Джон Моррисси

Дурак

Никколо идет!

Услышав крик, пирующие, по горло набитые едой и осоловевшие от вина, перестают предаваться пьянству и обжорству, забывают о плотских страстях и вожделениях и ревут от восторга, когда я, ковыляя, раскачиваясь из стороны в сторону, вращаясь, как волчок, чтобы позволить каждому гостю по достоинству оценить мою фигуру, лицо и перекошенную походку, появляюсь в зале. Дурак Никколо, шут Никколо - венец каждого празднества.

Взрывы смеха перемешаны с воплями страха и отвращения. И только очень-очень немногие, кого можно отнести к числу так называемых чувствительных натур, ежатся при виде меня и отводят глаза. Недаром от подобного зрелища падают в обморок не только женщины, но иногда и мужчины, к вящей радости своих соседей по столу.

Так меня обычно принимают, и я этим бесконечно наслаждаюсь. Я рожден, чтобы быть дураком, и поистине преуспел в своем призвании. Кроме того, я не простой дурак, о, нет, далеко не простой. Я гораздо выше обычного шута.

Будь я самую чуточку менее уродлив, самую капельку менее искалечен и дурно слеплен, повитуха позаботилась бы о том, чтобы я не выжил на позор и стыд семьи. Но, выбравшись на свет из чрева матери, я показался повитухе столь великолепно безобразным, столь отвратным на вид, что она подняла меня за кривые ножонки и громко объявила:

- Вот оно, чистое золото!

Ничего не скажешь, житейского ума старухе было не занимать. Она знала: найдется немало таких, кто щедро заплатит за дурака, словно созданного для этой роли. Не понадобились ни рука помощи, ни счастливо подвернувшийся несчастный случай, ни тяжелая, калечащая болезнь, чтобы обтесать меня под шутовской наряд. Я от рождения был смят, скручен и сплюснут дланью судьбы и оскорблял не только взор, но и слух приличных людей. Когда я издал первый крик, первый из многих, окружающие поморщились, содрогнулись, заткнули уши и объявили, что сам сатана сунул свое рыло в нашу хижину, дабы объявить о моем рождении. И, возможно, так оно и было. Так и было.

Родители не согласились с повитухой относительно ценности моих достоинств. Трудно сказать, были они слишком нетерпеливы, слишком бедны или просто торопились избавиться от меня и больше никогда не видеть. Так или иначе, они продали меня в раннем детстве. Не за золото. Даже не за серебро. Всего лишь за горстку меди. Жалкую горстку. Я больше никогда не видел родных - наверняка, к их огромному облегчению. Впрочем, и к моему тоже.

С того дня цена моя значительно и неуклонно повышалась. Я отточил природные задатки и овладел множеством полезных навыков. Зато теперь я по достоинству вознагражден за свои старания и труд, а труд мой многообразен. Бывает, что мне платят не только за развлечения.

Я почти не помню первых лет жизни, если не считать побоев. Колотили меня не за какие-то особые провинности, а с целью помочь лучше усвоить уроки и вбить в голову науку. Порку я получал куда чаще, чем еду. Премерзкая внешность и природная неуклюжесть сделали меня достойным объектом упражнений подобного рода в доме моего первого хозяина, где положение мое было куда ниже, чем у самого ничтожного слуги. Избиения прекратились лишь тогда, когда меня продали самому епископу. Тот был потрясен, обнаружив, что никто не позаботился окрестить меня. Когда же я объяснил причину, святой отец пришел в ужас. Мои родители были простыми, набожными людьми, верившими в рай, исполненный вечной красоты и безмятежности. Поэтому на небесах, как объяснили они моему бывшему хозяину, принимая плату за меня, не найдется места для столь гнусного создания. Так стоит ли трудиться и нести его к крестильной купели?!

А может, они боялись, что я оскверню святую воду?!

Я появился во дворце епископа в праздник Святого Николая и был окрещен в честь этого доброго святого. Епископ был человеком богобоязненным, строгим к себе, но добрым к окружающим, словом, человеком, слишком хорошим для того крысиного гнезда, называемого нашим миром, в котором люди царапаются, кусаются и грызут друг друга, чтобы взобраться повыше.

Он выкупил меня у жестокого хозяина и всячески старался приобщить к иному образу жизни. В резиденции епископа меня не считали животным, которое следует колотить до полусмерти, чтобы привести к безмолвному повиновению, изводить работой, пока оно не подохнет, а потом швырнуть на кучу тряпья.

Моя внешность не имела для епископа значения. Я был не собственностью, а добрым братом во Христе, созданием Господним и душой, которую необходимо спасти. Я уверен, что он искренне видел во мне внутреннюю красоту: подвиг, совершенный с тех пор только одним человеком, да и то безумцем. Сам я никогда не пытался достигнуть чего-то подобного.

Именно во дворце епископа я усвоил, что «Бог» - слово, которое следует произносить с почтением, а не в приступе ярости. Научился читать и писать, а также правильно вести себя в присутствии вышестоящих лиц. Дворец был куда более привлекательным местом для жилья, чем хлев, и я стремился стать примерным учеником. Добрый епископ обучил меня также основам веры и внушил кое-какие моральные принципы. Во всем, что касалось первого и второго, у меня хватало достаточно ума и осмотрительности, чтобы давать требуемые ответы и выказывать ожидаемое благочестие в присутствии епископа, но, увы, я не слишком преуспел в подобных вещах.

Так или иначе, епископ делал все возможное, чтобы подготовить меня к переходу в мир иной. Втайне от него я знакомился с соблазнами мира сего и не собирался покидать этот мир, не познав до конца добрую их часть.

Кроме учеников и благочестивых приживалов, в епископском дворце жили мужчины и женщины, весьма умудренные жизненным опытом и обладающие разнообразными познаниями и навыками. Некоторые из слуг были когда-то ворами, проститутками и убийцами. Епископ знал об их прошлых прегрешениях, но считал, что все осталось позади и для заблудших душ началась новая жизнь, полная покаяния и искупления. В этом он жестоко обманывался.

