Энтони БИВОР

СТАЛИНГРАД

Часть первая.

«Мир затаит дыхание»

1. Двойной клинок «Барбароссы»

Летнее субботнее утро 21 июня 1941 года в Берлине выдалось просто прекрасным. Многие горожане отправились поездом в Потсдам, чтобы провести этот день в парке Сан-Сусси. Другие решили отдохнуть на пляжах Ваннзее и Николазее. В многочисленных кафе набившие оскомину анекдоты о полете Рудольфа Гесса в Британию уступили место разговорам об угрозе вторжения со стороны Советского Союза. Впрочем, некоторые участники этих разговоров отвергали идею неизбежности расширения войны, основывая свои надежды на том, что Сталин все же не решится нападать и уступит Германии Украину в последний момент.

В Советском посольстве на Унтер-ден-Линден все сотрудники в это утро находились на своих постах. Из Москвы поступило требование немедленно выяснить у германского руководства, почему на всем протяжении советско-германской границы от Балтики до Черного моря ведутся крупные военные приготовления. Валентин Бережков, первый секретарь и главный переводчик посольства, позвонил в рейхсминистерство иностранных дел на Вильгельмштрассе, чтобы договориться о встрече, но ему было сказано, что рейхсминистр Иоахим фон Риббентроп на данный момент в Берлине отсутствует, а с госсекретарем фон Вайцзеккером не могут созвониться.

Часы шли, а между тем из Москвы все настойчивее требовали сообщить, что происходит. На протяжении предшествующих восьми месяцев Кремль получил не меньше сотни предупреждений о готовящемся нападении Германии на Советский Союз, поэтому не удивительно, что, увидев сосредоточение германских войск на своих границах, Там пришли в состояние, близкое к истерике. Тем более, из НКВД час назад доложили, что только за предыдущий день зарегистрировали около тридцати девяти нарушений воздушной границы Советского Союза немецкими самолетами-разведчиками. Вермахт, практически не стесняясь, осуществлял свои приготовления, но это только больше утверждало Сталина во мнении, что подобная демонстрация военной мощи – лишь часть плана Гитлера, который желал бы таким образом вырвать себе большие уступки на новых переговорах с русскими.

Советский посол в Берлине, Владимир Деканозов, полностью разделял убеждение Сталина в том, что они в данном случае имеют дело с грандиозной кампанией по дезинформации, инспирируемой англичанами. Он даже отмахнулся от доклада своего военного атташе, в котором говорилось о размещении вдоль советско-германской границы 180 дивизий вермахта. Отметим, что в такой позиции посла не было ничего удивительного, если учесть, что Деканозов был выдвиженцем Лаврентия Берии и занимал один из высших постов в НКВД. В дипломатической работе он разбирался значительно меньше, чем в проведении всевозможных расследований и чисток. Другие же работники посольства, хотя и не осмеливались открыто настаивать на своем мнении, не испытывали ни малейших сомнений относительно планов Гитлера. Они даже имели такое доказательство, как набор фраз из разговорника, распространяемого в войсках вторжения. Этот разговорник тайно передал в посольство один германский антифашист, принимавший участие в наборе брошюры. Словарь включал фразы на русском языке типа: «Сдаюсь!», «Руки вверх!», «Где председатель колхоза?», «Ты – коммунист?» и «Стреляю!»

На новые звонки Бережкова с Вильгельмштрассе отвечали, что Риббентропа нет в городе и никто не знает, когда он вернется. В полдень Бережков позвонил еще одному чиновнику, который сказал: «Уверен, что-то происходит в ставке фюрера. Очень возможно, что все там».

Но министр иностранных дел Германии никуда не уезжал из Берлина. Риббентроп в этот момент готовил инструкции Германскому посольству в Москве, начинавшиеся словами: «Срочно! Сверхсекретно!» Завтра утром, через два часа после того, как войска вермахта начнут вторжение, послу графу Фридриху Вернеру фон Шуленбургу следовало передать советскому правительству список германских претензий, который и должен был сыграть роль формального предлога к войне.

С наступлением вечера Советское посольство в Берлине буквально захлестнул поток посланий из Москвы. Бережков звонил на Вильгельмштрассе каждые полчаса, но никто из главных чиновников по-прежнему не отвечал на его звонки. Из открытого окна своего кабинета он мог видеть старомодные шуцмановские шлемы полицейских, охранявших посольство. На Унтер-ден-Линден берлинцы совершали свой обычный вечерний моцион. Зыбкая, невидимая грань между войной и миром, казалось, придавала окружающему атмосферу нереальности происходящего. А экспресс «Берлин – Москва» стремительно мчался сквозь боевые порядки изготовившихся к броску германских войск и подходил к границе, словно ничего и не должно было вскоре случиться.

* * *

В Москве нарком иностранных дел Молотов пригласил в Кремль графа Шуленбурга. Германский посол отправился на встречу, назначенную на полдесятого, только после того, как лично убедился, что все секретные документы уничтожены. Спрошенный о цели военных приготовлений Германии, он не подал и вида, что вторжение вот-вот начнется, только про себя удивился, почему Советское правительство не понимает всей очевидности ситуации, и отказался отвечать на какие-либо вопросы, пока не проконсультируется с Берлином.

Шуленбург, дипломат старой школы, помнивший изречение великого Бисмарка о том, что Германия никогда не должна воевать с Россией, имел все основания удивляться слепоте Кремля. Две недели тому назад он сам пригласил для частной беседы Деканозова, приезжавшего в Москву, и предупредил о намерениях Гитлера. Старый граф считал себя совершенно свободным от всех обязательств перед нацистским режимом после того, как фюрер беззастенчиво солгал ему, заявив, что не имеет никаких планов, направленных против России[[1]].

Но Деканозов, пораженный откровениями германского посла, тут же заподозрил, что его пытаются обмануть. Точно так же отреагировал и Сталин, заявивший на заседании Политбюро: «Теперь дезинформация вышла на уровень посольств!» Сталин был уверен, что все предупреждения о готовящемся нападении Германии на Советский Союз есть не что иное, как «английская провокация» – составная часть заговора, организованного злейшим врагом Страны Советов – Уинстоном Черчиллем с целью спровоцировать войну между Россией и Германией. А после перелета Рудольфа Гесса в Шотландию подобный «заговор» приобрел в подозрительном мозгу советского лидера все более изощренные зримые очертания.

До самой последней минуты Сталин не желал поверить в возможность вторжения и по-прежнему боялся спровоцировать Гитлера, так что Геббельс, не без некоторого удовлетворения, даже сравнил его с кроликом, загипнотизированным удавом. От пограничников непрерывным потоком шли доклады о том, что в лесах по ту сторону границы слышны звуки прогреваемых танковых моторов. Говорилось, что немецкие саперы наводят понтонные мосты через реки и разбирают проволочные заграждения перед расположением своих войск. Командующий Киевским Особым военным округом предупреждал, что война начнется через считанные часы. Из портов на Балтийском побережье поступили сообщения о том, что германские корабли прекратили погрузку и покинули советские территориальные воды. И несмотря на все, Сталин, этот тоталитарный диктатор, никак не мог увидеть очевидное и поверить, что события могут выйти из-под его контроля.

Только в ночь с субботы на воскресенье после длительного совещания с высшими военачальниками Красной Армии Сталин дал разрешение отправить в штабы западных военных округов закодированное сообщение. В нем говорилось:

«Военным советам ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Копия: Народному комиссару Военно-Морского Флота.

1. В течение 22-23.06.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».

Командование ВМФ и некоторые старшие офицеры Красной Армии задолго до этого уже привели вверенные им войска в состояние повышенной боевой готовности, проигнорировав тем самым приказы Сталина, запрещавшие им делать это заблаговременно. Но для многих командиров директива от 21 июня, отправленная незадолго до полуночи, пришла слишком поздно.

В Берлине Бережков потерял всякую надежду связаться с Риббентропом. Неожиданно примерно в три часа ночи на его столе зазвонил телефон. В трубке раздался незнакомый голос: «Господин рейхсминистр фон Риббентроп желает видеть представителей Советского правительства в здании Министерства иностранных дел на Вильгельмштрассе».

Бережков объяснил, что ему понадобится время, чтобы разбудить посла и заказать автомобиль.

– Автомобиль рейхсминистра уже ждет возле вашего посольства. Господин Риббентроп желает видеть представителей Советского посольства немедленно.

За оградой посольства Деканозов и Бережков увидели ожидавший их у тротуара черный лимузин. У его открытой дверцы стоял человек в мундире чиновника Министерства иностранных дел. Еще один в эсэсовской форме сидел рядом с водителем. Когда поехали, Бережков обратил внимание, что за Бранденбургскими воротами, над деревьями Тиргартена, в небе уже появилась алая полоска зари. Наступало утро.

Подъехав к зданию министерства на Вильгельмштрассе, советские представители увидели снаружи большую толпу. Вход в министерство был ярко освещен софитами представителей прессы. Журналисты мгновенно окружили советских дипломатов, практически ослепив вспышками своих фотокамер. Столь неожиданный прием заставил Бережкова предположить самое худшее, однако Деканозов казался совершенно невозмутимым, очевидно, по-прежнему пребывая в полной уверенности, что между Германией и Россией сохраняется мир.

Советский посол при его росте метр пятьдесят, с маленьким крючковатым носом и несколькими прядями темных волос, зачесанных поверх лысой макушки, был не очень впечатляющей фигурой. Когда Гитлер принимал его в первый раз, то специально дал ему в сопровождающие двух самых высоких эсэсовцев, видимо, чтобы резче подчеркнуть контраст. И все-таки этот невысокий грузин был смертельно опасен для тех, кто находился в его власти. За свою деятельность на Кавказе в период гражданской войны он получил прозвище «Бакинский палач», И даже здесь, в Берлине, в здании посольства, у него имелся отдельный кабинет (он же камера пыток), сооруженный в подвале и приспособленный для допросов тех, кого заподозрят в предательстве.

Ожидавший советского посла Риббентроп в это время ходил по своему кабинету, словно лев в клетке, и усиленно пытался придать себе вид государственного деятеля «накануне принятия важного решения», приберегаемый им для особо торжественных случаев.

«Фюрер абсолютно прав, приняв решение напасть на Россию, – снова и снова повторял он, словно пытаясь убедить самого себя. – Русские, без сомнения, сами бы напали на нас, не сделай мы этого первыми». Его подчиненные были уверены, что рейхсминистру очень жаль разрушать свое самое важное, по его мнению, достижение «пакт Молотов–Риббентроп». А возможно, в тот момент он уже начал подозревать, что неуемное стремление Гитлера к авантюрам может привести Германию к величайшей трагедии за всю ее историю.

Двух советских дипломатов пригласили пройти в огромный кабинет рейхсминистра. Широкая полоса узорного паркета вела к стоявшему в дальнем конце столу, а вдоль стен были расставлены бронзовые статуэтки на подставках. Бережков, подойдя поближе, поразился внешнему виду Риббентропа. «Его лицо опухло и покраснело, глаза стали тусклыми и невыразительными». У советского дипломата даже возникло подозрение, что рейхсминистр пьян.

После более чем прохладного рукопожатия Риббентроп предложил русским садиться. Деканозов начал зачитывать заявление с требованием разъяснения позиции германского правительства, но Риббентроп прервал его, сообщив, что пригласил советского посла совершенно по другому поводу, а затем, спотыкаясь на каждом слове, в свою очередь, зачитал то, что выполняло роль декларации об объявлении войны, хотя само это слово в нем так и не упоминалось: «Враждебное отношение Советского правительства и концентрация советских войск на восточной границе Германии, представляющая серьезную угрозу, вынудили правительство Третьего рейха принять военные контрмеры».

Риббентроп несколько раз прочел этот текст, меняя лишь отдельные слова, а затем обвинил Советский Союз в нагнетании напряженности и провокациях, включая вооруженные нарушения германской границы. Внезапно Бережкову стало ясно, что вермахт должно быть уже начал вторжение. Рейхсминистр резко встал и передал не проронившему ни слова послу полный текст гитлеровского меморандума, закончив аудиенцию так:

– Фюрер поручил мне официально проинформировать вас о предпринятых нами оборонительных мерах.

Деканозов тоже встал, едва доставая Риббентропу до плеча. Похоже, до него наконец дошел весь смысл происходящего. «Вы пожалеете о том, что совершили это ничем не спровоцированное, разбойное нападение на Советский Союз, – произнес он. – Вы за это дорого заплатите!» Он повернулся и в сопровождении Бережкова направился к двери. Риббентроп, как ни странно, поспешил за ними.

– Скажите там, в Москве, – горячо зашептал он, – что я был против этого нападения!

Рассвет уже полностью вступил в свои права, когда Деканозов и Бережков вновь сели в лимузин, чтобы совершить короткий переезд до Советского посольства. На Унтер-ден-Линден они обнаружили, что подразделения войск СС уже оцепили весь квартал. А внутри посольства сотрудники, с волнением ожидавшие возвращения Деканозова, сообщили, что все телефонные линии отключены. Включили радио и попытались поймать передачу из Москвы. Разница между Москвой и летним берлинским временем составляла один час, поэтому сейчас там было шесть часов утра воскресенья 22 июня. К изумлению и даже ужасу дипломатов, новости были заполнены информацией об увеличении производства промышленной и сельскохозяйственной продукции. Затем стали передавать запись какого-то концерта. И никакого упоминания о германском вторжении! Старшие офицеры НКВД и ГРУ из числа работавших в посольстве немедленно направились на верхний этаж, куда вход был строго запрещен и защищался металлической бронированной дверью и окнами с такими же ставнями. Секретные документы положили в печку, специально оборудованную для таких вот чрезвычайных обстоятельств и приспособленную для быстрого прогорания больших объемов бумаги.

* * *

В советской столице между тем были приведены в состояние боеготовности силы ПВО, но большая часть населения еще понятия не имела о том, что происходит в эту самую минуту. Работники номенклатуры, которым предписывалось оставаться на своих рабочих местах, чувствовали себя полностью парализованными по причине отсутствия руководящих указаний. Сталин не сказал своему народу ни слова. Не была внесена ясность в то, как понимать, где разница между провокацией и полномасштабной войной, и никто вообще не знал, что происходит на фронте. Связь с западными областями была парализована практически сразу после начала боевых действий.

Надежды самых неисправимых кремлевских оптимистов разрушились в прах, когда в 3.15 от командующего Черноморским флотом было получено сообщение о том, что немецкие бомбардировщики совершили налет на советскую военно-морскую базу Севастополь. Памятуя о том, что советские моряки не могли забыть внезапное нападение японцев на Порт-Артур в 1904 году, Георгий Маленков, один из ближайших соратников Сталина, отказался поверить в данную информацию и лично перезвонил наркому Николаю Кузнецову, чтобы убедиться, что все это не просто попытка старших офицеров воздействовать на Вождя. В половине шестого, то есть через два часа после начала агрессии, Шуленбург получил Декларацию об объявлении нацистской Германией войны. По словам одного из присутствовавших, старый посол зачитывал ее текст Молотову со слезами на глазах, а затем добавил от себя, что, по его собственному убеждению, решение Гитлера начать войну с Россией – полное сумасшествие. После свидания с германским послом Молотов поспешил в кабинет Сталина, где заседало Политбюро. Услышав новость, Сталин безвольно опустился на стул и не сказал ни слова. Что и говорить, череда допущенных им непростительных просчетов давала повод для горьких размышлений. Он, политик, известный своей изворотливостью, мастер изощренной интриги, угодил в ловушку, сооруженную главным образом собственными руками.

В последующие несколько дней с фронтов поступали такие катастрофические известия, что Сталин, в характере которого упрямство сочеталось с изрядной долей трусости, вызвал Берию и Молотова для секретного совещания. Обсуждался вопрос – следует ли предложить Гитлеру мир на условиях, напоминавших тяжелый и унизительный Брест-Литовский договор 1918 года? Они пришли к заключению, что могли бы отдать Гитлеру большую часть Украины, Белоруссии и всю Прибалтику, а затем вызвали в Кремль болгарского посла Ивана Стаменова и попросили быть посредником в переговорах с Германией.

К удивлению Молотова, беседовавшего с послом, тот отказался. «Даже если вам придется отступить до Урала, – сказал Стаменов, – все равно в конце концов вы победите».

Большинство граждан Советского Союза ничего еще не знало о трагедии, обрушившейся на их страну. 22 июня было воскресным выходным днем, и, как водится, центр Москвы поутру был практически безлюден. Адмирал Кузнецов, направлявшийся в Кремль, из окна своего автомобиля видел сценки обычной мирной жизни. Население столицы, по его словам, «еще ничего не знало о том, что огонь полыхает на наших границах, а наши передовые соединения уже втянуты в ожесточенные сражения».

Наконец в полдень 22 июня из репродукторов раздался голос Молотова: «Сегодня в 4 часа утра без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу и без объявления войны германские войска напали „на нашу страну“. Правительственное сообщение содержало крайне мало деталей случившегося. „Наше дело правое, – в заключение сказал Молотов. – Враг будет разбит. Победа будет за нами!“

Слова Молотова были довольно обычными; пусть его речь звучала несколько неуклюже, но реакция оказалась неожиданно бурной на всей территории Советского Союза и вызвала мощный патриотический подъем. Город Сталинград, расположенный на Волге, был удален от основного театра военных действий, однако это никак не отразилось на эффекте от выступления наркома иностранных дел. «Нам казалось, что с неба упала бомба. Это было настоящее потрясение», – вспоминала одна молодая студентка. Сама она сразу записалась на курсы медсестер, а ее друзья, особенно комсомольцы, начали готовиться к участию в боевых действиях.

Резервисты не ждали, пока им принесут повестки. Они сразу направлялись на призывные участки. Уже через полчаса после речи Молотова один из них, Виктор Гончаров, покинул дом и отправился в центр города в сопровождении своего престарелого отца, который сказал, что хочет проводить сына. Жена Виктора, работавшая в трамвайном парке, не смогла даже попрощаться с мужем. Но Виктор Гончаров даже представить не мог, что его отец, старый казак, которому исполнился 81 год и который «прошел четыре войны», сам собирался записаться добровольцем в действующую армию. Старик пришел в ярость, когда в военкомате ему сказали, что пока в его услугах не нуждаются.

В Сталинградском технологическом университете, расположенном возле крупнейшего тракторного завода, студенты повесили на стену большую карту Европы, собираясь следить по ней за продвижением Красной Армии в глубь Германии. «Мы думали, – вспоминает один из них, – что разгромим врага одним сокрушительным ударом». Множество документальных фильмов, рассказывавших о производстве танков и достижениях авиации, убедили молодежь в правдивости сообщений об огромной индустриальной и военной мощи Советского Союза. Достижения страны вдвойне впечатляли, если учесть, что совсем еще недавно она считалась технологически отсталой. К тому же всепроникающее могущество сталинской системы делало невозможной саму попытку усомниться в силе первого в мире государства рабочих и крестьян. «Пропаганда падала на хорошо подготовленную почву, – признавался другой сталинградский студент. – Мы все гордились образом могучей Советской державы и были уверены в ее непобедимости». Никто из тех, кто днем 22 июня слушал выступление Молотова в Сталинграде, и представить себе не мог, какая судьба ожидает Советский Союз, и еще меньше они думали, что ожидает их прекрасный современный город, чьи заводы, парки и кварталы белоснежных зданий так красиво смотрелись на берегах Волги.

2. «Для немецкого солдата нет ничего невозможного!»

В течение ночи 21 июня дипломаты в Берлине и Москве могли только предполагать, что происходит на границах, разделяющих два государства. Еще никогда в истории министерства иностранных дел двух воюющих держав не были столь мало осведомлены о предстоящих событиях.

Почти 4 000 000 солдат Германии и ее союзников ожидали начала вторжения в Советский Союз на всем протяжении его границ от Финляндии до Черного моря. «Мир затаит дыхание»! – обещал Гитлер несколько месяцев назад на совещании, посвященном обсуждению планов будущей войны. Главной задачей для вермахта называлось «установление оборонительной линии против азиатской России на рубежах Архангельск – Волга». Последний промышленный район русских, расположенный на Урале должны были уничтожить бомбардировщики Люфтваффе.

Это была самая короткая ночь в году. Боевые подразделения соблюдали режим радиомолчания, и сотни тысяч солдат, укрывшихся в березовых рощах и еловых лесах Восточной Пруссии и оккупированной Польши, ожидали сигнала к началу вторжения. Артиллерийские соединения, прибывшие на восточную границу якобы для участия в маневрах, находились в полной боевой готовности. В Восточной Пруссии орудийные расчеты, переодетые в реквизированную у местных жителей одежду, на крестьянских телегах перевозили артиллерийские снаряды к заранее оборудованным огневым позициям и тщательно их маскировали. Причем многие солдаты искренне верили в то, что эти «учения» являются составной частью грандиозного отвлекающего маневра, призванного скрыть подготовку к вторжению на Британские острова.

Но с наступлением ночи, когда были получены приказы командования, все сомнения, еще остававшиеся у германской армии, рассеялись. Снимали маскировочные сети с орудий, выкатывали их из сараев, где старательно укрывали от посторонних взоров, затем цепляли к конским упряжкам или грузовикам и тянули на огневые позиции. Вперед выдвигались офицеры-корректировщики, которые вместе с пехотой сосредоточивались на рубежах, находившихся всего в нескольких сотнях метров от передовых дозоров советских пограничников.

Некоторые офицеры из дивизий второго эшелона уже поднимали за успех предстоящей кампании бокалы с шампанским и коньяком, привезенным из захваченной Франции. Кто-то вновь листал мемуары генерала Коленкура, которому Наполеон сказал в 1812 году накануне начала русской кампании: «Еще два месяца, и Россия запросит у меня мира». Другие просматривали разговорники, те самые, что советское посольство в Берлине безуспешно пыталось представить в качестве одного из доказательств подготовки германской агрессии. Кое-кто читал Библию.

Солдаты в своих замаскированных траншеях жгли костры, чтобы избавиться от комаров, играли сентиментальные песни на аккордеоне. И пока некоторые пели, другие предавались печальным раздумьям. Многих пугала мысль о вторжении на земли, о которых они слышали столько ужасного. Офицеры предупреждали солдат, что, когда те будут спать в русских домах, их могут покусать насекомые, и вообще там легко можно подхватить заразу. Впрочем, многие смеялись над своими пугливыми товарищами, которые собирались постричься наголо из страха перед вшами. Но в любом случае большинство солдат вермахта верило утверждениям командиров, говоривших, что нет нужды беспокоиться о зимних квартирах. Например, в 24-й танковой дивизии капитан Розенбах-Лепински, говорят, сказал своим мотоциклистам из разведывательного батальона: «Война с Россией продлится только четыре недели».

Такая уверенность во многом понятна. Даже разведки других стран ожидали, что Красная Армия очень скоро будет разгромлена. Вермахт сосредоточил самые грандиозные силы вторжения за всю историю войн: почти 4 000 000 солдат, 3 350 танков, 7 000 орудий и свыше 2 000 самолетов. Германская армия пополнила свой автомобильный парк машинами, захваченными во Франции. Так, например, французскими были 70 процентов грузовиков 305-й пехотной дивизии, которой в следующем 1942 году предстояло вести бои в Сталинграде. И все же следует помнить, что вермахт, исповедывавший доктрину «блицкрига», тем не менее зависел от состояния 600 000 лошадей, которых использовали в орудийных упряжках, для перевозки санитарных и маркитантских фургонов. А если еще учесть, что большая часть пехотных подразделений германской армии передвигалась пешим маршем, то следует признать, что скорость наступления войск вермахта вряд ли могла быть выше, чем у Великой армии Наполеона.

Многие офицеры испытывали смешанные чувства. «Наш оптимизм был безграничным после легких побед в Польше, Франции и на Балканах», – вспоминал командир танка, который через четырнадцать месяцев первым достиг Волги у Сталинграда. Но поскольку он был еще и одним из тех, кто в ту памятную ночь читал Коленкура, то его все же одолевали «дурные предчувствия», когда он думал об «огромных просторах России». Многие отчетливо осознавали, что вообще «начинать столь амбициозную кампанию» во второй половине июня было несколько поздновато.

Операцию «Барбаросса» планировалось начать 15 мая, и причину ее переноса на четыре недели многие видят в том, что Гитлеру пришлось провести вторжение на Балканы. Однако на самом деле ему помешали многие факторы. Так, например, весна 1941 года выдалась исключительно дождливой, Люфтваффе не успевали подготовить аэродромы, к тому же требовалось распределить по войскам автомобильный транспорт.

Вечером 21 июня офицеры получили специальные директивы касательно предстоящих боевых действий. В частности, в них оговаривалась коллективная ответственность жителей тех деревень, вблизи которых будут обнаружены партизаны. Тогда же был распространен и печально знаменитый «приказ о комиссарах», согласно которому политруки Красной Армии, евреи и партизаны должны были предаваться в руки СС и тайной полиции. Большинству штабных офицеров и всем офицерам разведки был доведен приказ фельдмаршала фон Браухича от 28 апреля, подводивший базу под взаимоотношения между армейским командованием и эсэсовскими зондеркомандами, действовавшими в зоне ответственности боевых подразделений. Именно на войска СС и службу безопасности возлагалось выполнение «специальных» задач в заключительной фазе «решительной борьбы между двумя противоположными политическими системами». В конечном итоге так называемый «приказ о юрисдикции» лишал русское гражданское население права жаловаться на действия оккупационной армии и освобождал солдат вермахта от всякой ответственности за совершение преступлений против жителей оккупированных земель, будь то убийство, насилие или грабеж. Приказ, подписанный 13 мая фельдмаршалом Кейтелем, объяснял это следующим образом: «Катастрофа 1918 года и последовавший за ней долгий период страданий немецкого народа, а также борьба против национал-социализма, повлекшая множество кровавых жертв, – вина за все это ложится на большевиков и тех, кто поддался их влиянию. Ни один немец не должен об этом забывать».

Когда Хеннинг фон Тресков, в дальнейшем одно из главных действующих лиц «Июльского заговора», по секрету сообщил своему кузену лейтенанту Александру Штальбергу о существовании «приказа о комиссарах», тот взорвался:

– Да ведь это же оправдание убийств!

– Но таков приказ, – согласился фон Тресков. А когда Штальберг спросил, от кого этот приказ исходит, фон Тресков сказал: – От человека, которому ты давал присягу. Как, впрочем, и я, – добавил он с виноватым видом.

Многие командиры отказались выполнять подобные инструкции. Как правило, это были те, кто уважал традиционный армейский кодекс чести и не симпатизировал нацистам. Многие, но не все, были выходцами из старых военных фамилий, т. е. представителями именно того офицерского слоя, численность которого стремительно сокращалась в нацистской армии. Это, за редким исключением, относится в первую очередь к германскому генералитету. Более двухсот высших офицеров приняли участие в созванном Гитлером совещании, на котором тот не оставил никаких сомнений относительно характера предстоящей войны. По его словам, это должна была быть «битва двух противоположных идеологий», «беспрецедентная, жестокая война на уничтожение против большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции».

Идея «расовой войны» придавала русской кампании исключительный характер. Многие историки сейчас сходятся на том, что нацистская пропаганда настолько преуспела в деле очернения советского врага, представляя всех русских «недочеловеками», что солдаты вермахта накануне вторжения оказались почти поголовно свободны от каких-либо угрызений совести по отношению к тем, с кем им предстояло воевать. Возможно, лучшим доказательством успешного промывания мозгов немецких солдат является факт крайне незначительного сопротивления в вермахте массовым казням евреев. Причем акции против евреев зачастую объяснялись необходимостью принимать меры безопасности против партизан, действовавших в тылу немецкой армии. Многие офицеры были недовольны нарушением международных законов на Восточном фронте, но лишь некоторые открыто протестовали против жестоких расправ с населением, даже когда стало ясно, что они лишь составная часть программы расового уничтожения.

Многие немецкие офицеры после войны говорили о своем незнании и неведении относительно фактов подобных расправ. Особенно этим отличались штабные офицеры, но в их неведение верится с трудом, если принять во внимание их записи. Штаб-квартира 6-й армии, например, тесно сотрудничала с зондеркомандой 4а, одним из четырех подобных формирований войск СС, которая двигалась вслед за передовыми частями от западной границы Украины до Сталинграда. Штабные офицеры не только были прекрасно осведомлены о характере деятельности этих «спецкоманд», но именно по их прямому указанию выделялись войсковые части, помогавшие эсэсовцам проводить облавы на евреев в Киеве и затем сопровождавшие их до места массовых казней во рвах Бабьего Яра.

Но особенно трудно в свете известных нам теперь фактов поверить в неосведомленность немецких офицеров относительно целой программы использования, может быть, самого жестокого оружия – голода. Кое-кому из них довелось увидеть директиву от 23 мая, которая призывала германские войска на Востоке реквизировать все, что им потребуется, и к тому же отправить в Германию по меньшей мере 7 миллионов тонн зерна, хотя нетрудно было представить себе итоги подобных акций после приказа жить за счет захваченных земель. Нацистские лидеры не питали никаких иллюзий по поводу судьбы гражданских лиц на Украине, которых немецкие солдаты лишили всех средств к существованию. «Десятки миллионов умрут от голода», – предсказывал Мартин Борман. Геринг советовал населению захваченных земель «питаться казачьими седлами».

После того как были разработаны основные детали плана «Барбаросса» в марте 1941 года, именно начальник Генерального штаба генерал Франц Гальдер стал нести основную ответственность за то, что армия молчаливо согласилась с массовыми репрессиями против гражданского населения. Не ранее первой недели апреля 1941 года подполковник Гельмут Гросскурт показал копии этих секретных приказов двум противникам нацистского режима – бывшему послу Ульрику фон Хасселю и генералу Людвигу Беку. Забегая вперед, отметим, что сам Гросскурт погиб вскоре после Сталинградской битвы.

«Волосы встают дыбом, – писал Хассель в своем дневнике, – когда узнаешь о мерах, которые планируется предпринять в России, а также о том, как систематически будут нарушаться военные законы по отношению к населению захваченных земель. На деле там возникнет форма самого неприкрытого деспотизма – злейшей карикатуры на любые законы. Подобное состояние дел превратит Германию в такое государство, какое до сих пор существовало только в образе, созданном вражеской пропагандой... Армии, – дальше отмечает он, – придется принять на себя бремя ответственности за убийства и погромы, которые прежде связывались только с войсками СС».

Пессимизм Хасселя понятен. Хотя некоторые армейские командиры неохотно передавали вниз по инстанциям преступные инструкции, значительное количество их коллег выпустило свои собственные приказы по войскам. И содержание этих документов как две капли воды похоже на то, что выходило прямо из ведомства Геббельса.

Наиболее одиозный приказ издал командующий 6-й армией фельдмаршал фон Рейхенау. А генерал Герман Гот, командовавший 4-й танковой армией в период Сталинградской кампании, провозглашал: «Уничтожение всех этих партизан – есть мера самосохранения». Генерал Эрих фон Манштейн, гвардейский прусский офицер, которого многие считают самым выдающимся стратегом второй мировой войны и в жилах которого, как предполагалось, текла некоторая часть еврейской крови, вскоре после того как вступил в командование 11-й армией, издал приказ, в котором говорилось: «Корни еврейско-большевистской системы должны быть вырваны раз и навсегда». Он даже пошел дальше и одобрил «необходимость жестких мер против еврейства». Впрочем, в послевоенных мемуарах Манштейна «Утраченные победы» об этих документах нет упоминания.

А принятие нацистской символики и обязанность давать присягу на верность лично Гитлеру положили конец всяким попыткам армии остаться независимой от политики. Значительно позже, уже в советском плену, фельдмаршал Паулюс свидетельствовал: «В этих обстоятельствах генералы последовали за Гитлером и в результате оказались полностью вовлечены во все последствия его политики и вместе с ним несут ответственность за развязывание войны».

Несмотря на все попытки нацистского руководства сплотить солдат германской армии, в июне 1941 года она вовсе не являла собой подобие монолита, как это пытались представить некоторые исследователи. Разница характеров между баварцами и жителями Восточной Пруссии, саксонцами и особенно австрийцами сразу бросалась в глаза. Даже в дивизиях, в которых служили преимущественно выходцы из одной местности, могли существовать сильные контрасты. Например, в 60-й моторизованной пехотной дивизии, позже оказавшейся в Сталинградском котле, большинство младших офицеров в добровольческих батальонах составляли выпускники Высшей технической школы из Данцига. Они были охвачены энтузиазмом по поводу возвращения их родного города в состав Фатерланда и пребывали в атмосфере патриотического подъема. «Для нас, – писал один из них, – национал-социализм был не просто программой партии. Он был самой сутью настоящего немца». С другой стороны, офицеры разведывательного батальона дивизии в основном являлись выходцами из семей восточнопрусских землевладельцев. Среди них выделялся князь из Донна-Шлобиттен, служивший еще в кайзеровском корпусе на Украине в 1918 году.

16-я танковая дивизия жила по традициям старой прусской армии. 2-й танковый полк, находившийся в авангарде наступающей на Сталинград дивизии, был образован из лейб-гвардии кирасирского полка. В нем служило так много представителей аристократии, что в этом соединении практически ни к кому не обращались по званиям. Один из танкистов, служивший в этом полку, вспоминал:

«Вместо обращения „герр гауптманн“ или „герр лейтенант“ у нас звучало „Ваше сиятельство“ или „Ваша светлость“. Во время Польской и Французской кампаний этот полк понес крайне незначительные потери, поэтому к началу войны с Россией существовавшее положение дел практически не изменилось.

Традиции, сохранившиеся с прежних времен, были довольно удобны. «В подобном полку, – вспоминал офицер из другой дивизии, – можно было совершенно свободно говорить о чем угодно. Никто в Берлине не шутил о Гитлере так, как мы». Офицеры-заговорщики из генерального штаба могли обсуждать планы устранения Гитлера с генералами, не вовлеченными в заговор, и не боялись, что их выдадут гестапо. Доктор Алоис Бек, капеллан 297-й пехотной дивизии, был убежден, что «из всех трех родов войск армия меньше всего была заражена идеологией национал-социализма», В Люфтваффе, например, те, кому не нравился режим, предпочитали помалкивать. «В те дни нельзя было полностью доверять никому», – вспоминал на допросе попавший в советский плен лейтенант из 9-й зенитной дивизии. Он осмеливался откровенно разговаривать только с одним своим сослуживцем, который как-то в личной беседе признался, что нацисты уничтожили его душевнобольного двоюродного брата.

Впрочем, по мнению одного историка, хотя «вермахт нельзя рассматривать как единый монолит, все же степень готовности солдат и офицеров принять участие в войне на уничтожение против Советского Союза была чрезвычайно высока. Они явно гордились тем, что участвуют в крестовом походе против русских, коммунистов и евреев. И данный феномен массового сознания явно требует отдельного изучения». Перечитав свои дневниковые записи через много лет после войны, князь Донна из 60-й моторизованной пехотной дивизии поразился собственному бессердечию. Он говорил: «Сегодня, кажется, невозможно понять, как я без единого слова протеста дал заразить себя охватившей нас тогда манией величия. Но все мы в те дни ощущали себя составными частями грандиозной военной машины, которая безостановочно катилась на восток, против большевиков».

22 июня в 3 часа 12 минут по берлинскому времени раздались первые залпы немецкой артиллерии. Прежде чем советские пограничники успели понять, что происходит, мосты через реки были захвачены солдатами вермахта. Передовые заставы были буквально сметены с лица земли вместе с их защитниками и гражданскими лицами, которые там жили. В первую очередь это семьи комсостава, жены и дети офицеров. Некоторые заставы были уничтожены еще до начала боевых действий специальными диверсионными группами. Отряды германских коммандос из состава спецподразделения «Бранденбург» (названного по имени района, в котором находились казармы этого соединения) заранее перешли через советскую границу и разрушили линии связи. Подрывная деятельность в советском тылу началась еще с конца апреля, когда туда стали забрасывать небольшие группы русских белоэмигрантов и украинских националистов, снабженных радиопередатчиками. Известно, что уже 29 апреля Берии доложили о том, что при переходе границы были захвачены три группы шпионов с передатчиками. Тех, кого удалось взять в плен, передали в НКГБ для дальнейшего расследования.

22 июня с первыми лучами солнца к границе начали выдвигаться передовые пехотные дивизии. Те, перед которыми имелись водные преграды, начали усаживаться в десантные лодки. Солдаты многих подразделений, уже находясь в нескольких сотнях метров от границы, услышали стремительно накатывавшийся сзади гул авиационных моторов. Это шли первые волны авиации Люфтваффе, бомбардировщиков и истребителей, готовившихся штурмовать цели в глубине советской территории: летчики, пилотировавшие «Ю-87», уже заранее знали, где их ждут скопления танков, штабы советских армий, транспортные узлы.

Один из офицеров Красной Армии, служивший при штабе 4-й армии, проснулся от гула множества самолетов. Этот звук сразу напомнил ему о гражданской войне в Испании, где ему довелось побывать в качестве советника. «Бомбы падали с пронзительным воем, – писал он. – Здание штаба армии, из которого мы только что выбежали, окуталось клубами дыма и пыли. Немецкие бомбардировщики уверено пикировали на беззащитный военный городок. После окончания налета над многими районами города уже поднимались толстые черные столбы дыма. Часть здания штаба армии была разрушена. Откуда-то доносились отчаянные женские крики».

Главные усилия Люфтваффе направили против авиационных соединений Красной Армии. Успех был ошеломляющим: уже к полудню было уничтожено 1 200 советских самолетов, причем большинство из них еще на земле. Немецкие летчики располагали прекрасными фотографиями аэродромов противника, полученными в ходе воздушной разведки, но, подлетая к знакомым объектам, пилоты «мессершмиттов» едва могли поверить своим глазам: сотни советских самолетов, словно на линейке, стояли у взлетно-посадочных полос, незамаскированные, без малейшего прикрытия с воздуха. Те же, что пытались взлететь или прибывали с восточных аэродромов, становились легкой добычей асов Люфтваффе. Некоторые советские летчики либо не имея представления о тактике воздушного боя, либо зная, что их устаревшие самолеты не имеют никаких шансов против немецких истребителей, шли на таран. Один генерал Люфтваффе, описывая схватки с неопытными русскими летчиками, называл это «избиением младенцев».

Танкисты, находившиеся в своих машинах, за ревом моторов и лязгом гусениц слышали очень мало, разве только команды, раздававшиеся в наушниках их шлемофонов. Они получили приказ двигаться вперед, как только пехота захватит мосты и переправы. Перед танковыми соединениями вермахта стояла задача прорвать оборону вражеской армии, а затем окружить ее основные силы, образовав громадный «котел». Завершив этот начальный этап пограничного сражения и уничтожив еще на границе боевую мощь Красной Армии, войска вермахта должны были быстро захватить три главные цели этой кампании: Ленинград, Москву и Украину.

На группу армий «Север» под командованием фельдмаршала Лееба возлагалась задача вести наступление с территории Восточной Пруссии на Прибалтику, стремительно занять порты, а затем двигаться на Ленинград. Группа армий «Центр» (командующий фельдмаршал Федор фон Бок) наступала на Москву по пути, которым в 1812 году шел Наполеон. Против немецких армий были сосредоточены крупные силы советских войск, впрочем, тоже оказавшиеся разгромленными достаточно быстро. Браухич и Гальдер были глубоко разочарованы, когда Гитлер решил несколько ослабить натиск на Москву, перебросив часть войск на второстепенный, по их мнению, участок фронта. Дело все в том, что фюрер был убежден – после оккупации плодородной Украины с ее богатейшими запасами зерна и после захвата нефтяных месторождений Кавказа германский рейх станет непобедимым. Именно эту задачу и была призвана решить группа армий «Юг» под командованием фельдмаршала Гердта фон Рундштедта. Вскоре после начала войны с Россией к ней присоединилась небольшая по численности венгерская армия и две румынских. Когда за несколько дней до вторжения румынскому диктатору маршалу Иону Антонеску сообщили о плане «Барбаросса», он пришел в восторг. «Конечно, я буду там с самого начала, – сказал он. – Если речь идет о действиях против славян, вы всегда можете рассчитывать на Румынию».

В тот самый день, когда Наполеон из своей штаб-квартиры в Вылковыске обратился к армии и заявил о своем решении начать войну с Россией, Гитлер, только сто с лишним лет спустя, тоже выступил с длинной речью, в которой обосновывал, почему он разрывает отношения с Советским Союзом. Он поставил все с ног на голову, заявив, что «Германии угрожают примерно 160 советский дивизий, сосредоточенных на границе», и провозгласил начало «европейского крестового похода против большевизма». Стоит ли говорить, что Гитлер бессовестно лгал в этой речи и своим солдатам, и своему народу!

3. «Ударьте в дверь – и всё это ветхое сооружение развалится»

Редко какая нападающая сторона находилась в столь выгодном положении, как вермахт в июне 1941 года. Соединения Красной Армии и пограничники, получившие приказ «не поддаваться на провокации», просто не знали, что им делать. Даже спустя двенадцать часов после начала боевых действий Сталин продолжал безнадежно надеяться на какой-то последний шанс отыскать возможность примириться с Гитлером и не давал разрешения войскам нанести ответный удар по агрессору. Один советский офицер вошел в кабинет командующего Западным фронтом генерал-полковника Д. Г. Павлова, когда тот разговаривал с кем-то из подчиненных. Неизвестный командир одной из передовых частей докладывал командующему об активности немцев на границе. В ответ Павлов раздраженно прокричал в трубку: «Знаю! Об этом уже докладывали! Там, наверху, лучше нас разбираются!» Три советских армии Западного фронта, по приказу Сталина растянутые вдоль границы, после начала германского наступления не имели никаких шансов, а приданные им танковые бригады, располагавшиеся в глубине обороны, были уничтожены авиацией раньше, чем успели развернуться в боевой порядок. Построенная в XVIII веке мощная крепость Брест-Литовск, правда, уже к началу XX века утратившая свое оборонительное назначение, была окружена уже в первые часы войны. Крупные силы Красной Армии оказались в двух гигантских «котлах», стремительно образованных клиньями из танковых групп генералов Гота и Гудериана. Когда соединения этих генералов спустя пять дней после начала войны соединились под Минском, за 300 с лишним километров от границы, в окружении оказалось более 300 000 солдат и офицеров Красной Армии, а 2 500 советских танков были уничтожены или захвачены.

На северном направлении наступавшая из Восточной Пруссии 4-я танковая группа форсировала Неман и, с легкостью преодолев оборону русских, устремилась в Прибалтику. Делая по 70-80 километров в день, немецкие танкисты из 56-го танкового корпуса генерала Манштейна прошли почти половину пути до Ленинграда и захватили переправы через Двину. «Этот стремительный бросок, – писал позднее Манштейн, – был воплощением самых заветных мечтаний любого танкиста».

Тем временем Люфтваффе продолжали уничтожение советской авиации. К концу второго дня боев счет сбитых самолетов достиг уже двух тысяч. Конечно, Советский Союз мог построить новые самолеты и подготовить новых летчиков, но это июньское «избиение младенцев» надолго осталось в памяти красных авиаторов и сильно повлияло на их моральное состояние. Через пятнадцать месяцев после того рокового июня, в разгар Сталинградской битвы, офицер одной эскадрильи с горечью признавался своему политруку: «Наши летчики сразу после взлета ощущают себя трупами, вот откуда все наши потери».

На южном направлении, где советское командование еще до войны сосредоточило самые большие силы, продвижение немцев было не таким стремительным. Генерал Кирпонос вместо того, чтобы располагать войска вдоль границы, организовал оборону в глубине территории. Его дивизии причиняли большой урон захватчикам, но и сами несли невосполнимые потери. К несчастью для русских, Кирпонос неумело использовал свои танковые корпуса. Он поспешно бросал их в бой, не давая времени подготовиться.

На второй день войны танковая группа генерала Эвальда фон Клейста столкнулась с советскими механизированными корпусами, вооруженными тяжелыми танками КВ. А немецкие танкисты были неприятно поражены знакомством со знаменитыми советскими «тридцатьчетверками» – лучшим средним танком времен второй мировой войны.

Прорыв в глубь территории Советского Союза на юге на пространстве от припятьских болот до Карпатских гор занял значительно больше времени, чем ожидалось. Войска 6-й армии фельдмаршала фон Рейхенау постоянно подвергались фланговым ударам советских подразделений, которые то и дело наносили их из лесных заболоченных районов. По приказу Рейхенау советские солдаты, захваченные в ходе этих боев, должны были рассматриваться как партизаны и их следовало расстреливать на месте. Впрочем, так же поступали и красноармейцы, не щадившие попавших к ним в плен солдат противника и с особенной ненавистью относившиеся к летчикам Люфтваффе.

К тому же при отступлении у русских было слишком мало шансов отправить пленных в тыл.

Во Львове, неофициальной столице Галиции, органы НКВД уничтожили в тюрьмах всех заключенных, чтобы не допустить их освобождения немцами. Подобная жестокость, вне всяких сомнений, вызывалась все более усиливающейся атмосферой подозрительности и хаосом безвластия в городе, охваченном пьянством, мародерством и насилием. К этому приложили руку немецкие диверсанты из числа украинских националистов и Люфтваффе, подвергавшие город бомбежкам. Панические настроения еще перед войной нагнетались некоторыми местными жителями, которые ненавидели русских и открыто им заявляли: «Скоро немцы придут за вами».

Уверенность Гитлера в том, что Советский Союз – это «колосс на глиняных ногах», который «развалится от первого удара», разделяли многие иностранные обозреватели и разведки ряда стран. Начавшиеся в 1937 году репрессии против командиров Красной Армии, несомненно, были организованы Сталиным и вскоре достигли чудовищных размеров. Это была какая-то удивительная смесь параноидального сумасшествия, болезненной мании величия и мстительности с садистским оттенком. Во всяком случае, первыми жертвами сталинского произвола стали те, кто прекрасно знал о роли Сталина в гражданской войне и войне с Польшей.

Всего пострадали 36 671 офицер Красной Армии. В это число входят те, кого казнили, отправили в лагеря и т. д. Из них 706 офицеров находились в звании комбрига и выше. Из высшего командного состава уцелело не больше 300 командиров. Практически все дела против арестованных были сфабрикованы с таким чудовищным нагромождением лжи и подтасовок, что это видно даже невооруженным глазом. Так, например, полковник К. К. Рокоссовский был арестован на основании показаний человека, умершего почти за двадцать лет до описываемых событий! К счастью, Рокоссовский был реабилитирован и стал одним из самых видных советских военачальников.

Наиболее известной из всех жертв репрессий стал маршал Михаил Тухачевский, главный теоретик маневренной войны. История его ареста и казни особенно ярко показывает преднамеренное разрушение оперативного мышления в Красной Армии, не совпадающего со взглядами Сталина на стратегию современной войны. Бывшие офицеры царской армии под руководством Тухачевского разработали новую теорию оперативного искусства, которая основывалась на тщательном изучении опыта мировой войны и предполагала взаимодействие массированной огневой мощи и высокой мобильности войск.

Но после расстрела Тухачевского подобные идеи были признаны «еретическими», а те, кто их исповедовал, могли быть обвинены в предательстве. Подобные настроения становились особенно опасны накануне войны с Германией, но это же и объясняет, почему так мало генералов Красной Армии отваживались применять массированные танковые соединения против немцев.

Через два с половиной года после начала репрессий во время советско-финской войны зимой 1939–1940 годов Красная Армия явила собой довольно жалкое зрелище. Старый сослуживец Сталина еще по 1-й Конной армии маршал Ворошилов, командовавший советскими войсками, проявил потрясающее отсутствие малейшего воображения в военном деле. Финны раз за разом переигрывали русских в маневренной войне, а их подвижные роты пулеметчиков буквально выкашивали советскую пехоту, которая с упорством обреченных рвалась вперед через заснеженные поля. Только добившись пятикратного превосходства в живой силе и сконцентрировав огромное количество артиллерии, Красная Армия начала понемногу теснить финнов. Надо ли говорить, с каким радостным волнением следил Гитлер за этим жалким спектаклем.

Правда, военная разведка Японии придерживалась другой точки зрения. Пожалуй, только японские разведслужбы в то время не страдали недооценкой подлинной мощи Красной Армии. Серия советско-японских вооруженных конфликтов на границе Маньчжурии достигла наконец своей кульминации в августе 1939 года во время боев на реке Халхин-Гол. И опыт этих боев ярко продемонстрировал, чего может добиться такой молодой агрессивный полководец, каким был в то время сорокатрехлетний генерал Георгий Жуков. В январе 1941 года Сталин назначил Жукова начальником Генерального штаба. А на следующий день после начала войны Сталин восстановил главную штаб-квартиру под прежним царским названием Ставка. Жуков как раз находился на фронте, в центре событий. Вскоре «великий вождь» принял на себя обязанности наркома обороны и Верховного Главнокомандующего советскими вооруженными силами.

В первые дни реализации плана «Барбаросса» немецкие генералы не видели особых причин, чтобы менять свое невысокое мнение о советских военачальниках, особенно о тех, которые противостояли вермахту на центральном направлении. Например, генерал Гейнц Гудериан, как и большинство его коллег, был просто поражен, увидев с какой готовностью командиры Красной Армии жертвуют жизнями своих солдат, отдавая их на заклание с поистине царской щедростью. В своем меморандуме он также отметил, что красным командирам чрезвычайно мешают «политические установки партийного руководства», а одной из главных проблем является их «боязнь брать на себя ответственность». Все это дополнялось еще плохой координацией действий, когда «приказы осуществить те или иные меры, в особенности необходимые контрмеры, издавались и приходили в войска слишком поздно». Советские танковые подразделения были слабо обучены, пренебрегали разведкой, а в обороне часто отдавали инициативу в руки неприятеля. Это все правда, но и Гудериан, и его коллеги явно недооценили желание и умение Красной Армии учиться на собственных ошибках.

Конечно, процесс реформ в армии не был легким или скорым. Сталин и его окружение отказывались понимать, что именно их политическое вмешательство и удивительная слепота привели к такому провалу. Командующие фронтами и армиями были буквально по руками и ногам повязаны противоречивыми, часто непонятными инструкциями из Кремля. Но еще хуже – 16 июля был восстановлен институт военных комиссаров, что на практике означало двойную ответственность, когда любой приказ командира требовал утверждения политруком. Политическое руководство Красной Армии всячески старалось уйти от этой ответственности, переложив ее на фронтовых командиров, которых зачастую и обвиняли в предательстве, вредительстве или трусости.

Генерала Павлова, командующего центральным участком фронта и того самого, который в памятный день 22 июня кричал в телефонную трубку, что «наверху знают лучше», не спасло неукоснительное следование приказам. Но он, расстрелянный за измену, стал только самой известной из многих новых жертв этой второй волны репрессий в Красной Армии. Можно себе представить ту атмосферу парализующего страха, которая царила в штабах всех уровней! Один офицер-сапер прибыл на передовую для руководства установкой минных полей и зашел на командный пункт в сопровождении солдат НКВД. Эти солдаты были приданы ему в качестве охраны и только потому, что хорошо знали местность. Но их появление было встречено выражением ужаса на лице всех присутствовавших. Генерал стал горячо оправдываться: «Я был с войсками! Я сделал все, что мог! Я ни в чем не виноват!» Только тогда сапер сообразил, что, увидев зеленые петлицы его сопровождающих, офицеры штаба решили, будто он приехал их всех арестовать.

Однако за всей этой истерикой и поиском виноватых уже началась исподволь работа по реорганизации армии. В директиве от 15 июля 1941 года, выпущенной Ставкой, перечислялся ряд выводов, которые следовали из «опыта трех недель войны против германского фашизма».

Основная мысль сводилась к тому, что Красная Армия страдает от плохого управления, отвратительной связи и слишком неповоротливой громоздкой структуры. Медленно передвигающиеся по разбитым дорогам большие войсковые соединения в этих условиях совершенно беззащитны перед атаками с воздуха. Кроме того, оказалось чрезвычайно затруднительно организовать командование большими армиями, имеющими в своем составе несколько корпусов, и осуществлять контроль за их действиями в ходе сражений, особенно в условиях, когда «так много наших офицеров молоды и неопытны». (Несмотря на то что о репрессиях в директиве вроде бы и не упоминается, их призрак никак нельзя было забыть.) «Ввиду этого Ставка считает необходимым, – писал Жуков, – подготовить и осуществить переход к системе маленьких армий в пять, максимум шесть дивизий без корпусных управлений и с непосредственным подчинением дивизий командующему армией». Эти мероприятия после их реализации значительно улучшили и, главное, ускорили процесс управления войсками.

Но самой большой ошибкой, совершенной немецкими генералами, была недооценка простых красноармейцев, или «Иванов», как презрительно называли их немцы. Впрочем, солдаты вермахта достаточно скоро обнаружили, что даже в окружении и при подавляющем превосходстве противника советские солдаты продолжают сражаться. В подобных условиях большая часть западных армий уже давно бы сдалась. Уже с первого военного рассвета можно было видеть бесчисленные примеры потрясающего мужества и самопожертвования. Может быть, их было не так много, как случаев массовой паники, но паника часто объяснялась просто неразберихой и смятением, характерными для первых дней войны. Самым ярким примером может служить оборона Брестской крепости. Немецким войскам удалось захватить эту слабо укрепленную крепость, построенную в XVIII веке, лишь через неделю ожесточенных боев, но некоторые красноармейцы продолжали борьбу еще в течение месяца после начала войны, не имея никакой поддержки, оставшись практически без боеприпасов и продовольствия. Один из защитников крепости нацарапал на стене: «Погибаю, но не сдаюсь. Прощай, Родина! 20/VII-41». Сейчас этот кусок штукатурки с надписью бережно хранится в Центральном музее Вооруженных Сил в Москве. Правда, в музейной экспозиции не говорится о том, что некоторым из героических защитников крепости, получившим ранения и попавшим в плен, посчастливилось выжить. Они прошли через нацистские лагеря для военнопленных и были освобождены в 1945 году. Но вместо награды эти герои были направлены прямо в ГУЛАГ, так как СМЕРШ неукоснительно выполнял указание Сталина о том, что всякого, кто попадет в плен, следует рассматривать как предателя. Что говорить о них, если Сталин не пощадил даже собственного сына Якова, попавшего, в плен под Витебском 16 июля 1941 года!

В течение лета, по мере того как хаос в рядах русских уменьшался, все больше и больше нарастала сила их сопротивления. Генерал Гальдер, который в начале июля был уверен в том, что победа у немцев уже в руках, вскоре почувствовал меньшую уверенность.

«Русские повсюду сражаются до последнего человека, – записал он в своем дневнике. – Они очень редко сдаются». Другой генерал, Гудериан, тоже заметил, что русские пехотинцы «чрезвычайно упорно обороняются», и добавил, что особенно умело они действуют по ночам и под прикрытием лесов. Отметим, что эти две особенности русского солдата, и в первую очередь умение вести ночной бой, будут иметь большее значение, чем думали немцы.

Руководство Германии было уверено в том, что общество, находящееся под прессингом террора, подобного сталинскому, не сможет устоять перед ударом извне. Теплый прием, который гражданское население оказывало поначалу захватчикам, убедило немцев в том, что они победят. Жители многих украинских сел, которым пришлось страдать от сильнейшего голода, вызванного политикой власти и равного которому не было, пожалуй, в истории Европы, встречали колонны германской военной техники с крестами, словно символ нового крестового похода против антихриста. Но планы Гитлера поработить и эксплуатировать захваченное население могли только укрепить сталинский режим, поскольку даже те, кто его не поддерживал, теперь начинали борьбу против немцев.

Сталин и партийный аппарат очень быстро сообразили, что необходимо отказаться от наиболее ортодоксальных постулатов марксизма-ленинизма.

В заголовках газеты «Правда» сразу после начала немецкого вторжения появилось словосочетание «Великая Отечественная война», и сам Сталин вскоре охотно принял это сравнение войны против Гитлера с Отечественной войной против нашествия Наполеона. В этом же году, только несколько позже, в годовщину празднования Великой Октябрьской социалистической революции, Сталин пошел еще дальше и воззвал к памяти таких «непролетарских» героев российской истории, как Александр Невский, Дмитрий Донской, Суворов и Кутузов.

Сохранению личного авторитета Сталина способствовало политическое невежество большей части населения Советского Союза. Только очень немногие граждане, не принадлежавшие к номенклатуре и связанной с ней интеллигенции, обвиняли непосредственно вождя в том, что произошло со страной во второй половине июня 1941 года. Сам Сталин в своем радиовыступлении от 3 июля, естественно, ни словом не обмолвился о своей вине.

Он обратился к народу со словами «братья и сестры» и заявил, что Родина оказалась в смертельной опасности, поскольку немецкие войска продвинулись далеко в глубь территории Советского Союза. Все было брошено на весы, однако это обращение укрепило моральный дух населения страны своей беспрецедентной откровенностью. Надо заметить, что ранее в официальных сообщениях говорилось только о тяжелых потерях, понесенных противником. Тем не менее многие из тех, кто слышал радиообращение Сталина, испытали настоящее потрясение. Вспомним хотя бы тех студентов Сталинградского технического университета, которые собирались отмечать флажками на карте продвижение Красной Армии в глубь территории Германии. Когда стало ясно, как далеко продвинулся «вооруженный до зубов танками и авиацией» вермахт, карту поспешно убрали.

Что бы ни думали некоторые о Сталине, не может быть ни малейших сомнений в том, что его система идеологического воздействия, предусматривавшая намеренное искажение фактов и манипулирование сознанием масс, все же оказалась чрезвычайно эффективной и смогла найти жесткие, но убедительные доказательства необходимости вести борьбу с врагом.

Все здравомыслящие люди признавали, что фашизм – это зло, которое должно быть уничтожено в любом случае. Фашисты всегда призывали к разгрому коммунистического движения, следовательно, борьбу против них должна была возглавить именно коммунистическая партия.

Впрочем, для большей части населения политические мотивы борьбы с фашизмом имели второстепенное значение. Для этих людей главным и основным стимулом являлся врожденный патриотизм. Широко известный плакат тех времен «Родина-мать зовет!» изображал обычную русскую женщину с текстом военной присяги в руке на фоне целого леса штыков.

Вряд ли этот плакат можно назвать высокохудожественным, однако он оказывал в то время огромное воздействие на умы и сердца людей. От них ожидала жертв сама Родина.

«Наша цель – защитить нечто большее, чем просто миллионы людей, – писал в своем дневнике молодой командир танка через месяц после начала войны. – Я не говорю о своей жизни. Единственное, что нужно сделать, это отдать ее на благо Родины».

Четыре миллиона человек вступили в ряды народного ополчения или собирались это сделать в ближайшее время. Людские потери среди них были просто ужасны, их трудно себе представить. Эти неподготовленные солдаты, многие из которых имели самые мирные профессии, отправлялись в бой против танковых дивизий вермахта, часто даже без оружия и в гражданской одежде. Четыре дивизии народного ополчения были полностью уничтожены на подступах к Ленинграду еще до того, как началась его осада. А семьи погибших, не имевшие понятия о масштабах некомпетентности командиров, об ужасающем хаосе на фронте, не представлявшие, что там творят подразделения НКВД, лишь молча скорбели об утратах, ни словом не критикуя режим. Весь гнев, вся ненависть обращались на врага.

Множество подвигов, совершенных в то лето, так никогда и не станут известны: свидетели погибли вместе с героями. Правда, позднее, по мере того как в обществе стало вызревать острое чувство недовольства несправедливостью по отношению к тем, кто остался неизвестен, из небытия возникли имена многих храбрецов.

Так, например, на теле сержанта Мальцева, погибшего в Сталинграде, обнаружили письмо, в котором он говорил о своем желании рассказать всем о храбрости, проявленной его боевым товарищем во время тяжелого отступления. «Завтра или послезавтра, – писал он, – начнется большое сражение, и меня могут убить. Поэтому я хочу, чтобы люди знали о подвигах, совершенных моим другом Лычкиным...»

К сожалению, в то время рассказы о героизме мало чем могли помочь. К середине июля Красная Армия оказалась в отчаянном положении. За первые три недели боев она потеряла 3 500 танков, свыше 6 000 самолетов и около двух миллионов человек, включая подавляющее большинство кадровых солдат и офицеров.

Следующая катастрофа разразилась у стен Смоленска, где в ходе сражения, начавшегося во второй половине июля, попали в окружение несколько советских армий. И хотя по меньшей мере пяти дивизиям удалось вырваться из котла, немцы к началу августа взяли в плен не менее 300 000 солдат Красной Армии, около 3 000 танков и столько же орудий и минометов. Много других дивизий были принесены в жертву одна за другой, чтобы не позволить танковым дивизиям фельдмаршала фон Бока захватить крупные железнодорожные узлы Ельня и Рославль и замкнуть новое кольцо окружения. Впрочем, некоторые историки считают, что сопротивление этих дивизий помогло задержать наступление немцев в самый критический момент кампании и имело в дальнейшем очень важные последствия.

На юге группа армий фельдмаршала фон Рундштедта при поддержке румын и венгров взяла в плен свыше 100 000 человек из дивизий, окруженных в начале августа в районе Умани. Казалось, ничем уже нельзя остановить продвижение войск вермахта через открытые степные пространства Украины с их полями подсолнечника и созревающих хлебов. Однако вокруг Киева, столицы Украины, была сосредоточена крупнейшая Юго-Западная группировка советских войск. Ею командовал маршал Буденный, старый друг Сталина. Член Военного совета Никита Хрущев отвечал за эвакуацию промышленных предприятий на восток. Генерал Жуков предупреждал Сталина о том, что необходимо оставить Киев, чтобы избежать окружения, но советский диктатор взорвался и вместо того, чтобы последовать совету своего лучшего полководца, снял его с поста начальника Генерального штаба. Причину такой раздражительности Сталина понять не трудно, так как он буквально накануне сказал Черчиллю, что Красная Армия никогда не оставит Москву, Ленинград и Киев.

После того как моторизованные части Рундштедта покончили с Уманьским котлом, они продолжили наступление в направлении южнее Киева. Оттуда Первая танковая группа резко повернула на север и вскоре соединилась с дивизиями Гудериана, чей неожиданный удар из района Центрального фронта застал врасплох советское командование. Угроза окружения стала совершенно очевидной, но Сталин по-прежнему отказывался отвести войска. А когда он наконец передумал, было уже поздно. 21 сентября уничтожение окруженных в районе Киева советских войск закончилось. По сведениям немецких источников, в плен попало 665 000 солдат и офицеров Красной Армии. Гитлер назвал сражение за Киев «величайшей битвой в мировой истории». С другой стороны, начальник немецкого Генерального штаба Франц Гальдер назвал эту операцию самой большой стратегической ошибкой всей восточной кампании. Как и Гудериан, Гальдер был убежден, что всю энергию следовало направить на взятие Москвы.

Безостановочно двигавшиеся вперед солдаты вермахта, захватывая один город за другим, испытывали не менее противоречивые чувства и смотрели на своих врагов-коммунистов, сражавшихся до конца, со странной смесью недоверия, презрения и даже страха. Обуглившиеся трупы, на многих из которых одежду сорвало взрывной волной, меньше всего были похожи на человеческие останки. «Посмотрите поближе на всех этих мертвецов, на всех этих мертвых татар и русских, – писал один немецкий журналист, находившийся в рядах действующей армии на Украине. – Это новые трупы, что называется „свежеиспеченные“. Они получены с великой фабрики под названием „Пятилетка“. Они абсолютно одинаковы. Продукция массового производства. Они характеризуют собой новую расу. Грубую низкую расу».

Признавая, что в данном отрывке содержится некая попытка дать «художественное описание», заметим, что было большой ошибкой думать, будто тела, лежавшие перед этим журналистом, были простыми роботами, порожденными советской системой. Перед ним лежали останки мужчин и женщин, которые при жизни любили и страдали, как все люди на Земле, и которые в большинстве своем были горячими патриотами своей Родины.

4. «Гитлер не торопится к Москве»

«Пространства России угнетают нас», – писал фельдмаршал фон Рундштедт своей жене после того, как его армии успешно завершили ликвидацию Уманьского котла. К этому времени настроение немецких командиров стало постепенно меняться от праздничного к состоянию некоторого беспокойства или даже смутной тревоги. И действительно – они захватили уже огромные территории, однако край оставался таким же недосягаемым, как линия горизонта. Красная Армия потеряла более двух миллионов человек, но появлялись новые советские армии. «Накануне войны, – писал Гальдер в своем дневнике 11 августа, – мы насчитывали около 200 вражеских дивизий. А сейчас перед нами стоят уже 360». Дверью, что и говорить, «хлопнули» как следует, но... строение не рухнуло.

К середине июля вермахт начал терять свой первоначальный наступательный импульс. Причина заключалась в том, что теперь немцы были уже просто не в состоянии развивать наступление с одинаковой силой в трех разных направлениях. Потери в живой силе оказались выше, чем ожидалось. Только к концу августа немецкие войска потеряли свыше 400 000 человек. Чаще, чем предполагалось, портилась техника. Двигатели выходили из строя из-за песка и пыли, облака которых поднимались над двигавшимися колоннами, а подвоз запасных частей был поставлен из рук вон плохо. Плохие дороги тоже забирали свою дань. Более широкая, чем в Европе, железнодорожная колея замедляла продвижение составов, которым требовалась замена колесных пар при пересечении границы, а отмеченные на картах шоссейные дороги на деле оказывались обычными проселками, моментально превращавшимися в непролазные болота после коротких, но частых летних дождей. Немецким войскам часто приходилось мостить дороги поваленными стволами берез, но чем дальше они углублялись на территорию России, тем медленнее становились темпы их продвижения и тем труднее было подвозить боеприпасы и продовольствие. А ударной силе нашествия – танковым колоннам – часто приходилось останавливаться из-за нехватки горючего.

Пехотные дивизии, составлявшие основную часть армии, проходили в день по 60 километров (впрочем, чаще не больше 30), и обувь солдат быстро выходила из строя под воздействием летней жары. К тому же каждый пехотинец нес на себе не менее 30 килограммов амуниции, куда входили стальная каска, винтовка и шанцевый инструмент. Кроме того, в солдатском ранце лежали оловянный котелок, алюминиевая ложка-вилка, походная плитка, шомпол для чистки оружия, сменное белье, колья для палатки, плащ-палатка, набор ниток с иголками, бритвенный прибор, мыло и даже пачка презервативов. Последнее довольно странно, если учесть, что близкие отношения с местным населением были официально запрещены.

Пехотинцы так выматывались во время долгих переходов с полной выкладкой, что многие из них засыпали прямо на марше. Даже танкисты испытывали все большую усталость. После ремонта своих боевых машин – а смена гусеничных траков была тяжелейшей работой – и после чистки орудий они спешили ополоснуться водой из брезентовых ведер, тщетно пытаясь отмыть руки от жирной грязи и машинного масла, С красными от усталости глазами они затем брились, глядя в зеркальца, закрепленные на броне. Пехотинцы часто называли танкистов «черными» из-за цвета их комбинезонов, а военные корреспонденты немецких газет – «рыцарями современной войны». Однако запыленные стальные «кони» этих «рыцарей» выходили из строя с монотонной регулярностью.

Крушение надежд на скорую победу приводило к разочарованию, а оно вызывало ссоры между командующими. Большинство генералов, и среди них уже упоминавшийся Гейнц Гудериан, пришли в отчаяние от стратегических ошибок Гитлера, который, как мы говорили, снял часть танковых дивизий с направления главного удара. По их мнению, Москва представляла собой не только столицу Советского Союза, она являлась главным транспортным и промышленным центром, где производилось большое количество вооружений. Наступление на Москву приведет, считали они, к окончательному разгрому нескольких советских армий. Однако фюрер быстро привел в чувство своих не в меру независимых генералов. Он заявил, что они ничего не понимают в экономике. Ленинград и Прибалтику следует захватить, чтобы обезопасить торговые пути в Скандинавию, и в первую очередь – Швецию. Продукция сельского хозяйства Украины – зерно, мясо – жизненно необходима для Германии. Правда, очень похоже, что истинной причиной решения Гитлера изменить направление удара стала его подсознательная боязнь идти на Москву той же дорогой, которой за сто с лишним лет до него уже прошел Наполеон.

Группе армий «Центр», захватившей Смоленск и окружившей еще несколько советских армий к востоку от города, было приказано остановиться. Большую часть танков из группы Гота Гитлер направил на север для помощи войскам, наступавшим на Ленинград, а на юг для нанесения завершающего удара по русским войскам, окруженным под Киевом, была повернута танковая армия «Гудериан» (это новое обозначение может служить типичным образчиком того, как Гитлер делал подачки своему своенравному, но очень нужному генералу).

В начале сентября Гитлер опять изменил решение и дал согласие начать наступление на Москву. Операции было дано кодовое название «Тайфун». Однако время было упущено, поскольку танковые дивизии Гота завязли на подступах к Ленинграду.

Так что силы для проведения операции «Тайфун» удалось собрать только к концу сентября. Москва лежала всего в трехстах километрах от того места, где остановилась группа армий «Центр», но оставалось слишком мало времени до начала осенней распутицы, а за ней шла русская зима. Следует заметить, что генерал Фридрих Паулюс, отвечавший в ведомстве Гальдера за разработку плана «Барбаросса», заранее поднял вопрос о подготовке к войне в зимних условиях, но Гитлер запретил вообще упоминать об этом.

В своей ставке в «Вольфшанце» Гитлер наверняка с замиранием сердца взирал на карту с изображенными на ней пространствами, захваченными его войсками. У кабинетного мечтателя, достигшего абсолютной власти в государстве, имеющем самую обученную армию в мире, подобное зрелище наверняка рождало иллюзию собственной непобедимости. Этот кабинетный стратег никогда не владел качествами, необходимыми для настоящего полководца, поскольку всегда игнорировал практические проблемы. Во время быстротечных кампаний в Польше, Норвегии, Франции и на Балканах проблемы снабжения иногда хоть и возникали, но никогда не представляли собой нечто трудноразрешимое. Но в России материально-техническое обеспечение приобрело такое же решающее значение, какое имели огневая поддержка, мобильность войск, их моральное состояние или, скажем, уровень подготовки. Самым потрясающим доказательством невежества Гитлера в вопросах стратегии было его решение начать самую амбициозную военную кампанию из всех известных в мировой истории и в то же время отказаться переводить экономику Германии на военные рельсы. Что и говорить, для психиатров было бы наверняка интересно понять причины подобного полного пренебрежения к судьбе.

Фельдмаршал фон Бок командовал группировкой, насчитывавшей полтора миллиона человек, но его танковые дивизии были обескровлены, испытывали недостаток запчастей. Фельдмаршал созвал совещание накануне наступления, которое должно было закончиться окружением советской столицы 7 ноября 1941 года (в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции). Амбициозному Боку очень хотелось войти в историю как «покоритель Москвы».

Однако Ставка Верховного Главнокомандующего ожидала нового германского наступления с того самого момента, когда в середине августа группа армий «Центр» остановилась в районе Ельни и Вязьмы. Сталин назначил генерала Еременко командующим вновь организованного Брянского фронта, а еще два – Западный и Резервный – должны были защищать подступы к Москве. И тем не менее, несмотря на все приготовления, войска Еременко оказались захвачены врасплох. Ранним утром 30 сентября под покровом тумана танковые колонны Гудериана нанесли мощный удар по их южному флангу. Вскоре поднялось солнце, обещая теплый ясный день, идеально подходящий для наступления. Воздушных налетов немцы могли не бояться – на тот момент в европейской части России осталось менее пяти процентов советской авиации.

В первые октябрьские дни наступление немцев развивалось успешно. При поддержке 2-го воздушного флота фельдмаршала Кессельринга танковые соединения вермахта быстро продвигались вперед. Еременко запросил у Ставки разрешения на отход, но не получил его. А уже 3 октября передовые танки Гудериана достигли Орла, города, находившегося в 200 километрах в глубине линии обороны Брянского фронта. Эффект был ошеломляющим. Когда первые танки оказались на главной улице, по ней еще ходили трамваи, а пассажиры приветственно махали танкистам, принимая их за своих. У командования Красной Армии не оказалось даже времени, чтобы взорвать очень важные заводы, производившие оборонную продукцию. А уже 6 октября сам Еременко вместе со всем штабом едва успел избежать пленения, когда после полудня на его КП прорвались немецкие танки. Связь была полностью парализована. В хаосе последующих дней маршал Буденный потерял штаб-квартиру Резервного фронта, которым должен был командовать, и Еременко, тяжело раненного в ногу, пришлось эвакуировать в тыл по воздуху.

Советские лидеры в Кремле поначалу отказывались поверить в масштаб угрозы, нависшей над столицей. 5 октября советский летчик доложил о том, что наблюдает колонну немецких танков длиной не менее 15 километров, стремительно продвигающихся к Юхнову. Оттуда до Москвы оставалось немногим более 150 километров. Даже после того как специально посланный туда самолет-разведчик подтвердил это сообщение, в Ставке отказались ему поверить. Был направлен третий самолет, летчик которого вновь подтвердил данную информацию. Это не остановило Берию, который приказал арестовать командира авиасоединения и осудить его как «паникера», но все-таки хоть как-то заставило наконец Кремль зашевелиться.

Сталин созвал чрезвычайное заседание ГКО, а также предложил Жукову, который в это время жестокими мерами укреплял оборону Ленинграда, немедленно вылететь в Москву. После того как Жуков на месте изучил обстановку, Сталин приказал ему организовать из остатков частей, вырвавшихся из окружения, новый фронт. Все мало-мальски боеспособные соединения следовало направлять на некое подобие линии фронта с приказом держаться до последнего, пока не подойдут резервы Ставки. Когда над Москвой нависла смертельная опасность, более 100 000 человек записались в дивизии народного ополчения, а четверть миллиона граждан, в основном женщины и подростки, отправились рыть противотанковые рвы.

6 октября выпал первый снег. Он быстро растаял, но дороги на целые сутки превратились в реки жидкой грязи. К этому дню танковые группы фон Бока, развивая наступление, окружили две русские армии в районе Брянска и вокруг Вязьмы на центральном Московском направлении.

По утверждениям немецких источников, в плен попало 665 000 красноармейцев и было уничтожено или захвачено 1 242 танка – больше, чем имелось во всех трех танковых группах фон Бока.

«Какое должно быть глубокое удовлетворение испытываете Вы, наблюдая, сколь успешно реализуются Ваши планы!» – писал фельдмаршал фон Рейхенау генералу Паулюсу, своему бывшему начальнику штаба и будущему преемнику на посту командующего 6-й армией. Но советские солдаты даже в окружении, не получая никаких подкреплений, все же продолжали сражаться практически до конца месяца. «Приходится захватывать один узел обороны за другим – нам не удается их выкурить оттуда даже с помощью огнеметов. Мы вынуждены вначале разбивать более крупные соединения русских на более мелкие, затем еще на более мелкие, но даже в одиночку они продолжают драться».

Нескольким танковым дивизиям вермахта пришлось столкнуться с новым необычным русским «оружием». Танкисты заметили, как к их машинам бегут собаки со странными седлами на спинах, а из пакетов, уложенных туда, торчат коротенькие палочки. Сначала танкисты посчитали, что это собаки-санитары, но очень скоро выяснилось, что на спинах у собак закреплены противотанковые мины. Животные, которых дрессировали по методам русского физиолога Павлова, были приучены бежать к крупным машинам, под которыми получали корм. А провода вызывали детонацию взрывчатки. Конечно, большинство собак расстреливали еще до того, как они успевали добраться до «корма», но применение такой тактики чрезвычайно нервировало немцев.

Однако самой большой помехой в этом сражении стремительно становилась погода. Распутица началась уже в первой половине октября, и вскоре германские грузовики не могли продвигаться по дорогам, а единственным средством передвижения стали крестьянские телеги с запряженными в них лошадьми. Их реквизировали для нужд армии в деревнях, и они перевозили грузы часто на расстояния в несколько сот километров. В некоторых местностях, там, где не было больших лесных массивов, временные дороги настилались из трупов погибших красноармейцев, которых использовали вместо бревен. Пехота вермахта теряла обувь в грязи, доходившей солдатам до колен. Мотоциклисты могли продвигаться вперед, только если тащили свои машины, что называется, «на себе». А командующие немецкими соединениями, автомобили которых выносили из грязи «на руках» подчиненные, сокрушались и недоумевали, как можно воевать в подобных условиях. Но все они еще больше страшились грядущих морозов. Все понимали, что на счету у них каждый день.

Тем не менее наступающая немецкая армия сражалась так хорошо, как только могла. 14 октября на центральном направлении 10-я танковая дивизия и дивизия СС «Дас Рейх» вышли на Бородинское поле, место исторической битвы Наполеона и Кутузова. Отсюда до западной окраины Москвы оставалось чуть больше ста километров. В тот же день 1-я танковая дивизия захватила город Калинин в 160 километрах к северо-западу от столицы, мосты через Волгу и нацелилась на железнодорожную дорогу Москва – Ленинград. А тем временем на южном фланге германского наступления танки Гудериана подошли к Туле.

Успешное наступление немцев на Москву с трех направлений повергло советское руководство в состояние паники. Ночью 15 октября зарубежным дипломатам было сказано о том, что все иностранные представительства эвакуируются в Куйбышев на Волге. Берия тоже начал эвакуацию своего аппарата. Следователи НКВД бежали от нашествия, увозя с собой наиболее важных заключенных, среди которых находилось много репрессированных старших офицеров, так необходимых сейчас фронту, и которых продолжали бесчеловечно пытать, выбивая нужные следствию признания. Три сотни других заключенных были казнены в подвалах Лубянки. Однако в конце октября Сталин приказал главе НКВД приостановить работу этой «мясорубки». Скорее всего, советский диктатор охотно продолжил бы расстрелы «пораженцев и трусов» (и это происходило), но на тот момент ему, видимо, надоели постоянные заявления Берии о «раскрытых заговорах», которые он назвал вздором.

Сталин постоянно требовал точных докладов о положении на фронте, однако любой, кто осмеливался сказать ему правду, тут же обвинялся в паникерстве. Оказалось, что «мудрый вождь» сам не может скрыть своего беспокойства.

Он опасался, что Ленинград падет, и первой его мыслью было, как вывести уцелевшие войска с тем, чтобы перебросить их на оборону Москвы. О муках голодающего населения «колыбели трех революций» он волновался не больше, чем Гитлер.

В эти тяжелые дни поступило только одно ободряющее известие. Началась переброска под Москву сибирских дивизий Красной Армии, до того стоявших на маньчжурской границе. Два первых стрелковых полка уже вступили в бой с дивизией СС «Дас Рейх» на Бородинском поле, но, для того чтобы перебросить основную массу войск по единственной Транссибирской магистрали, все же требовалось еще несколько недель. Советский разведчик в Токио, Рихард Зорге, выяснил, что Япония планирует нанести удар не по советскому Дальнему Востоку, как ожидалось, а в районе Тихого океана против американцев. И хотя Сталин никогда не доверял Зорге, его информация подтверждалась и другими источниками.

16 октября в Москве Алексей Косыгин, заместитель председателя Совнаркома, пришел утром на свое рабочее место и обнаружил покинутое здание. По кабинетам разлетались от сквозняка бумаги, двери были распахнуты настежь, и оглушительно трезвонили телефоны. Косыгин, предположив, что это пытаются выяснить, не покинуло ли руководство страны столицу, начал бегать от аппарата к аппарату и пытался отвечать. Впрочем, отвечать было некому. Даже когда он успевал вовремя снять трубку, на другом конце провода молчали. И лишь один какой-то важный чиновник отважился назвать себя и напрямик спросил, сдадут ли Москву.

17 октября в Кремле состоялось очередное чрезвычайное совещание, на котором кроме Сталина присутствовали Молотов, Маленков, Берия и Александр Щербаков – новый начальник Главного Политуправления Красной Армии. Обсуждались планы минирования заводов, мостов, железных и автомобильных дорог и даже сталинской гордости – Московского метро. О том, что оставшиеся министерства также эвакуируются в Куйбышев, не было никакого официального сообщения, однако слухи об этом распространились по городу с поразительной скоростью, несмотря на угрозу наказания за «пораженческие разговоры». Говорили о том, что в Кремле произошел переворот и Сталин арестован, что немецкие парашютисты высадились на Красной площади, а немцы уже проникли в город в форме красноармейцев. Страх, что столица вот-вот будет оставлена врагу, заставлял многие тысячи москвичей искать спасения, и они отчаянно осаждали поезда, уходившие на восток. Мародерство, грабежи продовольственных магазинов, пьянство – все это напоминало многим хаос 1812 года, закончившийся, как известно, пожаром Москвы.

Сталин тоже собирался покинуть Москву, но потом передумал. Об этом решении руководителя партии и государства заявил по московскому радио Александр Щербаков, человек с невозмутимым лицом Будды, с толстыми очками в роговой оправе, сидевшими на маленькой вздернутой кнопочке носа, всегда одетый в простой костюм цвета хаки с единственным украшением – орденом Ленина.

19 октября было объявлено о введении в Москве осадного положения. Несколько полков НКВД по приказу Берии вошли в город, чтобы восстановить порядок. Распространителей «панических слухов», мародеров и даже просто пьяных расстреливали на месте. Но в широких массах только одно событие могло бы со всей очевидностью ответить на вопрос, будет или нет спасена Москва? Общественное мнение интересовало, состоится ли 7 ноября – в очередную годовщину Октябрьской революции – военный парад на Красной Площади? Похоже, москвичи решили этот вопрос для себя не дожидаясь, пока выступят руководители государства. В отличие от отчаянно оборонявшегося пять лет назад Мадрида настроение масс внезапно изменилось от состояния, близкого к панике, до спокойной и трагичной уверенности в необходимости защищаться до конца.

Сталин со своим сверхъестественным чутьем скоро и сам осознал всю символическую значимость парада на Красной Площади, пусть даже гроб с телом Ленина уже был вывезен оттуда в более безопасное место. Правда, Молотов и Берия сочли идею проведения парада безумной, поскольку авиация Люфтваффе господствовала в небе и с легкостью сорвала бы проведение праздника, но Сталин приказал по такому случаю сосредоточить все имевшиеся в наличии силы ПВО и зенитные батареи на Московском направлении. Этот хитроумный старый мастер политических спектаклей решил воспроизвести в Москве один из самых драматических актов мадридской трагедии, когда 9 ноября 1936 года бойцы первой интернациональной бригады прошли маршем по Гран-Виа под приветственные крики населения города и на западной окраине Мадрида вступили в бой с мятежниками из Африканского корпуса генерала Франко. В Москве, решил Сталин, подкрепления для армий Жукова пройдут парадом у стен Мавзолея и прямо оттуда направятся на линию фронта, сражаться с захватчиками. Он прекрасно представлял себе, какой эффект произведут документальные съемки и фотографии этого события, когда их покажут во всем мире. И еще, теперь Сталин знал правильный ответ на все речи Гитлера.

