации, – премного благодарна уж, увольте! Не хотите учиться – не надо, не учитесь. Извозчик довезет. Папа купит. Я не буду сегодня учить вас! Я тоже человек. Все! Делайте что хотите! Все уроки сами списывайте с учебников. Не желаю вам больше потворствовать в этом! Видеть вас никого не желаю. Ухожу! А если мне позвонит кто, в райцентр я уехала!

* * *

– Не боишься милиции? – спросила Катя, когда Алексей, выехав на трассу, разогнал отцовскую «Оку» до ста двадцати.

– Да нет, конечно. Все на распродаже. Ушанки просто даром почти…

– Ты обещал мне рассказать, как ты узнал, где клад закопан.

– Расскажу, конечно. Ну, а ты сама что по этому поводу скажешь?

– Ну, я подумала, что, может быть, та самая старуха, Карга, поившая Наковальню самогоном, сговорилась с ним. Семен ей обещал распустить слух о том, что водка как-то связана с тайной клада… У нее, значит, станут ее самогон в сто раз больше покупать, – ей выгодно… А Карга, в благодарность за это, обещала Семену спрятать у себя сокровище, до поры до времени. Вот, значит, клад и нужно искать возле ее винокурни, – где-то в камнях, но не у деревни Ворона, а у озера Белый Глаз.

– Ну, это никак не проходит! По-твоему, получается, что Наковальня, распуская слух, что клад связан с водкой, давал всем верную наколку, – ведь клад, по-твоему, и на самом деле находился у Карги? И кстати, на фига ей реклама? Лично я думаю, что Карга никогда не страдала от недостатка клиентуры, и ее процветание, как говорят экономисты, сдерживало не узость рынка сбыта, а отсутствие у нее должных производственных мощностей. И наконец, последнее, но самое важное: цена сокровища в тысячи раз больше цены этого самого самогона, который Карга наварила и наварит за всю свою жизнь. Если было бы так, как ты говоришь, Карга просто стырила бы драгоценности, присвоила бы их себе и смылась, – на фиг ей теперь самогоном торговать? Она не Карга теперь, а олигарх, считай, – завидная невеста…

– Ну хорошо, может, ты и прав. А искать вдоль реки, в Ласточкиных Гнездах, бессмысленно: если бы там Наковальня спрятал клад, его бы за двести с лишним лет уже давно нашли бы. – Катя задумалась. – …Но может быть, вот что! Наковальня вовсе на самом деле не прятал драгоценности, а все время держал их при себе. Он только изображал, что прячет, чтобы заставить преследователей хоть чуть-чуть поискать и тем самым подзадержать их…

– Но клада у умирающего Семена погоня так и не нашла. Куда же они делись-то, драгоценности?

– А Наковальня в последний момент с силой впихнул их медведице в рот, она и задохнулась. Значит, сокровища надо искать возле могилы Семена…

– Да, там до сих пор сохранился фундамент небольшой часовенки…

– Ведь и медведицу, наверно, закопали рядом…

– Ну да. Шкуру сняли, окорока отрезали, а в глотку заглянуть забыли. Так и закопали. Это сказать хочешь?

– Ну, что-то вроде… А что, не пойдет?

– Ты мне как будто продаешь свою версию: пойдет – не пойдет…

– Да я знаю, ты опять раскритикуешь.

– Ага! Такой человек, как Наковальня, оказавшись лицом к лицу с медведем, автоматически схватился бы за нож, а вовсе не за мешочек с ювелирными изделиями. Ведь он разбойник же, а не Галина Ивановна… Это первое. Кроме того, твоя версия никак не объясняет его предсмертное завещание брату. Ну, где здесь водка? И где карга? Это второе. А кроме того, я уверен на сто процентов в том, что при встрече с медведицей сокровищ у Наковальни уже не было. Где он их спрятал, это уже совсем другой вопрос. Но таскать он их с собой не таскал.

– Почему?

– Потому что избавиться от драгоценностей было главной, первоочередной задачей Семена. Ведь если бы погоне удалось ранить его или поймать целым и невредимым, то наличие при нем клада немедленно решило бы его судьбу. Ага, драгоценности при нем? Прекрасно! Его тут же и убьют. А если он успел спрятать клад, то его убивать подождут, он будет жить до тех пор, пока не расскажет, где он спрятал украшения.

– И что?

– А то, что выиграть время очень часто означает выиграть жизнь и свободу. Опытный разбойник Наковальня это прекрасно понимал.

– И сразу спрятал?

– Не так все просто. С первых часов погони Семен не мог значительно оторваться от преследователей: после визита в кабак он был ведь пьян. Затем стала накапливаться усталость. И только на конном выгоне у деревни Ворона Наковальне удалось обмануть этих, кто его преследовал, опрокинув и растоптав их напуганным табуном. Силы его были уже на исходе, – ведь трое суток его гоняли без сна! Словом, времени для выбора у него уже не оставалось.

– И он на выгоне и зарыл свои драгоценности?

– Именно. Как только возникла возможность – избавился тут же. Он ведь не мог заранее знать, что судьба даст ему возможность потом отоспаться и надолго оторваться от преследования! Увидев, что табун смял облаву и за ним уже не следят, – Наковальня тут же зарыл, избавился от клада!

– А все остальное было только заметанием следов, маскировкой?

– Точно! Однако перед смертью Наковальня назвал все же место. В надежде на то, что его брат правильно поймет: «…клад схоронил я у карги, среди камней. А найти ему поможет водка на солнце в полдень». «Карга» – ведь это синоним слова «ворона». Отсюда, кстати, древнее название северного города Каргополь. Происхождение слова понятно – от крика вороны – «кар-р-р». Следовательно, «у карги» означает «у Вороны», то есть возле деревни Ворона.

– С каргой понятно, но где же водка?

– Сейчас… Водка. Ее изобрели совсем недавно, – Дмитрий Иванович Менделеев, кстати, изобрел, – ту самую, – сорокаградусную. А до того, до Менделеева, водкой называли крепкие настойки, – при Пушкине, например. А крепкие напитки научились делать, гнать, попросту говоря, как раз где-то в эпоху Стеньки Разина, незадолго до Петра Первого… Гнали ее крымские купцы-генуэзцы, – Судак, Феодосия, – а в Россию она пришла через Литву… Ну, тут и наши гнать начали. И это было новое понятие, – не вино, а покрепче, значит. Новое слово, вроде как у нас флешка – USB-устройство, или как монитор, винчестер, скайборд, фитнес, ну, ты понимаешь. Конечно, клады ведь ищут мужики. А им скажи – «водка», – они сразу о ней, родной, и думают. А брат Наковальни, Егор, был человек, чувствуется, тихий. Смиренный, набожный, не то что Семен. На это-то и был сделан расчет. Потому что водка, кроме общеизвестного ныне значения, имела триста лет назад другое, причем основное, значение, – «место, где водили коней, приучая их к седлу, к верховой езде, – вывод, водка». Отсюда, кстати, может, и пошло название напитка, не без юмора: пьешь – и она тебя водит…

– То есть Наковальня указал перед смертью, что сокровище следует искать на конном выгоне у деревни Ворона.

– Да, но несколько витиеватым, эзоповым языком: «…клад схоронил я у карги, среди камней. А найти ему поможет водка…»

– Но выгон – огромен. Где там конкретно, на этой водке, искать, – на обширном поле?

– Есть и точное указание: «на солнце в полдень». В полдень солнце расположено точно на юге. «На солнце в полдень» означает южный край конского вывода.

– А почему «среди камней»?

– Потому что с поля, где выводят и объезжают лошадей, убирают все камни, чтобы лошади не повредили ног. Это, кстати, делается не только на выгонах для скота, но и на любом пахотном поле, – как тогда, так и в настоящее время. Камни относят на край поля и складывают там в кучки, – ты что, ни разу не видела?

– И в одной из таких каменных куч на южном краю конского выгона у деревни Ворона и спрятаны украшения несчастной персиянки?

– В самой южной кучке! К ней-то мы как раз и едем. С лопатой…

* * *

– Они отпустили пленных, мой повелитель!

Чунгулай повернулся и увидел «всадников». Их уже сняли с лошадей, и теперь воины стояли, широко расставив ноги, – приклеенные седла не оставляли им иной возможности. Все всадники держали в руках огрызки сабель, обрезанные по рукояти алмазным диском.

– Зачем вы держите эти обломки в руках? – грозно спросил Чунгулай.

– Мы не можем их бросить.

– Они теперь наше тело…

– Не понял, – стараясь казаться равнодушным, Чунгулай сделал презрительную гримасу. – Что, колдовство какое-то?

– Великое колдовство, повелитель!

– Почему ты молчишь, Хубгэ? Что у тебя торчит изо рта?

– Колдун всунул ему в рот… шар.

– Подрежьте ему щеки!

– Все равно не вынимается!

– Челюсти держат!

– Позовите Асана, палача.

– Не мычи, больно не будет!

– Ну вот и все. Теперь говори, отважный Хубгэ!

– О, повелитель! Казни меня, но я бессилен передать увиденное словами… – Хубгэ попытался склониться в поклоне, но, не устояв, упал лицом в траву.

Встать он не смог: сильно мешало вклеенное в промежность седло. Два телохранителя Чунгулая с трудом поставили его на ноги.

– Как я унижен, повелитель… – по лицу Хубгэ текли слезы. – Я жив, но я умер…

Чунгулай отвернулся от Хубгэ.

– Шаим, подними то, что выпало у него изо рта!

Помертвев от страха, Шаим нерешительно опустился на колени и осторожно взялся двумя пальцами за цоколь электролампочки.

– Что это, Шаим?

– Шар-р-р-р… – еле выговорил Шаим.

Из-за кустов за сценой наблюдали сотни пар глаз…

– Просто шар? – спросил Чунгулай и чихнул.

Ошалев от внезапного звука, Шаим отбросил лампочку с диким, животным ужасом. Лампочка улетела в кусты, и тут же оттуда донесся треск, визг, а затем топот разбегающихся ног…

– Какой позор! – сказал Чунгулай вполголоса.

– Повелитель! – Бушер склонился к уху Чунгулая. – Тот самый Буранбай, который первый встретился с колдовством, пришел в себя. Он может рассказать тебе…

– Давай.

Буранбай, бесцеремонно кинутый в ноги Чунгулаю, заговорил, не вставая с колен:

– Я – Буранбай. Нас было трое в разведке: Ядгар, Алихан и я. Там, возле этого селения, по реке плыл одетый колдун… в одежде он плыл… колдун. Он казался мертвым, убитым. Из него торчала стрела. Но он был жив. Он ожил. Он встал. Он зарезал Ядгара. А Алихана – в рот… Я сам видел.

– Что – «в рот»? Как Хубгэ? Колдун вставил ему в рот шар?

– Нет! Не шар! – Бурамбай перевел дух, чтобы рассказать по порядку все обстоятельства того кошмарного, быстротечного боя на переправе, но, тут же вспомнив, каким испуганным дураком он выглядел прошлый раз в глазах повелителя, Буранбай от волнения забыл слово «стрела». – Не шар! – повторил он. – Не шар! …Он был бы жив, Алихан, если б шар… Колдун Алихана в реке… На середине реки… Прямо в рот… – Буранбай показал на свой рот пальцем и, не выдержав воспоминания, завыл…

– На середине реки… В рот… – повторил Чунгулай задумчиво. – Он еще легко отделался, твой Алихан…

– В полночь я буду вопрошать небеса, – тихо сказал Бушер, склоняясь к уху Чунгулая. – Буду молить, чтобы небо подсказало мне верный совет.

Чунгулай кивнул, соглашаясь.

* * *

– А теперь работа для женщин, – объявил Николай. – Смотрите: вот пакетики. Берем, разрываем… Достаем кружок. Этот кружок называется «презерватив». Очень полезная вещь, если тебе нужны татарские стрелы! Объясняю, как им пользоваться. Берем и аккуратно разматываем. Получается вот такой белый мешочек. Дальше. Вот это колечко, которое попрочнее, берем губками… Вот так. И дуем в него. Дуем… Дуем… Надули, чтобы он стал размером примерно с конскую голову, чуть больше, чуть меньше, неважно…. Теперь внимание! Самое трудное. Завязываем! Вашу пеньковую веревку не использовать, предупреждаю. В вашей веревке много мусора и щепок. Проколете. Надутый презерватив легко проколоть острым. А нужно, чтобы он был цел. Я вам дам для этой цели нитки. Десятый номер. Можно сложить нитку вдвое. Ниток много, не экономьте. Завязывайте крепко, чтобы воздух назад не вышел. …Все. Вот один шар готов. Надутый и завязанный шар мы кладем в мешок. Мешков у вас много. Можно привязывать шары наверху, на крепостной стене, – к настилу или к тыну. Но привязывать так, чтобы ветром его не болтало. Они очень нежные, презервативы… Чуть уколол щепкой или заусенцем – хлоп! И готов. Главное, чтобы шар не лопнул до поры до времени. Задание состоит в том, чтобы к закату все эти пакетики превратились бы в шары, привязанные наверху вдоль крепостной стены, – с этой стороны стены, со стороны, «глядящей» на татар. Или они могут лежать в мешках, а мешки стоять там же, наверху, на крепостной стене. Все понятно? Приступайте!

* * *

Проверив, как идут дела на производстве арбалетов, Николай с радостью отметил, что мужики наладили под руководством Глухаря своеобразное конвейерно-поточное производство. Вместо того чтобы мастерить оружие самому себе, толкаясь и мешая друг другу, каждый взял на себя выполнение только одной операции, в которой был, видимо, силен. Первые изделия БАЗа – Берестихинского Арбалетного Завода уступали, конечно, во всем фирменным американским изделиям конца двадцатого века, но и с луком из крепкой ветви орешника – русской моделью конца тридцатых годов тринадцатого столетия – их было уже не сравнить.

– Зверь, – оценил военпред Шило тактико-технические данные изделий, сходящих с конвейера. – Просто зверь. Но хрен натянешь без рукояти.

– Так и должно быть, – кивнул Николай. – В этом-то все и дело.

* * *

Теперь оставалось наладить свет и звуковое сопровождение для операции. Усилитель и мощные звуковые колонки, по триста ватт, они всегда возили с собой на любое задание: с музыкой солдатская жизнь гораздо легче. Да и располагаясь в какой-либо глухомани, можно было в свободный вечер устроить танцы, дискотеку, – это любили все – и местные, и их начальство. Народ и армия, как известно, едины, – на танцах, в окопах, в постели и за обеденным столом.

Беда была в том, что, несмотря на гениальный ленинский план ГОЭЛРО, электричество сюда, в тринадцатый век, большевики так и забыли провести.

Николай нашел, конечно, небольшой бензогенератор в контейнере – на два киловатта, но куркуль Самохин, увлекшись выпивкой, колючей проволокой, бытовой электротехникой и презервативами, забыл прихватить хотя бы одну канистру с бензином. В известном смысле такую забывчивость можно было бы понять и простить, – бензин, благодаря известным олигархам, имелся везде, – даже в Северном Ледовитом океане на крупных дрейфующих льдинах солидные корпорации ТЭК давно поставили свои автозаправки, – не кайфа для, а выпендрежа ради.

Возить с собой на продажу бензин было, таким образом, невыгодно: в Чечне он просто бил из-под земли, а в остальных регионах России ситуация сложилась простейшая: у кого есть деньги, у того и бензина залейся, а в тех краях, где с деньгами напряг, – как продашь? …Всяким дохлым местным госслужбам типа провинциальной «скорой помощи» нечем было оплатить не только бензин, но даже никчемный, копеечный фонд заработной платы врачей, медсестер, медработников. О чем тут толковать-то?

* * *

Прежде чем надуть презерватив, его надо было достать, разорвав бумажный фольгированный пакетик. Конечно, фотографии, украшавшие пакетики, не могли оставить равнодушными сердца берестихинских дам и девушек, привлеченных к работе.

– А до чего ж нарисовано-то здорово! Вот красота! Меленько-меленько!

– Ну как живые!

– Мастер-то рисовал!

– Кому иконы бы святые писать, право слово!

– А то в Покровском Максим Скворец «Троицу» на стенке разрисовал, – так смотреть на ее в простое воскресенье страшно, а в престольный праздник – стыдно… Вот окаянство-то спьяну намалевал, прости меня, Господи!

– А вот смотрите, бабоньки, тут два кружочка есть – один со стрелкой, второй – с крестиком. Это к чему, как думаете?

– Проще пареной репы. Со стрелой – то татары, Батый, а с крестом святым – вот кружочек – то ж мы, православные!

– А людей-то, людей как изобразил! Ну, сердце радуется глядеть. Прямо голубки: он ее целует, а она – его – еще жарче!

– Да, видно, в мире живут и в согласии…

– Без драк, сразу видать!

– И родителям старым, небось, не супротивничают, помогают!

– Вот только детей у них не видать, на картинке-то!

– А откель детям взяться? Жизнь-то гладкая, славная! И без детей хорошо!

– Еще нарожают, что ты!

– Как без детей? Будут и дети!

– А тут, тут-то! Смотри – одна, переодевается, видно, а сколь пригожа, ну не описать!

– И так довольна, прямо тает от радости, – ну как Снегурочка!

– А вот ее личико! Небось, отцу-матери рассказывает, как с мужем ладно живет! А те сидят подпершись, и слушают, слушают, слушают… Все не могут нарадоваться!

– Просто княгиня! Красавица!

– Княгиня, эк хватила! Ты нашу-то княгиню-то, покойную, помнишь?

– А то нет, что ли? Царствие ей небесное!

– Так я и Суздальскую видела, и Костромскую…

– Красивые?

– Коза козою – обе. Нет, бабоньки, это, наверно, прынцесса!

– Прынцесса? Кто такая?

– Ну, замуж котора за прынца пошла! Вишь, подбородок-то как на картинке запрокинула, глазки в блаженной истоме прикрыла, ротик полуоткрыт…

– Эх, вот Николай бы стал у нас князем, – вместо Драгомира-то нашего, – небось, все мы, девочки, так в блаженстве откинулись бы! Что, не то говорю, что ль? Что замолчали?

– Задумались.

– И с чего это ей хорошо-то так? Прямо в истоме растаяла!

– Прынцесса! Небось, горшок кислых щей, да с мясом, навернула, вот очи и закатила, – от сытости!

– Ой, бабы, а мы ж не работаем!

Спохватившись, женщины принялись с двойным усердием надувать презервативы.

* * *

В бачке генератора плескались оставшиеся еще с прошлого задания, – благодаря все тому же Самохину и вопреки азбучным истинам техники безопасности, – литра три бензина… Часа на полтора цирка этого должно было хватить, и Николай решил рискнуть, а там дальше будь что будет, – Бог не выдаст, свинья не съест, как говорится.

Аверьянов знал, что главное сейчас не снижать давления, не упускать инициативу. Все время давить, давить, давить. Давить, заставляя противника реагировать на твои выходки, отрабатывать ситуацию, гадать, метаться, отвечать.

Водить его на поводке, пока у него не съедет крыша, не забуксует пароход, не сварятся подшипники на башне главного калибра!

* * *

Солнечный диск уже коснулся нижним краем кромки далеких лесов.

Шаим поднес ко рту кусок хорошо прожаренной конины и вдруг, услышав что-то, замер с открытым ртом.

Со стороны крепости дул легкий ветерок, который принес сюда, к костру, какие-то непонятные, тревожащие душу звуки… Отложив мясо на край каменной печурки-мангала, – чтоб оно не остыло, – Шаим бросился к опушке и напряженно начал вглядываться в темнеющий на фоне закатного солнца силуэт Берестихи.

Кругом уже бегали: что-то необычное заметили и часовые…

Через минуту все уже были в седлах, готовые к бою.

Звуки, идущие от крепостишки, стали громче, и Шаим понял, что это – какая-то странная музыка, песня… Пели несколько человек, пели хорошо: бодро, зажигательно. Что пели, понять было невозможно, слова неведомого языка наполняли бойкий мотив каким-то неведомым смыслом.

– Это не русский язык, – отрицательно качнул головой Бушер, отвечая на вопросительный взгляд Чунгулая.

– Шар! – испуганно крикнул вдруг кто-то.

– Шар! Шар! – подхватили вокруг.

– Много шаров!

Там, далеко, с крепостной стены Берестихи, вдруг стали плавно слетать большие белые округлые предметы, – величиной примерно с конскую голову… Некоторые из них были почти идеально круглые, некоторые продолговатые, похожие по форме на короткий сильно перезрелый огурец.

– Шар, – согласился Чунгулай, тревожно вглядывавшийся в даль.

Шары медленно, как в полусне, катились по земле, подчиняясь ветру… Было понятно, что эти шары, несмотря на свои значительные размеры, невообразимо легкие, умеющие безо всякого труда плавать в воздухе и взлетать на высоту головы всадника и выше…

– Ты знаешь, что это, Бушер?

– Нет, мой повелитель. Но это колдовство.

– Спасибо, – не без ехидства кивнул Чунгулай, однако тут же заметил, что зубы его стучат, – видимо, от вечерней холодной свежести, снизошедшей на уходившую в ночь землю.

Шары приближались, а песня, летевшая из Берестихи, становилась все громче и громче…

Чунгулаю на мгновение показалось, что там, за крепостными стенами, спрятались несколько великанов, которые без труда могут петь так громко, что их услышат даже там, на расстоянии многих дней пути отсюда, – в его родном улусе. Великаны пели оглушающе, но слаженно, бойко, ловко играя при этом на каких-то неведомых инструментах, – барабан и зурна звучат совсем иначе, не так гулко и низко.

Dschig…Чин…

Dschig…Чин…

Dschighis Khan! Чингисхан!

Колонки, по триста ватт каждая, извергали пупурри из наиболее известных песен немецкой группы «Чингисхан»:

…Wirf die Glaeser an die Wand, …Разбей стаканы об стену,

Russland ist ein schoenes Land, Россия – чудесная страна,

Jo-ho-ho-ho-ho, hey! Йо-хо-хо-хо-хо, хей!

– Лучников – на рубеж! – громко скомандовал Чунгулай, махнув рукой.

В ту же секунду на переднюю кромку лесной опушки стали выставляться лучники. Каждый, выбрав себе место, деловито обходил его, приспосабливаясь к возможным перемещениям вслепую, – когда взор будет прикован к цели, а обстоятельства потребуют небольшого маневра. Лучники скрупулезно изучали, – глазами и на ощупь, ногой, – каждую кочку, каждый корень, откидывая лежащие на земле старые высохшие сучья и ветви, об которые можно было зацепиться, при быстрых смещениях – на один-два скачка.

Dschig…Чин…

Dschig…Чин…

Dschighis Khan…Чингисхан…

Все больше и больше надутых презервативов, лениво шевелясь в пути, приближались к опушке…

…Komm, wir tanzen… Айда, попляшем

auf dem Tisch, на столе,

Bis der Tisch zusammenbricht, Пока стол не рухнет,

Ja-ha-ha-ha-ha, hey! Йо-хо-хо-хо-хо, хей!

Некоторые презервативы перемещались не крутясь, как будто плыли по траве, некоторые катились ленивыми распухшими и окривевшими пинг-понговыми мячиками, а некоторые взлетали, – ненадолго, но довольно высоко, – после чего, плавно опускаясь, долго подпрыгивали.

Dschig…Чин…

Dschig…Чин…

Dschighis Khan…Чингисхан…

Кто-то из лучников взвизгнул от нервного напряжения, и весь лес тут же взорвался негодующими воинственными криками и улюлюканьем…

…Wodka trinkt man pur … Водку пьют чистой und kalt, и холодной,

Dass macht hundert Jahre alt, Этим и живут до ста лет,

Ja-ha-ha-ha-ha, hey! Йо-хо-хо-хо-хо, хей!

«Кто побежит сейчас, тот погибнет, – подумал Чунгулай. – Шары только того и ждут, чтобы кто-то выказал трусость».

Dschig…Чин…

Dschig…Чин…

Dschighis Khan…Чингисхан…

– Их больше сотни уже, – тихо сказал Бушер Чунгулаю.

– Они похожи на огромные муравьиные яйца… – задумчиво, сквозь зубы заметил Чунгулай.

– Муравьи – смелые воины, – кивнул Бушер. – Сто муравьев убивают лягушку. Но они очень легкие, эти яйца…

– В них могут таиться летающие муравьи.

– Не думаю, – покачал головой Бушер.

…Vaterchen dein Glas ist leer, …Батюшка, стакан твой пуст,

Doch im Keller ist noch mehr В подвале есть еще много,

Ja-ha-ha-ha-ha, hey! Йо-хо-хо-хо-хо, хей!

– В песне, которую я слышу, упоминается Великий Воитель. Слышишь ли ты это тоже, Бушер, или мне только хочется думать так?

– Я тоже слышу в песне упоминание Чингисхана, повелитель.

– Боюсь, они хотят усыпить нашу бдительность, родив у нас в памяти светлый образ величайшего из великих.

– Твое опасение пронизано мудростью.

– Не подпускать шары ближе, чем на половину полета стрелы! – приказал Чунгулай.

– Целься!

Dschig…Чин…

Dschig…Чин…

Dschighis Khan…Чингисхан…

Первым надвигался огромный, толстый баллон, имевший, в силу своего размера, наибольшую парусность. Судя по тому, как важно и степенно он, обгоняя всех, летел гигантскими плавными скачками, можно было решить, что он – главный командир белых пузырей.

Наконец-то шар-командир вошел в зону поражения…

На опушке прозвучала короткая гортанная команда, сотни стрел понеслись к шару.

Многие из них попали.

Презерватив лопнул.

* * *

Опушка разразилась восторженными, торжествующими криками.

– Да! – хищно и мстительно улыбнулся Чунгулай и удовлетворенно кивнул.

Музыка с гибелью первого шара оборвалась, а на стене крепостишки вдруг вспыхнула ярчайшая голубая звезда, испускавшая белый луч.

Белый луч, попадая в глаза, ослеплял на несколько мгновений. Потом глаза начинали видеть вновь, но в том месте, где была звезда, еще долго светилось багрово-красное пятно.

Это пятно, стоявшее в глазах, путалось в навалившихся сумерках с пурпурным диском садящегося за Берестихой солнца и очень мешало целиться в белые шары, дальность до которых с наступлением темноты становилось все труднее определить, – шары были не совсем одинаковых размеров, и шар поменьше казался более удаленным, а тот, что побольше, – расположенным ближе.

Но залпы следовали один за другим, и это вселяло надежду.

* * *

Через полчаса всем ордынцам стало понятно, что их духовная сила, меткость и мужество преодолели коварное колдовство: атака белых шаров захлебнулась.

Их, недобитых, оставалось не более десяти штук, когда ярчайшая звезда, бьющая со стены и посылающая в глаза ослепляющий луч, вдруг потухла.

Однако никто не успел испытать в полной мере радость победы и глубоко, облегченно вздохнуть: одна из кочек, находящаяся в поле недалеко от лучников – на расстоянии половины дальности полета стрелы, – вдруг вздрогнула и тут же начала стремительно и обильно извергать из себя густой, плотный грязно-желтый дым. Кочка дымила столь бурно, что Чунгулаю вдруг показалось, что в этом месте земля прорвалась и недра земли стали изрыгать подземных духов зла.

Почти сразу за ней на поле подпрыгнула еще одна кочка и тоже немедленно вышвырнула из себя неудержимый, бьющий со свистом и даже трясущийся от своей силы мощный дымовой фонтан…

Третья кочка… Четвертая… Пятая…

Лошади всадников, стоящих на опушке, начали быстро пятиться от дыма в лес, отрицательно тряся головами так, словно они, торопясь, решительно отвергали какое-то совершенно их не устраивавшее предложение.

– Шайтан?

– Нет, – ответил Бушер. – Джинны являются к людям иначе.

Дым стал плотным, густым, ядовитым. Даже тут, уже далеко от опушки, в лесной чаще было трудно разглядеть соседа.

– Надо отходить глубже в лес, – дрожащим от волнения голосом прошептал Шаим. – Если сейчас случится что-нибудь новое, воины могут начать поражать друг друга…

– Ты прав, – согласился Чунгулай. – Слепой друг хуже врага. …Отдай команду – пусть все уходят от дыма.

Голос его прозвучал в дыму как-то глухо, несмотря на то что они – Чунгулай, Шаим и Бушер – инстинктивно стремились держаться поближе друг к другу, чтобы не потеряться в этом вонючем дыму, не пропасть в одиночку в нем, не растаять без следа и воспоминаний.

Неожиданно дым вспыхнул в темноте, осветился алым, кровавым светом, – мимо них пронеслась небольшая, ярко-красная, горящая звезда, разбрасывающая во все стороны огненные красные искры. Со страшной скоростью звезда ударилась о ствол стоящего недалеко от них дерева и, отскочив от него, понеслась, не снижая скорости, вбок и тут же исчезла в дыму.

Лес огласился заполошными криками, испуганным всхрапыванием коней, – звуками, казавшимися более басовитыми, чем обычно. Особенно странно звучали гневные и испуганные визги: густой дым поглощал высокие звуки, оставляя низкие почти без изменения, отчего визг становился похож на громкий и странный, наполненный чувствами, хрип.

Рядом в дыму прозвучал тяжелый топот десятков копыт, – видно, одна из ударных, стоящих у самой опушки сотен пустила коней в галоп и понеслась в глубь лесных чащоб, пути не разбирая.

* * *

Поставив вдоль опушки надежную дымовую завесу и пустив в лес для пущего эффекта с десяток сигнальных ракет разных цветов, Николай спустился вниз, на поле, и вновь включил прожектор, укрепив его на метровом штативе.

Большинство выпущенных татарами стрел воткнулись в землю под небольшими углами. Луч, идущий низко, параллельно земле, заставлял торчащие стрелы отбрасывать длинные тени.

Вдоль луча, от самой крепостной стены и почти до опушки, рассредоточился отряд сборщиков стрел, – заранее отобранная Аверьяновым группа сообразительных и расторопных мужиков. Собирающие стрелы – сразу, одновременно по всей длине луча, передавали их, пучками, – цепочке «транспортников». Передаваемый из рук в руки каждый новый пучок собранных стрел перемещался в ночной темноте вдоль луча, пока не достигал распахнутых ворот Берестихи и не исчезал в них.

Время от времени Николай слегка поворачивал прожектор на штативе, и луч высвечивал новую полосу, усеянную длинными, тонкими линиями теней торчащих из земли еще не собранных стрел.

Работа шла четко и слаженно, споро, – в полной тишине. С высоты берестихинских стен был виден лишь яркий узкий луч, «лежащий» на поле, – полоска бело-голубого света, в которой постоянно мелькали чьи-то руки. Но часовые на стенах стояли вовсе не для того, чтобы любоваться этой ночной «жатвой», их основной целью было с помощью приборов ночного видения смотреть на лес. Дым давно уж успел остыть, и в инфракрасном диапазоне было прекрасно видно метание в лесу теплых конных масс, казавшихся в визирном окне зелеными, хаотично шевелящимися странными существами, со множеством мелких голов, рук, существами, удалявшимися в лес и расползавшимися по нему на сотне лошадиных ног.

Если бы дозорные догадались перенести визир наблюдения на поле, прямо перед собой, то они бы увидели за спинами сборщиков стрел пять фигур – самых бывалых, удачливых охотников Берестихи.

Каждому из этих пятерых было выдано по три мины с радиоуправляемыми взрывателями. Каждый из них должен был закопать свои три штуки так, чтобы даже ищущий их человек не смог бы их с ходу найти. Вместе с тем сам постановщик должен был точно знать, где закопал он каждую мину, и без труда указать Коле днем ее местонахождение, – причем издалека, с крепостной стены. Задача была не из простых: скрытность следовало сочетать с наличием заметного, хорошо различимого издалека ориентира – кочки необычной формы, приметного кустика прошлогодней засохшей полыни, небольшого валуна. Но и исполнители были отобраны тщательно, – признанные всей Берестихой лучшие, самые добычливые охотники села.

* * *

До полночи было еще далеко, когда дым развеялся целиком и полностью.

Однако ударные сотни Чунгулая вернулись в расположение своего оставленного на час бивака уже при ясном свете молодого, едва народившегося месяца.

Силуэт крепостишки чернел на фоне светло-синего майского неба, слегка возвышаясь над полем, с едва различимыми в ночном мраке белыми клочками презервативов, безжалостно пробитыми стрелами татаро-монгольских захватчиков.

Божий мир замер в безбрежнем благоуханном покое.

Тишина была настолько убаюкивающая, успокаивающая сознание, клонящая ко сну, что татары даже обрадовались, когда там, в далекой Берестихе, вновь очнулся великан-певец… Однако на сей раз это была она – великанша.

– Ва-а-а-ленки, валенки… – запел мощный женский голос.

– Что она поет? – спросил Чунгулай. – На каком языке?

– На русском, – ответил Бушер.

– В песне больше не слышится слов про Священного воителя, – отметил Чунгулай. – Они поняли, что нас провести нелегко.

– Без сомнения, они многое поняли о нас, – ответил Бушер.

– Я хотел бы точно знать, о чем она поет.

– Я могу спросить об этом звезды.

– Спроси.

Бушер достал из своего рукава небольшую и очень короткую трубочку-пузырек, вскрыл, насыпал себе на тыльную сторону левой ладони маленькую щепотку белого порошка. Вдохнув высыпанный порошок ноздрями, сначала левой, а затем и правой, Бушер поднял очи к звездам.

– Ну? – спросил Чунгулай нетерпеливо.

– Я слушаю звезды, мой повелитель, – ответил Бушер.

– Пусть люди спешутся, поедят и отдохнут, – сказал Чунгулай, повернувшись к Шаиму. – Они стойко выдержали сегодня тяжелое испытание. Их смелость заслужила награду – покой!

Шаим, поклонившись, отъехал исполнять радостное его душе повеление.

– Звезды говорят, – сообщил Бушер с некоторым удивлением, – что эта песня посвящается тебе и твоим метким лучникам.

Чунгулай едва заметно склонил голову, удовлетворенный: приятно иметь дело с благородным противником.

– Ва-а-а-ленки, валенки… – звенел над ночными лесами разухабистый голос Руслановой.

* * *

Выключив запись, Николай подошел к берестихинцам, только что закрывшим крепостные ворота и начавшим разгружать воз собранных в ночном поле стрел.

– Несколько дюжин стрел отложите сразу, – их нужно оставить в качестве неприкосновенного запаса: не все же быстро переквалифицируются на арбалет…

– Чего?

– Ну, многие привыкли к своим лукам, хочу сказать… Оставьте для таких длинные стрелы, штук по пятьдесят на лук.

– Понятно.

– Кто участвовал в сборе стрел на поле и… – Николай запнулся, – …и выполнял другие работы на поле, прикрывая сборщиков стрел с тыла, сзади, могут пойти отдохнуть до утра.

* * *

Шило толкнул Жбана под локоть:

– Пойдем, мой друг, погуляем…

– Внутри Берестихи, что ль? По кругу? Вдоль стен гулять предлагаешь?

– Да нет, зачем же! Пойдем на волю, ночь-то хороша! Соловьи поют…

– Неделю назад пели… Теперь только кукушка.

– Пойдем дятла послушаем… Дятел стучит, со стороны Новгорода.

– Ночью?

– А то! Самый дятел как раз. Ночной! …Пошли.

– Не возьму в толк, что ты предлагаешь-то?

– Татар предлагаю проведать. Самое время, мне кажется… Напуганы они, Жбан, сверх меры всякой. А нам с тобой грех такой случай упустить. Пощиплем, глядишь, кого побогаче… А то и просто так – зарежем: все ведь польза. Я так считаю: ордынца зарезал – тут же семь грехов спишется.

– Почему семь? – удивился Жбан.

– Число счастливое. «Почему» да «отчего»… Ты чего-то чем больше на общество трудишься, тем тупее становишься, – не замечал?

– Нет.

– А со стороны заметно. Скажи-ка: нож у тебя с собой?

– С собой! А как ты выйдешь-то – из Берестихи-то? Все ж заперто! Дозор на стенах…

– Знаю способ… – загадочно улыбнулся Шило. – Пойдем-ка в княжью горницу заглянем… Нож с собой, ты сказал? И у меня с собой…

– Зачем ножи у князя в горнице?

– Сейчас поймешь… – кивнул Шило.

* * *

– Остальные, у кого еще есть силы и кто свободен, не нужен Глухарю, может помогать женщинам, – продолжал свою речь Аверьянов. – Я тут подумал, что пора устроить в Берестихе цирк, – вы ведь не знаете, что такое цирк? Завтра посмотрите. Новый номер: «парад-алле с луками под арбалетным боем». Ну, чтобы никому скучно не было… Ни нам, ни им. Для проведения этого уникального номера, – только у нас, в Берестихе, и только один раз! – нужна огромная сеть. У вас есть рыболовные сети. И у меня есть сети, маскировочные. Нужно их сшить вместе. Чтобы была одна сетка – длинная и широкая. Поэтому – призыв: мужчины, добровольцы, помогите женщинам!

– Ох уж, они тебе помогут-то – мужики! – понесся негодующий говор среди женской части собрания.

– Одна морока!

– Все только запутают!

– Мы с девками сами управимся.

– Нам только Олену в бригаду дай, – вот у кого руки-то золотые!

– А где Олена-то?

* * *

Олена сидела у себя в горнице и прихорашивалась перед маленьким зеркальцем, доставшимся ей в подарок от Аверьянова, как, впрочем, и всем берестихинским «невестам». Олена пыталась пристроить к волосам белую кисточку черемухи: то так пристроит, то этак… Неожиданно она увидела отражение деда – Афанасича, бесшумно возникшего за ее спиной:

– Для кого пригожишься, красна девица?

– Да просто так, дедушка.

– М-м-м… – горько качнул головою Афанасич. – У него же сын! Где голова-то твоя?

– У кого сын? – побледнела Олена.

– Не знала? Вижу по глазам – не знала… Да он давеча сам сказал. Как Сенька, тринадцать лет, зовут Алешкой…

Олена уронила голову на стол и зарыдала.

– Ну, ну… – Было видно, что Афанасич и сам огорчен донельзя. – Что думать о несбыточном!… Он ведь сказал, что он из будущего… Ему хоть и как Христу, тридцать три, а он, стало быть, тебе в пра-пра-пра-правнуки годится. Верно?

– Неверно!

– Да он же князь, повыше князя! Он – старлей!!! А мы кто рядом с ним? …Коровка, домик… Банька… Пять коз, козел и семь покосов… Мы голытьба!

– Не в этом дело!

– Только в этом!

– Мы тоже княжеских кровей!

– Да что там: покойный Игорь-князь перед походом своим скорбным на половцев кухарку обесчестил, – все наше княжество!

– Но кровь-то – Рюриков!

– При чем тут кровь! Богат он, понимаешь, – он богат!!!

– Да разве же в богатстве дело, дедушка?!

– А как же нет?! Ты знаешь ли, что это значит-то – богатство?! Да у него хозяйство там, – ого! Коров, поди, под два сорока, а то и дюжина дюжин! Конечно же, старлей! А ульев? Сорок ульев! Больше! Да ты управишься с дюжиной дюжин коров?

– Нет, не управлюсь… – рыдая, покачала головой Олена. – С дюжиной дюжин коров… Не управлюсь…

– Ну вот! – удовлетворенно кивнул Афанасич, смахивая тем не менее непрошеную слезу. – Да ты и то учти, – бананы! Если старлей, – куда он без бананов? И всех их чистить надо! Спроворишься? Едва ль! Забу-у-удь…

* * *

Перед Чунгулаем стоял небольшой отряд.

– Я посылаю вас к лучезарному Берке, чтобы вы донесли ему, что верный Чунгулай выполнил его волю – деревенька сметена с лица земли…

Посыльные, не удержавшись, удивленно вскинули брови…

– …К тому времени, когда вы будете стоять перед очами лучезарного Берке, ваши слова обретут силу правды… Это сказал я, темник Чунгулай! Или вы смеете мне не верить?!

Посыльные радостно закивали:

– Мы вверяем в твои руки свои головы, повелитель! Как мы можем не верить словам твоим?

– Я хочу также вручить лучезарному Берке вот эти дары, – Чунгулай повернулся, указывая посланникам на увесистый мешочек с золотыми украшениями. – И прибавляю к тому еще вот этот перстень с рубином, стоивший в Персии более тысячи невольников и невольниц! Верно, Бушер?

Бушер смиренно склонил голову, подтверждая.

– Я также шлю в дар лучезарному Берке вот этих прекрасных русских девушек, которых мои славные воины захватили на рассвете по дороге сюда, в лесу, на ягоднике… Я не позволил своим батырам и пальцем тронуть этот дорогой для лучезарного Берке подарок…

– Берке обрадуется, мой повелитель, – поклонился старший гонец.

– Для того-то я и шлю вас, – согласился Чунгулай. – Чтобы обрадовать лучезарного…

Выждав, когда отряд гонцов скрылся из вида, Чунгулай кивнул в сторону кустов. В ту же секунду пред ним предстал могучий батыр, сидящий на дорогом арабском скакуне.

– Ты, Данияр, отвези этот дар Потрясателю Вселенной…

Чунгулай достал из торбы за своим седлом и протянул гонцу информационно-рекламный блок, демонтированный Аверьяновым в контейнере.

– Вот так с ним надо поступить, и он заговорит! – пояснил Чунгулай, нажимая «не надо»…

– Если ваши накопления скромны, – тут же затараторила коробка, – а ваша квартира нуждается в ремонте настолько, что вы уже третий год живете в гараже у родственников, – звоните нам! Наши специалисты за разумные деньги в течение ОДНОГО дня так отделают гараж ваших родственников, что вы снова переберетесь в свою квартиру!

– А вот как надо сделать, чтобы голос замолчал! – показал Чунгулай.

– Я понял, мой повелитель! – склонился гонец, принимая информационно-рекламный блок.

– Скачи не останавливаясь, сторонясь любых встреч и стычек… – подчеркнул Чунгулай. – Великий каан Бату любит загадочные и мистические дары… Удачи тебе, Данияр!

* * *

Жбан и Шило вылезли из небольшой пещеры в глухом лесу. Недалеко от пещеры журчал родник… Шило с интересом огляделся…

– Так-так-так… Да это ж Черный ключ! Плохое, недоброе место…

– Где злые духи старой веры охотятся за людскими душами… – подхватил Жбан.

– Да все понятно! Выкопали ход и сочинили, чтоб не совался никто!

– А я был здесь однажды, по-молодости-то плутанул… А как дошло, куда попал…

– В пещеру-то не заглядывал?

– Какое там! Перекрестился, – ноги в руки…

– Умели предки тайны хранить!

* * *

– Теперь все можно рассмотреть как следует, в спокойной домашней обстановке. – Включив настольную лампу, Алеша Аверьянов достал мешочек, извлеченный им из груды камней на самой южной точке выгона возле деревни Ворона.

Мешочек, то ли просмоленный, то ли навощенный, казался новее нового.

Алексей высыпал на свой письменный стол содержимое мешочка.

– Ого! – восторженно ахнула Катя.

На столе, под ярким светом лампы сияло и переливалось именно то, что должно было теперь сиять и переливаться перед ними: «ожерелье самоцветное, серьги чернь-золота, кольцо женское изумительное и браслет красоты-богатства, ценности неописуемой». Все драгоценности были усыпаны голубыми бриллиантами, горящими каким-то неземным, холодно-голубым лунным светом в лучах галогеновой настольной лампы. Камни были зажаты изгибами золотой вязи букв какой-то короткой надписи на неведомом языке…

– Легенда гласит, что эта надпись на фарси, на персидском… – прошептала Катя. – Ты что, Алеш, надулся, как сыч? Чем ты недоволен?

– Федот, да не тот! – вздохнул Алексей.

– Подделка, думаешь?

– Да нет, конечно! Но от этого не легче. …Это не тот клад, что я искал.

– Как не тот?! – обалдела Катя.

– Такую штуку не продашь. У меня рука не поднимется это на деньги обменять. Да и кто скажет, сколько это стоит, – на само-то деле? Разве что официантка из ресторана «У Наковальни», – невесело усмехнулся Аверьянов-младший.

– Но и она, боюсь, сильно соврет, – кивнула Катя.

– Я даже знаю, в какую сторону, – согласился Алексей.

– Но ведь можно государству сдать! Четверть стоимости, по закону, – тому, кто нашел!

– Государству сдать можно все, – согласился Алеша. – С государства получить нельзя ничего. А сдать – да, запросто. Дурацкое дело не хитрое. Мне деньги через неделю-две понадобятся. Большие деньги, заметные. Отца из прошлого за просто так не вытащить. И «опель» я ему обещал купить… Ну, «опель» – ладно… Это мелочь, копейки…

– Что ж делать-то?

– Как говорил Шариков: «Отнять и поделить». Отнять мы отняли… эту краеведческую тайну у истории здешних мест. Осталось поделить. – Алексей разделил драгоценности на две группы: серьги-ожерелье и кольцо-браслет. – Ну вот! …Подруга детских дней суровых, голубка юная моя… Выбирай!

– Алешка, ты что?

– Давай. Не стесняйся! Одно тебе, а другое мачехе моей пойдет, – с самым серьезным выражением лица кивнул Алеша.

– Какой-такой мачехе?

– Ну, отец, я думаю, женится ведь еще? Невесте надо будет что-то к свадьбе дарить? Надо! А у отца мозги в эту сторону отродясь не фурычили. Да что с него и взять? Спецназ! О тонких материях мне думать положено.

– Я не могу ничего взять! – Катя сидела как потерянная.

– Еще как можешь-то! Вместе искали? Вместе. Что нашли – пополам. Я – делю, ты выбираешь… Смотри, а тут еще в мешочке что-то есть… Береста! …Записка нацарапана!

– Покажи!

– «Брат мой! – прочел Алеша. – Все продай, купи свободу, а буде останется что, – на богоугодное. Красу сию подарила мне княжна персидская, Дарья моя ненаглядная, на убранстве сем ни греха нет, ни крови. Она сейчас в Персии, здравствует, меня с тобой, с выкупленным, дожидается. Да боюсь, не судьба нам с ней свидеться! Поминальную службу если закажешь по мне, знай, что на Волге меня величали Степан Тимофеичем Разиным. А что про меня государевы люди, аки псы, брешут, не верь. Я отымал у зажравшего, кормя тем голодных. Анафема тому, кто клевещет, поет, что утопил я в Волге Дарью мою в угоду ватаге, разбойному сброду. Бог свидетель, было напротив: ватагу я утопил».

* * *

Гонцы, посланные Чунгулаем к Берке, передвигались по лесу медленно, – движение отряда сдерживала группа связанных русских девушек, шедших пешком и все время отстававших… Было видно, что небольшому отряду татар было совсем неуютно в глухой северной чащобе в сгущавшихся на глазах сумерках…

Внезапно дорогу им перегородили два совершенно безоружных русских мужика…

– А-а, вот они, татары-то эти! – сказал Жбан, останавливая отряд жестом.

Татары схватились за сабли.

Однако на безоружных мужиков этот жест не произвел никакого впечатления. Они переглянулись друг с дружкой, улыбаясь…

– Смотри, хотят нас порубить, сабли достают! – обратился Шило к Жбану на ломаном татарском, местами срываясь на русский, сдобренный выразительной мимикой и жестикуляцией.

– Вот чудаки-то! – на еще более корявом татарском подхватил Жбан.

– А что сказал про них колдун? Чего-то я запамятовал…

– Сказал, что если они оружием станут грозить, то вот вам заклятие, – сразу приклейте им задницы к лошадям…

Легкий испуг мелькнул в глазах у татар… Видно, они знали русский куда лучше, чем Шило и Жбан – татарский…

– К седлу приклеить, как тех, что ль? Пустяки…

– Не скажи! – сварливо заметил Жбан. – Тут посложней предстоит дельце! Сначала жопу им – к седлу, а потом седло уж – к лошади.

– Тогда вся лошадь прилипнет к жопе, – верно, верно, вспомнил!…

– Ходить удобно.

– Вроде как четыре ноги у тебя, да?

– Ну! – согласился Жбан. – Очень удобно. Ходить по земле. А ходить по нужде? Большую нужду справить четыре ноги не помогут…

– Твоя правда! – согласился Шило. – Ты, в седло влипший, тужишься, тужишься… тужишься, тужишься… запор если вот… И ничего, – к седлу прилипши-то!

– Ну, а конь-то твой – птица вольная, – подхватил Жбан. – Воспарит душой над хозяином, бьет копытом, подлец, ржет от радости, от души под тобой усирается!

– А помнишь, когда приклеенная лошадь сдохла тогда у Ахмеда? – Шило говорил таким тоном, что можно было подумать, что это было на самом деле. – Вот же он с ней намучился, бедный Ахмед!

– Не оторвешь дохлятину от задницы, не сбросишь…

– А друзья шутят: «Неужели, Ахмед, это падаль так пахнет?»

Ужас исказил лица гонцов, видевших пару часов назад муки пострадавших от колдуна людей Хубгэ…

– А, девушки!.. – начал было Жбан и осекся, заметив отставших было связанных русских пленниц. – Вот же они! Вот наши девочки!.. – обрадовался он. – Их мы себе заберем. Колдун нас как раз за девочками этими послал…

– Куда вы вели-то их? – спросил Шило.

– В дар хану Берке от повелителя, от Чунгулая.

– Ага! Колдун сказал, что у вас еще кое-что есть в дар хану э-э-э… Берке… Гони-ка, чего там у тебя?

Старший гонец протянул мешочек.

– Вот это хорошо! И что-то еще есть, верно?! Правильно! А третье где?

– Ничего больше нет! – прижал к груди руки старший гонец. – Клянусь Небесами!

– Я знаю, не пугайся так. Все, так все! Чего у вас нет, того я сроду не возьму. – Жбан кивнул Шилу и сказал по-русски: – Пора отходить… Я поведу, ты прикрывай…

– Девочки, быстро в лес! – тут же распорядился Шило. – Левее, сквозь кусты, – за Жбаном, через топь.

– А нам-то что теперь делать? – в отчаянии воскликнул гонец.

Шило, готовый улизнуть вслед за Жбаном и девицами, замер на секунду на обочине лесной дороги.

– Колдун сказал: пусть татары едут, пусть расскажут правду…

– Кому?!? Лучезарному хану Берке или повелителю, Чунгулаю? Кому рассказать правду?

– Да это все равно – кому! – мотнул головой Шило. – Главное – правду! – Шило поднял наставительно палец: – Правду, одну только правду и ничего, кроме правды!

С этими словами Шило исчез в кустах.

* * *

– Не понимаю! – Катя развела руками, – Выходит, легенда врет! Всем же известно, что Степана Разина схватили, вместе с братом его, – в клетке в Москву привезли и казнили на Болотниковской площади! А по легенде его медведица задрала, а брат и вовсе своей смертью умер. От огорчений.

– А что неясно-то? Разгадка простая: спецслужбы царские Степана Разина настоящего схватить не смогли, упустили, а работу надо свою показать, умелую? Ну вот, подставе какой-то голову и отрубили! Кто его в лицо-то в Москве знал, настоящего Стеньку Разина, Семена Наковальню то есть?

– А зачем Наковальня вообще назвался другим именем? Чем разбойник Наковальня хуже разбойника Разина?

– Ничем не хуже. Обычная кликуха. Если бы он своим настоящим именем назвался, то могли бы царские стрельцы его родных схватить, – брата Егора, например. Приехали сюда, брата взяли бы, – заложник! «Сдавайся Семен, а то брата твоего, Егора, на кол посадим!» Поняла? А так – донской казак Степан Разин! Они раз, спецбортом: прям с дивизии Дзержинского – и на Дон! «Где тут Степан Разин проживает?» – «Не знаем. Ни разу такого не слышали, – им отвечают. – Такого нет. И не было никогда». И концы в воду.

– Ты, кстати, не обратил внимание, что записка на бересте каким-то уж больно литературным языком нашкрябана?

– Обратил. Но так бывает. Он, Семен, бегал, а в голове крутилось, крутилось… И все четко расставилось. Мысли.

– У меня чем больше думать, тем гуще каша в голове.

