Павел Крусанов

Калевала

1. Рождение Вяйнемёйнена

Память рода, предания предков рассказывают, что Вяйнемёйнен — пращур племени певцов и всех играющих на кантеле — был рожден на свет дочерью воздуха и хозяйкой вод прекрасной Ильматар.

Несчетные времена одиноко жила Ильматар на пустых воздушных равнинах, и не было вокруг ничего, кроме бескрайней страны воздуха и безжизненной пучины под ней. Свод небес еще не встал над миром, солнце и месяц не воссияли на нем, птицы не летали, рыбы не населили вод, и суша не положила пределы морю — таким было начальное творение Укко, верховного бога.

Шло время, и однажды скучной и странной показалась Ильматар ее одинокая жизнь — ей захотелось иного. Спустилась дева вниз, на прозрачный хребет моря, и склонилась над волнами, озирая новые владения. И тут же поднялась буря, свирепый ветер замутил пеной море, встали вокруг водяные валы — закачало Ильматар ветром, подхватило пенными волнами, и надула буря деве плод.

Семьсот лет — девять жизней человека — носила Ильматар во чреве тяжесть, а роды не наступали: не зачатый — не рождался. Семьсот лет она металась во все края безбрежной пучины, боль и жажда разрешения терзали ее, но лоно Ильматар оставалось запертым: не зачатый — не рождался. Скорбь овладела прекрасной девой, и пожалела она, что покинула легкие пажити воздушные, что презрела покой и теперь тяжела, гонима бурей, томима холодом, бита волнами на открытом просторе моря. И взмолилась слезно Ильматар, и просила Укко, держателя мира, прийти ей на помощь, избавить от болей и муки чрева.

Едва произнесла она горькие речи, как появилась над морем чудо-утица — кружит птица без устали, бьет воздух крыльями, ищет место для гнезда. Во все концы моря слетала утка, все края осмотрела, но не нашла нигде себе места: никак жилье на ветре не устроить, не свить на воде гнезда. Пожалела Ильматар птицу и подняла из воды колено — приняла его утка за кочку, обустроила гнездо и снесла яйца: шесть золотых, а седьмое — из железа. Села утка на гнездо наседкой греть чудесные яйца, и вскоре почувствовала Ильматар нестерпимый жар в колене — так гнездо нагрела утка, что стало колено словно в огне, а кровь в жилах — будто расплавленный металл. Дернула от боли Ильматар ногой, и скатились чудесные яйца в воду. Разбились они о буйные волны на куски, и из осколков вышла из моря земная твердь, из белка — месяц, крошкой золотой скорлупы рассыпались на небе звезды, а из скорлупы железной явились темные тучи.

И улеглась буря, и сменился мир, и время мира стало другим: отделилась тьма от света и день от ночи, воцарилось в небе юное солнце, помогал ему править молодой месяц. Довольна осталась Ильматар. превращением: плавает она по дремотному морю, по туманной глади, и под ней оживают водные глубины, а над ней озаряется небо. Довольна Ильматар и рада сама обустроить творение: куда вытянет руку, там воздвигается мыс за мысом, куда ногой ступит — остаются рыбам ямы и лососьи тони, где коснется земли боком, там разглаживается берег, куда склонит голову — появляются малые бухты. Отплыла хозяйка вод от суши и в глубоком море создала подводные скалы, где пропорют днища ладьи, и моряки найдут свою погибель. Все устроила Ильматар: воздвигла столбы ветров и все земные страны с пестрыми горами, с реками, с ручьями, с озерами, с ущельями в утесах, и только Вяйнемёйнен никак не мог покинуть материнскую утробу. Еще тридцать лет провел он в тесном чреве, через пуповину впитывая тайны творения, и от раздумий в темном узилище сделался мудрее мудрого. Просил он скрытые от глаз небесные светила отворить неведомые засовы, дать ему выход из заточения, но не получил свободы ни от месяца, ни от солнца, ни от семизвездной Медведицы — не слышали светила, высоко вознесся их престол.

Постыло и тяжко жилось Вяйнемёйнену нерожденным, и решил он спасаться своею силой: развернулся поудобней и малым пальцем левой ножки открыл костяной замок, после сдвинул безымянным пальцем ворота крепости, на коленях переполз сени, на руках — порог. И упал богатырь в море, обхватив руками волны.

Долго носило его по водам из края в край, но выплыл наконец песнопевец на пустынный безлесный берег. Приподнялся он на колени, оперся о землю руками и встал во весь рост — чтобы легко было смотреть на солнце, чтобы ясно видеть месяц, чтобы говорить с острыми звездами.

Так родился Вяйнемёйнен.

2. На земле вырастают деревья и хлеб

Много лет прожил Вяйнемёйнен на берегу, отросла у него борода и побелели волосы, но по-прежнему оставалась земля Калевалы пустынна и гола, как в начальный день.

Долго думал Вяйнемёйнен о наряде земли, и настало время, когда решил он, что пришел срок засеять деревьями холмы, болота и каменистые равнины. Призвал вещий певец Сампсу — мальчугана Пеллервойнена, маленького и свежего, как подснежник, — достал Сампса, нежное дитя поляны, горсть семян и посеял на горах сосны, на холмах — ели, кусты — в долинах, на полях — вереск, в логах — ольху, ракиту — на болоте, в песках — можжевельник, у широких рек — дубы. И поднялись над землей ели с пестрыми верхушками, встали красноствольные сосны, выросли в логах береза, ольха и черемуха, вытянулся можжевельник в лиловых бусинах ягод. Посмотрел старый Вяйнемёйнен, как удался у Пеллервойнена сев, и видит: проросли из семян все деревья, только никак не может взойти дуб.

Семь дней и ночей ждал Вяйнемёйнен, но не поднялся дуб. И тогда, на исходе недели, вышли из моря пять дев: скосили на мысу росистый луг и сгребли сено в стог. Следом встал из волн страшный Турсас, высек огонь и поджег сено: охватило пламя траву, взлетела к небу туча дыма, и осыпался стог горой сухого пепла. Завернул Турсас желудь в зеленый лист, вложил в пепел и вернулся обратно в пучину. И тогда проклюнулась былинка, потянулся стройный росток. В краткое время встал из золы огромный дуб с могучей кроной в сто вершин, до небес вскинул ветви: не стало прохода тучам, заслонила листва солнце и месяц.

Вновь тьма опустилась на землю, и следом за тьмою печаль и тоска окутали Калевалу. Осмотрел Вяйнемёйнен злое дерево, все его сто вершин, и понял, что нет на свете богатыря, кому по силам будет свалить исполина. Тогда обратился он к дочери творения Каве, к матери своей Ильматар, и просил послать из моря, наделенного великой силой, помощь — обрушить могучий дуб, чтобы опять над миром воссияли солнце и месяц. Услышала сына Ильматар и послала из вод героя: богатыря не большого, не малого — ростом с шишку, с женскую пядь. Был тот богатырь словно из меди: шапка, сапоги и рукавицы на нем — медные, на груди блестела медная чешуя, за звонким поясом — медный топор с лезвием в ноготь.

— Что ты за силач? — с сомнением сказал Вяйнемёйнен. — Сдается мне, не многим ты сильнее мертвого.

— Не суди поспешно, Вяйнемёйнен, — сказал морской малютка. — Я пришел срубить дуб, и мне это по силам.

Не успел Вяйнемёйнен усмехнуться в седые усы, как медный малыш волшебно переменился: ноги мощно уперлись в землю, голова держит тучи, борода ему уже по колено, волосы — до пят, а между глаз косая сажень — как есть великан.

На семи кремнях наточил богатырь топор, чтобы лезвие само древесину ело, в три шага подступил к корням гордого дуба и ударил с плеча. После первого удара посыпались из лезвия искры, после второго — полыхнуло из ствола пламя, а на третий взмах опрокинул медный великан непомерный дуб наземь. И снова засияло солнце, опять простерлись в вышине облака, вновь открылся весь небесный простор над окутанной мглою землей. Густо разрослись рощи, вольно поднялись леса, распустились листья и травы, загомонили на ветках птицы, из мха вышли ягоды и пестрые цветы — ожил осиянный край.

Положил богатырь поверженный ствол к восходу, на закат бросил верхушки, раскинул листья на полдень, ветки свалил на полночь, а сам медной шишкой скатился с мыса в воду: и кто в ту пору поднял ветку, тот навек обрел счастье, кто принес к себе верхушку — стал могучим чародеем, кто сорвал листьев — нашел отраду и покой для сердца. Щепки из-под богатырского топора далеко отлетели в море и там, на открытом просторе, качались под ветром, как челноки на волнах. Отогнал ветер щепки к Похьоле, скалистой стране мрака, где на мысу стирала белье девица. Увидела она в море щепки от злого дерева, собрала их в кошелку, перевязала ремнем и отнесла домой, чтобы ведьмак сделал из них заколдованные стрелы.

Озарилась земля Калевалы; кажется, всем она полна, но не ликует сердце Вяйнемёйнена — еще не зреет на полях страны хлеб. К морю, к пределу могучих вод пошел вещий певец и увидел на берегу, на песчаной отмели, семь ячменных зерен. Спрятал Вяйнемёйнен драгоценные семена в лапку желтой белки, схоронил глубоко в куньем мешочке и пошел к реке на поляну Осмо, чтобы засеять хлебом землю. Но на краю поляны остерегла его с ветки синица:

— Не взойдет у Осмо ячмень, не поднимутся хлеба Калевы — ведь не срублен еще под пашню лес, и огнем не выжжена подсека.

Тогда наточил старый Вяйнемёйнен топор и свалил на поляне все деревья — оставил лишь одну высокую березу, чтобы был отдых перелетным птицам.

В то время парил высоко над поляной орел.

— Отчего ты не тронул березу? — спросил он Вяйнемёйнена.

— Оттого, — ответил мудрый старец, — чтоб спускались к ней на отдых птицы.

— Хороша твоя забота, — сказал орел и высек в помощь Вяйнемёйнену ударом когтя пламя. От взмаха его крыльев поднялся ветер, и огонь обратил в золу и сизый дым порубленный лес.

Раскрыл Вяйнемёйнен на поляне пашню, потом из куньего мешка, из лапки желтой белки, достал заветные семена, бросил их в землю и запел такую руну:

— Я творящею десницей

Сею зерна в теплый пепел,

Чтоб взошли хлеба на поле,

Чтобы кованые стебли

Встали из глубокой пашни.

Эй, рябинишна, хозяйка

Луга, старица земная,

Трав зеленых мастерица,

Поле не оставь бесплодным,

Вытяни из недр колосья!

Укко, ты — держатель мира,

Укко, правящий грозою,

Судеб и времен вершитель,

Стань отцом для малых зерен,

Не покинь литой народец!

Ты пошли с восхода тучу,

Тучу с полночи густую,

И лиловую с заката,

И тяжелую с полудня,

И столкни их над поляной,

Выжми мед из туч небесных,

Чтобы пашня всласть напилась,

Чтоб хлеба заколосились!

И внял Укко, небесный властитель, песне Вяйнемёйнена: согнал тучи с четырех сторон, ударил их друг о друга мохнатыми боками и выжал на поле янтарный дождь. Недолго ждал Вяйнемёйнен всходов — истекла неделя, и вышел он на поляну, где пахал и где сеял, а там уже поднялся золотой ячмень: до груди достают ему граненые колосья, высокие стебли клонятся от тяжести, на каждом стебле — по три узла. Улыбнулся Вяйнемёйнен, осмотрелся, увидел на березе посреди поля весеннюю кукушку и запел радостную песню:

— Ты покличь, покличь, кукушка,

Серебро почисти в горле,

Грудь песочную наполни,

Оловянный клювик вздерни!

По утрам кукуй и на ночь,

Не ленись под солнцем полдня,

Не молчи рассветом росным,

Чтоб цветы в лугах пестрели,

Лес и рощи ликовали,

Рыба чтоб плодилась в море,

И родилось вдоволь хлеба!

Так и исполнилось все по вещим словам Вяйнемёйнена.

3. Йоукахайнен состязается с Вяйнемёйненом

Покойно и вольно жил Вяйнемёйнен в зеленых чащах Калевалы. Рождались народы и заселялись земли, сменялись зимы и старели камни, а он слагал свои мудрые песни о началах сущего, о делах минувших, о потаенных истоках вещей, и обходили стороной светлую Калевалу лихие времена и недороды. Людская молва далеко на юг и полночь разнесла вести о его вещем даре. Добрались слухи и до Похьолы.

В том северном краю, скалистом и мрачном, как изнанка мира, жил молодой Йоукахайнен — спесивый и задиристый лапландец. Услышал он однажды досадные речи, будто в долинах Вяйнёлы слагаются песни лучше тех, какие из рода в род поют в Похьоле и каким научил его отец. Зависть угнездилась в сердце Йоукахайнена — не стерпел он чужой славы и собрался в путь, в далекую Калевалу, состязаться в пении с Вяйнемёйненом. Не велели ему ни отец, ни мать, владычица рода, доверяться пустой затее, говорили, что околдуют его в чужой земле, зачаруют, оставят коченеть в сугробе, но упрям был Йоукахайнен.

— Во многом вы сведущи, — сказал он хвастливо родителям, — только я вас обоих мудрее. Захочу, и лучших певцом посрамлю, чародеев зачарую — так спою, что станет великий ничтожнее малого!

Взял Йоукахайнен в конюшне лучшего коня — из ноздрей пламя рвется, под копытами брызжут искры, — взнуздал и запряг в узорчатые сани. Уселся сам поудобнее, хлестнул коня кнутом с жемчужной рукоятью и помчался по дороге к просторам Вяйнёлы.

Долго скакал без отдыха его конь — выезжал Йоукахайнен из дома при полной луне, а прибыл в Калевалу к острому месяцу. Случилось так, что в это время старый Вяйнемёйнен был как раз на той дороге — объезжал дубравы и рощи светлой страны. Без удержу наехал на него буйный Йоукахайнен — зацепились у саней оглобли, лопнули ременные гужи, затрещали хомуты от натуги, а из дуг от удара вышел дым.

— Откуда ты родом, что не умеешь коня придержать? — озлился Вяйнемёйнен. — Зачем скачешь безрассудно? Зачем сломал мне сани?

— Я известный всем Йоукахайнен из Похьолы, — ответил лапландец. — Назовись и ты, бестолковый старик.

Вяйнемёйнен назвал свое имя и велел невеже уступить дорогу старшему. Но усмехнулся пришелец:

— Нечего нам годами меряться — какой прок в немощных сединах? Кто из нас выше мудростью, тот пусть и займет дорогу, а другой ему пусть уступит. Давай, Вяйнемёйнен, в споре решим, кто из нас сильней в познаниях и чьи песни полнее чарами.

— Что ж, — согласился Вяйнемёйнен. — Я певец безыскусный, жизнь в родных лесах прожил одиноко, да и слышал там только кукушку. Начинай, поделись, в чем сведущ.

И раскрыл ему Йоукахайнен свою мудрость — рассказал, что в крыше есть дыра для дыма, а в печи есть очаг для огня, что тюлень на мелководье у берега ловит лососей и сигов, что отважная щука мечет икру свирепой зимой, а горбатый окунь — летом, что северяне пашут на оленях, а южане — на кобылах, что на горе Писа растут ели, а на горе Хорна — сосны, что озеро Халляпюеря огромно, что река Вуокса неукротима, что водопад Иматра страшен.

— Бабья мудрость, ребячий ум! — потешался Вяйнемёйнен. — Расскажи о сокровенном — о вечных глубинах, о началах вещей.

И поведал Йоукахайнен, что синица — из птичьей породы, а гадюка — змея, что ерш — речная рыба, а минога — червь, что кипятком можно ошпарить, а пламенем — обжечь, что из всех лекарств старее прочих вода, что пена — средство в заклинаниях, что первый чародей — создатель, что вода явилась из горы, а огонь упал на землю с неба, что железо выпекают из болотной ржави, а медь родится на скалах, что древнее всех земель — трясина, что ива старше остальных деревьев, что дупла — первые жилища, что камни — первая посуда.

— Всю глупость выложил, — засмеялся Вяйнемёйнен, — или еще припомнишь?

— Нет, осталось немного, — сказал молодой Йоукахайнен и припомнил седую старину: как вспахал он когда-то море, как выкопал рыбам ямы, как опустил морское дно, распростер вширь озера, воздвиг горы и накидал скалы.

— Я был шестым из могучих, — похвалился лапландец, — это я сотворил землю и заключил воздух в границы, я направил в небе месяц и поставил солнце, это я забросил ввысь Медведицу и рассыпал по своду звезды…

— Да ты врешь без всякой меры! — осадил хвастуна Вяйнемёйнен. Крепко помнил он тайны творения, через пуповину взятые знания матери, и сказал со смехом, что никогда не был Йоукахайнен при начале начал, что не видел его и не слышал о нем тот, кто поставил солнце и построил небесный свод, что в бахвальстве юнец превзошел даже собственную глупость, а это лишь дураку из дураков по силам.

— Ты осмеял мой разум, — сверкнул глазами Йоукахайнен, — так меч мой его оправдает! Ну-ка, кончай зубоскалить, давай посмотрим, чей меч острее!

Но не стал Вяйнемёйнен мериться мечом с лапландцем — не страшили его ни мудрость, ни хитрость Йоукахайнена, обнажить же клинок против негодного юнца посчитал вещий старец недостойным. Так и сказал сопернику. Обозлился не на шутку лапландец, затряслась у него косматая голова, и рот перекосился от ярости.

— Раз боишься мериться мечами, — сказал он Вяйнемёйнену, — тогда я тебя песней превращу в свиное рыло — будешь у меня в хлеву валяться в навозной куче!

Гнев охватил Вяйнемёйнена после этой неуемной дерзости, и сам он запел вещую руну — вняли его словам земные силы, и тут же всколыхнулись озера, задрожали горы, покрылись трещинами и осыпались скалы. Поет Вяйнемёйнен, и на дуге саней незваного гостя разрастаются побеги, на хомут наседает ива, на шлее ветвится верба — и вот уже стали его узорчатые сани прибрежным тальником, кнут с жемчужной рукоятью обратился камышом, белолобый конь застыл скалой, меч взлетел яркой молнией в небо, из раскрашенного лука вышла над морем радуга, стрелы разлетелись ястребами, а сам лапландец по колено ушел в землю. Хочет Йоукахайнен освободить ноги, но они точно обуты в камень. Тут только понял он, что ступил не на ту дорогу — не по силам ему состязаться в песнопении с Вяйнемёйненом, — и ледяной неодолимый страх застудил ему душу.

— Отпусти меня! — взмолился лапландец. — Возьми назад заклятия — дам тебе выкуп, какой пожелаешь!

И предложил Йоукахайнен на выбор два славных лука — один на диво меткий, а другой бьет с небывалой силой. Но отказался вещий старик:

— У меня луков столько, что все стены увешаны. Мои луки сами в лес ходят — без хозяина дичь стреляют.

Запел Вяйнемёйнен дальше, и по бедро ушел в землю лапландец. Тогда предложил он на выбор две чудные лодки — одна летит как птица, а другая возит тяжелые грузы, но снова отказался богатырский старец:

— Не хочу твоих лодок — у меня их столько, что за ними берега не видно.

Еще трижды обращался с мольбой к Вяйнемёйнену Йоукахайнен, предлагал лихих коней, богатую казну, добытую отцом его в битве, хлеб и земли своей страны, но продолжала литься вещая руна, пока по горло не ушел лапландец в земную зыбь и не набились ему в рот песок и мох, так что едва он мог говорить.

— О мудрый Вяйнемёйнен, — взмолился он из последних сил, — отпусти, оставь мне жизнь! Я отдам свою сестру Айно — пусть будет тебе женой, пусть метет твой дом, печет тебе медовые лепешки, стирает твою одежду и ткет золотые ткани! Пусть будет тебе опорой в старости!

Понравились эти слова Вяйнемёйнену; повеселел он и запел иную песню — ею взял назад свои заклятия. Отпустила земля молодого Йоукахайнена, назвавшегося безрассудно ее творцом, вновь конем стала скала, опять вышли из тальника сани, и как прежде сделался кнутом камыш. Решил могучий старец, что хватило пришлецу науки.

Не оправившись от страха, вскочил лапландец в сани, хлестнул коня и с тяжким сердцем поспешил к родительскому очагу. Язвимый своим позором, так бешено он разогнался, что у отеческого дома не успел придержать коня — сломал о ворота оглобли и разбил сани об овин. Не знают отец и мать, что и думать: печален их сын, стоят в его глазах слезы, поникла голова и побелели сжатые губы.

Наконец рассказал им Йоукахайнен, что едва спасся от чародея Калевалы, которому покорны даже камни, и за спасение обещал отдать их родную дочь Айно вещему Вяйнемёйнену, чтобы стала песнопевцу женой и опорой в хилой старости.

Но нежданно обрадовалась мать его словам и потерла довольно руки.

— Нет причины печалиться, — успокоила сына старуха, владычица рода. — Сама я долго ждала, чтобы могучий Вяйнемёйнен стал мне желанным зятем, а дочери родимой мужем. Тебе ли не знать, какая нам будет от него защита.

Услышала материнские слова Айно и горько заплакала от сердечной обиды: жаль ей стало своих девичьих кос, жаль стало оставлять светлые поляны детства, отца с братом, добрый родительский дом и идти в далекий край за старика, за чужого чужанина. Не знала еще молодая Айно, что солнце всюду освещает землю, а не одно лишь родимое окно, что в любом конце земли небо над головой голубого цвета, что повсюду на полянах растет земляника, и везде ее можно набрать в лукошко, а не только по лесам отчей страны, — не знала этого дева и долго рыдала на крыльце от горя.

4. Айно рыбой уплывает в море

Немного времени прошло, стаяли снега, и принесла синица весть в Похьолу, что скоро приедет Вяйнемёйнен свататься к юной Айно, сестре Йоукахайнена. Послушал отец синицу и, довольный, оставил у окна топорище, которое вырезал из ясеня, отложил молча брат у ворот новую дугу, перестала ткать золотой пояс любопытная сестра, мать у кладовой, где снимала ложкой сливки, захлопотала к скорому празднику, и только Айно сорвала от горя с шеи жемчуг и зарыдала в платок, от прошлых слез не просохший, — не хотела она для старика носить белый жемчуг и дорогие платья, унизывать нежные руки перстнями и запястьями, не хотела для седоусого заплетать ленты в косы и повязывать шелковый налобник.

— По пустому ты слезы льешь, — сказала старуха-мать. — Горевать тебе не о чем — будешь за Вяйнемёйненом ото всякой беды в защите, каждый день на столе будут масло, свинина и молочный хлеб, по горнице будешь ходить в привозных платьях и золотых подпоясках.

— Не надо мне платьев и белых хлебов, — ответила сквозь слезы Айно. — Согласна я ходить в небеленой холстине и есть черную краюшку, лишь бы остаться в отцовском доме рядом с родимой матушкой.

Но не захотела старуха слушать пустые речи дочери. Отвела она Айно к резному сундуку с приданым и разложила перед ней на пестрой крышке невестино богатство: семь чудных синих платьев, которые соткали некогда дочери месяца и солнца — дивные мастерицы, шесть золотых подпоясок, серебряный налобник и золотой кокошник, полотняные сорочки и платья из тончайшей мягкой шерсти, ожерелья из лунного жемчуга, шелковые чулки, пояса и ленты, башмаки из тонкого сафьяна и опойка, драгоценные подвески, кольца и браслеты — все до последней медной иголки выложила мать на крышку сундука. Думала она, что уймутся у дочери горькие слезы, как увидит она приданое, но по-прежнему рыдала Айно — не слушала матери, и наседали на нее думы темнее угля и чернее смолы.

— Не угодила я тебе, — огорчилась мать, — все ты печалишься и плачешь.

— Жалею я, что не умерла при рождении, — всхлипнула красотка Айно. — Мне бы тогда немного было нужно: чуть холстины на рубашку да уголок под дерном. Ты бы чуть поплакала, едва бы выжал слезу отец, а брат и вовсе не стал бы горевать. Милая матушка! Всю жизнь буду я сетовать, что отдала ты меня в утеху старику — служить дряхлому опорой. Лучше б обещала меня холодному морю — милей мне быть подругой рыбам, чем подмогой немощному старцу, который о свой чулок спотыкается и не может переступить порога!

День и другой не унимала слез Айно, а на третий день пришла к сундуку с приданым, откинула пеструю крышку и надела лучшие наряды, нацепила золотые подвески, унизала белые руки дорогими перстнями и запястьями. Вышла Айно из дома и, не в силах смирить девичью печаль, отправилась куда глаза глядят. Тяжелая тоска давила ей сердце, постылой казалась красавице жизнь, тягостные мысли одолевали ее — горько и обидно было Айно, что не плачет по ней мать, не жалеют ее отец и брат, сухи глаза у ее сестры, — больше не страшила Айно смерть, и уже призывно тянули ее к себе черные поля Маналы.

Прощаясь с деревьями и травами, долго брела Айно по лугам, болотам и дремучим лесам, пока не вышла наконец на берег моря. Под сумрачным небом дождалась она рассвета, а с первым солнечным лучом сняла жемчуга и кольца, сбросила на осину платье и рубашку, скинула на камень башмаки с чулками и вошла в холодные волны. Приняла красавицу пучина, потянула в илистые глуби, и, расставаясь с белым светом, спела Айно прощальную песню:

— Море синее избыло

Все печали бедной

Айно, Облизали волны слезы,

Грудь девичью обласкали.

В Маналу навек спускаясь,

Заклинаю на прощанье:

Никогда, отец родимый,

Жив покуда, в этих водах

Не лови сетями рыбу!

Матушка, жива покуда,

Из прозрачного залива

Не бери воды студеной

Ни для теста, ни для пива!

Никогда, любимый братец,

Не ступай на этот берег,

В волнах моря, жив покуда,

Не пои коня лихого!

Милая сестра-болтушка,

Не ослушайся совета:

Никогда водою здешней

Ты лица омыть не вздумай!

Ведь вода в заливе этом —

Кровь моя, руда из жилок,

Рыбы быстрые в глубинах —

Мое тело, стан мой гибкий,

Заросли кустов прибрежных

Из костей моих поднялись,

А трава береговая —

Распустившиеся косы.

Тихо сомкнулись над Айно тяжелые волны — навсегда утолило море девичью тоску и стало отныне от слез ее соленым.

В то время пробегал по берегу заяц и услышал песню Айно. Был тот заяц изрядным храбрецом в своем трусливом племени — взялся он доставить весть на родимый двор утопшей. Быстро помчался длинноухий: рассказал в доме красавицы, что больше не вернется к ним Айно, что отныне она — сестра тюленям и подруга рыбам, что потеряла облик человечий и стала русалкой в морских владениях Ахто, в свите царицы Велламо.

Зарыдала мать по бедной своей кровиночке и заказала всему роду, которым предводила, не качать в колыбели дочек, не растить для того лишь несчастных малых деток, чтобы потом насильно выдать замуж.

С такою силой текли из глаз старухи слезы, что залили платье и чулки с красной строчкой, а на земле, под ее ногами, разделились на три потока. Так вышли три реки из слез материнской печали, из вод их поднялись три скалы: на каждой скале — холмик, на каждом холмике — береза, а на тех березах — три золотые кукушки. Кукуют кукушки в три голоса: одна на любовь гадает, другая зовет жениха, третья кличет радостные посулы. Но одну лишь беду накуковали всем золотые птицы: невеста без любви сгинула в море, одиночеством томится оставленный жених, несчастная мать изводится, выплакала глаза по дочери…

5. Вяйнемёйнен ловит в море сестру Йоукахайнена, но та вновь ускользает

Известили вскоре и Вяйнемёйнена о судьбе его невесты, сгинувшей в темных глубинах моря. Опечалился старец и отяжелело его сердце. Дни напролет бродил он по дому в неясной заботе, пока однажды ночью не увидел во сне туманный остров, где в воде под скалой, за мглистым мысом резвились весело девы Велламо — русалки из владений Ахто. Манил к себе этот остров вещего старца, а чем — не мог понять песнопевец.

Утром взял Вяйнемёйнен сеть и удочку, осмотрел лески из вощеной нити, положил в мешок крючки и вышел на лодочную пристань. Опустив в воду весла, направил он лодку в седую даль моря к пригрезившемуся острову. Далеко отплыл Вяйнемёйнен, долго носили его волны, но отыскал-таки старец и остров, и мглистый мыс, и скалу, которые видел во сне. Там, у берега, закинул он в воду крючок с приманкой и стал удить.

Всю ночь просидел напрасно Вяйнемёйнен, и только на утренней заре задрожало в его руках удилище и зашуршала в волнах леска. Вытащил старец добычу из воды и увидел удивительную рыбу: краше она сига, ярче пеструшки, серебристее щуки — на семгу похожа, только вроде, и не она. Снял Вяйнемёйнен с пояса нож, вынул его из серебряной оправы и хотел уже распластать невиданную рыбу, вспороть ей нежное брюшко, как вдруг выскользнула рыба из его рук и через борт лодки ушла снова в море. Поплескалась она на волнах, потом подняла из воды голову и сказала весело Вяйнемёйнену:

— Не затем я к тебе вышла, чтобы резал ты меня, как семгу, и готовил себе в пищу! Вышла я, чтобы стать тебе женою, на руках твоих нежиться, стелить тебе постель и взбивать подушки, печь тебе медовые лепешки и подносить густое пиво. Я и есть сестра Йоукахайнена, что была твоей невестой!

— Ты — Айно! — воскликнул старый Вяйнемёйнен. — Это тебя я искал так долго!

Засмеялась в ответ Айно:

— Эх, нелепый! Не сумел ты поймать русалку — деву Велламо из владений Ахто, упустил невесту, так оставайся же без награды!

С тем нырнула дивная рыба в глуби и ушла на дно в гранитные расщелины. Старый же Вяйнемёйнен достал свои сети, распустил их по морю и потащил через бухты и лососьи рифы, по черным безднам и тихим заливам, по лапландским рекам и прозрачным водам Калевалы — много рыбы попалось Вяйнемёйнену, но не было в сетях русалки, которую он ловил. Поник головой вещий певец и стал клясть свою старость за то, что отобрала прозорливость у рассудка и чуткость у сердца: как мог он не узнать ту, которую искал, как не сумел удержать суженую!

Настали горестные дни для Вяйнемёйнена. Подавленные его печалью, пустыми сделались времена, потеряли голос птицы Калевалы, потускнели леса и уныло поблекли небесные выси. Не зная, как избыть грусть одиночества, как сбросить с души тяжкий гнет, обратился старец за советом к матери.

Пробудилась в водах Ильматар, всколыхнулись равнины моря, и раздался из волн ее голос:

— Чтобы не поддаться печалям и горестям, чтобы превозмочь свою скорбь, поезжай, Вяйнемёйнен, в Похьолу. Сам увидишь: есть там девицы куда получше медленных лапландок. Там возьми себе в жены красавицу Похьолы — ту, что всех стройнее и лицом прелестней, что вобрала в себя красоту земли и моря — с ней забудешь свою тоску.

6. Йоукахайнен поражает стрелой коня Вяйнемёйнена

Внял Вяйнемёйнен совету матери и собрался в дальний путь — в холодные селения туманной Похьолы. Оседлал во дворе коня соломенной масти, поддал ему бока шенкелями, и помчал конь рунопевца из светлой Калевалы в студеный край. И был тот конь чуден: по полю скачет — трава не колышется, бежит по равнине моря — а копыта сухи.

В то время в лапландской земле, на краю вечно мрачной Похьолы, заносчивый Йоукахайнен затаил в сердце злобу на Вяйнемёйнена — точила его зависть к вещему дару песнопевца и обида за сестру Айно, что ушла со света в черные глубины. Изготовил Йоукахайнен лук на погибель мудрому старцу, украсил его медью, серебром и золотом — на одном выгибе скачет жеребчик, на другом дремлет медвежонок, на зарубке присел заяц. Чтобы сделать тетиву для лука, выпросил лапландец жилы лося у злого Хийси, одолжил крепкий лен у лютого Лемпо. Стрелы выковал из каленого железа, оперил их трижды перьями касатки, а острия намазал черным соком змеиной крови.

Не советовала Йоукахайнену старуха-мать мстить мудрецу Калевалы — говорила, что без него погибнет на земле песня и уйдет из мира радость, но без трепета готов был негодный юнец погубить радость мира, лишь бы утолить неуемную спесь.

Изо дня в день держал Йоукахайнен наготове колчан и тугой лук — без отдыха караулил соперника у дороги, высматривал в поле, стерег у кипящего водопада. Наконец, вышел однажды злой лапландец к излучине залива, посмотрел на север, взглянул на запад, повернулся к солнцу и увидел Вяйнемёйнена, что, подобно серебристому облаку, мчался на коне по морю в Похьолу. Вскинув лук, вынул Йоукахайнен из колчана стрелу, прошептал заговор и нацелил в вещего певца ядовитое жало. Но высоко ушла стрела — пронзив облака, потерялась она в небе. Достал лапландец вторую стрелу, оттянул тетиву до самого плеча, но опять не помог заговор — низко полетела стрела, пробила землю и сгинула в Манале. И третью стрелу пустил Йоукахайнен — вонзилась стрела коню в левую лопатку, достала сердце, и пал под Вяйнемёйненом чудесный конь в морские волны.

Тотчас поднялась на море буря, налетели ветры, подхватили старца и понесли от берега, швыряя с гребня на гребень, в бушующие просторы. И вскричал от злой радости Йоукахайнен:

— Никогда, Вяйнемёйнен, не увидишь ты больше полей Калевалы! Никогда, старик, не засветят тебе месяц и звезды! Отныне будешь век метаться по морю и мести илистые зыби!

Так ликовало дрянное сердце лапландца, что сразил он ядовитой стрелою красу Калевалы.

7. Орел спасает Вяйнемёйнена, и рунопевец попадает в дом хозяйки Похьолы

Много дней и ночей носили Вяйнемёйнена волны по обезумевшему морю. На второй неделе потеряло время счет, и не знал он уже, сколько блуждает по яростным гребням в этой пустыне, где его окружали лишь вольное небо, вода и неуемный ветер. Измотала старца буря, покинули его последние силы, и в горькой досаде стал клясть Вяйнемёйнен свою нескладную жизнь:

— Зачем оставил я родимую сторону?! Для того разве, чтобы трепали меня волны и носили течения по широкому морю?! Холодно и тяжко мне средь водяных валов… Плохое настало время! Близок уже мой конец — не удержаться мне на волнах и не опереться о ветер!

Как раз об эту пору летел над морем орел. Был он не из самых великих, но и малым его не назвать: одно крыло с волны сбивает пену, другое касается неба, хвост метет море, а клюв царапает скалы. Увидел орел Вяйнемёйнена на взъяренных водах и спросил из поднебесья:

— Что потерял ты в море? Зачем, богатырь, рыщешь в волнах?

— Ехал я в Похьолу сватать девицу, — ответил Вяйнемёйнен. — Мчался по морю, да у лапландского берега рухнул мой конь мертвым — в меня целил стрелой Йоукахайнен, а сразил коня. Упал я в воду, и с тех пор день и ночь мотает меня буря, так что не знаю даже, как жизнь свою кончу — то ли с голоду погибну, то ли утону в широких водах.

— Не печалься, — сказал небесный орел, — я вынесу тебя из зыбей. Хорошо помню я тот день, когда рубил ты лес на поляне Осмо и пощадил одну березу, чтобы отдыхали в ее кроне птицы. Отблагодарю тебя за эту заботу.

Подставил орел крыло обессилевшему старцу, и взошел песнопевец по нему огромной птице на спину. Понес орел седого Вяйнемёйнена, который едва уж мог пошевелиться, путем весенних ветров к дальним границам севера, в суровую Похьолу. Взмахнул трижды крылами и доставил певца на скалистый мыс в мрачную страну, а сам полетел дальше по своим птичьим заботам.

Немилой показалась Вяйнемёйнену чужая земля — стужей она скована, туманом укутана, пути в ней не нахожены. Растерзанный ветром, битый волнами, в рваной одежде, озябший, голодный, с растрепанной бородой и всклокоченными волосами, остался Вяйнемёйнен на незнакомом берегу, где не видно вокруг ни дороги, ни тропинки в родимую сторону. От тоски по далекой Калевале потекли из глаз певца горестные богатырские слезы…

На ту пору белокурая служанка хозяйки Похьолы, обогнав петушиные крики, поднялась до рассвета и принялась стричь овец и ткать из шерсти сукна, мыть столы и мести пол, а как собрала сор на медный совок и вынесла за плетень, то услышала с моря далекий плач. Воротилась служанка в дом и рассказала о том хозяйке. Лоухи, хозяйка Похьолы — злая редкозубая старуха, — тотчас выйдя из дома к калитке, тоже услышала рыдания с берега.

— Так не плачут ни дети, ни женщины, — сказала Лоухи. — Так стенают только герои, бородатые богатыри.

Столкнула хозяйка Похьолы лодку в воду и поплыла быстро туда, где горевал старый Вяйнемёйнен. Отыскала она его в прибрежном ивняке под кустом крушины — горько скорбел старец, тряслась его борода, но уста его были закрыты.

— Что, жалкий старик, — сказала злая Лоухи, — видно, занесло тебя в чужую землю?

Гордо вскинул на ее слова Вяйнемёйнен голову:

— Сам я знаю, что попал в чужие пределы, но на родине был я знатен и жил в великой славе!

— Из какого же ты будешь рода? — спросила Лоухи. — Что ты за герой?

— Считался я доселе радостью родного края, — вздохнул мудрый старец, — был я рунопевцем в долинах Калевалы. А теперь, в несчастье, сам себя не узнаю.

— Садись, богатырь, в лодку, — сказала хозяйка Похьолы. — Отвезу тебя к моему дому, там и расскажешь свою судьбу.

Выйдя из сырых зарослей, сел Вяйнемёйнен в лодку Лоухи, и направила старуха ладью с гостем к своему дому. Там накормила она вещего певца досыта, высушила его платье, сводила в баню и растерла травными отварами. И так ухаживала за ним неделю, пока не стал Вяйнемёйнен здоров как прежде, — лишь после этого подступила старуха Лоухи к нему с расспросами:

— Отчего ты плакал, Вяйнемёйнен, на угрюмом мысу у края моря?

— Есть причина, — ответил Вяйнемёйнен. — Долго носила меня буря и били волны — далеко забросило меня от родимой земли. До сих пор я горюю, что оставил свой дом и приходится мне входить в незнакомые ворота и открывать чужие двери. Понял я, что в этом краю не мила мне даже береза, здесь словно дерется у нее каждая ветка — только ветер остался товарищем, потому что прилетел из Калевалы, только солнце мне по-прежнему друг, потому что светит и в Вяйнёле.

— Не печалься, Вяйнемёйнен, прогони тоску, Увантолайнен, — желая заманить красу Калевалы в свою землю, сказала хозяйка Похьолы. — Оставайся-ка здесь: в моем доме никаких забот знать не будешь — каждый день подавать тебе стану семгу да свинину.

Ответил на это мудрый старец:

— Самая лучшая пища отдает на чужбине горечью, всегда больше чести людям на родной стороне — хочу и я вновь вернуться домой, чтобы слушать в лесу знакомую кукушку. Лучше из лаптя воду пить в родной земле, чем в чужой стороне — мед из драгоценной чаши!

— Что сможешь ты мне дать, — спросила злая Лоухи, — если доставлю тебя прямиком в родимые края, укажу путь до самой твоей бани?

— А что бы ты хотела? Возьмешь шапку серебра — бери! Захочешь шапку золота — дам и золота!

Усмехнулась хозяйка Похьолы:

— Нет, Вяйнемёйнен, нет, мудрый песнопевец! В серебре я не нуждаюсь и на золото не падка: серебро — убранство коней, а золото — забава детям. Вот если выкуешь ты для меня из лебединого пуха, молока нетели, овечьей шерсти и ячменного зерна мельницу Сампо, чтобы молола она муку, и соль, и деньги, если изукрасишь ей крышку, то отдам я тебе в награду свою дочь и доставлю тебя домой, в Калевалу, — слушай там свою кукушку!

— Не могу я выковать Сампо, — признался Вяйнемёйнен, — но, если домой доберусь, пришлю к тебе Ильмаринена — он скует тебе изобильную мельницу. Ильмаринен — в мире первейший кузнец, великий мастер в своем искусстве, это он выковал кровлю воздуха, да так, что не видно ни следов оковки, ни зарубок от клещей.

— Будь по-твоему, — согласилась хозяйка Похьолы. — Но дочь свою — красавицу Похьолы — отдам лишь тому, кто скует мне Сампо.

Запрягли тут для Вяйнемёйнена гнедого жеребца, усадили старца в сани, и велела ему на прощанье старуха Лоухи не подымать головы и не глядеть на небо, покуда не наступит вечер, — предупредила хозяйка Похьолы, что если взглянет песнопевец на небо до вечера, то случится с ним непременно злая беда. Хлестнул Вяйнемёйнен коня, отпустил свободно вожжи, и помчались сани по указанной дороге прочь из туманной Похьолы, вон из угрюмой Сариолы.

8. Вяйнемёйнен встречает красавицу Похьолы и ранит себе топором колено

Быстро бежали по дороге сани Вяйнемёйнена, но немного успел он проехать от двора хозяйки Похьолы, как услышал над головой жужжание челнока по бёрду. Забыв наставление, взглянут старец в небо и увидел радугу, а на радуге, на цветной воздушной дуге, — красавицу Похьолы, что вобрала в себя всю прелесть земли и моря. Сидела красавица в белом платье за станком и ткала прилежно из серебра и золота одежду — жужжал золотой челнок, быстро бегала катушка, мелькала, перемежаясь, серебряная основа.

Остановил Вяйнемёйнен коня и сказал девице:

— Спускайся, красавица, с радуги и садись ко мне в сани.

— Что мне в твоих санях делать? — спросила в ответ девица.

— Отвезу тебя в Калеву, — сказал Вяйнемёйнен. — Станешь там мне женою — будешь печь медовые хлебы, варить пиво и петь у окна песни.

Но не сошла красавица с небесной дуги, только ответила весело:

— Просила я как-то дрозда, знатока невестиных дум, чтобы сказал он мне, как прожить на свете лучше: у отца ли с матушкой девицею или с мужем женою? И так прощебетал мне с ветки дрозд: — Теплы и ясны летние ночи, но теплее жить девице в родительском доме — там она на воле, точно ягода на поляне. Зимою сильно железо стынет, но холодней жене живется — ведь жена при муже, точно собака на цепи. Редко раб ласку видит, а жене ее и вовсе не видать.

— Пустая это песня, — сказал мудрый Вяйнемёйнен. — Сведущ дрозд лишь в глупых девичьих страхах, а как узнает девица мужа, так променяет на него отца с матерью, слаще он ей становится меда и моркови. Разве не знаешь ты, что уважают только жен, а девушка — навсегда дитя неразумное?

— Где же сокрыта у мужа та сладость? — спросила девица.

— А вот узнаешь! Спускайся, красавица, садись со мной рядом — я жених не из последних и богатырь, других не хуже!

Задумалась красавица Похьолы и говорит:

— Что ж, посмотрим, что ты за герой. Посчитаю я тебя женихом достойным, если разрежешь волос тупым ножом и завяжешь яйцо в узел, да так, чтобы не был тот узел виден.

Согласился Вяйнемёйнен. Выдернул он из бороды волос, снял с пояса нож и тупым краем рассек волос надвое. Завязал он и яйцо в узел, как девица хотела, и узла того никто не видел. Кудеснику, вещему старцу, изведавшему сокровенные тайны вещей, испытание это было в забаву. Позвал вновь Вяйнемёйнен девицу в свои сани.

— Сяду я с тобой рядом, — сказала красавица Похьолы, — если ты так обточишь камень, чтобы ни крошки с него не слетело, да изо льда вырежешь жердинки, чтоб при том ни кусочка не откололось.