Епископ смотрел на женщин и мужчин и видел их такими, какими они представали в его воображении. Возможно, при определенных условиях они могли бы стать другими. Воры, проститутки и убийцы тоже стали моими учителями и хорошо подготовили меня к жизни по эту сторону могилы. В частности, они вдолбили мне, что были бы удовольствия, а для покаяния всегда найдется время. Только время, отведенное для наслаждения и обогащения, чересчур коротко, поэтому не надо зевать.

Из случайной реплики одного из воров я впервые услышал о находящейся глубоко под дворцом крипте, выложенной свинцом, запертой, запечатанной и спрятанной за беспорядочно наваленными камнями. Замок отпирался единственным ключом, который всегда находился у епископа. Заинтересовавшись, я стал расспрашивать вора, но тот больше ничего не сказал. Этот человек, обычно блиставший дерзостью и отвагой, стал мяться и уклоняться от расспросов. И даже пошел на попятный, пытаясь заверить меня, что все это пустые сказки.

Мое любопытство было возбуждено. Ни один обитатель дворца до сих пор не упоминал о крипте. Лишь однажды мне с великим трудом удалось разговорить старого слугу, и тот поведал о ее тайне.

С незапамятных времен крипта служила хранилищем зловещих книг, настолько пропитанных пороком и злом, что не в силах человеческих было их уничтожить.

Зарыть в землю означало осквернить почву, утопить в море - отравить воду, дым горящей бумаги убил бы все живое на много миль вокруг.

Все это боязливым шепотом поведал мне старый слуга.

Я выслушал рассказ с показным недоверием и даже презрительно фыркнул в конце, однако в душе стал буквально одержим мыслью о несказанном могуществе, покоившемся под моими ногами. Я должен был завладеть этим богатством!

Благодаря наставлениям епископа я научился читать не хуже любого секретаря. И теперь настала пора применить это умение. Желание отыскать крипту, полистать запретные книги, приобщиться к их мудрости овладело мной.

Я ни с кем не делился своими намерениями, поскольку хорошо знал цену скрытности и терпения, а моя цель требовала и того, и другого, причем в немалых количествах. Я хорошо узнал дворцовые подвалы и после долгих поисков определил местоположение крипты. На взгляд постороннего, это была всего лишь груда булыжников, нагроможденных у стены, но я разгреб камни и обнаружил запертую железную, ледяную на ощупь дверь. Значит, крипта существовала на самом деле!

И все же пришлось повременить. Я вновь засыпал дверь и стал следить за епископом, пока не проведал, где он прячет ключ. Однажды ночью, когда все крепко спали, я проник в крипту.

Мертвенный, пронизывающий холод окутал меня в тот момент, когда я переступил порог, и волна страха едва не свалила с ног. Но я не мог повернуть назад. Не мог. Потому что запретные книги лежали совсем рядом - только сделай шаг.

Дрожащей рукой я поднял фонарь и осветил полки этого холодного, безмолвного помещения. Древние тома шептали обещание невероятного могущества.

Я увидел книги и свитки самых разных форматов. По моим прикидкам, здесь их было не менее сотни, и среди них не нашлось бы двух одинаковых. Переплеты одних сияли золотом и драгоценными камнями, другие темнели простой кожей. Человеческой! - почему-то подумалось мне. Свитки тоже отличались размерами: от тонких, c палец, до гигантских, толщиной почти в мужскую руку.

Все это я оценил одним быстрым взглядом и понял: нужно действовать быстро. Времени уже не оставалось, да и мужество мое почти иссякло. Вряд ли мне удастся забраться сюда во второй раз!

В крипте становилось все холоднее, и этот холод леденил душу, еще больше усиливая страх. Я вознамерился схватить несколько томов и спрятать в безопасном месте, чтобы позже вернуться и внимательно их изучить.

Но одни тома оказались неподъемными, другие были заперты сложными замками, третьи пугали неизвестными языками. Некоторые и вовсе избегали моего прикосновения, словно живые. Ужас окончательно овладел мной. Я схватил первый попавшийся свиток и в панике бежал из крипты.

Ну и натерпелся я страха в ту ночь! Трясущийся, в холодном поту, с бешено колотившимся сердцем, я сидел в самой дальней нише, пока не пришел в себя. И тут со мной произошла странная перемена: весь ужас, словно выжженный холодом, исчез навсегда. Никогда и ничего больше я не боялся на этой земле. И хотя сохранил способность чувствовать страх в других, сам уже его не разделял.

Осмелев, я вернулся, чтобы запереть крипту и положить на место камни, скрывавшие вход. Когда все следы моего посещения были стерты, я вернулся в свою комнату и в совершеннейшем изнеможении упал на кровать.

Прочтя свиток, я понял, что сделал верный выбор. В нем содержалось проклятие, которым я мог воспользоваться трижды, чтобы уничтожить своих врагов.

Останься в епископском дворце, я сумел бы еще не раз посетить крипту и приобрести немало волшебных знаний, однако, как многие добрые люди, епископ скончался во цвете лет. Здоровье этого достойного человека было подорвано годами самоотречения и жертвенности. Новый епископ, в противоположность прежнему, посчитал большинство слуг грешниками, абсолютно не подходящими для столь святого места. Среди изгнанных был и я. Покидая дворец, я оставил свиток в укромном месте: его содержание давно и крепко запечатлелось в моей памяти. Начал ли он отравлять землю вокруг тайника? Не знаю, да и знать не хочу. Все, что было нужно, я усвоил.

Старый епископ постоянно увещевал меня, призывая говорить о мертвых только хорошее. Он также советовал никогда не лгать. Поэтому я нахожусь в немалом затруднении, не зная, как лучше охарактеризовать моего нового хозяина, богатого торговца. Его дом был одновременно сокровищницей и тюрьмой. Его молитвы, обращенные к Богу, сочились фальшью, жестокость к окружающим казалась неоправданной, и вот теперь он умер.

Кончина его была загадочной и таинственной, а для окружающих и жуткой. Кроме того, его смерть стала первым испытанием моего могущества и знаний, полученных в крипте: возможно, пустой тратой этого могущества - теперь проклятие можно было использовать всего два раза, - но зато неопровержимым доказательством его действенности.