«Если немцы хотят войны на уничтожение, – грозно заявил он накануне праздничного парада, – они ее получат!»

* * *

Для вермахта наступили дни тяжелой борьбы с русским климатом. Плохая видимость мешала действиям «летающей артиллерии» Люфтваффе. Армии фельдмаршала фон Бока, остановившиеся в конце октября, чтобы пополниться боеприпасами и людьми, теперь отчаянно спешили, стремясь завершить кампанию до наступления настоящей зимы.

Во второй половине октября ожесточенные бои не стихали ни на минуту. У обеих противоборствующих сторон в полках осталось всего по нескольку десятков человек от прежнего количества. Гудериан, столкнувшись с упорным сопротивлением защитников Тулы, решил обойти ее с востока и двигаться дальше. На левом фланге наступления танки Гота прорвались к каналу Москва – Волга, а с одного из пунктов на севере от Москвы немецкие солдаты уже смогли разглядеть в бинокли вспышки залпов зенитных орудий, установленных вокруг Кремля. В этот момент Жуков приказал Рокоссовскому удерживать силами его обескровленной 16-й армии линию фронта у деревни Крюково. «Дальше отступать некуда, ни шагу назад!» – приказал Жуков, и Рокоссовский понимал, что это значит.

Сопротивление русских оказалось настолько сильным, что поредевшие немецкие дивизии сначала резко снизили темпы наступления, а затем и вовсе остановились. В конце ноября фельдмаршал фон Клюге предпринял последнее отчаянное усилие и направил крупные силы прямо вдоль главной дороги на Москву, по Минскому шоссе, где когда-то прошли наполеоновские войска. Немцы прорвали здесь оборону, но поразительно хладнокровно и самоотверженно сражавшиеся полки Красной Армии в конце концов и тут остановили их.

И Клюге, и Гудериан после этого приняли решение на свой страх и риск отвести назад свои части, сильнее других вклинившиеся в расположение русских. Гудериан сделал своим штабом дом-музей Л. Н. Толстого в Ясной Поляне, неподалеку от которого находилась заснеженная могила писателя. Оба немецких командующих с тревогой думали о том, что случится дальше на центральном направлении. Крылья германского наступления, глубоко охватившие Москву с флангов, на самом деле были чрезвычайно уязвимыми, но отчаяние, с которым сражался противник, а также немногочисленность советских войск убеждали немцев в том, что русские тоже выдохлись. Поэтому немецким генералам казалось: еще немного – и все будет кончено. Они и представить себе не могли, что под Москвой, на некотором удалении от фронта, советское командование сосредоточило несколько свежих армий.

Зима обрушилась со всей силой, со снегопадами, жестокими ветрами и температурой до минус 20 градусов.

Двигатели германских танков замерзли. На линия фронта смертельно уставшие немцы копали блиндажи, чтобы укрыться от мороза и от вражеских снарядов. Однако земля превратилась в камень, и им, перед тем как копать, приходилось разводить большие костры. Штабы и тыловые подразделения находились в несколько лучшем положении, так как могли расположиться в домах сельских жителей, выгнав предварительно хозяев на улицу.

Отказ Гитлера даже разговаривать о возможности ведения зимней кампании означал для его солдат жестокие страдания. «Многие солдаты ходят, замотав ноги бумагой, к тому же ощущается страшная нехватка перчаток», – писал командир одного танкового корпуса генералу Паулюсу. Если не считать касок, больше похожих на ведерки для угля, теперь люди в немецких окопах меньше всего напоминали солдат вермахта. Их удобные, с металлическими подковами ботинки попросту приходили в негодность от морозов, и немцы отбирали теплую одежду и обувь у военнопленных и гражданских лиц.

В ходе операции «Тайфун» Красная Армия понесла тяжелые потери, но вермахту, с его более ограниченными людскими ресурсами, эта операция стоила значительно дороже, поскольку из строя выбыли самые подготовленные солдаты и офицеры. «Это уже не наша дивизия, – писал капеллан 18-й танковой дивизии в своем дневнике, – вокруг меня новые лица. Когда спрашиваешь о ком-нибудь, в ответ слышишь одно: погиб или ранен».

Фельдмаршалу фон Боку пришлось признать, что к началу декабря не осталось никаких надежд на достижение «стратегического успеха». Его армии смертельно устали, были обескровлены, а случаи обморожений стремительно обгоняли число раненых, только до Рождества обморозилось более 100 000 человек. Оставалось надеяться только на то, что Красная Армия тоже не сможет вести активных действий, но и эта надежда внезапно исчезла, как раз в тот момент, когда температура резко упала до минус 25 градусов.

По приказу Ставки в советском тылу тайно сосредотачивались специально для контрнаступления свежие сибирские дивизии, в составе которых имелись даже лыжные батальона. На аэродромах к востоку от Москвы разместились новые самолеты и эскадрильи, переброшенные с Дальнего Востока. На рубежи атаки уже были стянуты около 1 700 танков, в основном высокоманевренных Т-34, широкие гусеницы которых были значительно лучше, чем у немецких танков, приспособлены для передвижения по снегу и льду. Большинство красноармейцев, хотя, конечно, далеко не все, были экипированы для ведения войны зимой и имели меховые тулупы и белые камуфляжные маскхалаты, их головы согревали теплые ушанки, а валенки надежно защищали ноги от обморожений. Кроме того, горючее и смазка для орудий и механизмов не замерзали даже при очень низких температурах.

5 декабря войска Калининского фронта под командованием генерала Конева атаковали внешний край северного выступа германских войск. Залпы «катюш», которым солдаты вермахта дали название «Сталинские органы», возвестили о начале решительного контрнаступления. А уже на следующее утро против внутреннего рубежа обороны немцев Жуков бросил в бой 1-ю Ударную армию, 16-ю армию Рокоссовского и еще две других. К югу от Москвы фланги Гудериана тоже были атакованы с разных направлений. Через три дня боев его растянутые линии коммуникаций оказались под угрозой. В то же самое время советские войска начали атаки против соединений 4-й армии фельдмаршала Клюге, не давая ему возможности перегруппироваться и перебросить часть войск на участки, оказавшиеся под угрозой.

Впервые с начала войны в декабре месяце Красная Армия добилась господства в воздухе. Авиационные соединения, размещенные на подготовленных стационарных аэродромах за Москвой, могли не опасаться морозов, в то время как поредевшие эскадрильи Люфтваффе базировались на полевых аэродромах и техники всякий раз перед вылетом вынуждены были прогревать авиационные моторы, разводя под ними костры. Несомненно, русские испытывали острое чувство удовлетворения, наблюдая столь резкий поворот колеса фортуны. Они прекрасно понимали, что для ослабленных полуобмороженных немецких солдат отступление через заснеженные замерзшие равнины будет смерти подобно.

Обычное, классическое, контрнаступление дополнялось рейдами на территорию, занятую немцами, рейдами, которые вызывали панику и хаос в их тылу. Партизанские отряды, часто организованные офицерами НКВД, засланными за линию фронта, атаковали немецкие колонны под прикрытием лесов и болот. Из морозной предрассветной мглы перед немецкими позициями стремительно возникали лыжные батальоны сибиряков из 1-й Ударной армии, и предупредить немцев об их приближении мог только скрип замерзшего наста. В тыл противника прорывались кавалерийские дивизии Красной Армии, личный состав которых, как правило, комплектовался из людей, призванных в казачьих станицах. Эскадроны и целые полки на мохнатых монгольских лошадях внезапно появлялись в 30-40 километрах за линией фронта, уничтожая артиллерийские батареи и склады боеприпасов и сопровождая свои налеты свистом сабель и леденящими кровь воинственными криками.

Очень скоро стало ясно, что советское командование планирует окружить противника. Чтобы избежать этого, армиям Бока пришлось стремительно откатываться назад, и за десять дней они отступили на 160 километров. Москва была спасена. Германским войскам, не имевшим практически никакого зимнего снаряжения, ничего не оставалось делать, как проводить эту зиму в открытом поле.

А в мире между тем происходили другие важные события. 9 декабря, через три дня после начала русского контрнаступления под Москвой, японцы совершили нападение на Перл-Харбор. А еще спустя два дня под ликование германского рейхстага Гитлер объявил войну Соединенным Штатам Америки.

В течение второй недели декабря торжествующий Сталин совершенно уверился в том, что немцы находятся на грани полного разгрома. Сообщения об их продолжающемся отходе, о сотнях брошенных орудий, трупах лошадей и пехотинцев, полузасыпанных снегом и замерзших, – все это, естественно, вызывало мысль о повторении 1812 года. К тому же и в немецком тылу царила паника. Тыловые подразделения часто не могли использовать технику из-за ужасающих погодных условий и постоянно подвергались атакам партизан и диверсионных групп, хотя и находились за несколько десятков километров от линии фронта. В сердцах немецких солдат поселился страх перед «этими русскими варварами». Все больше и больше тосковали они о доме.

Сталиным все сильнее овладевало нетерпение, и он, подобно Гитлеру, совершил ошибку, уверовав в то, что его воля не имеет границ и, чтобы ее выполнить, можно не обращать внимание ни на плохое снабжение войск, ни на неудовлетворительное состояние транспорта, ни на усталость солдат. Наверное, глядя на оперативную карту в Ставке, он замирал от сладостного предвкушения победы. И поэтому Сталин потребовал не просто продолжения контрнаступления против группы армий «Центр». Он пожелал организовать наступление на севере, с целью прорыва блокады Ленинграда, а на юге, ни больше ни меньше, как возвращения Украины и Крыма. 5 января 1942 года план общего генерального наступления был обсужден на совместном совещании Ставки и ГКО. Маршал Тимошенко с энтузиазмом поддержал идею о решительном наступлении, а Жуков и другие, кто пытался предупредить об опасности недооценки противника, получили жесткую отповедь.

Следует сказать, что фюрер тоже, видимо, думал об уроках 1812 года. Он издал целую серию приказов, запрещавших дальнейшее отступление, и был полностью уверен в том, что если немецким войскам удастся пережить эту зиму, то проклятье, висящее над теми, кто пытался завоевать Россию, разрушится. А дальше все пойдет как надо.

Вмешательство Гитлера в дела командования войсками уже долгое время служит предметом дискуссий. Некоторые утверждают, что решения Гитлера спасли зимой 1941 года германскую армию от полного разгрома. Другие уверены, что его стремление удержать захваченное любой ценой привело к таким большим потерям среди солдат и профессиональных командиров, которые Германия просто не могла себе позволить. На самом деле отступление не могло бы никогда закончиться катастрофой, хотя бы потому, что у Красной Армии тоже существовали огромные проблемы с доставкой боеприпасов, отвратительные дороги тоже мешали перебрасывать к линии фронта резервы и транспорт, необходимые для продолжения наступления. Но Гитлер пребывал в уверенности, что только его сила воли, которую он противопоставил действиям «пораженчески настроенных» генералов, спасла Восточный фронт. И эта его уверенность уже в следующем году будет иметь роковые последствия для всей немецкой армии под Сталинградом.

А сражение тем временем все больше приобретало сумбурный и непредсказуемый характер. Линия фронта на карте становилась похожа на какую-то замысловатую кривую, изогнутую под самыми немыслимыми углами, словно ее рисовал трехлетний ребенок. Наступление сталинских генералов выродилось в серию разрозненных, взаимоисключающих операций. Некоторые соединения советской армии, прорвав линию фронта, затем оказывались в окружении без поддержки и снабжения. Сталин недооценил способность германских войск восстанавливаться после тяжелых – ударов. В большинстве случаев немцы дрались с отчаянной храбростью, прекрасно понимая, что их ждет в случае поражения. Командиры собирали разрозненные формирования, часто включали в них тыловиков и воевали любым оружием, которое могли на тот момент разыскать, случалось, что на прямую наводку устанавливались даже зенитные орудия.

На северо-западе от Москвы в городе Холм отчаянно сражалась, а затем вырвалась из окружения снабжаемая по воздуху пятитысячная группировка вермахта под командованием генерала Ширера.

Еще больше немецких солдат, около ста тысяч, оказались в кольце в районе Демянска. Воздушный мост, который был налажен, позволял транспортным самолетам Ю-52, окрашенным в белый камуфляжный цвет, совершать до ста вылетов в день. В общем за все время боев Люфтваффе перебросили окруженным свыше 60 000 тонн боеприпасов и продовольствия, вывезли 35 000 раненых. Все это позволило окруженной группировке вести бои против нескольких советских армий в течение 72 дней. Конечно, немецкие солдаты голодали, находясь в окружении, но, когда они в конце апреля все-таки прорвались к своим, выяснилось, что неизмеримо больше страдало русское гражданское население, волею судеб разделившее тяготы окружения с немцами. Никто не знает, сколько русских умерло от голода. Есть было совершенно нечего, и лишь счастливчикам доставалась требуха лошадей, забитых для пропитания солдат. Тем не менее эта операция убедила Гитлера, что окруженные группировки могут выстоять. Такая убежденность фюрера, возможно, оказалась одной из самых важных причин, которые менее чем через год привели к катастрофе под Сталинградом.

История советской 2-й Ударной армии генерала Власова, бессердечно брошенной на произвол судьбы в болотистых лесах в 150 километрах к северо-западу от Демянска, не послужила предостережением Гитлеру даже после того, как озлобленный Андрей Власов сдался в плен, согласился сотрудничать с немцами и начал формировать антисоветскую Русскую Освободительную армию. Причудливая ирония войны – словно желая восстановить равновесие, история распорядилась так, что генерал Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах, командовавший операцией по деблокированию Демянского котла, попал в плен под Сталинградом и выступил затем против Гитлера. В сентябре 1943 он добровольно предложил создать в советском плену «маленькую армию из числа военнопленных», которую можно было бы забросить в Берлин, чтобы поднять там восстание против Гитлера. Конечно, подозрительный Берия не принял подобного предложения.

После того как солдатам вермахта пришлось зимовать при температуре, иногда опускавшейся до минус 40 градусов, следовало каким-то образом исправлять ситуацию, сложившуюся из-за почти суеверного нежелания Гитлера думать о зимнем обмундировании. Выход нашел Геббельс, как всегда умело замаскировавший правду. Он организовал в средствах массовой информации кампанию с призывом помочь «доблестным солдатам рейха», публикуя десятки фотографий и отчетов о массовых проявлениях «национальной солидарности», о женщинах, собирающих теплые вещи, и спортсменах, жертвующих свои лыжи для нужд Восточного фронта. Подобные факты настолько приободрили Гитлера, что он даже воскликнул за обеденным столом в «Вольфшанце»: «Немецкий народ услышал мой призыв». Однако, когда собранные вещи начали наконец прибывать на фронт, солдаты примеряли их со скептическими усмешками, а то и с циничным изумлением. Чистые, иногда пахнущие нафталином вещи производили странное впечатление на завшивленных получателей подобных посылок. «Перед глазами возникали диван в гостиной, или детская кроватка, или чистая девичья комнатка, где лежала эта одежда, – писал один лейтенант. – Нам казалось, что все это прислано с другой планеты».

Эти сентиментальные мысли о доме были не просто бегством от мира с его грязью и вшами, они помогали уйти от нарастающей жестокости окружающей обстановки, в которой быстро забывались нормы общепринятой человеческой морали. Германские солдаты, большинство из которых, вне всякого сомнения, были любящими отцами и сыновьями у себя дома, в Германии, здесь, в России, занялись некоей болезненной формой «военного туризма». Существовал приказ, строго запрещавший фотографирование экзекуций. Однако, несмотря на это, казни партизан и евреев, как правило, всегда вызывали нездоровый интерес множества фотографов-любителей в форме войск вермахта.

Один немецкий офицер рассказывал, как поразило его и солдат то, с какой готовностью русское гражданское население обдирало одежды с трупов убитых сограждан. Сами немцы, видимо, до этого не опускались. Они отбирали теплую обувь и одежду у живых украинцев и русских, а их самих выгоняли из домов на мороз, умирать от холода и голода. Старшие офицеры часто жаловались, что их солдаты все больше начинают напоминать своим внешним видом русских крестьян. Но пришельцы явно не испытывали никакой жалости или симпатии к несчастным жертвам, ограбленным и лишенным последней надежды на то, чтобы выжить в таких кошмарных условиях. Поистине, пуля была бы милосердней.

Во время отступления под Москвой германские солдаты уничтожали и вывозили все, до чего могли добраться. Они обдирали полы в домах в надежде найти там хранящийся картофель. Мебель и бревна от домов использовались, как дрова для костров. Еще никогда в истории войн ни одно население какой-либо страны не страдало так от жестокости, проявляемой обеими воюющими сторонами.

17 ноября Сталин подписал приказ, согласно которому подразделения Красной Армии – авиация, артиллерия, лыжные батальоны и партизаны – должны были «уничтожить и сжечь дотла» все здания на расстоянии 60 километров в глубину немецкой обороны, чтобы лишить противника укрытий. Судьба русских детей и женщин во внимание не принималась.

Нервные потрясения и ужасы войны привели к росту самоубийств среди немецких солдат. Это явление достигло таких размеров, что пришлось даже выпустить специальный приказ, в котором говорилось: «Самоубийство в полевых условиях приравнивается к дезертирству. Жизнь солдата принадлежит Отечеству». Большинство из тех, кто кончал жизнь самоубийством, делали это, находясь в одиночестве на посту.

Солдатам приходилось проводить долгие темные ночи, вспоминая родной дом и мечтая об отпуске. Красноармейцы иногда обнаруживали на телах убитых немцев любопытные образцы «самиздата», показывающие, что их владельцы были столь же сентиментальны, сколь и циничны. В одном шутливом приказе говорилось: «Рождество в этом году не состоится по следующим причинам: Иосифа призвали в действующую армию; Мария дежурит в Красном Кресте; малыш Иисус отправлен с другими детьми в деревню (чтобы избежать бомбежек); три волхва не приедут, так как не доказали своего арийского происхождения; путеводной звезды не будет из-за затемнения; пастухов отправили на охрану объектов, а ангелов сделали телефонистками. Остался только один осел, но никто не будет отмечать Рождество с ослом»[[2]].

Военные власти были озабочены тем, что отправляющиеся в отпуск домой солдаты могут разлагающе подействовать на население, рассказывая ужасные истории о Восточном фронте. «Не забывайте о законах военного времени, – строго предупреждала отъезжающих в фатерланд одна памятка. – Вас могут осудить за разглашение военной тайны. Не говорите об оружии, тактике и потерях. Не говорите о плохом питании и беззакониях. Вражеская разведка охотно воспользуется этими рассказами».

Кое-кто из солдат, а скорее, целая группа откликнулась на этот документ своей собственной инструкцией, озаглавив ее «Заметки для тех, кто собирается в отпуск». Читатель может сам увидеть, что их желание пошутить только ярче оттеняет жестокость повседневной жизни солдат на Восточном фронте: «Следует помнить, что вы въезжаете в национал-социалистическую страну, условия жизни в которой резко отличаются от тех, к которым вы привыкли. Следует быть вежливыми с местным населением, соблюдать их обычаи и по возможности воздерживаться от привычек, так полюбившихся вам за последнее время.

Пища. Не срывайте паркет и другое покрытие полов, потому что здесь картофель хранится в других местах.

Комендантский час. Если вы забыли ключи, постарайтесь открыть дверь каким-нибудь похожим предметом. Только в самых чрезвычайных случаях пользуйтесь гранатой.

Защита от партизан. Нет никакой необходимости требовать у гражданских лиц паспорт и открывать огонь, получив не удовлетворяющий вас ответ.

Защита от животных. Собаки с привязанными к ним минами характерны для Советского Союза. Немецкие собаки в худшем случае кусаются, но не взрываются. Если вы будете стрелять в каждого пса, что рекомендуется делать в Советском Союзе, то это может произвести на окружающих тягостное впечатление.

Отношения с гражданским населением. В Германии особа, носящая юбку, вовсе не обязательно является партизанкой. Впрочем, несмотря на это, женщины в Германии смертельно опасны для тех, кто приезжает с фронта в отпуск.

И главное: приехав в отпуск на родину, будьте осторожны и не рассказывайте никому о райских условиях жизни в Советском Союзе, иначе все бросятся сюда и нарушат нашу идиллию».

К наградам тоже существовало несколько ироничное, если не циничное отношение. После учреждения в 1942 году медали за зимнюю кампанию ей тут же дали название: «Орден замерзшей плоти». Однако появились значительно более серьезные примеры недовольства солдат. Командующий 6-й армией фельдмаршал фон Рейхенау буквально взорвался от негодования, когда накануне Рождества на стене дома, предназначенного для его штаб-квартиры, обнаружил надписи следующего содержания: «Мы хотим обратно в Германию! Нам это надоело. Мы грязные и завшивленные и хотим домой!» и даже «Нам не нужна эта война!» Рейхенау, понимая, что «подобные мысли и настроения есть результат чрезвычайно высокого напряжения и усталости», возложил на своих офицеров всю ответственность за «политическое и моральное состояние войск».

Следует заметить еще и то, что, пока маленькая группа тесно связанных между собой офицеров во главе с Хеннингом фон Тресковым готовила заговор с целью устранения Гитлера, в рядах немецкой армии действовала, по крайней мере, одна подпольная коммунистическая организация. За подкладкой шинели одного немецкого солдата красноармейцы обнаружили листовку под названием «Фронтовое письмо №3» с таким обращением: «Товарищи! Кто еще не наелся по горло дерьма здесь, на Восточном фронте?.. Эта преступная война развязана Гитлером, и она ведет Германию в ад... От Гитлера необходимо избавиться, и мы, солдаты, можем это сделать. Судьба всей Германии находится в руках вооруженного народа на фронте. Нашим паролем должно стать: „Долой Гитлера! Долой нацистскую ложь! Война – это смерть для Германии!“

Развитие власти во время тотальной войны неизбежно влечет за собой усиление государственного контроля за всеми сферами жизни общества. Любая критика режима может быть расценена как вражеская пропаганда, а любой противник режима представляется предателем интересов государства. Никто из высших офицеров германского генштаба не пытался противостоять желанию Гитлера возвыситься над своими генералами, поэтому очень скоро они сами превратились в «козлов отпущения», призванных расплачиваться за последствия навязчивых идей бывшего ефрейтора. Те командиры, которые не согласились с его политикой удерживать занятые позиции любой ценой, в декабре 1941 года были сняты со своих постов. Гитлер заставил Браухича уйти в отставку и назначил себя главнокомандующим сухопутными силами под предлогом того, что генералы не могут понять всей необходимости выполнять волю национал-социализма.

Германская армия смогла организовать новую линию обороны к востоку от Смоленска, но ее конечный развал очень скоро стал достаточно очевиден. С позиций сегодняшнего дня нам ясно, что баланс сил и факторов геополитических, экономических и демографических зимой 1941 года сложился явно не в пользу Германии и ее союзников. На это ясно указывали поражение вермахта под Москвой и вступление в войну Соединенных Штатов Америки. Однако коренной психологический перелом во всей Второй мировой войне наступил только в следующем году в ходе битвы за Сталинград.

Часть вторая.

Новый вариант «Барбароссы»

5. Первое сражение генерала Паулюса

Любопытная цепь событий, которая привела генерала Фридриха Паулюса на пост командующего 6-й армией, началась с того, что Адольф Гитлер гневно выразил свое недовольство итогами 1941 года. Спустя год аналогичная реакция фюрера закончилась катастрофой для самого Паулюса и его дивизий.

В ноябре 1941 года, в то время, когда весь мир, затаив дыхание, следил за тем, что происходит на подступах к Москве, на востоке Украины ситуация тоже была крайне неопределенной. Группа армий «Юг» достигла своего наивысшего успеха в этом году, когда передовые дивизии 1-й танковой группы Клейста 19 ноября во время снегопада взяли Ростов-на-Дону. На следующий день они захватили мост через реку Дон – последнюю крупную водную преграду на пути к горам Кавказа. Ответная реакция советского командующего Тимошенко была быстрой и решительной. Левый фланг наступающих немецких войск прикрывали слабые венгерские войска, поэтому контрудар по венграм в сочетании с атаками через замерзший Дон в основание германского клина вскоре вынудил Клейста отойти назад.

Гитлер пришел в бешенство, когда развеялись его иллюзии и выяснилось, что Москва и нефтяные месторождения Кавказа по-прежнему находятся вне пределов досягаемости. Самое плохое было то, что это оказалось первое отступление германской армии в ходе Второй мировой войны. Гитлер отказывался поверить, что фельдмаршал фон Рундштедт не имеет больше ни сил, ни средств для продолжения наступления, и не давал своего согласия на то, чтобы Клейст отвел свои измотанные, полуобмороженные войска на рубеж реки Миус.

30 ноября Рундштедт заявил, что, если ему больше не доверяют как командующему, он готов освободить этот пост. На следующий день рано утром Гитлер его отставку принял и приказал командующему 6-й армией Рейхенау немедленно прекратить отход. И Рейхенау сделал это, вернее, – попытался. Через бессовестно короткий промежуток времени, спустя всего несколько часов, он направил послание в штаб-квартиру фюрера, в котором утверждал, что отступление за Миус жизненно необходимо. Сам Рейхенау являл собой оригинальный тип сверхэнергичного человека с железной хваткой бульдога и довольно странно смотревшимся на его глазу моноклем. Он не очень любил Рундштедта, и тот, отвечая ему взаимностью, однажды неприязненно отозвался о новом командующем 6-й армией как о «грубияне, имеющем привычку во время утренней зарядки бегать полуголым». Но, как мы видим, в своих оценках сложившейся ситуации оба военачальника сошлись.

3 декабря фюрер вылетел на Украину на своем самолете «Кондор», чтобы на месте разобраться в происходящем. Первым человеком, с кем Гитлер поговорил, оказался Зепп Дитрих, командующий дивизией СС «Лейбштандарт». К удивлению фюрера, Дитрих поддержал Рундштедта.

Штабы и Рундштедта, и Рейхенау находились в Полтаве, маленьком городке, возле которого в 1709 году царь Петр I разгромил шведские войска Карла XII. Гитлер помирился с Рундштедтом, который на тот момент еще не уехал. Но было решено, что престарелый фельдмаршал все-таки отправится домой, как было сказано, «для поправки здоровья». А еще через девять дней он получил от фюрера чек на 250 000 рейхсмарок в качестве подарка ко дню рождения.

Гитлер, все еще немного не доверявший Рейхенау, вначале настаивал, чтобы тот оставался командующим 6-й армией и одновременно возглавил группу армий «Юг». Однако за обедом, пока фюрер тщательно пережевывал свое овощное рагу, Рейхенау довольно убедительно начал доказывать, что не сможет одновременно руководить сразу двумя штабами. На пост командующего 6-й армией он рекомендовал назначить своего бывшего начальника штаба, генерала Паулюса. Гитлер возражал, но без особого энтузиазма. Так, в первый день Нового, 1942, года Паулюс, который никогда до этого не командовал хотя бы дивизией или корпусом, моментально взмыл на самый верх армейской табели о рангах, получив чин генерала танковых войск. А еще через пять дней он стал командующим 6-й армией, как раз после того, как Тимошенко начал большое, но плохо подготовленное наступление на Курском направлении.

Фридрих Вильгельм Эрнст Паулюс родился в гессенском поместье своих родителей. Его отец сделал карьеру, поднявшись с должности бухгалтера в исправительном учреждении для малолетних до поста министра финансов в правительстве земли Гессен-Нассау. В 1909 году молодой Паулюс подал прошение о зачислении его курсантом во флот, но получил отказ по причине недостатка аристократических кровей. Через год он вступил в кайзеровскую армию в 3-й Баденский полк, а уже 18 октября 1911 года получил звание младшего лейтенанта. Наверняка в армии он ощущал свою некоторую «социальную» ущербность, поскольку его отец был выходцем из простого народа, и тщательно маскировал это чувство исполнительностью и особой манерой поведения, за которую даже получил от сослуживцев прозвище «Лорд». В 1912 году лейтенант Паулюс женился на Елене Росетти-Солеску, девушке из румынской аристократической семьи. Елена не любила нацистов, но Паулюс, который после Первой мировой войны вступил во «фрайкорп», чтобы бороться с большевиками, скорее всего подобно Рейхенау восхищался Гитлером.

В качестве командира 13-го пехотного полка высокий и утонченный Паулюс проявил себя компетентным офицером, но он не смог бы воодушевить своих подчиненных, как, скажем, Эрвин Роммель. В отличие от Роммеля, достаточно своенравного командира, в любой момент готового ослушаться вышестоящих начальников, Паулюс всегда проявлял огромное уважение к субординации. Во время работы в штабе его отличали дотошность, скрупулезность, добросовестность и честность. Он очень любил работать по ночам и подолгу корпел над картами с чашкой кофе и сигаретой в руке. Кроме того, у Паулюса имелось и очень любопытное хобби: он рисовал подробнейшие масштабные карты нашествия Наполеона на Россию в 1812 году. Как позже говорил его племянник, служивший в 3-й танковой дивизии, «в сравнении с Роммелем или Моделем он был больше похож на ученого, чем на генерала».

Прекрасные манеры Паулюса завоевали ему популярность среди старших офицеров. Он даже сумел поладить с буйным громилой Рейхенау, когда в августе 1939 года стал у него начальником штаба. Их тандем впечатлял всех представителей германской военной элиты, а вершины успеха они добились в первый год войны, приняв капитуляцию у короля Бельгии – Леопольда. Вскоре после завершения кампании во Франции Гальдер вызвал Паулюса в Берлин, где он возглавил отдел планирования Генерального штаба. Там его главной задачей стала детальная разработка вариантов плана «Барбаросса». После того как выяснилось, что этот план успешно реализуется, Рейхенау попросил Гальдера отпустить Паулюса снова в армию.

«Фантастический прыжок» Паулюса к вершинам военной карьеры, как называли его назначение друзья в своих поздравлениях, имел неожиданное продолжение ровно через неделю. 12 января 1942 года его патрон, фельдмаршал Рейхенау, отправился на свою обычную утреннюю пробежку. Температура в тот день упала до 20 градусов мороза. В полдень за завтраком Рейхенау почувствовал себя плохо, у него внезапно случился сердечный приступ. Гитлер, едва ему стало об этом известно, приказал главному военному хирургу 6-й армии доктору Фладе немедленно доставить фельдмаршала в Берлин. Так и не пришедшего в сознание Рейхенау пристегнули ремнями к креслу в самолете «Дорнье» и отправили в полет. По пути потребовалась дозаправка, но посадка на промежуточном аэродроме оказалась неудачной и закончилась аварией. Самолет рухнул, не долетев до посадочной полосы. Доктор Фладе, несмотря на сломанную ногу, зажег сигнальные огни, чтобы привлечь внимание спасателей, однако, когда им все-таки удалось добраться до Германии и Рейхенау был доставлен в госпиталь в Лейпциге, выяснилось, что он уже мертв. Позже Фладе докладывал Паулюсу, что удар о землю был настолько силен, что у фельдмаршала даже сломался его маршальский жезл. Гитлер приказал организовать государственные похороны, но сам на них не явился и позволил представлять себя Рундштедту.

Своими надменными манерами Паулюс производил впечатление чопорного человека, но на самом деле он заботился о своих солдатах больше, чем многие другие генералы. Говорят также, что он приостановил действие приказа Рейхенау от 10 октября 1941 года, который поощрял жестокие меры против евреев и партизан. Однако известно, что, когда 6-я армия вошла в Сталинград, ее фельджандармерия получила приказ арестовывать коммунистических активистов и евреев и передавать их зондеркомандам для принятия «мер устрашения», а попросту – для их ликвидации.

Паулюсу досталось тяжелое наследство. С самого начала реализации плана «Барбаросса» казни евреев и цыган при каждом удобном случае выдавались за казни партизан, главным образом потому, что фраза «иудейский саботаж» помогала скрывать незаконность подобных акций и придавала видимость необходимости борьбы с так называемым «иудо-большевистским заговором». Категории населения, подпадавшие под определение «партизан» и «саботажник», быстро расширились по сравнению с нормами международного права, которое позволяет выносить смертные приговоры только после судебных расследований. Однако приказ, разработанный в штаб-квартире 6-й армии, предупреждал солдат, что любой человек в гражданской одежде и с короткой стрижкой – наверняка бывший красноармеец, которого надлежит расстреливать на месте. Гражданские лица, проявляющие враждебность к солдатам вермахта, а также дающие пищу красноармейцам, скрывающимся в лесах, также подлежали расстрелу. «Опасные элементы», к которым относились советские служащие, включали в себя секретарей местных коммунистических организаций, председателей колхозов и вообще всех, кто работал в советских государственных учреждениях. Таких лиц, так же как евреев и комиссаров, следовало передавать в руки фельджандармерии или спецкомандам службы безопасности (СД). Существовал и еще один приказ, устанавливающий «коллективную ответственность» за саботаж. Под этим подразумевались либо массовые казни, либо сожжение деревни дотла. По свидетельству обер-штурмбанфюрера СС Августа Хефнера, уже в начале июля 1941 года фельдмаршал фон Рейхенау отдал приказ о расстреле 3 000 евреев в качестве «превентивной» меры.

Поведение многих солдат из группы армий «Юг» отличалось особенной жестокостью. 10 августа 1941 года штаб-квартира 6-й армии Рейхенау распространила приказ следующего содержания: «В разных местах в зоне ответственности армии органами СД, войсками рейхсфюрера СС и немецкой полицией были проведены необходимые мероприятия по уничтожению уголовных преступников, большевиков и, главным образом, еврейского элемента. Наблюдались случаи, когда солдаты регулярной армии, свободные от службы, добровольно вызывались помогать офицерам СД проводить подобные акции, а также выступали в роли зрителей и фотографировали данные мероприятия. Отныне запрещается всем солдатам, если только они не имеют приказа старшего офицера, принимать участие в казнях, смотреть их и фотографировать».

Позже начальник штаба 11-й армии генерал фон Манштейн направил послание членам офицерского корпуса, где говорил, что «присутствие офицеров на казнях лиц еврейской национальности позорит офицерскую честь». Похоже, логика германского милитаризма была крайне избирательной. Начальник штаба 11-й армии, вторгшейся в Крым, не допускал и мысли о том, что немецкие солдаты уже запятнали свою честь поддержкой режима, ответственного за самые гнусные преступления.

Впрочем, кое-кто пытался остановить зверства, правда, безуспешно. Так, 20 августа капеллан 295-й пехотной дивизии сообщил начальнику штаба подполковнику Гельмуту Гросскурту, что в местечке Белая Церковь содержатся в ужасных условиях девяносто еврейских детей в возрасте от одного года до семи лет, которых должны были расстрелять вслед за родителями. Сын пастора и убежденный противник нацистов, Гросскурт был как раз тем офицером абвера, который весной 1941 года тайно передал Ульриху фон Хасселю содержание незаконных приказов, изданных в дополнение к плану «Барбаросса». Гросскурт немедленно вызвал к себе командира местной зондеркоманды и приказал отменить казнь. Затем он связался со штабом 6-й армии, хотя командир спецподразделения, штандартенфюрер Блобель предупредил его, что доложит рейхсфюреру СС Гиммлеру о вмешательстве в дела его ведомства. Фельдмаршал фон Рейхенау поддержал Блобеля, и девяносто малышей были расстреляны на следующий вечер. Акцию совершили украинские полицаи, так как начальство решило «поберечь чувства» немецких солдат.

Гросскурт направил в штаб-квартиру группы армий «Юг» подробный рапорт о случившемся. Потрясенный и разгневанный, он писал своей жене: «Мы не можем победить в этой войне, и нам не должны позволить в ней победить!» При первой же возможности он отправился в отпуск в Париж, повидаться с фельдмаршалом фон Вицлебеном, одним из руководителей антигитлеровского заговора.

«Избиение младенцев» в Белой Церкви очень скоро померкло перед фактами значительно больших зверств, совершенных немцами. Вскоре после захвата Киева в последующие дни сентября солдаты из зондеркоманды-4а и два батальона полиции расстреляли на окраине города во рвах Бабьего Яра 33 771 еврея. Эта «перекрестная акция» вновь была проведена в зоне ответственности 6-й армии. Рейхенау и главные офицеры его штаба, прибывшие в Киев на совещание, запланированное комендантом города на 27 сентября 1941 года, конечно, знали об участи этих людей. Хотя солдатам, помогавшим сгонять евреев в гетто, спешно образованное в украинской столице, говорили, что проводится «эвакуация». Советские евреи вряд ли представляли, что их ожидает. Они ничего или крайне мало знали об антисемитизме нацистов, поскольку после заключения пакта Молотов – Риббентроп в советской печати не публиковались критические материалы о национал-социализме. Плакаты, расклеенные по городу, содержали приказ коменданта, в котором тоже скрывалась правда:

«Следует брать с собой только документы, удостоверяющие личность, деньги, драгоценности, а также теплые вещи». Палачи из зондеркоманды, ожидавшие захватить 5–6 тысяч евреев, были просто поражены, когда им в лапы попали более 30 000 человек.

Печально знаменитый приказ фельдмаршала Рейхенау по 6-й армии от 10 октября 1941 года, поддержанный также Рундштедтом, совершенно недвусмысленно показывает, что вермахт несет свою долю ответственности за зверства против гражданского населения на Украине.

«На восточном театре военных действий, – говорилось в этом приказе, – солдаты не просто люди, которые сражаются в соответствии с законами войны. Здесь они также безжалостные представители новой национальной идеи и мстители за все грязные преступления, совершенные против немецкого народа. Поэтому солдаты обязаны полностью осознавать необходимость жестоких, но справедливых мер, применяемых против еврейских недочеловеков. Солдаты обязаны раз и навсегда освободить народ Германии от иудо-азиатской угрозы».

Сожжения целых деревень и расстрелы не закончились после смерти Рейхенау и прибытия в армию Паулюса. Так, например, 29 января 1942 года, через три недели после того как новый командующий 6-й армией вступил в свою должность, неподалеку от Харькова была сожжена дотла деревня Комсомольск, состоявшая из 150 домов. Во время этой акции 8 жителей были расстреляны, а еще двое детей, от страха, видимо, спрятавшихся в доме, сгорели заживо.

После девяти лет антиславянской и антисемитской пропаганды немецкие солдаты были обречены плохо обращаться с гражданским населением, даже если некоторые из них временами и поступали не в соответствии с нацистскими идеалами. Война, по своей природе, порождала такие эмоции, которые были одновременно и примитивными, и сложными. Иногда солдаты, даже получив приказ, отказывались принимать участие в казнях, но чаще естественная жалость к мирным жителям оборачивалась безотчетным гневом и раздражением, корни которого лежали в чувстве того, что женщинам и детям вообще не место в зоне боевых действий.

Офицеры же пытались по возможности избегать моральных исканий и каких-либо сомнений. Вместо этого они сосредоточились на необходимости укрепления военного порядка и дисциплины. Однако те, кто еще сохранял веру в соблюдение «правил войны», приходили в ужас от поведения солдат. К сожалению, инструкции с призывом соблюдать законность давали очень слабый эффект. «Допросы и расследования должны заканчиваться освобождением пленного либо заключением его в концлагерь, – указывалось в приказе по 371-й пехотной дивизии. – Никого нельзя казнить без соответствующего приказа старшего офицера».

Командиров также приводили в отчаяние масштабы грабежей, учиняемых солдатами. Только немногие покупали продукты и другие товары у местных жителей за деньги, большинство предпочитало отбирать все необходимое. Происходило это главным образом еще и потому, что германское правительство установило солдатам крайне скудные рационы питания. «Солдаты опустошают огороды и вообще берут все, что под руку попадется, – писал в своем дневнике летом 1942 года один офицер из 384-й дивизии во время наступления на Сталинград. – Забирают даже домашнюю утварь – стулья, горшки, кастрюли. Это просто скандал! Против этого выпускаются суровые приказы, но едва ли обычный солдат станет себя слишком сдерживать. Часто его заставляет так поступать элементарное чувство голода». Это было особенно серьезно для страны с таким климатом, как Россия. Лишение продовольственных запасов с приходом зимы обрекало на голодную смерть гражданское население.

Нацистская доктрина «расовой» войны на Восточном фронте находилась в противоречии с нормами международного права. И ужасная правда состояла в том, что, поддерживая ее или, по крайней мере, терпимо относясь к ней, многие офицеры едва ли осознавали, что тем самым армия была обречена превратиться в преступную организацию. Нежелание генералов протестовать против человеконенавистнических приказов нацистской верхушки только лишний раз демонстрировало полное отсутствие у них чувства офицерской чести или гражданской ответственности. Если угодно, это явление можно назвать «моральной трусостью». И чисто человеческая храбрость тогда вовсе не требовалась, ибо на ранних стадиях русской кампании 1941 года нацисты вряд ли осмелились бы применить к старшим офицерам более суровую меру, чем отстранение от должности.

Умение Гитлера манипулировать своими генералами было просто сверхъестественным. Хотя большинство генералов в 6-й армии не были убежденными нацистами, они тем не менее сохраняли лояльность к фюреру или старались казаться лояльными. Например, письмо, написанное 20 апреля, обязательно содержало поздравления «с днем рождения фюрера», а открытки подписывались фразой:

«Да здравствует фюрер!» Впрочем, совершенно очевидно, что имелась возможность сохранить личную независимость и собственную карьеру, и не увлекаясь политическими призывами. Так, генерал Карл Штрекер, командир 11-го корпуса и храбрый старый вояка, никогда не скрывал своего отношения к режиму. Его приказ-обращение к солдатам содержал такие слова: «Вперед, с Богом! Победа – вот наша вера. Хайль, мои храбрые воины!» Но что более важно, он лично запретил подчиненным выполнять преступные приказы «сверху», а однажды даже специально проехал по войскам, чтобы убедиться, что все офицеры его поняли. Своим начальником штаба он сделал Гросскурта, и, забегая вперед, заметим, что именно они вдвоем и руководили в Сталинграде последним очагом сопротивления окруженной 6-й армии, сохранив при этом верность воинскому долгу, а отнюдь не фюреру.

Вопреки всем военным законам сдача в плен вовсе не гарантировала красноармейцам сохранение жизни. На третий день после начала вторжения на Украину командир разведроты 9-й танковой дивизии Август фон Кагенек увидел из орудийной башни своего бронетранспортера «мертвых людей, уложенных в аккуратный ряд под деревьями вдоль проселочной дороги. Все лежали в одинаковом положении – лицом вниз». Совершенно очевидно, что они были убиты не в бою. Нацистская пропаганда, постоянно насаждавшая в войсках культ первобытного насилия, призывала солдат вермахта уничтожать врагов всех до единого, в то же время напоминая им, что они храбрые германские воины. Однако эта же пропаганда порождала и культивировала определенные страхи. Все вместе это создавало такую эмоциональную гамму, которая обладала поистине огромной разрушительной силой. Самым большим страхом, взлелеянным у солдат геббельсовской пропагандой, был страх оказаться в плену у русских. Тот же Кагенек признается: «Мы боялись. Боялись попасть к русским в лапы, так как они, несомненно, жаждали отомстить за наше внезапное нападение».

Офицеры вермахта, сохранившие понятие о воинской чести, еще больше ужасались, когда слышали о том, как их солдаты развлекались стрельбой по колоннам советских военнопленных, бредущим в немецкий тыл. Эти бесконечные колонны побежденных врагов, голодных, испытывавших в летнюю жару особенно мучительную жажду, казались многим немцам просто стадами животных, одетых в коричневую от пыли и кровавой грязи форму. Один итальянский журналист, видевший летом 1941 года много таких колонн, писал: «Большинство из них ранены. Но у них нет ни повязок, никаких других следов медицинской помощи. Их лица окровавлены и покрыты пылью. У них грязные руки и рваная форма. Они медленно идут вдаль, поддерживая друг друга».

Раненые, как правило, не получали никакой медицинской помощи. Тех, кто не мог идти дальше или терял сознание от истощения, просто пристреливали. Советских военнопленных запрещалось перевозить на германском военном транспорте, так как они, по мнению немцев, могли заразить солдат вермахта тифом и вшами. Вспомним также и о том, что уже 3 сентября 1941 года 600 советских военнопленных были уничтожены в концлагере Освенцим в ходе первого эксперимента по применению газа «Циклон В».

Для тех, кто все-таки добирался до лагеря для военнопленных, шансы остаться в живых были тоже не очень велики – из трех человек выжил только один. А всего из 5 миллионов 700 тысяч красноармейцев, оказавшихся в немецком плену, от голода, болезней, пыток и непосильного труда умерло свыше 3 миллионов человек. И подчеркнем, что не СС и не другие нацистские организации, а именно немецкая армия несет ответственность за участь военнопленных. Впрочем, наверное, в таком отношении к нормам международного права нет ничего удивительного, если вспомнить, что еще в 1914 году кайзер Вильгельм сказал, что следует «оставить умирать от голода» 90 000 русских солдат, взятых в плен при Танненберге.

В ходе январского 1942 года наступления на южном фронте войска Тимошенко освободили лагерь для военнопленных у Лозовой. В нем обнаружились ужасающие условия: люди умирали от холода, голода и жестокого бесчеловечного обращения. Юрий Михайлович Максимов воевал в 127-й стрелковой дивизии и попал в плен осенью 1941 года. Он рассказывал, что в этом так называемом лагере не было никаких бараков, только голая земля и забор из колючей проволоки. Пища для 18 000 человек варилась в двенадцати котлах. Это было странное варево, в которое бросали куски конского мяса. После того как часовые отдавали приказ подходить получать пищу, охрана на вышках расстреливала всякого, кто пытался бежать к котлам, а затем тела убитых оставались лежать в лагере в течение трех дней в назидание остальным.

Немецкие офицеры на фронте порой относились к пленным несколько лучше, но в чисто практических целях. «Информация, которую дают военнопленные, о численности противника, организации войск и намерениях, как правило, точнее и лучше, чем та, которой нас снабжает наша разведка», – можно прочитать в инструкции, составленной начальником разведслужбы 96-й пехотной дивизии. – Русские солдаты чрезвычайно простодушны, – добавляет он дальше. Отдел пропаганды ОКВ рекомендовал для сохранения жизней немецких солдат активнее склонять русских к добровольной сдаче в плен. Но сотрудники фронтовой разведки прекрасно понимали, что их призывы «сработают только в том случае, если обещания, которые дают дезертирам, будут выполняться». Проблема заключалась в том, что к лицам, сдавшимся добровольно, отношение было такое же плохое, как и к тем, кого захватили в ходе боевых действий.

Нелюбовь Сталина к соблюдению норм международного права как нельзя лучше устраивала Гитлера с его планом войны на уничтожение. Поэтому, когда спустя месяц после начала вторжения Советский Союз предложил Германии взаимно соблюдать Гаагскую конвенцию, его нота осталась без ответа. Вообще-то Сталин никогда не верил в соблюдение таких тонкостей, как права человека, но в данном случае очень похоже, что жестокость нацистов потрясла даже его.

Следует также заметить, что командование Красной Армии никогда не издавало приказов, подобных незаконным директивам, которые получал вермахт из ОКВ. Однако эсэсовцы, а позже и некоторые другие категории немецких военнослужащих, такие, как охранники лагерей или сотрудники тайной полиции, расстреливались русскими сразу после захвата в плен. Летчики Люфтваффе и танкисты тоже могли оказаться жертвами самосуда, но в целом акты жестокости по отношению к немецким пленным все-таки не носили постоянного и массового характера. Частично это объясняется еще и тем, что советскому командованию особенно в начале войны отчаянно требовались «языки», в первую очередь из числа офицеров.

В то же время партизаны и солдаты регулярной Красной Армии считали немецкие санитарные поезда вполне приемлемой и законной целью, и редкий летчик или снайпер пропускал возможность обстрелять санитарную машину или полевой госпиталь. Врач из госпиталя 22-й танковой дивизии рассказывал: «На моем санитарном автомобиле наверху был установлен пулемет, а на бортах нарисованы красные кресты. Но красный крест в России ничего не означал. Он использовался лишь как опознавательный знак для наших». Особенно отвратительный эпизод произошел 29 декабря 1941 года, когда во время наступления русские захватили в Феодосии немецкий полевой госпиталь. Советские морские пехотинцы, многие из которых были совершенно пьяны, убили около 160 раненых немцев. Многих больных просто выбрасывали из окон, других вытащили на мороз и, облив водой, оставили умирать.

Отдельные проявления первобытной жестокости со стороны красноармейцев во время первых восемнадцати месяцев войны напомнили немцам события Тридцатилетней войны. Возможно, подобных инцидентов было бы больше, если бы Красная Армия не отступала столь стремительно. Но в любом случае необходимо вспомнить и зверства времен гражданской войны в России 1918–1920 гг. – одного из самых кровавых конфликтов двадцатого столетия. И «крестовый поход» против большевизма, объявленный Гитлером, только пробудил затухший вулкан. Но война продолжалась, и чем дольше она длилась, тем сильнее становилось чувство гнева, который испытывали русские, и тем больше жаждали они мести, узнавая о все новых и новых зверствах немцев на оккупированных территориях: сожженных дотла деревнях, голодающих жителях, угнанных в Германию женщинах и детях. А вместе с этим росла их суровая решимость остановить геноцид славянских народов и бороться до победного конца.

Генерал Паулюс принял 6-ю армию в тяжелое время и, скорее всего, смерть Рейхенау потрясла его сильнее, чем он показывал. Начало его командования совпало по времени с плохо подготовленным контрнаступлением, которое русские предприняли после своих успехов под Москвой. Вообще, январь 1942 года выдался трудным для всех германских войск на южном фланге Восточного фронта.

11-й армии генерала Манштейна в Крыму так и не удалось взять Севастополь. Более того, в декабре 1941 года войска Красной Армии неожиданным ударом выбили немцев с Керченского полуострова. С Гитлером от ярости случился припадок, после чего он отдал приказ казнить командира корпуса генерала графа фон Шпонека.

Первым делом Паулюс перенес штаб своей армии ближе к Харькову – городу, к которому стремились войска маршала Тимошенко. Морозы той зимой стояли ужасные – температура опускалась до тридцати градусов по Цельсию, а иногда и ниже. Германский транспорт, как железнодорожный, так и автомобильный, прочно стал из-за морозов, а на телегах удавалось едва-едва обеспечивать необходимый подвоз питания и боеприпасов.

Согласно плану, принятому штабом Тимошенко, русские собирались прорваться в Донбасс и создать в районе Харькова огромный «котел». Но прорвать немецкую оборону они смогли лишь на юге. Наступление развивалось успешно, советские войска углубились в расположение германских войск почти на сто километров, но после двух месяцев ожесточенных боев, исчерпав все людские и материальные резервы, Тимошенко отдал приказ перейти к обороне.

6-я армия устояла, но самому Паулюсу пришлось несладко. Фельдмаршал фон Бок, которого Гитлер неохотно назначил командующим группы армий «Юг», не скрывал своего неудовольствия по поводу того, что новый командующий армией нерешительно контратаковал противника. При поддержке своего прежнего патрона Гальдера Паулюсу все же удалось сохранить командование. Вместо него поста лишился начальник штаба 6-й армии полковник Фердинанд Хайм, на место которого назначили полковника Артура Шмидта, подтянутого остроумного офицера со славянскими чертами лица, сына торговца из Гамбурга. Самоуверенный Шмидт до основания перетряхнул личный состав штаба армии, хотя, бесспорно, кое-кто его и поддерживал. Во всяком случае, Паулюс целиком положился на его оценки, и в результате новый начальник штаба стал играть важную, а иногда и определяющую роль в той цепи событий, на которые оказался так богат наступивший год.

В начале весны 1942 года в дивизиях, которым предстояло наступать на Сталинград, проявляли мало интереса к тому, что болтают в штабах. Их гораздо больше волновали вопросы пополнения и подвоза боеприпасов. Выше уже много говорилось о способности германской армии быстро восстанавливать свои физические и моральные качества (гораздо меньше говорилось о ее чувстве самосохранения), но в любом случае следует отметить, что воспоминания о суровой зиме стремительно поблекли, едва наступила весна и прибыло пополнение. «Моральное состояние вновь на высоте, – вспоминал один из командиров, чье танковое подразделение достигло наконец своей штатной численности в восемнадцать машин. – Мы опять были в отличном настроении». Их даже не особенно расстраивало то, что новая модификация танка Т-III с длинноствольной пушкой калибром 50 миллиметров по-прежнему не могла пробивать броню большинства советских танков.

И хотя никаких специальных объявлений не делалось, в дивизиях все, до последнего солдата, знали, что генеральное наступление не заставит себя долго ждать. В марте генерал Пфеффер, командующий 297-й пехотной дивизией, как бы в шутку заметил одному капитану, не желавшему отправляться во Францию на курсы батальонных командиров: «Радуйтесь, что у вас появилась возможность немного отдохнуть. Война еще долго продлится, и у вас будет время вдоволь наесться этого дерьма». 28 марта генерал Гальдер направился в Растенбург, чтобы представить Гитлеру планы завоевания Кавказа и южной России вплоть до Волги. Он даже не подозревал, что в это самое время в Москве, в Ставке Верховного Главнокомандующего изучался предложенный Тимошенко проект возобновления советского наступления в районе Харькова.

5 апреля штаб-квартира фюрера выпустила приказы на предстоящую летнюю кампанию, которая должна была обеспечить «окончательную победу на Востоке». Группа армий «Север» в ходе проведения операции «Северное сияние» призвана была успешно завершить осаду Ленинграда и соединиться с финнами. А главный удар в ходе операции «Зигфрид» (позже переименованной в операцию «Блау») предполагалось нанести на юге России.

Гитлер по-прежнему был убежден в «качественном превосходстве вермахта над Советами» и не видел особой необходимости в дополнительных резервах. Казалось, смена им командующих армейскими группировками сама собой загладила память о недавних поражениях. Однако фельдмаршал фон Бок, например, сомневался, хватит ли у германских войск силы, чтобы захватить и уж тем более удержать нефтяные месторождения Кавказа. Он не разделял легкомысленной уверенности ОКВ в том, что у Советского Союза не осталось никаких резервов. 8 мая фельдмаршал записал в своем дневнике: «Мое опасение, что русские попытаются опередить нас и нанесут свой удар, не рассеялось до сих пор».

В тот же день фон Бок пригласил к себе генерала Вальтера фон Зейдлиц-Курцбаха, который только что осуществил прорыв Демянского котла. Артиллерист Зейдлиц был потомком блестящего кавалерийского генерала армии Фридриха Великого, получившего известность за выдающуюся победу при Россбахе во времена Семилетней войны. Вальтер фон Зейдлиц, как и его предок, отличался храбростью, но в конце концов фортуна отвернулась от него, отравив старость горькими воспоминаниями. Впрочем, о гримасах фортуны в отношении Зейдлица будет сказано ниже. А днем 8 мая он прилетел в штаб фон Бока из Кенигсберга, где проводил с женой несколько дней отпуска, перед тем как принять командование 51-м корпусом в 6-й армии Паулюса. Когда на аэродроме Кенигсберга Зейдлиц прощался с женой, никто из них не думал, что разлука затянется почти на четырнадцать лет.

На следующий день Зейдлиц направился в Харьков. Он нашел город не слишком пострадавшим после взятия войсками вермахта. Здания в городе в основном были построены еще до революции. На их фоне выделялись новое здание университета, построенное в напыщенном стиле «сталинского ампира», а также выстроенные с помощью американцев цеха тракторного завода. Дома на окраине города были в основном деревянными. В новом корпусе, который принял Зейдлиц, имелись две австрийские дивизии, 44-я пехотная дивизия и 297-я пехотная дивизия генерала Пфеффера.

Уже десятого мая Паулюс представил фон Боку план операции под кодовым названием «Фридрих», предусматривавшей ликвидацию Барвенковского выступа, возникшего в ходе январского наступления армий Тимошенко. Опасения Бока относительно нового наступления Красной Армии подтвердились даже раньше, чем он думал. Сосредоточив 640 000 человек, 1 200 танков и почти 1 000 самолетов, Тимошенко 12 мая, за 6 дней до начала операции «Фридрих», предпринял наступление в обход Волчанска и из района Барвенковского выступа с целью окружить Харьков. Бок посоветовал Паулюсу не торопиться с контратакой и, главное, не действовать без поддержки авиации. Но уже к вечеру этого дня советские танковые бригады прорвали фронт 8-го корпуса генерала Вальтера Гейтца, а отдельные танковые соединения Красной Армии оказались всего в 15–20 километрах от Харькова.

Утром следующего дня Бок наконец осознал, что наступление русских имеет значительно большие масштабы, чем казалось раньше. На позиции, обороняемые войсками Паулюса, обрушился ураганный артиллерийский огонь. В ходе трехдневных ожесточенных боев под проливным дождем немцы несли серьезные потери. Было уничтожено 16 батальонов, но Паулюс не сомневался, что в данной ситуации лучше всего продолжать удерживаться на занимаемых рубежах. У Бока имелись другие соображения. По его настоянию Гальдер убедил Гитлера в том, что 1-я танковая армия Клейста может нанести русским контрудар и тем самым превратить оборонительное сражение в победу германского оружия. Фюрер, который, казалось, только и жил ради таких мгновений, быстро оценил все выгоды подобного предложения. Выдав идею за свою собственную, он приказал Клейсту выдвинуть свою танковую армию на ударные позиции против южного фланга русских, а Люфтваффе сделать все возможное, чтобы прижать к земле наступающие советские войска до тех пор, пока Клейст не изготовится.

На рассвете 17 мая 1-я танковая армия Клейста нанесла удар в южный фланг Барвенковского выступа. К полудню войска вермахта продвинулись на 12-15 километров, даже несмотря на то, что немецким танкам пришлось вести бой с русскими «тридцатьчетверками» на близких дистанциях.

Уже вечером Тимошенко обратился в Москву с просьбой о подкреплении и приостановке наступательной операции. Правда, по словам Г. Жукова, Тимошенко не сообщил в Ставку о том, что создалась реальная угроза окружения его наступающих армий. Резервы были выделены, но они могли прибыть в район боевых действий только через два-три дня. До этого времени Генеральный штаб предлагал нанести по наступающим немцам контрудар силами двух танковых корпусов и одной стрелковой дивизии. Позже член Военного совета фронта Н. Хрущев утверждал, что Сталин упорно отказывался дать разрешение войскам Юго-Западного фронта перейти к обороне и выйти из-под удара. (Кстати говоря, именно это затем вменялось в вину Сталину во время известного доклада Хрущева на XX съезде КПСС.)

Только 19 мая Тимошенко отдал приказ переходить к обороне, получив наконец разрешение Верховного Главнокомандующего, но было уже слишком поздно.

Бок решил, что настал момент, когда Паулюс должен нанести удар с севера и захлопнуть ловушку. В результате в окружении оказалось более четверти миллиона советских солдат. Бои отличались огромной ожесточенностью. Один из старших офицеров 389-й пехотной дивизии вспоминает, что его гренадерскому полку довелось даже встретиться с красноармейским женским батальоном, солдаты которого, пропустив немцев через свои боевые порядки, затем открыли по ним огонь с тыла.

Еще один случай произошел во 2-м танковом полку 16-й танковой дивизии вскоре после завершения окружения советских войск в районе Барвенковского выступа. Несколько самоходных орудий из этого полка с наступлением ночи оказались прямо в расположении частей Красной Армии. Командовал самоходками легендарный офицер граф фон Штрахвитц, имевший прозвище «танкист от кавалерии». Он прославился еще в годы Первой мировой войны, когда его подразделение в 1914 году оказалось ближе всех к Парижу, так, что солдаты даже могли видеть французскую столицу невооруженным глазом. В свои 49 лет граф сохранил роскошные черные усы и был похож на кинозвезду 20-х годов. Но самое главное, он по-прежнему прекрасно мог ориентироваться в обстановке и умело избегал лишнего риска, чем завоевал себе репутацию удачливого командира.

Поскольку в наступившей темноте совершенно невозможно было понять, где они находятся, Штрахвитц приказал занять круговую оборону, а с первыми проблесками зари отправился с капитаном бароном Берндом фон Фрайтаг-Лоригофеном и двумя артиллеристами на ближайший холм на рекогносцировку. Едва четыре офицера прильнули к своим биноклям, как Штрахвитц внезапно схватил барона за руку и повалил на землю. В тот же момент раздался взрыв снаряда, и оказавшиеся не столь осторожными два других офицера погибли. Оказывается, на соседнем холме располагалась русская батарея, давно пристрелявшая всю местность. Штрахвитц, не теряя времени, приказал прорываться, и вскоре его подразделение без потерь присоединилось к своей дивизии.

Почти неделю солдаты Красной Армии отчаянно сражались, пытаясь прорвать кольцо окружения и остановить врага. Часто они едва ли не с голыми руками бросались на немецкие окопы, в основном атакуя по ночам. Но кольцо захлопнулось прочно, и красноармейцы тысячами погибали в призрачно-мертвенном свете немецких осветительных ракет. Возле германских окопов возникли целые валы из мертвых тел, а те, кто выжил в жестоких атаках, вряд ли верили, что им удастся выбраться из этой мясорубки. Один неизвестный русский солдат, попавший в плен в Барвенковском котле, записал на обрывке бумаги, что он, наверное, больше никогда не увидит свою любимую.

Спастись удалось лишь одному красноармейцу из каждых десяти. 6-я и 57-я армии, попавшие в «Барвенковскую мышеловку», были полностью уничтожены. Армии Паулюса и Клейста захватили почти 240 000 военнопленных, 2 000 орудий и большую часть танков, имевшихся в распоряжении Тимошенко. Потери немцев составили не более 20 000 человек. Поздравления пошли потоком из всех штаб-квартир. Паулюс обнаружил, что стал героем нацистской прессы, обычно неохотно певшей дифирамбы «реакционным аристократам». В данном случае, видимо, сыграло роль «народное» происхождение Паулюса. Фюрер наградил его Рыцарским крестом и послал ему поздравление, в котором выражал свое «восхищение успехом 6-й армии, сумевшей разгромить численно превосходящего противника». Уже через много лет после войны Шмидт, начальник штаба у Паулюса, утверждал, что главным итогом этого сражения стало изменение отношения его командующего к Гитлеру. Решение фюрера нанести контрудар по Барвенковскому выступу убедило Паулюса в гениальности диктатора, а также в том, что ОКБ прекрасно оценивает стратегическую ситуацию.

По иронии судьбы в это же время Паулюс получил необычно эмоциональное письмо из генерального штаба от майора графа Клауса фон Штауффенберга. Граф, которому довелось некоторое время провести с Паулюсом во время Барвенковской операции, выражал свою признательность за теплый прием, оказанный ему в штабе 6-й армии. «Это подобно глотку свежего воздуха, – писал Штауффенберг. – Так приятно вырваться из этой удушающей атмосферы туда, где люди проявляют свои лучшие качества и жертвуют своими жизнями без малейших колебаний. Какой разительный контраст между фронтовиками и нашими вождями, которые в то же самое время, вместо того, чтобы подавать нам всем пример, интригуют и заботятся лишь о собственном престиже. Они даже не имеют достаточно смелости, чтобы откровенно высказаться по вопросам, от которых зависят жизни тысяч их сограждан». Паулюс то ли не заметил, то ли просто проигнорировал (что более вероятно) зашифрованный смысл этого послания.

Паулюс не желал обсуждать ошибки Гитлера, хотя после того, как предыдущим летом фюрер внезапно внес свои коррективы в план «Барбаросса», он мог бы понять, какую опасность несет это для полевых командиров вермахта. Гитлер, опьяненный мифом о собственной непогрешимости, собирался лично руководить из своих ставок, расположенных в Германии, каждым передвижением своих войск. Он желал, словно божество, определять исход войны, но одному Богу было известно, какую цену предстоит заплатить за это немецкой армии.

6. «Сколько земли человеку надо?»

Рано утром 1 июня Гитлер на своем персональном самолете «Кондор» вылетел в Полтаву, где находилась штаб-квартира группы армий «Юг». Там должно было состояться совещание, на котором предстояло обсудить план летнего генерального наступления.

Фюрер находился в приподнятом настроении и весело приветствовал фельдмаршала фон Бока, командующего 1-й танковой армией Клейста, Гота из 4-й танковой и Паулюса. На совещании также присутствовал командующий воздушным флотом генерал-полковник фон Рихтгофен, двоюродный брат небезызвестного «Красного барона». Это был человек с суровым лицом; прекрасно образованный, но чрезвычайно надменный. О его жестокости слагались легенды. Факты военной биографии Рихтгофена говорят сами за себя. Ведь это именно он командовал в Испании печально знаменитым легионом «Кондор», который внедрил практику «коврового бомбометания» и несет прямую ответственность за уничтожение Герники в 1937 году. В апреле 1941 года 8-й авиационный корпус совершил налет на Белград. Во время бомбежки погибли 17 000 мирных жителей. Командиром корпуса был не кто иной, как Рихтгофен. В мае того же года, после вторжения на Крит, авиация «доблестного» командира превратила в руины прекрасные памятники венецианской архитектуры в Гераклионе.

На совещании в Полтаве Гитлер практически не упоминал о Сталинграде. Похоже, и для его генералов это был просто очередной город на карте, не более. В первую очередь Гитлера интересовали нефтяные месторождения Кавказа. «Если мы не захватим Майкоп и Грозный, – заявил он, – мне придется прекратить войну». На этом этапе Сталинград интересовал фюрера лишь постольку, поскольку требовалось разрушить находившиеся там военные заводы и закрепиться на Волге. Гитлер не считал захват города необходимым.

Операция «Блау» должна была начаться со взятия Воронежа. Затем планировалось окружение советских войск западнее Дона, после чего 6-я армия, развивая наступление на Сталинград, обеспечивала безопасность северо-восточного фланга. Предполагалось, что Кавказ оккупируют 1-я танковая армия Клейста и 17-я армия.

Бок закончил изложение плана, и слово взял Гитлер. По его мнению, все обстояло предельно просто. После зимней кампании Красная Армия выдохлась, и победа войск вермахта под Харьковом – лишнее тому подтверждение. Фюрер был настолько уверен в успехе, что после взятия Севастополя (в чем он нисколько не сомневался) собирался не медля отправить 11-ю армию Манштейна на север. В частной беседе Гитлер как-то даже признался Манштейну, что мечтает захватить Ближний Восток и Индию.

Однако, прежде чем приниматься за реализацию плана «Блау», следовало предпринять ряд наступательных операций меньшего масштаба с тем, чтобы выровнять линии фронта, обеспечить тылы и навести переправы через реку Донец.

5 июня многие солдаты и офицеры 6-й армии в последний раз перед началом летней кампании посетили спектакль Харьковского театра оперы и балета. Артисты, которым уже давно ничего не платили, пережили зиму только благодаря пайкам, выдаваемым им по распоряжению командования вермахта. В тот день в театре давали «Лебединое озеро», и зрители, изнемогавшие от жары, все же получили огромное удовольствие от спектакля. История принца Зигфрида, страдающего из-за козней злодея-колдуна Ротбарта, многим показалась весьма символичной. Дело в том, что второе название операции «Блау» было именно «Зигфрид», а «Ротбарт» по-немецки означает «Барбаросса».

После окончания балета солдаты и офицеры поспешили в свои части. Этой безлунной ночью передовые подразделения 6-й армии уже начали выдвигаться в район Волчанска.

10 июня в два часа ночи несколько рот 297-й пехотной дивизии переправились на лодках на правый берег Донца и, захватив плацдарм, сразу же начали наводить понтонный мост длиной 20 метров. К вечеру следующего дня через него переправились первые танки 14-й танковой дивизии. А утром немцам удалось захватить мост выше по течению реки. Советские солдаты, несшие охрану моста, не успели его подорвать. Однако эта переправа была слишком узкой, с обеих сторон дороги шли сплошные минные поля, и сразу же возникли пробки. Пыльные проселки превратились в непролазные трясины. Чтобы хоть как-то выделить безопасный участок, вдоль дороги натянули белые ленты. Но эта мера предосторожности таила в себе новую угрозу – тут же рядом упали два снаряда, взметнув в небо фонтаны грязи и черного дыма. Лошади одного из фургонов шарахнулись в сторону, сметя жалкое ограждение, и подорвались на мине. Животных разорвало на части, а фургон загорелся. Огонь мгновенно перекинулся на среднюю повозку, на которой везли гранаты и ящики с патронами. Боеприпасы взорвались, и переправа надолго застопорилась.

Весь следующий день немцы тщетно пытались переправиться на другой берег. Продвижение осложнялось боями местного значения и рядом досадных промахов. Казалось, сама природа восстала против войск вермахта.

Майор из штаба Швабской дивизии со своим подчиненным выехали на рекогносцировку в одну из передовых частей. Едва они появились на наблюдательном пункте, оборудованном на железнодорожной насыпи, как скрывавшийся в зарослях советский снайпер первым же выстрелом убил штабного офицера, а вторым ранил в плечо шофера. Майор приказал пехотинцам открыть ответный огонь, погрузил убитого и раненого в машину и спешно покинул роковое место. Вечером в штабной палатке офицеры за ужином обсуждали случившееся. Большинство высказалось за то, что внезапная смерть для солдата предпочтительнее. Кое-кто даже говорил, что желал бы умереть так же. Другие были подавлены, считая, что подобная гибель лишь доказывает несовершенство мира, ибо жизнь зависит от игры случая. Сам же майор на протяжении всего ужина хранил мрачное молчание. Он был явно угнетен тем, что его подчиненный погиб от пули, предназначенной ему самому.

Тем временем произошло еще одно важное событие, поставившее под вопрос успех всей операции «Блау», начало которой было назначено на 28 июня. 19 июня майор Рейхель, офицер оперативного отдела 23-й танковой дивизии, на легком штабном самолете вылетел в части, расположенные на линии фронта. В нарушение всех правил о соблюдении военной тайны он захватил с собой детальные планы предстоящего наступления. Самолет был сбит неподалеку от передовой. Патруль, направленный к месту катастрофы, чтобы забрать тела и документы, обнаружил, что русские добрались до самолета первыми.

Гитлер, узнав о том, что произошло, пришел в бешенство. Он потребовал, чтобы командира дивизии и командира корпуса судил военный трибунал, и настаивал на расстреле. По иронии судьбы Сталин, когда ему доложили о захваченных бумагах, посчитал их очередной дезинформацией. Вновь, как и в прошлом году, он проявил просто маниакальное упрямство, отказываясь верить всему, что противоречит его убеждениям. В данный момент Сталин был уверен, что главный удар Гитлер нанесет по Москве. Узнав, что командующий Брянским фронтом генерал Голиков, на чьем участке и должны были развернуться основные боевые действия, считает документы подлинными, Сталин сердито сбросил бумаги со стола. Голикову же было приказано немедленно возвращаться в свой штаб и в кратчайшие сроки подготовить план превентивного наступления с целью освобождения Орла. Командующий Брянским фронтом и его штабисты весь следующий день и всю ночь работали над составлением этого плана, но, к сожалению, их работа пропала даром: через несколько часов началось наступление немецкой армии.

28 июня 1942 года 2-я армия и 4-я танковая армия вермахта начали наступление на Воронежском направлении, а вовсе не на Орловско-Московском, как предполагал Сталин. В воздухе постоянно находились самолеты-разведчики Люфтваффе, оснащенные рациями последней модели и готовые в случае необходимости мгновенно связаться со штаб-квартирой. Танковые дивизии Гота вышли на оперативный простор и стремительно ринулись вперед.

«Юнкерсы» Рихтгофена обеспечивали им продвижение, подвергая массированным ударам все сколько-нибудь значительные скопления вражеской техники.

Прорыв 4-й танковой армии Гота вызвал серьезную тревогу в Москве. Теперь Сталин согласился удовлетворить просьбу Голикова о подкреплении и направил на Брянский фронт несколько танковых бригад из резерва Ставки и с Юго-Западного фронта Тимошенко. К несчастью, сосредоточение техники для нанесения контрудара потребовало слишком много времени. «Фокке-Вульф-189» из эскадрильи ближней разведки обнаружил район дислокации русских танков, и 4 июля 8-й воздушный корпус Рихтгофена нанес по ним мощный удар.

30 июня 6-я армия Паулюса также перешла в наступление. На левом фланге немецких войск двигалась 2-я Венгерская армия, а правый фланг армии Паулюса прикрывала 1-я танковая армия. Солдатам Паулюса пришлось преодолевать неожиданно упорное сопротивление русских. Здесь же они столкнулись с очередным сюрпризом: советские «тридцатьчетверки» и противотанковые орудия были закопаны в землю и тщательно замаскированы во избежание бомбежек с воздуха. Эта довольно действенная мера, однако, ставила русских танкистов в невыгодное положение, так как более опытные германские танкисты с легкостью обходили подобные узлы обороны. А вот советские танковые экипажи, лишенные маневренности, вынуждены были либо сражаться в окружения, либо в последний момент оставлять позиции. «Русские танки, словно гигантские черепахи, начали выползать из своих укрытий, – вспоминал очевидец. – Они пытались, меняя курс, выйти из-под огня. На некоторых из них все еще развевались маскировочные сети, похожие на зеленые крылья».

Наступающие дивизии вермахта двигались через огромные поля подсолнечника и вызревающей пшеницы. Немецкие солдаты особенно опасались красноармейцев, которые, оказавшись в окружении, с отчаянием обреченных продолжали нападать на них с флангов и с тыла. Как правило, немцы открывали ответный огонь, и чаще всего им удавалось подавить очаги сопротивления. Но стоило солдатам вермахта подойти ближе, чтобы убедиться, все ли враги уничтожены, «мертвые» русские солдаты в последний момент начинали стрелять на поражение с близкой дистанции.

* * *

Несмотря на успешно развивавшееся наступление, немецкие штабисты по-прежнему чувствовали себя не очень уверенно. Не способствовали поднятию боевого духа и мысли о том, что их оперативные планы находятся в руках русских. Не один офицер в то время проклинал легкомысленного майора Рейхеля. Между собой немцы даже выражали определенные опасения, уж не уловка ли русских сдача Харькова? Первоначально в германских штабах предполагали, что русские готовят где-то резервы для последующего контрнаступления. Затем появились опасения, что противник намеренно отступает в глубь страны с целью растянуть и без того огромные линии коммуникаций войск вермахта с тем, чтобы еще больше затруднить их снабжение. Однако после прорыва 4-й танковой армии, а точнее – к середине июля, все эти страхи рассеялись. В рядах советских войск царил полный хаос, усиливаемый полным нарушением связи с войсками. Управление оказалось потерянным, и русские командиры летали на «кукурузниках», уворачиваясь от «мессершмиттов», отчаянно пытаясь определить хотя бы местоположение своих частей.

История майора Рейхеля имела длинное продолжение. Мысль о том, что русские намеренно заманили немцев в ловушку, усиленно насаждалась и лелеялась, особенно после Сталинградской битвы. Немало преуспели в этом те, кому удалось выжить, а также германские историки времен «холодной войны». Удивительно, что эти люди проигнорировали такой совершенно очевидный факт, как запрет Сталина отступать. Ведь начавшееся в июле 1942 года отступление Красной Армии вовсе не являлось частью заранее продуманного плана. Просто Сталин наконец понял, что будет значительно разумнее позволить командирам сдать позиции и избежать окружения. В результате охват, который немцы пытались совершить к западу от Дона, закончился практически ничем. В Ставке Верховного Главнокомандующего пришли к единодушному мнению, что Воронеж, этот крупный транспортный узел, следует защищать до конца. Советское командование понимало, что в противном случае наступающие войска вермахта, переправившись через Дон в его верховьях, смогут обойти с фланга весь Юго-Западный фронт.

Сражение за Воронеж стало боевым крещением для 24-й танковой дивизии вермахта, которая еще год назад была единственной кавалерийской дивизией в германской армии. Имея на флангах дивизию СС «Великая Германия» и 16-ю моторизованную, 24-я дивизия наступала прямо на Воронеж. Ее «панцергренадеры» 3 июля вышли к Дону и захватили плацдарм на противоположном берегу. А следующим вечером танкисты дивизии СС «Великая Германия» захватили переправы через Дон так стремительно, что русские, похоже, не сразу поняли, что произошло.

3 июля Гитлер со своей свитой вновь прибыл в Полтаву для консультации с фельдмаршалом фон Боком. После захвата Севастополя фюрер находился в приподнятом настроении. Недавно он присвоил звание фельдмаршала Манштейну, который сыграл важнейшую роль в битве за Крым. «Во время беседы, – записал фон Бок в своем дневнике, – фюрер с большим удовлетворением говорил о том, что англичане, когда у них плохо идут дела, мгновенно избавляются от провинившихся генералов. А это, в свою очередь, полностью лишает их армию всякой инициативы». При этих словах Гитлера присутствовавшие генералы разразились угодливым смехом. Но, несмотря на благодушное настроение, фюрер выразил беспокойство по поводу того, что русские армии, находящиеся в Донской излучине к юго-востоку от Воронежа, могут ускользнуть из ловушки. По-видимому, он считал, что с Воронежем уже покончено.

К концу совещания Гитлер принял компромиссное, но роковое по сути решение. Он отдал приказ Боку продолжать бои за Воронеж и оставил для этого один танковый корпус, а все остальные танковые соединения направил на юг в армию Гота. В результате оставшиеся у Воронежа немецкие войска потеряли главную ударную силу, которая могла бы позволить добиться быстрой победы. Защитники города навязали немцам ожесточенные уличные бои, в которых вермахт потерял все свои преимущества.

Скорее по случайности, нежели руководствуясь стратегическими мотивами, но именно с Воронежа Красная Армия начала уделять особое внимание обороне городов, а не удержанию произвольных линий обороны на карте. Новая гибкая тактика позволила армиям Тимошенко отступать, избегая окружения, но они уже были настолько измотаны и обескровлены, что 12 июля 1942 года специальной директивой Ставки был организован новый Сталинградский фронт. И хотя никто из советских военачальников пока не осмеливался выступать с «пораженческими» предположениями о том, что войска Красной Армии могут быть отброшены до самой Волги, многие были уверены, что основные сражения развернутся именно там. С этой точки зрения, наиболее показательной была стремительная передислокация 10-й стрелковой дивизии НКВД, пять полков которой прибыли в район Саратова с Урала и из Сибири. В подчинение ее штаба немедленно перешли все летные подразделения НКВД, милицейские батальоны, два учебных танковых батальона и железнодорожные войска, которые и взяли под охрану движение через Волгу.

* * *

Казалось, для передовых немецких частей наступили славные дни. «Насколько видит глаз, – писал очевидец, – бронированные машины и грузовики стремительно катили по степи вперед. Командиры, ничего не опасаясь, высовывались из люков и весело приветствовали свои подразделения. Гусеницы и колеса поднимали столбы пыли, которые подобно клубам дыма окутывали дороги на многие километры».

Особенно успех пьянил молодых офицеров вермахта, порывавшихся как можно скорее вновь отбить у русских Ростов-на-Дону. Их моральный дух был необычайно высок, чему, несомненно, способствовали успех германских войск под Харьковом, прекрасная погода и новые виды вооружений, заставившие забыть об ужасах прошедшей зимы. «Мы все словно страдали раздвоением личности, – вспоминал граф Клеменс фон Кагенек, лейтенант из 3-й танковой дивизии, вскоре получивший Рыцарский крест с дубовыми листьями. – Мы стремительно и даже радостно двигались вперед, но в то же время знали, что с наступлением зимы враг вновь перейдет в контрнаступление». Они почти забыли, что Россия, с ее необъятными просторами, суровым климатом и плохими дорогами, способна перемолоть всю их современнейшую технику и заставить самую маневренную армию вернуться к тактике времен Первой мировой войны.

В первые месяцы летней кампании 1942 года многие пехотинцы еще подсчитывали расстояние, пройденное ими с того памятного утра 22 июня, когда началась операция «Барбаросса». Сейчас они уже не утруждали себя этим. Мокрые от пота, запыленные солдаты двигались вперед с потрясающей для пехоты скоростью 8–10 километров в час, стараясь поспеть за своими моторизованными подразделениями. Казалось, и командиры танковых соединений совсем забыли, что артиллерия в большинстве немецких дивизий не механизирована, изможденные лошади задыхаются в пыли, а расчеты шатаются от усталости. Правда, современная техника и бескрайние степи давали одно очень важное преимущество. После боя раненых тут же эвакуировали в тыл на санитарных «юнкерсах».

Немцы со свойственной им сентиментальностью уделяли большое внимание окружающей их природе. Глядя, как переваливаются через рытвины и канавы автомобили и боевая техника, многие, особенно впечатлительные, представляли степь в виде моря, не нанесенного ни на одну карту. В письме домой генерал Штрекер описывал русские просторы как «океан, способный поглотить любого, кто осмелится войти в него». Деревни он уподоблял островам. В выжженной солнцем степи только там можно было найти воду. Однако, если вдали танкисты замечали маковки церквей, это вовсе не означало, что там они найдут желанный отдых. Зачастую на месте деревни оказывалась лишь груда еще дымившихся развалин. В небо торчали лишь кирпичные остовы печей, да среди обугленных бревен бродили одичавшие кошки.

В уцелевших деревнях крестьяне встречали немцев робко и подобострастно. Завидев германского офицера, тут же сдергивали шапки, как до революции перед барином, выносили воду и нехитрое угощение. Деревенские женщины пытались прятать скот и птицу в ближайших оврагах, но очень скоро им пришлось убедиться, что нюх у немецких солдат ничуть не хуже, чем у ответственных советских работников, проводивших реквизиции.

Солдаты вермахта беззастенчиво разоряли поля и огороды, мимо которых проходили. Самым предпочтительным военным трофеем считалась домашняя птица, поскольку ее было очень удобно набирать впрок и можно было быстро приготовить в полевых условиях.

Клеменс Подевильз, военный корреспондент, прикрепленный к 6-й армии, так описывал появление одного немецкого подразделения в русской деревне. Это произошло 30 июня после короткого столкновения немцев с отступающей красноармейской частью. Черные фигуры спрыгнули с танков, и тут же началась массовая «казнь». В мгновение ока вся деревня наполнилась гоготом, кряканьем, квохтаньем домашней птицы. Спустя несколько минут окровавленные тушки побросали в машины, фигуры забрались туда же, гусеницы взбили придорожную пыль, и вся колонна устремилась дальше на восток.

Союзники Германии мародерствовали не меньше, оправдывая свои действия тем, что нет ничего предосудительного в том, чтобы отобрать у коммунистов все, им принадлежащее. «Сегодня наши парни стащили три кувшина молока, – писал в дневнике капрал венгерской армии. – Женщины только-только собрались отнести молоко в погреб, как налетели мои ребята с гранатами и сделали вид, что собираются их бросить. Женщины испугались и убежали, а парни взяли молоко. Остается лишь молиться, чтобы Господь и дальше помогал нам так же, как до сих пор».