– А у меня не так. Я один раз этим даже от милиции спасся. Мне девять лет было, мы мячом окно разбили в ментовке, на улице Пржевальского. Ну, они выбежали и стали нас ловить. Я пока от них уворачивался, так здорово все продумал, – оправдания и извинения, – что когда меня сержант за штаны с забора стащил, – ухватил, гад, в последний момент, я ему такую речь выдал, любой сенатор отдыхает. Он обалдел и даже отпустил, а он меня за руку уже держал…

– И что ты?

– А я упал перед ним на землю и тут же под забор нырнул. И все! Ушел.

– Здорово!

– Да! Ребята потом мне сказали: ты просто Джеймс Бонд! Там под забором дырка – кошка не пролезет.

– А ты пролез?!

– Я ж ловкий! Я ж со страху!

– Круто, слушай! …А с княжной, ты понял что-нибудь?

– А это просто враки. Никогда я в эту песню не верил. Да разве ж так мужик настоящий поступит? Ну, ты сама посуди! Вот ты представь: на моего батю вдруг его бы взвод по пьяни наехал бы: «Нас на бабу променял…» Да как же это можно: взвод на бабу променять? Нравится мне княжна, и точка! «Я наутро бабой стал? Обижаешь! Ну-к встань, кто сказал?!» И чмок в рюхало, – чтоб базар фильтровал… Только так! …Или ты скажешь, что батя твой, Михалыч, мать твою ради трепа в полку утопит? Сомневаюсь я что-то…

– А что ж он тогда, ну, Наковальня, кабатчику рассказал, что снял все украшения с княжны, перед тем как утопить?

– А что он должен был ему наплести, по-твоему: я, ребята, Стенька Разин, а драгоценности мне сама княжна подарила? Конечно, нет! Соврал первое, что в голову пришло. А дураки в это поверили и песню сочинили.

– У меня тоже так много раз было: соврешь, а потом тебе же самой все это боком и выйдет! В прошлом году, например, матери соврала, что у меня руки шелушатся, чтобы посуду не мыть. А она посмотрела, и ей тоже так показалось. Во, затаскала меня по врачам! В райцентр, в область! Одними анализами ведро крови из меня выкачали! А я ужасно боюсь, из пальца…

– А из вены – не больно.

– Из вены когда, смотреть не надо, – это главное.

– Точно! …Слушай, уже почти двенадцать! Давай разбегаться! – впихнув ожерелье и серьги Кате в портфель, Аверьянов сказал слегка извиняющимся тоном: – Ты так ничего и не выбрала, но я за тебя выбрал. Это разделили – и по домам… Плохо то, что теперь нужно новый клад искать… К сожалению!

* * *

При свете звезд и трех маломощных фонариков-ночников женщины сшивали рыболовные сети с маскировочной сеткой Аверьянова. Задача состояла в том, чтобы получить одну-единственную сеть – три метра высотой и метров двести длиной.

На середине «центральной площади» Берестихи мужики, наметив на земле квадрат 6 6 метров, начали копать – то ли яму, то ли какое-то земляное укрытие…

Короткая майская ночь подходила к концу, – небо на востоке светлело с каждой минутой.

* * *

К шатру Чунгулая, стоящего посереди стойбища, в окружении костров охраны, приблизился Бушер. Охранники незамедлительно ввели его внутрь, – видно, Чунгулай ждал его. Увидев вошедшего мудреца, Чунгулай жестом приказал телохранителям исчезнуть, оставшись с Бушером один на один.

– Ну?

– Звезды сообщили нам добрую весть, повелитель! Он человек, он не колдун и не дух. Он смертен. Так же как и мы. Хотя он очень сведущ и силен… Силен и душой и телом…

– Что посоветовали звезды?

– Единоборство. Он примет вызов. Если твой воин одержит победу, батыры воспрянут, и крепость падет.

– Но остается вопрос… – Чугулай осекся, не договорив.

– Звезды сказали, что твой боец может убить «колдуна»…

– Но убьет ли?

– Итог схватки неясен. – Заметив удивление, возникшее на лице Чунгулая, Бушер пояснил: – Так часто бывает. Будущее не всегда определенно. Часто случается, что оно целиком зависит от нас, наших действий. Этих моментов много в жизни каждого: когда Судьба сама себя отдает в твои руки. Это – Великий Закон Равновесия, состоящий в том, что насколько ты подчинен Судьбе, настолько же твоя Судьба подчинена тебе. Обычный человек не знает, с каким случаем он имеет дело в данный момент: сейчас он Властелин Судьбы или беспомощная игрушка в ее руках…

– Это слишком сложно, Бушер! Я хочу знать: кто победит в этой схватке? И только.

– Характер грядущего единоборства таков, что каждый может быть убит. И один из них умрет. Завтра на рассвете.

– Но кто? Ты пробовал получить у звезд не точный ответ, а совет?

– Да, мой повелитель! Звезды сказали, что у твоего воина обязательно будет момент, ведущий к его полной победе над русским. Он должен всего лишь не упустить его… Всего-навсего…

– Я понял! – Чунгулай хлопнул в ладоши, призывая в шатер слуг и охрану. – Позвать ко мне рубаку Онгудая и старого лучника Еланду!

* * *

Закончив работу с сетями, женщины аккуратно сложили их под навес и уже собрались расходиться, – поздняя ночь.

– Быстро вы! – похвалил подошедший Аверьянов. – Просто фантастика. Как вы все успеваете?

– Встаем поранее, ложимся попозднее, – всего и делов!

– А вот у нас, у баб, есть к тебе вопрос, Николай…

– Сыпьте!

– Что значит слово «валенки»?

– То есть? – опешил Коля. – Как это – «что значит»?

– Ну вот песня-то, твой ящик волшебный пел… Очень понравилось нам, – сразу мы запомнили:

Суди люди, суди Бог,

Как же я любила!

По морозу босиком

К милому ходила!

– Да это ясно, – и «по морозу», и «босиком», – лучше и не скажешь!

– Это всем бабам глубоко понятно!

– А вот «валенки» – не поняли! Валенки – что такое?

– Валенки, – Коля задумчиво почесал подбородок. – Это… Это как сапоги, но из войлока… Их валяют… В смысле делают… прямо целиком, на колодке. Зимой сунул ноги – просторные войлочные сапоги… Ни натягивать их не нужно – они свободные, ни застегивать, ни завязывать… А не знаете вы валенки, потому что, – вот сейчас я подумал, – что это татарская обувь, войлок ведь… Ну, еще узнаете… От татар ведь не только зло, много и хорошего будет…

– Твоими устами да мед бы пить… Дождешься от них!

– Татары тоже не знают ничего про валенки! Мы будили Бухэ, татарчонка-то этого, пьяненького, еле-еле проснулся, – тоже не знает!

– Ну, значит, все еще впереди, – триста лет ига, все перемешается двадцать раз, – вместе с татарами, значит, валенки придумаете, – татарскую обувь из войлока для русской холодной и снежной зимы! Лет через тридцать – сто тридцать…

– Была нужда ждать! Я уж и так все поняла, – заявила одна из женщин. – Сегодня же своему задание дам – мигом сваляет.

– Да сейчас май на дворе, Ефимовна!

– Готовь сани летом! …Сама носить буду и вам продавать!

– Охо-хо! «Продавать» будет! Купчиха нашлась!

– Пора по домам, девочки!

– Ох! – спохватились все и стали расходиться.

«Валенки, валенки…» – растеклось по ночной Берестихе.

* * *

В кузнице мужики под руководством Глухаря заканчивали производство арбалетов.

– И кто бы подумать мог, что из железа лук сделать можно?

– А что, Коля, крепка ли там Русь-матушка, – в веках-то? Рай там у вас, небось?

– Хорошо люди живут!

– Аки сыр в масле катаются!

– Расскажи нам про жизнь, про грядущую.

– Хоть за прапраправнуков мы порадуемся!

– Сыты все, обуты, одеты, обучены грамоте?

– В святой вере живут, в страхе Божьем?

– Веселясь в трудах, жизни радуются?

– Князья умные? О народе заботятся?

– Пашни обильные?

– Дети здоровые?

– Старики, – в тепле, в холе, – до ста лет ведь живут?

Аверьянов задумался, наклонив голову, чтобы при свете горна мужики не увидели его глаз. Врать не хотелось, а правду сказать было стыдно до ужаса.

– Русь у нас кличут Россией…

– Так… Много княжеств в ней?

– Да. Самая большая страна, наверно, на всем на шарике! – Коля решил перевести разговор острой социальной темы к строению Земли и Солнечной системы.

– На каком таком шарике?

– Ну, да вы же не знаете, что Земля круглая!

– Как не знаем?! И тебя выучим! Круглая! Блин! На трех китах. Известно!

– Да не блин, а круглая, как шар… Ну, как яблоко!

– Зачем ж вы так ее скатали? В колобок?

– Никто не скатывал! Она всегда была такой. И сейчас такая.

– Ну уж! Залезь на крышу да глаза разуй.

– Хорошо. А киты тогда твои где?

– Внизу. Копни как следует, увидишь!

Аверьянов только рукой махнул…

– Татары гонца прислали! – вбежал дозорный, запыхавшись. – Вызывают на единоборство поутру! Их богатырь – Онгудай! …Человека саблей… по длине… надвое разрубает!

В кузне стало тихо…

– Скажи гонцу: я принимаю бой, – кивнул Коля.

– Ой! – вздохнул кто-то.

– По длине…

– А не надо «длину» подставлять, – пожал плечами Коля. – Чего ж проще-то!

Глухарь сунул раскаленный металл в воду, и он зашипел, закаляясь…

* * *

Спешащая домой Олена чуть не споткнулась о сидящего на крыльце грустного Афанасича…

– Ой, дедушка! – рассмеялась Олена. – Чуть не полетела!

– Развеселилась… Быстренько. Это правильно!

– Я вот что думаю… – Олена села рядом с дедом на крыльцо. – А может, вдовый? Ведь он про сына только говорил.

– Где сын – там и жена!

– Да как же, дедушка: у нас вот с Сенькой – ни отца, ни матери?!

– У вас-то с Сенькой мать сосной задавило, отца медведь задрал! А там-то, через тыщщу лет, – какие там медведи? Как может через тыщщу лет человека задавить? Кто? Зачем? В уме ль ты, девица?! Там – рай, представь!!!

– Кругом бананы! – кивнула Олена. Слезы блеснули у нее на щеках.

– Ты успокойся перво-наперво, – погладил ее по голове Афанасич. – Он завтра поутру бой примет. С главным рубакой татарским схватится… Зарубит тот его, мы в рютинскую топь уйдем, так все забудется к зиме. И будет хорошо.

– Что будет «хорошо»?! Да что ж ты говоришь?!?!

– Сам не знаю, что язык мелет… – скорбно кивнул Афанасич. – У самого, внучка, сердце… Узлом завязано…

* * *

Последними кончили работу землекопы. Обтерев лопаты, прекрасный, ценный инструмент, – они понесли их убрать на склад.

– Заперто! – один из мужиков потрогал замок.

– Да положи в темницу! Там только щеколда наружняя.

– В темнице Оглобля сидит.

– Чего он, съест их, что ль, лопаты? …Он спит. Клади.

Дверь темницы открылась и снова закрылась. Щеколда щелкнула, запирая Оглоблю с лопатами…

* * *

На востоке небо начало светлеть. Туман в низинах таял, исчезал. Наконец первые лучи солнца, пробив густой туман, озарили сверкающее росой поле перед Берестихой.

С опушки, от татарского стана, отделился одинокий всадник и стал, пересекая поле, медленно приближаться к Берестихе…

Тем временем вдоль опушки, не покидая густого кустарника, перемещались в тумане две человеческие фигуры: лучник Еланда, опытный стрелок, старик уже, лет шестидесяти, и молодой ученик, мальчик лет двенадцати. Ученик нес на плече огромный лук Еланды – в полтора человеческих роста. За плечами ученика висел колчан с пятью большими – величиною в рост мальчика – стрелами. Еланда с учеником скрытно от защитников крепости перемещались в ту точку, в которой кусты опушки подходили ближе всего к месту предстоящего единоборства.

* * *

Всадник Онгудай – лучший рубака Орды Чунгулая – спешился метрах в ста от стен Берестихи. Он спешился именно с той стороны Берестихи, к которой кусты опушки подходили ближе всего… На Онгудае был обычный татарский шлем – стальная шапка с меховой опушкой, легкая кольчуга. На левой руке Онгудая был надет небольшой круглый татарский щит. На поясе у Онгудая слева висела сабля в ножнах, под правой рукой на поясе – булава, ближе к спине тяжелый метательный дротик и тоже справа, но ближе к животу, – кривой татарский нож…

* * *

– До места схватки отсюда не меньше двух полетов обычной стрелы… – сказал ученик Еланде, протягивая ему лук.

– Не меньше, – согласился Еланда, оценивая расстояние. Приняв лук, Еланда погладил его, любовно, как живое существо, после чего начал осматривать узлы крепления тетивы…

Осмотрев лук, он вручил его ученику, – просто чтоб тот держал его в вертикальном положении. Довольно бесцеремонно повернув ученика к себе спиной, Еланда стал осматривать оперения стрел, торчащих из колчана за спиной ученика… Задумчиво щурясь, Еланда выбирал стрелу, сверяясь с расстоянием. Место схватки было хорошо видно сквозь ветви кустов…

* * *

Из крепости вышел Николай Аверьянов – в трехцветке, с мечом у пояса, но без щита. Справа на поясе у Коли висели нунчаки, ближе к спине сложенный в несколько раз боевой кнут, а ближе к животу – обычный десантный нож.

Николай снял с пояса меч вместе с ножнами… Обнажив оружие, он отбросил ножны подальше, чтобы не мешали.

Онгудай вынул саблю из ножен и взвесил ее в руке – красноречивым, угрожающим жестом. Он сразу же, как только противник показался в воротах крепости, оценил его тщедушность и невысокий рост. Да и не молод. Тридцать весен давно позади. В родном улусе Онгудая таких сажают на пирах к старикам. Двадцатилетнему Онгудаю этот полустарик был чуть повыше плеча: до подбородка примерно. Такого удобно рубить сверху вниз, плавно поддергивая саблю на себя, – сверху и наискосок. Старикан не взял даже щита, – понятно, щит – это тяжесть. Бой будет недолгим. Пустые ножны, болтаясь на левом боку, даже не успеют помешать, – решил Онгудай.

Сотни пар глаз наблюдали за ними, – с опушки, со стен Берестихи.

Противники, глядя друг другу в глаза, стали осторожно сближаться, выбирая момент нападения, одновременно готовясь к отражению атаки…

* * *

Наконец-то Еланда выбрал стрелу – по оперению. Достав ее из колчана, он внимательно осмотрел остро заточенный наконечник и приложил стрелу к луку.

– Ты всегда так долго готовишься к выстрелу, мастер… – сказал ученик.

– Да, – согласился Еланда. – Верно. Меня так учили: подумай… и стреляй!

Указательный и средний пальцы правой руки легли на основания стрелы возле тетивы. Левая рука удобно взяла лук, захватывая его поочередно пальцами, как бы перебирая, – начиная с мизинца и кончая указательным…

* * *

Николай умел фехтовать. В цикл восточных единоборств, освоенных им, входил и японский меч. Русский меч, конечно, отличался от японского, но не слишком.

Онгудай, сила которого и хорошо поставленный рубящий удар во многом заменяли ему вычурную технику, был великим практиком. Он знал всего три-четыре удара, но за свою короткую кочевую жизнь в орде, в среде без устали рыскающих по степям и полям убийц и разбойников, он отправил на небеса не одну сотню человеческих душ. Он был уверен в своей победе.

Коля мог брать только скоростью и техникой. Он не надел щита, так как не умел работать с ним. Щит только мешал бы ему, снижал скорость маневра и темп. По этой же причине он не надел и шлема. Ему было проще уклониться, чем нести на голове лишние два-три килограмма железа.

Он не был уверен в своей победе. Николай прекрасно знал, что в жизни нередко складываются ситуации, при которых тренированность, знания, умения, нажитый тяжелыми трудами профессионализм падают ниц перед простой животной силой, природным умением, вложенным свыше, от рождения. Да, без наук далеко не уедешь, – верно. Но этот фактор начинает работать лишь при беге на длинные, а порой очень длинные дистанции. В коротком, скоротечном бое инстинкт, природа могут одолеть, – достаточно ведь пропустить всего один удар. Он будет первым, единственным и вместе с тем последним. Коля не был уверен в победе, он был уверен в себе. Победа не придет сама, она постарается улизнуть. Ее нужно поймать, вырвать. Не надо уверенности. Уверенность слепа, расхолаживает. Он еще раз окинул противника оценивающим взглядом. «Молод – это его плюс, – сила и скорость реакции. Но и горяч, самонадеян, – сразу два минуса. Силен и огромен размером – дикая мощь молодого животного. Это его плюс. Но и неповоротлив, – высоким труднее держать равновесие. Минус. Привык идти напролом и бить во всю мощь. Если попасться ему под удар – то „напролом“ и мощь – два его плюса. Но ведь о тактике „фальшивого“ боя, об имитации угроз он знает едва ли даже десятую часть того, что знаю я, Аверьянов. И это – минус. Он уверен, убежден в своей несокрушимой, свирепой силе. Убежденность в своей несокрушимости – плюс. Но вот отсутствие сомнений – минус. Он не знает, что связался с Аверьяновым. И это плюс, – нет у него предвзятости. Но он не знает и того, как можно внезапно обжечься на мне. Минус. Я тоже ничего не знаю о нем. Кроме одного – легкой победы не надо ждать, не жди. Не бойся. Сосредоточься. Напрягись. Теперь расслабься. И победи!»

В первые же секунды боя зрители по обеим сторонам поняли, что у них на глазах разворачивается невиданное зрелище: могучие удары Онгудая разрубали воздух, – Коля успевал уйти из-под удара; тяжелый Онгудай, промахиваясь, терял на доли секунды темп.

Следовал молниеносный ответный удар, но Онгудай успевал закрыться щитом. Два раза спасла Онгудая кольчуга…

* * *

Еланда глубоко вздохнул и поднял лицо к небу. Там, в вышине, качались ветви берез…

– Что ты делаешь, мастер? – спросил ученик.

– Жду ветра, – ответил Еланда.

* * *

Коля Аверьянов чуть-чуть не успел… Рубящий удар Онгудая пришелся ему сбоку, самым концом сабли – по грудной клетке, и далее, скользя, по животу… Трехцветка распоролась, но кровь не брызнула. Зрительские «трибуны» взревели…

Чунгулай, наблюдавший издалека, с опушки, отметил этот момент и вопросительно взглянул на Бушера. Тот отрицательно качнул головой…

* * *

…Проснувшись в сарае от рева толпы, Оглобля сел на сене и протер глаза. В углу темницы стояли лопаты! О-о, Оглобля знал теперь, что это за инструмент, зачем он нужен!

Вскочив на ноги, Оглобля схватил лопату. Расчистив от сена участок земли у стены, Оглобля принялся лихорадочно копать. Таким инструментом да не выкопать подкоп – смешно! Там, где-то там, уже идет бой – русские и татарские крики… Какая ему разница, – чья возьмет? Спокойной сытой жизни теперь не жди. Провались они пропадом – все – и свои, и чужие! Что его ждет, если он не успеет удрать? Верная смерть! От своих, от чужих ли…

Нет своих, нет чужих… Это Оглобля понял еще в младенчестве. Есть только «они», и есть только «я». И дай мне Бог уйти, дай Бог, дай Бог… А им… им… они и без меня разберутся.

* * *

Разъяренный своим промахом, Онгудай совершил невозможное: обманным движением, – единственным обманным приемом, который он знал, – он отвлек внимание Коли Аверьянова и, призвав на подмогу всю свою сноровку, выбил из рук Николая меч…

Сверкнув в первых лучах встающего солнца, меч отлетел метров на двадцать. О том, чтобы поднять его, нечего было и думать… «Трибуны» снова взорвались криками…

Не давая Коле опомниться, Онгудай бросился на него, стремясь разрубить – от плеча до подмышки… Николай трижды резко отскочил. Отпрыгивать приходилось внезапно, в самый последний момент, чтобы лишить Онгудая возможности скорректировать траекторию наносимого удара.

Уходить из-под сабли в последний момент было выгодно вдвойне: «поймав саблей воздух», Онгудай был вынужден – в силу инерции – качнуться вперед, утратить маневр на доли секунды, сбиться с темпа. Доля секунды – бесценный подарок.

Страшно тут было одно – ждать до последней сотой доли секунды и – в течение этой последней доли – стремительно отлетать назад, уходя от удара, от Онгудая – спиною вперед.

На четвертом прыжке Николай оступился и упал на спину. В сознании мелькнуло, что если сейчас, вот сейчас, через мгновение вместе с татарской саблей на него стремительно рухнет мрак, вычеркивающий из жизни сразу, навсегда, то всем толпящимся на стенах Берестихи не суждено будет дожить и до полудня.

Олена… Он вдруг увидел ее, мысленно, стоящую у пруда, в мокром до пояса сарафане, со срезанной трубкой болотника у губ, раскрасневшуюся, с полным ртом, набитым прошлогодней рябиной, но тут же оборвал свое видение сухой константацией: «Да, ей не поздоровится…»

* * *

В вышине качались макушки берез…

– Твой выстрел может и не понадобиться… – сказал ученик, наблюдавший сквозь ветви кустов за схваткой.

– Я буду счастлив, если так… – ответил Еланда и, угадав молчаливый вопрос ученика, добавил: – Поединок! Предки не дают мне ветра.

* * *

Колю спасло только то, что Онгудай не умел рубить лежачих, которые стремительно откатывались из-под сабли, причем столь ловко, что до последнего момента было невозможно понять, в какую сторону поверженный противник закрутится веретеном – направо или налево. Обычно ведь поверженный на землю приобретал совершенно бессмысленное выражение глаз и, впав в предсмертное безразличие, ожидал в каком-то странном, необъяснимом оцепенении законного конца, последнего удара…

Онгудай был рубака и боец и, как все рубаки, немного увалень: рубить полагалось сплеча, разрубая надвое по длине. Отрубить с одного удара голову ничего не подозревающей корове? Не вопрос. В то же время юрких бурундуков в своей забайкальской тайге Онгудаю саблей рубить не приводилось ни разу.

Войдя почти по рукоять в землю, сабля Онгудая глухо звякнула коротким скрипом-скрежетом, наскочив там, под землей, на какой-то бульник… Онгудай вырвал саблю с испугом: большая выщерблина на лезвии – это конец, это немалые деньги! Саблю для него не подберешь, надо делать на заказ. Кузнец обдерет его как барана! Ужас!

Онгудая кинуло в холодный пот, – что с саблей?! Спасибо Небу, выщерблена была совсем небольшая, – любой кузнец сделает за два-три бурдюка кумыса…

В этот момент Николай успел броситься Онгудаю в ноги и, проскочив в кувырке между ними, мгновенно оказаться в пяти метрах у него за спиной…

* * *

Макушки берез слегка склонились под легким дуновением ветерка…

– Ветер? – спросил ученик.

– Это не ветер… – ответил Еланда.

* * *

Онгудай повернулся, но было поздно: в руках у Коли был уже боевой кнут: пытаться подобрать меч было опасно. Кнут свистнул, раздался оглушительный щелчок, и сабля Онгудая, выбитая бичом, описав в воздухе высокий и длинный полукруг, упала на землю так же далеко от места схватки, как и Колин меч…

Онгудай отстегнул от пояса булаву, потряс ею в воздухе… Коля согласно кивнул ему в ответ и, отбросив кнут, отстегнул от пояса нунчаки…

«Вот прямо в лоб его сейчас – навскидку, – затылок к сабле улетел бы!» – мелькнуло в голове у Аверьянова, но что-то другое, внутри у него, что было не разум, не сердце, не печень, а выше и глубже, внутри и снаружи одновременно, тут же утопило в себе, заглушило этот короткий писк холодного разума.

– Чистыми руками, – спокойно сказало это, – то, что было внутри и снаружи одновременно.

* * *

Лопата Оглобли, всаженная очередной раз в дно ямы, внезапно рванулась вперед, будто живая, проваливаясь в пустоту…

– Подземный ход! – сообразил Оглобля. – Вот радость-то!

Он стал стремительно расширять отверстие…

* * *

– Смотри, смотри, – у него булава сломанная! – пошел говор среди болельщиков, никогда не видавших нунчаки.

– Совсем сломанная.

– Пополам!

– А у татарина железная, – вот даст, так даст!

* * *

Макушки весело играли, солнце вставало, и утренний легкий бриз крепчал…

– Теперь ты что ждешь, мастер?

– Ветра! – невозмутимо ответил мастер Еланда.

* * *

С тяжелой железной булавой Онгудай никак не мог устоять против стремительного наката бешено вращающихся нунчак… Растерявшись, он начал отступать, пытаясь довольно нескладно прикрыться щитом и булавой…

Стены Берестихи огласились торжествующими криками.

– Жми!

– Так его, Коля!

– Мочи промеж рогов!

– Вот уши отскочат-то, – посторонись!

* * *

Макушки берез вдруг дружно склонились…

Еланда поднял свой огромный лук и быстро, легко натянул его в полную силу…

Стрела взлетела в небо, – ученику показалось, что Еланда выстрелил в какую-то птицу, летящую где-то там, высоко в небесах…

Но это было не так. Поднявшись высоко в небо, стрела неторопливо перешла в стремительное падение, приближаясь к месту схватки…

Еланда и ученик, несущий на плече лук, а за спиной колчан с тремя стрелами, уже шли вдоль опушки, возвращаясь к татарскому стану. Ученик постоянно оборачивался.

– Тебе не интересно знать, мастер, – попал ли ты?

– Не интересно… Я попал, – ответил Еланда не оборачиваясь.

Он знал, что он никогда не промахивался…

* * *

Огромная стрела с силой впилась точно в середину груди Николая.

Не ожидав ее мощного и внезапного удара, Коля откинулся навзничь.

Онгудай, видя, что противник сражен наповал, стрела Еланды – верная смерть, – ударил булавою Колю по голове в одну сотую силы, чисто символично, и тут же вскинул обе руки вверх, пусть все увидят: Онгудай победил! Онгудай торжествует победу!!!

Чунгулай вопросительно взглянул на Бушера.

Бушер утвердительно кивнул в ответ.

* * *

Дед Афанасич в бессильной злобе заскрипел зубами:

– Хуже зверей! Хуже гадов морских!! Нехристи!!!

Онгудай отошел от поверженного шагов на двадцать и обратился к защитникам Берестихи:

– Кто хочет сразиться со мной?

Он должен был еще некоторое время держать за собой поле, вызвав на новый бой трижды, – таков был обычай…

– Кто хочет сразиться со мной?

Хоть он сказал по-татарски, но теснившиеся на крепостных стенах прекрасно поняли его.

* * *

– Ты так долго ждал ветра, мастер Еланда! – восхищенно обратился к учителю ученик, убедившийся в необыкновенном мастерстве учителя. – Сколько времени надо ждать попутного ветра, учитель?

– Некоторые ждут его всю жизнь, – ответил Еланда, не оборачиваясь.

* * *

…Белое облачко сорвалось с крепостной стены Берестихи и метнулось к лежащему Коле.

Вся Берестиха ахнула: Олена спрыгнула со стены и бросилась к телу Аверьянова…

Онгудай проводил ее бег презрительным взором: пусть девчонка оттащит поверженного брата или жениха, – Онгудаю нет до того дела!

Обернувшись к стене, он в третий раз прокричал свой вызов…

Сама не понимая, что и зачем она делает, Олена тащила за плечи Колин труп поближе к стене Берестихи, – родные ж стены помогают! Слезы промыли два ручейка на ее запыленных, перепачканых щеках. Она захлебывалась, заходилась от постигшего ее безутешного горя…

– Такая телка… и крышей съехала… – непрерывно шептали ее губы. – Такая телка… и крышей съехала…

– Что?! – приоткрыл глаза Коля, недоумевая.

– Ожил!! – восхитилась Олена. – Живой!!! Такая телка…

– Какая телка?

– Это же твоя молитва, Коля!.. Личное заклинание! Ты же сам меня научил! Стрела в грудь – верная смерть, все знают…

– Мой кевлар Калаш держит, – пояснил Коля.

– Я не понимаю твоего языка, Коля! – заплакала Олена. – Ты так непонятно говоришь!

– Потом, Олена… Чуть попозже… – Он встал и, выдернув стрелу из бронежилета, поддетого под трехцветку, свистнул Онгудаю: – А ну-ка!

* * *

Оглобля осторожно спустил ноги в расширенный лаз и, спрыгнув, исчез во тьме подземного хода…

* * *

Онгудай повернулся на свист и обалдел: его противник стоял в двадцати шагах перед ним как ни в чем не бывало…

* * *

– Он упустил свой шанс, мой Онгудай… – спокойно сказал Чунгулай, повернувшись в сторону Бушера. – А жаль…

Бушер кивнул, соглашаясь…

* * *

Онгудай выхватил из-за спины свой тяжелый метательный дротик и с силой направил его полет прямо Коле в лицо.

Коля резко нагнулся, и дротик, едва не чиркнув его по волосам, со свистом понесся к Берестихе, с сочным звуком вонзившись в бревно тына.

Распрямившись, Аверьянов вынул из ножен свой десантный нож, взвесил его на руке…

Коля знал, что бросок контролируется опытным противником по положению ног и по фиксации взгляда на теле. Резко перебросив свой вес на левую ногу – толчковую – и впившись взглядом в лицо Онгудая, Коля совершил сильное и быстрое движение правой рукой, имитируя бросок. Эффект превзошел все ожидания. Обманутый ложным, но очень резким «броском», Онгудай мгновенно отшатнулся в сторону и, будучи обременен кольчугой и щитом, на секунду потерял равновесие, слегка качнувшись. Момент неловкости, называемый в гимнастике «неточное приземление», заставил Онгудая сделать еще полшага, чтобы устоять. И в этот момент десантный нож вошел ему в горло по самую рукоять…

«Трибуны» взорвались.

* * *

– Ты не убил его, мастер! – сказал удивленный ученик Еланде.

– Неважно, – спокойно ответил Еланда, не оборачиваясь. – Я попал.

– Попал, но не убил! – не унимался ученик.

Еланда остановился и посмотрел ученику прямо в глаза:

– Я не убийца. Я стрелок.

* * *

– Плохая примета! – Шаим склонился к уху Чунгулая. – Колдун в силе.

– У нас нет выбора, – спокойно ответил Чунгулай. – Я двину всю свою Орду. Нам остается погибнуть или победить. – Он замер в седле в глубокой задумчивости.

– Повелитель! – воскрикнул вдруг Шаим. – Смотри, к нам приближается отряд!

– Похоже, это гонцы от лучезарного Берке… Мы выслушаем их, – Чунгулай сделал едва заметное движение головы в сторону Бушера.

Тот едва заметно удовлетворенно кивнул в ответ…

* * *

В Берестихе народ ликовал.

– Послушай… – дед Афанасий, делая заговорщицкие жесты, с трудом оттащил Колю от ликующей толпы, отвел в сторонку. – Что стрелы тебя не берут – это ясно, тут без вопросов…

Коля кивнул в ответ…

– А вот вопрос есть посложнее… – Дед Афанасич слегка замялся: – Ты сам женатый?

Коля ответить не успел…

– Отряд! Татары!

Коля взбежал на стену.

– Это какие-то важные гонцы! Ишь, как павлины разодеты-то! И сопровождение, сабель в тридцать… От Берке к Чунгулаю… Полчаса-час у нас есть, а потом что-то будет…

Николай повернулся и крикнул вниз, стоящим у крепостных ворот мужикам:

– Готовсь по штатному варианту номер два!

– Есть штат-два! – ответили мужики снизу.

* * *

Перед Чунгулаем предстал значительный отряд, возглавляемый двумя чрезвычайно богато одетыми молодыми нойонами, бравыми тысячниками Шалыком и Балыком, братьями, старшими сыновьями самого Берке.

– Лучезарный Берке послал нас к тебе, доблестный Чунгулай… – начал один.

– Берке приказывает тебе срочно присоединить свою Орду к его армадам…

– Пора продолжить движение на Новгород…

– Берке сказал – хватит Чунгу стоять там и развлекаться…

– Отец сердит на тебя, Чунгулай! Он называет тебя «Чунгу»…

– Гнев вашего отца, лучезарного Берке, мне непонятен, – холодно и спокойно ответил Чунгулай. – Я послал ему вчера гонцов…

– Твоих гонцов обобрали по дороге, – насмешливо сказал Шалык. – Люди колдуна хитростью, без боя, отобрали у них драгоценности и прекрасных длинноногих услаждательниц, которых ты послал отцу… Очень глупые у тебя гонцы…

– Теперь твоими дарами наслаждается этот хитрый колдун, где-нибудь там, за болотами…. – язвительно добавил Балык, повернувшись к Берестихе… – Э-э-э-э! – изображая удивление, произнес он, коварно улыбаясь и глядя в сторону Берестихи, которую он как будто только что заметил, – сверкающую в лучах восходящего солнца тысячами серебристых осиновых плашек, покрывавших крыши наиболее богатых изб. – Стоит как ни в чем не бывало… Ты все еще не выполнил приказ лучезарного?

Шалык повернулся вслед за братом, и брови его удивленно взлетели вверх:

– Деревушка стоит до сих пор?!?

– Твои гонцы сообщили, что она пала под твоим мощным ударом…

– На чьи головы должен пасть позор лжи? Я спрашиваю тебя, Чунгулай?

* * *

Михалыч отодвинул пустую сковородку с недоеденным завтраком: яичницей из трех яиц вперемешку с кружками нарезанных сосисок, налил себе второй поллитровый бокал крепкого чая, почти заварки.

– Ну, Катерина, нечего сказать! – полковник Боков отхлебнул заварки и даже крякнул от удовольствия. – Я ведь вчера хоть и плох был, но думаю: эх, молодежь, небось на танцы зашвырнулась, задницами трясти… А вы… – Михалыч снова взял в руки ожерелье. – Клад! Форменный клад… Не сахар, конечно, твои Аверьяновы, да. Но вот теперь я вижу, не сахар они, да, но не горчица, не перец, не хрен…

– Ты лучше похмелись слегка, папа…

– Не учи, отца, не учи! Школьница! Я – полковник! Сейчас мать мне борща разогреет вчерашнего, буду как новый. …А ты у нас теперь – олигарх, вот как я понимаю. Или олигарша, как?

– Олигарша – это жена олигарха, по-моему.

– Да, не подходит! Ну, значит, олигархка, олигархиня… Олигарховка… Олигарх…истка!

– Нет, лучше похмелись! Сил нет! Да и врача вызови. Отлежись. Без тебя денек обойдутся.

– Да, все поймут – поминки. Весь штаб в таком же состоянии. Боеготовность – минус ноль. Да, ладно, сегодня, думаю, на нас не нападут! Спишем на реформу Вооруженных Сил. В конце-то концов, вон у других: ракеты не взлетают, корабли тонут, вертолет, если за день ни один нигде не разбился, – ну, значит, день не задался… – и ничего! Все при погонах, при кормушках, при виллах, при деньгах! Всем хоть бы хны! А мы что, не люди, что ли? Спецназовец, он что – не человек? Не каждый день полк офицеров теряет. Да еще таких, как Аверьянов: не сахар, не горчица и не хрен… Именно так и сделаю, Катя… Посплю до ужина. Подумаю… Да, Катька, рад я за тебя! С таким-то приданым, – миллион ведь, не меньше, – тебя любой теперь возьмет… Возьмет, не размышляя.

– Что?! – мгновенно вскипела Катерина. – Что ты сказал, остолоп, повтори!!!

– Глупость сказал, понял, – кивнул Михалыч. – Я с похмела всегда пургу гоню, не обижайся, Катя. Я отчего сказал-то? Да разве ж от похмелья? От радости же, от любви!

– Мама! – крикнула Катя в сторону кухни. – Кончай папе борщ греть. Четвертинку – и на боковую.

– Что случилось? – войдя в комнату с кастрюлей борща в руках, мама аккуратно отодвинула дном кастрюли ожерелье и серьги, поставила кастрюльку на стол. – Все налюбоваться не можете? Ешь! Сейчас дам тарелку и ложку.

– Он нефункционален, мама, – произнесла приговор Катя. – До обеда пусть спит, а потом поедет. Если нормальным встанет. А лучше бы до ужина.

– Как хочешь, дочка! Для тебя – все что хочешь! Все сделаю! Могу и до ужина спать!

– Посмотрим! Очухаешься – еще легенду ищи. Второй клад нужен. Другой. Чтобы с монетами был, ну, желательно, – понял?

Мать, сходив на кухню, молча поставила перед отцом запотевший «спутник агитатора»:

– Так, Катя? Ведь больше ему не надо?

– Нет, не надо. Пока еще одну хорошую легенду не найдет, вообще пить не будет! Понял, папа?

– Понял, Катя… Да это мне пустяк… Легенду найти – не клад… Да за минуту!

– Минута пошла!

* * *

Наконец-то Шило и Жбан нашли пещеру – начало подземного хода.

– Ну, мы и поплутали! – покачал головой Шило.

– Не удивительно, – кивнул Жбан. – Всегда считалось место заколдованным… Вот и ходили по кругу! Смотри! – воскликнул Шило. – Тут еще чьи-то следы! Не наши с тобой, нет!

– Кто-то вышел из крепости!

– Кто? Про ход знаем только мы, Афанасич и Николай.

– Наверно, Афанасич-то и вышел!

– Слушай, давай, здесь светло и лишних нет, глянем, чем Чунгулай собирался Берке порадовать. …Ох ты, – перстень… мужской… золотой… С рубином! А что в мешочке?

В мешочке – то ли просмоленном, то ли навощенном – был поражающий красотой женский гарнитур: ожерелье самоцветное, серьги чернь-золота, кольцо женское изумительное и браслет красоты-богатства, ценности неописуемой.

Драгоценности были усыпаны голубыми камнями, горящими на солнце лунным светом… Это были редчайшие в природе голубые бриллианты, но ни Жбан, ни Шило этого, конечно, не знали.

Камни были закреплены, вкраплены в узор филигранной работы, представляющий собой неведомые письмена.

– Да-а-а-а… – ошарашенно протянул Жбан. – Вот добыча, так добыча.

Освобожденные пленницы молча смотрели на драгоценности, потрясенные невиданной красотой и работой.

– Радоваться надо! – подмигнул им Шило. – Вы сами еще краше этого, – раз шли единым даром, понимаете?

– Да мы-то что… – робко сказала одна. – А тут один камушек, небось, целой деревни стоит…

– Вот не умеете вы себя ценить, девки! Просто обидно. …Ну, проходите. – Шило указал девицам на вход в пещеру. – Здесь темновато, но не бойтесь. Они – деревню стоят, а вы – каждая – дороже княжества!

* * *

– Ты хорошо меня слышишь, темник Чунгулай? – Шалык улыбнулся недоброй улыбкой. – Или тебе следует прочистить уши, заросшие мхом под сенью этих могучих деревьев, хранящих покой твоих воинов и их повелителя? Ты послал гонцов лучезарному Берке с вестью о том, что деревня растоптана и сожжена… Но это не так, как мы видим. Кто ответит за ложное донесение? На чьи головы ляжет позор этой лжи? А, Чунгулай?

– Позор лжи не ляжет ни на чью голову, – спокойно возразил Чунгулай. – Мои воины брали эту паршивую деревушку, ворвались, растоптали ее, но она выскользнула из их рук стараниями колдуна.

– Как это может быть?! – изумился Шалык. – Ты опытный повелитель, Чунгулай. Ты видел ли хоть раз, чтобы взятая и растоптанная крепость «выскользала из рук»?

– Ты тоже не юноша, Шалык. Направь свой взор на деревушку… – Рука Чунгулая поднялась, указывая на открывающиеся ворота Берестихи.

В воротах крепости появилась Петровна и, сев на маленькую скамеечку, принесенную с собой, начала лузгать семечки… Даже отсюда, с лесной опушки, было видно, как там, в глубине Берестихи, Сенька играет со щенком.

– Ты видишь эту безмятежность, Шалык? Видал ли ты нечто подобное в обложенных войском крепостях? За этим покоем немало стоит, как ты считаешь?

– Считаю, что я одним своим отрядом, – у тебя на глазах, Чунгулай, – сейчас, не откладывая и не выжидая, – раскатаю эту груду бревен по полю и раскидаю трупы воронью…

– Я буду очень признателен тебе, Шалык, за этот подвиг! – Чунгулай улыбнулся ядовитой улыбкой. – Не сомневаюсь, что наш народ сложит о тебе песни, а твой отец, лучезарный Берке, будет на седьмом небе от гордости за тебя, старшего сына! Я лично припаду к его ногам с покорной просьбой вручить тебе под начало тьму сабель!

– Вперед! – взмахнул рукой Шалык, увлекая свою часть отряда – телохранителей, охранников, воинов эскорта в атаку на крепость.

Балык со своим отрядом остался рядом с Чунгулаем наблюдать штурм: негоже пытаться отнять честь блистательной победы у старшего брата!

* * *

Увидев приближающийся отряд, Петровна встала, стряхнула шелуху семечек с груди и, прихватив с собой скамеечку, не спеша скрылась из виду. Еще пару секунд спустя исчез из вида и Сенька со щенком…

Отряд приближался.

За воротами, внутри крепости, справа и слева от ворот, – лежали два могучих бревна, все ветви на которых были обрублены за исключением лишь ветвей, идущих вертикально вверх. Бревна с ветками образовывали как бы две ограды, не позволяющие всадникам сразу же после прохождения ворот повернуть в сторону: бревна лежали вдоль пути въезжавших, кучно направляя всех всадников слегка вбок, отклоняя их от идеально прямого пути к Красному крыльцу княжеских «хором».

Влетевший в ворота на полном скаку отряд Шалыка не смог из-за этих бревен сразу рассыпаться по сторонам. Могучие бревна, лежащие на земле, оставляли отряду одну лишь возможность – продолжать по-прежнему нестись плотной, тесной группой, минуя «центральную площадь» Берестихи, немного отклонившись от нее в сторону крепостной стены.

Пропустив татарский отряд целиком, крепостные ворота мгновенно захлопнулись, – сработала «автоматика» Глухаря из двух рычагов…

Отряд, тесно «сплоченный» бревнами, продолжал нестись…

В тот самый момент, когда первый всадник – ведущий отряд Шалык – почти доскакал до конца ограничивающих бревен, перед его лицом что-то мгновенно мелькнуло и устремилось вверх…

Шалык не знал, что прошлой ночью заботливые женские руки сшили из рыбацких сетей и Колиной маскировочной сети длинную «трубу». Труба была заранее уложена на землю. Сложенная плоской лентой, труба лежала на земле, присыпанная для маскировки песком… От верхней части трубы на стены Берестихи и на нижнюю галерею княжеских хором шли веревки – капроновые фалы… Мужики, стоявшие по стенам, а также на галерее, одновременно, по команде Коли, дружно натянули веревки. Труба «восстала» с земли, образуя своеобразный коридор метра в два высотой, сделанный из сети. Пол коридора был надежно пришпилен к земле специальными крючьями на штырях, выкованными Глухарем.

На полном ходу весь татарский отряд вошел в этот сетчатый коридор.

Вольера из сети начала быстро сужаться: отряду татар пришлось растянуться. Сетчатый коридор теперь стал шириною не больше метра. Лошади вынуждены были выстроиться цепочкой, одна за другой: морда – в круп, морда – в круп. Бешеный бег лошадей перешел в галоп: мужики, поднявшие сетчатую вольеру-коридор и закрепившие веревки, теперь щелкали в воздухе бичами, пугали коней резкими истошными криками…

Отряд несся растянувшись, не в силах остановиться, не в силах свернуть…

Возникшие справа и слева от вольеры стрелки, ждавшие этого момента, вскинули арбалеты… Щелкнула первая спускаемая тетива. Началась бойня.

Отстреливаться на скаку было абсолютно невозможно. Татарам надо было выпускать стрелы вбок, повернувшись в седле…

«Вольера» же была слишком узка, шириной не более метра. Стоило всаднику повернуться вбок, чтобы выстрелить, как перед носом у него начинала мельтешить сеть, образующая стену вольеры. Сеть на полном скаку сливалась в однообразный серый фон, ячейки сети, проносясь мимо всадника, тут же выбивали из его рук стрелу, – ее и к луку-то приложить не удавалось…

Те из татар, кто, бросив бесполезный лук, схватился за рукоять сабли, чтобы, разрубив сеть, вырваться из бешено несущейся кавалькады смерти, тут же получали две-три арбалетные стрелы – в шею, в лицо, под мышку.

Защитникам Берестихи хватило минуты, чтобы покончить с отрядом Шалыка…

Лошади с убитыми всадниками закончили свой бег в огороженном со всех сторон хозяйственном дворе при княжеском тереме, именно сюда привел их в конце концов сетчатый коридор.

На крышах амбаров и дровяных сараев, примыкающих к двору, стояли самые лучшие стрелки Берестихи, которые должны были сверху, кинжальным огнем, – выстрел справа, выстрел слева, – добить из арбалетов и луков уцелевших и раненых ордынцев.

Однако таких не оказалось.

По приказу Аверьянова из седла вынули только тело предводителя отряда.

Мертвого Шалыка отбросили в сторону.

– За него, за начальничка, еще поторгуемся, может быть, – пояснил Аверьянов. – Для них-то он живой пока… Трупа его мы не отдадим, а мертвые его воины будут молчать.

Забрав у убитых оружие, мужики закрепили их в седлах, прихватив ноги мертвых всадников веревками к стременам, – чтоб, даже съехав с седла, тело волочилось за конем. Закрепили быстро, работая одновременно в двадцать пар рук.

– Готово, Коля!

– Выпускай лошадей!

Кони, с лежащими на их спинах навзничь трупами, покинули Берестиху.

Как-то было непривычно видеть убитых всадников, лишенных оружия и вооружения – ни щитов, ни сабель, ни ножа у пояса…. За седлом не приторочен лук, нет и обычного колчана со стрелами…

Отряд мертвецов возглавлял красивый конь с ярко украшенной сбруей, с богатым, инкрустированным седлом.

Седло было пусто.

Через секунду-другую после того, как отряд мертвецов покинул село, в воротах Берестихи появилась медлительная Петровна со скамеечкой в руках и села лузгать семечки…

* * *

– Где мой брат? – Встревоженный Балык повернулся к Чунгулаю. – Что с ним случилось?

– Я видел точно то же, что и ты… – равнодушно ответил ему Чунгулай. – Если отец твой, великий Берке, спросит меня, то я отвечу ему: «Лучезарный! Твой сын Шалык – герой!»

– Я ничего не понимаю! – Балык разволновался окончательно.

– Мне тоже кое-что неясно, – кивнул Чунгулай. – Я поведал вам обоим, что в крепости – колдун. Он творит невиданное колдовство. И мне неясно, почему уши смелого Шалыка оказались глухи к моему предостережению. А теперь мне неясен ответ и на еще один вопрос: что рассказать твоему отцу про тебя? Что ты задаешь много ненужных вопросов, в то время, когда давно пора принимать решения?

– Я спасу брата! – сообразил Балык. – Я покрою себя неувядаемой славой!

– Я очень надеюсь на тебя… – одобряюще кивнул Чунгулай.

Балык поднял руку с саблей, призывая отряд свой собраться для атаки…

* * *

Во мраке подземного хода, ведущего в Берестиху, над головами идущих на ощупь по нему появилось тусклое световое пятно, и одновременно с этим голос Жбана произнес:

– Гляди, здесь лопата!

– Подсади-ка меня, – попросил Шило.

Забравшись на закорки Жбану, Шило осторожно сунул голову в дыру на потолке подземного хода.

– Это темница. Оглобля раскопал. И смылся.

Он спрыгнул с плеч Жбана.

– Нехорошо…

– Да брось ты, – отмахнулся Жбан. – Оглобля трус, Оглобля – гад! Но не предатель!

* * *

Балык махнул рукой, и отряд всадников сорвался с места в карьер, устремляясь за ним…

– Работаем штатный вариант номер три! – крикнул Коля Аверьянов мужикам, «обслуживавшим» ворота.

– Штатный три! – подтвердили мужики…

* * *

Жбан, Шило и спасенные девушки вылезли, отряхиваясь, из подпола в княжьей горнице…

– Тихо-то как…

– Нехорошо получилось, – татары, поди, атакуют, а нас – нет!

– Что же делать, если заблудились в заколдованном-то месте!

– От этого не легче, – мотнул головой Шило. – Вот как мы сделаем. Дай-ка сюда!

Шило достал из мешочка с дарами тот самый изумительный персидский перстень, стоивший больше тысячи невольников и невольниц.

– Я его сразу – Коле, – во, дескать! Ахнет! Глядишь, и сойдет…

– А девиц-то куда? Тоже Коле?

– Шутишь! Давайте, девочки, пока что тут вот, в княжьих хоромах, на чердаке спрячьтесь, а бой уляжется, – мы сюда сразу за вами…

Жбан протянул девушкам мешочек с украшениями:

– Пока примерите да налюбуетесь, – вот время пролетит незаметно…

* * *

Отряд Балыка проскакал ворота точно так же, как и предыдущий отряд, – на бешеной рыси. Пропустив его, ворота захлопнулись сразу, едва не прищемив хвост коня последнего всадника.

Снова отряд пронесся по прямой между двумя бревнами, снова в самый последний момент перед лошадью предводителя, – на сей раз Балыка, – восстала вольера из сети.

Но теперь эта вольера вела отряд прямо к княжеским «хоромам», как раз к тому месту, где ночью землекопами была вырыта, а затем ими же и замаскирована огромная волчья яма 6 6 метров. Над самой ямой сеточная вольера кончалась тупиком.

Увидев тупик – сеть, перекрывающую дальнейшее движение, лошади передних всадников стали тормозить и пытаться завернуть. Некоторые, резко тормозя, присели на задние ноги, некоторые попытались встать на дыбы… Сзади на них налетели замыкающие отряд воины. В вольере образовалась «каша» из коней и всадников. В этот момент мужики на стенах Берестихи бросили веревки, и сеть упала на скученный отряд… Одновременно с этим маскировочное прикрытие волчьей ямы не выдержало веса собранного в «авоську» на 36 квадратных метрах отряда…

Огромная, шевелящаяся «авоська», набитая конницей, замерла на миг, а затем провалилась под землю…

Спрыгнувшие со стен мужики быстро натянули на яму массивный щит, связанный как плот, из бревен среднего размера, – закрывая ее. Тяжелый щит исключал возможность выхода ордынцев из ловушки даже в случае разрезания татарами там, в яме, сетей.

Еще пять секунд, и нейтрализация отряда Балыка была полностью завершена…

Ворота Берестихи снова приветливо распахнулись…

– Вы, мужики, не расслабляйтесь… Скоро они там из-под сетей выберутся, – в яме-то… Как станут крышку приподнимать, так вы ее резко вверх, – помогите ребятам… И пока они рук опустить не успели, крышку-то поднимая, – из арбалетов, – всех, – ясно? Лошадей осторожно потом поднять, из сетей выпутать, на конюшню и накормить, а ребят, трупы то есть, – назад, в эту же яму… Сеть чинить не надо, – оставьте в яме, сетка еще есть… А время дорого. Как поняли?

– Все ясно, Коля: лошадей на конюшню, трупы – в яму. Не перепутаем, не бойся!

* * *

Увидев в раскрывшихся воротах Берестихи Петровну со скамеечкой в руках, Чунгулай удовлетворенно хмыкнул.

– Повелитель… – прошептал насмерть испуганный Шаим. – Что ты скажешь лучезарному Берке, потерявшему двух сыновей? Это случилось столь быстро, что за это время и пиалы кумыса не выпьешь…

– Именно это я ему и скажу, Шаим. Правду. Одну только правду. Они были воины, его сыновья! Они – герои!

– А мы в это время стояли?

– Ты – стоял, Шаим. А я наблюдал и думал…

– Они сложили головы!