В обычае хозяина было запирать дверь спальни от врагов и грабителей. Его телохранитель, немой гигант по имени Орсо, способный убить человека одним ударом, всегда спал под дверью. В ночь гибели хозяина весь дом пробудился от его пронзительных воплей и шума яростной драки. В комнате слышался и другой голос, и хотя никто не смог распознать языка, на котором говорил неизвестный, все дружно тряслись при воспоминании об ужасе, который тот в них вселил. Дверь не открывалась, несмотря на все усилия Орсо, пытавшегося ее взломать. И все же на рассвете она широко распахнулась, и глазам тех, кто успел ворваться в комнату, предстало поистине тошнотворное зрелище. Стены и пол были залиты кровью хозяина, а на кровати валялось тело, изорванное и исполосованное когтями и клыками огромного хищника. От лица почти ничего не осталось, кроме глаз, в которых навеки застыл ужас.

Я был доволен результатами. Теперь я воочию узрел силу проклятия и решил пользоваться им как можно осмотрительнее.

Я только передаю рассказ очевидцев, ибо не наблюдал смерть хозяина собственными глазами. Недаром я столько трудился, тщательно составляя план. Все случилось в ночь, когда меня и еще двух слуг отослали с каким-то неотложным поручением. Никто не заподозрил меня в причастности к смерти господина.

Эта внезапная кончина вызвала полный разброд в хозяйстве. Я и еще один слуга улучили момент, чтобы набить карманы хозяйскими денежками и убраться подальше.

Теперь мое образование пошло по иной колее. Я уже знал, как трудно жить тому, кого окружающие считают легкой добычей и объектом забав. Правда, я приобрел мощную защиту, но, к сожалению, ею нельзя было пользоваться направо и налево.

Отныне я поклялся изучить более простые способы, с помощью которых калека, лишенный покровителей, мог бы противостоять силе.

Мы с моим компаньоном Джулио некоторое время жили на похищенные у хозяина дукаты, а когда они иссякли, принялись за воровство. И успешно продолжали бы в том же духе, пока не кончили бы жизнь на виселице, но у злосчастного паренька оказался весьма вспыльчивый характер. Он погиб в глупой уличной драке, а вместе с ним - еще двое. Один из парней был бродячим актером. Я усмотрел в этом перст судьбы и на следующий день поступил в их труппу.

Епископ наставлял меня в риторике и логике, а также развивал мою память. Я участвовал в диспутах, был находчив и остер на язык. От своих товарищей-слуг я научился жонглировать, ходить на руках и делать сальто. Постепенно, с практикой, приходило и умение, так что с моим приходом труппа стала процветать, и жил я весьма сносно: темные силы можно было не беспокоить. Я не только сам умел владеть оружием, но и обзавелся парочкой друзей-головорезов. В кошельке звенели деньги, а стало быть, имелись еда, выпивка и небрезгливые женщины. Но мир бурлил страстями, и я не собирался прозябать в стороне.

Как-то ночью в кабачке, где всегда были рады актерам и драли с них втридорога за плохое вино и отвратную еду, со мной заговорил человек в элегантном, но скромном платье. Я держался настороженно, как всегда в присутствии незнакомцев, особенно тех, кто явно выделялся из толпы. Но он был хорошо воспитан, гладко говорил и не скупился на деньги. Я сообразил, что общение с ним сулит некую выгоду. Некоторое время мы беседовали на общие темы, и поскольку я твердо знал, что люди не заговаривают со мной по доброте душевной или из дружеских чувств, то постепенно терял терпение, ожидая, когда же он обнаружит подлинную причину своего интереса.

Наконец он спросил:

- Тебе нравится быть бродягой?

- Разве у меня есть выбор?

- Но жизнь в богатом доме куда приятнее.

- Уверен, так и есть. И лучше быть богатым, чем бедным. Незнакомец улыбнулся, кивнул, а я, не дождавшись ответа, продолжал:

- Но какой знатный дом примет меня, сэр? Добрые люди крестятся при виде меня, а у беременных случаются выкидыши. Если я ухаживаю за животными, они чахнут. Приведите меня на кухню, и молоко скиснет. Поставьте у очага, и оттуда посыплются голубые искры и запахнет серой. Я слышал все шутки на свой счет и не требую от вас новых.

Благодушное выражение не исчезло с его лица.

- Я не шучу, - заверил он, подняв ладони в умиротворяющем жесте. - Я всего лишь предлагаю возможность.

- Я весь внимание, синьор.

- Вы можете стать шутом могущественного человека. Для этого у вас есть все данные.

- Вы слишком добры, синьор. Окружающие издеваются надо мной, что бы я ни делал, ибо я и есть самая величайшая гримаса природы.

- Простолюдины и шваль, - изрек он. - Они бросают вам пару грошей, а потом проклинают себя за мотовство. Вы зря расточаете перед ними свой талант. А вот дурак при вельможе ест досыта, спит на мягкой постели и носит дорогую одежду. У него есть покровитель. Хороший хозяин щедро вознаградит вас, если ему угодить.

- Но где же мне найти такого благодетеля?

Незнакомец улыбнулся сдержанной, довольной улыбкой человека, знающего ответ на детскую загадку.

- В палаццо, который находится на главной городской площади, в получасе ходьбы от этого постоялого двора. Шут моего хозяина был убит в ссоре между слугами, и теперь хозяин ищет ему замену.

- Не имею ни малейшего желания получить нож в спину от озверевшего поваренка, - отказался я.

- Граф Ридольфо - справедливый человек и примерно наказал убийцу. Такое больше не повторится, - заверил незнакомец.

- И насколько завиднее станет моя участь?

- Вылей эту сточную воду и попробуй настоящее вино, - посоветовал он, ставя передо мной кожаную фляжку, из которой прихлебывал все это время.

Я выплеснул содержимое своей чаши на пол и наполнил ее вином из фляжки. Оно оказалось вкуснее самых лучших напитков из погребов епископа.

- Слуги графа пьют это каждый день. А еда их так же хороша, как и вино.

- Что, и спят они на мягких перинах? Может, и одеваются в шелка и меха?

Он оглядел мой убогий, с претензией на роскошь костюм и ответил:

- Их ливрея куда приятнее постороннему глазу и, уж конечно, чище.