* * *

В июле Гитлер стал проявлять нетерпение из-за задержек, которые в большинстве случаев происходили по его же вине. Танковые дивизии, осуществившие прорыв и вышедшие на оперативный простор, вынуждены были остановиться – не хватало горючего. После этого фюрер, с самого начала нацелившийся на нефтяные месторождения Кавказа, окончательно убедился в своей правоте.

Желание как можно скорее добраться до вожделенной нефти толкнуло Гитлера на роковой шаг. Он принял решение изменить план всей кампании, что в конечном итоге потребовало еще больших расходов драгоценного горючего и привело к потере не менее драгоценного времени. Основополагающим пунктом операции «Блау» было стремительное наступление 6-й и 4-й танковой армий на Сталинград и окружение отступающих войск Тимошенко. Вслед за этим должно было начаться наступление на Ростов с общим направлением на Кавказ. Однако Гитлер так торопился захватить грозненскую нефть, что решил провести обе операции одновременно. Естественно, это не позволило обеспечить достаточную концентрацию войск. Вопреки советам Гальдера Гитлер перенацелил 4-ю танковую армию на южное направление и забрал из 6-й армии 40-й танковый корпус, что, конечно, не могло не сказаться на темпах продвижения к Сталинграду.

Фельдмаршал фон Бок был сильно раздосадован решением Гитлера превратить двухступенчатую операцию «Блау» в две одновременные операции. Больше того, Гитлер решил разделить и группу армий «Юг». Фельдмаршалу Листу предлагалось возглавить армейскую группировку «А», которая наступала на Кавказ, а фельдмаршалу барону фон Вейхсу досталась группа армий «Б» с 6-й армией. Прекрасно понимая, что должен испытывать фон Бок, фюрер преспокойно отправил его в отставку, обвинив в неудаче под Воронежем. В довершение всего Гитлер практически полностью изменил ход операции «Блау», поставив перед войсками совершенно новые сроки, но так и не дав подкреплений.

Внимание фюрера целиком сосредоточилось на продвижении к Кавказу. Гораздо меньше его интересовали известия о новых «котлах», организованных войсками вермахта для армий Тимошенко.

На сей раз немцам удалось добиться немногого. Дело кончилось окружением небольшой части советских войск в степях близ деревни Миллерово. Куда больший успех выпал на долю 40-го танкового корпуса, дивизии которого не теряя времени двинулись дальше на восток и уже 18 июля достигли низовий Дона, захватив город Морозовск, важный железнодорожный узел. За три дня наступающие войска вермахта прошли не менее двухсот километров.

Русских солдат, оказавшихся в плену, ожидала тяжелая судьба. Степан Игнатьевич Одиникцев, писарь из штаба 50-й кавалерийской дивизии, был одним из тех, кто попал в плен 17 июля под Миллерово. Сначала всех пленных пригнали на станцию Морозовск, затем часть красноармейцев, и среди них Степана Игнатьевича, отправили во временный лагерь. Лагерь располагался у деревни Голубая и представлял собой огороженный колючей проволокой клочок земли. «Много наших умерло тогда от голода, – вспоминал Одиникцев четыре месяца спустя, когда лагерь освободили наступавшие войска Красной Армии. – В лучшие дни нам выдавали баланду, в которой плавало разваренное зерно. Тухлая конина считалась деликатесом. Немцы безжалостно избивали пленных прикладами ни за что. Люди гибли сотнями...»

В НКВД к любому человеку, побывавшему в немецком плену, относились с большим подозрением. Степану Игнатьевичу повезло, следователь поверил ему и в конце текста допроса сделал приписку карандашом: «Этот человек похож на обтянутый кожей скелет».

Немецкое наступление развивалось столь стремительно, что уже 19 июля Сталин лично приказал Сталинградскому комитету обороны немедленно подготовить город к боям. В Ставке опасались, что Ростов-на-Дону долго не продержится. Обстановка там действительно сложилась чрезвычайно тяжелая. С юга на город нацелились войска 17-й немецкой армии, с севера наступала 1-я танковая, а части 4-й танковой армии готовились форсировать Дон с тем, чтобы обойти город с востока. 23 июля, когда 13-я и 22-я танковые дивизии немцев при поддержке гренадеров дивизии СС «Викинг» вышли к мостам через Дон, начались жесточайшие бои за Ростов-на-Дону. Советские войска сражались с отчаянием обреченных. Особенно упорно сопротивлялись части НКВД, но силы были слишком неравны. Уже к исходу следующего дня немцы практически захватили город и начали операцию «по зачистке», методично, дом за домом занимая улицы и уничтожая последних защитников. Фюрер был доволен. Повторное взятие Ростова притупило болезненные воспоминания о событиях предыдущей зимы.

* * *

16 июля Гитлер прибыл в свою новую ставку, расположенную в Виннице, небольшом украинском городке. Ставка получила название «Вервольф» (следует заметить, что немецкое слово «вольф» как составная часть имени фюрера приводила его в какой-то священный экстаз). Гитлер был уверен, что уж здесь-то ему не придется дышать одним воздухом с евреями, поскольку еще прошлой осенью полицейский батальон провел в Виннице массовые казни, стремясь очистить город от «неполноценных рас» Винница уже не первый раз становилась ареной массовых казней. В 1938 году по приказу Сталина войска НКВД уничтожили здесь более 10 000 украинцев. По злой иронии судьбы братские могилы расстрелянных граждан обнаружили именно немцы в 1943 году.

Ставка «Вервольф» представляла собой несколько больших и очень удобных бревенчатых зданий, возведенных к северу от города. Дом Гитлера, срубленный из сосновых бревен, находился в самом центре. Фюрер, чрезвычайно опасавшийся за свою жизнь, особенно когда находился на вражеской территории, имел в своем распоряжении еще и бетонный бункер. Вскоре после окончания войны офицеры СМЕРШа допросили личного телохранителя Гитлера Раттенхубера. Текст подробнейшего допроса вскоре лег на стол Сталина, который, как известно, очень интересовался мерами безопасности, предпринимаемыми немецким диктатором.

Огромные средства затрачивались на то, чтобы обеспечить Гитлеру максимальный комфорт и безопасность. Перед его прибытием гестаповцы самым тщательным образом обследовали стены домов на предмет обнаружения спрятанной там взрывчатки или микрофонов. Для обеспечения ставки продовольствием немецкая фирма «Цейденшпинер» разбила неподалеку от городка огромный огород. Персональный шеф-повар Гитлера гауптштурмфюрер Фатер лично отбирал овощи для его стола. На общую кухню овощи выкапывались под присмотром специального курьера. Перед приготовлением продуктов обязательно проводился их химический анализ, потом блюдо пробовал дегустатор, и только после этого тарелки можно было подавать на стол. Воду тоже проверяли по нескольку раз в день. Минеральную воду разливали по бутылкам также в присутствии курьера. Даже грязное белье, предназначенное для стирки, просвечивалось рентгеновскими лучами, чтобы не допустить проноса взрывчатки. В бункере всегда находились кислородные баллоны, для аварийной очистки воздуха, поскольку Гитлер очень боялся, что ядовитые испарения железобетона нанесут вред его здоровью. Гестаповцы тщательно следили за тем, чтобы баллоны были полными.

Пребывание фюрера в ставке под Винницей во второй половине июля совпало с периодом чрезвычайной жары. Температура доходила до плюс 40 градусов. Гитлер плохо переносил жару, а нетерпение, с каким он ждал взятия Ростова, отнюдь не улучшало его настроения. Фюрер постоянно подгонял Гальдера, приказывая ускорить ход операции. В конце концов он настолько убедил себя, что Красная Армия находится на пороге окончательного разгрома, что 23 июля издал Директиву № 45, фактически перечеркивающую всю операцию «Блау». В ней, в частности, говорилось: «Во время кампании, продолжавшейся менее трех недель, большие задачи, поставленные мной перед южным крылом Восточного фронта, в основном выполнены. Только небольшим силам армий Тимошенко удалось уйти от окружения и достичь южного берега реки Дон. Следует считаться с тем, что они будут усилены за счет войск, находящихся на Кавказе». Гитлер проигнорировал стратегический рационализм, на котором строился план операции, и теперь ставил перед своими офицерами новые, более грандиозные задачи. Так, 5-я армия должна была захватить Сталинград, но теперь фюрер не собирался довольствоваться только выходом к Волге и разрушением военных заводов. Паулюсу было приказано после взятия Сталинграда повернуть моторизованные части на юг и развивать наступление вдоль Волги к Астрахани и дальше, вплоть до Каспийского моря. Группа армий «А» под командованием фельдмаршала Листа, в свою очередь, должна была оккупировать восточное побережье Черного моря и захватить Кавказ.

Получив этот приказ, Лист, говорят, некоторое время просто смотрел на него, не веря собственным глазам. В конце концов он предположил, что Гитлер располагает какими-то сверхсекретными разведданными, которые по досадному недоразумению не были переданы командующим армейскими группировками вермахта.

В то же время германские штабы получили известие, что 11-я армия Манштейна, завершив захват Крыма, перебрасывается в район Ленинграда, а танковые дивизии «Великая Германия» и «Лейбштандарт» отправлены во Францию. «Постоянная недооценка противника, – записал в своем дневнике Гальдер, – принимает все более гротескные формы и становится просто опасной».

Понимая, как велик риск, Гитлер все-таки попытался подстраховаться и на место отведенных армий вермахта поставил армии союзников Германии. Можно было сколь угодно долго петь дифирамбы и превозносить боевые качества румынских и венгерских солдат, но ни один немецкий генерал никогда не верил в преданность союзных армий. Офицеры вермахта с презрением относились к союзникам и понимали, что вряд ли могут рассчитывать на серьезную помощь с их стороны. Германский генералитет полностью разделял мнение фельдмаршала фон Рундштедта, который так сказал об этой «армии Лиги наций»: «Румынские офицеры и нижние чины не выдерживают никакой критики; итальянцы просто ужасны, а венгры только и мечтают, как бы поскорее убраться домой». Мало-мальски пригодными для боевых действий Рундштедт считал словацкие и румынские горные части. Все остальные союзники Германии были столь плохо обучены и вооружены, что казались совершенно непригодными для использования на Восточном фронте.

Несколько драматическую оценку, которую дал союзным армиям Рундштедт, подтверждают, как ни странно, следственные материалы НКВД. Так, например, очень показательна записка, найденная на теле погибшего венгра: «Мы покидали Будапешт под печальные звуки горна, провожаемые всеобщим молчанием. Матерь Божья! Ты хранишь Венгрию, так помолись же за нас и охрани нас от всех грехов и бед! Аминь». Записка датирована 18 июня 1942 года.

Настроение венгерских солдат, уезжавших в далекую, залитую кровью Россию, конечно, не могло быть безоблачным. Тут и горечь расставания с родиной, и давний страх европейцев перед дикими бескрайними просторами русских степей, а зачастую и искусственно созданный оптимизм. Один венгерский солдат вспоминал потом в плену, что при отправке из эшелонов часто неслись песни. «Солдаты и офицеры пили вино и веселились, но никто не знал, что такое война». Очень скоро венгры смогли увидеть «войну» собственными глазами. Поезда шли по тем местам, где совсем недавно велись ожесточенные бои. Вот что написал домой капрал Иштван Балош: «Повсюду можно видеть разбитые русские танки. Мы смотрим на них и боимся даже подумать, что „красный ад“ мог двинуться на Венгрию. Хвала Господу, что русских удалось остановить. Теперь я абсолютно уверен, что Европу необходимо освободить от „красной угрозы“,

1 июля в районе села Ивановка венгры впервые услышали артиллерийские залпы. «Кругом остовы сгоревших германских машин. Неужели немцы начинают терять свое воинское счастье? Остается надеяться на Господа и верить, что удача по-прежнему на нашей стороне», – писал Балош неделей позже.

Большая часть солдат, воевавших в союзных Германии армиях, была призвана на службу уже в годы войны. Более половины призывников были неграмотны, совершенно не знали современной техники. Все это приводило к тому, что солдаты в панике бросались кто куда, лишь заслышав гул советских самолетов. Крайне маленькое денежное пособие также не способствовало поднятию боевого духа.. По признанию одного румынского кавалериста, денег солдатам хватало только на то, чтобы купить в день литр молока. Медицинская служба тоже была не на высоте и, похоже, не претерпела никаких изменений с прошлого столетия.

Отдельно следует сказать о том, как офицеры венгерских войск обращались со своими солдатами. Обоснованность наказаний в армейских подразделениях была, мягко говоря, спорной, а зачастую ничем не отличалась от форменного произвола. «Солдат нашей части, – пишет в своем дневнике Иштван Балош, – пошел навестить друга, не поставив командира в известность. Сначала его хотели повесить, но затем заменили казнь на восемь часов ночного дежурства, впрочем, потом, кажется, и это отменили. А вот трех других солдат, не знаю уж за какую провинность, все-таки повесили. Боже, в каком веке мы живем?»

Что касается румынских солдат, то офицеры имели полное право подвергнуть их телесным наказаниям. Правда, после осады Одессы жесткие дисциплинарные меры стали просто необходимы. Дело в том, что многие солдаты румынской армии просто не понимали, зачем нужно двигаться дальше за Днестр, если Бессарабия от большевиков уже освобождена? Подлинная слабость союзников Германия стала очевидна для немцев только осенью 1942 года. Но к тому времени, когда Гитлер понял свою ошибку, было уже слишком поздно и избежать катастрофы не удалось. Фюрер явно никогда не читал сказку Льва Толстого «Много ли человеку земли нужно?», написанную еще в 1885 году. Суть ее заключается в следующем. Богатому крестьянину Пахому стало известно, что за Волгой есть много плодородной земли, а живут там одни башкиры. Башкиры народ простодушный, а значит, не составит труда отнять у них землю. Приехал Пахом к башкирам и давай торговаться. Сошлись на том, что Пахом за тысячу рублей может взять себе столько земли, сколько сможет обежать за целый день. Обрадовался Пахом, за целый день ого-го сколько можно земли обежать, да одного не учел богатый крестьянин: края за Волгой красивые, участки один другого лучше. Там рыбный пруд, там луг с самой сочной травой на свете, ну как не включить их в свой надел? Лишь когда увидел Пахом заходящее солнце, понял он, что может все потерять. Пахом бежал все быстрее и быстрее, но вскоре силы оставили его. «Я слишком многого пожелал и потому потерял все», – подумал он, упал на землю и умер. «Шесть футов земли от головы до пят – вот и все, что ему понадобилось», – сделал вывод Толстой.

Похожая история, да только в 1942 году в заволжских степях похоронили не одного, а сотни тысяч ни в чем не повинных людей.

7. «Ни шагу назад!»

28 июля 1942 года, когда Гитлер ликовал по поводу захвата Ростова, Сталин почувствовал, что близится момент кризиса. Советские войска, отступая под натиском 6-й армии Паулюса к западу от Дона, были обречены на уничтожение. Если бы затем немцам удалось форсировать Волгу и продвинуться вперед всего на 40 километров, страна оказалась бы разделенной на две части. В этот день Сталин, выслушивая рапорт генерала Василевского, внезапно перестал мерить шагами кабинет, резко остановился и воскликнул: «Они забыли приказ Ставки!» Этот приказ, изданный в августе 1941 года, гласил: каждый, оставивший подразделение во время боя и сдавшийся в плен, считается злонамеренным дезертиром, и вся его семья должна быть арестована как семья предателя Родины и врага народа. Таких дезертиров должно расстреливать на месте. Попавших в окружение и тех, кто предпочел сдаться на милость врага, уничтожать всеми доступными средствами, а их семьи лишить всяческой помощи со стороны государства.

– Они забыли мой приказ, – уже спокойнее повторил Сталин. – Немедленно подготовьте еще один в том же духе.

– К какому сроку я должен подготовить приказ? – спросил Василевский.

– Напишите его сегодня же и возвращайтесь, как только он будет готов.

Василевский вернулся в Кремль вечером с проектом приказа №227, более известного как приказ «Ни шагу назад!». Сталин внес в него большое количество поправок, после чего подписал. Приказ был прочитан всем бойцам Красной Армии, и мало кто осмелился бы отступить хоть на шаг назад под страхом столь суровой расправы – трусы и паникеры должны уничтожаться на месте. Пораженчество следовало пресекать самым решительным образом. Командиры, намеренно допустившие сдачу позиций, немедленно отдаются под суд военного трибунала.

Всякий сдавшийся в плен считался «изменником Родины». В каждой армии было создано от 3 до 5 хорошо вооруженных подразделений (по 200 бойцов в каждом), формирующих вторую линию для расстрела солдат, попытавшихся покинуть поле боя. Жуков на Западном фронте воплотил этот приказ в жизнь уже через десять дней, использовав танки, экипажи которых состояли из специально подобранных офицеров. Танки следовали за первой волной атакующих, всегда готовые подавить трусость. Было создано три лагеря для тех, кто бежал из немецкого плена или окружения. Командиры, допустившие отход, немедленно лишались званий и направлялись в штрафные роты и батальоны. Первый такой батальон появился на Сталинградском фронте тремя неделями позднее, 22 августа, за день до того, как немецкие войска достигли Волги.

Штрафные роты осуществляли такие самоубийственные задачи, как расчистка минных полей. И хотя уже около 400 тысяч бойцов Красной Армии должны были «искупить кровью свои преступления, совершенные против Отечества», эта идея так понравилась советским властям, что и гражданских заключенных ГУЛАГа стали переводить в штрафроты. Некоторые историки утверждают, что таких заключенных было больше миллиона, но это, скорее всего, преувеличение. Обещания реабилитации, как правило, оказывались ложными, в основном из-за бюрократического безразличия к судьбам людей. Солдат, совершивших поистине героические поступки, оставляли все в тех же штрафных подразделениях, обрекая на верную гибель. На Сталинградском фронте в 51-й армии было приказано собрать в одно подразделение всех офицеров, вышедших из вражеского окружения. Первой группе из 58 человек объявили, что их пошлют на комиссию, после чего направят в новые части. Но допрашивать офицеров никто не стал, и вскоре без суда и следствия все они оказались в штрафных ротах. Когда через пару месяцев выяснилось, что это чья-то досадная ошибка, большая часть офицеров уже погибла.

Система Особых отделов НКВД была значительно укреплена «для борьбы с изменниками, дезертирами и трусами». Истории Особых отделов, или ОО, восходит к 1919 году. когда Ленин не без участия Дзержинского решил, что необходим полный контроль над вооруженными силами. В апреле 1943 года, менее чем через два месяца после Сталинградской битвы, Особые отделы, которыми тогда руководил Виктор Абакумов, были переименованы в СМЕРШ – «смерть шпионам».

Стрелковые дивизии имели в своем распоряжении до 20 офицеров – по одному особо уполномоченному на батальон, а также охрану штаба численностью до 30 человек. В компетенцию последних входило содержание под стражей «трусов и предателей». Помимо этого, почти каждый офицер Особого отдела вербовал себе собственных агентов и информаторов. По словам одного из бывших доносчиков СМЕРШа, такой офицер, как правило, отличался нездоровой бледностью, потому что работать приходилось в основном по ночам; на нарядах он пристально вглядывался в лица бойцов, так, словно знал что-то плохое о каждом из них. Особые отделы НКВД с большой серьезностью относились к проблеме шпионажа и предательства. Так, офицер, подписавшийся псевдонимом Брунный, написал Илье Эренбургу жалобу на то, что печать недостаточно восхваляет Особые отделы. «Ведь это очень трудно, разоблачить настоящего немецкого шпиона. Для этого необходим опытный глаз и недюжинный интеллект. Боец НКВД должен быть мастером своего дела и знать особые правила шпионской игры», – писал Брунный.

Пресса публиковала немало материалов о зверствах немцев, что в общем-то было необходимо, но также важно было заставить советских солдат ненавидеть предателей. Вермахт пытался воспользоваться сталинским подходом к верности режиму и Родине. В одной из немецких инструкций рекомендовалось предупреждать советских военнопленных о том, какое обращение ждет их в застенках НКВД, если они сбегут из германского плена и вернутся в Красную Армию.

Еще один отдел НКВД, созданный лично Берией осенью 1939 года, занимался иностранными военнопленными. Его основной задачей была ликвидация 15000 польских офицеров в Катынском лесу близ Смоленска. Летом 1942 года большая часть офицеров этого отдела была переброшена на другие участки, поскольку пленных иностранцев было крайне мало. Всех военнослужащих попавшего в плен небольшого подразделения 29-й моторизованной дивизии допрашивала лейтенант Лепинская, переводчик политотдела штаба Юго-Западного фронта. Результаты допросов выглядели удручающе – выяснилось, что немцы желали сражаться до последнего вздоха и не допускают даже мысли о дезертирстве или членовредительстве. Впоследствии Лепинская утверждала, что офицеры были предельно откровенны и абсолютно честны. Куда больше «повезло» ей с пленными румынами, командир которых сразу же признал, что ею солдаты ненавидят маршала Антонеску за то, что он «продал Румынию немцам». Рядовые высказывались еще резче. Так, например, переводчица узнала о постоянных драках румын с германскими солдатами и даже убийстве немецкого офицера, которого расстреляли после того, как он вздумал наказать двух отставших румынских солдат. А что касается румынских командиров, то они вели себя чрезвычайно грубо и частенько избивали своих подчиненных. В румынских подразделениях, в отличие от немецких, имели место многочисленные случаи преднамеренного членовредительства. На основании допросов Лепинская сделала следующий вывод: «У румын низкий моральный и политический дух». Ее донесение срочной депешей пошло в Москву.

Продвижение 6-й армии по донским степям осложнялось многочисленными погодными сюрпризами. Генерал Штрекер, командующий 9-м корпусом, так пишет в своем дневнике: «Здесь жарко, как в Африке, и вокруг огромные клубы пыли». 22 июля 1942 года начальником штаба 6-й армии была официально зарегистрирована температура в 53 тепла по Цельсию. Не удивительно, что немцы изнывали от жары. Но это еще не все. Внезапно начавшиеся ливни превратили проселки в топи, ничуть не увеличив крайне ограниченные запасы питьевой воды. Дело в том, что Красная Армия, отступая, сыпала в колодцы отраву, дома разрушались, а трактора и скот перегонялись глубоко в тыл. Припасы, которые почему-либо не успели вовремя эвакуировать, подвергались умышленной порче. «Русские заливают зерно бензином», – писал в августе домой немецкий капрал. Командиры подразделений докладывали, что советские бомбардировщики бомбят степь фосфорными бомбами, чтобы вызвать пожары. Германские артиллеристы в шортах, с загорелыми мускулистыми телами больше походили на атлетов из нацистских пропагандистских фильмов. Однако условия их жизни были весьма далеки от нормальных. Участились случаи заболеваний дизентерией и тифом. «Вокруг полевых кухонь, госпиталей и в особенности скотобоен роятся тучи мух, – с ужасом докладывал немецкий врач. – Мухи очень опасны, особенно для тех, кто имеет открытые раны». При постоянном наступлении довольно трудно было обеспечить уход за больными. Особые надежды возлагались на санитарные «юнкерсы», выполнявшие функцию воздушной «скорой помощи». К сожалению, надеждам этим не суждено было сбыться, поскольку Гитлер настаивал на дальнейшем наступлении, и почти все транспортные самолеты были задействованы для переброски горючего остановившимся в приволжских степях танковым дивизиям.

Для солдат 6-й армии лето 1942 года явилось последним более или менее спокойным. Казацкие станицы сильно отличались от деревень, преобразованных в колхозы. Местное население, в большей части своей оставшееся на местах, несмотря на строжайший приказ об эвакуации, относилось к немцам весьма дружелюбно. И это понятно, ведь многие здешние старики когда-то воевали против большевиков. К тому же всего за несколько недель до германского вторжения казаки поселка Шахты к северу от Ростова подняли восстание, провозгласив независимую республику. Восстание, конечно, было тут же подавлено войсками НКВД с откровенной, хотя и весьма предсказуемой жестокостью. К удивлению командующего 384-й пехотной дивизией, казаки остались дружелюбны даже после того, как подверглись мародерству со стороны немецких солдат. Они добровольно отдавали солдатам вермахта яйца, молоко, соленые огурцы, а иногда и целые окорока.

Командующий даже стал официально покупать у казаков гусей по цене 2 рейхсмарки за птицу. «Эти люди готовы отдать вам все, если обращаться с ними достойно, – записал он в своем дневнике. – Мы едим мед столовыми ложками до тех пор, пока нас не начинает тошнить, а по вечерам подкрепляемся вареной ветчиной». В то время как немецкие солдаты набивали желудки медом и ветчиной, Красная Армия терпела неудачу за неудачей. Сталин во всем винил своих генералов и продолжал менять командующих в тщетной надежде на то, что очередной полководец сможет гальванизировать сопротивление и переломить ситуацию. В войсках распространились пораженческие настроения, подрывающие веру в победу, отчасти восстановленную после контрнаступления под Москвой. К тому же Красная Армия не располагала нужным количеством хорошо подготовленных солдат и офицеров. Большая часть новобранцев, которых бросали в бой, имела лишь двенадцатидневную, а то и меньшую подготовку. Молодые крестьяне, призванные в армию из колхозов, понятия не имели о современном вооружении. Так, один кавалерист, нашедший в траве алюминиевую трубку, прикидывал, на что она может сгодиться в хозяйстве, до тех пор, пока трубка не взорвалась у него в руках. Оказалось, это была зажигательная бомба. Немцы не уставали удивляться тому, с каким пренебрежением относились русские командиры к жизням своих солдат. Яркий пример тому – оборонительные бои к западу от Дона. Всего три батальона без оружия и даже сухого пайка были посланы против 16-й танковой дивизии. Командир одного из них, сдавшийся после этой откровенной бойни в плен, сообщил противнику, что его явно пьяный начальник приказал немедленно без рассуждении поднимать людей в атаку. Последствия этого «сражения» были ужасны, в живых осталось всего семь человек.

Командиры Красной Армии по-прежнему боялись проявлять инициативу, помня еще времена «сталинских чисток». Однако после последних провалов на юге командный состав сильно изменился. У руля стали новые, энергичные, безжалостные и не страшащиеся НКВД командиры.

Успехи Жукова вселили надежду в сердца многих честолюбивых офицеров. Генерал Василий Чуйков, вскоре ставший командующим армией в Сталинграде, был одним из самых безжалостных представителей этого нового поколения командиров. Одолевавшие его вспышки гнева сравнимы, пожалуй, лишь с яростью самого Жукова. Внешне это был типичный славянин с грубым крестьянским лицом и густой шевелюрой. Он обожал солдатские шутки и с удовольствием смеялся над ними, обнажая при этом ряд золотых зубов.

Первые полгода войны Чуйков пропустил, будучи военным атташе в Китае. После отзыва он стал действующим командующим резервной армией близ Тулы. Позднее получил приказ перебросить свои неукомплектованные дивизии, которые отныне стали именоваться 54-й армией, к западу от Дона. Приказ был краток: остановить наступление немцев. Чуйков в сопровождении своего комиссара Константина Абрамова прибыл в штаб Сталинградского фронта 16 июля 1942 года. Ему было известно, что противник быстрым маршем движется к Дону, но подробностей никто не знал. 62-я армия расположилась по верхней части восточной излучины Дона, а Чуйков должен был прикрыть своими дивизиями нижнюю часть, южнее реки Чир. Понятно, что Чуйкова беспокоил моральный дух армии, поскольку он уже успел перехватить грузовик, угнанный офицерами одного из подразделений. «Бравые вояки» бежали в тыл, прихватив с собой канистры с горючим. К тому же справа от Чуйкова, выше по реке Чир, австрийская пехотная дивизия теснила три дивизии 52-й армии. Пленный капрал рассказал переводчику, что австрийцы безжалостно расстреливали прячущихся в окопах раненых красноармейцев. Чуть севернее немцам удалось прорвать оборону и, захватив станицу Каменская, отрезать часть полков 62-й армии. Немецкие разведывательные самолеты быстро выведали слабые места обороны русских и расположение авангарда армии Чуйкова. Так что генералу было от чего прийти в уныние.

25 июля немцы начали массированное наступление. Для 64-й армии Чуйкова это сражение стало боевым крещением. Следующим утром немцы начали танковую атаку, и, хотя легкие танки Т-60 пришлось укрыть в ближайших оврагах, тяжелым танкам KB немецкие снаряды не причинили значительного вреда.

«У них большая дальнобойность, – объяснял немецкий офицер. – Мы не могли атаковать их на равнине, поэтому я убрал свои танки с открытой местности и, совершив широкий маневр, атаковал противника с тыла, Русские танки рассеялись, за исключением одного, потерявшего гусеницу, у него заклинило механизм поворота и башня не вращалась. Окружив машину, мы расстреляли ее в упор. Странно, но ни один из наших снарядов не пробил русской брони. Потом я заметил, что экипаж как будто пытается открыть люк. Сообразив, что русские хотят сдаться, я по радио приказал своему отряду прекратить огонь. Русские действительно открыли люк и выбрались из танка. Все они получили контузии, похоже, у них полопались барабанные перепонки, однако каких-либо видимых ранений не было видно. Для меня стало истинным потрясением узнать, сколь маломощны танковые орудия Германии»,

Прорыв правого фланга 62-й армии и выход немцев к Дону вызвал настоящую панику. В тыловых эшелонах 64-й армии Чуйкова распространились слухи, что германские войска вот-вот отрежут их от основных сил. На понтонном мосту через Дон началась давка. Затем паника передалась и войскам передовой линии обороны. Чуйков послал штабных офицеров на берег реки для восстановления порядка, но эта мера не принесла должного результата: помешал налет вражеской авиации. После этого налета Чуйков недосчитался своих лучших командиров.

62-я армия оказалась куда в более худшем положении. 33-я Гвардейская стрелковая дивизия под командованием полковника Александра Утвенко попала в ловушку на западном берегу Дона. Гвардейцев атаковали сразу две немецкие дивизии.

«Солдаты вермахта покончили бы с нами довольно быстро, если бы мы заранее не вырыли глубокие окопы», – рассказывал потом Утвенко писателю Константину Симонову. Раненых из дивизии Утвенко переправляли в тыл на телегах и верблюдах. Делать это приходилось только в ночное время во избежание налетов с воздуха.

Немцы тоже несли тяжелые потери. Только на позиции одного батальона в балку оттащили 513 трупов германских военнослужащих. У русских катастрофически не хватало боеприпасов. Зачастую подразделения шли в атаку лишь для того, чтобы добыть трофейное оружие и патроны. Запасы продовольствия настолько истощились, что солдатам приходилось варить колосья с ближайших полей.

11 августа остатки 33-й дивизии, разбившись на маленькие группки, стали с боями прорываться к Дону. «Лично я сам пять раз перезаряжал свой пистолет, – вспоминал Утвенко. – В то время многие командиры предпочитали застрелиться, чтобы не попасть в плен и уберечь своих родных от клейма „семья предателя“.

Около тысячи человек было убито, но они дорого отдали свои жизни. Один боец, вытащив из кармана листовку, пошел с ней навстречу немцам. Галя, наша штабная переводчица, закричала: «Да вы только посмотрите! Гад, сдаваться собрался!» – и она пристрелила его из своего пистолета».

Вскоре последние очаги сопротивления были подавлены. Утвенко и оставшиеся в живых солдаты прыгнули с обрыва в болото, где полковник был ранен в ноги шрапнелью от разорвавшегося снаряда. Кое-как выбравшись из болота, Утвенко с двадцатью своими бойцами весь день прятался на засеянном поле. Ночью они встретили еще нескольких оставшихся в живых красноармейцев и переплыли на другой берег Дона. При этом восемь солдат утонуло. Утвенко спас его адъютант, бывший гинеколог Худобкин, с которым случился эпилептический припадок после того, как они уже выбрались на берег. Утвенко вспоминал потом, как ему повезло, что припадок не случился в то время, когда они были еще в реке.

«Ну, если уж мы здесь не погибли, значит, всю войну переживем», – заметил наутро Худобкин.

У Худобкина была особая причина верить в то, что он останется жив. Его мать получила известие о смерти сына, хотя он был только ранен, и устроила заочное отпевание в церкви. А по русским поверьям отпевание живого человека означает для него долгую жизнь.

Несмотря на хаос, вызванный отсутствием связи, подразделения Красной Армии продолжали пробиваться из окружения. Они совершали в основном ночные вылазки, поскольку дневные атаки незамедлительно вызывали бомбежки со стороны Люфтваффе. Командующий немецкой 384-й пехотной дивизией записал 2 августа в своем дневнике: «Русские оказывают жестокое сопротивление. В основном это свежие силы, совсем молодые солдаты». А уже 3 августа он вновь берется за дневник и пишет: «Русские яростно сопротивляются и постоянно получают подкрепления. Вчера наш саперный батальон бежал с поля боя. Какой позор!» Вскоре его солдаты стали страдать от острых болей в животе. Виной тому была отравленная питьевая вода. «Здесь просто ужасно, – пишет командующий несколько дней спустя. – Такие кошмарные ночи. Все мы находимся в постоянном напряжении. Нервы не выдерживают».

Чтобы хоть как-то противостоять превосходству Люфтваффе в воздухе, авиаполки Красной Армии в срочном порядке стали перебрасываться на Сталинградский фронт из центральных районов. Летчики полка ночных истребителей, впервые приземлившись на новом аэродроме, с удивлением обнаружили, что взлетная полоса представляет собой не что иное, как колхозное поле, засеянное дынями и помидорами. Самым поразительным было то, что колхозники продолжали собирать урожай, не обращая внимания на самолеты. Расположение полка вскоре засек германский самолет-разведчик. Когда налетели «мессершмитты», в зону обстрела попал примыкавший к полю колхозный рынок. В мгновение ока сельская идиллия превратилась в сцену из ночного кошмара: перевернутые телеги, плачущие дети, окровавленные трупы, лежащие среди лотков с овощами и фруктами. Куда меньший урон понес авиаполк. Распорядок дня русских летчиков был таким жестким, что они даже обедали, не покидая своих боевых машин. Правила секретности были доведены до абсурда. Наземный персонал даже не смел посчитать количество самолетов на летном поле, не говоря уже о том, чтобы выяснить, сколько машин вернулось с задания. Неразбериха была полная, лишь взаимовыручка и сплоченность помогали пилотам делать свое дело. Показателен такой случай: майор Кондрашов, командир полка, был сбит над территорией, занятой немцами. Тяжелораненый, он все же сумел выбраться из самолета. Крестьянка, жившая неподалеку, перенесла его в свою хату. Место падения запомнили друзья пилота и после заката приземлились близ крестьянской избы. Летчики устроили Кондрашова на заднем сиденье истребителя и поспешили к ближайшему военному госпиталю. Командир полка остался жив, но, как знать, чем закончилась бы эта история, не подоспей друзья вовремя. Скорее всего, отсутствия майора просто не заметили бы.

Воздушные бои над Доном в первые дни августа не могли не привлечь внимания войск, сражавшихся на земле. Немецкие танкисты и пехотинцы, прикрывая глаза от солнца, следили за дымными следами в голубом небе. Русские истребители обычно атаковали наземные цели в полдень. Распорядок налетов советской авиации был столь постоянен, что «мессершмиттам» не составляло труда обнаружить противника. Каждая сбитая машина вызывала оживление и крики радости у сидевших в окопах немецких солдат. При передислокации немцы редко заботились о маскировке своих штабов. Работая по ночам в наспех разбитых палатках, офицеры обнаружили, что свет их ламп чаще привлекает мошкару, нежели пули противника. Днем, пока машины перевозили штаб на новою позицию, штабники дремали. Командующий 16-й танковой дивизией генерал Ганс Хубе порой спал даже во время сражения, прямо перед штабной палаткой. Внешность «папы Хубе», как называли его в войсках, производила на солдат неизгладимое впечатление: пристальный взгляд, изборожденное суровыми морщинами лицо и черный протез вместо левой руки, которую он потерял еще во время Первой мировой войны, действительно не так-то легко было забыть. Хубе был крайне дисциплинирован и твердо придерживался своего распорядка. Независимо от того, шло сражение или нет, каждые три часа он ел, считая, что и на войне необходимо поглощать должное количество калорий и витаминов. Его нельзя было причислить к интеллектуалам, но это был далеко не глупый, ясно мыслящий человек. Гитлер всегда восхищался им как солдатом.

Танкисты из дивизии Хубе не раз отпускали шуточки по поводу тупости русских, оставляющих танки на открытых местах. Правда, с другой стороны, они признавали, что Т-34 куда лучше германских танков. К сожалению, прицел этой замечательной машины был далек от совершенства. Дело осложнялось еще и тем, что лишь у некоторых русских командиров имелись бинокли и совсем уж единицы располагали рациями. Но самым слабым местом Красной Армии по-прежнему оставалась ее убогая тактика. Русские танкисты совершенно не использовали преимущества рельефа местности и, похоже, не знали принципов стрельбы и маневра. Как вскоре заметил Чуйков, танкисты оказались не в состоянии координировать свои атаки с авиацией. Порой немцы чувствовали себя настолько вольготно, что ослабляли караулы. Так 30 июля 1942 года группа танков Т-34 под покровом темноты подошла к штабу Хубе, расположившемуся в одной из деревень. Немецкие офицеры лихорадочно одевались под разрывами снарядов. Подевильз, военный корреспондент, приписанный к дивизии, так писал об этом в своем дневнике: «Весьма угнетающее зрелище». Немцев удивил и предыдущий день, когда русские танки совершили на них «невиданный гнусный налет», как выразился Хубе.

Очень скоро первое потрясение было преодолено. Подошло подкрепление из 2-го танкового полка, и уже неделю спустя русские танки полыхали на открытой низине. Экипаж одного из Т-34 пошел в самоубийственную атаку, обстреливая дивизионный транспорт. Атака длилась крайне недолго, ближайший немецкий танк прямой наводкой снес Т-34 башню. «Вам лучше бы перебраться за линию фронта, там куда безопасней», – заметил наутро Хубе Подевильзу, Подевильз оценил сарказм Хубе, но не внял его совету. Днем он, прихватив с собой пару солдат, проехал по проселку, прилегавшему к топи. Один русский танк еще дымился, и от него несло горелой человеческой плотью.

В штабе корпуса Подевильз узнал, что за последние восемь дней Красная Армия получила подкрепление тысячью танков, почти половина из них была уничтожена. Эти цифры, конечно, сильно преувеличены. Русские имели в своем распоряжении лишь 550 танков, причем часть экипажей даже не пробовала перебраться на противоположный берег. И тем не менее вид подбитых Т-34 впечатлял. Генерал фон Зейдлиц даже сказал, что издалека подбитые русские танки выглядят, как огромное стадо слонов.

Каким бы ни было истинное число уничтоженных бронемашин, немцы твердо знали, что победа не за горами. У русской «гидры» не могли без конца расти новые головы.

Фюрер, недовольный темпами наступления, вернулся к первоначальному плану захвата Сталинграда при помощи 4-й и 5-й армий. Потеря времени и топлива им не учитывалась. Танковые дивизии Гота отреагировали мгновенно. Встречая крайне слабое сопротивление, они вскоре подошли к городку Котельниково, в сотне километров к юго-западу от Сталинграда. Вопрос сейчас состоял в том, поспеют ли они за сделанными Гитлером изменениями плана. Генерал фон Рихтгофен на основе данных воздушной разведки 2 августа записал в своем дневнике: «Русские перебрасывают силы к Сталинграду со всех направлений». Паулюс при поддержке авиации Рихтгофена двинул в атаку 16-ю и 24-ю танковые дивизии. Через два дня ожесточенных боев немцам удалось окружить восемь стрелковых дивизий и всю артиллерию русских к западу от Дона. Окончательно окружение завершилось под Калачом. С вершины небольшой возвышенности на берегу «тихого Дона» немецкие танкисты смотрели на терявшийся в фиолетовых сумерках поселок Калач. За Калачом степь простиралась до самого Сталинграда. Поселок состоял из крохотных изб разбитой железнодорожной станции и «крайне примитивных» деревянных строений. Добившись такого успеха, танкисты шутили, испытывая счастливое облегчение после тягот и напряжения битвы. Из некоторых танков доносилось пение.

Однако эта идиллия длилась недолго. Вскоре командиры приказали экипажам занять оборону. Дело в том, что после захода солнца тысячи русских окруженцев, зажатых на западном берегу Дона, перешли в наступление. Всю ночь округу оглашали разрывы снарядов да сухой стук пулеметных очередей. На следующий день немцы взялись за систематическую «очистку» близлежащих лесов от противника. Со стороны это напоминало охоту на оленя. Среди пленных оказалось немало офицеров высшего командного состава. Ночью разгорелся еще один бой в непосредственной близости от немецких позиций, и утром было принято решение поджечь лес, дабы «выкурить» оставшихся в живых русских. В конце концов район посчитали очищенным от противника. Лишь очень небольшой части солдат Красной Армии удалось избежать плена. От 18-й стрелковой дивизии из 62-й армии, численность которой к началу боев составляла 13 000 человек, осталось всего 105 бойцов. Им удалось переправиться на противоположный берег Дона и пробиться к своим.

Несмотря на видимое превосходство, немало немецких солдат не разделяло уверенности Паулюса в том, что противник полностью уничтожен. В первый же день противотанковый батальон 371-й пехотной дивизии потерял убитыми 23 человека. Все чаще до солдат 5-й армии доносилось громогласное «ура» наступавших русских. В 76-й пехотной дивизии пришлось дополнительно выделить солдат для похоронной команды. Один из них, попав через месяц в плен, рассказывал советскому переводчику, что иной раз им приходилось закапывать по 70-80 трупов в день.

Бои были крайне тяжелыми. Солдаты обеих армий проявляли поистине чудеса героизма. Так, образцом для всех солдат вермахта стал один капрал-артиллерист, простоявший у орудия 29 часов без перерыва. «Русские могут стрелять сколько им угодно, но мы будем стрелять больше», – говорил он впоследствии. А вот что писал домой другой немецкий солдат: «Единственное утешение, что в Сталинграде нас ждет мир и покой. Там у нас будут зимние квартиры и, вполне возможно, особо отличившихся отпустят в отпуск. Не буду хвастать, но надеюсь на скорую встречу».

Пожалуй, в полной мере приказ Сталина «Ни шагу назад!» применили только в городе, носящем его имя. Местному комитету обороны поставили задачу превратить Сталинград в крепость. Задача была непростой, ведь город протянулся на 20 километров по западному берегу Волги. Защитники имели в своем тылу широкую полосу открытой воды, по которой и поступали все боеприпасы. По всей Сталинградской области проводилась тотальная мобилизация. В ополчение вступали все трудоспособные мужчины и женщины в возрасте от 16 до 45 лет. Их было не менее 200 тысяч, а руководили ими районные и городские партийные комитеты. Как и в Москве за год до этого, женщины и дети постарше отправлялись копать окопы и противотанковые рвы глубиной до 2-3 метров. Армейские саперы закладывали на западном берегу тяжелые противотанковые мины. Школьники окапывали цистерны с горючим, которые стояли на берегу Волги. Под надзором учителей они таскали землю на деревянных носилках.

Первостепенное внимание уделялось средствам противовоздушной обороны, но, к сожалению, многие пушки не были обеспечены боеприпасами. Зенитные расчеты, состоящие в основном из девушек-комсомолок, размещались на обоих берегах Волги. Они защищали ключевые объекты, такие как электростанция в Бекетовке, заводы в южной части города. Рабочие заводов, занятые на линиях по производству оружия, например, на Сталинградском тракторном заводе, перешедшем теперь на выпуск танков Т-34, обязательно проходили начальную военную подготовку. Комитет обороны Сталинграда издавал декрет за декретом. Колхозникам было приказано сдать свои личные запасы зерна для нужд Красной Армии. Тех же, кто не смог выполнить свой «патриотический долг», судили по законам военного времени. Укрывание дезертира каралось десятилетним заключением. Ректора одного из институтов отдали под суд только за то, что 30 из его 70 студентов, получивших повестки и которым было по 17–18 лет, дезертировали по дороге в комиссариат. Так же сурово трибуналы судили гражданских дезертиров, безоговорочно объявляя их «предателями партии и Советского Союза». Зачастую обвинение было лишь вопросом времени. Так, например Ю. С., бежавшая в деревню после массированной бомбежки, была приговорена к 5 месяцам лагерей за то, что «оставила свое рабочее место». В то же время Л. С., оставшийся дома после прихода немцев, был заочно осужден как «изменник Родины». Бедняге грозило как минимум 10 лет ГУЛАГа.

Политотдел Сталинградского фронта уделял особое внимание расследованию дел мужчин-беженцев из районов Украины, оставленных Красной Армией зимой 1941–1942 годов. Граждане, отказавшиеся эвакуироваться, обвинялись в ведении антисоветской агитации и сотрудничестве с немцами.

Московские решения о свободе вероисповедания в Сталинградской области имели мало веса. Был случай, когда управляющий сельхозбанком одного из районов, пославший своему брату, офицеру Красной Армии, несколько молитв с просьбой повторять их перед боем, был осужден за «антипартийные действия». Гражданские лица должны были соблюдать большую осторожность, оценивая ситуации на фронте. А.М., работник Волжского рыбзавода, был обвинен в «политическом и моральном разложении» и «контрреволюционной пропаганде» за то, что в частном разговоре посетовал на слабую военную подготовку русских войск.

Сталин, до которого дошли слухи о панике в тылу, принялся вновь менять командующих. 21 июля 1942 года он снял Тимошенко с занимаемой должности и заменил его генералом Горловым. К началу августа Сталин решает разделить Сталинградский фронт на два. Командующим Юго-Восточным фронтом, который простирался от реки Царица в центре Сталинграда до калмыцких степей, был назначен генерал Андрей Еременко. Еременко, еще не оправившийся после тяжелого ранения, был очень возмущен как самим назначением, так и тем, что фронт дробят на две половины, причем линия раздела проходила по центру Сталинграда. Сталин не пожелал прислушаться к замечаниям нового командующего южным флангом, и Еременко вынужден был приступить к своим обязанностям.

4 августа Еременко вылетел в Сталинград. Самолет, маленький транспортный «Дуглас», приземлился на северо-западной окраине города. Командующего встречал Никита Хрущев, и они сразу же поехали в штаб. Больше всего Еременко удручало отсутствие информации о противнике.

Пять дней спустя Сталин вновь реорганизовал командование Сталинградского направления. Теперь он назначил Еременко командующим обоими фронтами. Сталин нервничал, а потому отправил Жукова в Сталинград, чтобы тот изучил ситуацию на месте и незамедлительно доложил Верховному Главнокомандующему.

По мнению Еременко, главная угроза состояла в одновременной атаке 5-й и 4-й немецких армий. Войска Паулюса наступали с запада, а армия Гота двигалась с юго-запада. Под угрозой оказалась вся нижняя Волга. В Астрахани началась паника, город неоднократно бомбили. Нефтебаза в дельте Волги горела целую неделю, испуская клубы черного дыма. Участившиеся авианалеты вызвали хаос. Волжские порты оказались забиты беженцами и заводским оборудованием, предназначенным для эвакуации на восток. Теперь прорваться в тыл можно было только через Каспий.

В голодной калмыцкой степи, которую русские называли «краем света», армии Гота могли противостоять лишь незначительные силы. Лев Лазарев, командовавший подразделением морской пехоты, так сказал об этом районе: «Это не Россия, это Азия. Непонятно, почему мы должны сражаться за эту территорию, и в то же время все знают: мы обязаны либо выстоять, либо умереть». Поскольку войск постоянно не хватало, на помощь пришел флот. Бригады моряков перебрасывались к Сталинграду аж с Дальнего Востока. Офицерами у них были восемнадцатилетние курсанты из Ленинградской морской академии, которые прошли лишь трехмесячную подготовку. И эти юнцы должны были командовать опытными «морскими волками». Потери среди молодых лейтенантов были ужасающи, но в боях они не опозорили чести русского флота. Так, из двадцати воспитанников Лазарева в живых осталось только двое. Однако беспокойство не оставляло и немецких военачальников. «После Дона мы двинемся к Волге. Что-то ждет нас там?» – записал в своем дневнике командир 384-й пехотной дивизии. Он реально оценивал шансы Германии на победу. Ясно было, что вермахт не располагает достаточным количеством солдат, чтобы продвигаться вперед по всему фронту. Многие стали понимать, что достижение Волги еще не означает полной победы. До конца войны было еще очень далеко.

8. «Волга достигнута!»

21 августа 1942 года пехотные подразделения корпуса генерала фон Зейдлица форсировали Дон на надувных лодках. Солдаты быстро навели переправу близ деревни Лучинская. Чуть ниже по течению целый батальон форсировал Дон менее чем за час. Как только навели переправы, головные батальоны принялись за строительство понтонных мостов, по которым должны были пойти танки и прочая боевая техника.

Дон своей величавостью и красотой просто очаровал немецких солдат. Немалое количество бойцов 6-й армии влюбилось в казачий край. Многие мечтали основать здесь фермы, после того как война будет выиграна.

К вечеру 22 августа мост был готов и по нему пошла ударная 16-я танковая дивизия генерала Хубе. Танки, самоходки, бронетранспортеры и грузовики загрохотали по понтонам. В ту же ночь, как только взошла луна, советская авиация совершила налет на переправу. Боевая техника вермахта на обоих берегах оказалась разбомбленной и ярко пылала, освещая всю округу. Удивительно, но ни одна из бомб не попала в мост.

Штаб дивизии Хубе получил донесение о больших потерях по краям плацдарма. Время от времени слышался пронзительный вой реактивных снарядов – русские «катюши» обстреливали немецкие войска. Звук действительно был душераздирающим, но сами снаряды заметного ущерба не нанесли, поскольку советские батареи стреляли вслепую. В это же время усиленные танковые корпуса под прикрытием пехоты готовились к решающему наступлению.

На рассвете в 4 часа 30 минут подразделение графа фон Штрахвитца, входившее в состав 2-го танкового полка, двинулось к Волге. Танковые экипажи, сознавая, что их руками творится история, посчитали этот момент «весьма волнующим». Степь между Доном и Волгой окаменела после летней засухи, и танки продвигались вперед с максимальной скоростью. Командиры боевых машин, стоя на башнях, внимательно следили за рельефом, опасаясь, как бы танк не попал в какую-нибудь не видимую водителю балку.

Солнце еще не достигло зенита, когда генерал Хубе после нескольких переговоров по рации внезапно приказал своему штабу остановиться. Ради экономии горючего двигатели тут же заглушили, и танки остановились. Несколько минут спустя в небе появился немецкий связной самолет. Покружив некоторое время, он совершил посадку возле бронированных машин. Пилот выбрался из кабины и решительным шагом направился к танку Хубе. Это был генерал фон Рихтгофен, теперь уже командующий 4-й воздушной армией. «Генерал Паулюс беспокоится за свой левый фланг», – записал он в своем дневнике. У Паулюса были все основания для беспокойства, да и сам Рихтгофен был недоволен приказом, гласившим, что «отныне первостепенной задачей Люфтваффе является уничтожение русских танков». Асы вермахта считали стрельбу по наземным целям ненужной и опасной работой. Здесь не требовалось мастерства ведения воздушного боя, и любой русский пехотинец мог запросто сбить самолет. Рихтгофен в армейской рубашке и сдвинутой на затылок фуражке церемонно приветствовал Хубе. По приказу фюрера все силы 4-й воздушной армии перебрасывались на Сталинградский фронт, чтобы «полностью раздавить русских». Доложив Хубе обстановку, Рихтгофен с несвойственной ему горячностью воскликнул: «Воспользуйтесь сегодняшним днем! Вас поддержит 1 200 самолетов, а вот завтра я уже ничего не смогу вам предложить».

В полдень танкисты, щурясь на солнце, увидели в небе тучи «юнкерсов» и «хейнкелей». Они летели к Сталинграду. Черные тени покрыли степь, а воздух наполнился воем сирен – так летчики приветствовали наступавшие войска. Танкисты восторженно махали руками им вслед, а вдалеке уже виднелись клубы черного дыма, поднимавшегося над городом, носящим имя Сталина.

Для жителей Сталинграда 23 августа стало незабываемым днем. Образцовый город со знаменитыми садами и белыми высотными зданиями, которыми так гордились горожане, превратился в пылающий ад. Громкоговорители, установленные на фонарных столбах, неустанно повторяли: «Граждане, воздушная тревога! Граждане, воздушная тревога!». Население и прежде выслушивало немало подобных объявлений и поначалу не восприняло предупреждение всерьез. Лишь когда батареи ПВО открыли огонь, люди бросились в укрытия. На широких улицах, лежащих параллельно Волге, укрыться было практически негде, разве что в вырытых во дворах окопах да погребах. Авиация Рихтгофена приступила к бомбардировке всей территории города, а не только промышленных целей. В городе творилось нечто невообразимое. На деревянные дома юго-западной окраины обрушился град зажигательных бомб. Этот район выгорел дотла. Коробки многоэтажек, расположенные ближе к Волге, устояли, но перекрытия внутри обрушились. Здания в центре города либо рухнули, либо были объяты огнем. Матери прижимали к груди мертвых младенцев, а дети пытались приподнять с земли тела убитых матерей. Сотни семей были заживо погребены под развалинами. Один немецкий пилот, после того как его бомбардировщик был сбит, выбросился с парашютом. Однако ему не удалось спастись. Летчик опустился прямо на крышу пылавшего дома и сгорел заживо. Сталинградцы видели, как он погибает, но были настолько потрясены происходящим, что не могли уже испытывать никаких чувств – ни сожаления по поводу смерти человека, ни радости от справедливого возмездия.

На берегу Волги тоже бушевало пламя. Бомбы попали в цистерны с горючим, взметнув в небо огненный столб. Черная нефть растеклась по реке на многие километры. Бомбы уничтожили телефонную связь в городе и разрушили водопровод. Несколько «зажигалок» попало в главную городскую больницу. Авианалет настолько напугал ее персонал, что врачи и медсестры разбежались, бросив больных на произвол судьбы. Пациенты в течение пяти дней оставались без пищи и ухода.

Приводить город в порядок после этого жуткого налета пришлось одним женщинам, поскольку почти все мужчины были на фронте. Женщины хоронили своих близких прямо во дворах домов.

Авианалет на Сталинград, самый массированный на Восточном фронте, явился кульминацией карьеры Рихтгофена. 4-я воздушная армия совершила в тот день 1 500 вылетов, сбросив 1 000 тонн бомб и потеряв при этом всего лишь три боевые машины. В Сталинграде в то время находилось 600 тысяч человек, и 40 тысяч из них было убито только за первую неделю бомбардировок. Причина, почему столько гражданских лиц и беженцев осталось на западном берегу Волги, объясняется существовавшим тогда режимом. НКВД затребовало в свое распоряжение почти всех речников, намеренно стараясь эвакуировать как можно меньше гражданских лиц. Затем Сталин, во избежание паники, запретил жителям Сталинграда эвакуироваться через Волгу. По его мнению, эта мера должна была вынудить войска и местную милицию еще отчаяннее защищать город. «Всем было наплевать на людей, – рассказывал потом один из очевидцев. – Мы были просто пушечным мясом».

Пока авиация Рихтгофена бомбила Сталинград, 16-я танковая дивизия продвинулась на 25 километров вперед по степи, не встретив практически никакого сопротивления. Правда, в районе Гумрака, на окраине Сталинграда, немцы получили отпор. Германские танки обстреляли зенитные батареи, состоящие из девушек-добровольцев. Недавним выпускницам техникумов и институтов прежде не доводилось стрелять из пушек, и стрелять по наземным целям их тоже никто не учил. Снарядов катастрофически не хватало, и все же девушки смогли достойно встретить противника. Юные орудийные расчеты яростно крутили ручки зениток, опуская их на нулевой уровень, стремясь перенацелить свои орудия с бомбардировщиков на танки. Однако экипажи немецких танков быстро преодолели невольное удивление и бросились в атаку. Вскоре сопротивление было подавлено.

За неравным боем с болью в сердце следил капитан Саркисян, командир батареи тяжелой артиллерии. Каждый раз, когда зенитки смолкали, он восклицал: «Все, теперь их уже нет! Их с лица земли стерли!» Но всякий раз после паузы пушки вновь начинали стрельбу. «То была первая страница в летописи обороны Сталинграда», – сказал потом писатель Василий Гроссман.

Немецкий бронированный «кулак» уже почти достиг своей цели. В 4 часа пополудни, когда августовский жар стал понемногу спадать, немцы подошли к Волге. Солдаты 16-й танковой дивизии широко раскрыв глаза смотрели на великую реку. Они просто не могли поверить в это чудо. То и дело слышались восклицания: «Подумать только, ведь засветло мы были на берегу Дона и вот уже у Волги. А ведь не прошло и суток!» Тут же защелкали фотоаппараты, каждому солдату хотелось сфотографироваться на живописном берегу. Позднее несколько фото подкололи к рапорту штаба 6-й армии. «Волга достигнута» – гласила надпись на обороте.

Сразу же по прибытии немецкие асы Курт Эбенер и его друг из эскадрилий «Удет» совершили облет Волги к северу от Сталинграда. Пилоты увидели внизу германские танки, и их «охватило невыразимое чувство радости за своих боевых товарищей на земле». Совершив над колонной танков несколько победных фигур высшего пилотажа, летчики вернулись на базу.

Как и другие командиры, капитан Лорингофен, стоя на башне танка, разглядывал в бинокль великую реку. С более высокого западного берега вид был намного живописней. «Мы смотрели на простиравшуюся за Волгой степь, – записал он позднее в своем дневнике. – Отсюда лежал прямой путь в Азию, и я был потрясен».

Танкисты недолго предавались размышлениям. Очень скоро им пришлось атаковать очередную зенитную батарею, открывшую по немецким танкам огонь. Расчеты зенитных батарей были поразительно бесстрашны. По словам капитана Саркисяна, девушки просто отказывались прятаться в бункерах. Одна из них, по имени Маша, четверо суток оставалась на своем боевом посту и не покинула его, даже получив тяжелое ранение. Если это и преувеличение, рапорты из немецких танковых дивизий не оставляют сомнений в храбрости защитников Сталинграда. «До самого вечера нам пришлось биться против 37 вражеских зенитных позиций», – говорится в одном из отчетов. Танкисты ужаснулись, когда узнали, что стреляли по молоденьким женщинам. Русским сочувствие немцев показалось крайне нелогичным, ведь в этот же день авиация Рихтгофена уничтожила в городе немалое количество женщин и детей. Впрочем, вскоре и немецкие офицеры перестали питать к русским женщинам рыцарские чувства. «Русские женщины – это настоящие солдаты в юбках, – пишет один из них в своем дневнике. – Они готовы сражаться по-настоящему и в ратном деле могут заткнуть за пояс многих мужчин».

Защитники Сталинграда оказались в крайне опасном положении. Генерал Еременко сосредоточил большую часть своих сил на юго-западном направлении, чтобы остановить продвижение 4-й армии Гота. Он даже представить себе не мог, что армия Паулюса столь быстро прорвет оборону на его правом фланге. Никита Хрущев встретился с Еременко в штабе, расположенном в глубоком тоннеле под руслом реки Царица. Угроза была столь серьезна, что, получив сообщение о наведении саперами понтонного моста через Волгу, Еременко тут же приказал его уничтожить. Саперы в ужасе смотрели на своего командира, отказываясь верить своим ушам. Их слабое недовольство немедленно было пресечено. Трудно представить себе ту панику, что охватила бы Сталинград, случись Штрахвитцу захватить плацдарм на восточном берегу Волги, не говоря уже о реакции Москвы.

Сталин и так пришел в ярость, узнав о том, что немцы вышли к Волге. Он запретил минирование заводов, эвакуацию станков и вообще все те действия, которые можно было бы принять за негласное разрешение сдать Сталинград. Город было приказано защищать до последнего, Военный совет расклеил по всему Сталинграду агитационные плакаты следующего содержания: «Не отдадим родной город!», «Превратим каждый район, каждый квартал, каждый дом в неприступную крепость!»

Многих охватила паника, в том числе и секретаря Сталинградского горкома комсомола, «покинувшего свой пост» и бежавшего на левый берег Волги. Рабочие, не занятые производством оружия, мобилизовывались в особые милицейские бригады, которыми командовал полковник 10-й дивизии НКВД Сараев.

На северной промышленной окраине Сталинграда, в Спартановке, плохо вооруженные отряды рабочей милиции противостояли 16-й танковой дивизии вермахта. Многие шли в бой практически с голыми руками, на ходу подбирая оружие погибших товарищей. Итог этого противостояния был вполне предсказуем. Студенты технического университета рыли окопы под ураганным огнем вражеской артиллерии. Само здание университета было уничтожено еще в первый день бомбежек. Преподавательский состав образовал ядро местного «истребительного батальона». Один из профессоров стал командиром отряда. Комиссаром отряда была женщина, механик с тракторного завода. На самом тракторном заводе теперь выпускали танки Т-34, и добровольцы запрыгивали в боевые машины еще до того, как их успевали покрасить. Танки с полным боекомплектом, хранившимся здесь же, на заводе, прямо с конвейера шли в бой. Сделанные наспех танки не оснащались прицелом и могли вести стрельбу только в упор, причем заряжающий следил за положением ствола, в то время как стрелок поворачивал башню.

Генерал Хубе отправил мотоциклетный батальон «прощупать» северный фланг русских. «Вчера мы дошли до железной дороги», – писал на следующий день домой немецкий фельдфебель. – Захватили эшелон с оружием и техникой, который русские не успели разгрузить, а также взяли много пленных, половина из них – женщины. Лица их столь отвратительны, что мы старались вообще на них не смотреть. Слава Богу, операция не заняла много времени».

Авиаполки Красной Армии были брошены в бой 24 августа. Однако русскому ЯКу трудно было противостоять германскому «Мессершмитту-109», да и советские штурмовики, хоть и бронированные, были весьма уязвимы для опытных немецких асов. Солдаты вермахта аплодировали, когда пилоты Люфтваффе «с элегантной небрежностью» расправлялись с врагом.

В полдень 24 августа бомбардировщики Рихтгофена совершили еще один налет на город. На сей раз серьезные повреждения получила электростанция в Бекетовке. Следует заметить, что русские восстановили ее на удивление быстро. День за днем эскадрильи Люфтваффе продолжали «утюжить» Сталинград. Многие горожане потеряли все свое имущество, и тогда чужие, совершенно посторонние люди делились с ними тем, что имели. Они знали: завтра их может постичь та же участь. Удары с небес уничтожили само понятие «частная собственность». В конце концов было решено эвакуировать женщин и детей на восточный берег Волги. Для этой цели был выделен корабль НКВД. В распоряжении города осталось лишь несколько теплоходов, да и те предназначались для эвакуации раненых и доставки боеприпасов. Плавать по реке становилось так же опасно, как оставаться на западном берегу Волги. Люфтваффе атаковали лодки, уничтожали паромы. Так был уничтожен паром в районе Царицы и ресторан «Шанхай» – популярное место отдыха сталинградцев. В воде, словно обугленные бревна, плавали трупы. Кое-где река даже горела – последствия разлившейся нефти. Детей из городской больницы переправили через Волгу 28 августа. Их принял полевой госпиталь на восточном берегу. Артиллеристы 16-й танковой дивизии вермахта начиная с вечера воскресенья вели бесперерывную стрельбу, потопив сухогруз и подорвав боевой катер. Они также обстреляли железнодорожный паром, оставив от него лишь груду искореженного металла. В течение следующих трех дней немцы артогнем потопили еще семь речных судов. Танковые экипажи утверждали, что это были боевые катера, и, похоже, действительно не знали того, что на катерах эвакуировалось гражданское население. К исходу четвертого дня германские танкисты потопили теплоход, перевозивший женщин и детей. Услышав их крики, солдаты обратились к командиру с просьбой использовать надувные лодки для спасения утопающих, но молоденький лейтенант запретил это делать. «На войне как на войне», – сказал он в свое оправдание.

С наступлением ночи немецкие солдаты заматывали головы одеялами, только бы не слышать предсмертных криков невинных жертв. Некоторым женщинам удалось переплыть на другой берег и спасти своих детей, но большинство оставалось на песчаной отмели до утра. Когда их эвакуировали на следующий день, немцы по ним не стреляли.

Прямо за позицией немцев на берегу Волги располагался неухоженный парк с двухсотлетними дубами, каштанами, орешником и даже олеандрами. К парку примыкали бахчи с созревшими дынями и арбузами. Там-то и окопалось подразделение 16-й танковой дивизии, используя растительность в качестве маскировки. Штаб передового батальона укрылся под большой грушей. Во время передышек танковые экипажи собирали в шлемы спелые фрукты. После недель, проведенных в безжизненной степи, широкая Волга и тень зеленой листвы казались солдатам сущим раем. Все это чудесным образом усиливало ощущение конца долгого пути. Многим казалось, что они как никогда близки к победе. Оставалось только сожалеть о том, что русские все еще продолжают сопротивляться.

Солдаты вермахта при каждой возможности писали домой, гордясь тем, что стоят на восточной окраине германского рейха. Те бойцы, которым довелось участвовать еще в балканской кампании, взглянув на белые здания на западном берегу Волги, сразу же вспоминали об Афинах. Такое невероятное сопоставление привело к тому, что некоторые из них в своих посланиях даже стали именовать Сталинград Акрополем.

Подразделения 6-й армии, все еще ожидавшие переправы через Дон, завидовали славе немецкого «авангарда». Один зенитчик писал домой следующее: «Скоро у нас будет право петь „Стоит солдат на Волге“. Артиллерист имел в виду так называемую „Волжскую песню“, музыку к которой написал Франц Легар.

Казалось, ничто не способно остановить германскую армию. «Вы не можете себе представить, с какой скоростью продвигаются вперед наши моторизованные части, – писал домой боец 389-й пехотной дивизии. – И при этом постоянная поддержка Люфтваффе. Ей-богу, мы в полной безопасности, ведь в небе наши асы. Кстати, русских самолетов я вообще еще не видел. Да, хочу поделиться с вами маленьким лучиком надежды – наша дивизия выполнит свою боевую задачу, как только Сталинград падет. И тогда, да будет на то Божья воля, мы увидимся. После захвата Сталинграда русская армия на юге будет полностью уничтожена».

Позиция генерала Хубе, однако, была не столь уж неуязвима. Угроза волжскому судоходству, не говоря уже о гневных звонках из Кремля, вынудили Еременко спешно контратаковать противника на северном фланге. Это могло бы сломить немецкий «узкий коридор». Русская артиллерия обстреливала отрезок в 4 километра шириной с двух сторон, и немцы не в состоянии были ответить. Не только у 16-й танковой дивизии Хубе, но и у всего корпуса кончилось горючее.

25 августа Рихтгофен вылетел на встречу с Паулюсом и фон Вейдлицем в штаб 76-й пехотной дивизии. Паулюс жестоко страдал от дизентерии, – которую немцы именовали не иначе как «русской болезнью», – что, конечно, не способствовало хорошему настроению. Нетерпеливый Рихтгофен отметил, что командующий 6-й армией сильно нервничает по поводу создавшегося положения. В ту ночь пилоты Люфтваффе сбросили на парашютах запасы продовольствия для 14-й танковой дивизии, но большая часть их то ли затерялась, то ли попала в руки врага. На следующее утро германская воздушная разведка доложила, что советские танковые части концентрируются на севере. Рихтгофен, как и Гитлер, считал, что быстрая победа под Сталинградом решит все проблемы растянувшегося левого фланга и покончит с Красной Армией. Паулюс думал так же. Он тоже считал, что русские войска должны быть разбиты под Сталинградом, поэтому, когда генерал фон Витерсхайм стал настоятельно рекомендовать частичное отступление, Паулюс немедленно снял его, а на вакантную должность назначил генерала Хубе.

Многое зависело от быстроты продвижения 4-й армии с юга. Гитлер обязал Гота оставить один танковый корпус на Кавказе, после чего у генерала остались только 28-й и 4-й танковые корпуса. Так что положение германских войск можно охарактеризовать словами генерала Штрекера: «Чем ближе к Сталинграду, тем мизернее ежедневные результаты».

Куда более ожесточенная оборона готовилась в самом городе. Комитет обороны Сталинграда издал приказ: «Не сдадим город немцам!». 27 августа, впервые за последние пять недель, прошел дождь. Дороги моментально превратились в жидкое месиво, что, конечно, задержало продвижение армии Гота. Однако не только плохие дороги стали причиной задержки на правом фланге. В районе озера Сапра немцы наткнулись на яростное сопротивление советских войск. Особенно отличился штрафной батальон, входивший в состав 91-й стрелковой дивизии. Политотдел Сталинградского фронта позднее докладывал Щербакову: «Солдаты искупили свою вину героизмом и должны быть реабилитированы. Их следует вернуть в те подразделения, в которых они служили раньше». Но, прежде чем хоть что-то было сделано, почти все солдаты погибли.

Спустя два дня, когда генерал Гот перебросил из калмыцкой степи 28-й танковый корпус, наступление немецкой армии возобновилось. Главное преимущество вермахта состояло в тесном взаимодействии танковых дивизий и Люфтваффе. Во время сражения, ход которого постоянно менялся, немецкие солдаты использовали красный флаг со свастикой в качестве ориентира, чтобы их не бомбили свои же самолеты. Основной причиной того, что немецкая авиация могла по ошибке атаковать своих же, был быстрый характер танкового боя.

Лейтенант Макс Плакольб, командир управления Люфтваффе, был прикомандирован к штабу 24-й танковой дивизии. В то время как 14-я и 24-я танковые дивизии совместно с 29-й моторизованной пехотной дивизией огибали юго-восток Сталинграда, Плакольб сидел у рации. Передовые части 24-й танковой передвигались куда быстрее, чем ее соседи. Внимательно вслушиваясь в переговоры, Плакольб вдруг поймал следующее сообщение: «Концентрация техники противника», после чего шли координаты 24-й танковой дивизии. Не теряя ни секунды, потому что самолеты были уже на подлете, Плакольб связался с командиром эскадрильи и приказал отказаться от атаки. Дивизия была спасена.

Продвижение 28-го танкового корпуса было столь молниеносным, что уже к вечеру 31 августа передовые его части достигли железнодорожной ветки Сталинград – Морозовская. Казалось бы, подвернулась прекрасная возможность отрезать от основных частей остатки 62-й и 64-й советских армий. Пехотные дивизии Паулюса, медленно двигавшиеся на восток с Дона, так и не смогли обойти русских с тыла. Единственной возможностью было послать 14-й танковый корпус с Рыночного коридора, дабы он замкнул кольцо. На этом и настаивал штаб немецкого командования. Однако такой маневр представлялся Паулюсу крайне рискованным, и он предпочел отказаться от данного плана. По его мнению, генерал Хубе должен был развернуть свои танки и, не вступая в серьезные бои с противником, сконцентрировать все силы на севере.

Еременко, прекрасно сознавая опасность создавшегося положения, поспешил вывести остатки армии из кольца. Правда, в некоторых случаях отступление диктовалось скорее паникой, нежели приказом. Расчеты зенитных батарей 64-й армии бежали, бросив свои орудия. Этот случай в глазах вечно недоверчивых комиссаров выглядел как настоящая измена и сговор с врагом. Позднее утверждалось, что один из предателей-зенитчиков повел батальон немецких пулеметчиков против 204-й стрелковой дивизии Красной Армии.

На северном фланге Паулюса 14-му танковому корпусу скучать тоже не приходилось. Русские постоянно совершали диверсионные атаки по обе стороны коридора. Ответные удары генерала Хубе на эти плохо организованные выпады были молниеносны и сокрушительны. 28 августа Хубе перенес свой штаб в глубокий овраг, что обеспечивало лучшую защиту от ежедневных авианалетов. Сам Хубе спал в устланной сеном яме под днищем танка. Русские бомбардировщики атаковали противника и днем и ночью. Черные выхлопы немецких орудий ПВО обозначали появление в небе советской авиации.

28 августа русские истребители попытались атаковать новый аэродром Люфтваффе близ Калача, но эскадрилья «Мессершмиттов-109» дала противнику решительный отпор. Гордые своей победой летчики Германии бросились было в погоню, чтобы добить непрошеных визитеров, но их командир, более известный под кличкой Принц, запретил пилотам покидать пределы аэродрома. Он даже отдал приказ, который крайне не понравился Рихтгофену. «Господа, – говорилось в нем, – полеты ради собственного удовольствия и пари должны прекратиться. Каждый самолет, каждая капля топлива, каждый час полета – на счету. Пора прекратить ту легкую сладкую жизнь, что мы ведем на земле, а в воздухе и подавно. Если в небе нет целей, каждый выстрел должен идти на помощь пехоте». Летчики встретили его слова недовольным ропотом.

Как это часто бывает в конце августа, погода резко переменилась. В субботу 29 дождь зарядил на целые сутки. Солдаты промокли до нитки, а окопы наполнились водой. «Ох уж эта проклятая Россия!» – таков был общий лейтмотив немцев в письмах домой. Вот уже четыре месяца шли они к тому, что считали своей последней целью.

И вдруг задержка! Солдаты 16-й танковой дивизии, расположившейся на берегу Волги, уже не испытывали прежнего оптимизма. Бахчи и сады, в которых немцы укрывали свою технику, были превращены русской артиллерией в грязное месиво. К тому же германское командование было сильно обеспокоено тем, что русские наращивают силы на северном фланге. Если бы Фроловский железнодорожный узел был ближе к фронту и русские смогли бы быстро перебрасывать пехоту на передовую, генералу Хубе, пожалуй, пришлось бы сдать свои позиции.

В то время как 1-я гвардейская армия русских готовилась к контратаке, 24-я армия воссоединилась с 66-й. Формирования прямо с поездов начинали продвижение вперед, зачастую даже не зная своего истинного местоположения. Командир 221-й советской стрелковой дивизии не только не располагал данными о позиционных координатах и силах противника, но и не знал того, к какой армии относится его дивизия. 1 сентября он приказал разведроте разбиться на группы по 10 человек и выяснить, где же все-таки находятся немцы. Разведчики двинулись за железнодорожное полотно Сталинград – Саратов. Дивизия последовала за ними. Возвращавшиеся с налета «мессершмитты» заметили перемещение войск противника и поспешили на базу, чтобы пополнить боезапас. Когда же самолеты вернулись, прежней цели уже не было. Дивизия успела рассредоточиться. Вернувшиеся вскоре разведгруппы доложили, что видели немецкие отряды, но вычертить линию фронта для своего командира были не в состоянии. Ее просто не существовало в привычном понимании этого слова.

Пехота русских численно превосходила немецкую, но танков и артиллерии у них было куда меньше. Противотанковые орудия только что начали прибывать. Боевой дух армии был практически на нуле. К тому же немецкая авиация уничтожила полевой госпиталь, и в ходе налета погибло большое количество врачей и медицинских сестер. Раненые, доставленные в тыл, рассказывая об ужасах войны, сеяли панику среди новобранцев, остающихся пока в резерве. Дезертирство приняло массовый характер. Один комдив лично казнил каждого десятого солдата в подразделении, запятнавшем себя трусостью. Жуков, недавно назначенный заместителем Верховного Главнокомандующего, прибыл в Сталинград 29 августа. Вскоре он обнаружил, что все три армии, предназначенные для боевых действий, крайне плохо вооружены, состоят из немолодых уже резервистов и испытывают недостаток в боеприпасах и артиллерии. Связавшись со Сталиным, Жуков попросил отложить наступление на неделю. Сталин согласился, но соединение корпуса Вейдлица с 4-й танковой армией и продвижение немцев в западную часть города сильно его встревожило. 4 сентября Сталин позвонил начальнику Генерального штаба генералу Василевскому и потребовал доложить реальную дислокацию войск. Узнав от Василевского, что немцы уже в городе, Сталин обрушился на Жукова и остальных генералов. «Да что с вами такое! – то и дело восклицал он. – Неужели непонятно, что, сдав Сталинград, мы отрежем юг страны от центра и уже не в силах будем его защитить. Неужели вы не понимаете, что это катастрофа не только для Сталинграда? Потеряв этот город, мы лишимся главной водной артерии, а вскоре и доступа к нефти». Василевский предложил перебросить войска в наиболее уязвимые места и выразил надежду, что для Сталинграда еще не все потеряно. Сталин ничего не ответил на это предложение, но позже велел соединить его с Жуковым. Он приказал немедленно начать наступление, независимо от того, все ли дивизии имеют артиллерийскую поддержку и заняли намеченные места дислокации. «Промедление сейчас подобно гибели! – настаивал Сталин. – Ведь уже завтра Сталинград может пасть!» После долгого спора Жукову все же удалось уговорить Верховного Главнокомандующего подождать еще два дня. Трудно сказать, кто из них был прав, а кто нет. Тем временем Паулюс усилил свой 14-й танковый корпус, а самолеты Люфтваффе успели уничтожить множество целей в открытой степи. 12-я гвардейская армия русских смогла продвинуться вперед всего на несколько километров, а 24-я армия даже была вынуждена вернуться на прежние позиции. Пусть это наступление не имело успеха, но оно, по крайней мере, отвлекло на себя резервы Паулюса в самый критический момент.

В то лето немцы понесли самые жестокие потери. Не меньше шести батальонных командиров было убито за один только день, а некоторые роты потеряли до половины своего состава. (Общие потери немцев на Восточном фронте к тому моменту уже превысили полтора миллиона человек.) Допросы советских военнопленных лишь подтверждали немцам, что враг настроен решительно. От одной роты русских осталось всего пять человек, так как они получили приказ держать оборону до последнего. Красноармейцы яростно защищали свою землю. Вот отрывок из письма одного рядового: «С 23 августа мы постоянно ведем бои с жестоким и злобным врагом. Командир взвода и комиссар тяжело ранены, так что мне пришлось взять командование на себя. На нас двигалось не меньше семидесяти танков. Мы с товарищами обсудили обстановку и решили сражаться до последней капли крови. Пока танки „утюжили“ траншеи, мы кидали в них гранаты и бутылки с зажигательной смесью».

Русские гордились тем, что защищают Сталинград. Они понимали, что мысленно с ними сейчас вся страна. Однако солдаты не питали иллюзий, зная, какая отчаянная борьба ждет их впереди. Войска, защищающие Сталинград, насчитывали всего 40 000 человек, которые и должны были сдержать 6-ю и 4-ю танковые армии. Ни один командир не забывал, что Волга – это последняя линия обороны перед Уралом.

Немцы, напротив, были чрезвычайно самоуверенны. Немецкий солдат писал домой следующее: «Бьемся отчаянно, но Сталинград неминуемо падет в самые ближайшие дни». Войска вермахта охватило предчувствие близкого триумфа. В большой степени этому способствовало воссоединение 6-го армейского корпуса с левым флангом 4-й танковой армии. Кольцо вокруг Сталинграда на западном берегу Волги замкнулось! Паулюс получил письмо от одного из своих штабных офицеров, находившегося в Германии в отпуске по ранению. Офицер горько сожалел о том, что находится в тылу в такой исторический момент. «Здесь все ждут падения Сталинграда, – писал он своему главнокомандующему. – Надеемся, что победа вермахта под Сталинградом станет поворотной точкой в войне».

А ночи тем временем становились все холоднее, по утрам листья и траву покрывал иней. Приближалась русская зима.

Часть третья.

«Судьбоносный город»

9. «Время – это кровь». Сентябрьские бои

Взятие Сталинграда стало первостепенной задачей вермахта. Гитлер, прежде не желавший ввязываться в уличные бои, намерен был захватить город на Волге любой ценой. Фюрер был буквально одержим Сталинградом и в то же время не забывал о провале наступления германских войск на Кавказе. Гитлер во всем винил фельдмаршала Листа, отказываясь признать, что сил для выполнения этой задачи у того было явно недостаточно. Когда генерал Альфред Йодль, только что вернувшийся из штаба Листа, заметил за обедом, что фельдмаршал лишь выполнял приказы самого фюрера, Гитлер гневно воскликнул: «Это ложь!» Позднее, словно стремясь доказать, что его речи намеренно искажались, Гитлер приказал стенографировать каждое слово, сказанное им на ежедневных совещаниях.

После триумфального захвата европейских стран Гитлер стал с презрением относиться к таким обыденным требованиям, как поставки топлива или нехватка продовольствия. К тому же его психическое состояние было крайне неустойчивым. Постоянные вспышки гнева по малейшему поводу и без приводили офицеров ставки в ужас. Генерал Варлимонт, вернувшись после недельного отсутствия, был так потрясен остановившимся взглядом фюрера, наполненным такой горячей ненавистью, что невольно подумал: «Этот человек посрамлен. Он потерял лицо и осознал, что его фатальной игре пришел конец. Он понял, что Россию не сломить». То же отметил и адъютант фюрера Николаус фон Белов: «Весь внешний облик Гитлера производил одинаково удручающее впечатление».

Он будто бы отрешился от всего, вероятно, понял, что неудача на Кавказе означает конец войны. И в то же время он никак не хотел с этим смириться! Ему во что бы то ни стало хотелось захватить Сталинград, как будто взятие этого города могло уничтожить врага. Опасный мечтатель готов был удовлетвориться символической победой. Гитлеру казалось, что достаточно одной-двух зрелищных операций, и превосходство германского оружия будет подтверждено. И это после того, как граф фон Штрахвитц, прославленный командир 16-й танковой дивизии, доказал, что успех длительных танковых боев зависит от холодного рассудка, точного прицела и скорострельности.

Русские продолжали посылать под Сталинград армады Т-34 и американских танков. Американские танки с высокой башней и тонкой броней оказались для немцев довольно легкой целью. Советские танкисты эту технику не любили. «Танки плохие, – поведал немцам пленный водитель. – Клапана летят, двигатель перегревается, да и трансмиссия никакая».

А вот воспоминания Лорингофена: «Русские атаковали с холма, наши же части находились на склоне. Два дня они следовали одним и тем же маршрутом. Прекрасные цели! Тогда мы сожгли не меньше сотни танков».

«Насколько хватало взгляда, – писал домой немецкий ефрейтор, – стояли подбитые и выгоревшие русские танки».

Вскоре Штрахвитц, которому тогда было 49 лет, получив «дубовые листья» к рыцарскому кресту, передал командование Лорингофену и вернулся домой в Германию. Официально считалось, что он покинул пост по выслуге лет, но вряд ли дело обстояло именно так.

Танковые атаки красноармейцев, сколь бы непрофессиональны они ни были, не могли отнять у русских твердой решимости защищать Сталинград до последней капли крови. И эта решимость оказалась сильнее воли агрессора.

«Час мужества пробил», – писала Анна Ахматова тогда, когда само существование России стояло под вопросом.