– В рай принимают и без голов. Голова нужна здесь – думать…

– О чем ты думаешь, о повелитель?

– Думаю, что лучший свидетель – мертвый свидетель. Подумай и ты над этим, Шаим… По-моему, тебе уже пора…

Шаим побледнел от страха и медленно отъехал от Чунгулая…

Чунгулай, проводив его взглядом, долго молчал, а затем повернулся к Бушеру:

– Что скажешь, мудрец?

– Положение, в котором ты находишься, повелитель, не кажется мне столь же безмятежным, как выражение твоего лица. Твой вид радует сердце… Однако жернова судеб…

– Ты говоришь так, Бушер, будто у нас с тобой разные судьбы…

Бушер пожал плечами:

– Я не понял, какую мысль пожелал ты высказать, повелитель, но у нас с тобой действительно разные судьбы.

– Возможно, ты прав в своей прямоте, Бушер… Но мне кажется, не стоит тебе забывать, что как-нибудь я могу, не вполне уловив глубину твоей мысли, случайно взмахнуть рукой, и твоя голова упадет к ногам моего коня.

– Да, – согласился старый кудесник. – Я это и имел в виду, когда сказал, что у нас с тобой разные судьбы. Ведь если я взмахну рукой, моя голова останется при мне. Да и твоя при тебе, – мне кажется…

Чунгулай едва заметно усмехнулся.

– Безрассудная смелость молодых шакалов Берке пошла бы нашим судьбам на пользу, – великий каан Бату всегда рад посочувствовать Берке… Но! Но все это было бы так, если б я смог растоптать теперь этот курятник без потерь.

– Это не так сложно, как тебе кажется, повелитель.

– Ты знаешь, как это сделать?

– Нет, мой повелитель. Но я знаю, что когда один путь становится непроходимым, умный ищет другие пути, обходные.

– Теперь не время идти в обход. Слишком поздно, Бушер. Копыта наших коней должны побелеть, поправ прах этого паршивого гнезда.

– Для достижения этого нужно сменить глаза, взглянуть на происходящее иначе. «Что не берет огонь с булатом, добудет серебро и злато…»

– Я перестал понимать тебя, Бушер.

– Тебе нужна деревня, само село. Ты хочешь растоптать ее, сжечь, развеять пепел! Но ты бессилен сокрушить сопротивление. Купи ее, эту убогую курятню, у колдуна. Купи и растопчи!

Чунгулай долго думал.

– Ты можешь взять на себя тяжесть секретных переговоров с колдуном, старик?

Бушер кивнул:

– Но не один. Мне нужен напарник, пользующийся твоим доверием, повелитель.

– Возьми кого хочешь. Едва ль у кого из моих воинов хватит смелости вступить с тобой в заговор.

Бушер, закрыв глаза, что-то неслышно прошептал, самому себе под нос. Потом надолго затих, слушая ответ, доступный только вопрошавшему.

– Бакар из твоей охраны подойдет мне. Во-первых, он понимает по-русски…

– А во-вторых?

– Он унесет тайну переговоров в царство мертвых, не успев никому ее разболтать. Так сказали звезды. Завтра его убьет Шаим.

– Возможно, – кивнул Чунгулай, улыбнувшись. – Мысль о том, что Шаим может убить, забавна сама по себе. Но останется еще один хранитель тайного сговора – это ты, старая персидская борода.

– Увы, повелитель, это тоже не важно…

– Почему? – насмешливо спросил Чунгулай. – Тебя тоже завтра убьет Шаим?

– Нет, повелитель. Завтра он убьет тебя.

– Как это может случиться, скажи? Шаим умеет только пресмыкаться. Он трусливее прошлого, ускользающего от любого, трусливей воды, убегающей сразу, как только выдастся случай! Шаим даже не носит оружия. Как может он убить? Да и кого?! Меня!

– Звезды не говорят, как это произойдет.

– Да, интересно… Загадка!

– Загадка часто таит разгадку в себе, повелитель. Ради разгадки порой стоит жить, – ответил Бушер, посмотрев в глаза темнику Чунгулаю.

* * *

Переговорщики съехались посреди поля – между Берестихой и опушкой: Бушер с Бакаром и Коля с Афанасичем. Афанасича Николай уговорил поехать с собой, увидев в составе татаро-монгольского посольства глубокого старца со странной внешностью не монгольского, а скорее арабского, персидского типа.

Встретившись, переговорщики поклонились друг другу и спешились.

– Мой повелитель, темник Чунгулай, – Бушер, неплохо говоривший по-русски, указал в сторону леса, – исполненный скорби и жалости к жителям этого села… – Бушер кивнул на стены Берестихи, – …предлагает вам сдать крепость без боя и крови. Великодушный и исполненный благости темник Чунгулай, мой повелитель, дарует всем его жителям радость быть беспрепятственно отпущенными им, – повелителем Чунгулаем, – в приятном для жителей села направлении вместе с их скарбом, с домашней утварью и нажитым добром…

Бушер замолчал, ожидая ответа.

Коля вопросительно взглянул на Афанасича.

Старик утвердительно кивнул ему в ответ и снова замер истуканом.

Афанасич был потрясен значимостью момента и своим участием в историческом событии. Он понял все, – от слова до слова – то, что сказал Бушер, но смысл сказанного разумом не осознал.

«Да, никакой от тебя теперь помощи, – подумал Аверьянов. – Все: морда кирпичом, сопли пузырями, – уважили, что называется. Впервые залетел так высоко: ну просто региональный депутат из села Пиявкино Завалящинского района, – счастлив, горд… Бедный дедушка!»

Коля решил, не мешкая, взять на себя инициативу переговорного процесса.

– Я, старший лейтенант-колдун Николай Аверьянов, временно исполняющий обязанности начальника штаба центрального комитета по обороне села Берестиха от монголо-татарской агрессии и уполномоченный гражданским населением данного села на переговоры, заявляю: платите деньги – все вам будет!

Бушер, явно не ожидавший простого ответа после столь длинного перечня титулов и должностей этого юного колдуна, сперва насторожился. Однако, подумав пару секунд, он решил ответить на откровенность откровенностью.

– Сколько?

– Сколько? – Коля почесал подбородок и неожиданно для себя ляпнул: – Шестьдесят четыре номинала по оценке БТИ… Ну, или сто двадцать восемь тысяч МРОТ! На ваше усмотрение!

– Я не владею столь изощренно русским языком… – виновато улыбнулся Бушер с легким кивком головы. – Может быть, солнцеподобный старший лейтенант-колдун, временно исполняющий…

– Ага! – прервал Николай, поняв, что БТИ – бюро технической инвентаризации, а также МРОТ – минимальный размер оплаты труда, – едва ли было известно обитателям тринадцатого века. – Да просто, – к черту БТИ, – вдвое, две рыночные цены! Одна цена – чтобы все можно было вновь построить. И вторая – в награду населению за то, что они будут гулять половину лета в приятном для них направлении, – в лесу, – с комарами и гнусом…

– Я думаю, это возможно… – согласился Бушер. – К вечеру требуемая сумма будет собрана.

– Хорошо, – кивнул Коля. – Вечером – деньги, утром – стулья, утром – деньги, вечером – стулья… Но сначала деньги!

Из произнесенного им Бушер понял лишь последнее предложение.

– Сначала деньги, да… Вечером.

– Тогда за ночь, к утру, мы освободим село, – кивнул Коля. – Твой темник сможет беспрепятственно с первыми лучами завтрашнего солнца войти в него. Теперь относительно того, что сумма будет «собрана». Ничего не «собирать», вот что, – вам ясно?! Я продам вам Берестиху, только если этот ваш чмо… то есть, Чунгулай, виноват, если он расплатится своими деньгами, а не «собранными»… Я четко высказался? Все понятно?

– Я понял, – кивнул Бушер.

– Нет, лучше я третий раз повторю, – это очень важное условие: он должен заплатить своими деньгами, – подчеркнул Аверьянов. – Мы отдаем свое село, а ваш… Чунгулай должен дать за него свои деньги. Только свои! Повтори, старик, что я сказал!

– Конечно, свои! – подтвердил Бушер. – Как можно заплатить чужими деньгами? Твой товар, его деньги! Купля-продажа, понятно. У повелителя много денег. Своих, разумеется. Да ведь никто из воинов и не ссудит его, – чтоб он купил это село на их деньги! Это просто смешно, верно, Бакар?

– Ты прав, старик, – согласился Бакар. – Батыри скажут, что у них ничего нет. Повелитель заплатит своими деньгами, конечно. Деньги есть у него. Я, Бакар, видел деньги повелителя своими глазами, – как вижу тебя. Их много, хватит и на десять таких крепостей.

– Ну хорошо, – вздохнул с облегчением Коля. – И говорить больше не о чем. – Он положил руку на спину своего коня, готовясь взлететь в седло…

– Один вопрос… – остановил его Бушер. – Я хотел спросить… Узнать… Я учил русский язык, мне интересно. Что означает слово «валенки»?

– О, боже мой! – улыбнулся Коля. – И ты туда же! Валенки – это обувь. Из войлока, как сапоги…

– Понятно, – Бушер благодарно склонил голову. – А почему вы, русские, говорите и пишете по-разному?

– Как так? – удивился Николай. – Как говорим, так и пишем!

– Нет! – возразил Бушер. – При штурме города с названием «Владимир» мне удалось спасти русские летописи… Только семь свитков, к сожалению… Вот, я их взял с собой… – Бушер достал из-за пазухи халата телячьи свитки и, развернув один, прочитал в качестве образца: – «Людие же изнемогаша во граде, а из Новагорода не бысть им помощи, зане бо тогда кийждо о себе печашеся, на всех страх и трепет бысть, в недоумении все быша…» Вот! Вы же так не говорите?!

– Это я могу объяснить, – очнулся вдруг Афанасич. – Летописи у нас пишут отроки десяти-пятнадцати лет от роду, – под диктовку старика-летописца. Каждый отрок пишет то же, что и другие, чтобы много летописей было и чтоб хоть одна из них до потомков дошла, – понимаешь, дедушка? – Афанасич явно считал себя мужчиной во цвете лет по сравнению с Бушером.

– Но почему же они пишут не так, как произносят?

– Они пишут именно так! Звук в звук. Слово в слово! Так диктует летописец. Глубокий старик, уважаемый старец, весен сто обычно от роду… Головой, бывает, слаб уж, да и зубов нет, садится поближе к печке… То спит, то шепелявит: «галици помолъкоша, сорокы не троскоташа, полозие ползоша…» А отроки как слышат, так и пишут. Попробуй, исправь летописца, – мигом с плетьми ознакомишься! …Иной летописец сам потом никак не поймет, что говорил… Нестор, помню, – в нашем Городе инок был, – тот и не читал: свои же слова читать боялся, – отдиктует и сразу рукой мальцам: проваливайте враз с моей кельи!

– Занятно! – восхитился Бушер. – А вот… Самый последний вопрос: что означает это чрезвычайно трудное для моего языка, губ и гортани русское слово «взбзднуть»?

– О-о-о! – встрепенулся Афанасич. – Сейчас объясню. Вот, представляй, прихватило тебе поясницу…

– Кокосовым маслом, горячим? – тут же отреагировал Бушер.

– Да это ерунда! – отмахнулся Афанасич, даже не вникая. – Только крапива, свежая крапива!

– Крапива… А зимой? – ехидно поинтересовался Бушер.

– Зимой другая песня! Зимой – бобровья струя и кислое молоко… Мешаешь в кринке и добавляешь туда… Летучих мышей знаешь? Ну, вот такие, – днем вниз головой во мраке на чердаке висят, спят, а ночью по горнице носятся, срут на лету и нежно посвистывают?

– А как же! – кивнул Бушер… – Еще б мне не знать!

* * *

С лесной опушки татарам были хорошо видны высокие переговаривавшиеся стороны, – Бушер и абсолютно седой русский старик оживленно что-то кричали друг другу в лица, спорили, разводя и размахивая руками, временами то резко приседая, то ожесточенно сплевывая в разные стороны.

До ушей татар долетали лишь междометия и краткие, хлесткие образцы русской и персидской ненормативной лексики, непонятные еще и в силу своей полной оторванности от более тихого и потому неслышного контекста беседы.

– Переговоры идут нелегко, – глубокомысленно заметил Шаим, пытаясь заглянуть в лицо Чунгулая и прочесть на нем свою судьбу.

– Ты, как всегда, прав, Шаим, – сморщился Чунгулай, брезгливо смерив Шаима взглядом.

«Как это может убить? – подумалось темнику. – Абсолютно никак».

Результаты переговоров тревожили его значительно больше.

* * *

Подходя к воротам Берестихи после окончания переговоров, Аверьянов решил слегка «оживить» задумавшегося Афанасича:

– Ну что, Афанасич, продали мы Берестиху с тобой?

– Продали, Коля! – старик махнул рукой почти что равнодушно.

Что его мучило, Аверьянов так и не смог понять.

* * *

Бушер, подъезжая к группе всадников, ожидающих его на опушке, – Чунгулаю с Шаимом, окруженным отрядом охраны, – прокручивал вновь в своей памяти прошедшие только что переговоры.

Внезапно ему в голову пришла мысль, что всемирная история, видимо, еще не знала события, подобного этому.

Действительно, было ли так, – где-то, когда-то, – чтобы воитель, осадивший крепость, разрешил всем ее обитателям, защитникам покинуть охраняемые ими пределы, забрав с собой все ценности, всю утварь, живность, скарб.

Оставив лишь голые стены. И за эти-то голые стены предводитель захватчиков заплатил защитникам двойную их стоимость. Заплатил за то, чтобы защитники разрешили ему раскатать беззащитные, старые стены по бревнышку. А потом эту старую рухлядь сжечь.

Попозже они вернутся сюда, эти защитники, и отстроят все новое, вдвое лучшее, – за двойную цену, заплаченную захватчиками!

«Абсурд!» – подумал Бушер эль Рияд.

Он заметил, что Шаим стоит на удалении от Чунгулая, плотно окруженного личными телохранителями, и мысленно усмехнулся: «Похоже, Чунга считает, что телохранитель защитит его тело от судьбой предначертанного…»

* * *

– Мужики! – Аверьянов собрал берестихинскую дружину возле кузни. – Завтра с утра нам всем предстоит выдержать штурм…

– Это вы так с Афанасичем договорились с ихними послами?

– Нет. С послами мы договорились о том, что сегодня вечером татары вам всем дадут немного денег…

– Вот это да!

– А много?

– Татарский повелитель, этих, что на опушке стоят, Чунгулай, обещал заплатить каждому берестихинцу двойную стоимость его жилья.

– Не поняли…

– Ну, твоя изба, с сараями, со скотным двором, дровником и баней, – сколько, например, стоит?

– Гривен десять.

– Так Чунгулай тебе вечером двадцать гривен пришлет.

– А хозяйство мое, что – себе, что ли, возьмет?

– Нет, я не думаю, – усомнился Николай.

– А как же тогда? – недоумевая, мужики стали переглядываться.

– Вы начало моей речи мимо ушей пропустили, – заметил Коля. – Я ж с самого начала сказал, что завтра с утра нам предстоит выдержать штурм…

– А чего им штурмовать-то? Они нам денег дарят… Друзья, выходит?

– Ни в коем разе! Завтра утром они бросятся отнимать у нас то, что дадут нам сегодня вечером.

– Ничего не понимаю.

– Долго объяснять, мужики, – вздохнул Аверьянов. – Воспринимайте пока как данность. Очень дел много. Завтра отобьемся, все подробно расскажу.

– Ну, говори, чего сейчас делать надо? Что придумал?

– Вот что. Татары уже трижды обламывались, ломя нас в лоб, со стороны ворот. Логично было бы предположить, что они сменят тактику. Со стороны реки им к нам подойти очень трудно: тесно, не разгонишься, конный личный состав затормозится и подставится. Едва ли они рискнут ударить оттуда. Но если не в лоб и не с реки, то остается удар со стороны Лисьего поля.

– Но там нет ворот!

– Не проблема для татар. Таран накатят, – и с первого же удара, ну, со второго, – тын ваш – в брызги…

– Это верно!

– А наша задача – не подпустить их к крепостной стене, ни за что! …На наше счастье, Афанасич еще с неделю назад, еще до прихода татар, велел на Лисьем поле недалеко от крепостной стены дюжину дюжин могил накопать. Для нас, для защитников Берестихи. Это отличный задел! Спасибо ему за предусмотрительность! С наступлением темноты все землекопы объединят эти разрозненные могилы в единую эшелонированную систему траншей и окопов, с ходами сообщения, с крытыми блиндажами, дотами, пунктом координации огня, с медсанчастью. Словом, все по уму нужно сделать, «по-взрослому»… Как и что делать конкретно – объясню позднее. Лопат у нас как грязи, свободные руки тоже имеются… Теперь работа для лесорубов и плотников. К ней можно приступать прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. …Идете в лес, мужики, рубите сухие елки в сажень длиной, в мужскую руку толщиной… Чуть-чуть от сучьев очистили, колы сюда несем, в Берестиху. А бабы тут берут их по три штуки зараз и вяжут их пучком, в противотанковые ежи – деревянные. В нашем случае – противоконные ежи… Вопросы есть? Тогда за работу!

* * *

Дороня Вячеславна Луконина, известная в районе ворожея и колдунья, заслуженная пенсионерка РФ, бывшая учительница литературы и русского языка Новогрудской школы, склонилась над лежащим в беспамятстве Михалычем.

– Сильный запой… – кивнула Дороня, приподняв Михалычу веко на глазу. – Сделал паузу, видать, сникерснул – будь здоров…

– Иначе не беспокоила б вас… – скорбно моргнула Катина мама, прижимая платок к губам жестом, позаимствованным ею с картины Крамского «Неутешное горе». – Иначе вас не просила б…

– Понятно.

– Можно чем-то помочь?

– Уж постараюсь для тебя, милая. Что смогу, все сделаю, все знанья свои тут применю, не оставлю!

– Бог наградит-то тебя, Дороня!

– Бог – богом, но и сама не забудь. Дай воды стакан и пол чайной ложки нашатыря в него… Все. – Дороня поднесла стакан к своим губам и стала читать заговор: – …Встану я благословясь, лягу я перекрестясь, выйду в чистое поле, в зеленое поморье, погляжу на восточную сторону: со восточной страны летят три врана, три братеника, несут трои золоты замки; запирали они, замыкали они… воды, реки, моря синея, ключи-родники змия зелена, зелья вражьего, алкогольного: магазины коммерческия, кафе привокзальныя, ларьки круглосуточны; ресторан автостанции! Зелено вино, заперто оно: ого-го ни ого-го, поймано давно: бьется, бьется, в горло не льется, стакан не полнится, прошла его вольница! Погляжу я на западну сторону: с левой, с западной страны, летят три лебедь белыя, три сестренки, несут три золоты ключи: отпирали они, отмыкали они: кефир-данон-ряженку, нарзан-боржом-пепсюшку! Севенапни, раб Божий, заспринтуй, а в зеленый змий Кока-кол забей! Вот мой заговор – крут, сто газет не переврут, кто его сломать хотел, тот на зону залетел! Свят зарок, фильтруй базар, вышел срок, – ставь самовар! …Фу-у-у! – Дороня вытерла вспотевший от усердия лоб. – Влей в него теперь этот стакан с нашатырем, как только он молока попросит…

– Молока… – тут же простонал Михалыч. – Холодненького…

– На!!!

– Уй, что за гадость такая?!

– Давай, знай!

– С чего ж его так развело-то? – спросила Дороня после того, как Михалыча вырвало в пятый раз.

– Да дочка с приятелем клад нашла.

– Ну?! От радости?

– Не знаю. У нас же мужики и от радости, и от горя пьют. А ни того, ни другого нет, так, значит, от скуки!

– Показала клад-то!

– Да на, смотри, жалко, что ль, – во! – похвалилась находкой Катина мама. – Пополам разделили. Кате ожерелье и серьги достались, а парень ее для отцовской невесты кольцо и браслет взял. …Скажи, ну чем не приданое-то, а?

– Слушай, а я этого парня ведь знаю! Алешкой зовут, верно? Он меня решетом деньги искать научил. Я вон потом за неделю, считай, пять пенсий из песков выкопала. Вот эту блузку, видишь, купила? Купила, думаешь? Ничуть! Тоже выкопала! И с кружевами, да? Вся модная теперь я, отпадная! …Голова у него, у парня-то, – ну, Дом Советов просто, – не гляди, что школьник…

– А моя вот с ним – клад целый выкопала! Приданое! Не пустяк! Ну, отец-то и не вынес…

– Слушай! – Дороня осененно хлопнула ладонью по столу: – Приданое! А я ведь тоже знаю про клад, про один!

– Что знаешь, где зарыт?

– Нет, конечно. Но почти! Может, найдут, дети-то, да со мной поделятся?

– Это ты у них спроси. Сейчас прийти должны… А вот тебе за труды!

– Спасибо. Уснул твой сразу, видишь? Зря деньги не берем…

* * *

Аверьяновская «Ока» медленно качалась по лесным проселкам, – Алексей не хотел встречаться с милицией на трассе, – тринадцатилетний водитель всегда вызывал у ментов диковатые вопросы, переходящие в утверждения, неизбежно приносящие, в свою очередь, значительное облегчение для аверьяновского бумажника.

Дороня Вячеславна, которую ребята взялись отвезти домой, в ее родное Рютино, рассказывала по пути легенду о новом кладе, – легенду, услышанную ею от своей бабки Лукерьи, которая, в свою очередь, тоже узнала эту историю от своей бабушки, Марфы….

Мысленно Алексей отметил сразу, что история, устно передаваемая из поколения в поколение, перевирается, конечно, при каждом пересказе: жизненный опыт любой рассказчицы не может не бросить свой индивидуальный отблеск на излагаемые факты. Поэтому если речь идет о чем-то очень древнем, то истины, правды в истории может и не остаться вовсе, задержатся в устном сказании одни догматы веры, – пестрый калейдоскоп из отголосков личных обид, пристрастий, радостей и огорчений…

– Пришли в нашу местность как-то два брата, два странствующих рыцаря. Оба небогатые, пришли с Севера, – давно это было, – больше тысячи лет назад. А если точно, то в восемьсот шестьдесят втором году от рождества Христова. Хотя кто это точно может сказать, – в восемьсот шестьдесят втором или в восемьсот шестьдесят третьем, – одно и то же.

– Зачем пришли-то?

– Они пришли в наш край за женами, – от самого моря студеного шли прямо к нам, напрямки. Потому что и тогда было известно, что наши девки всех красивее в округе, – вот аж от Курска до Мурманска…

– Тогда этих городов не было, – заметил Алексей. – Ни Курска, ни Мурманска.

– Зато девки красивые были! – парировала Дороня.

– И сейчас есть! – вставила Катя.

– Куда денутся! – кивнула Дороня. – Вот. Эти два брата пришли со слугами, с небольшой дружиной, может быть даже, – ну, чтоб показать, что люди они не совсем уж простые, а с некоторыми средствами. Старший брат был с синими усами, и звали его Синеус, а второго, младшего, имя было Трувор. И паж у них еще был, ординарец, а может, оруженосец, звали Рюрий. А так как мальчик он был совсем еще маленький, услужливый, бойкий, проворный, никто его, конечно, полным именем не называл, а все звали Рюрик: эй, Рюрик, ложку подай, нук, Рюрик, спину мне почеши… Ну, понятно. То есть братья были хоть и не бедные, но и не очень богатые, раз паж у них был один на двоих, да и тот Рюрик. И надо ж беде такой случиться, что они пришли сюда, в наш край, точнехонько как весенний сев кончился.

– Не бедные, нет! – вставил Алексей. – Весной-то самая работа у всех, а они с дружиной, да с пажем, по чужой земле шляются, невест покрасивее ищут. Не бедные…

– А у нас мужики, посевную закончив, – продолжала Дороня, – пьют обычно три-четыре дня не просыхая. В это время тут такое начинает твориться, что бабы загодя на неделю в леса уходят, чтобы не видеть, не слышать, под руку горячую не попасть. Ну, а гости, – пришедшие-то, – того не знали, подумали, что это от них нарочно девок и баб попрятали. Словом, вышло недоразумение. Пока все выяснилось, Синеуса уже успели убить, а Трувор два села у озер Черный и Белый Глаз дотла сжег, властителя края Бортюху и многих мужиков похмельных насмерть порубил. Легенда говорит, что те вроде бы, мужики, опившись браги хмельной, сами просили убить их, избавить от похмельных мук. А Трувор рад стараться. За что его и прозвали потом – Насмешник. Он вообще много шуток на память о себе оставил.

– Да-а-а… Похмельных рубить, – тот еще шутник был…

– Но, слава Богу, через четыре дня все выяснилось, гости с хозяевами замирились, убитых дружно и без раздоров похоронили, невест подходящих всем нашли – и Трувору, и слугам его, кому пора пришла, – свадьбы сыграли и уже дружно сели пировать – на пять ден снова.

– Жены молодые с матерями-сестрами-сватьями младшими братьями опять, конечно, по лесам и болотам попрятались?

– А как же иначе? Но теперь гости это как должное приняли: обычай есть обычай, – в наших краях свадьба и без невесты играется…

– Возмутительно! – заметила Катя.

– А вот пришедшим иноземцам так наши обычаи местные понравились, что они тут и жить с молодыми женами остались. А сам Трувор занял безо всякого спора место убитого им Бортюхи и стал Владыкой Края, хотя с трудом мог изъясняться – как с кривичами, так и с вятичами. Что же касается славянской речи, то тут Трувор тремя словами – и то дай-то Бог! – обходился.

– Это и сейчас не трудно. Я знаю эти слова… – кивнул Алексей.

– И я знаю, – согласилась Катя.

– Однако все хорошо, казалось бы, но нет добра без худа: родилась у Трувора дочь, Рагнеда, – на вид столь страшная, что от нее даже лошади шарахались. На берег озера выйдет – рыбы стремглав врассыпную: от берега подале, в глубину… Люди говорили, что это леший над Трувором-насмешником подшутил: он к нам сюда за красавицей приехал, а красавица-то ему и роди такое, что хоть стой, хоть упади… Впрочем, в этом как бы сам Трувор и виноват был, – ведь у них, уроженцев фьордов северных, побережья моря Норвежского да Баренцева, бабы спокон века одна ужаснее другой на вид были, – что у нибелунгов мифических, что у викингов. Так что наследственность, как нынче говорят.

– Вполне может быть, – кивнул Алексей.

– А тут еще и вторая беда: кабан, секач страшный, на охоте Трувора подрал, помял, едва не убил. После этой схватки у Трувора левая рука плетью повисла, оглох он намертво и к деторождению способность потерял. Однако династия должна была продолжаться, и, посоветовавшись с волхвами, Трувор объявил, что дает за Рагнедой богатейшее приданое. Оказывается, привез с собой Трувор в наш край богатство несметное, многими поколениями его предков собранное в их несчетных морских набегах на прибрежные поселения франков и англосаксов, норвегов, свеев и датчан! Привез он с собой эти сокровища на тот случай, если бы пришлось выкупить им с Синеусом невест и богатые земли. Словом, богатым хозяйством в нашем краю без боя овладеть. Решил Трувор все это сокровище дать за Рагнедой в приданое. Наряду с пушной рухлядью и скарбом немереным, деньгами…

– Деньгами? Это хорошо!

– Сокровище, выставленное в приданое за Рагнеду, было столь значительно, что под Красную Горку ко двору Трувора съехался не один десяток претендентов на руку Рагнеды. Эта пестрая толпа знатных и красивых женихов так вдохновила всех и, в первую очередь, саму девушку, что на вечернем пиру Рагнеда спела благодарственный гимн покровителю Земли, Вод и Лесов с такой силой и чувством, что повергла гостей в изумление своим мощным и на удивление мелодичным, красивым голосом.

– Так в легенде и сказано – «мелодичным»?

– Нет. Это я уж добавила. Устные сказания донесли до наших времен, что голос Рагнеда имела сказочный; современники были не в силах подобрать ему сравнение или достаточно сильный хвалебный эпитет. Единодушный восторг, снизошедший на слушателей, повергший их в неописуемое блаженство, очень сильно насторожил отца, абсолютно глухого Трувора. Он, будучи зрелым, опытным властелином и отменным насмешником от природы, заподозрил, что массовые ликования гостей преследуют одну лишь цель – завладеть приданым, сокровищем предков, – с помощью самой откровенной и беспардонной лести. Все попытки жены, а также окружающих Трувора верных слуг объяснить ему жестами смысл происходящего не вызвали ни малейшего успеха. Он так и не смог, не захотел поверить, что его дочь при такой ужасающей внешности обладает немыслимо сладкозвучным, божественным голосом.

– Странно! А что ж, у нее голос только теперь прорезался, после того, как отец оглох? В детстве она что, не пела?

– Так бывает. Голос мог прорезаться в переходном периоде.

– Девочка и девушка – это разные существа, – подтвердила Катя.

– Ну, так ли, иначе ли, но Трувор, будучи в душе великим насмешником и испытывая сложные чувства, представлявшие собой смесь подозрительности, жадности и ненависти к потенциальным женихам, внезапно объявил, что он раздумал давать в приданое за дочерью деньги и драгоценности предков, ограничившись лишь скарбом и домашней бытовой утварью из бронзы.

– О, представляю, что тут началось!

– Сообщение это, разумеется, произвело эффект грома среди ясного неба и привело к тому, что еще до восхода луны гости покинули двор коварного насмешника.

– Что за тем воспоследовало, можно лишь догадываться.

– Легенда гласит, что Рагнеда наотрез отказалась выходить замуж – за кого-либо и когда-либо. Жена Трувора заточила себя добровольно в дальнем конце двора возле коровника, а сам властелин края, как гласит легенда, «помутнел разумом». Он оказался под властью идеи, что все гости – претенденты на руку его дочери, видевшие сокровища собственными глазами, – разъехались по домам, охваченные идеей вернуться и выкрасть приданое. Поврежденная голова, болезнь сыграли над Трувором Насмешником злую шутку: он стал ежечасно ждать появления воров или вооруженных грабителей… Вся его дальнейшая жизнь свелась к проблеме спасения приданого от недобросовестных женихов… Легенда гласит, что нельзя было без горькой улыбки наблюдать, как абсолютно глухой Трувор вдруг замирал как вкопанный и начинал, мучительно напрягаясь, прислушиваться…

– Не крадутся ли воры-женихи за приданым…

– Волхвы, вызванные по настоянию Рюрика, дали совет Трувору: спрятать сокровище надежнейшим образом и успокоиться душой. Поразмыслив, Трувор спрятал где-то приданое, в надежном, как он считал, месте: «Ни одному жениху тут не придет в голову искать: их тут не было, нет и быть не может». Спрятав сокровище, Трувор, как и предсказывали волхвы, совершенно успокоился – стал вялым, равнодушным к действительности. Стал очень много спать и как-то один раз, через две Луны после описанных событий, заснул и не проснулся, унеся с собой тайну сокровищ.

– Ну, это ясно: кабан его, видно, здорово уделал все-таки…

– Легенда также гласит, что оставшиеся женщины – вдова Трувора и сама Рагнеда совершенно не интересовались спрятанным приданым.

– А вот это странный момент. Очень странный, если учесть, что это обстоятельство легенда особо подчеркивает! Надо запомнить…

– Рагнеда менее чем через год вышла замуж за верного слугу отца – Рюрика, хотя тот был лет на двенадцать ее старше, и прожила с ним долгую, счастливую жизнь. Брак был очень удачным, повествует сказание, – потомки Рюрика и Рагнеды успешно владели всем краем, – из поколения в поколение, – более семи с половиной веков, пока эта династия не оборвалась, уступив место династии Романовых.

– Клад пробовали искать?

– Приданое Рагнеды искали во все времена, исходя из того, что Трувор заявил: «Ни одному жениху тут не придет в голову искать: женихов тут не было, нет и быть не может». Предполагалось, что Трувор спрятал сокровище где-то недалеко от того места, где обитал сам. Беда в том, что никто точно не знает, а где же он, собственно, обитал… Выбирали место более-менее перспективное, ну, где хоть какая зацепка есть, намек малый на то, что именно тут Трувор-то жил. Найдут такое место, ну и копают вокруг…

– Странно, – если всем именно это в голову приходило в первую очередь, то почему же женихам не могло в голову прийти искать там же? – удивился Аверьянов-младший. – Логический прокол. Людям свойственно прятать денежки у себя под боком. Сюда же и жадные женихи в первую же очередь заглянули бы!

– В те времена не только дом, подворье, но и охотничьи угодья считались жизненно важным ареалом; вторжение на эти территории непрошеных, незваных гостей каралось смертью, – объяснила Дороня Вячеславна. – Найти приданое хорошо, но получить стрелу в грудь просто за нахождение на чужой территории – это плохо… То есть женихи могли подозревать, что клад где-то в угодьях зарыт, но искать его там, копать – никому бы и в голову не пришло.

– Да тоже нелепо! – пожал плечами Алексей. – Получается, что абсолютно все угодья Трувора были под такой могучей защитой, что и бояться нечего!

– Выходит, так!

– А если так, то клад найти невозможно, – вынес вердикт Алеша. – В этом случае все территории, занятые хозяйством и охотничьими угодьями Трувора, можно считать «подозрительными» на предмет нахождения клада. А это сотни и сотни гектар. Стоимость поисков многократно превысит цену находки. И пробовать даже не стоит!

– Проще всего ему было у себя дома спрятать, – в стене, например, в тайнике, – предположила Катя.

– Этот клад сразу бы нашли после смерти Трувора. Хитрых тайников в стенах – в бревенчатых стенах! – в те поры еще не знали, да и инструментов для их изготовления еще не было, – покачал головой Алексей. – Дерево притесать так, чтобы узор древесины совпал… В бревне емкий тайник сделать очень непросто! А потом сам Трувор был неспособен к такому – это уж точно, а передоверить кому-то изготовление тайника… Едва ли…

– Может быть, более «перспективным» является не само жилище Трувора, а окрестная территория ближайшего к его жилищу подворья?

– Но как определить, где эти места? И насколько протяженными были они? Перекапывание больших территорий потребует много тысяч человеко-часов… Тем более если учесть, что за тысячу триста лет никаких следов дворовых строений и изгородей не сохранилось. А вот, кстати, – вспомнил Алеша. – Помню, в прошлом году мы с отцом грибы искать ездили… Есть такая роща со странным названием «Жуть Новогрудская». И на поле, недалеко от нее, стоят три каменных древних креста. Но не христианские, а имеющие явно языческое, причем не славянское происхождение.

– В том месте копали много и в разные времена, – кивнула Дороня Вячеславна. – Особенно ближе к крестам, у подножия холма, называемого в народе Предатель…

– Почему Предатель? – удивилась Катя. – В честь предателей холмы не называют!

– Да, я смотрел на карте, когда с отцом грибы искали, – кивнул Алеша. – Запомнил тоже это название, – именно потому, что название холма напечатано с ошибкой: «Придатель»… Через «и». Я ручку взял, исправил, помню…

– Название холма свидетельствует о какой-то более поздней истории, связанной, видно, с захватническими войнами литовцев в этих местах в раннем средневековье. На холме, может, наши какого-то предателя казнили, вот и пошло… – объяснила Дороня Вячеславна. – Это я в районе, в библиотеке лет десять назад вычитала. И в краеведческом музее с директором разговаривала. Литва в эпоху раннего средневековья была совокупностью языческих племен. «Кресты», а точнее, крестоподобные каменные глыбы могли быть водружены представителями одного из литовских или жмудских племен и поставлены в качестве тотемных изваяний. Историки и археологи, осмотревшие их, не смогли прийти к единодушному выводу относительно происхождения и принадлежности этих каменных сооружений. Кстати, и на вершине холма Предатель тоже есть остатки каких-то сооружений…

– А там копали, наверху?

– На моей памяти – нет. Там место очень открытое. Высокое. И тогда – тысяча триста лет назад – такое же было, холм не сто лет назад ведь вырос. А клады-то прячут в местах укромных, сумрачных… Я лично копала сама, там же, недалеко, возле родников «Святая утварь», в самом северном конце долины родников. Там, как стало известно в наше время, бьют радоновые ключи, и каждый мужчина, рискующий там бывать, может лишиться мужской силы. Ясно, что женихам лучше бы там не показываться вовсе.

– Ну-у-у… – саркастически хмыкнул Алеша. – Эта версия не выдерживает никакой критики. Эффект влияния природного радона слишком слаб и растянут во времени. Едва ли в девятом веке такое заметили бы!

– А почему нет, ты уверен?

– Уверен! Средняя продолжительность жизни простолюдинов в те времена была около двадцати лет, – мальчик едва успевал вырасти, как сразу погибал на охоте либо в бою, либо умирал от простуды, от зуба, от заражения крови, – да от чего угодно! Все, так сказать, «возрастные» болезни были тогда неизвестны. Если кто и доживал до инсульта, до инфаркта, то вызывал уважение, – смотри-ка, до сорока пяти дотянул! Да, могучий мужик был… Мне бы так – от инсульта бы – в сорок пять!

– А может, поискать в Белоглазовском женском монастыре? – предложила Катя. – Ни одному из женихов не пришла бы в голову мысль искать приданое среди монашек. Они же «невесты Христовые».

Бабушка Дороня и Алексей дружно расхохотались.

– Речь идет о девятом веке, Катя, о дохристианских временах на Руси. Ни женского монастыря, ни «невест Христовых» на языческой Руси быть не могло. Перун был, Стрибор, Дажьбог, Хорс.

– И Лада была – богиня любви…

История иссякла, долго ехали молча.

– Что скажешь, Аверьянов-младший? – прервала затянувшуюся паузу Катя.

– Я вот что скажу… Надо посмотреть в краевой библиотеке, в музее старые карты нашей местности. Начала двадцатого века, девятнадцатого века, и еще более древние, если удастся такие найти. Сделать запрос по Интернету… В архив Института картографии… Или как он там называется… Если холм и впрямь называется Придатель, через «и», то клад надо искать на его вершине, внутри останков каких-то строений, которые там усматриваются, как вы говорите. А если это просто опечатка в последнем издании карты охотника-рыболова-спортсмена и холм называется Предатель, через «е», то этот клад мы с вами не найдем. Потому что в этом случае район поиска легендой не определен.

– У меня дома есть много старинных карт… – сообщила Дороня Вячеславна. – Есть даже копия карты восемнадцатого века! А начала двадцатого века – есть две карты подлинные!

– Ну, стало быть, – кивнул Алексей, – через двадцать минут все и решится…

* * *

Наконец-то Коля Аверьянов выбрал подходящую поляну.

Спешившись, он снял с коня снайперскую винтовку с глушителем, а также большой, но не тяжелый чемодан.

Тихая ночь, совсем еще юный месяц вполне способствовали задуманному.

Конечно, он был уверен в том, что с пятидесяти, даже со ста метров он с первого же выстрела уложит Батыя. Бесшумно. Но удастся ли потом тихо уйти?

Проблема также состояла и в том, как подобраться к Батыю на пятьдесят, на сто хотя бы метров. Вот для того-то и нужен был этот громоздкий, но легкий чемодан. И подходящая поляна.

Николай не любил летающие радиоуправляемые видеокамеры, созданные по вертолетной схеме, – такая штука неизменно трещала, привлекая внимание. На поле боя, среди грохота взрывов, лязга гусениц, воя мин и криков, – вертолетик можно было бы признать полезным, но при ночной разведке в лесу он был совершенно непригоден.

Иное дело – планер с мотором. С ним можно работать. Наберешь на подлете к объекту метров пятьсот высоты и, отключив двигатель, плавно снижаешься. Бесшумная черная птица с полуметровым размахом крыльев. В капсуле вращается глаз объектива. Направо, налево… Наезд трансфокатором. Оптический zoom, цифровой…

Коля открыл чемодан.

До ставки Батыя было отсюда километров пятнадцать, побольше, пожалуй, но уж никак не больше двадцати. Или стоит переместиться поближе к ставке Батыя? Это опасно – приближаться к ставке, – но это сильно снизит расход топлива на подлете разведчика. Штатной заправки – литра спецгорючего, приданного мотопланеру, – вот оно, в специальном баллоне, – должно было, судя по документации, хватить на час работы микродвигателя на средних оборотах. Хватить должно, но – тютелька в тютельку. Ага. А это спецмасло. Нет, ближе подбираться не надо…

Через пять минут, разбежавшись, птица оторвалась от земли и, разогнавшись над оставшейся частью поляны, резко взмыла, скользнув над макушками елей.

Прислонившись к ели спиной, Николай наблюдал на ЖК дисплея пульта управления, как приближаются бесчисленные россыпи огней стойбища Батыевой орды.

Предстояло обнаружить расположение ставки: шатер, наземные ориентиры, пути подхода, хорошее удобное место для стрельбы. И вот еще – где, в каком месте оставить коня? Недалеко должно быть. Но безопасно. Самое трудное тут не подобраться и не замочить. Самое сложное тихо уйти, сделав дело.

Внезапно его поразила простейшая мысль, не приходившая в голову раньше: ну, хорошо, Батыя уложу, – а толку-то что?

На место убитого хана тут же сядет кто-то еще, кто следующий: сын, брат, зять, советник. Машина агрессии не остановится – она будет катиться и дальше без остановки. Еще с большим остервенением. Ее, эту машину, сразу же толкнет вперед после короткой грызни за войлок власти.

Один выстрел – Батый готов. Упал, обливаясь кровью. Истерика: Великий хан мертв! Причина? Она на виду: дырка во лбу. Пулевое ранение, несовместимое с жизнью. Такая же рана, какую получили десяток воинов у Берестихи.

Колдун?! Да! Без сомнения. И вся орда со всей силой прикатится через десять-пятнадцать часов сюда. Зимой Батый взял Киев… Киев был немаленький город – восемь рынков и четыреста церквей, как говорят. Так вот при осаде в Киеве не слышно было голоса человеческого от скрипа телег Батыевых и рева верблюжьего… Что может остановить накат десятков тысяч озверелых всадников? Полк? Едва ли. Дивизия? Тактический ядерный удар? Да что гадать! Здесь нет ни первого, ни второго, ни третьего!

Убийство Батыя влечет за собой гибель, смерть Берестихи буквально сразу же, в течение суток. Какая-то дикая ситуация: смерть главного врага приводит к полному твоему же поражению.

Странный гамбит, говоря языком шахмат. Понятно, что значит гамбитная пешка, – бьешь, пожадничав, и вот проиграл в результате всю партию. Это была приманка. Отравленная. Заминированная. Но тут другое. Батый – король противника. Ударил, убил короля, – не пешку, не слона и не ферзя! Короля! И тут же сокрушительное поражение…

Нет! Короля брать нельзя. Да, именно! По шахматным правилам так и есть: королю противника объявляют мат, его можно загнать в пат, пат – это ничья, но его нельзя бить. Нельзя бить Батыя, нельзя! Ему надо поставить мат. Живому. Или пат: не мне, но и не тебе! Загнать, отогнать, не пропустить! В этом и есть главная трудность затеянного. Как это сделать? Ну, как? Подскажите же кто-нибудь! Как?!

Задумавшись, Аверьянов потерял контроль над ситуацией.

Да и откуда ему было знать, что Батый питал с детства лютую ненависть к птицам, особенно к горлицам и кукушкам, отсчитывающим бег времени. Охрана Батыя неизменно сшибала гнезда всех птиц окрест его ставки, но, даже изначально проделав эту совершенно необходимую операцию, стражники продолжали пристально – изо дня в день – следить не только за происходящим вокруг ханского шатра на земле, но и над шатром – в небе.

Увидев бесшумно кружащую в вышине огромную птицу со странными неподвижными крыльями, пятеро лучников, стоящие на отдалении от костров и, в силу этого, обладающие глазами, адаптированными к темноте, тут же вскинули луки…

В наушниках Коли раздались два громких щелчка, сопровождавшихся коротким неприятным скрежетом. Он успел заметить на периферии зоны обзора оживление вокруг шатра Батыя и понял, что в планер попали двумя стрелами.

Получив сразу две стрелы – в плоскость и в фюзеляж – в районе хвостового оперения, планер клюнул и тут же снова задрал нос, подчиняясь команде Аверьянова.

Корректировка тангажа оказалась излишне сильной и резкой: планер подкинуло. Угол атаки возрос скачком, скорость плавного скольжения тут же упала.

Лобовое сопротивление рукотворной птицы значительно возросло из-за торчащих теперь в ней стрел. Планер-разведчик понесся к лесу, быстро снижаясь, проваливаясь, клюя носом, – Коля почти физически ощутил, что планер теряет управление, рули чем-то клинит…

Видно, вторая стрела прижала один из тросиков рулей к стрингеру фюзеляжа, – мелькнуло в голове…

Мысли в голове Николая залипли друг в друге, словно кто-то невидимый перемешал ему мозги раздаточной ложкой. Забыв включить двигатель, он снова потянул ручку управления на себя, и там, далеко над ночными лесами, планер с каким-то запаздывающим послушанием неторопливо взмыл, тут же потерял скорость окончательно и, завалившись на крыло, закувыркался по сложной кривой вниз. Штопор.

В контрольном наушнике у Аверьянова раздался шорох сгибаемых при падении веток, пауза, негромкий звук удара об землю, ясный, короткий хруст, и – тишина…

– Тьфу! – сплюнул в сердцах Николай.

– Бог помощь! – прозвучал чей-то знакомый голос…

– А, это ты, Игнач! Добрый вечер…

– И тебе вечер добрый. – Игнач кивнул на щиплющего неподалеку траву аверьяновского коня. – Далече собрался?

– Я-то? …А на рыбалку.

– А это что ж у тебя? – Игнач указал на снайперскую винтовку.

– Это? Это удочка, – ответил Николай, не желая вдаваться в детали.

– Ишь ты! – уважительно кивнул Игнач. – Знатная удочка. С глушителем!

– Чего?! – поперхнулся Аверьянов. – С чем, ты сказал?

– С глушителем! – Игнач постучал по прикладу. – Вот эту деревянную штуку у нас называют «глушитель». Сома, осетра, представь, вытащил здорового, – ну бьется, сил нет. По голове! Оглушишь! Все. Твой. Но у нас глушитель отдельно делают, отдельно носят. А у вас прямо на удочке. Удобно. Надо перенять. – Игнач помолчал. – Ты чего какой-то не такой?

– Да видишь, день не задался.

– Что, мало татарвы пришили за день?

– Ага, мало. И ста не будет. Но эффектно, с понтом. …Да, надо спать идти.

– Иди, поспи, – кивнул Игнач. – Сегодня день такой, клевать не будет…

* * *

В ста метрах от того места, где Николай и Игнач расстались, на крутом берегу, нависающем над Чертовым омутом, сидел Оглобля, погруженный в нелегкие думы.

Удрать из темницы оказалось значительно легче, чем то, что ему предстояло теперь: выбрать себе судьбу.

Никогда в жизни ему не приходило в голову, что есть такая мучительнейшая парочка, две родные сестры по имени Свобода Выбора и Неизбежность Выбора… Раньше все было куда как проще: проезжего купца следовало обмануть, своих, в селе, запутать, обсчитать, подкузьмить, объегорить. «Главное, – всегда говорил Оглобля не таясь и не скрывая мыслей, – это чтобы мне было хорошо и моей семье было хорошо!» «И еще друзьям, землякам чтоб было хорошо! Это – в-третьих», – подсказывали берестихинские мужики, оглоблинские погодки. «Нет! – упирался он. – Мне и моей семье. Вот и все».

Его не любили, конечно, но он знал свое дело туго, – обходил стороной слабых, заискивал перед сильными и всюду высматривал только одно: как бы урвать… Ну, хоть немного, чуток… Урвать и отпрыгнуть. Ррраз! – и за угол, за крыльцо, за колонну. Отпрыгнул? Теперь можно и посмеяться: «Ах, какой я ловкий! Оглобля молодец!»

Его не любили, но он неуклонно богател, и это нельзя было скинуть со счета, – его как-то брезгливо уважали, – виртуозного и откровенного в своем паразитизме до тошноты.

«Я – шкура, – говорил он всем и всегда. Не таясь, не скрываясь. – Да, такой я вот гад, что ж мне теперь с того, – повеситься, что ли?»

Так было. И так, казалось, жизнь пройдет: безоблачно и гладко.

Но вот попался же, прости Господи!

И что теперь?

Вернуться к своим? В Берестиху? А зачем убегал от них, спрашивается? Да и то скажут: мы тут от татар отбивались, а ты в кустах отсиживался…

Да так «отсиживаться», как он, – комары, гнус, думы тяжкие, жрать сил нет хочется, – врагу не пожелаешь! Да разве же поймут?

Жена поймет. А поймет – значит, простит!

Ну, хорошо. А дальше там что, в Берестихе-то? Ну, вымолишь прощение, выползаешь на животе, – а дальше-то? Завтра опять орда навалится. У этих вымолишь, у тех – едва ли.

Уйти в леса подале? Тоже ход. Но что в лесу-то? Комарьем сыт не будешь. Ну ладно, коня убитого найдем, – тут днем один, совсем неподалеку, валялся. Можно найти, если волки не съели еще. А Берестиху теми временами раздавят и спалят. Прах. Нет, не вернусь! Тут понимать нужно, за ради чего возвращаться. А эти не поймут.

Жена поймет. А поймет – значит, простит!

Все уничтожат, все размечут, разворуют. Людей убьют всех поголовно. Ну, и жену, конечно… Лучше погодить. Просто выждать. Но вот этого уж точно никто не поймет!

Жена поймет. А поймет – значит, простит!

А можно к татарве пойти. Откуда ты? Из Берестихи! А, тот самый, что нас клеймил! Ага… Возьмут подкову, на углях раскалят… Я бы так сделал, если б меня кто заклеймил. Постой, постой! Но я их наказал-то огнем за дело! А они – меня? Раскаленной подковой? …Они меня еще не успели, – вот!

Да нет, в орду идти – это надо круглым дураком-то стать. Как можно! Не понять. А вот цветок-то: погадать – подскажет…

К жене, к Батыю… к жене, к Батыю… к жене, к Батыю… к жене, к Батыю… к жене, к Батыю!

…И что ж, – к Батыю, что ли? А дом, а скарб? Нет сил. Главное, это «чтобы мне было хорошо!» – упростим присказку-то! Вот так вот! Так даже короче, лучше. Семья тут ни при чем. Каждый за себя самого смерть воспримет… Что, непонятно?

Жена поймет… А простит ли, – это уж ее забота! Тоже хороша, уточка, что и говорить: сколько дров за жизнь пережгла, да без счета, – все холодно ей было, видишь, все мерзла. Сейчас дом зажгут – враз согреешься!

Непотребное в думах. А что делать-то? Не здесь же сидеть, а?!

Господи! Ну, ты хоть подскажи, намекни! К жене или к Батыю, – как лучше – по совести, по уму, по последствиям? Ох, тиха ночь, тиха… Нет, надо лошадь найти, – жрать-то как хочется!

* * *

– Вот, видишь, на всех картах Придатель – через «и».

– Да. Стоит, значит, покопаться на вершине… Глядишь, и найдем. Только нужно будет в полку у Филина миноискатель попросить. А то просто так копать – закопаешься.

– А с чего ты взял, что копать нужно там?

– Да потому что в названии этого холма можно увидеть некое прямое указание на одного из главных героев этой истории. Ведь слово «придатель» сейчас, можно сказать, не существует, вымерло, а во времена оные оно означало человека, которой что-то придал, присоединил. Очень возможно, что люди язвительно окрестили «придательством» такую манеру объявлять о приданом, но его не давать. Ничего нет странного в том, что простой народ, тоже являющийся неплохим насмешником, мог окрестить Трувора именно придателем, то есть дающим приданое. Игра слов «придатель – предатель» как раз и подчеркивает поступок Трувора, пообещавшего приданое, а затем открестившегося от своих слов, от своего обещания.

– Ну и что с того?

– Скорее всего, именно на этом холме и стояли дома Трувора-придателя и Рагнеды.