- Но почему вы предлагаете мне столько заманчивых вещей, синьор? Никак вы мой ангел-хранитель? Покровитель-святой?

- Не ангел и тем более не святой, - возразил он, все еще улыбаясь. - Я управляющий графа Ридольфо. Моя обязанность - следить за тем, чтобы в хозяйстве все шло гладко. Мы потеряли дурака. Я увидел твое выступление и решил, что ты будешь превосходной заменой.

Приходи в палаццо утром и скажи, что явился по приглашению Бенедетто.

Я давно уже усвоил жестокий урок: доверять нельзя никому. Но в ту ночь я долго обдумывал предложение Бенедетто. Мое оккультное знание было сокровищем, но опасным сокровищем; богатый дом казался надежной крепостью. Я устал переезжать с места на место, устал от постоянных перепалок приятелей-актеров, попыток выманить монетки у крестьян, почти таких же уродливых, как я, и тупых, как быки. Жизнь шута в доме влиятельного господина, во всяком случае, не хуже нынешней.

Итак, я обрел новое призвание.

Наутро по пути к палаццо графа Ридольфо я почти не слышал обычных издевательств уличных зевак. На этот раз при виде моего оружия они ограничились пронзительным свистком, да и то с почтительного расстояния. Стоило произнести имя Бенедетто, как меня немедленно впустили во дворец. Сам он позаботился устроить меня на новом месте. К вечеру я познакомился почти со всеми слугами.

Только одна неприятность омрачила мое появление, но и ее я тут же обернул себе на пользу. Когда меня привели в помещения для слуг, приземистый краснолицый крикун, видать, из тех, кто всегда рад поставить новичка на место, оглядел меня и бросил дружкам:

- Вот это красавец! Как мы его назовем? Может, окрестим «Мальфатто»

[1]? Что скажете?
Не услышав возражений, он поднял чашу и объявил:

- Подойди, Мальфатто, и прими новую кличку!

Я как ни в чем не бывало присоединился к общему смеху и шагнул к крикуну, дружески протягивая руку. Смех мигом оборвался, когда я сцепился с ним пальцами и начал гнуть его руку до тех пор, пока насмешник не рухнул на пол, хныча и умоляя о пощаде.

Я позволил ему унижаться, пока это мне не надоело, после чего нагнулся и тихо шепнул:

- Меня зовут Никколо. Сообщи это всем. Еще раз услышу «Мальфатто», и это слово окажется твоим предсмертным.

Чтобы подкрепить обещание, я для вящей надежности с силой пнул его в ребра и только потом помог подняться. Он громко назвал меня по имени.

Этот случай произвел впечатление на остальных слуг. Однако мой враг и впоследствии всячески досаждал мне, правда, исподтишка.

Магию свитка на это ничтожество я тратить не стал. К тому же судьба покарала его без моей помощи: мерзавец сломал себе шею, свалившись с колокольни.

Через пару дней с меня сняли мерки для ливреи. Вскоре я получил лучший наряд из всех, которые мне доводилось носить до сих пор: из превосходной ткани и сшитый точно по фигуре (если это можно назвать фигурой). Целый месяц я штудировал правила этикета, прежде чем был допущен к графу Ридольфо.

В последние дни во дворце царила легкая суматоха. Члены семьи ходили мрачнее тучи и настороженно переглядывались, а слуги безуспешно гадали о причинах столь странного поведения. Правда, носились самые разные слухи, но точно никто ничего не знал. Как новичок, я знал меньше остальных, поэтому и выжидал, стараясь угодить каждому встречному, - искусство, приобретаемое долгой практикой, - и довольно скоро пронюхал правду о событиях во дворце.

От доверенного информатора пришло известие, что враждебное графу семейство готовит нападение на него и его сыновей. Больше мне ничего не удалось проведать, да я и не пытался. Дураку легче всего разыгрывать дурака… до определенного момента.

Как-то поздно ночью меня позвали в личные покои графа Ри-дольфо. Кроме него там было еще четверо мужчин. В двоих я узнал графских сыновей. Я впервые увидел своего господина и, нужно сказать, нашел его величественным и грозным: большая голова с гривой белоснежных волос, квадратное лицо, узкие губы и упрямо выдвинутый вперед подбородок. Нос, когда-то сломанный, сросся криво, а по правой щеке сбегал тонкий шрам. Само это лицо, холодное и жесткое, как камень, было безмолвным предупреждением. Не дай бог увидеть его во гневе!

Именно такой человек мог быть мне весьма полезен.

Он велел мне подойти и жестом остановил в нескольких шагах. Граф Ридольфо никому не позволял приближаться к нему. Предосторожность вполне уместная: однажды кузен оставил шрам на его щеке. Подбоченившись, он оглядел меня, обошел со всех сторон, словно изучая произведение искусства.

- Значит, ты и есть мой новый дурак.

- Нет, господин, я ваш добрый ангел, - возразил я, поклонившись и состроив самую уродливую гримасу.

Граф не улыбнулся.

- Дурак и лгун. В этом городе ты будешь процветать.

Один из придворных, стоявший в стороне, изучал рисунок паркета. Никто не разговаривал и не смотрел на окружающих. Я просто обонял, чувствовал на языке вкус страха. И понял, как действовать.

- Я жду твоего слова, дурак, - произнес граф. - Мои враги задумали убить меня и сыновей. Я знаю имена всех участников заговора. Что мне теперь делать?

- Действуйте как мужчина. Убейте всех и дайте знать каждому жителю этого города, кто совершил месть.

- У меня есть иной выход?

- Да. Ничего не предпринимайте, и в этом доме появится второй дурак.

Он долго молчал, а когда наконец заговорил, в голосе не чувствовалось гнева.

- Ты дерзкий шут.

Я распростер руки, чтобы лучше показать ливрею.

- Я принадлежу знатному дому, а не женскому монастырю. С чего это я должен говорить тихо и проповедовать покорность?

Сыновья обменялись одобрительными взглядами. Один вельможа кивнул. Другой окинул меня быстрым, полным ненависти взглядом.

- А вот кое-кто из живущих в графском доме не прочь проповедовать смирение, - отрезал граф. - Скажи: тот, кто следует совету дурака - сам дурак?