После падения Ростова цензурой были разрешены любые средства возбуждения ненависти к врагу. Для того периода показателен следующий рисунок, напечатанный в газете «Сталинское знамя». На нем была изображена девушка, связанная по рукам и ногам. «А что если вашу любимую так же свяжут проклятые фашисты?» – гласила подпись под рисунком. Характерны были следующие лозунги и воззвания: «В атаку, воин, стреляй врага!», «Не допусти, чтобы насильник надругался над твоей любимой!» Подобная пропаганда практически повторяла тему стихотворения Константина Симонова «Убей его!» Стихотворение безусловно жестокое, но его символика прекрасно отражает дух того времени. Такими же яростными были стихотворные строки Алексея Суркова. Позор унижения можно смыть лишь кровавой местью – такова основная мысль его творчества тех лет.

В начале сентября в газете «Красная Звезда» было напечатано обращение Ильи Эренбурга к советским солдатам. Обращение заканчивалось следующими словами: «Не считайте дни, не считайте версты – считайте только убитых вами врагов. Убей немца – вот молитва твоей матери. Убей немца – вот крик русской земли. Не раздумывай, да не дрогнет твоя рука. Убивай!»

Вне всякого сомнения, подобная пропаганда осенью 1942 года в значительной степени спровоцировала массовые насилия, совершенные солдатами Красной Армии на территории Германии в конце 1944 – начале 1945 годов.

В этот критический момент главной задачей для Еременко и Хрущева стали назначение нового командующего 62-й армией, 10 сентября 62-я армия с боями отошла в город. Когда 29-я моторизованная дивизия немцев прорвалась к Волге, войска 62-й армии оказались отрезаны от 64-й державшей оборону южнее. 11 сентября штаб Еременко находился близ реки Царица и подвергся сильному обстрелу. Именно в этот день в штаб прибыл писатель Константин Симонов. Он был поражен «скорбным запахом горелого железа», дымящимися развалинами Сталинграда. В душном бункере Хрущев, выглядевший мрачно и односложно отвечавший на вопросы, никак не мог прикурить – зажженная спичка тут же гасла. В бункере напрочь отсутствовала вентиляция. Симонов и сопровождавший его корреспондент легли спать прямо в шинелях в дальнем углу тоннеля. Когда рано утром они проснулись, оказалось, что в бункере уже никого нет – ни штабных офицеров, ни машинисток. В конце концов они случайно наткнулись на телефониста, сматывающего провод. Телефонист сообщил, что штаб эвакуирован на противоположный берег Волги. Единственным штабом, оставшемся на западном берегу, был штаб 62-й армии.

Следующим утром генерал Чуйков был вызван в штаб на совместный военный совет Сталинградского и Юго-Западного фронтов. Ему понадобились целые сутки, чтобы найти новый штаб среди развалин Сталинграда. Свет от пылающих домов был таким ярким, что, даже находясь на восточном берегу, генералу не понадобилось зажигать фары своего джипа. Когда Чуйков на следующее утро наконец встретился с Еременко и Хрущевым, они поставили его перед следующим фактом: поскольку о сдаче Сталинграда не может быть и речи, а командующий 62-й армией не верит в то, что город можно удержать, ему предлагается взять командование на себя. «Товарищ Чуйков, как вы понимаете свою задачу? – спросил Хрущев. „Мои войска будут защищать город. Выстоим или умрем“, – ответил генерал. Хрущев, смерив его глазами, заметил, что свою задачу он понял верно.

В тот же вечер Чуйков с двумя танками Т-34 отправился из Красной Слободы на пароме к центральному сталинградскому причалу, который находился чуть выше места впадения реки Царица в Волгу. Как только паром коснулся берега, сотни людей, в основном гражданское население, надеявшееся бежать из города, безмолвно поднялись из воронок. Чуйков молча прошел мимо них и в сопровождении своих офицеров отправился искать штаб. После долгих блужданий комиссар саперной роты вывел их к Мамаеву кургану, известному также, как высота 102/102 (действительная высота холма в метрах). Там-то и располагался штаб 62-й армии, где Чуйкова встретил начальник штаба генерал Николай Иванович Крылов. Резкий и прямолинейный Чуйков не сразу нашел общий язык с Крыловым, отличительной чертой которого был чрезмерный педантизм. Однако впоследствии оба эти человека прекрасно поняли друг друга и верно оценили ситуацию. Существовал единственный способ удержать Сталинград – оплатить его защиту жизнями русских солдат. Как выразился впоследствии Чуйков: «Время – это кровь».

При поддержке Крылова и Кузьмы Андреевича Гурова, мрачного вида армейского комиссара с бритой головой и густыми бровями, Чуйков провел среди командиров разъяснительную работу. Ни один его подчиненный и мысли не должен был допускать об отступлении. Кое-кто из высших офицеров спешно переправился на противоположный берег, бросив своих солдат. После ряда подобных случаев Чуйков приказал в обязательном порядке досматривать все плавсредства. Все дезертиры, независимо от звания, расстреливались на месте. О ненадежности войск свидетельствовали случаи и совершенно другого рода. Так, например, в 6-й гвардейской танковой бригаде старший сержант застрелил командира боевого экипажа, а затем, угрожая пистолетом водителю и радисту, вынудил их выбраться из танка. Захватив таким образом боевую машину, обезумевший сержант погнал ее к позициям 76-й немецкой дивизии. Поскольку у сержанта был с собой белый флаг, который он не замедлил укрепить на башне танка, сотрудники НКВД, расследовавшие это дело, заключили, что сержант изменник, который заранее спланировал все детали своего мерзкого, плана. Солдат, покинувших машину под угрозой пистолета, обвинили в трусости. Позднее они предстали перед военным трибуналом и, скорее всего, были расстреляны.

К сентябрю 1942 года от 62-й армии осталось лишь 20 000 человек и всего 60 танков. Многие машины были без траков и годились только как неподвижные огневые точки. Правда, следует отметить, что у Чуйкова было более семисот пушек и дальнобойных орудий. Кроме того, он хотел всю тяжелую артиллерию вернуть на восточный берег. Основной задачей генерала на данном этапе стало противоборство с Люфтваффе, для того чтобы хоть как-то сокрушить их подавляющее превосходство в воздухе. Чуйков успел заметить, что немцы неохотно атакуют на низких высотах, особенно в ночные часы. Чтобы окончательно измотать германских летчиков, необходимо было сделать так, чтобы каждый их пилот постоянно чувствовал себя под прицелом русского пулемета. Чуйков принял на себя командование незнакомыми войсками на новых позициях, да еще в тот момент, когда противник готовился к решительному наступлению. Генерал не раз говорил, что обнаруженные им защитные сооружения больше напоминали ветхие баррикады, которые с легкостью протаранил бы даже самый маломощный грузовик. Что касается штаба 62-й армии, то здесь наблюдался перекос совсем в другую сторону. Это были мощно укрепленные позиции с глубокими бункерами и дотами. Как вскоре обнаружили русские командиры, реальным препятствием для наступающих немцев стали городские развалины.

12 сентября Паулюс вместе с Гальдером и главнокомандующим группы армий «Б» Вейсом прибыл в ставку Гитлера под Винницей. Отчеты об этом военном совете весьма разнятся. Паулюс утверждает, что именно он поднял вопрос о левом фланге, растянутом от Дона до самого Воронежа. Если ему можно верить, то планы Гитлера базировались на твердом убеждении, что ресурсам русских пришел конец, а донской фланг может быть усилен за счет союзных армий. Фюрер, занятый исключительно Сталинградом, хотел знать, как скоро падет город. Паулюс повторил оценки, данные накануне Гадьдеру, – десять дней боев плюс две недели на перегруппировку.

Первая фаза немецкого наступления началась на следующее утро в 4.45 по берлинскому времени (6.45 по московскому). На левом фланге 295-я пехотная дивизия атаковала Мамаев курган, а на правом 76-я и 71-я пехотные дивизии пытались захватить центральную железнодорожную станцию и центральный причал на Волге. Офицеры 295-й дивизии постарались внушить своим солдатам мысль, что Волги необходимо достичь одним рывком. Артподготовка и авианалеты на русские позиции за сутки до этого были особенно интенсивны. «Тучи „мессершмиттов“ ринулись на Сталинград, – писал домой ефрейтор 389-й пехотной дивизии. – Трудно поверить, что после их налета хотя бы мышь осталась жива».

Бомбардировки продолжались и 13 сентября. Чуйков наблюдал за боем в бинокль со своего командного поста на Мамаевом кургане. Кирпичная пыль окрасила небо в бледно-бурый цвет. Земля сотрясалась от мощных взрывов. Внутри бункера песок сыпался из щелей между бревнами потолка словно в песочных часах. Офицеры штаба и связисты были покрыты пылью.

Снаряды и бомбы то и дело разрывали провода полевой телефонной связи. У солдат, посланных восстановить ее, было очень мало шансов остаться в живых. Нередко латать оборванный провод посылали даже молоденьких девушек-телефонисток. Чуйкову удалось связаться с Еременко всего один раз за весь день, а после полудня он совершенно потерял связь со своими дивизиями на западном берегу. Пришлось прибегнуть к помощи посыльных, продолжительность жизни которых в этих условиях была еще ниже, чем у связистов.

Хоть немцам и удалось продвинуться вперед на западной окраине города и захватить небольшой аэродром и казармы, все их попытки прорваться на север оказались безуспешными. Бой велся намного ожесточенней, чем можно было предположить. В тот день немецкие солдаты поняли, что, возможно, им придется всю зиму провести в Сталинграде.

Ночью Чуйков решил вернуться в старый штаб – тоннель, начинавшийся от устья реки Царица и имевший запасной выход на Пушкинскую улицу. Русло Царицы служило естественной границей между армиями Паулюса и Гота. Пока дивизии Зейдлица на севере пробивались к Мамаеву кургану, к главной железнодорожной станции, 14-я и 24-я танковые дивизии Гота вместе с 94-й пехотной дивизией на юге двигались вперед, чтобы нанести удар по прямоугольному бетонному элеватору, возвышавшемуся над Сталинградом. Весть о том, что 71-я пехотная дивизия прорвалась в центр Сталинграда, была встречена в ставке фюрера с огромной радостью. К вечеру та же информация достигла Кремля. Сталин как раз обсуждал с Жуковым и Василевским возможность мощного стратегического контрудара под Сталинградом, когда в кабинет вошел секретарь Сталина Поскребышев и сообщил, что у телефона генерал Еременко. Поговорив с ним, Иосиф Виссарионович передал генералам неприятные известия. Немного помолчав, Сталин повернулся к Василевскому и сказал: «Немедленно прикажите 13-й гвардейской дивизии Родимцева пересечь Волгу и подумайте, какие еще войска можно послать Чуйкову на подмогу». Часом позже Жуков уже летел в Сталинград.

На рассвете 14 сентября Чуйков в сопровождении штабных офицеров ехал к бункеру у реки Царица. Путь лежал через разрушенный город. Заваленные обломками рухнувших зданий улицы были труднопроходимы, и приходилось часто останавливаться. Чуйков торопился. Он отдал приказ контратаковать и теперь хотел быть наготове. В нескольких местах русским удалось застать немцев врасплох, но на восходе солнца все атаки красноармейцев захлебнулись во многом из-за атак Люфтваффе. Единственной ободряющей новостью для Чуйкова было то, что ночью 13-я гвардейская стрелковая дивизия должна форсировать Волгу. Однако продвижение германских войск оказалось столь мощным к быстрым, что многие начали сомневаться, удастся ли войскам Родимцева высадиться на западном берегу.

295-я пехотная дивизия вермахта пробилась к Мамаеву кургану, но не это таило в себе основную угрозу Сталинграду. Гораздо опаснее было продвижение вперед 71-й и 76-й пехотных дивизий. Атакующий клин достиг центрального вокзала в полдень, а около трех часов пополудни был захвачен городской водоканал. Примерно в это же время советские дивизии вышли к Волге. Вокзал трижды за один день переходил из рук в руки и в итоге был отбит у немцев стрелковым батальоном НКВД.

Генерал Родимцев добрался до штаба Чуйкова лишь к полудню. Его форма была вся в грязи. В тот момент Родимцев больше походил на студента, нежели на генерала Красной Армии, Героя Советскою Союза. Преждевременно поседевший интеллектуал и юморист Родимцев был человеком, открыто смеющимся над опасностью. Во время войны в Испании, где он был больше известен как «Паблито», Родимцев служил советником и сыграл не последнюю роль в битве за Гвадалахару в 1937 году. Солдаты, служившие у Родимцева в подчинении, считали его настоящим героем и больше всего боялись, что их переведут служить к другому командующему.

Родимцев прекрасно сознавал опасность создавшегося положения. Тем более, что Чуйков бросил в бой свой последний резерв – 19 танков, все, что осталось от танковой бригады. Чуйков посоветовал Родимцеву оставить всю тяжелую технику на восточном берегу. Его солдаты должны были иметь при себе лишь личное оружие: пулеметы, противотанковые ружья и как можно большее количество гранат. Позже Чуйков вызвал к себе полковника А.А.Сараева, командира 10-й стрелковой дивизии НКВД. В июле в подчинении у Сараева было пять полков (7 500 человек). За месяц Сараев значительно увеличил свою армию. Он создал личную гвардию, насчитывающую более 15 тысяч человек, взял под контроль все перемещения речного транспорта. Чуйков, которому уже нечего было терять, пригрозил Сараеву, что немедленно сообщит в штаб фронта, если тот откажется выполнять его приказы. Сараев понял, что в данном случае ему лучше подчиниться. Милицейскому батальону, находившемуся в подчинении у Сараева, было приказано занять все ключевые здания города и удерживать их до последнего. Регулярный батальон НКВД был послан на Мамаев курган, а двум стрелковым полкам было приказано блокировать продвижение противника к реке. Необходимо было дать гвардейцам Родимцева возможность высадиться.

Войска НКВД сражались храбро, но несли очень большие потери. Позднее дивизия получила орден Ленина и имя «Сталинградская». Сараев во время боев всегда оставался на своем посту, но вскоре потерял благосклонность начальства, и со второй недели октября командовать силами НКВД стал генерал-майор Рогатин, устроивший себе новый штаб на берегу.

В тот же вечер имела место еще одна неприятная встреча, но уже на другом берегу Волги. Секретарь ЦК партии Георгий Маленков собрал высший офицерский состав 8-й воздушной армии в штабе фронта. Офицеры полагали, что их вызвали для вручения медалей и заранее напустили на себя нарочито скромный вид. Однако дело было совсем в другом. Тот самый Маленков, который не поверил в первый день войны донесению адмирала Кузнецова о немецком авианалете на Севастополь, теперь обратил весь свой гнев на офицеров авиации. Он потребовал представить данные о всех вылетах подразделения, а получив их, обвинил офицеров в недостаточной активности. Маленков зачитал командирам приговоры военных трибуналов и, чтобы доказать свою безграничную власть, вызвал вперед одного офицера, невысокого роста майора с черными, зачесанными назад волосами и полным лицом. «Майор Сталин, – обратился Маленков к сыну Иосифа Виссарионовича. – Боевое мастерство ваших истребителей никуда не годится. В последнем бою не было сбито ни одного немецкого самолета. Что это? Вы забыли, как нужно сражаться? Как мы это должны понимать?» Затем Маленков устроил разнос генералу Хрюкину, командующему 8-й воздушной армией. Лишь вмешательство Жукова положило конец позорному судилищу. В заключение Маленков напомнил всем, что дивизия Родимцева должна вот-вот форсировать Волгу, а значит, полк истребителей, ответственный за прикрытие с воздуха, должен позаботиться о том, чтобы на головы гвардейцев не упало ни одной немецкой бомбы. Потрясенные летчики молча вышли из штаба. Вскоре Василию Сталину, бывшему по складу характера совершенным плейбоем, удалось увернуться от выполнения боевых задач. Он стал сниматься в пропагандистских фильмах о ВВС. Любопытно, что сыновья двух других советских лидеров, Владимир Микоян и Леонид Хрущев, также служили под Сталинградом.

Численность 13-й гвардейской стрелковой дивизии составляла 10 000 человек, но десятая часть солдат не имела оружия. Дивизия маскировалась от немецкой воздушной разведки под сенью кустарников на восточном берегу Волги в районе Красной Слободы. После марша из Камышина они получили слишком мало времени на подготовку. Родимцев, зная о сложности обстановки, всю дорогу подгонял своих командиров. Вода в радиаторах грузовиков закипала, вьючные животные нервничали, а поднимаемая техникой пыль была столь плотной, что бойцы маршевых колонн мгновенно покрывались ее толстым слоем. Заслышав гул «мессершмиттов», войска не раз разбегались, спасаясь от губительного свинца.

Выжженная пыльная степь кончилась. Кленовая рощица указывала на близость воды. Дивизия подошла к Волге. На стрелке, прибитой к дереву, было написано: «Паром». Над противоположным берегом клубился черный дым – предвестник смертельной битвы.

После получения боеприпасов и сухого пайка Родимцев отправился на встречу с Чуйковым. Обсудив ситуацию, они решили, что не имеет смысла дожидаться полной темноты, и первая партия гвардейцев была переправлена на западный берег еще до наступления сумерек. Вскоре заработала немецкая артиллерия. Один из боевых катеров был тут же потоплен прямым попаданием, погибли все находившиеся на борту. Некоторые солдаты из дивизии Родимцева старались смотреть только на воду, лишь бы не видеть далекого берега, озаренного всполохами взрывов. Другие, наоборот, не отрывали взгляда от горящих строений, которые с каждой минутой становились все ближе. На стальных шлемах бойцов отражались огни зловещего зарева. Их отправили прямо в ад, и многим было явно не по себе. В ночном воздухе плясали искры. Западный берег Волги казался кладбищем сожженной техники и исковерканных барж. Все явственнее становился запах разлагающихся под руинами трупов.

Гвардейцы Родимцева, не дожидаясь, пока лодки коснутся берега, прыгали на мелководье и бежали к песчаному откосу. Солдатам не нужно было объяснять, что в данном случае промедление смерти подобно. К счастью для русских, немцы не успели как следует подготовиться к атаке. Гвардейцы молниеносно прорвались к большой мельнице и в безжалостной рукопашной схватке выбили оттуда фашистов (развалины этой мельницы, сложенной из красного кирпича, по сей день сохраняются как мемориал). По прибытии второй партии гвардейцев 39-й гвардейский полк, усиленный подкреплением, атаковал железнодорожную ветку, проходившую мимо Мамаева кургана. За первые сутки боев 23-я гвардейская стрелковая дивизия под командованием Родимцева потеряла тридцать процентов личного состава, но западный берег Волги был очищен от немцев. Выжившие (из 30 000 их осталось всего 320 человек) к концу Сталинградской битвы говорили, что их решимость исходила только от Родимцева. Следуя его примеру, они днем и ночью говорили себе: «За Волгой для нас земли нет».

Поначалу немцы восприняли контратаку Родимцева как временную неудачу. Они были уверены, что их продвижение к центру города уже никто не остановит. Дрожащие от холода солдаты вермахта уже мечтали о подземных зимних квартирах, жарких печках и письмах из родной Германии.

Германским пехотным ротам удалось прорваться к устью Царицы, и вход в подземный штаб 62-й армии Чуйкова попал под прямой огонь. Блиндаж наполнился ранеными. От влажности стало почти невозможно дышать. Штабные офицеры от недостатка кислорода падали в обморок. Чуйков вынужден был вновь сменить месторасположение своего штаба. Для этого пришлось переправиться на восточный берег, подняться чуть выше по течению реки и вернуться на западный берег.

Ожесточенный бой разгорелся за Мамаев курган. Если бы немцы его захватили, их артиллерия получила бы возможность свободно простреливать Волгу. Один из стрелковых полков НКВД удерживал небольшую часть холма до прибытия подкрепления. Теперь Мамаев курган очень мало напоминал тот парк, по которому любили гулять влюбленные парочки. На выжженной земле не осталось ни единой травинки. Склоны кургана обезобразили глубокие воронки. Впрочем, в этом была и своя выгода: во время многочисленных атак и контратак воронки служили солдатам естественными укрытиями.

Немало подвигов совершили советские солдаты во время битвы за Мамаев курган. Один из гвардейцев Родимцева заслужил славу героя, сорвав и растоптав немецкий флаг, установленный на вершине холма бойцами 295-й пехотной дивизии вермахта. Куда меньше известно об отнюдь не героических эпизодах. Так, командир одной русской батареи, страшась обвинения в трусости, бежал прямо с поля боя. Орудийные расчеты тоже ударились в бегство, когда их батарею атаковала немецкая пехота. Показателен следующий случай. 16 сентября в одиннадцать часов вечера командир взвода 112-й стрелковой дивизии, находившейся в пяти километрах к северу от кургана, обнаружил, что пятеро солдат отсутствуют на боевой позиции. Вместо того чтобы принять меры к их обнаружению, он просто доложил об этом факте командиру роты. Примерно в час ночи в расположение взвода для расследования прибыл комиссар Колабанов. С немецкой стороны доносился голос, по-русски обращавшийся к советским солдатам. «Вы должны дезертировать, – увещевал приятный баритон. – Немцы вас досыта накормят и будут хорошо обращаться. Бегите из Красной Армии, пока вас не настигла пуля работника НКВД». Многие бойцы были названы по именам. Не успел комиссар опомниться, как несколько солдат рванули к нейтральной полосе. Никто из бойцов взвода не стал стрелять в спину бывшим товарищам, чем вызвали ярость Колабанова. Впоследствии оказалось, что дезертировало десять человек, в том числе один сержант. Командир взвода тотчас же был арестован и предан суду военного трибунала. Расстреляли его или он попал в штрафной батальон – неизвестно. В той же дивизии капитан М. пытался уговорить двух офицеров дезертировать вместе с ним к немцам. Однако ручаться за достоверность этой версии нельзя, возможно, за ней скрывается сведение личных счетов.

Несмотря на то, что немцы контратаковали вновь и вновь, гвардейцам Родимцева и остаткам стрелкового полка НКВД все же удалось закрепиться на Мамаевом кургане. Наступление 295-й пехотной дивизии вермахта было окончательно остановлено. Потери в личном составе у немцев были крайне велики. В основном благодаря стараниям русских снайперов погибло очень много офицеров. За две недели боев в одной из рот 295-й пехотной дивизии сменилось три командира.

Бои на Мамаевом кургане продолжались. Немецкая тяжелая артиллерия продолжала обстреливать русские позиции еще в течение двух месяцев. Василий Гроссман так писал об этих сражениях: «Снаряды вздымали землю высоко в воздух, затем глина под действием силы тяжести падала вниз, а мелкая пыль взвивалась в небо. Горы трупов кругом, которые то засыпало землей, то вновь выбрасывало на поверхность». Много лет спустя на Мамаевом кургане были обнаружены скелеты немецкого и русского солдата, которые, судя по всему, закололи друг друга штыками. По утверждению Жукова, «то были очень тяжелые для Сталинграда дни». Посол США в Москве считал, что дни города сочтены. Да и в Кремле мало кто в этом сомневался. Вечером 16 сентября Поскребышев, ни слова не говоря, вошел в кабинет Сталина и положил на стол шифрограмму Главного разведуправления Генерального штаба. Это был перевод радиообращения из Берлина: «Несокрушимые германские войска захватили Сталинград. Россия разрезана на две части – север и юг – и скоро прекратит свое существование как суверенное государство». Сталин несколько раз перечитал донесение и молча встал у окна. Затем приказал Поскребышеву немедленно соединить его со Ставкой. По телефону он зачитал приказ: «Еременко и Хрущеву немедленно доложить обстановку в Сталинграде. Действительно ли город захвачен немцами?» Сталин потребовал прямого и правдивого ответа.

На самом деле опасность захвата Сталинграда войсками вермахта уже миновала. Дивизия Родимцева подоспела как раз вовремя. На подходе стояли 95-я стрелковая дивизия Горишного и бригада морской пехоты, призванные усилить 35-ю стрелковую дивизию, сражавшуюся южнее Царицы.

Много проблем было в русской авиации. Советские летчики все еще страдали от инстинктивного страха противника. «Как только в небе появляются „мессершмитты“, – жаловался в своем донесении комиссар 8-й воздушной армии, – летчики впадают в панику и бегут прочь от самолетов, стараясь укрыться от смертоносного свинца». Пилоты Люфтваффе, в свою очередь, заметили усиление зенитного огня русских. 16 сентября немецкий пилот Юрген Кальб был вынужден выброситься с парашютом из подбитого над Волгой «Мессершмитта-109». Опустившись в воду, он выплыл на берег, где его уже поджидали бойцы Красной Армии.

Бомбардировщики Люфтваффе не знали отдыха. Один немецкий летчик подсчитал, что за последние три месяца он совершил 228 вылетов, почти столько же, сколько за предыдущие три года. А ведь за то время были захвачены Польша, Франция и Югославия. Было чему удивляться. Нередко пилотам приходилось проводить в воздухе по шесть часов ежедневно. Германские летчики базировались в основном на импровизированных аэродромах в степи. Связь с командованием была очень плохая, карты и фотографии воздушной разведки тоже оставляли желать лучшего. С воздуха было очень трудно распознать цель, потому что внизу, насколько хватало взгляда, царил «невообразимый хаос развалин и пожаров». Из штаба то и дело поступали запросы на очередную бомбардировку. Например: «Атакуйте цель – квадрат A-II, северо-западный сектор, большой городской квартал». Пилоты Люфтваффе не видели в этом никакого смысла. Стоит ли ровнять с землей то, что уже превратилось в руины?

Команды наземного обслуживания – механики, специалисты по бомбам, радио, оружию – готовили самолеты к вылетам по пять раз на день. Естественно, у них не было возможности отдохнуть. Лишь на рассвете наступало некоторое затишье, но и тогда пилоты не могли оторвать глаз от неба этой «бескрайней страны».

Во второй половине сентября неожиданно ударили морозы. Температура резко упала, что вызвало большие проблемы для немецкой армии. Форма германских солдат к этому времени пришла в негодность и не спасала от холода. «Обмундирование наших бойцов, – записал в своем дневнике полковой врач, – столь изношено, что зачастую они вынуждены надевать форму противника».

Бои за Мамаев курган продолжались, но не менее ожесточенное сражение развернулось на огромном зернохранилище, ниже по течению реки. Быстрое продвижение танкового корпуса генерала Гота отрезало эту естественную крепость русских от основных частей. Защищали хранилище солдаты 35-й гвардейской дивизии, силы которых были уже на исходе. Ночью 17 сентября к ним смог пробиться взвод морской пехоты под командованием лейтенанта Андрея Хозанова. Взвод располагал двумя пулеметами и двумя противотанковыми ружьями. Когда немецкий офицер в сопровождении переводчика вышел на открытое пространство и, размахивая белым флагом, потребовал немедленно сдаться, красноармейцы не раздумывая пристрелили его и подорвали один танк. Германская артиллерия стала крушить бетонное сооружение, готовя плацдарм для 94-й пехотной дивизии. 18 сентября защитники зернохранилища отбили десять атак. Зная, что помощи ждать неоткуда, русские строго экономили боеприпасы, пайки и воду. Условия, в которых они продолжали сражаться, были просто ужасны. Солдаты задыхались от пыли и дыма, зерно в хранилище выгорело, а вскоре кончилась и вода. Нечем было даже охладить раскалившиеся от стрельбы пулеметы. Немецкие историки утверждают, что русские моряки охлаждали орудия собственной мочой, но советские источники ничего не говорят о таких подробностях.

К вечеру 20 сентября у русских кончились все боеприпасы, оба пулемета были уничтожены. Немцы же, напротив, получили танковое подкрепление. Из-за пыли и дыма внутри элеватора ничего не было видно, защитники могли только перекрикиваться. Ворвавшиеся в хранилище немцы стреляли на голос. Ночью чудом выжившие красноармейцы выбрались из окружения и скрылись в неизвестном направлении. Раненых они бросили на поле боя. Зернохранилище было захвачено немцами, но вряд ли этот бой прибавил им славы. Правда, Паулюс думал иначе. Он даже выбрал бетонный элеватор в качестве эмблемы Сталинграда. Изображение зернохранилища красовалось на нарукавной нашивке, специально разработанной в штабе 6-й армии.

Упорная оборона русскими центра города стоила немцам немало потерь. Гарнизоны Красной Армии, состоявшие из солдат разных дивизий, стояли насмерть, несмотря на голод и жажду. Ожесточенное сражение развернулось за здание универмага на Красной площади, служившего штабом 1-му батальону 40-го гвардейского полка. Еще одним редутом стал небольшой склад. В находившемся неподалеку от склада трехэтажном здании красноармейцы держались пятеро суток. Раненые умирали в подвалах, и некому было оказать им помощь. Единственная медсестра сама получила тяжелое ранение в грудь. Выжившие солдаты покинули здание лишь тогда, когда ломая стены в него въехал немецкий танк.

Самым серьезным достижением немцев стал прорыв к центральному причалу. Теперь германская артиллерия могла обстреливать основные переправы через Волгу. Немцы стремились помешать подкреплениям русских проникнуть в город. Главная железнодорожная станция за пять дней пятнадцать раз переходила из рук в руки. В итоге германским солдатам достались лишь жалкие развалины. Чуйков приказал отодвинуть линию фронта, и теперь она проходила всего в тридцати метрах от немецких позиций. Это должно было осложнить действия авиации и артиллерии противника. Солдаты Родимцева славились своей меткостью. Каждый гвардеец стрелял, как снайпер, так что немцы предпочитали передвигаться ползком. Неудивительно, что после таких потерь победное настроение покинуло солдат вермахта.

Артиллерия тоже сильно осложняла жизнь немцев, воюющих в городе. Разрывы снарядов были не единственной опасностью. При каждом попадании в высотное здание с неба сыпался град кирпичных осколков. Не лучше обстояло дело с авиацией. Во время налетов Люфтваффе немцы зарывались в землю точно так же, как и русские, потому что не всегда были уверены, что пилот разглядел красно-бело-черный флаг со свастикой, расстеленный на земле для обозначения германских позиций. Во избежание путаницы немцы запускали в воздух сигнальные ракеты.

Рев самолетных двигателей страшно нервировал солдат. Один немецкий офицер писал домой: «Воздух наполнен адским воем пикирующих бомбардировщиков. Прибавьте к этому еще грохот зениток, лязг танковых гусениц, перестук пулеметов и вы получите примерную картину мира, в котором я живу». Но больше всего солдат раздражали вопли раненых. «Это нечеловеческие звуки, – записал в своем дневнике германский капрал. Тупой крик раненого зверя – вот что это такое». Тоска по дому порой бывала невыносима. «Дом, прекрасный дом так далеко, – писал невесте немецкий боец. – Только сейчас мы осознали, как важно чувствовать, что тебя где-то ждут...» Русские же, напротив, считали тоску по дому непозволительной роскошью. «Привет, дорогая моя Полина! – написал 17 сентября своей жене неизвестный советский солдат. – Я здоров, со мной все в порядке. Никто не знает, что будет дальше. Поживем – увидим. На войне очень тяжело. О том, что происходит на фронте, ты знаешь из новостей. Задача каждого солдата и моя в том числе – убить как можно больше фашистов, а затем погнать фрицев на запад. Я сильно тоскую по тебе, но с этим ничего не поделаешь, ведь нас разделяет чуть не тысяча километров». Другой солдат по имени Сергей писал матери: «Немцам нас не одолеть». А о доме ни слова.

18 сентября провалилась очередная попытка русских атаковать левый фланг 6-й армии. Поддержка Люфтваффе в сочетании с контратаками 14-го танкового корпуса в открытой степи оказалась более чем эффективна. Своим наступлением русские добились только того, что 62-я армия двое суток отдыхала от налетов немецкой авиации.

Зная, что никаких послаблений не будет, Чуйков приказал переправить через Волгу 284-ю дивизию полковника Батюка, состоящую в основном из сибиряков. Дивизия должна была находиться в резерве под Мамаевым курганом на случай, если немцы, сосредоточив силы вокруг центрального причала, ударят вдоль реки в северном направлении.

23 сентября, всего через несколько часов после того как солдаты Батюка ступили на западный берег Волги, дивизия была брошена в атаку. Сибирякам поставили задачу выбить немцев с центрального причала и соединиться с советскими частями, которые оказались в изоляции южнее Царицы. Однако германские войска хоть и понесли большие потери, все же вынудили русских отступить. В этот день, который по иронии судьбы оказался днем рождения Паулюса, немцам наконец удалось создать широкий коридор, отрезавший левое крыло 62-й армии, южнее устья Царицы, от основных частей. Со свойственной им тщательностью немцы продолжали подавлять сопротивление русских в южном секторе Сталинграда. Вскоре им удалось прорваться в центр города. Это событие повергло в панику 2-ю бригаду милиции, у которой к тому времени кончились все продукты и боеприпасы. Но рыба, как известно, гниет с головы. Штаб Сталинградского фронта докладывал в Москву: «Командир 42-й специальной бригады, сделав вид, что отправляется посоветоваться со штабом армии, покинул линию обороны». Та же беда постигла 92-ю особую бригаду. Командир и бригадный комиссар, сообщив бойцам, что отбывают в штаб для обсуждения ситуации с командованием, на самом деле бежали на остров Голодный. На следующий день, когда солдаты узнали, что командиры их покинули, в большинстве своем бросились к берегу Волги и принялись строить плоты. Некоторые пытались добраться до острова вплавь. Немцы, заметив эти отчаянные попытки бежать, открыли артиллерийский огонь. Многие красноармейцы были уничтожены прямо в воде.

Командование 92-й бригадой принял на себя майор Яковлев. Очень скоро он обнаружил, что лишен связи, так как все телефонисты бежали на остров Голодный. Тогда Яковлев собрал оставшихся солдат и создал такую линию обороны, которая за сутки выдержала семь немецких атак. Все это время бригадный командир оставался на острове.

Чтобы скрыть правду, он посылал в штаб 62-й армии фальшивые донесения, но это мало ему помогло. Истина в конце концов восторжествовала, и бывший командир бригады был арестован. В донесении, отправленном в Москву, не говорится, какой приговор ему вынес военный трибунал, но трудно представить, чтобы такого офицера помиловали.

10. «Война крыс»

Провал планов Гитлера на Кавказе и под Сталинградом стал очевиден 24 сентября, когда фюрер сместил генерала Гальдера с поста начальника генерального штаба. Они раздражали друг друга. Гальдера выводила из себя постоянная мелочная опека фюрера, которого он считал дилетантом в военном деле. Гитлер, в свою очередь, рассматривал критику собственных указаний как нежелание «реакционного генералитета» содействовать победе. В те дни Гальдер записал в своем дневнике: «Главной заботой Гитлера стало утверждение генерального штаба в фанатичной преданности „Идее“. Полное подчинение генералитета само по себе было очень трудной задачей. К тому же обстоятельства складывались хуже некуда. Опасная ситуация грозила перерасти в катастрофу.

По первоначальному плану Паулюс должен был стать начальником командования вермахта вместо Йодля, а генерал Зейдлиц заменить Паулюса на посту командующего 6-й армией. Однако Гитлер решил сохранить старое окружение. Йодль был восстановлен в правах. Фельдмаршал Кейтель, большой льстец, тоже сохранил свою должность и продолжал убеждать фюрера в его военном гении. Кадровые офицеры прозвали его «Кейтель-лис», вторым прозвищем было «Кланяющаяся обезьяна». Моральные качества других генералов также оставляли желать лучшего. «Генералитет готовит собственную гибель, – писал Гросскурт генералу Беку, впоследствии возглавившему июльский заговор. – Не осталось даже понятия о чести». Единственным утешением для Гросскурта было то, что его сослуживцы из штаба 11-го корпуса и даже генерал Штрекер думали так же, как он сам. «Это счастье – быть рядом с такими людьми».

Отставка Гальдера означала конец самостоятельности генерального штаба и одновременно укрепляла позиции Паулюса, хотя последний, не получив нового назначения, должно быть испытывал некоторое разочарование. Слабой компенсацией были слова Гитлера, который говорил: «С 6-й армией я могу штурмовать небеса». Однако в Сталинграде еще шли жестокие бои. В министерстве пропаганды ожидали взятия города со дня на день и уже готовились к съемкам фильма о падении Сталинграда. В редакциях газет были набраны заголовки: «Сталинград пал!», «Солдаты вермахта захватили город Сталина!» И для этого имелись все основания, потому как Паулюс уже 26 сентября объявил: «Боевое знамя рейха развевается над зданием сталинградского обкома партии!» Правда, Геббельс считал, что немецкая пресса освещает события в слишком розовых тонах. Издателям было дано указание подчеркивать ожесточенность боев и сложный характер ситуации. Всего неделю спустя у Геббельса появились новые сомнения в том, что падение Сталинграда предрешено. Спустя еще три дня он вновь засомневался и на всякий случай приказал подавать на первые полосы материалы на другие темы.

Как указывает Гросскурт, на Паулюса с утра до вечера оказывалось давление и обрушивалась критика за то, что он до сих пор не взял Сталинград. Все это очень нервировало фельдмаршала[[3]]. Постоянное напряжение обострило дизентерию, которой Паулюс страдал уже долгое время. Штабные офицеры заметили, что у него усилился тик левой стороны лица.

В штабе 6-й армии, расположенном в станице Голубинская на западном берегу Дона, Паулюс всматривался в крупномасштабную карту Сталинграда. Большая часть города уже находилась под контролем вверенных ему частей. Разведка доносила, что советские войска несут потери, вдвое превышающие немецкие. Оставалось только надеяться, что Гитлер прав, утверждая, что резервы противника вот-вот будут исчерпаны. Войска Паулюса тоже несли огромные потери, и поразительное упорство защитников города не раз изумляло немцев.

Критика в адрес Паулюса основывалась прежде всего на том факте, что 6-я армия с приданными ей двумя корпусами 4-й танковой армии представляла собой самую крупную группировку вермахта численностью 330 тысяч человек. Наблюдатели, не имеющие опыта реальных боев, не могли понять причины задержки немецкой армии. Конечно, Паулюс мог бы использовать свои войска более эффективно, но критики забывали о том, что лишь восемь дивизий его армии воевали на улицах города, а остальные одиннадцать были растянуты по всей линии фронта, составляющей двести километров. Одна дивизия пока оставалась в резерве.

На северном фланге, в бескрайней, лишенной растительности степи, корпуса 11-й армии Штрекера, 8-й армии Гейтца и 14-й танковой армии Хубе держали линию обороны против четырех советских армий, пытаясь облегчить положение частей, штурмующих город. На правом фланге части генерала Эйнске противостояли 64-й армии генерала Шумилова, соседствуя со слабой 4-й румынской армией, линия обороны которой уходила на Северный Кавказ. По ту сторону линии фронта находилась группировка генерала Еременко, состоящая из 62-й армии Чуйкова, 64-й армии, располагавшейся в районе Бекетовки, 57-й армии у озера Сарпа, 51-й армии, удерживающей линию озер и, наконец, 28-й армии, вытянувшейся на юг через пустоту бескрайних калмыцких степей.

Для армий, воюющих на южном фланге, война в степи отличалась от боевых действий Первой мировой войны только применением более современного оружия. Дожди и распутица создавали для воюющих сторон невыносимые условия. Солдатам в землянках, где вода поднималась чуть ли не до колен, оставалось только меланхолично наблюдать за мокрыми крысами, терзавшими трупы на «ничьей» земле. Патрули, караулы, разведки боем – этим и ограничивались действия немецких и русских армий. Единственным исключением стал день 25 сентября, когда 51-я и 57-я армии русских атаковали румынские дивизии южнее Сталинграда и обратили их в бегство, но развить успеха не смогли из-за наступления немецких дивизий со стороны города.

Похожим был и характер боев в самом Сталинграде. Здесь зародился новый вид боя – в развалинах жилых домов. Обгоревшие танки, цистерны, проволока, ящики из-под снарядов смешались с кроватями, лампами, прочей домашней утварью. Писатель Василий Гроссман позднее вспоминал: «Бои велись в полуразрушенных, полузасыпанных комнатах и коридорах многоквартирных домов, где еще можно было увидеть вазу с цветами или раскрытую тетрадь с домашним заданием, оставленную ребенком на столе».

Заняв наблюдательный пост где-нибудь на верхнем этаже, артиллерист-наводчик устраивался на взятом из кухни табурете и при помощи перископа принимался искать цели. В отличие от артиллеристов немецкие пехотинцы стремились уклониться от боев в развалинах. Они считали, что ближний бой противоречит всем правилам военного искусства и несовместим с их «жизненными интересами».

В конце сентября ожесточенное сражение развернулось за развалины большого кирпичного дома на берегу Волги. Дом имел четыре этажа на стороне, обращенной к реке, и три – на противоположной. Можно сказать, что он представлял собой слоеный пирог: на верхнем этаже – немцы, этажом ниже – русские, на первом опять немцы. Зачастую противники даже не могли распознать друг друга, так как их форма была сплошь покрыта серовато-коричневой пылью.

Немецкие генералы, конечно, не могли предугадать, что ждет их дивизии в разрушенном городе. Очень скоро они растеряли свои амбиции, связанные с планом «молниеносной войны». Немцам была навязана война позиционная, и слабым утешением служили рассуждения военных теоретиков о стратегии и тактике ведения боя. И все же 6-я армия нашла возможность еще больше усилить натиск на русских, возродив штурмовые отряды, впервые примененные в январе 1918 года. Эти отряды представляли собой группы из десяти человек, которые были вооружены пулеметами, огнеметами и имели запас негашеной извести для «очистки» бункеров, подвалов и колодцев канализации.

По-своему бои в Сталинграде были даже более ужасны, чем бойня под Верденом. Немецкие солдаты называли ближний бой в разрушенных зданиях «крысиной войной». Для подобного боя были характерны бешенные стычки, которых так боялись немецкие генералы, видевшие, как быстро в этих случаях ситуация выходит из-под контроля. «Враг невидим, – пишет генерал Штрекер другу. – Засады в подвалах, развалинах домов, руинах заводов приводят к большим потерям в наших частях».

Немецкие войска в открытую перенимали опыт русских по части камуфляжа, но лишь немногие понимали, что германская авиация создала идеальные условия для защитников города. «Ни один дом не остался целым, – пишет в своем дневнике лейтенант Люфтваффе, – Есть только выжженная пустыня, дикие нагромождения щебня да развалины, которые кажутся совершенно непроходимыми». Один офицер связи Люфтваффе передавал из 24-й танковой дивизии: «Противник сосредотачивается в той части города, которую мы собираемся атаковать. Противотанковые орудия помещены в подвалы, нашим танкам будет очень трудно их поразить».

План Чуйкова состоял в том, чтобы измотать и распылить массированный натиск немецкой армии, используя для этого «волнорезы». Волнорезами генерал называл здания, занятые пехотинцами, которые были вооружены противотанковыми пушками или ружьями и пулеметами. Разорванные волнорезами потоки вражеских войск будут направлены к ожидающим их замаскированным Т-34.

Учитывалось также и то, что войска вермахта будут наполовину уничтожены в уличных боях. Поэтому, когда немецкие танки пошли в атаку, главной задачей защитников города было разделить их. Русские использовали минометы, чтобы отсечь пехоту от танков, отпугнуть ее, пока противотанковые орудия не займутся боевой техникой. Земляные укрепления – траншеи, окопы, блиндажи – были заминированы саперами, чье мастерство превосходило всякое воображение. «Сапер ошибается один раз», – говорили они. Когда выпал снег, саперы в маскировочных халатах выходили в ночь, чтобы установить и тщательно замаскировать противотанковые мины. Опытный сапер за ночь мог поставить до тридцати мин. Очевидцы рассказывали, что находились такие умельцы, которые ставили мины прямо перед движущимся танком.

Массированных атак не было, имели место ожесточенные скоротечные стычки. Бои велись штурмовыми группами по 6–8 бойцов в каждой. Перед боем солдаты обязательно запасались холодным оружием, чтобы убивать бесшумно, и гранатами. Любимые клинки, проверенные в бою, имели собственные имена, вырезанные на рукоятке. Ложась спать, боец клал оружие под голову, чтобы в случае опасности немедленно им воспользоваться.

Отряды, отправлявшиеся «чистить» городскую канализацию, имели при себе огнеметы, саперы несли взрывчатку. Саперы из гвардейской дивизии Родимцева умудрились взорвать даже боевое знамя, установленное в расположении войск вермахта.

Немцы были крайне стеснены в резервах, и советское командование учитывало это, определяя тактику боев. По приказу Чуйкова участились ночные атаки. Самолеты Люфтваффе были бессильны противодействовать им, и немцы со страхом ждали наступления ночи. Особенно германские пехотинцы опасались стрелков из 28-й сибирской дивизии полковника Батюка. В состав ее входили охотники-таежники. «Теперь я знаю, что такое настоящий ужас», – писал домой немецкий солдат. – Заслышав малейший шорох, я вскидываю автомат и стреляю, пока он не раскалится». Стреляя по ночам во все, что шевелится, немцы только за сентябрь израсходовали более 25 миллионов патронов. Русские нагнетали напряжение, запуская в ночное небо сигнальные ракеты, что обычно делалось только перед атакой. Советская авиация, избегавшая «мессершмиттов» днем, ночью наносила по немецким позициям жестокие удары. Все это вместе взятое постепенно деморализовало немецкую армию.

Русские использовали двухмоторные ночные бомбардировщики и большое количество маневренных самолетов У-2, разбрасывающих бомбы во время ночных рейдов. «Русские самолеты гудят над нами всю ночь напролет», – писал домой немецкий капрал. Но хуже всего были жуткие звуковые перепады. На расстоянии двигатель У-2 издавал звук, похожий на стрекот швейной машинки. Подлетая к цели, пилот выключал мотор и планировал на цель словно хищная птица. Хотя У-2 брал бомбовый груз всего в 400 килограммов, эффект от таких налетов был потрясающим. «Мы всегда с ужасом ждем их появления», – писал домой немецкий солдат. Самолет У-2 в Сталинграде получил прозвищ больше, чем любая другая боевая машина: «ночной бомбардировщик», «кофемолка», «железная ворона». Командиры 6-й армии слезно умоляли своих коллег из Люфтваффе как можно чаще бомбить русские аэродромы. «Русские достигли полного превосходства в воздухе по ночам. Войска совсем не отдыхают, их боеспособность вскоре будет сведена к нулю».

Германские медики никогда не ставили диагноз: «нервный стресс, вызванный боевыми действиями». Они предпочитали выражения типа «истощение нервной системы». Неврозы, вызванные войной, рассматривались немецким командованием как уловка с целью получения солдатской пенсии. Генералы рассуждали так: нет заболевания – нет проблемы, а значит, солдаты могут оставаться на линии огня. Нервные срывы расценивались как трусость, а трусость на войне – серьезный проступок. Можно с уверенностью сказать, что количество нервно-психических заболеваний среди солдат резко увеличилось именно в сентябре, когда начались бои на уничтожение.

Среди генералитета советской армии существовали разногласия по поводу размещения артиллерийских частей. В итоге Чуйков настоял на том, чтобы они были сосредоточены на восточном берегу Волги, поскольку обеспечить доставку боеприпасов на западный берег не было никакой возможности, а без снарядов орудия полевой артиллерии ничего не стоили.

«Один дом занят немцами, соседний русскими, – писал Василий Гроссман после того, как побывал в Сталинграде. – Как в такой ситуации использовать тяжелую артиллерию?» Ответ был прост: советская артиллерия, по настоянию Чуйкова расположенная на восточном берегу, обстреливала не передовые позиции немцев, а сосредотачивала огонь на частях, готовящихся к атаке на подступах к городу. Офицеры, корректировавшие огонь орудий, размещались на верхних этажах разрушенных зданий. Немцы, со своей стороны, старались уничтожить их с помощью снайперов.

Как только батареи получали координаты сосредоточения немецких войск, они обрушивали на противника лавину огня. «Казалось, на другом берегу Волги земля с тяжелым грохотом встает на дыбы», – писал Василий Гроссман. Единственной артиллерийской частью на западном берегу была батарея «катюш», размещенных на грузовиках. Спрятанные за высоким берегом, они неожиданно выезжали на огневую позицию, быстро выпускали ракеты и вновь скрывались в своем убежище. Эти многозарядные реактивные минометы и с тактической, и с психологической точек зрения были наиболее эффективным оружием Красной Армии. Шестнадцать 130-миллиметровых ракет по полтора метра в длину каждая молниеносно, с душераздирающим ревом устремлялись к цели. Многие из тех, кто впервые слышал «пение» «катюш», ошибочно полагали, что начался авианалет. Свое имя эта реактивная установка получила по названию самой любимой в России песни военных лет. В ней девушка по имени Катюша обещает своему жениху хранить их любовь, пока он защищает Родину.

Русские солдаты посмеивались над немецким двойником «катюши», шестиствольным минометом «небельверфер», который они по аналогии с «катюшей» нарекли «ванюшей». В 62-й армии была в ходу такая шутка: «Что получилось, если бы „ванюша“ женился на „катюше“?»

Чуйков быстро понял, что главное оружие пехоты в Сталинграде – автоматы, гранаты и снайперские винтовки. После войны с финнами, столкнувшись с эффективными действиями лыжников противника, умеющих стрелять на ходу, Красная Армия стала использовать в боевых действиях небольшие отряды автоматчиков, которые вели стрельбу, устроившись на броне танков. Небольшие отряды по 6-8 человек были наиболее действенны и в уличных боях. В сражениях за дома и подвалы широко использовались ручные гранаты. Русские солдаты называли их «карманной артиллерией». Гранаты применялись и для обороны. По приказу Чуйкова запас гранат постоянно должен был находиться в специальной нише в каждой траншее. К сожалению, не обходилось без несчастных случаев, виновниками которых становились, как правило, молодые бойцы. Так, одного солдата убило, а нескольких ранило после того, как новобранец неудачно метнул гранату. Бывали случаи, когда солдаты, в основном выходцы из Средней Азии, погибали, пытаясь приспособить немецкие трофейные детонаторы к русским гранатам. «Необходима тщательная отработка навыков обращения с оружием», – докладывал начальник политотдела военному совету Сталинградского фронта.

Еще одним оружием, одинаково опасным как для того, кто его применял, так и для жертвы, были огнеметы. Огнеметы были просто незаменимы при расчистке подвалов, тоннелей и других труднодоступных мест, и в тоже время огнеметчики знали, что для противника они – цель номер один.

Красноармейцы изощрялись в создании все новых и новых средств, предназначенных для уничтожения противника. Так, раздосадованный налетами немецкой авиации, командир батальона капитан Илгачкин сконструировал со своими подчиненными новую зенитную пушку. Они привязали противотанковое ружье к спицам колеса, которое, в свою очередь, было закреплено на оси, вкопанной в землю. Выполнить расчеты, соотнеся скорость самолета и траекторию движения колеса, было довольно сложно, и все же изобретатели добились определенного успеха, сбив самодельной зениткой три самолета противника.

Зенитные батареи тоже совершенствовали тактику ведения боя. Немецкие самолеты начинали свои рейды на высоте 1200-1500 метров, подлетев к цели, пикировали на русские позиции под углом примерно в 70 градусов, выходя из пике на высоте 600 метров. Поскольку стрелять по пикирующему самолету бессмысленно, русские зенитчики научились ставить огневые заслоны либо на высоте, на которой начиналось пикирование, либо в точке выхода из него.

Еще одно усовершенствование было сделано Василием Ивановичем Зайцевым, который вскоре стал самым известным снайпером в Сталинграде. Зайцев приспособил телескопический прицел со своей снайперской винтовки на противотанковое ружье и использовал его для поражения вражеских пулеметных гнезд. Славы можно было достичь и с помощью обычного оружия. Артиллерист из дивизии Батюка выпустил один за другим шесть снарядов, и первый еще не достиг цели, когда последний уже вылетел из ствола. Подобные истории намеренно распространялись среди бойцов, порождая уважение к мастерам своего дела и стремление подражать. В 62-й армии появился даже свой лозунг: «Береги оружие как зеницу ока!»

Гарнизоны, удерживающие согласно плану Чуйкова укрепленные здания в городе (а в гарнизонах были и женщины), мужественно переносили испытания, выпавшие на их долю. По нескольку дней отрезанные от своих, они жестоко страдали от голода, дыма, грязи, но прежде всего от жажды. Подача чистой воды в городе прекратилось еще в августе. Зная, как опасно употреблять грязную воду, отчаявшиеся солдаты простреливали водопроводные трубы в надежде добыть хоть несколько капель влаги.

Постоянной проблемой было снабжение передовых позиций продуктами. В одном полку был повар-татарин. Он наполнял большой армейский термос чаем или супом, закидывал его на спину и под огнем пробирался на передовую. Бывало так, что термос пробивало пулей или шрапнелью, и несчастный повар мало того, что зря рисковал жизнью, так еще и промокал до нитки. Когда ударили морозы, содержимое термоса быстро остывало и по возвращении назад повар бывал весь покрыт сосульками.

Рваный фронт, неопределенная линия обороны делали уязвимыми и командные пункты. «Снаряд, угодивший прямо в макушку нашего командного пункта, был обычным явлением, – писал другу командир артдивизиона полковник Тимофей Наумович Вишневский. – Когда я покинул бункер, автоматные очереди слышались со всех сторон. Казалось, немцы вокруг нас». Случай, который имеет в виду Вишневский, был действительно из ряда вон выходящим. Немецкий танк подобрался к штабному бункеру вплотную, перекрыв единственный выход. Вишневский с другими офицерами прокопали лаз в противоположную сторону и укрылись в овраге. Полковник получил тяжелое ранение. «Мое лицо обезображено, – писал он. – Боюсь, теперь я не буду иметь большого успеха у женщин».

Командные пункты немцев в сентябре и октябре, напротив, не подвергались большой опасности. Их блиндажи имели бревенчатые перекрытия, засыпанные внушительным слоем земли. Эти убежища спасали от огня «катюш», но были совершенно бесполезны при попадании снаряда, выпущенного тяжелым орудием с противоположного берега Волги. Дивизионные и полковые командиры старались устроиться с максимальным комфортом. В немецких блиндажах можно было увидеть не только бутылки с коньяком и винами, вывезенными из Франции, но и граммофоны. Некоторые офицеры носили спортивные брюки и даже шорты, что было весьма удобно в духоте небольшого помещения. К тому же их боевая форма кишмя кишела паразитами.

Совсем иными были условия жизни немецких солдат. Отходя ко сну, они не желали друг другу «доброй ночи», поскольку ничего хорошего не ожидали от темного времени суток. Утром одеревеневшие от холода солдаты выползали в траншеи, мечтая поймать хоть лучик солнца. Расхрабрившись при свете дня, они кричали из окопов: «Русские, ваше время прошло!», «Эй, рус, сдавайся!», «Сдавайтесь или будете пускать пузыри!»

В перерывах между боями русские солдаты тоже грелись под скупым осенним солнцем. Траншеи порой напоминали жестяную фабрику: гильзы от снарядов превращались в масляные светильники, из патронных коробок выходили отменные зажигалки. Основным занятием солдат в часы досуга была добыча бумаги и приготовление самокруток. Знатоки утверждали, что на самокрутку папиросная бумага не годится, только газетная. Считалось, что типографская краска придает табаку неповторимый аромат. Русские солдаты постоянно курили. Один артиллерист говорил Константину Симонову: «Это ничего – курить во время боя. Страшно упустить цель. Упустишь ее один раз и уже никогда не покуришь».

Пожалуй, даже важнее, чем табак, было для солдат водочное довольствие – сто фронтовых граммов ежедневно. Это святое правило никогда не нарушалось. Водка делилась в полной тишине под пристальными взглядами бойцов. Напряжение после боев было столь велико, что такого количества водки солдатам явно не хватало. Приходилось искать другие источники для удовлетворения своих потребностей. На хирургический спирт солдаты никогда не посягали, тот всегда использовался по прямому назначению, а вот технический и даже антифриз выпивали с удовольствием, но только после специальной «очистки». Делалось это так: технический спирт пропускался через угольный фильтр от противогаза. Часто солдаты просто выбрасывали свои противогазы, чтобы хоть немного уменьшить и без того тяжелую ношу, те же, кто их сохранил, могли совершить весьма выгодную сделку. Следует заметить, что результатом употребления подобных напитков могла стать не только головная боль, но и слепота.

В частях, расположенных в степи, солдаты иногда выпивали по литру спирта в день. Рацион водки можно было увеличить, предоставив ложные сведения о потерях. В большом ходу был также натуральный обмен. Солдаты меняли на спиртное свое обмундирование и экипировку. Спиртное домашнего приготовления было очень разнообразно, употреблялся даже самогон, выгнанный из молока. Подобный обмен был гораздо опаснее для гражданского населения, чем для солдат. Известен случай, когда военный трибунал НКВД приговорил двух женщин к 10 годам лишения свободы за обмен алкоголя и табака на парашютный шелк, из которого шили нижнее белье.

Медицинская служба в Красной Армии находилась под неусыпной опекой командиров. Раненых солдат выносили с поля боя, и старшие офицеры лично занимались их размещением. Чудеса храбрости проявляли бойцы медицинской службы, состоящей в основном из молоденьких девушек. Чаще всего это были студентки медицинских институтов или выпускницы курсов, умевшие оказать только первую медицинскую помощь.

Зинаида Георгиевна Гаврилова заняла должность командира медицинской службы в 18 лет. Ее подчиненные, которые были, как правило, ненамного старше, преодолевая страх, ползали под огнем противника, вытаскивали раненых с поля боя, а потом несли их на себе до медчасти. Для выполнения этой работы требовалась не только физическая сила, но и сила духа.

Медсестры и санитарки одновременно были и сражающимися бойцами. Гуля Королева, двадцатилетняя красавица из известной в Москве литературной семьи, оставила в столице ребенка и пошла добровольцем на фронт. Воевала она в 214-й стрелковой дивизии на северном фланге Сталинградского фронта и посмертно была награждена орденом Красного Знамени. Более сотни раненых солдат вынесла она с передовой и уничтожила в боях пятнадцать фашистов. Наталья Кашневская, медицинская сестра из гвардейского стрелкового полка, бывшая студентка театрального училища в Москве, за один только день вынесла с поля боя двадцать раненых солдат, а затем приняла участие в сражении, забрасывая немцев гранатами.

Многие медсестры были награждены лишь посмертно. Они отважно сражались и спасли тысячи жизней.

Большая часть сестер и санитарок пошла на фронт добровольно.[4]

К сожалению, жертвенность и героизм этих людей на поле боя не гарантировали успешного лечения раненых в лазаретах. Пострадавшие, доставленные на берег Волги, около суток находились там, предоставленные сами себе. Только глубокой ночью лодки, сильно перегруженные, переправляли раненых на восточный берег. Но и это еще не означало, что страдания их закончились. Однажды женский авиаполк Марины Расковой, размещенный на восточном берегу Волги, был разбужен странными звуками. Заинтересованные женщины направились к реке. На берегу они увидели тысячи раненых, переправленных ночью. Со всех сторон слышались стоны, плач, просьбы о помощи. Медики помогали раненым чем могли, но персонала катастрофически не хватало.

Спасение раненых оставалось под вопросом даже после доставки их в госпиталь. Там работали лучшие врачи, и все же больше всего они напоминали мясокомбинаты. Например, полевой госпиталь в Балашове, специализирующийся по ранениям конечностей, почти не имел оборудования. Вместо больничных коек стояли трехъярусные нары. Только что прибывшая молодая женщина-хирург была потрясена физическим состоянием больных и не только этим. «Пациенты замыкаются в себе, не хотят ни с кем общаться», – записала она в своем дневнике. До приезда в Балашов женщина была уверена, что люди, вырвавшиеся из сталинградского ада, ни за что не захотят туда вернуться. Оказалось, наоборот, многие солдаты и офицеры мечтали оказаться на передовой. Конечно, для солдат, переживших ампутацию, это было невозможно, и многие из этих несчастных чувствовали себя неполноценными людьми.

Плохое питание также не способствовало выздоровлению. Для России в годы войны недоедание было обычным явлением. «В госпитале медсестры раздавали раненым маленькие кусочки селедки, которая делилась с величайшей тщательностью», – вспоминал Василий Гроссман. Но и селедка в то время считалась роскошью. Обычно раненый трижды в день получал кашу и ничего больше.

Интересным явлением была организация «социалистического соревнования» среди медиков и обслуживающего персонала. Результаты его регулярно сообщались в Москву и выглядели примерно так: снабженцы возглавляют таблицу, хирурги идут на втором месте, водители – на третьем... Показатели, по которым оценивались успехи в соревновании, были просто поразительны. Медицинские работники, например, сдавали кровь для переливания иногда даже дважды в день. Свой героизм врачи и медсестры объясняли просто: «Если мы не сдадим кровь, солдаты умрут».

Битва продолжалась. С восточного берега Волги в Сталинград каждый день отправлялись лодки со свежим «пушечным мясом». Ставка пополняла 62-ю армию новыми дивизиями. В ночной тьме батальоны шли вперед к переправе под бдительным присмотром войск НКВД. Перед ними лежал разрушенный город, над ними – небо в сполохах взрывов. В воздухе пахло войной. По реке плыли огромные масляные пятна. Разрывы снарядов многих заставляли терять голову, но стоило кому-нибудь проявить признаки паники, как офицер НКВД, сопровождавший солдат, одним выстрелом в голову избавлялся от «труса и паникера».

Плавсредства, на которых переправлялись солдаты, несли на себе многочисленные боевые отметины. Один из катеров Волжской военной флотилии вернулся с западного берега, имея 436 пробоин от пуль и снарядов, всего один квадратный метр борта оказался нетронутым.

Наиболее легкими целями для немецких пушек были понтоны, которые саперы использовали для перевозки тяжелых грузов. Когда один из таких понтонов достиг западного берега, бойцы, разгружавшие его, обнаружили тела лейтенанта-сапера и трех солдат. Бедняги выглядели так, словно попали под свинцовый дождь.

* * *

Приближающаяся зима заставила штаб 6-й армии перейти к решительным действиям. Не добившись окончательного успеха в центре города и на южных окраинах, немецкое командование приступило к подготовке прорыва в северной, промышленной, части Сталинграда.

18 сентября Чуйков решил перенести штаб на берег Волги, расположив его неподалеку от завода «Красный Октябрь». Штабные офицеры разместились на открытом месте, возле огромной нефтяной цистерны, которую посчитали пустой. Предыдущей ночью через Волгу были переправлены боеприпасы, амуниция и новые части, которые расположились за заводом. Все гражданские лица были эвакуированы. За этим последовало уничтожение складов, а 25 сентября весь личный состав был переправлен через Волгу и распределен по батареям на восточном берегу.

В воскресенье 27 сентября в 6 часов утра немцы начали наступление массированными бомбардировками. Один за другим темные силуэты немецких самолетов под вой сирен пикировали с осеннего неба. На земле группировка из двух танковых и пяти пехотных дивизий пыталась сломить оборону русских в северо-западной части города.

62-я армия, предваряя главный удар немцев, предприняла несколько атак севернее Мамаева кургана. Это утвердило германский штаб в подозрении, что русские разведчики свободно проникают на контролируемую немцами территорию. Штабные офицеры ни за что не хотели признать, что их приготовления к главному удару велись недостаточно секретно.

Усилия русских накануне наступления немцев были направлены на создание мощной системы противотанковых заграждений и минирование подходов к заводам. Прежде всего следовало обезопасить химический комбинат «Лазурь», металлургический завод «Красный Октябрь», оружейный завод «Баррикадный» и Сталинградский тракторный завод. Все эти предприятия находились на расстоянии пяти километров от Мамаева кургана.

По окончании бомбардировки вперед двинулась немецкая пехота. Солдаты испытывали огромное напряжение; от одной мысли о том, что ждет их впереди, пересыхало во рту. На левом фланге части немецкой 389-й пехотной дивизии готовились занять жилые кварталы, прилегающие к оружейному заводу. Эти кварталы, некогда блистающие новизной, теперь были объяты пламенем.

В центре удар должна была нанести 24-я танковая дивизия. Австрийская 100-я егерская дивизия атаковала рабочий поселок завода «Красный Октябрь». Немцам удалось также вновь занять Мамаев курган, накануне отбитый 95-й стрелковой дивизией русских. В результате авианалетов и артиллерийских обстрелов эта дивизия была почти полностью уничтожена.

Бойцы Красной Армии отчаянно сражались и не жалели даже соотечественников. Во время боя за рабочий квартал оружейного завода русские солдаты расстреливали из автоматов женщин, которые спаслись от огня на немецкой территории.

Натиск немцев был настолько силен, что Чуйков всерьез засомневался, удастся ли его сдержать. «Еще один такой бой – и мы окажемся в Волге». Немного позже из штаба фронта позвонил Хрущев. Его интересовало настроение в войсках. Чуйков, имея в виду судьбу 95-й стрелковой дивизии на Мамаевом кургане, ответил, что главную проблему составляет немецкая авиация. Хрущев переговорил также с армейским комиссаром Гуровым и приказал усилить работу по поддержанию боевого духа в частях.

В понедельник 28 сентября пилоты Люфтваффе нанесли несколько массированных ударов по западному берегу Волги и переправе, стремясь оборвать связь 62-й армии с восточным берегом. Зенитные орудия и пулеметы Волжской флотилии стреляли непрерывно до тех пор, пока стволы не выходили из строя. Пять из шести резервных кораблей были серьезно повреждены. Чуйков попросил помощи у 8-й воздушной армии, чтобы обеспечить прикрытие для переправляющихся через Волгу частей пополнения. Свежие силы должны были контратаковать и отбить у немцев Мамаев курган. И это им удалось. Немцев отбросили, но сам курган не удалось занять никому. Основной задачей Чуйкова было не дать немцам установить на кургане свою артиллерийскую батарею, поскольку тогда гитлеровцы смогли обстреливать северную часть Сталинграда и переправу через Волгу. Вечером Чуйков мог вздохнуть свободно – того, чего он опасался, не произошло. Однако все понимали: потеря кораблей – это серьезно. Боеприпасы и продукты питания подошли к концу, а на берегу дожидались отправки в тыл тысячи раненых.

29 сентября немцы продолжали крушить оборону русских. Деревня Орловка была атакована с запада частями 389-й пехотной дивизии, а с северо-востока – 60-й моторизованной дивизией. Сопротивление немногочисленных советских войск было настолько упорным, что один немецкий капрал даже написал домой: «Вы не можете себе представить, как отчаянно русские защищают свой город. Они бьются за него словно цепные псы».

30 сентября советские войска атаковали 14-й танковый корпус немцев. По немецким сообщениям, эта атака завершилась полным разгромом двух советских стрелковых дивизий и трех танковых бригад. В общей сложности русские потеряли 72 танка. Эта дорогостоящая атака не ослабила давления немцев на Орловку и промышленный район Сталинграда, но замедлила ликвидацию оборонительного выступа.

24-я германская танковая дивизия, 389-я пехотная дивизия и 100-я егерская продвигались к заводу «Красный Октябрь» и «Баррикадному» оружейному заводу. Огромный промышленный центр был завален обломками зданий и изуродованным до неузнаваемости оборудованием. Один австрийский егерь писал домой: «Среди моих товарищей есть уже первые потери. Огонь усиливается со всех сторон...» Русская артиллерия нанесла наступающим большой урон. Взрывы снарядов вызывали настоящий каменный дождь, похожий на шрапнель.

На следующий день, стремясь усилить натиск на заводы, Паулюс приказал 94-й пехотной и 14-й танковой дивизиям переместиться с южного фланга на северный, 62-я армия Чуйкова, также находившаяся в тяжелом положении, тоже получила подкрепление – 39-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерала Степана Гурьева и 308-ю стрелковую дивизию полковника Гуртьева, сформированную в основном из сибиряков. Дивизии были направлены на усиление обороны промышленного района. Но помощь эта была крайне незначительной, так как обе дивизии ранее уже понесли значительные потери.

Вскоре Чуйков столкнулся с еще одной неожиданной опасностью. 1 октября 295-я стрелковая дивизия немцев по оврагам подошла вплотную к правому флангу дивизии Родимцева. Его гвардейцы отважно сражались, применяя в ближнем бою гранаты и автоматный огонь. Под покровом ночи большая группа немецких пехотинцев пробралась по дну оврага, вышла к Волге, затем повернула на юг и атаковала дивизию Родимцева с тыла. Родимцев сумел среагировать на удивление быстро. Все имеющиеся силы были немедленно брошены в контратаку, что в корне изменило ситуацию и позволило удержать позицию.

2 октября немцы атаковали нефтеналивные цистерны на берегу Волги, расположенные в непосредственной близости от штаба Чуйкова. В цистернах еще оставалась нефть, и прямые попадания бомб воспламенили их. Горящая нефть растеклась по холму, окружила штаб и устремилась к реке. Из штаба Сталинградского фронта пришел запрос: «Что со штабом? Где вы?» Немедленный ответ гласил: «Мы там, где больше всего огня и дыма».

Так развивались события первой недели октября. Чуйков начал всерьез сомневаться, смогут ли русские войска удержать быстро сужающуюся полоску земли на западном берегу Волги. Теперь все зависело от бесперебойной работы переправ. Чуйков знал, что значительно поредели не только его, но и немецкие войска. На данном этапе исход сражения зависел не столько от резервов, сколько от того, у кого нервы окажутся крепче. В 62-й армиии даже появилась такая фраза: «За Волгой для нас земли нет». Эти слова были священной клятвой для русских солдат. Они проявляли поистине чудеса храбрости. Во время боев за Заводской район, когда немецкие танки приблизились к обороняемым позициям вплотную, русские солдаты выскочили им навстречу с противотанковыми гранатами. Оборону здесь держали морские пехотинцы, а уж им смелости было не занимать. Русский матрос Михаил бросил во вражеский танк бутылку с зажигательной смесью и уже собирался метнуть вторую, как пуля попала ему в руку. Бутылка разбилась, и Михаил превратился в живой факел. Матрос сделал несколько шагов вперед и бросился на решетку двигателя ближайшего танка, который тут же превратился в огненный шар.

Германское командование также было встревожено. Солдаты вермахта были сильно истощены как физически, так и морально. Солдаты 389-й дивизии, например, не скрывали, что желали бы отправиться на отдых куда-нибудь во Францию, поскольку дивизия понесла большие потери, солдатские кладбища за линией фронта увеличивались с каждым днем.

30 сентября по германскому радио передавали выступление Гитлера из берлинского Дворца спорта. Словно бросая вызов судьбе, фюрер еще раз заявил, что никто не заставит войска вермахта уйти с берегов Волги и Дона. Но немецкие солдаты уже не верили хвастливым речам своего вождя.

11. Предатели и союзники

Один русский ветеран Великой Отечественной войны в частной беседе как-то заметил: «Мы, русские, были идеологически готовы к Сталинградской битве. Мы не обманывались насчет той цены, которую придется заплатить за победу». Советское правительство и абсолютное большинство солдат не питало ни малейших иллюзий по поводу войны с Германией. Однако это никак не сказывалось на храбрости бойцов. Лишь очень немногие не смогли выдержать напряжения битвы. Этому немало способствовала жестокость советского командования. Чуйков говорил: «В горящем городе мы не можем позволить себе гауптвахту для трусов». Солдаты и гражданское население получили предупреждение: «Те, кто не помогает Красной Армии всеми возможными способами, не соблюдает дисциплину и порядок, являются предателями и должны быть безжалостно уничтожены». Всякие сантименты были отброшены. В условиях тотальной войны подверглось пересмотру само понятие о ценности человеческой жизни. Войска на передовой зачастую подвергались ударам собственной артиллерии. В этой связи считалось просто неуместным заботиться о потерях среди гражданского населения.

Установить железную дисциплину было непросто. Только 8 октября политотдел Сталинградского фронта счел возможным доложить в Москву, что пораженческие настроения подавлены и число переходов на сторону противника значительно снизилось. За время Сталинградской битвы 13 500 советских военнослужащих были приговорены военным трибуналом к смертной казни. Расстреливали за отступления без приказа, за «самострельные» ранения, за дезертирство, за переход на сторону противника, мародерство и антисоветскую агитацию. Солдаты также считались виновными, если не открывали огонь по дезертиру или бойцу, намеревающемуся сдаться в плен. Интересный случай произошел в конце сентября. Немецкие танки вынуждены были своей броней прикрывать группу солдат, пожелавших сдаться в плен, так как с советской стороны на них обрушился массированный огонь.

Наименее боеспособными частями в армии Чуйкова были бригады народного ополчения. Набирались они в основном из рабочих. Как правило, за позициями, которые занимали эти бригады, располагались хорошо вооруженные заградительные отряды комсомольских активистов и подразделения НКВД. Комиссары таких отрядов в черных кожаных тужурках с пистолетами в руках напоминали, по мнению Константина Симонова, командиров Красной Армии времен гражданской войны. Заградительным отрядам не раз приходилось предотвращать массовые переходы на сторону врага, как это произошло в случае со 124-й ополченческой бригадой, противостоявшей 14-й танковой дивизии немцев. Доронин докладывал Хрущеву, что 25 сентября группа из десяти перебежчиков, включая двух командиров, перешла на сторону немцев. За следующую ночь исчезло еще пять человек. От первой группы дезертиров немцы узнали, что в батальоне осталось всего 55 бойцов, 18 сентября батальон предпринял атаку и понес большие потери, после чего остался на прежней позиции, не получив ни боевого задания, ни подкрепления. Отступить русские не могли, так как пути отхода были отрезаны заградительными отрядами.

Показательна судьба одного солдата, уроженца города Смоленска. Он попал в плен в августе во время боев на Дону, но вскоре бежал. Когда он добрался до своих, то был, согласно приказу Сталина, арестован как предатель Родины и отправлен в штрафной батальон, откуда уже по собственной воле перешел на сторону немцев.

Большое количество перебежчиков вселяло в немцев неоправданный оптимизм. Один из офицеров 79-й пехотной дивизии писал домой: «Боевой дух русской армии никуда не годится. Многие перебегают к нам из-за голода. Даже если нам не удастся подавить сопротивление советских солдат этой зимой, они все равно вымрут от голода».

Советское командование предпринимало весьма своеобразные меры борьбы с перебежчиками и дезертирами. Когда из 178-го резервного стрелкового полка бежали трое солдат, командир подразделения получил приказ любыми путями восполнить потерю, хоть за счет гражданского населения. В 15-й гвардейской стрелковой дивизии было отмечено 93 случая дезертирства. Из них большая часть пришлась на недавних мирных жителей Сталинграда, принудительно эвакуированных в Красноармейск. В докладной депеше из дивизии в Москву говорилось: «Эти люди были абсолютно неподготовлены, некоторые не имели даже обмундирования. В ходе мобилизации у них забыли изъять паспорта, поэтому они легко могли перебраться через Волгу. Необходимо изъять документы у всех солдат».

Комиссары были особенно озабочены сообщением о том, что немцы позволяют русским и украинским перебежчикам вернуться домой, если те проживают на оккупированной территории. Немцы даже помогали дезертирам собрать сведения о судьбе их близких, вследствие этого была составлена следующая докладная записка: «Недостатки в политической работе активно используются немецкими агентами, которые ведут подрывную работу, пытаясь склонить к дезертирству политически неграмотных солдат, особенно тех, чьи семьи остались на территориях, временно оккупированных немцами».

Иногда пойманным дезертирам устраивали показательную казнь, расстреливая их перед строем. Но чаще расстрел производили отряды из войск НКВД в специально отведенных для этого местах за линией фронта. Перед расстрелом обреченный должен был снять с себя одежду и обувь, поскольку вещи могли еще пригодиться. Казнь не всегда проходила гладко. Так, после расстрела дезертира из 45-й стрелковой дивизии бдительный медицинский работник обратил внимание на то, что у несчастного еще прощупывается пульс. Добить его не удалось, потому что как раз в этот момент немцы начали артиллерийский обстрел. Бойцы НКВД разбежались, а расстрелянный сначала сел, потом поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел по направлению к немецким позициям. В рапорте в Москву сообщалось: «Невозможно узнать, остался он в живых или нет».

Очевидно, в Особом отделе 45-й дивизии состояли либо очень плохие, либо сильно пьющие стрелки. Еще в одном случае они получили приказ расстрелять солдата, обвиненного в самостреле. Приговоренного расстреляли, обнаженное тело сбросили в воронку, чуть присыпали землей, после чего «похоронная команда» вернулась в расположение части. Два часа спустя казненный в нательном белье, заляпанном кровью и грязью, явился в свой батальон. Пришлось вызывать особистов и заново его расстреливать.

Как правило, о дезертирстве военнослужащего сообщалось властям по месту жительства последнего, семья дезертира могла быть, согласно приказу № 227, подвергнута «высшей мере наказания», то есть расстрелу. Комиссары и офицеры Особого отдела Сталинградского фронта считали репрессии против родственников дезертиров совершенно необходимыми и рассматривали их как средство воздействия на тех бойцов, которые склонны покинуть боевые позиции.

Расследуя случаи дезертирства, Особые отделы оказывали сильное давление на обвиняемых с целью «выявления сообщников». Один из новобранцев 302-й стрелковой дивизии в присутствии товарищей неосторожно заявил: «Если пошлют на передовую, я первый перебегу к немцам». Под следствием он назвал еще пятерых, якобы собиравшихся бежать вместе с ним. Скорее всего, эти сведения были выбиты у него особистами, которые очень любили таким способом раскрывать несуществующие заговоры.

Комиссары считали, что одна из причин дезертирства – безответственность и попустительство со стороны офицеров. Это было не совсем так. Во многих случаях офицеры, не задумываясь, использовали свое исключительное право расстреливать за неисполнение приказа или за отступление с поля боя. Часто и сами офицеры становились жертвами суровой дисциплины. Когда в ночь с 17 на 18 октября из 204-й стрелковой дивизии (64-я армия) исчезли двое солдат, полковое начальство приказало командиру полка расстрелять лейтенанта – командира роты, из которой убежали солдаты. Лейтенант, девятнадцатилетний юноша, прибыл в полк всего пять дней назад и вряд ли даже знал в лицо тех двух дезертиров. Командир батальона вынужден был подчиниться приказу и в присутствии полкового комиссара расстрелял лейтенанта.

В политотделах любили поговорить о многонациональном составе Красной Армии. И действительно, почти половину 62-й армии, например, составляли бойцы нерусской национальности. Постепенно пропаганда перестала заострять на этом внимание. Очень много хлопот доставляли выходцы из Средней Азии. Один лейтенант, командир пулеметной роты, докладывал: «Они с трудом понимают русскую речь. С ними очень трудно работать». Незнакомые с современной военной техникой, азиаты были просто шокированы авианалетами. Незнание языка затрудняло общение. Бойцы не понимали командиров и их приказы. Зачастую это приводило к большим потерям, которых можно было бы избежать. 196-я стрелковая дивизия, состоящая в основном из казахов, узбеков и татар, понесла такие тяжелые потери, что была снята с фронта и отправлена на переформирование.

Политработники понимали, что дела с этими бойцами обстоят хуже некуда, но давали лишь следующие предписания: «Воспитывать солдат и офицеров нерусской национальности в духе преданности великим целям советского народа. Объяснять их военный долг и неизбежность наказания за предательство Родины». Однако подобное воспитание не могло быть достаточно успешным, поскольку мало кто из казахов, например, ясно представлял себе, что это за война и почему она ведется. Солдат-татарин из 284-й стрелковой дивизии, не вынеся напряжения боев, решил дезертировать. Никем не замеченный, в ночной темноте он покинул позицию и пополз вперед, но вскоре потерял направление. Не подозревая об этом, он попал в расположение русского же 685-го стрелкового полка. Там солдат нашел командный пункт, вошел в него и, увидев офицеров, объявил, что сдается. Само собой, его расстреляли.

Политотделы нередко сталкивались с проблемами бюрократического характера. Зачастую трудно было определить, в каком случае солдата считать дезертиром, а в каком – перебежчиком. В боевых условиях не всегда можно было точно определить, что случилось с отдельным солдатом или группой бойцов. В 38-й стрелковой дивизии произошел такой случай: сержант и рядовой отправились за пайком для своих товарищей и не вернулись. Никто не знал, что с ними случилось. Может, погибли, а может, дезертировали. В Москву пошла докладная: «Очевидцев нет, о случившемся можно только догадываться».

Потери среди офицеров были очень велики, и установить точную численность бойцов в подразделениях погибших иногда не представлялось возможным. Некоторые отсутствующие сгоряча зачислялись в дезертиры, а потом их находили в госпиталях с серьезными ранениями. Бывали случаи, когда солдат, самовольно покинув госпиталь и вернувшись в часть, обнаруживал, что его записали в дезертиры и уже вынесли приговор. Нередко офицеры преднамеренно сообщали неточные сведения о количестве бойцов, занижая число погибших. Делалось это для того, чтобы получить дополнительный паек. Уловка старая, как сама армия, но квалифицировалась она как преступное искажение сведений.

У политотделов возникали серьезные трудности со статистической отчетностью. В самом деле, как сообщить в Москву, что только за сентябрь произошло 446 случаев дезертирства, в том числе групповых, не говоря уже о фактах перехода к врагу. После того как 23 бойца дезертировали всего за три ночи, перед линией фронта пришлось установить круглосуточное патрулирование.

«Самострельные» ранения приравнивались к дезертирству. Солдат из 13-й гвардейской дивизии Родимцева, заподозренный в самостреле, был доставлен на перевязочный пункт. Ночью во время немецкого обстрела он попытался бежать, но был схвачен. Группа врачей обследовала бойца и объявила, что он сам нанес себе рану. Самострельщик был расстрелян перед строем солдат своего батальона. Нередки были случаи самострелов и среди офицерского состава. Девятнадцатилетний лейтенант из 195-й стрелковой дивизии был изобличен в том, что из пулемета прострелил себе левую ладонь. Его расстреляли в присутствии офицеров полка. В приговоре было сказано, что вина его очевидна, так как он пытался скрыть преступление, наложив на руку повязку.

Солдаты, притворяющиеся больными, также приравнивались к дезертирам. Работник политотдела Добронин докладывал: «Одиннадцать солдат в госпитале притворились глухонемыми, но после того как медицинская комиссия признала их годными к строевой службе, документы на „глухонемых“ были отправлены в военный трибунал, они заговорили».

Даже самоубийство рассматривалось как дезертирство. И командование вермахта, и советское командование считали самоубийство следствием трусости или сумасшествия. Но трусость может проявляться по-разному. Один пилот, выпрыгнув с парашютом из горящего самолета, сразу после приземления сжег свой билет кандидата в члены партии, так как считал, что находится в расположении германских войск. Но он ошибся. По возвращении на базу его обвинили в трусости и согласно приказу Сталина №227 казнили.