– И ты считаешь, что Трувор мог спрятать сокровище у себя дома? Ты же сам говорил, что тайник в бревнах – это бред?

– Я и сейчас так считаю. Но учитывая характер Трувора – насмешник, – можно предположить и более ехидный ход его мысли. А именно, Трувор задумал спрятать приданое в спальне у дочери – прямо под кроватью у Рагнеды. Действительно, чего боялись больше всего – с точки зрения Трувора! – женихи, охотники за приданым? Невесты, страшной невесты. Поэтому ясно, что эта вороватая публика – женихи – должны были стремиться быть – с точки зрения Трувора – подальше от невесты и поближе к сокровищам. Ведь дочь так страшна, что своим внешним видом оттолкнет кого угодно даже от драгоценностей!

– Возможно, – согласилась Дороня Вячеславна. – Но ведь сокровища, спрятанные в помещении, были бы мгновенно найдены сразу после смерти Трувора, – хитрых тайников в стенах, а тем более в бревенчатых стенах, – сам же сказал, – в те поры еще не знали.

– Сокровища могли быть просто-напросто закопаны под ложем дочери, – ответил Алеша. Есть и такой вариант. Закопаны, вот и все!

– А ты подумай, – возмутилась Катя, – Трувор, по-твоему, в спальне дочери вскрывал сам полы, потом закапывал, а потом назад половицы стелил?

– Ага, – ехидно подхватил Аверьянов-младший, – шпунтованные половицы, еще скажи.

– Я не знаю, что это такое.

– Да это я так, издеваюсь… Видишь ли, Катя, полов, то есть деревянных настилов, в то время еще не существовало, я так думаю. Причина первая – отсутствие досок. Широко известный ныне плотницкий инструмент «пила» на Руси стала известна лишь при Петре I. Он этот Hight Tech – высокотехнологичный инструмент привез в качестве иноземного новшества из Голландии. А до Петра I все на Руси делали топором. Доски получали, вытесывая их по одной, – одну доску из одного целого ствола. Устилать пол результатами такого тяжелого труда было в высшей степени расточительно. Второе, – у викингов не было и не могло быть такой традиции – стелить полы досками, – так как в Скандинавии лес был всегда на вес золота. На утесах да на ветру хило деревьям расти. Земляной пол было проще покрыть ветками и соломой, – в царстве буйного вереска и стланника – мхов, карликовых берез.

– И что? – спросила Дороня.

– Что – «что»? Завтра будем копать!

* * *

– Проснись-ка, Афанасич, – Коля потряс старика за плечо. – Пойдем, свежим воздухом подышим чуть-чуть, – дело есть.

Разбуженный среди ночи, старик захлопал глазами и встал с груды овчин, постеленных на полу и служивших ему постелью.

– Стряслось что?!

– Да нет. Пока Бог миловал. Давай на крыльцо выйдем, а то тут ненароком всех разбудим.

Только в сенях Афанасич заметил под мышкой у Николая небольшой ларец.

– Гонец татарский только что привез. Глянь-ка. Кружки какие-то, овалы. Вроде серебряные. И на каждой лепешке печать с двух сторон. А это вообще не поймешь – то ли грузило, то ли поплавок. Из серебра. Наверное, все же грузило… Что это такое?

– Это деньги, Николай. Которые вот на грузило смахивают, – это киевские гривны…

– Много здесь денег?

Афанасич запустил руки в ларец и дотошно перемешал серебро, убеждаясь, что в глубине ларца все те же кружки, овалы да «грузила», – без обмана.

– Четыре Берестихи купишь.

– Ага. Тогда вопрос номер два. Где бы это спрятать? Здесь, в Берестихе, прятать нельзя, – кто знает, что случится завтра.

– Зачем прятать? – удивился Афанасич. – Лучше сразу выкинуть и никому не говорить. От них не будет счастья.

– От денег?

– Ну да. От тех, которые с неба упали. От чужих денег. Не будь татар под стенами, ты б что – раздал бы эти деньги?

– Раздал.

– И все пошло бы прахом: пропили, прогуляли… Драки, обиды: я – умный, ты – дурак, а нам поровну досталось! И пошло-поехало… Пять-шесть убийств, – спьяну-то, – самое малое, что ждет. А бабы на сласти детишкам, себе на обновки сейчас же горстями кидать начнут… Быстрее, быстрее, пока мужики-то не пропили все! Народ-то истосковался в бедности, понимаешь? Одному-двоим эти деньги впрок пойдут, – мельницу, крупорушку выстроят, пасеку купят, либо во Псков-Новгород переберутся, дело заведут, товар-ладья, торговать станут, детей там ремеслу какому выучат, грамоте. У нас-то дыра тут. Иной раз и не поймешь, хрестьяне мы или Перуну-Яриле молимся. …Но это двое-трое, кому деньги в пользу, поднимутся. А у большинства до осени ничего не останется, поверь: уж я-то Берестиху знаю. А если скажешь им: «Не смей! На черный день!» – так вообще ничего не тронут. У нас как тут? Черный день, он всегда впереди. Уже и голову тебе срубили, – вон голова твоя, под копытами коня твоего верного, на земле волчком вертится. Вертится, глаза закатывает, а сама думает: «Нет-нет! Не черный день еще! Потом похуже станет, знаю! Сейчас еще терпимо, по травке да под копытами… А может стать поплоше. Приберегу я казну-то!» У нас тут так: либо до последнего вздоха зубами скрипеть, либо все под метелку: среднего не дано!

– И у нас так же, Афанасич. Это все понятно. Но это так в мирное время. А сейчас – война. И вон в леске – стоят ордынцы. Завтра будет мясорубка, сеча, крупное мочилово. А значит, деньги нужно схоронить. Но не здесь же, не в Берестихе, верно?

– Можно схоронить на удалении… – кивнул Афанасич.

– Не просто на удалении, а в таком месте, которое знает каждый житель Берестихи. Чтобы те, кто уцелеет, могли без труда найти и воспользоваться. Трудная задача?

– Ну да. Спрятать? Спрятать! Но в таком месте, которое все наши знают, – старик задумался. – Да нет, нету такого места, Николай. …Конечно, все знают Високовский бор, – так ведь бор ведь! А нужно место малое, так ведь?

– Так. А вот, Афанасич, нет такого места, где все чего-нибудь добывают, – червей для рыбалки копают или кремни – искру высекать, или краску – охру там добывают, сурик какой-нибудь… Мел – побелку, печку белить? Или соль – простую, поваренную, а?

– Да нет, Коля, такое место для клада тоже не годится. В такие места не только ж наши ходят. Там все копаются, кому не лень. Схоронишь там, ну что? Исчезнет через две-три луны, я думаю. Случайно натолкнулся кто из чужих, – и аминь!

– Во проблема-то! Деньги есть, а деть их некуда. …У нас, в двадцатом веке, тоже, кстати, так же…

– Придумал! Придумал, Коля! Есть такое место! В пятнадцати верстах отсюда. Урочище, поляна рядом. На поляне – холм. Называется Придатель. Так вот на самой макушке холма этого и надо ларец закопать!

– Не понял. Почему там?

– Объясню. Есть у нас такое предание, что на холме на том во времена оные жил Трувор, конунг варяжский, предводитель, князь по-нашему. И он там закопал где-то клад – приданое своей дочери, Рагнеды, – страшной на вид, гласит былина, сил не было смотреть, до того ужасна на вид была. Ну, зато пела она божественно. Так вот приданое Рагнеды – драгоценности самоцветные этот Трувор закопал, по преданию, там, куда ни один жених не сунется. Понял? А наш мужик, Перхач, восемь весен назад загадку эту разгадал и клад выкопал!

– Где ж он был закопан-то?

– А прямо под кроватью невесты! Трувор-то этот, конунг варяжский, умом ехиден был зело, ну, стало быть, и схоронил приданое прямо под ложем своей страшной на вид дочки, – какой жених, дескать, к ней в постель сунется? Близко не подойдет!

– Понятно.

– Ну вот Перхач-то как клад добыл, так все свое хозяйство, дом, – тут, в Берестихе, – бросил, даже продавать не стал. Двинул с семьей сразу в Новгород и там купцом знатным сделался. Ему клад на пользу пошел! Но он и нашел его, скажу тебе, не случайно: мужик головастый, Перхач, просто мудрец! И работящий, – в руках все горело! А наши все, конечно, от зависти с ума-то и посходили. У нас ведь люди остолоп на остолопе, а в душе оглоеды, прости Господи, живоглоты. Окрылились с находки той, весь холм перекопали, думали, что и для них Трувор чего приберег. Ну, для всех, – вспомнив, Афанасич рассмеялся. – Клад для каждого. У вас ведь тоже такое было, когда люди с ума посходили и строить начали, этого… Забыл!

– Коммунизм!

– Так же вот наши. Клада уж нет давно, а они еще три лета там рылись, кумнизм свой искали…

– Но ничего не нашли, конечно?

– Конечно! Клад ведь один бывает, не для всех! Так вот место там – как раз то, что надо. Все его знают, – именно то самое место, где Перхач нашел. Точно знают, вот оно! И никто там копать не будет: последний сумасшедший, дед Улов, – и то уж три года, как рыться там бросил!

– Понятно. А если там татары встанут либо вообще чужие какие?

– Нечего там им делать. Безлюдье. Грабить некого. Ничего там нет. Ни выпасов, ни покосов, ни бортей, – ничего. Речка была, да сейчас ручей почти, – пересохла. Только ландыши собирать да комаров кормить. Холм бурьяном зарос, остатки каменных стен кой-где на верхушке. Три креста – глыбы каменные внизу. Литва, поди, в древности поставила. Вообще место недобрым считается.

– Годится. Кого бы туда послать?

– А когда послать-то собираешься?

– Прямо сейчас, конечно.

– Пошли моего Сеньку. Сейчас поскачет, завтра часа в три пополудни вернется. Он не сплохует. И клад зароет, и…

– Что «и»?

– И нас зароет, – кивнул Афанасич, склонив голову. – Когда вернется…

– А вот это ты брось! – одернул старика Аверьянов. – Знаешь, чего мы с тобой будем завтра в это время делать?

– Что? – спросил старик, не утирая вдруг проступивших слез.

– Петь с тобой будем! Плясать будем!

– Нет, Коля, нет… Все головы сложим завтра к полудню…

– Не убежден!

– Сенька б остался хотя бы в живых…

– А можно, я тоже останусь? – Аверьянов обнял старика за плечи и подмигнул.

– Можно, – кивнул Афанасич. – Тебе можно.

– С вами. Со всеми! – встряхнул Коля деда. – С одним Сенькой мне скучно будет. Ты ж мне в отцы, Афанасич, годишься, а мне тебя ж и утешать приходится! Сие ли, старче, не западло есмь?! Ну, или как там это по-вашему: «забздеши-психоваши-главу потеряши»?.. Жизнь только начинается, Афанасич, – уж ты поверь мне!

* * *

Едва забрезжил рассвет, как трое разведчиков, мокрые от росы и слегка вздрагивающие от холода утреннего тумана, были введены охраной в шатер Чунгулая.

Темник уже не спал.

– Они уходят?

– Нет, мой повелитель. Ворота села еще закрыты.

– Вы слышали что-нибудь?

– Нет. Ни криков, ни скрипа нагружаемых телег, ни рева скота – ничего.

– Деревня спит мертвым сном?

– Нет, повелитель! Около четырех десятков мужчин и три десятка женщин работают в поле, со стороны заката от села…

– Что они делают в поле в ночную пору?

– Они роют могилы, мой повелитель…

– А женщины вяжут кресты из стволов, которые им доставляют другие мужчины из леса…

– Большие кресты?

– В рост воина.

– Мы думаем, что они готовят себе кладбище, разгадав твои планы, мой повелитель…

– Боюсь, хитрый Афар, ты принимаешь желаемое за действительное, – ехидно хмыкнул Чунгулай. – На них сейчас можно внезапно напасть?

– Не думаю. За полем следят часовые. Даже Илим не смог незаметно подкрасться к ним ближе полутора полетов стрелы.

– Его обнаружили?

– Да. Заметили. Стали стрелять стрелами, которые летят вдвое дальше, чем стрелы из лука. Очень короткие стрелы. Илим еле успел скатиться в овражек и скрыться.

– Хорошо. Продолжать наблюдение. Я подожду, пока не встанет солнце…

Чунгулай кивнул подбородком в сторону входа в шатер.

Разведчики, не спуская с темника глаз, тут же выползли спиной вперед из его шатра. Телохранители поправили складки грубой холщины на потревоженном пологе входа.

* * *

Урок географии шел полным ходом.

– Слушай… – Катя склонилась к Алеше. – А сегодня, мать мне сказала, опять в райцентре распродажа, – обувь, босоножки и некондиция.

– Чего? – не понял Алексей.

– Некондиция? Ну, одна туфля с каблуком, а другая синяя…

– Как это?

– Шучу, конечно. Уцененка, одним словом. Весь педсостав в полном составе в райцентр смигрировал, за лаптями, а Галину опять оставили за всех уроки вести, – в наказание, что она во время прошлой распродажи все бросила и тоже поехала. Так что можно сегодня снова попробовать пораньше сорваться…

– Да не надо! – сморщился Алексей. – В школу приходить надо учиться, а не уроки срывать.

– А ты чего-нибудь взял с собой, – клад копать?

– Лопату саперную и миноискатель у Филина выпросил, ксерокс карты. Это все в машине оставил. А еще компас взял на всякий случай.

– Покажи!

– Ты что, компаса не видела? У тебя ж свой должен быть. Галина прошлый раз сказала, чтоб каждый компас принес. Практическое занятие какое-то она сегодня затеяла.

– А я компаса не принесла.

– Задняя парта! Аверьянов, Бокова! Я вас рассажу сейчас! Ну-ка, пишем!

– Да мы уже написали все, Галина Ивановна!

– Так я проверю ж потом! …Вот. Как вы знаете, если летом падают осадки… выпадают осадки… в виде дождя… ну, просто дождь идет, реже в виде града… то становится холоднее. Зимой же… осадки… Аверьянов, спрячь сейчас же компас!

– А что он? Он мне не мешает.

– Зато мне он мешает. Ты его все время крутишь в руках и отвлекаешься. Отложи его. Он сегодня нам не нужен. Мы будем изучать его в пятницу.

– А зачем же вы сказали, чтоб все сегодня принесли?

– Мало ли что я сказала. Вот сейчас вместо того, чтобы объяснять вам новое, я, как видите, теряю время на пререкания с Аверьяновым. Здесь не то что сорока пяти минут, здесь двух часов не хватит, чтобы все пройти, что положено по программе… Вот. Сейчас мы потравили, то есть не потравили, а потратили целых пять минут, нет, вот пожалуйста… Что такое? Остановились…

– Сломались?

– Странно. Да нет, завести забыла. …С вами все на свете забудешь. Кто скажет, сколько сейчас времени? У кого часы точные?

– Без тринадцати двенадцать, Галина Ивановна. Точнее не бывает!

– Знаешь что, Аверьянов… Ты свои шуточки прекрати. Оставь их для перемены.

– А что такое, Галина Ивановна?

– Ну, у тебя совесть есть? Ты смотришь на компас и говоришь «без тринадцати двенадцать». Ты что думаешь, что я настолько глупа?

– Я совсем ничего и не думаю.

– А зачем тогда эти колкости педагогу?

– Вы спросили, сколько сейчас времени, а я ответил.

– Глядя на компас? Очень смешно.

– Почему смешно?

– Потому что по компасу не определишь время, Аверьянов! Или, может быть, ты это умеешь? Тогда расскажи нам. Всем интересно.

– Я, Галина Ивановна, не по компасу время определил, а по солнечному лучу.

– А зачем же на компас смотрел?

– А как же без него угол узнаешь, под которым солнечный луч идет? В солнечных часах деления есть, а если так, то ведь надо угол знать между лучом и направлением на север… А кроме того, у нас ведь склонение еще… семнадцать градусов, то есть не у нас, конечно, а на нашей широте… Я же не могу это все в уме, без компаса… А так просто: вон там север, а вот – склонение… Левее плаката с лягушками.

– Ладно. Садись. Выкрутился. На чем я остановилась?

– На осадках, Галина Ивановна. На зимних осадках.

– Ага… Сейчас найду. Нашла. Пишите: зимой… осадки, выпадающие в виде снега, несут с собой, как правило, потепление… несут потепление… Летом все наоборот. Осадки связываются в сознании людей с похолоданием. Вы все замечали, наверное, что… Вот вчера было ясно и температура была около двадцати двух градусов… А сегодня ночью, ближе к утру, прошел дождь… Это можно не записывать. И температура… Какая сегодня температура, – кто утром смотрел на градусник?

– Сейчас шестнадцать градусов, Галина Ивановна.

– Встань, Аверьянов!

– Ну, встал…

– Опять по компасу?! Ох, Аверьянов!

– А чего?

– Ну скажи на милость, как ты по компасу определил температуру?

– Да не по компасу, Галина Ивановна! А по градуснику, вон, за мной на окне висит. Наш классный градусник.

– А я видала! А я видала, как ты смотрел на компас!

– А здесь же зеркальце есть, Галина Ивановна, вот, в компасе… чтоб по азимуту ходить точно… Я сквозь это зеркальце на небо смотрел. Ведь вы так не разрешаете… Вертеться… А градусник как раз на окне висит…

– Сядь, Аверьянов. И спрячь компас. Так… Ну вот и звонок… Так я и знала! И ничего не успели, как всегда. Сегодня ничего не успели из-за Аверьянова. Можете его поблагодарить. Домашнее задание. Следующий раз, в пятницу, мы будем проходить…

– Компас?!

– Встань, Аверьянов. С чего ты взял, что следующий раз мы будем проходить компас?

– Так вы же сами пять минут назад сказали…

– Ах, я сказала? Ну, спасибо, что ты напомнил. Может, ты еще скажешь, какие параграфы я на дом задам? Определи, пожалуйста. Ты ведь у нас предсказатель. Определи параграфы по компасу, пожалуйста, а то ты всех веселил весь урок, а теперь еще повесели.

– Я никого не веселил, Галина Ивановна.

– Да как же? Очень веселил! Ну? Какие же параграфы? Только ты опять по компасу давай. Видишь, все ждут? Все ждут и не идут на перемену. Все ждут тебя, Аверьянов!

– Хорошо… Я скажу, если вы настаиваете… Сорок седьмой, сорок восьмой параграфы, а повторить двадцать третий, а самостоятельно – пятьдесят второй, который не успели, а сорок девятый, пятидесятый и пятьдесят первый – пропустить. Верно?

– Здорово, Аверьянов. Шут из тебя хороший со временем выйдет. Все свободны, Аверьянов останется…

* * *

– Слушай, Аверьянов, вот мы с тобой одни в классе. И давай поговорим в открытую.

– Давайте, Галина Ивановна.

– Ты ведь, Аверьянов, не злой мальчик, не хулиган… Просто ты многого еще не понимаешь, и класс использует тебя в своих интересах… Скажи мне честно, Аверьянов, – как ты определил домашнее задание по компасу?

– Очень просто, Галина Ивановна.

– Это для тебя очень просто, Аверьянов, для тебя, для многих сейчас все очень просто стало, потому что вы-то еще, то есть мы-то уже… И нам все не так очевидно, как вам кажется и как нам самим хотелось бы… Как будущее по компасу определишь? Куда все катится? На мой взгляд, ни по компасу, ни по градуснику, ни по флюгеру не скажешь. И это совершенно уж не тема для детей на уроке географии, откровенно скажу тебе, Аверьянов, – дельфинское оракулевство твое!

– Дельфийское оракульство.

– Чего?

– Вы не волнуйтесь так, Галина Ивановна.

– А я и не волнуюсь. С чего ты взял, что я волнуюсь? Волноваться надо тебе, а не мне.

– А мне-то почему, Галина Ивановна?

– Потому что у тебя вся жизнь теперь так пойдет, что бездельники, лентяи и, не побоюсь сказать, хамы будут благоденствовать за твоей спиной… А ты, и такие же, как ты, вы будете отдуваться за всех: с первого класса и до гробовой доски. Это очень тяжелая ноша, Аверьянов, поверь, – отдуваться за всех!

– Я верю, Галина Ивановна.

– …Так как же насчет параграфов?

– Я на первый урок свой компас Сливкину дал, из седьмого «А», у них география – первый урок. А вы им домашнее задание в начале урока задали… Вот Сливкин весь урок параграфы на моем компасе иголкой и чертил, – художественно, – видите?

– Да.

– Мне можно идти?

– Иди.

– Галина Ивановна…

– Ну, что еще?

– Вы Сливкина не ругайте за это. Он у нас чокнутый немного. На экзистенции Сартра подвинутый. А что нацарапал, на компасе тут, – так это пустяк. Без проблем. Я к пятнице закрашу. У меня дома циклопентан-пергидрофенантрено-бутилооксидофосатно-дефинилгликоль-аммониглюкозидо-натриевая красочка есть, очень клевая, – ничего заметно не будет. До свидания.

– До свидания. …Постой-ка!

– Да?

– Скажешь там, что у меня мигрень, давление поднялось из-за твоей демагогии. Я вынуждена прервать занятия. Будут звонить, – пусть скажут, что я уехала в райцентр, – к невропатологу.

* * *

Аккуратная прямоугольная ямка глубиной чуть меньше половины Сенькиного роста была готова к приему ларца. Заботливо протерев саперную лопату с надписью на черенке «ВЧ-1542» листьями лопуха, сорванными далеко отсюда, у озера Белый Глаз, Сенька отложил ее в сторону и достал из своей торбы моток пеньковой веревки. Крепко перевязав ларец с монетами, крест-накрест, Сенька оставил на узле длинные веревочные концы. Взявшись за них, он осторожно опустил ларец в яму, а затем, убедившись, что сундучок встал ровно, – влага будет обтекать его, стекая по крышке, – Сенька сбросил туда же, в яму, пеньковые тали и листья лопуха, которыми обтер лопату.

Закопать яму было делом простым и недолгим. Подумав, что в случае дождей разрыхленная земля обязательно просядет, Сенька насыпал над ямой целый бугор, покрыв его затем дерном, который он накопал загодя, в шести верстах отсюда, на Синюхиной поляне, и привез на холм Придатель в двух огромных корзинах, притороченных справа и слева к седлу.

Оглядев проделанную работу как бы посторонним взглядом случайно забредшего сюда человека, Сенька остался доволен: «сроду не подумаешь».

Отъехав от холма на полверсты, он еще раз оглянулся и трижды осенил местность святым крестом: чтобы ларец не дался лиходею.

* * *

Алеша выключил миноискатель и снял с головы наушники.

– Тут! – решительно указал он себе под ноги.

– Ура! – в один голос воскликнули Катя и Дороня Вячеславна Луконина, известная в районе ворожея и колдунья, заслуженная пенсионерка РФ, бывшая учительница литературы и русского языка: – Прощай, бедная старость!

– Жизнь только начинается, Дороня Вячеславна!

Через двадцать минут саперная лопатка с надписью на черенке «ВЧ-1542» стукнула обо что-то твердое. На дне аккуратной прямоугольной ямки глубиной чуть меньше половины Алешкиного роста показалась крышка ларца.

– Давай, ныряй, а мы с Катей за штаны тебя подержим.

– Руками, Алешка, руками…

– Ларец!

– Ну, открывай, не тяни!

– Ой, что это?! – Катя повернулась к Алексею, чтобы узнать, что означает эта россыпь тусклых серебристых овалов, кружков и грузил, плохо описываемой формы, как вдруг с ужасом увидела совершенно мертвые глаза Аверьянова-младшего.

– Не то… – еле прошептал он синеющими на глазах губами…

– Алеша, тебе плохо? У меня корвалол есть…

– Не надо, Дороня Вячеславна, спасибо. Сейчас отпустит… Все. – Алексей кивнул, отдышавшись.

– Что с тобой?

– Тоска скрутила. …Мы нашли что-то другое, девочки…

– Это не клад? Не деньги?

– Нет, это клад. И это – деньги…

– Но они ничего не стоят? – высказала догадку Катя.

– Нет, почему? Миллиона два-три они стоят, – он вытер крупные капли пота, выступившего на лбу.

– Рублей? – уточнила бабушка Дороня. – Совсем неплохо, я считаю. Успокойся.

– Долларов, конечно!

Дороня Вячеславна аж присвистнула:

– Вот это да! …А что же ты не рад-то?!

– Да сами посмотрите: это вот серебреник Владимира Первого, это – серебреник Святополка. А которое «грузило» – так это киевская гривна начала тринадцатого века!

– Ну и что?!

– Так мы же клад искали девятого века! Де-вя-то-го!!!

– Ну, искали – девятого, нашли – тринадцатого… Какая разница!

– Нашли, опираясь на легенду девятого века? – ехидно спросил Алексей. – Куда тот клад делся, а? И откуда тут этот взялся?

– А может, тот клад кто-то откопал, а вместо него этот положил? – предположила Катя.

– Полный бред. Женская логика. Ты когда-нибудь слышала про такое? Читала где-нибудь?

– Нет, если честно.

– А вы, Дороня Вячеславна?

– А я, признаться, не только не слышала, а и вообще, – за всю жизнь настоящих денег, можно сказать, в руках и не держала.

– Ну, скоро вот подержите. Миллион не обещаю, но вроде того. Будет у вас и такой жизненный опыт.

– Ага, – кивнула старушка. – Я смолоду считала, в жизни все надо попробовать, на то жизнь и дадена. Вот сейчас, сколько же рекламы по телевизору ночью показывают! Засмотришься! А я со своим Митрофанычем, царствие ему небесное, только два вида секса и знавала, только два: оральный, конечно, во-первых,… ну и зевальный. То есть либо наорет в постели на тебя, – орать мастер был, ни с того ни с сего, – а то начнешь к нему ластиться, так прямо в лицо зевает! Ох, что же я мелю-то! Простите, детки! Умом от счастья тронулась.

– Ужас какой! – Катя, покраснев, отвернулась.

– Какой тут ужас! – возмутился Аверьянов-младший. – Вместо девятого века – тринадцатый, на том же месте, – вот где кошмар! И не уснешь! Картина мира рухнула! Как дальше жить?!

* * *

Инициативу упускать было нельзя. Начало светать, и теперь в любой миг дело могло перейти в активную фазу.

Заметив очередную группу ордынских разведчиков, появившихся на поле на весьма приличном расстоянии от Берестихи, Николай выехал к ним навстречу с мегафоном в левой руке, «марголиным» на правом боку, держа поводья и придерживая «Кедр», лежащий поперек седла, правой рукой.

Когда расстояние между ним и разведчиками сократилось до дальности полета стрелы, Аверьянов поднял руку, призывая к вниманию. Прикинув расстояние до опушки, Николай взял мегафон: он был уверен, что каждое его слово будет услышано не только разведчиками, но и всеми, кто скрывается на опушке.

– Ваш повелитель Чунгулай, – сказал по-татарски Аверьянов, – упросил меня продать ему это село, – Берестиху. Штурмовать ее он боялся.

От волнения Николай потерял вдруг нахрап, позволявший ему тараторить по-татарски со скоростью пулемета, делая при этом не больше трех-четырех ошибок в каждом предложении.

Но потерял ты нахрап или нет, а время пошло. Назвался клизмой – полезай в кузов, как говорится, а взял мегафон – говори!

Сейчас было очень важно, чтобы все ордынцы, все слышащие его воины Чунгулая верно его поняли. Путь для достижения этой цели виделся только один: говорить предельно простыми и короткими предложениями. Вместо нахрапа, свободного скольжения в дебрях чужого языка по наглому наитию следует призвать четкость, внятность, доходчивость. Простоту!

Говорить надо просто и предельно грубо. Это – питекантропы. Пещерный уровень. А наше дело – разъярить. Чтоб очертя головы кинулись в бой. Коротко. Грубо. Оскорбительно.

Утерев пот, выступивший на лбу от волнения, Николай продолжил по-татарски свою речь, мешая известные ему татарские и монгольские слова из обычного быта с монгольскими фразами из стандартного армейского лексикона двадцатого века.

Его речь в обратном переводе на русский звучала бы примерно так:

– Ты мне послы посылал, Чунгулай. Я им сказал: продам. Продам деревня. Эта деревня – тебе. Берестиха зовут. Понимаю тебя. Страшно драться тебе. Скорблю, Чунгулай. Ты обосрался со страха! Под куст! В лесу стоишь. Переброска сил с использованием особенностей местности. Страшно! Плохо! Комары, мошки, клопы жопа Чунгулай кусать: пообедать бы здесь! И кусаться! Все кусаться! Жопа болит, человеческий фактор сработал. В Берестихе хорошо ходить по нужде со страха, плохо в лесу под куст от ужаса! Жасмин-сирень-куст, комар как верблюд. Жопу грызет, зубы стучат. Я тебя понял! Боевой дух в полку упал, боеспособность подразделений понизилась в силу ряда моральных факторов. Не плачь, Чунгулай! Продам Берестиха! Не писай от страх! Продам!

Захватить штурмом данный населенный пункт Берестиха нельзя. Результата не будет. Планировал в штабе атаки напрасно. У тебя победа не будет. Батый разбор полетов будет. Комиссия – yes!!! И в жопу тебя! С лестницы катится, – что? Чунгулай наш летит! Батый угостил его, маневры закончились, фуршет сверху-донизу. Полное несоответствие занимаемой должности! Ай, Чунгулай!

Лучше деньги давай, Чунгулай. Мне. Много денег. Будешь сидеть Берестиха, Батый представит к правительственной награде. Деньги мне – тебе деревня. Получай, командир, жопа трусливой коза, Чунгулаем зовут. Радуйся! …Вот так я сказал послы Чунгулая. И он согласился платить!

Аверьянов перевел дух и продолжил речь:

– Вчера. Деньги. Прислал Чунгулай. Ночь. Воин. Батыр. Коробка. На коне ехал. Воин твой, Чунгулай. Привез Берестиха. Коробка. Там деньги. Много деньги! Деревянный коробка. Я деньги смотреть. Сука большая наш Чунгулай! Половой орган кобылы наш Чунгулай! Деньги мои. Наши. Русский деньги. Русский князь на деньги рисован, штампован, отфрезерован. Печать. Что Чунгулай? Как деньги взял? Мой брат украл? Теперь мне плати? Здесь плати?! Берестиха хочешь иметь? Хер тебе! Входное отверстие между глаз! Разжуй пищу тщательно, не порть желудок, – это хер тебе, сухим пайком! Плати свои деньги. Чунгулай. Свои! Работай. Танцуй. Пой. Церковь вступай. Дай-дай! У церкви в праздник я прошу! Получай деньга честно. Как русский офицер. Подсобное хозяйство. Самоокупаемость. Мешок таскай-грузи, склад ночь стереги, народ проси кидать в фуражку, – где церковь, где вокзал, аэропорт! У казино! И получай! И мне плати. И бери Берестиха.

Николай вытер пот со лба и сплюнул.

– А это что? Базар! Говно не экономика! Украл Рязань деньги и мне плати? В Киев украл? В Козельск? Не смеяться! Где денег честная сумма, сам заработал? Сам выпросил?! Сам, – Чунгулай! Нет! Своровал, теперь мне даешь! Убью тебя! Сегодня убью! Сразу! Будем здоровы! Место смерти изменить нельзя! Здесь и сегодня! Чунгулай-осел, жопа тухлая, мой конь три раза срать место смерти твоей и вздрогнем и прощай! За дам! Тебе задам! – Не удержавшись, Николай закончил по-русски: – По самое по «не балуйся»!

Взрыв ярости сотряс опушку.

Совершенно не обращая внимания на эмоции, проистекавшие из леса, Николай повернул коня в сторону Берестихи и махнул рукой: начали!

Тут же ворота крепости гостеприимно распахнулись; в проеме ворот появилась Петровна со скамеечкой и семечками…

* * *

– Ну, нет! – проскрипел зубами Чунгулай, позеленевший от бешенства, качавшийся в седле с какой-то тупой озверелой решимостью. – Твое гостеприимство уже изведали сыновья лучезарного… – Он окинул взглядом тридцать сотников, стоящих перед ним, и рукоятью плети выделил десять: – Вот тысяча сабель. Удар – с заката, через кладбище. Старший – Шагимордан! Смести эти деревяшки-кресты, пройти, обтекая могилы, сбить все живое, восставшее на пути! За конницей – два тарана. Пусть бьют одновременно, – две бреши. Ты прикрываешь, Шагимордан, пока тараны пробьют или повалят стену. Но стрелы – экономить! Для остальных: внимательно следить, – как только Шагимордан войдет в село, в бой вводятся все силы, все, до последней сабли! Село должно быть повергнуто в прах. Я всегда, по благости своей, оставлял в живых детей, не доросших до чеки колеса тележного. Здесь так не будет! В живых не останется никто. – Чунгулай махнул рукоятью плети в сторону Берестихи. – И да сопутствует вам удача!

– По коням!

* * *

Когда стало понятно, что армада в тысячу сабель покатилась на запад, чтобы, круто развернувшись там, на середине Лисьего поля, ударить с заката, Николай спешился и, направив коня в медленно закрывающиеся ворота Берестихи, пошел к «погосту имени Афанасича».

Тут все было уже готово к встрече: могилы были объединены в единый змееобразный окоп полного профиля со многими укрытиями-блиндажами, дополнительными ходами сообщения. Укрытия-блиндажи были устроены просто: поперек окопа клался настил из стволов, чуть потолще мужской руки; настил маскировался сверху дерном.

Перед передней линией окопов, метрах в тридцати, стояли деревянные «ежи», высотой в человеческий рост. Ежей было много – пять лент, пять рядов. Расстояние между рядами было такое же, как и между ежами в ряду, – метра полтора. В силу этого издалека ежи казались просто какими-то хлипкими деревянными конструкциями, хаотично стоящими вдоль передней линии могил, образуя в массе своей десяти-двенадцатиметровую ленту, отгораживающую могильник от Лисьего поля.

Однако безобидная хлипкость ежей была только кажущейся: все они были связаны прочной пенькой, капроновыми фалами и, что главное, – опутаны, провязаны, скреплены друг с дружкой километрами самой беспощадной, новейшей колючей проволоки: кто-кто, а уж Самохин-то знал, какая именно колючка пользуется ажиотажным спросом во всем мире!

В дополнение к этому каждый еж был принайтован к земле не меньше чем тремя фалами, примотанными к металлическим шпилькам, загнанным в землю едва ли не на полметра.

Конечно, все эти детали не просматривались издалека… Странные деревяшки, их много, – но что с того?

– Каждый бьет только свой сектор, – напомнил еще раз Коля. – Соседу не помогать, запомните: каждой стреле – своя цель! Прикинь, подумай и стреляй! Где слабина возникнет, там помогать буду я. Только я.

– Понятно!

* * *

Шагимордан, ведущий на штурм десять сотен сабель, не испытывал обычного восторга нападения. Все то, что ждало впереди, настораживало своей обыденностью, спокойствием, безопасностью. Он знал, что перед атакующей конницей иногда внезапно расступившаяся пехота открывает сцепленные телеги, груженные мешками с песком… Порой конница может попасть в систему заранее вырытых и замаскированных волчьих ям, ловушек.

В данном случае все это с очевидностью исключалось. Эти странные кладбищенские деревяшки не в силах не только остановить, но даже и задержать катящуюся армаду!

Ямы, что угадываются издалека, слишком узки, – точно по ширине человека. Конь не в состоянии провалиться в такую. Да, может, несколько десятков коней и оступятся, а пять-восемь, даже сломав ногу, скинут седока… Да! Но это ничто по сравнению с тем, что пришлось увидеть Шагимордану за десять лет великих набегов и завоеваний!

Впрочем, времени размышлять уже не оставалось.

Шагимордан махнул рукой, призывая ведомые им сотни предельно ускорить бег, переходя с рыси на галоп.

«Деревяшки сейчас с треском взлетят до небес, и их обломки усеют все поле!» – успел подумать Шагимордан, вылетая из седла…

* * *

Что там, вдали, произошло, было непонятно Чунгулаю: армада, вместо того чтобы пройти сквозь хлипкие деревяшки, застряла в них, остановленная какой-то властной неведомой силой. Десятки всадников, столкнувшись со строем безобидных дров, увязанных в пучки по три штуки, мгновенно вылетели из седел.

От истошных криков боли и бессильной ярости, конского испуганного, совершенно очумелого ржанья даже здесь, на опушке, заложило уши.

Поражало, что вылетевшие из седел всадники, вместо того чтобы вскочить, корчились в самых невообразимых позах, – кто сидя на корточках, кто стоя на карачках. Много было просто изогнувшихся вбок, извивавшихся всем телом, стремящихся выпрямиться.

Страшно было смотреть, как вели себя кони, оказавшиеся между рядами деревянных сооружений. Казалось, они потеряли способность двигаться вперед-назад, приобретя в виде компенсации за эту утрату умение прыгать на небывалую, невиданную для лошадей высоту, способность подолгу танцевать, стоя на задних ногах, издавая тревожные, вибрирующие, наполненные болью крики, мало похожие на ржанье. Все они, без исключения, вставали на дыбы. Многие, не сумев удержать равновесие в вертикальном положении, падали на бок либо откидывались навзничь, на спину, и, в то же мгновение вскочив с истошным ржанием, почти что криком, снова вставали на дыбы.

Никто из всадников, проникших внутрь – в промежутки между «дровами», в мир хлипких деревяшек, – не смог удержаться в седле.

Лошадиная масса, казалось, кипела, бурля, выбрасывая вверх то одного, то другого коня, беспощадно топча копытами выпавших из седел всадников.

Задние сотни ударили застрявшие передние, смешались с ними, стали участниками этого непонятного общего танца-кривляния. Отставшие успели притормозить. Те из них, кто ухитрился удержаться в седле, рубили каких-то невидимок, что находились между деревяшками.

Эти невидимки были, наверно, очень невысокого роста: чтобы рубить их, всадникам приходилось сильно наклоняться, навалившись животом на луку седла, свешиваясь с коня вперед и вниз на полтела.

Не менее странно вели себя и кони: вставали беспричинно на дыбы, лягались, коротко и скупо двигая ногами.

Это была какая-то странная битва – сотни лучших, опытных в бою батыров схватились с невидимой армадой.

Было очевидно: ударный кулак Чунгулая не просто проигрывает – гибнет. Невидимая смерть, казалось, косила косой батыров, – десятками, ежесекундно.

Умирая, многие не падали, как обычно, на землю, а зависали над ней, касаясь рукой травы, свесив или откинув безвольно голову, но не имея возможности припасть к земле грудью, всем телом. Мало того, некоторые, умерев, зависали в воздухе между деревянных палок: не стремясь уже, казалось бы, никуда, – ни к земле, ни в небо…

* * *

Николай удовлетворенно кивнул мужикам, стрелявшим вместе с ним.

Он навязал Чунгулаю игру по своим правилам. Бить из арбалета с двадцати-тридцати метров, стоя в неуязвимости в профильном окопе с бруствером, было несложно.

Арбалетчики были почти что невидимы для нападавших, – они стреляли из специальных бойниц, сделанных на бруствере, имели возможность мгновенно менять позицию, скрытно перемещаясь из «могилы» в «могилу»…

Нападающие, находясь в ревущей мешанине из обезумевших лошадей и ничего не понимающих людей, становились легкой мишенью для стрелка, удобно расположившегося в стрелковой ячейке окопа и наблюдающего весь этот хаос спокойными, выбирающими очередную добычу глазами.

Находящимся же в десяти метрах перед ним, тут, среди мечущихся, вопящих, окровавленных людей и озверевших, изрезавших ноги коней, среди цепляющихся колющихся, режущих, как бритва, пут, нечего было и думать поднять лук, прицелиться, выстрелить…

Ощущение конца света, катастрофы, ада усиливал поток арбалетных стрел. Снизу, почти, можно сказать, из-под земли со всех почти направлений к ордынцам летела смерть, несомая короткой стрелой с железным кованым наконечником, выдиравшимся из раны только вместе с куском окружающей рану плоти.

Несколько десятков татар, прорвавшихся сквозь ежи и колючку, спрыгнули было в окоп, но тут же были разочарованы своим геройством.

В полнопрофильном окопе шириной в восемьдесят сантиметров сабля – рубящее оружие – не работала. Русский меч – оружие колющее и рубящее – работал вполне, протыкая насквозь.

Лук был совсем непригоден в окопе; арбалет же со стальной рессорой длиной чуть больше полметра стрелял из любого положения и не мешал двигаться. Заряженный, он мог и подождать до подходящего момента и тут же послать с коротким подсвистом смерть нападающему, как только наступал решающий миг. Лук же, чтобы выстрелить, приходилось натягивать, а это было неудобно в окопе, особенно при бое в Т-образных перекрестках ходов сообщения.

Длинная кавалерийская татарская пика была непригодна тут, в узкой траншее. Короткая русская пика, охотничья рогатина, короткий цеп, переделанный в шестопер либо в немецкий вариант «Morgenstern» – тяжелый шар с шипами, прикованный короткой цепью к небольшой рукояти, – были гораздо удобней.

По «командирским» часам Аверьянова прошло не более двадцати минут, как все было кончено. Назад, к опушке, ушли сотни две. И около восьмисот сабель, ведомых Шагиморданом, остались лежать тут – среди ежей. Потерь среди русских не было вовсе, – никто не был даже ранен, оцарапан. Таким результатом полагалось гордиться.

Но от ежей, надо признать, мало чего осталось. Их прочности хватило ровно на то, чтобы выдержать буйный накат десяти сотен сабель.

Кроме того, теперь был потерян главный плюс – внезапность: не менее двухсот татар вернулись к своим…

Нет-нет! Все. Эта песня спета, надо запираться теперь в Берестихе.

Кони, успевшие довольно быстро освободиться от пут, не спеша разбредались по Лисьему полю. Многочисленные раны на ногах и туловищах коней уже почти перестали кровоточить: колючая проволока была рассчитана на человека, на человека двадцатого века.

Она была не в состоянии сильно изуродовать дубленную походами и непогодой кожу коней раннего средневековья. Успокоившись и пощипывая траву, кони явно намеревались посвятить наступивший день отдыху, жратве и любви.

Многие ордынцы из любви к кумысу предпочитали кобыл, так что у коней были все основания вздохнуть полной грудью и подумать на отвлеченные от войны темы.

К Николаю подошел Свибля, робкий, сильно шепелявящий мужик.

– Они в нас почти не стреляли, Коля… Почему?

– У них очень мало стрел.

– У татар всегда много стрел, – возразил Свибля.

– Да нет, не всегда, – ответил Аверьянов и немного насмешливо улыбнулся.

– А-а-а… – вдруг осенило Свиблю. – Валенки! Зимняя обувь из войлока, – он потянулся и, жмурясь на солнце, подвел итог: – До чего ж хорошо!

* * *

– Давай Коле доложимся, пока все хорошо… – предложил Жбан Шилу. – Сейчас он не очень будет злиться, а?

– Не надо, – поморщился Шило. – Никто ведь даже не заметил нашего исчезновения…

– Но девок-то на чердаке ты не станешь держать до осенних морозов?

– Потом, попозже. Не с руки.

* * *

Чунгулай молча смотрел перед собой, – туда, где в ярких лучах утреннего солнца весело сияли серебром крыши «богатых» домов Берестихи, покрытые осиновой щепой, мешаясь с потемневшим золотом соломы, покрывавшей крыши бедных изб. Он знал, что в такой момент едва ли кто решится его потревожить.

День был действительно хорош.

День, в который ему посулили смерть уже двое – русский колдун и старый персидский кудесник.

Смерти Чунгулай не боялся. Грусть, жалость к себе, несправедливость судьбы, предначертавшей уйти еще полным сил, ничуть не тревожили Чунгулая. Он, видевший многие тысячи раз смерти других, знал, что умирать совсем не страшно, а если есть и отвага чуть-чуть потерпеть, то умирать и не больно. Терпеть долго не нужно: сегодня же, когда на бездонной сини вечернего неба проступят искры чьих-то слез, называемые звездами, возможно, будет уже не нужно терпеть.

Идея купить Берестиху была позорна. Он опозорил себя перед своими воинами. Повелитель не мог так поступить. Повелитель завоевывает, забыв про жалость и сострадание. Он отнимает силой. Когда сила есть. Если сил нет, значит, пора удавиться. Торговля – дело купцов. Воин должен брать. Огнем и булатом.

Еще месяц назад он приказал бы отрубить голову старому Бушеру, давшему этот дурацкий совет. Но то было бы месяц назад. Сейчас он уже понимал, что отрезать башку нужно не советнику, давшему глупый, преступный совет, а повелителю, с радостью труса последовавшему преступному в своей недальновидности совету. Советник готовит и предлагает. Только. Решает и делает повелитель.

Он повернулся, решив позвать Бушера, но это оказалось излишним: Бушер уже сам подъезжал к нему.

Подъехав, советник кивнул, давая понять, что обладает какой-то конфиденциальной информацией. Склонившись к уху Чунгулая, Бушер прошептал пару фраз, сохраняя при этом безмятежное выражение лица.

Выслушав доклад, Чунгулай кивнул, соглашаясь.

Бушер, в свою очередь, тоже кивнул, – с пониманием во взгляде, – после чего указал Чунгулаю в сторону ближайшего куста. Повернув голову туда, куда указывал Бушер, Чунгулай увидел избитого и ободранного Оглоблю, поддерживаемого под мышки двумя рослыми батырами…

– Лошадь ел! – сказал один из батыров.

– Жарил, – подтвердил второй. – А мы увидели дым…

– Вот этого я и ждал! – торжествующе произнес Чунгулай и громко скомандовал: – Старших воителей ко мне!!

– Всех? – спросил один из телохранителей Чунгулая.

Чунгулай на секунду задумался, а затем решительно произнес:

– Нет! Только «Ведущих в бой»! …Все в сборе? – Чунгулай быстро выбрал десяток сотников. – Тысяча сабель. Старший – ты, Курбат! Удар в лоб. И стрел больше не беречь! Вперед!

– По коням!

* * *

– Двинулись! Следите, мужики! – Коля слетел со стены вниз. – Что, Афанасич?

– Вопрос… – начал Афанасич и кашлянул, не решаясь задать. – У меня к тебе личный вопрос, семейный, так сказать… Хотел узнать напоследок… Просто так… Для интереса…

– Давай на потом отложим! – Коля повернулся к мужикам, стоящим на стенах с биноклями. – Работаем штатный вариант четыре! Прости, – он положил Афанасичу руку на плечо: – Татары валом повалили… Армадой.

– Есть штатный четыре! – ответили мужики.

– Помоги, Афанасич, – вот надо ящики наверх закинуть…

– До чего ж тяжелые! – изумился Афанасич, помогая Коле поднять ящики на стену.

– Крупнокалиберные, – согласился Коля. – Охотники-минеры все на местах?

– Все!

– Давай быстрее, Афанасич!

– Постой… – взмолился Афанасич, садясь на последний ящик. – Дай дух переведу чуток…

– Подходят к пятой точке… – сообщили со стены.

– Понял, – ответил Коля, набирая что-то на ручном пульте, – коробке, похожей на обычную дистанционку, но вдвое больше и снабженную короткой антенной.

– К четвертой точке…

– К четвертой, понял! – откликнулся Коля, лихорадочно набирая коды…

– К седьмой – сто метров…

– Седьмая… Есть!

– К первой… К третьей… К шестой… К второй…

– Первая… Третья… Шестая… Вторая… – отработал Коля целеуказания. Переведя дух, Коля бросил мимолетный взгляд на Афанасича, сидящего на ящике, и странное чувство вдруг охватило его.

Дед сидел на ящике с какими-то отрешенным, остекленевшим взглядом… Его плечи, голова, жилистые крепкие руки, все тело, – едва заметно колебались, вверх, вниз, – вместе с ящиком… От нарастающего гула копыт налетающей Орды земля уже дрожала… Лицо Афанасича светилось каким-то ясным, неземным светом… О чем он думал в эти секунды, прощаясь с миром? Лицо старика излучало сияние – как икона. Он был совершенно спокоен, сидя на ящике с крупнокалиберными патронами… Коля как зачарованный смотрел на него, не в силах отвести взгляд, оторваться.

– Пятый на точке! – крикнули сверху, и Коля, немедленно очнувшись, нажал красную кнопку на дистанционке-программнике.

Там, далеко за тыном Берестихи, ахнуло так, будто небо упало на землю, – пластиковая диверсионная мина, способная одна разнести в клочья центральный пролет Бруклинского моста где-то там, в пятой точке, – в поле между опушкой и Берестихой, – подняла в воздух и разметала один из легионов Чунгулая…

– Четвертый… Седьмой… Первая… Третья… Шестая… Вторая…

Коля взлетел на стену к крупнокалиберному пулемету… Над полем перед Берестихой плыли густые черные хлопья дыма. Коля передернул затвор, загоняя первый патрон в патронник… Длинная трассирующая очередь понеслась в черный дым…

* * *

Глухарь стрелял из автомата осторожно и вдумчиво: короткими, скупыми очередями. Точно так же стреляли и другие мужики – те, которым Аверьянов доверил огнестрельное оружие.

* * *

Шило стоял на стене с арбалетом в руках. Выстрел! Глядя только туда, на поле битвы, Шило кинул арбалет на левый край маленького импровизированного стола перед собой. На правом краю стола лежал уже заряженный Жбаном второй арбалет.

– Право! – крикнул Жбан, стоящий на коленях возле столика.

Не глядя вниз, глядя только вперед, на противника, Шило опустил руку на правую часть стола и, взяв на ощупь заряженный арбалет, поднял его, быстро прицелился и выстрелил…

– Лево! – крикнул Жбан, уже успевший зарядить первый арбалет…

– Право! Лево!.. Право! Лево!..

* * *

– Номер цели: двадцать, двадцать три, двадцать восемь! – крикнул Коля в мегафон, повернувшись назад и вниз, – к кузнице, к мужикам, стоящим у минометов. – Беглым по пять! Огонь!

Над головами тут же понеслись мины, улетая в заданные точки поля сражения. Их визг и вой мешался с визгом и воем Орды, заметавшейся в клочьях разрывов, в дыму…

Коля перезарядил ленту крупнокалиберного и пригляделся к творящемуся на поле бедламу: пулемет должен хоть пару минут остыть…

* * *

Истошные вопли огласили центральную площадь Берестихи. Коля мгновенно обернулся: с Красного крыльца княжьих хором хлынула лавина пеших татар…

Коля схватился за мегафон:

– Внештатная! Работаем внештатную! Вариант: прорыв!!!

Каждый второй защитник Берестихи мгновенно обратил оружие внутрь, в сторону княжьих хором.

Шило и Жбан мгновенно переставили свой столик. Теперь Шило стоял к полю спиной, а Жбан стоял на коленях на самом краю помоста, лицом к Шилу, спиной к центру Берестихи…

– Правый!.. Левый!.. Правый!.. Правый!! Правый!!!

Жбан поднял глаза и обомлел: Шило стоял изогнувшись, пронзенный татарской стрелой, прилетевшей с поля…

– Правый! – ничего не соображая в пылу, Жбан вскочил, пытаясь подхватить падающего друга. – Правый!! Правый!!!

Шило безвольно обмяк у него на руках, и в ту же секунду стрела, прилетевшая от Красного крыльца, впилась в спину Жбану…

Кинув быстрый взгляд в сторону умирающих друзей, Коля быстро пристыковал гранату к подствольнику своего автомата…

– Там… – Шило из последних сил выкинул руку в сторону княжьих хором, – на чердаке… наши… – он потянулся рукой к Коле…

Коля выкинул руку в ответ на пожатие и вдруг ощутил у себя в ладони какой-то предмет…

Перстень! С огромным рубином…

– Отбили у татар… – с трудом пояснил Шило. – На чердаке… Золото… Сиротам… Вдо….

Кровь хлынула горлом, и Шило замолк…

* * *

Красное крыльцо, иссеченное очередями и утыканное стрелами, продолжало изрыгать все новых и новых татар…

По всей Берестихе кипели локальные схватки.