- Бывает, что человек, принявший во внимание слова мудреца, оказывается в дураках, иногда же самым мудрым будет послушать дурака. Все зависит от человека, дурака и совета, господин мой.

Он снова долго, безмолвно глядел на меня, прежде чем приказать:

- Завтра за обедом развлечешь нас. А сейчас проваливай, пока окончательно не лишил нас аппетита.

Он пренебрежительно взмахнул рукой. Я немедленно попятился к выходу, кланяясь с преувеличенной почтительностью всем и каждому. Так значит, меня позвали, чтобы кого-то унизить: это ясно, как день. Теперь в этом доме у меня появился враг. Надеюсь, это надежный враг. Надежный враг может быть полезнее дюжины друзей, потому что день и ночь заставляет человека быть начеку.

Как оказалось, враг не причинил мне ни зла, ни добра. После этой ночи во дворце его больше не видели.

Граф Ридольфо серьезно смотрел на жизнь. Даже самые идиотские трюки и выходки не вызвали улыбки на этом холодном лице. Он кивнул, одобряя мое искусство жонглера и акробата, но шуточки явно ему не понравились: во всяком случае, он ничем не выказал одобрительного к ним отношения. С таким же успехом я мог быть нем. А вот рассмешить сыновей оказалось гораздо легче. Андреа, старший, во всем подражал отцу и, хотя редко улыбался, часто шептал:

«Неплохо сказано, неплохо сказано». Младший в отсутствие графа открыто наслаждался лившейся из моих уст похабщиной. Зато в присутствии графа я не смел изрыгать непристойности, особенно если рядом были дамы. Графиня все свободное время проводила в молитвах. Думаю, она молилась даже в короткие часы сна.

Маддалена, младший ребенок и единственная дочь, была любимицей семьи. Природа пощадила ее, смягчив и округлив фамильные черты. Она часто улыбалась и, несмотря на свои пятнадцать лет, все еще была способна на поистине ребяческие шалости и детские привязанности. Ее кошки, собака, обезьянка, птички, прилетающие к окну и клюющие зерно с ее ладони, - все наслаждались щедрой любовью девушки. С самой первой встречи она смотрела на меня без содрогания. В отличие от остальных членов семейства, она любила мои песни и баллады о любви и рыцарских подвигах и иногда останавливалась в дверях кухни, когда я развлекал слуг по вечерам, прислушиваясь с таким же вниманием, как любая невежественная судомойка.

Каждый вечер в сопровождении нескольких слуг и одного или обоих братьев она посещала мессу. Иногда и я присоединялся к их компании. Пока братья разглядывали дам и обменивались с приятелями рассказами о ночных похождениях, Маддалена стояла на коленях с опущенной головой и молилась за всех нас. Но как только мы покидали эти холодные, звенящие гулким эхом своды, и церковные двери закрывались за нами, она снова превращалась в беззаботное юное создание. Настоящий ангел, хотя и земной, совершенно земной и человечный.

Весной ей предстояло обвенчаться с наследником знатного рода. Как и все браки между богатыми и могущественными, этот был прежде всего политическим союзом, устроенным со скрупулезной тщательностью. Семейство ее нареченного - землевладельцы и банкиры - было богаче семьи графа Ридольфо, но не имело его влияния и положения. Слово моего хозяина было решающим на любом совете знати; его брат был однажды выбран в синьорию

[2] и служил одним из Двенадцати

[3].
Джакопо, жених Маддалены, был великолепным животным: высоким, с прекрасной мускулистой фигурой, правильными чертами лица и темно-каштановыми волнистыми волосами. Его голос услаждал слух. Он часто и широко улыбался, а его шутки вызывали смех и одобрение в любом обществе. Я утешал себя рассуждениями, что Создатель, приведший меня в этот дом, решил восстановить равновесие в нашей крохотной Вселенной, добавив к ней того, кто был моей полной противоположностью: по крайней мере, внешне.

Джакопо совершенно очаровал свою суженую. Маддалена восхищалась его улыбкой, голосом, волосами и глазами, с благоговением повторяла банальные любезности, словно места из Священного Писания, снова и снова декламировала неуклюжие стихи, которые он посылал ей, пока весь дом не затверживал их наизусть, словом, изводила всех и каждого своими непрестанными дифирамбами в адрес Джакопо.

Я покорно вторил ей, но для себя провел некую грань: ни за что на свете не соглашался восхвалять его глаза. Глаза, в которых светилось предвестие грядущей опасности. Глаза, в которых глубоко-глубоко крылись искорки голода. Подумать только, этот юноша был способен добиться желаемого одной своей улыбкой и, даже потерпев неудачу, оставался настолько богатым, чтобы купить все, что нельзя сцапать сразу и бесплатно. И он, именно он обладал алчным взглядом крестьянина, желающего ту или иную вещь лишь потому, что она существует, нравится другому… да просто потому, что не принадлежит ему.

Если бы это зависело от меня, я бы наградил его другим фамильным гербом, куда более подходящим, чем тот, которым он хвастался. Нарисовал бы широко раскрытый рот и две загребущие руки, краснеющие на черном поле. Девизом послужило бы слово desidero

[4], повторенное трижды. Джакопо обладал лицом ангела и душой алчного дикаря.
Я не участвовал в свадебных торжествах: меня на время ссудили графу Сигонио, другу хозяина, восхищенному моими талантами и в то время оставшемуся без шута. Насколько я понимаю, оба семейства боялись, как бы вид моей физиономии на свадьбе не стал причиной того, что первенец от этого союза родится монстром.

Как-то я видел шута графа Сигонио, потешного карлика, известного под прозвищем Фрателлино, то есть «монашек», за его привычку носить крошечную монашескую рясу и читать богохульные проповеди на потеху честной компании. Он был одаренным мимом, способным мастерски воспроизвести манеры и речь любого знакомого к полному восторгу зевак. Увы, не все ценили его дарование по достоинству. Как-то утром его тело было найдено на речном берегу. Говорили, будто он напился так, что упал с моста в реку. Каждый волен верить любой сказке…

За время пребывания в доме графа Сигонио я ограничивался ехидными шутками по поводу собственной внешности, за что получил множество похвал и щедрую награду. Кроме того, я наблюдал, прислушивался и вернулся к хозяину с полезными сведениями.