Органы НКВД и Особые отделы Сталинградского фронта тщательно расследовали каждый случай «антисоветской деятельности». Например, если у бойца находили немецкую листовку, его немедленно арестовывали, хотя многие подбирали эти листовки, чтобы делать из них самокрутки. Если солдат терял контроль над собой и высказывал офицеру в лицо все, что он о нем думает, его могли обвинить в контрреволюционной пропаганде или в распространении пораженческих настроений. Один старшина из 204-й стрелковой дивизии был расстрелян за «дискредитацию командования Красной Армии и угрозы в адрес командира». Те, кто критиковал режим, также попадали в лапы НКВД. Так были арестованы два солдата, один из которых говорил, что колхозники все равно что рабы, а другой считал, что советская пропаганда лжет, чтобы поднять боевой дух в армии.

Случаи антисоветской деятельности, которые приравнивались к измене Родине, казалось, должны были быть редкостью на фронте. Большинство офицеров понимало, что солдатская ругань не всегда предательство. Чаще всего командиры просто пропускали подобные речи мимо ушей. Перед лицом смерти человек имеет право говорить то, что думает. В своем кругу солдаты, а нередко и офицеры открыто высказывали мысли о продажности партийных функционеров. Постоянная опасность «получить пулю» заставляла забыть о страхе перед комиссарами и доносчиками. Какая разница, кто пошлет в тебя девять граммов свинца – немец или особист?

Множество дел, связанных с антисоветской пропагандой, было «раскрыто» и в тылу. На новобранцев, которые имели неосторожность выразить свое недовольство, доносили их же товарищи. Так, благодаря «политической бдительности» командира был арестован один из новобранцев 178-го учебного батальона, который как-то сказал, что зимой все они перемерзнут, если раньше не загнутся от голода. Мания преследования охватила даже транспортные и инженерные войска Сталинградского фронта, расположенные на восточном берегу Волги. В октябре в этих войсках «за антисоветскую деятельность и распространение пораженческих настроений» было арестована двенадцать солдат и пять офицеров, двое из которых принадлежали в высшему командному составу. «Большая часть арестованных имеет семьи на оккупированных территориях», – указывалось в докладной записке. Очевидно, особисты считали этот факт веским основанием для обвинения в измене Родине и желании перейти на сторону врага.

Газетные статьи, сообщавшие о том, что фронтовики в окопах говорят о мудром руководстве товарища Сталина и бросаются в атаку с его именем на устах, были не более чем пропагандистской уловкой. Поэт-фронтовик Юрий Белаш писал: «Если быть честным до конца, в окопах мы меньше всего думали о Сталине».

В газетах описывалось множество случаев героизма, и в то же время советская пропаганда демонстрировала полное пренебрежение режима к личности. Почти во всех газетах было напечатано высказывание Чуйкова: «Каждый солдат должен стать одним из камней в стенах Сталинграда». А один из офицеров штаба выразился так: «62-я армия живым цементом скрепила камни в городе Сталина». Эта тема достигла своего апогея уже после войны, когда на Мамаевом кургане был возведен чудовищный мемориал. Гигантские каменные фигуры солдат встают из руин и смотрят с каменных рельефов. Это памятник не столько солдатам-героям, сколько режиму, который заставил их умирать во имя своих интересов.

Обмундирование быстро изнашивалось, и солдаты нуждались в его замене. Но новая одежда, обувь и прочая экипировка приберегались для армий, формирующихся в тылу. В Сталинграде солдатам легче было получить все необходимое, раздев погибшего товарища, чем допроситься чего-то от интенданта. Ничего не выбрасывалось. По ночам бойцы совершали вылазки на «ничейную» территорий, снимая с убитых одежду и обувь. Многих это возмущало, но иного выхода не было. Когда пришла зима, наиболее ценным трофеем стали считаться маскхалаты. Солдат, получив ранение, старался как можно скорее снять маскхалат, чтобы не забрызгать его кровью. Нередко тяжелораненые бойцы просили прощения у своих товарищей за то, что испортили свою маскировочную одежду.

Василий Гроссман, который много разговаривал с защитниками Сталинграда, не считал, что в подобные минуты ими владело полное безразличие. Он писал: «Жизнь нелегка для русского человека, но в глубине души он всегда надеется на лучшее. Я видел, что на войне лишь два чувства могут полностью овладеть человеком – невероятный оптимизм или полное уныние. Трудно смириться с мыслью, что война будет идти еще очень и очень долго; тому, кто твердит об этом, не хочется верить». Бывалые бойцы считали, что не стоит загадывать дальше сегодняшнего дня. Дожить бы до конца боя, протянуть бы еще хоть несколько часов...

Солдаты действующей армии получали пусть скудное, но все-таки регулярное питание. У жителей Сталинграда не было даже этого. Как десятки тысяч сталинградцев, в том числе дети, смогли выжить в течение пяти месяцев ожесточенных боев, до сих пор остается неразрешенной загадкой Сталинградской битвы.

Советские источники сообщают, что с момента начала немецких авианалетов на город (24 августа 1942 года) на восточный берег Волги было эвакуировано 300 000 мирных жителей. Но эта цифра никак не соответствует общему количеству жителей города. Более 50 000 сталинградцев на западном берегу отряды НКВД не подпускали к переправе.

Последняя официальная эвакуация была крайне плохо организована и имела трагические последствия, желающие переправиться на восточный берег сбились в огромную толпу. Людям в последний момент дали надежду на жизнь. Единственный пароход был забит до отказа, и оставшиеся на берегу с тоской смотрели, как он отчаливает от берега. Но не успел пароход отойти и на 50 метров, как в него попала авиабомба, и, объятый пламенем, он затонул на глазах у потрясенных людей.

Многие горожане, просто не имели возможности приблизиться к реке. Из-за стремительного наступления немцев они оказались на занятой врагом территории. 2 сентября Гитлер приказал очистить Сталинград от гражданского населения. Уже 14 сентября огромная колонна мирных жителей покинула город и направилась в глубь территории, занятой немцами. Люди везли свои пожитки в тележках, тащили чемоданы и корзины. Немецкий корреспондент видел, как артиллерийский огонь, обрушившийся на колонну беженцев, в одно мгновение превратил ее в кровавое месиво. Уцелевшим нечего было рассчитывать на то, что на занятой немцами земле они найдут себе пропитание. Интендантская служба 6-й армии уже реквизировала все, что можно было употреблять в пищу, на нужды немецких солдат. Даже казаки, многие из которых когда-то участвовали в белогвардейском движении и приветствовали немцев как освободителей с хлебом и солью, были обчищены до нитки.

Вид беженцев производил гнетущее впечатление даже на немцев. Один из офицеров 295-й пехотной дивизии писал домой: «Сегодня я видел множество беженцев, покидающих Сталинград. Ужасные страдания выпали на долю этих несчастных людей. Дети, женщины, старики лежат у дороги, ничем не защищенные от холода. Пусть они наши враги, но это зрелище меня потрясло. Надо благодарить Бога и фюрера за то, что нашу Родину не постигло такое несчастье. За время войны я видел много страданий, но то, что происходит в Сталинграде, превышает человеческие возможности. Вы не поймете меня. Это надо видеть!»

Тысячи женщин и детей остались в городе, найдя прибежище в развалинах домов, подвалах, в системе канализации и даже пещерах, выкопанных на склонах реки. Некоторые прятались в воронках на Мамаевом кургане в самый разгар боев. Конечно, многие погибли. Константин Симонов, впервые приехав в Сталинград, был поражен. «Мы ехали по мосту через один из оврагов, пересекающих город. Я никогда не забуду зрелища, которое предстало перед моими глазами: овраг, слева и справа от нас весь изрытый пещерами, кишел жизнью как муравейник. Входы в пещеры были закрыты обугленными досками и тряпьем. Женщины собирали и использовали все, что могло пригодиться».

Симонов много писал о невыносимых страданиях, что выпали на долю сталинградцев, будь то солдаты или мирные жители. Позже писатель попытался избавиться от сентиментальных ноток. «Слезы бесполезны, когда борьба идет не на жизнь, а на смерть».

Проблема крова была главной для сталинградцев, но и помимо этого существовало много забот. Добыть пищу и питьевую воду было практически невозможно. В перерывах между бомбежками женщины и дети выползали из своих земляных нор и спешили срезать куски мяса с убитых лошадей, пока до туш не добрались бродячие собаки и крысы. Основными кормильцами семей, как ни странно, были дети. Их маленькие фигурки были менее уязвимы для немецких снайперов. Ночью дети пробирались к сожженным зернохранилищам, где набивали сумки обгоревшим зерном, и спешили назад. Многие из них стали жертвами немецких часовых. Иногда мальчишки пытались разжиться консервами прямо в расположении германских войск. Как правило, их расстреливали на месте.

Немецкие солдаты научились использовать детей Сталинграда. Сами немцы не любили ходить к Волге за водой, они боялись русских снайперов. Разгадав эту хитрость, бойцы Красной Армии стали стрелять по детям. Немцы не впервые использовали мирное население в качестве живого прикрытия. Так было еще при осаде Ленинграда. Сталин тогда отреагировал немедленно: красноармейцы должны убивать всех, даже невольных пособников оккупантов. Это указание действовало и в Сталинграде. Из 37-й гвардейской стрелковой дивизии поступило сообщение: «Противник заставляет гражданское население выносить с поля боя тела убитых фашистов. Солдаты вынуждены были открыть огонь».

Детям-сиротам иногда везло, они прибивались к полкам, чаще к штабам, и становились рассыльными или наблюдателями, а самые маленькие (четырех–пяти лет) – воспитанниками.

Штаб 6-й армии Паулюса учредил в захваченной части Сталинграда две комендатуры: одну в северной части города, другую – в южной. В каждой была своя жандармерия, в обязанности которой входило пресечение саботажа, регистрация и эвакуация мирных жителей. За уклонение от регистрации следовал расстрел. Евреям было приказано носить на рукаве желтую звезду. Полевая жандармерия работала рука об руку с тайной полицией, которую возглавлял Вильгельм Мориц. Один из офицеров комендатуры, взятый в плен, на допросе показал, что в их обязанности входил отбор гражданских лиц, подходящих для отправки на работу в Германию, а также выявление коммунистов и евреев, которых потом передавали в руки СД. Советские источники сообщают, что за время Сталинградской битвы немцы расстреляли более 3 тысяч гражданских лиц и более 60 тысяч согласно приказу Гитлера вывезли в качестве рабов для работы на территории рейха. Количество коммунистов и евреев, схваченных полевой жандармерией и переданных для расправы в СД, определить невозможно. Зондеркоманда-4а, следовавшая по пятам за 6-й армией, 25 августа учинила расправу над группой детей шести–двенадцати лет. Малышей подвозили к месту расстрела на грузовиках. Эта же команда расправлялась с коммунистами и сотрудниками НКВД, выявленными с помощью казаков, которые в свое время сильно пострадали от советского режима. Зондеркоманда действовала в Сталинграде до конца сентября.

Самая крупная эвакуация гражданского населения была проведена немцами 5 октября. Людей, отобранных для отправки в тыл, грузили в вагоны, словно скот. Каждый, конечно, старался захватить с собой хоть что-нибудь из имущества, чтобы потом обменять на еду. Сначала граждан отправили в лагерь под деревню Вороново (ныне поселок Горьковский), потом в лагеря близ Мариновки, Калача и станции Нижне-Чирской.

Тяжелые страдания выпали на долю русских военнопленных. В лагере у Гумрака на 11 сентября числилось более 2 тысяч взятых в плен русских солдат, преимущественно ополченцев. Пленных советских офицеров обязали поддерживать в лагере порядок. В случае необходимости было разрешено применять силу. Еду для заключенных немцы просто перебрасывали через колючую проволоку. Медицинская помощь больным и раненым, само собой, отсутствовала. Единственный пленный русский доктор делал для раненых все, что мог, но в большинстве случаев ему приходилось «прерывать страдания несчастных».

Русским, попавшим в плен позже, пришлось еще хуже. Условия в лагерях были ужасны. Гораздо больше им подходило название «фабрики смерти». Лагеря представляли собой большой участок степи, обнесенный колючей проволокой. Никаких бараков, элементарной крыши над головой не было и в помине. Голыми руками пленные выкапывали норы в земле, чтобы хоть как-то укрыться от пронизывающего ветра. Ночью 7 ноября, в годовщину Великой Октябрьской революции, прошел сильный дождь, а ближе к утру температура резко упала. Рваная одежда не могла защитить людей от мороза, и многие в тот день умерли от переохлаждения. В одной из землянок молодая мать пыталась согреть своих детей, обняв и усадив их себе на колени. Дочь выжила, а маленький сын умер у матери на руках. В той же землянке ночью умер от холода мальчик-подросток. Охрану в лагере у Карповки несли украинцы, одетые в немецкую форму[[5]].

Многие охранники были «бульбовичами» – членами националистической организации, названной так в честь Тараса Бульбы. Они особенно жестоко обращались со своими жертвами. Но не все «бульбовичи» были бездушными палачами. Некоторые часовые даже устраивали побеги заключенных, правда, небескорыстно. Чаще всего беглецов ловила полевая жандармерия и расстреливала прямо в степи. В Морозовском лагере немецкий доктор спас целую семью – мать, бабушку и двоих детей. Одиннадцатилетний Коля был сильно обморожен, и врач настоял на переводе семьи из лагеря в ближайшую деревню.

Тысячи мирных жителей, избежавших отправки в лагеря, влачили в Сталинграде жалкое существование. Непонятно, как они вообще смогли выжить. Обычными случаями были отравления грязной водой. По ночам дети собирали на окраинах города дикие ягоды и корешки. Кусок черствого хлеба, полученный от русского или немецкого солдата, растягивался на три–четыре дня. Женщины были вынуждены предлагать свои истощенные тела солдатам, причем не только советским, но и немецким, только бы получить хоть что-нибудь из еды для детей. Иногда случайная связь русской женщины и немецкого солдата перерастала в настоящую любовь. Одна жительница Сталинграда была арестована за то, что сигналила платочком врагу. Выяснилось, что в подвале, где она жила, укрывались трое немецких солдат. Женщину передали органам НКВД, а фашистов расстреляли на месте.

За пределами города, на захваченной немцами территории, действовала советская военная разведка. Источники информации были самыми разными. Иногда ценные сведения могли сообщить даже заключенные, бежавшие из немецких лагерей. Деятельность разведки особенно активизировалась в октябре, когда советское командование начало готовить контрнаступление.

Допросы немецких военнопленных проводились сразу и строились по давно отработанной схеме. Прежде всего устанавливалась воинская часть, ее численность, боеспособность, ситуация со снабжением. Далее, как правило, следовали вопросы: состоял ли пленный в «Гитлерюгенде»; знает ли что-нибудь о планах применения химического оружия; как воспринимают немецкие солдаты советскую пропаганду; что офицеры рассказывают подчиненным о коммунистах; какой путь прошла данная дивизия с июня 1941 года (этот вопрос задавался с целью выяснить, не принимало ли это соединение участия в расправах над мирным населением)? Работников НКВД также интересовало, из какой семьи происходит пленный солдат. Если из крестьянской, то не было ли в их хозяйстве работников, вывезенных из России, как их звали.

В конце лета – начале осени 1942 года, несмотря на тяжелое положение, советская авиация несколько раз бомбила территорию рейха. Следователи хотели знать, какой эффект произвели эти бомбежки на мирное население Германии и на солдат.

Следуя инстинкту самосохранения, пленные, как правило, говорили то, что, как им казалось, от них хотели услышать. И их слова не всегда расходились с истинным положением дел. Один пленный капрал рассказывал: «Солдаты уже не верят геббельсовской пропаганде. Мы хорошо помним тяжелые уроки 1918 года». В сентябре пленные уже открыто говорили, что немецкая армия страшится приближения зимы.

Огромное количество пленных допросил переводчик 7-го отдела штаба Сталинградского фронта капитан Н. Д. Дятленко. Лично проводил допросы и подполковник Каплан, начальник разведки 62-й армии. Часто ему помогал переводчик Деркачев. Однажды Каплан допрашивал тяжелораненого немецкого солдата. Тот успел сообщить, что в 24-й танковой дивизии немцев, к которой он принадлежал, после тяжелых боев осталось всего 15 танков. «Допрос закончить не удалось, пленный скончался из-за тяжелого ранения», – завершил Каплан протокол допроса.

Зная о неприязни немцев к румынским солдатам и офицерам, Каплан выяснил, что и австрийцев немцы не очень-то жалуют. Один австрийский солдат, взятый в плен 28 сентября, даже выразил желание сражаться за Советский Союз. Главной задачей русской разведки в те дни было выяснить, насколько немцы могут рассчитывать на своих союзников.

Немецкие полковые командиры были крайне недовольны поступающим пополнением. Один из командиров 14-й танковой дивизии писал, что для поднятия боевого духа в частях необходимы весьма энергичные меры.

И все-таки самым слабым местом немцев были их союзники. Формально эти соединения считались полноценными боевыми частями, а фактически и итальянцы, и румыны, и венгры были деморализованы еще до прибытия на Сталинградский фронт. По пути к Сталинграду они постоянно подвергались нападениям партизан. На фронте их приводили в ужас налеты русской авиации, и даже незначительные потери повергали в состояние шока. Впервые попав под обстрел «катюш», многие задались вопросом: а зачем, собственно, они здесь оказались? Советские летчики непрерывно разбрасывали листовки на венгерском, итальянском и румынском языках. Солдаты союзных Германии армий постепенно приходили к выводу, что убивать ради интересов рейха бессмысленно. Особую склонность к дезертирству проявили сербы и словенцы, служившие в венгерских дивизиях. Да и сами венгры говорили: «Как можно доверять немцам?» Советская разведка сообщала в Москву, что еще по дороге на фронт солдаты сговариваются о побеге. Когда русские шли в атаку, многие венгры и румыны прятались в своих окопах и ждали, когда их возьмут в плен.

Один перебежчик, словенец по национальности, на допросе показал: «Сидя в окопах, мы денно и нощно молили Бога, чтобы он оставил нас в живых. Солдаты вообще не хотят воевать, но они слишком запуганы рассказами об ужасающих зверствах русских по отношению к военнопленным».

В войсках германских союзников царил жуткий беспорядок. Части нередко подвергались обстрелам и бомбежкам собственной артиллерии и авиации. «Господи, помоги нам, сделай так, чтобы этот бой оказался коротким, – писал капрал Балош. – Нас обстреливают и бомбят все, кому не лень». Несколько дней спустя он вновь записывает в дневнике: «Господи, останови эту ужасную войну. Если она будет продолжаться, наши нервы не выдержат... Неужели никогда больше не будет тихого спокойного воскресенья в родном доме? Взойду ли я когда-нибудь на его порог, постучусь ли в дверь?»

Боевой дух в венгерских частях настолько упал, что командование даже запретило солдатам писать домой, чтобы пораженческие настроения не распространялись в тылу. Перед боем командиры раздавали шоколад, консервы, сахар и сало, чтобы хоть как-то взбодрить солдат. Но это приводило только к многочисленным случаям расстройства желудка, поскольку бойцы уже давно отвыкли от подобной пищи.

15 сентября Балош записал в дневнике: «У русских замечательные стрелки. Не дай Бог попасть к ним на мушку. Перед нами лучшие советские дивизии – „сибирские стрелки Тимошенко“ (здесь Балош ошибся). Мы замерзаем, а ведь еще только осень. Что же будет зимой, если мы останемся здесь? Матерь Божья, помоги нам вернуться домой». Следующая запись в дневнике Балоша оказалась последней. Дневник, найденный на теле капрала, был переведен на русский язык и отправлен в Москву.

8-я итальянская армия, расположенная вдоль Дона между венгерскими и румынскими частями, также доставляла немцам много хлопот. Ставка фюрера вынуждена была усилить ее частями 39-й армии вермахта. Немецкие офицеры получили следующее указание: «Обращаться с союзниками вежливо. Необходимо политическое и человеческое взаимопонимание. Не стоит забывать, что итальянские солдаты сильно отличаются от немецких. Они более эмоциональны, быстро устают. Вы не должны быть слишком требовательны к нашим итальянским союзникам, не должны выказывать своего превосходства. Они прибыли сюда, чтобы помочь нам в трудный момент. Не оскорбляйте их, избегайте конфликтов». Но все попытки достичь взаимопонимания не могли изменить отношения итальянских солдат к войне. Один сержант-итальянец на вопрос советского переводчика, почему его батальон сдался без единого выстрела, ответил: «Мы не стреляли, так как решили, что сопротивление бесполезно».

Командование 6-й армии, стремясь добиться хотя бы видимости межнациональной солидарности, ввело в состав 100-й егерской дивизии 369-й хорватский полк. 24 сентября правитель Хорватии Анте Павелич прилетел в Сталинград для смотра своих частей и вручения медалей. Его встречал генерал Паулюс.

Со стратегической точки зрения наиболее важными для немцев были две румынские армии, прикрывавшие фланги 6-й армии Лаулюса. Эти армии были очень плохо экипированы. Румынский режим под давлением Гитлера пытался обеспечить формирование новых частей, ставя под ружье уголовников – насильников, грабителей и убийц. Таких «бойцов» в румынских войсках насчитывалось более двух тысяч. Был даже организован 991-й специальный штрафной батальон, но большинство состоящих в нем солдат дезертировало после первого же боя, и батальон был распущен. Его остатки влились в 5-ю пехотную дивизию.

Румынские офицеры страдали шпиономанией. Им всюду мерещились вражеские агенты. Вспышка дизентерии, например, объяснялась следующим образом: «Русские шпионы вызвали массовое отравление в тылу, которое привело к потерям и в наших войсках. Они использовали мышьяк, одного грамма которого достаточно, чтобы отравить 10 человек». Румыны всерьез полагали, что вражеские лазутчики под видом мирных жителей проникают в расположение их войск и добавляют яд в продукты питания.

Немцы, следящие за порядком в румынских частях, поражались отношениям между солдатами и офицерами. Это были отношения господ к рабов. Австрийский граф лейтенант Штольберг сообщал: «Помимо всего прочего, румынские офицеры совершенно безразличны к проблемам своих подчиненных». Румынские полевые кухни готовили, как правило, три вида блюд: для офицеров, для младшего командного состава и для рядовых, которым почти ничего не доставалось.

Между румынами и немцами часто вспыхивали ссоры. «Чтобы избежать в будущем повторения этих прискорбных случаев непонимания между румынскими и немецкими солдатами, чье боевое братство скреплено кровью на полях сражений, рекомендуется организовывать обмен визитами, совместные обеды, вечеринки и тому подобные мероприятия, что будет способствовать сплочению румынских и немецких частей», – указывал командующий 3-й румынской армией.

К началу осени 1942 года разведка Красной Армии убедилась в том, что перебежчики и добровольные пособники оккупантов играют в вермахте не последнюю роль. Некоторые из них действительно были добровольцами, но большинство пошло на службу к врагу после захвата в плен. Немцам крайне не хватало рабочих рук, и они вынуждены были использовать военнопленных сначала как чернорабочих, а потом и как солдат. Начальник штаба 11-й армии полковник Гросскурт в письме к генералу Беку заметил: «Беспокоит то, что мы вынуждены пополнять наши фронтовые части русскими военнопленными и доверять им оружие. Создается нелепая ситуация, когда чудовище, против которого идет борьба, живет внутри нас». Во вспомогательных частях 6-й армии Паулюса насчитывалось около 50 тысяч бывших русских военнопленных, то есть примерно четверть от общей численности. В 71-й и 76-й пехотных дивизиях состояло по 8 тысяч русских перебежчиков – почти половина личного состава. Точных данных о числе русских в других частях 6-й армии нет, но некоторые исследователи называют цифру в 70 тысяч человек.

Взятый в плен перебежчик показал на допросе: «Русских, которые служат в немецкой армии, можно условно разделить на три группы. Во-первых, это казаки, мобилизованные немецкими властями; они сведены в отдельные части и несут вспомогательную службу в немецких дивизиях. Во-вторых, пособники оккупантов из числа заключенных или местного населения, которые добровольно служат немцам. К этой же группе можно отнести красноармейцев-перебежчиков, которые носят немецкую форму и даже имеют знаки отличия, звания и награды. Они едят то же, что и немецкие солдаты, и входят в состав немецких полков. Третью группу составляют русские военнопленные, выполняющие грязную и тяжелую работу. Они ухаживают за лошадьми, помогают на кухне. С каждой группой у немцев свое обхождение. Лучше всего, конечно, живется добровольцам. Солдаты обращаются с ними хорошо и даже по-дружески. А вот офицеры и младшие командиры из австрийской дивизии относятся к перебежчикам хуже всех».

Этот перебежчик входил в группу из 11 военнопленных, набранных в ноябре 1941 года в лагере у Ново-Александровска для работы в немецкой армии. Восьмерых немцы пристрелили еще в пути, потому что бедняги шатались от голода и, конечно же, не могли работать. Этот выживший был направлен в полевую кухню пехотного полка чистить картошку. Потом его перевели на конюшню. Солдат рассказал, что в казацких частях, сформированных для борьбы с партизанами, служили и украинцы, и русские. Гитлера раздражало любое напоминание о том, что славяне носят форму вермахта, поэтому карательные части назывались казацкими, независимо от того, какие национальности на самом деле входили в их состав. Считалось, что казаки в расовом отношении вполне приемлемы для рейха. Данный факт свидетельствовал о серьезных разногласиях в нацистском руководстве. Идеологи нацизма настаивали на безусловном подчинении славян, а профессиональные военные считали, что единственный шанс добиться победы – провозгласить себя освободителями России и российского народа от коммунизма и действовать соответствующим образом. Еще осенью 1941 года немецкая разведка пришла к заключению, что вермахт не одолеет Россию до тех пор, пока германское вторжение не вызовет гражданскую войну.

Многие из добровольных помощников оккупантов, поддавшиеся на сладкие обещания и перешедшие на сторону немцев, вскоре испытали глубокое разочарование. Один из пленных на допросе рассказал, как однажды, отправившись в деревни за водой, он встретил трех украинцев, которое перешли на сторону врага. Они надеялись, что их сразу отправят домой к семьям. «Мы поверили листовкам, захотели вернуться к женам». Вместо этого их одели в немецкую форму и отправили проходить обучение под руководством германских офицеров. Дисциплина была жесткой. За малейшую оплошность, например за отставание на марше, следовал расстрел. Вскоре их послали на фронт. «И вы будете стрелять в своих?» «А что нам остается делать? – отвечали они. – Если мы вернемся к русским, нас расстреляют как предателей; если откажемся воевать за немцев, нас тоже расстреляют».

Большинство немецких солдат вполне сносно относилось к русским сослуживцам. Между ними порой возникало даже нечто похожее на боевое братство. Однажды немецкие артиллеристы из противотанкового полка 22-й танковой дивизии, расположенной к западу от Дона, отправились в деревню за выпивкой, а своего русского товарища оставили охранять оружие, выдав ему плащ и винтовку. Однако им пришлось бегом возвращаться назад и спасать его, поскольку группа румынских солдат, узнав, что русский остался один, хотела пристрелить его на месте.

Советское командование было сильно обеспокоено тем, что вермахт использует бывших красноармейцев. Работа Особых отделов была признана неудовлетворительной. Политотдел Сталинградского фронта и органы НКВД получили строгое указание пресекать проникновение перебежчиков в расположение советских частей с целью сбора информации. Особисты не раз сообщали Щербакову в Москву: «На некоторых участках фронта были пресечены попытки бывших советских военнослужащих, одетых в форму Красной Армии, проникнуть в наши расположения с целью, получения разведданных и захвата „языков“. На участке 38-й стрелковой дивизии (64-я армия) ночью 22 сентября советский патруль натолкнулся на немецких разведчиков. Вернувшись назад, красноармейцы доложили, что с немцами был, по крайней мере, один бывший советский военнослужащий.

Эти слова «бывший советский военнослужащий» стали смертным приговором для сотен тысяч людей. СМЕРШ по указанию Сталина особенно тщательно рассматривал дела об измене Родине. Советская пропаганда до сих пор умалчивает о случаях предательства в годы Великой Отечественной войны.

12. «Крепости из камня и железа»

4 сентября полковник Гросскурт записал в своем дневнике: «Станет ли Сталинград вторым Верденом? Каждый из нас с тревогой задает себе этот вопрос». После выступления Гитлера 30 сентября, в котором он утверждал, что никакая сила не заставит вермахт покинуть берега Волги, немецкие офицеры поняли, что фюрер не простит 6-й армии проигрыш битвы за Сталинград уже только потому, что «и для Гитлера, и для Сталина победа в этом сражении стала делом чести».

Немецкое наступление на северный промышленный район города, начатое 27 сентября, встретило ожесточенное сопротивление. Заводы «Красный Октябрь» и «Баррикадный» превратились в неприступные крепости, штурм которых, так же как и штурм Вердена в годы Первой мировой войны, стоил немцам очень дорого. Русские части основательно закрепились на территории промышленного комплекса.

Офицеры из 308-й Сибирской стрелковой дивизии Гуртьева в темноте обследовали огромный, как городская площадь, внутренний двор завода «Баррикадный». Металлические конструкции ремонтных мастерских, скользкие рельсы, покрытые пятнами ржавчины, искореженные грузовики, груды балок, кучи угля и шлака, мощные дымовые трубы, пробитые немецкими снарядами... Для защиты завода Гуртьев выделил два полка; третий прикрывал позицию с фланга, блокируя длинную ложбину, тянущуюся от берега Волги до рабочего поселка. Позднее эту ложбину назвали долиной смерти». Сибиряки не теряли времени даром. В полном молчании они вонзали кирки в каменистую землю, устраивали укрытия, вырубали амбразуры в стенах цехов, рыли ходы сообщения. Один из командных пунктов разместился в бетонированном тоннеле, проходившем под огромным складом.

Гуртьев очень серьезно относился к подготовке войск. Находясь в резерве на восточном берегу Волги, он заставлял своих солдат рыть окопы. Благодаря полученным навыкам бойцы его дивизии легко и быстро выкопали противотанковые траншеи.

К счастью для сибиряков, они завершили все приготовления до того, как прилетели немецкие бомбардировщики. Чтобы уберечься от осколков, солдаты сделали траншеи не только глубокими, но и узкими. Взрывные волны сотрясали почву, как при землетрясении, что вызывало у бойцов сильную тошноту и головокружение. Гулкие взрывы на время лишали слуха. От ударных волн лопались стекла и выходила из строя радиосвязь.

Авианалеты продолжались целые сутки. На следующий день эскадрильи «хейнкелей» подвергли завод ковровым бомбардировкам. Заводской двор был обстрелян тяжелой артиллерией. Неожиданно немецкие пушки замолчали. Прозвучала команда: «Приготовиться!» Сибиряки уже знали, что последует за этим затишьем. Через несколько секунд они услышали рев тяжелых двигателей и металлический скрежет. По булыжной мостовой двигалась немецкие танки.

Немцы очень скоро поняли, что бойцы из дивизии Гуртьева не собираются отсиживаться в окопах, дожидаясь их атак. Из 100-й егерской дивизии сообщили: «Русские контратакуют каждый день – на заре и вечером». Постоянные контратаки Красной Армии изматывали немецких солдат. Большую помощь в обороне завода оказывал заградительный огонь тяжелой артиллерии с восточного берега Волги.

На заводе «Красный Октябрь» части 414-й противотанковой дивизии расположили свои орудия среди каменных завалов, используя куски металла для маскировки и прикрытия. Они приготовились к стрельбе прямой наводкой. 28 сентября два полка из 193-й стрелковой дивизии переправились через Волгу и быстро заняли заранее установленные позиции. На следующий день немцы, как «гостеприимные хозяева», приветствовали их массированным авианалетом. Потери русских росли. Советское командование направило в Сталинград 39-ю гвардейскую стрелковую дивизию, хотя она насчитывала всего треть личного состава.

К началу октября атаки немцев стали еще яростней. В бой были введены новые силы – 94-я пехотная и 14-я танковая дивизии. Русские же больше теряли. Их части были раздроблены, зачастую не имели связи друг с другом. Но группами или в одиночку, не получая приказов, бойцы Красной Армии продолжали сражаться. В бою за завод «Баррикадный» сапер Косиченко и неизвестный танкист, оба раненые, зубами вытаскивали чеки гранат. По ночам саперы короткими перебежками продвигались вперед. Каждый нес по две мины, которые устанавливали на подступах к позиции. Немецкие атаки разбивались о твердый и суровый сибирский характер. После боя потери в одном из немецких саперных батальонов составили 40 процентов. Командир батальона был в состоянии шока.

Дивизии армии Чуйкова были измотаны боями и сильно истощены. С боеприпасами дело обстояло хуже некуда. Тем не менее 5 октября заместитель командующего Сталинградским фронтом генерал Голиков переправился через реку и доставил в штаб Чуйкова приказ Сталина не только удержать город, но и выбить немцев с занятых ими позиций. Чуйков проигнорировал это распоряжение. Он знал, что его части держатся только благодаря постоянным интенсивным обстрелам русской артиллерии, которая вела огонь с восточного берега Волги. Время подтвердило правоту Чуйкова. 6 октября после относительно спокойного дня немцы предприняли энергичное наступление на Сталинградский тракторный завод. 14-я танковая дивизия атаковала его с юго-запада, а 60-я моторизованная – с запада. За время боя один из танковых батальонов был почти полностью уничтожен огнем «катюш». Чтобы достичь максимальной дальности стрельбы, пришлось приподнимать передние колеса грузовиков, на которых находились реактивные установки. Между тем части 16-й танковой дивизии немцев атаковали северную промышленную окраину Спартаковки, оттеснив остатки 112-й стрелковой дивизии и 124-й ополченческой бригады. Армия Чуйкова удерживала теперь лишь узкую полоску земли вдоль западного берега Волги. Казалось, еще немного – и русские будут сброшены в воду.

В таких условиях переправа через Волгу была очень опасна. Германские пушки и пулеметы, установленные на прямую наводку, давно пристреляли все цели. Узкий понтонный мост соединял восточный берег с западным через Зайцевский остров. Его построили военные моряки из Ярославля. В темноте по этому мосту пробирались бойцы, нагруженные продуктами и боеприпасами. Немцам трудно было попасть в узкую переправу, но разрывы снарядов подвергали жизнь солдат смертельной опасности. Крупные грузы и группы раненых переправлялись на грузовых судах, танки – на баржах. Василий Гроссман писал: «Как только наступала темнота, люди, отвечающие за переправу, выбирались из своих убежищ и принимались за работу».

Около причалов на восточном берегу в блиндажах были размещены полевые пекарни и кухни. Были даже бани. Несмотря на относительный комфорт, порядки на восточном берегу были еще строже, чем в Сталинграде. Грузовые суда поступили в распоряжение нового начальника НКВД генерал-майора Рогатина, который также руководил военной службой Речного района.

Потери среди моряков речной флотилии были сопоставимы с потерями во фронтовых батальонах. Например, пароход «Ласточка», эвакуируя раненых, только за один рейс получил десять серьезных пробоин. Уцелевшие члены экипажа весь день латали корпус судна, а с наступлением темноты вновь отправились в рейс. 6 октября перевернулась перегруженная лодка, и шестнадцать человек из двадцати одного утонули. Некоторое время спустя другое судно пристало к берегу в неположенном месте, и 34 человека подорвались на минах. Пришлось обнести минное поле колючей проволокой.

Если позволяли обстоятельства, люди пытались снять напряжение алкоголем. 12 октября части НКВД прочесывали местность в поисках дезертиров. Во время проверки домов в прибрежной деревне Тумак они обнаружили следующую неприглядную картину: капитан, политработник, сержант, старшина Волжской флотилии и секретарь местной партячейки, напившиеся до беспамятства, спали на полу с женщинами. Прямо с места они были доставлены к начальнику частей НКВД в Сталинграде генерал-майору Рогатину.

Бывали и трагические случаи. 11 октября в разгар боев за Сталинградский тракторный завод танки Т-34 с гвардейцами 37-й стрелковой дивизии на броне контратаковали 14-ю танковую дивизию немцев к юго-западу от завода. Эти части были новичками на западном берегу. Водитель одного танка, не заметив воронки, заехал в нее, что, естественно, причинило стрелкам беспокойство. Их командир, который был пьян, в ярости соскочил с брони, подбежал к смотровому люку и двумя выстрелами в упор застрелил водителя.

Во второй неделе октября в боях наступило некоторое затишье. Чуйков справедливо полагал, что немцы готовят новое мощное наступление и накапливают силы.

Следует заметить, что Паулюс подвергался такому же сильному давлению со стороны Гитлера, как Чуйков со стороны Сталина. 8 октября группа армий «Б», в которую входила и 6-я армия, получила из ставки фюрера приказ подготовиться к новому наступлению на северную часть города. Начать его приказывалось не позднее 14 октября. Паулюс и офицеры его штаба были встревожены. В боях 6-я армия понесла большие потери. Один летенант в своем дневнике отмечал, что в 94-й пехотной дивизии осталось всего 535 человек, а в одном из батальонов лишь 3 офицера, 11 младших командиров и 62 бойца. Он же писал о том, что 76-я пехотная дивизия выбита вся. Только 305-я пехотная дивизия, набранная на северных берегах озера Констанца, была выделена для пополнения частей 6-й армии.

Немцы не скрывали своей подготовки к наступлению, но русских интересовали его детали. Каждую ночь советские разведчики отправлялись за «языком». Пленные часовые и интенданты доставлялись в расположение советских частей и подвергались интенсивному допросу. Как правило, наслушавшись нацистской пропаганды о «большевистских методах», пленные отвечали на вопросы весьма охотно. Собрав данные, разведслужба 62-й армии пришла к выводу, что главный удар немцы опять нанесут по тракторному заводу. Рабочих, которые еще оставались на предприятиях, чтобы прямо во время боев ремонтировать танки и противотанковые орудия, либо зачисляли во фронтовые батальоны, либо, если это были квалифицированные специалисты, эвакуировали за Волгу.

К счастью для 62-й армии, разведка правильно оценила ситуацию. План немцев состоял в том, чтобы захватить тракторный и кирпичный заводы, а затем выйти к берегу Волги. Чуйков пошел на риск, приняв решение перебросить войска с Мамаева кургана в северную часть города. Дальнейшие события показали, что это решение было единственно верным. Чуйков поразился, когда узнал, что Ставка резко ограничила количество снарядов для артиллерии Сталинградского фронта. Внезапно он понял, что этот факт указывает на начало подготовки решающего контрнаступления Красной Армии. Сталинград сыграл свою роль приманки, чтобы заманить в ловушку 6-ю армию Паулюса.

14 октября в б часов утра по берлинскому времени 6-я армия начала наступление, используя всю авиацию 4-го воздушного флота генерала фон Рихтгофена. Один из солдат 389-й пехотной дивизии в ожидании приказа атаковать писал: «Все небо заполнено самолетами, артиллерия стреляет, бомбы сыплются с неба, ревут сирены. Сейчас мы поднимемся из окопов и примем участие в этом чудовищном представлении». Немецкая артиллерия громила блиндажи и бункеры, снаряды, начиненные фосфором, сжигали все, что могло гореть.

«Напряжение боя очень велико, – писал один из офицеров Чуйкова. – Солдаты в окопах лежат ничком, как матросы на палубе корабля во время шторма». Офицер явно испытывал поэтическое вдохновение. Добронин позже писал Щербакову в Москву: «Те, кто видел в эти дни черное небо над Сталинградом, никогда не забудут его – грозное, грохочущее, озаренное багровыми вспышками».

Сражение началось с удара немцев по тракторному заводу. В полдень части 14-й танковой дивизии атаковали с севера. Чуйков не растерялся. Он направил все имеющиеся у него бронесилы против наступающих дивизий противника. Один из командиров 305-й пехотной дивизии немцев писал: «Огонь нашей артиллерии был необычайно силен. Батареи шестиствольных минометов и бомбардировщики обрушивали на русских лавины огня, но они с невиданным фанатизмом продолжали сопротивляться».

«Это был жутко изматывающий бой, – писал офицер немецкой 14-й танковой дивизии. – Танки со скрежетом заползали на груды щебня, пробивались через разрушенные цеха, в упор расстреливали дворы и узкие улочки. Множество танков было подбито, еще больше подорвалось на минах противника. Снаряды, ударяясь о металлические конструкции, высекали снопы искр, которые в копоти и дыму разлетались в разные стороны».

Стойкость русских солдат действительно превосходила человеческие возможности, и все же они не смогли сдержать наступления немцев. Еще утром немецкие танки прорвали оборону и отсекли 37-ю гвардейскую дивизию Желудева и 112-ю стрелковую дивизию от основных сил. Генерал Желудев взрывом был заживо погребен в своем блиндаже – обычное дело в эти страшные дни. Солдаты откопали его и доставили в штаб армии. Бойцы подбирали оружие убитых товарищей и продолжали сражаться. Покрытые грязью немецкие танки, словно доисторические чудовища, проламывали стены цехов тракторного завода, поливая все вокруг пулеметным огнем. Бой продолжался, и невозможно было понять, где проходит линия фронта. Казалось, гвардейцы Желудева атакуют со всех сторон. Немецкий врач устроил перевязочный пункт в огромной печи на территории завода. Надо ли упоминать о том, что в пациентах у него недостатка не было.

15 октября штаб 6-й армии объявил: «Большая часть тракторного завода в наших руках. Остались незначительные очаги сопротивления позади линии немецких войск». 305-я пехотная дивизия также оттеснила русских за железнодорожные пути кирпичного завода. 103-й гренадерский полк прорвался к берегу Волги. По счастливой случайности к этому времени штаб Чуйкова из-за плохой связи переместился в другое место. Бой понемногу затихал. Из 84-й танковой бригады сообщали, что уничтожено более 30 средних и тяжелых немецких танков.

Сама бригада потеряла 18 машин. Потери в личном составе уточнялись. Возможно, количество подбитых немецких танков несколько завышено, и все же бригада в тот день, бесспорно, продемонстрировала огромное мужество.

Один из комиссаров артиллерийского полка, Бабченко, заслужил звание Героя Советского Союза следующим образом. Его батарея была отрезана немцами, и последнее сообщение, посланное в штаб, гласило: «Орудия уничтожены, батарея окружена. Мы продолжаем бой, в плен не сдадимся. Прощайте все!» Несмотря на, казалось бы, безвыходное положение, артиллеристы, используя гранаты, автоматы и винтовки, прорвали кольцо окружения и присоединились к своим товарищам на новых позициях.

Бесчисленные подвиги, которые совершали простые русские солдаты, так и остались невоспетыми. Это был, по выражению комиссаров, настоящий массовый героизм. О некоторых случаях, напротив, вовсю трубила пропаганда, и тогда о них узнавали все, как, например, о подвиге ротного командира 37-й гвардейской дивизии лейтенанта Гончара. С четырьмя бойцами и всего с одним трофейным пулеметом он отразил несколько немецких атак. Никто не знает, сколько красноармейцев погибло в тот день, но ночью на восточный берег Волги было переправлено три с половиной тысячи раненых. Санитарная служба тоже понесла огромные потери, и многие раненые вынуждены были сами пробираться к берегу.

Немецкие солдаты и офицеры, части которых были расположены в степи у Сталинграда, жадно ловили каждое сообщение о происходящих в городе событиях. «Стены заводов, жилые дома – все рушилось под градом бомб, но противник появлялся снова и снова и использовал новые руины для укрепления своих оборонительных позиций», – писал генерал Штрекер своему другу. В немецких батальонах насчитывалось всего по 50 человек. По ночам немцы переправляли тела погибших товарищей в тыл для захоронения. Все чаще слышались раздраженные высказывания солдат о своих командирах. Так, например, солдат из 389-й пехотной дивизии писал домой: «Наш генерал позавчера получил Рыцарский крест. Исполнилась его заветная мечта».

На протяжении шести дней начиная с 14 октября самолеты Люфтваффе непрерывно бомбили и обстреливали русские войска и переправы через Волгу. Не было момента, чтобы в небе над головой не висели немецкие самолеты. «Необходима помощь наших истребителей», – заявило политуправление Сталинградского фронта, как бы упрекая Ставку в том, что большая часть советской авиации находилась в районе Москвы. В 8-й воздушной армии, действовавшей над Сталинградом, насчитывалось менее двухсот самолетов всех типов, из них всего две дюжины истребителей. Люфтваффе имели в воздухе полное превосходство, но немецкие пилоты, так же как и их товарищи на земле, начинали поговаривать о непобедимости защитников Сталинграда. Один из них писал домой: «Я не могу понять, как люди выживают в этом аду. Русские прочно засели в руинах, норах, подвалах, в хаосе металлических конструкций, которые когда-то были заводами». Кроме того, немецкие летчики прекрасно понимали, что с приближением зимы день становится все короче, погода ухудшается, а эффективность авианалетов резко падает.

В результате успешного прорыва немцев к тракторному заводу и Волге некоторые части Красной Армии оказались отрезаны от своих, но продолжали сражаться. 112-я стрелковая дивизия русских и отряды ополченцев вели ожесточенный бой с 14-й танковой дивизией немцев. На самом тракторном заводе держали оборону окруженные части 37-й гвардейской дивизии Желудева. Остатки других частей вели бой южнее завода. Большую опасность для 62-й армии представлял прорыв немцев к Волге. Это создавало угрозу полного окружения остатков армии. Штаб Чуйкова, находящийся теперь на самом берегу, подвергался постоянным обстрелам. Даже бойцы из охраны штаба вынуждены были вступить в бой. Так как связь с тылом была очень плохая, Чуйков попросил разрешить части штаба перебраться на восточный берег Волги. На западном берегу остались сам командующий армией и военный совет. Генерал Еременко и представитель Ставки Хрущев, хорошо зная характер Сталина, также наотрез отказались перебраться за Волгу.

16 октября немцы с территории тракторного завода попытались атаковать завод «Баррикадный». Но укрытые в развалинах русские танки и залпы «катюш» с противоположного берега Волги опрокинули эту атаку. В ту же ночь остатки 138-й стрелковой дивизии были переброшены из тыла на западный берег. Эти части направлялись для усиления обороны завода «Баррикадный» и территории севернее него.

Пришло время прояснить обстановку. Тяжело опираясь на палку, генерал Еременко отправился в блиндаж штаба 62-й армии. По пути он видел гигантские воронки от авиабомб и то, что осталось от блиндажей и укрытий после прямых попаданий. Все вокруг было покрыто грязью и копотью. Подсчитывая потери своей дивизии, генерал Желудев плакал. На следующий день Чуйков узнал, что Ставка вновь сократила количество боеприпасов, выделенных для 62-й армии.

Из частей, отрезанных немцами и находящимися севернее Сталинградского тракторного завода, Чуйков получил крайне неутешительные известия. Приходили многочисленные просьбы разрешить переправиться на другой берег Волги. Штабы 112-й стрелковой дивизии и 115-й ополченческой бригады давали информацию о том, что в их полках фактически не осталось бойцов. Подобные просьбы об отступлении, которое приравнивалось к предательству, Чуйков категорически отвергал. Несколько дней спустя, когда в боях наступило затишье, Чуйков послал полковника Камынина проверить на месте обстановку в этих частях. Полковник выяснил, что 112-я стрелковая дивизия насчитывает 598 человек, а 115-я ополченческая бригада – 890. Старший комиссар, как сообщил полковник, «вместо того чтобы организовать активную оборону, не выходит из своего блиндажа, распространяет панику и пытается убедить командира в необходимости переправы через Волгу». За предательство и исключительную трусость группа офицеров и комиссаров была предана суду военного трибунала. Что с ними стало, неизвестно, но едва ли они могли ожидать прощения от Чуйкова.

19 октября войсками Донского фронта северо-западнее Сталинграда и частями 64-й армии южнее города было предпринято отвлекающее наступление. Натиск немцев на 62-ю армию на несколько дней был ослаблен. Передышка позволила перебросить измотанные части за Волгу для пополнения и переформирования. Защитники Сталинграда получили и моральную поддержку, правда, в весьма необычной форме. Распространился слух, что в городе видели самого товарища Сталина. Один старый большевик, который еще в гражданскую войну принимал участие в обороне Царицына, заявил, что Сталин находится в доме, в котором когда-то был штаб. Подобные слухи больше смахивали на легенды о появлении святых накануне или во время крупных сражений и, конечно, не имели под собой никакого реального основания.

Один известный человек очень хотел в эти дни попасть на западный берег Волги. Это был Дмитрий Мануильский, ветеран Коминтерна, когда-то отвечавший за связь с Германией. В октябре 1923 года, еще при жизни Ленина, Мануильский вместе с Карлом Радеком пытался организовать в Германии вторую революцию. На нем же лежала огромная доля ответственности за разорение Украины в 1933 году. Что побудило Мануильского посетить Сталинград, стало ясно значительно позже, но в те дни Чуйков категорически запретил ему появляться на западном берегу.

А в Берлине Геббельс никак не мог решить – объявлять ли о близком падении Сталинграда или, осторожности ради, выждать. Он приказал вызвать из Сталинграда всех кавалеров Рыцарского креста с тем, чтобы они дали интервью журналистам. Чтобы предотвратить разговоры о слишком медленном продвижении вермахта под Сталинградом, Геббельс решил напомнить немцам о том, как далеко зашла их армия за шестнадцать месяцев войны. Он распорядился установить в городах Германии знаки с указанием расстояния от данного населенного пункта до Сталинграда. Несколько дней спустя газетчики получили приказ избегать при описании боев таких сочетаний, как «Красный Октябрь», «Красные Баррикады», чтобы никоим образом не способствовать воодушевлению прокоммунистически настроенных кругов.

Одновременно с битвой за северный промышленный район города в центре Сталинграда шли упорные бои в развалинах жилых кварталов. Один из самых известных эпизодов битвы за Сталинград – оборона «дома Павлова», которая длилась пятьдесят восемь дней.

В конце сентября взвод автоматчиков из 42-го гвардейского полка русских овладел четырехэтажным домом, выходившем окнами на площадь, примерно в трехстах метрах от западного берега Волги. Командир взвода лейтенант Афанасьев в бою был ранен и командование принял сержант Яков Павлов. В подвале солдаты обнаружили мирных жителей, которые укрылись там от пуль и осколков. Одна женщина, Мария Ульянова, приняла активное участие в защите дома. Бойцы Павлова разломали стены подвала, чтобы обеспечить безопасное сообщение внутри дома, пробили отверстия во внешних стенах и устроили огневые точки для пулеметов и противотанковых ружей. Когда приближались танки противника, павловцы рассредоточивались, укрываясь либо в подвале, либо на верхнем этаже дома. Сверху солдаты могли легко поражать танки с близкого расстояния, танковые же орудия не могли вести огонь по верхним этажам здания. Позднее Чуйков с чувством глубокого удовлетворения говорил, что павловцы уничтожили больше германских солдат, чем немцы потеряли во время взятия Парижа. (Яков Павлов, Герой Советского Союза, после войны постригся в монахи, принял имя Кирилл и стал архимандритом в Троице-Сергиевой Лавре под Москвой. Многочисленные прихожане ничего не знали о его славном боевом прошлом. Он умер в 1981 году.)

Множество странных, а подчас и трагических судеб сохранили для нас уцелевшие письма. Лейтенант Чарносов служил наблюдателем в 38-м артиллерийском полку. Его наблюдательный пост находился на крыше полуразрушенного здания. Оттуда он направлял огонь орудий. В последнем письме к жене лейтенант писал: «Здравствуй, Шура! Целую наших птенчиков, Славика и Лидусю. У меня все хорошо. Дважды был легко ранен, можно сказать, просто царапнуло. Сейчас руковожу огнем своей батареи. В городе нашего любимого вождя, в городе Сталина, настало время тяжелых боев. В эти дни я часто вспоминаю мой любимый Смоленск. По ночам спускаюсь в подвал, и на коленях у меня устраиваются двое малышей. Своими русыми волосами они напоминают мне Славика и Лиду».

На теле убитого лейтенанта было найдено и письмо жены. Она писала: «Я очень рада, что ты хорошо сражаешься и что тебя наградили медалью. Бейся до последней капли крови и не дай фашистам захватить тебя в плен. Помни: лагерь – страшнее смерти».

Содержание этих писем типично для тех дней. Все ли они были искренни? Когда солдат в плохо освещенном подвале садился за письмо, перед ним вставала трудная задача. Единственный листок, который позже превратится в треугольник, похожий на бумажный кораблик, казался то слишком большим, то слишком маленьким для письма. В результате текст послания сводился к трем основным пунктам: приветствие семье, коротко о себе («у меня все хорошо, пока живой») и обстановке на фронте («бьем врага, не даем ему покоя ни днем ни ночью»). Стандарт содержания был вызван двумя причинами. Во-первых, бойцы понимали, что к Сталинграду прикованы взгляды всех советских людей, а во-вторых, просто боялись написать что-нибудь лишнее. Особые отделы тщательно проверяли солдатскую почту.

Даже если боец хотел избежать военной темы в письме к жене или подруге, он не мог этого сделать, рискуя потерять уважение товарищей и командира. Один солдат писал: «Мария, я надеюсь, ты помнишь наш последний вечер. Сегодня ровно год, как мы расстались. Мне было так трудно сказать тебе „прощай“. Это очень грустно, но мы должны были расстаться – таков приказ Родины. Родина требует стоять до конца, и мы выполним этот приказ».

Для большинства русских солдат эта война была именно Великой Отечественной. Можно предположить, что красноармейцы боялись цензуры больше, чем немецкие солдаты, можно утверждать, что сталинская пропаганда оказалась эффективней нацистской; и все же простые слова о готовности отдать жизнь за Родину встречаются в письмах гораздо чаще, чем идеологические и пропагандистские штампы. Немецким захватчикам это казалось невероятным. Один лейтенант писал из Сталинграда своей невесте: «Прочитав это письмо, люди могут спросить, почему я сражаюсь за тебя? Да потому что я не могу отделить тебя от Родины. Ты и Россия для меня одно и то же».

Сравнительный анализ писем немецких и русских солдат и офицеров из Сталинграда домой весьма показателен. Во многих письмах в Германию – боль, недоумение, даже неприятие того, что происходит. Тревожный вопрос – неужели это та самая война, которую мы столь успешно начали? Вот что писал немецкий лейтенант своей жене: «Я часто спрашиваю себя: зачем нужны все эти страдания? Люди сошли с ума? След этого ужасного времени навсегда останется в каждом из нас». Несмотря на уверения пропаганды в близкой победе, многие женщины Германии чувствовали, как обстоят дела на самом деле. «Я очень тревожусь. Я знаю, что ты постоянно в бою. Я всегда буду верна тебе. Моя жизнь принадлежит тебе, нашему с тобой миру».

Было и значительное количество недовольных среди русских солдат, которые либо забыли, что их письма просматривают, либо дошли уже до такого состояния, когда им стало все равно. Многие жаловались на плохое питание. Один молодой солдат писал: «Тетя Люба, пожалуйста, пришлите мне немного продуктов. Стыдно просить вас об этом, да голод заставляет». Бойцы не скрывали того, что собирают объедки, другие писали родным, что часто болеют из-за употребления некачественной пищи. Так, солдат, страдающий дизентерией, был уверен: «Если положение не изменится, не избежать эпидемии. Одежда кишит паразитами, которые переносят заразу». Опасения этого солдата оказались пророческими. Многие заболели тифом, бойцов изолировали в госпитале № 4169. Доктора считали, что раненые заразились этой болезнью от местных жителей по пути в госпиталь.

Пораженческие настроения в советских войсках распространялись с угрожающей быстротой. Политработники, подозрительность которых перерастала порой в паранойю, были крайне озабочены результатами проверки писем. «В 12 747 письмах только 62-й армии раскрывается военная тайна, – сообщалось из политуправления Сталинградского фронта в Москву. – Некоторые письма содержат явно антисоветские высказывания, превозносящие фашистскую армию. Часто выражаются сомнения в победе Красной Армии». В качестве доказательства приводились примеры таких высказываний: «Сотни, тысячи людей погибают ежедневно. Наше положение настолько безнадежно, что я не вижу выхода. Было бы лучше сдать Сталинград», – писал один солдат своей жене. В то время, когда в тылу люди ели суп из крапивы и других сорняков, солдат из 245-го стрелкового полка писал домой: «В тылу, наверное, кричат, что все лучшее идет на фронт. Не верьте этому. На фронте ничего нет. Еда плохая и ее очень мало». Писать правду было опасно. Лейтенант, который написал, что германские самолеты очень хороши по боевым качествам и русские зенитчики с трудом их сбивают, был признан предателем.

Опасно было не только писать, но и говорить правду. Один восемнадцатилетний боец, родом с Украины, сказал товарищам, что не всем рассказам о враге можно верить. «На оккупированной территории у меня отец и мать, так, там немцы никого не убивают и не грабят. Они хорошо обращаются с людьми. Моя сестра работает у немцев». Бойцы тут же арестовали его. В Москву было отправлено сообщение о начале следствия.

Со временем политическое давление в Красной Армии несколько ослабло. Сталин, с целью поддержания боевого духа, решил использовать традиции славного боевого прошлого России и ввел для командного состава такие награды, как ордена Кутузова и Суворова. А 9 октября был опубликован Указ №307, согласно которому в Красной Армии вводился принцип единоначалия. Комиссары должны были выполнять при командирах роль советников и вести воспитательную работу.

Этот указ дал комиссарам возможность убедиться, насколько сильно их не любят в Красной Армии. В летных полках офицеры обращались с ними просто оскорбительно. Политуправление Сталинградского фронта заявило об «абсолютно недопустимом отношении к политработникам». Один командир полка предупредил своего комиссара: «Без моего разрешения вы не имеете права ни входить, ни обращаться ко мне». Теперь политработники были вынуждены питаться вместе с солдатами. В этом отношении все привилегии для них исчезли. Один младший офицер недоумевал, почему политработники получают такое же жалование, как и офицеры, «ведь теперь они ни за что не отвечают, а только читают газеты да спят». Политотделы стали рассматриваться как ненужный придаток. Комиссар Добронин писал в Москву Щербакову, что попытка принизить значение политотделов ведет к контрреволюционным высказываниям среди бойцов. Так, один солдат заявил: «Они ввели ордена Кутузова и Суворова. Скоро появятся, как встарь. Николаевский и Георгиевский кресты, а советской власти придет конец».

Однако главные советские награды – Золотая Звезда Героя Советского Союза, орден Красного Знамени, орден Красной Звезды, конечно, не потеряли своего значения. Орден Красной Звезды вручался каждому, кто, например, сумел подбить немецкий танк. Ночью 25 октября начальник отдела кадров 64-й армии, ожидая переправы через Волгу, потерял портфель, в котором лежало сорок орденов Красного Знамени. Поднялась страшная суматоха. Можно было подумать, что утерян портфель с планом обороны Сталинграда. На следующий день портфель был обнаружен за два километра от места происшествия. Пропал только один орден. Наверное, какой-нибудь подвыпивший солдат взял его себе, с удовлетворением подумав, что наконец его заслуги оценены по достоинству. Начальник отдела кадров попал под трибунал и был отправлен на фронт «за преступную халатность».

Солдаты с уважением относились к боевым наградам.

Когда боец получал награду – медаль или орден, – ее обязательно клали в кружку с водкой. Водку надо было выпить залпом до капли, а награду вынуть зубами.

Настоящими стахановцами войны были, однако, не бронебойщики и артиллеристы, а снайперы. Существовал настоящий культ метких стрелков. К 25-й годовщине Октябрьской революции было объявлено о начале «социалистического соревнования между снайперами». Победителем мог стать только один, но каждый снайпер за 40 убитых нацистов получал медаль «За храбрость» и звание «Знатного снайпера».

Самым известным, хотя и не самым результативным снайпером был Зайцев из дивизии Батюка. К празднику Октябрьской революции он убил 149 немцев. Обещал 150, но не получилось. Особенно высокой меткостью отличался боец по кличке Жиган, который застрелил 224 фашиста. Для 62-й армии Зайцев был не просто удальцом-одиночкой, а всеобщим любимцем. Новости о его успехах передавались из уст в уста.

Зайцев открыл нечто вроде школы молодых снайперов. Его учеников так и называли – «зайчата». В 62-й армии началось снайперское движение. Часто проводились встречи стрелков, на которых они делились секретами своего мастерства. Донской и Юго-Западный фронты поддержали снайперское движение, и вскоре у них тоже появились свои знаменитости. Например, сержант Пассар из 213-й армии, убивший 103 врага. Он особенно славился своими попаданиями в голову.

Снайперы нерусского происхождения конкуренции не выдерживали. Украинец Кучеренко убил 19 человек, а один узбек из 159-й стрелковой дивизии всего пятерых. Снайпер Ковбаса из 64-й армии сам приготовил для себя огневую позицию: три глубокие норы, соединенные ходами. Одна для того, чтобы спать, две другие – для ведения огня. Еще одну ложную позицию он устроил перед расположением соседнего взвода, укрепил там белый флаг и приводил его в движение с помощью веревки. Потом Ковбаса рассказывал своим товарищам, что немцы, как только увидели, что кто-то размахивает белым флагом, высунулись из окопов и стали кричать: «Рус, ком, ком», то есть «Давай беги». Тут-то он и взял их на мушку.

Снайпер Данилов из 161-го стрелкового полка также выкапывал ложные траншеи и устанавливал там чучела, одетые в форму Красной Армии. Когда ничего не подозревающие немцы подходили ближе, Данилов безжалостно их расстреливал. Таким образом он за один раз уложил четверых солдат противника.

Старший сержант Долымин из 13-й гвардейской стрелковой дивизии, укрывшись на чердаке, уничтожил группу вражеских автоматчиков и артиллерийский расчет. Но самыми важными целями снайперы считали артиллерийских наблюдателей. Старшина Студентов двое суток выслеживал вражеского наблюдателя и убил его одним выстрелом. К годовщине Октябрьской революции он увеличил свой послужной список со 124 до 170 убитых фашистов.

Каждый снайпер имел свои секреты и приемы, а также любимые места укрытия. «Знатный снайпер» Ильин, на счету которого было 185 немцев, использовал в качестве укрытия бочки и трубы. Он действовал в районе завода «Красный Октябрь». «Фашисты должны узнать, что такое оружие в руках настоящего советского человека», – говорил он и обещал подготовить не менее десяти снайперов.

В войсках поговаривали, что немецкое командование направило на охоту за Зайцевым лучшего немецкого снайпера. Но получилось так, что Зайцев сам его выследил. Потратив на поиски несколько дней, Зайцев обнаружил убежище снайпера под толстым листом искореженного металла и уничтожил врага. Телескопический прицел со снайперской винтовки фашиста, который Зайцев считал самым ценным своим трофеем, сейчас находится в Музее Вооруженных Сил в Москве. Этот драматический эпизод битвы за Сталинград почему-то не получил широкой известности[[6]]. О нем даже не сообщили в Москву, хотя обычно докладывали о подвигах снайперов весьма детально.

Василий Гроссман очень интересовался характерами снайперов. Он лично знал Зайцева и некоторых других стрелков, в том числе Анатолия Чехова. Чехов, так же как и его отец, работал на химическом заводе. С молодых лет он познал вес тяготы жизни. В школе он очень любил географию и, сидя в засаде в ожидании противника, мечтал о далеких странах и путешествиях. Война выявила в нем одаренного стрелка. В снайперской школе он был лучшим и, в 20 лет попав в Сталинград, показал себя человеком, которому неведом страх, как орлу не ведома боязнь высоты. Он использовал необычные приемы маскировки, а огневые точки устраивал в основном на крышах высоких зданий. Чтобы его укрытия нельзя было обнаружить по вспышкам выстрелов, Чехов изготовил для своей винтовки глушитель и никогда не стрелял при плохом освещении. Позиции он выбирал с тем расчетом, чтобы перед ним или за ним была светлая стена.

Однажды Чехов взял Василия Гроссмана с собой. Обычными и самыми легкими целями были солдаты противника, доставлявшие пищу на передовую. Это было еще до того, как появилась специальная служба по доставке продовольствия. С помощью телескопического прицела Чехов поймал переносчика на мушку. Немец упал, термосы с едой ударились о землю. Снайпер дрожал от возбуждения. Вскоре появился другой солдат. Чехов застрелил и его. Третий пополз было вперед, но тут в него угодила пуля. «Трое», – удовлетворенно пробормотал Чехов. 17 немцев за два дня – таков был его лучший результат.

Особенно важно было нейтрализовать подносчиков воды, поскольку это заставляло немцев пить грязную зараженную воду, что влекло за собой отравления, а иногда и смерть. Гроссман писал, что в этом пареньке, который мечтает о дальних странах и в мирной жизни мухи не обидит, отразился дух Отечественной войны[[7]].

Снайперы имелись не только в пехоте, но и в других родах войск. Хорошо известен был бронебойщик Маленков из 95-й стрелковой дивизии. Во время боев у завода «Баррикадный» из противотанкового ружья он уничтожил 6 танков противника, за что был представлен к званию Героя Советского Союза. Лейтенант Виноградов из 149-й артиллерийской дивизии считался лучшим артиллеристом. Он во главе батареи из 26 бойцов был отрезан от своих и три дня вел упорный бой с противником. Когда бойцы прорвались в расположение русских, первое, о чем они попросили, была не еда, а снаряды. Даже когда Виноградов потерял слух после контузии, его продолжали считать лучшим артиллеристом. Однажды он сумел выследить и убить немецкого офицера, а также забрать его документы.

Немецкие дивизии продолжали натиск, двигаясь от тракторного завода в южном направлении, к заводу «Баррикадный». Ночью 17 октября Чуйков вновь сменил место расположения штаба. Теперь штаб 62-й армии находился на самом берегу Волги. На следующий день крупные силы немцев прорвались к реке, но в результате контратаки были отброшены назад.

Утешительные известия пришли от полковника Камынина. Он был послан в части, расположенные севернее тракторного завода, и сообщал оттуда, что в районе Рынка и Спартановки красноармейцы продолжают оказывать сопротивление и храбро сражаются. В целом ситуация там стабилизировалась.

Большие трудности были у ополченцев. Выяснилось, что ночью 25 октября целое подразделение из 124-й ополченческой бригады, состоявшее в основном из бывших рабочих Сталинградского тракторного завода, перешло на сторону немцев. Один-единственный боец был против, но и он, испугавшись угроз, присоединился к перебежчикам. На нейтральной полосе он сделал вид, будто что-то случилось с его обувью, отстал и бегом вернулся на прежние позиции. Дезертиры стреляли в него, но безуспешно. Когда солдат добрался до своего полка, его арестовали и судили за то, что он «не принял решительных мер, не предупредил командиров о готовящемся побеге и не предотвратил дезертирство других».

Упорные бои, сопровождавшиеся атаками и контратаками, продолжались в районе завода «Красный Октябрь» и завода «Баррикадный». Командный пункт одного из батальонов 305-й пехотной дивизии немцев находился так близко к противнику, что были слышны телефонные переговоры русских офицеров, которые они вели из своего блиндажа. В результате упорного боя немцы окружили блиндаж, и тогда оставшийся в живых командир вызвал по рации удар «катюш» на себя.

Немецкие солдаты вынуждены были признать: «Эти собаки дерутся, как львы». Потери немцев стремительно росли. Между взрывами и автоматными очередями то и дело раздавались крики: «Санитары, на помощь!» Территория, обороняемая 62-й армией, сократилась до небольшого плацдарма на западном берегу Волги, шириной не более нескольких сотен метров. Немцы занимали квартал за кварталом, тесня русских все ближе к реке. Завод «Баррикадный» был почти полностью занят немцами. Последняя переправа находилась под прямым обстрелом германских орудий, и все пополнение бросали на то, чтобы ее удержать. Советские дивизии, входящие в 62-ю армию, насчитывали по нескольку сотен человек, но все же продолжали сражаться. Их действия особенно активизировались ночью. Чуйков писал: «В темноте наши солдаты чувствуют себя как рыбы в воде».

Немецкий капрал писал домой: «Отец, ты часто говорил мне: будь верен своим идеалам и ты победишь. Я не забыл твои слова, но сейчас скажу: пришло время, когда каждый думающий немец должен наконец понять, что эта война – полное сумасшествие. Невозможно описать, что здесь творится! В Сталинграде каждый, у кого еще целы руки и ноги, непрерывно сражается, причем как мужчины, так и женщины». Другой немецкий солдат, очевидно, в состоянии стресса писал: «Не беспокойтесь, не волнуйтесь, скоро я лягу в землю, и мои страдания кончатся. Мы часто говорим себе, что русские вот-вот сдадутся, но эти грубые невежественные люди никак не хотят понять, что их положение безнадежно». Третий сообщал домой: «В этом городе исполнилось древнее пророчество: не останется камня на камне. Я вижу это вокруг себя...»

13. Последний натиск Паулюса

В немецких дивизиях, расположенных в степях под сражающимся Сталинградом, жизнь шла заведенным порядком. Немногочисленные пробные атаки русских спокойствия в общем-то не нарушали. Чем дальше от линии фронта, тем вольготнее была обстановка. Например, 25 октября, в воскресенье, офицеры одного из полков 376-й Баварской пехотной дивизии во главе со своим командиром генералом фон Даниэльсом устроили традиционную для баварцев «октябрьскую охоту».

Основным занятием солдат в это время была подготовка зимних квартир. «Местность здесь неприглядная, – писал домой боец 113-й пехотной дивизии. – До самого горизонта ни деревни, ни рощи, ни растений, ни кустов и ни капли воды». Русские военнопленные строили блиндажи и копали бункеры. Вот что писал жене один немецкий офицер: «Мы должны как можно эффективнее использовать этих людей. Остро не хватает рабочих рук». Строительного материала практически не было, и немцы снаряжали грузовики и рабочие команды в Сталинград. Там солдаты собирали камни и обломки разрушенных зданий для строительства блиндажей. Южнее города солдаты 297-й пехотной дивизии в склонах глубоких балок выкапывали пещеры. Они служили и казармами, и складами, и даже полевыми госпиталями. Все необходимое для полевых дивизий доставлялось по железной дороге из Германии.

«Бабье лето» выпало на первую половину октября. Пользуясь хорошей погодой, немцы спешили закончить подготовку зимних квартир. Все понимали, как это важно: здесь предстояло пробыть до весны.

Гитлер разработал свои собственные инструкции на зимний период. Он ожидал от вермахта «активной обороны и неуклонной веры в победу». Предполагалось, что танки будут укрыты от морозов и бомбежек в специально построенных бетонных бункерах, но необходимые материалы не были доставлены, и техника стояла под открытым небом. Штаб 6-й армии также разработал детальный план на этот период. Предусматривалось даже строительство финских саун в полевых условиях, но оно, как и многое другое, так и не было осуществлено. Гросскурт писал домой: «Фюрер приказал нам защищать позиции до последнего человека, но для нас это само собой разумеется. Ведь потеря позиций крайне ухудшит наше положение. Мы знаем, каково остаться в степи без крыши над головой».

В штабе фюрера решили, что большую часть тягловой силы 6-й армии (то есть лошадей) необходимо эвакуировать не менее чем за 100 километров от линии фронта. Сделать это можно было на составах, которые подвозили на фронт фураж. Всего в расположении немецких войск между Доном и Волгой насчитывалось 150 тысяч лошадей, огромное количество быков и даже верблюды. Транспортные и ремонтные части также отодвигались от линии фронта. На первый взгляд, все эти меры вполне разумны, но впоследствии они сыграли роковую роль. Дело в том, что в 6-й армии большая часть артиллерии и медицинских частей передвигались с помощью лошадей.

Боевой дух и настроение в немецких частях, как писал один ефрейтор из 371-й пехотной дивизии, во многом зависели от того, насколько задерживается почта. Все скучали по дому. «Мы здесь стали совсем другими людьми. Кажется, что мы даже живем в ином мире. А это нелегко. Когда приходит почта, все солдаты выскакивают из своих убежищ, и ничем их не остановишь. Я просто отхожу в сторонку и смотрю на них со снисходительной улыбкой», – писал командир 60-й моторизованной пехотной дивизии.

Люди начинали подумывать о приближающемся Рождестве – самом радостном празднике в году. Солдаты рассуждали о том, что подарят им жены. 3 ноября одна из дивизий запросила командование о поставке музыкальных инструментов, елочных игрушек и свечей.

Больше всего солдат беспокоило расписание увольнений на праздничные дни. Сколько надежд и переживаний было с этим связано. Паулюс считал, что преимущество должны получить солдаты, находящиеся на Восточном фронте без перерыва с июня 1941 года. Для счастливчиков, получивших увольнение и готовящихся к приятному путешествию домой, время тянулось невероятно долго. Далекий дом казался чем-то нереальным, похожим на мечту. Встретившись с семьей, солдаты с удивлением обнаружили, что не могут говорить о тяготах военной жизни. Многие были поражены тем, как плохо в тылу представляют, что происходит на фронте. Рассказ об истинном положении дел был бы просто бессмысленной жестокостью по отношению к родным. С другой стороны, именно дома солдат понимал, что кошмар, из которого он вырвался на несколько дней, абсолютно реален, а возврат в него неизбежен. Само собой, сразу появлялась мысль о дезертирстве, отделаться от которой было очень трудно. В итоге оставалось только сказать родному дому «прощай». Для многих это свидание с близкими стало последним. Солдаты знали, что возвращаются в ад. На главной дороге в Сталинград какой-то шутник соорудил предупреждение: «Вход в город запрещен. Нарушители подвергают свою жизнь и жизнь своих товарищей огромной опасности!»

В конце октября в немецкую армию стало поступать теплое зимнее белье. Один офицер заметил: «Это так по-немецки – прислать на фронт светло-серое и белое нательное белье». И это в то время, когда солдаты в безводной степи страдали от паразитов. «Мне еще ни разу не представилась возможность помыться. Сегодня в первый раз давил вшей». Немцы называли паразитов «маленькими партизанами», но эта шутка скоро приелась и вызывала лишь раздражение. Русские перебежчики поделились со своими немецкими товарищами народным средством избавления от паразитов. Одежду следовало закопать в землю, оставив на поверхности только край. Вши устремлялись наружу, где их уничтожали огнем.

Военные врачи выражали сильную озабоченность общим состоянием здоровья немецких солдат. Когда этот вопрос обсуждался в Берлине в январе 1943 года, консультанты отметили резкое увеличение смертей от инфекционных заболеваний, таких как дизентерия, тиф, возвратный тиф. Быстрый рост заболеваний наблюдался с начала июля 1942 года. По сравнению с прошлым годом количество заболеваний увеличилось в пять раз, и этот факт вызвал в Берлине неприятное удивление.

Русские тоже отмечали большое число заболеваний в немецкой армии и даже говорили о немецкой «болезненности». Доктора в Берлине предполагали, что падение боеспособности войск связано с хроническими нервными стрессами и плохим питанием. Наиболее уязвимыми оказывались молодые солдаты в возрасте семнадцати–двадцати лет. Они составляли 55 процентов умерших от инфекционных болезней. В общем к началу ноября здоровье солдат 6-й армии стало предметом серьезного беспокойства. А в связи с приближающейся зимой, которую предстояло провести под снегом в блиндажах и траншеях, перспективы у немцев были и вовсе безрадостными.

64-я армия готовила наступление, в результате которого немцы должны были быть выбиты из Сталинграда. В то же время 57-й армии русских удалось занять господствующие высоты между расположением 20-й румынской и 2-й пехотной дивизий. В калмыцкой степи части 51-й армии совершали рейды в глубь расположения румынских войск. Однажды ночью отряд автоматчиков под командованием старшего лейтенанта Александра Невского просочился сквозь оборонительную линию противника и ворвался в деревню, где находился штаб 1-й румынской пехотной дивизии. В деревне началась паника. В бою Невский был дважды ранен. Политуправление Сталинградского фронта, следуя новой партийной линии, распустило слух о том, что Невский является потомком древнерусского князя – своего великого тезки. Этот «бесстрашный командир, достойный славы своего великого предка», был награжден орденом Красного Знамени.

В конце сентября из-за нехватки продовольствия и боеприпасов немецкое наступление в Сталинграде стало ослабевать. Последняя атака на завод «Красный Октябрь», предпринятая 79-й пехотной дивизией, была остановлена 1 ноября сильным артиллерийским огнем с восточного берега Волги. Штаб 6-й армии отмечал: «Массированный обстрел, начатый противником, значительно ослабил силу атакующего удара». 94-я пехотная дивизия, атаковавшая русские позиции севернее Спартановки, также была отброшена назад. 6-го ноября из штаба Сталинградского фронта в Москву докладывали: «В последние два дня противник изменил тактику. Возможно, это связано с большими потерями, которые понесли немцы за предыдущие три недели. Армия вермахта больше не атакует крупными силами». Немцы предпринимали лишь небольшие атаки с целью выявить слабые места в обороне русских, но эта тактика не принесла им заметного успеха.

С начала ноября немцы стали закрывать окна в домах, в которых им удалось закрепиться, проволочными решетками. Решетки должны были предохранять от русских гранат. Справиться с этим препятствием могла только малокалиберная артиллерия, а ее-то как раз и не хватало в 62-й армии. Доставка необходимого вооружения через Волгу была сильно затруднена. Вскоре красноармейцы нашли выход. Они стали приделывать к гранатам крючочки, которыми те цеплялись за проволочные ограждения немцев. Советские войска держались из последних сил. На кораблях Волжской флотилии, кроме судовых орудий, были установлены башни с танков Т-34, и прямо с воды они обстреливали немцев, атакующих Рынок. По ночам советская авиация наносила сильные бомбовые удары, изматывающие противника.

7 ноября Гросскурт писал своему брату: «По всему Восточному фронту мы ожидаем генерального наступления русских в честь годовщины Октябрьской революции». Однако русские солдаты ограничились исполнением «личных социалистических обязательств по уничтожению фашистов, взятых в ходе социалистического соревнования». Особенно строго опекали бойцов-комсомольцев. Тревогу вызвало сообщение начальника политотдела 57-й армии о том, что из 1 697 комсомольцев 678 не убили еще ни одного немца. Таких «нерадивых» бойцов бывалым солдатам приходилось брать на поруки.

Серьезных нарушений дисциплины в связи с праздником отмечено не было. Только один комбат с заместителем, приведшие в 45-ю стрелковую дивизию пополнение, «напились до бесчувствия и отсутствовали 13 часов». Батальон бесцельно бродил по берегу Волги. Большей части бойцов просто нечем было отметить славную годовщину: водочное довольствие привезли слишком поздно или не привезли вовсе. В некоторые части в этот день не подвезли даже пищу.

Многие солдаты, не имея водки, искали, чем бы ее заменить. Последствия, как всегда в таких случаях, оказались печальными. 8 ноября двадцать восемь солдат из 248-й стрелковой дивизии умерли в степи прямо на марше. Поскольку медработников поблизости не оказалось, никто так и не понял, в чем дело. Офицеры решили, что солдаты скончались от голода и потери сил. Особый отдел НКВД настоял на вскрытии, которое показало, что смерть наступила в результате употребления химического препарата, предназначенного для применения в случае газовой атаки. Этот ядовитый препарат содержал небольшую долю алкоголя. Один из выживших признался: «Нам сказали, что это очень похоже на вино». Особый отдел квалифицировал данное происшествие как акт саботажа, хотя предлагались варианты «преднамеренного хищения военного имущества» и «пьянство».

Гитлер 8 ноября выступил в Мюнхене перед «ветеранами партии» с большой речью. Эта речь транслировалась по радио, и многие из 6-й армии ее слышали. Стремясь быть уверенным и ироничным, фюрер говорил: «Я хотел достичь Волги, то есть оказаться в определенном месте, в определенном городе. Случилось так, что этот город носит имя, Сталина. Не думайте, что я пошел туда только по этой причине. Я сделал это потому, что данный город занимает очень важное положение... Я хотел взять его, и, как вы знаете, мы к этому близки. Сталинград почти взят! Осталось лишь несколько небольших очагов сопротивления. Кто-то может спросить: „Почему они тянут?“ Потому что я не хочу второго Вердена и предпочитаю выполнить задачу с помощью небольших атакующих отрядов. Время не имеет значения. Корабли больше не поднимаются по Волге, а это самое главное».

Речь Гитлера стала одним из примеров грандиозного надувательства. Риббентроп через советское посольство в Стокгольме пытался наладить контакт между Сталиным и Гитлером, но фюрер категорически отказался. Он заявил, что минута слабости не самое подходящее время для того, чтобы садиться за стол переговоров с противником. Гитлер обманывал не только окружающих; бросая вызов судьбе, он обманывал самого себя. Талант политического деятеля в Гитлере оказался сильнее полководческого дарования. Похоже было, что худшие предположения Риббентропа о крахе плана «Барбаросса» вскоре сбудутся.

9 ноября в Сталинград пришла настоящая зима. Температура упала до минус 18 градусов. Волга благодаря своим размерам замерзала медленно, но судоходство стало крайне затруднительно. «Плывущие по реке льдины наползали друг на друга, сталкивались и ломались. Шипящий звук, издаваемый намерзшей ледяной кашей, был слышен далеко от берега», – вспоминал Василий Гроссман. Солдатам в городе этот звук не сулил ничего хорошего.

Генерал Чуйков, который с тревогой ожидал наступления морозов, говорил, что теперь придется вести войну на два фронта: враждебная река сзади, и враг, атакующий узкую полоску земли, спереди.

В штабе 6-й армии прекрасно знали о бедственном положении русских. Было принято решение сконцентрировать огонь на переправе через Волгу. Результаты не заставили себя ждать. Один катер, перевозивший оружие и боеприпасы, был подбит и сел на мель у песчаного берега. Другое судно смогло пересечь реку, но разгружать его пришлось под ураганным огнем. Матросы работали по пояс в ледяной воде, как французы на переправе через Березину более сотни лет назад.

Широкие тупые носы барж медленно дробили белый лед, оставляя позади темную полосу воды, быстро покрывающуюся ледяной коркой. Борта судов скрипели от сильного давления и ударов льдин, наносимых течением. Переправа через реку больше напоминала полярную экспедицию.

На протяжении первых десяти дней немцы не ослабляли натиска и продолжали атаки, как правило, небольшими силами, иногда с применением танков. Схватки носили ожесточенный характер. Рота бойцов из 347-го стрелкового полка русских, окопавшаяся всего в двухстах метрах от берега, за дни боев сократилась до девяти человек. 6 ноября рота была окружена, и командир, лейтенант Андреев, поднял оставшихся в живых автоматчиков в атаку. Вовремя подоспевшее подкрепление отбросило немцев от северной переправы 62-й армии. Русские тщательно изучили систему световой сигнализации врага и, используя трофейные сигнальные ракеты, вызывали огонь немецкой артиллерии на немецкие же позиции.