Черный дым от разрывов заволок солнце, мешаясь с густым оранжевым дымом шашек, – Коля успел поставить завесу…

* * *

С опушки казалось, что Берестиха исчезла, утонула в черных и оранжевых облаках… Черные поводья освещались изнутри желтыми вспышками взрывов, оранжевые тучи вспыхивали красным, зловещим светом…

– Похоже, захлебнулись… – сказал тревожно Чунгулай и повернулся к Бушеру.

Бушер бесстрастно и спокойно смотрел на черные и оранжевые облака, скрывшие Берестиху…

* * *

Сенька спешился и шуганул коня, чтобы тот не попал под стрелы.

Он хорошо знал, как попасть в Берестиху никем не замеченным, – через собачий лаз с севера. Однако он вырос за зиму, как все говорят, – возмужал…

Эх, не подведи!

Сенька перекрестился и, разбежавшись, с разгона бросился рыбкой в собачий подкоп. Больно полоснуло краем бревна по спине – возмужал: что верно, то верно.

Ну, значит, рубаху сошьют ему новую, – эта-то в клочья теперь!

Быстрее теперь, к кузнице!

В дыму хрен найдешь… Ага! Вот она!

Выскочив из кузницы, Сенька взлетел на стену, прижимая к груди драгоценный прибор…

Кашляя и захлебываясь от дыма, он быстро надел на ось «болгарки» алмазный диск. Не закрепив диск на оси стопорной гайкой, Сенька нажал на кнопку «пуск». Болгарка взвыла, разгоняя алмазный диск до авиационной скорости вращения – три тысячи оборотов в минуту…

Дождавшись, когда диск раскрутился и нарастающее гудение перешло в тонкий свист, Сенька резко повел болгаркой… Незакрепленный диск сорвался с оси и, свистя, унесся в толпу татар… Мгновенный визг – теперь уже человеческий – огласил толпу; алмазный диск продолжал лететь и там, среди кольчуг, рук, тел, голов, щитов и ватников без видимого напряжения, – как раскаленный гвоздь сквозь масло…

К Сеньке стремительно подбежала девчонка лет шести, перепачканная, как в печной трубе побывала:

– На, Сеня, еще кружок тебе нашла…

* * *

Бобер, сухой мужик лет сорока, повернулся, пытаясь стряхнуть с себя трех татар… Не получилось. В руках Бобра был пробойник «Spark», заряженный костылями… Трижды хлопнули пиропатроны, три костыля вошли до отказа, до точки загиба…

* * *

Мощный татарин с размаха ударил Глухаря ножом в грудь. Его нож, ударившись в кольчугу Глухаря, со скрежетом переломился на три части…

– Напрасно… – усмехнулся Глухарь, ловя левой рукой татарина за шиворот. – Кольчугу-то я сам себе ковал… А ты свою, поди, украл где… – усмехнулся Глухарь, ткнув в татарскую кольчугу гудящей дрелью «Bosch» – прямо в грудь.

– Вещь! – похвалил Глухарь, извлекая бешено крутящееся сверло из груди татарина. Ударив очередного нападающего рукоятью дрели – тяжелой, содержащей аккумулятор, Глухарь крикнул кому-то в сторону: – Ручка хороша, тяжела!.. И сверло само в кольчуге дырку ловит… Уже я штук пятнадцать просверлил, не поверишь! «Bosch»!!! – подчеркнул он, просверливая очередного оглушенного рукоятью батыра. – Лучше не сделаешь!!

* * *

Новая лавина пеших татар, выплеснувшаяся с Красного крыльца, на секунду замерла: перед ней с земли поднимался огромный деревянный щит, закрывавший волчью яму-ловушку. Щит поднимали мужики со стены – за альпинистские фалы, – говоря попросту, за капроновые веревки. Щит встал, как огромная крышка люка. В тот же момент перед татарами, сбегавшими с крыльца, сверкнула вспышка световой гранаты. За спинами сбегавших с крыльца раздался оглушающий грохот шумовой гранаты… Кинувшись от звука вперед, лавина, сбегающая с крыльца, устремилась в яму…

Мужики на стене по команде Коли отпустили веревки, и крышка упала на место, закрывая яму.

– Эй! – крикнул кто-то со стены. – Не расходись: в княжей горнице еще отряд копится!

– Готовы!

– Идут!

Яма открылась. Световая граната вспыхнула, ослепив вновь и тех, кто был в яме.

– Принимай пополнение!

Оказавшиеся в яме, на горе трупов воинов Балыка, прикрытых резаной, рваной сетью, воины первого отряда, вполне оценившие свое унизительное, позорное положение, были хоть и временно ослеплены, но в состоянии полной боеготовности, если не сказать в состоянии озверелой жажды боя.

На головы батыров первого отряда посыпались, прыгая, падая, втаптывая в останки воинов Балыка, – батыры второго отряда, их же однополчане и земляки. И те и другие, ослепленные, тут же смешались в бешеную кучу… Началась беспощадная резня.

* * *

На стену, на настил, Глухарь с двумя мужиками с трудом затащил огромный арбалет.

– Как ты просил, – сказал Глухарь Коле, устанавливая двухметровый арбалет – стальная рессора, стальной трос, деревянное ложе…

– Такой до леса дошибе-е-ет!

– Заряжай копьем!

* * *

– У них очень маленькие, легкие стрелы, поэтому они и летят далеко! – объяснил Шаим, протягивая Чунгулаю арбалетную стрелу.

– Не в этом дело… – задумчиво покачал головой Бушер.

Четыре батыра принесли и положили перед конем Чунгулая копье, на которое было нанизаны сразу три татарских трупа…

– Копье прилетело сюда, на опушку, из крепости… – пояснил старший носильщик. – У них есть и большие, тяжелые стрелы, которые летят еще дальше маленьких, легких…

Чунгулай молча посмотрел на старшего носильщика, а затем снова перевел взгляд на своеобразный «шашлык».

– Я сделал подсчеты, мой повелитель… – тихо сказал Чунгулаю Бушер.

– Отъедем!

– Из донесений с поля боя, повелитель, следует, что только каждый третий из твоих воинов уцелел…

– Они продолжают драться?

– О нет! Уцелели лишь те, кто не вступал в бой, кто находился здесь, с тобой, в резерве… Кого ты посылал на штурм, те все… – Бушер удрученно качнул головой. – Да, именно, – подтвердил он жест Чунгулая. – Спаслись единицы…

– Они бежали с поля боя?!

– Нет. Уцелели израненные. Русские не стали их добивать. …Твоя Орда, мой повелитель, уменьшилась… В три раза…

Чунгулай молча кивнул и отдал приказ:

– Отбой! Собраться всем здесь, на биваке! …Я хочу видеть тех, кто был там и уцелел…

Телохранитель, выполнявший заодно и роль адъютанта, поклонился и, тут же пришпорив коня, сорвался с места – выполнять приказ…

– Война – войной, обед – обедом… Верно, мой мудрый Бушер?

Бушер кивнул, сохраняя невозмутимое, спокойное выражение лица…

* * *

Дымы развеивались, уходили… Картина, представившаяся взору уцелевшим берестихинцам, потрясала… Кровь, тлеющее тряпье, горы трупов…

В небе над Берестихой кружило воронье…

Лишь в стороне, ближе к речке, можно было разглядеть светлое пятнышко, мелькавшее там. Это резвился веселый беспризорный четырехмесячный поросенок, не нужный никому: людям было не до него, а волки, сытые кониной и человечиной, предпочитали не приближаться к местам, где жизнь бурлила. Поросенок был толстый, желтовато-оранжевый, как спелый абрикос, с нежно-розовым пятачком.

«Пир во время чумы», подумал Аверьянов, глядя на немыслимые кульбиты поросенка.

Но любоваться этим торжеством жизни времени не было, – слишком много было раненых.

Коля крутился как мог, оказывая первую медицинскую помощь.

* * *

Раненного в руку Афанасича Коля подвел к ящику, на котором старик сидел час назад, при первой атаке армады.

– Держись, Афанасич…

Афанасич мельком глянул на рану:

– Насмерть ранил, нехристь…

– Это у вас насмерть, – Коля слегка улыбнулся. – А у нас это – семечки… – Коля распахнул аптечку, доставая шприц: – Сейчас болеть перестанет. Девочки! – махнул он рукой. – Кто-нибудь там, – помогите…

Девушки, спасенные из татарского рабства Шилом и Жбаном, молча стояли над телами погибших своих спасителей…

Рядом с телами друзей-балагуров рыдали еще пятеро женщин разных возрастов, – тоже, наверно, когда-то спасенные ими, – ни Жбан, ни Шило женаты не были…

Руку Афанасича Николай смог забинтовать только с помощью Олены, – сначала дед отбивался, объясняя свой отказ от медицинской помощи тем, что рана «должна дышать», и еще тем, что «если черви в ране заведутся, то это во благо, ибо черви рану чистят, а живое не едят»…

Теперь, после новокаина внутримышечно, лицо старика уже приобрело живой, розоватый оттенок.

– Давай еще укольчик, и поспишь немного – стресс снимешь…

– Давай! – Афанасич с готовностью подставил руку для укола: он, как и все старики во все времена, любил на самом-то деле лечиться, но стеснялся на людях расслабиться.

Игла вошла в вену, и дед тут же, блаженно улыбнувшись, поплыл к забытью… Внезапно он, вспомнив что-то, встрепенулся:

– Вопрос хотел тебе задать… Семейного свойства…

– Спи, Афанасич… Тебе надо поспать хоть часок…

Глаза Афанасича закрылись, и он быстро стал проваливаться в сон…

* * *

– Им это тоже стоило многих жизней… – удовлетворенно константировал Чунгулай, выслушав доклады раненых, уцелевших в бою батыров. – Это не колдовство, а великое мастерство! – Помолчав, Чунгулай добавил задумчиво: – Они расслабились… – Он повернулся к нойонам резервных отрядов: – Что стали? В бой!!!

* * *

– Опять повалили! – крикнул кто-то со стены.

Коля кивнул. Двое, подхватив Афанасича, сняли его с ящика пулеметных патронов. Поднатужившись, Коля закинул ящик наверх, на настил.

– Последний ящик… – Он повернулся, что-то, видимо, решив: – Олена, – Коля взял за локоть девушку, склонившуюся над спящим Афанасичем: – Послушай… Не девичье это дело, но больше некому, – сама видишь!

Олена молча кивнула: все ясно без слов!

– …Поставь растяжку в подземном ходе! Ты знаешь, растяжка? Я объяснял всем, помнишь?

Олена молча кивнула.

– Поставь поближе к нам, около темницы. Когда их набьется полный ход – от леса и досюда… В подземном ходу будет много татар… Поняла?

Олена молча кивнула.

– Ты знаешь, где гранаты на складе?

Олена молча кивнула.

– И будь предельно осторожна! Поняла?

Олена молча кивнула.

– Да что ты все киваешь? Ты поняла меня? Скажи!

– Я все прекрасно поняла! – ответила Олена, срываясь с места.

– Но только быстро!

– Я всегда быстро!.. – крикнула Олена уже на бегу.

* * *

…Коля стрелял очень скупыми очередями, но и это производило неизгладимое впечатление на остатки орды Чунгулая: атака слегка сразу потеряла темп, конница начала отклоняться от линии прямой атаки на Берестиху… Коля прекратил стрелять, выжидая. Патронов оставалось очень мало. Он оглянулся, как бы желая проследить путь Олены от княжьих «хором», до темницы и далее к реке…

– Где Олена?! – спросил он Глухаря, притащившего со склада роторную пушку…

– Не видел! – крикнул в ответ Глухарь.

* * *

Сделав по полю кольцо, конница, словно набрав сил, вновь повернула к Берестихе.

Они были еще далеко, рано было начинать стрелять, если собрался бить наверняка… Коля повернулся назад, вглядываясь в лес за речку, – туда, где, по описанию Афанасича, был вход в подземный ход, ведущий в Берестиху.

Густой лес, макушки слегка волнуются под легким ветерком… Нет, не поймешь…

Коля взял в руки прибор ночного видения, приложил к глазам… К подземному входу в лесу приближался длинный переливающийся пятнами «язык», – масса, в которой время от времени угадывались головы, руки…

– Дай посмотреть! – попросил Глухарь.

– На. Татары. Это инфракрас… Он видит только теплое, тепловое излучение… Лес холодный, люди теплые, понимаешь?

– Татары не люди, – покачал головой Глухарь. – Но пока теплые… – добавил он. – Ты ранен, Коля?!

– Там Олена! – поморщился, как от зубной боли, Николай. – В подземном ходе… – Он отвернулся от леса, – татарская конница уже вошла в зону надежного поражения, пора было стрелять.

* * *

Отряд татар вышел к пещере, открывающей путь в подземный ход…

Предводитель татарского отряда грубо толкнул Оглоблю ко входу в пещеру:

– Теперь ты пойдешь первым, а не последним!

* * *

В последней пулеметной ленте осталось не более двадцати патронов. Ствол пулемета был раскален до предела… Коля стремительно расчехлил переносную роторную пушку и принял из рук Глухаря тяжелый ящик с пушечным боекомплектом.

– Где Олена?! – крикнул он Глухарю прямо в лицо.

– Я здесь! – раздался голос сзади.

Коля резко обернулся. За его спиной на настиле стояла сияющая Олена:

– Ты работал, я не отвлекала…

– Олена… – Коля обнял ее. – Я…

Оглушительный взрыв потряс Берестиху. Часть частокола, – со стороны реки и угол темницы – взлетели на воздух. Тут же прогремел еще один взрыв, – на спуске к реке. Третий взрыв взметнул столб воды в реке и, наконец, четвертый – в лесу – возле входа в подземный ход. Там, далеко за рекой, над лесом полетели обломки стволов…

Коля схватил инфракрас: чисто!

– Как это? Не понимаю!

– Я разложила три мины по длине, по всему подземному ходу, а около темницы поставила растяжку, – как ты сказал…

– И что? – не понял Коля.

– Кто-то, кто шел первый, сорвал растяжку, под темницей, – а остальные мины сдетонировали…

– Олена, золото!!! – не в силах сдержать нахлынувшие чувства, Коля прижал Олену к груди. – Ты королева, ты не девушка!

– Ты ж говорил мне про детонацию… – прошептала Олена, теряя голову от счастья. – Уже забыл?!

* * *

Отстучав последние патроны, пулемет замолк… Тут же ударили со стены автоматы. Конница смешалась и, свернув, пошла на новый круг…

– Они поняли, что мы бережем патроны!

– Хотят, чтоб стреляли издалека…

– У меня последний рожок остался!

– А у меня вообще почти ничего!

– Ох, попался я! – ахнул Коля, присмотревшись к роторной пушке. – Здесь такая вот штука должна быть, цепляющая… А ее сняли!

– Кто снял? Зачем?!

– Да наши, там, в будущем, – для проверки! Учения! Подсунули нарочно, без одной детали! Следишь за матчастью?!? Нет? Ну вот и влип под несоответствие!

– Под чего влип?! – произнес кто-то, не врубившись. – Как это – влипнуть «под»? Не понимаю!

– А что здесь понимать? – удивился Глухарь. – Крючок простой! Щас сбацаю.

– Крючок, но с дыркой! – с отчаянием в голосе подчеркнул Коля.

– А «Bosch» -то на что?! – удивился Глухарь, засучивая рукава.

* * *

Теплый день… Тихая погода. Лесная полянка, затерянная в чащобе.

На укромной лесной пасеке стояли десятки ульев – простых колод… В воздухе висело гудение – ровное и мощное гудение многих сотен тысяч пчел…

* * *

– Как их остановить?! – заскрипел зубами Коля. – Патронов осталось – слезы…

– Только хлебом-солью… – мрачно пошутил кто-то.

– У меня есть для них хлеб-соль… – Коля кинул взгляд на противотанковую мину.

– Я отнесу! – шагнул вперед Бобер, сухой мужик лет сорока.

– Ты не понял, это верная смерть.

– Я понял, – спокойно сказал Бобер. – Я отнесу.

В наступившей тишине был слышен только топот копыт приближающейся конницы, визги и крики подбадривающих и распаляющих себя татар…

Петровна склонилась к уху Коли:

– Пусть отнесет… Сына и жену убили… Утром. У него на глазах… Не жилец… Не вынесет. Все это знают… Пусти… Он отнесет.

* * *

Конница остановилась как вкопанная метрах в ста от ворот Берестихи. Ворота распахнулись настежь. Из ворот вышел неспешной походкой Бобер. Перед собой на вытянутых руках он нес «хлеб-соль» – на белом расшитом красными петухами рушнике противотанковую мину, украшенную сверху прикрученной лимонкой. Конница расступилась, давая путь.

Бобер медленно, не спеша шел к опушке, живя последние минуты своей жизни и ими продлевая жизнь другим. Он шел туда, где виднелась группа телохранителей и свиты Чунгулая…

Всадники, повернув коней, сопровождали неспешно идущего по полю Бобра.

Лицо Бобра было абсолютно спокойно.

* * *

Отъехав от поляны с ульями метров на сто, Игнач остановил коня и не спеша развернулся – лицом к поляне с ульями… В руке у Игнача была увесистая березовая дубина. Взвесив дубину в руке, Игнач внимательно присмотрелся, наметив свой будущий путь – туда, вперед, – на поляну с ульями. Наконец он решился.

Резко дав шпоры коню, Игнач поскакал, разгоняясь, – прямо на ульи… Влетев на поляну, Игнач стал отвешивать березовой дубиной удары по колодам-ульям – направо и налево. Воздух «взорвался» гудением сотен тысяч потревоженных пчел…

* * *

Бобер остановился в десяти шагах от морды коня Чунгулая…

– Хлеб-соль, хлеб-соль… – неслось справа и слева. Татары уже хорошо, видно, знали эти два русских слова…

– Это не хлеб-соль, – спокойно сказал Бобер. – Это тебе от меня… – Бобер слегка склонил голову…

– Шаим! – кивнул Чунгулай.

Шаим, не решаясь принять дар, кивнул, в свою очередь, одному из телохранителей:

– Акем!

Телохранитель Акем подъехал к Бобру, склонился с коня, подхватил мину на рушнике и, подвезя ее к Чунгулаю, замер, держа дар на весу.

– Надо отщипнуть кусок хлеба, повелитель, макнуть его в солонку и съесть… – льстиво подсказал Чунгулаю Шаим.

– Это не хлеб, – сухо возразил Чунгулай.

– Это не хлеб, – согласился Шаим, – но это обычай!

Слегка повернув голову, Чунгулай кинул взгляд на подарок, не приближаясь к Акему.

Он сразу заметил перстень, – тот самый перстень с рубином, стоящий в Персии свыше тысячи невольников и невольниц, – перстень, что он, Чунгулай, послал Берке в дар… Перстень был надет на взрыватель лимонки вместо кольца чеки…

– Кто скажет, что значит этот зеленый железный круг?

Вокруг Чунгулая собрались наиболее авторитетные предводители.

– Здесь письмена, о, повелитель! – заметил один из них.

– Э, верно! – похвалил Шаим. – У тебя хваткий глаз, мой проницательный Шардын.

Действительно, на противотанковой мине было написано «МПТ – 077 Б, Нижневычегодский химкомбинат им. Р. Люксембург, упаковщик 17, ОТК-08, военпред Сергеев, снаряжена 08.04.1994, проверена 27.03.1998».

– Знать бы, что эта надпись гласит!

– Позовите Бушера. Он книгочей!

– Эта надпись сделана на русском языке, но я не понимаю этой надписи, мой повелитель, – сказал подъехавший Бушер. Он сразу узнал этот перстень, старый Бушер. Его глаза впились в рубин…

* * *

…Багрово-красный кристалл стал расти в глазах пристально глядящего в глубь камня Бушера… В бездонной глубине кровавого кристалла Бушер увидел звездные скопления дальних галактик и вздрогнул от предсказания звезд…

* * *

– Красивый перстень! – льстиво произнес Шаим, снимая перстень с чеки и протягивая его Чунгулаю. – Тут внутри по-персидски написано что-то!

– Это не персидский! – ответил Бушер и, внезапно пришпорив коня, понесся в сторону, – прочь от Чунгулая и его свиты, не оглядываясь назад.

– Бушер?! – удивленный взгляд Чунгулая был направлен в спину стремительно удаляющегося советника, в то время как пальцы его уже надевали перстень на палец.

* * *

Сквозь окуляры призматического морского бинокля Коле было отлично видно, как над лесом взметнулся черный язык взрыва…

Да его было видно и без бинокля, этот взрыв…

– Дар бесценный, дар случайный…

* * *

Потерявшие предводителя и лучшую ударную часть остатков Орды, татары быстро стали сбиваться в ядро…

Остатки Орды рассвирепели до потери разума и человекоподобия, – звери, сидящие верхом на зверях же, – носились в дыму, собираясь в кулак…

Секунда – и они покатили на крепость!

* * *

В бинокль было видно, как наперерез отряду татар из леса вынесся бешеным аллюром Игнач. За Игначом в воздухе струилась непонятная дымка… На полном скаку Игнач «подрезал нос» атакующей коннице… Испуганные татарские лошади невольно притормозили, сбились с ноги, сбавили темп…

Игнач, пройдя перед татарским отрядом почти вплотную, едва не задевая морды передних коней, влетел голопом в лесной массив и тут же потерялся в густой летней зелени…

Притормозивший чуть-чуть татарский отряд, вместо того чтобы вновь разогнаться, внезапно совсем потерял ход. Лошади остановились, крутясь на месте… Всадники не могли их удержать, наоборот – батыры начали вести себя как полоумные – кричать, визжать, размахивая в воздухе руками, странно тряся головой… Казалось, что все они стали вдруг исполнять какой-то странный танец, сидя при этом на обезумевших, вьющихся лошадях…

– Я понял! – сказал вдруг стоящий рядом с Аверьяновым Свибля. – Игнач на них пчел навел…

– Рыболов… – вспомнил Коля. – Пчеловод…

– Отшельник, – кивнул Свибля, подтверждая. – Пасечник. Лесной человек…

– На! – подбежавший Глухарь протянул Коле железку. – Смотри, подойдет?

* * *

Быстро вращающиеся шесть стволов роторной пушки изрыгали смерть непрерывным потоком… Снаряды уносились струей; снаряд летел за снарядом с интервалом пять метров, – скорострельная роторная пушка режет обычную бронемашину пехоты надвое…

Коля слегка повел ствол, и две сосны, срезанные, как травинки, гудящей очередью, с шумом рухнули на последних уносящих ноги всадников…

Коля вытер со лба пот: конец!

– Два дня теперь есть… – сказал кто-то. – Пока до Берке добегут, да пока тот с печи упадет…

Взгляд Коли скользнул по оставшимся боеприпасам, – слезы… Крохи…

Глухарь, перехвативший его взгляд, мгновенно понял.

– А в рютинскую топь идти… Теперь-то! Да не за то ведь они полегли! – он кивнул на тела Жбана и Шила… – Бобер! Лось! – осекшись, Глухарь только махнул безнадежно рукой…

Тяжелую паузу прервал проснувшийся вдруг Афанасич. Кашлянув, он поманил Колю.

– А вот хотел спросить тебя… – начал было Афанасич вполголоса, но, поняв состояние Коли, только махнул рукой: – Ладно, потом спрошу…

* * *

Тихий вечер окутал Берестиху.

Вся берестихинская церквушка была уставлена гробами, – по обычаю, каждый имел загодя свой гроб, хранимый годами, а иногда и десятилетиями на чердаке, либо, при отсутствии оного, в дровяном сарае.

Шло «отпевание».

– Господи, прими душу раба твоего, Телепеня…

– Добрый мужик был…

– Сердцем ласковый…

– Сам корову доил.

– Верно, Господи. Бывало, задержится он в поле, а коровка мычит, хоть и доена.

– Скучает по Телепеню.

– Детишек всегда привечал!

– Ох, дети его как любили!

– Возьми его, Боже, прими в кущи райские!

– Молим тебя за него!

– А уж свистульки он как вырезал из орешника!

– Никто так не мог, это правильно.

– Звук свирельный-то нежный такой, так и льется по вечеру-то, бывало, всю Берестиху за душу берет.

– А уж крепкие дудочки до чего, – которы пастушьи-то делал, – от отца к сыну переходили…

– Всем делал, кто ни попросит.

– И тебе, Боже, сделает!

– Свистеть тебе, Господи, не пересвистеть…

* * *

За день люди убрали страшные следы, насколько смогли, насколько успели. Поросшее соснами старое берестихинское кладбище – к северу от деревушки – пополнилось новыми свежими холмиками, распространившимися в глубь чащи, – за день кладбище выросло едва ли не вдвое… Но всех до ночи предать земле не успели…

Где-то в лесу кукушка отсчитывала года уцелевшим.

Наверху, вдоль «крепостной стены» Берестихи, по помостям, ходили часовые: не добитый пчелами бешеный отряд мог вернуться, – как знать.

Сидя на завалинке, Коля задумчиво грыз травинку.

Момент был удачный, Олена решилась…

Нужно подойти и спросить, – какая завтра будет погода, что об этом говорят приметы далекого будущего? Дальше все пойдет само собой.

Однако она опоздала. Одна из женщин Берестихи, появившись перед Колей, поклонилась ему в пояс:

– Коля, – не в службу, в дружбу прошу: загляни к нашим детушкам…

– Опять животы? – удивился Коля, вставая. – Неужто не прошли, после таблеток-то? – Он и сам не заметил, как начал сбиваться на местный говор, русский язык середины тринадцатого столетия…

– Да нет, живот не мучит, спасибо… Тут, вишь, как вышло-то… Сказки ты им рассказал вчера на ночь больно уж хорошие… Говорят, улетит скоро Коля, больше и не услышим… Не откажи, будь милостив!

* * *

Тесная изба, а точнее землянка, оказалась забитой детьми до отказа… Были среди них и забинтованные, – например, девочка, подававшая Сеньке «кружочки»…

– Про Илью Муромца! Дядя Коля! Про Машеньку и Медведя! – понеслось со всех сторон.

– Так не годится! – махнул рукой Аверьянов. – Эти сказки уже рассказаны, все, вы их уж запомните, будьте любезны, – они станут русскими народными. А я вам лучше теперь другие расскажу. Про Красную Шапочку, Дюймовочку или вот еще, про Кошкин дом, – годится?

Наступила полная, гробовая тишина, на фоне которой прозвучал только один детский бас:

– Годится.

– Ну, и слава Богу! – кивнул Аверьянов и начал: – Бом-бом, тили-бом… Был у кошки новый дом… Ставеньки резные… Окна расписные…

* * *

– И до чего ж складно-то, к месту, да правильно! – заохали бабы, стоящие вокруг избушки возле всех открытых окон. – И ловко-то как все придумали, – ну, речка как будто течет!..

– Стихи называется! – компетентно заявила Петровна, поправляя у себя на голове цветастый носовой платок – Колин подарок, который, слегка надшив, она уже успела переделать в «отпадный» головной убор…

– И ведь на память помнит!

– Видно, сына без матери поднимал…

– Можно и не сомневаться.

* * *

Монтаж нового телепорта на полигоне подходил к концу.

Все те же гражданские спецы, сидевшие безвылазно на полигоне, без выходных и отпусков, вкалывая по «скользящему» вахтенному расписанию, – восемь через шестнадцать, – в бешеном темпе восстановили ангар, отсеки групп управления пуском, баллистики и навигации.

Сидеть безвылазно весь май на ограниченном пространстве за бетонным трехметровым забором с шестью рядами колючки поверху было не сахар. Такую командировку трудно было рассматривать как бесценный подарок судьбы, и, ясно как божий день, гражданским спецам все это успело уже надоесть в шесть раз хуже горькой редьки.

У всех на уме было одно: забросить спецназ куда скажут, свернуться и – домой!

Было видно невооруженным глазом, что люди предельно измотались ожиданием, работой, крепко растратились в вынужденном безделье, – час свободного времени в командировке обходится, в среднем, в денежный эквивалент кружки пива, – известно.

Но приходилось ждать новый комплект оборудования, расчищая площадку от обломков старого, а затем монтировать в режиме «это нужно было сделать позавчера»…

Начальство, как всегда, думало о достижении показательных и представительных результатов в требуемый срок; думало также и о матчасти, однако на исполнителей, как всегда, начальству было глубоко плевать.

Техсостав жил в солдатской казарме, и кормили его в основном по солдатской раскладке, – то есть хуже, чем свиней в той же Польше, не говоря уж об Дании. Еду приходилось докупать в продуктовой лавке полка, либо в ближайшей деревне, в сельпо. При этом в сельпо большинство покупало даже хлеб; армейские серые батоны были пригодны только как орудия для мучительной казни членов семей высших военных чинов в случае наступления благодатных дней долгожданной пугачевщины. В любом батоне, липком, как пластилин, можно было найти и винт, и гайку, и горсть какой-то желто-зеленой, тревожно пахнущей химии, и женский каблук, и мышиный труп, и танковый трак…

Где же ты, где, российский бунт, – бессмысленный и беспощадный? Российская действительность, еще более бессмысленная и беспощадная, чем ты, давно уж ждет тебя!

Пора, мой друг, пора!

Не будь тебя, хотя бы в виде ожидания, – скажи: как не впасть в отчаяние при виде того, что свершается дома, и будет свершаться, наглея, и впредь?

Деньги спецов иссякали на глазах.

Все реже Алексеем перехватывались разговоры по соткам, все чаще с полигона в Центр летели SMSки – краткие и ясные, как сама правда: «Целую срочно тысячу почтамт райцентр».

Однако время готовности «ноль» неуклонно приближалось.

Аверьяновский взвод перевели на казарменное положение, поставив на боевое дежурство; контейнер в ангаре был, по слухам, уже укомплектован под завязку и полностью готов к телепортированию.

Похоже было на то, что в течение ближайших часов состоится старт.

Все меньше и меньше времени оставалось у Алешки для перехвата ситуации, а если говорить конкретнее, для захвата телепорта и направлении контейнера в нужную ему точку. Если он протабанит момент и взвод уйдет в Бухрейн мочить Али-Баб-эль-Ладена, – тут все! «Четыре сбоку – ваших нет!» – как говорится. Ведь после старта кулаками не машут.

Начинать надо было сейчас, в данный момент. Никаких отговорок, «подумай… стреляй!».

А все же сначала подумай!

Алексей облокотился о стол, взявшись за голову. Задача перехвата управления представлялась довольно непростой.

По жизни известно, – если прийти куда бы то ни было и честно рассказать о том, что тебя волнует, спокойно жить не дает, – подобная исповедь не вызовет ничего, кроме отторжения и насмешек: «вот дурачок-то».

Если же твои помыслы чисты, а дело – правое, честное, благородное, справедливое, – жди вдобавок еще и глумления. Но главное вот что – миссия твоя провалится с треском, цель не будет достигнута.

Вопрос должен быть поставлен как-то иначе, – так, чтобы тебя самого окружающие, взяв за шкирман, с силой швырнули именно туда, куда ты и норовил втайне попасть. А ты должен при этом выкручиваться, сопротивляться, возмущаться чинимым произволом, отбиваться руками и ногами.

И вот теперь, когда ты с истошным визгом и плохо скрываемым восторгом в душе летишь, стремглав, к своей истинной цели, можешь мысленно перекреститься и возблагодарить небо за то, что, когда Господь раздавал всем мозги, ты не оказался в очереди за ушами.

Попасть на полигон, в ангар, минуя часовых, не представляло для Аверьянова-младшего большого труда.

Алексей остановился в темноте ангара, в дальнем закутке, под дверью группы нуль-навигации. На нем был рюкзак с монетами из ларца тринадцатого века, в руках – пустая винная бутылка, крепко заткнутая винной пробкой, а также штопор. Монеты в рюкзаке были прикрыты в три слоя мятыми алюминиевыми банками из-под пива и газировки.

Алексей замер, прислушиваясь. Он был готов к началу операции по захвату телепорта.

За дверью шел разговор о вечном.

* * *

– Если все гладко утром пройдет, завтра я в это же время, вечером, – пиво в руки и ноги на телевизор!

– Ну, если вылет не задержат. И если самолет не опоздает.

– Не опоздает! Нам бы, главное, здесь опять не сплоховать.

– С чего бы? Персидский залив почти на нашей долготе, то же полушарие. Если сквозь землю, по прямой, – три тысячи километров – с чем-то…

– Ты по прямой не вздумай! Делай аккуратно, в обмазку, в облет. А то облажаешься, как прошлый раз, со старлеем с этим. Сначала тут его об бетон колотил-колотил, чуть коктейль из него не сбил, а потом аж вон куда захреначил!

– А ты б вообще убил бы.

– Я?!

– Ты! Тебе вот этот взвод доверь, – утром в Бухрейн он в виде майонеза придет.

– Почему в виде майонеза?

– Ну, они же для шашлыка барбекю, уксус и масло грузили, а яйца у них свои есть. Так что тебе по команде «Старт!» только взболтать осталось… Изготовить суспензию, так понимаю…

– Знаешь, Кучкин, что скажу тебе, гнида? Лень с тобой связываться, спорить неохота. Буду краток, но убедителен: ты хоть и доктор наук, а все равно падаль и козел тот еще…

– Мужики, а что это красное в заварном чайнике?

– Это я кракаде, ну, суданскую розу, вчера заварил, да никто пить не стал.

– Слушай, а спирта у нас технического не осталось? Кракаде – это отлично: развести, чуть сахарку добавить, «клюковка» получится, – не отличишь.

– Вчера ж последние триста грамм слопали. Спирт есть еще, но у Медведева в сейфе.

– Понятно…

Внезапно в наступившей тишине откуда-то раздался звук откупориваемой винной бутылки, хлопок пробки…

– Слышали?!

– Ага. За дверью!

– Эй! Кто здесь?!

Ввергнутый в светлое помещение из темного коридора Алеша Аверьянов зажмурил глаза… В одной руке у него была пустая винная бутылка, в другой – штопор с накрученной на него пробкой.

– Откуда ты, прекрасное дитя?

– Да я бутылки здесь собираю. Мне Боков разрешил. И банки, люминивые…

– Алюминивые!

– Алюминивые тоже беру. А у вас какие?

– Да никаких. Мы это не пьем. Шипучку пить – штаны гноить. А где ты эту бутылку нашел?

– Под дверью у вас.

– Ладно врать-то: «Кагор архирейский». Дорогой напиток-то!

– Я могу оставить, если вам жалко.

– Чего жалко? Она ж пустая!

– Спасибо, дяденька, что объяснили, – не без ехидства заметил Алексей.

– Пожалуйста. А ты бы мальчик, чем бутылки в одиннадцать вечера собирать, лучше бы уроки делал. А то, видишь, банка у тебя «люминивая»…

– А я уроки все сделал. Кроме одной задачи по физике.

– Плохо с физикой-то?

– Да нет, тройка твердая. Просто задачки дал наш сыч, – ну, ни на какой козе не подъедешь.

– А условие помнишь? Расскажи – посмеемся.

– Я сюда не веселить вас пришел. Мне домой пора и жрать хочется.

– Да ты не обижайся, разрубим твою задачку! А пожрать, мы и сами бы пожрали. Если было бы чего. Ну?

– «Ну», – повторил Аверьянов-младший. – Не запряг еще. Условие простое. Дано: пятьдесят копеек. Возвести в квадрат.

– Две тысячи пятьсот.

– Верно. У меня тоже так получилось на куркуляторе.

– Калькуляторе.

– Ага, на нем. А теперь переведите две тысячи пятьсот в рубли.

– Две тысячи пятьсот копеек – это двадцать пять рублей.

– Правильно. И извлеките квадратный корень.

– Квадратный корень из двадцати пяти – это пять рублей.

– Ну! Вот точно так же и у меня! А теперь вопрос: как это пятьдесят копеек в пять рублей превратились?

– Чего?

– «Чего-чего»? Возвели в квадрат, перевели в рубли, извлекли корень и в десять раз стали богаче. Как это? Ведь в квадрат возвести и извлечь корень – это туда-сюда… Взаимно обратные действия. С чего начнешь, тем и кончишь. А тут пятьдесят копеек стали пятью рублями. Почему?

– И говоришь, это задача по физике?

– Ага. Есть и такая физика. Финансовая.

– Да в общем-то да. Это задача на размерность, в сущности. В одном рубле – сто копеек. А в одном квадратном рубле десять тысяч квадратных копеек. Вот и все. Ты ж в квадрат возводил? Возводил. А потом по линейному соотношению в копейки перевел квадратные рубли. И тут попался. Это не задача, а пустяк. Легко тебе живется.

– Легко живется? Я, вон, бутылки, банки собираю… А будь у меня возможность в будущее слетать… Хе-хе! – лицо Алексея аж передернуло от удовольствия. – Тут все, что ты хочешь… Деньги, тачки, виллы, девки классные!

– Девки? – удивился кто-то из навигаторов.

– Ну да! – подтвердил Алексей. – Кабаки, бухаловка…

Он понимал, что пока он будет хоть чем-то интересен им, забавен с их точки зрения, его не выгонят. Чем дольше здесь пробыть, тем больше шансов зацепиться хоть за что-то. Их внимание необходимо привлечь к себе любым способом – задачкой, хамством, случаем из жизни… Чем угодно! Лишь бы они не выгнали.

– Послушайте, ведь перед нами восьмиклассник!

– Семиклассник, – поправил Аверьянов. – Перехожу в восьмой…

– Что ж с тобой дальше-то будет?

– Ну, уж такого ужаса, как с вами-то, не будет. Всю жизнь за грош горбатиться.

– А ты от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Еще, глядишь, как мы, – ученым станешь…

– Ну нет! Уж это – ни за что!

– А кем ты хочешь стать? Если не секрет?

– Официантом! – совершенно серьезно, выкатив честные глаза, доложил Алексей, быстро и четко. – Хорошая профессия! В тепле, сыт. Чаевые. Работаешь с людьми.

– Палач, – тоже неплохая профессия, – хмыкнул кто-то из стартовиков. – С людьми опять же и на свежем воздухе.

– Нет! – решительно отмел Аверьянов. – На свежем воздухе не пойдет. На морозе руки к топору там, к гильотине прилипать будут. Под дождем веревка на виселице плохо будет затягиваться, – сколько ни мыль… Да и домой ничего, кроме человечины, не принесешь. Вот официант – другое дело, – салатики там, ассорти мясное, рыбное, жилен…

– Чего-чего? – расхохотались взрослые.

– Жульен! Во! – поправился Алешка. – Как хорошо-то: закусочка, колбаска… Да и в бутылках что-нибудь осталось…

– Себя не уважать, такое пить.

– А я не буду пить. Я для других! Сантехника вот вызвал дома, сливной бачок починить, например… Ему-то и налью!

– Ну, ты просто Филиппок!

– Мужичок с ноготок некрасовский.

– А глазки-то, смотрите, мужики, – живые. Весьма себе на уме парень…

– А скажи-ка, мальчик, ты не знаешь, где здесь можно выпить-закусить достать?

– Давай деньги, нарисую. За десять процентов.

– Денег-то у нас как раз нет… Только заодно и машина времени, так сказать, есть…

– Да ладно, не гони, дяденька! – отмахнулся Алексей. – Это телепорт, телепортатор, – все же знают!

– Но он работает и как машина времени. Это так, но это мало кто знает.

– Ну… – Аверьянов-младший задумался. – Могу сгонять и без денег, если так… В будущее. Гляну, что там почем. Глядишь, себе что-нибудь найду, да и вас не забуду. А что? Если вы, конечно, серьезно…

– Как это «найду»? Украдешь, что ли?

– Зачем красть! Я вам бухло на шариковую ручку вот обменяю. – Алексей достал из кармана обычную дешевую ручку. – В будущем! В будущем же это раритет! Это, между прочим, та самая ручка, которой Пушкин «Му-му» написал… Но это сработает, только если вы далеко в будущее меня заболтаете. А если в светлое завтра, то там просто в роговое отверстие дадут, за попытку смошенничать.

– Странный мальчик…

– Я не «мальчик», мне сорок семь лет. Я лилипут.

– У тебя лицо молодое.

– Чего не бывает! У вас тоже ведь лицо…

– Что – «лицо»?

– А то, что на нем написано, что вы сегодня тысячу рублей просили у кого-то, аж целовать за штуку были рады, но вышел облом, – увы! Было такое?

Алексей бил наверняка: перед ним стоял автор SMSки «целую срочно тысячу почтамт райцентр».

Наступила тяжелая пауза.

– Ну, хорошо. А вот как меня зовут?

– Сергей зовут, – хмыкнул презрительно Аверьянов-младший.

Он понимал, что эти мужики едва ли подозревают, что он предварительно ознакомился с основными данными каждого из них, – ведь сотка регистрируется при предъявлении паспорта. Паспортные данные были предоставлены сотовыми операторами по линии СОРМ, а сопоставить же фамилии с внешностью было делом нехитрым, если иметь знакомых на КПП полигона, – пропуска гражданских спецов были, естественно, с фотографиями.

– Сергей Егоров. Живешь в Москве, на улице генерала Берзарина… К интимным подробностям переходить?

– Не надо.

– Ну, как хотите.

Наступила тяжелая пауза.

– Ладно, – прервал молчание Алексей. – На фиг это дело. Вы еще думать будете, различные аспекты до утра перетирать. Закоренелая болезнь русской интеллигенции. «Что делать» да «кто виноват»… И при этом сидеть сложа руки. Либо бомбами в царя кидать. Все понятно. Желаю здравствовать. Сами путешествуйте! – Алеша повернулся лицом к двери.

– Сами не можем, у нас штатный состав на шестьдесят процентов укомплектован: ручки крутить некому.

– Ты не спеши, давай поговорим. …Ну, кинем мы тебя в будущее, положим. А как ты вернешься-то оттуда? Мы тут одного старлея в прошлое кинули, – ну и с концами…

– Конечно! Вы ж в прошлое его кинули! А в прошлом нет телепортов! Он не может оттуда вернуться. А меня заболтать надо в будущее. Там телепортов – как грязи, я считаю. Вообще, мне, например, неясно, что вы сами-то в будущее до сих пор не смотались.

– Это просто. Вот все, кто перед тобой, не раз и не два вытаскивали из контейнера трупы.

– Знаешь, тело такое – как капля: кожа цела, внутренности – внутри… Песня есть про это:

Дымилась, падая, ракета,

А от нее бежал расчет…

Кто хоть однажды видел это,

Тот хрен к ракете подойдет…

Это вашему спецназу говорят – «совершенно безопасно». А мы работаем с этим монстром и лучше других знаем, что каждый второй пуск – это трупы. «Совершенно безопасно». У нас работает автоматика! Ну, конечно! Все такое… Она, конечно, работает, эта автоматика…

– Нет, не работает? – поинтересовался Алексей.

– Работает. Если за ней следить и регламенты вовремя делать. А так как ничего этого не делается, то она работает точно так же, как и все остальное у нас «работает». Рыдания, а не работа! Иной раз вообще включать ее страшно. Сам крутишь – тогда все в твоих руках… Или почти все. А если автоматика распоряжается, то тут – чуть что… И получается… Знаешь, как выводить самолет из штопора, действуя только через неисправный автопилот? А что поделаешь? Средства выделяют? Нет! Одни слезы. Сами себя кормить должны. Мы и кормим! Только девяносто девять процентов заработанного они же, – говорящий указал на потолок, – они же и прикарманивают. Министерство по Телепортации надо кормить? Надо! РосТелепорт и РосТелекинез? РосКомПодпространство? А как же! А налоги?! Вот то-то! Автоматика! Одни только разговоры о поддержке науки. А наука у нас по-прежнему – как раковый больной на последней фазе, только ему все время то маникюр делают, то макияж… Мельком так глянешь – все в ажуре. А официально потерь давно у нас нет, это верно. Ни по технике, ни по человеческому фактору. Пишут обычно: причина смерти – острая сердечная недостаточность. Или «смерть наступила вследствие многочисленных внутренних кровоизлияний»… Ну, язва как. Вроде. Всех органов сразу. И все. Статистика в ажуре.

– И штат у нас не укомплектован, только шестьдесят процентов от требуемого состава… – добавил кто-то. – И ничего тут не сделаешь: за все надо платить. Так что ты крепко подумай, на что ты идешь.

– Да вернусь я оттуда!

– А мы не про то, что «вернешься»… Мы про то, что – доедешь ли…

– Я? Без проблем! Чувствую… Должно повезти.

– Должно? Повезет, – это может быть, а вот что «должно» – сомневаюсь… Никому «оно» не «должно»…

– А ты понимаешь, парень, что пока ты там что-то предпримешь, объяснишь ситуацию, то да се, найдешь телепорт, уговоришь их тебя назад отправить, сюда, – уйма времени пройдет. А тут с нас через час после твоего исчезновения уже шкуру спустят. Ты это понимаешь?

– Я это понимаю. Это вы не догоняете. Я там, в будущем, полгода, а может, и год проведу, как получится… Может, даже и институт там окончу. Но когда возвращаться буду, попрошу, чтобы момент моего прибытия назад, в прошлое, к вам был на секунду позже моего старта отсюда – в будущее. То есть для вас я буду отсутствовать секунду. А сам там, может, и год, и два и пять проживу. Иными словами, моя местная биография, – история жизни среди вас, – разойдется с моим локальным биологическим возрастом, – только и всего… Что-то плохо у вас с воображением, как считаете?

– Считаем, что неплохо. Плохо у тебя…

– Алексей.

– Илья Андреевич, очень приятно. …У тебя, Алеша, плохо. Плохо со знанием жизни. Почему ты так уверен, что далекое будущее – светлое? Ты не допускаешь мысли, что в тридцать пятом веке весь мир – безжизненная пустыня? Не боишься, что ты там тоже не сможешь выдержать больше пяти минут из-за жесткого рентгеновского излучения, например? Ведь, увидев, почувствовав и испугавшись, ты не сможешь крикнуть мне: «Илья Андреевич! Хочу домой! К маме!»

– У меня нет мамы.

– Нам от этого не легче. – Илья Андреевич помолчал. – …А отец?

– Отца моего вы же в прошлое и укатали.

– Н-да…

– Так вот, – прервал Алексей молчание. – Если будущее все ж таки – светлое, то это единственный ваш шанс вернуть мне отца. С их помощью. С помощью потомков. А я готов поспособствовать. Не даром, конечно. Но зато все по-честному.

– А честность налогом не облагается… Я понимаю.

– Илья, – встрял в разговор стоящий рядом оператор. – По сути у нас страшный выбор. Либо исправить содеянное и заплатить по всем счетам его руками, либо удвоить грех… Да нет, утроить, учетверить! Он же ребенок еще.

– Какая разница – ребенок или нет? Живой человек.

– Нет, разница есть. Его отцу платили за риск: старший лейтенант спецназа. На службе. Рисковать – элемент профессии. А он… А ты, Алешка… Случись что…

– Я понимаю, – кивнул Аверьянов. – Но я не боюсь.

– Да, дети часто не боятся. Потому что не вполне понимают.

– Не понимают – что? – оживился Алексей.

– Что можно потерять… Размер и ценность жизни плохо видится из детства, мой мальчик.

– Когда не понимаешь цену, не так ужасно заплатить… – спокойно парировал Алексей.

– Поэтому-то мы и не рискуем, – согласился оператор. – А голова у тебя золотая…

– Такую жаль потерять, – подтвердил Илья Андреевич.

– Вместе с тем у него есть огромное преимущество, Илья, – заметил оператор.

– Дети более живучи? Не смеши.

– Отнюдь. У него выше шанс пробить бюрократические заслоны. Там, в будущем. Если, допустим, оно светлое, то и бюрократия там та еще!

– Это верно, – кивнул Илья Андреевич. – Ты учти, Алексей, что у тебя есть еще один страшный барьер, который может помешать тебе вернуться. Это – законодательные запреты. Ты увидишь будущее, – предположим. Ты многое узнаешь. Понимаешь? Так вот. Тебе могут запретить со всем этим информационным багажом вернуться назад. А сдать ты его на «таможне» не сможешь. И тебе не дадут, запретят возврат к нам. В свое время.

– Но у меня есть шанс?

– Конечно. Ты только там особо не умничай. Слюни изо рта пускать тоже, конечно, не надо, но и потрясать всех своей смекалкой ни к чему. Никаких задач. Никаких обобщений. Легенда простая: тебя нищие идиоты-ученые из страшного двадцатого века послали в будущее за выпивкой. Ума у них нет совершенно, понимаешь? Они с похмелья. Соображают плохо. Лишь бы поправиться. Они и отца твоего куда-то в раннее средневековье загнали. Совершенно не думая о последствиях. А ты просто парнишка такой. Троечник. Вырастешь – официантом станешь, – мечта. Или таксистом. Считаешь, что Ньютон придумал яблоко…

– Что Циолковский изобрел ракету… – подхватил оператор.

– Что ветер дует оттого, что деревья качаются.

– Что Батый на Русь приходил восточными сладостями всех угощать.

– Ну, и так далее… Словом, изображай такого… Ну, понятно. Крышечки от газировки копишь, чтобы приз получить… В «Макдоналдс» любишь ходить.

– Гордый при этом ты, гордый! «Спартак» – чемпион! Байкеры – yes-s-s!!!

– Семья от получки до получки еле тянула… Бутылки по задворкам собираешь… Я ведь чуть было в это не поверил! Особенно когда ты с ходу хамить начал. У тебя получится, Алексей! Я в тебя почему-то верю.

– Давай рискнем, ребята. Меня знаете, что вдохновляет? Впервые в мировой истории совершен дерзкий прорыв вперед по времени! Русские послали человека… ну, в тридцать пятый век, в светлое будущее! Что вдохновило российских ученых?! …За выпивкой, русские в тридцать пятый век мальчонку послали, – ребенка, тринадцати лет! Не за знаниями, не за технологиями, не чтобы флаг ООН там водрузить… Не привет передать счастливым потомкам из темного неандертальского прошлого, – нет, нет и еще раз нет! Мы посылаем в Будущее гонца, – за бутылкой «чего достанет»! Это же все газеты мира на первой полосе разместят! Это – слава, восторг, карнавал! Это ж какая всему миру пощечина, если вдуматься! Мы ж всему народу нашему вернем гордость за Родину, за Россию! Вот только ради чего стоит послать его, братцы!

– Тебе б на броневик! Ишь, глазки разгорелись!

– И все мы трезвые, – у нас получится, – уверен!

– А если там – ноль?

– Не верю. Такие, как он, – везучие!

– А он в тридцать пятом веке найдет магазин?

– В светлом будущем, может, уже и не пьют окаянную.

– Даже магазинов, может, и нет! – испуганно заметил кто-то.

– Да я там исторический музей обворую, – заверил Аверьянов-младший. – Вы не волнуйтесь, я придумаю! Давайте, в тридцать пятый век, пока я согласен! Решили? Ну, значит, делаем!

* * *

Медведев с Михалычем вышли на свежий воздух перекурить. Вечер был тихий и уже по-летнему теплый.

– А ты чего в Москву мотался-то?

– Командировки продлить. Уточнить обстоятельства… Тот кабинет, этот кабинет. Напиши рапорт, отчитайся. Закрой-открой, перенеси на следующий этап… Спиши средства, получи новые. Туда-сюда… Ноги гудят, голова ватная, а что сделал, – да ничего вроде, если разобраться. Как всегда: говорильни вагон, в сухом остатке – порошок. Как будто не знаешь? …У вас-то тут благодать…

– А ты, я смотрю, на машине вернулся. – Боков кивнул в сторону КПП, перед которым поблескивал в лунном свете темно-синий «мерс» Медведева. – Машина дорогая у тебя. Новье!

– В начале апреля купил.

– И сюда, в бездорожье привез?

– Это примета у меня такая: как в место дислокации машину перегонишь, так тут же все быстро и заканчивается: удачный пуск – и все, и сворачивайся.

– Надоело у нас?

– Да как тебе сказать, Михалыч? Если честно, есть немного. А потом старлея этого твоего… Такая накладка вышла! Ну, просто позор. И парень, мальчишка этот тринадцатилетний, остался, – так некстати! Отца мне его в мертвецы списать не удалось, юристы десять тысяч долларов потребовали. Совсем обнаглели взяточники. И парень этот теперь под ногами болтается, сирота-то… Его бы тоже послать бы, – туда же, – да как? Кстати, знаешь, мне в Москве мои люди в Главном управлении сказали, что американцы попытались твоего Аверьянова из прошлого вытащить.