Семья Форзо, враги графа Ридольфо, были приглашены на свадьбу Маддалены и подарили счастливой паре чашу, богато украшенную золотом и серебром - шедевр одного их лучших ювелиров города. Они не оставили своих планов расправиться с графом и его сыновьями, просто решили дождаться более подходящего момента, а пока притворялись искренними друзьями. Граф Ридольфо вел себя точно таким же образом, разыгрывая гостеприимного хозяина и верного друга. Он тянул время, необходимое для выполнения собственных планов, и в этом я сумел достойно ему услужить.

Было ясно, что если хозяин и его семья хотят жить в безопасности и благополучии, Форзо должны умереть. Но с их исчезновением останутся другие, не менее могущественные враги. Решение этой проблемы было, на мой взгляд, вполне очевидным, но другие так не считали, а если и считали, опасались говорить вслух. Я, к счастью, имел средство, которого не было у остальных, и сейчас настало самое время пустить его в дело.

Теперь я был вхож к графу Ридольфо и, когда настал подходящий момент, предложил одним ударом избавить его от возможно большего числа врагов. Его каменное лицо чуть дрогнуло в подобии улыбки.

- Что же посоветует мой дурак? - осведомился он. Я оглядел присутствующих.

- Прежде всего, строгую секретность.

Он отпустил всех, кроме Андреа, и челядь молча покинула комнату.

- Ты никому не доверяешь, - заметил он, когда дверь плотно закрылась.

- Осторожность крепче всяких доспехов.

- Каков же твой совет?

- Пышное празднество и пир - с Форзо в качестве почетных гостей. Нужно устроить его через понедельник.

- Почему именно тогда? - удивился граф.

- Потому что в последующие два дня они обедают со своими друзьями и заключают союз с Дати.

Граф и Андреа переглянулись. До сих пор они не знали об этом союзе.

- Форзо умрут еще до того, как успеют добраться домой, и в обществе решат, при некоторой подсказке с нашей стороны, разумеется, что Дати предательски их отравили, - быстро пояснил я. - Тогда Дати будут наказаны за злодейское преступление. Вы об этом позаботитесь. Таким образом вы избавитесь от обоих недружественных кланов.

- Ты можешь это устроить? - осведомился граф.

- Они будут отравлены в ту ночь, когда поужинают с нами. Мы тоже будем сидеть за столом. Но я подсыплю противоядие тем, на кого вы укажете.

- Итак, Форзо умрут. А Дати понесут наказание. Великолепный план, - кивнул граф и, немного поразмыслив, добавил: - Но мне придется доверить тебе свою жизнь.

- А я доверю вам свою. Ведь и я приму яд. Двойную дозу, чтобы вы не сомневались.

Он снова подумал, на этот раз всего несколько секунд, и с резким, похожим на лай, зловещим смехом сказал:

- Да будет так.

Так и случилось, хотя и не в точности по моему сценарию. Пиршество было великолепным, а праздник - долгим и веселым. Присутствовали все члены обоих семейств. Компания покатывалась со смеху над моими выходками, и в зале ни на минуту не утихал смех.

Когда все животы были набиты до отказа, клятвы в вечной дружбе принесены, а гости с последними поцелуями и объятиями удалились, двери закрыли на все замки. Веселье как ножом отрезало, и мы поспешили очистить себя от яда. Собственно говоря, нашим домочадцам очищение не требовалось: никто не был отравлен. Но для моей безопасности было необходимо, чтобы все считали себя на краю гибели. Я намеревался избавиться от наших врагов посредством черной магии, но при этом не горел желанием умирать на плахе. Граф скроет убийцу, но даже он не станет защищать пособника темных сил.

Рвотное средство сделало свое дело: приближенные графа давились, корчились, исторгая из внутренностей превосходное мясо, дорогие вина, фрукты, сладости и соусы. Когда все опустошили желудки, я лично поднес каждому микстуру с весьма неприятным вкусом, объявив ее противоядием. Общество с восторгом глотало «пустышку». Гримасы вельмож весьма меня позабавили и стоили тех отвратительных ощущений, которые мне пришлось испытать вместе со всеми.

Слуги ничего не знали о заговоре. Как всегда, они расхватали объедки и жадно их сожрали. Поэтому на следующий день я приправил своим «противоядием» их обед, причем сделал это в присутствии Андреа.

На следующий день весь город только и толковал, что о возобновившейся дружбе между нашими домами. Два дня спустя, когда во дворце Форзо были найдены раздувшиеся и посиневшие трупы хозяев, с болтавшимися распухшими языками, все посчитали их гибель делом рук Дати. Мой хозяин первым заговорил о правосудии и проследил за тем, чтобы наказание было быстрым и суровым. Мало того, он заказал великолепный памятник своим убитым друзьям. Так или иначе, дело Форзо стало для него огромной победой. Для меня же еще одно использование проклятия завершилось триумфом. Я, дурак графа, стал его советником.

Следующие два с лишним года я не занимался ничем особенным, разве что развлекал гостей графа и время от времени навещал друзей. Моей службой были довольны, а магия, слава богу, пока не требовалась. Осталось всего одно проклятие, и я не собирался тратить его попусту.

Жизнь была легка и приятна. Так легка, что постепенно прискучила мне.

По случаю третьей годовщины свадьбы во дворец графа прибыли Маддалена с мужем и их маленький сын Леонардо, здоровый, бойкий мальчуган, унаследовавший внешность отца и характер матери. К полному восторгу Маддалены и злобе Джакопо малыш сразу привязался ко мне.

Маддалена уже во второй раз была на сносях, и Джакопо играл роль заботливого мужа: не отходил от супруги, шептал на ухо ласковые слова, брал за руку и нежно глядел в глаза. Со стороны они казались счастливой парой.

Среди ночи я проснулся от легкого шума, такого слабого, что сначала показалось, будто это кошка или крыса. Но потом раздался тихий ритмичный стук.

Схватив кинжал, я бесшумно шагнул к двери и стал ждать. Снова послышался стук. Кто-то прошептал мое имя.