Произнес Вяйнемёйнен тихонько заклятие, и стали в его руках камень, как глина, а лед, как воск. Сгладил он камень — и ни крошки с него не слетело, вырезал изо льда жердинки — и ни кусочка не откололось.

— Вот тебе, герой, последнее испытание, — сказала девица с радуги. — Назову я тебя своим мужем, если выстругаешь мне из обломков веретена челн и спустишь его на воду, не тронув его ни рукою, ни плечом, ни коленом.

— Нет никого под небесной кровлей, — сказал радостно Вяйнемёйнен, — кто сработает тебе лодку лучше меня!

Взял он обломки веретена, взошел на гору и стал вытесывать и гнуть доски для будущей лодки, а распряженного жеребца пустил пастись под горою. Ничуть не сомневался мудрый старец в успехе — три дня усердно выстругивал он новый челн, и ни разу не изменила ему рука и не ударил топор мимо цели. Но не всем по душе была его работа: к вечеру третьего дня осерчал злой Хийси, лютый Лемпо, на Вяйнемёйнена за тот шум, что поднял он на горе, — схватил Хийси топор старца за топорище и против воли Вяйнемёйнена направил лезвие в камень. Отскочив от камня, вонзилось лезвие в колено песнопевцу — вспорол Лемпо старцу тело, разорвал Хийси ему жилы, и хлынула алым потоком из раны кровь.

Вскричал Вяйнемёйнен от боли и стал творить заклинание, унимая кровоточивую рану:

— Ты, каленое железо,

Ты, топор, ваятель острый!

Грезил ты, что рубишь сосны,

Ратуешь с косматой елью,

Тело ешь березы белой, —

В миг, когда рассек мне ногу,

Отворив живые жилы…

Помянул старец в заговоре происхождение всех земных зол, вспомнил каждое сокровенное слово, но одного никак не мог вспомнить — заклятий о железе, чтобы наложить из них повязку, затворить ими руду в рдеющей ране. Все вокруг залил Вяйнемёйнен своей богатырской кровью, пока сдирал с камней лишайник, собирал мох на болоте, выискивал в поле травы, пытаясь закрыть ими рану, но ничто ему не помогало, и с прежней силою струился из колена красный горячий поток.

Удрученный тяжкой болью, заложил Вяйнемёйнен поспешно в сани гнедого жеребца, сам с трудом в них поднялся и поехал искать помощи — знатока заклятий о железе.

Бодро побежал конь, и вскоре подъехал старец к распутью: в три стороны расходилась дорога — Вяйнемёйнен свернул на нижнюю. Недалеко он проехал, как увидел избушку. Остановил бедный певец коня у порога и спросил малыша, что играл у печи с деревянной куклой:

— Нет ли кого в этом доме, кто лечил бы раны, нанесенные железом?

— Нет здесь такого, — ответил малыш. — Поищи в другом месте.

Ударил Вяйнемёйнен коня кнутом и вновь направился к распутью. Свернув там на среднюю дорогу, вскоре подъехал он к избушке, где в окно разглядел на печи древнюю старуху.

— Не найдется ли здесь кого-нибудь, — спросил Вяйнемёйнен, — кто унял бы кровь из раны, полученной от железа?

Нет тут такого, кто знал бы происхождение крови, — стуча тремя зубами, ответила старуха. — Поезжай к другому дому.

Опять вернулся Вяйнемёйнен к развилке дорог и на этот раз повернул коня на верхний путь. В конце той дорога нашел песнопевец кузню и ветхий домишко, где грелся на печи седобородый старик. Спросил его богатырь:

— Не знаешь ли ты, как лечить следы железа и запирать кровь в ранах? И ответил старик:

— Что там кровь — и не то еще могут вещие речи. Есть слова, от которых стихают водопады и смиряются бурные реки.

Услышав это, встал Вяйнемёйнен с саней и, обагряя землю кровью, вошел в жилище старика.

9. Старик останавливает кровь в ране Вяйнемёйнена

Велел старый хозяин своему малолетнему сыну собрать благородную кровь Вяйнемёйнена в серебряную чашу, но так она хлестала из глубокой раны, что заполнила и чашу, и семь лодок, и восемь глубоких бочек, а конца потоку все нет,

— Видно, ты из великих героев, — сказал Вяйнемёйнену седобородый старик, — другой бы давно уже лежал мертвым. Чтобы совладать мне с этой раной, должен я знать природу виновного — поведай, если знаешь, тайну рождения железа, и тогда затворю тебе кровь.

— Знаю я и о рождении железа, и о начале стали, — ответил вещий песнопевец. — Слушай же — вот как стоят по старшинству стихии: воздух — древнее всех на свете, следом по силе — вода, за ней — огонь, а младший брат огня — железо.

И рассказал Вяйнемёйнен, как Укко, творец верховный, отделил от неба воду, разграничил воду с сушей, высек первую молнию и спустил ее с неба — и только железо еще не явилось в мире. Видя это, протянул Укко однажды руки и потер их о левое колено, после того вышли из его ладоней три девы — три матери железа и голубой стали. Пошли девы по облакам, и были их груди полны, и тяжелы сосцы. Текло молоко из тугих грудей, орошая земли, болота и дремлющие воды, — черным было молоко у старшей девы, белым — у средней, и красное молоко стекало с сосцов той, что была всех моложе. Из черных капель вышло мягкое железо, куда упали белые — там родилась упругая сталь, а из красного молока явился хрупкий крушец.

Пришло время, и захотело железо повидаться со старшим братом — сойтись накоротке с огнем. Только подступило оно ближе, как вырос огонь и страшно разбушевался — погнался в ярости за меньшим братом, норовя пожрать его ужасной пастью. Спасаясь от гибели, помчалось железо прочь и нашло себе убежище в зыбких топях — в болоте под водою, меж гнилыми пнями и корнями берез скрывалось оно до срока от диких объятий брата, но все равно пришлось ему увидеть жилище пламени, чтобы превратиться там в мечи и копья.

Пробегал по болоту волк, и выходил из леса медведь колыхать трясину — там, где ступал волк, поднялось железо, там, где медведь топтал лапой, проросла голубая сталь.

В то время родился Ильмаринен. Появился он на свет на выжженной подсеке, в куче углей, на угольной поляне, и от рождения в одной руке держал он молот, а в другой сжимал кузнечные клещи. Ночью Ильмаринен родился, а днем уже пошел строить кузницу. Искал он подходящее место для дела, где удобно ему будет поставить мехи, и увидел сырую землю, всю покрытую мелкими кочками. То было болото, на котором разглядел он в следах волка железо, а в следах медведя — синюю сталь; там и поставил Ильмаринен свое горнило, там разместил мехи.

Обустроив кузницу, сказал Ильмаринен железу: «Жаль мне тебя, плохое здесь место — лежишь вон как низко, и вода тебя мочит». И решил кузнец перенести его в огонь — в свое жаркое горнило. Затрепетало в ужасе железо перед безумием старшего брата, но сказал ему Ильмаринен: «Не тревожься — пламя родню не тронет. Ступай к нему в жилище: там ты сделаешься сильным и красивым — станешь мечом для героя и пряжкой для девицы». Положил кузнец железо в огонь горнила и раздул мехи — размякло оно в пламени под мехами и стало от жара, как тесто для хлебов. Не в силах вынести терзаний огня, взмолилось железо:

«Отпусти меня, Ильмаринен! Пожирает меня пламя!» — «Вот выпущу тебя, — ответил кузнец, — а ты, может, начнешь мстить за мучения людскому роду?» И тогда поклялось железо перед горнилом, наковальней и кузнечным молотом страшной клятвой, что, пока есть деревья для сечи, пока есть камни, чтобы рвать им сердца, не будет оно резать брата и не тронет сына матери — ведь жизнь с людьми мила железу, по нраву ему служить у людей ручным орудием. Достал тогда кователь Ильмаринен из пламени покорный металл, положил на наковальню и прилежно бил его молотом, выковывая топоры, мечи и острые копья, пока не изготовил все вещи, какие могут быть сделаны из железа.

Но не окончилась на том работа: чтобы прочно было лезвие и остро жало, стал готовить кузнец состав для закалки стали, сок для крепости металла. В ключевую воду добавил Ильмаринен щепоть золы и немного щелоку, но, отведав, остался смесью недоволен. Тут поднялась из травы пчела, покружила и подлетела к кузнечному горнилу. Увидя пчелу, попросил ее славный кователь принести на крыльях меду, а на языке нектар семи луговых цветов, что нужны ему для состава, закаляющего сталь и смиряющего ее нрав.

На беду подслушал шершень, слуга Хийси, с берестяной кровли кузницы, как собрался Ильмаринен закалять железо, и стрелой полетел к хозяину. Вскоре вернулся он, принеся с собой ужасы Хийси: шипение змей, черный яд гадюки, муравьиные укусы и нутряную желчь жабы, — все это бросил шершень в состав для закалки стали, в сок для крепости металла. Ильмаринен же подумал, что это пчела принесла ему сладкий мед и нектар луговых цветов, которые ждал он.

Достал кузнец из огня железо и погрузил его в готовую смесь. Вышло оттуда железо злым и беспощадным и коварно нарушило клятвы. С тех пор злобно режет оно людской род, не жалея ни брата, ни сына матери и заставляя кровь беспрестанно струиться из ран.

Дослушав повесть Вяйнемёйнена, закачал старик бородатой головой:

— Знаю я теперь происхождение железа и его коварный нрав, теперь я затворю кровь в твоей ране.

И начал знахарь свое заклятие:

— Беспощадное железо,

Сталь, могучая изменой!

Ты величия не знало,

Молоком неудержимым

Из сосцов девичьих брызнув,

Из тугих грудей пролившись.

Ты величия не знало,

Когда пряталось в болоте,

Где тебя топтали волки

И давил медведь мохнатый.

Ты величия не знало,

Когда, взяв из черной топи,

В горн, сияющий от жара,

Тебя бросил Ильмаринен.

Ты величия не знало,

Клокоча кипящей лавой

У огня в жилище жутком

И навек давая клятвы

Не язвить людского рода.

Ну а ныне, став великим,

Ты от ярости трепещешь,

Честь и клятвы преступило,

Сделавшись началом бедствий,

Проливая кровь людскую.

Кто тебя ко злу принудил?

Лютостью такой насытил?

Воротись, железо, с миром,

Осмотри свою работу

И поправь беду умело —

Затвори ворота крови.

Кровь, остановись, довольно!

Ток умерь и стань недвижно,

Как стоит во мху осока,

Как стоит валун на поле,

Как вода — в окне болотном.

Ну а если бег умерить

Ты не можешь по природе,

То струись по телу в жилах,

Не багря камней и пыли.

Жить тебе пристало в сердце,

Печень с легкими — твой погреб:

Возвращайся в дом, не мешкай,

Нет нужды лицо кропить мне.

Если же меня не слышишь,

Укко есть, живущий в тучах,

Укко есть, держатель мира,

Укко есть — твой рот зажмет он,

Положив листов лазурных,

Высыпав цветы златые.

Снизойди, отец великий!

Снизойди — запри рукою

Эту рдеющую рану,

Запруди потоки крови!

Пока говорил старик ведовские речи, все больше укрощала кровь свой ярый бег и наконец утихла вовсе. Тогда послал старик сына в кузницу приготовить целебную мазь, чтобы без следа затянулась злая рана Вяйнемёйнена.

Взял мальчик нежные стебли знахарских трав, что никому почти ни здесь, ни в прочих краях не известны, взял цвет тысячелистника, медовые соты, собрал на щепу дубовый сок и бросил все это в кипящий котел. Три дня и три ночи варилось в котле снадобье — наконец, снял мальчик пробу и увидел, что не готова мазь, не то вышло средство. Тогда добавил он в варево новых трав — тех, что ведомы лишь сильнейшим в мире знахарям и чародеям, и после того еще три раза по три ночи кипятил на огне котел, пока не выпарился отвар до густой мази.

Решил мальчик проверить волшебное средство, вышел из кузницы и помазал сломанную осину — и исцелилось Дерево, распрямило стройный ствол, распушило ветви и стало крепче и краше прежнего. Помазал мальчик расколотый камень — и срослись куски, потер рассекшиеся скалы — и сошлись половины.

Принес он отцу целительную мазь, отдал в руки и сказал:

— Удалось мне это зелье — лечит оно даже камни. Старик попробовал мазь на язык и нашел средство годным. Натерев Вяйнемёйнену зельем рану, вытянул колдовской старик из тела песнопевца все боли и запер их обратно в ту страшную гору, из которой выходят болезни, — и ушла послушно боль внутрь утеса. Нога же Вяйнемёйнена стала крепче прежнего, исцелившись и внутри, и снаружи, так что никаких следов не осталось на месте страшной раны. И возрадовался мудрый певец, и заказал грядущим народам не делать на спор ни лодок, ни иного дела и не хвалиться будущей работой, ибо только великий Укко конец всем начинаниям дарует, а без него и герои слабы, и руки сильного — немощны.

10. Ильмаринен выковывает Сампо

От старика-знахаря погнал Вяйнемёйнен коня прямиком в Калевалу — только мелькали вдоль дороги деревья, — и ничего уже с ним по пути не случалось. По полям и болотам, по холмам и лесам мчались, скрипя полозьями, сани, а когда подъехал вещий певец к пределам родимой Вяйнёлы, к границам Осмо, то возрадовался и сказал такие слова:

— Пусть растерзает волк сонливого лапландца! Пусть приберет чума Йоукахайнена! Говорил он, что никогда не вернуться мне живым в долины Калевалы, но не вышло по его!

От радости искусно запел Вяйнемёйнен дивную руну и напел золотую ель на краю Вяйнёлы. Подняла она вершину к небу, подперла тучи и распустила золотые ветви. Пел, заклиная светила, старец, и спускался месяц на верхушку, и сходила небесная Медведица на ветви… Но недолгой была радость Вяйнемёйнена: чем дальше заезжал он в родные земли, тем тяжелее становилось у него на сердце и тем ниже склонялась его голова, ибо обещал он за свою свободу послать в угрюмую Похьолу славного Ильмаринена.

У кузницы знаменитого мастера, откуда раздавались тяжкие удары молота, остановил песнопевец узорчатые сани. Увидя старца, спросил Ильмаринен:

— Где, Вяйнемёйнен, пропадал ты так долго?

— Был я в Похьоле, — ответил Вяйнемёйнен, — в полночной Сариоле — жил средь лапландских чародеев.

— Что же ты видел там, мудрый старец, — спросил кузнец, — и как удалось тебе вернуться?

— Видел я на холодном севере девицу, — сказал Вяйнемёйнен, — краше она самой красоты, а женихов не ищет и мужа не выбирает. Пол-Похьолы суровой славит эту девицу: краса ее, как лунный свет, как солнце, она сияет, даже звезды небесные с ней не спорят — только взглянешь на ее косы и все на свете забываешь. Слушай, Ильмаринен! Если поедешь ты в Похьолу и выкуешь мельницу Сампо, что будет молоть и муку, и соль, и деньги, если украсишь ее пеструю крышку, то в награду за работу отдадут тебе эту красавицу в жены.

Насторожился Ильмаринен:

— Уж не обещал ли ты меня в туманную Сариолу, чтобы самого себя оттуда вызволить?! Нет, Вяйнемёйнен, не пойду я в Похьолу — героев там ждет погибель, славных мужей там смертью встречают.

Понял вещий старец, что не обойтись ему без хитрости, и завел лукавую речь:

— Видел я и другое чудо: выросла на краю Калевалы золотая ель, какой никогда не бывало прежде, — подпирает она собою тучи, с вершины ее светит месяц, а на ветвях лежит Медведица.

— Нет на свете такого чуда, — сказала Ильмаринен. — Мне ли не знать, чему дивиться в Калевале, но не встречал я здесь золотой ели. Неужто мне глазам не верить?

— Раз слова моего недостаточно, — сказал мудрый старик, — так пойдем туда — сам увидишь: правда это или пустые россказни!

Пошли они на рубежи Осмо — туда, где напел Вяйнемёйнен золотую ель и где зачаровал светила. Увидел кузнец небывалое диво, и никак ему не налюбоваться сиянием дерева, месяцем в верхушке, небесной Медведицей на ветвях.

— Если и теперь не веришь, — схитрил Вяйнемёйнен, — полезай наверх да сними Медведицу и месяц — уж руки твои тебя не обманут!

Так Ильмаринен и сделал — полез на ель под небеса, чтобы снять с ветвей светила, руками пощупать диво, а золотое дерево тихонько над ним потешается:

— Эх, герой — простая душа! Эх, богатырь несмышленый! Как дитя неразумное, полез ты наверх, чтобы пощупать призрачный месяц, чтобы в руки взять отблеск созвездия!

А Вяйнемёйнен тем временем, дабы разбудить бурю и всколыхнуть воздух, запел могучую песню, прося ветер умчать Ильмаринена на своей лодке в Похьолу, в зябкую страну тумана. И зашумела страшно буря, разорвала воздух, подхватила Ильмаринена и по дороге ветра, по голубой воздушной стезе, помчала его в сумрачную Сариолу.

Прямо во двор хозяйки Похьолы принес кузнеца ветер, да так неслышно, что даже косматые псы не забрехали. В то время Лоухи как раз во дворе стояла — удивилась она гостю и говорит:

— Из каких ты будешь героев, если ходишь путем ветров, по дорогам воздушных саней, так что и собаки тебя не чуют?

— Не затем я пришел сюда, — достойно ответил кузнец, — чтобы у чужих ворот затевать с собаками свару.

— А не слыхал ли ты, чужеземец, — спросила богатыря редкозубая старуха, — об искусном мастере Ильмаринене? Давно мы его здесь ожидаем — обещан он нам, чтобы выковать Сампо.

— Знаком я с этим кузнецом, — усмехнулся горько пришелец. — Я и есть Ильмаринен, тот самый искусный мастер.

Мигом порскнула старуха Лоухи в горницу и велела своей дочери, что была остальных прекрасней, нарядиться в самое лучшее платье, повесить на грудь жемчуга, а в уши — серьги, положить румяна на щеки и смочить глаза отваром для томного блеска — ведь прибыл в Сариолу знаменитый Ильмаринен, чтобы выковать изобильное Сампо, раскрутить его пеструю крышку! Выбрала дочь Похьолы, краса земли и моря, в кладовой лучшие наряды, застегнула медные застежки, перевязала золотой пояс и вошла в горницу: стройна она и гибка, глаза огнем мерцают, на щеках — алый румянец, на груди — жемчуга и злато, а в косы вплетены серебряные нити. Ввела в дом старуха Лоухи и кузнеца Ильмаринена — залюбовался он красавицей, никак не оторвать ему от нее глаз, и позабыл вовсе обиду на лукавство Вяйнемёйнена.

Накормила хозяйка Похьолы гостя досыта, напоила вдоволь — угостила всем, что было в доме самого лучшего, а потом сказала:

— Ну что, Ильмаринен, великий кузнец? Если сумеешь ты сделать Сампо из лебяжьего пуха, молока нетели, овечьей шерсти и ячменного зерна, то получишь в награду за работу мою красавицу-дочь.

— Отчего же не выковать Сампо? — сказал в ответ Ильмаринен. — Делал я дела и труднее.

Попросил Ильмаринен старуху Лоухи отвести его в кузницу, к горну и наковальне, но не оказалось у хозяйки Похьолы кузницы, не устроены у нее мехи и наковальня. Другой бы развел руками, но не привык отступать от слова славный кузнец, сковавший кровлю воздуха, — пошел он искать в мрачных просторах Похьолы место, где поставить свою наковальню. Долго ходил он по стылым землям, пока не увидел пригодный утес, удобный для кузни, — там и велел Ильмаринен рабам Лоухи обустроить горнило и мехи. Вскоре выросла на утесе новая кузница. Зажег в ней Ильмаринен огонь и бросил в пламенное горнило лебяжий пух, молоко нетельной коровы, шерсть летней овцы да ячменное зерно — рабам же Лоухи велел без устали раздувать мехами жар.

День и ночь без отдыха качали рабы мехи — в камень ушли их пятки, на руках наросли мозоли. Спустя трое суток заглянул Ильмаринен в пылающее горнило и увидел, что вышел из огня дивный лук с золотыми дугами и серебряными навершиями; всем он был хорош, но глубже смотрели глаза Ильмаринена, и открывался им сокровенный нрав его творений: имел лук дурное свойство — каждый день приносить себе жертву, не мог удержаться от убийства. Такому луку не обрадовался мастер: разломил его надвое и бросил обратно в огонь, а рабам велел качать мехи пуще прежнего.

На другой день снова заглянул Ильмаринен в горнило проверить, что вышло из пламени, и увидел на углях челнок с медными уключинами и расписными бортами. Прекрасен был на вид этот челн, но характер имел жестокий — всякий раз сам собою шел он в сражение и без нужды топил все встречные лодки. Не обрадовался такой ладье Ильмаринен: разломал ее в щепки и бросил в пламя, а рабам велел еще сильнее раздувать в горне жар.

Прошел еще день, и увидел кузнец, как ступила из огня на дно горнила златорогая корова со звездами на лбу и сияющим солнцем между рогами. Хороша была собой корова, но дурной у нее нрав — не дает доиться, уходит в лес и пускает молоко в болотные мхи. Недоволен остался Ильмаринен златорогой коровой: разрубил ее на куски и бросил в бушующее пламя, а рабам наказал что есть силы качать мехи и раздувать жар в углях.

На четвертый день поднялся над пылающим дном горнила дивный плуг — сошник у него золотой, стержень из меди, а ручки серебром обложены. С виду плуг — чудо чудное, но обычай у него никудышный: свое поле пахать не хочет, все бы ему бороздить соседский выгон. Разломал Ильмаринен дурной плуг и бросил его назад в горнило.

Увидел кузнец, что не хватает мехам силы нагнать в угли нужного жара, и позвал тогда на помощь ветер, взмолился к дремлющей буре. В тот же миг проснулись ветры, налетели буйно с четырех сторон и три дня раздували в горниле пламя так, что из окошек кузницы рвался огонь, из дверей неслись искры, а к небу поднималась туча гари и мешалась с облаками. К исходу третьего дня увидел Ильмаринен, что выросла из углей долгожданная мельница Сампо. Схватил славный кузнец клещи да молот и стал доковывать чудесное Сампо, прилаживать ему пеструю крышку, чтобы мололо оно когда надо муку, когда надо — соль, а когда надо — деньги. И вот уже завертелась крышка, уже мелет Сампо, споро сыплет то, что пожелаешь: с рассвета мелет меру на потребу, днем — меру на продажу, а вечером — меру на пирушку.

Обрадовалась хозяйка Похьолы изобильной мельнице и велела отнести ее в медную гору — там, в глубокой пещере заперла она Сампо за девятью замками и навела чары, от которых вросла мельница в землю и пустила длинные корни. Теми корнями, что крепче любых цепей, закрепила старуха Лоухи Сампо — один корень ушел в глубь земли, другой зацепился за берег моря, а третий обхватил утес. Ильмаринен же, исполнив обещание, сказал старухе:

— Что ж, сковал я Сампо — отдашь ли теперь за меня девицу?

Но ответила кузнецу сама красавица Похьолы:

— Если уйду я в чужую страну, то замолкнут здесь птицы и улетит кукушка с родных холмов. Нет, не хочу я оставлять своих девичьих дней и веселых забот — не спела я еще все песни и не наигралась в роще!

Опечалился Ильмаринен — не хотел он неволить красавицу, а злая хозяйка Похьолы и сама рада не платить за Сампо любимой дочерью. Не наставляя ее родительской властью, оставила Лоухи дочь дома, кузнеца же в награду за работу только накормила, напоила и отправила на ладье в Калевалу, призвав северный ветер нести лодку по синему морю, покуда не достигнет Ильмаринен родных берегов. Так ветер и исполнил.

Прибыв в Калевалу, рассказал кузнец все как было вещему Вяйнемёйнену, и удивлялся тот изобильному Сампо, и печалился печалью Ильмаринена.

11. Лемминкяйнен похищает девицу из рода Саари

Жил на земле Калевы на морском острове молодой рыбак Лемминкяйнен, удалой богатырь Ахти. Вышел он и лицом, и статью, ко всему и нрав имел веселый, хотя не без изъяна — падок был на женщин и на ночных гулянках, где хороводили нарядные девицы, не пропускал ни одной.

Однажды услышал Лемминкяйнен, будто живет на острове в земле Саари дева Кюлликки, такая стройная и нежная, что луговые цветы ей завидуют, да и по знатности рода она выше и славнее прочих. Ходила молва, будто солнце сватало за нее сыночка, но не пошла в их дом красотка — не захотела сиять с небес вместе с солнцем. Говорили также, будто и светлый месяц сватал за нее чадо, но и ему отказала девица — зазорно ей было серебриться с месяцем на воздушной дуге. Рассказывали и про звезду, что хлопотала за своего сына, но если первым отказано, то уж и не с ним Кюлликки долгими ночами мерцать на зимнем небе. Были знатные сваты из Виру, и отвечала им дева: «Не тратьте золото, не сыпьте попусту серебро — никогда не пойду я за мужем в Эстонию, чтобы считать там унылые волны и есть эстонскую ушицу!» Являлись родовитые сваты из Ингрии, и так говорила им Кюлликки: «Ни за что не выйду я в Ингрию — печален там берег, нет там ни дров, ни лучин для света, каждую там ржаную краюшку считают, а о пшеничном хлебе и не слыхали!» Но несмотря на такую славу, все же решился веселый Лемминкяйнен ехать свататься к красотке Кюлликки, чтобы расплести невесте разукрашенную косу.

— Не годишься ты, сынок, в женихи этой деве, — остерегла его мать. — Очень знатен род Саари — не потерпят тебя там.

— Пусть род наш не знатен и не спорит с ними славой, — ответил Лемминкяйнен, — зато сам я знатен статью | да удалью и с кем угодно поспорить могу силой да ловкостью.

— Что ж, поезжай, — вздохнула мать, — пусть засмеют тебя там девицы и жены.

Недолго раздумывал Ахти над ответом.

— Быстро оборву я женские смешки и девичье хихиканье, — сказал он, — огуляю да наделаю всем детей — станет им с такой заботой не до смеха!

С теми словами запряг Лемминкяйнен в сани лучшего жеребца и помчался кратчайшей дорогой по замерзшему морю в саарские селения сватать себе цветок той земли.

Долго ли, коротко — прибыл он в страну Саари, но на беду подвело молодца нетерпение — неловко въехал Лемминкяйнен на деревенскую улицу: опрокинул на бегу сани и жалился в сугроб. Засмеялись над ним жены, стали потешаться над неуклюжим гостем девицы; вылез Лемминкяйнен из сугроба и закусил со стыда бороду — никогда еще не бывало, чтобы сыпались на него женские насмешки… Но победил в удалом Ахти веселый нрав — спросил он девиц и жен, будто в сугроб и не падал:

— А что, есть ли место у вас на Саари, где бы мог я повеселиться, поплясать на поляне да девиц саарских потешить?

— Много на Саари таких местечек, где б тебе повеселиться, непутевый! — ответили ему со смехом девицы и жены. — Оставайся у нас пастушонком и пляши на поляне с конями!

Принял Лемминкяйнен шутливый девичий вызов и остался на Саари пастухом.

Скоро подоспела весна и потянулись к солнцу зеленя. Проводит удалой Ахти весь день на лугу со стадами, а по ночам ходит к молодицам — играет с ними да весело пляшет. Так все и вышло, как сказал он матери: оборвал Лемминкяйнен их насмешки, никого не миновал — не было такой ни из молодок, ни из дев невинных, с которою бы он не переспал. Лишь одна осталась меж всеми — тот цветок Кюлликки из знатного рода Саари, что всех сватов отсылала, — отвергла она и веселого Лемминкяйнена.

Сапоги истоптал молодец из рыбацкого рода — все ходил вокруг девы, что была на острове всех прекрасней, но всякий раз говорила ему Кюлликки: «Что ты крутишься здесь, бедняк, понапрасну? Нужен мне муж тебя постатнее, ведь сама я стройна на диво и красою одарена на славу».

Так год почти минул в непутевом сватовстве, снова землю укрыло снегом. И вот однажды вечером, когда за сумерками следом повела Кюлликки девиц-плясуний на лесную лужайку, въехал на санях в хоровод удалой Лемминкяйнен, схватил Кюлликки и бросил к своим ногам на медвежью полость. Подстегнув кнутом коня, на скаку крикнул Ахти девицам:

— Никогда ни перед кем меня не выдавайте, что похитил я Кюлликки! А не то нашлю на Саари войну заклятием, и навек расстанетесь вы с мужьями и женихами!

Видя, что все дальше увозит ее от дома дерзкий Лемминкяйнен, взмолилась Кюлликки:

— Отпусти меня на волю, ведь будет мать обо мне горько плакать! Знай, что есть у меня пять братьев, и еще есть семь сынов у моего родного дяди — по следам они меня отыщут и назад воротят, как зайчонка отобьют у сокола!

Но не отпустил ее Лемминкяйнен, только крепче прижал ко дну саней. От горя стала девица клясть свою судьбу:

— Зачем я на свет родилась?! Для того ли меня мать растила, чтобы досталась я скверному мужу, беспутному задире, что всегда готов к распре и мечтает об одних битвах!

— Кюлликки, свет мой ясный, — принялся утешать ее Лемминкяйнен, — не о чем тебе печалиться! Обижать я тебя не стану, коли будешь хорошей женой и разделишь со мной ложе. Или горюешь ты о том, что беден я и нет у меня тучных стад? Так оставь эти заботы! Хороши мои коровы: на поляне — Куманичка, на пригорке — Земляничка, на болоте — Клюква. Корму они не просят, не запирают их на ночь, не сыплют им по утрам соли, и не надо им пастуха. Или от того печалишься, что незнатного я рода? Пусть так, зато меч мой огнем пылает, и уж он куда как знатен! Злобным Хийси он отшлифован и богами заточен — клинком этим добуду я своей семье величие! Испугалась таких речей Кюлликки.

— Ахти! Милый Кауко! — взмолилась она. — Если хочешь взять меня в жены и навсегда заключить в объятия, то поклянись мне вечной клятвой, что не затеешь ты войну, как бы ни жаждал славы или наживы!

И поклялся Лемминкяйнен не начинать первым кровавой при, как бы ни жаждал он богатства или славы. Но и от красотки Кюлликки потребовал Ахти клятвы, что не будет она больше ходить на девичьи игры и деревенские пляски — и дала в том Кюлликки залог перед великим Укко. Так зареклись они друг перед другом: удалой Лемминкяйнен — забыть по войны, Кюлликки — оставить игры.

Покидая Саари, без печали простился Ахти с местами, где летом и зимой, в дождь и злую непогоду искал он благосклонности цветка саарской земли.

По скованному льдом морю через недолгое время привез Лемминкяйнен девицу в Калевалу, к родному дому. Вышла на крыльцо встречать его мать, и сказал ей весело удалой Ахти:

— Пусть теперь смеются жены и девицы, пусть теперь надо мной зубоскалят — взял я из них лучшую, отплатил за пустые насмешки. Стели, матушка, скорее постель и взбивай пуховые подушки — наконец возлягу я с красавицей саарской!

— Хвала Укко! — ответила Лемминкяйнену мать. — Дал ты мне невестку — разведет она теперь огонь в очаге, сможет мне прясть нитки и ткать ткани, поможет стирать белить холсты. Хвали и ты, сынок, судьбу: чист на поле снег — но зубки у невесты чище, стройна на реке утка — но уточка твоя стройнее, ясны на небе звезды — но еще ясней глаза у красотки, бела на море пена — но и род ее без пятнышка! Ставь теперь новые палаты, руби в них широкие окна — получил ты жену себя знатнее!

12. Лемминкяйнен оставляет Кюлликки и едет в Похьолу

Год прошел, как привез Лемминкяйнен из саарской земли юную деву, год жили они вместе — и забыл Ахти про войны, а Кюлликки не ходила на игры. Но однажды случилось так, что отправился Лемминкяйнен на дальний нерест ловить рыбу, а к вечеру не вернулся, — и не утерпела красотка Кюлликки: как спустились на землю сумерки, пошла она в деревню — туда, где собирались ночами на танцы молодицы. Сестра же Лемминкяйнена Айникки рассказала о том брату, как вернулся он на другой день с добычей. Омрачился Ахти, вскипел злостью Кауко и, не говоря жене ни слова, стал собираться на битву.

— Пойду я сражаться с сынами Похьолы, — сказал Лемминкяйнен матери, — ничто меня теперь не удержит, раз ушла Кюлликки на село к чужим калиткам.

Заплакала, устыдившись, Кюлликки, хотя и без того каялась, полная дурных предчувствий.

— Милый Ахти, — запричитала она, — не ходи на войну! Видела я вчера сон, будто хлынул в наш дом огонь

со двора — ворвался в двери и окна, затопил покои, и не было нигде спасения от смертельного пламени!

— Не верю я женским снам, — сказал удалой Лемминкяйнен, — как не верю больше женским клятвам. Готовь, мать, кольчугу: душа моя стремится на битву — истосковалась она по пьяному пиву рати, по сладкому меду сражения!

— Не ходи, сынок, на войну! — стала уговаривать его мать. — Есть у нас и дома пиво в еловых бочках за дубовыми пробками. Только тебя и дожидается — пей его хоть с утра до ночи!

— Не хочу я домашнего пива, — ответил Лемминкяйнен. — Милее мне вода со смоленого весла, чем вся брага в этом доме. Готовь кольчугу, мать, добуду я себе в селах Похьолы вдоволь серебра и золота!

— Ах, сынок, — сказала мать, — довольно золота и дома! Вчера поутру пахал раб гадючье поле да поддел сошником крышку — лежал в земле сундук с монетами, теперь стоит он в нашей кладовой.

Но ответил Лемминкяйнен, что серебро, взятое боем, дороже ему золота, добытого плугом, так что все равно поедет он в Похьолу избивать лапландских сынов.

— К тому же, — признался веселый Ахти, — хочу я сам увидеть в Сариоле ту красавицу, что не ищет жениха и не выбирает себе мужа, — так ли она красива, как о том сказывают?

— Нет никого краше твоей Кюлликки, — сказала в отчаянии мать. — Да и не бывало такого — видеть сразу двух жен на постели мужа!

— Раз пошла Кюлликки с парнями и девицами хороводить, — сказал Лемминкяйнен, — пусть и дальше веселится, а наигравшись, пусть ночует по чужим домам.

Видит мать, что никак не удержать ей сына, и тогда рассказала она ему о чародеях, живущих в угрюмой Похьоле, о том, что не победить их без могучей премудрости — запоют они незваного гостя, заклянут, похоронят заживо в углях и жаркой золе. Но засмеялся Лемминкяйнен — заклинали его уже как-то три лапландских чародея, танцевали ночью голые на утесе, но не смогли от него ничего взять, как не может взять топор от камня и лед от каблука, как не может поживиться ветер на голой скале и смерть в пустом жилище.

— Если будет нужда, — сказал Лемминкяйнен, — сам я их зачарую — обращу камнями в пучине водопада или закляну дремотой — пусть порастут они, спящие, травами и мхами.

Надев железную кольчугу, подпоясавшись стальным поясом, расчесал Лемминкяйнен волосы и бросил щетку в угол комнаты у печки.

— Коли постигнет меня злая участь, — сказал он матери, — то брызнет тотчас из щетки кровь.

Взял удалой Ахти свой меч, отшлифованный Хийси и богами заточенный, и вложил его в кожаные ножны на стальном поясе. Но, прежде чем покинуть родную сторону, решил Лемминкяйнен попросить у нее помощи — чтобы и на чужбине не оставили героя силы. Вышел он на развилку дорог, встал у шумящей порогами реки на спину холодного камня и запел такую песню:

— Из земных глубин вставайте,

Вечные мужи с мечами,

Выходите из потоков

Бурных, лучники речные,

Лес, восстань копейной ратью,

Старец гор, сбирайся с силой,

Великан ужасный Хийси

И русалки из долины,

Опененные волнами, —

Все вставайте на защиту

Уходящего героя,

Чтобы стрелы чародеев

Его жалом не коснулись

И железные клинки их

Зла ему не причинили!

Если ж это не по силам

Вам, тогда есть в высях Укко —

Тот, кому послушны тучи!

Укко, предводитель мира,

Повелитель гроз небесных!

Дай мне огненную силу,

Чтобы стал я стоязыким,

Превозмог чужие чары

И заклял врагов заклятьем —

Всех, кто мне грозить посмеет!

Допев песню, позвал Лемминкяйнен своего золотогривого коня, бродившего неподалеку, запряг его в сани и помчался в сумрачные страны севера, в туманную Са-риолу.

Спустя время прибыл он на стылые земли Похьолы. о деревне, что встретилась ему на пути, подъехал Лемминкяйнен к первой избе и спросил с порога:

— Не примут ли тут усталого путника? Не помогут ли ослабить гужи и снять хомут с коня?

— Некому тут принять гостя, — ответил из дома мальчик, — никто не поможет распрячь тебе лошадь.

Двинулся Лемминкяйнен к следующему жилищу, въехал во двор и спросил от крыльца:

— Есть тут кто-нибудь, кто приветит усталого странника, кто поможет ему коня рассупонить?

Закричала ему в ответ из избы скверная старуха:

— Найдется тут кому тебя приветить: пинками тебя, плута и попрошайку, сейчас домой спровадят, так что до родного плетня побежишь без оглядки и носа больше не высунешь из-под отцовской лавки!

— Стрелы на тебя жалко, старая, — сказал ей веселый Лемминкяйнен, — да и не дело героя воевать с немощной дрянью.

Развернул коня удалой Ахти и погнал его к третьему дому — только подъехал ко двору, как почувствовал близко чуждую силу. Ходил по двору свирепый косматый пес, и, глядя на его лютость, призвал Лемминкяйнен в помощники Хийси, чтобы забил он собаке пасть от лая, чтобы сжал ей Лемпо зубы, когда будет Ахти ехать мимо. Вслед за тем направил он сани во двор, там ударил кнутом оземь, и вышел из земли густой туман, так что смог Лемминкяйнен, в тумане незаметный, рассупонить коня, снять дугу и опустить оглобли. Следом прошел Лемминкяйнен осторожно, чтобы никто его не приметил, к дому, прислушался у стены и услышал сквозь конопатку между бревен глухое пение. Заглянув тихонько в жилище, увидел Ахти, что полны покои колдунов, поющих свои чаровные песни: прорицатели поют у дверей, знахари — вдоль стен на лавках, заклинатели — у печки. Вышел тут Лемминкяйнен на середину горницы и сказал озорно чародеям:

— Хороша та песня, у которой есть конец — настоящая мудрость краткими речами сказывается!

Тотчас всполошилась хозяйка Похьолы, в чей дом и проник отчаянный Ахти.

— Видно, зря кормлю я пса костями и мясом, — сказала старуха Лоухи, — зря пою его свежей кровью, раз не растерзал он во дворе чужака. Из каких героев ты будешь, если входишь в избу так, что псы тебя не чуют и люди не слышат?

— Знай, не пустым я, Лемминкяйнен, из Калевалы сюда прибыл, — горделиво ответил Ахти, — не без знания и силы, не без искусства и мудрости — со мною отеческие заклятия, дедовская премудрость и сила отчей земли! Что мне твои косматые брехуны, когда я пеньем оградиться могу ото всех колдунов мрачной Похьолы!

И запел Ахти столь грозные заклятия, что из глаз его полилось пламя, — от чародейного пения героя поникли колдуны Похьолы, будто набились им в рот камни и глотки их заперлись глиной. Заклял Лемминкяйнен злобных мужей и разбросал их в разные стороны: кого в топкие болота, кого в гнилые безрыбные озера, кого в кипящий водопад Иматру — поставил он их там каменьями, чтобы не сдвинуться им до срока с места. Богатырей с мечами заворожил Лемминкяйнен и героев с копьями, стариков, возмужалых и юных — всех в селении зачаровал Ахти, и только одного старого убогого пастуха обошли стороной его заклятия.

— Отчего из всех пощадил ты одного меня? — удивился старик.

— Оттого, — ответил веселый Лемминкяйнен, — что и так на тебя смотреть жалко — скверен ты и без заклятий.

Ты еще по молодости родных сестер срамил и портил! Оставайся, какой есть, — нет тебе кары хуже.

Обиделся старый пастух, — а был он в обиде очень злобен, — вышел в поле и отправился к водам священной Туонелы, ибо видел своей колдовской прозорливостью, что рано или поздно появится там ненавистный Лемминкяйнен.

13. Лемминкяйнен просит дочь у хозяйки Похьолы и отправляется на поиски лося Хийси

Разделавшись с чародеями, попросил удалой Лемминкяйнен старуху Лоухи отдать ему в жены красавицу Похьолы — самую прекрасную из ее дочерей. На это так ответила старуха:

— Не отдам я за тебя дочь ни лучшую, ни худшую — есть уже у тебя жена: разве не взял ты в Саари девицу?

— Обманула меня Кюлликки, и за это не быть ей в моем доме, — сказал Лемминкяйнен хозяйке Похьолы. — Здесь ищу я жену не в пример ей — отдай мне свою дочь.

Поразмыслила злая Лоухи и сказала нежданному жениху, что не выдаст дочь за пустого человека и никудышного героя, ну а если докажет Лемминкяйнен, что он не таков, если поймает лося Хийси, тогда и разговор начнется — пусть тогда и сватает красавицу Похьолы.

Тут же собрался Ахти за лосем: насадил наконечник на быстрый дротик, натянул тетиву на лук, закинул за спину колчан — осталось только позаботиться о лыжах. К лучшему лапландскому мастеру отправился Лемминкяйнен, к искусному Люликки, умелому Кауппи, — с лыжами, что он делал, никаким иным было не сравниться. Попросил Ахти славного мастера сделать ему такие лыжи, на которых смог бы он догнать волшебного лося Хийси.

— Зря, Лемминкяйнен, собрался ты за быстроногим лосем, — сказал ему в ответ Люликки. — При всем старании достанется тебе в награду гнилой пень.

— Ты бы только лыжи сделал, — сказал неунывающий Ахти, — а лося ловить — моя забота.

Приступил искусный Люликки к делу. Скоро вырезал он лыжи, натер их жиром и оленьим салом, следом выточил палки и кольца для упора. Не дешево оценил Кауппи свою работу: только за каждую палку взял он с Лемминкяйнена шкуру выдры, за каждое кольцо — шкуру лисы. Никогда еще у мастера так хорошо не ладилась работа.

— Не знаю, — сказал Люликки, — сыщется ли на свете удалец, который совладает с этими лыжами.

— Сыщется, — усмехнулся Лемминкяйнен, — я тот удалец!

Встал Ахти на чудесные лыжи, взял в руки палки, оттолкнулся — и понесли его лыжи быстрее ветра. Обрадовался Лемминкяйнен и не удержался от похвальбы:

— Нет на земле зверя, которого не настиг бы на этих лыжах молодой сын Калевы!

Услышал Хийси хвастливые речи Ахти и сотворил волшебного лося: голову сделал из гнилого пня, рога — из сучьев ивы, вместо ног у лося — прибрежный тростник, вместо хребта — жердина, жилы его — из соломы, глаза — из цветов болотных, листы кувшинок стали его ушами, сосновая кора — кожей, а мясо лося — из трухлявого бревна.

Пустил Хийси своего лося на поля студеной Похьолы, чтобы поспорил с ним Лемминкяйнен, погонялся за быстроногим. Побежал волшебный лось по лапландским землям — где амбар разнесет, где опрокинет кадушку, где котел сбросит на огонь, где в очаг вывалит мясо, — поднялся по весям Похьолы шум: залаяли собаки, заплакали дети, взропотали мужи, засмеялись глупые жены…

А Лемминкяйнен тем временем ищет лося Хийси по горам, болотам, полянам и дремучим дебрям полночных стран, но нигде его не видит. Из-под лыж Ахти огонь рвется, из-под палок струится дым — промчался он и по заморским землям, через поляны Калмы, перед самой пастью смерти: Калма уже клыки оскалил, чтобы пожрать героя, но не смог угнаться за его быстрыми лыжами. Все края обежал Лемминкяйнен и лишь в одном месте не был — в дальних угодьях Похьолы на лапландских землях. Заглянул наконец он и в этот угол: там с окраин услышал Лемминкяйнен лай собак, детский плач да смех неразумных женщин. Повернув лыжи, помчался Ахти на шум.