– Да ну?

– Ну! Не пожалели двести сорок миллионов, четверть миллиарда долларов почти… Не пожалели! И ведь на что, – ну просто смех, – человека спасти! Это старшего лейтенанта, да! Причем не американца, нет! Гражданина Земли, так сказать, мать его за ногу… Во, долбогребы, денег куры не клюют: старлеев спасать! Контейнер, размерами с хороший коттедж двухэтажный, в нуль-пространство вывели, американы, двадцать первого мая. Десять тысяч тонн… В нем все: возвращаемый модуль, около пятидесяти тонн, стартовый комплекс к нему – еще пять тысяч тонн, восемь томов инструкций, – на английском, заметь, – ну, типа «сделай сам», – и тренажер на базе искусственного интеллекта на параллельной структуре процессоров Хьюза… «Гулять так гулять», что называется…

– И что?

– Да навигацию просчитали неправильно! Дотянули только до начала двадцатого века и вывели, заметь, из нуль-пространства на высоте двадцати трех километров над землей, в стратосфере. Мало того! Вывалили эти десять тысяч тонн из ноль-пространства на относительной скорости двенадцать километров в секунду, – тридцать шесть Махов, тридцать шесть скоростей звука…

– Разбился?

– Шутишь? Сгорел до молекул! Раскалился добела, взорвался, испарился. Кто наблюдал, увидел только быстрый пролет огненного тела, и взрыв в конце, равноценный сорока мегатонным водородным бомбам. Хорошо, высоко очень, никого не убило. Но тайгу повалило на площади километров пятьсот, квадратных! Причем вековой лес был повален, – во ударная волна-то!

– Да, очень жалко!

– Иначе и быть не могло. Ты представь, Михалыч, какая ошибка: целились в двадцать восьмое мая тысяча двести тридцать восьмого года, а попали в тридцатое июня тысяча девятьсот восьмого! На шестьсот семьдесят лет почти промазали! Хотели у нас посадить, на юге Новгородской области, а попали в Восточную Сибирь! Хотели на землю с нулевой относительной, а получили стратосферу и двенадцать километров в секунду! Что ни говори, а американцам до моих ребят еще расти и расти!

– Хорошо еще, что все это в малонаселенной местности случилось.

– Да. В глухомани страшной. В бассейне реки Подкаменная Тунгуска.

– Чего? – до Бокова вдруг дошло. – Ты мне что, про Тунгусский метеорит, что ль, рассказываешь?

– Для тебя он Тунгусский метеорит, потому что ты сам тунгус дикий в телепортации, а для меня это – «Принцесса Кашмира» по классификации НАТО, слабый аналог нашего изделия «Тельдекпень», шестьсот тридцать третий проект… Ну что, вернемся допьем?

– Ага. Только вон, – ты смотри, Саша, – твои мужики, гляжу, что задумали?

Медведев повернулся в сторону ангара и просто окаменел от ужаса: над сооружением развивалась огромная стартовая луковица с «кошачьим грузиком» наверху…

– Ага, – кивнул Михалыч. – Опять Аверьяновы, чую печенками… Ну, старшего нет, не вернешь, – значит, там младший. – Михалыч повернулся к Медведеву: – Хотел сына вслед за отцом послать? Ну вот, накаркал!

* * *

Катя Бокова, стоя на холме в двух километрах от полигона, смотрела на растущую, развивающуюся там, вдали, за бетонным забором полигона огромную сверкающую розоватую стартовую луковицу.

Сейчас он исчезнет из ее жизни.

Что значит – «улететь в будущее»? Ничего особенного, – все мы медленно летим в него, – все дальше, дальше и дальше. Каждый день. Каждый час.

Летя в будущее, мы узнаем много нового. В полете нас ждут и радости, и огорчения. Они бывают в любом полете, у всех. Но сам полет, если оценить его по его окончанию, задним числом, оценивается по-разному разными людьми.

У одних – это сплошные летные происшествия, аварийные ситуации. Неудачникам даже приходится порой возвращаться, совершать промежуточные посадки по техническим причинам, сливать керосин или выжигать топливо просто так, – кружа над одним и тем же местом.

У других же все идет как по нитке, – тютелька в тютельку. Им неведомы отказы систем управления, обесточивание, пожар в салоне, грозовой фронт по курсу, разгерметизация кабины.

Но, несмотря на столь значительные различия, полет заканчивается у всех. Рано или поздно.

Да, летательный аппарат перестает лететь, когда пилот умирает.

В этот момент он останавливается во времени и быстро начинает отставать от продолжающих жить, тая во все более далеком их прошлом.

Но улетающий в будущее может растаять в прошлом провожавших его и необычным образом, – никогда не вернувшись из будущего к тем, с кем расстался на старте.

Ведь это совсем не обязательно – возвращаться. Там все другое, красивее и круче. Увидишь – разгорятся глаза. Подумаешь, да что я оставил-то в прошлом? Жизнь здесь, в будущем, в сто раз интересней и веселей.

А в параллельных мирах здесь вообще, – ну, полный отпад! Вот сколько звезд на небе, столько новых крутейших тусовок. И в каждой Вселенной – свои. Дискотеки. Плешки. Спортклубы. Фитнес-центры! Миллионы! Парни, девчонки. Тут – блондинки, там – брюнетки.

А здесь? Провинция, дыра…

Катя вздохнула, – судорожно, переживая…

Ну да, девчонок там, конечно, сколько хочешь!

Есть миры рыжих. Есть миры наглых. Миры двоечниц. Миры отличниц. Есть все. И все это ты увидишь, если полетишь, обгоняя время. Не увидит тот, кто стоит на месте.

А ты можешь все. У тебя там праздник каждый день.

Конечно, – каким дураком надо быть, чтобы оттуда снова вернуться сюда?!

Эх, Алешка!

Ну, и счастливого пути.

Вот!

* * *

Новая версия телепортационного контейнера была герметизирована; бронированная оболочка утеплена, внутри царил оптимальный климат, создаваемый полностью автономной системой жизнеобеспечения. Для экипажа в так называемой «кабине» имелись облегающие все тело кресла, снабженные переговорными устройствами. Под рукой удобно лежал кислородный шланг с загубником на случай аварийного выхода из строя системы жизнеобеспечения.

– Ноль первый! – раздалось в наушнике. – Как меня слышишь, Алексей? Луковица начала расти…

– Нормально!

– Тебя уже протягивают по времени.

– Понятно…

– Расскажите ему, ребята, что-нибудь, чтобы отвлечь, снять напряжение. У кого есть анекдот в запасе? Виктор?

– На тринадцатилетний размер у меня ничего нет.

– Тогда хоть что-нибудь. Отвлеки. На старте нельзя самозамыкаться. Спой ему что-нибудь, стих расскажи. Отвлеки мысли от происходящего. Тебе надо расслабить разум, Алексей. И тебе хорошо, и нам будет легче твое ощущение собственного «я» на переход перефазировать. Думай о себе «так себе», легко, как бы косвенно… В третьем лице, как бы… Не «я», а «он» летит, «он»…

– Да я стараюсь, Илья Андреевич!

– Ребят, ну что же вы? Кто посвободней? Отвлеките от зацикливания. Олег!

– Ага! Сейчас, Илья Андреевич. Дешевку не бери там, Алексей. В светлом будущем. «Агдам», «Солнцедар», портвейн «Кавказ», «Осенний сад» и прочее… Плодово-выгодное – ни-ни! Себе дороже. Нам панкреатит тут ни к чему…

– Есть!

– Старт-луковица в полном развитии. Старт обнаружен всеми, у кого есть глаза… Постарайся, Алеш, вернуться, прибыть сюда назад не позже пяти секунд с момента старта.

– Понял! Я постараюсь!

– Водку сомнительного разлива не бери: Москва, Питер, Калуга, ну, Нижний Новгород… С остальным не рискуй: паленка, самопал… Сейчас голова кружиться начнет, – пошла протяжка в локальном времени!

– Я чувствую!

– И никакой шипучки, сухаря не надо. С шампанского похмелье – просто смерть. Странные ощущения в глазах начались, – рябь Минковского так называемая?

– Нет! …Да! Началось.

– Дорогого тоже не надо. У водки чем флакон накрученней, тем она сама дерьмовей… Армянский коньяк Ереванского завода – КВ, КВВК и выше, – как правило, фальсификат, – ваниль со спиртом на перегородках грецких орехов… Очень дорогой, выгодно дурить. Есть еще связь?

– Есть. Тембр голоса в наушнике поплыл.

– Должно так быть, – все поднесущие полезли вверх по эмулированному спектру в твоем локальном времени… Кочкин передает на прощание: сладкого не надо, – «Алеатика», «Южная ночь», ликеры, – ну их к шуту: жопа слипнется. Не для мужиков. По сахару не выше десяти процентов. Как понял, ноль первый?

– Вас понял!

– На хронотаймере до красной планки далеко еще?

– Подходит стрелка, вот коснулась…

– Сейчас сразу окажешься в тридцать пятом веке! Помни, с обратной стороны заводская этикетка приклеена клеевыми полосами, а самострог – по всей этикетке бабы в подполье кистью мажут – по плоскости… Не промахнись с этим!

– Есть!

– Счастливого полета, мягкой посадки!

– Поехали!!!

* * *

Стартовая луковица схлопнулась и погасла, – мир, как показалось всем, кто наблюдал старт со стороны, стал от этого каким-то особенно темным, «суперночным», непроглядным: тусклое звездное небо и месяц хотелось протереть чистой и влажной салфеткой.

– Все! – констатировал Медведев. – Во имя отца и сына… Ну, хоть на этот раз техника, похоже, уцелела…

– А ты посмотри, Саш, – кивнул Михалыч в сторону ангара. – Она опять растет!

Действительно, над ангаром начали светиться ломаные шипы, излучающие на сей раз не розовое, а зеленоватое свечение – всех оттенков: почти от желтого – «яичница с зеленым луком» и до изумрудного, зелено-голубого, цвета морской волны…

– Это посадка, возвращение. Зеленый лук – возврат-луковица…

– Кто бы это мог быть?

– Никто. Ты ж видишь, кошачий грузик отсутствует. Живых никого там нет.

– А что же это может быть, по-твоему?

– Наш контейнер. И не «может быть», а точно. Назад ребята притянули тот самый, который только что и запустили. Видимо, сбой. Сейчас никаких других контейнеров нет. Восемь штук на подходе: два у нас, три у американов, два в Евросоюзе и один у японцев. Но это через неделю, не раньше. А сегодня в рабочей форме только один-единственный, – который с Аверьяновым-младшим улетел. Вот он-то и вернулся. Грузика нет? Вернулся, очевидно, с трупом мальчика.

– Ты шутишь!

– Пойдем-ка отсюда… Допьем.

– С ума сошел?

– Нет. Если мы сейчас туда ворвемся, возникнет формулировка: «Начальство спохватилось, прибежало, – да поздно было!» А если весть нас с тобой в штабе застанет, то нарисуется иное: «Безответные действия за спиной начальства, плюс преступная халатность, повлекшая смерть несовершеннолетнего», – так ведь?

– Так-то оно так…

– Ну, вот и пошли! Сядем, расслабимся, а минут через десять-двадцать как раз по Пушкину: «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца…»

– «Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца»?

– А то! …Как раз по одной успеем…

* * *

Вот уже полчаса Катя стояла на холме, глядя на крышу ангара, туда, – где давно уж погасла зеленая возврат-луковица, так и не обнаружившая в своем венце кошачий грузик.

Отец многократно рассказывал дома о пережитом им старте, – когда у него на глазах был отослан в прошлое Аверьянов-старший, и о телепортации вообще, – все, что успел отец выспросить за это время у Медведева.

Катя прекрасно знала, что означает шайба, висящая над острой макушкой сходящихся кристаллов этой странной фигуры, похожей и на древнерусский шлем, и на церковный купол… Шайба на сленге телепортаторов называется «кошачий грузик». Она означает, что внутри телепортатора – разум, живой человек. Отец видел «кошачий грузик», когда стартовал Аверьянов-старший, дядя Коля. Отец сто раз говорил: Аверьянов ушел от нас живым! Живым, раз был кошачий грузик! Живым ушел, живым вернется.

Алеша тоже ушел в будущее живым: над старт-луковицей шайба висела. Но вот и возвращение, – ровно через пять секунд, как и планировалось. А «грузика» – нет! Это означает, что контейнер пришел без человека…

«Вот и все, – поняла Катя. – Конечно, ну, понятно! Там – будущее… А здесь что? Здесь только настоящее. Здесь будущее нужно создавать, устраивать, работать, биться за него! А там?! Там вот оно, уже построено! Вокруг! Большое! Счастливое! Светлое! Будущее само собой создалось. Его не пришлось строить всю жизнь, потеть. Оно само нарисовалось вокруг, им теперь можно пользоваться: примерять, надевать, надкусывать, нюхать, носить его, играть в него, кататься на нем: хотите верхом, не хотите, – в колясочке… Только дурак не поймет! Будущее, – вы же знаете, что это такое? Это когда настоящее – унылое, скучное, день за днем нескончаемое – в прошлом! Тут сколько ни живи, ни бейся – будешь в настоящем, всегда в настоящем, – никогда не выскочишь! Сегодня в настоящем, завтра – в настоящем, – всегда! И каждый день посуду мыть! За хлебом! Причешись! Кормила кошку? Покорми! А куры что голодные? Вот это – настоящее! Затяжки на колготках настоящие! А тут вдруг – раз! – и сразу будущее! Конечно, будущее… Совсем не настоящее! Здесь только виден свет в конце туннеля, и то не всегда и не всем, а там – Свет, полный Свет! И черный глаз туннеля за спиною, – далеко, – можешь не оглядываться!»

Внезапно, неожиданно для нее самой, Катины ноги подломились, и она рухнула в траву лицом вниз, сотрясаемая невесть откуда навалившимися рыданиями.

Погиб?!

Нет, еще хуже, – бросил всех. Бросил, бросил! …Предал!!!

Стараясь сдержаться, прекратить истерику, взять себя в руки, она вцепилась обеими руками в траву, но молодая майская трава была явно пока непригодна для столь глубокого горя.

– Косметичку, что ль, потеряла? – спросил Аверьянов-младший, садясь невдалеке. – Или «Сникерс» развернутый в грязь уронила?

– Не смотри на меня!!! Не смотри!

– Хорошо, – Алексей деликатно отвернулся в сторону.

– Как ты сюда попал, отвечай!

– По объявлению в газете…

– Какому объявлению?!

– «Пропала плаксивая мартышка. Нашедшему – вознаграждение».

– Покажи!

– Мартышку? Зеркало возьми и посмотри.

– Чего, действительно, я ужасно выгляжу? – Покружив слегка на четвереньках, Катя нащупала на земле свою сумочку, села, открыла. – А где зеркало-то у меня? Действительно потеряла…

– Да вот оно!

– Дай! …То есть спасибо.

– На. Слушай, позвони отцу, пожалуйста, попроси, чтобы приехал за нами. Сил нет пешком тащиться. Я ведь там десять недель провел, – по пять часов, урывками спал… В этом будущем, охо-хо-хо…

– А с твоим-то отцом что? – спросила Катя, берясь за мобильник.

– С ним все в порядке. Потом расскажу.

* * *

В отсеке группы нуль-навигации царило предпраздничное возбуждение.

– Да, вот это семиклассник! Это надо ж такое было организовать – чтобы далекие потомки взялись нашего современника вытянуть от дремучих предков?!

– Это ж надо же – суметь заставить потомков работать! – хохотнул кто-то. – Фантастика!

– Еще сложнее, чем предков заставить тебя уважать, признать, оценить! Попробовал бы кто Гоголя заставить признать Зощенко!

– А также Булгакова, Чехова…

– Организаторские способности! Видно за версту: сначала нас скрутил, а потом и их.

– Я, честно говоря, после сорока лет стал молодежь, особенно очень юную, побаиваться. Мне иногда кажется, что они, некоторые из них, мысли у окружающих читать могут.

– Ну как же, как же! Помнишь, у Губермана Игоря:

Я молодых, в остатках сопель,

Боюсь, трясущих жизнь, как грушу.

В душе темно у них, как в жопе,

А в жопе зуд – потешить душу.

– Это тоже есть, это про старшего моего, – двадцать лет уже, так лопух лопухом, – один маркетинг с промоушеном в голове. А младшая – одиннадцать лет. Не девка, а Софья Ковалевская. Такое скажет иногда, – кровь в жилах стынет в ноль секунд.

– Мутация, наверно, какая-то. Слава богу, что мы не школьные учителя…

– О, это точно! Хуже человека не накажешь. За это как раз первую и выпьем!

– Во, натаскал-то!

Очищенный от вспомогательных приборов и инструментов лабораторный стол ломился от яств: ярких коробок, банок, тюбиков, контейнеров различных расцветок и форм, бутылок, флаконов, фляжек и странного вида емкостей, – вот именно емкостей, точней и не скажешь.

Несмотря на то что ничего еще не открывалось и не откупоривалось, какой-то непонятный торжественно-радостный запах витал над натюрмортом – настолько богатым и протяженным, что казался вполне достойным быть изображенным в качестве круговой натюрморт-панорамы.

– С чего начнем?

– Не знаю. Вот, например, «Ализанский забон по-севажски», перед употреблением слегка транспонировать, а?

– А «Кинолака под урезом»?

– Давай вот это попробуем? Красивое лаконичное название – «Заныка»?

– «Гном в маринаде»?!

– А Сусанина по-польски там нет?

– Бланшированного на кусочки? Не кощунствуй!

– «Каротажный будок в гюрзанном соусе»…

– Глокая куздра сплошная…

– Выпить надо сначала!

– Вот, Здравком рекомендует: «Сок березовый с мякотью»!..

– Сок желудочный с мякотью, еще скажи…

– Вот, наконец! Наше название: «Озверин крепкий», не рекомендуется детям до сорока лет, беременным женщинам, водителям подручных и арбитражных средств, а также лицам с нарушенной символикой…

– Я тоже что-то крепкое нашел: «Дракула»…

– Сколько градусов?

– Нет никаких градусов. Отмечено «без последующего бальзамирования»… Это бальзам, наверно… Нет, написано… вот, мелко… горькая…

– Настойка?

– Нет. «Участь» написано… Горькая участь… Хлебнешь? Я открою!

* * *

– А этот гад сказал, что ты погиб!

Михалыч резко крутанул баранку, выводя «опель» из укромного закутка возле КПП.

– Какой гад, папа? – спросила Катя, уже жевавшая на заднем сиденье вафельный торт тридцать пятого века.

– Да этот вот, Медведев… Вон, глянь-ка, какой «мерседесище» пригнал сюда свой. – Михалыч кивнул в сторону черного нового лимузина, припаркованного возле самой проходной. – А говорит, что получает вдвое меньше моего…

– Зато, быть может, в пять раз чаще, – пожал плечами Алеша.

– Что про отца, узнать что удалось?

– Да. Все выяснил. Обещали помочь. Через неделю примерно его сюда назад телепортируют. Там есть небольшие сложности. Чисто технические.

– Как там, кстати, живут-то люди, – в тридцать пятом веке?

– Как? – задумался Аверьянов-младший. Врать никакого желания не было, а говорить правду было стыдно. – Живут по-разному…

– То есть?

– Да видите, в чем дело… Меня заблокировали на целый круг тем. Так что многие вещи я просто забыл. Как бы. Это была необходимая процедура – частичное стирание памяти. Иначе они меня назад не отпустили бы. Не все можно знать из того, что еще нам предстоит узнать.

– Не-о-ня-ва… – промычала Катя с набитым ртом. – Очень вкусный! … «Не-о-ня-ва» означает «не поняла»! – повторила она.

– А что тут непонятного? Знание будущего – это предсказание, так?

– Так.

– А не всякое предсказание – на пользу…

– Ну, например, какое-такое предсказание может быть не на пользу?

– От которого руки у всех опустятся, например.

– А кто решил, что все должны жить с поднятыми руками?

– Руки здесь ни при чем, Катька. Людей нельзя лишать надежды, вот в чем дело!

– Почему? По-моему, это глупость! Вот я говорю, Лизке из соседнего подъезда, пятикласснице: «Если не будешь зубрить – английский не выучишь»! Она надеялась, что выучит, не зубря. А просто учебник на ночь клала под подушку… А я ее надежды р-р-раз – и лишила! Что, разве плохо?

– Да я говорил о другой надежде…

– Ты сам запутался. Я вижу!

– Ну, опять сцепились! – поморщился Михалыч.

– А чего он, папа, наезжает?

– Наезжает, а ты уступи. У него интерес пропадет.

– Очень-то надо!

– Что, я не понял? – Михалыч оглянулся на дочь.

– Да чтобы интерес-то пропал. У меня, может, цель диаметрально противоположенная.

– А именно? – удивился Алеша.

– Вам не понять! – махнула рукой Катя. – Все вы, мужского пола, немного того…

– Забавно! – хмыкнул Михалыч, не отрывая глаз от дороги.

* * *

Звездное небо. Черные кромки лесов. Все! День кончился.

Коля брел спать, но, увидев Глухаря, сидевшего возле своей избы, остановился, сел рядом…

– Жалко, князь Драгомир Бориславович сбежал… – сказал вдруг Глухарь.

– А что он тебе? – удивился Коля.

– Да всю медовуху из Берестихи с собой увез, гад…

– А если б нет, то что бы?

– Я б выпил, – признался Глухарь.

– Я бы тоже, – согласился Коля. – После такого дня. Стресс снять.

– Сам Бог велел, – кивнул Глухарь. – Никто не осудит…

– У меня есть «медовуха»!!! – крикнул Коля и вскочил, просветленно хлопнув себя по лбу. – Море жратвы же есть! И выпивки! В контейнере!

– Да тихо ты, чумной! – зашипел на него Глухарь.

– Да ты ведь слышишь плохо… – почти шепотом ответил Коля.

– Чего мне надо – я всегда услышу, – таким же шепотом ответил Глухарь.

* * *

В горницу княжеских «хором» набилось немало народу, – пришли все, кто хотел. Стол был завален деликатесами конца двадцатого века, тюк с надписью «запасной парашют» был опустошен разом и до дна.

Немало и бутылок красовалось между яствами.

– Помянем павших! – сказал Афанасич. – Вечная память.

Все встали.

– Вечная память!

В тишине стало слышно, как перекликаются на стене караульные группы. И вновь тишина. Только тихие трели лягушек, из заросли осоки у реки. Жизнь не кончается.

– Что, други? – прервал Глухарь безмолвие. – Между первой и второй…

– У вас тоже есть эта присказка? – поразился Коля.

– Пословица древняя, – кивнул Афанасич.

– Не помешаю? – спросил, появляясь в горнице, Игнач.

– Ты всегда, Игнач, кстати!

– Садись, гостем будешь.

– Отведай, чем твои потомки бананы будут запивать…

– Спасибо.

Выпили, помолчали.

* * *

– Михаил Михайлович, – повернулся к полковнику Алексей. – Я что, кстати, хотел сказать… У меня в рюкзаке – три миллиона шестьсот тысяч баксов.

– Ага, – хмыкнул Михалыч, продолжая следить за дорогой. – А у моей матери, в деревне, вон Катька видела, на чердаке шестнадцать миллиардов рублей. Тысяча девятьсот девятнадцатого года, кажется… И еще матрац керенками набитый есть. Там же, на чердаке.

– Вот, посмотрите… – Алексей приоткрыл рюкзачок, набитый пачками долларов.

– Чего?! – не понял Михалыч и затормозил, останавливаясь. – Ну-ка, дай посмотрю… Ух ты! – рассмотрев пристально три-четыре купюры при свете лампочки в салоне автомобиля, полковник качнул головой: – Где ж ты взял-то? Такая подделка. Во, качество! Не отличишь! Лично я бы – попался… Учти только: задумаешь сбыть – тут же статья, хоть и не ты делал.

– Это настоящие.

С минуту Михалыч молчал.

– Из будущего?

– Да.

– Даже не знаю, что сказать, – как-то очень обыденно пожал плечами Михалыч. – Кать, что говорят в таких случаях? Ты у нас все знаешь…

– Я клад там сдал, – прояснил Алексей.

– Сумасшедший, – сказала Катя. – Ты ж там один был. Могли же кинуть и пришить…

– Нет, не могли. Я же ничего не продавал. Записался в клуб коллекционеров. Филателисты, нумизматы, боннисты. И совершил законный обмен. По каталогу. У меня монеты конца девятого века, много, а мне нужны боны, американские бумажные деньги конца двадцатого века, тоже много… Там, в клубе, люди солидные, не барыги. Историки, археологи, ботаники… Я, в общем, отчасти и за этим тоже в будущее летал… Чтоб с местными бандюгами, ну и вообще, – ни с кем тут не связываться… А там – дело другое: без риска и по правилам, по закону. Не стоило?

– Не знаю, – сказал вдруг полковник. – Я ничего не знаю. Я не знаю, что говорят в такой ситуации. И сам не сталкивался, и от других не слыхал. – Он пожал плечами. – Поздравить? Да не с чем. Очень я боюсь этого…

– «Этого» – чего, папа?

– Денег. Не помню случая, чтобы даже гораздо меньшие деньги, «упавшие с небес», шли бы впрок. А тут в таком количестве! В таком качестве. И в таком возрасте… Лучше ты их выкинь, Алексей. Хотя я понимаю, что я глупость говорю.

– Ты чего, серьезно, что ль?! – возмутилась Катя.

– Не знаю. Сам не знаю. …Я по жизни знаю вот что. Деньги надо зарабатывать, а не «находить». Это раз! Легкие деньги легко и улетают. И ничего, кроме горя, не приносят. В конце концов.

– Ну, насчет горя ты хватил! «Ничего, кроме горя»! Вранье… Да три миллиона шестьсот пока растратишь, – сколько удовольствия получишь!

– Вот-вот! – кивнул Михалыч. – Я как раз про это.

– А чего? – возмутилась Катя.

– А ничего. – Михалыч повернулся к Алексею. – Смех смехом, а ты что с этим мешком денег делать собираешься? Всерьез? Без шуток если.

– Разделим поровну, на троих: Дороне Вячеславне, Кате и треть мне. Как договаривались.

– Вот я тебя прошу: ты этого пока не делай. Еще успеешь. Сначала давайте подумаем, ребята.

– Это нечестно, – возразил Алексей. – Если думать, то всем вместе.

– Конечно, – согласился Михалыч. – Думать будете втроем. То есть, если хотите, без меня.

– Вы нам не помешаете. Три головы хорошо, а четыре – лучше.

– Как говорил Змей Горыныч… – подхватила Катя.

– А пока – никому ни звука, – кивнул Михалыч. – А деньги куда спрятать, я покажу.

– А зачем их прятать? – удивился Алеша.

– А затем, что весь полк уже знает, что ты в будущее летал… Раз летал, значит, что-то привез. Вон наука уже караоке на весь полигон закатывает, поди… А в полку разные люди есть. Я-то лучше знаю, ребята, поверьте.

– И что, папа?

– И – «то», Катя…

– Под бок себе спрятать хочешь, в гараж, в старый сейф?

– Нет.

– У Дорони Вячеславны можно спрятать, – предложил Алексей.

– Нет, – возразила Катя. – У нее может сердце не выдержать, когда увидит. Или похвалится кому-нибудь…

– Мы их спрячем туда, – сказал Михалыч, – где они же, можно сказать, сотни лет пролежали, вас дожидаясь. В мешок полихлорвиниловый, – от сырости, в два мешка и – в яму.

– Яму не запрешь, папа.

– Запрешь, Катя. Самый хороший замок – это язык за зубами, дочка.

– Понятно. Только я требую, чтобы триста долларов вы мне выдали прямо сейчас.

– Ну, началось… – вздохнул Михалыч. – «Требую», «мне», «мне», «мне» и «мне»…

– Нет, не «мне»! – возразила Катя. – Аверьянову вон, надо новую ковбойку купить. Старую уже не отстираешь. И не только ковбойку. – Она повернулась к Алексею: – Что, в будущем одежды нет? Ты в чем уехал, в том и вернулся. И ковбойку там все это время не стирал, я вижу! А скажешь сейчас, что за пять секунд, пока ты в будущее туда-сюда летал, и носков не постираешь. Но ты там был, в будущем, сколько недель? Что молчишь? Нельзя ответить? Нельзя лишать меня надежды? Да? Или в будущем нет одежды? Нет?

– В будущем есть одежда. В будущем на нее времени нет. У меня.

– Что от бога, то на всю жизнь, – согласилась Катя.

– Ну, триста долларов, ты, конечно, возьми, – кивнул Михалыч. – А в остальном, прошу не разлетаться.

– Да чего ты все каркаешь?! – возмутилась Катя. – Тебе нужно срочно купить не караоке, а карка-еки. Там будет каркать, а ты – с микрофоном – подкаркивать! Дайте мне еще триста долларов, пожалуйста!

– Я каркаю потому, что очень трудная задача встала перед вами. Использовать деньги. С умом. Ведь в жизни обычно как? Вот мы, спецназ. Захватишь дворец там какого-нибудь диктатора. Ему – дыру в лоб, установили свой режим. Успешно, да? Допустим. А что потом? Потом провалы. Чушь. Неразбериха.

– Я в ваших делах военных не разбираюсь и не хочу разбираться, – заметила Катя. – Я – девочка, во-первых, и еще совсем ребенок – во-вторых.

– Возьмем не наши, а ваши, чисто женские дела, не против. Все излюбленные женские истории кончаются свадьбой. Так? Так! А что потом? А потом кастрюльки немытые, посуда на книжных полках, пыль на цветах на окне, полная ванна грязного постельного белья, невынесенное мусорное ведро…

– Ну, понесло! Тебе что – уже восемьдесят? Ты смотри, папа, попроще на жизнь.

– С удовольствием. Вот я знаю, читал, по телику смотрел, слышал очень много самых разных историй. И ни одной из них не было такой, чтобы герои, персонажи, изящно распорядились бы деньгами, с блеском, виртуозно, – чтобы ахнуть от восторга: «Ах, какие молодцы!» Ни одной такой истории не могу вспомнить. Истории о том, как можно с блеском кучу денег потратить. …А хотелось бы узнать, увидеть. Вот я и думаю, – может, у вас это выйдет? Вы, конечно, дети еще, но в прошлом, в тринадцать лет уже и замуж выходили девочки… А мальчики, – редко, но бывало, – в этом возрасте уже начинали государством управлять. С регентом, конечно, с советниками, но тем не менее… Случалось… Так что вот и карты вам в руки!

– Все-таки умеешь ты, как никто, испортить настроение. Даже такой праздник в задание превратить!

– У меня такая профессия: распознавать проблему и ставить перед личным составом задачу. А вы вот – штаб. Готовьте решение. Вводная дана. Три миллиона шестьсот… Господи, ну и задачка!

– Давай тему сменим, папа! – Катя хлопнула Алексея по плечу: – А мы решили, что ты погиб: у тебя же возврат-луковица была без кошачьего грузика, – знаешь?

– Конечно.

– Значит, там нет никого живого…

В ответ Аверьянов-младший расхохотался:

– Чушь! «Кошачий грузик» означает «чайник», только и всего! Это предупреждение для всех окружающих в ноль-пространстве…

– Как буква «У» на заднем стекле автомобиля? – спросил Михалыч. – На меня не надейся, я – новичок, я – «чайник»?

– Нет, не совсем так, – качнул головой Алексей. – «У» означает у нас просто «ученик», а кошачий грузик означает «варвар». Ну, в общем, отморозок, – откуда-то из двадцатого, двадцать первого века, – хам, потребитель, «имеет всех, но не умеет ничего», и очень часто без мозгов, без совести. Одним словом, грузик означает по-нашему «осторожно, злая собака», – самая близкая аналогия… Я у них больше двух месяцев отучился, экзамен на телепортлетчика на «отлично» сдал, удостоверение получил, комиссию по человечности прошел, хорошая склонность психики к сочувствию и состраданию, …ну, с меня грузик кошачий, конечно же, сняли… Так что не чайник теперь я, не злая собака…

* * *

Коля встал. За столом стихло.

– Все нужно успеть нам за жизнь, – сказал Коля, – и поскорбеть, и порадоваться, – жизнь коротка… На все про все у нас сутки, товарищи… Мы победили сегодня и отмечаем победу! Вот так! С чего начнем – мальчики-девочки? Все перед вами: «Ани», «Лошадка», «Лонг Джое», «Кюрасао», «Хольстен», «Смирновка», «Текила», «Метакса», «Айриш крем»…

– Опять, Коля, ты на своем языке, – не поймешь, – обиделась Оленушка. – Ты ж обещал, пока не научишь…

– Хорошо! Вот сейчас ты и начнешь учиться. Русскому языку. Первое слово. «Айриш крем». Что оно значит? Оно значит – для девиц. Не для парней. Вот, на, хлебни, «Айриш крем». Поняла?

– Поняла…

– И мне! И мне! – закричали девушки, вызволенные из плена. – Мы тоже хотим изучать! Языком овладеть…

– Овладевайте! …В совершенстве! А это вот – «Метакса»… Мужикам.

Настроение стало понемногу подниматься…

– Ну, жрете вы! Дай Бог… да нет, не доживешь!

– Это как назвать, вот это? Мне понравилось.

– Колбаса.

– Я так и подумал. У нас тоже есть колбаса. Но по-другому выглядит. А это?

– И это – колбаса.

– А что так пахнет?

– Да это пряности в нее добавляют.

– Чего?

– Ну, кориандр там, базилик, чили, карри, и все дела.

– Не знаю этих слов. Ни одного.

– Я тоже в этом мало разбираюсь.

– Ох, хорошо капустка приготовлена! Объедение! А это что за штуки?

– Как – «что»? Огурцы!

– Хрумтят!

– Маринованные.

– Ни разу не видал такое. А слышать – слышал.

– А я видал! У сестры. Замуж она под Рязань вышла. Только у них их «огуры» называют.

– Смотри, чего это такое?!

– Сосиски баночные.

– Сосиски? Так их сосать, что ль? А я всю банку съел… И воду с той же банки выпил!

– Подохнешь теперь, Ваня!

– Да ничего с ним не случится!

– Такая ж банка, глянь, – а сосисок в ей нет?!

– Джин-тоник. Это пить…

– Ну, живете вы там, в будущем, ох, живете!

– Да что ты думаешь, это у нас каждый день, что ли, так? Нет, конечно. Это мои ребята взяли на случай праздника, вот как у нас. А в будни-то пища у нас простая!

– А вот скажи тогда, – что каждый день ешь? Вот утром встал, сел за стол…

– Садится некогда, – объяснил Николай. – Я беру вот такой пакет… Ну, например, «Вермишелевый суп с грибами», стакан воды…

Демонстрируя, Аверьянов надорвал пакет, высыпал содержимое в рот, разжевал и запил…

– Вот и позавтракал!

– Дай попробую! …А что? Здорово!

– И главное, печь топить не надо.

– Ну, а хрустит-то как радостно, как сучья во рту… И рот горит! Верно, запить требуется! Попробуйте, ребята!

– Да-а-а! Всю жизнь бы ел! Пакетики!

– Только я бы молоком запивал!

– А можно вот это съесть, во – «Суп-пюре из креветок»… Ага! Во чудо-то! По виду пыль, а вкуснотища – не устоять!

– Дай мне-ка пыли!

– А тут и грязь вон есть…

– Баклажанная икра.

– А это?!

– Кабачковая икра.

– А ведь совсем говном не пахнет, – на, понюхай!…

– Чудны дела твои, Господи…

– Слушай, Коль, а креветки – это что?

– Креветки?

– А пюре – это растет и стряхивают или его ловить мешком надо?

– А может, дробить-высушивать?!

– Тихо! Уже сбили воеводу нашего. Ты лучше нам скажи, что такое «суп»!

– Вы чего, суп не знаете? Жидкое блюдо. В обед едят, первое, в миске или в тарелке подают…

– В тарелке?

– Ну, в чугунке…

– Жидкое?

– Жидкое.

– Щи, борщ, затируха… Это знаем. А суп… Непонятно!

– А вот скажи, Коля, я вот этой бражки густой две кружки большие выпил, – красная, рот обжигает… а не берет! Почему?

– Это не брага. Это кетчуп был. Чили. Острый.

– Почему «острый»? Как каша жидкая, красная.

– Острый – в смысле перец… Знаешь, что такое перец?

– Не знаю…

В глазах у всех царило оживление с недоумением пополам.

Внезапно, с какой-то тяжелой тоской, Николай почувствовал, как это много: семьсот шестьдесят лет… Как рассказать им про помидоры, про картошку, которые Колумб доставит сюда, в Старый Свет, еще только лет через триста… А что такое коньяк, виски, газировка, – «вода с пузырьками»? Оливки, маслины, каперсы, спаржа… Как объяснить, почему цветная капуста – белая, а не пятнистая, если они не знают ни перца, ни шоколада, ни селедки, ни шпрот… Килька в томатном соусе загадка втройне: килька сама по себе – это же не пескарь, соус томатный и банка, в которую спряталась вся эта закуска. Как объяснить, почему она спряталась? Это черепаха такая – железная, – а ее тело, мясо, еда у нее под железным панцирем, внутри? Хорошее объяснение… Да только кто видел здесь черепаху? Ничего не объяснишь!

– Татарин!!!

Слава Богу, это был не столько татарин, сколько монгол. Кулинарный разговор прервал заросший и грязный, как трубочист, Бухай, тот самый ордынец, пойманный у озера.

Тот самый, которого Игнач имел неосторожность напоить «смирновкой»…

Услышав звуки пиршества и до боли знакомые голоса – Аверьянова и Игнача, – Бухай немедленно нарисовался в дверном проеме княжеской горницы.

– Пьем, други? – спросил Бухай почти без акцента. – Сами пьем, Бухая обносим?

– Ох, до чего ж ты грязный! – запричитали женщины.

– А что он вообще-то здесь делает? – удивился Коля. – Я был уверен, что он давным-давно к своим ушел.

– Ну, что он, дурак, что ли? На сеновале живет… Где-то кормится… И постоянно выпимши… Откуда берет – загадка!

– Давай-ка, Бухай, выпей вот, закуси, только в сторонке, – а то уж не мылся давно ты, гляжу…

– Да и давай к своим потихонечку, в лес…

– А то что-то ты загостился-то в Берестихе…

– Пора и честь знать!

В ответ Бухай вдруг разразился по-татарски длинной жалостливой фразой, в ответ на которую Аверьянов кивнул головой – с пониманием…

– Что он сказал?

– Сказал, что он – сын большого монгольского князя, и сказал, что если его отец увидит, до чего он себя тут довел, то с него с живого сдерут кожу…

– Ну так пусть тогда остается, – вздохнул кто-то из женщин. – Бухайка не вредный. Весь двор мне вчера подмел, дров натаскал…

– А ты ему, поди, медовухи-то и налила…

– Ну да уж, медовухи! Бражки довольно с него!

– Понятно. Праздник у нас, Бухай…

– Праздник, – кивнул тот в ответ, соглашаясь.

– Твоих друзей… Все поле ими устелили…

– Не друзья, нет! – отмахнулся Бухай. – Алтай-друзья… Отец – Алтай-Саян. Там друзья… Эти – нет… Никогда Бухаю друзьями не станут!

– Почему?

– Ка-чев-ники! – с безграничным презрение объяснил Бухай. – «Варо-вать! Варо-вать! Варо-вать!» Мой народ пастбищ баран пасет, – горам-долинам! А Батый, как Коля-старлей говорит, работать не хочет, всех крышевать хочет. Дань брать, отмазку. Бандюган называется.

– Ну, мы так и подумали.

– Что пить-то будешь, Бухай? «Метаксы» хочешь?

– Бухай «смирнов» пьет. Слеза. «Метакс» – моча верблюжий, вижу. Прости, друг!

– «Смирнов» так «Смирнов», – не жалко. Ну? Все налили? Я предлагаю выпить за Игнача!

– Да, молодец! Подсобил нам, что и говорить!

– Как ж ты, Игнач, догадался пчел на них натравить? – восхищенно спросил кто-то.

– Их много, подумал, а пчел у меня в сто раз больше…

– Но пчелы ж – только напугают…

– Ну нет, – ответил Игнач. – Сто штук ужалит – смерть. А в шею, в голову и пяти десятков довольно станет.

– Голова!

– Не страшно-то было тебе, перед самыми рожами их проскакать?

– От страха и скачешь быстрее… – дипломатично ответил Игнач.

– Герой! – похвалил Глухарь, не тая восхищения в голосе. – Что глаза-то прикрыла? – спросил он Олю, одну из девушек, спасенных Жбаном и Шилом.

– Медов давно не пила, так в сон и клонит!

– А ты спляши! Сбрось сон-то!

Девушка встала и тут растерялась: без музыки…

– Музыка есть! – Коля достал из-за скамейки гитару. – Рояль в кустах…

– А что это? – Игнач взял гитару, осмотрел…

– Это гитара. Не так ты держишь. Это не гусли.

Коля заиграл цыганочку – в медленном, спокойном темпе, с переборами… Оля медленно прошла через всю горницу… Народ аж ахнул: хороша!

– Устала, – остановилась Оля. – Простите, люди, ноги не стоят…

– Жаль, Филимон-то весной угорел. Вот плясовик-то был!

– Ей бы под стать!

– Ты и играть умеешь? – спросила Олена Колю.

– А как у нас Олена-то поет! – встрял в разговор Афанасич. – Голосом-то вся в дальнюю прапрабабку свою – Рагнеду, – династии Рюриков прародительницу… Мы ведь, знаешь, кровей-то княжеских! Та, прапрабабка Оленина, ну, Рагнеда-то, как петь начинала, – зимой цветы на снегу вырастали! Услышишь – заслушаешься. Заслушаешься – и умрешь!

– Ну хватит, дедушка! Зачем тебе меня в стыд вгонять…

– Я верно говорю!

– Верно, может, да не к месту! Лучше вот спроси у Коли…

– А?! – растерялся Афанасич. – А что спросить-то?

– Ну, сам ведь знаешь, что…

– А… – Афанасич попытался что-то выразить, но нужные слова не находились… – Не идет, по бабьей-то указке…

– Что узнать-то хотел, Афанасич?

– Вот что! – нашелся наконец старик. – …Ты плотничать-то можешь, Николай?

– Конечно! Плотничать, печки класть, слесарить, красить, штукатурить, электрика, сантехника, подвесные потолки – все это мое. Одно лето даже ландшафтным дизайнером в коттеджах промышлял, – Алешку к школе одеть-обуть-снарядить надо было… Все мужик уметь должен. И шить. И готовить. И жить. И жить радостно.

– Ну, наливай! За это!

– Ты не части, – заметил Коля. – Я в своем взводе все время ребят одергиваю, чтоб не частили. Они даже песню сочинили – про «Коля, наливай»… С подколкой.

– Спой!

– Да не хочу, вы ж потом тоже петь ее будете.

– Боишься? Раз с подколкой-то…

– Да что бояться! Если есть и если заслужили, – я разве ж не налью? Тут сложность только в том, что нужно подпевать, – взвод-то мой подпевал.

– Мы подпоем! – кивнули мужики, разливая.

– Тогда поехали! Песня называется: «Коля, наливай»…

Аверьянов провел по струнам, заиграл.

Хлеба густые,

Чертог небес!

Поля родные,

А дальше – лес!

Глазам раздолье!

Родимый край!

Ну, вот что, Коля,

Наливай!

Жить стало краше,

Чем год назад!

Весною вспашем

Да все подряд!

Что за неволя?

Нам только дай!

Вот кружки, Коля…

Наливай!

А если тучи?

Огонь с небес?

Пожар могучий

Наперерез?

Лишь крикнешь с болью:

Ломай сарай!

Круши все, Коля!

И наливай!

Пожар потушим

И за жнивье.

Отстроим лучше

Жилье-былье!

Дворец построим —

Бахчисарай!

Еще есть, Коля, —

Открывай!

Избу – под крышу!

В бревно – топор!

Птиц щебет слышу,

Глазам – простор!

Ни слова боле!

Сиди, внимай!

Заснул, что ль, Коля?

Не засыпай!

Придет косая

Когда-нибудь…

Скажу: родная,

Прощай и будь!

Земля и воля,

Родимый край!

Прощай, друг Коля!

И – наливай!

* * *

Глубокая ночь. Веселье в горнице пошло на спад, – люди валились с ног от усталости. Коля вышел на свежий воздух покурить. Вместе с ним вышел и Игнач.

– Говорят, чудес у тебя много с собой. Показал бы.

– Ничего не осталось уж, – сказал Коля, открывая сарай. – Смотри, все, что осталось. Что было – раздал, раздарил…

– Расстрелял и взорвал… – продолжил фразу Игнач.

– Было. Не спорю, – согласился Коля.

– А это что?

– Акваланги.

– Зачем?

– Под водой плавать. На дне морском.

Игнач задумался.

– Ага. Понимаю. А тут?

– А это параплан.

– Зачем?

– По воздуху летать.

– Как птица?

– Да нет, скорей как пух, как осенний лист… Парить – понимаешь?

– Сверху – вниз?

– Не только. Можно и снизу вверх. Сначала разогнаться. И взлетел! А там, на высоте, восходящие потоки подхватывают. Паришь и вверх идешь…

– А-а-а! Словно коршун… Как сокол… – Игнач изобразил.

– Именно!

– А это что? – Игнач взял в руки небольшую коробку.

– Презервативы. Остатки. Ребята всегда берут с собой в командировку. На весь взвод.

Игнач открыл коробку, извлек пакетик.

– Но ведь на этом не взлетишь? И под водой… Не понял?

Коля склонился к его уху…

– А-а-а, – хмыкнул Игнач. – Но это глупость!

– Почему? – удивился Коля.

– В лесу травка одна есть… Да не одна!

– Понятно… Покажешь?

– Да жалко, что ль?

* * *

В сенях княжих «хором» Олена остановила, поймав за рукав, Ольгу, – плясавшую девушку.

– Что сказать-то хотела тебе… Он женат!

– Кто женат?! – удивилась Ольга.

– Он, – кивнула Олена. – Он там женат!

– А-а-а! – Ольга догадалась, о чем толкует Олена, и, подкалывая ее, ответила с улыбкой: – Жена – не стена! Можно и подвинуть.

– Да я ж тебя!!! – обе руки Олены угрожающе взлетели в воздух.

– Ты че?! – отшатнулась Ольга. – Совсем того?! – И, помолчав, добавила: – Такая телка… и крышей съехала…

Ольга, видно, быстро воспринимала все новое…

Олена, услышав такое, побледнела как смерть:

– Он и тебе успел это сказать?!?!

* * *

– Берке придет послезавтра… – сказал Игнач.

– Много людей у него?

– Не знаю точно. Раз в пять, в десять поболе, чем у Чунгулая было… А за ним – и Батый!

– А у Батыя?

– Без счета. Да что тебе Батый-то? Тебя и Берке поломает. Не выстоишь.

– Это ясно.

– И что ты будешь делать?

– Да путь один. Взять Берке.

– Убить?

– Бессмысленно. Орда останется. Новый хан сядет – вот и все. Его надо взять живым.

– Это правильно. Но дальше-то что?

– Использовать. Агент влияния.

– Чего?

– Заставить Берке работать на себя.

– Неплохо сказано. Но как добиться этого?

– Пока не знаю. Мысли крутятся. Ты кстати, не осведомлен, – сам Берке где в своем стане?

– Его шатер почти в самом центре его Орды. Но ближе всего – к Волк-камню. Скала есть такая. Все ее знают. Не спутаешь.

– Спасибо.

– Не за что… Ну что, пора и поспать?

– Да, пора!

…Надо было еще проверить караулы…

Хоть сон и сморил Берестиху, но стражники на стенах пристально вглядывались в ночной мрак, время от времени включая приборы ночного видения, а затем долго прислушиваясь… Нет, все спокойно, слава тебе, Господи!

Тишина!

* * *

Так и не дойдя до кровати, Аверьянов прилег тут же, в сенях княжьих хором, на узкой лавке…

За последние дни он измотался выше всех человеческих пределов, его мучили отрывочные сновидения, провалы и взлеты.

Душили кошмары, настолько правдоподобные, как будто были они наяву. Вот и теперь, стоило Николаю рухнуть в спасительное, казалось бы, забытье, как тут же в его сознании возникло смятенье, тревога, – чувства, совершенно не мучившие его наяву.

Наяву тревога всегда ассоциировалась с криком «Па-адъем!», а смятение он испытал только один раз в жизни, когда расставался с женой. То, что она легко оставила Алешку ему, совершенно не претендуя на дальнейшее воспитание мальчика, повергло его в смятенье. Разум заметался в бессильном поиске ответа на вопрос: как же я мог с ней прожить эти годы?! С такой… Прости, Господи! Как смог?!

И больше смятенья, тревог наяву он не знал.

Во сне же смятенье с тревогой нередко являлись ему. Вот и теперь, как только стражник со стены растолкал Аверьянова, «разбудил» его криком: «Вставай! Татары!! Берке уже здесь!!!» – Коля «слетел», не просыпаясь, с кровати, охваченный тревогой и смятением.

На улицу! На стену!

Во сне, как и наяву, была еще ночь. По краю леса мерцали огни факелов, – тысячи, тысячи…

– Мне говорили, они ночью не воюют…

– Тебе соврали, – горько констатировал стражник. – Смотри-ка – валом повалили…

– «В атаку с марша!» – называется… – Коля кинул взгляд на боеприпасы: ошметки, крохи, порошок… Считай, что нет совсем…

Стражник бросился поднимать остальных. Коля повернулся, в надежде найти хоть какой-то выход, какое-то решение сзади, внутри Берестихи. Но сзади была лишь Олена…

– Как хорошо! – сказала Олена, глядя на мириады огней, покатившиеся на них из леса. – Бог дарит нам смерть в одночасье! Господи, как хорошо!

Где-то в глубине сознания мелькнула догадка: я сплю, это сон. В жизни так «театрально» не говорят. Но, видимо, уставший от действительности мозг хотел разрядиться, окунувшись в патетику театральной фальши.

– О чем ты?

– Жить без тебя невыносимо!

– Да, Оленушка… – прошептал Коля, целуя Олену. – Это конец. Жизни осталось на полчаса… А с сыном я уже не попрощаюсь…

– Коля, это ты? – дернул его кто-то за рукав сзади.

Коля резко обернулся и обалдел: лейтенант Калнин, его заместитель по взводу…

– Ты?! Как здесь оказался?!

– Так за тобой и прилетели! – Калнин кивнул в сторону взвода, стоящего возле княжьих «хором» в полном составе, амуниции, снаряжении… – В контейнере-то радиомаяк… Поехали отсюда! – Калнин поднял руку, указывая на небо.

– Ты что, нельзя! – Коля указал на приближающиеся огни. – Вот этих надо замочить сначала.

– Запрещено! Нельзя. Строгий приказ. Ты здесь убьешь одного, а как это там, в будущем, скажется?

– Это хорошо скажется, – уверенно ответил Коля.

– Ну да! – хмыкнул язвительно Калнин. – А если ты своего же предка убьешь, тогда что?

– Это не предки, – возразил Коля. – Это звери.

– Тебе кажется, – Калнин, успокаивая, обнял его за плечи. – Хан Батый так себя на Руси не вел.

– А как он вел себя на Руси? – подозрительно спросил Аверьянов. Ему показалось, что Калнин поехал крышей.

– Не так он себя вел! Не так!

– А ты откуда знаешь, так или не так? Я-то здесь, – в этом, во всем, – которые сутки по уши кручусь, а тебя я тут что-то не видал раньше. «Так – не так…» Ты что, сам, что ли, при этом присутствовал? Или ты с Батыем знаком? Откуда знать-то тебе?