Я сразу узнал голос, но слишком изумился, чтобы ответить. Она пришла ко мне ночью. Пришла в мою спальню.

Но тут она снова прошептала мое имя:

- Никколо, Никколо, помоги мне.

Я открыл дверь. Она проскользнула внутрь легко, как птичка, и, упав на колени, зарыдала. Я наклонился, чтобы поднять бедняжку. Она обхватила меня за шею и прижалась к груди. Я отстранился и поспешно запер дверь. Если нас здесь застанут, это верная гибель для обоих!

- Госпожа моя, вам грозит опасность?

- Он зверь! Исчадие ада!

- Вы говорите о своем муже?

Она судорожно стиснула мою ладонь обеими руками.

- Джакопо - чудовище. Я вышла замуж за монстра.

- Самый красивый мужчина в городе, а вы называете его чудовищем! Чудовище - это я, госпожа.

Маддалена положила голову мне на грудь.

- Нет, - всхлипнула она, - ты хороший. В душе ты хороший и добрый. Я всегда это знала. Внутри ты так же красив, как он - уродлив. Только самые близкие люди знают о его уродстве, но никому не скажут, потому что им просто не поверят. Даже моя семья замечает только то, что лежит на поверхности.

- Но что я могу сделать для вас?

- Помоги мне. Пожалуйста. Никколо, помоги мне. Он никогда не изменится. Постоянно избивает меня, и я боюсь, что нашего сына ждет то же самое.

На обнаженных белых руках и лице не было следов побоев.

- Госпожа, я не вижу ни одного синячка.

- Когда мы узнали, что я снова беременна, он придержал кулаки, но его жестокость от этого только возросла. Есть много способов изводить меня, не прибегая к побоям. Умоляю, Никколо, помоги мне.

- Но ваш отец и братья: неужели они пальцем о палец не ударят?

- Отец не станет меня слушать, а братьям я не посмею рассказать о том, что он делает со мной. Мне слишком стыдно. Мать все твердит, что я плохая жена и муж вправе наказывать свою супругу, а мне следует исправиться. Только тебе я могу довериться. Ты должен мне помочь. Я сделаю все, что попросишь, только спаси меня!

От удивления я потерял дар речи. Понятно, что даже магия не способна заставить женщину взглянуть на меня благосклонно, но до сих пор я верю, что мог бы взять Маддалену прямо в ту минуту, в своей постели.

Только я не поддался соблазну. Конечно, наставить рога тщеславному павлину - удовольствие поистине изысканное, но риск был слишком велик. А я никому не доверил бы собственную жизнь, даже милой Маддалене.

- Возвращайтесь к себе, - велел я. - Я помогу вам, но мне нужно время.

Она снова обняла меня.

- Ты ангел. Мой добрый ангел.

Остаток ночи я пролежал без сна, повторяя ее слова. Но мысли приходили далеко не ангельские.

Ты хороший, Никколо. В душе ты хороший и добрый…

Хотя дело было серьезным, ее наивность казалась почти комичной.

Избавить несчастную от истязателя было легче легкого. Я часто развлекался, фантазируя, каким способом прикончить негодяя. Но следовало соблюдать крайнюю осторожность. Нельзя, чтобы Маддалена заподозрила мое участие в гибели супруга. Впрочем, даже имей она доказательства, вряд ли захотела бы предать меня, и вместо этого обвинила бы себя в том, что подстрекала несчастного дурака к преступному деянию. Такова была ее натура. Но именно эта невинная и благочестивая натура могла погубить нас обоих. Кроме того, со временем женщина могла пожалеть о поспешных словах, простить Джакопо и отказаться от моей помощи. А что если она предаст огласке то, что произошло между нами роковой ночью?!

Опасность была одинаково велика, независимо от того: исполню я обещание или откажусь от него. Поэтому и решение далось легко: Джакопо умрет скоро и от моей руки. Не стоит тратить оставшееся проклятие на мелкого негодяя. Возмездие доставит несказанное удовольствие мне и освободит Маддалену.

Она родила второго сына, такого же красавца, как и первый. Так считали окружающие, и я должен был согласиться с общим мнением. Я увидел Маддалену через месяц после родов. У нее был вид загнанного зверька, но близкие, казалось, ничего не замечали.

Джакопо умер во время карнавала. Его тело нашли в узком переулке, где лепились один к другому убогие публичные дома. Очевидно, он пал жертвой уличных громил. Лицо было изуродовано с особой жестокостью.

Я все тщательно продумал. В тот день я развлекал гостей графа на пиру, который продлился почти до утра. Сновал взад-вперед, шутил, смеялся, словом, делал все, чтобы пьяные гости не заметили точного времени, но могли бы поклясться, что я никуда не отлучался. И мне это удалось. Все сочли, что тем вечером я был особенно забавен.

Жителей нашего города нелегко потрясти, но зверское убийство довольно долгое время было предметом разговоров. Мой хозяин об этом позаботился. Он поклялся найти убийцу своего любимого зятя, предпринял для этого самое тщательное расследование. Все напрасно.

После этого граф мудро рассудил, что для безопасности Маддале-ны и ее сыновей будет лучше, если дочь вернется в родовое гнездо.

Семейство Джакопо не посмело возражать, и я стал опекуном и товарищем по играм для Леонардо и его младшего брата. Ежедневно встречаясь с Маддаленой, мы никогда не упоминали о том ночном разговоре.

Как-то хозяин позвал меня, чтобы обсудить обед, который собирался дать в честь городских чиновников. Когда мы договорились о деталях, он вдруг спросил:

- Ты доволен службой у меня?

Странный вопрос из уст графа Ридольфо, никогда не интересовавшегося чувствами окружающих. Я ответил без колебаний:

- В высшей степени, синьор. Надеюсь, я вам полезен.

- Подозреваю, что ты оказался очень и очень полезен в тех случаях, о которых я не знаю и знать не хочу, - бросил граф и осекся.

Я ничего не ответил. И прежде чем собрался с мыслями, он продолжал:

- Ты никогда не просишь денег. Неужели у тебя нет никаких потребностей? Или ты крадешь все необходимое?