— Отчего у вас, — въехав в деревню, спросил Лемминкяйнен, — собаки лают, а люди горюют да смеются?

— Пронесся тут лось Хийси, — ответили ему, — сбросил в огонь котлы и пролил наши похлебки.

— Не беда, — сказал веселый Лемминкяйнен. — Пусть женщины чистят котлы, а дети собирают для огня щепки — нынче же сварите вы этого лося!

Собрался Ахти с силами и поспешил по следу чудесного зверя. Скользнул он левой лыжей — и исчезла деревня из виду, скользнул правой — и не слышно уже даже шума, а скользнув третий раз, нагнал Лемминкяйнен лося и вскочил ему на спину. Отвел удалой Ахти добычу в деревню, поставил за плетень, привязал у кленового кола, а ноги лося спутал вязкой из березовых ветвей. Потрепав зверя по шее, погладив ему спину, сказал озорно Лемминкяйнен:

— Постой-ка здесь, а с меня довольно — пойду, пожалуй, отдохну с какой-нибудь юной девицей!

Пришел тут в ярость свирепый лось и протрубил в ответ:

— Пусть Лемпо тебе поможет! Пусть он тебе в постели устроит с девицей отдых!

Принялся зверь биться и разорвал на ногах березовую вязку, сломал кленовый кол, повалил плетень да тут же и унесся вновь в леса — только его и видели. Омрачился Лемминкяйнен и в гневе помчался следом за лосем. С первого толчка настиг его, да угодил лыжей в яму — лопнули на еловых лыжах крепежные ремни, сломались древко дротика и лыжная палка, а негодный лось Хийси скрылся в дремучей чаще, и нет его.

14. Лемминкяйнен погибает на берегах Туонелы

Упустив красавца-лося, постыдным посчитал Лемминкяйнен возвращаться из леса без добычи. Кое-как починил он лыжи и пошел за зверем по следу — но только нет уже в лыжах прежней прыти, потеряли они былую силу. Долго ходил Лемминкяйнен по горам, лесам и рощам, долго бродил без удачи по болотам и черным полянам Хийси, пока не понял, что не поймать ему чудесного лося без Тапио и Миэликки. Попросил Ахти служанку Тапио, что заботилась о дичи и пасла лесные стада, сыграть на медовоголосой дудке, дабы пробудились хозяева леса от зимнего сна и услышали его мольбы, а сам тем часом вышел на опушку и запел такую песню:

— Старец леса бородатый,

Мох — твой плащ, из хвои — шапка!

Наряди леса в одежды,

Дай осинам сарафаны,

Дай шелка плакучим ивам,

Опояшь ты медью сосны.

Не жалей березам злата —

Серьгами укрась им ветви, —

Сделай, как бывало раньше:

Медом прежде пахли рощи,

Воздух пьян был над поляной,

А земля была, как масло!

Миэликки, хозяйка леса!

Эй, медвяная старушка,

Мать заботливая злаков!

Сбрось берестяные лапти,

Сбрось унылые лохмотья,

Платье радости надень-ка,

Золотой надень кокошник:

Помоги настичь мне лося —

Мрачен день, раз нет добычи.

Теллерво, царевна леса,

Дочка Тапио младая!

Лося пригони к опушке,

Где его охотник встретит

И петлею заарканит;

Если зверь пойдет лениво,

Обломай с березы хлыстик —

Сечь сохатого придется,

Чтобы медлить он не вздумал!

Встретишь на дороге реку —

Намости мосток шелковый

Из пунцового платочка,

Перекинь его над бездной

Вспененного водопада!

Нюрикки, сын Тапиолы,

Удалец в багряной шапке!

Помоги добыть мне лося,

Не позволь свернуть с тропинки

Зверю, что бежит к поляне!

Если он уйдет с дороги —

За рога веди обратно,

Преградит плетень тропинку —

Опрокинь его на землю,

Бурелом пути закроет —

Разнеси завалы в щепки!

Тапио, владыка леса,

Золотой хозяин рощи!

Миэликки в наряде синем,

Старица лесных просторов!

Отворите свои уши

Просьбам сына Калевалы,

Милостью не обойдите

Утомленного героя!

Склонил к себе Лемминкяйнен лесных хозяев, потрафил мужам и лесным девам угодной их слуху песней, и встали они на его сторону: отыскали в чаще лося Хийси, подняли из логова и погнали к поляне, где ждал добычу Ахти. Как только выскочил, ломая сучья, быстроногий зверь из леса на опушку, накинул удалой Лемминкяйнен ему на шею аркан и повел к хозяйке Похьолы.

Пригнав добычу на двор старухи Лоухи, сказал Лемминкяйнен:

— Тяжела была охота, но изловил я чудесного лося — теперь твой черед отдать за меня девицу!

— Не до конца я тебя испытала, — ответила удальцу злая Лоухи. — Сначала взнуздай неукротимого коня на полянах Хийси и приведи долгогривого сюда — тогда только отдам тебе дочку.

Ни слова не сказал ей Лемминкяйнен — взял золотые Удила да серебряный повод и пошел искать волшебного коня по краям полян Хийси. Долго бродил Ахти от места к месту, заткнув узду за пояс, но нигде не повстречался ему на пути огромный длинногривый конь. Наконец, на третий день напрасных поисков, взобрался Лемминкяйнен на высокий утес и, оглядев с вершины просторы, увидел на солнечном восходе белолобого коня, что ходил по пескам у дремучих елей. Чуден и неукротим был этот конь — копытом выбивал он овраги, шкура его пылала огнем, а из гривы подымался к небу смоляной дым. Понял Лемминкяйнен, что не обуздать ему одному норовистого коня, и умолил Укко, правящего грозами, раскрыть небесную кровлю и ниспустить на жеребца Хийси железный град, чтобы присмирел белолобый и укротил ярый норов. Милостиво раздернул надоблачный правитель воздух, разломил пополам небесный свод и сбросил на долгогривого коня небывалый железный град, где каждая градина была со свиное рыло. Побило жеребца тем градом, и стал он смирен и тих до того, что подпустил к Себе веселого Лемминкяйнена, лукаво заведшего ласковые речи:

— Добрый конь, нагни золотую голову, встань под узду! Обижать тебя не стану — не трону ни хлыстом, ни плеткой! Пойдешь со мной рядом в поводу к дому хозяйки Похьолы.

Нагнул жеребец голову, а Лемминкяйнен надел ему узду и тут же проворно вскочил на спину. Дав долгогривому кнута, помчался удалой Ахти в холодную скалистую Похьолу, укрытую зябкими снегами. На самый двор Лоухи, сотрясая землю, пригнал коня герой; вошел в дом и сказал хозяйке Похьолы:

— Поймал я быстроногого лося Хийси, взнуздал огромного огненного коня, теперь за тобой дело — отдавай мне в жены дочь!

— Последний тебе остался подвиг, — сказала злая Лоухи. — Если с первой стрелы подстрелишь ты лебедя на черных водах Туонелы, в реке, что течет в подземной Манале, то будет твоей красавица Похьолы.

Не стал спорить удалой Лемминкяйнен — самому ему захотелось увидеть длинношеего лебедя в черной Туонеле, захотелось взглянуть на страшные урочища Маналы. Взял Ахти тугой лук, повесил за спину колчан и отправился поспешно в нижние пределы мира. Долог был его путь, но вышел наконец беспечный Лемминкяйнен к черным водам священной реки — а там давно уже караулил его дрянной старик, которого обошел Ахти заклятиями. Увидел злобный пастух, притаившийся во мраке, Лемминкяйнена, выхватил из волн Туони ядовитого гада и метнул его что есть силы в обидчика. Вонзился змей в сердце Ахти, вгрызся ему в печень и вышел вон через правую подмышку. От страшной боли потемнел Лемминкяйнен, повалился навзничь и со стонами горько посетовал:

— Не спросил я у тебя, матушка, заговорных слов от змеиных язв! Приди, родная, мне на помощь! Избавь от смерти, чтобы вновь проснулся я юношей, вновь поднялся, полный жизни!

Но далеко была мать Лемминкяйнена, не услышать ей сына… А негодный старик, чтобы никогда не поднялся больше ненавистный Ахти, разрубил поверженное тело острым мечом на восемь частей и бросил куски в пучину подземной реки, что стремилась с шумом к водопаду.

15. Лемминкяйнен становится дважды рожденным

Дома ждала Лемминкяйнена мать — печальны были ее дни, ибо не знала она, когда вернется дорогой ее Ахти, и ныло материнское сердце от неведения: может, бродит он сейчас по мертвым скалам; может, плутает в ледяной пустыне; может, несется среди волн по пенистому морю или по колено в крови рубится в жестокой битве? Зная за собой вину, ждала мужа и красотка Кюлликки — не раз на дню смотрела на щетку, что бросил, уходя, Лемминкяйнен. И вот однажды поутру выступила на щетине кровь и потекла из щетки алая струйка. Бросилась Кюлликки тут же со слезами к свекрови:

— Сгинул мой милый Ахти, погиб на неведомой дороге: потекла из щетки алая кровь!

Взяла тотчас мать Лемминкяйнен в руки щетку — и ладони ее уж красны от липкой крови. Зарыдала она в голос, поняв, что случилась страшная беда с родным ее Кауко, что дожил Ахти до злого своего часа. Не могла мать утешиться, но не могла и отдаться безудержно горькой печали — не такова она была, чтобы оставить сына без помогли в скорбном несчастье. Коротки были ее сборы — подобрала матушка Лемминкяйнена подол рукою и, не мешкая, поспешила в угрюмую Похьолу, чтобы разузнать там о судьбе сына.

Не было у нее иной заботы — только бы разыскать бедой застигнутого Ахти, — и распрямлялись перед ней дороги, опускались горы и сходились речные берега. Так скоро добралась она в полночные страны к хозяйке Похьолы.

— Куда дела ты моего сына? — спросила мать старуху Лоухи. — Куда послала Лемминкяйнена?

— Знать не знаю, куда твой сын подевался, — ответила хозяйка Похьолы. — Дала я ему сани и лучшего коня, чтобы домой возвращался, а что дальше — не ведаю: может, разорвали его волки, или медведь поломал и высосал мозги.

— Врешь ты, Лоухи! — сказала мать-старушка. — Волки наш род не погубят, да и медведю не по зубам Ахти: он волков пальцем разбрасывает, а медведя голыми руками валит. Если не скажешь правду о Лемминкяйнене — выломаю в твоих кладовых двери и пущу все запасы по ветру!

— Ну так слушай, — завела новую речь Лоухи, — накормила я досыта Ахти и дала ему напиться, а после посадила в лодку, чтобы спустился он к дому по речным порогам. А что дальше было — не знаю: может, разбился он на порогах и сгинул в пене водопада.

— Опять врешь ты, Лоухи! — возразила мать Лемминкяйнена. — Богатырь Ахти из рыбацкого рода — не таков он, чтобы не справиться с лодкой на порогах. Говори: куда девала калевальца, или не слышишь — уже смерть твоя ходит рядом?!

Испугалась материнского гнева хозяйка Похьолы и рассказала все как было: что посылала онаудалого Лемминкяйнена за быстроногим лосем Хийси, и поймал он гордого лося, что посылала за неукротимым конем, и взнуздал он коня, и тогда отправила героя ловить длинношеего лебедя Туони, но не вернулся он до сих пор назад за невестою, за красавицей Похьолы, а что случилось с калевальцем — о том здесь никому не ведомо.

Отправилась мать на поиски пропавшего сына: волчицей бежала она по болотам, медведицей рыскала в чаще, как зайчиха, скакала по полю, точно выдра переплывала озера и реки. Встречались ей на пути скалы — расшвыривала их заклятием, преграждали дорогу деревья — наземь валила стволы, окружала ее трясина — хворостом гать мостила через топи… Долго искала — но не нашла пропавшего Ахти. Отчаявшись, спросила она у дуба о сыне, и ответил ей дуб неохотно:

— Плох мой жребий: тешут из меня колья, режут дубины, изводят на дрова, рубят и жгут на подсеке. О себе бы позаботиться — не до твоего сына!

Пошла мать Лемминкяйнена дальше искать свое родимое чадо, и повстречалась ей на пути дорога. Спросила она дорогу, не видела ли та ее золотого яблочка, что упало с яблони и закатилось на свою беду в далекую даль?

— Выпала мне жестокая участь, — сказала в ответ дорога, — то бегут по мне собаки, то верховые мчатся, то ногами путники топчут — о твоем ли мне сыне думать?

Отправилась мать куда глаза глядят и шла до ночи, пока не выплыл на небо острый месяц.

— Месяц ясный! — обратилась она к ночному светилу. — Не видел ли ты моего сына, золотого моего яблочка, серебряной моей веточки?

— До того ли мне? — ответил месяц. — Один я поставлен ночью на страже. Всю темную зиму блуждаю я по небу

и в жестокий мороз освещаю страны — лишь летом дает мне солнце отдых.

Снова ни с чем отправилась мать Лемминкяйнена в путь, не зная, кого бы еще расспросить о сыне, а когда вышло навстречу ей солнце, то взмолилась она к нему, как к последней надежде, ибо если и всевидящее солнечное око не ведает о бедном Ахти, то напрасны тогда все ее поиски. Но ответило солнце, что известно ему о несчастном Лемминкяйнене и тяжелы его вести: погиб Ахти в глубоких водах Туонелы — разрублен на части и отдан водопаду в темных недрах Маналы.

Зарыдала о потере мать, но так велика была ее любовь к Лемминкяйнену, что не убила в ней надежду и эта весть.

Скоро собралась она к кузнецу Ильмаринену и попросила его выковать грабли с медной ручкой и железными зубьями — в сто сажен должны быть зубья, и в версту должна быть ручка. Так и сделал Ильмаринен, великий кузнец, и по обычаю хороша была его работа.

Взяв с собою эти грабли, спустилась мать Лемминкяйнена в нижний мир к берегам черной Туонелы. По пути упросила она солнце, самому Укко светящее, сойти с небес и посветить так, чтобы пар поднялся в подземных странах, чтобы уснуло злое племя Туонелы и ослабло царство Маны. Вняв материнской беде, спустилось солнце на развилку березы да так засветило, что поднялся в нижнем мире пар и погрузил в дрему злое племя, оставив страну Маны без сил. А как уснули в подземной Туонеле все молодцы с мечами, мужи с копьями и старики с дубьем, оставило солнце березу и взлетело на прежнее место.

Направилась мать Лемминкяйнена вдоль шумного потока, бороздя граблями дно черной реки, но ничего не нашла в бурливых водах. Тогда зашла она по колено в волны, глубже опустила грабли, провела ими по течению и против и выловила из глубин рубашку сына, подцепила его чулки и шапку. Смирив свою тяжкую печаль, зашла мать по пояс в воду, вновь опустила грабли, и подцепили тогда железные зубья большой сноп. Поднялись грабли, но не сноп показался над потоком Маны — зацепили зубья тело бедного Лемминкяйнена. Вытянула мать на берег печальную добычу и увидела, что, кроме жизни, не хватает в рассеченном теле частей — нет руки, бедра, головы и спинных костей. Заплакала мать над сыном, и — тут как тут — прокаркал ей ворон:

— Не оживают мертвые — гляди: уже сиги его поели, и щуки ободрали плечи. Брось тело обратно в реку Туонелы — пусть станет там герой трескою или обратится тюленем.

Но не послушала мать черную птицу, не бросила сына в воду — снова опустила она грабли и до тех пор бороздила дно подземной реки, покуда не отыскала все недостающие части.

Принялась затем мать составлять молодое тело Лемминкяйнена: стала примерять кость к кости, считать и связывать жилы — складывала она сына таким, каков он был прежде, и приговаривала знахарские заклятия:

— Суонетар, краса-девица,

Вещих знахарей богиня!

Жилы ты прядешь отменно

Своим стройным веретенцем!

Приходи, прошу покорно,

И своею белой ручкой

Завяжи покрепче жилы

На отверстых страшных ранах!

Дева на дуге воздушной

В крытой красной медью лодке!

Опустись с небесных высей

И пройди сквозь эти жилы,

Уложи их все на место,

Ниткой шелковой зашей их,

Проплыви в костях разъятых,

Их скрепи, как было прежде,

Увяжи все сухожилья,

Пробуди биенье крови!

Если сил твоих не хватит,

Пусть придет на помощь Укко!

Запряжет коней летучих,

На санях проедет быстрых

Вдоль костей, мечом разбитых,

По трепещущему телу —

Бросит серебро на связки,

Золото уложит в раны!

Укко! Где зияет рана —

Нарасти ты новой кожи,

Где разбиты ныне кости,

Пусть срастутся так, как прежде,

Где увидишь опустелым

Сердце — влей горячей крови!

Собрала мать тело Лемминкяйнена, составила кости и скрепила жилы — вроде то же оно, что было прежде, но зияют на нем раны и нет в нем жизни. Поняла старушка, что не обойтись ей без целебных медовых мазей — не залечить без них иссеченного тела, не пробудить биение сердца, не открыть сыну уста для дыхания и песен. Позвала она пчелу, легкого человечка, царицу лесных цветов, и попросила ее слетать в душистую Метсолу, в благовонную Тапиолу, — попросила осмотреть ароматные цветочные чашеч-ки и принести к сумрачным берегам Туони пыльцу, нектар и медовые соты.

Все исполнила пчела — слетала в душистую Метсолу, в благовонную Тапиолу, собрала пыльцу и нектар, высосала на лугах сто цветов расцветших, сварила языком целебный мед и принесла его матери Ахти. Приняла старушка мазь, натерла Лемминкяйнену раны, заврачевала несчастному растерзанное тело — и срослось мясо, затянулись раны, сошлась рассеченная кожа: лежит Ахти как живой, только не бьется его сердце и молчат уста.

Тогда вновь позвала мать пчелу и попросила ее слетать в иные страны — за девять морей, на дальний остров с медовыми полянами, где живет племя малых людей.

— Там, в новом доме Тури, в жилище Палвойнена, где дым выходит в дыру на крыше, — сказала мать Лемминкяйнена, — варится благодатный мед и чудодейственные мази, что лечат лучше всех земных снадобий. Принеси мне, легкий человечек, этих мазей, чтобы помогла я беде сына!

Полетела пчела за девятое море — без отдыха мчалась три дня, ни присев по пути ни на камыш, ни на прибрежную иву, — и отыскала среди равнины вод остров с медовыми полянами. Там, в доме Тури, нашла она в глиняных кувшинах и медных котлах готовый мед и сваренные мази: были котлы у малого племени шириною в палец, а у кувшинов горла — с ноготь. Все мази собрала пчела и, жужжа, поспешила обратно: семь чашек несла она на спине, шесть полных чашек держала в лапках.

Взяла мать Лемминкяйнена принесенные меды и намазала ими бездыханное тело Ахти. И тут же забилось сердце героя, ожило в груди дыхание, но еще нет в богатыре полной жизни — по-прежнему не открывает Лемминкяйнен глаз и не может вымолвить слова.

Последняя надежда осталась у матери — в третий раз попросила она пчелу:

— Слетай, милая, за девятое небо! Найдешь ты там дивные меды — сам Укко им хозяин. Боги варили эти чудные мази: лечат они от всех недугов, и даже смерть им подвластна. Обмакни в тот мед крылья, принеси дивных снадобий бедной матери!

— Не знаю я туда пути, — ответила пчела, — из слабого я народа и никогда в те выси не летала.

— По силам тебе эта дорога, — сказала мать Ахти. — Полетишь ты выше месяца, но ниже солнца, между дивных небесных звезд: в первый день висок луны заденешь, — на другой — нырнешь под лопатку Медведицы, на третий — взовьешься над спиной семизвездья, а там уже недолог путь до престола Укко.

Поднялась пчела ввысь на быстрых крыльях — взлетела над двором месяца, коснулась лопатки Медведицы, пронеслась над спиной ее семизвездной и помчалась в кладовые бога. Отыскав место, где на солнечном огне готовились в серебряных кувшинах меды и вываривались в золотых котлах мази, набрала пчела в рожки того меда, а в чашки чудодейных мазей и слетела с небес обратно в Маналу.

Приняла старушка у пчелы мази, взяла на язык отведать и возрадовалась: то это было средство, которое она искала. Натерла она сына снадобьем, и тут же пробудился Лемминкяйнен от сна, сразу вышел из мертвой дремоты.

— Долго же томил меня сон! — сказал веселый Ахти. — Зато и выспался на славу!

— Спал бы ты без меня и дальше! — обрадовалась мать. — Но скажи, сынок, кто отправил тебя в царство Маны, кто бросил в реку Туонелы?

— Один убогий пастух — старикашка из дремотной страны, — ответил Лемминкяйнен. — Вынул он из волн Туонелы змею и пронзил меня ею, а я не знал, что с раной делать — не ведаю я заклятий от укусов змей и не знаю об их рождении.

— Эх, беспечный герой! Богатырь безмятежный! — засмеялась мать. — Шел ты заклинать чародеев, а сам даже от язв змеиных не знаешь спасения!

И рассказала она Лемминкяйнену о происхождении гадов — о рождении змеи… Начало змеи пошло от воды: родилась она в волнах из мозгов утки и слюны злой Сюэтар, что плевала ядом в воду, — растянули волны слюни, и смешались они с мозгами утки, которые не доклевал ястреб, а потом спекло их вместе солнце в ядовитого гада, и шипящий прибой отбросил змею на берег…

Рассказав о начале змеи, увидела мать, что совсем уже оправился Лемминкяйнен — стал сильней и краше, чем прежде, — и тогда спросила она сына: что еще ему надо?

— Хочу изловить лебедя в черных водах Туонелы, — сказал удалой Ахти. — Осталось мое сердце с красавицей Похьолы, а без лебедя не отдаст мне старуха Лоухи дочку.

— Пусть плывет лебедь с миром! — взмолилась мать. — Пусть живет спокойно в священной реке Туонелы! На беду свою поехал ты свататься в Похьолу! Благодари судьбу, что сызнова родился на свет, что вышел живым из Маналы, — в другой раз спасти тебя уж не удастся! Давай-ка, сынок, вернемся домой, в родные пределы.

Смирился Лемминкяйнен и отправился со старушкой-матерью, дважды подарившей ему дыхание, домой, в родную Калевалу.

16. Вяйнемёйнен отправляется в Маналу за тремя заклинаниями

В то время, бродя по рощам Калевалы, задумал Вяйнемёйнен посвататься в туманной Сариоле к красавице Похьолы, раз не привез ее с собой, сковав Лоухи Сампо, Ильмаринен.

Морем решил отправиться за невестой любимец воды Вяйиемёйнен, и понадобилась ему для этого новая лодка. Но не нашлось вокруг доброго дерева, чтобы натесать из него досок для нарядной ладьи, и тогда призвал на помощь вещий Вяйнё мальчугана Сампсу, сына поляны Пеллервойнена, — его послал искать подходящую лесину.

Взял Сампса раззолоченный топор с медной рукоятью и пошел на восход за годным деревом. Две горы он минул, а на третьей увидел осину обхватом в три сажени. Занес Пеллервойнен топор, чтобы подсечь ей ствол, но затрепетала осина всеми листьями и раздался из ее кроны быстрый лепет:

— Что ты хочешь от меня, первый сеятель Сампса?

— Хочу я натесать из тебя досок, — ответил Сампса Пеллервойнен, — на челн вещему рунопевцу.

— Плохая из меня выйдет лодка, — сказала осина, — даст она тут же течь. Пуст внутри мой ствол — трижды в это лето проточил мне червь сердцевину, трижды подгрызал корни.

Опустил Пеллервойнен топор и, повернувшись, пошел на полночь искать доброе дерево. Вскоре встретилась ему на пути шестисаженная в обхвате сосна; ударил по ней Сампса обухом и спросил:

— Сгодишься ли ты на ладью певцу лесов Вяйнемёйнену?

— Не выйдет из меня хорошей лодки — подточены червем мои корни, — ответила сосна. — Почти уже я сухостойна и теперь для того лишь годна, чтобы каркала в моих ветвях ворона.

Развернулся Пеллервойнен и отправился на полдень. Долго шел он по рощам и наконец увидел могучий дуб обхватом в девять сажен.

— Скажи, отец деревьев, — спросил его мальчуган Сампса, — сгодишься ли ты на знатную лодку для Вяйнемёйнена?

— Статен я, и нет во мне изъянов, — гордо ответил дуб. — Довольно во мне древесины для хорошей лодки — в это лето прогрело меня солнце до самой сердцевины, спускался сиять с моей вершины месяц, а в ветвях моих куковала кукушка.

Обрадовался Пеллервойнен, снял с плеча топор и повалил стройный дуб на землю. Отсекши вершину, разрубил Сампса могучий ствол, натесал вдоволь славных досок и позвал Вяйнемёйнена, чтобы сделал он из них нарядный челн.

Без топора, бурава и смолистых шипов, одними вещими заклинаниями стал строить лодку мудрый Вяйнемёйнен: спел первую песню — и сложилось из досок днище, спел другую — и, сплоченные ребрами, поднялись борта, спел еще одну — и врезались в борта уключины с веслами. Почти готова дивная ладья, но не хватило Вяйнемёйнену трех заклинаний — чтобы брус окончить на киле, чтобы возвести корму и чтобы поставить для паруса крепкую мачту. Огорчился песнопевец — не спустить без этих слов челн на море — и задумался, где бы отыскать ему заклятия: нет ли в головах касаток нужных слов? нет ли в мозгах лебединых? нет ли их у гусей в памяти?

Пошел Вяйнемёйнен искать недостающие заклинания: много изловил он ласточек, подстрелил немало лебедей, перебил гусей целую стаю, но не нашел в головах у них и полслова из тех, что были ему нужны. Тогда решил мудрый старец поискать заветные слова в горле оленя и на языке у белки. Стадо оленей извел Вяйнемёйнен, белок настрелял несчитанно — много отыскал он разных слов, но были непригодны они для строительства лодки.

Поразмыслив недолго, решил рунопевец в жилище Туони выведать три нужных заклятия, в подземном царстве Маны добыть сокровенные слова. Поспешил он тут же в путь: неделю шел через колючий кустарник, другую — через бурелом, еще одну — через можжевеловые заросли, и наконец увидел Вяйнемёйнен черный зев нижнего мира. Спустился вещий певец к потоку Туонелы, а на другом берегу как раз белье стирала дочка Маны — дева-невеличка.

— Дай мне, любезная, лодку, — крикнул через реку Вяйнемёйнен, — позволь перебраться на твой берег.

— Скажи сначала, — ответила дочь Маны, — зачем ты явился к нам живым — ведь болезнь тебя не похищала, смерть не брала и не изводили тебя вражьи козни?

— Сам Туони меня доставил, — слукавил рунопевец, — Мана взял меня из верхнего мира.

— Болтаешь ты попусту, — сказала дева-невеличка. — Если б взял тебя Мана, был бы ты в рукавицах и шапке, как обряжают наверху ушедших. Говори без обмана: зачем спустился ты в Туонелу?

— Привело меня сюда железо, — вновь схитрил Вяйнемёйнен, — сталь бросила меня в Туонелу.

— Оставь свои бредни! — сказала дочь Маны. — Если б железо тебя привело, если б сталь сжила со света, то залила бы кровь твое платье. Говори, пришелец, правду!

— Что ж, слушай, — не отступал Вяйнемёйнен, — вода унесла меня в Маналу, пучина забрала в Туонелу.

— Опять ты лжешь! — сказала девица. — Забрала б тебя пучина, так текла бы вода по твоей одежде.

— Огонь меня сюда пригнал, — опять солгал песнопевец, — огонь свел меня в подземные страны.

— Всякому видна твоя ложь! — ответила дочь Туони. — Пригнало бы тебя сюда пламя, опалены бы были твои кудри и дымилась бы твоя борода. Если хочешь добиться толку, говори: зачем пришел ты, не похищенный болезнью, не взятый смертью, не изведенный вражьими кознями?

И решил Вяйнемёйнен открыть правду:

— Ну что ж, слушай по чести: мастерил я челн пением, но разбил сани заклинаний, сломал полозья вещих слов и вот спустился в Туонелу, чтобы починить песенные сани и до конца справить дело.

Разозлившись на человечью глупость, воскликнула дочка Маны:

— Безумец! Чем незваным идти к Туони, отправлялся бы лучше назад: приходят сюда не по своей воле, потому что никому нет из Маналы дороги обратно!

— Дело женщин — сомневаться, — сказал на это Вяйнемёйнен, — а герою страх не к лицу! Живым я спустился в Маналу — таким и вези меня на свой берег.

Оставив пустые уговоры, перевезла дева-невеличка седого мужа через реку.

Вышла встречать гостя сама хозяйка Маналы, старица царства Туони, с большою кружкою пива в руках. Пригласила она вещего певца отведать этого пива, но, прежде чем поднести ко рту, заглянул Вяйнемёйнен в кружку и увидел в пиве мерзких червей и лягушек. Не стал мудрый старик пить эту отраву, а в ответ на угощение так сказал хозяйке Маналы:

— Не затем я спустился под землю, чтобы пить здесь твое пиво: кто пьет его, тот пьянеет, а опьяневшего ждет погибель.

— Зачем же ты пришел в царство мрака? — удивилась старица Туонелы. — Зачем явился сюда, преждечем позвал тебя Мана?

Ту же речь завел Вяйнемёйнен: что смастерил он песней новую лодку, но недостало ему трех заклинаний, чтобы брус доделать на киле, чтобы поднять корму, чтобы возвести

добрую мачту, — нигде не нашел он нужных слов и вот теперь спустился под землю, дабы здесь получить сокровенные заклятия.

— Глупец! — воскликнула хозяйка Маналы. — Не скажет тебе заветных слов Туони и Мощью не наделит — не пригодятся они тебе больше, ибо никогда не вернешься ты отсюда в родимый дом!

И как только сказала она это, свалил Вяйнемёйнена мертвый сон. Пока лежал герой в непробудной дреме, старуха с отвислою острою челюстью, пряха ниток из металла, что жила в Манале, на сто сетей напряла медных и железных нитей. Подхватил эти нити трехпалый старик, подземный житель, и сплел сто неводов из меди и железа. Сети эти расставил по черным водам Туонелы сын Маны, рожденный с железными крючьями вместо пальцев, — поперек и вдоль перегородил он реку теми неводами, чтобы никогда не вышел из царства мрака любимец моря Вяйнемёйнен.

Поднялся песнопевец после тяжкого сна и увидел, что перегорожены ему пути обратно через черный поток Туонелы частыми сетями. Но не пожелал Вяйнемёйнен оставаться в мрачных землях Маны: обернулся он быстро камышинкой и ушел в трясину — там обернулся черною змеей и проскользнул в речных потоках сквозь сто губительных сетей, расставленных злыми людьми Туонелы.

Заметив, что нет на берегу незваного гостя, пошел сын Маны с железными крючьями, растущими вместо пальцев, проверить раскинутые сети — вытянул неводы и нашел в них много судаков и форелей, но не было там вещего Вяйнё, ускользнувшего из царства мертвых.

Тем часом вышел мудрый старец на берег по другую сторону черной реки и заказал навеки грядущим героям своевольно спускаться к Мане, ибо приходят туда лишь волею смерти и нет оттуда пути обратно. И еще наказал он будущим народам не делать зла невинным, чтобы не получить возмездия в подземных жилищах Туони, где одним лишь злодеям место, где уготовано им ложе на пылающих камнях под покровом, сотканным из червей и ядовитых гадов.

17. Антеро Випунен открывает для Вяйнемёйнена ларец заклятий

Не добыв заклятий в Манале, отправился Вяйнемёйнен в Калевалу, рассуждая по пути сам с собою: где б найти ему слова для трех недостающих заклинаний? Шел навстречу рунопевцу пастух, владевший даром прозорливости, услыхал он заботу Вяйнемёйнена и ответил на его думу — сказал то, что счастливо ему открылось:

— Найдешь ты нужные слова у великана Випунена, которому известна вся мудрость и ведомы все заклинания на свете. Вот только трудна к нему дорога: треть пути идти придется по острым спицам, другую — по лезвиям мечей, а еще одну — по отточенным секирам.

Рассказал пастух, где отыскать ту дорогу, и пошел дальше, а Вяйнемёйнен, поразмыслив, направился в кузню Ильмаринена. Там попросил он славного мастера сделать ему железные сапоги и сработать железную рубашку, а после выковать стержень из упругой стали, чтобы мог он служить крепким рычагом.

— Хочу я добыть три заклинания, — сказал Вяйнемёйнен кузнецу, — которые есть на языке у знатока дивных песен Випунена.

— Боюсь, не умер ли Антеро Випунен, — ответил на это Ильмаринен, — давно никто его не видел, и не стоят по лесам и рощам его силки на лосей и тенета на медведей.

Однако все сделал кузнец, о чем просил его вещий Вяйнемёйнен, — и железные сапоги, и прочную кольчугу, и рычаг из стали, который поверху оковал для крепости железом. Не мешкая, устремился мудрый старец туда, куда направил его пастух: в первый день легко одолел он поле с острыми спицами, другой день с трудом шел дорогою из мечей, на третий день, шатаясь, едва осилил путь по отточенным секирам. И вот увидел наконец Вяйнемёйнен Антеро Випунена, лучшего на свете знатока заклинаний, — крепко спал великан на лесной поляне: за долгий сон глубоко вросло его тело в сырую землю, на плечах поднялись осины, с бороды склонилась на грудь ива, в усах встали ели, а на лбу вытянулись сосны. Достал Вяйнемёйнен меч из кожаных ножен и срубил острым железом осины на плечах могучего заклинателя, извел в бороде иву, повалил на усах ели и на лбу сосны. Следом взял вещий певец железный стержень и стал разжимать великану зубы, чтобы выведать у его языка сокровенные слова. Стиснул Випунен во сне челюсти и прокусил сверху железо, но стальной сердцевиной стержня отверз-таки Вяйнемёйнен заклинателю уста.

Однако невзначай вонзил вещий старец стержень в десну великана, и тяжело пробудился тот от своего глубокого сна. Зевнул Випунен, а Вяйнемёйнен неловко споткнулся на его губе и, как был весь в железе, упал в огромный рот, соскользнул в горло.

— Много чего я пробовал, — сказал удивленно Випунен, — глотал и козу, и овцу, и корову, бывало, и кабаном закусывал, но такого кусочка не отведывал ни разу!

В горле Випунена, как в склепе Калмы, тесно было Вяйнемёйнену, — тогда из березового черенка ножа, что висел на его поясе, изготовил он искусно лодку и поплыл на ней по теплым кишкам в большой желудок великана. Там, в просторной утробе, чтобы растревожить грубую плоть Антеро, устроил Вяйнемёйнен кузницу: из кафтана сделал он печь, из рубашки — мехи, колено ему стало наковальней, а кулак — молотом. Развел вещий старец в горниле огонь и принялся ковать дни и ночи без перерыва, наводя тем ужасный шум в животе могучего певца заклятий.

Рассвирепел Випунен, ибо до рта его долетели искры и сжигал нутро жар раскаленного железа.

— Кто ты такой? Как попал ты в мое чрево, изверг?! — взревел могучий заклинатель. — Может, ты — болезнь, посланная вышними богами, или навели тебя чарами недруги? Если хворость сия от богов, то предамся я воле Укко: героев он не оставляет и никогда не губит отважных! Ежели наслали тебя недруги, то отыщу я твое начало и, открыв происхождение, изведу из тела наружу! Из жилищ мертвецов вышел ты, мучитель, из отверстых могил, — стал гадать о начале напасти Випунен, — из пыли, крутимой ветром, из шумящих песков, из болотных окон, из темных расщелин, с богатых медью гор, с полян Хийси, из дуплистых старых сосен, из гнилого елового леса, из лисьей норы, из пещер медвежьих, с полей сражений, где мужи насмерть бьются, из дымящейся крови, из тысячесаженной морской глуби, из шипящего речного потока, из огнем кипящей бездны, из стремнины водопада, с изнанки неба, со стези ветров, — скажи, оттуда ль ты пробрался в мое чрево, чтобы терзать меня и мучить ужасной мукой?

Но не ответил Вяйнемёйнен — только нагнал мехами в горнило побольше жару да продолжил ковать железо.

— Выходи, собака Хийси! — вновь взревел великан. — Убирайся, пес Маны! Хватит рвать мне печень, довольно жечь селезенку и терзать мои легкие! Если меня ты слушать не хочешь, то кликну я на помощь жен земли и хозяев полей, чтобы выгнали тебя наружу! А если и их не боишься, призову на твою погибель лесной еловый народ, можжевеловых слуг да детей озера, чтобы извергли тебя из моего тела и раздавили лихую напасть! Если и теперь тебе не страшно, то знай, что позову я на помощь мать воды в синем платье, дочь творения, древнейшую из женщин, и Укко с разящим огненным мечом, чтобы они меня исцелили, чтобы не был я чужим наваждением пожран, а тебя чтобы изгнали и отвратили муку!

Но по-прежнему молча ковал Вяйнемёйнен, по-прежнему раздувал в горне жаркое пламя.

— Уходи, изверг, вылезай из нутра, мучитель! — снова не выдержал Випунен. — Не твое это жилище — ищи себе другую обитель! Отправляйся к тем, кто тебя наслал, — грозою мчись в их дом, изломай им пальцы, вырви глаза из впадин, сверни им шеи и размозжи головы! Если ты — болезнь от ветра и надута весенним воздухом, то иди, не садясь отдохнуть на деревья, дорогою ветра прямо на медную гору — там и живи вольно! Если спустился ты с изнанки облаков — поднимайся опять на небо, там и живи себе, там и мерцай в облаках средь капель! Если пригнан ты сюда водою, то к воде и вернись — погружайся вновь в потоки и качайся себе на волнах! Если явился ты с поляны Калмы, из жилищ умерших, — уходи назад под могильный дерн, спускайся в обитель смерти! А если вышел ты из дремучих лесов Хийси, то снова скройся в тех еловых чащах, запрись в сосновой избе и оставайся там, покуда не сгниет в доме пол, не покроет плесень стены и не упадет на землю крыша! Уходи, дрянной мучитель, в медвежьи берлоги, на безгласные болота, в зыбкие трясины, в мертвые, безрыбные озера! А не найдешь там себе места — ступай в Похьолу, в дальнюю область лапландцев, на пустынные земли, в поля, не знавшие плуга, где ни солнца, ни луны, — уж там тебе будет по нраву!

— Хорошо мне и здесь живется, — откликнулся наконец Вяйнемёйнен. — Вместо хлеба ем я печень, варю на обед легкие, а салом твоим закусываю. Знай, Випунен, если не услышу я от тебя все заклятия, все сокровенные слова и вещие песни, что не должны уходить в землю со смертью чародея, то перенесу я свою кузню в самое твое сердце, и уже не освободишься ты от меня во всю свою жизнь!

Ничего иного не оставалось могучему Антеро Випунену, как отворить ларец заклятий и вынести на уста песни. Много и с большим умением пел великан о том, как распался воздух и явилась из него вода, как из воды поднялась земля, а из земли пошли растения, — день за днем о начале и происхождении всех вещей пел Випунен, и не было никого на свете, кто мог бы спеть лучше него и знал бы заклятия сильнее: слушая эти песни, застыло на небе солнце, остановил свой бег месяц, неподвижными сделались волны на море, замерла бурная Вуокса.

Вдосталь набрался заклятия мудрый Вяйнемёйнен, запомнил в них все тайные слова и решил, что пора ему выбираться из чрева великана.

— Эй, Випунен! — крикнул вещий старец. — Отвори-ка пошире рот — вот теперь выйду я из твоей утробы!

— Давно бы так, — ответил Випунен, — без тебя мне куда как лучше!

Широко раскрыл могучий чародей рот, а Вяйнемёйнен, обернувшись златошерстой куницей, выскользнул поспешно наружу и скрылся в лесной чаще.

Когда же вернулся песнопевец в Калевалу, то отправился к ладье и теперь уже скоро завершил дело: окончил на киле брус, возвел узорчатую корму и поставил крепкую мачту, — так без топора, одними песнями вырастил Вяйнемёйнен новую лодку.

18. Вяйнемёйнен и Ильмаринен отправляются женихами в Похьолу

Борта новой лодки выкрасил Вяйнемёйнен красной краской, нос изукрасил серебром, корму — золотом, потом столкнул челн с катков, с круглых еловых бревен в реку, поднял на мачте синий парус и направил чудо-челн к морю, чтобы по голубым волнам держать путь в полночную Сариолу. Воззвав к Укко, выпросил мудрый старец себе в подмогу попутный ветер, чтобы не брать самому в руки весла, — и надул ветер парус, и понес ладью по простору вод, а Вяйнемёйнен сел у кормила править.

Как раз об эту пору Анникки, сестра Ильмаринена, встала на утренней зорьке и пошла стирать белье к морю на туманный мыс. Отколотила она вальком платья и уже полоскала их на мостках, как тут в устье реки увидела что-то синее на волнах. Стала Анникки гадать: что бы это было? Если это стая уток и сизокрылых селезней, то отчего не взлетят они в небо? Если это чешуей блестит рыбий косяк, то отчего не уйдут лососи в глуби? Если это подводный камень, или ель упала в море, то отчего не скроется под волнами? Но рассеялся туман, и разглядела Анникки чудный кораблик под синим парусом. Пробормотала тогда девица тихонько заговор:

— Если ты кораблик брата,

Если ты челнок отцовский,

Нос резной в родную пристань

Ты направь, кормой же крепкой

Развернись к каткам чужбины!

Если ты из дальней дали,

То плыви добром отсюда —

Носом стань к каткам чужбины.

Покажи корму девице —

Здесь тебя не ждали в гости!

Но не отцовская то была лодка, не челн брата, однако и не гость с чужбины — плыл мимо мыса Вяйнемёйнен под ярким парусом.

Спросила песнопевца Анникки: куда он держит путь?

— Собрался я ловить лососей, что нерестятся в камышах, — ответил весело Вяйнемёйнен.

— Смеешься ты надо мною, краса Калевалы! — улыбнулась Анникки. — Разве нынче лосось икру мечет? Да и отец мой, собираясь за рыбой, брал с собою шесты и сети — а у тебя в лодке и тех нет.

— Что ж, не будет лососей, набью я гусей на море, — сказал беспечно Вяйнемёйнен.

— Все бы тебе шутить со мною! — засмеялась Анникки. — Отец мой, когда отправлялся стрелять красноклювых, брал с собой лук и стрелы, а по берегу бежали его собаки.

— Раз и гусей мне не набить, — сказал Вяйнемёйнен, — тогда пойду я на чужие земли войною и пролью кровь злых мужей в честном сражении.

— Борода у тебя седая, а все ты потешаешься! — совсем развеселилась Анникки. — Знаю я, как идут на битву: сто мужей садятся к веслам, на бортах у них висят луки, а на скамьях лежат мечи. Говори-ка правду: куда собрался ты, Увантолайнен?

— А вот садись в мою лодку, — подтрунил над девицей Вяйнемёйнен, — тогда и нашепчу тебе в ушко правду.

— Пусть буря садится в твой челн! — раскраснелась болтушка Анникки. — Говори без обмана, а не то раскачаю тебе лодку, и зачерпнешь ты бортом воду!

— Уж и шуток с тобой не шути, — улыбнулся в усы песнопевец. — Плыву я в полночные страны, в угрюмую Сариолу, в жилища людоедов, чтобы взять за себя молодую деву — красавицу Похьолы.