Полоска ничьей земли между позициями противников была настолько узка, что для дезертиров, казалось, не осталось ни одного шанса. Несмотря на это, перебежчики все-таки находились, правда, теперь с немецкой стороны. В секторе обороны, который занимала 13-я гвардейская стрелковая дивизия, произошел такой случай. Немецкий солдат выбрался из занимаемого немцами дома и бросился к зданию, где укрепились русские. Немецкие солдаты, очевидно, желая поддержать своего товарища, кричали: «Рус! Не стреляй!» Когда перебежчик преодолел уже половину пути, один из русских солдат, недавно прибывший на фронт, выстрелил в него из окна верхнего этажа. Раненый немец продолжал, шатаясь, брести вперед, крича: «Рус! Не стреляй!» Но раздался еще один выстрел, и немец упал. Ночью русские пробрались к телу убитого, но обнаружили, что немцы опередили их и забрали оружие и документы своего соотечественника. После этого эпизода советское командование издало приказ: «Усилить среди бойцов разъяснительную работу. Категорически запретить стрелять в немецких перебежчиков». До сведения солдат также был доведен приказ №55, предписывающий гуманное обращение с перебежчиками противника. В том же секторе обороны было замечено, что немецкие солдаты нередко поднимают руки из траншей, надеясь на случайное ранение. Политотделом немедленно было отдано указание усилить пропаганду с применением листовок и громкоговорителей.

11 ноября перед рассветом началось последнее немецкое наступление. Ударные части 71-й, 79-й, 100-й, 295-й, 305-й и 389-й пехотных дивизий вместе с четырьмя свежими саперными батальонами атаковали узлы сопротивления русских. И хотя немецкие части понесли большие потери в предыдущих боях, численность их была еще велика.

Наступлению, как обычно, предшествовали авианалеты немецких бомбардировщиков из 8-й воздушной армии. Генерала фон Рихтгофен крайне раздражало это правило, он считал его проявлением «армейской ограниченности». Еще в начале месяца на встрече с Паулюсом и Зейдлицем Рихтгофен выражал недовольство действиями авиации, говорил о ее неэффективности по сравнению с артиллерией и полной бесполезности для последующих действий пехоты. 11 ноября немецкая авиация нанесла удары по позициям 62-й армии. Самым заметным ее успехом стало разрушение заводских труб в промышленном районе города.

Отважно сражалась сибирская дивизия Батюка, удерживая позиции на Мамаевом кургане, но главный удар немцы нанесли несколько севернее, по направлению к химическому комбинату «Лазурь» и железнодорожному узлу. Здесь атаковала 305-я пехотная дивизия немцев, усиленная саперными батальонами. Поначалу им удалось захватить несколько зданий, но вскоре русские в яростной контратаке их отбили. На следующий день натиск армии вермахта в этом секторе прекратился.

Еще севернее, зажатые между заводом «Баррикадный» и берегом Волги, отчаянно сопротивлялись бойцы 138-й стрелковой дивизии. На винтовку у них оставалось по тридцать патронов, на каждого солдата – по пятьдесят граммов черствого хлеба в день.

В ночь с 11 на 12 ноября советская 95-я стрелковая дивизия атаковала немцев восточнее завода «Баррикадный». Однако атака русских была остановлена очень быстро благодаря массированному огню немецкой артиллерии. Артобстрел начался в пять часов утра и не ослабевал в течение полутора часов. Потом в атаку бросилась немецкая пехота, стараясь вклиниться в оборону противника. Около десяти часов утра немцы ввели в бой свежие войска, часть которых нацелилась на нефтяные цистерны на берегу Волги. Советские бойцы отразили этот удар, уничтожив группы автоматчиков, прорвавшихся к реке. Были подбиты три немецких танка. Один из русских батальонов сократился до пятнадцати человек. Каким-то чудом эти люди смогли удержать позиции всего в семидесяти метрах от Волги. К счастью для русских, вскоре им на помощь подошел еще один батальон.

Из морских пехотинцев, охранявших командный пункт полка, выжил лишь один человек. Его правая рука была сломана, и стрелять он не мог. Тогда солдат спустился в бункер, сложил в пилотку гранаты и бросал их левой рукой. Еще один взвод, в котором осталось только четверо бойцов, израсходовал все боеприпасы. Солдаты послали раненого в тыл с донесением: «Перед нами крупные силы противника. Открывайте огонь по нашей позиции. Прощайте, товарищи, мы не отступили».

Плывущий по Волге лед сильно затруднил снабжение 62-й армии всем необходимым. У берегов разбить лед можно было только с помощью лома. 14-го ноября пароход «Спартаковец» перевез на правый берег, прямо к заводу «Красный Октябрь», четыреста бойцов и сорок тонн груза и забрал под огнем триста пятьдесят раненых. Но такие удачные рейсы случались нечасто. Команды спасателей дежурили ночи напролет. Если судно зажимало льдинами, спасатели немедленно бросались на помощь, ведь неподвижный корабль представлял собой очень легкую мишень. Рихтгофен с ядовитой иронией заметил: «Когда Волга замерзнет, русским в Сталинграде придется туго». И действительно, советским войскам не на что было рассчитывать. Кроме того, дни становились все короче, а погода день ото дня ухудшалась.

Паулюс находился в страшном напряжении. Доктор предупредил его о возможности нервного срыва, если он не будет давать себе отдыха. Один из штабных офицеров так объяснял состояние Паулюса: «Гитлер одержим идеей взять Сталинград. Для уничтожения последних очагов сопротивления в городе он приказал пополнять пехотные части даже танкистами». Командиры танковых соединений были потрясены этим нелепым распоряжением, но не смогли убедить Паулюса отказаться выполнять приказ. В конце концов они постарались собрать пополнение для пехотных частей из запасных водителей, поваров, санитаров и сигнальщиков, только бы сохранить опытных танкистов, поскольку без них боеспособность танковых частей была равна нулю. Большие потери среди танкистов в сложившейся обстановке могли иметь серьезные, даже губительные последствия.

Генерал фон Зейдлиц тоже был встревожен. К середине ноября офицеры штаба 6-й армии с горечью констатировали: 42 процента личного состава батальонов практически уничтожены, большая часть пехотных рот насчитывает менее пятидесяти человек, из трех-четырех рот после слияния получается только одна. Зейдлица заботило еще и положение дел в 14-й и 24-й танковых дивизиях, которые необходимо было снарядить заново и подготовить к неизбежным потерям в зимних боях. Генерал был уверен, что сражения продлятся до конца года. К тому же Гитлер сам говорил Зейдлицу еще в начале октября, что немецкие войска должны быть готовы ко всем тяготам русской зимы. Примерно в этот же период фюрер в своей мюнхенской речи хвастливо заявлял, что «время не имеет значения».

Самые тяжелые потери германская армия несла среди офицеров и младшего командного состава. Настоящих боевых командиров осталось очень немного. «Это уже не те немцы, с которыми мы дрались в августе, – писал в своем дневнике русский солдат. – Да и мы уже другие». Старые фронтовики, как немцы, так и русские, утверждали, что первыми всегда погибают самые лучшие, самые храбрые. В штабе 6-й армии офицеры вермахта с тоской думали о весне 1943 года. Элементарный арифметический подсчет показывал, что германская армия больше не может себе позволить такие потери. Разговоры о героизме и поднятии боевого духа казались теперь просто неуместными. Все сильнее становились дурные предчувствия. Только сейчас немецкие солдаты и офицеры стали осознавать неотвратимость возмездия. Салютуя павшим героям. Красная Армия направляла стволы своих орудий не в воздух, а в противника.

14. «Всё для фронта!»

План операции «Уран», массированного советского контрудара, направленного против 6-й армии немцев, разрабатывался долго и тщательно. Это было довольно необычно, принимая во внимание свойственную Сталину нетерпеливость и импульсивность. Видимо, в этот раз желание взять реванш было настолько сильным, что он смог держать себя в руках.

Оригинальный замысел операции «Уран» родился в субботу 12 сентября. В этот день Паулюс встречал Гитлера в Виннице, а Жуков, после неудачной атаки русских на северный фланг 6-й армии, был вызван в Кремль. В кабинете, помимо Сталина, находился и начальник Генерального штаба Василевский. Стоя под портретами Кутузова и Суворова, Жуков сбивчиво объяснял, почему нападение не увенчалась успехом. Он особенно напирал на тот факт, что три неполные армии, посланные в бой, не имели достаточной поддержки со стороны танковых дивизий и артиллерии. На вопрос Сталина о том, как следовало бы организовать атаку, Жуков ответил, что нужна была, по крайней мере, еще одна полная армия, поддержка танкистов, три бронебригады и не менее четырехсот гаубиц. Немного помолчав, Жуков добавил, что перед началом наступления следовало провести мощную авиабомбардировку. Василевский полностью с ним согласился. Сталин, ничего не говоря, взял карты, на которых было отмечено расположение резервов Ставки, и стал изучать их. Жуков и Василевский негромко обсуждали положение дел. Оба пришли к выводу, что нужно искать другое решение.

Сталин, который, казалось, был полностью погружен в карты, вдруг спросил: «А что вы понимаете под другим решением?» Два генерала, застигнутые врасплох, промолчали. «Возвращайтесь в Генеральный штаб и хорошенько подумайте, что можно сделать для спасения Сталинграда», – сказал Сталин и вновь углубился в карты.

Жуков и Василевский вернулись в Кремль на следующий вечер. Как выяснилось, Сталин не терял времени даром. Он приветствовал генералов вопросом: «Итак, что вы решили? Кто доложит?» Жуков и Василевский переглянулись. «Мы придерживаемся единого мнения», – ответил Василевский.

Весь предыдущий день генералы провели в Ставке, изучая возможности формирования новых армий и танковых дивизий. Решить этот вопрос следовало всего за два месяца. Немецкие войска под Сталинградом образовали клин, имеющий уязвимые фланги. Чем дольше Жуков и Василевский смотрели на карту, тем больше убеждались в том, что единственно верным решением будет кардинальное изменение стратегической ситуации на юге. Жуков считал, что нужно завязать в Сталинграде оборонительное сражение, выделив для этого необходимое количество войск. По его мнению, не стоило тратить силы на контратаки, важно было лишь не допустить врага до западного берега Волги. Пока немцы будут сражаться в городе, следовало скрытно сосредоточить за линией фронта свежие армии, а затем, неожиданно нанеся с флангов глубокие контрудары, осуществить полное окружение противника.

Сталину сначала не понравился этот план. Он очень боялся потерять Сталинград и был уверен, что действовать надо немедленно. Подумав, Сталин предложил компромиссное решение: нанести атакующие удары вблизи города. Жуков ответил, что в этом случае окружение 6-й армии немцев, которая наверняка окажет ожесточенное сопротивление, станет невозможным. В конце концов Сталин согласился с планом, который предложили генералы.

Советский лидер, в отличие от Гитлера, вовсе не был помешан на идеологических вопросах. 1941 год никак нельзя назвать удачным для Красной Армии, но в то же время многочисленные поражения помогли Сталину избавиться от устаревших представлений о ведении войны. Он больше не считал ложным учение об использовании глубоких танковых ударов, рассекающих оборону противника. Ночью 13 сентября Сталин полностью одобрил план предстоящей операции. Жукову и Василевскому он приказал соблюдать строжайшую секретность. «Никто, кроме нас троих, не должен знать о плане, пока не придет время». Операцию решено было назвать «Уран».

Жуков не был блестящим составителем планов, но являлся лучшим их исполнителем. Сталин не раз восхищался его настойчивостью в достижении цели. Не желая повторять прежние ошибки, когда в атаки бросали неподготовленные и плохо вооруженные силы, Жуков назвал подготовку войск задачей номер один. Поэтому вновь сформированные резервные дивизии отправлялись на относительно спокойные участки фронта для того, чтобы обстрелять бойцов. Помимо этого, подобные перемещения должны были ввести в заблуждение немецкую разведку. Полковник Рейнхард Гелен, весьма энергичный и подозрительный начальник немецкой разведки, всерьез полагал, что Красная Армия планирует крупную наступательную операцию против группы армий «Центр».

Данные разведки и допросы военнопленных позволили немцам определить, что удары, предусмотренные операцией «Уран», будут нанесены по румынским армиям, расположенным на флангах 6-й армии Паулюса.

В начале второй половины сентября Жуков в обстановке строжайшей секретности совершил поездку на северный фланг германских войск. Александр Гличев, лейтенант из разведроты 221-й стрелковой дивизии, однажды ночью был вызван для доклада в штаб дивизии. Около штаба он заметил два «виллиса». На таких машинах обычно ездило начальство. После краткого разговора у лейтенанта отобрали автомат и подвели к одной из машин. Он должен был сопровождать какого-то офицера вдоль линии фронта.

Гличев прождал до полуночи, когда из штабного блиндажа вышел плотный, не очень высокий мужчина в сопровождении охраны. Не говоря ни слова, этот человек забрался в машину и сел на заднее сиденье. Гличев, следуя полученным инструкциям, указывал шоферу путь вдоль линии фронта от одного командного пункта к другому. Перед самым рассветом они возвратились назад. Лейтенант получил обратно свой автомат и вернулся в дивизию. Лишь много лет спустя от своего бывшего командира он узнал, что офицером, которого ему довелось сопровождать в ту ночь, был сам Жуков.

Возможно, и не было острой необходимости заместителю Верховного Главнокомандующего лично беседовать с командиром каждой части и выяснять обстановку на месте, но Жуков есть Жуков.

Пока Жуков инспектировал северный фланг, Василевский побывал в 64-й, 51-й и 57-й армиях к югу от Сталинграда. Его также интересовала степь за линией соленых озер. Василевский считал необходимым создать хорошо защищенный плацдарм для начала операции «Уран».

Разведка и самолеты противника представляли серьезную угрозу в плане сохранения секретности операции. Но два обстоятельства играли на руку Красной Армии. Во-первых, Гитлер не верил в то, что у русских могут быть резервные армии, тем более танковые, без которых немыслима ни одна крупномасштабная акция. Во-вторых, неудачные действия русских против 14-й танковой армии севернее Сталинграда убедили немцев в том, что противник не способен создать серьезную угрозу в этом районе, а уж тем более совершить быстрое окружение всей 6-й армии.

В тот период Германия ежемесячно производила 500 танков. Когда генерал Гальдер заявил Гитлеру, что Советский Союз производит 1 200 танков в месяц, фюрер ударил кулаком по столу и воскликнул: «Это возмутительно! Это попросту невозможно!» Однако это оказалось возможным, и цифра, названная Гальдером, была даже значительно занижена. В первом полугодии 1942 года советские танковые заводы выпустили 11 000 машин, а во втором уже 13 с половиной тысяч, то есть примерно 2 200 танков ежемесячно. Кроме того, быстро росло производство самолетов: с 9 с половиной тысяч в первом полугодии до 16 тысяч во втором. Само предположение, что Советский Союз, потерявший столько промышленных областей, может по производству военной техники обогнать рейх, приводило Гитлера в ярость. Нацистские вожди ни за что не хотели признать силу русского патриотизма. Они также недооценивали советскую программу эвакуации промышленных предприятий на Урал и перевода всей экономики на военные рельсы.

А между тем за Волгу из западных областей было переброшено полторы тысячи заводов. Предприятия были восстановлены на новом месте в тяжелейших условиях уральской зимы и в рекордно короткие сроки лишь благодаря самоотверженному труду русских людей. Многие из перевезенных заводов поначалу не имели не только окон и крыши, но даже стен. Люди работали на морозе. Если завод начинал работать, он уже не останавливался. Исключение составляли только случаи, когда прекращалась подача электроэнергии, С трудовыми ресурсами проблем не возникало. На Урал были эвакуированы сотни тысяч рабочих. Советская власть с таким же безразличием распоряжалась жизнями своих граждан, с каким штабисты посылали на смерть солдат. Это коллективное жертвоприношение – иногда добровольное, чаще принудительное – принесло тем не менее весьма впечатляющие результаты.

В то время как советская промышленность уже во многом зависела от женского труда, Гитлер еще не пришел к мысли использовать на заводах труд жен и матерей своих солдат. В Советском Союзе десятки тысяч женщин – «тружениц тыла» – работали на линиях по сборке танков, у токарных станков. Они понимали, как важна их работа для фронта, для победы. Многочисленные плакаты повторяли один и тот же вопрос: «А что ты сделал для фронта?» Челябинск, крупный центр военной промышленности на Урале, получил даже второе имя – Танкоград. При танковых заводах открывались школы, в которых готовили будущих танкистов. Партия всячески содействовала установлению связей между рабочими бригадами и фронтовыми частями. Заводы делали все возможное, чтобы увеличить производство танков. Танкист-наводчик Минаков написал стихотворение, которое любили повторять рабочие танковых заводов:

Радость друзьям, смерть врагам!

Я за наш танк душу отдам!

Позднее кто-то предложил сформировать из рабочих Первый Уральский добровольческий танковый полк. За 36 часов от желающих вступить в полк поступило свыше четырех тысяч заявлений, в том числе и от женщин.

Даже труд заключенных на военных заводах в России был гораздо производительнее, чем труд квалифицированных рабочих на аналогичных заводах Германии. Случаев саботажа почти не было. Узники ГУЛАГа свято верили в победу над немецко-фашистскими захватчиками и всеми силами старались ее приблизить.

Советской пропагандой часто упоминалась помощь союзников, но переоценивать ее значение не стоит. Сталин не раз жаловался Жукову на качество истребителей «Тайфун», предложенных Черчиллем, а английские и американские танки явно уступали русскому Т-34. Обувь и одежда, поставляемая из Британии, были абсолютно бесполезны в условиях русской зимы. Зато американские автомобили: «джипы», «форды», «виллисы» и «студебеккеры» – оказались на высоте. Огромную, неоценимую помощь Красной Армии оказали поставки продуктов питания из Америки. Советские ветераны до сих пор вспоминают тушенку, присланную из Чикаго.

Жуков прекрасно понимал, что держать ситуацию под контролем могут только опытные, знающие командиры. В конце сентября он убедил Сталина назначить командующим Донским фронтом генерала Константина Рокоссовского. Донской фронт протянулся от северных окраин Сталинграда на запад до станицы Клетская. В то же время на пост командующего Юго-Западным фронтом был назначен генерал-лейтенант Николай Ватутин. Юго-Западный фронт прикрывал правый фланг позиций Рокоссовского и противостоял 3-й румынской армии.

17 октября штаб Донского фронта распорядился эвакуировать все гражданское население не менее чем на пятнадцать километров за линию фронта. Эвакуация должна была завершиться к 29 октября. Данное распоряжение было продиктовано не столько заботой о людях, сколько военными соображениями. Освободившиеся населенные пункты предполагалось превратить в убежища для передвигающихся частей. Эвакуация проходила очень сложно, так как, помимо вещей, граждан обязали забрать с собой крупный рогатый скот, овец, свиней, кур. Коровы использовались как тягловая сила. Вся колхозная техника – трактора и комбайны также вывозились за линию фронта.

Многие мирные жители вошли в строительные части, общая численность которых превышала сто тысяч человек. Строители занимались ремонтом дорог и мостов на линии Саратов – Камышин – Сталинград, а также других путей, ведущих к фронту.

Несколько веток новой железной дороги Саратов – Астрахань вели в степь, в районы высадки резервов Ставки. Ежедневно по железнодорожному полотну проходило полторы тысячи вагонов. Случались и недоразумения. Одна распределенная по вагонам дивизия ждала отправки на фронт два с половиной месяца. Все это время состав стоял на запасных путях. О дивизии просто-напросто забыли.

План операции «Уран» был прост, но дерзок по замыслу. Главный удар предполагалось нанести на юго-восточном направлении с плацдарма под Серафимовичем, примерно в ста километрах от Сталинграда. Плацдарм представлял собой вытянутую сорокапятикилометровую зону, которую 3-я румынская армия не смогла занять из-за нехватки сил. Этот район степи был настолько удален от Сталинграда, что немецкие танковые и моторизованные части все равно не смогли бы спасти положения, даже совершив молниеносный бросок от города. Начатое одновременно с главным ударом нападение должно было рассечь плацдарм противника южнее Клетской. В результате атаки наступающие части заходили в тыл 11-й армии Штрекера, расположенной в излучине Дона. Намечалось, что третья ударная группировка атакует в северо-западном направлении с плацдарма южнее Сталинграда. В итоге эта группа войск должна была встретиться с частями Донского фронта в районе Калача. Таким образом предполагалось завершить окружение 6-й армии Паулюса и части 4-й армии Гота. В целом к участию в операции «Уран» было привлечено около 60 процентов всей танковой мощи Красной Армии.

Приготовления к операции велись в режиме строгой секретности. Советская контрразведка приняла к этому экстренные и весьма эффективные меры. Учитывалось все; в том числе и получение немцами сведений от пленных и перебежчиков. Немецкая разведка ошибочно полагала, что за лето русские сформировали пять новых танковых армий, примерно равных по силе германским корпусам, и пятнадцать танковых корпусов, соответствующих германским дивизиям. До начала наступления советские танки были тщательно замаскированы и строго охранялись. Переговоры танкистов по рации были сведены до минимума. Все приказы отдавались персонально и в устной форме. Для того чтобы отвлечь внимание противника, Ставка имитировала активное перемещение войск в районе Москвы. Немцы считали, что если наступление и состоится, то, скорее всего, в районе Ржева. В то же время фронтовые дивизии, расположенные вблизи района проведения операции «Уран», получили приказ начать строительство оборонительных сооружений, которые легко могла бы обнаружить немецкая разведка. Войска Воронежского фронта к операции вообще не привлекались. Они лишь имитировали подготовку к наступлению. Вся эта деятельность была направлена на то, чтобы ввести противника в заблуждение относительно тех участков фронта, с которых действительно планировалось начать наступление. Свежие части, предназначенные для участия в операции «Уран», совершали марши по ночам, а днем тщательно маскировались или укрывались в убежищах, что было отнюдь не простой задачей в голой степи. К счастью для русских, искусство маскировки в Красной Армии было развито превосходно.

Только для того чтобы обмануть пилотов Люфтваффе, через Дон построили семнадцать мостов. Но лишь по пяти настоящим переправлялись боевые машины 5-й танковой армии и 4-го танкового корпуса, а также кавалерийские корпуса и стрелковые дивизии.

Южнее Сталинграда через Волгу переправились 13-й и 14-й механизированные корпуса, 4-й кавалерийский корпус и части поддержки. Всего на запад было переброшено 160 тысяч человек, 430 танков, 550 орудий, 14 тысяч автомобилей и более 10 тысяч лошадей. Войска переправлялись большими группами по ночам, испытывая при этом огромные трудности – по реке шел лед. Да и маскировка отнимала много времени и сил. Впрочем, русские и не надеялись сохранить подготовку удара в тайне от врага, куда важнее было, чтобы немцы не узнали, какова сила этого удара.

В начале осени 1942 года большая часть германского генералитета не считала, что с Красной Армией уже покончено, однако многие допускали, что конец ее близок. Среди офицеров были и скептики. Капитан Бер, получивший высшие знаки отличия за участие в боях в северной Африке, прибыл в штаб 6-й армии. Подполковник Нимейер, начальник разведки, встретил его не в лучшем расположении духа. Он угрюмо посмотрел на капитана и сказал: «Мой дорогой друг, подойдите к карте и взгляните на эти красные флажки. Русские концентрируют войска к северу и югу от Сталинграда». Старшие офицеры прекрасно понимали, что это означает, и все же начисто отвергали мысль о возможности окружения.

Паулюс и Шмидт, просмотрев доклады Нимейера, сочли его опасения сильно преувеличенными. Оба генерала были готовы к тому, что русские предпримут ряд атак с применением артиллерии и танков, но крупное наступление... Нет, это решительно невозможно. (Впоследствии Паулюс, как это свойственно людям его склада, утверждал, что он с самого начала знал истинное положение дел и предвидел, чем все закончится. Зато Шмидт откровенно признался, что немецкое командование недооценивало противника.) Что касается Гота, то он единственный более или менее ясно представлял себе возможные последствия наступления Красной Армии из района южнее Сталинграда.

В большинстве своем штабные генералы в Берлине сходились во мнении, что у русских нет сил для нанесения сразу двух мощных ударов. Но, по оценке полковника Гелена, сохранялась вероятность зимнего наступления Красной Армии против группы армий «Центр». Организация Гелена не приняла во внимание сосредоточение частей 5-й танковой армии русских на Донском фронте. Только сигналы, перехваченные как раз накануне начала наступления, показали немцам, как они ошибались.

Паулюс и Шмидт игнорировали тревожную информацию, поступающую из разных источников. Из этого можно сделать только один вывод: поскольку угрожающая обстановка складывалась не на их участке фронта, они решили ничего не предпринимать. Подобная пассивность явно противоречила прусским военным традициям, согласно которым бездеятельность, выжидание приказа, забота лишь о собственном благополучии считались непростительными ошибками. Гитлер, впрочем, не любил инициативных и самостоятельных генералов, и Паулюс, будучи больше штабистом, чем полководцем, очень легко приспособился к нраву фюрера.

Позже, когда катастрофа уже произошла, Паулюса стали обвинять в невыполнении приказов Гитлера. Но его настоящая ошибка как главнокомандующего состояла в том, что он не подготовился к достойной встрече противника. Все, что ему нужно было сделать – вывести большую часть танков из бесполезного боя в городе и создать сильную механизированную группу, способную быстро отреагировать на удар русских. В германских частях в то время была страшная неразбериха со снабжением, и Паулюсу следовало взять все поставки под личный контроль, чтобы быть уверенным – по первому же приказу техника двинется вперед.

Если бы Паулюс осуществил все эти несложные приготовления и не побоялся взять ответственность на себя, 6-я армия не уступила бы русским и в критический момент смогла бы дать противнику решительный отпор.

Специальным распоряжением от 30 июня Гитлер запретил взаимодействие соседствующих частей. Тем не менее генерал Шмидт, по наблюдениям генерального штаба, игнорировал этот приказ. Один из офицеров 6-й армии находился в расположении румынских войск в северо-западном районе. Это был лейтенант Герхард Шток. В 1936 году на Олимпийских играх в Берлине он завоевал золотую медаль в метании копья. Генерал Штрекер также посчитал возможным послать в румынские части своего офицера. Первые сообщения об активизации действий противника за Доном стали поступать в конце октября. Главнокомандующий 3-й румынской армией генерал Думитреску считал, что сможет удержать линию обороны, если его войска займут весь южный берег Дона. Таким образом он намеревался использовать реку как естественную преграду. Еще в конце сентября Думитреску рекомендовал штабу группы армий «Б» выделить войска для прикрытия еще не занятых участков побережья Дона. В ответ инициативный генерал получил разъяснение, что все свободные части направляются в Сталинград, падение которого ожидается со дня на день.

Заметив оживление в расположении противника, румыны были сильно встревожены. И это неудивительно, ведь их дивизии, многие из которых насчитывали всего по семь батальонов, должны были прикрывать фронт протяженностью в двенадцать километров. Остро не хватало противотанковых средств. У румын имелись только 37-миллиметровые противотанковые пушки на конной тяге, которые русские в насмешку называли «пушки-колотушки», потому что их снаряды не могли повредить брони танков. Не хватало снарядов для артиллерии – большая часть боеприпасов поступала в 6-ю армию.

Думитреску отправил доклад о сложившейся ситуации в штаб группы армий «Б» 29 октября. Маршал Антонеску также обращал внимание Гитлера на опасное положение, в котором оказались румынские войска. Но Гитлер, со дня на день ожидавший сообщения об окончательном захвате Сталинграда, был занят совсем другими проблемами. К берегам северной Африки приближался англо-американский флот, войска Роммеля отступили от Эль-Аламейна – фюреру было о чем призадуматься. Начало операции «Торч» заставило его обратить внимание на Францию. 11 ноября Гитлер приказал ввести войска на еще не оккупированную территорию Франции, и в этот же день Паулюс начал свое последнее наступление в Сталинграде.

Тревожные сообщения о подготовке русскими массированного наступления участились. 7 ноября немецкий офицер, находившийся в расположении 3-й румынской армии, передал, что румыны ожидают сильной атаки противника с применением танков не позднее чем через сутки. По сообщению офицера, удара следовало ожидать на участке Клетская-Распопинская. Ошибка румынских командиров состояла в том, что они ожидали атаки в ближайшие 24 часа, связывая наступление с годовщиной Октябрьской революции. Когда же ничего не произошло, все последующие предупреждения немцы стали расценивать как паникерство.

Генерал фон Рихтгофен, ознакомившись с данными авиаразведки, окончательно убедился в том, что русские готовят мощное наступление. Поэтому, когда Паулюс 11 ноября двинул свои войска в атаку, Рихтгофен выделил часть самолетов для нанесения удара по частям русских, противостоящим 3-й румынской армии. На следующий день он записал в своем дневнике: «На Дону русские активно продолжают подготовку к наступлению. Румынская авиация непрерывно наносит удары по противнику, но русские подтянули резервы. Интересно, когда они планируют начать наступление?»

14 ноября Рихтгофен делает в дневнике следующую запись: «Погода становится все хуже. Холодный туман вызывает обледенение крыльев. На Сталинградском фронте все спокойно. Наши самолеты успешно бомбят железнодорожные пути на восток от города – места дислокации пополнений и продовольственные склады русских. Истребители уничтожают советские части, направляющиеся к Дону».

Германские самолеты, бомбившие тылы Красной Армии, нанесли 5-й танковой армии за Доном большой урон.

Хрущев и Еременко едва не погибли, когда самолеты противника неожиданно появились над Светлым Яром, где советское начальство принимало делегацию из Узбекистана. Узбекские делегаты сопровождали эшелон с подарками для защитников Сталинграда. 37 вагонов были загружены вином, сигаретами, сушеными дынями, рисом, апельсинами, грушами и вяленым мясом.

Между Ставкой фюрера, штабом группы армий «Б» и штабом 6-й армии существовали серьезные разногласия в оценке сложившейся ситуации. Гитлер считал, что дела обстоят не так уж плохо, и ограничился распоряжением пополнить румынскую армию немецкими частями. Он рекомендовал также устроить минные поля, как будто не понимал, что ни боеприпасов, ни резервных частей попросту не осталось. Правда, в резерве еще находился 48-й танковый корпус, которым командовал генерал-лейтенант Фердинанд Хейм, бывший начальник штаба Паулюса. На бумаге корпус представлял собой серьезную силу: 14-я и 22-я танковые дивизии, 1-я румынская танковая дивизия, противотанковый батальон и моторизованный артиллерийский батальон. Однако при ближайшем рассмотрении корпус уже не производил столь грозного впечатления. В нем насчитывалось всего около сотни боеспособных танков.

Что касается 14-й танковой дивизии, то она была практически уничтожена еще в ходе уличных боев в Сталинграде. Даже не было смысла ее переформировывать. Румынские танковые части состояли из легких танков «Шкода», производимых в Чехословакии. В бою против русских Т-34 у них не было никаких шансов. 22-я танковая дивизия как резервное формирование не обеспечивалась горючим и простояла без движения так долго, что мыши соорудили себе норы внутри боевых машин. Зверьки перегрызли всю электропроводку, и танки, естественно, не могли быть немедленно отправлены в бой. Многие полки дивизии были разделены на части. Немецкие танкисты бродили как неприкаянные и выясняли у румынских коллег то одно, то другое. Чтобы успокоить румын, небольшие группы, состоящие, как правило, из двух танков и двух-трех противотанковых орудий, выезжали на «охоту за дикими гусями», то есть перемещались вдоль линии фронта с участка на участок, демонстрируя противнику «боевую мощь». Адъютант фюрера Николаус фон Белов позднее утверждал, что Гитлера неверно информировали о количестве боеспособных танков в этой дивизии. Но даже если это и так, Гитлер сам виноват в том, что штабисты не осмелились сообщить ему истинное положение вещей.

Южнее Сталинграда единственным резервом немцев, который мог бы оказать помощь 3-й румынской армии, была 29-я моторизованная пехотная дивизия. Но 10 ноября командир дивизии получил приказ быстро двигаться в расположение 3-й румынской армии в район Перелазовского. Поселок Перелазовский был центром сосредоточения 48-го танкового корпуса. Несмотря на все предупреждения генерала Гота, немецкое командование не восприняло всерьез угрозу, нависшую над южным флангом.

Неустойчивая погода в первой половине ноября сильно затрудняла передвижения советских войск. Сильные морозы вдруг сменялись ледяным дождем, что, конечно, не способствовало быстрому продвижению вперед. К тому же многие русские части готовились к операции «Уран» в спешке, не были обеспечены зимней одеждой. Катастрофически не хватало рукавиц, шапок и даже портянок.

7 ноября, когда 81-я кавалерийская дивизия из 4-го кавалерийского корпуса пересекала калмыцкую степь южнее Сталинграда, четырнадцать человек, в основном узбеки и туркмены, у которых не было зимней одежды, умерли от переохлаждения. Хотя в этом случае диагноз «безответственность командиров» был бы точнее. Офицеры ехали впереди и не видели того, что происходит у них за спиной, пока продрогшие солдаты не попадали с лошадей. Бойцов положили на телеги, где они и замерзли до смерти. Животные тоже не выдерживали жуткого холода. Только в одном эскадроне за сутки погибло 35 лошадей.

Некоторые солдаты пытались увильнуть от предстоящих боев. В 93-й дивизии было отмечено семь случаев самострела и два – дезертирства. В Москву начальнику Главного политического управления Красной Армии Щербакову отправилась докладная: «Попытки предательства участились». Показателен такой факт: один член партии, стоя в карауле, прострелил себе левую руку. Что уж говорить о простых бойцах.

В Кремле царила нервозная обстановка. Жуков доложил Сталину, что начало операции «Уран» придется отложить на десять дней, до 19 ноября. Трудности с транспортом, нехватка тяжелых грузовиков не позволили в срок обеспечить ударные формирования горючим и боеприпасами. Сталин начал опасаться, что немцы узнают о готовящемся наступлении и примут надлежащие меры. Но другого выхода не было, и операцию пришлось перенести, Сталин приказал ежедневно докладывать в Ставку обо всех изменениях в расположении 6-й армии немцев и перемещениях противника. В целом советский лидер был уверен в успехе предстоящей операции. Сталин чувствовал, что на этот раз он наконец-то сможет взять реванш.

13 ноября Жуков и Василевский прилетели в Москву для доклада Сталину. Позже Жуков вспоминал: «Сталин, можно сказать, был доволен. Он не спеша попыхивал трубкой, поглаживал усы и выслушал нас не перебивая».

Накануне Сталинградской битвы разведка Красной Армии, проанализировав все сведения, сработала очень успешно. Своими достижениями разведчики как бы компенсировали все провалы и ошибки, допущенные ранее. Впрочем, многие огрехи были вызваны недоверием Сталина ко всякого рода точной информации. Особенно подозрительно он относился к разведданным[[8]].

Большая часть сведений добывалась путем захвата «языков», разведки боем и авиаразведки. Работа разведчиков в эфире тоже позволяла получать данные о противнике. Особенно хорошо разведка была поставлена в артиллерийских частях. Ракетчики поставляли генералу Воронову ценнейшую информацию о сосредоточении противника на важных участках фронта. Между тем саперы разведывали проходы в минных полях, установленных немцами. Главной проблемой тут был морозный туман, о котором и фон Рихтгофен вспоминал с таким раздражением.

12 ноября был первый сильный снегопад. Разведчики решили извлечь из этого выгоду. Надев белые маскхалаты, они группами уходили в ночную тьму. Главной задачей было заполучить «языков» и выудить из них сведения о силах противника и новых частях, находящихся в районах предстоящего наступления. Разведгруппе 173-й стрелковой дивизии сразу же повезло. Красноармейцам удалось захватить немцев, которые были заняты на строительстве бетонного бункера. Другие пленные подтвердили, что строительство бункеров идет по всему фронту, но новых формирований не прибывало. В расположении 3-ей румынской армии разведчики выяснили, что командование отправило все необходимое для строительства бункеров в тыл, где планировалось соорудить надежное убежище для штаба армии, и материалов для укрепления фронтовой линии не осталось. То есть противник явно предполагал возможность наступления на этом участке фронта, но, конечно, не знал точно, где оно должно начаться и когда.

В те дни Кремль особенно нуждался в точных сведениях о моральном состоянии бойцов 6-й армии Паулюса. С начала Сталинградской битвы не было захвачено ни одного немецкого полкового штаба. Кроме слезливых писем и приказов незначительного содержания, разведка ничем не располагала. Наконец 9 ноября генерал-майор Ратов получил документы, захваченные в расположении 384-й пехотной дивизии. Бумаги представляли собой личную и деловую переписки солдат и офицеров саксонских и австрийских полков. Ратов сразу понял – это то, чего они так долго ждали. Копии переводов были немедленно отправлены Сталину, Берии, Молотову, Маленкову, Ворошилову, Василевскому, Жукову и Александрову, начальнику отдела пропаганды и агитации. Ратов не сомневался:

Сталина очень порадует содержание этих документов. Любопытно, что люди, писавшие эти письма, так и не побывали в воюющем Сталинграде. Вот что, например, писал генерал Габленц командирам 384-й пехотной дивизии: «Я знаю, каково состояние дел в дивизии. Мне известно, что сил уже не осталось. Постараюсь сделать все возможное, чтобы улучшить положение наших бойцов. Идет жестокая битва, и с каждым днем будет все тяжелее и тяжелее. Изменить ситуацию к лучшему невозможно. Но вялость большинства солдат может быть преодолена активностью руководства. Командирам следует быть строже. В моем приказе №187-42 от 3 сентября 1942 года есть пункт о привлечении дезертиров к строжайшей ответственности. Их должен судить военный трибунал. Солдат, заснувший на боевом посту, заслуживает расстрела на месте. Пора начать жить по законам военного времени. За неповиновение приказу – смерть. Офицеры должны предупредить своих солдат, что эту зиму мы проведем в России. О доме лучше на время забыть».

Советские механизированные формирования, надежно замаскированные за линией фронта, покинули свои укрытия и двинулись на позиции, с которых должны были начать атаку. Дымовые завесы скрывали их переправу через Дон, а позади линии фронта громкоговорители передавали музыку, чтобы скрыть шум моторов.

На трех фронтах Сталинградской оси было сосредоточено и готово к наступлению более миллиона солдат. Начальник медицинской службы генерал Смирнов подготовил к приему раненых 119 полевых госпиталей. 62 тысячи коек ждали своих пациентов. Все указания были отданы за три часа до атаки. Части Красной Армии получили задание как можно глубже проникнуть в расположение противника. Об окружении пока не говорилось. Бойцы были возбуждены. Они понимали, что немцы не ожидают нападения. Техника была проверена и перепроверена. Танкисты слушали работу двигателей своих машин, как врачи вслушиваются в стук сердца. Времени на бытовые нужды – стирка, бритье, письма – совсем не осталось. Об отдыхе не могло быть и речи, сама атмосфера была напоена ожиданием битвы.

Немцы действительно не подозревали, что новый день будет сильно отличаться от предыдущих. Вечерняя сводка по 6-й армии оказалась краткой: «В целом по фронту без значительных изменений. Ледяной покров на Волге несколько ослабел».

Часть четвертая.

Ловушка, которую захлопнул Жуков

15. Операция «Уран»

19 ноября в пять часов утра в штабе 6-й армии зазвонил телефон.

Штаб располагался в Голубинском, большом казацком селении на правом берегу Дона. Шел сильный снег, и часовые ничего не могли разглядеть уже в нескольких метрах от себя. Звонил лейтенант Герхард Шток из 4-й румынской армии в районе Клетской. Его сообщение, занесенное в штабной журнал, гласило: «Согласно показаниям русского офицера, взятого в плен в расположении 1-й румынской кавалерийской дивизии, ожидаемая атака Красной Армии должна начаться сегодня в пять часов утра». Поскольку других сообщений не поступало и было уже начало шестого, дежурный офицер не стал будить начальника штаба армии. Генерал Шмидт приходил в ярость, если его беспокоили из-за ложной тревоги, а это в последнее время случалось довольно часто. Особенно тревожились румыны, чьи позиции находились северо-западное 6-й армии немцев.

Советские саперы в белых маскхалатах всю ночь обезвреживали мины, подбираясь все ближе к позициям противника. В семь часов утра по московскому времени (пять по берлинскому) русские артиллеристы, получив команду «Сирена», начали подготовку к массированному обстрелу румынских частей. Один советский генерал рассказывал, что белый ледяной туман «был плотным, как молоко».

В связи с плохой видимостью в штабе даже обсуждался вопрос об отсрочке наступления, но в конце концов было принято решение действовать по заранее намеченному плану. Сигнал к началу обстрела, отданный звуком труб, ясно слышали в румынских войсках.

В штабе 6-й армии снова раздался телефонный звонок. Лейтенант Шток объяснил капитану Верху, что звуковой сигнал означает подготовку к массированному обстрелу. «Я думаю, румынам не выстоять, – поделился своими соображениями лейтенант. – Как бы то ни было, я буду регулярно докладывать вам обстановку в частях». На этот раз Верх не колеблясь разбудил генерала Шмидта.

На двух главных участках фронта, выбранных для атак с севера, 3 500 орудий и тяжелых минометов должны были огнем расчистить путь для двенадцати пехотных дивизий, трех танковых и двух кавалерийских корпусов.

Первые залпы прогремели в утренней тишине как раскаты грома. В непроглядном тумане наблюдатели не могли корректировать огонь, да этого и не требовалось. Все объекты были пристреляны за несколько дней до начала наступления. Снаряды ложились точно в цель.

Земля дрожала так, будто началось землетрясение. Лед на лужах потрескался, и они стали похожи на старые зеркала. Обстрел был настолько мощным, что гул орудий разбудил офицеров 22-й танковой дивизии немцев, находившейся в 30 километрах от места событий. В дивизии не стали ждать приказаний сверху, обстановка и так была ясна. Танки стали немедленно готовить к бою.

Русские солдаты в расположениях Донского и Сталинградского фронтов тоже слышали отдаленные раскаты орудийных залпов. На все вопросы о том, что происходит, командиры были вынуждены отвечать, что ничего не знают.

Соблюдалась строжайшая секретность. До самого исхода сражения, пока не стал ясен его окончательный результат, не делалось никаких заявлений. В своей речи по поводу 25-ой годовщины революции Сталин лишь намекнул на возможность активных действий. Он сказал: «Будет и на нашей улице праздник».

Час спустя советские стрелковые дивизии, не дожидаясь поддержки танков, двинулись вперед. Батареи «катюш» продолжали обстрел вслепую, перенеся огонь в глубь румынских позиций. Орудия теперь били по второй линии обороны и румынской артиллерии. Плохо вооруженные румынские пехотинцы, ошеломленные мощным артиллерийским обстрелом, все-таки оказали красноармейцам серьезное сопротивление и храбро сражались. «Атака отбита», – докладывал в штаб немецкий офицер-связист из 13-й румынской пехотной дивизии. Второй удар русских, на этот раз при поддержке танков, также был отражен.

Внезапно грохот разрывов затих. Советская артиллерия прекратила огонь. Густой туман только усиливал тишину, повисшую в воздухе. Несколько минут спустя румыны услышали рокот танковых двигателей. Массированная артподготовка превратила нейтральную полосу в месиво из снега и грязи, что сильно затруднило продвижение «тридцатьчетверок». А ведь танкистам, помимо этого, нужно было строго придерживаться узких проходов в минных полях. Саперы сидели на броне за башнями танков второй и третьей линии. Если танк из первой линии подрывался на мине, звучала команда: «Саперы, вперед!» и они, под огнем румынской пехоты, бежали прокладывать для танков новый маршрут.

Румынские солдаты отважно сражались, отразили еще несколько атак русской пехоты и подбили много танков, и все же они были обречены. Советские танки группами прорывали оборону румын, атаковали с флангов и тыла. Чтобы сэкономить время, русские танкисты нанесли по румынским позициям лобовой удар и около полудня полностью сокрушили их. 4-й танковый и 3-й гвардейский кавалерийский корпуса Красной Армии устремились в глубь расположения 4-го румынского корпуса в районе Клетской и взяли направление на юг. Советские кавалеристы на косматых низкорослых казацких лошадях, с автоматами за спиной галопом неслись вслед за танками, почти не уступая им в скорости.

Полчаса спустя тридцатью километрами западнее 5-я танковая армия генерала Романенко сломала оборону 2-го румынского корпуса. Широкие гусеницы «тридцатьчетверок» легко смяли проволочные заграждения и проутюжили траншеи. За танками следовал 8-й кавалерийский корпус. В его задачу входило прикрытие правого фланга атаки и расширение кольца окружения к западу.

Ближе к обеду ветер немного разогнал туман, и в воздух поднялись несколько эскадрилий из 2-й, 16-й и 17-й воздушных армий русских. Или аэродромы Люфтваффе находились в условиях худшей видимости, или немцы просто не хотели рисковать, но германские самолеты в тот день в небо не поднялись. «Опять русские мастерски воспользовались плохой погодой, – записал Рихтгофен в своем дневнике. – Дождь, снег, ледяной туман сделали полеты невозможными. Не удалось бомбовыми ударами помешать противнику перейти Дон».

До 9.45 штаб 6-й армии не был официально уведомлен о начале наступления Красной Армии. Столь замедленная реакция говорила о том, что на текущий момент обстановка расценивалась как серьезная, но не катастрофическая. В Сталинграде даже продолжались атаки с применением танков.

В 11.05 генерал фон Зоденштерн, начальник штаба группы армий «Б», позвонил Шмидту и сообщил, что 48-й танковый корпус генерала Гейма послан в район севернее Большого для поддержки румынских частей. (Фактически корпус наступал в районе Клетской, но неожиданно от Гитлера пришло указание сменить направление движения, что привело Гейма в бешенство.) Зоденштерн полагал, что части 11-го корпуса генерала Штрекера необходимо перебросить для укрепления обороны восточнее Клетской, где держалась 1-я румынская кавалерийская дивизия. Но пока в этом районе было замечено всего двадцать танков противника. Немцы не сочли это серьезной опасностью. В 11.30 один из полков 44-й австрийской пехотной дивизии получил приказ вечером начинать двигаться на запад. Между тем части 6-й армии уже практически потеряли возможность покинуть район большой излучины Дона. Свобода их передвижения была резко ограничена.

Несмотря на усиленную работу связистов и дополнительно проложенные телефонные линии, подробной информации о происходящем почти не было. Первые сообщения начали поступать в штаб 6-й армии более чем через два часа после прорыва русских. Новости принесли сами красноармейцы на броне своих танков, 4-й танковый корпус генерал-майора Кравченко пронзил боевые порядки 13-й румынской пехотной дивизии насквозь и оказался всего в шести километрах от Громкого. Эта новость посеяла панику в румынских штабах. Офицеры в страхе бежали, побросав в грузовики ящики с документами и личные вещи. Что происходило дальше к западу, где атаковала 5-я танковая армия Романенко, было вообще неизвестно.

Идея послать 48-й танковый корпус для контратаки на северном направлении показывает, насколько рабская психология была присуща немецким генералам. Они беспрекословно выполняли даже явно ошибочные приказы Гитлера. Обычно в немецком танковом корпусе насчитывалось больше машин, чем в советской танковой армии, но в 48-ом корпусе боеспособных танков не хватало даже на дивизию. В 22-й танковой дивизии немцев осталось всего тридцать машин и так мало горючего, что приходилось брать его у румын. По всей армии ходила шутка о «мышах-саботажниках», однако вскоре солдатам стало не до смеха. Обстановка все ухудшалась.

Противоречивые приказы только усугубляли ситуацию. Вместо того чтобы держаться ближе к корпусу Гейма, 1-я румынская танковая дивизия отклонилась от него на марше. К тому же русские неожиданно атаковали штаб румынской дивизии. Во время боя вышла из строя рация – единственное средство коммуникации. Связь со штабом генерала Гейма была потеряна на несколько дней.

Самым удивительным оказалось, пожалуй, то, что Паулюс никак не отреагировал на происходящее в эти тяжелые для вермахта дни – генерал бездействовал. 16-я, 24-я танковые дивизии и другие части завязли в боях в Сталинграде. Так ничего и не было сделано для доставки топлива, боеприпасов и продовольствия к дивизиям.

Во второй половине дня 19 ноября советские танки колоннами продолжали двигаться в южном направлении. Поскольку ориентиров в заснеженной степи почти не было, танкисты использовали местных жителей в качестве проводников. Но этого оказалось недостаточно. Видимость была настолько плохая, что командирам приходилось ориентироваться по компасу. Снег заносил глубокие балки; местами высокая, покрытая инеем степная трава выглядывала из-под сугробов, а дальше тянулось обманчиво ровное пространство. Танки так бросало из стороны в сторону, что только мягкие кожаные шлемы спасали экипажи от серьезных повреждений. И все же не обошлось без многочисленных переломов, в основном рук. Несмотря на это, танковые колонны продолжали движение.

Командиров 4-го танкового корпуса, продолжавшего марш к югу от Клетской, особенно беспокоила уязвимость левого фланга. Контратаки немцев можно было ожидать в любую минуту. Румыны были уже не способны атаковать. Буран усиливался, снег забивал смотровые щели и не давал возможности прицеливаться. Около четырех начало темнеть, и командиры приказали включить огни, иначе нельзя было двигаться дальше.

На западном участке прорыва танкисты из 26-го корпуса генерала Родина увидели впереди сильный пожар. Горела колхозная усадьба. Ее подожгли немцы, прежде чем начали стремительное отступление. Противник как бы предупреждал о своем присутствии. Не успели танкисты выключить фары, как германская артиллерия открыла огонь.

Немного правее 1-й танковый корпус Баткова наткнулся на пресловутый 48-й танковый корпус немцев. Немецкие танкисты еще не исправили неполадки в энергосистеме, а узкие гусеницы их танков увязали в снегу. Бой в темноте носил беспорядочный характер. Обычное немецкое превосходство в тактических навыках и координации действий было окончательно потеряно.

Приказ немецкого командования о переброске части 11-го корпуса и 14-й танковой бригады из Сталинграда в район Клетской для ликвидации прорыва противника безнадежно опоздал. Штабы группы армий «Б» и 6-й армии не имели точной информации и отдавали распоряжения вслепую. Генерал фон Рихтгофен записал в своем дневнике: «Невозможно прояснить ситуацию даже с помощью авиаразведки». Русские старались еще больше запутать противника, нанося удары вдоль всего фронта 6-й армии.

К пяти часам вечера, когда 4-й танковый корпус Кравченко прошел уже более двадцати километров, генерал Штрекер получил приказ силами своего 11-го танкового корпуса обеспечить новую линию обороны для защиты тылов 6-й армии. Немецкие генералы, включая Рихтгофена, все еще не понимали истинных целей Красной Армии. Рихтгофен писал домой: «Будем надеяться, что русские не достигнут железной дороги – главной артерии нашего снабжения». Немцам и в голову не приходило, что русские стремятся полностью окружить 6-ю армию.

В 18.00 штаб генерала фон Зейдлица получил распоряжение: частям 24-й танковой дивизии покинуть Сталинград и направляться в район Песковатка-Вертячий. В 22.00 (с начала наступления русских прошло семнадцать часов) штаб 6-й армии получил от генерал-полковника фон Вейхса категоричный приказ прекратить сражение в Сталинграде. «Изменение ситуации в районе 3-й румынской армии требует решительных мер и насколько возможно быстрого продвижения войск для защиты тыла и коммуникационных линий 6-й армии», – говорилось в приказе. Все наступательные действия в Сталинграде предписывалось прекратить немедленно. Танковые и моторизованные части нужно было бы перебросить в западном направлении еще несколько часов назад. Поскольку никаких приготовлений для переброски войск не производилось, о скорости не могло быть и речи. К тому же 62-я армия Чуйкова перешла в наступление, чтобы не дать немцам выбраться из города.

16-я танковая дивизия немцев, в которой служило много русских перебежчиков, также получила приказ двигаться на запад к Дону. Как и 24-я танковая дивизия, она должна была по пути заправиться горючим, потому что в Сталинграде его катастрофически не хватало. Но прежде всего дивизии надо было выйти из боя, который она вела в районе Рынка. И хотя большая часть дивизии следующим вечером двинулась на запад, танки ее 2-го полка продолжали сражаться в городе до трех часов утра 21 ноября, К тому времени с начала наступления русских прошло уже 46 часов.

Поскольку советское наступление развивалось в тылу 6-й армии, Паулюс по-прежнему ничего не предпринимал. Он считал, что раз сражения происходят вне зоны его ответственности, то лучше подождать приказаний сверху.

Штаб группы армий «Б» тоже ожидал указаний фюрера. Стремление Гитлера к мелочной опеке привело к фатальной пассивности генералитета именно в тот момент, когда требовалась быстрота в принятии решений. Никто не задумался над намерениями противника. Перебросив танковые силы 6-й армии через Дон для защиты тыла и левого фланга, немецкое командование совершило роковую ошибку. Южный фланг 6-й армии остался совершенно без прикрытия.

Утром 19 ноября солдаты 4-й танковой армии немцев явственно слышали грохот артиллерийской канонады, хотя и находились более чем в шестидесяти километрах от места боев. Бойцы поняли, что началось большое наступление, но никто точно не знал, что происходит. Командир одного из батальонов 297-й пехотной дивизии Бруно Гебель страдал от полной неизвестности. На этом участке фронта было спокойно целый день.

Земля промерзла, и степь выглядела уныло. Сильный ветер сметал и уносил мелкий сухой снег, больше похожий на белую пыль. Солдаты из 37-й пехотной дивизии слышали, как на Волге сталкиваются и ломаются льдины, плывущие по реке. Ночью штаб дивизии получил сообщение о том, что все атаки 6-й армии в Сталинграде прекращены.

Следующее утро опять выдалось морозным и туманным. Командующий Сталинградским фронтом генерал Еременко, несмотря на настойчивые звонки из Москвы, решил отложить начало артподготовки. Лишь в десять часов артиллерия и батареи «катюш» открыли огонь. Через три четверти часа русские войска двинулись вперед по проходам в минных полях, подготовленным ночью саперами. Южнее Бекетовки 64-я и 57-я армии шли следом за ударными частями 13-го механизированного корпуса. Двадцатью километрами южнее, из района озер Сарпа и Цаца, пошли в атаку 4-й механизированный и 4-й кавалерийский корпуса 51-й армии.

Солдаты немецких частей, соседствующих с 20-й румынской пехотной дивизией, видели, как массы советских танков волнами накатывают на позиции румын. Точного количества войск немцы, конечно, не знали. Гебель вышел на связь с командиром одного румынского полка, полковником Гроссом. Тот когда-то служил в австро-венгерской армии и хорошо говорил по-немецки. Он сообщил, что в его полку всего одна 37-миллиметровая противотанковая пушка на конной тяге. И все же румынские солдаты, в основном бывшие крестьяне, храбро сражались, отлично понимая, что рассчитывать могут только на себя. Румынские офицеры и младшие командиры никогда не шли впереди. Большую часть времени они проводили в тылу, в блиндажах с музыкой и алкоголем. В советских сообщениях отмечалось, что румынская оборона оказалась сильнее, чем ожидалось.

Гебель видел атаку с наблюдательного пункта. «Румыны отважно защищали свои позиции, но у них не хватило сил долго сдерживать напор русских», – записал он позднее в своем дневнике. Советские танки быстро продвигались вперед, снег из-под гусениц летел во все стороны. Каждая машина несла на броне ударную группу из восьми бойцов, одетых в белые маскхалаты.

Волгу сковало льдом, из-за этого снабжение частей, атакующих южнее Сталинграда, было затруднено. Дивизии стали ощущать нехватку продуктов питания уже на второй день наступления. Три дня спустя в 157-й стрелковой дивизии русских не осталось ни хлеба, ни мяса. Чтобы выйти из положения, все грузовики, даже находившиеся в распоряжении медицинской службы, были направлены на доставку продовольствия передовым частям.

На обратном пути машины забирали раненых, которых наступающие подразделения просто оставляли позади себя в снегу.

Энтузиазм атакующих превосходил все ожидания.

Бойцы понимали, что своими руками вершат историю. Связист из 157-й стрелковой дивизии добровольно пошел впереди танков, указывая проход в минном поле. «Пришел долгожданный час, когда мы прольем потоки вражеской крови. Наконец-то мы отомстим за наших жен, детей, матерей», – говорилось в обращении политуправления Сталинградского фронта к войскам. Для сражавшихся под Сталинградом эти дни стали более памятными, чем капитуляция немецких войск и падение Берлина.

Советские бойцы получили возможность отомстить за поруганную Родину. Правда, основную тяжесть боев с советской армией несли пока лишь румынские дивизии. Офицеры из штаба Гота говорили, что у румын при виде русских начиналась «окопная болезнь». Согласно советским сообщениям, многие румынские солдаты просто бросали оружие, поднимали руки вверх и кричали: «Антонеску капут!» Пленных румын строили в колонны, но прежде чем отправить их в лагеря, многих расстреливали. Таким образом русские бойцы сводили с противником свои счеты. Дело в том, что в расположении румынских частей было обнаружено несколько трупов советских офицеров. Очевидно, это и вызвало суровую расправу.

Русские быстро осуществили прорыв в юго-восточном направлении, но наступление развивалось не совсем по плану. В передовых частях царила неразбериха, вызванная противоречивыми распоряжениями. Генерал-майор Вольский потерял контроль над головными колоннами 4-го механизированного корпуса, которые в своем стремительном движении на запад от соленых озер перемешались, и теперь было очень трудно определить местонахождение некоторых из них[[9]].

Севернее частей Вольского наступал 13-й механизированный корпус полковника Танасчишина. Грузовиков не хватало, и пехота не поспевала за танками. Сложности начались, когда корпус встретил противника куда более грозного, чем румыны. Путь корпусу Танасчишина преградила единственная на этом участке фронта резервная часть немцев. Это была 29-я мотопехотная дивизия генерала Лейзера. Бой произошел в десяти километрах южнее Бекетовки, и, хотя дивизия нанесла по советским колоннам ощутимый удар, генерал Гот получил приказ перебросить ее для защиты южного фланга 6-й армии. Части 6-й румынской армии были рассеяны, новую линию обороны практически невозможно было создать. Даже штаб Гота находился под постоянной угрозой. Теперь только 6-й румынский кавалерийский полк находился на пути ударных русских группировок к Дону.

Успех атаки Лейзера показал, что если бы Паулюс накануне наступления Красной Армии сформировал сильный подвижный резерв, то немцы смогли бы нанести удар на южном направлении и относительно легко прорвать еще слабое кольцо окружения. Затем германские войска могли бы обрушиться на русских возле Калача и таким образом предотвратить окружение с севера. Однако этого не произошло. Ни Паулюс, ни Шмидт не осознали серьезности положения.

Утром в пятницу, 20 ноября, когда южнее Сталинграда велась артподготовка, 4-й танковый корпус Кравченко, пройдя 25 километров по тылам дивизий Штрекера, повернул на юго-восток. Тем временем 3-й гвардейский кавалерийский корпус атаковал с востока 11-й корпус немцев. Штрекер пытался организовать защиту тылов своих частей южнее большой излучины Дона, где в оборонительной линии немцев возникла брешь. Однако с северо-востока корпус Штрекера вынужден был вступить в бой с советской 65-й армией, которая, непрерывно атакуя, не позволила немцам перебросить войска.

Поскольку румыны сложили оружие, 376-я пехотная дивизия вермахта была вынуждена развернуться и отражать атаки Красной Армии с запада, одновременно пытаясь получить поддержку от 14-й танковой дивизии, расположенной несколько южнее. Австрийской 44-й пехотной дивизии из-за нехватки горючего также пришлось сместиться к западу.

Командир 14-й танковой дивизии немцев не имел ясного представления о планах и действиях противника. Продвинувшись сначала на 12 километров к западу, в полдень дивизия вернулась назад в район Верхне-Бузиновки. По пути она столкнулась с фланговыми частями 3-го гвардейского кавалерийского корпуса и вступила с ними в бой. За первые два дня наступления немцы уничтожили 35 советских танков.

Катастрофическая нехватка горючего затрудняла продвижение немецких танковых и моторизованных дивизий, направлявшихся для усиления линии обороны к западу от Сталинграда. Танкистов также не хватало, ведь многие из них по приказу Гитлера использовались в качестве пехотинцев в уличных боях в Сталинграде. Только сейчас стала ясна вся пагубная подоплека приказа о переброске лошадей из 6-й армии на запад. Русские наступали, а немцы даже не могли воспользоваться своей артиллерией.

Советские ударные группировки вклинивались все глубже в оборону противника. Румынская армия погибала. Офицеры бросали штабы. Как писал один советский журналист, «по пути следования русских танков дорога была устлана трупами врагов. Стояли брошенные орудия. В балках в поисках растительности бродили отощавшие лошади; некоторые из них тащили за собой сломанные повозки. От горящих грузовиков поднимались клубы серого дыма. Повсюду валялись каски, ручные гранаты и коробки из-под патронов». Отдельные группы румынских солдат пытались продолжать сопротивление, но вскоре были сломлены частями 5-й танковой и 21-й армий. Главный штаб румынских частей был покинут в такой спешке, что танкисты из 26-го корпуса генерала Родина захватили не только штабные документы, но и шинели румынских офицеров. Видимо, их владельцы раздетыми убежали в морозную ночь. Что особенно важно, наступающие русские колонны захватили и нетронутые запасы горючего, которого так не хватало в Красной Армии.

Между тем 22-я танковая дивизия немцев медленно отступала под натиском «тридцатьчетверок» из 1-го танкового корпуса. На следующий день дивизия попыталась контратаковать, но попала в окружение. Сократившись по количеству машин до танковой роты, она все-таки вырвалась из кольца и отступила к юго-западу, преследуемая 8-м кавалерийским корпусом русских.

В это же время 26-й танковый корпус Родина, уничтожив 1-ю румынскую танковую дивизию, которая стала на его пути, быстро продвигался по открытой степи в юго-восточном направлении. Частям был отдан приказ оставлять недобитого противника позади. Важнее было добраться до намеченного пункта точно в срок. Воздушная разведка Люфтваффе могла бы заметить, что три танковых корпуса русских параллельными курсами продвигаются все дальше на юго-восток, замыкая кольцо окружения вокруг 6-й армии. Но германская авиация бездействовала в эти дни, поэтому тревожные звонки зазвучали в штабе Паулюса только вечером 20 ноября.

Единственным крупным соединением румын, которое еще продолжало сопротивление, была группировка генерала Ласкара. В нее вошли остатки 5-й румынской армии, рассеченной ударами русских танков. Ласкар, получивший за Севастополь Рыцарский крест, был одним из немногих румынских военачальников, которых немцы действительно уважали. Он держался из последних сил, рассчитывая на помощь 48-го танкового корпуса.

Штаб 6-й армии находился в 20 километрах севернее Калача, в Голубинском. Несмотря на тревожные звонки, штабисты продолжали верить в лучшее. 21 ноября в 7.40 утра в штаб группы армий «Б» было отправлено сообщение, которое Паулюс и Шмидт искренне считали достоверным. Они сохраняли уверенность в том, что атака 3-го гвардейского кавалерийского корпуса русских на левый фланг дивизий Штрекера и есть главный удар, и надеялись переброской войск из-под Сталинграда на запад выправить положение.

Тем же утром, только чуть позже, Паулюс получил целую серию шокирующих сообщений. С разных участков фронта сигнализировали о серьезности ситуации. Штаб группы армий «Б» предупреждал о возможности ударов с запада и юго-востока по южному флангу 6-й армии. Пришло донесение о том, что крупная танковая группировка противника (имелся в виду 4-й танковый корпус Кравченко) приближается к 6-й армии и находится уже менее чем в двадцати километрах от немецких позиций. Возникла угроза выхода русских к Донской железной дороге. В этом случае снабжение 6-й армии военным оборудованием и продовольствием стало бы невозможным. Кроме того, русские тогда смогли бы контролировать большую часть мостов и переправ через Дон. У 6-й армии не хватало сил для того, чтобы самостоятельно справиться с этой угрозой. В довершение всех бед ремонтные базы и склады армии оказались совершенно не защищены. Только сейчас Паулюс и Шмидт поняли, что противник с самого начала стремился к полному окружению. Диагональные удары русских с северо-запада и юго-востока сошлись в районе Калача.

Не только заблуждение Гитлера по поводу того, что у русских якобы нет резервов, привело к столь губительным последствиям. Многие немецкие генералы, заносчивые и надменные, склонны были недооценивать противника. Один из офицеров 6-й армии говорил: «Паулюс и Шмидт ожидали атаки, но не такой. Впервые русские использовали танки столь же массово и эффективно, как мы». Даже Рихтгофен нехотя признал превосходство Красной Армии, написав о русском наступлении как о «поразительно успешном ударе». Фельдмаршал фон Манштейн, в свою очередь, правда, уже гораздо позже, говорил, что штаб 6-й армии слишком медленно реагировал на происходящее и не смог разглядеть тот очевидный факт, что русские изначально стремились к Калачу – месту встречи своих ударных группировок.

После полудня большая часть штаба Паулюса перебралась на узловую железнодорожную станцию Гумрак, чтобы быть поближе к основным частям 6-й армии. Тем временем Паулюс и Шмидт на двух легких аэропланах вылетели в Нижне-Чирскую, где генерал Гот назначил совещание. В покинутом Голубинском догорали кучи штабных документов. От пылающих зданий в небо поднимался черный дым. Штабисты уезжали в страшной спешке, пропустив мимо ушей сообщение штаба группы армий «Б»: «Несмотря на угрозу временного окружения, 6-я армия продолжает стойко удерживать свои позиции».

А между тем уже к 21 ноября у немцев не осталось никакой надежды на то, что позиции удастся удержать. Части 16-й танковой дивизии задерживались, и между 11-м корпусом Штрекера и другими частями, пытающимися организовать новую линию обороны, возникла брешь. Этим немедленно воспользовались 3-й гвардейский кавалерийский полк и 4-й механизированный корпус Красной Армии. Дивизия Штрекера, подвергаясь непрерывным атакам с севера и северо-востока, была вынуждена начать отступление к Дону. Ошибочность переброски танковых соединений 6-й армии в западном направлении стала очевидна.

Калач – главный пункт назначения, к которому стремились три советских корпуса, в то же время являлся самым уязвимым местом немецкой обороны. Организованной обороны здесь не было: лишь несколько разрозненных подразделений, отряд полевой жандармерии и зенитная батарея, транспортная рота и ремонтные мастерские 15-й танковой дивизии немцев обосновались в Калаче на зимовку. Первые известия о серьезных изменениях в ситуации на фронте поступили сюда 21 ноября в десять часов утра. Солдаты с удивлением узнали о том, что русские танковые колонны прорвались с северо-запада через румынские позиции и быстро приближаются к Калачу. Около пяти часов вечера стало известно о прорыве южнее Сталинграда. Немцы не знали, что механизированный корпус Вольского уже приблизился к бывшему штабу 4-й танковой армии вермахта и находится всего в 30 километрах от поселка.

Части немцев, расположенные в Калаче, не имели конкретного боевого приказа и занимали крайне невыгодные позиции. На западном берегу Дона находились четыре зенитные батареи, и еще два зенитных орудия были установлены на восточном берегу. Мост, по которому можно было попасть в поселок, охраняли двадцать пять солдат из полевой жандармерии. В самом Калаче находился лишь неполный батальон тыловиков.

Командующий 26-м танковым корпусом генерал-майор Родин приказал командиру 19-й танковой бригады подполковнику Г. К. Филиппову захватить мост, ведущий в Калач. Колонна танков Филиппова приблизилась к поселку с востока на рассвете 22 ноября. В 6.15 утра два трофейных немецких танка и бронетранспортер с включенными огнями, чтобы не вызывать подозрения, выехали на мост через Дон и открыли по охране огонь. Еще шестнадцать советских танков спрятались в густом кустарнике на берегу реки. Это было то самое место, с которого немецкие танкисты 2 августа смотрели на город.

Несколько танков Филиппова было подбито, но в целом дерзкий план себя оправдал. Отряд, захвативший мост, открыл дорогу «тридцатьчетверкам». Попытки немцев взорвать мост были предотвращены. Вскоре подоспела русская мотопехота и другие танковые соединения. Последовали две атаки, поддержанные огнем орудий и минометов с другого берега Дона. К полудню советская пехота ворвалась в поселок. На улицах царил хаос. Несколько тяжелых орудий, имевшихся в распоряжении сводного батальона, огня так и не открыли. То ли были неисправны, то ли не было боеприпасов. Взорвав ремонтные мастерские, немцы погрузились в машины и спешно покинули Калач, устремившись к Сталинграду на соединение со своими частями.

23 ноября в районе Калача встретились 4-й и 26-й танковые корпуса, наносившие удары с северо-запада, и 4-й механизированный корпус Вольского, шедший с плацдарма южнее Сталинграда. Сигнализируя друг другу зелеными ракетами, передовые части русских встретились в открытой степи около Советского. Позже эта встреча в пропагандистских целях была повторена и запечатлена кинокамерами. На кадрах кинохроники танкисты и пехотинцы празднуют успех, угощая друг друга водкой и колбасой. Интересно было бы узнать, как это происходило на самом деле.

В расположении немецких войск стремительно распространилась новость: «Мы окружены!» 22 ноября протестанты отмечали день поминовения усопших. Этот день, как писал Курт Ребер, священник 16-й танковой дивизии, стал днем «сомнений, смятения и ужаса». Правда, многие не слишком серьезно отнеслись к тревожным новостям. Окружения случались и в предыдущую зиму, но их быстро ликвидировали. Наиболее дальновидные офицеры понимали, что свежих частей, способных прийти им на помощь, просто-напросто нет. «Только сейчас мы осознали, в каком опасном положении оказались. Так глубоко в России, отрезанные от своих...» – вспоминал Фрайтаг-Лоригофен.

В сорока километрах западнее угасал последний очаг сопротивления румынских войск. В начале дня генерал Ласкар отклонил предложение русских о капитуляции. «Мы будем сражаться, не допуская мысли о сдаче», – заявил он. Но его войскам неоткуда было ждать помощи. Кроме того, боеприпасы подходили к концу.

Захват Калача советскими частями поставил 11-й армейский корпус Штрекера в опасное положение. В условиях полной неопределенности и хаоса корпус вел тяжелые оборонительные бои, отражая атаки сразу с трех стороной, имея в распоряжении крайне противоречивую информацию. Вся неразбериха этих дней отражена в дневнике немецкого артиллерийского офицера.

«20.11. Наступление заканчивается??! Меняем позицию, перемещаемся к северу. У нас осталось одно орудие, все остальные выведены из строя. 21.11. С раннего утра – вражеские танки. Снимаемся с позиций, отступаем. Наша пехота – мотоциклисты и саперы – нуждается в прикрытии. Сегодня еще больше румын, не останавливаясь, прошли мимо нас в тыл. Мы отходим. Русские напирают уже с двух сторон. Новые огневые позиции. Выстоять хотя бы немного, затем отступить. Строим блиндажи. 22.11. В 15.30 – тревога. Нас, артиллеристов, бросают в бой как простых пехотинцев. Русские приближаются. Румыны бегут. Мы не сможем удержать эту позицию. С нетерпением ожидаем приказа об отходе».

Во время отступления немецкие пехотные дивизии столкнулись с кавалерийскими частями противника. Поскольку лошадей в германской армии не хватало, немцы использовали вместо тягловых животных русских военнопленных. «Мы тянули повозки вместо лошадей, – вспоминал один советский ветеран. – Тех, кто не мог двигаться быстро, убивали на месте. Мы тащили телеги четыре дня без всякого отдыха».

В лагере для военнопленных возле Вертячего немцы отбирали самых здоровых узников и увозили с собой. Оставшиеся, больные и беспомощные люди, были брошены на произвол судьбы. Когда к лагерю подошли части 65-й армии русских, из девяноста восьми пленных в живых осталось только двое.

Фотографы сделали снимки, от которых кровь стыла в жилах. Впоследствии фотографии были опубликованы, что дало советскому правительству дополнительный повод обвинить нацистов в военных преступлениях.

376-я пехотная дивизия Эдлера фон Даниэльса понесла большие потери. После упорных боев в дивизии осталось всего 4 200 человек. Атаки русских следовали одна за другой. 22 ноября бойцы Даниэльса отходили по западному берегу Дона на юго-восток. Два дня спустя дивизия переправилась через Дон по мосту возле Вертячего. В том же направлении двигался и один из танковых полков 16-й танковой дивизии. Полк переправился через Дон, надеясь примкнуть к 11-му армейскому корпусу. 23 ноября танкисты попали в засаду. Советские пехотинцы в белых маскхалатах были вооружены противотанковыми ружьями. Опасаясь встречного боя и испытывая острую нехватку горючего, полк отступил.

Ситуация складывалась хуже, чем в декабре 1941 года, когда немцы отступали от Москвы. Только теперь вермахт отходил на восток, возвращаясь назад к Сталинграду. Тяжелые уроки прошлого года не пошли впрок. У многих солдат не оказалось зимней одежды. Большая часть румынских, да и немецких солдат не имели на себе ничего, кроме коричневой формы. Стальные каски выбрасывались за ненадобностью. Лишь немногие счастливчики, в основном офицеры, укрывали головы шапками из овчины. На обочинах дорог стояли сожженные автомобили и даже зенитные орудия. Их взорванные стволы напоминали лепестки чудовищных цветков. Ближе к переправе через Дон начиналось кладбище грузовиков, штабных автомобилей, машин связи.

На мосту у Акимовского разыгрывались просто безобразные сцены. Солдаты пихали друг друга, дрались и даже стреляли, стремясь прорваться на восточный берег, слабых и раненых затаптывали насмерть. Офицеры угрожали друг другу оружием, споря о том, чья часть пройдет первой. Отряды полевой жандармерии, вооруженные автоматами, даже не пытались вмешаться. Некоторые солдаты, чтобы избежать давки, пробовали перейти Дон по льду. Однако лед был относительно крепок только у берега, ближе к стремнине смельчаков подстерегали коварные полыньи. Провалившиеся под лед были обречены, но никто и не думал протянуть им руку помощи. На ум невольно приходило сравнение с переправой наполеоновской армии через Березину.

Один офицер, такой же небритый, как и окружающие его солдаты, все же смог прекратить безобразия на переправе. Используя пистолет в качестве средства убеждения, он сколотил небольшой разношерстный отряд и навел на мосту относительный порядок. Затем из танкистов и артиллеристов он организовал несколько групп прикрытия. Для этого пришлось вновь прибегнуть к угрозам, но в конце концов позиции были заняты и немцы стали ждать, не появятся ли из ледяного тумана советские танки или кавалерия.

Деревни на восточном берегу Дона заполонили немецкие солдаты, отбившиеся от своих батальонов. Все они были заняты поисками пищи и хоть какого-нибудь укрытия от жуткого холода. Измотанные, истощенные румыны, которые отступали уже целую неделю, не могли рассчитывать на помощь и участие со стороны немцев. Один германский офицер записал в своем дневнике: «Мы заставили румын разбить бивак подальше от нас». По пути отступления солдаты натыкались на склады снабжения, но это лишь усиливало хаос. Офицер-танкист позже докладывал о беспорядках в районе Песковатки. Особенно разнузданно вели себя зенитчики из Люфтваффе. Они без разбора взрывали и поджигали здания и технику. Все склады, обнаруженные отступающими, были разграблены. Горы консервов перекочевали в солдатские рюкзаки. Специальных консервных ножей, конечно, ни у кого не было, и бойцы в нетерпении вскрывали банки штыками, зачастую даже не зная, что в них находится. Если там оказывались кофейные зерна, их тут же высыпали в каску и дробили. Многое просто выбрасывалось. Снабженцы сжигали абсолютно новую амуницию, а те, у кого не было зимней одежды, старались выхватить из огня хоть что-нибудь для себя. Почтовики тоже жгли письма и посылки, во многих из них находилась провизия, присланная солдатам из дома.

Ужасные сцены разыгрывались в полевых госпиталях. «Все бегут, – писал один офицер из ремонтной бригады в Песковатке. – Легкораненые сами вынуждены искать себе ночлег». Некоторые пациенты провели ночь прямо в снегу. Кое-кому повезло еще меньше. Во дворах на морозе стояли грузовики, забитые наспех перевязанными ранеными, водители бежали, бросив свои машины, и живые лежали вперемежку с трупами. Никто не позаботился о том, чтобы доставить им пищу и воду. Доктора и санитары были слишком заняты, а проходившие мимо солдаты не обращали на крики о помощи никакого внимания. Младшие командиры, возглавлявшие отряды из отставших от своих частей солдат, проверяли всех больных и раненых, которые могли ходить. Многих отправляли не на лечение, а на переформирование. Даже сильно обмороженных возвращали в части.

Внутри госпиталей дела обстояли не лучше. Спертым, насыщенным гнойными испарениями воздухом даже здоровому человеку тяжело было дышать, но там, по крайней мере, топили. Санитары в страшной спешке делали перевязки, снимали бинты, в которых уже копошились паразиты, промывали раны и накладывали свежие повязки. Выживет солдат или нет, зависело не только от тяжести, но и от вида ранения. Солдат, получивших ранение в голову или в живот, просто относили в сторону – умирать. Для того чтобы прооперировать таких пациентов, потребовалось бы полтора-два часа, а процент выживших был крайне низок. Поэтому приоритет невольно отдавался легкораненым, которые могли ходить. Их еще можно было послать в бой. Везде стояли носилки. Поврежденные конечности обрабатывались максимально быстро. Хирурги в резиновых фартуках, вооруженные скальпелями и пилами, работали по двое, без особых раздумий ампутируя руки и ноги. Им помогали санитары. Эфир приходилось экономить, поэтому операции часто проходили почти без наркоза. Отрезанные конечности бросали в ведра. Пол вокруг операционных столов был скользким от крови. Тошнотворные запахи перебивали запах карболки. Казалось, работе на этом «мясокомбинате» не будет конца.

Солдаты и офицеры немецких частей, оставшихся на западном берегу Дона, сильно сомневались в том, что им удастся спастись. Один офицер-артиллерист в своем дневнике записал: «Продолжаем двигаться к Дону. Что будет с нами? Сможем ли мы прорваться и соединиться с главными силами? На месте ли еще мост? Полная неизвестность и тревога. Справа и слева нас прикрывают сторожевые отряды, часто сама дорога похожа на линию фронта. Наконец-то Дон! Мост на месте. Прямо камень с души свалился. Переходим реку и занимаем огневую позицию. Русские уже атакуют. Их кавалерия переправилась через Дон чуть южнее нас».

В 14-й танковой дивизии немцев осталось всего двадцать четыре боевые машины. «Многие танки пришлось взорвать, все равно у нас не было для них горючего», – докладывал позже один танкист. Экипажи уничтоженных танков образовали пехотную роту, вооруженную карабинами и пистолетами. Командиры были близки к отчаянию. 25 ноября офицер дивизионной разведки невольно подслушал разговор генерала Хубе с начальником штаба полковником Тапертом. После слов «последнее средство» и «пуля в висок» офицер понял, что надежды на спасение нет.

Температура воздуха стремительно падала. Во время обстрела комья промерзшей земли ранили солдат не хуже шрапнели. Кроме того, сильный мороз означал, что красноармейцы в погоне за отступающими вскоре смогут запросто перейти Дон по льду. И действительно – следующей ночью советская пехота спокойно перешла реку в районе Песковатки. Рано утром на следующий день раненые в полевом госпитале были разбужены залпами орудий и треском автоматных очередей. «Все бросились бежать сломя голову, – рассказывал потом один фельдфебель. – Дорога забита техникой, повсюду рвутся снаряды. Тяжелораненых не на чем вывозить – не хватает грузовиков. Наспех собранная рота из солдат разных частей остановила русских лишь на подступах к госпиталю».

Вечером штаб 14-й дивизии получил приказ уничтожить «все снаряжение, документы и технику, которые не являются абсолютно необходимыми». Дивизия должна была двигаться назад к Сталинграду. К 26 ноября на западном берегу Дона из частей 6-й армии оставались только 16-я танковая дивизия и части 44-й пехотной дивизии. Ночью они перешли Дон по мосту у Лачинского и оказались на восточном берегу. 16-я танковая дивизия уже шла этим путем, только в обратном направлении, когда начиналось наступление на Сталинград.

Рота гранатометчиков из 64-го гренадерского полка под командованием лейтенанта фон Матиуса прикрывала подходы к мосту. Рота получила приказ пропускать всех отставших и удерживать мост до четырех часов утра. Потом трехсотметровый мост через Дон следовало взорвать. В три часа двадцать минут лейтенант Матиус признался своему товарищу, оберфельдфебелю Вальрафу, что гордится тем, что станет последним немецким офицером, прошедшим по этому мосту. Сорок минут спустя мост был взорван, и 6-я армия оказалась запертой между Волгой и Доном.

Успешное наступление укрепило веру в победу у солдат и офицеров Красной Армии. «Мы начали бить немцев, и настроение сейчас совсем другое, – написал жене один из бойцов. – Теперь будем гнать гадов в хвост и в гриву. Очень многие сдались в плен. Не успеваем отправлять их в лагеря. Фашисты дорого заплатят за слезы наших матерей, за все унижения и грабежи. Мне выдали зимнюю одежду, так что об этом не беспокойся. Все идет хорошо. Скоро вернусь с победой домой. Высылаю тебе пятьсот рублей, распорядись ими по своему усмотрению».

Солдаты, находившиеся в те дни в госпиталях, горько сожалели о том, что не могут принять участия в наступлении. «Идут упорные бои, а я лежу здесь как бревно», – записал в своем дневнике один красноармеец.

Многочисленные заявления советской стороны о зверствах фашистов почти невозможно проверить. Что-то, несомненно, преувеличивалось, и не только в пропагандистских целях. Но ряд фактов, скорее всего, соответствует действительности. Наступающие советские войска повсеместно встречали женщин, детей и стариков, изгнанных немцами из собственных домов. Они везли свои жалкие пожитки на санках. Многих обобрали, лишив зимней одежды. Василий Гроссман в своих воспоминаниях описывает множество подобных случаев. Обыскивая пленных немцев, красноармейцы приходили в бешенство. Солдаты вермахта не гнушались даже самой жалкой добычей – женскими платками, старыми шалями, кусками ткани и даже детскими пеленками. У одного немецкого офицера было обнаружено двадцать две пары шерстяных носков. Изможденные селяне рассказывали о том, что им пришлось пережить во время немецкой оккупации. Немцы гребли все подряд: скот, птицу, зерно. Стариков пороли, иногда до смерти. Крестьянские дворы поджигались, юношей и девушек угоняли на работу в Германию. Оставшиеся были обречены на голодную смерть.