- Я служу знатной семье и поэтому сытно накормлен, прекрасно устроен и богато одет. Живу в роскошном дворце и имею собственных слуг. Все домочадцы добры ко мне, как и друзья, которых я навещаю. Чего еще мне желать?

- Такая неприхотливость - просто благословение божье. Но верный слуга заслуживает награды, - объявил он, бросив на тяжелую столешницу туго набитый золотом кошель.

В последующие годы мое оккультное знание не понадобилось. Во всех случаях, когда я оказывался достоин доверия и щедрости графа Ридольфо, верными помощниками служили ум и осмотрительность.

Но настал час, когда ему отчаянно потребовался верный слуга, ибо тяжкие удары следовали один за другим. Младший сын Паоло был убит в уличной драке. Паоло был глупым, ленивым парнем, вечно обижавшимся на мнимые оскорбления, и в конце концов он дорого заплатил за свою гордыню. Через год двое старших сыновей, отправленных с миссией во Францию, стали жертвой горной лавины. Все сыновья умерли бездетными.

Оставалась только Маддалена. Но она уже не была той беззаботной девушкой, которая когда-то мечтала выйти замуж за Джакопо. Эта двадцатидвухлетняя, ослепительно красивая женщина так и не нашла второго мужа. Гибель этого мучителя не давала ей покоя. Она начисто забыла о его жестокости и убедила себя, что потеряла любящего супруга. Больше никто не видел ее улыбки. Маддалена стала такой же благочестивой, как ее мать, и даже превзошла набожностью эту иссохшую, похожую на привидение женщину.

Граф Ридольфо все больше и больше надеялся на своих внуков и доверял мне. Я стал их признанным опекуном и наставником.

Мне следовало бы насторожиться, когда Маддалена иной раз спрашивала совета относительно «наших» детей. Когда однажды с глазу на глаз она назвала меня Джакопо, я принял это за оговорку. Но в ту же ночь она пришла в мою комнату, скользнула ко мне в кровать и обольстила нежными словами. Я потерял разум.

Да, я оказался бессилен. Моя хитрость, мои темные знания, мой ум, мое коварство оказались бесполезны. Я не знал, что делать. Моя жизнь находилась в ее руках. Одна мысль, что Маддалена предаст огласке события той страшной ночи, приводила меня в трепет.

Пришлось играть роль, отведенную ею для меня.

Последствия этой связи могли привести только к несчастью. К беде для нас обоих.

Но она была прекрасна, так прекрасна… И с готовностью отдавалась мне. А плоть, даже уродливая плоть шута, слаба.

После той ночи она приходила снова и снова, и в самые нежные минуты называла меня Джакопо, превозносила красоту и с восторгом вспоминала годы супружеского счастья. На людях же обращалась со мной, как со слугой.

Наверное, потому что знала правду, но даже себе не могла признаться в собственной вине. Ее разум словно раздвоился. Одна часть отрицала смерть Джакопо, твердила, что муж жив, что она верная и преданная жена, неповинная в преступных замыслах. А вот другая… другая часть сознавала случившееся так же ясно, словно Мадда-лена сама была свидетельницей убийства.

Однажды ночью она прошептала, что ждет нашего третьего ребенка, и я понял: этот жуткий маскарад не может продолжаться. Я познал любовь женщины, прелестной безумной женщины, которая смотрела на меня и видела призрак красавца мужа, чью смерть она купила собственным телом. Теперь всему пришел конец.

Это был простой яд в кубке с вином.

Маддалену обнаружили стоящей на коленях перед статуей богородицы, с лицом, спрятанным в сложенных ладонях, словно в благочестивых размышлениях или молитве. Ни малейших признаков страдания. Глаза закрыты, словно в безмятежном сне, на губах играет легкая улыбка. Она всегда была слишком хороша, слишком невинна для этого мира, и сейчас я испытывал некоторое удовлетворение, зная, что именно мои руки легонько подтолкнули Маддалену в мир, где ее примут с распростертыми объятиями. Других я посылал в худшие места.

Этот последний удар оказался для графа самым тяжелым. Гибель сыновей только ожесточила его. Смерть Маддалены разом превратила умного, решительного, гордого, отважного мужчину в пугливого старика. Но он все еще полезен для меня, и я преданно ему служу. Со времени смерти графини, последовавшей за дочерью менее чем через год, я стал его единственным спутником и советником. Отныне мы всегда вместе: граф, я и два его внука, наследники знатного рода. Леонардо быстро растет, и дед души в нем не чает. Мальчик во многом похож на отца. Джорджио - хрупкий, болезненный, но умный, очень умный малыш. И поэтому он выживет. Я все еще разыгрываю перед ними шута, и время от времени хозяин призывает меня развлекать гостей, ибо его пиршества по-прежнему роскошны, хотя далеко не так часты и многолюдны, как раньше.

Даже сейчас сломленный невзгодами и униженный судьбой граф все еще слишком значительная персона, чтобы полностью удалиться от мира и предаться одиночеству и печали. Он все еще слишком горд, чтобы выказывать свои истинные чувства.

У него остались богатство, влияние и сила, а кроме этого - внуки и верный Никколо, который позаботится о них, когда у деда не останется сил.

Со мной они в безопасности.

Что же до меня… мои потребности невелики, а граф великодушен, очень великодушен. И прекрасно служит мне.

Пусть постаревший и лишенный прежних сил, для меня он остается могучим покровителем. Я не боюсь врагов. И хотя мне известно, что ни один человек в этом мире не огражден от предательства, увечья и руки наемного убийцы, все же я твердо знаю: тот, кто причинит мне зло, понесет наказание, тяжесть которого не поддается воображению. Я бережно храню свое последнее проклятие.

Пока я всем доволен. А будущее? Кто может сказать, что оно несет?

Разве что дурак…

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

© John Morressy. Fool. 2006. Публикуется с разрешения журнала «The Magazine of Fantasy amp; Science Fiction*.

[1] Уродец, недоделанный. (итал.)

[2] Орган городского самоуправления в итальянских городах-коммунах XIII-XIV вв. (Здесь и далее прим. перев.)

[3] Очевидно, имеется в виду совет синьории: намек на двенадцать венецианских дожей.

[4] Желаю. (ит.)

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

07.08.2008

Content

Джон Моррисси
Дурак