Услыхав эти слова, бросила Анникки на мостках белье и, подобрав подол, припустила к дому. Вбежала она в кузницу, где, покрытый до макушки копотью и угольной пылью, работал Ильмаринен, и сказала брату, чтобы выковал он ей сей миг новый челночок, пару колец и сережек да пять подпоясок за ту новость, что принесла она с берега моря.

— Если хороша весть — накую тебе вдоволь девичьих безделиц, — сказал мастер Ильмаринен. — А будет дурная — брошу в горнило и то, что делал тебе прежде.

— Братец мой Ильмаринен! — защебетала Анникки. — Разве не хочешь ты взять в жены красавицу Похьолы, ради которой ковал Сампо? Разве не сделал ты узорчатые сани и не сковал к ним полозья, чтобы отправиться в полночную Сариолу за невестой? Так знай: пока ждешь ты снега, тот, кто половчей тебя, уже отправился за нею — плывет по морю Вяйнемёйнен, чтобы посватать красавицу Похьолы, которую по праву заслужил ты своим искусством!

Огорчился Ильмаринен, отбросил в угол молот и клещи — но не дело героя предаваться унынию и отступать от того, что задумал.

— Будь по-твоему, — сказал сестре Ильмаринен, — выкую я тебе новый челночок, наделаю колец, сережек и подпоясок, а ты за это растопи-ка пожарче баню, напусти медового пару да приготовь золы и щелоку, чтобы отмылся я от угля и гари.

И растопила Анникки баню, распарила в шайке душистый веник, нагнала им аромату, плеснула на каменку родниковой воды и приготовила из золы, простокваши и щелоку мягкое мыло, чтобы отмыл Ильмаринен тело, чтобы, как лен, белела его голова. Кузнец же тем временем сковал ей все украшения, что она просила.

Вымылся, не жалея воды и пара, Ильмаринен в бане и до того переменился, что, когда вошел в горницу, едва его и узнали: шея, как яйцо, белая, сияют льняные кудри, глаза, точно снег, искрятся, а на щеках молодой румянец. Нарядился кузнец во все самое лучшее — надел тонкую полотняную рубашку, вязаные чулки из мягкой шерсти, штаны, что сшила ему матушка, новые сафьяновые сапоги, голубую куртку и суконный кафтан с четвертной подкладкой, перевязался шитым золотом поясом, что вышила матушка, будучи девицею, поверх накинул новую шубу с сотней разукрашенных петель и покрыл кудри меховой шапкой, что когда-то, готовясь еще к сватовству, купил его отец, — а как стал готов Ильмаринен, то велел рабу закладывать узорчатые сани.

— Шесть коней стоит в конюшне, — сказал раб, — какого же запрячь?

— Ставь буланого в оглобли, — ответил ему Ильмаринен, — да повесь на дугу семь птичек-колокольчиков, чтобы веселее было ехать, а в ноги брось медвежью шкуру и тюленью полость, чтобы было чем укрыться.

Так и исполнил раб. А кузнец тем временем взмолился к гремящему Укко, и послал тот с неба обильный снег, дабы споро скользили быстрые сани. Как только укрыли белые хлопья мхи и травы, сел Ильмаринен на медвежью шкуру, укрылся тюленью полостью, захватил одной рукою вожжи, в другую взял кнутовище и, хлестнув буланого коня, помчался меж прибрежных холмов и рощ в северные страны.

Три дня гнал жеребца вдоль морского берега славный кователь — летел из-под полозьев песок, крапили ему грудь брызги прибоя — и наконец догнал Вяйнемёйнена.

— Эй, Увантолайнен! — крикнул с саней Ильмаринен. — Давай-ка сговоримся, что, когда будем мы сватать эту спорную девицу, то не станем принуждать ее насильно, не станем брать в жены поперек ее воли!

— Нельзя девицу брать силой, — охотно согласился мудрый старец, — нельзя против воли выдавать замуж. Давай вот как решим: пусть будет она женою тому, за кого сама выйти согласна, а другой пусть не гневится и зла на соперника не держит.

Так сговорились и отправились дальше — за одним делом, но каждый своим путем: шумели волны под летящей ладьей Вяйнемёйнена, гудела земля под копытами коня Ильмаринена.

А в это время в суровой Сариоле зарычал за двором хозяйки Похьолы косматый вислоухий пес, грозный сторож, евший лишь убоину и пивший лишь свежую кровь. Знал мрачный хозяин Похьолы, что не станет его страшный пес рычать без причины, не будет ворчать на сосны, и пошел взглянуть за край последнего поля, где мел злой сторож хвостом землю, на кого он лает так злобно. Посмотрел хозяин Похьолы на вислоухую морду и увидел: то повернется она к бурливому морю, то к холмам, ольхой поросшим, — тут понял он, отчего рычал косматый: на заливе разглядел он красную лодку с синим парусом, а под холмами у рощи — нарядно убранные сани.

Вернулся мрачный хозяин Похьолы в дом и рассказал все, что видел.

— Как разведать, с чем к нам прибыли чужие? — взволновалась старуха Лоухи. — Положи-ка, дочка, на огонь рябину, красу деревьев: если потечет из нее кровь — значит, идут на нас войною, если брызнет водица — значит, останемся на сей раз с миром.

Положила красавица Похьолы на огонь рябиновую ветку, но не потекли из нее ни кровь, ни водица, а вместо них выступил на ветке густой сладкий мед. Увидела это древняя старуха Суовакко и сказала тихонько:

— Если каплет из дерева, как из сот, сладкий мед, — значит, женихи едут.

Выбежала хозяйка Похьолы за крайнее поле — посмотрела в морскую даль и увидела славную лодку под парусом и сильного мужа у руля, взглянула на рощу под дальним холмом и увидела пестро убранные сани с семью колокольцами на дуге и гордого мужа, державшего вожжи. Решила старуха Лоухи наставить дочь-девицу советом. Вернувшись в горницу, сказала она красавице Похьолы:

— Хочешь ли ты выйти замуж и стать любимой лебедушкой мужу? Выбирай меж двумя женихами: тот, кто правит красной лодкой, — это мудрый Вяйнемёйнен, ни в чем он нужды не знает и живет при великом богатстве и славе; тот, кто едет в пестрых санях, — это кузнец Ильмаринен, богат он углем да сажей и везет с собой одни обещания. Вот тебе совет, дочка: возьми кружку меда и, как войдут гости, поднеси ее тому, за кого идти согласна, — угости Вяйнемёйнена, знатного жениха!

— Не выберу я, матушка, богатого да старого, — ответила красавица Похьолы, — не хочу я, чтобы продавали меня за сокровища. Нужен мне муж такой, чтобы красив был и лицом, и телом. Пойду я за молодого Ильмаринена, что выковал нам Сампо и раскрутил его пеструю крышку, — ведь ему ты меня обещала!

Огорчилась Лоухи:

— Глупая ты — ум у тебя овечий! Пойдя за Ильмаринена, каждый день будешь стирать его рубашки, обмывать его потное тело и вычесывать из волос сажу!

Но по-прежнему упрямилась дочка:

— Не хочу быть опорой хилому — изведусь я, засохну от скуки со старцем…

…Первым прибыл Вяйнемёйнен к цели. Поставив свои красный челн у пристани на медные катки, вошел он в дом хозяйки Похьолы и завел с порога такие речи:

— Хочешь ли, краса-девица, стать моей супругой, разделить со мною дни и быть мне любимой лебедушкой?

— А построил ли ты лодку из обломков веретенца? — тотчас спросила красавица Похьолы.

— Сделал я другую лодку, — ответил Вяйнемёйнен, — всех она на свете лучше: нипочем ей ветер и непогода, — как пузырь, скачет она по гребням, как кувшинка, качается на волнах. Век можно в ней плавать по широким морям!

Но сказала ему девица:

— Не хочу я мужа с моря — разум его уносит буря, в голове его гуляет ветер. Нет, Вяйнемёйнен, не стану я твоей лебедушкой и не разделю твои дни, чтобы стелить тебе постель и взбивать под седой головой подушки.

19. Ильмаринен добивается руки красавицы Похьолы

Тут подоспел к дому невесты и кузнец Ильмаринен. Как вошел он в горницу и встал рядом с Вяйнемёйненом, поднесла ему красавица Похьолы тотчас кружку сладкого меда, но отстранил Ильмаринен рукой угощение и так сказал хозяевам:

— Не стану я пить этого меда, если не согласится дева пойти за меня замуж.

— Приглянулся ты на этот раз моей дочери, — схитрила злая старуха Лоухи, — но придется тебе за нее потрудиться: лишь тогда получишь ее, когда вспашешь змеиное поле Лемпо, что сын мой оставил недопаханным.

— Так ли ты со мной говорила, когда ковал я тебе Сампо! — огорчился Ильмаринен. — Такие ли давала обеты!

Вышел он, печальный, на двор, но тут окликнула его тихонько в окошко красавица Похьолы и подсказала, как исполнить старухино дело: из золота и серебра надо сковать сошник да надеть железную обувку, тогда без труда вспашется гадючье поле.

Так и сделал кузнец — сработал сошник из золота и серебра, выковал железные сапоги и поножи из меди, сработал себе железную рубашку, пояс из стали и железные рукавицы. Оделся и обулся Ильмаринен, запряг огненного коня Хийси, что взнуздал для Лоухи Лемминкяйнен, и пошел бороздить змеиное поле.

Со всех сторон поднялись гадючьи головы, замелькали вокруг ядовитые жала, и наполнился воздух ужасным шипением. Твердо ступая за плугом, нашептал Ильмаринен заговор:

— Убирайтесь, змеи, с поля,

Уползайте в вереск, гады,

Ускользайте в чащу леса,

Под коряги забивайтесь!

А вернуться захотите —

Укко головы снесет вам,

Отсечет клинком из стали,

Размозжит железным градом!

Так он и прошел змеиной пашней, так и поднял гадюк плугом.

Вернулся славный кователь в дом хозяйки Похьолы и сказал:

— Выполнил я твою работу, отдашь ли теперь дочь, старуха?

Но не хотела Лоухи отпускать за Ильмаринена девицу, красу земли и моря.

— Еще раз я тебя испытаю, прежде чем доверить тебе родную дочь, — сказала хозяйка Похьолы. — Поймай мне в царстве мертвых медведя Туонелы и седого волка Маналы. Это тебе не за плугом стоять — многие герои за ними ходили, но никто еще не возвращался.

Вновь вышел на двор опечаленный кузнец, но и тут помогла ему советом красавица Похьолы — вдоволь уже наигралась она девичьими играми и набегалась в роще, хотелось ей замуж за молодого Ильмаринена. Подсказала она ему выковать на камне посреди бурной реки, в белой пене потока, стальную узду и крепкую железную цепь — ими и укротить медведя Туонелы и волка Маналы в дремучих лесах подземного мира.

Все исполнил Ильмаринен, как сказала красавица Похьолы, и отправился с уздой и цепью за страшной добычей в царство мертвых. По пути упросил он Терхенетар, дочь туманов, укрыть пеленою Маналу, рассыпать сквозь сито на чащи белесое марево, чтобы не увидели и не почуяли звери, как подкрадывается к ним ловец.

В густом тумане удалось Ильмаринену незамеченньм выследить добычу — и сковал он стальной уздой пасть седому волку, и опутал железной цепью грозного медведя Туонелы.

Возвратясь обратно в Похьолу с плененными чудовищами, сказал кузнец злой Лоухи:

— Взял я в Манале добычу — теперь наряжай невесту! Но по-прежнему не желала уступать старуха:

— Раз добыл ты страшных зверей в Туонеле, то исполни и третью волю: отдам я тебе мою голубку, если поймаешь в глубоких водах Маналы огромную щуку, не плетя сетей и не ставя неводов.

Охватило героя уныние — было это испытание труднее прежних, — но посоветовала ему красавица Похьолы не падать духом, а выковать в огне могучего орла, чтобы изловила птица Ильмаринену огромную щуку в черных потоках Туонелы. И сделал великий мастер огненную птицу: лапы у нее — из железа, когти длиною в пять кос — из каленой стали, крылья — как борта великой лодки, клюв железный, точно скала, торчит на десять сажен. Взошел кузнец на спину орлу и велел ему лететь к глубоким водам Маналы ловить огромную щуку.

Быстро доставил орел Ильмаринена на место. Сошел кузнец на берег и направился вдоль черной речки выискивать жуткую рыбу, а огненная птица кружит над ним и служит ему охраной. Недолго искал Ильмаринен чудовище — поднялась щука из воды и раскрыла пасть, чтобы пожрать отважного героя, — были челюсти у нее шириною в рукоять грабель, а на спине умещалось семь лодок, — но упал орел камнем сверху и вогнал щуку в густую тину. Однако извернулась проворная рыба и ухватила зубами когтистую лапу птицы. Взвился орел ввысь, забил огненными крыльями и вырвал лапу из жуткой пасти. Сделал он круг над рекою и вновь напал на ужасную щуку — вонзился когтями одной лапы в спину водяной собаке, а другою лапой задел железный утес и промахнулся мимо щучьего бока, — так опять, уже с распоротой спиною, ускользнула огромная рыба. Собралась она уже уйти в глуби, но тут в третий раз, пламенея крыльями и меча из глаз искры, упал орел и вонзил стальные когти чудовищу в жирную спину. Побелела река Туонелы от щучьей чешуи, и вспыхнул воздух от орлиных перьев, но осилила могучая птица страшную щуку и отнесла добычу на раскидистые ветви дуба, что высился неподалеку.

Принялся орел терзать рыбу когтями и рвать ей клювом брюхо, желая восполнить силы, отнятые битвой, и так пожрал ее целиком, оставив лишь зубастую голову.

— Плохой из тебя помощник! — воскликнул Ильмаринен. — С какой добычей возвращаться мне в Похьолу?!

Разгневался орел и, кинув остатки щуки, взмыл стремительно ввысь — и застонало небо от его могучих крыльев, прогнулись тучи, и гулко загудела кровля воздуха. Подхватил кузнец щучью голову и понес на двор старухи Лоухи.

Воротясь в Сариолу, бросил Ильмаринен добычу к ногам хозяйки Похьолы и сказал:

— Пусть служит эта голова троном владыкам полночных стран.

— Отчего принес ты одну голову, — спросила Лоухи, — отчего не дал отведать нам щучьего мяса?

— Не взять охотнику добычу без ущерба, — ответил Ильмаринен, — а эту рыбу добыл я в самой Манале! Говори-ка лучше, готова ли теперь невеста?

Некуда было на этот раз деваться Лоухи, и отдала она красу земли и моря за кузнеца, чтобы стала она ему спутницей в жизни, чтобы делила с ним дни и была его любимой лебедушкой. Остальным же дочерям так сказала хозяйка Похьолы:

— Велела я этой девице не выгибать гордо шею, не открывать белых рук, тугую грудь не показывать и не хвалиться стройным станом! Не послушала она, и теперь увели ее женихи из Карьялы. Но для вас построю я такой дом, чтоб не заглянуть было в его окна — тогда не узнают о вас финские сваты!

Услышал это малый ребенок, что сидел на полу в горнице, и так сказал старухе Лоухи:

— Можно жеребца спрятать в сарае, но красавицу девицу нигде не утаишь. Держи ее хоть в каменном доме на островке среди моря — все равно женихи прознают, и примчатся ловкие сваты…

А старый Вяйнемёйнен, видя, что Ильмаринена выбрала красавица Похьолы, поник головой и отправился к своей лодке. Опечалился он, что и не заметил, как сделался стариком, что пропустил он свои молодые годы, когда надо было о жене позаботиться и обзавестись детьми, и велел мудрый Вяйнё всем седым старцам заречься женихами ездить к юным девицам, если есть у них молодые соперники.

20. В Похьоле готовятся к свадьбе

Решила старуха Лоухи на славу обрядить свадьбу и устроить пир, каких не бывало. Для угощения гостей пригнали от карелов к заливу Сариолы огромного быка, что вырос там на вольных травах: был велик бык на диво — день касатке лететь от одного его рога к другому, неделю ласке бежать вокруг шеи, месяц белке добираться со лба до хвоста. Тысяча мужей вели быка в Похьолу, а как привели, пустился он, скребя тучи загривком, щипать там болотные травы, потому что не нашлось мясника среди сынов Сариолы, который взялся бы его зарезать.

Приходил от финнов знатный мясник Вироканнас, обещал забить быка, оглушив его дубиною, но только повернул бык в его сторону голову, только глянул черными глазами, как вмиг забрался Вироканнас со страха на сосну. Долго еще искали смельчака-убойщика, но так и не нашли ни в обширной Лапландии, ни в прекрасной Карелии, ни в ласковой земле русских, ни у отважных шведов, ни в нижнем мире Маны. И обратились тогда колдуны Похьолы к морю, имеющему великую силу, и поднялся из пенных вод старик — железный богатырь; вместо шлема покрывала его голову скала, ноги обуты были в утесы, а в руке держал он раззолоченный нож. Так нашелся резчик на зверя Суоми. Вонзил железный богатырь нож быку в горло, и встал бык на колени, повалился замертво наземь — морской же старик вернулся в открытые волны.

Огромен был бык, а получили от него немного: сто ушатов мяса, сто сажен колбасы, семь лодок крови да жиру шесть бочек; но не печалилась Лоухи — сколько ни есть, а будет чем потчевать гостей на свадьбе.

Следом задумалась хозяйка Похьолы, где взять ей пива для пира — не знала она, как возник веселый напиток, не знала, как его изготовить. Но один старик из чародеев мрачной Сариолы, выведав ее заботу, рассказал ей о рождении пива.

Из четырех начал сложился пенистый напиток: из ячменя, хмеля, воды и жаркого огня под котлом. Ячмень посеял вещий Вяйнемёйнен на поле Осмо, и уродились тяжелыми граненые колосья. Хмель же пошел от Ремунен, веселой дочери ручья, что бросила его малым семенем в землю около поляны Осмо в роще. Муравьем выполз хмель из земли; как зеленая змея, обвился вокруг дерева и поспешил к его вершине. Увидели друг друга ячмень в поле, хмель на дереве и вода в ручье Вяйнёлы, и скучно им показалось жить в одиночестве — захотели они сойтись один к другому, чтобы быть вместе. Пришла им на помощь Капо, дочь Калевы, дева Осмотар, — собрала она зерна ячменя, взяла головки хмеля, принесла из ручья воды и поставила котел на огонь, чтобы весело кипело бражное пиво.

Вот сварила Осмотар пиво, но не бродит напиток, не растет на нем легкая пена, и задумалась Капо: чего бы еще в котел добавить, чтобы поспела молодая брага? Тут подала ей сестрица Калеватар щепку и сказала: «Может, она тебе поможет?» Взяла Капо щепку, потерла в ладонях, и явилась из ее рук рыжая белка. Попросила Осмотар белку, веселье лесов, сбегать в родную Метсолу, в зеленую Тапиолу, и принести оттуда еловых шишек и нежных сосновых почек для ее варева. Быстро обернулась белка, принесла в лапках еловых шишек и мягких сосновых почек, отдала дары Метсолы Капо, а та бросила их в пиво.

Но не забродило пиво, не заиграл в нем хмель — и вновь стала думать Осмотар: что бы еще бросить в котел? Тогда подобрала Калеватар лучинку и подала ее сестре со словами: «Посмотри, что выйдет в твоих руках из лучины?» Потерла Капо ее в ладонях, и вышла из рук желтая куница. Послала Осмотар златогрудую на скалы в медвежью пещеру, где живут суровые ворчуны, чтобы собрала она лапкой пену с медвежьей пасти. Побежав на утес, в берлоги мохначей, собрала куница пену-бродило со свирепых пастей и принесла ее на лапке в руки Капо. Бросила Осмотар пену в котел — но не бродит пиво, не шипит напиток мужей.

Уж и не знает Капо, что в брагу добавить, и тогда подала ей Калеватар подобранный стручок, чтобы потерла его Осмотар в своих ладонях. Так и сделала Капо, и вышла из ее рук пчела. Пчелу эту, царицу луговых цветов, отправила Осмотар к островам в синем море, чтобы нашла она там поляну сладких медовых трав и взяла с душистых цветочных чашек дань для Капо, дочери Калевы. Поспешила пчела и, улетев за третье море, нашла остров, где на медовом лугу дремала тихо хозяйка-дева — бедра ее обвили золотые цветы, грудь и чресла покрыли цветы серебряные, — там набрала пчела на крылья меду и с добычей устремилась обратно. Взяла Капо тот мед, бросила его в пиво, и взошло оно — вспенился молодой напиток, потек через край на радость героям, а особенно веселому Лемминкяйнену. Потом перелили брагу в дубовые бочки, схваченные медными кольцами, и скатили в погреб — так появилось хмельное пиво Калевы, что мужам дает веселье, женщин наводит на смех, а дураков гонит на драку.

Узнав начало пива, собрала хозяйка Похьолы по закромам ячмень, добыла вдоволь головок хмеля, запасла добавок, что клала Осмотар в брагу, и велела рабам натаскать воды в огромные котлы да порубить на дрова деревьев. И столько готовилось пива на свадебный пир в Сариоле, что иссякла в родниках вода и поредели леса, сведенные на костры под котлами.

Запылал в Похьоле огонь под хмельной брагой, и поднялся от костров дым такою огромною тучей, что поглотил он пол-Сариолы и окутал всю Карелию. Боязливо косился народ на небо — похож был этот дым на дым войны, на порождение огня великой битвы, но успокоил тревогу людей Лемминкяйнен-Островитянин, — поглядев на черное облако, сказал веселый Ахти:

— Нет, не война это, и не пастухи надымили кострами — то варит для пира пиво хозяйка Похьолы: видно, готовится выдать за меня дочку!

Вскоре приготовили в туманной Сариоле пиво, разлили его в дубовые бочки и заткнули медными втулками. Стала следом хозяйка Похьолы готовить для гостей яства: заклокотали котлы, зашипели сковороды, раскалились камни в печах. Еще не успела она испечь большие хлеба, сварить толокно, поджарить мясо и рыбу, как зашумело в бочках молодое пиво и воззвало из погреба:

— Пора бы меня уже выпить, чтобы прославить песней по заслугам!

Услышав, как негодует пиво, послала Лоухи людей искать искусного певца, чтобы восхвалил он брагу достойной песней. Но не нашлось во всей Похьоле застольных певцов лучше семги с косыми жабрами да кривозубой щуки, — вот только не дело семги — пение, да и щука на это не мастерица. Вспылило пиво в погребе, рассыпалось проклятиями из-за медных втулок и пообещало, что если не будет найдет певец, который восславит его звучной песней, то сорвет оно крепкие обручи и вышибет дно у бочек. Тут поспешила хозяйка Похьолы разослать послов, велев им звать на свадьбу гостей из народа Похьолы и сынов Калевы, а особо поклониться седому Вяйнемёйнену, чтобы пел он на пиру искусные песни.

— Зовите бедных и нищих, слепых и несчастных, хромых и калечных, — велела старуха Лоухи. — Кто идти не может — везите сюда на санях и лодках… Только не зовите Лемминкяйнена, стороной обойдите остров Ахти!

— Отчего же не звать его? — спросила хозяйку Похьолы служанка, что отправлялась в те края.

— Оттого не зови сюда Ахти, — сказала Лоухи, — что горячий он задира и не может обойтись без спора. Посеет он раздор и злость на свадьбе — в стыд введет невинных девиц и засмеет сариольских мужей. Только и жди от него беды!

С тем разошлись послы по восьми дорогам и созвали на пир народ Похьолы и людей Калевы — знатных и бедных известили о свадьбе, рыбаков и пахарей, охотников и искусных в ремеслах мастеров, и только молодого Лемминкяйнена обошли приглашением послы, одного удальца Кауко не позвали на праздник.

21. Гости сходятся на пир

Прошло немного времени, и услышала Лоухи, хлопочущая о свадьбе, великий шум и конский топот с морского берега. Поспешив к околице, увидела она на побережье множество саней и всадников и всполошилась, решив, будто идут на Похьолу войной недруги. Но только подкатилась толпа ближе, как разглядела старуха Лоухи, что не войско идет на Сариолу, а множество разряженных гостей во главе с зятем ее Ильмариненом спешит в Похьолу на веселый пир.

Как буря, валящая деревья, как бушующий морской прибой, приближались гости. Но легко было в толпе мужей узнать жениха — заметен он был, словно черемуха в лесу, словно месяц в звездном небе, — черный конь его был, как жадный волк, как ворон на добыче, на дуге его саней щебетали семь птиц, семь золотых колокольчиков, а сами сани были скованы великим кузнецом из стали, красной меди, серебра и олова.

Подъехал зять ко двору хозяйки Похьолы, и велела та своим слугам освободить коня Ильмаринена от оглоблей и дуги, избавить от шлеи, покрытой светлым оловом, ремней и хомута, напоить вороного водой из родника, что бежал меж золотых корней сосен и корней тенистой ели, отвести в станок за резную загородку, насыпать в ясли овса, отборного ячменя, яровой пшеницы и ржи, а после почистить дивного жеребца моржовой щеткой, расчесать ему гребнем хвост и покрыть златотканой попоной. Поднялся Ильмаринен с пестрых саней, и повела его Лоухи к самым большим во всей Сариоле палатам, где решила править свадьбу, — закричит петух на крыше тех покоев, а внизу не слышно, залает в глубине щенок, а у дверей — тишина. Подойдя к крыльцу, увидела хозяйка Похьолы, что шире ее зять всех гостей в плечах и выше на голову, — тогда велела она слугам, сняв двери, раздвинуть косяки, чтобы не сломал их Ильмаринен плечами, поднять притолоку, чтобы не цеплял он ее шапкой, и опустить порог, чтобы не надломил он каблук на сафьяновых сапогах.

Вошел кователь в покои, а там убранство, какого не видывали: столбы под потолок из свилеватой яблони, на печке из морских камней — изразцы с лилиями, на стены пошла береза Карьялы, пол — из немецких дощечек, на нем шелковый ковер, а стол весь сияет золотой посудой.

— Пошли здоровья, Укко, всем в это славное жилище, пошли благоденствие под эту дивную кровлю! — сказал от сердца Ильмаринен.

— Будь и ты здоров, — ответила хозяйка Похьолы, — явившись в нашу убогую избушку, в наше сосновое гнездышко!

Тут велела старуха Лоухи служанке, наймычке из деревни, принести зажженную бересту, чтобы смогла она посмотреть, какого цвета глаза у зятя: синие, карие или светлые, как лен? Принесла служанка огня, но трещала и коптила береста, застила глаза черным дымом, и тогда велела Лоухи дать ей огня на восковой свече. Принесла работница белую восковую свечу, и осветила хозяйка Похьолы очи Ильмаринена.

— Знаю я теперь, каковы твои глаза, — сказала старуха Лоухи, — светлы они, как морская пена, глубоки, как жилище подводных трав, ясны, словно утренний цветок! Эй, слуги! Ведите дорогого моего зятя на высокое сиденье, на почетное место молодых!

Усадила хозяйка Похьолы всех гостей за столы и принялась потчевать их мясом, пирогами, колбасой, семгой и жареной свининой, а прежде прочих — Ильмаринена. И так много было яств, и так полна была посуда, что прогибались столы и едва не валились угощения через край. Не забыла Лоухи и про спелое пиво — велела слугам налить его гостям в кубки, чтобы гуляла на губах пена и стекал с бород хмель, а прежде всех приказала услужить зятю.

Заиграло пиво в кружках, потекла по усам молодая брага, и тогда сказал старый Вяйнемёйнен, хранитель напевов и знаток заклинаний:

— Доблестный ты напиток, пиво, только не пьют тебя в молчании! Дай мужам охоту к песне, наполни уста славными напевами!

Но молчали за столом гости — и удивился этому хозяин Похьолы, а старуха Лоухи сказала:

— Что-то поувяли здесь песни и притупились языки — может, дурное я сварила пиво, что не хвалят певцы веселый напиток? Кто ж начнет? Кто похвалится напевом на славном пиру в Сариоле? Ведь не пискнет скамейка, если не сядут на нее люди, не заскрипит пол, если никто на него не ступит, не загудит труба в печи, если не запалит хозяин очаг.

И тогда сказал ребенок, что сидел на печной скамье и играл с куклой:

— Мал я и юн годами, но готов спеть, раз примолкли сильные мужи и некому прославить этот праздник!

Но дряхлый старик, лежавший на печи, остановил малютку:

— Не дело юных петь песни — лопотать пустое! И в песнях девиц нет смысла! Пусть споет муж, чье место на скамье, средь пира!

Услышал это Вяйнемёйнен, но, не желая в гостях опережать певцов Похьолы, спросил хозяев:

— Есть ли кто в здешней земле, кто бы день наш сделал веселым и прославил праздник песней?

— Был я славным певцом в Сариоле, — сказал с печи старик, — не было здесь заклинателя сильнее: как реки, текли мои напевы, как лыжи, скользили мои песни, а теперь надорван мой голос, — как грабли, он нынче меж пнями, как сани на песке, как лодка на отмели.

— Что ж, — сказал Вяйнемёйнен, — тогда я спою свои песни, раз нет здесь певца, с кем мог бы я взяться за руки!

Запел Вяйнемёйнен радостные песни, а в них — смех женщинам, веселье мужам и мудрая наука тем, кто слышит. Дивные дела творил он своими рунами — темный лес становился пшеничным полем, горы делались пирогами, валуны становились яйцами. Было у Вяйнемёйнена песен больше, чем у скал каменьев, больше, чем цветов на летней поляне, — никакого пира на них не хватит. Оборвав песню, так сказал вещий старец:

— Не я песней море обратил в мед, не я из песка сделал горох, а из морских камней — соль! Укко дал мне эти силы! Сделай же так, владыка, чтобы все здесь жили сладко, чтобы текло рекою пиво, чтобы не иссякали песни, пока живы в доме люди, чтобы все нашли удачу: хозяева — в амбаре, сыновья — в тенетах, дочки — за станком, и пусть никто не пожалеет, что пришел на этот пир в далекую Похьолу.

22. Красавицу Похьолы отправляют в дом мужа

Отыграла свадьба, отгулял веселый пир в суровой земле Сариолы, и встал из-за нарядного стола Ильмаринен, чтобы отправиться с молодой женой в отчий дом. Уже вывел он во двор сани и запряг жеребца — да не готова еще красавица Похьолы: не собралась в дорогу, не простилась с ней мать и подружки.

— Ждал ты долго, — сказала кузнецу старуха Лоухи, — так подожди еще немного: не все заплетены у невесты косы, не обула она еще сапожки, не приготовили ей вместо девичьего убора женский платок.

Уже кусал конь поводья, а подружки завели только по невесте плач. Вторила им и хозяйка Похьолы: мол, пожалеет еще дочь о сделке, много слез прольет, что бросила отца с матерью и родной дом, где росла, как нежный цветок, как ягода на поляне, — проснувшись, молоко пила, шла с постели к пшеничному хлебу, маслу и свинине, никаких не ведала забот, знай себе порхала веселой бабочкой! Так ли будет в чужом доме у свекра со свекровью? Там и рожки поют иначе, и петли скрипят по-другому, там и калитку так не отворить, чтобы свекрови понравилось, и печь так не растопить, чтобы похвалил свекр!

Тяжело вздохнула бедная невеста, смахнула слезу с глаза — сковали эти речи ее сердце печалью.

— Думала я, что больше будет мне почета, как ступлю на порог мужа, — сказала горько красавица Похьолы. — Ждала я свадьбы, как ждут лета, и вот уже одной ногою я в санях мужа, а только тяжко мне на сердце — без радости иду я из родного дома, точно отдаюсь в объятия осени, точно схожу на тонкий весенний лед. У других невест думы легки, как летний рассвет, а мои мысли — словно тьма осенней ночи!

Видя печаль красотки, еще пуще заголосили подружки, и — на смену Лоухи — старая служанка, что всегда жила при доме, стала язвить невесте сердце:

— Говорила я тебе, что негоже любоваться женихом, в глаза его глядеть и устам его верить — пусть глаза его красивы и уста приятны, да притаился в них лютый Лемпо! Спешишь ты в жениховы сани, а попадешь к медведю в лапы — увезут тебя те сани в вечное рабство к свекру и свекрови. Идешь ты туда, где уже куплены поводья и готовы для тебя цепи. Горько тебе придется у мужа: колки, как рыбьи кости, слова свекра, каменный язык у свекрови, холодны речи деверя и горда спина золовки — вместо чистых простыней будет тебе закопченный очаг, а вместо родниковой воды подадут тебе болотную жижу!

Тут заплакала невеста без удержу — и, пока вели ее подружки к жениху из дома, целыми пригоршнями слез полила девичью свою светелку и отцовский двор.

— Отдаешь ты меня, матушка, замуж, — зарыдала у порога красавица Похьолы, — будто не меня кормила ты грудью, а качала колоду в люльке и купала булыжник в корыте! Иду я к мужу, а печалей у меня больше, чем камней в водопаде, чем ветел у реки и в бору — вереска!..

Но был с гостями жениха мальчишка, который удивился невестиной печали.

— Отчего ты плачешь? — спросил удивленно малютка. — От скудной пашни идешь ты к полям богатым, из хором, где много пива, идешь в дом, где пива больше! Посмотри на мужа: среди всех он — самый лучший! Выбрала ты героя, которому нет равных, — идешь ты к нему для счастливой жизни, так что утри глаза и открой для радости сердце!

Тут явилась перед всеми сама Осмотар — прекрасная дочь Калевы, прародительница героев, — и дала молодым наставления: невесте — как жить в чужом доме, как мужа ласкать, блюсти ему верность и угождать его родне, а жениху — как жену лелеять, как не давать ее в обиду, чтобы не стала она рабыней в доме и не знала скуки и слез печали. А еще сказала Осмотар, что если будет муж ласков с девой, то будет и в ответ обласкан, и что лишь дурной муж жену учит, как рабу, ременной плеткой, а мудрый стеной стоит жене в защиту и учит ее в постели, а советы дает лишь словом да взглядом, и только в крайней нужде, если совсем она ленива и науки не имет, стоит ее высечь пониже спины ивовой розгой.

Утерла красавица Похьолы глаза и бросила на родительском пороге девичьи сны, беспечное пение и шалости детства: расставаясь с родимым краем, оставила она поле пахарю, лес — ищущим покоя, гуляющим — лужайки, оленям — поляны, чащи вольные — рысям, птицам — кусты над ручьями, а себе выбрала путь в неведомую землю, скользкий весенний лед.

Поднесли Ильмаринену прощальную чарку пива, а невеста, простившись с домом и двором, поросшим рябиной, поклонилась лесу, ягодам, земле, озерам с островами, проливам, холмам да рощам отчины и, ступив в сани, села рядом с мужем.

Хлестнул Ильмаринен коня кнутом, и помчались сани прочь со двора хозяйки Похьолы. Вослед же им запели в доме Лоухи такую песню:

— Из лесов дремучих, дальних

Птица черная поднялась,

Прилетела к нам по небу

И схватила здесь красотку —

Нашу уточку схватила.

Наше яблочко литое,

Злата не насыпав в выкуп,

Серебром лишь поманивши…

Но быстрее злой песни поспешали сани Ильмаринена по берегу залива, по хребту песчаной косы — три дня без отдыха несся рысистый конь, так что только мелькали кругом деревья и камни, пока не показался наконец дом кузнеца с густым веселым дымом над трубою.

23. Ильмаринен привозит жену домой

Дома уже заждалась Ильмаринена мать его Локка. Целый день не отходила она от окна, все смотрела на дорогу и посылала Анникки к калитке — обещал Ильмаринен вернуться с молодой женой, не дав следу своему остынуть, оттого и высматривала его мать нетерпеливо, поджидала, как ждут солнца утром, как дети ждут ягодного лета. Наконец, как-то утром, услышала она топот копыт с лесной дороги и знакомый щебет птиц-колокольчиков на дуге саней у сына — вышла добрая хозяйка Локка во двор, а тут уже и въехали в ворота молодые. Следом и гости показались, что жениха сопровождали в Похьолу, за ними подоспели и новые из соседних деревень — поздравить славного кузнеца с радостью. Встав с саней, поклонился Ильмаринен матери и отчему дому, а красавица-жена не поднялась — ждала, что на руках внесет ее через порог дорогой супруг.

Рассмотрев хорошенько невесту, сказала Локка. — Не напрасно пробегал конь — было кого ему доставить! Выходи из саней, красавица, — только детей на руках выносят, и только гордецы упрямятся. Пройди через метеный двор на крыльцо, ступи легкой ножкой в дом — давно он тебя дожидается: хочет пол, чтобы ты по нему прошлась, крыша ждет, когда ты под ней укроешься, радуются окна, что будешь ты сидеть под ними, тоскует ручка дверная о твоих перстах в колечках, видя тебя, ниже порог склоняется, ржет жеребенок — хочет из твоих рук сена, поджидает тебя корова, чтобы дала ты ей клевера, блеет ягненок — ждет от тебя сухарика…

Но был на дворе среди гостей один подслеповатый старичок, он так сказал Локке:

— Прежде чем невесту славить, приглядись, хозяйка: может, привез с собой жених красоту смолистых пней да стать дегтярной бочки? Может, получил он жену, как ворону на болоте, как птичье пугало на поле? Может, явилась она сюда без приданого и в сундуке у нее — одни длинноухие мыши?

— Ты сказал плохие речи, — ответила Локка, — о другой пусть так болтают, а не об этой деве! Невеста наша — лучше всех в округе: точно спелая брусничка, точно пташка-белошеечка на рябине. Ни в немецкой земле, ни в эстонской не сыщется такой красавицы — с таким сиянием во взоре, с такою величавою осанкой, с такою белизной молочных рук и с такой лебединой шеей! И не с пустыми пришла она сюда руками: привезла с собой тонкие простыни, мягкие подушки, платья и шубы, да и сукна у нее довольно! Так что речи твои однодневному щенку к лицу, а не тебе, старому.

И снова пригласила Локка в дом жениха с невестой.

— Была ты дома у отца хорошей дочкой, — сказала она красавице Похьолы, — так славься теперь при муже нам невесткой! Никогда не знай здесь заботы и гони печаль — ведь пришла ты с земли богатой в землю, что еще богаче, от достатка — к достатку большему. Здесь жернов тебе вертеть не нужно и не нужно толочь зерно в ступе — у нас вода пшеницу и рожь мелет, а посуду моют волны и морская пена!

Пригласила Локка и всех пришедших гостей в покои, и собралось их столько, сколько никогда еще не собиралось разом в этом доме, и все они были славны делами и родом. Ломились уже столы в доме хозяйки: стояло там мясо, лежали сиги и лососина, были пироги, пряники и ячменное пиво. Но нужна за столом к вину песня, и знали гости, что, как кукушке — кукование, как красильщице — крашение, как ткачество — девице, так и певцу пение — работа. Поэтому никто не заводил песни за столом раньше вековечного песнопевца Вяйнемёйнена, опоры вещих рун.

— Поют лапландские дети, объевшись грубого оленьего мяса, — сказал тогда Вяйнемёйнен, — поют они, выпив ковшик водицы и пожевав сосновой коры, поют, лежа на пепле костра, на черных очажных углях, — так отчего же не запеть нам за обильной едой, отведав ячменного напитка, под крышей крепкого дома, где найдется чистая постель для гостя?

И восславил тут песней Вяйнемёйнен хозяина, что воздвиг этот большой дом, за делом забывая на вырубке рукавицы и теряя в сучьях шапку, умываясь утром росой и причесываясь веткой, восславил хозяйку, что напекла для гостей пышных хлебов и пирогов, заставила стол свининой, лососиной и сметаной, изготовила для пива сладкий солод, мешая его в бане даже ночью, не страшась лесных зверей, восславил гостей — крепких стариков и резвых молодых, наряженных опрятно в белое, точно лес, где выпал иней…

Долго гуляли гости в щедром доме кузнеца Ильмаринена под чудные песни Вяйнемёйнена, и выдалась калевальская свадьба еще веселее и краше сариольской.

24. Лемминкяйнен едет незваным гостем на пир в Похьолу

Вскоре после того, как увидел Ахти в небе дым от костров, на которых варилось пиво в полночной Сариоле, отправился он со своего острова в бухту ставить подледные сети. Только прорубил Лемминкяйнен лунки, как услышал вдали топот коней и скрип множества полозьев по прибрежному льду. Понял он, в чем дело, и гнев охватил удалого Ахти: то едут в Похьолу гости на праздник, а от него скрыли хозяева северной земли весть о хмельном пире! Побледнел Лемминкяйнен, поник головой, и упали ему на лицо черные кудри. Бросив снасти на лед, отправился Островитянин к дому.

В родном жилище сказал Ахти своей старой матери, чтобы накормила она его в дорогу и истопила жаркую баню, где мог бы он вымыться, дабы предстать в красе героя. Тотчас собрала мать на стол, а жена Лемминкяйнена, саарская красотка Кюлликки, пошла готовить баню. Утолив голод и жажду, попарившись в бане, вернулся Ахти в дом, стройный и свежий, как сосна, умытая летним ливнем, и сказал матери:

Подай мне, матушка, лучшую рубашку и новый кафтан, чтобы был я видом не хуже прочих мужей.

— Куда собрался ты, сынок? — спросила его мать. — Не на охоту ли за рысью? Или решил загнать лося? Или настрелять белок?

— Нет, — ответил Лемминкяйнен, — не за рысью я иду, не за лосем и белками — собрался я на свадьбу в Похьолу, на тайком от меня затеянный пир, чтобы достойно погулять и покрасоваться на людях!

Стали тут отговаривать его и мать, и Кюлликки от этой затеи, чтобы не ездил он на свадьбу в Похьолу незваным.

Но так ответил им веселый Лемминкяйнен:

— Лишь робкий ждет приглашений, а герой идет туда, куда захочет по зову своего меча, — а мой меч уже мечет искры!

— Не ходи, сынок, в Похьолу на этот пир, — сказала мать прозорливо, — колдуны сариольские трижды уготовили тебе чарами на пути смерть.

— Всюду старым мерещится смерть, — возразил Кауко, — везде мнится погибель — герой же страха не знает и смерти не убоится. Но раз известны тебе угрозы на дороге, то скажи: что за гибель мне приготовлена?

— По молодости лет не хочешь ты слышать правду, а хочешь знать лишь то, что тебе нравится, но я тебе скажу как есть, — ответила Лемминкяйнену старушка. — Прежде остальных бед встретишь ты через день пути огненную реку: стоит посреди клокочущей пучины огненная скала, а на ней сидит пылающий орел — день и ночь точит он клюв и вострит когти на всех людей, что проходят мимо.

— Бабья это погибель, а не смерть для мужа, — рассмеялся Лемминкяйнен. — Справлюсь я с такой бедой: сотворю чародейством из ольхи всадника, чтобы поскакал он вместо меня мимо скалы, а сам обернусь уткой и нырну под орлиными когтями. Расскажи-ка лучше о второй смерти.

— А вторая погибель такая: еще через день пути увидишь ты поперек дороги ров, что без конца и начала протянулся с восхода на закат. Наполнен этот ров горячими камнями, раскаленными глыбами — многие мужи пытались перейти этот пышущий жар, но все сложили там головы.

— Нет, не про меня эта смерть, — сказал удалой Ахти, — знаю я и на это средство: из снега вылеплю богатыря и отправлю его в ту баню с медным веником, а сам так проскочу через пекло, что борода не подпалится и не затлеют кудри! Расскажи-ка теперь про третью погибель.

— Через день пути за этим рвом, — сказала Лемминкяйнену мать, — будет узкое ущелье — ворота в Похьолу. Там бродят во мраке волк и медведь, которых добыл Ильмаринен в чаще Маналы, — поставила их Лоухи охранять проход в угрюмую Сариолу. Пожрали они уже не одного богатыря и тебя растерзают, как прочих.

Усмехнулся на это Лемминкяйнен:

— Пусть ягненка рвут на части — этой погибели даже скверный богатырь не по зубам, а я ношу пояс героя! Накину я волку колдовскую узду на пасть, оплету медведя цепью — тем и кончится моя дорога.