Нередко красноармейцы собственноручно расправлялись со взятыми в плен немцами. Между тем в освобожденных деревнях уже действовали отряды НКВД. Четыреста пятьдесят человек были сразу же арестованы за сотрудничество с оккупантами.

Василий Гроссман видел, как гнали по дорогам пленных немцев – жалкое зрелище. Многие из них были без шинелей и кутались в рваные одеяла, перехваченные кусками проволоки или веревками вместо ремней. «В этой огромной пустой степи они были видны издалека. Солдаты проходили мимо нас колоннами по двести–триста человек или небольшими группами, человек по двадцать пять-тридцать. Одна колонна, длиной в несколько километров, медленно в ряд тащилась вперед, повторяя все изгибы дороги. Некоторые немцы, знающие русский язык, выкрикивали: „Не хотим войны!“, „Мы хотим домой!“, „К черту Гитлера!“ Конвоиры с сарказмом говорили: „Теперь, когда по ним проехались наши танки, они поняли, что не хотят войны, а раньше им это и в голову не приходило“. Пленных переправляли на восточный берег Волги на баржах. Они угрюмо стояли на забитых до отказа палубах, пристукивая сапогами и дуя на руки, чтобы согреться. Матросы наблюдали за пленными с мрачным удовлетворением. „Пусть поближе полюбуются на Волгу“, – усмехаясь, приговаривали они.

На железнодорожной станции Абганерово советские пехотинцы обнаружили множество автомобилей, которые, судя по маркам, были захвачены немцами в разных странах Европы. Французские, бельгийские, польские машины были «украшены» черными орлами и свастикой Третьего рейха. Для русских солдат захват богатых трофеев стал настоящим праздником. Вдвойне приятно было отобрать у хищника добычу, захваченную неправедным путем. Однако добытые трофеи обострили проблему пьянства. Командир одной роты, его заместитель и восемнадцать бойцов получили сильнейшее отравление, выпив германского антифриза. Трое умерло, остальных отправили в полевой госпиталь. Солдаты объедались трофейной тушенкой, что с непривычки вызывало у них расстройство желудка.

62-я армия русских, находившаяся в Сталинграде, по-прежнему оставалась в трудном положении. Будучи частью кольца окружения, в котором оказалась 6-я армия немцев, армия Чуйкова была отрезана от восточного берега Волги и отчаянно нуждалась в боеприпасах и продуктах питания.

Огромное количество раненых дожидалось эвакуации. Но как только какое-либо судно пыталось пересечь Волгу, немецкая артиллерия тут же открывала огонь. И все же обстановка изменилась. Атакующие немцы теперь превратились в осажденных. Советским бойцам тоже приходилось несладко. Табака у солдат не было, и поставок его в ближайшее время не предвиделось. Чтобы хоть как-то заглушить тягу к курению, красноармейцы пели. Немцы, сидя в своих укрытиях, слышали русские песни, но оскорблений больше не выкрикивали. Они понимали, что в битве наступил переломный момент.

16. Одержимость Гитлера

Неблагодарная задача сообщить фюреру о большом прорыве русских 19 ноября выпала на долю начальника штаба армии генерала Цейтцлера, оставшегося в Восточной Пруссии. Гитлер находился в своем поместье Бергхоф, близ Берхтесгадена, где в августе 1939 года получил известие о согласии. Сталина на заключение германо-советского пакта о ненападении. Тогда он торжествующе ударил кулаком по столу, чем немало удивил присутствовавших на обеде дам. «Теперь они у меня в руках!» – воскликнул фюрер, вскакивая со стула. На этот раз его реакция была прямо противоположной. Глаза Гитлера метали громы и молнии.

В военном дневнике верховного командования вермахта есть явно лицемерное упоминание о тревожном известии, о наступлении русских, которое Гитлер давно предвидел и ждал. После того как неумелое вмешательство Гитлера в оперативное руководство боевыми действиями привело румынскую армию к поражению, фюреру понадобился козел отпущения. По его приказу был арестован генерал Хейм. На второй день наступления Красной Армии Гитлер приказал фельдмаршалу фон Манштейну сформировать новую группу армий «Дон». В германской армии Манштейн имел репутацию непревзойденного стратега. К тому же он успешно сотрудничал с румынскими войсками еще в Крыму.

Пока Гитлер находился в своем поместье, верховное командование вермахта бездействовало. 21 ноября, в тот самый день, когда Паулюс и Шмидт под угрозой прорыва советских танков покинули свой штаб в Голубинском, адъютант фюрера Шмундт был всецело занят «изменениями в униформе германских офицеров и высших должностных лиц».

Приказ Гитлера, предписывавший 6-й армии твердо удерживать свои позиции, несмотря на угрозу «временного окружения», догнал Паулюса только в Нижне-Чирской. Кроме того, Паулюсу предписывалось взять под свою команду все войска генерала Гота, находившиеся к югу от Сталинграда, остатки 6-го румынского армейского корпуса. Паулюс еще не успел прояснить для себя общую обстановку на фронте и крайне неохотно подчинился этому внезапному приказу. По его мнению, было бы лучше отступить от Волги и воссоединиться с группой армий «Б».

Паулюс был сильно расстроен и обозлен на Гитлера из-за несправедливого обвинения в попытке бросить свои войска. В таком состоянии он и пребывал утром 22 ноября, когда в штаб 6-й армии прибыл генерал Гот. В это время начальник штаба Паулюса генерал Шмидт разговаривал по телефону с командующим 8-м воздушным корпусом генералом Мартином Фибигом. Речь шла о немедленной доставке горючего и боеприпасов, необходимых для прорыва 6-й армии из окружения. Фибиг упрямо повторял то, что уже говорил накануне: «Мы не можем по воздуху снабжать целую армию. У Люфтваффе нет для этого средств».

Большую часть утра три генерала провели за обсуждением положения 6-й армии. Говорил главным образом Шмидт. Именно он беседовал вчера с генералом фон Зоденштерном из штаба группы армий «Б», который посвятил его в детали наступления русских на юго-восточном направлении. Зоденштерн заявил прямо: «У нас нет сил их остановить. Спасайтесь сами».

Во время совещания в кабинет вошел командир 9-й противовоздушной дивизии Люфтваффе генерал-майор Вольфганг Пикерт, однокашник Шмидта еще по штабному училищу. Шмидт приветствовал его излюбленной фразой их бывшего наставника: «Обоснованное решение, пожалуйста!» Пикерт не колеблясь ответил, что не прочь вывести свою дивизию из окружения. Шмидт на это заявил: «Мы все хотим вырваться из кольца, но прежде нам необходимо создать сильную оборонительную линию на юге, где наступают русские». Потом он сказал, что они не могут бросить дивизии на западном берегу Дона и что в ближайшие пять-шесть дней о попытках вырваться из окружения нечего и думать. Для успеха операции необходимы горючее и боеприпасы, а в 6-й армии не было ни того ни другого. Генерал Хубе уже жаловался в штаб, что его танки вот-вот остановятся.

Пикерт был согласен с фон Зоденштерном и тоже считал, что невозможно обеспечить армию всем необходимым только воздушным путем. К тому же ему претила сама мысль о возможности потерять целую зенитную батарею со всем вооружением и техникой. «Попытаемся прорвать кольцо собственными силами», – предложил Пикерт. Шмидт не возражал, но заметил, что они пока очень плохо представляют себе общее положение на фронте и еще меньше знают о резервах, находящихся в распоряжении верховного командования. Он горько посетовал на недостаток горючего и лошадей, а также на то, что большую часть тяжелых орудий и транспортных средств придется бросить. «Наполеоновский конец», – добавил он сокрушенно.

Паулюса, специально изучавшего наполеоновскую кампанию 1812 года, видимо, преследовали кошмарные видения гибели его армии в заснеженных волжских степях, Ему совсем не нравилась перспектива войти в историю в качестве генерала, несущего ответственность за величайшую катастрофу всех времен и народов. Никогда не отличавшийся независимостью суждений, Паулюс вряд ли мог противостоять искушению переложить бремя ответственности на чужие плечи. Благо, фельдмаршал фон Манштейн должен был вот-вот принять командование на себя. Однако Манштейн из-за плохих погодных условий не смог вылететь самолетом и отправился поездом, который застрял где-то в пути.

Паулюс, безусловно, не годился на роль полевого командира крупного армейского соединения. Операция не была тщательно спланирована, подготовлена, а главное, одобрена верховным командованием, поэтому он не мог решиться на прорыв. Ни он, ни Шмидт так и не поняли, что в данном случае фактор времени является решающим. Необходимо было как можно скорее создать мобильные ударные группировки, которые могли бы прорвать кольцо окружения, пока оно еще не замкнулось наглухо. Ничего подобного сделано не было. В итоге Красная Армия укрепилась на завоеванных позициях, и уже любой фактор, в том числе погодные условия, начал работать по возрастающей против 6-й армии.

Много времени было потеряно на организацию отступления танковых полков через Дон. Получив известие о потере Калача, Паулюс должен был немедленно приказать командиру 11-го армейского корпуса Штрекеру и командиру 14-го танкового корпуса Хубе отступить к восточному берегу для воссоединения с остальной армией. Однако соответствующие приказы были отданы только к полудню.

В тот же день, в два часа пополудни, Паулюс и Шмидт возвратились в свой штаб в Гумраке. Паулюс прихватил с собой изрядное количество хорошего красного вина и шампанского. Любопытный набор для человека, не собирающегося долго засиживаться на одном месте. Прибыв в штаб, Паулюс первым делом связался с командующими корпусами. Он хотел знать их мнение относительно последнего приказа Гитлера, предписывающего 5-й армии воздвигнуть проволочные ограждения, занять круговую оборону и ждать дальнейших приказаний. «Все поддержали наше мнение, – записал позднее Шмидт в своем дневнике. – Командиры тоже считают, что нам необходим прорыв в южном направлении». Больше всех за выступление ратовал генерал фон Зейдлиц, чей командный пункт находился всего в сотне метров от штаба Паулюса.

Донесение Паулюса, отправленное в семь часов вечера, начиналось словами: «Армия окружена», хотя в это время кольцо еще не замкнулось окончательно. Самым скверным было то, что Паулюс не имел четкого плана действий. Он просил только предоставить ему свободу в принятии решений на случай, если создать оборону на южном фланге окажется невозможно.

В начале одиннадцатого Паулюс получил от фюрера радиограмму: «6-я армия временно окружена русскими войсками. Я знаю 6-ю армию и ее командующего и не сомневаюсь, что в трудной ситуации мои верные солдаты проявят чудеса храбрости. Вы должны знать, что я сделаю все возможное, чтобы вызволить вас из беды. Ожидайте дальнейших указаний, которые поступят в свое время. Адольф Гитлер». Несмотря на столь категоричное послание, Паулюс и Шмидт посчитали, что фюрер скоро изменит свое решение, и на свой страх и риск начали подготовку прорыва в юго-западном направлении.

Примерно в это же время Гитлер вместе с Кейтелем выехал специальным поездом в Лейпциг. Оттуда он намеревался отправиться в Растенбург. Каждый час Гитлер останавливал поезд, чтобы связаться с Цейтцлером. Он опасался, что последний даст Паулюсу разрешение отступить. Во время одного из разговоров фюрер вдруг сказал:

«Мы нашли выход». Однако Гитлер умолчал о недавнем разговоре с генералом Гансом Йешоннеком, начальником штаба Люфтваффе, который, несмотря на предостережения Рихтгофена, заверил своего фюрера в том, что для снабжения 6-й армии можно будет установить воздушный мост, пусть хотя бы временный.

Узнав о решении Гитлера, Геринг немедленно вызвал к себе командиров транспортной авиации и сообщил им о необходимости переброски пятисот тонн грузов ежедневно. (Потребности 6-й армии составляли семьсот тонн на каждый день, но эта цифра была проигнорирована.) Авиаторы заявили, что могут перевозить только триста пятьдесят тонн грузов и то крайне короткое время. Тем не менее Геринг, в порыве преданности, по-мальчишески безответственно обещал Гитлеру, что 6-ю армию в ее нынешнем положении можно будет снабдить всем необходимым по воздуху. Хотя даже без учета плохих погодных условий, изношенности самолетов и противодействия авиации противника, это обещание совершенно невозможно было выполнить.

Рано утром 24 ноября в штаб Паулюса прибыл очередной приказ. В нем Гитлер со всей ясностью и категоричностью устанавливал границы того, что отныне стало именоваться «Сталинградской крепостью». Фронт по берегу Волги предписывалось удерживать во что бы то ни стало. Все генералы, так или иначе причастные к решению судьбы 6-й армии, были потрясены. Своевольная рука фюрера перечеркнула последние надежды на спасение армии.

Разговаривая с Гитлером накануне, Цейтцлер было решил, что фюрер наконец-то начал внимать голосу разума, однако его последний приказ доказал, что это далеко не так. Гитлер по-прежнему ни во что не ставил мнение своих генералов. Рихтгофен даже написал в своем дневнике, что генералы вермахта превратились в высокооплачиваемых сержантов.

Гитлером овладела навязчивая идея, что отступление 6-й армии от Сталинграда ознаменует собой окончательный уход немецких войск с берегов Волги. Он понимал, что в истории Третьего рейха настал кульминационный момент. Кроме того, на кон была поставлена его собственная гордость.

Роковое стечение обстоятельств отдавало уже горькой иронией. Как раз накануне выхода в свет приказа Гитлера стоять до конца, командующий 51-м армейским корпусом генерал фон Зейдлиц задумал в одиночку повлиять на события. Он посчитал полным безрассудством то, что армия, имеющая в своем составе 22 дивизии, заняла круговую оборону, лишив себя выгод свободного маневра. Зейдлиц не поленился составить для штаба 6-й армии пространный меморандум на эту тему. Решающее значение он придавал вопросу снабжения и рекомендовал забыть о фатальном приказе Гитлера перейти к обороне.

Вечером 23 ноября Зейдлиц приказал 60-й моторизованной пехотной дивизии и 94-й пехотной дивизии сжечь свои склады, взорвать укрепления, а затем покинуть позиции в северной части Сталинграда. Квартирмейстер 94-й пехотной дивизии писал: «В тысячи наспех разложенных костров мы швыряли шинели, униформу, ботинки, документы, карты, пишущие машинки и съестные припасы. Генерал сжег свое имущество сам». Части Красной Армии, привлеченные грохотом взрывов и огнем костров, напали на уже ослабленную дивизию в открытом поле, когда та вышла из Спартановки. Потери с немецкой стороны составили три тысячи человек. Огромный ущерб был причинен и соседней 389-й пехотной дивизии, занимавшей оборону на территории Сталинградского тракторного завода.

Гитлер, узнав об отступлении, пришел в ярость и обвинил во всем случившемся Паулюса. Чтобы пресечь неподчинение его приказам на корню, фюрер принял, на первый взгляд, странное решение: расколоть командование в «котле» на две части. Для этого Гитлер назначил генерала фон Зейдлица командующим северо-восточной частью «котла», включавшей в себя Сталинград. Приказ об этом пришел 25 ноября в шесть часов утра. Немного позже Паулюс в сопровождении капитана Бера уже шагал к штабу Зейдлица, который находился неподалеку от его собственного. Он протянул Зейдлицу телеграмму с приказом, едко при этом заметив: «Теперь, когда вы сам себе главнокомандующий, можете вырываться из окружения». Зейдлиц пришел в замешательство. К счастью, Манштейн, которого пугала перспектива разделения командования, ухитрился так переиначить абсурдный приказ Гитлера, что по сути в 6-й армии мало что изменилось.

Разговор Паулюса с Зейдлицем стал не единственным случаем столкновения самолюбии, вызванным сталинградским окружением. В бункере Гитлера маршалу Антонеску, самому преданному союзнику вермахта, пришлось выслушать гневную тираду фюрера, который считал, что именно румынские армии виноваты в катастрофе. К чести Антонеску следует заметить, что он ответил Гитлеру тем же. Накричавшись всласть, оба диктатора помирились. Однако их примирение никоим образом не отразилось на подчиненных им войсках.

Румынские офицеры негодовали по поводу того, что немцы пропустили все их призывы и предупреждения мимо ушей. Командование вермахта, в свою очередь, обвиняло румын в том, что те, показав противнику спину, навлекли на них беду. Неприглядные стычки и даже драки между отдельными группами случались повсеместно.

После перебранки с Антонеску даже Гитлер вынужден был признать необходимость восстановления хороших отношений с союзниками. Был издан очередной приказ, предписывающий «пресекать любые проявления критики действий румынских офицеров». Трения между союзниками, конечно же, не ускользнули от внимания советского командования. Русские тут же организовали выброску пропагандистских листовок над расположениями румынских войск.

За все неудачи немецких войск под Сталинградом Гитлер решил отыграться на командующем 48-м танковым корпусом генерале Гейме. Он освободил его от занимаемой должности, оставив за собой право решать, какие еще дисциплинарные меры следует применить в отношении опального генерала.

Многие высшие офицеры подозревали, что дело не только в желании Гитлера сделать Гейма козлом отпущения. Фюрер стремился прижать весь офицерский корпус. Вскоре после того как Гитлер по радио заявил о своей победе над кастой офицеров генерального штаба, протиравших по кабинетам свои штаны с широкими лампасами, Гросскурт сделал в своем дневнике язвительную запись о «благодарной армии, руководимой победоносной партией». Подобно другому противнику нацистского режима, Хеннингу фон Трескову, Гросскурт считал, что генеральный штаб недостоин называться таковым, поскольку от штабистов уже давно ничего не зависит. Все они пресмыкались перед Гитлером. И все же офицерский корпус был единственной силой, способной противостоять тоталитарному режиму.

Тресков считал, что первая же военная катастрофа может изменить существующее положение вещей, но только в том случае, если на одной из ключевых позиций в армии будет находиться всеми уважаемый генерал, имеющий собственное мнение и способный составить конкуренцию Гитлеру. Именно таким человеком и являлся фельдмаршал фон Манштейн. В вермахте он пользовался заслуженным авторитетом, а потому Тресков, воспользовавшись удобным случаем, пристроил к нему в адъютанты своего кузена Александра Штальберга. И как раз вовремя. Штальберг приступил к исполнению новых служебных обязанностей 18 ноября, а 21 Гитлер назначил Манштейна главнокомандующим новой группой армий «Дон».

Военный талант и ум Манштейна ни у кого не вызывали сомнения, но вот его политические пристрастия, несмотря на внешние проявления неуважения к режиму, были непредсказуемы. Манштейн презирал Геринга и питал отвращение к Гиммлеру. В кругу приятелей и доверенных лиц он не раз говорил, что в его жилах течет некоторая толика еврейской крови. Своими едкими замечаниями Манштейн не обходил и самого фюрера. В шутку он научил свою таксу поднимать лапу в нацистском приветствии по команде «Хайль Гитлер». Однако это не помещало Манштейну подписать приказ о «необходимости принятия жестких мер по отношению к евреям». Но что самое удивительное – его жена просто-таки боготворила Гитлера.

Роскошный штабной поезд Манштейна, принадлежавший прежде королеве Югославии, состоял только из спальных вагонов. Состав окольными путями двигался на юг. Первая длительная остановка была сделана в Смоленске. Здесь в вагон к Манштейну поднялся главнокомандующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Клюге, чтобы в неофициальной обстановке обрисовать коллеге ситуацию, сложившуюся на юге России. Клюге, находившийся под влиянием Трескова, был одним из немногих действующих фельдмаршалов, готовых присоединиться к заговору против Гитлера. Клюге сообщил Манштейну, что фюрер поставил 6-ю армию в безвыходное положение. Затем, развернув карту, он на конкретных примерах пояснил, какие опасности могут подстерегать Паулюса. Клюге пытался внушить Манштейну одну мысль: поскольку Гитлер имеет обыкновение вмешиваться в руководство войсками, вплоть до уровня батальонов, следует сразу поставить его на место. В заключение он добавил: «Будьте очень осторожны. Спасение армии под Москвой зимой прошлого года он приписывает исключительно собственному гению».

Поезд продолжил свое движение по бескрайним полям России, уже припорошенным первым снежком. В пути Манштейн и офицеры его штаба говорили о музыке, вспоминали общих друзей, играли в шахматы или бридж и лишь вскользь касались политических тем. Лейтенант Штальберг, узнав, что Манштейн доводится дальним родственником покойному президенту фон Гинденбургу, поинтересовался, кто из фельдмаршалов этой войны мог бы претендовать на роль «спасителя фатерланда» в случае поражения. «Только не я», – ответил Манштейн.

24 ноября, в день прибытия Манштейна в штаб группы армий «Б», фельдмаршалу исполнилось 55 лет. Генерал Вейхс, развернув перед ним несколько устаревшие оперативные карты, не стал скрывать опасности положения: Только что из ставки фюрера пришла телеграмма, предписывающая 6-й армии удерживать «Сталинградскую твердыню» и быть готовой к поступлению грузов по воздуху. Манштейн, по свидетельству его адъютанта, был настроен на удивление оптимистично. Даже стопятидесятикилометровая брешь между немецкими позициями на юге сталинградского «котла» и войсками группы армий «А» на Северном Кавказе не повлияла на решение Манштейна обосноваться со своим штабом в старинной столице донского казачества городе Новочеркасске. У главного входа в его штаб-квартиру на часах стояли казаки в меховых шапках и униформе вермахта. Когда фельдмаршал входил или выходил, казаки горделиво выпячивали грудь и замирали в немом благоговении, будто мимо них прошествовал сам царь.

* * *

Гитлер строго следил за тем, чтобы слухи о сталинградском окружении не распространялись среди гражданского населения. Правда, в заявлении от 22 ноября он признал факт русского наступления на северные позиции 6-й армии. На следующий день, после того как кольцо вокруг 6-й армии окончательно замкнулось, в официальных заявлениях говорилось лишь о контратаках немецких войск и потерях противника. У обывателей сложилось такое впечатление, что наступление Красной Армии было успешно отбито, причем русские понесли большие потери.

Лишь 8 декабря, через три недели после начала наступления русских, в источники информации просочились данные о прорыве советских войск к югу от Сталинграда. Но и тогда об окружении не было сказано ни слова. Видимость благополучия во всем, что касалось немецких войск, сосредоточенных в районе Сталинграда, поддерживалась властями вплоть до января 1943 года.

Несмотря на принятые меры предосторожности и соответствующие указания, нацисты не смогли воспрепятствовать стремительному распространению слухов о бедственном положении 6-й армии среди военнослужащих. «Шестая армия окружена, – перешептывались солдаты в госпиталях едва ли не наследующий день после того, как русские прорвали фронт. – Это начало конца!» Попытка заткнуть рот солдатам и офицерам посредством дисциплинарных мер имела обратный результат. Отсутствие достоверных сведений о положении армии Паулюса только усугубило неуверенность и тревогу. В действующую армию потекли взволнованные письма. «Люди говорят о прорыве русских на твоем участке фронта. Правда ли это?» – спрашивал своего сына один кассир из Бернбурга.

Тем не менее нацистские власти считали, что смогут препятствовать распространению паники до тех пор, пока не завершится подготовка войск, призванных вызволить 6-ю армию из окружения. Паулюс был настроен скептически и не верил обещаниям Геринга снабжать 6-ю армию всем необходимым по воздуху. Он знал, что армия может продержаться самое большее до начала декабря. Если же к этому времени обещанная Гитлером помощь не подойдет, тогда...

Перед Паулюсом встала дилемма, которую Штрекер образно назвал «вопросом совести каждого солдата»: подчиняться бестолковому приказу начальника или проигнорировать его и в интересах дела действовать по собственному усмотрению. Противники нацистского режима презирали фюрера и надеялись, что Паулюс воспротивится его явному безумию и приведет в движение все оппозиционные силы в армии[[10]].

Офицеры 6-й армии часто вспоминали генерала фон Вартенбурга, который в декабре 1812 года отказался выполнять приказ Наполеона, чем дал толчок патриотическому антибонапартистскому движению в Германии. Аналогия была слишком явной, и какое-то время имя Вартенбурга буквально не сходило с уст. Зейдлиц не раз приводил его Паулюсу в пример, убеждая попытаться прорваться из окружения. О том же говорил полковник Зелле, начальник инженерной службы 6-й армии. Лишь один Шмидт считал, что действие вопреки приказу – это «бунт с политической окраской».

Ответ Паулюса полковнику Зелле прозвучал поистине судьбоносно. Он сказал: «Я знаю, что военная история уже вынесла мне свой приговор». И все же Паулюс был прав, не признавая аналогии между собой и Вартенбургом. Тот мог утверждать, что действует от имени прусского короля, и длительное время сохранять пост главнокомандующего, но в век радио и телефона подобный обман стал невозможен. Тут же последовал бы приказ об отставке.

В данной ситуации на роль Вартенбурга больше подходил Манштейн. Однако он, как вскоре выяснилось, не имел ни малейшего желания брать на себя эту опасную миссию. «Прусские фельдмаршалы не бунтуют!» – напыщенно заявил он в разговоре с представителем штаба группы армий «Центр».

Многие историки представляют дело так, будто все офицеры 6-й армии выступали за немедленную попытку вырваться из кольца. Это утверждение ложно. Командиры корпусов, дивизий и штабные офицеры действительно были полны решимости выбраться из «котла» во что бы то ни стало, но полковые и батальонные командиры вовсе к этому не стремились. Их войска, особенно те, которые успели окопаться, не желали покидать теплых землянок ради рискованного марша через снега. Солдаты не хотели трогаться с места еще и потому, что верили обещанию Гитлера массированным ударом извне прорвать кольцо окружения. Лозунгом тех дней стали слова Паулюса: «Держитесь! Фюрер спешит нам на помощь!» Позже Шмидт пытался отрицать, что этот призыв родился в штабе 6-й армии, и даже утверждал, что его изобрел кто-то из нижестоящих командиров.

Многие офицеры тоже верили обещанию Гитлера вызволить их из окружения. Лишь некоторые догадывались об истинном положении дел. Один лейтенант вспоминал, как его друг из пехотного полка танкового соединения жаловался на судьбу. «Нам никогда отсюда не выбраться, – говорил он. – Русские вряд ли упустят такую уникальную возможность разделаться с нами». «Да ты настоящий пессимист, – рассмеялся лейтенант. – Лично я верю Гитлеру. Он свое обещание выполнит. Его слово – закон».

17. Крепость без крыши

В первую неделю декабря русские предприняли несколько решительных попыток разрезать 6-ю армию надвое. В оборонительных сражениях танковые дивизии немцев потеряли почти половину машин. Нехватка горючего и боеприпасов сделала бесполезными оставшиеся танки.

6 декабря ударная группа из 16-й танковой дивизии пошла в контратаку, причем танкисты на сей раз выступали как пехотинцы, поскольку горючего для их бронетранспортеров не было. Их целью была высота севернее Бабуркина, которую они сумели занять. Неожиданно из соседней балки показались советские танки, поддерживаемые пехотой. Командир группы приказал отступить. Позднее один солдат вспоминал: «Мы все отступали и отступали. Каждый сам спасал свою жизнь, а русские палили по нам из всех пушек и стволов. Половина группы осталась на снегу. Лейтенанта тяжело ранили, но, даже умирая, он продолжал кричать нам: „Ребята, бегите врассыпную!“ Выжившие и сейчас считают, что своим спасением они обязаны лейтенанту».

Многочисленные атаки на немецкие позиции показали советскому командованию, что осажденные вовсе не считают себя побежденными и продолжают активно сопротивляться. 57-я армия, действовавшая на территории юго-западного сектора, понесла тяжелые потери. Весьма любопытны объяснения неудачи прорвать немецкую оборону. В одном из донесений говорится, что «при штурме укреплений противника артиллерия и пехота действовали несогласованно». Согласно другому, «солдаты вырыли недостаточно глубокие окопы, что привело к ощутимым потерям». Но нигде не сказано о промерзшей земле и нехватке шанцевого инструмента.

А за линией фронта, в тылу, трудились сотрудники НКВД и переводчики, денно и нощно допрашивая пленных немецких солдат, перебежчиков и «языков», добытых русскими разведчиками на передовой. «Дня не проходило, чтобы большевики не украли кого-нибудь из наших», – жаловался позже один лейтенант из австрийской 44-й пехотной дивизии. Разведка Донского фронта старалась выявить наиболее деморализованные части, чтобы русские войска могли наносить удары по самым слабым участкам немецкой обороны. Вскоре выяснилось, что 44-я и 376-я пехотные дивизии, отступившие из-за Дона, не успели окопаться и обзавестись землянками. Солдаты этих соединений ютились в наспех выдолбленных в мерзлой земле норах, покрытых брезентом. Один австрийский лейтенант, Генрих Боберг, так отвечал на вопросы капитана Дятленко: «Считается, что австрийские солдаты плохо воюют. В этом есть доля правды, но, когда дело касается 44-й дивизии, я бы не был столь категоричен. У австрийцев отсутствует прусская приверженность к строгой дисциплине, но зато они прекрасно уживаются с представителями других национальностей. Кроме того, австрийцы напрочь лишены спесивой национальной гордости пруссаков».

Несмотря на отсутствие результатов, русские продолжали время от времени атаковать позиции 44-й пехотной дивизии. К чести немцев следует заметить, что боевой дух в 6-й армии продолжал оставаться на высоте. Никто даже не сомневался в удачном исходе. Солдаты, особенно те, чьи позиции находились в степи, в шутку называли сталинградский «котел» «крепостью без крыши». Молодые бойцы, выросшие при тоталитарном режиме, вовсе не задавались вопросом, почему они оказались в таком бедственном положении. Слова Гитлера было для них достаточно, и они искренне верили, что фюрер не оставит их в беде.

В начале декабря ежедневный паек, выдаваемый солдатам, был существенно урезан. Офицеры уверяли своих подчиненных, что это ненадолго, что Люфтваффе доставит им все необходимое, к тому же войска Манштейна уже на подходе и вскоре вызволят их из окружения. Солдат 376-й пехотной дивизии писал домой: «Мы находимся в окружении с 22 ноября, но самое худшее уже позади. Надеемся, что к Рождеству кольцо будет прорвано... Когда мы выйдем из окружения, война в России закончится». Некоторые были настолько уверены в том, что проведут Рождество среди близких, что заранее готовили родным нехитрые подарки.

Офицеры, отвечающие за снабжение 6-й армии по воздуху, были настроены менее оптимистично. Один из тыловых начальников сетовал: «Паек пришлось урезать на треть, а кое-где и наполовину, таким образом, армия может продержаться до 18 декабря. Нехватка фуража означает одно – большая часть лошадей будет прирезана. Это единственный способ дотянуть до середины января».

Офицеры Люфтваффе из 9-й противовоздушной дивизии, которые обслуживали аэродром в Питомнике, не имели на сей счет никаких иллюзий. Уж они-то знали, что для восстановления боеспособности 6-й армии в «котел» следует посылать как минимум триста самолетов в день, а об этом не могло быть и речи. Геринг не учел того обстоятельства, что аэродромы «котла» располагались в пределах досягаемости русской тяжелой артиллерии. Но хуже всего то, что он не сделал поправки на погодные условия, а ведь впереди ждала целая вереница дней с нулевой видимостью и такой низкой температурой, когда запустить двигатель самолета не представлялось возможным, даже разложив под ним костер. Никто из офицеров, кроме, пожалуй, Рихтгофена, не осмеливался высказывать свои сомнения вслух. «Руководство могло расценить это как пораженчество», – признался впоследствии один летчик.

Кроме доставки горючего, боеприпасов и провианта самолеты должны были вывозить раненых из полевого госпиталя, расположенного рядом с аэродромом в Питомнике. Показателен тот факт, что командование 6-й армии приняло тайное решение отправить в тыл всех медицинских сестер, чтобы те не попали в руки русских солдат. Несмотря на секретность, об этом узнали офицеры 369-го хорватского пехотного полка и принялись обхаживать офицеров Люфтваффе, упрашивая тех под видом медсестер вывезти их любовниц. Многие летчики соглашались, но начальство было категорически против. «Да какая разница! – в один голос твердили молоденькие лейтенанты. – Какая разница кого вывозить – хорватских шлюх или медицинских сестер? Главное, чтобы женщины не попали к русским варварам». Окольными путями хорватам все же удалось отправить своих девиц в тыл.

Аэродром в Питомнике постепенно обрастал землянками и палатками, в которых засели многочисленные службы, штабы и пункты связи. Неудивительно, что данный аэродром очень скоро стал объектом пристального внимания советских истребителей и бомбардировщиков. Только за три дня, с 10 по 12 декабря включительно, русская авиация совершила на эту цель сорок два налета.

Русские пилоты, несмотря на свою чрезвычайную активность в небе над «котлом», все еще не осознали, какой богатый улов попал к ним в сети. Начальник разведки Донского фронта полковник Виноградов ошибочно полагал, что в окружении находились 80 тысяч немцев. Настоящая цифра была в три с половиной раза больше:

290 тысяч человек. Только войска союзников включали в себя остатки двух разбитых румынских дивизий, хорватский полк и транспортную колонну итальянцев, которые так некстати прибыли в Сталинград в надежде разжиться дровами среди городских развалин.

В боях к западу от Дона и на северном фланге самые большие потери понес 11-й корпус Штрекера. Австрийская 44-я пехотная дивизия потеряла около двух тысяч человек, 376-я дивизия – тысячу шесть человек, а 384-я – больше девятисот. Офицеры 6-й армии по вечерам садились за стол и принимались писать письма родным и близким погибших солдат. «Мне выпала тяжелая обязанность сообщить вам, что ваш сын... брат... муж...»

После ноябрьских морозов наступил короткий период оттепели. Солдаты все чаще стали прибегать к практике окопной жизни времен Первой мировой войны. Для того чтобы смыть с ладоней засохшую грязь, использовался единственный, всегда доступный источник теплой жидкости. На вшей никто уже не обращал внимания.

Отступающим дивизиям пришлось очень туго. Рытье окопов и строительство блиндажей было делом нелегким. Впрочем, самую грязную работу за немцев выполняли русские военнопленные. Наученные горьким опытом уличных боев в Сталинграде, немцы старались устраивать блиндажи под подбитыми танками и очень быстро приспособились выгодно использовать каждую естественную или рукотворную складку местности. Земля промерзла до такой степени, что даже костры не помогали почве оттаять. К тому же топливо в открытой степи было большим дефицитом. Крестьянские дома находились далеко от линии фронта, а если уж обнаруживалась какая-нибудь одиноко стоящая хата, то ее в мгновение ока растаскивали по бревнышку.

Разбирая избы местных жителей, солдаты стремились создать в своих землянках хотя бы видимость уюта. Они мастерили рамочки для почтовых открыток и фотографий и развешивали их по стенам. Никто не смел даже пальцем коснуться этих трогательных напоминаний о родном доме. Офицеры, помимо того, заботились, чтобы у них были койки и столы. Генерал Адлер фон Даниэльс занимал целый блиндажный комплекс, который спланировал для него один из офицеров. Командир 16-й танковой дивизии тоже занимал самый большой блиндаж, главным украшением которого служил неведомо откуда взявшийся рояль. Здесь под землей, откуда наружу не проникало ни звука, он играл Баха, Генделя, Моцарта и свою любимую 1-ю патетическую сонату Бетховена. В его исполнении соната звучала совсем обречено. Командир играл на рояле даже тогда, когда стены блиндажа сотрясались от разрывов бомб и с потолка сыпался песок. Он не прекращал игры и в случае, если к нему заходил кто-нибудь из офицеров, чтобы доложить обстановку.

Некоторым подразделениям посчастливилось остаться на прежних позициях. 297-я пехотная дивизия, располагавшаяся южнее Сталинграда, закончила строительство тщательно спланированного подземного госпиталя как раз перед наступлением русских. Солдаты очень боялись потерять удобное убежище вместе с медицинским оборудованием, кроватями и кухонной посудой, которую доставили поездом прямо из Германии. Однако их опасения были напрасны.

Когда 6-я армия попала в окружение, вся дивизия облегченно вздохнула. Драгоценный госпиталь оказался в нескольких километрах от передовой.

Многие солдаты не успели получить зимнее обмундирование и вынуждены были сами добывать одежду или изготавливать ее из подручных средств. В особой цене была советская униформа – кители, стеганые штаны галифе, теплые фуфайки. Никакой критики не выдерживали германские головные уборы. В мороз стальные шлемы превращались в холодильники, и тогда солдатам приходилось пускать в ход разные обмотки, шарфы и даже русские портянки. Отчаянная нужда в меховых рукавицах заставляла немцев убивать бродячих собак. Находились такие умельцы, которые шили себе поддевки не только из собачьего меха, но и из грубо выделанных лошадиных шкур.

Хуже всех пришлось тем подразделениям, которые отступили на новые позиции и разместились в открытой степи в западной части «котла». «По ночам холод пробирает до костей, – записал в своем дневнике артиллерийский офицер, отступивший со своей частью за Дон. – Сколько еще мы будем спать под открытым небом? Тело уже не в состоянии это выносить, а в довершение всех бед – грязь и вши!» Антисанитария в частях действительно приняла угрожающие размеры. Солдаты спали в ямах, тесно прижавшись друг к другу, как сардины в банке. Общим одеялом служил накинутый сверху брезент. Не удивительно, что инфекции распространялись со скоростью степного пожара. Дизентерия превратилась в сущее бедствие. Ослабевшие солдаты справляли большую нужду прямо в окопах, а потом лопатой выбрасывали отходы через бруствер.

Однако родных и близких бойцы старались щадить. В письмах домой не было даже намека на те ужасные условия, в которых им приходилось существовать. «Мы ютимся в землянках посреди степи. Кругом грязь, но с этим ничего не поделаешь. Погода пугает своими резкими перепадами – то дождь, то снег, потом снова оттепель». И ни слова о паразитах или мышах, которые устраивали свои норы в тех же ямах и деловито сновали между солдатских тел.

Паразиты и до этого донимали немецких солдат, но после окружения нашествие «маленьких партизан» приняло угрожающие размеры. «Вши застигли нас врасплох, – записал в своем дневнике один фельдфебель из танкового полка. – Невозможно помыться, поменять белье – и вот результат. Отлавливать их нет ни времени ни сил. Впрочем, как-то я убил в своей каске около двухсот маленьких тварей». Какой-то солдат переиначил текст популярной немецкой песенки и весело напевал:

Под лампой в маленькой избушке

Я каждый вечер гоняю вошку.

Долгими зимними вечерами солдаты говорили о доме, о том, какая прекрасная жизнь была до войны. Все бойцы 376-й пехотной дивизии плакали горючими слезами, вспоминая свою жизнь в Ангулеме до отправки на Восточный фронт: маленькие уютные бистро, дешевое вино и очаровательные французские девушки. Другие улетали мыслями еще дальше, в то триумфальное лето 1940 года, когда они победителями возвратились домой.

Частенько в землянках звучали сентиментальные мелодии, исполняемые на губных гармошках.

После столь драматического поворота судьбы солдаты цеплялись за слухи еще больше, чем раньше, и изводили себя и офицеров вопросами и домыслами. Даже командиры имели весьма смутное представление об истинном положении дел. Многие мечтали получить ранение, легкое, не увечное и желательно не очень болезненное, которое позволило бы попасть в госпиталь и эвакуироваться. Солдатам, получившим отпуск незадолго до того, как ловушка захлопнулась, откровенно завидовали, а над теми, кто вернулся из отпуска перед самым окружением, добродушно посмеивались и жалели. Однако никто не слышал, чтобы на судьбу жаловался доктор Курт Ройбер, вернувшийся в свое подразделение за два дня до наступления русских. Очень скоро доктору пришлось взять на себя обязанности священника, с которыми он справлялся ничуть не хуже, чем с врачебной практикой.

Окруженные немцы полагали, что солдаты Красной Армии обеспечены всем необходимым, в частности хорошей едой и теплой одеждой. Это было далеко не так. «Подвоз продовольствия на передовую осуществляется несвоевременно, – говорится в одном из советских донесений. – Имеются многочисленные случаи обморожения. Солдаты надолго выбывают из строя и отправляются в госпиталь».

Лучше всех были экипированы и накормлены советские снайперы. Им почти ни в чем не отказывали. Облаченные в белые маскхалаты, они в заснеженной степи действовали парами. Один с оптической подзорной трубой, другой с дальнобойной винтовкой. Ночью снайперы выползали на нейтральную полосу и, затаившись в снежных норах, высматривали солдат противника. Жизнь стрелков подвергалась большому риску, поскольку спрятаться в степи было негде, а в случае обнаружения бежать некуда. И все же «снайперский почин» привлекал гораздо больше добровольцев, чем требовалось или чем можно было подготовить.

На первый взгляд может показаться странным, что в эти победные для Красной Армии дни количество дезертиров и перебежчиков с советской стороны отнюдь не уменьшилось. Данному парадоксу есть объяснение. Дело в том, что солдаты просто не знали истинного положения вещей и не доверяли своим командирам, считая торжественные отчеты очередной пропагандистской уловкой. От пленных немцев офицеры НКВД узнавали, что перебежчики были совершенно сбиты с толку. Они не верили в то, что 6-я армия окружена, а убедившись в этом, готовы были бежать обратно.

Жуков справедливо заметил, что окружение армии Паулюса «явилось для наших войск лучшим уроком победы». Василий Гроссман тоже это отметил, написав: «Никогда еще боевой дух советских солдат не был так высок!» Любопытно, что ни то, ни другое заявления не соответствовали общей линии советской пропаганды и агитации. Верховные власти утверждали, что «боевой дух армии зависит от социально Справедливого и прогрессивного устройства общества, которое она защищает».

Красноармейцы теперь в открытую насмехались над поверженным противником. По ночам группы солдат отправлялись на нейтральную полосу и ставили там чучело, разукрашенное под Гитлера. На кукле висел плакат, предлагающий немцам пострелять в своего фюрера. Под чучело закладывалась пара гранат на случай, если немцы попытаются убрать издевательскую куклу. Службы НКВД действовали более организовано. На передовой устанавливались громкоговорители, день и ночь игравшие танго. Чекисты почему-то полагали, что подобная музыка разлагающе действует на врага. Иногда музыка прерывалась записанным на пластинку обращением, в котором обрисовывалась вся безвыходность положения германской армии. Текст заканчивался призывом сложить оружие. Поначалу от подобного рода уловок было мало толку, но по мере того как надежды немцев на спасение уменьшались, они все чаще стали прислушиваться к тому, что вещали с противоположной стороны.

Как только стало ясно, что немцы экономят патроны и попусту не стреляют, Красная Армии начала повсеместно проводить разведку боем, провоцируя противника на ответные действия. Самая тяжелая работа выпала на долю дивизионных разведрот, выступавших в роли первопроходцев. «Мы кочевали, будто цыгане, сегодня здесь, завтра – там», – вспоминал позже один офицер, которому посчастливилось уцелеть. Разведгруппы по пять-шесть человек проникали внутрь «котла» и, затаясь где-нибудь у дороги, наблюдали за передвижением войск и грузов. Возвращаясь к своим, разведчики считали святым долгом прихватить еще и «языка».

На юго-западной оконечности «котла» разведывательные рейды носили систематический и интенсивный характер. Советское командование было уверено, что немцы непременно попытаются вырваться из окружения, а потому принимало все меры предосторожности, чтобы не быть застигнутым врасплох. Плоская, заснеженная, простреливаемая вдоль и поперек степь таила для разведчиков смертельную опасность. Не обходилось и без сюрпризов. В начале декабря разведгруппа, поддерживаемая штурмовым отрядом, со всей предосторожностью пересекла нейтральную полосу и... обнаружила окопы противника пустыми. Оказалось, что немцы отступили назад, на прежние позиции, где имелись теплые блиндажи. Обрадованные разведчики принялись тут же делить трофеи, среди которых оказался даже длиннополый тулуп. Командир группы, заглянув в выстуженную землянку, был удивлен еще больше – на столе рядом с телефонным аппаратом в вазе стояла белая роза. Как она сюда попала, остается только гадать. Подобрав все, что могло пригодиться, разведчики приняли опрометчивое решение двигаться дальше. Подобравшись чуть не вплотную к новым позициям немцев, они натолкнулись на шквальный огонь. Пришлось быстро ретироваться, позабыв про трофеи. Командир разведчиков получил тяжелое ранение, несколько человек были убиты.

Случалось, что русские и немецкие разведчики сталкивались, пересекая нейтральную полосу. В таких ситуациях они предпочитали делать вид, будто не замечают друг друга. И те и другие имели определенную задачу и четкий приказ избегать стычек с противником. Если же группы по какой-либо причине не могли мирно разминуться, следовала короткая схватка с применением ножей и штыков. «Когда я в первый раз убил немца ножом, он снился мне потом три недели подряд», – делился своими воспоминаниями командир взвода морской пехоты. Однако самую серьезную угрозу для разведгрупп представляло, как ни странно, возвращение к своим. Если разведчикам случалось немного сбиться с курса и вернуться не туда, откуда они отправились в рейд, их запросто могли подстрелить.

В советских войсках недостаток зимнего обмундирования был восполнен сразу же после успешного завершения операции «Уран». Почти все солдаты получили рукавицы из кроличьего меха, стеганые фуфайки, овчинные тулупы и шапки-ушанки. Приток новобранцев восполнил численность личного состава дивизий до штатного уровня. Над новичками, попавшими в уже закаленный в боях взвод, старики добродушно посмеивались, и все же считалось, что это лучше, чем попасть во вновь сформированное подразделение. Новичков на первых порах опекали, и шансов выжить было у них гораздо больше. Когда же новобранец привыкал к мысли о том, что его жизнь находится в постоянной опасности, и начинал жить одним днем, напряжение исчезало и страх уходил.

Молодых бойцов, еще не вкусивших «прелестей» окопной жизни, смущал не столько грубый солдатский юмор, сколько та свобода, с какой фронтовики говорили на политические темы. Многие прошедшие через горнило сражений солдаты позволяли себе такие выражения, заслышав которые новички невольно втягивали голову в плечи и оглядывались по сторонам. Обычно разговоры вертелись вокруг одной темы: жизнь после войны станет совсем другой, тяжелое положение колхозников изменится к лучшему, а привилегии номенклатуры будут ограничены.

На этом этапе войны опасность стать жертвой доноса была невелика. Как сказал один ветеран, «солдаты понимали, что кровью платят за право говорить свободно». Однако в тыловых госпиталях следовало держать язык за зубами. Уж там-то бдительные чекисты и осведомители ловили каждое неосторожно сказанное слово. Риск быть арестованным за речи, направленные против существующего режима, вернулся на фронт к концу войны, когда советские войска вошли в Германию. Армия по сути уже выполнила свою задачу, и Особые отделы НКВД (в то время они стали называться СМЕРШ) возобновили сталинский террор.

А пока солдаты продолжали изводить себя воспоминаниями о домашней пище и мечтать о победе. Как правило, в каждом взводе был свой рассказчик, развлекавший солдат волшебными сказками о послевоенной жизни. Еще одним развлечением была игра в карты, хотя это строжайше запрещалось. Зато на шахматы командиры смотрели с одобрением. Теперь, когда у солдат появилось больше свободного времени, многие принялись вырезать из дерева крошечные фигурки и мастерить примитивные шахматные доски. Но охотнее всего бойцы все же предавались воспоминаниям. Москвичи наперебой расхваливали свой родной город и чаще вовсе не для того, чтобы произвести впечатление на товарищей, а из-за естественной тоски по родным улицам, одолевавшей их в бескрайней заснеженной степи.

«Сочинение писем домой в то время являлось очень непростой задачей, – признавался позже один лейтенант морской пехоты. – Правду написать нельзя, фронтовикам запрещалось сообщать родным плохие новости, а хорошего было мало». Родители лейтенанта сохранили все его письма. Когда после войны он их перечел, то не обнаружил абсолютно никакой информации о положении дел на фронте. Как правило, письма начинались со слов: «Жив, здоров, кормят хорошо...» Весь эффект портила лишь заключительная часть письма, где говорилось, что все они готовы отдать жизнь за Родину.

Во взводах рассказывали анекдоты, шутили и поддразнивали друг друга, но беззлобно и добродушно. Удивительно, как редки были в этих тяжелых условиях проявления грубости. Разговор о женщинах начинался только в «особом настроении», после принятия наркомовских ста граммов или под впечатлением песен. В каждой роте положено было иметь гармонь для поднятия боевого духа, а самой любимой песней в период Сталинградской битвы стала «Землянка», русская версия песни Лили Марлен, с нежной проникновенной мелодией. Эта берущая за душу песня, написанная Алексеем Сурковым еще в прошлую зиму, поначалу расценивалась как идеологически невыдержанная, отдающая чрезмерным пессимизмом. Однако «Землянку» так полюбили на передовой, что комиссары сменили гнев на милость.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола как слеза.

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко,

Между нами снега и снега...

До тебя мне дойти не легко,

А до смерти – четыре шага.

Пой гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От моей негасимой любви.

А внутри «котла», в 6-й армии, поддерживалась строжайшая дисциплина. Гитлер, в целях обеспечения лояльности, принялся одаривать окруженных медалями и званиями. Паулюс получил генерал-полковника.

Для немецких солдат единственной надеждой стало обещание фюрера сделать все возможное, чтобы вызволить их из кольца. Даже генерал Штрекер заметил, что бойцы стали меньше сетовать на уменьшение пайка, потому что верили в скорое освобождение. Однажды к Штрекеру обратился какой-то солдат. Указывая рукой в сторону артиллерийской канонады, он сказал: «Слышите, господин генерал? Это, наверное, идет наше спасение». Его слова произвели на Штрекера огромное впечатление. «Глубокая вера простого солдата согревает сердце», – заметил он тогда.

Антинацисты тоже были настроены оптимистично. Они считали, что Гитлер не посмеет бросить 6-ю армию на произвол судьбы. В этом случае ущерб, нанесенный престижу нацистского режима, стал бы слишком велик. Кроме того, приближение Рождества как нельзя лучше способствовало поднятию настроения. Гросскурт, отбросив обычную язвительность, записал в своем дневнике: «Появилась надежда, что все образуется и мы сорвемся с крючка». И все же он продолжал называть Сталинград «судьбоносным городом».

18. «Идет Манштейн!»

В конце первой недели декабря начались обильные снегопады. Балки завалило сугробами, и тем, кто жил в палатках, приходилось по утрам разгребать снег, чтобы вылезти наружу. Горючего для танков и автомобилей не хватало, а лошади были настолько истощены, что им приходилось помогать при малейшем подъеме. Капеллан Альтман из 113-й пехотной дивизии, проехав как-то с одной из полевых кухонь несколько километров, записал в своем дневнике: «Я не мог сидеть на повозке, пришлось соскочить. Лошадь была настолько худа, что еле перебирала ногами».

Больше всего Альтмана поразила молодость солдат полка, в который он приехал. Совсем мальчишки! Первым делом они поинтересовались, когда наконец у них будет вдоволь еды. Еще Альтман отметил, что их убогие землянки были трогательно украшены к Рождеству, а ведь шла только вторая неделя декабря. В штабе капеллана ждало первое задание – исповедать девятнадцатилетнего солдата, приговоренного к смерти за самострел.

Все в 6-й армии по сути жили впроголодь, но лишь немногие представляли себе все сложности, связанные со снабжением. Приказывая Паулюсу удерживать занятые позиции, Гитлер обещал посылать в «котел» сто транспортных самолетов ежедневно. Но уже в первую неделю начиная с 23 ноября грузопоток составлял лишь тридцать самолетов в день. Двадцать два самолета были сбиты противником всего за одни сутки 24 ноября. Еще девять русские сбили на следующий день. В отчаянной попытке восполнить потери на доставку грузов были переброшены бомбардировщики. Рихтгофен трижды звонил Йешоннеку, пытаясь убедить его в том, что у Люфтваффе нет возможности снабжать грузами целую армию, но его доводы остались без внимания. С Герингом вообще невозможно было связаться, тот предусмотрительно отбыл в Париж.

Авиация могла доставить в «котел» лишь 350 тонн грузов в неделю, в то время как потребности армии составляли 300 тонн ежедневно. Но и из этих жалких 350 тонн провиант составлял лишь 14. Три четверти всего груза приходилось на топливо, причем значительная его часть предназначалась силам Люфтваффе, базировавшимся на аэродроме в Питомнике.

К 6 декабря в «котел» прибыло 512 тонн грузов (менее четверти от необходимого минимума). В среднем на аэродроме в Питомнике приземлялось каждый день 44 машины. Из общего количества грузов провизия составляла лишь малую толику. Все больше и больше тягловых животных шло под нож, чтобы удержать паек на приемлемом уровне. Солдаты видели, что их довольствие тает с каждым днем, но утешали себя тем, что это ненадолго. Они восхищались храбростью пилотов Люфтваффе, доставлявших грузы, и очень полюбили «тетушку Ю» – трехмоторные «юнкерсы», увозившие в Германию раненых и почту. Письма немцев мало чем отличались от писем русских солдат. «Я здоров и весел...» – писали германские солдаты домой в декабре 1942 года. Бойцы старались подбодрить своих близких. «Все будет хорошо, за меня не волнуйтесь. Скоро я буду дома живой и здоровый». Они все еще уповали на рождественское чудо.

Сразу после завершения окружения 6-й армии Сталин задумал нанести противнику еще один решительный удар. Операция «Уран» теперь рассматривалась лишь как первая часть основного стратегического плана. Второй частью должна была стать операция «Сатурн». Она предусматривала наступление на Юго-Западном и Воронежском фронтах. В результате итальянская армия должна была быть отброшена назад, а оставшаяся часть группы армий «Дон» заперта на Кавказе.

Еще до того как 6-я армия окопалась в степях между Волгой и Доном, Василевский совместно с командующими Юго-Западным и Воронежским фронтами наметил следующую стадию наступления. Вечером 26 ноября он передал Сталину свой план операции. Наступление предполагалось начать 10 декабря. Сталин одобрил план Василевского, но, прежде чем приступить к его выполнению, необходимо было выяснить, что намерен предпринять Манштейн для спасения 6-й армии.

Очень скоро Сталин стал проявлять признаки нетерпения. Он хотел получить все сразу – разгромить 6-ю армию и начать операцию «Сатурн». Сталин даже отдал приказ 2-й гвардейской армии развернуться к западу от Сталинграда и приготовиться к наступлению на Ростов.

Но даже силами семи советских армий, противостоящих Паулюсу, разгромить окруженную группировку оказалось очень непросто.

28 ноября Сталин попросил Жукова дать оценку действий противника. На следующий день Жуков прислал в Ставку соображения по этому поводу. «Окруженные немецкие войска вряд ли попытаются вырваться из кольца без посторонней помощи, которая может прийти только со стороны Нижне-Чирской и Котельникова». Предположения Жукова оказались верными. Более тщательное изучение обстановки показало, что только таким способом немцы могут попытаться прорвать окружение. Отправив свой доклад Сталину, Жуков обсудил положение с Василевским, которому было приказано сосредоточить все внимание на уничтожении 6-й армии. Между собой генералы договорились, что, возможно, немного отложат начало операции «Сатурн», а вместо этого вплотную займутся операцией «Малый Сатурн», предусматривавшей удар в тыл и левый фланг группы армий «Дон». По плану это должно было лишить Манштейна возможности прийти на помощь окруженной группировке. План Манштейна по спасению 6-й армии назывался «Зимняя буря» и был разработан в полном взаимодействии со ставкой фюрера. План предусматривал прорыв через кольцо окружения и создание коридора для снабжения 6-й армии и пополнения ее людьми. Согласно приказу Гитлера удерживать оплот на Волге следовало до победного конца «с учетом будущих операций 1943 года». Манштейн прекрасно понимал, что, оставаясь на нынешних позициях, 6-я армия зиму не переживет, поэтому распорядился, чтобы его штаб разработал дополнительный план действий на случай, если у фюрера возобладает здравый смысл и он передумает. Новый план предусматривал выход 6-й армии из окружения и воссоединение ее с войсками группы армий «Дон». Операция получила название «Удар грома».

Операция «Зимняя буря», как и предсказывал Жуков, предполагала наступление в двух направлениях. Один удар должен быть нанесен из района Котельникова, а второй – со стороны реки Чир, западнее Дона. Правда, это направление удара пришлось почти сразу же исключить, так как не прекращающиеся атаки 5-й танковой армии Романенко сделали подготовку к наступлению невозможной. В итоге на помощь Паулюсу могли прийти только 57-й танковый корпус, сосредоточенный у Котельникова, и остатки разношерстной армии Гота.

57-й танковый корпус генерала Кирхнера был слишком слаб для выполнения этой задачи. Он состоял из двух румынских кавалерийских дивизий и 23-й танковой дивизии, в которой оставалось всего тридцать боеспособных машин. 6-я танковая дивизия, прибывшая из Франции, была более мощным формированием, но первые же впечатления по прибытии на место оказали крайне угнетающее воздействие на личный состав. 24 ноября командир дивизии австриец Эрхард Раус был вызван в королевский поезд Манштейна, стоявший в Харькове. Позже он вспоминал, что Манштейн расписал все в таких мрачных тонах, что ему сразу же захотелось сдаться.

Три дня спустя, когда первый эшелон дивизии разгружался в Котельниково, приветствием ей стал артиллерийский налет русских батарей. Солдаты пехотного полка один за другим выпрыгивали из вагонов, а вдалеке уже раздавалось громогласное «ура» советских войск, наступавших на станцию.

Генерал Гот принял 6-ю дивизию с распростертыми объятиями. Это была свежая полнокровная дивизия, переформированная в Бретани. В ее распоряжении имелось 160 танков и 40 штурмовых орудий. Очень скоро дивизии представилась возможность опробовать свое вооружение в деле. 3 декабря она схлестнулась в ожесточенном сражении с 4-м кавалерийским корпусом русских. Бой произошел в семи километрах к северо-западу от Котельникова. Советские войска понесли большие потери. Генерал Раус остался чрезвычайно доволен первыми результатами.

Узнав о прибытии дивизии Рауса, Еременко понял, что немцы готовят удар в северо-восточном направлении от Котельникова, но Сталин отказался перебросить резервные войска в опасный сектор.

3 декабря Гот передал в штаб Манштейна свои соображения по поводу предстоящей операции «Зимняя буря». Доклад начинался словами: «Задача: освобождение 6-й армии из кольца силами 4-й танковой армии». Но драгоценное время было уже упущено. 17-я танковая дивизия, которая должна была усилить ударную группировку Гота, по приказу фюрера осталась в резерве 8-й итальянской армии и присоединилась к войскам Гота только на пятый день после начала операции. Теперь Гитлер приказывал Готу не терять времени даром. Помимо всего прочего, фюреру не терпелось узнать, как покажут себя в деле новые танки «тигр», оснащенные 83-миллиметровыми пушками. Первый батальон этих танков был в спешном порядке сформирован и отправлен на Восточный фронт.

Вечером 10 декабря пришел приказ Гитлера «Об освобождении окруженной группировки под Сталинградом», а уже 12 числа после непродолжительной артподготовки танки Гота двинулись на север. Немецкие солдаты, находившиеся в «котле», с радостными лицами прислушивались к отдаленной канонаде. Сердца их наполнялись безграничной верой в скорое спасение. «Манштейн идет!» – говорили они друг другу. Для тех, кто был предан Гитлеру всей душой, далекие залпы стали лишним подтверждением того, что фюрер всегда держит слово.

Гитлер, однако, не имел ни малейшего желания выводить 6-ю армию из окружения. Во время полуденного совещания в ставке он сказал Цейтцлеру, что отход от Сталинграда невозможен, потому что в этом случае вся кампания теряет смысл. К тому же подобный прорыв будет стоить вермахту большой крови. Как и предупреждал Клюге, у Гитлера не шли из головы события прошлой зимы. «Как только армия побежала, ее уже не остановить», – внушал он начальнику генерального штаба.

* * *

Советское командование не ожидало от Манштейна такой прыти. Его стремительное наступление заставило Еременко всерьез испугаться за судьбу 57-й армии, которая удерживала юго-западный сектор «котла». 12 декабря, когда стало известно о наступлении немцев, Хрущев и Василевский находились в штабе 51-й армии. Василевский попытался дозвониться до Сталина, но Москва не отвечала. Тогда он, чтобы не терять времени, связался с командующим Донским фронтом генералом Рокоссовским и сообщил, что хочет перебросить 2-ю гвардейскую армию генерала Малиновского в расположение Сталинградского фронта, чтобы блокировать наступление Манштейна. Рокоссовский бурно запротестовал, и Василевскому пришлось отложить разговор до получения указаний из Москвы. Когда наконец удалось дозвониться до Кремля, Сталин, узнав о наступлении немцев, пришел в ярость и отказался дать Василевскому четкий ответ. Генерал провел очень беспокойную ночь.

Тем временем Еременко отдал приказ 4-му механизированному и 13-му танковому корпусам остановить продвижение немецких танковых дивизий. К этому моменту 6-я танковая дивизия прошла уже тридцать километров и форсировала реку Аксай. Только два дня спустя, после длительных совещаний в Кремле и напряженных разговоров с Василевским, Сталин дал разрешение перебросить 2-ю гвардейскую армию на опасный участок.

На второй день наступления 6-я танковая дивизия немцев достигла Верхне-Кумского. На холмах рядом с этой деревней разыгралось сражение, которое Раус назвал «гигантским борцовым матчем». Яростная схватка длилась три дня и стоила больших жертв обеим сторонам. Однако последующие события показали, что эти кровопролитные бои имели лишь косвенное отношение к выводу 6-й армии из окружения. Судьба армии Паулюса решалась совсем в другом месте, в 125 километрах к северо-западу.

К счастью для русских, Сталин быстро понял, что Жуков и Василевский правы. Лучшим способом пресечь попытку 6-й армии прорвать кольцо окружения была блокировка ударной группы генерала Гота. Главный же удар следовало нанести в другом месте. Сталин полностью одобрил план операции «Сатурн» и дал согласие на некоторую отсрочку наступления. В первый день сражений у Верхне-Кумского были отданы соответствующие приказы, предписывавшие командованию Воронежского и Юго-Западного фронтов подготовить новую версию операции, известной под кодовым названием «Малый Сатурн». Суть это плана состояла в том, чтобы смять 8-ю итальянскую армию и выйти в тыл группы армий «Дон». Удар в направлении Ростова исключался. Армиям двух фронтов следовало подготовиться к операции в трехдневный срок.

Еременко нервничал. И было из-за чего. Танковый корпус Гота вышел к реке Мышковая, 6-я танковая дивизия Рауса находилась менее чем в сорока километрах от края «котла», а 2-я гвардейская армия Малиновского задержалась в пути из-за снежных буранов. Гвардейцы никак не успевали занять заданные позиции к 19 декабря. Еременко опасался также, что танковые дивизии 6-й армии вот-вот ударят из «котла». Он не мог знать, что Гитлер упорно отказывается дать разрешение на прорыв из кольца и что оставшиеся у Паулюса танки имели запас горючего в лучшем случае на десяток километров.

19 декабря фельдмаршал Манштейн самолетом отправил в «котел» майора Айсманна, своего офицера разведки, с тем, чтобы тот проинструктировал Паулюса и Шмидта на предмет подготовки к операции «Удар грома». Противоречивые версии того, что именно и кем было сказано во время этой встречи, до сих пор остаются предметом ожесточенных споров. Манштейн, конечно, не хотел брать на себя ответственность и идти против фюрера. Он не дал Паулюсу четкой программы действий и из соображений безопасности отказался лично лететь в «котел». И все же Манштейн с самого начала должен был понимать, что Паулюс, привыкший действовать только по указке, никогда не решится на прорыв из окружения без официального приказа верховного командования. Последующие попытки Манштейна снять с себя вину за судьбу 6-й армии не выдерживают никакой критики. Некоторые источники утверждают, что в конце жизни он сильно страдал от угрызений совести, хотя его уже никто ни в чем не винил.

16 декабря, через четыре дня после начала наступления Гота, 1-я и 3-я гвардейские армии русских, находившиеся выше по течению Дона, нанесли удар в южном направлении. Почти сразу советские танковые части наткнулись на немецкие минные поля; из-за этого выступление оказалось не слишком удачным. Однако уже два дня спустя 8-я итальянская армия, оказавшая русским отчаянное сопротивление, была полностью смята. Резервов для организации контрнаступления у немцев не оказалось, поскольку 17-я танковая дивизия была передана Готу для участия в операции к востоку от Дона. К тому же советские танковые колонны прорвались на юг в заснеженные степи, и даже сильный мороз не помешал Т-34 успешно пройтись по тылам группы армий «Дон».

Самую большую угрозу для немцев представлял 150-километровый бросок 24-го танкового корпуса генерал-майора Василия Михайловича Баданова. В полдень 23 декабря корпус захватил деревню, находившуюся неподалеку от Тацинской, главного аэродрома «Юнкерсов-52», снабжавшего Сталинград. Генерал Фибиг получил приказ фюрера удерживать занятые позиции и поднимать самолеты в воздух, только если аэродром подвергнется артиллерийскому обстрелу. Никто и не предполагал, что колонна русских танков подойдет к самому краю аэродрома и лишь тогда откроет огонь.

Фибиг и его офицеры были в ярости. Можно потерять аэродром, но ведь его можно вернуть. А вот если будут утрачены транспортные самолеты, то вместе с ними погибнет и 6-я армия. У Фибига не было сухопутных войск для защиты «Таци», как в Люфтваффе называли этот аэродром. Все, что можно было сделать, – это поставить семь зенитных орудий на прямую наводку для прикрытия дороги, ведущей к аэродрому, и подготовить все исправные самолеты к вылету. Однако это оказалось не так-то просто. «Вокруг взлетной полосы началось настоящее столпотворение, – делился потом впечатлениями начальник штаба Рихтгофена. – Когда заработали все моторы сразу, люди едва могли слышать друг друга. Человеку, стоящему в метре от тебя, приходилось кричать во весь голос». В довершение всех бед начался снег. В воздухе повис плотный туман.

В 5.30 утра на аэродроме взорвались первые снаряды. Большая часть советских танков шла не по дороге, а появилась прямо из степи. Из-за жуткого шума летчики даже не сразу поняли, что происходит. Лишь когда загорелись два «юнкерса», Фибиг отдал приказ: «Объявляю всем вылет. Направление – Новочеркасск!» Бегство из Тацинской началось. Несмотря на неразбериху, царившую на аэродроме, пилоты не поддались панике и действовали быстро и четко. Самолеты поднимались в воздух один за другим. Русские танки расстреливали «юнкерсы» в упор, а один даже протаранил трехмоторный самолет, еще только выруливавший к взлетной полосе. И самолет, и танк взорвались, превратившись в огненный шар. «Юнкерсы» сталкивались на взлетной полосе, выходили из строя под огнем советских танков, к тому же видимость ухудшалась с каждой минутой. Оставшимся самолетам приходилось объезжать горящие обломки, чтобы вырулить на взлетную полосу. Наконец в 6.15 утра одной из самых последних взлетела машина Фибига. В общей сложности спаслись пятьдесят два «юнкерса» и шестнадцать тренировочных самолетов, семьдесят две машины были потеряны.

После этого смелого рейда Баданов, лишившись всех боеприпасов, на пять дней оказался отрезанным от основных частей. Пять долгих дней его корпус выдерживал удары немецких войск. Сталин по достоинству оценил этот подвиг. Формирование было переименовано во 2-й гвардейский танковый корпус, а сам Баданов первым получил новый орден Суворова. Советские газеты писали, что танкисты Баданова уничтожили четыреста тридцать самолетов противника. Конечно же, это было преувеличением, но дело даже не в количестве машин. Главным результатом атаки Баданова стало то обстоятельство, что аэродром в Тацинской больше не использовался немцами в качестве базы транспортной авиации, а Люфтваффе пришлось искать новое место для аэродрома и наспех оборудовать взлетные полосы.

* * *

Исход миссии Гота был предрешен. Угроза левому флангу группы армий «Дон» и возможность прорыва русских войск к Ростову заставили Манштейна пересмотреть свой первоначальный план. Танковые дивизии у реки Мышковой несли тяжелые потери. 6-я танковая дивизия за один только день потеряла тысячу сто человек. Поэтому вечером 23 декабря Гот получил приказ отвести свой танковый корпус назад. Генерал Раус в то время записал в своем дневнике: «Для каждого самого последнего обозного солдата стало очевидно, что Сталинградская битва проиграна. Никто толком не знает, чем руководствовался Манштейн, отдавая этот приказ, но все томятся предчувствием скорой беды».

В ту же ночь фельдмаршалы при помощи телеграфа обсудили создавшееся положение. Манштейн сообщил Паулюсу, что 4-я танковая армия встретила сильное сопротивление, а итальянские войска на северном фланге разбиты. Паулюс спросил, не пришел ли приказ, позволяющий 6-й армии попытаться вырваться из окружения. Манштейн на это ответил, что ставка фюрера молчит. Манштейн намеренно не вдавался в подробности, но если бы рассказал Паулюсу всю правду, тот понял бы, что 6-ю армию уже ничто не спасет.

* * *

15 декабря с северо-востока подул сильный и порывистый ветер. Все вокруг обледенело: телеграфные провода, голые деревья и обрывки разбитой техники. Земля промерзла до такой степени, что каждый шаг отдавался звенящим гулом, как будто человек шел по металлическим плитам. После заката солнца белесый ландшафт приобрел арктическую голубизну. Русские встретили наступление холодов с радостью. Мороз был их естественным союзником. «У нас наступила настоящая зима, – писал один солдат своей жене. – Вчера ударил славный морозец! У меня все в порядке, чувствую себя хорошо. Почему так редко пишешь?»

Но больше всех наступления морозов ждали бойцы б2-й армии Чуйкова в самом Сталинграде. Съев неприкосновенный запас в двенадцать тонн шоколада и все то, что сбрасывалось с бипланов У-2, солдаты отчаянно голодали. К счастью для русских, несудоходная Волга замерзла за одну ночь с 15 на 16 декабря. Сначала по льду проложили дощатый пешеходный настил, а затем из веток, политых водой, соорудили настоящую дорогу, по которой могла пройти даже тяжелая техника. Первым делом все раненые были отправлены в госпиталь на восточном берегу. Навстречу грузовикам с ранеными шла артиллерия, предназначенная для обстрела с близкого расстояния административного здания завода «Красный Октябрь», превращенного немцами в неприступную крепость.

Поскольку у немцев почти не осталось боеприпасов, переправа практически не обстреливалась. Западный берег Волги выглядел на удивление мирно и больше напоминал поселок старателей с такими же дощатыми хижинами и брезентовыми палатками. Солдаты пилили дрова, мимо шествовал почтальон с кожаной сумкой через плечо. Тут же сновали переносчики с термосами, предназначенными для бойцов на передовой. Солдаты группами ходили на восточный берег попариться в бане. Назад они возвращались следующим вечером, чистые и отдохнувшие.

19 декабря генерал Чуйков впервые за последние два месяца побывал на восточном берегу Волги. Он отправился пешком и, дойдя до середины реки, обернулся, чтобы глянуть на развалины города, который так отчаянно защищала его армия. Зрелище было настолько удручающим, что Чуйков поспешно отвел глаза.

На восточный берег Чуйкова пригласил командующий войсками НКВД генерал-майор Рогатин, чтобы вместе отпраздновать 24-ю годовщину создания Особых отделов. Возвращаясь назад и будучи крепко навеселе, Чуйков упал в полынью, и его с трудом выловили из ледяной воды. Так бесславно чуть было не окончились славные дни славного командира.

Если русских обрадовали трескучие морозы, то врачей армии Паулюса резкое понижение температуры повергло в тихую панику. Причин тому было несколько. Во-первых, жизнестойкость как раненых, так и просто больных резко снизилась. Воздействие мороза на открытые раны зачастую оборачивалось летальным исходом. К тому же комья земли, разлетавшиеся во все стороны при разрывах снарядов, ранили не хуже шрапнели. Солдаты получали ранения, в том числе и в живот. Во-вторых, возросло количество обморожений. Обмороженные конечности не только распухали и багровели (в этих случаях пострадавшему еще можно было помочь растираниями), но и приобретали черный, гангренозный оттенок. Тогда выход был только один – немедленная ампутация.

В середине декабря немецкие доктора зафиксировали еще более удручающее явление. Солдаты вдруг начали умирать без видимых причин. Конечно, паек был основательно урезан, но все же врачи не предполагали, что бойцы начнут умирать от голода так рано. В заключениях о смерти патологоанатомы писали: «Смерть наступила вследствие переохлаждения... истощения... не установленного заболевания... Ни один врач не отважился написать: „Умер от голода“.

15 декабря доктор Гиргензон, главный патологоанатом 6-й армии, работавший в госпитале при аэродроме в Тацинской, получил предписание срочно вылететь в «котел». Когда врач садился в самолет, пилот сказал ему: «К сожалению, у нас нет для вас лишнего парашюта». В тот день Гиргензон не смог добраться до места назначения, из-за сильного снегопада пришлось вернуться. Доктор достиг «котла» лишь следующим вечером. Выглянув в иллюминатор, Гиргензон увидел голое белое поле, сплошь испещренное кратерами воронок. Степь казалась совершенно безжизненной.

Начальник медицинской службы 6-й армии генерал Ренольди ждал прибытия доктора Гиргензона, но сделал вид, будто ничего не знает о его задании. Это было тем более странно, что доктор Зеггель, ведущий специалист по внутренним болезням Лейпцигского университета, настаивал на присутствии Гиргензона в «котле». Возможно, Ренольди посчитал опасность сильно преувеличенной[[11]].

Из Питомника доктор Гиргензон отправился в полевой госпиталь, расположенный вблизи железнодорожной станции Гумрак, где находился штаб Паулюса. Кабинетом главнокомандующему служила отделанная досками землянка. По сравнению со своими солдатами Паулюс устроился просто шикарно. У него имелась железная печка, две двухъярусные койки и, что самое удивительное, чистое постельное белье. И это в то время, когда раненые ютились в неотапливаемых палатках, где температура подчас падала до минус 20 градусов.

Первым делом Гиргензон собрал всех дивизионных докторов и обсудил с ними создавшееся положение. Затем он отправился в войска, где лично произвел вскрытие тел солдат, умерших без видимых причин. Анатомировать приходилось в самых разных, мало приспособленных для того местах – землянках, палатках, крестьянских избах. С одной стороны, сильный мороз способствовал сохранности трупов, но с другой – для того чтобы их разморозить, приходилось тратить драгоценное топливо. (В безлесной пустыне на счету была каждая палка, а потому перекресток или разветвление дорог отмечался отрубленной лошадиной ногой, воткнутой в снег. На верхушке этих зловещих дорожных столбов красовался указатель направления.) Всю ночь санитар переворачивал трупы возле печки, установленной посередине землянки. Под утро санитар уснул. В результате его халатности труп, промерзший с одной стороны, «поджарился» с другой.

Холод в палатке, приспособленной под «анатомичку», стоял такой, что доктор Гиргензон с трудом заставил себя снять теплые рукавицы и натянуть резиновые перчатки. Каждый вечер при свете свечи он аккуратно заносил в журнал результаты своей работы. Несмотря на бомбежки и артиллерийские обстрелы, Гиргензон к концу месяца умудрился произвести около пятидесяти вскрытии. Примерно в половине случаев смерть наступила от истощения, что было ясно видно по состоянию сердца, печени, а также по полному отсутствию жировой прослойки и признаками мышечной дистрофии.

Чтобы хоть как-то подкормить солдат, сидящих на малокалорийной диете, состоящей из нескольких кусочков хлеба и миски «водяного супа» в день, командование группы армий «Дон» решило забросить в «котел» мясные консервы с высоким содержанием жира. Однако результат получился обратный ожидаемому. Истощенные бойцы с жадностью набросились на сытную пищу, и многие погибли в тот же день теперь уже от переедания.

Самое большое количество случаев голодной смерти было зарегистрировано в 113-й пехотной дивизии. Доктор Гиргензон нашел этому простое объяснение. Дело в том, что дивизионный начальник тыла, предвидя ухудшение снабжения из-за осенних дождей, еще до окружения урезал паек, чтобы сохранить провиант на крайний случай. В результате такой «предусмотрительности» солдаты дивизии отощали уже к началу ноября. После того как несколько дивизий лишились в процессе отступления своих продовольственных складов, командование 6-й армии решило централизовать все оставшиеся запасы и разделить их поровну. Таким образом, забота квартирмейстера о солдатах своей дивизии обернулась для них настоящим бедствием.

После пленения 6-й армии доктор Гиргензон семь лет провел в советских трудовых лагерях. Но и там он не утратил интереса к вопросу о вынужденном голодании. Он продолжал яростно оспаривать теорию «стрессовой болезни» как причины многих необъяснимых случаев смерти. Он не успокоился даже после того, как было доказано, что крыса, лишенная сна в течение трех недель, обязательно умирает. Правда, это обстоятельство заставило доктора предположить, что недосыпание сказывается на организме как животного, так и человека самым пагубным образом. Гиргензон признал, что непрекращающиеся ночные бомбежки и артиллерийские обстрелы, державшие солдат 6-й армии в постоянном напряжении, недосыпание и нервное переутомление способствовали росту смертности так же, как и голод. Основательно изучив вопрос, Гиргензон пришел к выводу, что истощение наравне с нервным переутомлением и переохлаждением замедляет метаболизм (жизненные процессы). Это означает, что, даже если бы солдаты 6-й армии ежедневно получали свой обычный паек, пища все равно не усваивалась бы. Следовательно, тактика русских, рассчитанная на то, чтобы держать окруженную немецкую группировку в постоянном напряжении, наряду с суровыми погодными условиями и недостатком пищи основательно способствовала увеличению смертельных случаев в рядах 6-й армии.

Постоянное недоедание сильно снижало сопротивляемость организма инфекционным болезням, таким как гепатит или дизентерия. Позже к этому списку добавился сыпной тиф, В открытой степи не было воды не только для того, чтобы постирать свои вещи, но и для того, чтобы просто умыться. Для растопки снега требовалось топливо, а его катастрофически не хватало. «Ничего хорошего уже не предвидится, – писал домой один лейтенант из 29-й моторизованной пехотной дивизии. – Больше всего допекают вши. С каждым днем их становится все больше и больше. Они – как русские! Ты убиваешь одну тварь, а на ее место тут же заступают десять других». Вши стали переносчиками заразы. Эпидемии поражали 6-ю армию одна за другой и значительно проредили ее ряды.

И все же главной проблемой было отсутствие пищи. «Наши доблестные воины превращаются в немощных стариков прямо на глазах», – записал один врач в своем дневнике. Далее он описывал ампутацию ноги, которую ему пришлось делать без всякой анестезии при свете карманного фонарика. «Всеми овладела полная апатия, мысли вертятся только вокруг еды».

* * *

Советская пропаганда решила употребить любовь немецких солдат к песням себе на пользу. Из громкоговорителей, установленных на автофургонах, неслись старые мелодии, выворачивавшие души германских бойцов наизнанку. «В родной стороне, в родной стороне ожидает нас сердечная встреча». Под непосредственным руководством офицеров НКВД немецкие коммунисты, среди которых были Вальтер Ульбрихт (будущий президент ГДР), поэт Эрих Вейнарт, писатель Вилли Бредель, а также горстка военнопленных, согласившихся сотрудничать с русскими, готовили тексты обращений для так называемых «крикунов». «Крикуны» выползали на нейтральную полосу, поближе к немецким окопам, и обращались к солдатам с заученными лозунгами. Мало кто из них знал немецкий язык. Как правило, «крикуны» и сами не понимали, что говорят.

Основным видом деятельности управления пропаганды и агитации Донского фронта была передача 30-минутных программ, записанных на граммофонные пластинки. Программы состояли из стихов, песен, антинацистских лозунгов и сообщений о прорыве русских на том или ином участке фронта. Передачи транслировались через громкоговорители, установленные на специальных машинах или салазках, которые выдвигались поближе к немецким позициям. Подобные точки почти всегда вызывали на себя огонь германской артиллерии. Офицеры боялись, что солдаты начнут прислушиваться к тому, что вещают с советской стороны. Впрочем, в декабре ответный огонь немецких пушек заметно ослаб из-за нехватки боеприпасов.

Русские заметно поднаторели в использовании всевозможных психологических атак. Одной из самых действенных было монотонное тиканье часов, сопровождавшееся сообщением о том, что каждые семь секунд на фронте погибает один немецкий солдат. Затем звучала мелодия танго, далеко разносившаяся над заснеженной степью.

Благодаря стараниям немецких коммунистов советские листовки совершенствовались день ото дня. Допросы военнопленных показали, что наибольшее воздействие оказывают те, в которых говорится о доме, женах и детях. «Солдаты с охотой читают русские листовки, хотя и не расположены им верить, – признавался один пленный немецкий офицер. – Многие плачут, рассматривая изображение мертвого солдата и склонившегося над ним ребенка. А простые слова на обороте берут за душу даже самых черствых». Стихи, служившие комментарием к рисунку, сочинил Эрих Вейнарт. Солдаты 6-й армии даже не подозревали, что автор стихотворения «Подумай о своем ребенке» находится на службе у чекистов.

Но самым действенным пропагандистским приемом оказалось обещание сохранить жизнь тем немецким солдатам, которые добровольно сдадутся в плен. Главным аргументом немецких офицеров против капитуляции была непоколебимая уверенность в том, что русские расстреливают военнопленных. Но как только появились листовки, обещавшие сохранить пленным жизнь, даже младшие командиры поняли, что чекисты изменили тактику.

* * *

Споры вокруг сталинградского «котла» не утихают до сих пор. Многие историки и участники событий не перестают обвинять Паулюса в том, что тот не посмел ослушаться приказа фюрера и решиться на прорыв кольца окружения. Паулюс, безусловно, виноват, но если уж кто и мог дать ему путеводную нить, так это его непосредственный начальник фельдмаршал фон Манштейн. «Разве можно угодить сразу двум господам?» – вопрошал Штрекер, после того как Гитлер не дал своего разрешения на проведение операции «Удар грома». Конечно, невозможно угодить сразу двум господам, но беда в том, что у немцев был один-единственный господин. Начиная с 1933 года всеобщая рабская покорность не только обесчестила армию, но и сделала ее практически бессильной. Поэтому сталинградская катастрофа и обернулась величайшим национальным унижением. Такова была цена, которую генералы заплатили за годы соглашательства с Гитлером и спесивое самодовольство. В рядах вермахта не нашлось ни одного высокопоставленного лица, способного противопоставить себя фюреру и присоединиться к группе Хеннинга фон Трескова.