– Я это знаю, потому что сейчас так в школе проходят! – Калнин многозначительно поднял указательный палец правой руки и прошипел в глубочайшем почтении: – В шко-о-о-оле! Даже в школе, понимаешь?! Батый добрый был.

– Добрый бандюган, – кивнул Аверьянов. – Гангстер.

– Ты спишь, Коля, – заметил слегка насмешливо Калнин. – Спишь и живешь в сказке, в нечестной сказке, наполненной этнической и религиозной ксенофобией…

– Чего-чего?! – не понял Аверьянов.

Наяву Калнин, конечно, не смог бы выговорить таких слов: он их не знал, и у него не было тринадцатилетнего Лешки, который мог бы его научить этим словам…

– Ты, Калнин, объясни про хорошего Батыя Евпатию Коловрату, когда окажешься на том свете, – посоветовал Аверьянов Калнину. – А также жителям Козельска, Рязани и Киева… Тем из них, кто уцелел. Они послушают про ксенофобию с большим интересом.

– Знаешь, в чем состоит парадокс времени? – грустно спросил Калнин, демонстративно пропуская совет Аверьянова мимо ушей.

– Знаю! Еще минуты три – и нам конец! А ты философствуешь, Калнин, только оттого, что сдрейфил. Не хочу унижать, но уверен: штаны у тебя – мокрые!

– У меня?

– У тебя!

– Вот этих, что ль, испугался? Козлов немытых? Отморозков?

– Да почему же «отморозки»? Люди, воины! Ты ж видишь, сколько их!

– Ну? – Калнин скорчил презрительную гримасу. – Да и пятидесяти тысяч их не будет!

– Семьдесят пять – не хочешь?

– Да хоть бы сто! Это одного человека живым взять трудно, а работать по массе – одно удовольствие! – Калнин поднес ко рту микрофон, отходящий от его шлема. – Но отвечать по результатам будешь ты! И к генералу пойдешь на доклад ты, – согласен?!

– А то! Все возьму на себя!

– Смотри. Типичное военное преступление. Это геноцид, бесчеловечно!

– Да разве это геноцид?! Это пустяки! – ехидно подъелдыкнул Аверьянов. – Геноцид – это поголовное истребление народа. А мы с тобой всего-навсего решили семьдесят пять тысяч напалмом сжечь! Там миллионы еще на развод останутся!

– Ой, твоими устами да мед бы пить… Мне осенью квартиру дать должны, у тебя-то есть… В тюрьму с тобой сядешь, Аверьянов, – кивнул Калнин. – А так, ну если б не квартира, мне-то что! Если все возьмешь на себя, я сожгу, не вопрос. Тебе под трибунал идти… А я-то с удовольствием…

Калнин щелкнул тумблером на микрофоне и разразился цепью коротких команд…

И в ту же минуту огненные кометы стали резать небо над Берестихой, устремляясь навстречу ордам Берке: за рекой заработала батарея залпового огня «Ураган»…

Над ночной опушкой встала стена оранжевого буйного пламени… Стена превратилась в море клубящегося, сверкающего жаром ада, поглощающее все – и ночь, и лес, и жизни…

Апокалипсис…

– Эх-х, хара-шо-о! – с радостью мотнул головой Калнин. – Так их! Сидели б у себя в Чуркестане! Чего приперлись-то из знойной Чебурекии? Приперся, – получай! Если дело дойдет до трибунала, Коля, я там под присягой скажу: Аверьянов так себя с татарами не вел! Они себя сами напалмом сожгли. Батый был добрый, а Аверьянов – в сотню раз добрее!

Коля собрался было ответить, но тут его дернул за рукав Афанасич:

– Хочу задать тебе, Коля, уместный вопрос. – Афанасич подумал и наконец решился: – Ты сам… женатый?

Коля открыл было рот для ответа, как вдруг похолодел от мистического ужаса: рука Афанасича не забинтована, – на месте рубленой раны была чистая загорелая кожа, – ни шрама, ни рубца…

– У тебя начисто зажила рука, Афанасич?!. – пораженно сказал Коля, не в силах проснуться.

– Не начисто, но зажила, – ответил Афанасич, продолжая трясти, будить Колю. – Вставай. Уже смеркается. Просил разбудить.

– Как так – смеркается? – не врубился спросонья Коля, косясь на руку Афанасича.

Рука была забинтована.

– Ты просил разбудить тебя не позже сумерок. Ты ведь без малого сутки проспал…

– Сегодня…

– Сегодня – это уже завтра, Коля… – философски заметил старик.

Несмотря на долгий и глубокий сон, Коля не чувствовал себя вполне отдохнувшим. Даже во сне его не отпускала раскрутившаяся цепь событий, весь этот бред с геноцидом и напалмом…

«Правильно Калнин во сне сказал: одного человека живым взять трудно, а работать по массам установками залпового огня – одно удовольствие, – подумал Аверьянов. – А вообще-то вернусь когда к себе, надо будет Калнина на учебу, в Академию, – подальше чтоб, – кыш под жопу! Гибкий он какой-то, без стержня мужик, – учиться пускай идет и – на повышение. Чтоб не возвращался. А то в апреле отстрелялся на троечку и строевую чуть во взводе не завалил, а все туда же – „ксенофо-о-обия!“, а сам их всех напалмом-то и сжег! Вот гад какой! И нашим, и вашим. На себя бы посмотрел!»

* * *

– А чем отец там занимается? В командировке-то в этой, в невольной? – спросил Михалыч.

– Он там деревню обороняет…

– От кого обороняет?

– От татаро-монголов. Он в тринадцатом веке… Батый! Там такое нашествие!

– Слышал чего-то про это. Даже книжку какую-то читал…

– Да что ты с ним разговариваешь, безнадега! Лучше мне расскажи.

– Смотри, что мне там, в будущем, подарили! – В руках Алексея возник перстень с рубином, – тот самый, с рубином, «стоящий в Персии свыше тысячи невольников и невольниц». – У этого перстня интересная история.

– Он был разнесен в прах, – добавил Алеша, – в тринадцатом веке при взрыве, – заметь, – противотанковой мины!

– А как его собрали?

– Никак. Его перехватили. В будущем есть такой спорт. Можно, оставаясь в своем времени, просматривать прошлое, – как в подзорную трубу, как в видоискатель. Если найдешь что-то очень интересное для себя, что-то такое, что вот-вот погибнет, то это «что-то» можно выхватить из прошлого за пять-десять миллисекунд до гибели, одновременно впрыснув туда, в прошлое, такое же количество вещества, какое ты утаскиваешь. Точь-в-точь. В этом случае – перстень, – впрыснуть надо было золото, серебро и рубин – то есть окись алюминия… Вот так он был спасен, – с помощью хрономанипулятора из три тысячи четыреста десятого года, протянувшегося в год тысяча двести тридцать восьмой…

– А ведь он похож… Как будто из этого комплекта, мне кажется, – из клада Степана Разина?

– Да, так и есть. Причем, что интересно, сделаны все эти украшения вовсе не в Персии, а где-то на севере Скандинавского полуострова. Надпись не на фарси, как мы с тобой думали, – княжна персиянка, значит, и надпись персидская… Нет, лажа. Надпись на древненорвежском… Она гласит: «Миром правит Добро и Надежда»…

– А знаешь, что я решила? Я отдам тебе ожерелье и серьги, Алеша. Ты не обижайся, но это должно быть все вместе, я так чувствую.

Алексей промолчал.

– А я себе лучше что-то куплю – у меня же теперь миллион двести тысяч!

– Ну, – заерзал за рулем Михалыч. – Опять вспомнила. Сил моих нет уж никаких! – Михалыч остановил «опель», чуть не въехав в лунную дорожку, тянущуюся по грандиозной луже аж до горизонта, с жаром стукнул обеими ладонями по баранке. – Слушать вас – ну невозможно просто! Это же все со-сто-яния! «Миллион, миллион»! «Ожерелье и серьги, бриллианты и перстни»! Тут пластаешься, как белка в колесе, уголь экономишь; зимой вода в казарме в отоплении замерзнет, трубы разорвет. А вы вон: только рты открыть, – и все вам катится: «сюда миллион, туда миллион»! Где справедливость, я вас спрашиваю?! Образованные очень стали, – «ОС-ДОС-Виндос», Левитан, картина «Плес»!.. Фигли-мигли сплошные, – не курите, – раз! Наркотики? – что вы!!! Вы и водку простую в подъездах не пьете, о родителях заботитесь: этот в тридцать пятый век понесся, жизнью рискуя, отца выручать, ты, Катька, тоже: «Мама, дай ему четвертинку, пусть папа похмелится, мне его жалко!» Пьяного отца пожалела! Ну откуда это в вас?! Почему так жизнь устроена, что все напоперек нашему поколению?! Я за всю свою жизнь не то что клада не находил, а наоборот – четыре раза получку терял, в разные годы, правда, в разных местах… Один раз – в милиции потерял…

– В милиции? – удивился Алексей.

– Ага! – кивнул Михалыч. – Нашел в себе силы ментам сказать, что я о них на самом деле думаю… Силы нашел, а получку потерял. А заодно и часы. Золотые.

– Ничего. Можно новые купить, – ехидно заметила Катя. – У меня даже деньги на это есть…

– Ты бы мне лучше молодость купила бы. Я по-другому жизнь бы прожил.

– Это тоже можно, – усмехнулся Алексей. – Но в параллельном мире. Я совершенно серьезно. Если очень захотите, могу попробовать вам это устроить…

– У него на это деньги есть, – ядовито заметила Катя.

– Вы лучше помолчите, дети! Помолчите! Умоляю вас! – Михалыч с остервенением крутнул баранку, а потом вдруг бросил и нажал на тормоз. – Вы извините. Выйду, покурю. Обидно, сил нет! Обидно и зависть гложет, честно говоря…

* * *

Заруливая к дому, Михалыч кивнул ребятам на медведевский темно-синий «мерс»:

– Уже приехал. А здесь и дождь слегка прошел… Кать, дай-ка мне коробку из-под торта.

Вывалив крошки на влажную крышу медведевского автомобиля, Михалыч отправил коробку в стоящую рядом урну.

– Жить надо проще. Проще, легче, веселей. Что завидовать? Жизни надо радоваться, – верно ведь?

– Верно, – согласился Алеша. – Только вы треть крошек рядом рассыпали… Катя, посмотри там, пожалуйста, щеточку, которой коврики подметаете, и совочек… Ну, или тряпочку…

Наклонившись. Алексей тщательно подмел крошки возле автомобиля и аккуратно высыпал содержимое совка на крышу «мерса»…

– Вот теперь все аккуратно!

* * *

– Не вернусь на рассвете, – как солнце встанет, – отходите за рютинскую топь.

– Что?! – не расслышал Глухарь.

– Это – приказ! – Аверьянов поднял руку и, поворачивая коня к речке, в обход Чунгулаевой рощи, подвел итог: – И лихом меня не поминайте!

– Ни пуха, Николай! – сказал Афанасич.

– К черту! – ответил Коля и, закинув на плечи небольшой рюкзак, пришпорил коня.

Афанасич открыл было рот, но, спохватившись, захлопнул:

– Вернешься, – я спрошу…

* * *

Последний солнечный луч, блеснув, погас на закате. Только полнеба светилось оранжево-красным северным закатным заревом. Однако закат уже начал тускнеть, наливаясь кроваво-красными, пурпурными тонами. На землю опускалась ночь.

– Стой здесь! – сказал Коля коню и быстро полез с рюкзаком на высокий – сорокаметровый – покрытый соснами скалистый кряж, Волк-камень.

Другая сторона Волк-камня выходила на огромную поляну с мелкими рощицами и перелесками, – поляну, усыпанную бесчисленными кострами огней стана Берке. С этой стороны Волк-камень выглядел как отвесный утес, вышедший как бы из леса на поле – неприступнейшей скальной стеной.

У основания утеса было двое татарских часовых. Один стоял метрах в пяти от скалы, другой сидел в небольшом скальном гроте, пещерке, – у крошечного костерка.

Сверху, с обрыва, был виден только один часовой, – стоящий метрах в пяти от скалы… Но Игнач, бывавший тут, трижды повторил ему, что «там их двое»; оснований не доверять его наблюдательности у Аверьянова не было.

Из того факта, что часовых двое, вытекало важнейшее следствие: этого единственного видного с макушки часового нельзя было уложить ни из арбалета, ни из «марголина» с глушителем. Второй, не просматриваемый отсюда часовой поднимет тревогу, увидев гибель товарища.

Следующий пункт, логически вытекавший из предыдущего, состоял в том, что этого стоящего как на ладони часового следовало обезвредить так, чтобы его напарник не успел бы или по какой-то причине не смог бы поставить на уши все стойбище, всю ставку Берке.

Коля достал из рюкзака капроновый фал, веревку, сложенную аккуратной бухточкой. Положив бухту на край обрыва, Коля отмотал от нее конец – метров двадцать. На этот конец Коля укрепил «кошку» – зацеп, отдаленно напоминающий большой рыболовный крючок-тройник. Держа конец с кошкой в левой руке, Коля взял бухту в правую и, глянув сверху вниз на часового, секунды две прицеливался… А затем бросил бухту вниз…

* * *

В тот же момент, – пока еще бухта падала, разматываясь на лету, – Коля метнул другой свободный конец, – с кошкой, – вверх и правее себя… Кошка, увлекая за собой фал, пролетела над могучим суком стоящей рядом с Колей сосны и, обернувшись вокруг сука, вернулась Коле в руки. Коля прицепил «кошку» за свой поясной карабин и глянул вниз, выжидая конца полета бухты…

* * *

Сидевший в гроте-пещерке второй часовой дожарил наконец кусочек конины… Дуя и предвкушая наслаждение, поднес его ко рту… Да так и замер с открытым ртом…

На стоящего в пятнадцати шагах перед ним Онгоя упала сверху веревка, – прямо на шею, – петлей… И в тот же момент Онгой, не успев издать звука, взлетел вверх в небо…

Часовой выбежал из грота, не выпуская из рук хорошо прожаренный кусочек конины… То, что увидел он, его потрясло: Онгой с петлей на шее стремительно взлетал вверх, а на другом конце той же веревки, перекинутой там, в вышине, через огромный сук сосны, спускался пятнистый человек с рюкзаком…

* * *

Коля, скользя по фалу, вращаясь, осматривал окрестность точки приземления. Он ехал на специальном карабине, прицепленном к поясу, руки его были свободны, он мог управлять спуском, действовать… Он сразу заметил появление второго часового, его удивленный взгляд, устремленный на него, на Колю, – вверх…

Современный портативный арбалет с лазерным прицелом издал короткий резкий шорох…

Хорошо прожаренный кусок конины упал на камни, составлявшие основу утеса Волк-камень…

Приземлившись, Коля с силой натянул веревку и закрепил кошку, засунув ее под основание здорового валуна, лежащего недалеко от костра. Фал, уходящий в вышину, натянулся как струна.

– Теперь не вредно и перекусить…

Подняв кусок хорошо прожаренной конины, Коля обдул его, – быстро поднятое не считается упавшим. Откусил… Взгляд его устремился вверх, туда, откуда он только что спустился… Там, в вышине, на высоте пятнадцатиэтажного дома, висел повешенный Онгой…

– Не так… – сказал сам себе Коля, жуя. – Веревка может понадобиться…

Не прекращая жевать, Коля нагнулся к валуну и, щелкнув по рычажку захвата, отцепил кошку от фала… Освободившийся пустой конец фала стремительно взвился вверх, – Коля едва успел увернуться…

Онгой, лишенный противовеса, стремительно полетел с петлей на шее вниз…

– И кошка может пригодиться, – сказал Коля, пряча кошку в рюкзак…

За его спиной сочно шмякнуло, – это прибыл на землю Онгой.

– Созрел – упал, – констатировал Коля, не оборачиваясь.

* * *

Смотанный в аккуратную бухту фал Коля убрал в рюкзак. На нем был уже татарский халат и татарская шапка…

– Перекусили, приоделись, – вперед!..

Возле рощицы, охватывающей стойбище, на самом краю ее, прохаживалось трое часовых, – метрах в десяти друг от друга… Рощица за их спинами была хиленькая, метров двадцать в поперечнике, – сквозь нее прекрасно были видны костры Орды…

Часовые неспешно прохаживались, глядя во все стороны, – с этого края к Орде не подойти.

Трое – это было не здорово: нет никакой гарантии, что на таком расстоянии из арбалета или из спортивного удобного «марголина» положишь мгновенно и замертво. Иное дело – десантный нож, собственные руки… Но их было трое. Одновременно положить троих одним ножом и двумя руками?

По-пластунски, выжидая, а затем используя каждый миг стопроцентно, Коля приближался к часовым, вжимаясь в каждую складку местности, переползая от одного полынного куста к другому. Кусты, полуобглоданные татарскими лошадями, могли сыграть и обратную роль: глаз часового, привыкший к форме куста, мог заметить легкое изменение у его основания. Куст мог, вместо того чтобы скрыть, напротив – подчеркнуть и выделить.

Кусты на равнине в лунном свете – это всегда двояко, всегда риск.

* * *

Дождавшись момента, когда перед ним остались только двое часовых, – третий отошел далеко, метров на двести за дальний заворот рощицы, – Коля, не вставая, кинул камушек в рощу – точно между двумя оставшимися часовыми… Те сразу среагировали на звук, повернувшись спиной к Коле, а к роще лицом.

Вскочив, Коля метнул десантный нож в левого и тут же, пока нож еще летел, бросился на правого часового с голыми руками… В прыжке Коля схватил часового двумя руками за голову, одной обхватив часового плотно за лоб, другой сильно и резко дернул за подбородок, – выворачивая шею в сторону и слегка вверх. Вдвоем так, в обнимку, Коля и часовой влетели в кусты рощи. Коротко хрустнула свернутая шея…

Через секунду Коля уже втянул в кусты и первого, с ножом под левой лопаткой…

«Нож мне еще пригодится…» – подумал Коля, вытирая лезвие о полы халата убитого татарина.

* * *

Третий часовой, выйдя из-за рощицы, был удивлен, – его напарники вдруг исчезли…

– Алтын… – тихо позвал он. – Ишлимбай!

В ответ из кустов, – буквально рядом с ним, – донеслось натужное кряхтенье…

Часовой, сделав десять шагов в сторону звука, увидел, как ему показалось, Алтына, сидящего на корточках к нему спиной и кряхтящего…

– Нам до утра здесь стоять! Что делаешь? Надо дальше отходить! – возмущенно сказал часовой. – Что молчишь? – часовой, апеллируя, видимо, к третьему караульному, громко сказал: – Ишлимбай! Алтын, сволочь, как хан тут уселся… Скажи ты ему…

Внезапно «сволочь Алтын» распрямился пружиной, в повороте… Нога его взлетела выше головы, ударив недовольного часового в висок…

– Кто-то уселся, – сказал Аверьянов, – а кто-то и лег…

* * *

Хилая рощица, отделявшая Аверьянова от моря костров стойбища, скрывала в себе уютный, быстрый ручей. О его существовании Аверьянова предупреждал Игнач, но Коля и сам бы догадался, конечно, об этом: рощица тянулась довольно узкой полоской лиственных деревьев вперемешку с ивовыми кустами, петляя хитрой лентой по низине…

Впрочем, о наличии ручья можно было догадаться и слепому: татары никогда не становились стойбищем в безводной местности, – тысячи людей и коней должны пить. Поэтому если татары стоят, то рядом – вода. Всегда. Непреложный закон.

Люди могут пить из болота, из луж, проросших насквозь тиной, покрытой трехслойной ряской, пронизанной стеблями и корнями кувшинок, осоки и камыша; кони пить такую воду не станут. Значит, вода обязательно будет проточной: река, мощные родники, полноводный и чистый ручей. Реки неподалеку не было. Значит, здесь должен быть хотя бы один ручей, один родник…

Все это Аверьянов знал, предполагал. Однако он не мог даже себе представить, что, перейдя ручей, он вдруг столкнется – лицом к лицу – с татарской девушкой, сидевшей совершенно неподвижно в одиночестве у самой воды, прислоняясь спиной к огромному пню старой ветлы. Лунный свет сюда, к ручью, почти не проникал, и, сливаясь с массивным пнем, девушка была совершенно незаметна пересекающему ручей, идущему прямо на нее Аверьянову.

Их глаза встретились в тот момент, когда между ними осталось не больше полутора метров.

«Подумай и стреляй», – мелькнуло в голове, но Аверьянов тут же откинул этот ход мыслей…

Что делать?

Он вдруг улыбнулся и, подмигнув девушке, тихо просвистел, как позывной, короткую музыкальную фразу из песенно-лирического репертуара вечно озабоченного Бухая, – только мотив…

Глаза девушки тут же вспыхнули в ответ, – она, безусловно, тоже знала эту песню.

Протянув одну руку в сторону Николая, девушка тихо спела:

Ох, ты, Коля, Коля-Николай

Сиди дома, не гуляй…

Аверьянова немедленно бросило в пот: она назвала по имени, – подстава, засада, его ждут здесь! Стрела откуда-то из мрака прибрежных кустов уже летит и сейчас вопьется точно в горло… Он резко дернулся вбок, одновременно скользя взглядом по окрестным зарослям…

Брови девушки удивленно изогнулись, но она все же допела:

Не ходи на тот конец,

Не носи девкам колец…

«Она же не понимает слов, которые поет», – вдруг понял Коля, наблюдая за выражением глаз девушки.

– Валенки, валенки… – продолжала петь вполголоса девушка, не понимая, что поет, но стремясь быть понятой.

«Ну и сапог же я!» – подумал Аверьянов и стал подпевать вместе с этой ночной восточной розой, – вполголоса, в унисон.

Все равно я их найду,

На свидание пойду!

…Допев, поблагодарив взглядом и кивнув девушке на прощанье, Аверьянов вышел на опушку рощицы.

Стойбище, освещенное многими сотнями костров, лежало перед ним…

«Заодно и арбалет зарядил», – подумал Николай, вспомнив только что произошедшую спевку. Мотив «Валенок» застрял теперь у него занозой в мозгу, но это было пустяком по сравнению с тем, чем дело могло бы кончиться при ином повороте событий…

* * *

Ломиться по прямой, сквозь стойбище, лавируя между кострами, было абсолютно бесперспективно, – его тут же заметят, поднимется паника.

Николай пошел вдоль кустов ручья, огибая стан. Ручей выходил из леса.

Имело смысл, прячась в порослях на берегу ручья, петляя вместе с ручьем, достигнуть лесной опушки и, двигаясь далее вдоль нее, переместиться в ту точку опушки, от которой до шатра Берке оставалось меньше километра пути – среди костров и походных юрт…

Однако, стоя уже на лесной опушке, он почувствовал, что в голове не прояснилось: как двигаться дальше, оставалось такой же загадкой, как и час назад.

Долго находиться тут тоже было нельзя, – за спиной Николая был, видимо, водопой, к которому от стойбища вела хорошо протоптанная тропинка: хоть татары здесь встали не более двух недель назад, но десятки тысячи ног, прошедшие здесь, уже успели сделать свое дело.

Внезапно Аверьянов увидел фигуры двух батыров, шедших не от стана, а выскользнувших на тропу к водопою точно так же, как и он, – с опушки, сбоку… Замешкайся он в движении секунд на двадцать пять – он столкнулся бы с ними лоб в лоб при выходе на тропу к водопою.

Куда пойдут? Повернувшись спиной к нему, к стойбищу?

Нет! Татары повернули в глубь леса, на водопой.

Кинув взгляд на густые кусты, что справа и слева, он понял, что не успевает исчезнуть. Бесшумно уже не получится: хруст веток, качание кустов выдадут его. А убегающий с тропы всегда рождает подозрение.

Убить обоих? Не проблема. Но как? Оба вооружены, входят в лес, – конечно, насторожены. Даже из пистолета можно не успеть сделать обоих, – один успеет вскрикнуть… Удастся ли попасть в сердце с интервалом в десятую долю секунды?

В кино – да. В жизни, – увы…

Он хлопнул себя по карману, – там должна была быть очень полезная штука, рассчитанная на детский фокус в стиле младших классов средней школы… Здесь! Ну слава Богу! Все в порядке!

Николай кинул арбалет под ближайший куст, передвинул кобуру с «марголиным» на живот, одновременно расстегнув ее, и рухнул как подкошенный на середине тропы, – на живот, лицом вниз, раскинув безвольно руки.

* * *

Лежащий лицом вниз не напрягает нашедшего его. Лежащий не следит за тобой, подошедшим, он даже не видит тебя, – кто ты и как подошел. Подошедший стоит над лежащим. Подошедший вооружен. Рядом с лежащим оружия нет. Руки его пусты. Лежащий либо ранен, либо спит, либо убит…

Спит? – это едва ли… Какой ишак ляжет спать в халате на пыль дороги, ведущей к водопою? Убит или тяжело ранен – вот что похоже на правду.

Но если так, то опасность, повалившая его носом в грязь, где-то рядом, в кустах…

Подошедший переключает внимание на окружающую обстановку, инстинктивно слегка отшатываясь от поверженного.

Что здесь произошло?

Но все спокойно: ни шороха в кустах, ни движения…

– Поверни его ногой.

– Смотри!

Из-под халата Аверьянова, повернутого на спину, показалась грудь в камуфляже. На груди значки – классность, «поплавок верхнего образования», парашютик с пятью сотнями прыжков, знамя значка «гвардия», нашивки одного ордена и двух медалей за горячие точки. Из нагрудного кармана торчит, поблескивая золотом в свете луны, колпачок настоящего «паркера», подаренного еще в Тегеране…

– Золото!

Достав ножи, оба татарина опустились на корточки рядом с «трупом»…

– Попались! – прошипел «труп» по-татарски и, открыв рот, продемонстрировал мародерам так называемые «зубы Дракулы» – вставные клыки из силикона, продающиеся в двадцатом веке в каждом пятом киоске… Клыки были окрашены кровью…

Ужас внезапно возникшего зрелища парализовал охотников за «паркером» и «золотым» значком Рязанского высшего воздушно-десантного командного дважды Краснознаменного училища… Они оцепенели на полсекунды.

Этого было достаточно. Дважды хлопнул «марголин». В упор.

* * *

Как пройти сквозь стойбище, можно было думать до утра.

Это Аверьянов понял еще час тому назад, потому что, покинув Берестиху, он только на эту тему и размышлял, но ничего путного в голову так и не пришло за пять часов. В свое оправдание можно было бы, конечно, заметить, что спокойно и целенаправленно подумать как следует ему не давали: постоянно отвлекали возникающие на пути обстоятельства…

Но главное было понятно, – пора было идти и стрелять, говоря фигурально; время на размышления было исчерпано.

Он полз по-пластунски, приближаясь к крайним кострам. До ближайшего из них оставалось не более ста пятидесяти метров.

Впереди угадывался небольшой овражек, – метр-полтора глубиной, в котором можно было перевести дух перед последним броском.

Он был уже готов нырнуть в овражек, как вдруг навстречу ему из этой самой ложбины выскочили два мальчугана – лет пяти-шести и, тут же заметив его, остановились как вкопанные – метрах в пяти перед ним.

«Непонятно! Это что же, дети из Орды? – мелькнуло в голове у Аверьянова. – А откуда ж еще? – ответил он сам себе. – Не из Университета же Дружбы народов имени Патриса Лумумбы с улицы Миклухо-Маклая? Не должно их тут быть, этих детей, – ну никак! Но они есть! Вот они, передо мной! Есть, и все тут! И их надо как-то нейтрализовать. Причем немедленно! А откуда взялись, будем думать потом!»

Оба мальчугана стояли и смотрели на Аверьянова молча, слегка приоткрыв рот. Чувствовалось, что быстро ползущий мужчина, – ползущий стремительно, привычно и как-то «плоско» – как ящерица, был редким явлением в их обыденной ордынской жизни.

Внезапно мальчишки быстро переглянулись и вновь замерли, вперясь в него.

Он вспомнил вдруг сына, Алешку. Едва ли не впервые за все последние дни. Тринадцатый век сразу взял в оборот и начал так колотить его, что время на воспоминания не оставалось.

Но тут – накатило.

Не вставая и стараясь не двигать корпусом, Коля выставил вперед левую руку, поставив ладонь ребром на землю, повернув к ребятам тыльную сторону ладони с торчащим в небо оттопыренным пальцем…

Ребята внимательно наблюдали: что ж дальше?

Правой рукой Николай сделал широкий жест и, поймав правой рукой торчащий большой палец левой, слегка напрягся, а затем «отломил» его…

Как и Алешка в том возрасте, ребята раскрыли глаза – от подбородка до макушки.

Николай «бросил» «оторванный» палец себе в рот и стал его с хрустом жевать…

С тихим чмоком челюсти раскрывшихся от удивления ртов мальчишек ударились об грудь: «вот это да!»

Пожевав, Николай вдруг сделал вид, что его тошнит, «выплюнул» «палец» себе в правую руку и не спеша приладил его на место. Пошевелил, демонстрируя, – вот ведь, снова прирос!

Потрясенные зрители с сомнением закачали головами…

Один мальчишка толкнул вдруг приятеля, явно подначивая.

Тот, осененно улыбнувшись, показал Аверьянову свой указательный палец… Пошевелив им, – для пущего эффекта, – мальчик медленно и уверенно стал ковырять пальцем в носу, погружая его в ноздрю все глубже и глубже… Одна фаланга, две фаланги…

Три фаланги! Палец скрылся в ноздре целиком, до упора!

Да, это был результат! Мальчишки окинули лежащего старлея победным, торжествующим взглядом.

«Фокусник» не спеша вынул палец из ноздри и снова продемонстрировал его Николаю. Судя по блеску пальца в лунном свете, он весь был – от и до – в соплях, так что никакого иллюзионно-научного давидкоперфильдства в проделке сей не было: природный дар плюс бездна тренировки!

Не желая оказаться поверженным в этой мимической борьбе, Николай, достав из кармана «зубы Дракулы», вставил их на глазах мальчишек себе в рот и улыбнулся им – приятной, многообещающей улыбкой…

Затем, вынув зубы, вытер их и, кинув пацанам, сопроводил понятным любому жестом: – «дарю»!

Схватив зубы, ребята тут же скатились назад в овражек, из которого выкатились три минуты назад… По коротким смешкам и пыхтенью было понятно, что они удаляются, придерживаясь этой естественной складки местности…

* * *

Возле ближайшего костра, к которому выдвинулся Аверьянов, все уже спали, – была глубокая ночь… Только Юсуф, прислонившись спиной к седлу, положенному на землю и превращенному в удобную спинку, все еще смотрел на огонь, перебирая струны сладкозвучной шанзы…

Из кустов на него смотрел Коля…

– Мне балалайка твоя – больше, чем песни твои…

Юсуф привстал слегка, не выпуская из рук шанзу и приподняв локти, – видно, намереваясь сесть поудобнее, – нога затекла…

Сбоку, точно под поднятый локоть, в подмышку бесшумно вошла стрела арбалета…

Юсуф тут же сел как сидел, – откинувшись спиной на седло… Глаза его тихо закрылись.

* * *

Положив арбалет рядом с собой, Николай уткнулся лбом в траву.

На душе было тяжело, как никогда.

Он только что убил, – потому что не было ни сил уже, ни времени подумать. Убил, потому что так проще: убил – теперь думать не надо.

Нелепость – война. Ведь всем, большинству, она приносит только вред, – утраты, ужасы, мученья. Кто наживается на ней? Один, два, три, – ну единицы, пускай даже сотни и тысячи… Но сотни тысяч убивают, калечат друг друга совершенно бессмысленно.

И бесконечно при этом возникает один и тот же сто раз уж пережеванный вопрос: а стоит ли земля, знамя, герб, скипетр, держава, владения хотя бы одной человеческой жизни? Если эта жизнь твоя, то ответ на вопрос прост – нет, не стоит.

Территориальные проблемы, споры напоминают споры блох, – как точно заметил Ежи Станислав Лец, – какому блошиному племени принадлежит та или иная часть собаки, собачьей шерсти?

«И сказал брат брату: то – мое и се мое же!»

Все это не ваше, ребята! Все это Божье. Вас пустили на Землю пожить, а вовсе не делить ее между собой.

А все религиозные распри? Вот тут уж полный слив. Мы – верные, а вы – неверные!

Мы лучше угодничаем перед Всевышним, более умелые посредники между тобой, козлом, и Создателем… Наши слова доходчивей до Всевышних ушей. Поэтому я остаюсь в золотом балахоне, а ты – на кол, костер, на Соловки…

«Кого я только что убил? Деда этих веселых мальчишек? Отца или дядю той девушки у ручья? Я не знаю. И не узнаю никогда.

Но что взамен? Спокойно смотреть, как орды прокатятся еще сто-двести верст? Наложат дань, нагло требуя попутно подарков, а если не прогнешься под них – растопчут, убьют, растерзают еще тысячи и тысячи ни в чем не повинных людей?

Они идут как саранча, громя и не думая… Как же странно устроена жизнь!

Я просто оказался на острие этой схватки, не рвался сюда, волей случая. Они оказались тоже. Я шел, а они – на пути. Либо я – их, либо они – меня!

Почему все стреляют, не думая? Ведь лучше подумать? Подумай сначала, потом уж стреляй».

Только теперь, совершенно неожиданно для себя, Коля понял, что так расстроило Афанасича после беседы с Бушером, после «посольства по продаже Берестихи Чунгулаю»… Ответ простой, он лежит на поверхности. Странно даже, что он сразу не понял, в чем тут дело.

Они оказались симпатичны друг другу, эти два старика, но жизнь их, судьба распорядилась стоять им по разные стороны кровавого барьера.

Как безнадежно, если вдуматься! Но вдуматься не было времени… Тринадцатый век, – время стрелять.

Через мгновение над ногами убитого музыканта мелькнул силуэт Коли…

Спящие у костра продолжали похрапывать…

* * *

Сгорбленная фигура татарина с тючком под мышкой и шанзой на плече медленно брела среди догоравших костров Орды, продвигаясь по направлению к шатру Берке…

– Хан снова гуляет… – зевнул кто-то возле костра. – Уж скоро светать начнет, а он все новых акынов к себе требует…

Вокруг шатра Берке не спали. Многие десятки костров ярко светили, – сидящие вокруг них батыры поддерживали огонь, перебрасываясь друг с другом короткими, скупыми фразами…

– Личная охрана, гвардия… Чего им, днем поспят…

Затаившись в кустах последней перед шатром Берке маленькой рощицы, Коля задумался…

* * *

Взгляд его заскользил по окрестностям и вдруг просветлел…

Около ближайшего к роще потухшего костерка спал Бушер…

Не может быть!

А почему бы нет? Коля хорошо разглядел в бинокль, как перед самым взрывом старик пришпорил коня и вихрем кинулся от повелителя, окруженного свитой…

Как же его использовать? Коля не спеша разглядывал благородные, умные черты лица бывшего советника Батыя…

Внезапно Бушер проснулся, – ему показалось, что маленький камушек, упавший с неба, тихо стукнул его по руке.

Бушер привстал, чтобы улечься поудобней… Вдруг брови его удивленно взметнулись вверх… Возле него на траве горело, переливаясь и искрясь, маленькое красное яркое пятнышко. Бушер вновь взглянул на небо. Среди звезд все было спокойно…

Красное пятнышко, – упершийся в землю луч лазерного прицела Колиного арбалета, – вдруг поползло по траве, в сторону рощи… Пытаясь рассмотреть это чудо, Бушер привстал и двинулся вслед за ним… На самом краю рощи он попытался поймать пятнышко, накрыв его рукой. Пятнышко не поймалось, а заискрилось на тыльной стороне ладони.

Луч! Сверху! – сообразил Бушер. В ту же секунду откуда-то сверху, с березы, спрыгнул человек и сразу же прикрыл ему рот ладонью.

– Ни звука. Не кричать, – сказал Коля на фарси. – Я узнал тебя, старик.

– И я тебя, – спокойно ответил Бушер. – Ты – колдун. …Но откуда ты знаешь язык моей Родины?

– Год жил в Тегеране. Работал инструктором. – Заметив, что Бушер его плохо понимает, Коля пояснил: – Персов учил воевать…

– С татарами? – с надеждой в голосе прошептал старик.

– Да нет… – ответил Коля.

– С кем?

– Да ты не знаешь их!

– Я знаю всех. Страну мне назови.

– Этой страны пока еще нет, – отмахнулся Коля. – Все объяснять тебе – долгая песня… Ты вот что… Ты мне поможешь, дед… Если ты хочешь жить.

– Я помогу тебе, – тихо и спокойно ответил Бушер. – А жить я давно не хочу…

Коля кивнул – с пониманием и уважением… Внезапно лицо его напряглось.

– А если жить не хочешь – что ж ты тогда, с Чунгулаем-то… Коня пришпорил – вперед?!

– Погибнуть от обмана? Мудрецу? Позор!

Коля кивнул, принимая объяснение…

– Тогда мы вот что сделаем сейчас с тобой, мудрец…

* * *

Телохранители Берке, его личная охрана хорошо знали Бушера в лицо. Старый мудрец имел право беспрепятственного прохода к лучезарному в любое время суток. Бушер тихо и спокойно шел между костров дружины Берке, ведя за собой на веревке скрюченного человека с огромным горбом, – величиною со среднюю татарскую торбу… На голове горбуна был накинут капюшон, охваченный волосяной верблюжьей веревкой, за которую Бушер и вел горбуна к хану, – позорно вел, – как лошадь, как раба…

С окраины стойбища внезапно донеслись взволнованные крики, и часовые у шатра сразу забеспокоились, вглядываясь туда, в дальний конец поляны…

«Чтобы это могло быть? – тревожно мелькнуло в мозгу „горбуна“ Аверьянова. – А-а-а! – сообразил Коля: – Мальчишки там кому-то „зубы Дракулы“ предъявили. Наверно, часовому, спросонья-то ему и поплохело…»

Бушер, также обеспокоенный этим незапланированным шумом, остановился вдруг и устремил свой взор к звездам. Горбун, шедший за ним, замер, как и шел, – не поднимая головы…

– Что говорят тебе звезды, мудрый Бушер? – спросил самый солидный нойон, видно, начальник охраны.

– Знаете ли вы, – ответил Бушер спокойным голосом, не отрывая глаз от неба, – что если во время падения звезды загадать желание…

– То оно сбудется, – подхватил кто-то из телохранителей.

– Сейчас упадет звезда, – сообщил Бушер, продолжая неотрывно глядеть в небо. – Большая звезда, – большое желание… Но быстро пролетит… Не многие успеют…

Люди, смотрящие в небо, не заметили, как горбун, скинув капюшон и веревку, скользнул к шатру лучезарного…

* * *

Охрана всегда натаскана на вход, – мелькнуло в голове у Коли, одним взмахом распоровшего десантным ножом заднюю стенку шатра.

Трое! Увидел он всех сразу. Нет, вон четвертый! Как тут бесхитростно охраняют вождей!

Коля четыре раза нажал на курок. Четыре раза хлопнул спортивный «марголин» с глушителем. Четыре мощные фигуры беззвучно стали оседать… Они еще не успели упасть, как Коля, вдарив Берке рукояткой пистолета выше уха и оглушив тем самым, тут же вбил ему кляп в рот до самого горла, – не пикнешь! Наручники!

«До чего ж он тщедушный! – мелькнуло в голове. – Совсем на брата не похож, – огрызок, вроде Геббельса». Но карлики часто правят миром, – и Сталин, и Наполеон, и Гитлер…

А девки у него в постели – ну просто жуть как хороши!

Он молча погрозил проснувшимся девочкам кулаком, и те согласно кивнули. Они были приучены к полному послушанию сильному.

«Даже не верится, что все так просто!» – мелькнуло в голове Коли, тащившего полуоглушенного Берке к выходу из шатра.

И сглазил! К выходу-входу не следовало приближаться.

Там были натянуты конские волосы – прабабушки растяжек и прадедушки систем охран периметра. Прежде чем Коля, заметивший ловушки, успел среагировать, Берке сильно дернулся в его руках и, вывернувшись, все же достал, зацепил один волос ногой…

Вокруг шатра истошно захныкали тибетские пищалки…

– Хреново! – крикнул сам себе Коля, вытаскивая Берке, – уже с залепленными скотчем глазами – через разрез в задней стене.

* * *

Три световые гранаты, брошенные почти одна за другой и ослепившие преследователей, позволили Коле прорваться лишь метров на сто пятьдесят к Волк-камню. Еще оставлось столько же… Один бы он давно ушел бы, но Берке страшно мешал ему, сковывая маневр и действия, – как двухпудовка на ногах…

– Как бы они по ошибке тебя вместо меня не замочили… – сказал он Берке по-русски, продолжая отстреливаться. – И патронов обойма всего осталась…

Взгляд его вдруг скользнул по табуну, пасущемуся в стороне, и глаза его радостно вспыхнули.

Шумовая граната!

* * *

Оставив на секунду Берке, Коля размахнулся со всего плеча. Задача была – закинуть гранату за табун, чтобы тот понесся на него, на них с Берке.

Задача удалась. Раздался сильный взрыв-хлопок, и кони сорвались с места…

Но Берке? Где он, черт?! Успел сбежать!!!

Ага! Вон он!

* * *

С залепленными глазами, не в силах сорвать скотч с глаз, – руки сцеплены наручниками за спиной, – Берке неуклюже побежал вперед, – ничего не видя, – прямо навстречу бешено мчащемуся табуну.

– Вернись! Затопчут! – крикнул Коля по-русски.

И тот будто понял. Услышав топот сотен копыт, его привычное татарское ухо точно определило направление, с которого накатывается угроза… Берке устремился назад.

– Это правильно, – похвалил его Коля. – Погулял – домой!

Влепив Берке в порядке наказания хлопок двумя ладонями – одновременно – по ушам, Коля притянул Лучезарного за волосы к себе поближе…

– Ну, не дрожи ты так… – примирительно проговорил Коля. – Солдат девчонку не обидит…

* * *

В лоб налетающему табуну бил сильный фонарь, специальный, прожекторного типа, – «Light Streamer» … Кони, издалека увидев ослепительный источник света, огибали на полном скаку этот опасный объект…

Как только табун промчался, Коля бросил ему вслед последнюю звуковую гранату…

Обезумевший табун столкнулся с восставшей Ордой, и заварилась каша…

Метрах в ста от Волк-камня Коля свернул к лесу и там, почти на опушке уже, свистнул. Через секунду перед ним вырос конь.

Коля, стреножив Берке, перекинул его через седло – как мешок…

* * *

Алеша Аверьянов спал плохо, тревожно, вертясь с одного бока на другой.

Всю ночь ему снились кошмары: то Галина Ивановна в самом разгаре урока географии стала вынуждать его поведать ей и всему классу о том, как он намерен использовать свою долю клада, превышающую миллион долларов, то он снова видел себя, выходящего там, в 3410 году, навстречу тому, чего он никак не ожидал увидеть в светлом будущем… Но и это исчезло.

Теперь ему снилась детская площадка перед их домом, усеянная турниками, на которых офицерские жены выколачивали офицерские ковры.

Но во сне на турниках висели не ковры, не половые дорожки, не паласы, а оцинкованные корыта вперемешку с небольшими кусками искореженного кровельного железа, со старыми металлическими тазами – оцинкованными и эмалированными, с армейскими пятидесяти– и столитровыми алюминиевыми кастрюлями…

Отцовский взвод в полном составе остервенело выбивал все это железо саперными лопатками. Звон и скрежет висел такой, что уши теряли чувствительность…

«Более ста двадцати децибел», – подумал Алеша и проснулся.

Гром не прекращался!

Аверьянов-младший скользнул глазами по часам: без пятнадцати пять!

Что это?!

Почти по пояс Алешка высунулся в окно и сразу все понял.

В рассветных сумерках пять огромных ворон сидели на крыше медведевского «мерседеса»…

Все окна в их доме были открыты, из всех окон высовывались знакомые лица, – из трех окон квартиры Самохина не менее пятнадцати человек, – у него был день рождения, и большинство гостей осталось ночевать…

Вороны долбили мерсовскую крышу нещадно, – время от времени едва ли не пробивая железо насквозь…

Все наблюдающие знали, что Медведев сегодня уехал после работы на рейсовом в райцентр и там, похоже, загулял в железнодорожном ресторане: последний автобус «двадцать три сорок восемь» пришел без него…

* * *

В стороне от всей заварухи в ставке Берке возле самой кромки леса сидели у костра только двое: пожилой татарин лет шестидесяти и мальчик четырнадцати лет.

Пожилой подремывал, никак не реагируя на шум и гам, царящий на поляне, – носящихся лошадей, беснующихся воинов…

Мальчик же, напротив, с жаром наблюдал происходящее… Внезапно он заметил, как там, далеко, – чуть в стороне от Волк-камня, виновник всей этой суматохи садится на коня…

– Смотри, смотри, мастер… – мальчик потряс пожилого за рукав: – Вон где уже он! Сейчас ускачет, уйдет!

Пожилой приоткрыл глаза и равнодушно глянул в сторону Волк-камня…

– Держи свой лук, Еланда! – мальчик протянул стрелку полутораметровый лук. – Только ты один поразишь его на таком расстоянии!

Еланда покачал головой:

– Да, можно бы… Но я уже стрелял в него…

– Так выстрели еще! Ты снова попадешь!

Еланда отрицательно повел головой:

– Стрелок стреляет один раз, мальчик… – Еланда закрыл глаза, прислонившись спиною к сосне поудобнее…

До мальчика, пожалуй, дошло…

– Я преклоняюсь перед мудростью, учитель… – сказал он тихо.

– Значит, тоже станешь Стрелком, – кивнул Еланда.

* * *

Конь был уже загнан до предела, уходя второй час от погони с двумя седоками. Коля оглянулся: сидят на хвосте, метров триста… Он отстегнул рожок у автомата, висевшего у седла. Рожок пустой.

– Вот это конец, – сказал сам себе Коля. – Теперь не уйти.

Выбиваясь из сил и сбиваясь с ноги, конь миновал редколесье, пересекающее поле.

Окинув взглядом новый простор, Коля ахнул от неожиданности и восторга.

В сорока метрах перед ним лежал готовый полностью к полету параплан… Рядом с парапланом два мощных скакуна и на одном из них – Игнач…

– Да как… – не мог понять Коля. – Как ты догадался?

– Ты ж сам мне рассказал, – пожал плечами Игнач. – Как сокол, как коршун…

Коля быстро извлек из рюкзака капроновый фал:

– Как чувствовал, что пригодится!

* * *

Два коня Игнача – впереди – начали медленно и дружно разгоняться… В такт им пошел и Колин конь, будто чувствуя скорое освобождение от груза… Берке, лежащий поперек седла, был надежно пристегнут двумя альпинистскими карабинами Коле к поясу…

Ремни параплана охватывали Колю…

Параплан лениво приподнялся над землей, затем наполнился и вышел в стартовое положение. Кони Игнача прибавили темп, и параплан, стремясь вверх, снял часть нагрузки с Колиного коня…

* * *

Выскочившая из перелеска погоня увидела, как всадник с тяжелой ношей у пояса отрывается от седла коня и медленно взмывает в воздух, уносимый невиданным цветком-ковром…

Пораженная зрелищем, погоня остановилась как вкопанная… Беглец с добычей был недостижим…

– Он в небе… – сказал кто-то. – Небо выше нас…

Смотря вверх, наблюдая чарующий и волшебный полет, они даже не обратили внимание на Игнача, спокойно сматывающего метрах в трехстах капроновый фал…

– Всегда пригодится веревка в хозяйстве…

* * *

Параплан плыл уже над рекой, высоко – метрах в ста от земли, – а погоня все стояла, наблюдая как заколдованная.

– Я успел загадать желание! Ахмед!

– Но это ж не звезда! – насмешливо заметил Ахмед.

– Я знаю, – кивнул загадавший. – Но в жизни нужно верить в лучшее!

* * *

Светало. Перед княжьими «хоромами» собрались все защитники Берестихи.

– Все! – скомандовал дед Афанасий. – Солнце встает. Не вернулся… Мы уходим! – Его взгляд обратился к Олене: – Что делать, внученька?..

Он прижал ее голову к груди.

Вгляд Олены с застывшими от боли утраты глазами был обращен в небо – от кого же еще ждать помощи?

– Такая телка… Смотрите! Смотрите! Летит!!!

* * *

Медведев вернулся из райцентра ранним утром, на одном из местных леваков, представлявшем собой помесь «мазды» с правым рулем 1986 года выпуска и «рено» 1981 года с левым рулем. Даже совершенно не искушенному наблюдателю было понятно с первого взгляда, что рейсовые автобусы не для таких господ, как Медведев, привыкших ездить исключительно на иномарках. Судя по усталому выражению лица начальника телепортаторов и искрящемуся костюму, от которого за версту разило парфюмерией сладкого и дорогого образа жизни, можно было понять, что гулянка удалась и полная разрядка состоялась. Маршрут таких гулянок был хорошо известен представителям местной элиты, – ужин в ресторане автовокзала или у речников, танцы во Дворце культуры «Асфальтоукладчик» или в Клубе общества газосмесителей, с одним и тем же неизбежным финалом – буйной оргией в двухместном «люксе» гостиницы завода Распылитель или Доме отдыха плавбазы Севморжелатин.

Увидев свой «мерседес» с развороченной крышей, Медведев остолбенел.

Постояв так минут пять, Медведев начал оглядываться по сторонам, то ли желая кого-то о чем-то спросить, то ли, напротив, надумав одарить кого бы то ни было уместным в данном случае сообщением, состоящим, как водится, из бурного потока грязной матерщины.

Первым, кто попался Медведеву, был Михалыч, спешивший на службу, на полигон, с утра пораньше.

Михалыч мигом оценил оперативную обстановку и, подойдя, участливо полуобнял Медведева за плечи.

– Да, вот отделали, так отделали! Новый кузов – это как новую тачку купить. Сочувствую от души!

Ему действительно было жаль этого уже совсем немолодого человека, с серебряным значком «25 лет войскам ТЛПРТ» на лацкане дорогого пиджака, с уже проступившей на щеках розовой паутиной мелких кровеносных сосудов…

– Да вот, старший летел, – тебе капот-багажник отрифтовали… Младший Аверьянов ваш вчера слетал, – мне теперь автомобиль убили… – Медведев похлопал себя по значку, который кроме надписи содержал еще стилизованное изображение трех мечей, закрываемых, как щитом, стартовой луковицей, похожей на церковный купол и на древнерусский шлем одновременно, с кошачьим грузиком вверху, вместо вымпела. – Одни загадки тут, в телепортации. А надбавок не платят… – Было видно, что он готов с секунды на секунду расплакаться навзрыд, как ребенок…

– Не расстраивайся, Саша, – успокоил Михалыч. – Сейчас я все объясню. Телепортация тут совершенно ни при чем… Просто у тебя на чердаке… – Михалыч легонько стукнул пальцем Медведева по лбу. – Воронье жрало торт тридцать пятого столетья. От рождества Христова. Это правда. – Ткнув Медведева в значок, Михалыч закруглил мысль: – Потому что «осторожно, злая собака»!

Будучи уверенным, что он все доступно-понятно объяснил Медведеву, и не в силах помочь ему еще чем-то, Михалыч вздохнул и направился к своему «опелю»…

Медведев посмотрел ему вслед, идущему решительной размашистой походкой полковнику, и подумал: «Да уж, реформа Вооруженных Сил… Не то что говорить, а и подумать страшно. – Он покрутил вслед Михалычу пальцем у виска. – Одни дебилы с децибелами. Говорящее голенище».

В этот момент полковник оглянулся, чтобы напоследок поддержать взглядом упавшего духом уже совсем не молодого ученого. Но, увидев очевидный, понятный любому жест, только печально вздохнул: «Довели науку! Доктор, лауреат, личный консультант министра обороны… Стоит, не стесняясь, у всех на глазах мозги себе подкручивает! …Конец! …Это – все! С такой наукой у страны нет будущего. Полный привет! …Стоп, машина! …Вашим билетам – станция!»

* * *

Параплан плавно приземлился в центре Берестихи под ликующие выкрики.

– Хан Берке! – объявил Коля, ставя на ноги своего пленника и сдирая скотч с правого глаза.