И тогда призналась Лемминкяйнену мать, что три эти ужаса, три погибели для мужа, ждут его в самой дороге, но когда дойдет он до мрачной Сариолы, то найдет чудеса пострашнее — огорожено селение хозяев Похьолы железным частоколом из копий, которые поднялись от земли до неба, а вместо прутьев переплетены эти копья змеями, связаны железные копья гадюками — играют они хвостами, шипят, поднимают головы, пускают яд и высовывают жала. Но одна змея там всех страшнее — лежит она на самой дороге, в сто сажен длиною и шириною в добрую лодку, шипит раскрытой пастью и лишь его одного дожидается — только один Лемминкяйнен ей нужен.

Но и на этот раз не испугался удалой Ахти.

— Пусть дети от змей гибнут, — сказал он матери, — а я справлюсь с гадами без заклинаний, голыми руками. Не раз уже убивал я гадюк — помнят мои руки холод змеиной крови и склизкость гадючьего жира. Никогда не буду я добычей для змеиной пасти — сам растопчу проклятых, прогоню с дороги и свободно пройду к жилищам Похьолы!

— Сынок, — без надежды уже сказала мать Лемминкяйнену, — не ходи ты в жилища Сариолы — там сидят мужи с мечами, шумные от хмеля, озлобленные от питья: заколдуют они тебя остриями блестящих мечей! Посильней и похрабрей тебя приходили в Похьолу герои, но сгинули от чар. Или забыл ты, как в прошлый раз съездил в Сариолу? Отыскала я тебя в дремотных водах порезанного на куски, измерил ты реку Маналы, черное ее течение, и был бы там посегодня, если бы не бедная твоя мать. А еще знай, что двор хозяев Похьолы огорожен кольями: по черепу насажено на каждом, и лишь один пока не занят — то место для твоей головы.

— Не сладить со мной лапландцам, — упрямо ответил Ахти, — сам я их всех заколдую и порублю на части! Дай мне кольчугу, а я возьму отцовский меч — долго он лежал холодным, истосковался без дела.

Надел удалой Лемминкяйнен кольчугу, повесил верный отцовский Клинок на стальной пояс, взял в руки отцовскую секиру и, обнажив меч, качнул им, как черемуховой веткой.

— Сыщется ли кто в Похьоле, кто бы свой меч померил с этим? — спросил он весело.

Сняв со стены крепкий лук, улыбнулся Ахти и сказал горделиво:

— Лишь того я в Сариоле признаю героем, кто тетиву на моем луке натянуть сумеет!

Так, снарядившись для боя, велел веселый Лемминкяйнен рабу закладывать сани, чтобы отправиться ему на пир к злым слугам Лемпо. Послушный приказанию, запряг раб гнедого коня, и уже можно было удалому Ахти ехать, но не хотели его слушать ноги, не желали переступать порога. Однако собрался Лемминкяйнен с духом и пошел смело к двери.

— Раз решился ты ехать — делай как знаешь, — сказала ему у порога мать. — Только вот тебе совет: как поднесут тебе кружку, то, прежде чем выпить, загляни на дно ей — будут там черви и лягушки.

И еще сказала мать, проводив Лемминкяйнена к воротам:

— Если все же доедешь ты до пира, то веди себя не заносчиво — садись на полсиденья, ступай на полполовицы. Будет это достойно, и тогда, быть может, не раздразнишь ты сариольских мужей!

Наконец сел Лемминкяйнен в сани, ударил коня плеткой с жемчугами в рукояти, и понеслись сани вдаль, к полночным странам. Недолго он проехал, как увидел стаю глухарей, что поднялась из-под копыт ретивого коня и отлетела в чащу: осталось от птиц на дороге несколько перьев; поднял их Ахти и положил в кошель на поясе, решив, что могут они в пути при нужде сгодиться.

На исходе дня вдруг зафыркал испуганно гнедой конь и остановился без вожжей на дороге. Поднялся Лемминкяйнен с сиденья саней, взглянул вперед — все так, как говорила ему мать: идет дорога мимо огненной реки, посреди нее пылает скала, а на скале сидит горящий орел и изрыгает пламя горлом. Заметила огненная птица, мечущая перьями искры, Лемминкяйнена и спросила его с громким клекотом:

— Куда, герой, путь держишь?

— Еду я на свадьбу в Похьолу, — ответил удалой Ахти. — Дай мне, Лемминкяйнену, дорогу — проеду я у края реки!

— Как не дать дорогу путнику, а Лемминкяйнену — тем паче! — крикнул орел огненной глоткой. — Ступай ко мне в горло — вот куда тебе путь лежит! Там уж ты попируешь — навек отдохнешь в моей утробе!

Разинул орел клюв, расправил пламенные крылья, но Ахти, достав из кошелька собранные на дороге перья, свалял их в комок, потер между ладонями, и вылетела из его рук стая глухарей. Бросил Лемминкяйнен всю стаю в глотку, а сам хлестнул коня и проехал по дороге невредимым.

Помчались сани дальше, и еще день без устали несся конь на полночь, а к исходу того дня вновь испугался и, заржав, стал как вкопанный. Поднявшись с сиденья, посмотрел Лемминкяйнен вперед — и опять все вышло по словам матери: пылала поперек пути пропасть, полная раскаленных камней, и не видно было ей конца и края ни на восходе, ни на закате. Подумал Ахти, как ему быть, и обратился к Укко с песней:

— Укко, неба потрясатель,

Облаков водитель грозный!

Пригони из далей тучи:

С полночи пошли большую,

Грузную направь с заката,

Пригони с восхода тучу

И с иных краев студеных —

Ты ударь их надо мною,

Снег пошли сажени на три,

Высотой с копье героя

На пылающие камни,

На пожар, сидящий в глыбах!

Услышал Укко удалого Ахти, согнал надо рвом тучи и от милости своей послал снег на раскаленные камни. Завалили тяжелые хлопья шипящие глыбы, и встало во рву озеро из растопленного снега. Разгулялись по озеру буйные волны, но не тревожили они Лемминкяйнена — чародейством возвел он ледяной мост над пропастью и бесстрашно переехал на другой берег. Так спасся он второй раз от уготованной ему гибели.

Подстегнув коня, помчался Ахти дальше и вскоре достиг ущелья, что служило воротами Похьолы. Там снова остановился гнедой скакун: у входа в то ущелье стояли волк и медведь — ужасные звери из чащи Маналы. Порылся веселый Лемминкяйнен в своем кошельке и отыскал там случайный клок овечьей шерсти. Скатал он прядку в комочек между ладонями, дунул в руки и выпустил оттуда целое овечье стадо с ягнятами и баловными ярками. Тут же бросились жуткие звери за овцами — волк добычу зубами рвет, лижет кровь с перерезанных глоток, медведь когтями вспарывает ярочкам брюха и выедает печень, — а Лемминкяйнен тем часом поехал себе в Сариолу сквозь открытое ущелье.

Уже добрался удалой Ахти до окутанной мраком земли Похьолы, как тут встала перед ним ограда из железных копий, что на сто сажен уходили в землю и на тысячу — в небо: кротом зароешься в землю — не подкопать, птицей взмоешь в выси — не перелететь. Сплетены были те железные колья змеями, связаны ползучими гадами — зарябило в глазах у Лемминкяйнена от извивающихся хвостов, качающихся голов и мелькающих жал, шипение и свист заполнили его уши. Призадумался Кауко перед этой бедой, но не отступил — решил бесстрашно железом покроить железо. Вынул богатырь из ножен сияющий клинок и иссек яростно в куски змеиную ограду, пропитал землю гадючьей кровью.

Подрубив семь железных кольев, повалил их Лемминкяйнен наземь и двинулся было дальше, но тут увидел на пути змею: выше сосен подняла она голову, язык ее был с тысячью жалами и в копье длиною, на голове — сто неусыпных глаз шириною с решето, зубы — точно ручки грабель, а спина была шире доброй лодки. Не посмел отважный Кауко ехать мимо той стоглазой змеи и решил отвести беду таким заклятием:

— Эй, змея, подземный житель,

Черный червь из мира Маны!

Твое место в острых травах,

В дерне на полянах Лемпо —

Там и вейся средь колючек,

Под корнями строй там гнезда!

Кто тебя сюда направил

Из норы, где сладко спится,

Кто согнал с родных колючек,

Чтоб дорогу ты закрыла?

Кто раскрыл твой зев ужасный,

Кто главу вознес высоко,

Кто твое направил жало

На погибель калевальца?

Жало спрячь, главой поникни,

Свейся плотно, точно стружка, —

Дай свободную дорогу

Путнику, что едет мимо.

Или уползай в кустарник,

Уходи, червяк, в свой вереск,

В мох заройся без остатка,

В дерн, под кочку на болоте —

Если ж вздумаешь подняться

Из земли, тут встретит Укко

Огненной тебя стрелою,

Страшным градом из железа!

Сказал Лемминкяйнен заклинание, но не послушалась его змея — по-прежнему шипела она, высоко подняв голову, и грозила герою жалом из жуткой пасти. Тогда припомнил Ахти древнее знание, что передала ему старая мать, — вспомнил он начало змеи.

— Если и теперь ослушаешься моего слова и не уйдешь с дороги, — сказал Лемминкяйнен огромному гаду, — то вспухнешь ты от болезни и распадешься на смердящие части, ибо знаю я твое начало, знаю тайну рождения изверга!

Тут рассказал Ахти змее о том, как явилась она в мир от людоедки Сюэтар, что живет в глубинах моря.

Плюнула однажды Сюэтар густою слюной в воду, и подхватили ту слюну волны, и носили семь лет по блестящему хребту моря. Растянулась слюна на волнах, спекло ее солнце с мозгами утки, и в конце концов прибой отбросил на берег. Увидели эту слюну на морском берегу три дочери творения и стали гадать, что выйдет из нее, если дарует ей вершитель мира глаза и вложит в нее душу? Услышав их речи, так сказал им Укко: «Из дурного выйдет лишь зло, и только дрянь выйдет из дряни, даже если я открою ей глаза и вложу в нее душу». Случилось так, что подслушал эти слова Хийси, всегда готовый к дурному делу, и сам приступил к созданию. Даровал он жизнь слюне, что выплюнула злая Сюэтар, и вышла из слюны черная змея. Откуда у змеи сердце? Сюэтар дала ей часть от своего. Из чего сделана ее голова? Из дрянного боба Хийси. Откуда у нее разум? Из утиных мозгов, что не доклевал ястреб, и кипучей морской пены. Откуда ее чувства? Из пучины водопада. Из чего глаза гада? Из льняного семени Лемпо. Из чего вышла змеиная пасть? Из пряжки людоедки Сюэтар. Откуда язык у нее? Дал свое копье Хийси. Откуда зубы у гада? То ячменные усики из Туонелы. Из чего ее хвост? Из косицы безжалостного Калмы.

Так рассказал Лемминкяйнен змее ее происхождение и велел убираться с дороги героя, что спешит незваным на пир в Похьолу. И поникла змея головой, и уползла стоглазая, освободив саням путь, чтобы проехал Ахти на свадьбу, — ибо знающий тайну рождения врага сильнее его, а знающий начало вещи властвует над вещью.

25. Лемминкяйнен убивает хозяина Похьолы

Миновал Ахти свирепые пасти всех смертей и прибыл невредимым ко двору старухи Лоухи, откуда вчера только увез Ильмаринен в Калевалу невесту. Пренебрег Кауко наставлениями матери не дразнить мужей Сариолы, распахнул двери дома и без приглашения вошел в горницу, так что закачался под ним липовый пол и загудели еловые стены.

— Пусть здравствует тот, кто рад мне в этом доме! — сказал веселый Лемминкяйнен. — Не найдется ли здесь овса для моего коня и доброго пива для гостя?

Но ответил угрюмо из угла хозяин Похьолы:

— Насыпали бы твоему коню овса, если б вошел ты, как должно — ждал бы у двери, рядом с котлом, когда тебе войти позволят.

Обозлился Ахти на такой прием и тряхнул гневно черными кудрями:

— Пусть Лемпо у дверей, рядом с закопченным котлом, дожидается! Отец мой никогда не стоял у порога в этом доме: всегда имел он здесь для коня стойло, для себя — место на скамье, для рукавиц — угол и для слуг своих — избу! Отчего же мне нет места, раз бывало оно прежде отцу?

С теми словами прошел Лемминкяйнен к столу и, сев на край сосновой скамьи, отчего прогнулась она и затрещала, сказал:

— Видно, пришел я некстати, раз не подносят здесь гостю пиво.

— Не гостем ты смотришь, Лемминкяйнен, — ответила старуха Лоухи, — ищешь ты здесь ссоры! Чтоб тебе приехать вчера или явиться завтра, — а сегодня не поспел солод для пива, не замешано тесто для хлеба и еще не готово мясо.

Обозлившись пуще прежнего, сказал Ахти с кривой ухмылкой:

— Значит, окончилась пирушка? Значит, съедены уже все угощения, выпито пиво и мед и убрана уже посуда? Ну так слушай, длиннозубая Лоухи! По-собачьи ты справила свадьбу: созвала убогих и бедных, пригласила навоз и отбросы — всякую созвала сволочь, а меня не пригласила! Знай же — не будь я Лемминкяйнен, если не подадут мне сейчас после дальней дороги кувшин пива и котел со свининой!

Велела тогда злая Лоухи рабыне, что скребла в доме котлы и мыла ковши и ложки, подать удалому Ахти угощение по чину. Тут же поставила рабыня на стол перед Лемминкяйненом котел с объедками— с костями, рыбьими головами, ботвой и коркой хлеба — и кувшин дрянного пива.

— Если муж ты стоящий, — сказала она, — разом до дна осушишь кувшин.

Но прежде чем выпить, заглянул, как велела ему мать, Лемминкяйнен в кувшин и увидел, что копошатся на дне его гадюки, черви и лягушки. Пригрозил он рабыне еще до вечера спровадить ее в Маналу за такое пиво, а сам достал из поясного кошелька удильный крючок, запустил его в кувшин и, выловив оттуда всех змей, червей и лягушек, растоптал их на полу каблуками. Потом, от жажды, выпил удалой Ахти брагу и сказал:

— Дрянной стал напиток — пиво! Набралось оно в этом доме сраму! Видно, нежеланный я гость, раз не подали мне лучшего питья и не зарезали для меня барана.

— Нечего дому пенять, — ответил на это хозяин Похьолы, — если явился в него незваным.

— Званый гость хорош, — сказал веселый Лемминкяйнен, — а незваный — дороже. Слушай, похьоланец, дай-ка мне еще с дороги пива, да получше прежнего!

Рассвирепел тут хозяин Похьолы и создал колдовством пруд у ног дерзкого Ахти.

— Вот тебе водица, — рявкнул он, — хлебай, сколько хочешь!

— Не теленок я, чтобы лакать из лужи воду, — сказал Лемминкяйнен и начал сам в ответ чародействовать.

Напел он заклинанием златорогого быка в горнице, и без остатка выпил тот бык всю воду из колдовского пруда. Тогда создал долговязый хозяин Похьолы волка, чтобы зарезал он быка, но веселый Ахти тут же обернул быка изворотливый зайцем, чтобы не дался он в зубы волку; тогда превратил похьоланец волка в жадную собаку из тех, что в рощах загоняют зайцев, но Лемминкяйнен косого обернул рыжей белкой, чтобы прыгала она по стропилам и дразнила пса; тогда создал хозяин Похьолы из собаки желтую куницу и пустил ее за белкой по балкам, но Лемминкяйнен напел вместо белки бурую лису, и уж теперь она погнала златогрудую куницу; тогда заклял хозяин Похьолы куницу в курицу, чтобы летела она по полу и не давалась в пасть лисице, но ловкий Ахти вмиг обернул лису когтистым ястребом, и настиг ястреб курицу, обогнав колдовство свирепого похьоланца.

— Не будет у нас пира, пока не поубавится в доме гостей! — взревел от ярости хозяин Похьолы. — Убирайся отсюда, паршивый юнец! Прочь иди, тварь, к своей дрянной околице!

— Даже никудышный герой не позволит, чтобы погнали его из-за стола! — ответил гордо Лемминкяйнен.

Тут не выдержал хозяин Похьолы неуемной дерзости гостя и рванул со стены свой блистающий меч.

— Давай померимся мечами, Островитянин, давай посмотрим, за чьим клинком стоит удача!

— Что ж, — сказал удалой Ахти, — отец мой, бывало, храбро мечами мерился — не перевелся в сыне его род!

Обнажил он свой сияющий клинок, положил его рядом с мечом хозяина Похьолы, и оказалось лезвие похьоланца длиннее на полногтя — так вышло, что первый удар уступил Лемминкяйнен хозяину дома. Напал тот яростно на Ахти, осыпал могучими ударами, но как ни метил в героя, а ловкий Кауко всякий раз успевал увернуться — только изрубил хозяин Похьолы мечом потолочные балки да расщепил дубовый стол.

— В чем согрешили балки? Чем тебя стол обидел? — усмехнулся веселый Лемминкяйнен. — Пойдем-ка лучше, горячий северянин, во двор — здесь нам женщины мешают и дом, чего доброго, разнесем в щепки. На дворе же места нам будет больше, да и кровь на снегу куда красивей!

Выйдя из дома, растянули они на дворе коровью шкуру и оба на нее встали.

— Если твой клинок длиннее, — сказал удалой Ахти, — так воспользуйся им еще раз, прежде чем простишься с белым светом!

И вновь ударил похьоланец, и другой раз, и третий, но никак ему было не попасть в соперника — ни одной царапины не получил от его меча ловкий Ахти. Так разил впустую хозяин Похьолы воздух, пока не решил Лемминкяйнен, что настал теперь его черед, — уже сыпались искры с клинка Островитянина, так хотелось ему вступить в битву. Один только раз взмахнул мечом Ахти, и полетела голова с плеч хозяина Похьолы, точно срезали серпом колос, точно сразили стрелой тетерку на ветке.

Сотни столбов стояли вокруг двора старухи Лоухи, сотни черепов были насажены на них, и лишь один был свободен. Берег этот кол хозяин Похьолы для молодого Лемминкяйнена, а вышло, что Ахти насадил на него голову похьоланца.

Вернулся в дом беспечный Лемминкяйнен, чтобы смыть с рук кровь свирепого хозяина, но, узнав о смерти мужа, взбесилась старуха Лоухи, закричала в голос и созвала со всех сторон могучих мужей с мечами на погибель дерзкого Кауко. Понял тут Ахти, что совершил он злодейство в чужой земле, что настала пора ему убираться из Сариолы, что не по силам ему одному биться с сотнями богатырей, — понял, что закончился для него веселый пир в гостеприимной Похьоле.

26. Лемминкяйнен поспешно возвращается домой

Страшась поплатиться за свое злодеяние, выбежал Ахти на двор старухи Лоухи, огляделся, но нет нигде ни коня его, ни саней — только камень лежит на краю двора да растет рядом ива. А по всему селению уже стоит гул, сверкают яростно из-за ограды глаза и доносится отовсюду бряцание мечей. Чтобы спастись от верной смерти, обернулся Лемминкяйнен орлом и взмыл ввысь. Там, обжегшись о солнце, взмолился Ахти к Укко, благому властителю, чтобы нагнал он в небо облаков, скрыл синее в туманах, дабы под их защитой, незримым, смог он воротиться на родной остров.

Достигнув отчей земли, вернул себе Лемминкяйнен человеческий облик и пошел с печалью в сердце, с лицом мрачнее тучи к дому любимой матери. Увидела мать сына, погруженного в тяжкую думу, и поспешила ему навстречу.

— Отчего вернулся ты мрачным из Похьолы? — спросила она Лемминкяйнена. — Или обнесли тебя чашей на свадьбе? Так возьми отцовскую чашу, что добыл он когда-то в битве, и наполни ее веселым пивом.

Если б обнесли меня чашей, — ответил Ахти, — проучил бы я хозяина и не дал бы спуску гостям, чтобы знали, как встречать героя.

— В чем же твоя печаль? — вновь спросила мать. — Или конь твой тебя опозорил, невзначай осрамил гнедой? Так купи себе другого — хватит у нас на это серебра и злата.

— Эх, матушка, — вздохнул печально Ахти, — если б осрамился я с конем, так перепортил бы я коней хозяйских, да и лошадей гостей не пощадил бы.

— Уж не посмеялись ли над тобой в Похьоле девицы и женщины? Так и им в ответ можно отплатить насмешкой.

— Если б посмеялись надо мной девицы, — сказал Лемминкяйнен, — осмеял бы и я их, сколько б их в Похьоле ни было.

— Что же тогда с тобой случилось? — удивилась мать. — Может, без меры ты съел и выпил, и снились тебе дурные сны?

— Пусть бабы снов пугаются, — ответил мрачно Ахти. — Лучше собери мне, матушка, муки в дорогу да насыпь мешочек соли — должен оставить я отчий дом и скрыться, потому что точат на меня враги мечи и вострят копья.

Растревожилась мать и стала выспрашивать: кто грозит ему войною? И тогда рассказал Лемминкяйнен все как было — что вышел у него спор и поединок с хозяином Похьолы, что убил он в бою похьоланца, а теперь, желая отметить за пролитую кровь, весь север идет на него войной. Запричитала старушка от такой вести:

— Ведь запрещала я тебе ездить в Сариолу! Останься ты дома с женою да с матерью, обошлось бы без войны, без кровавой распри! Но куда ж тебе теперь деваться? Где укрыться, чтобы не сняли северяне с твоих плеч голову?

— Сам я не знаю, где найти убежище, — сказал Лемминкяйнен. — Может, ты подскажешь?

— Не легкое это дело, — задумалась мать. — Станешь ты можжевельником на холме — могут срезать тебя на посох, раскинешься березой в роще — захотят срубить тебя на дрова, сядешь ольхой в ольшанике — так выжгут ольшаник под пашню, обернешься ягодой — сорвут тебя девицы в оловянных украшениях, превратишься в щуку или сига — выловит тебя рыбак сетью, убежишь в лес медведем или волком — настигнет тебя копье охотника…

— Сам я знаю дурные места, где отыщет меня злая судьба, — перебил Лемминкяйнен мать. — Ты меня носила и молоком кормила, а теперь за горло схватила меня беда — лишусь я завтра головы, если не услышу от тебя, где мне от смерти укрыться!

— Есть, пожалуй, такое место, где можно переждать беду, — припомнила мать. — Не бывает там ни споров, ни раздоров, и меч туда не заходит. Но, прежде чем расскажу тебе о нем, поклянись мне вечной клятвой, что десять лет не будешь ты рваться в битву, как бы ни разгоралась в тебе кровь и как бы ни пожелал ты добыть мечом серебра и злата.

И поклялся Лемминкяйнен своими ранами, полученными прежде в сражениях, что десять лет не пойдет он своею волей на битву и первым не обнажит меча. После этого велела мать плыть Лемминкяйнену на отцовском челноке, помнящем дорогу, за девятое море к малому острову, где в прежние дни укрывался его отец: тогда целый год гремела здесь война, а он жил там, беды не зная, и проводил в веселье время. Велела мать скрываться Ахти на острове два года и лишь на третий воротиться к родительскому очагу.

27. Лемминкяйнен отправляется на веселый остров, а вернувшись, находит свой дом сожженным

Сложил Лемминкяйнен в лодку запасы — мешок муки, соль, кадку масла, чтобы хватило его на год, да свинины на два года, — простился с рощами, оставив их рысям, простился с полями, доверив их лосям, простился с лугами, поручив их краснолапым гусям, простился с матерью, велев ей сказать злому племени из Похьолы, что уж год минул, как ушел он из дома, поклонился двору, жене Кюлликки и сестре Айникки и с тем столкнул лодку с обитых медью катков, поднял парус и сел у кормила править.

Быстро заскользил по глади челнок, но удалому Ахти и этого мало — упросил он ветер сильнее надуть его парус, чтобы, как чайка, полетела лодка вдаль, к безымянному острову. И так три месяца гнал ветер челн Лемминкяйнена за девять море по открытому течению вод, пока не увидел он берег желанного прибежища.

На мысе у моря поджидали милых девицы: кто — отца родного, кто — брата, кто — жениха. Подогнал Лемминкяйнен лодку к тому мысу и спросил девиц:

— Есть ли на этом острове местечко, где может странник вытащить лодку и поставить ее на сухие бревна?

— Готовы здесь катки для гостей и полон пристанями берег — будь с тобой хоть сотня лодок, всем бы нашлось место, — ответили девицы.

Вытащил веселый Лемминкяйнен челнок на берег, поставил его на катки и опять спросил девиц:

— А есть ли здесь убежище, где мог бы странник переждать лихое время и укрыться от беды, что пришла на его землю?

— Много есть здесь просторных домов, — ответили девицы, — где примут и укроют странника, будь с ним еще хоть сотня мужей. Вот только нет здесь места, где мог бы ты подсечь лес и приготовить землю к пашне — поделен уже весь остров, размерены все поляны, розданы по жребию рощи и у всякого луга есть хозяин.

— Не беда, — сказал веселый Лемминкяйнен. — А скажите-ка, где здесь поют у вас песни? Уже тают на устах моих слова и лежат на языке долгие напевы!

Повели девицы удалого Ахти по рощам и полянам, где обычно играли они в свои игры и водили хороводы. Там завел Лемминкяйнен для отрады им песни, и появились вокруг рябины и дубы, а на них — кукушки: как начнут кукушки кликать, так капают с их клювов золотые горошины, как всплеснут крыльями — сыплется на землю серебро. Обратил Ахти на радость девицам песок в жемчуг, камни — в самоцветы, а на деревьях напел золотые и красные цветы. Потом сделал он колодец с резной крышкой, а на нем — ковшик, чтобы пили здесь юноши и омывали лица женщины. Потом устроил он заклинаниями на полянах пруды, а на них — золотых уток с серебряными клювами и лапами из меди.

Удивились девицы чаровным песням Лемминкяйнена, а Кауко сказал им:

— Спел бы я еще лучше, если б сидел за столом под крышей. Коли не найдется тут гостеприимного дома, то заберу я назад все свои заклятия.

— Всякий дом примет тебя с радостью, — сказали восхищенные девицы, — лишь бы только не пропали твои песни.

Так и пошел по деревням веселый Лемминкяйнен, перебираясь из дома в дом, и где ни появлялся, там тотчас чародейством уставлял стол полными блюдами, свининой, маслом и кружками с пивом и медом. Стал он желанным для длиннокосых дев: везде ему был готов ночлег, куда ни повернет он голову — там ждет его поцелуй. Много было на острове деревень, но мало осталось там женщин, с которыми бы он не поразвлекся: сотни вдов огулял он, сотни девиц обольстил, и так три лета жил на острове в веселье, спеша в поздний час под очередной кров на радость девицам и на отраду вдовам.

Не порадовал Лемминкяйнен лишь одну старую деву, не найдя для себя в ней прелести, — уж задумывался он о дороге к родному дому, как пришла к нему старуха-девица с такими словами:

— Милый красавчик Кауко! Если ты меня не уластишь, то устрою я так, что застигнет тебя на обратном пути буря и разобьет твою лодку!

Но не пошел Ахти на забаву к той усохшей деве. А когда однажды ночью решил он навестить на прощание своих шалуний, то увидел в окнах мужей, что оттачивали топоры и мечи на погибель беспечного Кауко, — это старая дева открыла им глаза, как с дочерьми их, невестами и сестрами в свою усладу жил три года Лемминкяйнен. Понял тут Кауко, что на горе ему взойдет завтра солнце, и, не обняв на прощание милых девиц, поспешил к своей лодке. Вышел он к пристани, а лодка его уже сожжена — стал челн кучей золы и пепла.

Увидев, что не оставляют его беды, принялся Лемминкяйнен, соберя все свое искусство и мудрость, мастерить новую лодку, но как ни торопился, а едва-едва поспел к утру. Столкнул Ахти новый челн на волны и так заклял его:

— Как пузырь, скачи по гребням,

Как кувшинка, по теченью!

Пусть три перышка орлиных

И два черных от вороны

Станут челноку ветрилом,

Пусть тугой поймают ветер

Для суденышка худого!

Сел Лемминкяйнен у кормы и поник головой от печали, что не смеет больше оставаться здесь на радость кудрявым девицам и веселым вдовам. Тут на ранней зорьке вышли к берегу девы, увидели в лодке Ахти и заплакали на мысу от горя:

— Отчего ты покидаешь нас, Лемминкяйнен? Или мало тебе здесь женщин? Или стыдливы они с тобою?

— Нет, не стыдливы здесь девы, — ответил им с печалью Ахти, — сотни женщин мог я здесь брать, но запала в сердце мужей на меня обида, да и пора мне плыть к родному берегу, к земляничным полянам и лесным малинникам.

Тут наполнил ветер парус Лемминкяйнена, и поскакал челнок по волнам, а вослед ему несся девичий плач с мыса, покуда не скрылся берег из вида. Горевал и Ахти, видя, как тает на горизонте славный остров, — не о лугах и рощах печалился он: жалел молодой Кауко оставленных пылких дев, шаловливых своих подружек…

Быстро скользил с попутным ветром челнок по морю, но на третий день нагнала его внезапно буря, что послала ему вослед обойденная Ахти старуха-девица, — и разорвали хищные ветры борта у лодки, и подхватили Лемминяйнена пенные гребни. Но не утонул Ахти, богатырь из рыбацкого рода, не сломали его волны: день и ночь что есть силы плыл он по шумному морю и наконец увидел на западе землю. Ступив на берег, отыскал изнуренный герой неподалеку дом — там хозяйка пекла хлебы, а дочери дружно месили тесто.

Рассказал Лемминкяйнен доброй хозяйке, как день и ночь добирался он вплавь до берега через свирепое море, и попросил ее накормить и напоить усталого путника. Сжалилась над Кауко хозяйка — принесла масло и зажарила свинину, поставила на стол кувшин с пивом, чтобы вернулись к богатырю силы, а после дала ему лодку, на которой смог бы добраться Ахти до родных мест.

Вскоре прибыл Лемминкяйнен к милому берегу: увидел он острова и проливы, увидел отеческую пристань и одну из своих старых лодок, узнал сосны на пригорке и ели на холмах, но не увидел он своего дома — где стояли когда-то стены, там заветвилась черемуха, где был двор, там поднялись молодые ели, где виднелся прежде сруб колодца, там пророс можжевельник. Поднялся Ахти по берегу, где играл и прыгал в детстве, подошел к сожженному дому и горько заплакал на старом пепелище по родным — по тем, кого оставил здесь три года назад.

— Голубка моя, матушка, ты носила и вскормила меня! — зарыдал Лемминкяйнен. — А теперь прахом стало твое тело: в головах у тебя выросли ели, в ногах — можжевельник, у рук — ветлы! Вот награда мне, глупцу, вот мне, неразумному, воздаяние! Незачем было мне ездить в Похьолу, за черту туманной земли, не надо мне было брать с собой оружие и мерить с хозяевами мечи! За это погиб весь мой род и лежит теперь убитой мать!

Долго горевал Лемминкяйнен, долго бродил по заросшему двору и наконец заметил едва видный след в траве, едва приметную тропинку. Пойдя по этому следу, вышел Ахти к лесу и там, в глубине, в тенистой чаще, отыскал под скалой незаметную избушку, а в избушке увидел свою седовласую мать. Всем сердцем обрадовался Лемминкяйнен и прижал старушку к груди.

— Жива, родная! — воскликнул Ахти. — А я думал, что ты убита, и все слезы уже выплакал!

— Укрылась я в тайном месте, когда, ища тебя, злополучного, пришли с войною люди Похьолы, — сказала Лемминкяйнену мать. — Но сожгли они наш дом, опустошили двор, зарубили секирами жену твою Кюлликки и сестру Айникки!

Обнял крепче Лемминкяйнен матушку и сказал:

— Хватит горевать — выстрою я новый дом, лучше прежнего, и сумею отомстить племени Лемпо в Похьоле! Печальные были вести матери, но не такой был нрав у Кауко, чтобы отдаться без остатка горю.

— Долго же скитался ты у чужих дверей на далеком острове, — сказала мать. — Расскажи, сынок: как жилось тебе там?

— Хорошо мне там было, — ответил веселый Ахти, — мед там стекал по елям, молоко текло из сосен, из плетней сочилось масло, а по жердям струилось пиво! Остался бы я и дольше, да начали бояться мужи за женщин и девиц — будто бы терпели они от меня охальство, будто бы ходил я к ним по ночам. А я от них знай только бегал: боялся я тамошних женщин, как волк свиней боится, как ястреб боится кур! Пришлось воротиться, чтобы не навлечь напрасной кары.

28. Лемминкяйнен пытается отомстить людям Похьолы

Поставил Лемминкяйнен новую избу — не такую просторную, как отцовская, но на двоих им с матерью впору, — отстроил амбар и двор, выжег лесок под пашню и, окончив дела, стал томиться местью за свой изведенный род. Как-то утром на зорьке вышел он к лодочной пристани и услышал, как стонет уключинами его старый челн о том, что приходится ему лежать и сохнуть на катках вместо того, чтобы сойти на волны и отправиться с Ахти на войну добывать богатство и славу. Хлопнул Лемминкяйнен лодку по борту расшитой рукавицей и усмехнулся:

— Не горюй, сосновая, увидишь ты еще не раз сражение!

Пошел Ахти к матери и сказал ей, что настала пора собираться ему на битву, что владеет его помыслами одна только месть, и все его заботы лишь о том, как бы поскорее истребить негодный народ Похьолы. Пробовала мать и на этот раз сдержать Лемминкяйнена, говорила, что не время теперь сражаться с Похьолой — обернется ему затея гибелью или бесславным бегством, но вновь не послушался удалой Ахти: решил он твердо идти в поход и разорить злые селения Сариолы.

В подмогу себе, чтобы с копьем и мечом встал рядом в битве, задумал Лемминкяйнен позвать смелого Куру, бывалого товарища по битвам Тиэру. Отправился Ахти в селение Тиэры и, войдя к нему на двор, увидел у окна отца его, что вырезал для копий древки, у амбара — мать, сбивающую в кадке масло, у ворот — братьев, что сколачивали дружно сани, а у мостков — сестер, стирающих пестрые платки, — не видно было только богатыря Куры. Тогда сказал громко Лемминкяйнен:

— Тиэра, друг мой! Помнишь ли ты былое время, как ходили мы с тобой вместе в сражения? Много мы прошли деревень, и были в каждой десятки изб, а в них — по десятку героев, и ни один из тех героев не спасся, всех мы победили в битве! То-то славная нам досталась добыча!

Но ответил от окна отец:

— Нет, не время Тиэре поднимать копье и идти в бой. Но сказала с порога амбара мать:

— Ударил уже Кура по рукам — решил жениться и ввести в дом хозяйку.

Но усмехнулись у калитки братья:

— Некогда ему — только он невесту приглядел, еще и грудей ее не трогал.

Но прыснули с мостков сестры:

— Куда ж идти ему от нецелованной?

А сам Кура, лежавший в доме на печи, как услышал голос Ахти, так соскочил вниз — на скамье обулся, у двери надел пояс, в сенях застегнул — и на дворе, уже с копьем в руке, подошел к Лемминкяйнену. Огромное было копье у Тиэра — вонзил он его на сажень в глинистую землю рядом с копьем Ахти, и понял Лемминкяйнен, что есть у него верный товарищ, с которым пойдет он теперь вместе сражаться.

На следующий день спустили герои челнок на воду и направили его быстрый нос на север, в море Похьолы.

Тем временем старуха Лоухи ворожбой прознала о сборах молодого Лемминкяйнена и вызвала на помощь в Сариолу ужасный мороз, чтобы сковал он намертво морскую зыбь и погубил врагов, идущих войной на села Похьолы.

— Ступай и заморозь лодку Ахти на просторе моря, — велела дрянному Лоухи. — Заморозь и самого Лемминкяйнена с товарищем, чтобы сгинул он, стал ледяною глыбой и не освободился бы, пока ты жив или пока сама я не захочу его избавить!

Послушался хозяйки Похьолы мороз и пошел леденить море. А пока влачился он до берега по земле Сариолы, покусал листья деревьев, проморозил до дна озера и реки, застудил цветы и украл семена у трав. День шел мороз до моря, а как добрался — заморозил берег, но не сковал морских течений. Лишь в третью ночь, набравшись дерзости, простерся он бесстыдно в открытое море и стал сполна морозить. Заледенил он море коркой вглубь на рост лося и сковал во льдах челнок Кауко. Хотел посланец Лоухи заморозить в страшных льдинах и самого Ахти — тронул пальцы на его руках и стал уже до ног добираться, — но рассердился тут удалой Лемминкяйнен, схватил крепко злого и начал заклятие:

— Сын дрянной дрянного рода,

Ты не смей людей морозить!

Прочь от матерью рожденных!

Без того тебе есть дело —

Ты морозь трясины, долы,

Скалы дикие и камни,

У воды морозь ты иву,

В роще расщепи осину,

Облупи кору с березы,

Расколи большие сосны,

Но не тронь людскую кожу —

Тело от жены рожденных!

Если дел тебе не хватит,

То заткни пучине глотку,

Усмири ее безумство —

Иматра пусть укротится,

Льдом немым Вуокса станет!

И рассказал Лемминкяйнен происхождение мороза. Родился он в Сариоле, под стылыми избами туманной страны. Род его — от отца, что был злодеем, и от бесстыдной матери, блудницы Хийси. Кто вскормил мороз? Мать его была без грудей и о молоке не знала — вскормили его змеи своими пухлыми сосцами. Кто растил мороз? Буря его качала и баюкал северный ветер на дурной болотной воде меж ветел. От пестунов своих перенял мальчик дрянные нравы и стал злокозненным ребенком — летом жил он под заборами, таскался по кустарникам, купался в трясинах, а зимой трещал в елях, гудел в березах и бушевал в ольшаниках. Вырос он злым и жестоким, и теперь нет для него большей радости, чем снять цветы у вереска, заморозить деревья и травы, сковать говорливые реки, выровнять снегом поляны, покусать сосну или расщепить осину.

— Больно ты стал заносчив, — сказал морозу Лемминкяйнен. — Видно, хочешь ты теперь, чтобы отнялись мои ноги и закоченели руки? Уходи немедля в Сариолу, а как достигнешь родины, студи там котлы и в очагах угли, студи руки женщин в вязком тесте и младенцев на груди у жён, морозь молоко в овечьем вымени и жеребенка во чреве кобылицы! А если сам не уйдешь, то пошлю я тебя заклятием к кузнецу Ильмаринену в горнило или в печь к лету, чтобы навеки ты там остался и никогда оттуда не вышел, покуда сам я тебе не дам волю!

Почуял мороз беду и взмолился о пощаде.

— Давай так сговоримся, — сказал он удалому Ахти, — пока сияет месяц, вредить больше друг другу не будем, а коли услышишь ты, что веду я себя дурно, то толкай меня в горнило к Ильмаринену или в печь к лету, чтобы никогда я назад не вышел!

И отступил мороз от героя.

Оставил Лемминкяйнен лодку во льдах и пошел вместе с Тиэрой к берегу. Три дня брели они по ровной ледяной глади, пока не вышли к неведомой земле, заросшей дремучим лесом, где не видно было вокруг ни людей, ни жилища. Вошли герои по незнакомому пути в лес и сказал товарищу Ахти:

— Нет нам удачи в этом походе — боюсь, будем мы вечно странствовать по здешним чащам.

— И мне кажется, что ждет нас здесь беда, — ответил Кура. — С войной пришли мы в Похьолу — вот и погибнем в этих негодных местах на неведомых тропах. Расклюют вороны наши тела, выпьют кровь и растащут кости по скалам — так никогда и не узнает мать, где осталось тело сына!

Долго ходили они по стылым лесам, и наконец сказал усталому Тиэре веселый Лемминкяйнен:

— Нельзя нам здесь гибнуть — заскорбят без меня по селам девицы, перестанут играть на полянах и зальют слезами подушки. Нет тут пока против нас чародейства, не чувствую я чужих заклятий, от которых могли бы мы сгинуть в этих чащах. А если и начнут колдовать здесь кудесники, так пусть обратятся их чары на их же жилища — пусть друг друга и детей своих изводят! Отец мой прежде никогда колдунам не кланялся, никогда не чтил сынов лапландских — скажу и я теперь так, как он, бывало, говаривал:

— Защити, великий Укко,

Огради, властитель мира,

Охрани своею силой

От кудесников коварных,

От колдуний, злобных мыслью,

От злокозней бородатых,

От злословья безбородых!

Будь заступником при бедах,

Сделай так, чтоб я не сбился

На путях твоих преславных, —

Укажи дорогу к дому!

После этого заклинания усталый Лемминкяйнен сделал из забот и скорби рысистых коней, сделал седла им из тайных бедствий, изготовил из печальных дней узду — и поехали они с Тиэрой на этих конях тяжелым шагом к дому. Так бесславно закончился поход Ахти на Похьолу.

29. Вражда братьев и рождение Куллерво

Было у отца с матерью три сына, росли они в заботе, как цыплята под наседкой, но случилось так, что развела их жизнь: одного занесло в далекую Русь, другой оказался в близкой Карьяле, а третий остался дома. Тот, что на Русь попал, вырос там, стал купцом и на отчину уже не заглядывал; тот, что ушел к карелам, принял имя Калерво и оставил свой род; а оставшийся дома был назван Унтамо — он-то и принес отцу печали, а матери разбил сердце.

Недалеко друг от друга простерлись земли Унтамо и Калерво — оттого и началась у них распря. Однажды поставил Унтамойнен сети в затоны, где уже стояли неводы брата. Пришел Калерво, выбрал сети и, не зная, что не все они его, забрал себе рыбу. Обозлился Унтамо, и дошло у них с братом дело до кулаков, но ни один не победил в драке.

В другой раз посеял Калерво овес в поле рядом с выгоном брата, но поела всходы овца Унтамойнена, а собака Калерво загрызла овцу и выела ей брюхо. Не стерпел этого гневливый Унтамо и поклялся извести род брата от мала до велика, а все его жилища обратить в головешки. Вооружил он воинов топорами, мечами и копьями и повел их войной против родного брата.

И посекли воины Унтамо весь род Калерво, спалили дотла все селение и сравняли его с землей. Осталась в живых лишь одна дева из всего большого племени, дева, что несла во чреве плод от Калерво, — увели ее с собой люди Унтамойнена, чтобы мела она в доме злодея полы и крутила жернова.

Вскоре родился у несчастной матери сын. Назвала мать малютку ласково Куллерво, а Унтамо посмотрел на дитя и сказал:

— Не родись он рабом, быть бы ему воином. Положили младенца в колыбель, но лишь два дня пролежал в ней крошка-богатырь, а на третий — разорвал свивальник и сломал в щепки люльку. Обрадовался Унтамо, решив, что когда подрастет малыш и обретет разум, то заменит ему в хозяйстве целую сотню рабов. Однако месяца через три, когда стал уже Куллерво ростом взрослому по бедро, услышал Унтамо, как говорит сам с собою малютка:

— Вот подрасту немного, наберу в теле силу и тогда отомщу за род свой и за скорбь матушки!

Понял Унтамойнен, что растет в его доме новый Калерво, и решил, пока не поздно, сжить ребенка со света. Велел он посадить Куллерво в бочонок и выбросить в море на вольные волны. Послушные хозяйскому слову, все исполнили слуги, а когда, через три дня, пошли люди Унтамо на берег проведать, что стало с малышом, то увидели, что не утонул он, а сидит себе спокойно на хребте волны и ловит рыбу медной удочкой с шелковой леской.

Приказал тогда Унтамо своим рабам разложить огромный костер и сжечь в огне злополучного Куллерво. Привезли рабы немало березовых, ясеневых и смолистых сосновых поленьев, привезли сто возов бересты и, запалив великий костер, бросили ребенка в самое пекло. Три дня подкидывали в огонь поленья и сучья, а когда догорел костер, то увидели люди Унтамо, что сидит малютка невредимым по колено в пепле, кочергой подгребая угли и раздувая пламя, — а у самого не опалилась ни единая прядка!

Рассердился Унтамойнен и велел повесить ребенка на дубе. Едва выждал он три дня и три ночи, а как минули они, послал раба проверить — умер ли наконец Куллерво? Вернувшись, доложил покорный раб, что и на этот раз нет смерти мальчишке: висит он на дубе, в ручонке у него гвоздик, и царапает он на стволе рисунки — героев с мечами и мужей с копьями. Понял тут Унтамо, что ничего он не может сделать с ребенком — нет погибели на Куллерво, и тогда решил растить его как раба — ведь и был он дитя его рабыни.

Подвели к хозяину спасшегося малютку, и сказал ему Унтамойнен:

— Так и быть, живи рабом в моем доме и плату получай по заслугам: поясок на рубашку или затрещину по уху.

Прошло время, заметно подрос Куллерво, и дали ему первую работу — нянчить малого ребенка, крошку, только от груди отнятого, велев прилежно за ним смотреть, кормить, качать в люльке и стирать его пеленки. В первые два дня, как начал нянчить Куллерво младенца, вырвал он ему ручки и выколол глазки, а на третий, побросав пеленки в реку и спалив колыбельку, вовсе уморил ребенка.

Увидел Унтамойнен, что не годен этот раб нянчить малых деток, и решил послать Куллерво подсечь лес — строевые деревья отделить, а остальные сжечь, чтобы приготовить землю под пашню. Обрадовался Куллерво, что дали ему, как мужчине, в руки топор, — ведь в свои года был он уже сильнее остальных мужей впятеро, — и пошел в лес рубить деревья. Отыскал он строевые лесины и принялся сечь их топором; крепкий ствол рубил одним ударом, а ствол похуже — в пол-удара. Повалил он с десяток деревьев, и надоела ему такая работа: пожелав для Лемпо жизни лесоруба, свистнул он во всю мощь, и повалился лес буреломом дотуда, докуда слышен был его свист.

— Пусть не взойдет ни один стебель там, где расчистил я новь для Унтамо! — воскликнул Куллерво. — А если посеют здесь ячмень, пусть никогда он не заколосится!

Придя посмотреть, прилежно ли рубит деревья его раб, увидел Унтамойнен, что перепортил ему Куллерво весь строевой лес и никуда не годится его работа. Задумался он, к чему бы его еще приставить, и велел рабу заплести плетень вокруг двора.

Тут же приступил Куллерво к работе: вместо кольев поставил стволы огромных елей, жерди сделал из цельных сосен, а связки устроил из высоких рябин. Не оставил он нигде прохода в плетне и не устроил ворот: кто не мог летать, тому не пройти было через ограду Куллерво.

Вышел Унтамойнен из дома взглянуть, что на этот раз у раба вышло, и увидел сплошной плетень до облаков без ворот и без калитки.

— И на это ты не годишься! — сказал с досадой Унтамо. — К чему мне такой плетень, где нет ни входа, ни выхода?

Последнюю работу дал он Куллерво — послал его молотить рожь. И так бойко орудовал раб цепом, что обратил все зерно в пыль, а солому — в мякину.

Как увидел Унтамойнен, что развеялась его рожь пылью по ветру, а солома улетела трухою, обозлился без меры и, пожалев, что не в силах убить Куллерво, продал его кузнецу Ильмаринену для работы на мехах. Благо и цену хорошую дал за негодного раба Ильмаринен: два старых котла, три ржавых крюка, пять затупленных кос да шесть разбитых мотыг.

30. Куллерво мстит жене Ильмаринена за насмешку

Хорошей хозяйкой была жена Ильмаринена, но имела она злое сердце и оттого невзлюбила Куллерво. Поставила она его пастухом над коровами и, посылая однажды утром со стадом, в насмешку испекла ему из овса и пшеницы хлеб, а в середину вложила камень. Помазала красавица Похьолы хлеб прогорклым маслом и подала Куллерво со словами:

— Смотри, не ешь его раньше времени! Затем выпустила хозяйка стадо и попросила Укко защитить ее коров на поле и в лесу от беды, как хранил он их дома в загоне, попросила Миэликки присмотреть за стадом, уберечь его за своим белым передником от злого ветра и холодного ливня, попросила Нюрикки застелить мостками трясины и топи, чтобы не увязло стадо в болоте, попросила медведя Отсо с медовой лапой не губить коров, прочь бежать от колокольчиков, попросила седобородого Тапио придержать своих псов, заткнуть им ноздри грибами и ягодами, чтобы не почуяли они рядом тучного стада, попросила Теллерво, дочку Тапио, что одета в нежное платье из тумана, накормить коров сладкими травами и напоить свежей водой, чтобы отягчалось у них пышное вымя и рекою текло из сосцов молоко, чтобы шкура их блестела, как рысья, чтобы сияла, как тюлений мех. Для каждой коровы нашла хозяйка ласковое слово, а как вывела стадо из хлева, отправила раба Куллерво следом на пастбище — погонять скотину. Для пастуха не нашлось у жены кузнеца доброго слова.

Положил Куллерво хлеб в котомку и погнал коров через бор на выгон. По пути горевал он о своей жалкой жизни, о том, что попал на мальчишечью работу — сторожить бычьи хвосты и бегать по болотам за телятами. На лугу сел Куллерво на пригретую солнцем кочку, и совсем одолели его горькие думы: попросил он солнышко послать ему, бедняге, тепла и света, а хозяину с хозяйкой, чьи стада пасет он, вовек не светить — хорошо живет хозяин, печет себе пшеничные хлебы и пироги, мажет их маслом и запивает медом, а пастух грызет сухую корку от овсяного хлебца, жует пироги с сосновой корой и черпает берестой из лужи воду. Запел Куллерво печальную песню бездомного раба, прося солнце переменить дурное время и от чужих людей вывести его к родному дому, где всегда ему будет масло к свежему хлебу и где будет он есть у пирогов середку.

Так прошло утро. Вскоре посмотрел пастух на короткую полуденную тень и решил, что настала пора сироте пообедать. Отогнал он коров на отдых, чтобы заснули на поляне, а сам сел на зеленую траву и достал из котомки хлеб. Хорош был на вид хлеб, гладка была у него корка, но знал Куллерво, что часто в хлебе, который пекла для него жена кузнеца, внутри, под румяной коркой, таилась солома или мякина. Достал пастух из ножен отцовский нож, что сберегла на память мать и отдала сыну, хотел разрезать хлеб, но сломал стальное лезвие о камень. Зарыдал от обиды Куллерво и воскликнул:

— Дорог мне был этот нож — от отца он мне достался, от седого Калерво, но и его меня лишила дрянная хозяйка! Как отомстить мне злой бабе за насмешку, как рассчитаться за негодный хлеб?!

И тогда прокаркал с ветки ворон:

— Научу я тебя, сын Калерво, достойной мести: возьми березовый сук и загони коров в болото, чтобы достались они в добычу медведям и волкам. После собери этих волков и медведей в стадо, обрати косолапых в коров, а серых — в телят и гони их, как скот, на двор — так и отплатишь за издевку скверной хозяйке.

— Ну погоди же! — воскликнул Куллерво. — Плачу я о ноже отца, но прольешь ты, злая баба, слез куда больше!

Сорвал он можжевеловую ветку и погнал коров в болото на съедение волкам и медведям. Самих же медведей обратил пастух в коров, а волков — в телят.

Спустилось солнце за полдень, и подошла пора гнать стадо обратно. В злобе велел Куллерво диким зверям рвать когтями и зубами хозяйку, как только соберется она их доить, и повел волков и медведей к дому кузнеца. Сделав из бычьего рога пастушью дудку, затрубил в нее Куллерво на подходе ко двору — а жена Ильмаринена уже ждет не дождется своей скотины. Услышала она звук рожка и обрадовалась, что ведет раб назад ее стадо.

— Где взял ты пастуший рожок? — спросила хозяйка. — Из чего сделал ты дудку, что так громко она гудит и раздирает уши?

— Нашел я рожок в болоте, — ответил Куллерво, — а играю так громко, чтобы знала ты, что в хлеву уже стадо и пора с огнем идти доить коров.

Позвала жена Ильмаринена свекровь, чтобы пошла та в хлев с подойником, а сама решила замесить тесто для хлеба.

— Хорошая хозяйка сама свой скот холит, — схитрил Куллерво, — корова такой хозяйке и молока больше отдаст.

Развела красавица Похьолы огонь и пошла сама в хлев доить коров. Оглядев там рогатых, так сказала:

— Хороши на вид коровки, и полно у них тугое вымя! Только присела она, чтобы потянуть соски над подойником, как вмиг обернулись коровы дикими зверями и набросились на красавицу Похьолы. Закричала от ужаса гордая жена Ильмаринена:

— Что наделал ты, злой пастух?! Зачем пригнал из леса волков и медведей?

— Пусть как пастух поступил я дурно, — сказал Куллерво, — ты же поступила дурно как хозяйка! Запекла ты в хлеб камень, и сломал я о него отцовский нож, испортил железо нашего рода!

— Милый пастух! — взмолилась красавица Похьолы. — Возьми назад заклятие, избавь меня от медвежьих когтей и волчьих зубов! Дам я тебе лучшие одежды, угощать тебя буду пшеничным хлебом и свежим маслом! Целый год не будешь работать, и еще год согласна кормить тебя даром — только избавь меня от свирепой смерти!

Но неумолим и суров был Куллерво.

— Не будет тебе прощения, — сказал он хозяйке, — самое тебе место под землей у Калмы!

Тут вцепились в красавицу Похьолы медведи и волки, растерзали ее молодое тело на кровавые ошметки и скрылись в лесу — так отомстил Куллерво, сын Калерво, женщине за злобную насмешку, так страшно погибла жена Ильмаринена, которую долго ждал великий кузнец и которую дважды сватал, надеясь обрести с нею счастье.

31. Куллерво узнает, что родные его живы

Поспешил золотоволосый Куллерво, стройный юноша в синих чулках, прочь из дома Ильмаринена, пока не узнал кузнец о гибели жены, пока не вскипел великой злобой к рабу и не пожелал с ним посчитаться. Направился Куллерво в лес, потому что некуда было больше податься бездомному сироте, — но легки были его думы, и веселилась душа раба от того, что исполнил он месть и наказал насмешницу: на весь лес трубил он в свой рог, и откликались дали на злорадное веселье Куллерво.

Долетели до кузни звуки рожка из леса, и бросил Ильмаринен работу, вышел на двор посмотреть, отчего стоит в бору такой шум, — и тут увидел он растерзанную зверьми жену и стал от горя недвижим. Всю долгую ночь провел кузнец на дворе в стенаниях, много пролил слез по любимой жене, по красе земли и моря, и было его сердце чернее угля, а мысли — как деготь.

Куллерво же до ночи шел по частому лесу, а как стемнело, сел усталый на землю и принялся вновь горевать о своей сиротской доле: у всякого есть родина и есть свое жилище, а для него родина — темный лес, поляна — дом, очагом ему служит ветер, а дождь ему — вместо бани! Еще до рождения потерял он отца, отняли его в детстве от матери — жив ли кто из его родных? Или весь погиб великий род Калерво? Или все, что получил он с рождением, — это башмачки изо льда и снежные рукавицы, чтобы ступить ему в гололед на шаткий мостик и упасть в гнилую болотную воду? Долго сетовал на судьбу Куллерво, пожаловался он и Укко на свое несчастье: что вырос он без отца и без матери, что одинока его жизнь, как у чайки над утесом, что всем поровну сияет на небе солнце и только одному ему оно не светит и не греет душу… Но ничего не ответил великий Укко, видно, думал свою думу, где вместо мыслей у него — леса, озера и звезды, и тогда решил в отчаянии Куллерво пойти в землю Унтамо и отомстить врагу за раны отца, за слезы матери и за свое злое несчастье.

— Подожди же, Унтамойнен, губитель моего рода! — воскликнул Куллерво с ненавистью. — Разорю я твой дом и сожгу дотла широкий двор!

Под утро шла мимо лесная старушка и, услышав гнев Куллерво, спросила его:

— Куда собрался ты, сынок? В какие края спешишь на битву?

— Ведет меня месть на чужбину, в селение Унтамо, — ответил Куллерво. — Хочу я отплатить ему за свой несчастный род — за смерть отца, Калерво, за слезы родимой матери в пепел обращу я его жилище!

— Нет, не погиб еще ваш род, — сказала старушка, — спасся отец твой Калерво и жива-здорова мать.

Обрадовался Куллерво и бросился к старушке с расспросами:

— Скажи мне, милая, где живут они? Где отыскать мне отца с матушкой?

— Живут они нынче на краю лапландской земли, — сказала лесная старушка, — у озер, богатых рыбой.

— Как достигнуть мне той земли? Как отыскать туда дорогу?

— Путь туда не близкий — сначала три дня иди лесом вдоль реки, — ответила старушка, — потом сверни на север и встретишь на дороге гору — обойди ее вдоль подошвы слева и придешь к другой реке. Ступай по берегу и, как минешь три порога, на конце косы у длинного мыса увидишь рыбачью хижину — там живут твои отец и мать, там сестры твои и братья.

Быстро собрался Куллерво в дорогу. А в пути все случилось, как сказала лесная старушка: три дня шел он лесом, а потом, свернув на север, повстречал гору. Обогнул Куллерво ее подошву слева и вышел к речному потоку. Держась берега реки, прошел он три порога и вскоре на конце песчаной косы увидел рыбачью хижину. Поспешил Куллерво в избушку и бросился на грудь отцу и матери со словами:

— Вернулось ваше дитя, которого в раба обратили мужи Унтамо!

— Живой ты явился, сынок! — не сдержала слез мать. — А я тебя уж не ждала и, как по мертвому, по тебе рыдала! Было у меня два сына и две дочки — пропали из них старшие, но вот сыночек возвратился, а дочки так и нет!

— Как же пропала сестра? — спросил Куллерво. — Где она погибла?

— Ушла она в лес по ягоды, — "горько вздохнула мать, — хотела набрать под горой малины и там исчезла, а как погибла — никто не знает: может, утонула в болоте или растерзали ее волки. Неделю ходила я по лесу, звала с горы дочку, но не нашлась она, а дубравы мне велели, чтобы не кликала я ее попусту, — не вернется она больше в жилище матери и к отцовской пристани…

32. В неведении Куллерво соблазняет свою сестру

С тех пор стал Куллерво жить под родительской кровлей. Однако хоть и был наделен он силой и крепостью тела, но рассудка мужа не обрел, ибо не было у него в жизни разумного воспитателя.

Как-то отправились они с братом расставлять на рыбу сети, и, сев за весла, спросил Куллерво, грести ли ему со всею силой, когда будут они тянуть невод, или соблюсти в усердии меру?

— Греби по-молодецки, что есть мочи, — сказал ему с кормы брат, — все равно не разбить тебе лодку и не сломать уключин.

Приналег по-молодецки Куллерво на весла и стал грести с такой неразумной силой, что вывернул железные уключины и сломал у лодки можжевеловые ребра. Взглянул седой Калерво на глупое старание сына и послал его загонять рыбу в невод, сказав с досадой:

— Посмотрим, может, в этой работе ты преуспеешь. Собрался Куллерво загонять в невод рыбу и стал рассуждать сам с собою: со всего ли плеча работать, со всей ли силы гнать или придержать удаль?

— Что ж это будет за работа, — сказал ему брат, тянувший сеть, — если гнать не с полной силой!

И начал Куллерво со всего плеча гнать рыбу — растрепал он в паклю весь невод и сбил из рыбы в воде слизь и кашу. Увидев такую бестолковую работу, сказал ему отец:

— Не годишься ты даже гнать рыбу! Смотри — разорвал ты все сети и разбил поплавки! Отправляйся-ка лучше платить подать — может, в дороге умнее будешь!

Сел Куллерво в сани и поехал стремглав по отцовскому делу. Все, как нужно, исполнил он — заплатил подать и отдал зерно, — а после уселся вновь на теплую шкуру в сани и погнал коня домой. Проезжая полянами Вяйнёлы, увидел он, как скользит через луг по лыжне златокудрая девица. Осадил Куллерво коня и сказал красотке ласково:

Взойди, девица, в сани, отдохни со мной на шкуре!

Но на бегу ответила ему гордая красотка:

— Пусть Калма садится в твои сани, пусть болезни отдыхают с тобой на шкуре!

Ударил незадачливый молодец коня кнутом и помчался дальше по скрипучему снегу. Выехав на лед замерзшего моря, повстречал он на блистающем поле девицу в красивых сапожках. Не смог Куллерво проехать мимо, придержал коня и сложил на губах улыбку.

— Садись ко мне в сани, — позвал он девицу ласково, — прижмись ко мне, краса здешней страны!

Но ответила девица в красивых сапожках:

— Пусть Туони взойдет в твои сани, пусть Мана тебя обнимет!

Погнал огорченный юноша коня дальше и выехал на широкие заснеженные поля Лапландии. Вскоре увидел он на песчаной глади прибрежья Похьолы девушку в оловянных украшениях, что шла по своим делам ему навстречу, — и снова натянул Куллерво вожжи, снова улыбнулся как мог приветливей.

— Садись, девица, в сани, — поманил он красотку ласково, — ложись под полость — здесь поешь ты моих яблочков и погрызешь моих орешков!

— Плюю я в твои сани! — ответила непреклонно девушка в оловянных украшениях. — Противно мне лежать под полостью с охальником!

Но тут нетерпеливо подхватил девицу Куллерво и усадил в сани, на мех под расшитую полость.

— Отпусти меня сейчас же! — сказала зло девица. — Не хочу я слышать дурных слов и бесстыжих уговоров!

А Куллерво тем временем открыл сундучок с деньгами, который доверил ему отец, стукнул резной крышкой и показал девице серебро и злато, расстелил пестрые платки, чулочки с золотой каймой и серебряные подпояски. Поманило серебро красотку, изменили цветные платки ее мысли, связало золото невинную честь и девичью гордость. Обольстил Куллерво красотку, немногими словами увещевал юницу, принялся целовать ее и ласкать руками упругую грудь и наконец утомил красавицу в оловянных украшениях под расшитой полостью, на жарких мехах.

Утром, как насытился Куллерво девицей, спросила она его: из какой семьи он будет?

— Видно, велик твой род и знатен отец, раз такой ты выходишь смельчак, — сказала красотка.

— Не высок мой род и не низок, — ответил Куллерво, — а как раз посередке — я несчастный сын Калерво, неразумный и ни к какому делу непригодный.

Как услышала девица слова Куллерво, так стала сразу белее снега и вцепилась пальцами себе в волосы.

— Неразумная, негодная я дева! — заплакала она. — Ведь и я, бедняжка, рода Калерво!

Тут рассказала она брату, как еще ребенком пошла в лес по ягоды, и столько было в лесу земляники и малины, что два дня она их собирала, а на третий не нашла дороги домой. Долго она плутала и аукала в лесу, но отвечал ей зеленый лес молчанием — не слышали ее крика ни отец, ни родимая матушка. Хотела она умереть, искала себе погибели, но не нашла смерти — выжила, а через много дней вышла из чащи, и приютили ее чужие люди.

— Лучше бы умерла я в лесу! — воскликнула сестра Куллерво. — Зеленела бы я на другой год травкой, вышла б на землю красной брусничкой и никогда бы не знала ужасного позора!

Едва она это сказала, как тут же выскочила из саней и бросилась в реку — прямо в пену кипящего водопада. Там нашла она свою погибель и в Туонеле обрела забвение и мир.

Зарыдал Куллерво о своей ужасной судьбе: провел он жизнь в сиротстве рабом, а теперь, как обрел семью, обесчестил родную сестру, принеся отцу с матерью неизбывное горе! Зачем вскормили его и для чего пустили в мир? Лучше бы было ему не рождаться — неверно поступила смерть, что не взяла его на вторую же ночь от роду! Лучше бы мать, на свет его родив, заперла дитя в дымной бане, чтобы задохнулся он в чаду! Лучше б утопила она его спеленутым! Лучше бы вместе с люлькой сожгла в печке!

Бросил Куллерво сани, ставшие позорным ложем, разрезал ножом гужи и хомут, вывел коня из оглоблей и поскакал в ужасном горе к родному дому. Быстро домчался он на мыс к избушке и, увидев на дворе мать, бросился в отчаянии к ее ногам.

— Что сталось с тобой, сынок? — спросила старушка. — Как будто ты только из Маналы вышел!

— Совершил я злодеяние, — ответил со слезами Куллерво, — обесчестил родную сестру!

И рассказал он матери, как выплатил подать и отдал все зерно, как на обратном пути повстречал девицу, как ласкал ее, а она оказалась ему родной сестрой.

— Не стерпев позора, погибла она в пучине водопада, — сказал Куллерво. — Теперь и я хочу найти свою смерть, только не знаю еще, где обрету ее: может, в когтях медведя или в пасти волка? А то разведу в яме костер и брошусь в него с дерева!

— Не ищи себе, сынок, смерти, — сказала печально мать. — Широки пределы Суоми, есть где скрыться преступному, чтобы в одиночестве оплакать злодеяние. Ступай в леса отшельником — там время дарует тебе мир и утешат скорбь годы.

— Нет, не буду я скрываться и не стану бегать от стыда! — воскликнул в ответ Куллерво. — Отправлюсь я лучше в пасть смерти, к воротам Калмы — пойду я биться с Унтамо, ведь жив еще изверг, ведь не отомщены еще раны отца, твои слезы, матушка, и все страдания, что вынес я по его вине!

33. Смерть Куллерво

Снарядился Куллерво для сражения, взял дома сверкающий клинок и наточил острие у копья. Но сурово смотрели на него отец и брат с сестрою — не могли они простить ему позорного злодейства, — и только мать принялась упрашивать Куллерво не ходить на Унтамо войной, ибо тот, кто сгоряча рвется в битву, находит там смерть от железа.

— Будь как будет, — ответил ей Куллерво. — Не хочу я умирать за работой или в постели — хочу я пасть в битве под звон мечей! Хочу себе славной смерти!

— Если падешь ты на поле брани, кто же будет защитой старому отцу и бедной матери? — спросила сына старушка. — Кто поможет в несчастье сестре и брату?

— Раз уж положено отцу закончить дни у своих сетей — значит, умрет он при неводах, — ответил Куллерво. — Если уготовано тебе, матушка, скончаться в грязном хлеву — то все равно от судьбы не спрячешься. Заказано брату истомиться в поле за плугом — так и случится. И ничего уж не изменишь, коли суждено сестре умереть за стиркой.

Перед тем как покинуть дом, оглядел Куллерво родню, простился и спросил: заплачет ли кто из них, когда услышит, что умер он и выбыл навсегда из рода?

— Нет, не заплачу я о тебе, — ответил седой Калерво. — Приживу я другого сына — уж он не в пример тебе выйдет умом и честью.

— И я не заплачу, — ответил брат, — любой другой будет мне ближе тебя.

— Не пролью я по тебе и слезинки, — ответила сестра, — не пожалею о таком брате.

— Что ж, — сказал горько Куллерво, — не буду я и по вам плакать, если узнаю, что вы умерли. А соскучусь по родне, устрою себе отца из камня, брата из клена, сестру из травы и глины — от них мне больше будет тепла и заботы. Неужто и ты, матушка, носившая меня во чреве, не найдешь слез для сына, как услышишь, что нет меня больше на свете?

— Не знаешь ты сердца матери, — сказала старая. — Горько я заплачу, если умрешь ты, сынок, залью всю избу и двор слезами — оледенится от них зимою снег, а летом повянут травы.

С тем и ушел на войну Куллерво. По лесам, полянам и болотам, по пескам, лугам и жнивью спешил Куллерво на бой, по пути трубя в свой рог и оглашая дали зовом к битве. Долго шел он, и вот однажды по следам догнала его ласточка, что жила под стрехой отцовской хижины. Принесла она Куллерво весть о смерти отца, сестры с братом и бедной матери, прося воротиться домой, чтоб не пропустить похорон родимых. Ни о ком не пожалел Куллерво, только всплакнул о матери, что родила его в муках и стелила ему в доме чистую постель, но все равно не повернул назад.

— Пусть без меня обмоют ей тело, — сказал ласточке Куллерво, — пусть без меня оденут в полотно и с горьким плачем опустят в лоно Калмы. Не могу я возвратиться — еще не наказан мною Унтамо, не сражен еще злобный противник.

Скрепя сердце пошел дважды осиротевший Куллерво дальше, трубя в свой рог и вызывая Унтамо на битву. Придя же в земли врага, воззвал он к Укко и попросил могучего бога дать его мечу такую силу, чтобы смог Куллерво один устоять против сотни мужей. И вложил Укко в его клинок разящую силу, и мечом своим истребил беглый раб весь род Унтамо, а избы его обратил в пепел, так что остались в селении лишь камни от печей да одинокая рябина у забора.

Тогда только повернул Куллерво к отцовским полям и поспешил в родную сторону. Думал он дорогой, что, может, ошиблась ласточка, может, обманула его касатка по наущению матушки, не желавшей пускать сына на битву? Но, придя к отцовскому мысу, нашел Куллерво дом пустым — никто не вышел его обнять, никто руки ему не подал. Протянул он ладонь к углям в очаге — но остыли угли, и понял Куллерво, что нет больше на свете его матушки. Приложил он руку к печи — но холодны были ее камни, и понял нерадивый сын, что скончался его седой отец. Окинул Куллерво избу взглядом — нет, не метен в доме пол, значит, в земле уже покоится проворная сестра. Вышел он на пристань, — но нет на катках лодки, стало быть, окончил свои дни и брат его. Нашел Куллерво на дворе лишь отцовского черного пса и зарыдал горько о своем сиротстве.

— Добрая моя матушка! — воскликнул он. — Зачем оставила ты сына на этой земле? Уже никогда не услышу я от тебя слова, ибо давно ты в утробе Калмы, а я теперь стою на твоем теле!

Но тут пробудилась во гробе мать и сказала из могилы:

— Черный пес тебе остался, чтоб ходил ты с ним в лес на охоту. Отправляйся за дальнюю дубраву и ищи себе охотой пропитание.

Пошел Куллерво с собакой в лес, миновал темную чащу и вскоре вышел невзначай к той роще на песчаном побережье, к тому ужасному месту, где обесчестил он родную сестру. Не взошла на том песке трава и не расцвели цветы — проклято вовек осталось это место. Нахлынул вновь на Куллерво тяжкий позор содеянного преступления, достал он из ножен острый меч и спросил его скорбно: не хочет ли клинок отведать грешного мяса и напиться преступной крови? Понял меч желание хозяина, учуял его мысли и сказал в ответ:

— Отчего же не отведать мне грешного мяса и не напиться преступной крови, если пронзал я безгрешных и пил кровь неповинных?

Не мешкая, воткнул Куллерво меч рукоятью в землю и бросился грудью на острие — навстречу желанной смерти. Тут и нашел свою кончину бесстрашный Куллерво, тут и погиб на собственном мече злосчастный герой.

Дошло о том известие до старого Вяйнемёйнена, и сурово заповедал вещий песнопевец не давать детей на воспитание людям безрассудным, которые дурно малюток нянчат и должно не пестуют, ибо выйдет то дитя глупым и не достигнет мудрости мужа, хоть окрепнет сильным телом и с годами украсится сединою.

34. Ильмаринен выковывает себе жену из серебра и золота

Ранним утром и в полдень, вечером и бессонной ночью оплакивал Ильмаринен свою жену, погибшую красу земли и моря. Забросил он в угол молот и забыл о еде: одно лишь помнил — непрестанно вздыхать и причитать об утрате:

— Как жить мне теперь? Во сне и наяву только она царит в моих думах! Уже не жду я, как прежде, ночи, а поутру не жаль мне вставать, тьма иль свет — все равно мне: всякий миг тоскую я по желанной!

Три месяца изводился кузнец — осунулся, избороздили лицо его от горя морщины, — а на четвертый решил Ильмаринен сделать себе из золота и серебра новую жену. Добыл он на морском дне золото, отыскал в глубинах серебро, тридцать возов дров пережег на угли и подступил в кузнице к горнилу. Положил Ильмаринен уголь в горнило, снес туда же золото и серебро, запалил огонь и поставил рабов качать могучие мехи. Голые по пояс, принялись рабы раздувать огонь, а Ильмаринен знай ворочает в горне угли. Но не шел из углей жар — нерадивой была работа рабов, — и тогда сам кузнец взялся за мехи: качнул раз, качнул другой, а после третьего заглянул на дно горнила и увидел, что вышла из огня овца: одна кудряшка у нее золотая, другая серебряная — залюбовались все дивной овечкой, но недоволен остался мастер.

— Эта игрушка лишь волку на радость! — сказал Ильмаринен. — А я ради новой жены стараюсь!

Бросил он овцу обратно в огонь, добавил в горн золота и серебра и вновь приставил к мехам рабов. Но как ни качали рабы, слаб был жар в горниле, и тогда снова пришлось раздувать мехи самому Ильмаринену. Качнул богатырь три раза, и выбежал из огня в кузницу жеребчик: грива у него золотая, голова серебряная — все на него с восторгом смотрят, и только один Ильмаринен не рад.

— Медведю эта игрушка на потеху! — сказал кузнец. — Не того я хочу!

Кинул Ильмаринен жеребенка в горнило, добавил еще меру золота и меру серебра и опять велел рабам раздувать усердно мехи. Что есть мочи качали воздух рабы, но не шло у них дело — и опять вынужден был кузнец сам встать у мехов. Качнул он раз, другой, а на третий раз поднялась над дном горнила дева с чудным тонким станом, серебряным лицом и золотыми волосами. Всех, кто был в кузне, обуял страх при виде такого дива, и только Ильмаринен остался доволен.

Схватив инструменты, принялся кузнец трудиться над изваянием — день и ночь ковал он без отдыха: изготовил деве ноги и руки, выковал уши. смастерил искусно уста и как живые сделал глаза. Всем хороша получилась красавица, но не могла она ступить, не могла обнять рукою, не слышала она ласковых слов Ильмаринена, молчали ее уста и не было в глазах блеска страсти.

— Стала бы ты совсем хороша, — сказал изваянию мастер, — если б имела душу и голос.

Отнес он деву из злата и серебра на свою постель, заправленную шелком, и положил на пуховую перину и покойные подушки, а сам отправился топить баню. Приготовил Ильмаринен мыло, связал новый веник, принес воды три кадки и напустил погуще пару. Вдоволь напарился кузнец, омыл с тела золотой нагар и лег на пуховую перину под одеяло и медвежью шкуру — спать со своей золотою женой. Но вскоре почувствовал Ильмаринен, что исходит от изваяния страшный холод, что коченеет уже его бок, которым прижался он к своей новой супруге, — понял тут кузнец, что не годна ему такая жена, и решил отвезти ее Вяйнемёйнену, чтобы стала она старцу подругой и скрасила его дни.

До утра отогревался Ильмаринен на печке, а после отвез деву в Вяйнёлу к дому вещего песнопевца.

— Вот тебе, Вяйнемёйнен, красотка, — сказал Ильмаринен старцу. — Не будет она с тобой болтлива и не будет надувать щеки от обиды.

Оглядел Вяйнемёйнен изваяние и спросил кузнеца:

— Зачем привез ты ко мне этого золотого истукана?

— Привез я тебе в подарок жену, — ответил Ильмаринен, — чтобы скрасила она твои дни.

— Кузнец, милый друг мой, — сказал рунопевец, — брось в огонь эту деву и накуй из нее украшений и кубков или отвези куклу, как диковинку, к немцам — пусть там любит ее богатый и сватается к ней знатный! Что до меня, то негоже мне брать в жены не живую деву, а игрушку из серебра и злата,

И запретил Вяйнемёйнен грядущим поколениям склоняться перед золотом и серебром, не велел подрастающим героям сватать такую деву, ибо блеск у золота холодный, а серебро дышит в душу морозом.

35. Ильмаринен едет свататься в Похьолу

Разломал Ильмаринен изваяние из серебра и золота, бросил его до лучших времен в горнило, а сам запряг коня в расписные сани и отправился в Похьолу сватать у Лоухи вторую дочь.

За три дня добрался кузнец в туманную Сариолу. Встретила его на дворе старуха Лоухи и принялась выспрашивать: как живется ее дочери с мужем в доме у свекрови? Хороша ли она как хозяйка и как невестка? Но, поникнув головой, сказал Ильмаринен в ответ:

— Не спрашивай ты больше о дочери — умерла она лютой смертью от волчьих клыков и медвежьих когтей. Зарыли уже красавицу в землю под серебряные травы, и теперь пришел я за второй твоей дочкой: отпусти ее со мной, пусть займет она место сестры!

— Дурно я поступила прежде, что отдала тебе дочку — не для погибели я ее растила, не в пищу волкам и медведям! — сказала со злобой Лоухи. — Нет, не выдам я тебе вторую, чтобы смывала она с тебя сажу и вычесывала гарь из волос! Скорее брошу я родное дитя в пучину водопада — пусть пожрет ее страшным зевом налим Маны!

Скривил Ильмаринен от обиды рот, тряхнул курчавой головой и без приглашения вошел быстро в дом. Стояли в горнице на столе пышные хлебы, испеченные из муки, что намололо Сампо, полны были солонки солью, а сундуки — деньгами, но не помнила хозяйка Похьолы, чьим искусством была сделана изобильная мельница.

За столом сидела дочка Лоухи; увидев красотку, прямо к ней обратился кузнец:

— Выходи за меня, девица, займи место сестры, чтобы печь мне медовые хлебы и варить доброе пиво!

Но ребенок, что сидел на полу в горнице и играл с денежкой, испугался Ильмаринена и заплакал:

— Уходи от нашей двери — причинил ты уже горе дому! Сестрица, милая, не обольщайся женихом, не смотри на его стройные ноги и яркие уста — на самом деле волчьи у него зубы и медвежьи когти, а нож его жаждет крови и рад срезать невинные головы!

— Не пойду я за тебя, негодного, замуж! — сказала девица кузнецу. — Погубил ты мою сестру, можешь и меня извести. Заслуживаю я лучшего жениха — постатнее и с санями покраше, чтобы ехать в них к большим палатам, а не к кузнице, где чумазый муж будет раздувать угли!

Рассердился Ильмаринен на эти слова, схватил девицу в охапку и выбежал опрометью, словно метель, из дома. На дворе бросил он девицу в расписные сани и погнал коня, одной рукой держа вожжи, а другой обхватив добычу. Возмутилась девица дерзостью кузнеца и, страшась горькой жизни в мужнином доме, воскликнула:

— Если сейчас ты меня не отпустишь, то разобью я ногами сани!

— Окованы железом мои сани, — ответил на это Ильмаринен, — не разбить их тебе ногами.

Заплакала бедная девица, заломила руки и сказала постылому жениху:

— Если не отпустишь меня, то обращусь я рыбой и сигом уйду под волны!

— Не скроешься ты от меня, красавица, в волнах, — ответил Ильмаринен, — щукой пущусь я за тобой в погоню. Знай, нигде не найдешь ты спасения: побежишь в лес горностаем — настигну я тебя выдрой, взмоешь жаворонком в облака — помчусь за тобой орлом.

Стала тогда несчастная девица изводить Ильмаринена обидными речами — вот пересек саням дорогу заячий след, а девица горько вздохнула и со слезами сказала:

— Беда мне, злая досталась мне доля! Уж лучше сосватал бы меня заяц, а не кузнец увез под мятою полостью — покрасивей будет косой, да и рот его милее для поцелуев!

Опустил Ильмаринен глаза и закусил губу, но ничего не ответил, только подстегнул коня вожжами. А тут как раз зафыркал вислоухий на лисий след, и вновь запричитала дева:

— Горе мне, бедной! Лучше б ехать мне в санях с лисом, а не с кузнецом оставаться — жилось бы мне с лисом лучше, да и морда лисья краше лица суженого!

Стерпел Ильмаринен и эту обиду; но вскоре испугался конь, заржал у волчьего следа, и, вздохнув, опять загоревала девица:

— Злосчастная моя жизнь! Милее мне быть с волком, что всегда только в землю смотрит, чем сидеть в санях с кузнецом, — приятней для меня грубый волчий мех, чем волосы суженого, да и ласки дикого зверя отрадней!

Побелели щеки Ильмаринена, однако снес он и эти слова.

По пути домой остановился кузнец на ночлег в чужой деревне. Усталый с дороги, тотчас уснул Ильмаринен, а девица, которую похитил он себе в жены, отдалась на том ночлеге первому встречному и вместе с ним смеялась над спящим мужем. Утром застал Ильмаринен красотку за блудом и, вспомнив все, что накопилось у него в душе на эту вредную девицу, не пожелал себе такой жены.

Решил кузнец в наказание зачаровать невесту и обратить ее в лесного зверя или быструю рыбу, но, подумав, понял, что если отправит он ее в лес, то перепугается в нем все зверье, а если пустит в воду, то сбегут из глубин рыбы. И тогда взялся Ильмаринен за острый меч, чтобы покончить с дурною девицей, — однако, угадав его желание, так сказал клинок:

— Не для того я откован, чтобы губить слабых женщин и воевать с беззащитными.

Тогда пропел Ильмаринен сильные заклятия и обратил девицу в чайку, чтобы скакала она по утесам, носилась в непогоду над побережьем и выкликала свои дурные речи.

И с поникшею головой поехал кузнец к отчим полям один.

По пути встретил Ильмаринен вещего Вяйнемёйнена, и спросил рунопевец:

— Отчего ты печален, кузнец Ильмаринен? Вижу, едешь ты с севера — плохо, значит, поживает туманная Похьола?

— Отчего же ей, Похьоле, плохо жить? — ответил кузнец. — Неустанно мелет там Сампо, звонко шумит его крышка: один день мелет для пропитания, другой — для продажи, а третий — для пирушки. Сладко живется в Похьоле, раз есть там Сампо! Где стоит эта мельница, в тех краях всегда будут достаток и благо!

— А где оставил ты супругу? — спросил Вяйнемёйнен. — Отчего возвратился один, без жены?

— Оказалась девица дрянной, — сказал Ильмаринен, понурясь. — Обратил я ее в морскую чайку, и теперь она кричит на утесы и бранится с волнами.

36. Герои Калевалы отправляются в Похьолу за Сампо

Мудрый старец Вяйнемёйнен, узнав, как славно живется мрачной Похьоле с Сампо, сговорился с Ильмариненом отправиться в Сариолу и забрать у старухи Лоухи из медной скалы чудную мельницу, чтобы впредь одаривала она своими благами осиянную землю Калевалы.

— Только трудно нам будет добыть Сампо, — сказал Ильмаринен, — не отдаст его добром Лоухи, а само оно сокрыто за девятью замками, да к тому же пустило вглубь корни: один ушел в землю, другой зацепился за берег моря, а третий крепко обвил утес.

— Ничего, — ответил мудрый Вяйнемёйнен, — возьмем мы большой корабль, чтобы было куда погрузить Сампо, а там похитим его из недр горы — из-за всех девяти замочков!

— Безопасней нам будет отправиться сушей, — возразил песнопевцу кузнец. — В море может буря разбить лодку, и тогда придется нам грести руками. Нет уж, пусть лучше смерть спешит по волнам!

— По суше путь безопасней, — сказал вещий старец, — но извилистей и дольше. А по равнине вод, с южным ветром в парусе, напрямик бы мы плыли в лодке… Но пусть будет, как ты хочешь — поедем кругом по прибрежью. Только попрошу я тебя, Ильмаринен, выковать мне сначала огневой клинок, чтобы разогнал я им народ Похьолы, рассеял врагов, если не отдадут нам добром Сампо, — не должно мне быть безоружным в суровой Сариоле, в стылых ее деревнях.

Отправился Ильмаринен, великий кузнец, к своему горну, бросил на огонь железо, кинул одну пригоршню золота, а другую — серебра и велел рабам раздувать пламя. Взялись рабы за мехи, и вскоре стало в горниле железо как тесто, серебро как вода и сияющей волной заструилось золото. Явился в мыслях мастера дивный меч с золотой рукояткой — вынул он из пламени металл и, положив на наковальню, принялся стучать веселым молотом, выковывая для Вяйнемёйнена клинок, какой ему хотелось. Вскоре заглянул песнопевец в кузницу посмотреть на меч, взял его в руки, и пришелся огневой клинок как раз по нему — да и украсил кузнец на славу оружие мужа: на острие клинка сияет месяц, посередине светит солнце, а на рукояти рассыпаны звезды. Искусно украсил Ильмаринен и ножны: внизу ржет жеребчик, наверху выгнул спину котенок, а посередине лает собака.

Выйдя из кузницы, стал Вяйнемёйнен рубить мечом железный утес и отсекать от него глыбы.

— Клинком этим, — воскликнул радостно богатырский старец, — мог бы я расколоть твердые горы и рассечь на части скалы!

Изготовив оружие Вяйнемёйнену, выковал Ильмаринен и себе достойную броню — для защиты от бед и чтобы крепче стоять в битве. Надел он железную рубашку, застегнул на бедрах стальной пояс, а тут уже и рунопевец подвел к кузнице желтогривых скакунов. Оседлали герои статных боевых коней и поскакали по берегу. Но недалеко они отъехали, как услышали с пристани на взморье плач и стоны.

— Похоже, это девица рыдает, — сказал мудрый Вяйнемёйнен. — Давай-ка узнаем, в чем дело?

Подъехали герои ближе и увидели: то не девица рыдает у моря, а плачет и стонет печально большая крепкая лодка.

— Что плачешь ты, дощатая? — направив коня с пшеничной гривой к борту лодки, спросил Вяйнемёйнен. — Или грубо ты сработана? Или тяжелы твои ключины?

— Хочу я сойти в море со смоленых катков, как девушка хочет из дома уйти к милому мужу, — ответила лодка. — Оттого я и горюю, оттого и плачу, чтобы скорее спустили меня на воду. Строили меня лодкою военной, должно мне было стать кораблем для битвы и возить на дне сокровища, а на войне ни разу мне бывать не довелось и не пришлось за добычей плавать! Другие лодки, пусть они меня и хуже, не раз уже бывали в битве и привозили на дне богатства, а я, хоть из отличных досок сделана и обита для крепости медью, гнию здесь на катках, и руль мой видит лишь земляных червей, мачта служит для птиц гнездилищем, а по дну, вместо добычи, прыгают лягушки! Уж лучше б осталась я горной елью и стройной сосною: сейчас скакала бы по мне белка и играл у корней озорной пес!

— Не плачь, дощатая! — успокоил лодку вещий старец. — Скоро уже отправишься ты на битву. Скажи мне только: искусно ли ты сработана? Сможешь ли сама сойти с катков в море, чтобы ни рукой, ни плечом тебя никто и не тронул?

— Не может мой обширный род ходить, не могут челны, мои братья, плавать, пока не спустят их на воду, пока руками не сдвинут с места, — ответила лодка.

— А если столкну тебя в воду, побежишь ли ты без весел, без рулевого у кормила и без ветра в парусах?

— Нет, — ответила Вяйнемёйнену лодка, — никто из моего рода не побежит по водам, если не будет гребцов за веслами, если праздным останется руль и не надуют ветры парус.

Обрадовался мудрый старец, что нет в лодке пустого бахвальства, и спросил напоследок:

— А поплывешь ли ты с гребцами на веслах, с кормчим у руля и с надутым парусом?

— Весь род мой мчится по морю, — сказала лодка, — если крепко держат руки весла, если правит кормчий рулем и если туго надут ветром парус!

Слез Вяйнемёйнен с лошади и пением спустил чудно изогнутый челн с катков на воду. Тихонько продолжил мудрый старец напевать свои чаровные руны, и появились в лодке на скамьях сильные молодцы, девушки в оловянных колечках и старые седые мужи. Больше сотни человек поместил Вяйнемёйнен в лодку, но ничуть она не осела и легки остались ее обводы. Сам вещий певец сел на корму у руля и велел челну в напутствие как пузырьку бежать по волнам, как лилии скользить по течению.