Глаз Берке стремительно задвигался, озираясь…

– Лучезарный!

– А давайте лучезарного на кол посадим? – предложил кто-то.

Коля содрал скотч с левого глаза Берке…

– Я лучше знаю: голым задом на ведро с голодной крысой посадить… – предложил кто-то.

Оглядевшись, Берке понял, где он находится…

Коля вынул кляп у него изо рта…

– Где мои сыновья?!?! – спросил Берке, как только смог говорить.

Народ загудел – возмущенно, злорадно, сочувственно…

Коля снял с Берке наручники, освободил от пут…

– Где мои сыновья?! – повторил Берке с нарастающим высокомерием в голосе.

Глухарь не спеша подошел к нему, сделал жест, останавливающий всех присутствующих: кончайте базарить, сейчас… Мгновенно повисла тишина.

Глухарь подошел к деревянному щиту, накрывавшему волчью яму-ловушку… С трудом, напрягаясь, поднял один угол щита, приоткрыв слегка яму… Яма была до краев набита трупами.

– Твои сыновья здесь. Будешь искать? Я подержу…

Берке молча отвернулся. Глухарь отпустил угол.

– Уж прости, – сказал Глухарь в спину Берке. – Не успели убрать. Больно много их тут… Твоих сыновей…

* * *

Толпа начала молча, – в абсолютном молчании, – сдвигаться к Берке…

Коля почувствовал, что он может сейчас оказаться бессильным…

– Игнач!!! – крикнули от ворот часовые, и все словно замерли…

Игнач влетел на площадь. В поводу он вел второго коня, Колиного. Спешившись, он передал поводья от второго коня Коле:

– Твой конь.

– Я твой должник, Игнач, – протянув ему руку, Коля молча указал на коня…

– Свои люди, сочтемся, – ответил Игнач на рукопожатие, но от коня отказался кивком. – А вот от веревки я не откажусь… – Он показал Коле смотанный в бухту фал, на котором они два часа назад разогнали параплан. – Ну? – он вопросительно глянул на Колю. – Хан здесь…

– Что дальше? – угадал его следующий вопрос Коля. – Народ казнить собрался.

– Напрасно! – Игнач вскочил на своего коня. – Они не боятся геройской и мученической смерти. Их рай, – их, татарский, – ждет там, понятно? Они боятся одного – позора!

Игнач пришпорил коня…

* * *

– Позора… – саркастически хмыкнул Афанасич. – А где ж его взять? В Берестихе позорного отродясь не бывало.

– Оглобля… – насмешливо подсказал деду кто-то.

– В татарском раю, – учтиво ответил дед, не без юмора.

– Я знаю! – сказал вдруг Сенька, показывая всем цифровой фотоаппарат «Minolta», которым он, как и ноутбуком, активно пользовался с разрешения Коли.

– Что ты удумал-то? – насторожился дед Афанасич.

– А щас увидите! Только не мешайте…

* * *

На цветном видеоискателе цифрового фотоаппарата хан Берке застыл в разных позах и ракурсах… Вынув из аппарата дискету, Сенька вставил ее в дисковод ноутбука…

Торжествующее, предвкушающее и злорадное выражение лица Сеньки заинтриговало всех…

– Что ты придумал, не понимаю! – удивился Коля.

– Десять минут… – умоляюще приложил Сенька руку к груди. – Не смотрите… Не мешайте…

– Ну хорошо, хорошо… Пусть… Если придумал сам – сам и делай…

– Известно!

* * *

На мониторе ноутбука появилось изображение Берке…

– Как ты насобачился-то с техникой обращаться! – восхитился Коля, любуясь издалека быстрым Сенькиным пальцем, снующим по клавиатуре. – Как мой Алешка. Только дай, в руках горит!

На экране рядом с фигурой Берке появилось фотография осла, позаимствованная Сенькой из электронной энциклопедии… Изображения Берке и осла начали медленно съезжаться, повинуясь командам Сеньки, уверенно оперирующего «Adobe Photoshop» …

– Боже мой! – ахнул дед Афанасий через полчаса, взглянув на Сенькин монтаж. – Убью, Сенька!!! Девки – прочь отсюда!

– Стой, стой! – Коля едва успел выхватить из рук разбушевавшегося деда ноутбук… – Это-то как раз то, что нужно! Пойдем-ка, Сенька.

* * *

Из встроенного в ноутбук принтера выполз отпечаток и пошел гулять по рукам мужиков…

– Вот это да! Ай да Берке!

– Ай да Сенька! При чем здесь Берке!

– Здорово протянул!

– А осел-то, осел-то хорош!

– Осел свое дело туго знает!

– У осла не заржавеет!

Наконец отпечаток доплыл и до самого Берке… Взгляд его исказил ужас… Лицо стало пунцовым…

– Вот, лучезарный… – пояснил Коля, щедро разбрасывая вокруг себя отпечатки. – В каждой русской крепости, к которой вы с братцем подойдете, решив очередную землю крышевать, твои воины будут находить это. – Аверьянов продемонстрировал Берке веер из наиболее удавшихся Сеньке фотокомпозиций. – Здесь, в Берестихе, это уже есть… А будет везде, – в Заозерном, во Пскове и в Новгороде… В каждом нашем городе будет вот это! И много еще чего, – новенького… Так что лучше вы дальше не ходите. А пойдете – ну, не обессудьте… Вот и весь тебе сказ – до копейки. Понял? Вот хорошо! Молчишь? Тоже неплохо. Можешь хранить молчание, если сказать не хер. Ну, проваливай!

* * *

Ворота Берестихи распахнулись, и Берке указали – вперед!

Склонив голову, лучезарный хан Берке вышел из Берестихи, – маленький, тщедушный, немолодой…

– Постой! – вдруг крикнул Глухарь ему вслед.

Берке остановился и повернулся.

– Детей-то будешь своих искать? Или мне их оставишь – закапывать?

Берке понял Глухаря без перевода… Он медленно отрицательно чуть повел головой…

– Понял! – крикнул Глухарь. – Глухой, но понял! – Глухарь догнал Берке и повернул его к себе лицом: – Тварь ты – вот что скажу! С ослом позор, – мыслишь? Да тьфу сто раз!!! Что там осел?! Ослом мог оказаться каждый! …Детей ты своих в яме, в поганой, бросил, – вот где позор, так позор уж! Позорище!!! На всю жизнь, на все жизни, – не смоешь!!! Я понял тебя, понял вас всех!!! Иди, приходи в Берестиху, – с Батыем, с Азией всей! Трудиться не хотите? Пришли на шею мою усесться?! Всех вас урою! Всех! Я, один!!! Понял?!? Все в яме будете, – все, как один, – в яме, вповалку, с ослами, с лошадями, с верблюдами!!!

* * *

Петровна, жена Глухаря, вдруг начала оседать в толпе, теряя сознание… Бабы не дали упасть, подхватили.

– Дочку они, прошлый год… – запричитали бабы.

– В Киев выдали…

– Замуж…

– Вестей теперь нет…

– Понятно…

– Петровна!

– Петровна!!

* * *

Поддерживая Петровну, чтоб не упала, женщины лихорадочно озирались, ища, куда бы ее положить.

– Мама! – внезапно раздалось от княжеских хором.

Петровна вздрогнула и приоткрыла один глаз.

От Красного крыльца княжеских сторон, раскинув руки, бежала молодая женщина, лет двадцати с небольшим, преследуемая пятилетним мальчишкой и рослым русым мужиком, лет тридцати.

– Милеша! – ахнула Петровна, раскрывая объятья навстречу дочери.

– Мама!

– Мама! – догнавший мать мальчуган схватился за ее подол, чтоб не упасть…

– А это вот – Первуша наш…

– Внучек! – Петровна вскинула брови выше лба и пустила слезу. – Родненький…

– Ты что стоишь-то как потерянный? – обернулась Милеша к мужу.

– А чего? – удивился тот. – Сесть не предлагают – стою!

– Ой, Любим! – всплеснула руками Петровна. – Не узнала, богатым быть! Как возмужал! Как возмужал!

– Время идет, – подтвердил Любим с некоторым сожалением в голосе.

– А мы смотрим, осада у вас тут… – пояснила Милеша. – Ну, обошли вокруг. Я – через собачий лаз с севера, как в детстве, а Любиму мужики веревку со стены подали…

– Да вы же в Киеве… – утирая слезы, Петровна прижала к себе внука. – В Киеве!

– Да мы, мама, как раз в гости, к братьям-то Любима, в Двинец-город поехали, а тут Батый-то в Киев-то и пришел. Вернулись-то мы, а дом-то наш… Ну вот. К тебе приехали!

– Чудо! Ну просто чудо! Одни вы, небось, уцелели…

– Да нет. Спаслись многие, – степенно заметил Любим. – Батый-то вокруг по лесам не лазил, не добивал. Кто заранее ушел, те все и уцелели.

Глухарь, стоящий вместе с Берке в воротах, оглянулся…

Оглянулся и увидал.

Молча пошел к своим. Лицо его при этом не выражало абсолютно ничего, – как из дерева вырезанное.

Берке стоял в воротах с набором цветных открыток, ничего не понимая…

– Иди-иди отсюда, – по-русски сказали ему мужики, караулившие ворота. – Видишь, радость у Глухаря, – ишь, счастье-то привалило: и дочь с зятем уцелела, и внука привезли…

– А что Глухарь накричал, – так ты не обижайся, – он в сердцах.

– Он накричит, бывает, но отходчив.

– И не волнуйся, – сыновей твоих он закопает безропотно, – сегодня же вечером, честь по чести…

– На радости-то.

– Нам ведь тоже оставлять их в яме ни к чему, верно?

– Все пристойно произойдет. И отпоем, и зароем. Придешь потом навестить могилки, – убедишься: да, по-христиански, по-человечески…

– Доволен останешься.

– Да он же нехристь!

– Окрестим его, что за беда!

– Ну, в общем, щас иди, а после приходи.

– Окрестим. Не сумневайся.

– Ну, давай. Двигай!

– Нам ворота закрывать надо.

Что-то, видно, поняв, Берке пошел прочь, сунув картинки за пазуху.

Ворота Берестихи медленно сомкнулись за его спиной.

* * *

Великий каан Бату был явно не в духе. Тот факт, что Берке в сопровождении Бушера и телохранителей сам явился к нему, в Ставку, – без зова и вызова, говорило о многом.

Берке бросил вверенную ему тьму, оставив ее на попечительство двух весьма посредственных тысячников, а сам прискакал сюда с таким видом, будто принес весть о разгроме всей Орды. Берке не мог не понимать, что такой поступок мог оказаться чреватым для него смертельным исходом.

Берке получил приказ – двигаться к Новгороду, расчищая и готовя путь его, Батыевой, главной Орде. Берке не получал приказа навещать каана собственной персоной и советоваться с ним относительно возникающих трудностей.

Берке обязан был выполнять приказ, а не выносить на обсуждение с Великим свои жалкие проблемы.

Батый, обставлявший своими слухачами каждого мало-мальски заметного человека Орды, хорошо знал, что его худосочный брат внезапно застрял возле какой-то деревеньки, опекаемой, как донесли Батыю, каким-то колдуном. Потеряв в бездействии навдалеке от этого жалкого селения несколько дней, а затем угробив там же двух своих сыновей и, в придачу к ним, очень толкового, опытного, смелого темника Чунгулая, прискакал вдруг сюда.

В Орде и меньшие проступки, затяжки карались беспощадно: петля могла захлестнуть шею Берке за допущенную им гибель своих же собственных сыновей, – ему, шелудивому псу, они сыновья, а для Орды они – чингизиды! Потеря сыновей этого шакала не смягчала их же гибель, – гибель правнуков Чингиза! Вот к чему привела отвага их юных сердец и преступная халатность их отца, старого ишака Берке!

– Ты звал меня, каан? – вошедший в шатер Бушер склонился перед Батыем.

– Я приказал тебе явиться ко мне, Бушер, чтобы спросить твоего совета.

– Спросить совета? – удивился Бушер.

Батый промолчал.

– Я хочу напомнить тебе, великий каан, что я согласился служить тебе еще там, на дымящихся руинах Хорасана, только при одном условии, что ты станешь безоговорочно следовать моим советам… Если бы Владыка Хорасана прислушался к моим предсказаниям, вы, монголы, не сумели бы покорить Персию… Если бы моя семья вняла бы моим пророчествам, все они остались бы живы! Я был жестоко наказан за то, что не сумел быть убедительным… И глубоко несчастен, как несчастен любой, видящий ясно будущее, но не имеющий возможности вызвать такую же веру в близких своих. Эту трагедию в древности уже пережила одна великая предсказательница по имени Кассандра… Я согласился остаться жить и служить тебе только под клятвой твоею, хан: я – говорю, ты – следуешь сказанному! Ты помнишь об этом?

– Помню, Бушер. Но вспомни и ты, старик, – я заметил тебе, – там, в растоптанном, поверженном Хорасане, – что хан, беспрекословно следующий словам своего советника, перестает быть ханом, а становится послушной овцой в его руках…

– Да. И потому мы сошлись на том, что я не даю тебе советов, если ты их не просишь у меня. Но если спросил – то выполняешь!

– Так. Я помню, Бушер. Я не выжил еще из ума…

– Вот поэтому я спрашиваю тебя: что ты жаждешь получить от меня сейчас? Мое мнение о происходящем или совет, которому ты будешь обязан последовать?

– Я был бы рад получить от тебя совет, которой не был бы приказом для меня…

– Это невозможно, каан. Ты можешь приказать убить меня, но то, что хочет твоя беспокойная, как бурундук, душа, не может быть исполнено…

– Хорошо. Мне не надо совета, старик. Я двину орды на Новгород, к холодному морю варягов, литовцев и немцев. Поведай, что ты видишь на этом пути?

– Я вижу все того же колдуна, о котором, не сомневаюсь, ты уже наслышан, Великий каан… Но силы его – это силы простого человека, сильного духом и не чахлым разумом, человека, умудренного наукой. И силы его, и запасы его уже на исходе… Он не сможет боле всерьез противостоять тебе…

– Ты обнадежил меня, старик!

– Я, Повелитель Вселенной, еще не закончил… За спиной этого колдуна стоит еще один колдун, который многократно более силен, чем первый… Пока он почти не проявлял себя, – только поэтому твои слуги, блюдущие твой интерес в стане Берке, не сообщили о нем. Он ничего почти не делал, и свет их внимания не успел упасть на него… Но он и не может совершить нечто значительное: он связан зароком, парализующим его могущество…

– Парализованный колдун немощней ягненка. Радостно слышать тебя, Бушер Эль Риад!

– Умерь торжество свое, Великий каан, – там есть еще один – третий колдун, силы которого имеют предел, но, с высоты наших седел, кажутся безгранично-божественными… Звезды говорят, что этот третий, самый могучий колдун имеет отталкивающий вид для твоих воинов, невелик размером, но в состоянии стереть с лица Земли тьму таких Орд, как твоя… Однако мое волхвование показало, что он едва ли вступит в схватку. Его назначение иное, плохо понятное мне…

– Достаточно, мудрец! Ты успокоил меня!

– Напрасно ты пустил в свое сердце теплую змею безмятежности, Повелитель Мира… Есть еще одно обстоятельство, которое требует очень деликатного обращения и которое воистину является колдовским свойством этой земли, земли Рус…

– Я слушаю тебя, Бушер…

– В этой стране, звезды не говорят почему каждый житель может стать колдуном, и чудеса тогда начнут твориться на каждом шагу… Истинные чудеса, а вовсе не плоды труда и просвещенья!

– Ну, например?

– Твой поход к Новгороду будет неудачен: Новгород и Псков устоят, а долгая осада их приведет к тому, что твой народ и народ рус смешается у тебя на глазах и еще при твоей жизни станет одним народом.

– Не может быть!

– Это еще не все, великий каан! Жизнь твоя станет тяжелой, как телега с камнями, о каан! Все станет исчезать, не появляясь, – подобно тому как вода уходит в песок пустыни в жаркий полдень.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать этим?

– Я сам не вполне понимаю это предсказание, но Небеса говорят следующее: твои табуны будут тучны, но есть твоему народу станет нечего, батыры твои, воины, будут смелы, воинственны и умелы, но даже вся Орда не сможет поставить на колени какой-нибудь нищий аул… Среди полноводной реки ты станешь умирать от жажды. И, – самое страшное, о, каан: никто не будет виноват в том! Все жители будут падать ниц пред тобой, все тебя будут боготворить: «Правь нами вечно!», но в мыслях все станут проклинать тебя, – даже деревья в лесу, даже говорливые струи в ручьях! Все будут трудиться в поте лиц своих, не покладая рук: купцы – торговать, скотники – выращивать скот, ткачи – ткать, кузнецы – ковать, мастера искусств – создавать чудеса красоты и роскоши, но твои начальники и нойоны будут умело прибирать все к рукам, запутав и тебя черным узором безумной, пределов не знающей корысти. Те же, кто унаследует тебе, станут – в скудоумии своем – поганить свою же землю, осыпая ее степи, реки, леса и озера ядами, выкачивать из недр своей же земли черную маслянистую кровь ее и вместе с ее горячим дыханием. Они начнут менять все это на бумажки, железки, на золото, и, – что самое страшное, каан, – правители этой земли станут на глазах ее Повелителя обирать до костей вверенный им Небом народ, чтобы им самим стать богаче, богаче, богаче, среди потрясающей разум бедности населения! А население в ответ…

– Это безумие, старик! Этому не бывать!

– Увы, каан, но этому – быть! Ты, а скорей унаследовавший твою власть, – как и любой другой житель страны, – увидит, что дани-налоги уже не приходят, нет, что опустели повозки с казною, что нечем прикрыть тебе наготу людей твоих, живущих хуже, чем скот в стране франков, ромов, басков и саксов. Жены твоего народа будут рожать крепких, здоровых и розовых малышей, из которых у тебя на глазах вырастут больные идиоты, и ты, точней, унаследовавший твою Власть станет формировать свое войско, охрану свою из этого ни к чему не способного стада, Орда твоя и народ твой начнет вымирать вместе с народом Рус: там, где умерли от старости и болезней сто человек, родится едва ли десяток новых… Твои подданные перестанут друг друга лечить, учить, закончат уважать стариков, давать детям лучшее: любовь, знания, заботу и ласку… Женщины будут плакать, а мужчины пить какую-то огненную воду… Целыми днями, изо дня в день, из года в год…

– Ну, хватит! …А если я оставлю северные земли, – Новгород и Псков, – в покое?

Бушер поклонился:

– Новгород и Псков, возможно, согласятся платить тебе дань, о каан. Без кровопролития.

– Возможно – да, а возможно – нет?!

– Именно так.

– Возможно, их нужно как следует запугать?

– Возможно. Я первый раз встречаюсь с таким предсказанием, Великий каан, когда звезды сулят неудачу в обоих случаях: двинешь ты Орду на Новгород или нет. Эта земля – земля великих колдунов и бесценных кладов – все равно начнет умирать, словно от какой-то болезни. Таково свойство любой земли, Повелитель, если ее население обирать до нитки в течение многих столетий. Сопротивляясь и негодуя, она убивает разум своих Правителей и тем убивает саму себя. Таково свойство любой земли, но этой земле, земле Рус, выпал по воле Небес особо тяжелый жребий. Удастся ли этой земле когда-либо воспрянуть в веках, вопреки бесчисленным невзгодам и напастям, воспарить, расцвести, – об этом звезды молчат…

– Оставь меня, Бушер.

– Ты можешь поступать как знаешь… Я не давал тебе советов, Владыка Мирозданья…

* * *

– Я просил принять меня тайно, брат, чтобы сообщить тебе о деле, важнее которого не было в моей жизни… – Берке распрямился перед Батыем, но встать с колен не решился…

В шатре Батыя, кроме них двоих, не было ни души.

– Важное дело, конечно, – согласился Батый. – Я так и думал, Берке. Ты ведь не приходишь ко мне, чтобы просто поесть сладкий урюк…

Берке подобострастно кивнул.

– Ты пришел не вовремя, брат. В это время я привык слушать колдовские заговоры из волшебной коробки рус. – Батый повел в сторону, где в ожидании стояли два толмача и хранитель чуда – информационно-рекламного блока, снятого Аверьяновым со стены контейнера. Хранитель чуда замер в поклоне, готовый к инсталляции системы. – Или ты решил нарушить обычное течение моего дня, чтобы с жаром поведать мне о своих любовных утехах с ослами?.. – предположил Батый.

Берке мгновенно пал ниц и замер в полной неподвижности.

– Говорят, тебя нарисовали великие мастера… И ты хранишь эти картинки…

Берке дернулся, как от удара, не поднимая головы.

– Покажи мне, лучезарный брат мой, как ты проводил время, когда сыновья твои вели войска в бой…

Достав из-за пазухи халата снимки, Берке, не поднимая глаз, протянул их Батыю.

– Н-да… – покачал головой Великий хан, рассматривая фотомонтаж. – Я мог бы подарить тебе более крупного и любвеобильного ишака, Берке. Этот не столь уж хорош… Сила мужская не бьет ключом из его чресел… Стар, что ли? А может, ты его не очень возбуждаешь, Берке?.. Впрочем, его можно понять: любая ослица умнее тебя, Берке… А ум совсем не последнее дело в любви… Однако едва ли, Берке, от этого осла у тебя родятся столь же смелые сыновья, как Шалык и Балык, которых родила тебе принцесса Дяо-Шань и которых ты столь безрассудно послал на верную гибель, дав под их руку не более двухсот сабель… Что ты молчишь, лучезарный? Скажи хоть что-нибудь.

– Колдун, давший мне эти картины, предупредил, что в каждом селении, каждом городе, в каждой крепости, которые захватит Орда, воины найдут такие картинки…

– Он этим хотел испугать меня? Я этому только рад, брат мой. Месяц-другой, и твое изображение будет у каждого батыра Орды… – Подумав, Батый улыбнулся: – И у каждого осла из обоза…

– Я молю тебя, брат мой и великий каан, – останови свое движение по новым землям Рус, – прохрипел Берке, распростершись с удвоенным усердием, словно стремясь впечататься в кошму, попираемую ногами Батыя. – Заклинаю тебя нашими общими предками, не позорь меня, потомка Чингиза Темучина!

– Я подумаю, – сухо ответил Батый и кивнул хранителю чуда.

Поспешно поклонившись в пояс, хранитель нажал кнопку «не надо» на корпусе рекламного блока. В ту же секунду из динамика блока зазвучал диалог:

– Жора, жарь рыбу!

– Так рыбы ж нет, Ося!

– Ты, Жора, жарь, жарь, – рыба будет!

После короткой музыкальной фразы коробка подвела итог милым женским голосом:

– Будущее зависит от нас. Патефон. …Патефон – оператор сотовой связи! Будущее зависит от нас. Патефон.

Хранитель чуда прервал вещание, за дело взялись толмачи.

– Жора?

– Это, похоже, имя. Женское. Хабиба, например.

– Ося – тоже имя и тоже женское, наверно. Пусть Айгуль.

– А Патефон – мужское. Абдулла.

– Оператор?

– Непонятно. Наверно, ослышались, – император. Римский хан.

– Остальное понятно.

– Ну? – нетерпеливо нахмурил брови Батый.

Переводчики встрепенулись и, перебивая друг друга, затараторили:

– Хабиба, жарь рыбу!

– У нас с тобой нет рыбы, Айгуль!

– Ты, Хабиба, жарь, невзирая на это обстоятельство, жарь ее, жарь, и рыба будет у нас!

– Будущее зависит от нас. Абдулла.

– Абдулла – римский хан, повелитель связей сот, – веревок, связывающих пчелиные соты.

– Будущее зависит от нас. Абдулла.

– Все!

Наступило молчание. Батый погрузился в глубокое раздумье, все присутствующие боялись шелохнуться.

Батый думал не меньше минуты, а затем с тяжестью в голосе произнес:

– Встань, Берке. …Я не пойду на Новгород. – Он покачал головой и тихо добавил: – Нет, не пойду!

* * *

Закат. Поздние сумерки. Опускается ночь…

Народ берестихинский облепил стены и крыши…

Видно, как тысячи огней – там у самого горизонта – начинают отход…

– В ночь пошли… – тихо сказал дед Афанасий.

– Даже утра дожидаться не стали…

Аверьянов задумчиво, с каким-то остеклением в душе смотрел на речки и ручейки огней, потекших прочь от Берестихи.

«В тринадцатом веке все же полегче было жить, – мелькнуло в голове. – Все как-то было попроще».

* * *

– Уходят! Уходят! – раздались торжествующие, ликующие крики.

– Ура-а-а!

– Ты видишь, Коля? Наливай!!!

– Будешь нашим князем!

– Вон новгородцы, Александра Ярославича посадили княжить…

– Горя теперь не ведают!

– Да ладно чужих хвалить: в чужих руках всегда толще кажется…

– Избрать князем Аверьянова! Вот будет свой!

– А ежли Драгомир вернется? – несколько неуверенно произнес Афанасич.

– Батый ушел, а Драгомир вернется… – расхохотался, не выдержав, Глухарь. – Смешной ты, Афанасич. Стал старый и смешной.

– Грех надо мною смеяться… – обидчиво возразил Афанасич, но, не удержавшись, расхохотался сам. – Представилось… Умора! Твоя правда! – кивнул он, утирая слезы, выступившие от смеха.

* * *

На полигоне, в кабинете Михалыча, атмосфера накалялась каждую секунду.

– Вы обязаны обеспечить телепортацию аверьяновского взвода ровно в девять ноль-ноль.

– Не могу согласиться! – отмахнулся Михалыч.

– Никто не нуждается в вашем согласии. Вы должны выделить людей. По приказу!

– Я выделил людей. По приказу. Вон они все, в курилке сидят.

– Они не в курилке сидеть должны, а в кабине на местах, инструктироваться, расписываться в добровольности, проверять друг у друга карманы, – в отношении деталей, свидетельствующих об их государственной принадлежности…

– Ну как я их могу разместить в этой кабине… В ангаре? В телепортационной капсуле, вы имеете в виду?

– Ну, разумеется!

– Я не имею права это сделать. Телепортатор вверенной мне войсковой части не принадлежит! Как я могу занять его своими людьми?

– Я приказываю сделать вам это!

– Вы тоже этого сделать не в состоянии. Телепорт не принадлежит вам точно так же, как и мне!

– Здравствуйте!

– До свидания! Деньгами вы здесь при комплектовке группы сыпали, это мы видали. Но главные суммы-то оказались вашим управлением не проплаченными. На бензинчик, так сказать, вы нашли, а на саму технику – нет. Так, например, ваше Управление – Телепортационных войск – не расплатилось с производителем – ОКБ «Хронотоп», ни за прошлый, разбитый комплект стартового комплекса телепортатора, ни за комплектующие, ни за этот экземпляр, имеющийся в наличии.

– Ну, может, и не расплатилось.

– Вот позавчерашняя телеграмма ОКБ «Хронотоп», запрещающая любую эксплуатацию до официальной сдачи изделия, полной его оплаты, оформление акта о сдаче-приемке.

– Это филькина грамота, ваша телеграмма от ОКБ.

– Да как же! В момент посылки телеграммы они являлись единственными и законными собственниками устройства и оборудования.

– Ответьте им, что как только Министерство обороны выделит средства, мы сразу с ними расплатимся.

– Да почему я-то должен отвечать им, если руки тянете к технике вы?! Странно. Да и признаюсь: я боюсь, уже поздно телеграммы давать-то…

– Что значит, – поздно?

– А то и значит. Телепортатор продан. Его час назад купило одно недавно образованное общество с ограниченной ответственностью, принадлежащее Екатерине Михайловне Боковой, моей дочери, Дороне Вячеславне Лукониной, пенсионерке, и Аверьянову Алексею Николаевичу, небезызвестному вам… Оплатили все долги ваши, рассчитались сполна, специалистам – премии в размере годового, штат доукомплектовали… Без малого три лимона зеленых отстегнули черным налом. Петра Самохина взяли себе заведующим по снабжению и хозяйству, – мужик куркулистый до ужаса. И все рады. Вот!

– С ума сойти! Зачем им это?

– Интересно жить хотят. Да и богато, вдобавок! Странно, да?

– Странно?.. Мягко сказано… Так. Мне нужно немедленно позвонить…

– Погоди минуточку, – остановил его жестом Михалыч и, выглянув из окна во двор, позвал: – Дороня Вячеславна! Можно вас? А то здесь господин Медведев звонить куда-то собрался…

Войдя, Луконина адекватно оценила обстановку. Посмотрев в глаза Медведеву, Дороня слегка взмахнула левой рукой:

Я из черных, из дверей

Вызываю трех зверей…

– Хватит-хватит! – остановил ее Медведев. – Один инсульт у меня уже был. Пусть они сами в Москве разбираются… Достаточно!

* * *

– Ну что за красотища! – ахнула Олена, увидев блеснувшие на солнце ожерелье самоцветное, серьги чернь-золота, кольцо женское изумительное и браслет красоты-богатства, ценности неописуемой.

– Давай. Полюбуйся, Оленушка, да и скажи «прощай»… Купцы персидские у речки ждут…

Продавать драгоценности было не по душе Аверьянову, но воля погибших – Жбана и Шила – должна была быть исполнена, несмотря ни на что.

– Они когда первый раз осмотрели, персы-то, чудную историю поведали мне… Эти украшения купил один из них, купец Дарий, лет восемь тому назад, – у нас, в Новгороде. Увез к себе в Персию. А три года назад татары прокатились по их краю… Сокровища оказались у Чунгулая… Тот их послал в дар Берке, но гонцы повстречались с ребятами… И вот снова судьба им такая досталась, – назад, в Персию, в Исфаган, кажется…

– Ух ты! – ахнул подошедший Афанасич. – Пришел к вам, думал посмотреть… А я ведь это чудо уже видел…

– Не может быть, ну где ты видел это, дедушка?

– А-а-а… – многозначительно поднял палец старик. – Это же тот самый клад! Что наш Перхач на холме Придатель выкопал! Тебе, Олена, тогда не показывали, – восемь лет назад ты ребенком была… А старики видели… Перхач вот с этим в Новгород двинул и там все продал… Персам продал, сказывали… Еще только тут перстень должен был быть. Большой. Мужской…

– А ты не помнишь разве, Чунгулай-то? Бобер ему мину отнес? С перстнем как раз с этим… Светлая память… А ты забыл, Афанасич.

– Я не забыл. Я в это время ранен был. Я спал. Ты же сам меня уколол, Коля.

– Верно, извини, Афанасич!

– Бог простит. Н-да… Здесь раскопано, в Персию ушло, оттуда – снова сюда, – на татарах, – и теперь опять назад, – в Персию. Ох, закрутила-то жизнь! Вот, внучка, полюбуйся, Оленушка, – это приданое твоей прародительницы, сладкоголосой Рагнеды… Могло бы, иначе сложись, твоим стать…

– Что душу-то теребить, дедушка! Воля погибших – закон!

– А знаешь, Николай, как Олена поет… Послушать – и умирать не надо.

– Еще послушаем…

– Нет, – печально качнул головой Афанасич. – Ничего уже не успеть…

Снизу, с реки, донесся свист.

– Ну все! – сказал Николай, заворачивая драгоценности в тряпицу. – Персы деньги сполна собрали… Пойду!

Афанасич и Олена долго смотрели ему вслед, – он спускался к реке…

Им совершенно не было жаль украшений. Жаль было нескладной жизни, которая, казалось бы, должна была стать вдруг прекрасной, но оставалась все такой же, как и была, за мигом миг, за часом час, за годом год.

В глазах обоих стояли слезы.

* * *

Игнач и Коля сидели на берегу тихой речки у костерка.

– Не понимаю тебя, – пожал плечами Игнач. – В чем печаль?

– Давно уж за мной прилететь должны были…

– С чего бы? – удивился Игнач.

– Да радиомаяк в контейнере непрерывно сигнал бедствия шлет, который уж день!

– Ну и что? – опять удивился Игнач.

– Как что? – удивился Коля.

– Давай рассуждать по-твоему. Послали мы с тобой с Земли сигнал. Куда он полетел?

– Во все стороны. Удаляясь от передатчика на триста тысяч километров за каждую секунду.

– Ну, значит, удаляясь и от Земли? Ведь передатчик-то твой, радиомаяк тут, на Земле… А Земля за ним по следу гнаться не стала?

– Да что ты глупости говоришь? Земля и не может лететь со скоростью света, со скоростью радиоволны. Захочет даже если – не догонит!

– Ну так, значит, твой сигнал все дальше и дальше…

– Конечно! Летит он все глубже в Космос, постоянно удаляясь от Земли.

– И где же он будет через семьсот лет?

– Там где-то… – Коля посмотрел на звездное небо, – в других Галактиках летит… Очень далеко!

– Ага! – поднял палец Игнач. – Так вот, значит, только там, очень далеко, в других Галактиках его поймать смогут. А от Земли он очень сильно убежал, за семьсот-то лет!

– Я понял! – ахнул Коля. – Ну ты и академик, а, Игнач?!

– Тем и живем… – кивнул Игнач.

– А это значит – труба мне. Меня никогда не найдут.

– И ладно! Чем тебе здесь-то не жизнь? Воздух, вода, леса! У вас-то, небось…

– И не говори!

– Олену вон взять… Корова, дом, пять коз, козел и пять покосов… И тещи, прости Господи, нет и не предвидится! Зачем князю теща? У князя и так все, что хочешь!

– Эх, Игнач! Все верно… Но сын у меня там, сын! …А-а-а, да ты ведь не слышал, что выдал Глухарь на прощание Берке…

– Я слышал. Я тут под стеною стоял…

– Сын, Игнач, сын! Остался бы, но – сын…

– Тогда езжай к Антипихе… Там, – день езды, – на Сивкином ручье живет колдунья…

– А кто ты, кстати? Бушер сказал Батыю, что тут присутствуют три колдуна… Один – это, безусловно, я. А второй, – как ты думаешь, кто это?

Игнач пожал плечами.

– Причем не два колдуна, а целых три! …Три колдуна защищают дорогу на Новгород, так сказал Бушер Батыю… – повторил Николай.

– Откуда тебе знать, что сказал Бушер Батыю? – чуть насмешливо хмыкнул Игнач.

– Я успел поставить по два жучка, – для надежности, – в халаты как Бушера, так и Берке…

– Лихо!

– Согласен. Ну, значит, второй колдун – это ты! – уверенно кивнул Аверьянов.

– С чего ты взял?

– Ты сам мне только что сказал! В ответ на мое сообщение о жучках, ты среагировал: «лихо»! В тринадцатом веке жучков в качестве подслушивающих устройств не знали, верно?

– Верно. Просто устал я, Коля.

– Отдохни. Ты из какого века?

– Из тридцатого столетия, – ответил Игнач. – Родился в две тысячи девятьсот пятьдесят первом году, если интересно.

– А здесь с какой целью?

– А ни с какой. Спорт, – пожал плечами Игнач. – Экстрим. …Пользоваться можно только тем, что здесь обрел. Твоей снайперской винтовкой – можно, – это ты ее сюда привез, а не я. Но сам я бельевую прищепку сюда притащить не имею права. Никаких бластеров и парапроцессоров… Поэтому экстремалы типа меня стараются тусоваться поближе к таким, как ты, случайно влипнувшим в историю. У вас всегда есть, чем воспользоваться нашему брату.

– Понятно, почему Бушер особенно тебя не опасался. Ты страшен только опытом и знаниями…

– Это тоже отнюдь не мало, поверь мне.

– А кто же третий-то здесь?

– Конечно, мент, – кто ж еще? Как же мы без ментов, – что в двадцатом, что тридцатом веке… Ну, не совсем мент, конечно, а штатный спец Министерства темпоральной безопасности при Совете Галактик с неопределенным кругом полномочий. Типа агента ноль-ноль-семь из ваших сказок. Наблюдатель с правом принимать очень крутые решения.

– А кто он? Я его знаю?…

– Наверное, видел. Но ты запомни: меньше знаешь, крепче спишь…

* * *

– На. Амулет, – сказала Антипиха, вручая Коле амулет в виде сердца. – Повесь его на шею. Встанешь завтра в полночь, в полнолуние, недалеко от Берестихи у Старого Дуба, что на берегу Гремячихи. И ровно в полночь сожмешь амулет, думая о сыне.

– И я увижу сына?

– Нет, – качнула головой Антипиха. – Ты улетишь к сыну!

* * *

Олена с Колей стояли у подножия Старого Дуба… Ярко светила Луна.

– Еще три минуты, – взглянув на часы и вздохнув, сказал Коля.

– Ну… Кланяйся там… Сыну привет от меня… И жене…

– Жены нет. Я разведен…

– Что это значит?

– Это значит, что мы разошлись с женой, – она живет сама по себе, я – сам по себе…

– Ты ее бросил…

– Нет. Она меня бросила.

– Тебя?! Бросила?!

– Конечно.

– Как?! Мужа бросить?!? Не понимаю!

– Во-первых, жизнь беспокойная… Все время у меня командировки, заброски, учения… Ну вот как только что… Или вроде… Жизнь трещину дала… Потом побольше… Потом уж поняли, – раз нет любви… Что ж? И нищета ее, конечно достала… Тоже ведь не последнее…

– Нищета?! Не знаю такого слова… Бедность, ты хочешь сказать? – догадалась Олена.

– Ага. Бедность. Ну сколько получает старший лейтенант?.. Я полтора года копил, чтобы матери своей в деревне корову купить… Так и не купил пока.

– У нас корова есть!

– Пять коз, козел и пять покосов, знаю.

– И что ж она, жена твоя, – сына бросила?

– Нет. Алешка сам так захотел: останусь с папой. И остался.

– И вы с женой не видитесь?

– Зачем? Он вышла замуж за крутого. За быка.

– За быка?!

– Ну, такого, знаешь, – му-у-у-у! Башмак с шестисотым…

– Не поняла я: бык? А башмак – это что?

– Ну, я хотел сказать, что он безбашенный, напрочь отвязанный.

– Бык?

– Отморозок. Но бабок много! Под миллион.

– Миллион бабок? Мать отца, мать матери и ихние сестры? Миллион старух? Тысяча тысяч? Больше, чем у Батыя коней?

– Я не успею все объяснить тебе, милая. Ты просто верь мне. Бабки – это не старухи. Это для многих цель жизни, – вот. Ну, для козлов, сама понимаешь… – он помолчал. – А что? Жизнь кипит.

– Но это ж грех! С быком, с башмаком, с козлами! Вы ж с ней перед Богом повенчены!

– Нет! Мы в загсе расписались, а потом отписались, – и все!

– Вы не стояли перед алтарем? В церкви, перед лицом Бога всемогущего?

– Да нет же, я ж сказал: мы не венчались!

– Так, значит, ты и не был никогда женат, – по нашему-то!

– Что по-вашему, что по-нашему, – я совершенно свободный человек!

– Но ведь… – не выдержав, Олена заплакала…

– Не плачь. Лучше спой мне на прощание одну из песен той самой Рагнеды.

– Нельзя! Этого делать нельзя!

– Почему?

– Если спою, ты здесь навеки со мной останешься, все, что я захочу, сделаешь, – закусив губу, Олена отрицательно качнула головой. – Нельзя!

Будильник на ручных часах Николая засвиристел…

– Прощай, Олена! Не рви мне сердце!

Олена покачнулась, теряя силы… Коля начал сжимать амулет:

– Прощай, Олена! Всю жизнь тебя буду любить! – он сильно сжал амулет и растаял в воздухе.

Олена, рыдая, рухнула на корни Старого Дуба…

* * *

В церквушке Берестихи служили всенощную – поминая Колю добром:

– …И благослови, Всевышний, путь его, – Николая, Спасителя нашего, – и освяти все разборки его грядущие, – с потрохами, гнильем, отморозками, плесенью, с гибэдэдэшниками лютыми… И да сгинет злая Беспредельщина…

* * *

Стремительно неслись струи безвременья… И вдруг их бег замедлился, затормозился… Сразу стало трудно дышать… Струи вдруг побежали в другую сторону, – назад, убыстряясь… Коля вздохнул полной грудью… Струи опять начали замедляться. Опять навалилось удушье…

Вперед, остановка. Назад. Остановка. Коля понял – случилось непоправимое. Смерть от удушья в поводьях безвременья…

* * *

В туманных поводьях белесых ночных облаков над лесом бежала полная луна…

Глядя на нее, Антипиха шептала вполголоса:

Сквозь волнистые туманы

Пробирается Луна…

На печальные поляны

Льет печальный свет она…

– Ну? – за спиной Антипихи появился Игнач.

– Я сделала все, как ты просил, мой Царь Лесов! – ответила Антипиха.

* * *

В церквушке Берестихи заканчивалась всенощная.

– И да воцарится на Земле под Небесами высокими Царство Светлое, Неотстойное, Беспонтовое, Безбазарное!

* * *

– Он там застрял – в безвременье! – сказал Игнач, глядя на свой, точно такой же амулет, как и у Коли. – Туда-сюда, туда-сюда… Он задохнется!

– А я тут ни при чем, – ответила Антипиха. – Я ему ясно сказала: сожмешь амулет, думая о сыне.

– Он думал не только о сыне… Но и о…

– Понятно!.. Но так не бывает, Царь. Либо – туда, либо – сюда!

* * *

Рядом с Колей, погибавшим в безвременье, внезапно нарисовался Игнач.

– Сожми еще раз амулет! Ты плохо его там сжал! И плохо думал…

– Не смог хорошо… Я… Нажал ради сына!

– Понятно! Нельзя – и туда и сюда! Жми!!! Твой выбор или смерть! Жми, задохнешься! Выбор! Нет времени!

Стараясь думать только о сыне, Коля сжал амулет изо всех сил. Последнее, что слышал он, срываясь с места, были затухающие в турбулентных потоках слова Игнача: «Главное, знай, запомни навечно: Миром правит Добро и Надежда!»

* * *

Коля бросился к сыну:

– Алешка!

– Папа! Что ты задержался?

– Я задержался?

– Ты ж обещал с утра вернуться из командировки! А сейчас уже шесть вечера.

– Дела, прости!

– Что за дела-то? – в голосе Алешки звучала легкая обида.

По лицу Николая пронеслась легкая поволока.

– Дела?.. Дела – у прокурора. У нас делишки. На ужин что?

– Пельмени – как всегда. Называются «Вкусные» – в кавычках, видишь?

– Ну, не домашние, – понятно.

– А их правде из крыс делают?

– Да ерунда! Кто сказал?

– Все в классе говорят.

– Как в школе?

– Пятерку по истории получил.

– По истории?

– Ага. За Батыево нашествие.

– Это хорошо.

– Кстати, я про Ледовое побоище понял. Как крестоносцев можно было на тонкий лед загнать.

– Я тоже три варианта придумал…

– А как у тебя с погодой там было, в Хабаровске?

– И с погодой отлично, и с природой отлично… Ты, мне кажется, чего-то скрываешь от меня.

– Ты тоже от меня что-то скрываешь.

– А что «опель» Михалыча у нашего подъезда стоит?

– Я на нем теперь езжу.

– Свистишь?

– На сто рублей поспорим?

– Ну ладно, разберусь со временем…

* * *

– Вот что, люди! – Игнач обратился к населению Берестихи. – Ухожу я от вас в город Новгород, – князю Александру Ярославичу служить.

– Вернешься?

– Надеюсь. Там через три года, недалече от Новгорода, в трех днях пути, шведы на Неву придут, северные земли наши захватывать, а еще через год Ливонский орден на Псков и Новгород вдоль по берегу Чудского озера навалится… Так получается… По звездам. Я нужен там.

– Иди, коль нужен.

– Позвольте мне, люди, с собой половину проволоки колючей забрать. Пригодится она мне, – сердцем чувствую!

– Забирай половину!

– Не жалко!

– А от меня вам – наказ: поставьте вы крест каменный на большаке, – чтобы знали потомки, – вот тут, в этом месте, Батыя повернули! Не прошел хан Батый далее!

– Это нужно сделать! – крикнул Афанасич. – В память тех, кто головы сложил!

– Сделаем! – решил народ. – Не сомневайся, Игнач, иди с Богом. Сделаем!

* * *

Пригожий и тихий вечер. Выйдя на берег реки, Олена оглянулась. Ни души. Теперь можно было сесть наплакаться вволю… Нет, плакать нельзя! Можно грустить. Грустить – можно.

Речка памяти бежит

По лугам,

То петляет в перелесках

Тут и там,

То в болотах, затерявшись,

Чертит круг,

Но не сразу возвращается,

Не вдруг.

Речка памяти течет

Уж давно,

То слезы простой прозрачней, —

Видно дно.

То как зеркало волшебное

Она, —

Видно жизнь в ней, видно смерть,

Не видно дна.

Речка памяти моей

Все течет.

Скоро тронется на ней

Жизни лед.

И тогда я поутру

Соберусь,

В речке памяти моей

Утоплюсь.

Солнце, краснея, все ниже опускалось на макушки далеких елей.

Левея обрыва, на котором сидела Олена, из-за корней сосны, размытых весенними половодьями, на девушку смотрел как зачарованный четырех-пятимесячный поросенок, – толстый, желтовато-оранжевый, как спелый абрикос, с нежно-розовым пятачком.

* * *

С верхней галереи гордости района, ресторана «Русь», открывались необъятные дали, – ресторан был выстроен в самой высокой точке холма, господствующего над местностью. Да и с внутренним интерьером здесь было все классно: древнерусский стиль, халдеи в шлемах и кольчугах с блокнотом, салфеткой и подносом в виде щита на изготовку, официантки – в ярких сарафанах, с кокошниками…

Мир казался игрушечным с этих высот, лежащим среди полей и перелесков.

Леса, поля, леса… На горизонте – леса…

Ресторанный зал уже опустел… За одним из столиков сидел Николай Аверьянов с капитанскими погонами на плечах.

Первый раз в своей жизни он сидел в ресторане один. Настроения не было никакого, – допить и удавиться.

Нетронутая закуска и небольшой графин – грамм на триста… Не пьется, не идет…

Свет в зале ресторана начал плавно меркнуть. За спиной Коли раздался голос официантки:

– Простите, товарищ капитан, но мы уже закрываемся…

Голос очень знакомый… Коля резко повернулся: Оленушка! В сарафане, кокошнике… На шее – знакомый амулет…

* * *

Дома у Аверьяновых Алексей с Катей, торопясь, накрывали праздничный стол.

– Давай, расставляй холодную закуску… – Алеша Аверьянов глянул на часы. – Минут через двадцать они приедут из ресторана… Вошли, а здесь полный тип-топ…

– Кто – «они»-то? Ты так и не сказал.

– Отец. С молодой. С невестой.

– С «невестой»?

– Оленой зовут.

– Откуда ты все знаешь?

– Так я же в будущем был.

– А сюда давай «персидские» украшения положим… Ахнут!

– Да уж, – отец у меня по музеям не ходок. Хотя перстень-то был в тринадцатом веке противотанковой миной взорван… Так что перстень отец, возможно, и видел.

– А женские украшения – эксклюзивная коллекция от Степана Разина? Ахнет, помяни мое слово! А Олена его – с катушек – брык!

– Ну, она не очень-то «брык». Она девушка такая еще… амазонка. Не барышня-крестьянка… И не тургеневская, – отнюдь.

– От красивых вещей любая женщина – «брык». Даже Медуза-Горгона…

– Согласен. Что ни говори, а гарнитурчик сделан на атас.

– Да, в тринадцатом веке в русской деревне такой красоты не увидишь!

– Я и в городах такого не видел, в Алмазном фонде, в Эрмитаже, в Оружейной палате…

– А тут деревня темная. Глубинка. А точно она прилетит к нам?

– Спрашиваешь! Я ж это все и организовал. На мне и ответственность. А твое дело помочь мне закуски расставить.

– А как тебе удалось нарушить самый страшный запрет и переместить навсегда человека из его времени в чужое?

– Никак не удалось бы. Я просто создал прецедент. Бюрократия и юриспруденция там, в тридцать пятом, жуткая. Я смог закон объехать только потому, что она сама, Олена, навстречу судьбе рванулась…

– То есть?

– То есть буквально. Она ведь там себя от горя взорвала.

– Не поняла?

– Ну, от отца связка гранат осталась… Она ушла подальше от людей. На бережок, – в укромное место… Связку – к груди, и сдернула кольцо. Хорошо, я ее манипулятором выхватил. За три миллисекунды до взрыва. Был готов, чувствовал, не подвела удача.

– А зачем тебе была нужна удача? Это же время извне, – можно сто раз попробовать?

– Можно. Можно сто раз наблюдать, как человека разносит в клочья. Один раз. Второй раз. Опять смазал! Третий раз. Нет, снова ее разнесло на куски! И что со мной сегодня?! Четвертый раз попробуем… Получше прицелюсь теперь, не халтуря… Опять не успел… Зато успел заметить, как левую руку ей оторвало и в кусты отшвырнуло… Пятый раз, шестой… Ты, Катя, хоть немного думай, прежде чем спрашивать! Попадать нужно с первого раза. Знаешь, как отец говорит? «Снайпер стреляет один раз».

– Ну, а ты у нас, конечно же, снайпер! Раз – и квас!

– Нет, не враз. Попасть-то попал, но дальше… Мне Игнач помог здорово. Я ее зацепил, а выдернуть к себе сразу не смог, она у меня выпала, была без сознания в Коруэн-Лоевском базисе, и в кому рухнула там, в летаргику. Мы ее с Игначем двое суток тащили через хаусдорф-банаховое пространство, – уж все, казалось, безнадежно. Слава Богу, Игнач догадался, – в самосопряженные, в эрмитовы, завернуть. Ну, тут уж и мы воспарили, и она очнулась… Дальше пошла бизнес-классом, как белый человек, с амулетом на шее. Но познакомиться нам так и не удалось, сразу разбежались по трем направлениям. Игнач – в тринадцатый, к Александру, будущему Невскому, Олена – в карантин, я – в комиссию темпоральных перемещений, – чиновников уламывать. Это же запрещено – сюда живых людей притаскивать. Хотя бы и по обмену. Одушевленные объекты. Люди-то. Не шпильки, чай, скифские. Не смотри на меня так, это было очень не просто. Может, даже сложнее всего, что мне приходилось за мои тринадцать делать… Что стоило одного только поросенка уломать!…

– Какого поросенка?

– Абрикосового.

– Я не понимаю тебя.

– Все чиновники молодые – поросята, – неужели не знала?… А старые чиновники… Ладно! Подробности позже, долго рассказывать.

* * *

– Пора домой, товарищ капитан! Засиделись, – Оленушка кивнула Коле в сторону выхода из зала. – Вон уж последний посетитель ушел…

В дверях ресторанного зала медленно таяла тень исчезающего Игнача…

– Обалдеть… – еле выговорил Аверьянов-старший.

* * *

В полумраке вестибюля ресторана перед самым лицом Игнача внезапно материализовался абрикосовый поросенок, висящий в воздухе.

– Фу, испугал! – отшатнулся Игнач. – Ты что, во всех временах так выглядишь?

– Нет, только в ваших. От вас чтоб сильно не отличаться. В своем времени я такой же, как все, человек.

– Спасибо, что ты нам с девушкой помог…

– Пожалуйста. А тебе вот что скажу: ты, случись что, не слушай, как она поет. Голову потеряешь, поверь. Впрочем, не мое это свиное дело. И еще совет на прощанье…

– Почему на прощанье?

– Потому что меня отстранили от должности. За ваши с Аверьяновым-младшим фокусы. …Ты вот очень любишь рассуждать, что Миром правит Добро и Надежда. Это верно. Но все инструкции в этой стране во все века составлены совсем из других соображений…

Абрикосовый поросенок кивнул и стал таять в вечернем темном воздухе вестибюля ресторана «Русь»…

* * *

Они стояли и смотрели друг на друга как зачарованные.

– Ты… – Коля не мог подобрать слов… – Мне кажется, мы тысячу лет с тобою не виделись…

– Семьсот шестьдесят один… – уточнила Оленушка.

Content

Андрей Горюнов
На пути Орды