Взялись за весла старики, и хоть гребли усердно, но медленно убывал путь. Тогда посадил Вяйнемёйнен к веслам девушек, и принялись они прилежно за дело, но все равно еле-еле плыла по равнине моря лодка. Сели грести за девицами молодцы, сильно взялись за весла, но и у них не вышло разогнать челн на славу. Тут уж Ильмаринен сам вызвался грести — и побежала лодка, жадно поедая путь, лишь качались на ней скамейки, стонали рябиновые весла, лебедем пел нос да гоготали уключины. Вяйнемёйнен же, сидя на красной корме, направлял лодку крепким рулем.

В то время Ахти-Островитянин вышел на свой мысочек, на берег убогой бухты, и пригорюнился, что нет в его сетях рыбы, что не хватает им с матушкой хлеба, что почти пуст амбар и плохо ему, плуту, живется на свете. Возился Лемминкяйнен в печали с новой лодкой — взамен той, что осталась, скованная морозом, во льдах залива Похьолы, — уже устроил дно и почти возвел борта, как заметил вдруг зорким взглядом на море незнакомый челн. Тут крикнул он громко с мыса через просторы вод:

Чья это лодка? Чей корабль плывет по волнам?

Ответили ему с лодки девицы и молодцы:

— Что же ты за герой, если не знаешь лодки Вяйнёлы, не знаешь рулевого и гребца на веслах?

Пригляделся Лемминкяйнен и узнал отважного мужа у руля и славного мужа, что налег на весла.

— Знаю я рулевого и знаю гребца, — крикнул Ахти. — Старый Вяйнемёйнен правит лодкой, а на веслах сидит Ильмаринен. Куда плывете вы, герои?

— Правим мы по пенным волнам на холодный север, — ответил Вяйнемёйнен. — Хотим добыть себе Сампо в угрюмой Похьоле, захватить его пеструю крышку в недрах сариольской горы — пусть с мельницей этой придет изобилие в Калевалу.

Воскликнул тут повеселевший Лемминкяйнен:

— О мудрый Вяйнемёйнен! Возьми меня третьим героем, чтобы добыть в Похьоле Сампо и похитить его пеструю крышку! Еще верно послужит в битве мой меч, и руки эти еще послушны моим приказам!

Охотно пригласил Вяйнемёйнен молодца в лодку, с тем чтобы разделил Ахти с ними тяготы пути и славу подвигов. Подхватил веселый Лемминкяйнен брусья и доски, что готовил для своего челнока, и шагнул в подоспевшую лодку Вяйнёлы.

— Зачем принес ты эти брусья? — удивился Вяйнемёйнен. — Все брусочки и доски в моем челне уже на месте.

— Осторожность лодку не погубит, — ответил Ахти. — Бывает, что ломают свирепые бури у лодок в море брусья, а ветры отрывают доски.

— Учить ты меня будешь, нелепый, как делать лодки! — осадил Лемминкяйнена мудрый старец. — Для того и сделан у военного челна выгиб из железа, для того и обиты борта красной медью, чтобы не разбили лодку бури и не повредили ее ветры!

37. Вяйнемёйнен делает из челюсти щуки кантеле

Сел веселый Лемминкяйнен за весла в подмогу Ильмаринену, а Вяйнемёйнен, исполненный радости от вида безбрежного моря, стал с пением править.

Чтобы кратчайшим путем прибыть в мрачную Похьолу, повел песнопевец лодку в речное устье, и вскоре достигли герои бурных порогов. На счастье вспомнил Лемминкяйнен отцовские рыбачьи заклятия, что усмиряют буйство течений, и запел заветные слова:

— Дева рек, пучин хозяйка!

Поднимись над белой пеной,

Обхвати руками волны,

Обними поток бурлящий,

Чтоб не сгинул в нем невинный,

Чтоб нашел дорогу смелый!

Вы, утесы и каменья,

Опененные потоком!

Головы свои склоните

На пути смоленой лодки,

Красной медью укрепленной!

Киви-Киммо, чадо Каммо!

Преврати во мхи ты камни,

Щель пробей в скале подводной,

Пропусти в нее кораблик,

Обратив речною щукой,

Проходящею сквозь глыбы

Водяные и сквозь волны!

Мелатар, потоков дева!

Мягкую скрути-ка пряжу

Из тумана голубого,

Протяни ее над пеной,

Чтоб по ней нашел дорогу

Безопасную кораблик!

Если ж вы бессильны, боги

Рек и шумных водопадов, —

Челн мечом проводит Укко,

Путь клинком укажет лодке!

Под заклинание Лемминкяйнена присмирели ревущие воды, и провел кормчий Вяйнемёйнен лодку без труда меж подводных скал. Однако, как вышел быстрый челн на тихий плес, вдруг зацепился за что-то днищем и стал недвижим. Напрягая богатырские силы, упирали Ильмаринен и Лемминкяйнен весла в воду, чтобы освободить лодку, но ни на пядь не стронулась она с места.

— Посмотри-ка, Лемминкяйнен, — сказал старец за кормилом, — что держит лодку в спокойных глубях: пень там, камень или что иное?

Перегнулся удалой Ахти через борт, заглянул под лодку и сказал:

— Не на пне мы застряли и не на камне — сидит наш челн на спине огромной щуки, на хребте речной собаки.

— Чем только вода не богата, — заметил мурый Вяйнемёйнен, — есть там пни, есть там и щуки. Раз застряли мы на хребте речной собаки, то рассеки рыбу в воде мечом и освободи нам путь.

Вынул удалой Лемминкяйнен из ножен свой острый меч и, размахнувшись, ударил под водой щуку, — но не причинил он рыбе вреда, а лишь сам, влекомый молодецким размахом, свалился через борт в реку. Подоспевший Ильмаринен поднял его тотчас за волосы в лодку и сказал с укором:

— Стал ты уже бородатым мужем, а только таких героев, как ты, пожалуй, не одна сотня сыщется!

Тут сам Ильмаринен выхватил свой меч и, желая поучить Ахти, рубанул воду, чтобы рассечь надвое речную собаку. Но разбился в куски его клинок о чешую невиданной рыбы, а щука даже удара не почувствовала.

Посмотрел на товарищей Вяйнемёйнен и качнул седой головой:

— Оба вы и на третью часть не герои! Чуть потребуется разум мужа, тут и подводит вас рассудок.

Достал рунопевец из ножен свой клинок, но не стал рубить сплеча щучий панцирь, а с края борта вонзил его, словно острогу, огромной рыбе в могучую спину. Застрял меч в щучьем теле; потянул его Вяйнемёйнен повыше, и рассеклась щука от собственной тяжести надвое, так что хвост ушел на дно, а половина с головою упала в лодку. Вновь свободным стал челн, и направил его мудрый старец к берегу.

— Кто распластает щуку? — спросил Вяйнемёйнен сидящих в лодке. — Кто разрежет на части рыбью голову, чтобы добыть щучьи щечки?

— У ловца руки всех умелей, — ответили с лодки молодцы и девицы, — лучше его никто не сумеет.

Вынес вещий старец добычу на берег, снял с пояса нож из холодной стали и, распластав щуку на части, разобрал по костям голову и вырезал щучьи щечки. Велел он девам сварить огромную рыбу, чтобы смогли сполна насытиться отважные охотники за Сампо. Все исполнили девы, и все насытились на славу — остались после обильного пира на камнях лишь рыбьи кости. Посмотрел на них Вяйнемёйнен, покрутил в руках и спросил Ильмаринена:

— Что могло бы выйти из зубов и широких щучьих челюстей, если бросить их в горнило искусного мастера?

— Ничего не выйдет из этих бесполезных костей даже у искусного мужа, — ответил Ильмаринен.

— Может, пожалуй, выйти из них кантеле, — возразил Вяйнемёйнен, — услада слуха, звонкий многострунный короб.

Раз не взялся мастер Ильмаринен за дело, принялся мудрый песнопевец сам скреплять рыбьи кости, чтобы изготовить дивное кантеле — вещь на вечную усладу людям. Из чего вышел короб кантеле? Из черепа и широких челюстей могучей щуки. Откуда взялись для кантеле колки? Из зубов огромной рыбы. Что пошло на струны кантеле? Конский волос от жеребца Хийси.

Вскоре изготовил Вяйнемёйнен многострунный короб из щучьих костей и призвал на берег людей из окрестных селений, чтобы показать им певучее диво. Много собралось народа посмотреть на кантеле и послушать его игру: пришли старухи и девицы, молодцы и женатые мужи, старики и босоногие малютки — все хотели подивиться на небывалое чудо. Отдал Вяйнемёйнен кантеле первому, кто явился, и пошло оно из рук в руки: юные и старые, девицы и замужние клали пальцы на щучий короб, но не закипало веселье, не давали отрады струны — лишь рокотали грубо и издавали глухие стенания.

— Негодный вы народ! — воскликнул веселый Лемминкяйнен. — Не способны вы играть и извлекать сладкие звуки! Несите-ка сюда кантеле и поставьте мне на колени, под мои десять пальцев!

Дали в руки Лемминкяйнену кантеле, повертел он его так и сяк и, поставив перед собой, положил пальцы на струны. Но по-прежнему лишь рокотал и безрадостно стонал короб, и тогда воскликнул слепец, что был в толпе средь народа:

— Прекратите издавать несносные звуки! Уже трещит от них голова и в ушах продуты щели! Раз игра столь многих финнов не дала слуху отрады, то бросьте вы это кантеле в омут или верните тому, кто его создал!

Но, услышав эти речи, тотчас ответили струны кантеле:

— Мне не любо в воду падать,

Не манят меня глубины —

Пусть меня возьмет создатель,

Пусть рукой искусной тронет!

Осторожно подняли люди поющий многострунный короб и положили его на колени мастеру, под искусные руки, создавшие это чудо.

38. Вяйнемёйнен поет и играет на кантеле

Поднялся Вяйнемёйнен на серебряную скалу отрады, сел на золотой песенный камень, взял кантеле и, смочив два больших пальца слюною, сказал:

— Сходитесь ко мне все, кто не слышал еще усладу вечных рун под напев кантеле!

И запел многострунный короб под руками Вяйнё, поплыли сладкие звуки из-под пальцев старца, и сплелись песня с песней под звон радостных струн, тон которым дали щучьи зубы. Из лесов, заслыша дивные звуки, сошлись внять песне звери: прискакали, прыгая с ветки на ветку, белки, прибежали горностаи, вышел к скале лось, не утерпели рыси, проснулся на болоте волк, и даже медведь поднялся из сосновой чащи и вскарабкался у скалы на ель, чтобы послушать песни Вяйнемёйнена и подивиться ликованию кантеле. Вслед за ними и седой Тапио, хозяин Метсолы, со своим лесным народом поднялся на гору, чтобы услышать дивную игру, а хозяйка Миэликки надела синие чулки с красными подвязками и присела на широкий трутовик у вершины березы, откуда слышны были игра и песни Вяйнемёйнена.

На чарующие звуки прилетели к скале небесные птицы: присел на камень орел, оставивший птенцов ради искусства героя, спустился из-за туч быстрый ястреб, прилетели с болота утки, снялась с озера стая лебедей, и сотни зябликов, чижей и жаворонков взвились над вещим старцем. Даже дочь луны и прекрасная дочь солнца, ткавшие на облаке серебряные и золотые ткани, выпустили из рук челноки и не заметили, как оборвались драгоценные нити, только услышали дивные звуки многострунного кантеле.

И в водах не осталось такой рыбы, которая не устремилась бы предаться восторгу песни и ликованию струн: высунули из рек нескладные морды щуки, добрались до рифов семги, поднялись из глубин сиги и красноглазые окуни, стаей приплыла серебристая корюшка и затихла в камышах, чтобы послушать напевы Вяйнемёйнена. На морском цветке, с бородой из зеленых трав, поднялся из пучины Ахто — никогда не слышал он такой игры и столь дивных песен. Собрались на прибрежье и дочки его русалки — расчесывали волосы золотыми гребнями, да, как услышали чудные напевы, уронили гребни в волны. Даже Велламо — морская царица в платье из подводных трав — пробралась в тростники, чтобы послушать вечные руны, да, облокотившись о камни, сладко задремала от чудных звуков.

Три дня играл Вяйнемёйнен, и не осталось никого из тех, кто слышал звуки кантеле, чье сердце не тронула бы песня и кто не уронил бы, умилясь, светлую слезу. Плакали юноши и старцы, плакали мужи и герои, плакали холостые и женатые, рыдали длиннокосые девицы и жены — так чудесны были напевы вещего Вяйнё. Плакал и сам рунопевец: больше брусники, крупнее горошины бежали из очей его слезы. По щекам катились они на бороду и крепкую грудь — дальше по коленам струились на землю и падали со скалы крупными каплями в глубины вод.

Наконец кончил играть Вяйнемёйнен, снял плавные пальцы со струн и сказал:

— Найдется ли кто среди юных, среди отважных сынов здешнего племени, кто собрал бы мои слезы в глубинах вод?

Но никто не взялся отыскать в воде упавшие слезы Вяйнемёйнена. Тогда, оглядевшись, увидел вещий старец неподалеку черного ворона и обратился к нему:

— Принеси мне, ворон, обратно мои слезы — дам я тебе за это пеструю шубу из перьев!

Но, как ни старался, не смог ворон достать его слез. Поманил тогда Вяйнемёйнен к себе синюю утку и сказал ей:

— Любишь ты нырять в воду, так ступай собери в глубинах мои слезы! Будет тебе славная награда — пестрая шуба из перьев!

Тотчас нырнула утка в глубокие воды под скалой и на черном иле собрала в клюв все слезы Вяйнемёйнена. Принесла она их в ладонь рунопевцу, и увидели все, что чудесно преобразились слезы, став голубыми жемчужинами размером с голову касатки, какие служат украсой царям и утехой могучим.

А синюю утку за службу одел Вяйнемёйнен в пестрые перья.

39. Герои Калевалы похищают Сампо

Вскоре отправились добытчики Сампо дальше, в сумрачную Сариолу, где губят храбрых и смертью встречают героев, — Ильмаринен с Лемминкяйненом налегли на весла, а вещий старец взял в руки кормило. Направил Вяйнемёйнен лодку твердой рукой через бурные потоки и пенистые волны к знакомым перекатам у пристани хозяйки Похьолы.

Минуло время, и прибыли герои Калевалы в Сариолу. Вытащив челн на обитые медью катки, прошли они прямо в дом старухи Лоухи.

— Зачем явились? — со злобою насторожилась хозяйка Похьолы. — С какой заботой пришли вы сюда?

— Пришли мы к тебе за Сампо, — открыто сказал Вяйнемёйнен. — Хотим мы поделить изобильную мельницу, чтобы и наша земля получила от нее радость.

— Не делят меж охотниками белку, — огрызнулась Лоухи, — и куропаткой лишь один насытится. Только мне будет служить Сампо, и не видать ему иного владыки!

— Если не хочешь, чтобы миром взяли мы половину, — сказал Вяйнемёйнен, — то возьмем мы силою все без остатка.

Разозлилась на такие речи Лоухи и созвала народ Похьолы: мужей с мечами и молодцев с копьями — на погибель дерзким героям Калевалы. Но, ничуть не страшась, взял Вяйнемёйнен свое кантеле и поплыли из-под плавных пальцев чудные звуки: заслушались мужи Похьолы игрою, и повлажнели их глаза, а руки ослабли. Зачаровал вещий старец врагов, а как обессилели они, достал из кожаного поясного кошеля стрелы сна и навел на глаза воинов дремоту — запер на замок веки всему народу мрачной Сариолы.

Из дома Лоухи отправились герои к медной скале, где за девятью замками хранилось в недрах изобильное Сампо. У крепких ворот пропел Вяйнемёйнен тихонько заклинание, и от его негромких слов затрещали на воротах засовы, а створки покачнулись с тяжелым скрипом. Чтобы не проснулись зачарованные сном враги, смазал мастер Ильмаринен замки жиром, а петли — салом и одним лишь пальцем легко отворил запоры. Распахнулись глухие ворота, и сказал Вяйнемёйнен:

— Ступай, Лемминкяйнен, за Сампо — ты прежде всех обернешься!

Без просьб готов был похвалиться удалью Ахти и, ступив к темному зеву пещеры, сказал товарищам:

— Вот увидите, только ударю ногой — и сворочу Сампо! Войдя в гору, ударил Лемминкяйнен Сампо пяткой, но даже не шевельнулась на нем пестрая крышка. Тогда, уперев колено в землю, обхватил Ахти мельницу руками, но и тут не удалось ему сдвинуть Сампо — крепко держали его цепкие корни. На счастье пасся неподалеку могучий бык Похьолы с рогами в сажень и мордой в полторы сажени: захватив с поля плуг, привел того быка Лемминкяйнен в медную гору и, пройдясь вокруг изобильной мельницы, выпахал сошником все ее крепкие корни. Тут покачнулась на мельнице крышка, и тогда, взявшись дружно за тяжелое Сампо, вынесли герои Калевалы его из недр утеса и положили на дно лодки. Спустили мужи челн, груженный добычей, с катков в воду, взошли на него сами и, оттолкнувшись веслом от берега Похьолы, вывели лодку на широкую гладь.

— Куда отвезем мы Сампо? — спросил вещего старца Ильмаринен. — Где спрячем его от злобного народа Сариолы?

— Отвезем мы его на туманный остров, — ответил Вяйнемёйнен, — на спокойный клочок калевальской земли, который не посещал еще кровожадный меч. Пусть вовеки там пребудет счастье!

Сел песнопевец у руля и сказал крепкой лодке:

— Повернись к отчизне носом, к чужбине встань кормой и беги скорее вперед под гогот уключин!

Налегли на весла Ильмаринен с Лемминкяйненом, и помчался челн по равнинам чистых вод к дому. Легко в руках гребцов взмывали весла, быстро летела по волнам лодка, но вскоре скучно стало веселому Ахти.

— Сколько ни плавал я по морям, — сказал задорно Лемминкяйнен, — всегда так было: гребцы гребли, а искусные певцы пели. Теперь же не слышу я отчего-то в нашей лодке песни.

— Ни к чему нам сейчас песня, — ответил Вяйнемёйнен. — Заслушаются ею гребцы, и ленивыми станут их весла — так и пройдет в праздности золотой день, и тьма накроет море.

— Пой не пой, а все равно уйдет день и набежит на море ночной сумрак, — сказал беспечный Лемминкяйнен.

Два дня летела лодка по синему морю, два дня направлял ее верной рукой Вяйнемёйнен, а на третий не утерпел Кауко и спросил песнопевца:

— Отчего, лучший из мужей, не хочешь ты петь: ведь уже овладели мы Сампо и путь наш ведет нас к дому?

— Не время нам петь песни, — сказал разумно вещий старец, — не время еще торжествовать и праздновать победу — лишь тогда уместна будет песня, когда услышишь ты скрип своей калитки и увидишь двери дома.

— Будь я на твоем месте, запел бы я во всю глотку, — сказал веселый Лемминкяйнен. — Что ж, раз ты, искусный в песнопении, усладить нас не хочешь, тогда запою я свои неумелые песни.

Изготовился Ахти и заголосил что есть мочи грубым голосом — затряслась его борода, налилась кровью шея, и улетела песня, словно грохот горного обвала, над волнами за семь морей. В дальней дали сидел на сыром зеленом холме журавль, поджимал лапы и считал на них пальцы, но, услышав сиплый напев Лемминкяйнена, испугался не на шутку, поднялся в небо и с криком полетел на север. В Сариоле сел он на болото и с перепугу поднял такой шум, что пробудились негодные люди Похьолы от чар Вяйнемёйнена.

Проснулась хозяйка Похьолы, стряхнула с глаз дремоту и пошла проведать стада в хлеву и пересчитать зерно в амбаре, — но на месте оказались коровы и не убавилось зерна в сусеках. Тогда отправилась она с тревогой в сердце к медному утесу и увидела, что поломаны на засовах все замки, распахнуты ворота твердыни и похищено из недр скалы чудесное Сампо с пестрой крышкой. Затряслась от злобы старуха Лоухи — не желала она терять власть и славу, давшиеся ей через изобильную мельницу, — и обратилась к богатой туманом Терхенетар:

— Чадо мглы, тумана дева!

Сито частое возьми-ка,

Облако просей густое,

Ниспошли туманов мглистых

На хребет прозрачный моря,

Чтоб ни зги не видно было

Вяйнемёйнену в просторах,

Чтоб застрял Увантолайнен

Без пути на водных гладях!

Подумав, решила Лоухи, что мало будет напустить на похитителей туман, и стала заклинать дальше:

— Ику-Турсо, ужас моря!

Подними главу из бездны,

Калевы героев дерзких

Утопи в пучине темной —

Сампо же возьми из лодки

И верни в утес обратно!

Если толку не дождемся —

На тебя надежда, Укко,

Золотой мой повелитель,

Мой серебряный владыка!

Подними с постели бурю,

Пробуди ветра в просторах

На погибель калевальцам,

Чтоб не мог Увантолайнен

По желанью править лодкой!

Надышала дева тумана густую мглу на море, плотно застлала воздух, чтобы не мог Вяйнемёйнен понять, куда ему плыть средь широких вод. Простояв три дня и три ночи посреди морских потоков, не стерпел Вяйнемёйнен пустого ожидания и воскликнул:

— Даже слабейший из героев тумана не убоится и в слепоте его не согласится погибнуть!

С теми словами выхватил старец свой огневой клинок и рассек плотную мглу — от такого удара поструился по мечу сок тумана, а сам он поспешно воспарил к небу. И расчистились воды, и прояснели широкие дали.

Но не успели гребцы разогнать лодку, как послышался у медного борта страшный шум, и взлетели вверх столбом брызги и пена. Выглянув за борт, побледнел как снег отважный Ильмаринен и в ужасе закрыл лицо руками. Бросился мудрый Вяйнемёйнен к краю лодки и увидел Ику-Турсо, поднявшего страшную голову из моря. Схватил богатырский старец Турсаса крепко за уши и спросил:

— Посеял ты уже однажды злой дуб, зачем теперь вышел из моря пред очами человека?

Попробовал было вырваться из рук Вяйнемёйнена Ику-Турсо, но напрасно. Однако не дал он ответа, и тогда, встряхнув его хорошенько, вновь спросил песнопевец:

— Зачем поднялся ты из вод перед сынами Калевалы?

Но пришлось Вяйнемёйнену еще раз хорошенько встряхнуть Турсаса за уши, прежде чем дал он ответ.

— Вышел я из вод, чтобы погубить героев Калевалы и вернуть в Похьолу Сампо, — сказал Ику-Турсо. — Но если оставишь ты мне, Вяйнемёйнен, мою жалкую жизнь и отпустишь в бездонные глуби, то — клянусь! — никогда уже больше не явлюсь я пред очами человека!

Тотчас отпустил мудрый старец Ику-Турсо в море, велев ему на прощание не подниматься из глубин и не показываться людям от сего дня и довеку. С тех пор не смеет Турсас выходить из моря, и ни один человек не видел его больше ни при свете солнца, ни при сиянии месяца.

Только сел Вяйнемёйнен у руля править лодкой дальше, как налетел вдруг на челн встречный ветер и разразилась на море страшная буря. Встали вокруг пенные волны выше мачты, загудел воздух от напора ветров, что дули разом со всех сторон и хлестались песком, принесенным с далеких прибрежий, — никогда прежде не доводилось сынам Калевалы бывать в такой буре, а тут еще захлестнула лодку волна и смыла за борт многострунный короб Вяйнемёйнена, его звучное кантеле. Подхватил кантеле Ахто и унес в глубины на веселье девам Велламо. Навернулись на глаза Вяйнемёйнена слезы, и сказал он скорбно:

— Пропала отрада души — утонула радость старца! Никогда уже больше не вернется ко мне щучье кантеле!

А буря все не утихала, по-прежнему швыряли лодку водяные валы и захлестывали пенящиеся гребни, и тогда посетовал Ильмаринен:

— Горе мне! Зачем вышел я в море на этих дрожащих досках?! Знавал я злые дни на просторах вод, но не видел бури страшнее этой — видно, не пощадит нас нынче ветер и не пожалеют волны!

— Не годится нам горевать, — сказал мудрый Вяйнемёйнен, — не поможет в несчастье плач! И начал старец усмирять бурю заклятием:

— Придержи-ка, Ахто, волны —

Стадо пенное взбесилось, —

Вниз пошли их остудиться,

К Велламо спусти на отдых,

Чтобы челн мой не качали,

Не захлестывали лодку!

Уходи за тучи, ветер,

Где родился ты когда-то,

Не крени напрасно лодку,

Не крути ее, как щепку, —

Лучше лес вали на суше,

Пригибай верхушки елей!

И поумерилась ярость бури, стали смиряться ветры — позади остался ужас стихии. Тут взял веселый Лемминкяйнен те бруски и доски, которые запасливо захватил в поход, и достроил на сажень борта у лодки, чтобы не перехлестнули их волны. И так, подправленный на славу, поспешил челн по спинам водяных валов дальше.

40. Хозяйка Похьолы снаряжает погоню за Сампо

Пока герои Калевалы стояли в море, ослепленные туманом, и тяжко боролись с бурей, старуха Лоухи созвала свой северный народ, снарядила военный челн и, как утка — утят, свела воинов к воде, усадила в корабль мужей с мечами и стрелков с луками. Распустив на мачте парус, точно тучу, поспешила хозяйка Похьолы в погоню за лодкой Вяйнё — отбивать Сампо.

Тем временем герои Калевалы почти уже достигли родимых пределов, но тут почувствовал вещий Вяйнемёйнен неясную тревогу и велел ловкому Лемминкяйнену взобраться на мачту и посмотреть во все стороны: ясен ли вокруг горизонт? Не нужно было дважды просить Ахти показать удаль — влез он на мачту и, посмотрев на запад, восток, юг и север, где осталась Сариола, сказал:

— Впереди нас — ясное небо, а с полночи нагоняет лодку облако.

— Так ли ты увидел? — спросил Вяйнемёйнен. — Взгляни получше — может, то не облако, а корабль под парусом?

Пригляделся с мачты Кауко и сказал:

— Нет, не туча это, а как будто стоит позади нас остров: вижу я на осинах соколов, а на березах глухарей.

— Мелешь ты вздор, — возразил мудрый старец Лемминкяйнену. — Не проплывали мы мимо острова, да и пора бы знать тебе, что соколы на осины не садятся и глухарей на море не бывает, — приглядись-ка получше, может, то погоня Похьолы!

Внимательно вгляделся Ахти в третий раз и сказал:

— Верно, нагоняет нас лодка с севера — сотней весел бьет она по морю, и сотня мужей сидит там с оружием!

Уверившись, что не пуста была его тревога, велел Вяйнемёйнен гребцам налечь на весла, чтобы ушел их челн от погони. Принялись Ильмаринен и Лемминкяйнен грести что есть мочи, и затрясся челн — нос его взревел тюленем, а за кормой вспенилась вода, словно в пучине водопада. Изо всех сил работали гребцы, но все равно настигала героев Калевалы вражья лодка Похьолы. Увидел вещий старец, что не уйти им от погони, и решил колдовством отвести беду. Вынул он из мешочка с трутом кусок кремня, бросил его за борт через левое плечо и сказал:

— Явись из камня подводный утес, чтобы разбилась лодка Похьолы и погибла в диких волнах!

И поднялась из кремня подводная скала, преградив путь вражьей погоне. Налетела лодка Похьолы днищем на рифы, и раскололся на камнях стореберный челн, повалилась мачта, а ветер унес парус.

Но не желала сдаваться хозяйка Похьолы: стоя по колено в воде на утесе, привязала она к ногам пять кос, на руках закрепила борта разбитой лодки, а руль надела себе, как хвост, — и приняла она тут же облик огромной орлицы. Сто мужей с мечами и сто стрелков с луками посадила Лоухи себе на спину, затем, взмахнув крыльями, поднялась в воздух и полетела вослед челну Вяйнемёйнена.

Вмиг настигла старуха Лоухи героев Калевалы — села на вершину мачты, и тут же накренилась лодка набок. В мыслях горячо воззвал Ильмаринен к Укко, чтобы оградил всесильный и славный бог калевальцев от гибели, чтобы дал ему огненную рубашку, под защитой которой не пал бы он в играх злобной стали. Вяйнемёйнен же сказал хозяйке Похьолы:

— Хочешь, разделим с тобой поровну Сампо?

— Не хочу я ни с кем делить Сампо! — ответила Лоухи. — Одна им владеть буду!

Схватила она когтистой лапой изобильную мельницу и потащила прочь из лодки. Но не зевал удалой Лемминкяйнен — выхватил он из ножен меч и ударил сплеча по лапе орлицы, отрубив одним махом ей все когти, кроме одного, что был на безымянном пальце. Разозлилась хозяйка Похьолы и, спуская на Ахти мужей с мечами, воскликнула:

— Преступный Кауко! Ведь обещал ты матери, лживо клялся старухе, что десять лет не пойдешь на битву, как бы ни жаждал злата и славы!

Но тут пришел на помощь Лемминкяйнену могучий Вяйнемёйнен: подняв из воды дубовый руль, ударил он им чудовище так, что посыпались воины со спины орлицы в волны, а сама хозяйка Похьолы свалилась с мачты на край лодки.

Потеряла войско орлица, но не выпустила Сампо: когтем, что остался на безымянном пальце, подняла Лоухи мельницу над бортом, да не удержала — уронила в синие воды. Упав на волны, разбилось изобильное Сампо, раскололась его пестрая крышка, и пошли ко дну, в темную морскую тину, большие обломки, дав богатство водам и одарив сокровищами царство Ахто, а мелкие куски погнало волнами к близкому берегу Калевалы.

Обрадовался Вяйнемёйнен, увидев зорким глазом, что выбросил прибой обломки Сампо на родимую землю, и сказал:

— От этого семени пойдет начало неизменных благ, и станет Калевала землей, сладостной для сердца! Вечно будет над ней сиять солнце и светить месяц, тучны будут ее стада и обильны нивы!

— Найдется у меня средство против тучных стад и обильных нив, против солнца и месяца! — зло прошипела Лоухи. — Заточу я в утесе месяц и солнце, застужу морозом все, что вспашешь ты и посеешь, а взошедшее — побью железным градом! Из лесной чащи вышлю я медведя, чтобы терзал он жеребят и пожирал твои стада, а весь народ твой изведу мором, чтобы и памяти о нем не осталось!

— Не страшны мне ни лапландские, ни сариольские чары! — ответил Вяйнемёйнен. — Один лишь Укко ключами судьбы владеет, а тебе, чудищу, они в руки не дадутся! Если доверюсь я Укко, то сохранит он мои посевы от чужих заклятий, и в утес тебе впору будет запирать беду и злобу, а не лунный свет и золотое солнце! И медведя из леса высылай на собственный выгон — на погибель стадам Сариолы!

Поняла хозяйка Похьолы, что неизбежно ослабнет теперь ее могущество, раз ушло в глубины моря разбитое Сампо, раз упустила она свое богатство. Со скорбным клекотом, подхватив безымянным пальцем маленький осколок пестрой крышки, взмыла орлица в небо и полетела в Сариолу — оттого и поныне бедна угрюмая Похьола и мало у лапландцев хлеба.

А лодка героев Калевалы тем временем причалила к пристани, и, сойдя на берег, собрал мудрый Вяйнемёйнен на песке осколки Сампо, которые вынес из моря прибой. Те осколки посеял вещий старец на мысу в землю, чтобы росли они и преумножались, чтобы преобразились в славную рожь для хлеба и прекрасный ячмень для пива, чтобы одарили Калевалу изобилием и счастьем. А посеяв куски Сампо, запел Вяйнемёйнен такую руну:

— Укко славный, Укко сильный!

Не скупись, отец, на милость —

Дай нам счастия отведать

И достойно жизнь закончить

В осиянной Калевале!

Защити, всесильный Укко,

От мужей, таящих злобу,

И от жен, на козни щедрых!

На земле уйми злых духов

И в воде дурные силы!

Чадам стань своим опорой —

Пусть сияет славно солнце,

Пусть в ночи блистает месяц,

Ветры пусть не дуют злые,

Пусть не хлещет землю ливень

И не студит поле холод!

Возведи до неба стену

По краям моей отчизны,

Чтобы враг не мог похитить

Те плоды, что мы взрастили,

Чтоб злодей не мог пробраться

В наши мирные жилища

Никогда, покуда блещет

Золотой на небе месяц!

41. Вяйнемёйнен ладит новое кантеле

Цвела и благоденствовала земля Калевалы, ибо даже обломки Сампо принесли ей изобилие и счастье, но не давала Вяйнемёйнену покоя мысль об утраченном кантеле. Горевал в душе песнопевец, что унесли его утеху волны и теперь достался многострунный короб на забаву Ахто и девам Велламо. Решил мудрый Вяйнемёйнен достать кантеле из глубин моря и, зная, что не вернет его своею волей Ахто, попросил Ильмаринена выковать ему железные грабли с медной рукояткой, чтобы смог он прочесать морское дно. И выковал кузнец песнопевцу грабли — в каждом зубе у них по сто сажен, а рукоять длиною в версту. Взял Вяйнемёйнен эти грабли и, спустив с катков лодку, отправился бороздись морские течения и сгребать волны. Смел он подводные травы, прочесал тростник, подцепил граблями рифы, но нет нигде его короба из щучьей кости — навсегда пропала его утеха в глубинах меж камней, где живут красномясые семги.

Вернувшись на пристань, пошел Вяйнемёйнен с поникшей головой к дому, думая печально, что никогда уже не услышать ему звуков щучьего кантеле и не найти утешения в певучих струнах. Не успел вещий старец миновать опушку рощи, как услышал неподалеку плач березы. Подошел Вяйнемёйнен к белоствольному дереву и спросил:

— Что плачешь ты, краса-береза? Отчего, зеленая, горюешь?

— Может, кто-то и скажет, будто весело мне жить и шелестеть листвою, — ответила береза, — да только скорби и печали в моей жизни куда больше. Весной приходят ко мне дети и вонзают в ствол острые ножи, чтобы испить сладкий сок из моего сердца. Летом срезает пастух мой белый пояс и плетет кузовки для ягод, девицы ломают мои ветви и вяжут веники, а уж если придет молодец с топором запасти поленьев, так и вовсе распростишься с жизнью! Вот и вся радость, какую вижу я от лета. А зимой и того хуже: уносит ветер мой зеленый наряд, студит иней мои ветки, и стою я голая на лютом морозе, дрожу да горько стенаю!

— Не печалься, моя березка, — сказал Вяйнемёйнен, — не горюй, зеленый дружок! Еще узнаешь ты счастье в своей новой жизни, еще заплачешь от радости и запоешь от веселья.

И вырезал мудрый старец из той березы короб для нового кантеле: целый день строгал его и получился короб на славу — прочный" и весь в затейливых прожилках. Стал думать Вяйнемёйнен: где раздобыть ему теперь хорошие колки для кантеле? И тут поднялся на его пути дуб с раскидистыми ветвями — на ветвях у дуба висели желуди, каждый желудь покрывала шапочка, а на каждой шапочке сидело по кукушке. Куковали звонко те кукушки, и слышались в их песне пять тонов; вместе с песней текло из клювиков кукушек на землю золото и серебро — из того металла и сделал Вяйнемёйнен колки для нового кантеле.

Вслед за этим задумался песнопевец о звучных струнах, чтобы смогло наконец кантеле обрести дивный голос. Отправился Вяйнемёйнен искать струны и вскоре увидел на полянке девицу, которая пела сама себе песню, чтобы скорее минул вечер и пришел к ней ее желанный. Подойдя поспешно к девице, попросил старец у нее нежных волос, дабы ими озвучить немой березовый короб. Дала девица ему шелковистых прядей, и сплел из них Вяйнемёйнен пять певучих струн, настроил их на пять тонов и тогда наконец забил родник вечной отрады.

На крыльце своего дома сел вещий песнопевец на ступеньку, положил кантеле на колени и пробежал весело пальцами по струнам. Зазвенел березовый короб, закуковали кукушки, запел в струнах нежный девичий голос. Громче заиграл старец, и возликовали струны кантеле — вздрогнули горы, загрохотали скалы, треснули морские рифы, заходила волнами гладь моря, в лесу пустились в пляс сосны и заскакали на полянах пни. Как река, текли дивные звуки, и побросал свою работу весь народ Калевалы ради того, чтобы прийти к дому Вяйнемёйнена и насладиться его игрой. Сколько ни было там мужей, все сняли шапки, сколько ни было жен, все рукой подперли щеки, сколько ни было девиц, все прослезились, внимая чудным звукам кантеле. И сказали люди, словно были у них на всех одни уста:

— Никогда доселе не слыхали мы столь прекрасной игры.

Далеко окрест разнесся дивный звон струн, и никого не осталось в светлой Калевале, кто не пришел бы послушать ликование кантеле: все как есть лесные звери, подобрав когти, окружили вещего старца, на ветках у дома расселись птицы, поближе к берегам подплыли рыбы, и вылезли, извиваясь, из земли черви, чтобы насладиться искусством Вяйнемёйнена и вечной отрадой многострунного короба.

День и другой без отдыха играл рунопевец, и такова была сила чудных звуков, что если в доме старца звучало кантеле, то ходуном ходил сосновый пол, подпевали кровля, потолок и двери, плясала каменная печь, восторгались окна и радовались притолоки, а если шел он лесом, то кланялись ему ели и сосны, роняя к его ногам с веток шишки, веселились кусты, пригибались сучья и с любовью смотрели на него цветы и травы.

42. Хозяйка Похьолы насылает болезни на племя Калевы

Услышав о благоденствии Калевалы, полученном через осколки изобильного Сампо, которые выбросил на берег Вяйнёлы прибой, сильно позавидовала старуха Лоухи чужой радости и решила наслать гибель на людей, живущих в светлом краю, захотела лютыми болезнями извести весь род отважных детей Калевы.

На ту пору Ловиатар, слепая дочка Туонелы, что была противнее и гаже всех детей, рожденных Маной, — имела черный лик, волосатую кожу и предавалась с наслаждением тысяче пороков, — постелила себе ложе в дурном месте — на тропе гнилого ветра. Продул ветер глупой деве лоно и наполнил бременем чрево, так что пришлось ей со скорбью девять месяцев носить свою полноту. А в начале десятого месяца сделалась утроба черноликой Ловиатар твердой и изнурили ее сильные боли, но все равно никак не могла она избыть тяжесть чрева. Ходила непотребная блудница с места на место, забиралась на скалы и спускалась в ущелья, плутала в зыбучих болотах и погружалась в бурную речную пену, но нигде не могла скинуть порождение гнилого ветра — никак не наступали роды. Принялось тогда реветь от боли скверное отродье Маны: не знала Ловиатар, куда ей деваться и где искать помощи, чтобы освободить лоно от своих созревших детей. Услышав вой черноликой блудницы, решил помочь Ловиатар холодный вихрь, которому знакомы были все дурные дела на свете, — сказал он ей, чтобы шла она рожать в угрюмую Похьолу, ибо там ее поджидают и нерожденным детям ее придумали уже забаву.

Отправилось исчадье Туонелы в Сариолу. Там встретила блудницу редкозубая хозяйка Похьолы и повела рожать в баню. Нагнав в бане жару, приступила старуха Лоухи к заговору:

— Дева старшая творенья,

Что красу вместила мира,

С золотым сияньем в лике,

Первая из всех рожденных!

В воду ты войди по пояс,

От налима слизь возьми там

И ерша слюну густую —

Ими ты помажь девице

Кости чресел, кожу бедер

И уйми ей боли в лоне,

Помоги в жестоких родах.

Если справиться не сможешь,

То придет на помощь Укко,

Облака водящий в небе!

Укко, я к тебе взываю!

Поспеши, уйми страданья —

Посохом в златой оправе

Сокруши столбы у входа,

Отвори замочек тайный,

Чтоб наружу вышел узник,

Будь великий он иль малый!

И выпустила дрянная девица Туонелы полноту своей утробы. Родилось у нее в ту летнюю ночь в натопленной бане Похьолы девять сыновей, и дала им Ловиатар при рождении прозвища по делам, к которым каждый был склонен: одного назвала раной, другого — колотьем, ломотой — третьего, четвертого нарекла сухоткой, пятого — водянкой, коростой прозвала шестого, язвой — седьмого, восьмого — чумной заразою, а девятый, что родился позже прочих, остался без имени — его послала мать заклинателем на воду, чтобы сеял он в сердцах зависть.

Созвала хозяйка Похьолы все те злобные болезни и выслала их на погибель роду Калевы. И принялись недуги, дотоле неведомые, терзать народ Вяйнёлы и сживать со свету старых и малых.

Тогда вышел против злой напасти вещий Вяйнемёйнен, чтобы спасти болящих и избавить землю Калевалы от ужасного мора. Собрав чистейших дров, принесенных водою и высушенных летним солнцем, развел мудрый старец в очаге огонь и стал готовить девять колдовских снадобий от девяти страшных недугов. Самые сильные заклинания припомнил Вяйнемёйнен, упрашивая Укко, на облаках сидящего, затоптать злые искры, чтобы не умирали невинные от болезней, посланных коварным умыслом, а не волею бога, упрашивая отнять у болей силу, чтобы смогли спокойно заснуть недужные, чтобы ожили ослабшие и поднялись на ноги храбрые, упрашивая отослать несчастия на стезю ветров, запереть их в горе болезней, чтобы терзались муками бесчувственные скалы и не редел от мора достойный род Калевы.

Приготовив девять сильных мазей, принялся вещий старец натирать больным те места, где засели лютые хвори, закрепляя врачевание заклятием:

— Укко, грозный небожитель!

С тучи мед пошли на землю,

Чтоб смягчить болезни злые,

Успокоить жар недугов!

Я один не слажу с ними —

Помоги мне, славный боже,

Чтобы видел я изъяны,

Чтобы руки знали дело,

Чтобы верным было слово,

И дыхание не сбилось!

Где мои не тронут пальцы,

Пусть персты творца коснутся —

Ведь персты его нежнее

И умелей длани Укко!

Заклинать явись, создатель!

Пусть за ночь уйдут болезни,

Исцеленье пусть наступит,

Люди пусть забудут хвори

И не вспомнят о страданьях

Никогда, покуда в небе

Золотой сияет месяц!

Так изгнал со своей земли Вяйнемёйнен все болезни, все злые наваждения Лоухи, так запер недуги в гору болей, так вещей силой отвратил людскую скорбь и спас от смерти род Калевы.

43. Лоухи похищает небесные светила и огонь из очагов Калевалы

Узнав, что исцелился народ Калевалы и счастливо избежал наведенных ведовством бедствий, пуще прежнего обозлилась хозяйка Похьолы. Решила она иным средством досадить цветущей земле — выгнать из лесной чащи медведя, чтобы терзал он стада и табуны на лугах Вяйнёлы. Так и сделала Лоухи: чарами натравила косматого зверя, красу лесов, на скот Калевалы, и принялся медведь безжалостно драть на выгонах лошадей и коров.

Увидев, что вновь пришла беда на его землю, попросил Вяйнемёйнен кузнеца Ильмаринена выковать ему трехгранное копье с медной рукоятью, чтобы смог он защитить от напасти стада Калевалы. Исполнил Ильмаринен просьбу вещего старца и выковал копье в три сажени длиною, которым смог бы Вяйнемёйнен завалить красу лесов — медведя Отсо с медовой лапой.

Как только выстлал землю первый осенний снег, взял песнопевец копье и, свистнув пса, отправился в лес за добычей. По пути попросил он Тапио, хозяина лесов, Миэликки и дочь их Теллерво послать ему в охоте счастья, чтобы помогли они ловцу отыскать в чаще мохнатого Отсо. Усладил Вяйнемёйнен хозяев Метсолы дивной песней, и вскоре взял его пес по свежему снегу медвежий след.

Немного времени прошло, и вывел пес мудрого старца к логову зверя, что губил тучные стада Калевалы. Поднялся медведь на собачий лай и, оскаля клыки, пошел на охотника, но тут вонзил Вяйнемёйнен в грудь ему копье, а медную рукоятку упер в еловый корень. Долго бился могучий Отсо и хватался пятивершковыми когтями за копье, но, как ни свирепел, лишь глубже загонял себе в грудь трехгранное острие, пока не издох вовсе.

Снял Вяйнемёйнен с красы лесов мохнатую шубу, съел теплую медвежью печень, а с туши нарезал мяса и отнес добычу людям Калевалы. На радостях, что избавились от грозного Отсо, устроили люди веселый пир, приготовив в котле медвежатину и достав из погребов пиво. Вяйнемёйнен же, чтобы украсить праздник и чтобы весельем закончился день, засветил лучину в ставце и запел под кантеле отрадные песни.

Во всех пробудил радость своим пением вещий старец, одной хозяйке Похьолы не до веселья — пробралась она тайком в светлую Калевалу, чтобы новую беду накликать на ненавистную землю… Дошли звуки кантеле и голос певца до месяца и солнца: вышел месяц из своей избы и спустился на кривую березу, чтобы лучше слышать звонкое кантеле, вышло следом солнце из своего золотого замка и село рядом с месяцем на сосну, чтобы внимать с ликованием песням вещего старца, — тут и подкараулила их злая старуха Лоухи. Схватила она с сосны солнце, а с березы месяц и унесла в угрюмую Похьолу, где заперла их на тяжелые засовы в недрах железной горы.

— Никогда не выйдет из утеса на волю месяц, — сказала злорадно старуха Лоухи, — и не будет вовек светить на небе солнце, если сама я не дам им свободу!

Как только укрыла хозяйка Похьолы месяц и солнце внутри скалистой глыбы, отправилась злая обратно в Калевалу и выкрала огонь из всех очагов, лишив ненавистное племя Калевы тепла и света.

Повисла над землей ночь без просвета, спустился густой всеобъятный мрак. Темны сделались дома Вяйнёлы, и даже наверху, в небесных пределах, окутала темнота жилище грозного Укко. Тяжко стало жить без света и огня в бесконечной ночи, и затосковали люди. Не понравилось и Укко, что подевались куда-то месяц и солнце: вышел творец небесной тверди на край темной тучи посмотреть — не виден ли где месяц и не светит ли солнце, но не смог отыскать пропавшие светила. Тогда достал Укко огненный меч и выбил в небе за звездной оградой горящим клинком живую искру. Ту искру спрятал он в шитый золотом мешочек, а его положил в кованую серебряную шкатулку. Отдал держатель мира искру деве воздуха, чтобы нянчила она ее и выросли под опекой девы новый месяц и новое солнце. Сев на край высокого облака, принялась дева качать и баюкать огонь в золотой люльке на серебряных цепях, чтобы рос он сильным и ярким, дабы потом озарить весь мир. Гладила она пламя перстами, нянчила искру на руках, но так случилось, что выронила нерадиво малютку из рук.

Содрогнулось небо, распахнулись двери воздуха, и помчалась огненная искра красной каплей вниз. Шипя в толщах туч, прошла она сквозь все девять небес и упала на землю.

Увидел летящую искру старый Вяйнемёйнен и сказал Ильмаринену:

— Пойдем разузнаем, что за огонь спустился с небес на землю.

И отправились герои в путь — туда, куда упало небесное пламя. Долго шли они в темноте под холодными звездами, пока не вышли к реке Неве, разлившейся перед ними в широкое море. Стал тут мудрый Вяйнемёйнен строить в ближней роще лодку, а кузнец Ильмаринен взялся делать сосновые весла и еловый руль. Скоро управились они с работой, а как спустили лодку на воду, решил вещий старец узнать у матери своей Ильматар: где дальше искать им упавшую искру. Позвал Вяйнемёйнен дочь творения, прекрасную Ильматар, и тут же явилась она из реки навстречу его лодке.

— Куда путь держите, герои? — спросила Ильматар.

— Пропал бесследно из наших жилищ огонь, — ответил Вяйнемёйнен, — живем мы теперь без радости во мраке — оттого и собрались мы в дорогу, чтобы отыскать пламя, упавшее на землю с края облака.

— Нелегко будет найти то пламя, — сказала прекрасная Ильматар. — Наделало оно уже немало зла на земле!

И поведала дочь воздуха о том, как упала искра красной каплей с небесных равнин творца, где сам Укко высек его огненным мечом, и, пройдя воздушные просторы, скатилась сквозь дыру для дыма в новое жилище Тури, в новый дом Палвойнена. Там, в жилище Тури, принялся огонь за бесчинства и дурные дела: опалил бороду хозяину, сжег груди деве и сгубил жаром дитя в колыбели. Отошел ребенок в жилище Маны, ибо создан был для смерти, для погибели от мук в жгучем пламени, — мать же его не отправилась в царство Туони, потому что умела заклинать огонь и знала, как изгнать его из дома: через игольное ушко, через отверстие в топоре выставила она искру наружу.

Бросившись прочь от жилища Палвойнена, стала жечь искра поля и болота, а потом скатилась в волны озера Алуэ, и, заблистав красным огнем, вскипели его воды. Поднялось озеро из берегов от дико бушующего пламени, и плохо стало рыбам в своем доме — погнал их огонь на скалы. Решил тогда поймать искру ерш, но не догнал ее. Устремился за ней кривошеий окунь, но ускользнула она и от окуня. Тогда взялся сиг изловить огненную искру — в два счета настиг ее и проглотил злое пламя.

Вновь вступило Алуэ в берега, опустилось на привычное место, но вскоре почувствовал сиг, пожравший искру, жгучую боль внутри и заметался в ужасе у мысов, сиговых островов и утесов семги. Видя такие страдания, пожалела сига пеструшка и проглотила его, чтобы прекратить несносные муки. Но вскоре сама она почувствовала огненный жар во чреве и заметалась от боли у подводных утесов семги и щучьих пещер. Сжалилась над несчастной пеструшкой серая щука и, желая избыть ее страдания, пожрала бедную целиком, без остатка. Однако вскоре испугалась щука, ибо принялось саму ее нещадно жечь пламя. Заметалась щука у мысочков и скал с крикливыми чайками, но никто не захотел помочь ей, чтобы, убив, избавить от страданий. Так и плавает серая щука в водах Алуэ, терзаемая жаром огня и не способная сама утолить мучения.

Поблагодарив Ильматар за рассказ, отправились Вяйнемёйнен с Ильмариненом к озеру Алуэ, где на берегу ободрали можжевельник и связали из мочала сеть, скрепив ее ивовой корою. Протянули они готовый невод по отмелям и косам, возле подводных скал и гротов семги, возле сиговых островов, поросших стройным камышом, и по илистым заливам, но не смогли поймать ни серой щуки, проглотившей искру, ни иной рыбы — слишком крупны были ячеи в сети из мочала.

Стали, потешаясь, дивиться рыбы, и сказала щука щуке, прошептал сиг сигу, и семга спросила семгу:

— Или уже мертвы умелые сыны Калевы, которые вязали сети из льна и пугали рыб шестами?

Услышал старый Вяйнемёйнен обидные рыбьи речи и ответил им:

— Живы еще герои Калевалы — если один умрет, то два ему на смену родятся! Есть у них и длинные колотила, и найдутся на страх вам льняные сети!

44. Вяйнемёйнен возвращает огонь в очаги Калевалы

Чтобы изготовить льняной невод для серой щуки, созвал Вяйнемёйнен людей Калевалы, и вспахали они поле близ озера Алуэ, а сам вещий старец вырыл из-под пня подземного червя Туонелы, хранившего льняное семя, и взял из его запасов на посев сколько надо. Отыскав на берегу золу от сгоревшей некогда лодки, удобрил мудрый Вяйнемёйнен пашню и посадил лен в сухой пепел.

За одну летнюю ночь, которую не отличить теперь было от дня, ибо светили в небе лишь льдистые звезды, встал на поле богатый лен. За один летний день, который сделался теперь близнецом ночи, убрали и ощипали девицы лен, замочили его и просушили, помяли и растоптали стебли, расчесали и разложили по связкам. Следующей ночью намотали девы и жены лен на веретена и спряли крепкие нити, а молодцы принялись плести из тех ниток невод и вязать веревки, чтобы крепить к сети поплавки и грузы. Прилежно и споро работали калевальцы и уже к утру изготовили сеть — в триста сажен была она длиною, и сто сажен было в ней по краю.

Привязав к низу камни, а к верху — деревянные поплавки, опустили молодцы невод в воду и потянули его вдоль озерного берега. Но хоть были они усердны, а, вытащив сеть, нашли в ней лишь склизких ершей, костлявых окуней да плотвиц, богатых желчью. Увидев это, сказал старый Вяйнемёйнен Ильмаринену:

— Пойдем сами потянем сети, иначе не будет от ловли проку!

Вдвоем искусно закрыли они залив, поставили невод от мыса до пристани и, взявшись за бечеву, вытянули полные сети: было в них много окуней и пеструшек, были лещи и семги — всякая была рыба, но не нашлась лишь та, ради которой плелся невод.

Тогда довязал Вяйнемёйнен сеть по краю, и стала она длиною в пятьсот сажен — ровно в версту.

— Поставим невод от берега подальше, — сказал мудрый старец кузнецу, — и протянем по глубинам через озеро.

Так и сделали Вяйнемёйнен с Ильмариненом: поставили сеть на озерных глубинах и потащили ее второй раз через воды. При этом запел вещий старец заклинание:

— Велламо, морская дева

В тростниковом одеянье!

Ты наряд сменить не хочешь —

Камышовую рубашку

И накидочку из пены?

Если нам поможешь в лове,

Дам тебе из льна рубашку,

Полотняную на плечи —

Ту, что дочь луны соткала,

Солнца дочь ей пряла пряжу.

Ахто, омутов владыка!

В пять сажен возьми-ка слегу

И пройдись по дну усердно,

Тростники шестом проведай —

В невод наш гони всю рыбу

Из заливов и затонов,

Из лососьих ям и сомьих

Нор, гони из глубей черных!

Как закончил Вяйнемёйнен заклинание, так поднялся из вод богатырь-невеличка, встал на волны и спросил рыбаков:

— Нужен ли вам помощник, чтобы колотилом гнал в невод рыбу?

— Нужен нам такой, — ответил вещий старец.

Срубил малютка-богатырь на берегу высокую сосну, приделал к ней цепями скалу и вновь спросил рыбаков:

— Со всей силы гнать рыбу, со всего мне плеча работать или соблюсти меру?

— Соблюдешь меру, так и того довольно будет, — ответил мудрый Вяйнемёйнен.

Начал богатырь-невеличка свою работу и нагнал к неводу большие стаи рыбы, а как стали Вяйнемёйнен с Ильмариненом тащить наверх сети, то канул помощник в воду, и даже круги не пошли по глади. Вытянув невод, вытрясли герои добычу в лодку и увидели, что на этот раз поймана рыба, ради которой вязалась льняная сеть.

Направил Вяйнемёйнен лодку к берегу, там вывалил у пристани улов наземь и достал из груды разных рыб щуку, которая одна только и была ему нужна.

Подумал было мудрый старец, стоит ли доставать огонь из щуки без железных рукавиц, без медных варежек, но решился пластать рыбу как есть. Посеребренным ножом с черенком в позолоте разрезал рунопевец тело щуки и вынул из ее утробы пеструшку. У той пеструшки в брюхе нашел он гладкого сига, а разрезав его, в тонкой сиговой кишке на третьем сгибе увидел красно-синий клубок. Вскрыл Вяйнемёйнен клубок и вынул из него на лезвие огненную искру, что прошла через девять небес, прежде чем упала на землю. Призадумался мудрый старец: как теперь доставить искру к темным избам, к жилищам с холодными очагами? — а злая искра вдруг соскользнула с ножа, опалила Вяйнемёйнену седую бороду и принялась безжалостно жечь огнем Ильмаринена. Спасло лишь то кузнеца, что знаком он был с норовом огня и знал заговоры от ожогов. Призвал Ильмаринен деву Лапландии, в лед и иней обутую, в замороженной одежде, с котелком, полным инея, и ледяною в нем ложкой, чтобы окропила она ему ожоги холодной водой и набросала льдинок на те места, где коснулся его огонь. Призвал он сына Похьолы, в снег одетого, чтобы набрал он в холодном краю, где реки инея и озера льда, где застыл морозный воздух, где скачут снежные зайцы и ходят по диким вершинам ледяные медведи, полные сани снега со льдом, привез их и заморозил опаленную пламенем кожу. Таким колдовством отнял Ильмаринен у огня силу и исцелился от страшных ожогов.

А искра тем временем поспешила прочь: обожгла можжевельник, опалила прибрежье Алуэ, поднялась на ели и сожгла огнем лес. Побежав дальше, вскоре так разбушевалось пламя, что пожгло пол-Похьолы, опалило пределы Саво и границы Карьялы. Видя злое беспутство огня, отправился поспешно старый Вяйнемёйнен за ним, чтобы усмирить его буйный нрав, — пройдя по следу пламени, миновал вещий песнопевец сгоревший лес и вскоре отыскал искру в ольховом дупле у изгиба гнилого пня.

— Ты, огонь, светящее творенье Укко! — сказал искре Вяйнемёйнен. — Напрасно убегаешь ты от людей! Вернись в домашние очаги — там будешь ты днем ликовать на березовых поленьях, а ночью отдыхать, накрывшись жаркими угольями.

Теми словами уговорил искру песнопевец и, посадив ее на трут, вместе с берестой и сухими древесными щепками, положил в медный котел. В котле этом принес Вяйнемёйнен огонь в темные жилища Калевалы, и вновь запылали в домах очаги, вновь обрело племя Калевы тепло печей и свет лучин.

45. Солнце и луна возвращаются на небо

Стараниями вещего старца вернулся огонь в дома Калевалы, но по-прежнему не всходило на небе солнце и не серебрился над землею месяц — за крепкими засовами и тяжелыми замками держала их в глубине железной горы хозяйка Похьолы. Без небесных светил начал студить мороз посевы и напали болезни на скот, без них позабыли песни птицы и затосковали люди: знала щука свой темный омут, знал орел птичьи пути, ветер знал, куда держит путь челн, — но никто не ведал, пришло ли нынче серое утро или укутал землю мглою вечер.

Задумались люди: как быть им без месяца, как выжить на холодной земле без солнца? — и отправились с тяжкой заботой к кузнецу Ильмаринену. В доме искусного мастера попросили они хозяина выковать им новый месяц и изготовить круглое солнце, ибо плохо приходится на свете детям Калевы без благородных небесных светил. Вняв просьбе, пошел Ильмаринен в кузню к горнилу, развел огонь в древесных углях и, заготовив серебра и злата, принялся ковать новый месяц и новое солнце.

В своем доме услышал Вяйнемёйнен звон кузнечного молота и решил разузнать: что затеял великий мастер? Подойдя к дверям кузницы, спросил Ильмаринена песнопевец:

— Что куешь ты на этот раз? Над чем трудится твой искусный молот?

— Гну я серебряный месяц и кую золотое солнце, — ответил Ильмаринен. — Хочу повесить их в небе над Калевалой.

— Напрасный вершишь ты труд! — сказал мудрый старец. — Никогда не станет серебро месяцем, и никогда земное золото не засияет на небе вместо солнца!

Но продолжал упорно работу Ильмаринен и вскоре изготовил новые светила. Изрядно потрудясь, повесил кузнец на сосну серебряный месяц, а на вершину ели — золотое солнце, отер пот с лица, но не хочет сиять серебро и не светит золото — темны остались земные просторы и небесные пажити.

Тогда Вяйнемёйнен, видя людскую печаль, решил ворожбой узнать, где укрыто солнце и куда исчез месяц. Стал гадать вещий старец на ольховых лучинках, и открылась через них Вяйнемёйнену правда — так узнал он, что заперты светила в Похьоле, в груди железного утеса. Решил песнопевец не медля отправиться в угрюмую Сариолу, а то иначе, своей волей, никогда не отпустит Лоухи из заточения ни луну, ни благодатное солнце.

Снарядившись в путь, поспешно отбыл Вяйнемёйнен в холодные земли Похьолы и вскоре достиг переправы, за которой простирались стылые скалы и долины Сариолы. Крикнул старец на соседний берег, чтобы подали ему лодку и перевезли через реку, но не услышал никто его крика.

Тогда набрал Вяйнемёйнен валежника, сложил его в большую кучу и зажег на берегу костер, от которого пламя взлетело выше елей и к небу поднялся сизый дым. Тот дым от сухих еловых веток увидела злая Лоухи и велела сыну Похьолы сходить к переправе у речного устья и разведать, в чем там дело.

— Погляди, что за пламя пылает у реки, — сказала хозяйка Похьолы. — Для военных костров оно маловато, а для рыбацких — слишком велико.

Вышел сын Похьолы из избы к реке и увидел на другом берегу могучего героя.

— Эй, сын Похьолы! — крикнул во второй раз песнопевец. — Дай мне лодку, чтобы смог Вяйнемёйнен переправиться на берег Сариолы!

— Нет здесь свободных лодок. А если очень нужно тебе быть в Сариоле, так вплавь добирайся на этот берег, — ответил хмуро сын Похьолы и пошел докладывать резкозубой Лоухи о том, что увидел он и услышал.

Подумал Вяйнемёйнен и решил, что недостойно героя возвращаться с полпути, — щукой нырнул он в воду, сигом пересек потоки и ступил твердо на болотистый край Похьолы.

А старуха Лоухи тем часом созвала к себе в дом мужей Похьолы с оружием и выслала к реке чумазых детей — встретить гостя лживой лаской и проводить в избу. Привели дети гостя на двор Лоухи и сказали дрянные:

— Пожалуй, герой, в избу Похьолы!

Распахнув дверь, прошел Вяйнемёйнен через сени в горницу и увидел, что полна горница мужей, пьющих сладкий мед, и на поясе у каждого — меч на погибель Увантолайнена. Недобро оглядели воины вещего старца и спросили:

— Что скажешь ты нам, гость непрошеный? О чем, пловец, поведешь речь?

— Речь моя будет о месяце и солнце, — твердо ответил Вяйнемёйнен. — Хочу узнать я, где скрыто наше солнце и куда пропал наш месяц?

— В грудь железной скалы укрыты солнце и месяц, — сказали свирепые сыны Похьолы. — Никогда им оттуда не выйти, пока сами мы их не отпустим!

— Что ж, — промолвил Вяйнемёйнен, — если не хотите своею волей освободить светила, то готов я обнажить свой меч и сразиться с вами!

Вынул из ножен богатырский старец свой грозный меч, откованный Ильмариненом, с месяцем на острие, сияющим солнцем посередине и звездами на рукояти и померился клинками с мужами Похьолы: оказался лишь на малую толику длиннее меч у Вяйнемёйнена — всего на ячменное зернышко. Вслед за этим вышли соперники на двор, и поднял рунопевец свой огненный клинок. Рассыпались от его ударов искры, и, как репы, полетели наземь головы гордых сынов Похьолы — никто не устоял перед Вяйнемёйненом, всех одолел он разящей сталью.

Разделавшись с врагами, отправился вещий старец на поиски железного утеса, в чьей груди заточила старуха Лоухи солнце и месяц, — не терпелось ему вызволить светила и вернуть их на небо. Недолго пришлось искать Вяйнемёйнену: вскоре увидел он скалу цвета печени, а в скале той — щель. Вынув из ножен меч, вонзил песнопевец клинок в скалу и раздвинул щель — так нашел он вход в пещеру и могучую дверь с сотней засовов. Перед дверью той, охраняя к ней проход, во множестве ползали змеи и хлебали ячменное сусло.

— То-то в Похьоле нехватка веселого пива, — сказал сам себе Вяйнемёйнен, — когда кормят тут в скалах гадюк сладким суслом.

Срубил мечом вещий певец головы всем змеям и подступил к тяжелой двери; попробовал плечом раскачать створку, но не поддалась она, попробовал силой слова отомкнуть замки, но не послушались заклятий запоры. Понял тут Вяйнемёйнен, что безоружен он перед этой дверью, перед крепкими ее замками и задвижками, и, поникнув головой, опечаленный, что не смог разом добыть из утеса плененные светила, отправился домой.

Как вернулся вещий старец в Калевалу, спросил его Лемминкяйнен:

— Отчего, Вяйнемёйнен, не взял ты меня с собою, чтобы был я тебе товарищем в битве и помощником в заклятиях? Сбил бы я все замки и отомкнул запоры — вышли бы уже на свободу солнце и месяц.

— Не взять словами и заклятиями тех замков, — ответил Вяйнемёйнен хвастливому Ахти, — не сбить их кулаком и не выломать плечом крепкой двери. Но поможет нам Ильмаринен своим искусством добыть из недр утеса светила.

И отправился мудрый старец к кузнецу, к жаркому его горнилу.

— Выкуй мне, Ильмаринен, крепкий трезубец, — попросил мастера Вяйнемёйнен, — выкуй дюжину копий и изготовь связку ключей от всех замков, какие только бывают на свете, чтобы вызволил я из утеса месяц и выпустил наконец на волю солнце!

С радостью принялся Ильмаринен ковать орудия для Вяйнемёйнена: слишком истосковались люди по свету, живя во мраке, — как ни свети огнем, а никогда лучиной не заменить животворящее солнце. Все, что просил песнопевец, сделал для него кузнец и решил сверх этого сковать ошейник для острастки редкозубой Лоухи.

Чувствуя недоброе, решила хозяйка Похьолы проведать: что еще готовят для нее герои Калевалы? К рукам своим привязала она крылья и, обернувшись ястребом, полетела через залив Похьолы в земли сынов Калевалы. Точно буря, пронеслась она по воздуху и, подняв ветер крыльями, присела на окно в кузнице Ильмаринена.

— Что нужно тебе здесь, птица? — спросил мастер серого ястреба. — Зачем села ты у моего окна?

— По всему свету идет о тебе слава, великий Ильмаринен! — ответил льстиво ястреб. — Говорят, что лучший ты мастер среди всех кузнецов!

— Правильно говорят, — сказал Ильмаринен. — Кто, как не я, выковал чудесную кровлю воздуха!

— А что мастеришь ты на этот раз, славный кузнец? — спросила серая птица.

— Кую я крепкий ошейник для хозяйки Похьолы, — ответил Ильмаринен, — чтобы приковать старую навеки к каменному утесу.

Как услышала это Лоухи, так поняла, что нависла над ней нешуточная беда, и тут же устремилась обратно в Похьолу. Добравшись до железной скалы, сняла она с запоров чары и выпустила из глубоких недр на волю месяц и солнце, решив навсегда оставить свои козни против светлой Калевалы. После этого обернуласть старуха сизым голубем и, вновь прилетев к кузне Ильмаринена, села на порог у двери.

— Что нужно тебе у моего порога, сизокрылый? — спросил Ильмаринен птицу.

— Затем я здесь, — ответил голубь, — что принес тебе радостную весть: вновь теперь свободны месяц и солнце — погляди, уже восходят они на небе!

Вышел Ильмаринен из кузницы, посмотрел на небо и увидел, как подымаются над горизонтом слепящее солнце и сияющий месяц. Тут же поспешил кузнец, забыв про молот и наковальню, к Вяйнемёйнену и в доме его воскликнул радостно:

— Скорей выходи на двор — вновь вернулись на небо месяц и солнце, вновь сияют они на своих путях!

Не мешкая, вышел Вяйнемёйнен на двор, поднял лицо к небу и увидел над собою светила — снова свободно плыл в облаках месяц и как прежде благодатным теплом одаривало землю солнце. Возликовал вещий старец и пропел светилам такую руну:

— Славься, месяц круторогий,

Снова лик твой серебрится!

Славься, солнце золотое,

Вновь сияешь ты над миром!

Плен скалы вы победили,

Камень вам не стал могилой!

Как сереброкрылый голубь,

Как кукушка золотая,

Вы взлетели в поднебесье

На стези свои благие!

Подымайся утром, солнце,

Ты отныне и довеку —

Каждый день ликуй над миром,

Множа в закромах достаток,

Правь добычу в наши руки,

Полни наши сети рыбой!

Путь свой выстели удачей,

Труд свой почитай блаженством,

Зорькою венчай дорогу,

Отдыхай в покое ночью!

46. Вяйнемёйнен покидает Калевалу

Жила в светлой Калевале девица-красотка Марьятта. Выросла она при отце с матерью и была отменной скромницей, так что иной раз являла стыдливость сверх меры: питалась рыбой и мягкой сосновой корой, но не ела яиц, потому что топтал курицу петух, и не брала в рот овечьего мяса, раз была овца под бараном. Посылала мать Марьятту доить коров, но так отвечала ей дочка: «Никогда не возьмусь я за вымя той коровы, что поиграла с быком, а у телок молока не бывает». Запрягал отец Марьятте жеребца в сани, но не хотела она ехать на жеребце, приводил брат кобылу, но говорила стыдливая девица: «Не поеду я на кобыле, с жеребцом игравшей, — запрягите мне лучше жеребенка, что родился по осени».

Так и жила Марьятта чистою девицей, кроткой и прекраснокудрой, — в доме же была ее работа выгонять в поле стадо и ухаживать за ягнятами да ярками.

Раз взошла Марьятта со стадом на холм, на лесную ягодную поляну, и присела послушать, как кличет в лесу серебристая кукушка. Чуть примолкла птица, и спросила красотка кукушку, как спрашивают все девицы:

— Скажи мне, птица с серебристым горлом, долго ли буду я незамужней пастушкой бродить со стадом по лесным полянам и рощам? Год ли, два? Пять или десять? А может, совсем уж недолго осталось?

Но промолчала кукушка, а вместо нее окликнула Марьятту с пригорка ягодка-брусника:

— Сорви меня, девица! Многие женщины хотели полакомиться мною, но взять никто не сумел. Сорви, иначе съест меня червяк или улитка!

Чтобы увидеть ягоду и выбрать ее нежными пальцами со стебля, прошла Марьятта немного по тропе, глядь — брусника на большом камне под деревом: вроде бы и на ягоду похожа, вот только выросла странно — с земли ее не взять — высоко, а с дерева — слишком низко. Подняла девица прутик и сбила им ягоду на землю. С земли прыгнула брусника сама Марьятте на башмачок, с башмачка вскочила на колено, оттуда — на оборку платья, потом — на медный поясок, с пояса — на грудь, с груди прыгнула на подбородок, а с подбородка — прямо в нежные губы: скользнула брусника девице в рот, покатилась по языку в горло и прошла во чрево. От этой брусники понесла красавица Марьятта, и отяжелела ее утроба.

Вскоре пришлось девице оставить пояса и тайком ото всех ходить в баню. Глядя на это, задумалась мать: отчего это дочка Марьятта гуляет в платьях без пояса и украдкой во мраке бегает в баню? А тут как раз подоспел десятый месяц и настало время красавице рожать.

Стало чрево томить деву сильною мукой, и обратилась Марьятта к матушке:

— Согрей мне, дорогая, в бане потеплее местечко, чтобы смогла я родить и обмыть дитятю!

Но ответила ей гневно мать:

— Прочь ступай, блудница Хийси! Ничем тебе не помогу, пока не скажешь, с кем лежала! Холостой он молодец или женатый муж?

— Не зналась я ни с женатым, ни с холостяком, — сказала бедная Марьятта. — Сорвала я на пригорке бруснику, проглотила ее и отяжелела.

Не поверила ей мать, и пошла тогда Марьятта к отцу — просить его о бане. Но разгневался отец пуще матери и сказал грозно дочери:

— Уходи прочь, блудница! Ступай, презренная, рожать в медвежью берлогу, чтобы растерзал там тебя когтями зверь!

— Нисколько я не блудница и презирать меня не за что, — ответила достойно дева. — А рожу я великого героя, который будет сильнее даже самого Вяйнемёйнена!

Не зная, в какую дверь ей стучать, послала Марьятта добрую служанку Пилтти в деревню, чтобы попросила она соседей о бане, где смогла бы бедняжка разрешиться от бремени.

— Но к кому мне бежать? — спросила Пилтти. — У кого искать помощи?

— Беги прямо к Руотусу, чей дом стоит над речкой Сарой! — сказала мучимая родами Марьятта.

Скора была девочка Пилтти и без приказания: подобрав передник и платье, поспешила она к Руотусу — только шишки поскакали из-под ног.

В полотняной рубашке сидел хозяин за столом и ел пирог, запивая его медом.

— Что скажешь, негодная служанка? — спросил спесиво Руотус.

— Пришла я просить о горячей бане, — сказала хозяину Пилтти, — где могла бы одна несчастная разрешиться от бремени.

Вошла тут перевалкой в горницу жена Руотуса, уперла руки в бока и спросила:

— А для кого нужна баня?

— Для Марьятты, — ответила Пилтти.

— Нет у нас для чужих бани, — сказала злая жена Руотуса. — Стоит у соснового леса на пожоге хлев — пусть там и рожает блудница: надышит там лошадь пару — в нем и попарится!

Поспешила Пилтти обратно и, рассказав Марьятте, что не нашла в деревне для нее бани, передала слова хозяйки Руотуса. Заплакала горько красавица Марьятта о своей доле и, подобрав подол и прикрыв живот веником, мучимая болями в лоне, как последняя рабыня, поспешила в темный хлев на краю соснового леса. Дойдя до места, попросила она лошадь надышать посильнее, чтобы сделался в хлеву теплый пар, как в бане, и смогла бы дева родить дитя в тепле и покое. Стала лошадь дышать на страдающее чрево, и сделалось в хлеву жарко, словно в бане, а пар сгустился в капли и закапал со стропил. Довольно покупалась стыдливая девица в этой влаге и родила на свет сыночка. Обмыв младенца, спеленала его Марьятта в яслях на сене, а после взяла на колени и дала ему грудь.

Так качала она его и кормила, гладила по головке и расчесывала волосики — так баюкала нежно дорогое дитя, пока, для себя незаметно, не уснула. Когда же вновь проснулась Марьятта, то увидела, что исчез с ее колен ребенок и не видно его нигде рядом. Принялась девица искать милого сыночка, золотое свое яблочко: заглянула под сани и за жернов, посмотрела в траве и за деревьями — но нет его нигде. Пошла она по горам и рощам, по пескам и полянам, раздвигая на пути каждый куст, но нигде не отыскала и следа пропавшего ребенка.

Увидев звезду на небе, спросила ее с поклоном Марьятта:

— Не знаешь ли ты, куда подевался мой сынок, где скрылось мое золотое яблочко?

— Если б знала, то не сказала, — ответила звезда, — ведь это он, сынок твой, сделал так, чтобы в холоде и темноте блистала я на небе.

Ни с чем отправилась дальше Марьятта. В то время по воздушной дуге вышел навстречу ей месяц, и спросила его дева:

— Не видал ли ты моего сыночка? Не знаешь ли, где он скрылся?

— Если б и знал, так не сказал бы, — ответил месяц, — ведь это он сделал так, чтобы по ночам ходил я стражем над землей, а ясным днем отсыпался.

Пошла Марьятта дальше, и вскоре поднялось ей навстречу солнце. Поклонилась ему дева и спросила:

— Что знаешь ты, золотое, о моем сыночке? Не встречало ли его на своем пути?

— Знаю я твоего сына! — ответило солнце. — Это он так устроил, чтобы ясным днем ходило я по небу в светлом золоте и блистающем серебре. Знаю я и где искать его: забрался твой сынок в болото и увяз по пояс в топи.

Поспешила Марьятта к болоту, отыскала там младенца и отнесла домой.

Через две недели решила дева наречь сына — звала она сама его «цветочек», но должно быть и для людей у дитяти имя. Вскоре прибыл для крещения старец, чтобы окропить младенца водою и, с молением, дать ему имя, но, узнав, как явился ребенок на свет, решил старец, что заколдован этот мальчик, и не пожелал крестить его до тех пор, пока не осмотрят и не одобрят его мудрейшие в Калевале. А кто осмотрит дитя из мудрейших, как не вещий прорицатель Вяйнемёйнен? Пришел певец к Марьятте, выслушал историю сына, оглядел его и вынес такой приговор:

— Если рожден был ребенок от брусники и нашелся на болоте, то должно оставить его на ягодной поляне или на болоте разбить ему голову палкой, ибо не выжить ему в лесу среди диких зверей!

На эти слова ответило Вяйнемёйнену полумесячное дитя:

— Безрассудный ты старец — глуп твой приговор, и ложно истолковал ты законы! За большие проступки не был ты отведен на болото и не лишился головы! А ведь и сам ты рожден без отца, и топились из-за тебя девицы в морской пучине!

Подивились люди мудрым и внятным речам не отнятого от груди младенца, и, вопреки приговору рунопевца, окрестил старец мальчика и благословил его со словами:

— Быть тебе царем Карьялы и носить в сей стране высшую власть!

Рассердился Вяйнемёйнен на непокорство людей, но и устыдился в душе своего приговора: не смог он снести столь тяжкого гнета в душе и решил со скорбью покинуть светлую Калеву. Чаровным своим пением создал он медный челн с шуршащим парусом и, взойдя в него, сказал на прощание народу осиянной земли:

— Пройдут нынешние времена, и настанут иные дни — тогда опять понадоблюсь я Калевале, чтобы вновь сделать здесь Сампо, чтобы по-прежнему зазвучало многострунное кантеле, чтобы опять получили свободу солнце и месяц, без которых невозможна в мире радость! Тогда явлюсь я обратно, а теперь — прощайте до срока!

Надул ветер парус на медной лодке, и вскоре скрылся Вяйнемёйнен за горизонтом — там, где сходятся вместе вода и небо. Осталось людям от него на вечную усладу кантеле, остались потомкам его дивные песни, и освобожденное им солнце осталось в небе, чтобы радостью дарить народ и землю Калевалы.

Глоссарий и словарь имен собственных

Айникки — сестра Лемминкяйнена.

Айно — сестра Йоукахайнена.

Алуэ — озеро.

Анникки — сестра Ильмаринена.

Антеро — другое имя великана Випунена.

Ахти — другое имя Лемминкяйнена.

Ахто — в мифах финнов и карел бог, водяной; его представляли в виде старика с бородой, в некоторых рунах — в виде рыбы.

Бёрдо — гребень, служащий одной из основных частей ткацкого станка.

Буланый — светло-рыжий с черным хвостом и гривой (о масти лошади).

Велламо — богиня вод, вероятно, жена Ахто.

Ветрило — парус.

Випунен — великан, лучший знаток заклинаний.

Вироканнас — финский мясник, не сумевший забить огромного быка к свадьбе красавицы Похьолы.

Виру — область в Эстонии и древнее название самой страны.

Водянка — скопление жидкости в тканях и полостях тела при болезнях сердца, почек и т. д.

Вороной — черный (о масти лошади).

Вуокса — река в Финляндии и Карелии.

Вяйнёла — страна Вяйнемёйнена.

Вяйнемёйнен, Вяйнё — главный герой рун «Калевалы», культурный герой и демиург, мудрый старец, чародей и шаман.

Гнедой — красно-рыжий с черным хвостом и гривой (о масти лошади).

Запястье — браслет.

Затон — глубоко вдавшийся в сушу речной залив, заводь.

Зеленя — молодые всходы хлебов.

Ику-Турсо — то же, что Турсас, великан, морское чудовище.

Ильмаринен — чудесный кузнец, культурный герой и демиург.

Ильматар — дочь воздуха, мать Вяйнемёйнена.

Иматра — водоскат в Финляндии на реке Вуокса; состоит из ряда порогов, спускающихся непрерывной цепью на протяжении почти полутора километров.

Ингрия — местность около Санкт-Петербурга.

Йоукахайнен — юный герой, неудачник. Соперник Вяйнемёйнена в пении.

Каве — другое имя Ильматар.

Калева — родоначальник героев и племени, населяющего Калевалу.

Калевала — страна Калевы.

Калеватар — одна из дочерей Калевы.

Калерво — отец Куллерво. Калма — божество смерти.

Каменка — верхняя часть печи в бане, на которую льют воду для образования пара.

Каммо — божество ужаса.

Кантеле — финский и карельский струнный щипковый музыкальный инструмент, похожий на гусли.

Капо — одна из дочерей Калевы.

Карьяла — Карелия.

Касатка — народное название ласточки.

Кауко — другое имя Лемминкяйнена.

Кауппи — искусный лыжный мастер.

Киви-Киммо — божество водопадов, речных порогов и подводных камней.

Кокошник — старинный женский головной убор с высоким расшитым полукруглым щитком.

Колотило — орудие для загона рыбы в сети; представляет собой жердь с наконечником в виде воронки или закрепленным на конце цепью грузом.

Колотье — резкая колющая боль внутри тела.

Конопатка — материал для конопачения (пакля, пенька, мох и т. п.).

Кормило — руль судна, кормовое весло, при помощи которого управляют ходом лодки.

Крушец — металл, выплавляемый из руды в виде чугуна и выковываемый из последнего под молотом.

Куллерво — сын Калерво, герой-мститель.

Кура — боевой товарищ Лемминкяйнена.

Кюлликки — жена Лемминкяйнена.

Лапландия — северная часть современной Финляндии.

Лемминкяйнен — один из основных героев рун «Калевалы».

Лемпо — другое имя Хийси.

Лесина — здесь в значении одиноко стоящего, как правило крупного, дерева.

Ловиатар — дух, мать болезней.

Локка — мать Ильмаринена.

Ломота — тупая боль в костях, суставах, мышцах.

Лоухи — хозяйка Похьолы, старуха-колдунья, антагонист Вяйнемёйнена и других героев Калевалы.

Люликки — другое имя Кауппи.

Мана — божество, властитель подземного мира.

Манала — страна Маны, загробный мир, а также река, отделяющая землю мертвых от земли живых.

Марьятта — девушка, зачавшая от брусники и родившая нового героя Калевалы.

Мелатар — вероятно, жена Киви-Киммо и богиня бурных течений.

Метсола — другое название Тапиолы, царство лесов.

Миэликки — божество, хозяйка леса и жена Тапио.

Наймычка—наемная работница.

Нюрикки—сын лесного хозяина Тапио.

Опоек — выделанная кожа теленка-сосунка, довольно толстая, но мягкая и эластичная.

Осмо — другое имя Калевы.

Осмотар — другое имя Капо.

Островитянин — прозвище Лемминкяйнена.

Отсо — прозвище медведя.

Пажить — луг, поле.

Палвойнен — другое имя Тури.

Пеллервойнен — другое имя Сампсы.

Пеструшка — народное название форели.

Пестун — воспитатель.

Пилтти — прислужница Марьятты.

Писа — гора.

Подпояска — то, чем подпоясываются, пояс.

Подсека — расчищенное для пашни место среди леса.

Похьола — северная страна, мир холода и мрака.

Пря — спор, сражение.

Ремунен — дух ручья.

Руда — кровь.

Руны — карельские и финские старинные песни.

Руотус — злой человек, отказавшийся предоставить Марьятте помощь при родах.

Саари — место жительства Кюлликки.

Саво — часть восточной Финляндии.

Сампо — чудесная мельница, выкованная Ильмариненом по настоянию Вяйнемёйнена.

Сампса — помощник Вяйнемёйнена, засеявший землю деревьями и травами.

Сара — река.

Сариола — другое название Похьолы.

Свилеватый — (о дереве) со свилями, т. е. с волнистым, витым расположением слоев и волокон древесины.

Слега — длинная большая жердь.

Сошник — часть сохи, плуга, острый наконечник, подрезающий пласт земли.

Ставец — держатель, куда вставляется лучина, с миской воды под ней.

Суовакко — старуха в Похьоле, определившая по гаданию, что прибыли женихи.

Суоми — Финляндия.

Суонетар — божество, помогающее знахарям.

Сухотка — болезнь, ведущая к истощению организма, иссушающая тело.

Сюэтар — злое водное божество.

Тальник — кустарниковая ива.

Тапио — божество, лесной хозяин.

Тапиола — страна Тапио, лес.

Теллерво — дочь Тапио, дева леса.

Терхенетар — божество тумана.

Тиэра — другое имя Куры.

Тоня — участок водоема, предназначенный для ловли рыбы закидным неводом.

Трут — зажигающийся от искры материал (фитиль, ветошка, высушенный гриб-трутовик), употребляемый при высекании огня ударом огнива о кремень.

Туонела — страна Туони, подземный мир, то же, что Манала.

Туони — другое имя Маны.

Тури — хозяин дома в чудесной местности.

Турсас — то же, что Ику-Турсо, великан, морское чудовище.

Увантолайнен — другое имя Вяйнемёйнена.

Укко — бог неба, грома и молнии.

Унтамо, Унтамойнен — брат Калерво.

Халляпюёря — озеро.

Хийси — злой дух, великан.

Хорна — гора.

Челнок — часть ткацкого станка в виде продолговатой овальной коробки и колодки с намотанной пряжей для прокладывания уточной нити.

Черенок — рукоятка какого-либо орудия (ножа, грабель и т. п.).

Шенкель — внутренняя, обращенная к лошади часть ноги всадника от колена до щиколотки, помогающая управлять лошадью.

Ярка — молодая, еще не ягнившаяся овца.

Content

Павел Крусанов
Калевала

1. Рождение Вяйнемёйнена

2. На земле вырастают деревья и хлеб

3. Йоукахайнен состязается с Вяйнемёйненом

4. Айно рыбой уплывает в море

5. Вяйнемёйнен ловит в море сестру Йоукахайнена, но та вновь ускользает

6. Йоукахайнен поражает стрелой коня Вяйнемёйнена

7. Орел спасает Вяйнемёйнена, и рунопевец попадает в дом хозяйки Похьолы

8. Вяйнемёйнен встречает красавицу Похьолы и ранит себе топором колено

9. Старик останавливает кровь в ране Вяйнемёйнена

10. Ильмаринен выковывает Сампо

11. Лемминкяйнен похищает девицу из рода Саари

12. Лемминкяйнен оставляет Кюлликки и едет в Похьолу

13. Лемминкяйнен просит дочь у хозяйки Похьолы и отправляется на поиски лося Хийси

14. Лемминкяйнен погибает на берегах Туонелы

15. Лемминкяйнен становится дважды рожденным

16. Вяйнемёйнен отправляется в Маналу за тремя заклинаниями

17. Антеро Випунен открывает для Вяйнемёйнена ларец заклятий

18. Вяйнемёйнен и Ильмаринен отправляются женихами в Похьолу

19. Ильмаринен добивается руки красавицы Похьолы

20. В Похьоле готовятся к свадьбе

21. Гости сходятся на пир

22. Красавицу Похьолы отправляют в дом мужа

23. Ильмаринен привозит жену домой

24. Лемминкяйнен едет незваным гостем на пир в Похьолу

25. Лемминкяйнен убивает хозяина Похьолы

26. Лемминкяйнен поспешно возвращается домой

27. Лемминкяйнен отправляется на веселый остров, а вернувшись, находит свой дом сожженным

28. Лемминкяйнен пытается отомстить людям Похьолы

29. Вражда братьев и рождение Куллерво

30. Куллерво мстит жене Ильмаринена за насмешку

31. Куллерво узнает, что родные его живы

32. В неведении Куллерво соблазняет свою сестру

33. Смерть Куллерво

34. Ильмаринен выковывает себе жену из серебра и золота

35. Ильмаринен едет свататься в Похьолу

36. Герои Калевалы отправляются в Похьолу за Сампо

37. Вяйнемёйнен делает из челюсти щуки кантеле

38. Вяйнемёйнен поет и играет на кантеле

39. Герои Калевалы похищают Сампо

40. Хозяйка Похьолы снаряжает погоню за Сампо

41. Вяйнемёйнен ладит новое кантеле

42. Хозяйка Похьолы насылает болезни на племя Калевы

43. Лоухи похищает небесные светила и огонь из очагов Калевалы

44. Вяйнемёйнен возвращает огонь в очаги Калевалы

45. Солнце и луна возвращаются на небо

46. Вяйнемёйнен покидает Калевалу

Глоссарий и словарь имен собственных