Дебаты велись и по поводу того, возможен ли был прорыв из окружения в первой половине декабря. Непонятно, о чем тут вообще можно спорить. Ведь даже командиры бронетанковых войск признавали, что «шансы на успешный прорыв уменьшались с каждой неделей». Пехотинцы питали на сей счет еще меньше иллюзий. «Мы едва передвигаем ноги от слабости и постоянного недоедания», – писал домой один унтер-офицер. Доктор Алоис Бек совершенно справедливо выразил крайнее сомнение в том, что прорыв был вообще возможен. «Русские перестреляли бы полузамерзших солдат, как кроликов, – поделился он своими соображениями по этому поводу. – Обессиленные, нагруженные оружием и боеприпасами, люди завязли бы в снегу, не пройдя и километра». Доктору вторил один офицер из штаба 6-й армии: «Каждый шаг давался с огромным трудом. Все это очень напоминало Березину».

Все споры вокруг того, нужно или не нужно было 6-й армии совершать прорыв из окружения, носят чисто академический характер и уводят в сторону от правильного осмысления того, что произошло под Сталинградом на самом деле. Многие историки полагают, что Манштейн прекрасно понимал ситуацию и лишь для очистки совести отправил в «котел» майора Айсманна с миссией подготовки к операции «Удар грома». Манштейн знал, что Гитлер никогда не изменит своего решения и не позволит Паулюсу покинуть волжские степи.

Так или иначе, но Манштейн уже тогда понимал, что попытка прорыва к окруженной армии обречена на провал. Танковые дивизии Гота были остановлены у реки Мышковой и понесли тяжелые потери еще до того, как Малиновский развернул основные силы 2-й гвардейской армии. Манштейн был достаточно хорошо осведомлен о состоянии дел в «котле», о настроениях солдат в окруженных войсках и, несомненно, осознавал, что бойцам Паулюса ни за что не пройти шестьдесят километров по глубокому снегу. А уж о том, чтобы после такого рейда они смогли еще и сражаться, и речи быть не могло. 6-я армия с ее семьюдесятью танками да к тому же при катастрофической нехватке горючего не имела ни малейшего шанса прорвать оборону русских. После 19 декабря, когда началась операция «Малый Сатурн» и три советские армии зашли в тыл группировке Манштейна, фельдмаршал понял, что возможно еще более неблагоприятное развитие событий.

Манштейн чувствовал, что должен сделать все возможное для спасения 6-й армии. Но что он мог предпринять, если шансы на успех прорыва из окружения улетучились еще месяц назад. Узнав об отказе Гитлера отступать с Кавказа, Манштейн окончательно убедился в том, что 6-я армия была нужна фюреру только для того, чтобы связать семь советских армий, удерживавших ее в кольце.

19. Рождество по-немецки

Историки, спорящие о том, стоило или не стоило 6-й армии попытаться вырваться из кольца окружения во второй половине декабря, упускают из вида один очень важный психологический момент, а именно приближение Рождества. Ни в каких других войсках вермахта не готовились к Рождеству так тщательно, как это делали в осажденной 6-й армии. Вряд ли старательная подготовка к празднику может свидетельствовать в пользу того, что истощенные солдаты горели желанием совершить прорыв из окружения. Стремление отрешиться от жуткой реальности сыграло здесь такую же роль, как и культивируемая Гитлером идея об «осажденной, но неприступной крепости». Но и это не объясняет той одержимости, с какой солдаты 6-й армии ждали наступления Рождества.

Приготовления начались задолго до того, как танковые дивизии Гота устремились на север. Уже в начале декабря немцы начали помаленьку откладывать продукты, но вовсе не в плане подготовки к выходу из окружения, а для рождественской трапезы и подарков друзьям. В одном подразделении 29-й пехотной дивизии зарезали последнюю вьючную лошадь, чтобы из ее мяса приготовить подарочные конские колбаски. Вместо еловых веток использовали пожухлую степную траву, а чтобы было совсем «как дома», из палок изготавливалось некое подобие рождественской елки.

Подобные проявления сентиментальности ни в коем случае не являлись исключительной привилегией солдат. Эдлер фон Даниэльс, например, украсил блиндаж настоящей елочкой, на верхушку которой повесил фотографию своего ребенка. В письме к молодой жене Даниэльс поделился планами по поводу празднования Рождества, которое ему хотелось отметить обязательно по-немецки, пусть даже и в далекой России. «Каждый взвод превратился в подобие семьи. Радостно видеть, что в солдатской среде царит дух настоящего товарищества». В большом ходу были праздничные лозунги. Один из них вещал: «Дружба, скрепленная кровью и железом!» Изречение хоть и не несло в себе рождественского настроения, зато очень подходило к обстоятельствам.

Основательнее всех к Рождеству готовился, пожалуй, врач 16-й танковой дивизии Курт Ройбер. Тридцатишестилетний Ройбер, теолог и друг Альберта Швейцера, был, помимо всего прочего, одаренным художником. Свой блиндаж он превратил в художественную студию и много и плодотворно работал, несмотря на тяготы и неудобства фронтовой жизни. Одну из картин, которая в настоящее время находится в кирхе кайзера Вильгельма в Берлине, Ройбер нарисовал на обратной стороне трофейной русской карты. Картина называется «Сталинградская мадонна» и изображает Богоматерь, нежно обнимающую младенца Иисуса. Подпись под картиной гласит: «Свет, жизнь, любовь». Закончив работу, Ройбер повесил картину на стену землянки, и каждый, кто входил в его жилище, восхищенно замирал на пороге. Многие начинали плакать. К величайшему смущению Ройбера (вероятно, ни один художник не был столь скромного мнения о собственном даровании), его блиндаж вскоре превратился в место паломничества, некое подобие святилища, куда солдаты приходили помолиться.

То Рождество было отмечено несомненной искренностью душевных порывов и неслыханной щедростью. Один лейтенант раздал своим солдатам все, что у него было: сигареты, писчую бумагу, хлеб. «У меня больше ничего не осталось, – писал он домой. – И все же это Рождество – прекраснейшее в моей жизни». Многие преподносили своим товарищам сигареты и хлебные пайки в качестве подарков. Кто-то изготавливал безделушки из подручных материалов для своих друзей. Можно с уверенностью сказать: на праздник никто не остался без подарка.

В сочельник командир батальона из дивизии Ройбера подарил солдатам, лежавшим в санчасти, бутылку шампанского. В тот самый момент, когда кружки были наполнены, снаружи взорвалась бомба, и все попадали на пол, расплескав при этом пенящийся напиток. Санитар тут же схватил свою сумку и бросился на улицу. Выяснилось, что взрывом убило одного человека, а четверых ранило. Этот инцидент испортил всем настроение, и праздник пошел насмарку. В довершение всех бед утром дивизия подверглась массированным атакам русских войск.

В рождественскую ночь самой исполняемой была песня «Тихая ночь, святая ночь». Солдаты хриплыми голосами распевали ее в своих землянках при свете заранее припасенных свечных огарков. То там, то тут раздавались приглушенные рыдания. Все вспоминали своих близких и не могли сдержать слез. На генерала Штрекера, объезжавшего передовые позиции, это произвело глубочайшее впечатление. «Здесь, в пекле войны, звучит „Тихая ночь“. Вот что значит настоящее солдатское братство!» – записал он в своем дневнике. Во время посещений передовой старшие офицеры не только ободряли солдат, но и делились с ними чем могли. Сержант-танкист после Рождества написал домой: «Командир дивизии угостил нас спиртом из своей фляжки и подарил плитку шоколада».

На Рождество солдаты тех частей, которые не подвергались атакам советских войск, собрались у радиоприемников, чтобы послушать «Рождественскую программу радио Великой Германии». К их великому удивлению, диктор вдруг объявил: «В эфире Сталинград». А вслед за тем хор запел «Тихая ночь, святая ночь». Многие приняли это за чистую монету, но те, кто постарше, были крайне возмущены. Они посчитали эту жуткую инсценировку за обман, как их близких, так и всего немецкого народа. Геббельс уже успел провозгласить грядущий праздник «Рождеством немецкой нации», видимо, взывая к чувству долга и мужеству немцев, а возможно чтобы загодя подготовить народ к известию о сталинградской трагедии.

Запись, сделанная в штабном дневнике 6-й армии рождественским утром, гласит: «За последние двое суток не прибыло ни одного самолета. Горючее и боеприпасы на исходе». В тот же день Паулюс отправил Цейтцлеру тревожную телеграмму: «Если в ближайшие дни мы не получим сверхнормативного продовольствия, в войсках следует ожидать резкого скачка смертности в результате истощения». Паулюс считал, что причиной задержки стала снежная буря, он еще не знал о прорыве русских танков к аэродрому в Тацинской. Манштейн не известил его даже о советском контрнаступлении, остановившем продвижение танковых дивизий Гота. Лишь 26 декабря в «котел» было сброшено сто восемь тонн грузов, среди них десять тонн конфет к празднику, но ни капли горючего.

* * *

В свободное время солдаты, как правило, писали письма домой. «В душе все мы продолжаем надеяться, что все изменится к лучшему», – писал своей жене врач 44-й пехотной дивизии. Под этими словами подписались бы многие, но не командующий 6-й армии Паулюс, который был информирован все же несколько лучше своих солдат. В его дневнике есть такая запись: «Рождество, конечно, получилось не очень веселое. В тяжелые времена лучше избегать празднеств... Не следует, как мне кажется, ожидать слишком многого от судьбы».

Письма немецких и русских солдат всегда сильно отличались друг от друга, но после Рождества эта разница стала еще разительней. Если письма немцев были проникнуты тоской по дому и семье, то письма советских бойцов дышали уверенностью в скорой победе. «Дорогая, мы бьем гадов и гоним их туда, откуда они пришли, – писал жене русский солдат. – Успехи Красной Армии приближают день победы и нашу с тобой встречу». А вот письмо бойца по имени Коля, адресованное, видимо, его невесте: «Здравствуй, Маша. Я сражаюсь здесь уже три месяца, защищая наш красавец ... (вымарано цензором). Мы начали теснить фрицев и загнали их в окружение. Каждую неделю несколько тысяч немцев сдаются в плен, а еще больше гибнет в боях. Остались самые упрямые из частей СС, которые засели в бункерах и палят оттуда почем зря. Я собираюсь один такой бункер взорвать вместе с фашистами. Остаюсь, навечно твой. Коля».

В первый день Рождества температура упала до минус 25 градусов. Вода в бомбовых воронках, какими бы они ни были глубокими, промерзла до самого дна. Капелланы проводили службу под завывание ветра и хлопанье брезентовых палаток. Во время мессы солдаты ощущали моральное превосходство и чувствовали свою правоту уже только потому, что сражались против безбожников и коммунистов.

Однако не везде Рождество прошло гладко. Доктор Ренольди, начальник медицинской службы 6-й армии, запретил эвакуацию солдат с обморожениями на том основании, что они могли обморозиться специально, чтобы выбраться из «котла» и таким образом избежать лишений. Но хуже всех пришлось русским военнопленным, которые не могли рассчитывать даже на скудный паек. Их кормили гнилым зерном со сталинградского элеватора. Перед самым праздником смертность среди пленных достигла двадцати человек в день. Тыловой офицер, ответственный за продовольственное обеспечение военнопленных, утверждал, что причиной столь высокой смертности стала эпидемия тифа, а вовсе не голод. Даже когда появились случаи людоедства, немецкое командование не сделало ничего для улучшения жизни военнопленных, поскольку это означало бы «уменьшение пайка для немецких солдат».

В рождественскую ночь температура упала еще ниже. Бои тем не менее продолжались. В северо-восточном секторе «котла» оборону держали 16-я танковая и 6-я моторизованная дивизии. Несмотря на сильный встречный ветер, тридцатипятиградусный мороз и нехватку боеприпасов, две немецкие дивизии смогли уничтожить около семидесяти русских танков.

Утром 26 декабря Паулюс отправил Манштейну телеграмму, начинавшуюся словами; «Большие потери личного состава, холод, нехватка провизии и боеприпасов катастрофически снизили боеспособность дивизий». Затем Паулюс предупреждал, что, если и дальше так пойдет, армия долго не продержится. В тот же день генерал Хубе, командующий 14-м танковым корпусом, получил из ставки фюрера приказ вылететь сначала в штаб Манштейна в Новочеркасске, а потом в Восточную Пруссию, чтобы лично из рук Гитлера получить мечи к своему Рыцарскому кресту с дубовыми листьями. Паулюс велел Шмидту предоставить Хубе все документы, касающиеся положения дел в 6-й армии, начиная с отсутствия горючего и боеприпасов и заканчивая нехваткой медикаментов. Узнав о визите Хубе в Растенбург, штабные офицеры воспряли духом. Все знали, что Гитлер немного побаивается однорукого генерала. Штабисты никак не могли поверить в то, что фюрер способен бросить 6-ю армию в беде.

Гитлер же был уверен в том, что сделал для спасения армии Паулюса все возможное, и ни здравый смысл, ни реальные факты не могли его переубедить. Накануне Рождества в штаб группы армий «Дон» пришла поздравительная телеграмма, в которой фюрер обещал вскоре прислать на подмогу триста танков и штурмовых орудий. Кого-то это обещание, может быть, и могло обмануть, но Манштейн-то знал, что Гитлер выдает желаемое за действительность.

* * *

А тем временем в Сталинграде остатки дивизий Зейдлица мужественно держали оборону. Катастрофическая нехватка боеприпасов заставляла немецких солдат прятаться в подвалах и блиндажах как от холода, так и от обстрелов советской артиллерии. Василий Гроссман писал: «Они сидят там, как пещерные люди каменного века, пожирая поджаренную на огне конину, среди руин прекрасного города, который они разрушили».

В штабном дневнике 6-й армии фраза «сильная наступательная активность войск противника» встречалась в эти дни особенно часто. Ганс Урбан, двадцативосьмилетний сержант родом из Дармштадта, находившийся в составе 389-й пехотной дивизии, позднее дал детальный отчет о боях, имевших место в конце декабря к северу от Сталинграда. «Обычно русские предпринимали атаки на рассвете и вечером, после массированного обстрела наших позиций из артиллерийских орудий и минометов. Если противнику удавалось захватить пару блиндажей, позднее нам приходилось их отбивать. 30 декабря, после множественных атак Красной Армии, моему подразделению было приказано выдвинуться на передовую. Мои солдаты с их жалкими пулеметами смогли отбить атаку русских со стороны Спартановки. Стрелков-пехотинцев, удерживавших этот сектор, до того измотали непрекращающиеся бои, что от них было мало толку. Прояви противник чуть большую активность, они, пожалуй, не задумываясь покинули бы позицию. Мои пулеметчики еще не пристрелялись к местности, в то время как русские бойцы использовали каждую складку рельефа, каждую развалину в качестве укрытия. Нам пришлось подпустить врагов поближе, прежде чем открыть огонь. Перед нашими окопами полегло несколько десятков русских солдат, но оставшиеся продолжали наступать, забрасывая нас гранатами. Мое подразделение отступило.

Утром первого января Красная Армия предприняла новую атаку. Теперь в распоряжении русских было не менее трех рот. Впрочем, этого нельзя утверждать точно, потому что они, как тараканы, прятались в лощинах, воронках и среди развалин. Попав под перекрестный огонь наших двух пулеметов, противник, понеся большие потери, отступил. Мы захватили советские минометы и, хотя никто из нас никогда не имел с ними дела, воспользовались случаем – обстреляли русских из их же оружия. Когда все закончилось, мы были до того измучены, а вокруг валялось так много окоченевших вражеских трупов, что не смогли отыскать среди них и похоронить наших товарищей».

* * *

Несмотря на свой пессимизм, Паулюс тем не менее подписал удивительно бодрое новогоднее послание к солдатам 6-й армии. «Наша воля к победе непоколебима, а Новый год наверняка принесет нам избавление! Я пока не могу сказать, когда это случится, но наш фюрер никогда не нарушал своего слова, не нарушит его и сейчас».

Поскольку Гитлер настоял, чтобы 6-я армия и в заснеженных волжских степях жила по берлинскому времени, русский Новый год наступил на два часа раньше, чем немецкий. Наступление 1943 года русские приветствовали залпом из тысяч орудий, что несколько огорчило генерала Эдлера фон Даниэльса, который в этот момент сдавал карты и вынужден был прервать игру. Вообще-то Даниэльс пребывал в хорошем настроении. Фюрер накануне произвел его в генерал-лейтенанты и наградил Рыцарским крестом. Кроме того, в качестве новогоднего подарка он получил от Паулюса бутылку шампанского. Другие генералы 6-й армии в эти дни тоже больше беспокоились о повышениях и наградах, чем о судьбе окруженной группировки.

Наступление немецкого Нового года ознаменовали только слабые залпы из осветительных ракетниц: патроны приходилось беречь. Разлив по кружкам припасенный загодя спирт, которого Все равно оказалось крайне мало, солдаты поздравили друг друга с Новым годом, тем празднование и кончилось. Советские же дивизии, напротив, не испытывали недостатка как в патронах, так и в горячительных напитках. Морской пехотинец Виктор Барсов записал в своем дневнике: «Мы славно встретили Новый год. Вечером я выпил 250 граммов спирта и хорошо закусил, а наутро еще и опохмелился стаканом водки».

И все же немецкие солдаты в своем несчастье лелеяли светлую надежду на то, что Новый год принесет им избавление от всех бед. Фриц Шульман писал домой: «Дорогие родители, у меня все хорошо. Жаль только, что сегодня я снова заступаю в караул. Надеюсь, 1943 год будет хоть немного получше 1942».

Всеобщую вспышку безграничного оптимизма вызвало новогоднее послание Гитлера к Паулюсу и всей 6-й армии. Нужно было обладать недюжинной проницательностью, чтобы обратить внимание на одно немаловажное обстоятельство: текст обращения не содержал никаких конкретных обещаний. «От имени всего немецкого народа я шлю вам и вашей доблестной армии самые сердечные пожелания успеха в Новом году. Я хорошо понимаю все сложности вашего положения, а героизм ваших войск вызывает у меня глубокое уважение. Вы и ваши солдаты должны вступить в Новый год с твердой уверенностью в том, что вермахт сделает все возможное, чтобы вызволить вас из беды. Ваша стойкость послужит примером для германских вооруженных сил. Адольф Гитлер».

Ответ Паулюса последовал незамедлительно: «Мой фюрер! Ваши проникновенные и твердые слова были встречены войсками с огромным энтузиазмом. Мы оправдаем ваше доверие! Можете быть уверены в том, что все мы, начиная с седовласого генерала и заканчивая безусым пехотинцем, будем стоять до конца и тем самым внесем свой вклад в победу над врагом. Паулюс».

Новогодние письма, отправленные из «котла», свидетельствуют о резкой смене настроений в войсках и новом приливе сил. Солдаты полны решимости стоять до победного конца. «Мы не падаем духом, мы верим слову нашего фюрера». «Мы сохраняем веру в фюрера, и никто не поколеблет ее до нашей полной победы». «Фюрер знает наши заботы и нужды. Я уверен, он вызволит нас, как только сможет». Трогательные и наивные письма... Но что говорить о солдатах, когда даже скептически настроенный генерал Штрекер поддался общему настроению. «Замаячили новые надежды, – записал он в своем дневнике. – Будущее вселяет в меня оптимизм».

Единственное, что беспокоило Паулюса в эти дни, успехи советской пропаганды. 7-й отдел Донского фронта, в чьем ведении находились вопросы «оперативной пропаганды», неуклонно концентрировал свои усилия на 44-й пехотной дивизии и 376-й пехотной дивизии генерала фон Даниэльса, как самых слабых звеньях обороны 6-й армии.

Утром 3 января, после советской агитационной передачи с участием пленных солдат, Паулюс отправился в штаб 44-й дивизии. Сначала разговор с командиром дивизии зашел о нехватке продовольствия, боеприпасов и тяжелых потерях в личном составе. Потом Паулюс незаметно перевел беседу в другое русло. Он заговорил об участившихся случаях дезертирства и распорядился, чтобы все солдаты дивизии узнали о последствиях участия в советских радиопередачах. «Доведите до сведения каждого, что имена предателей неминуемо станут известны и впоследствии им придется предстать перед военно-полевым судом», – закончил разговор Паулюс.

На следующее утро Паулюс нанес визит командиру румынской дивизии, солдаты которой покидали строй из-за обморожений. Причина была Паулюсу, конечно, известна – нехватка обмундирования и прежде всего теплой обуви, но он сомневался, что дело только в этом. Командующий считал, что и здесь поработала советская пропаганда.

Потери в личном составе были так велики, что от многих батальонов остались только названия. Держать оружие в руках мог лишь каждый пятый, и это из ста пятидесяти тысяч солдат, оказавшихся в «котле». В некоторых ротах имелось чуть больше дюжины боеспособных солдат. Остатки разбитых соединений все чаще вливались в другие формирования. В подобные части, как правило, входили пехотинцы, танкисты и даже казаки. Одну такую разношерстную команду бросили на защиту позиций у деревни Карповки, хотя одного взгляда на карту было достаточно, чтобы понять, что именно этот выступ на юго-западной оконечности «котла» подвергнется нападению русских в первую очередь. В начале января 1943 года установилась относительно теплая и сырая погода. И если немцев это радовало, то красноармейцам оттепели были не по душе. Морской пехотинец Барсов писал родным: «У нас стоит мерзопакостная погода. От сырости ржавеют винтовки, а когда идет снег, под ногами начинает хлюпать. Валенки вечно мокрые, просушить их негде, да и некогда». Зато 5 января, когда температура упала до минус 35 градусов, Барсов и его товарищи почувствовали себя намного лучше.

Русские командиры знали о том, какие трудности испытывают немцы с зимним обмундированием, и старались этим воспользоваться. Офицер связи из Люфтваффе так описывал происки противника: «Русские начали предпринимать пробные вылазки, и если им удавалось захватить нашу линию обороны, то отступившие солдаты были уже не в состоянии рыть окопы на новой позиции. Земля промерзла и стала как камень, а наши бойцы слишком слабы даже для того, чтобы протоптать новую тропинку, не говоря уж об окопах».

6 января Паулюс докладывал генералу Цейтцлеру:

«Армия голодает и мерзнет. Солдаты раздеты, разуты, а танки превратились в груду бесполезного металла». Примечательно, что в этот же день генерал Шмидт получил из рук фюрера Рыцарский крест к Железному кресту.

* * *

Теперь, когда судьба 6-й армии по сути была предрешена, в штаб Донского фронта, находящийся в Заварыкине, прибыла группа московских писателей и журналистов. Из штаба делегация прямым ходом отправилась в 173-ю стрелковую дивизию, которая была сформирована в Киевском районе Москвы и имела в своих рядах много представителей интеллигенции. С командного пункта писатели Александр Корнейчук и Ванда Василевская могли наблюдать, как дивизия бьется за Мамаев курган.

Еще до того как танки Гота были остановлены на рубеже реки Мышкова, Сталин начал требовать от своих генералов, чтобы те поспешили с подготовкой плана полного уничтожения 6-й армии. Утром 19 декабря Сталин связался по телефону с представителем Ставки Вороновым, который отвечал за планирование и проведение операции «Малый Сатурн», и приказал ему немедленно отправляться в штаб Донского фронта. Воронов повиновался. Ему повезло обосноваться рядом с «резиденцией» Рокоссовского, располагавшейся в садах Заварыкино, где каждый генерал и штабной отдел имели в своем распоряжении хату-пятистенку.

Устроившись на новом месте, Воронов созвал на совещание всех офицеров, занятых планированием операции. Несмотря на приказ Сталина доложить результаты в двухдневный срок, Воронов настоял на отсрочке, чтобы получше ознакомиться с обстановкой на месте. Первым делом он отправился в штаб 57-й армии. Стоял на редкость погожий и ясный денек. Воронов видел, как в воздухе появилась группа транспортных «юнкерсов». Они летели на высоте примерно трех километров. К великому удивлению Воронова, советские зенитные батареи, расположенные в окрестностях, открыли огонь слишком поздно, а русские истребители и вовсе не успели взлететь. В результате все «юнкерсы» благополучно миновали опасную зону. Обнаружив, что в действиях наземных наблюдателей, зенитных батарей и истребительных эскадрилий отсутствует четкая координация, Воронов пришел в ярость. Генерал-майор, ответственный за противовоздушную оборону, получил хороший нагоняй и с испугу рьяно взялся за реорганизацию этого дела.

Вернувшись в Заварыкино, Воронов еще раз внимательно ознакомился с выкладками. Несмотря на упорное и успешное сопротивление, которое оказывали окруженные немецкие войска, начальник разведки Донского фронта упрямо стоял на прежней точке зрения. Он, как и в первые дни, считал, что в окружение попало восемьдесят шесть тысяч человек. Эта злополучная цифра в конце концов сделала армейскую разведку объектом насмешек со стороны соперников из НКВД.

Проект плана операции «Кольцо» был готов к 27 декабря и тут же отправлен самолетом в Москву. Всего сутки спустя Воронов получил предписание все переделать. Сталин настаивал на том, чтобы первая фаза операции предусматривала не один, а два удара: первый в секторе Карповка – Мариновка на юго-западе «котла», второй в противоположном направлении. В результате немецкие войска, державшие оборону в Заводском районе и северных пригородах Сталинграда, должны были быть отрезаны от основной группировки врага.

На заседании Государственного комитета обороны Сталин заявил, что соперничеству между Еременко, командующим Сталинградским фронтом, и Рокоссовским, командующим Донским фронтом, должен быть положен конец. «Кого мы назначим ответственным за операцию „Кольцо“? – спросил он. Кто-то назвал имя Рокоссовского. Тогда Сталин поинтересовался мнением Жукова. „Еременко сильно обидится“, – заметил Жуков. „Мы не институт благородных девиц! Командовать будет достойный“, – резко оборвал его Сталин и поручил Жукову лично сообщить Еременко неприятную новость.

К началу операции «Кольцо» Рокоссовский имел в своем распоряжении 47 дивизий, 5 с половиной тысяч полевых орудий и тяжелых минометов и около 200 танков. Предполагалось, что ударные войска численностью 218 тысяч человек будут поддержаны авиацией. Однако Сталин и тут проявил нетерпение. Когда Воронов попросил отложить начало операции еще на четыре дня в связи с транспортными проблемами, Сталин ответил ему с едким сарказмом: «Вы намерены там рассиживаться до тех пор, пока немцы не возьмут вас и Рокоссовского в плен?» С огромной неохотой он все же перенес дату начала операции на 10 января.

* * *

Немецкие офицеры внутри «котла» гадали: что-то будет? Генерал Фибиг, командир 8-го воздушного корпуса, во время беседы с Рихтгофеном недоуменно вопрошал:

«Почему русские еще не раздавили 6-ю армию, как перезревший плод?» Офицеры группы армий «Дон» также недоумевали по поводу задержки активных действий. А дело было в том, что Воронов получил от Сталина новый приказ – подготовить для 6-й армии текст ультиматума.

В первую неделю января Воронов написал черновик послания, адресованного лично Паулюсу. Затем последовали длительные переговоры с Москвой, и, когда текст был наконец одобрен Ставкой, Воронов передал его в штаб Донского фронта для перевода на немецкий язык. Этим занялась группа антифашистов, возглавляемая Вальтером Ульбрихтом. А тем временем НКВД и армейская разведка Виноградова, как обычно, соперничая друг с другом, принялись за поиски подходящих кандидатов на роль парламентеров. В конце концов было решено из армейской разведки послать к немцам майора Александра Смыслова, а со стороны НКВД капитана Дятленко. Виноградов, инструктировавший парламентеров, неожиданно спросил Дятленко: «Ты хохол?» «Нет, товарищ полковник, – быстро нашелся Дятленко. – Я украинец». «Ну тогда ты почти что русский, – рассмеялся Виноградов и похвалил капитана: – Молодец, за словом в карман не лезешь, значит, достоин представлять Красную Армию на переговорах с фашистами». Затем оба парламентера имели беседу с начальником штаба Донского фронта генералом Малининым, а уж потом с самим Вороновым. После допроса с пристрастием Воронов решил, что Смыслов и Дятленко осознали важность возложенной на них задачи. Генерал Калинин пришел к такому же выводу. На самом же деле все участники этого предприятия имели весьма смутное представление о том, как должен вести себя парламентер. Позже Дятленко признался, что его познания в этой области военной науки ограничивались весьма смутными впечатлениями, почерпнутыми из пьесы Соловьева «Фельдмаршал Кутузов».

Закончив инструктаж, Воронов спросил: «Ну как, орлы, справитесь вы с этим делом?» «Справимся, товарищ генерал-полковник!» – в один голос воскликнули разведчики. Затем Калинин приказал интенданту выдать офицерам лучшую униформу, дабы те произвели на немцев выгодное впечатление. Интендант пообещал нарядить парламентеров, «как женихов», и плутовато при этом подмигнул. Вскоре избранники уже тряслись в «виллисе», направлявшемся к станции Котлубань. Офицеры красовались в новенькой форме, изъятой у двух генеральских адъютантов.

Станция Котлубань находилась на участке фронта, занимаемом войсками 24-й армии. С наступлением сумерек батареям было приказано прекратить огонь, и всю ночь напролет громкоговорители оповещали немцев о том, что утром к ним прибудут парламентеры. Утром 8 января на позициях с обеих сторон было тихо. Смыслов, Дятленко и высокий сержант, который должен был нести белый флаг и играть на трубе, отправились на передовую. Пройдя примерно половину пути, сержант заиграл «Внимание, внимание. Слушают все». Маленький отряд успешно продвигался вперед, но когда до немецких позиций осталось не более сотни метров, немцы вдруг открыли огонь[[12]]. Все трое были вынуждены укрыться за снежным валом. Больше всего при этом пострадала форма, которая к тому же почти не спасала от холода. Вскоре огонь прекратился, и парламентеры с опаской продолжили путь. Сержант, подавая сигнал трубой и размахивая белым флагом, последовал за ними. И снова послышались выстрелы. Впрочем, огонь велся не на поражение. Было ясно, что немцы вынуждают гостей повернуть обратно. После ряда неудачных попыток хоть немного продвинуться вперед Дятленко и Смыслов повернули к своим.

В штаб Донского фронта разведчики вернулись очень расстроенные. «Не надо вешать нос, товарищи! – подбодрил их Воронов. – Ситуация такова, что просить должны они у нас, а не мы у них. Ничего, поддадим немцам жару, сами будут умолять зачитать им наши условия».

Всю следующую ночь русские самолеты разбрасывали над немецкими позициями листовки. В них содержался текст ультиматума и обращения к немецким солдатам. Для пущей убедительности германские позиции были подвергнуты бомбардировке и артобстрелу, а советские радиостанции транслировали текст ультиматума на всех частотах. Вряд ли в окруженной армии остался хоть один человек, не знакомый с содержанием пресловутого ультиматума. Позже пленные немецкие солдаты признавались, что читали советские листовки тайком, несмотря на угрозу наказания. Правду говорят – запретный плод сладок. В ту ночь Смыслову и Дятленко так и не удалось поспать. Сразу после полуночи разведчиков разбудили, и, пока они переодевались в свою старую форму (адъютанты, конечно, сразу же потребовали вернуть их собственность), к штабу подкатила машина. Старенький «виллис» доставил бывших парламентеров в разведывательное управление. Там Смыслов и Дятленко с удивлением узнали, что полковник Виноградов получил звание генерал-майора, а они сами награждены орденами Красной Звезды. Виноградов благодушно заметил, что генерала он получил за штаны, протертые по кабинетам за долгие годы военной службы. Чуть помолчав, новоиспеченный генерал-майор добавил, что Смыслов и Дятленко будут удостоены еще большей награды, если все-таки выполнят свою миссию со второй попытки.

Парламентеры забрались в машину вместе с Виноградовым и офицером, который сменил его на посту начальника разведки фронта. Всю дорогу Виноградов и его преемник горланили песни и рассказывали друг другу анекдоты «про генералов». В сдержанном докладе Дятленко не говорится, что они были сильно навеселе, но ясно, что оба успели отметить повышение в звании и по службе. Нестройное пение сопровождалось жестокой тряской. Штабная машина то и дело подпрыгивала на колдобинах и ухабах, которыми изобиловала разбитая и промерзшая проселочная дорога. Путь оказался долгим. Прежде чем переправиться через Дон, им пришлось обогнуть южную оконечность «котла». Только на рассвете парламентеры прибыли в штаб 96-й стрелковой дивизии, расположенный чуть западнее Мариновки.

Словно преступникам, приговоренным к смертной казни, Смыслову и Дятленко принесли роскошный завтрак и «наркомовские сто грамм». Повторная попытка «остограммиться» была решительно пресечена Виноградовым, который приказал разведчикам приготовиться к выполнению задания. Когда все были в сборе, Дятленко вдруг вспомнил, что вернул белый флаг интенданту еще в штабе фронта. Пришлось спешно делать новый из единственной простыни командира 96-й дивизии.

Все тот же штабной «виллис» отвез парламентеров к передовой. Дальше они должны были следовать уже пешком. Здесь к Смыслову и Дятленко присоединились пожилой сержант с трубой по фамилии Сидоров и лейтенант, добровольно вызвавшийся провести отряд через минные поля. Свой самоотверженный поступок он объяснил тем, что его жизнь не представляет никакой ценности по сравнению с жизнями парламентеров.

Разведчики и трубач натянули на себя белые маскхалаты, вылезли из окопа и двинулись через заснеженное поле. Виноградов вместе двумя другими генералами следил за их продвижением. Пройдя примерно половину пути, Сидоров заиграл «Внимание, внимание». За двадцать метров до немецких позиций разведчики остановились. Сидоров что было сил дул в трубу и размахивал белым флагом. «Что вам нужно?» – окликнули их из окопа. «Мы парламентеры. Нас послало командование Красной Армии! – прокричал Дятленко в ответ. – У нас письмо для вашего главнокомандующего. Требуем принять нас в соответствии с установленными нормами международного права». Из окопа показалось несколько голов и дула автоматов. «Идите сюда», – рявкнул какой-то солдат. Дятленко отказался двинуться с места, пока не переговорит с кем-нибудь из офицеров. Последовало несколько минут томительного ожидания, пока немцы совещались. Наконец унтер-офицер отправился за командиром роты. Как только он ушел, солдаты вылезли из окопа по пояс и принялись кричать: «Рус! Иди сюда». Один коротышка, укутанный в какие-то лохмотья, вскочил на бруствер и начал дурачиться, картинно тыча себя пальцем в грудь и повторяя: «Я – офицер».

– «Я вижу, какой ты офицер», – по-немецки крикнул Дятленко. Фрицы рассмеялись и, ухватив шутника за лодыжки, стянули его вниз. Смыслов и трубач Сидоров тоже расхохотались, впрочем, несколько нервозно.

Унтер-офицер возвратился в сопровождении трех других офицеров. Старший по званию любезно осведомился, что им нужно. Дятленко объяснил, кто они и зачем прибыли, а затем спросил, будет ли им гарантирована личная безопасность. Офицер ответил утвердительно. Потом немцы заспорили между собой по поводу того, должны ли русские снять камуфляжную одежду и нужно ли завязывать им глаза. В итоге решено было глаза завязать, а маскхалаты оставить. Интендант Донского фронта предвидел такой оборот событий и заблаговременно выдал парламентерам черные повязки. Но будучи человеком добросовестным и несколько прижимистым, он эти повязки забрал после первой попытки. Пришлось Смыслову и Дятленко импровизировать на ходу, благо носовые платки у них были. Сидоров поступил еще проще. Он соорудил себе повязку, обмотав голову капюшоном маскхалата, чем очень насмешил немецких солдат. Они принялись тыкать в него пальцами, восклицая: «Бедуин, бедуин!»

Старший из офицеров взял Дятленко под руку и, сделав несколько пробных шагов, с ехидной усмешкой спросил: «Что у вас в этом пакете? Неужели предложение о капитуляции?» «Мне об этом знать не положено», – резко оборвал его Дятленко, и немец поспешил сменить тему. «А правду ли говорят, – начал он, – что писатель Вилли Бредель сейчас находится в Платонове? Две недели назад он обращался к моим солдатам по радио и призывал их сдаться. Он утверждал, что пленным немецким солдатам и офицерам будет сохранена жизнь. Конечно, мои бойцы только посмеялись над его словами. И все же мне интересно, он сам был здесь или обращение транслировалось с пластинки?» Дятленко помедлил с ответом. Бредель действительно работал в его отделе и очень хорошо ладил со всеми сотрудниками. Но если он сейчас признается в этом немецкому офицеру, тот сразу поймет, в чем заключается его настоящая «работа». К счастью для Дятленко, отвечать ему вообще не пришлось. Тропинка, по которой они шли, была так отполирована солдатскими сапогами, что напоминала скорее каток. Дятленко поскользнулся и рухнул в сугроб, сбив с ног своего сопровождающего. Пока они возились в снегу, Смыслов, который шел чуть сзади, решил, что немец напал на Дятленко, и испуганно вскрикнул. Дятленко поспешил успокоить товарища. Сам он не испытывал страха и не боялся подвоха со стороны немцев.

Позже он пояснил: «К тому времени через мои руки прошли сотни военнопленных, и я хорошо изучил их психологию. Я знал, что в данном случае они не осмелятся причинить нам вред».

Немецкие солдаты, бросившиеся на помощь упавшим, тоже заскользили по льду, и вскоре на дороге образовалась «куча-мала». Смыслов потом не мог без смеха вспоминать этот эпизод. Когда все наконец поднялись на ноги и продолжили путь, немецкий офицер снова заговорил о Бределе, но Дятленко отделался общими фразами, сообщив только, что слышал об этом писателе и даже прочел несколько его книг.

Вскоре парламентерам позволили снять повязки с глаз. Дятленко еще до этого понял, что они куда-то спускаются, но никак не думал, что окажется в блиндаже. Температура в помещении была такая же, как и на улице. Блиндаж выглядел очень добротно, стены были обшиты досками, имелась кое-какая мебель. В углу стояли два мешка с гнилым зерном. «Так вам и надо, гады, – с удовлетворением подумал Дятленко. – Сами сожгли сталинградский элеватор, так добывайте теперь еду из-под снега». От глаз разведчика не укрылись цветные открытки и рождественские украшения, развешанные по стенам. Извечная немецкая сентиментальность.

В блиндаж спустился старший офицер и пожелал узнать, кто уполномочил прибывших вести переговоры. «Ставка Верховного командования Красной Армии», – был ответ. Офицер ушел, предположительно, чтобы связаться с начальством. Во время его отсутствия Дятленко и немецкие офицеры заговорили сначала о праздновании Рождества и Нового года, а затем о стрелковом оружии. Немцы очень хвалили пистолет Токарева, который Дятленко пришлось сдать, поскольку согласно международному договору парламентерам не полагалось иметь при себе оружия.

Для поддержания дружеской атмосферы Сидоров вынул из кармана пачку папирос «Люкс», которые Дятленко именовал не иначе как «генеральские», распечатал ее и с достоинством предложил немцам. Эти папиросы были специально выданы парламентерам перед заданием с целью произвести впечатление на немцев. Обычно-то Сидоров довольствовался махоркой. С удовольствием закурив, трубач попросил Дятленко перевести немцам, что он воевал «в трех войнах: империалистической, гражданской и вот этой – отечественной». Дятленко ожидал, что Сидоров добавит: «против немецко-фашистских захватчиков», но Сидоров только усмехнулся и сказал: «За все время мне ни разу не доводилось мирно беседовать с врагом». Немецкие офицеры закивали головами и согласились, что их компания, пожалуй, самая миролюбивая на всем фронте. После этого беседа застопорилась, и в воцарившейся тишине вдруг раздался грохот артиллерийской канонады. Русские взволнованно переглянулись, а один из немецких офицеров быстро выскочил наружу, чтобы выяснить, кто стреляет. Вернувшись, он бросил с укором: «Это ваши». К счастью, пальба вскоре прекратилась. (Позднее парламентеры узнали, что огонь открыли советские зенитные батареи, не устояв перед соблазном, когда над их головами появились немецкие транспортные самолеты).

Напряжение росло, а полковник все не возвращался. Когда же он наконец появился, то, как казалось, вовсе не затем, чтобы сообщить парламентерам об ожидавшей их машине, присланной из штаба 6-й армии. По выражению Дятленко, полковник выглядел как «побитая собака». Младшие офицеры вскочили на ноги, недоумевая, что же произошло. На их лицах читалось ожидание смертного приговора.

Полковник оглядел встревоженную группу людей и сказал: «Мне приказано вновь завязать вам глаза и отвести на передовую. Там вы получите свои пистолеты. Гарантирую вам личную безопасность. А пакет оставьте при себе, я не могу ничего от вас принять». Дятленко отчаянно запротестовал и даже выразил согласие передать пакет кому-нибудь из вышестоящих офицеров в обмен на расписку, хотя по инструкции ему это было строжайше запрещено. Ультиматум был адресован лично Паулюсу, и только ему парламентеры имели право вручить злосчастный пакет. «Я ничего не могу от вас принять», – непреклонно повторил полковник. Но Дятленко не собирался сдаваться так быстро. «Тогда я попрошу вас прямо на пакете написать, что в соответствии с приказом высшего командования вы отказываетесь принять данный документ, который предназначен для командующего группировкой». Но полковник отказался даже притронуться к пакету. Парламентерам ничего другого не оставалось, как позволить снова завязать себе глаза. Обратно их сопровождал тот же офицер. «Сколько вам лет?» – спросил Дятленко. «Двадцать четыре», – чуть смутившись ответил немец. Они были почти ровесниками. «Война между нашими народами – это трагическая ошибка», – продолжал гнуть свою линию Дятленко. «Рано или поздно она закончится», – меланхолично заметил офицер. Дятленко не унимался. «Было бы славно побеседовать с вами после окончания войны». – «Боюсь, я до этого дня не доживу. У меня не осталось иллюзии: через месяц или два я, скорее всего, умру». «Неужели вы думали, что мы позволим вам зимовать в теплых блиндажах?» – взорвался Дятленко. «Нет, конечно. Исходя из опыта прошлой зимы мы знали, что вы начнете наступление, но не думали, что оно будет таким широкомасштабным и закончится нашим поражением». «Вы говорили, что ваши солдаты смеются над воззваниями Вилли Бределя. Но разве писатель не был прав, когда говорил о безвыходности вашего положения, разве его слова не тронули ваших сердец?» – спросил Дятленко уже из профессионального интереса. «Все, о чем он говорил, – правда, но не забывайте о том, что, когда идет война мировоззрений, одних слов часто бывает недостаточно, чтобы переманить противника на свою сторону».

На передовой парламентерам развязали глаза и вернули пистолеты. Обе группы отдали друг другу честь, а затем русские под белым флагом вернулись на свои позиции. По возвращении начальник дивизионной разведки тут же приказал Сидорову набросать схему немецкой обороны участка. Все спустились в блиндаж, и там трубач быстро нарисовал на листке схему немецких огневых точек. Впоследствии Дятленко писал: «Не знаю, получил ли он сразу такое задание или просто обладал цепкой памятью, но запомнил он почти все».

Наскоро перекусив, Дятленко, Смыслов и Виноградов отбыли в штаб фронта. Ехали молча. Все были подавлены неудачей, которая наверняка обернется многими бесполезными смертями.

Часть пятая.

Агония 6-й армии

20. Воздушный мост

«Опустилось туманное облако. Оно почти касается головы. В этом облаке жалобно воет мотор заблудившегося транспортного самолета», – записал в своем дневнике врач немецкой 44-й пехотной дивизии.

Фронтовики термин «воздушный мост» употребляли, крайне редко. Идея постоянного сообщения с окруженной армией через головы русских выглядела весьма привлекательно только для оторванных от реальности берлинских стратегов, привыкших колдовать над картами. Гитлер непременно желал знать все о том, как осуществляется доставка грузов по воздуху, а потому штабные офицеры, дабы иметь под рукой нужные сведения, постоянно требовали от летных командиров исчерпывающей информации. Подобное вмешательство сверху лишь усугубляло сложное положение авиаторов. Начать с того, что генералы Люфтваффе бросились бездумно выполнять приказ Гитлера о наведении «воздушного моста» и поспешно включили в транспортную группу совершенно не пригодные для этой цели самолеты, такие, как например, учебные «Юнкерсы-86». Делалось эти сугубо для отчетности, только бы цифры выглядели повнушительнее. Предполагалось даже использовать планеры, пока кто-то не заметил, что они станут легкой добычей для русских истребителей.

Немалый вклад в общую неразбериху внесли командиры тыловых авиационных баз, отправившие на восток огромное количество самолетов, не приспособленных для полетов в зимних условиях. Это в то время, когда оперативная воздушная группа еще не имела руководства и не знала, кому подчиняться. Лишь в конце ноября, когда генерал Фибиг взял командование на себя, положение заметно улучшилось. Впрочем, не настолько, чтобы действительно обеспечить 6-ю армию всем необходимым. Этот утопический проект с самого начала был обречен на провал. Генерал Рихтгофен неоднократно предупреждал, что внутри «котла» Люфтваффе понадобится как минимум шесть аэродромов и должным образом подготовленный наземный персонал. Его опасения по поводу нехватки взлетно-посадочных полос очень скоро подтвердились. Самым удачным был день 19 декабря, когда в «котле» приземлились сто пятьдесят четыре самолета, доставившие триста тонн грузов. Однако подобные дни были крайне редки. Суровые погодные условия оказались не единственной проблемой. Аэродром в Питомнике вскоре стал объектом пристального внимания русской авиации. Часто обломки сбитых самолетов, рухнувшие на взлетно-посадочную полосу, становились причиной аварий, что приостанавливало работу аэродрома на длительный срок. Обгоревшие останки боевых машин растаскивали по обе стороны от взлетных полос, и вскоре аэродром превратился в настоящее «кладбище авиационной техники». Двойную угрозу таило в себе ночное приземление. Хотя по сравнению с налетами советской авиации эту опасность даже опасностью-то назвать было нельзя. Немецкие зенитные батареи в Питомнике, конечно, не могли обеспечить аэродрому должную защиту. Ведь только для обнаружения ночных бомбардировщиков противовоздушной обороне требовались мощные прожектора, которые тут же засекались русской артиллерией.

Летный состав Люфтваффе подвергался тяжелейшим испытаниям. Обстановка в Питомнике повергала молодые и неопытные экипажи в шок и уныние. Особенно угнетающе на летчиков действовал плачевный вид раненых, дожидающихся отправки в тыл, а также штабеля трупов у полевого госпиталя, которые невозможно было захоронить, так как земля сильно промерзла.

Солдаты 6-й армии относились к пилотам транспортных самолетов с благоговением, но не обходилось и без досадных недоразумений. Однажды, получив новую партию грузов, полковник Вернер фон Куновски, квартирмейстер 6-й армии, обнаружил в ящиках только майоран и перец. Увидев пряности, Куновски взорвался от ярости. «Какой осел догадался прислать нам подобный груз?!» – кричал он на весь аэродром. Летчик, на свою беду оказавшийся поблизости, пошутил, что перец еще можно использовать в рукопашном бою как слезоточивое средство, а вот что делать с майораном, действительно непонятно. После этой реплики престиж Люфтваффе сильно упал в глазах осажденных солдат.

Нападение русских на аэродром в Тацинской причинило немецкому воздушному флоту значительный урон. Новый аэродром у Сальска находился в двухстах километрах от Питомника, то есть на пределе дальности полета «юнкерсов». Преодолевший это расстояние самолет сжигал все топливо и не мог подняться в воздух без дозаправки горючим, так необходимым в «котле». В приступе отчаяния руководство Люфтваффе решило использовать для снабжения 6-й армии самые большие свои самолеты, четырехмоторные «фокке-вульфы», способные взять на борт до шести тонн, и «Юнкерсы-290», бравшие до десяти тонн грузов, однако эти самолеты были крайне уязвимы и не отличались прочностью конструкций. Когда в середине января возникла угроза захвата русскими Сальска, аэродром пришлось перебазировать в Звереве, севернее Шахт. Новый аэродром располагался на обычном пахотном поле и представлял собой лишь одну, утрамбованную снегом взлетно-посадочную полосу. Вокруг не было никаких строений, а потому летчики и наземный персонал жили в палатках или снежных домиках.

Самой большой проблемой в воздухе стало обледенение механизмов. Да и на земле дела обстояли не лучше. С наступлением морозов завести мотор становилось все труднее и труднее, сильные снегопады мешали нормальной работе, поскольку самолеты приходилось буквально выкапывать из сугробов. Противовоздушная оборона в Звереве вообще отсутствовала, и за один только день 14 января советские истребители и бомбардировщики уничтожили пятьдесят немецких самолетов. Это была одна из самых удачных операций советской авиации, которой пока еще по-прежнему не хватало уверенности в собственных силах.

Рихтгофен и Фибиг с самого начала поняли, что им придется заниматься заведомо гиблым делом. Они уже не надеялись встретить понимание наверху. «Мое доверие к высшему руководству упало до нуля», – сказал Рихтгофен 12 декабря генералу Йешоннеку, начальнику штаба Люфтваффе. А неделей позже, узнав, что Геринг доложил Гитлеру о «прекрасном положении дел со снабжением 6-й армии», записал в своем дневнике: «Не говоря уже о том, что его фигуре не повредила бы неделя–другая пребывания в „котле“, я делаю вывод, что мои докладные записки либо вообще никто не читает, либо их читают, но подвергают сомнению».

Если Геринг так и не умерил свой аппетит, то генерал Цейтцлер, видимо, в знак солидарности с голодающими в Сталинграде войсками урезал свое потребление пищи до размера их пайка. По словам Альберта Шпеера, за две недели он похудел на двенадцать килограммов. Когда Гитлер узнал об этой диете, он приказал Цейтцлеру вернуться к нормальному образу жизни, но в качестве уступки и «в честь героев Сталинграда» запретил распивать в ставке коньяк и шампанское.

Подавляющая часть гражданского населения Германии даже не подозревала, что 6-я армия находится на волосок от гибели. Одна молодая женщина писала своему жениху: «Скоро вы вырветесь из окружения, тогда тебе наверняка дадут отпуск. Молю Бога, чтобы это случилось поскорее. Очень скучаю...» Глава нацистов Бильфельд в середине января написал письмо фон Даниэльсу. В нем он поздравлял генерала с рождением первенца, получением Рыцарского креста и заканчивал письмо так: «Скоро вы опять будете среди друзей, и я смогу пожать вашу мужественную руку»,

Атмосфера неуверенности охватила даже высшие правительственные круги. Шпеер, глубоко удрученный положением дел под Сталинградом, в один из вечеров отправился с женой в оперный театр. Его супруга, как и многие другие, не подозревала о надвигающейся катастрофе. Давали «Волшебную флейту». Свои впечатления об этом вечере Шпеер занес в дневник: «Находясь в ложе и сидя в мягком кресле в окружении празднично одетой толпы, я представлял себе, какое же общество собиралось в Парижской опере в те дни, когда Наполеон с позором бежал из России. Не могу не думать о тех страданиях, которые выпали на долю наших солдат в волжских степях». Шпеер целиком и полностью отдавался работе, стараясь забыться и подавить гложущее чувство вины перед своим братом, рядовым 6-й армии. Незадолго до этого Шпееру позвонили родители. Они были в панике, получив известие о том, что их младший сын Эрнст находится в примитивном полевом госпитале, разместившемся в полуразрушенной конюшне. Бедняга лежал с распухшими ногами, жестоко страдая от болей в почках. Мать рыдала в телефонную трубку: «Ты не можешь его там бросить!» А отец еще подлил масла в огонь: «Я не верю, что ты не в состоянии вытащить из этого ада родного брата. Ведь эвакуируют же других раненых». Шпеер чувствовал себя абсолютно беспомощным. Еще год назад Гитлер издал приказ, запрещающий высшим должностным лицам использовать свое положение ради родственников. Он действительно ничего не мог сделать. В конце концов Шпеер отделался от родителей обещанием перевести брата во Францию, как только закончится кампания. В своем последнем письме Эрнст сообщал, что не может видеть, как страдают его товарищи, и собирается вернуться на передовую. Несмотря на распухшие ноги и общую слабость, Эрнст Шпеер выполнил свое обещание.

* * *

А внутри «котла» циркулировали невероятные слухи не только о рвущемся к ним танковом корпусе СС, который Гитлер обещал задействовать в середине февраля, но и о полнокровной дивизии, якобы переброшенной по воздуху. Многие домыслы просто поражали своей несуразностью. Так, например, некоторые горячие головы утверждали, что 4-я танковая армия находится всего в десятке километров от передовых позиций 6-й армии, но Паулюс приказал Готу пока воздержаться от дальнейшего продвижения вперед. Позже появились и вовсе уж невероятные сплетни, подобные той, что Паулюс предал своих солдат и действует с русскими заодно. По другой версии, русские издали приказ, предписывающий сурово наказывать тех, кто застрелит немецкого летчика при пленении. Германские пилоты будто бы очень ценились в Красной Армии, потому что советскими самолетами некому было управлять. Слухи со скоростью степного пожара распространялись от одного солдатского сообщества к другому. Обычно солдаты собирались в блиндажах, городских развалинах, а то и в заваленных снегом балках. Если находились дрова и можно было растопить крохотную печку, жизнь не казалась немцам такой уж унылой. В качестве топлива использовалось абсолютно все: дощатые настилы, столы, койки, которых становилось все больше, по мере того как люди умирали. Чтобы сберечь тепло, солдаты спали, тесно прижавшись друг к другу, и все равно ночь напролет тряслись от холода. От жгучего мороза не спасали ни брезент, ни слабые печурки. Поддерживая в укрытиях плюсовую температуру, солдаты себе же делали хуже, потому что вши и мыши оживали и возобновляли свои происки. Грызуны, питаясь трупами, множились с невероятной быстротой, а в степи «маленькие партизаны» посягали даже на живую плоть. Один солдат написал домой, что крысы отъели два пальца у него на ноге. Во сне бедняга ничего не почувствовал.

Когда привозили пищу, из всех щелей выползали гротескные фигуры, одетые в жалкие лохмотья. Их изможденные лица были грязны и небриты. Бороды росли клочьями, а шеи выглядели морщинистыми и худыми, как у дряхлых стариков. Одежда кишела паразитами. Ванна и чистое белье представлялись немецким солдатам такой же несбыточной мечтой, как и сытная пища. Дневной паек хлеба снизился до двухсот граммов, а кое-где составлял чуть больше ста. Конину, которую добавляли в суп, брали исключительно из местных запасов. На морозе конские туши могли храниться сколь угодно долго: правда, разделать их можно было только при помощи пилы и топора: нож с этой задачей не справлялся.

В свободное от несения службы время солдаты неподвижно лежали в землянках, дабы сберечь энергию, и выходили наружу с мучительной неохотой, да и то лишь для того, чтобы справить нужду. Ослабевшие от недоедания люди часто впадали в беспамятство. Холод замедлял как общую жизнедеятельность организма, так и активность мозга. Раньше книги пользовались большой популярностью, их зачитывали до дыр, теперь же втаптывали в грязь как бесполезный хлам. Очень немногие проявляли интерес к печатному слову. Из-за общего упадка сил офицеры Люфтваффе отказались от шахмат, предпочтя им карты, которые требовали гораздо меньше умственных усилий. Недоедание приводило не только к апатии. Многие впадали в бредовое состояние, слышали потусторонние голоса и вели себе соответственно, что было опасно для окружающих.

Сейчас невозможно подсчитать все случаи самоубийств, причиной которых стало перенапряжение физических и душевных сил. А психические расстройства, имевшие место и в других частях, в 6-й армии приняли масштабы бедствия. Одни метались на своих кроватях, мучимые бредовыми видениями, другие дико выли и сотрясались в рыданиях. Некоторых приходилось успокаивать силой. Солдаты боялись сумасшествия, как заразной болезни, но еще большая тревога овладевала ими, если у кого-то начинали чернеть губы. В средние века чумы так не боялись, как страшились тифа бойцы 6-й армии.

Предчувствие скорой смерти заставляло людей сожалеть о том хорошем, что они оставили дома. Те, что были постарше, думали о детях и плакали тайком, уже не надеясь их увидеть. Кто-то замыкался в себе, а кто-то делился своим хлебом с голодной лошадью, грызущей древесину.

В начале января, до наступления русских, солдаты старались скрыть от родных все бездну своего отчаяния. «В честь Нового года мне выдали четверть литра водки и тринадцать сигарет», – хвалился перед матерью солдат по имени Вилли. Его письмо так и не достигло адресата. Многие замалчивали правду, стараясь писать на отвлеченные темы. «Нас радует, что скоро придет весна. Когда степь зазеленеет, здесь, наверное, будет очень красиво». Другой солдат, по фамилии Зеппель, писал: «Погода стоит ужасная, но я всегда могу погреться у железной печки. Рождество встретили очень весело». Некоторые, впрочем, и не пытались скрыть своих настроений. «Не могу без боли думать о тебе и детях. Жаль, что малыши больше никогда не увидят своего папу. Ганс, наверное, меня совсем забыл...»

В отчаянной попытке вырваться из сталинградского ада солдаты решались на самострелы. Чаще всего обман раскрывался, но даже если «раненому» удавалось уйти от ответственности, ему все равно грозила смерть, поскольку легкие ранения не считались достаточным основанием для эвакуации, а с тяжелым солдат мог ее просто не дождаться. Прострел левой руки, например, не оставлял сомнений в том, что ее владелец пытается уклониться от службы. Когда же началось наступление русских, из «котла» перестали эвакуировать даже тяжелораненых.

С начала января все большее количество немецких солдат начало сдаваться противнику без боя. Многие просто перебегали к русским. Дезертирами становились в основном пехотинцы с передовой, главным образом потому, что у них имелось больше возможностей перебраться на вражескую сторону. Однако бывали и такие случаи, когда офицеры и солдаты отказывались эвакуироваться из-за бравады или гипертрофированного чувства долга. Лейтенант Леббеке, командир роты 16-й танковой дивизии, потерял в бою руку, но и после ампутации продолжал оставаться в строю. Командиру дивизии не удалось уговорить его даже отправиться на лечение в госпиталь. Вскоре лейтенанта вызвал к себе генерал Штрекер. «Я прошу разрешить мне остаться в роте, – заявил офицер, вытягиваясь в струнку перед генералом. – Я не могу сейчас, когда идут такие ожесточенные бои, оставить своих солдат», Обрубок его руки был кое-как замотан тряпками и издавал характерный для гангрены запах. Штрекер достаточно повидал подобных ранений, а потому приказал лейтенанту вылетать первым же самолетом. Его приказание было исполнено без особой охоты.

Тяжелораненых вывозили на санях или госпитальных машинах. Водителей этих грузовиков называли не иначе как «герои рулевого колеса», поскольку процент смертности среди них был чрезвычайно высок. Движущийся автомобиль (а госпитальные машины, несмотря ни на что, своевременно обеспечивались горючим) служил легкой мишенью для русской наземной артиллерии и авиации. Ходячие раненые и больные добирались до госпиталей пешком, а присев отдохнуть, так никогда и не поднимались. Другие же, несмотря на страшные раны и жестокие обморожения, благополучно добирались до лазаретов. Лейтенант Люфтваффе из обслуживающего персонала аэродрома в Питомнике вспоминал: «Однажды в дверь нашего блиндажа кто-то постучал. На пороге стоял немолодой мужчина. Обе его руки были обморожены и ужасающе распухли. Сомневаюсь, что после этого он смог ими пользоваться».

То обстоятельство, что раненый добирался до госпиталя, еще не служило гарантией эвакуации или возможности подлечиться. Медицинский персонал был перегружен. В частях свирепствовали желтуха, дизентерия и другие болезни, вызванные недоеданием и обезвоживанием организма. К тому же существовала опасность погибнуть в результате воздушного налета. «Не проходит и часа, чтобы русские самолеты не бомбили аэродром», – писал один унтер-офицер.

Время эвакуации было так же непредсказуемо, как и доставка грузов в «котел». С 19 по 20 декабря немцы смогли эвакуировать около трех тысяч раненых и больных, но этот случай можно рассматривать как исключительный. В среднем же из «котла» ежедневно эвакуировалось не более четырехсот человек.

Отбор для эвакуации производился отнюдь не по признаку тяжести ранения. Очень скоро этот процесс превратился в безжалостную сортировку и был ориентирован единственно на то, сколько места займет тот или иной раненый в грузовом отсеке самолета. «Только легкораненые, способные самостоятельно передвигаться, могли надеяться выбраться из этого ада», – вспоминал офицер, сопровождавший грузы. В грузовом отсеке самолета можно разместить четверо носилок или впихнуть туда же около двадцати ходячих раненых. Получивших тяжелое ранение автоматически записывали в мертвецы. Впрочем, иногда все зависело от случая. Так, один офицер, используя свое служебное положение, смог добиться погрузки в самолет раненого в спину сержанта, который до этого три дня пролежал на аэродроме, ожидая отправки. «Как этот мужественный человек добрался до аэродрома, я так и не узнал», – рассказывал потом офицер.

Полевые жандармы, которых в войсках ненавидели и называли не иначе как «цепными псами» из-за металлической цепочки, висевшей у них на шее, охраняли подступы к взлетно-посадочной полосе, тщательно проверяя бумаги каждого раненого, дабы в самолет не пробрались симулянты. По мере того как надежды на спасительную эвакуацию уменьшались, жандармам все чаще приходилось прибегать к стрельбе из автоматов в воздух, чтобы сдерживать толпу желающих улететь.

В огромных четырехмоторных «фокке-вульфах» могло разместиться гораздо больше раненых. Однако при чрезмерной загрузке эти самолеты становились трудноуправляемыми и легко уязвимыми. Сержант из 9-й зенитной дивизии был свидетелем того, как перегруженный «фокке-вульф», на который только что погрузили двух его товарищей, с трудом оторвался от взлетной полосы и, натужно ревя моторами, начал набирать высоту. Раненые, по всей вероятности, сместились в заднюю часть грузового отсека, потому что самолет вдруг задрал нос в небо, а затем рухнул в окрестностях аэродрома и взорвался с оглушительным грохотом.

Самолеты не только вывозили раненых, но и доставляли в «котел» необходимых специалистов, а также тех офицеров и солдат, которые получили отпуск перед самым окружением. В Германии мало кто знал об истинном положении дел в Сталинграде, поэтому возвращающиеся солдаты даже не представляли, какие перемены произошли в волжских степях за время их отсутствия.

Адъютант Манштейна Александр Штальберг рассказывал о том, как сразу после Нового года в штаб группы армий «Дон» в Новочеркасске прибыл двадцатилетний кузен его жены Годфрид фон Бисмарк, который проводил отпуск дома. Он получил приказ лететь в «котел» и беспрекословно выполнил свой долг. Его самоотверженный поступок привел Манштейна и Штальберга в восхищение. Другие офицеры всячески старались уклониться от возвращения на прежнее место службы. Выслушав комплименты в свой адрес, юноша заявил, что сделал это не ради Гитлера, а из прусской преданности долгу. Бисмарк сказал: «Я солдат и, получив приказ, должен исполнять его, несмотря на последствия».

Генерал Хубе, возвратившийся в волжские степи перед самым наступлением русских, сообщил Паулюсу, что Гитлер попросту отмахнулся от возможности поражения 6-й армии под Сталинградом. Фюрер даже не пожелал выслушать доклад о положении дел в «котле», и бесполезно было пытаться убедить его в том, что необходимо предпринять вторую попытку прорыва к окруженной группировке.

Некоторых офицеров из дивизии Хубе сильно угнетало то обстоятельство, что их генерал позволил себе увлечься несбыточными надеждами. Они не понимали, каким образом Гитлеру удалось заразить его беспочвенным оптимизмом. Офицер разведки, служивший под началом прославленного генерала, писал: «Я был глубоко разочарован тем, как легко этот храбрый и прямолинейный человек позволил вскружить себе голову». Впрочем, другие источники утверждают, что Хубе даже осмелился посоветовать Гитлеру попытаться закончить войну. Год спустя, когда генерал погиб в авиакатастрофе, ходили слухи, что фюрер приложил к этому руку. Скорее всего, правы были и те и другие. Манштейн, конечно, заметил, что Хубе находится под впечатлением гитлеровской демонстрации непоколебимой веры, но с этим уже ничего нельзя было поделать.

Хубе был одним из любимцев Гитлера, однако его откровенная уверенность в том, что 6-я армия обречена, лишь подтвердила подозрения фюрера, что все его генералы заражены пессимизмом. Паулюс тоже понял это. Он пришел к выводу, что только молодой офицер, апеллируя к романтической стороне натуры Гитлера, сможет убедить его взглянуть правде в глаза. Самым подходящим кандидатом для выполнения этой миссии Паулюс считал капитана Винриха Бера, чья черная форма танкиста и Рыцарский крест должны были произвести на фюрера благоприятное впечатление. К тому же Бер был самым информированным офицером в штабе 6-й армии. Для самого Бера это щекотливое поручение явилось полной неожиданностью. 12 января, через два дня после начала наступления русских, он получил приказ вылетать в ставку фюрера. Бер даже не успел взять письма у своих товарищей, чтобы лично доставить их в Германию. Капитан захватил с собой лишь военный дневник 6-й армии, чтобы тот не достался врагу, после чего поспешил к Питомнику. Взлетную полосу уже обстреливали минометы и тяжелая артиллерия Красной Армии. Бер кое-как добрался до специально для него предназначенного «Хейнкеля-111», и самолет тут же взлетел. Полет до Таганрога занял полтора часа. К великому удивлению Бера, на побережье Азовского моря было еще холоднее, чем в Сталинграде. На аэродроме офицера уже поджидала штабная машина, быстро доставившая его в штаб фельдмаршала Манштейна. Манштейн собрал всех своих офицеров и попросил Бера сделать доклад о сложившейся обстановке. Бер описал все: голод, тяжелейший удар, нанесенный живой силе и технике, походивших на скелеты солдат, умирающих в снегу раненых, нехватку топлива и боеприпасов. Когда Бер закончил, Манштейн посоветовал: «Опишите фюреру все точно так же, как вы описали мне». На следующий день Бер должен был вылететь в Растенбург. Гитлера уже известили о его прибытии.

Утро выдалось на редкость морозным, хотя яркое солнце и создавало иллюзию тепла. Офицер Люфтваффе, которому было приказано доставить Бера в Восточную Пруссию, отправляясь прогревать моторы, даже не подумал взять с собой рукавицы. Когда он вернулся, на его руках от соприкосновения с промерзшим металлом не осталось и лоскутка кожи. Пришлось спешно искать другого летчика. К вечеру Бер наконец достиг «Волчьего логова». На входе он подвергся тщательному обыску, охрана забрала у него ремень и пистолет. После проверки Бера проводили в тот самый зал, где восемнадцатью месяцами позже Штауффенберг оставит чемоданчик, полный взрывчатки. В зале находилось десятка два офицеров, Бер присоединился к ним. После пятнадцати минут напряженного ожидания створки дверей распахнулись, и вошел Гитлер. Он приветствовал молодого танкиста: «Хайль, герр гауптман!» «Хайль, мой фюрер!» – отвечал Бер, встав навытяжку. Бер уже знал от брата своей жены Николауса фон Белова, служившего у Гитлера адъютантом, какова реакция фюрера на плохие новости, поэтому приготовился к самому худшему,

Гитлер всегда старался держать ход беседы под контролем, навязывая собеседнику собственную версию событий. Зная ситуацию на фронте в целом, он не раз ставил своего визави, которому, как правило, было известно положение дел лишь на отдельном участке, в неловкое положение. Так случилось и на этот раз. Закончив расписывать планы операции «Дитрих», согласно которой мощная контратака танковых дивизий СС должна была из поражения сделать победу, Гитлер обратился к Беру: «Герр гауптман, когда вернетесь к генералу Паулюсу, передайте ему все, что я вам сейчас рассказал. Передайте ему, что сердцем и надеждами я с ним и его армией». Однако Бер, осведомленный о подобных «фокусах» Гитлера, не позволил заткнуть себе рот. «Мой фюрер, – ответил он, – генерал Паулюс приказал мне проинформировать вас о создавшемся положении. Позвольте же мне сделать соответствующее донесение». Не менее двадцати офицеров слышали просьбу Бера, и Гитлер не смог ему отказать. Бер начал говорить, и что самое удивительное, фюрер ни разу его не перебил. Даже малейших деталей не утаил Бер от своих слушателей. Он рассказал и об участившихся случаях дезертирства, и о голоде, от которого жестоко страдали немецкие солдаты. Фельдмаршал Кейтель, считавший, что подобные откровения недостойны ушей Гитлера, показал Беру из-за спины фюрера кулак, надеясь тем самым заставить его замолчать. Но безжалостный Бер продолжал говорить, описывая измученную, истощенную и обмороженную армию, терпящую невероятные мучения и не имеющую ни топлива, ни боеприпасов, чтобы противостоять наступлению Красной Армии. Бер помнил наизусть все цифры. Гитлер переспросил, уверен ли он в этих данных. Бер ответил утвердительно. Тогда Гитлер обратился за разъяснениями к высшим офицерам Люфтваффе, находившимся тут же. «Мой фюрер, – ответил генерал авиации, – у меня с собой список самолетов и грузов, отправляемых в Сталинград ежедневно...» Но Гитлер не дал ему договорить. «Для армии важно не количество посланных самолетов, а то, что она в действительности получила». Бер на это заметил: «Наши летчики – герои и совершили массу рискованных вылетов, но получили мы именно то и в том количестве, как я вам только что доложил. Возможно, в некоторых ротах и утаили старые канистры, но существенно это положения не меняет». После этих слов офицеры Люфтваффе, ополчившись против Бера, принялись задавать ему провокационные вопросы, стремясь доказать, что рассказанное им не имеет ничего общего с реальностью, но Гитлер, как ни странно, пришел капитану на помощь. Вероятно, перед лицом генерального штаба ему хотелось выглядеть защитником «сталинградского бойца». Однако, когда Бер вернулся к положению 6-й армии, Гитлер как ни в чем не бывало повернулся к огромной карте, усеянной флажками. Беру были хорошо знакомы эти флажки, вот только теперь они обозначали дивизии, от которых осталось лишь несколько сотен человек. Тем не менее фюрер по-прежнему был уверен, что положение немецких войск может спасти решительный контрудар. Он даже заявил, что под Харьковом формируется танковая армия СС, предназначенная для удара по Сталинграду. От фельдмаршала Манштейна Бер знал, что на переброску этой армии понадобится несколько недель. Позднее он вспоминал: «Тогда я понял, что Гитлер утратил всякую связь с реальностью. Он жил в фантастическом мире карт и флажков». Для Бера, энергичного молодого офицера, подобное открытие стало настоящим потрясением. «То был конец всех моих иллюзий относительно фюрера, – записал он в своем дневнике. – Теперь я совершенно точно знал, что мы проиграем войну».

Бер не вернулся в Сталинград сразу же. На следующий день он вновь встретился с Гитлером. Кроме фюрера и Бера, на встрече присутствовал маршал Миль, которому было приказано контролировать поставки в Сталинград продовольствия и боеприпасов. Позднее Бера вызвал к себе один из главных военных советников Гитлера генерал Шмундт. Шмундт, устроивший Беру форменный допрос, сразу понял, что молодой капитан потерял веру в своего фюрера. Бер, собственно, и не пытался это скрыть. Тогда Шмундт решил не отсылать его обратно к Паулюсу. Бер должен был вернуться на Черное море и работать в штабе в Мелитополе под руководством Мильха.

В Растенбурге у Бера состоялась еще одна небезынтересная встреча. Ближе к вечеру к нему зашел полковник Бернхард Кламрот. Офицеры давно знали друг друга, и все же Кламрот предпочел прибегнуть к иносказанию. Выражаясь эзоповым языком, он поинтересовался, не согласится ли Бер присоединиться к движению, цель которого – отстранение Гитлера от власти. Бер уже понял, к чему может привести Германию гитлеризм, но был еще не готов перейти в противоположный лагерь. Кламрот это понял и не настаивал. Он лишь посоветовал Беру быть поосторожней с Манштейном. «За столом он всегда против Гитлера, да только все это одна болтовня. Если фюрер прикажет ему повернуться направо или налево, Манштейн повинуется беспрекословно», – доверительно сообщил другу Кламрот. Его скептицизм не был преувеличением. Несмотря на все неуважение, которое выказывал Манштейн Гитлеру в приватных беседах, рисковать своим положением он вовсе не собирался. В мемуарах Манштейн оправдывает себя одним, но весьма веским аргументом – в случае переворота фронт непременно рухнул бы и Германия неминуемо погрузилась бы в хаос. Бер воспользовался советом Кламрота и, вернувшись в группу армий «Дон», вел себя весьма осторожно. Страх Манштейна перед Гитлером вскоре стал очевиден.

Откровенные разговоры офицеров о том, кто несет ответственность за крах вермахта под Сталинградом, настолько вывели его из себя, что Манштейн даже издал приказ, гласивший: «Дискуссии о том, кто несет ответственность за последние события, должны немедленно прекратиться, потому как на истинное положение дел они все равно повлиять не могут, а только вредят, подрывая веру в фюрера». Офицерам также строжайше было запрещено в личной переписке обсуждать причины поражения 6-й армии.

А у Гитлера уже появилось новая идея. Теперь ему потребовался героический пример, призванный вдохновить народ Германии. 15 января он наградил Паулюса дубовыми листьями к его Рыцарскому кресту, а также представил к награждению еще 178 офицеров и солдат 6-й армии. Каждый новый день, пока 6-й армии удавалось удерживать свои позиции, давал Гитлеру время для выведения на линию обороны двух армий на Кавказе. Гитлер, мастер извращать логику, теперь мог с полным правом говорить, что его приказ Паулюсу не сдавать своих позиций был абсолютно верным.

Безумие, словно заразная болезнь, охватило армию вермахта. Макс Плакольб, офицер Люфтваффе, ответственный за радиосвязь в Питомнике, записал несколько довольно странных посланий старшего командования. 9 января, в день, когда русские объявили ультиматум, Плакольб и еще один офицер из его команды получили приказ вылететь из «котла». Позднее Плакольб записал в своем дневнике: «Оставлять наших в Сталинграде было невероятно тяжело. Каждый солдат написал домой по письму, и мы эти письма забрали с собой. Я же чувствовал себя так, будто заново родился». Те, кому удалось бежать, испытывали чувство вины перед теми, кому пришлось остаться, и стремились хоть чем-то помочь обреченным на смерть товарищам.

Командир батальона из 16-й танковой дивизии заболел и был отправлен в Германию. Доктор Курт Ройбер попросил его забрать с собой написанную им картину «Сталинградская мадонна». Доктору также удалось закончить свое последнее полотно – подарок жене. Ройбер не видел смысла скрывать правду. «Вряд ли у нас есть хоть какая-то надежда», – написал он в прощальном письме. Вскоре и солдаты поняли, что рождественская почта, отправленная 22 декабря, – последнее, что они получили из внешнего мира. Старые посылки еще приходили, но лишь по чистой случайности. Одна из них, например, нашла адресата 18 января, хотя регулярная авиапочта перестала функционировать 13. Один врач написал в письме своему отцу: «Настроения здесь весьма смешанные. Некоторые переживают все чрезвычайно тяжело, другие же, наоборот, настроены оптимистично. В экстремальной ситуации интересно изучать человеческие характеры. Как отличаются те солдаты, которые писали домой из чувства патриотизма, от тех, которые писали, потому что любят своих родных. Последние, как правило, начинают свои послания очень нежно. До свидания, отец. Возможно, это последнее письмо, которое я тебе пишу».

А вот что писал один майор из 16-й танковой дивизии своей жене: «О тебе моя первая и последняя мысль. Я, конечно, еще надеюсь, но... Дела обстоят так, что неизвестно, увидимся ли мы вновь. Мужайся, родная, и помолись за меня».

Особенно часто встречалось в письмах немецких солдат слово «судьба». «Сама судьба против нас...» «Береги деток, и пусть Господь избавит их от такой судьбы, какая выпала мне».

Наиболее преданные режиму солдаты делали упор исключительно на национальную честь и великую борьбу. Они писали о судьбоносной битве, которую ведет Германия, по-прежнему утверждая, что «наше оружие и наше руководство – лучшие в мире». Пытаясь найти хоть какой-то смысл в этой ужасной трагедии, они успокаивали себя мыслью о том, что будущие поколения станут смотреть на них как на защитников Европы от большевизма. «Это героическая битва, подобной которой еще не бывало», – писал домой один сержант. Все эти письма так и не были отправлены. Глава цензуры полевой почты 4-й танковой армии приказал своим подчиненным изучать все письма, идущие из Сталинграда, и докладывать ему о настроениях солдат и чувствах к режиму. Последняя почта должна была быть уничтожена. Вышеприведенные цитаты взяты из писем, которые были перехвачены весьма своеобразным способом. 1 января русский генерал Воронов записал в своем дневнике: «Вечером над нашими позициями был сбит немецкий транспортный самолет. Среди обломков обнаружено более тысячи писем».

В штабе Донского фронта с этой почтой работали трое суток. Среди прочих были обнаружены письма генерала Эдлера фон Даниэльса к своей жене, оформленные в виде дневников. Одно из них, датированное 30 декабря, буквально открыло русским глаза на крайне слабую оборону 376-й пехотной дивизии на юго-западном фланге. То же самое говорили и следователи НКВД после допросов военнопленных.

До наступления войск Красной Армии, которое началось 10 января, основной проблемой 6-й армии был голод. Немецкие солдаты все чаще стали совершать вылазки на нейтральную полосу в надежде поживиться сухим пайком, найденным у трупов советских солдат. Но самой заветной мечтой было отыскать хоть горсточку соли. И все же гораздо сильнее страдали от голода русские военнопленные в концлагерях Вороново и Гумрак. В лагерях в то время появились даже случаи людоедства. После освобождения 3 500 пленных выжило всего 20 человек.

Эрих Вайнерт так описывает увиденное им в Гумраке: «Во рву мы обнаружили груду трупов, почти раздетых и более походивших на скелеты». То, что увидели красноармейцы в Воронове, вызвало не только жалость к погибшим, но и жгучую ярость по отношению к уже поверженному врагу.

«Хиви», приписанные к немецким дивизиям, тоже голодали. Доктор Гиргензон, вскрыв один из трупов, заявил, что «данный индивид умер безусловно от голода». Офицер, присутствовавший на вскрытии, не поверил, заявив, что русский получал точно такой же паек, как и немецкие солдаты. Следует заметить, что многие германские офицеры по-человечески относились к перешедшим на их сторону солдатам. Некоторым русским немцы доверяли даже больше, чем своим соотечественникам. Правда, к тому времени все русские, надевшие форму вермахта, знали, что обречены. Мест в транспортных самолетах для них не было, а окружающие немцев солдаты советских дивизий только и мечтали, как бы поскорее добраться до предателей.

21. «О капитуляции не может быть и речи»

8 начале января на фронте наступило относительное затишье. Лишь иногда тишину разрывала нервная пулеметная очередь или в небо взмывала осветительная ракета. Но все это, как заметил один лейтенант, было обычной «мелодией фронта».

9 января русские сбросили над немецкими позициями листовки, громкоговорители всю ночь транслировали обращение к немецким солдатам. Все понимали, что наступление советских войск вот-вот начнется. У дрожавших от холода часовых появилась еще одна причина не спать на посту.

Один солдат жаловался капеллану: «Поесть бы сейчас, а там будь что будет». Ежедневный паек был урезан до семидесяти пяти граммов. Невозможно было представить, как ослабевшие от голода и болезней солдаты, не имея боеприпасов, будут противостоять мощной силе. Фатализм и готовность поверить в чудо странным образом уживались друг с другом. О смерти солдаты говорили как о чем-то обыденном, как, например, завтрак и в то же время продолжали верить байкам о наступающем танковом корпусе.

В 297-й пехотной дивизии продолжали упорно верить в то, что дивизии, идущие на помощь, уже заняли Калач. Каждую ракету, взмывавшую в небо на западе, неизменно оценивали, как сигнал наступавших немецких войск. Даже младшие офицеры пребывали в полном неведении относительно истинного положения дел. Один пленный лейтенант из 371-й пехотной дивизии сообщил на допросе офицеру НКВД, что его полковой командир до последнего дня повторял: «Помощь близка». Как же велико было разочарование, когда в «котел» просочились слухи об отступлении группы армий «Дон» на запад. Сотрудники НКВД, в свою очередь, были потрясены, узнав о количестве русских солдат, перешедших на сторону немцев. Теперь перебежчиков использовали не только в качестве рабочей силы, они сражались на передовой. Многие немецкие офицеры говорили об их отваге и надежности. «Особенно храбро сражались татары, – свидетельствовал офицер одной из частей, державших оборону в Заводском районе Сталинграда. – Они стреляли из трофейного оружия и гордились каждым подбитым советским танком». Ударная группа подполковника Мэдера, созданная на базе двух гренадерских полков 297-й пехотной дивизии, имела в своих рядах восемьсот бывших советских бойцов, которые составляли почти половину ее численности. Им доверяли самые ответственные задачи. В пулеметной роте сражались двадцать украинцев. По словам немецких офицеров, «они проявили себя с самой лучшей стороны».

Второй проблемой, помимо голода, для немцев по-прежнему оставалась нехватка боеприпасов. Девять полевых орудий получали в среднем по полтора снаряда на ствол ежедневно.

Операция «Кольцо» началась утром 10 января. Рокоссовский и Воронов находились в штабе 65-й армии, когда в 6.05 по радио поступил приказ открыть огонь. Загрохотали артиллерийские орудия, завыли ракеты «катюш». Около семи тысяч полевых орудий, ракетных установок и минометов в течение сорока пяти минут поливали немецкие позиции огнем. Стрельба слилась в оглушительный гул, который Воронов назвал «долгим и беспрерывным раскатом грома». Некогда белоснежное поле было в мгновение ока изрыто безобразными воронками. Артподготовка оказалась настолько интенсивной и плотной, что полковник Игнатов, командир артиллерийского полка, с мрачным удовлетворением заметил: «После такого светопреставления остается одно из двух: или умереть, или сойти с ума». Иначе отнесся к обстрелу генерал фон Даниэльс. В письме к жене он, несколько рисуясь, назвал тот день «беспокойным воскресеньем». Но солдатам гренадерского полка его дивизии было не до бравады. Их наспех подготовленные позиции приняли на себя основной удар. Вот как описывал наступление русских командир гренадеров: «Враг не испытывал недостатка в боеприпасах. Раньше нам не приходилось сталкиваться с огнем такой силы».

Юго-западный выступ «котла», именовавшийся также «мариновский нос», который защищали 44-я, 29-я моторизованные дивизии и 3-я моторизованная пехотная дивизия, в последний момент был укреплен еще частью 376-й дивизии. 44-я дивизия имела в своем распоряжении артиллерийские подразделения и персонал из строительных батальонов. На данный участок спешно были переброшены несколько танков и тяжелых орудий. За позициями саперного батальона стояли две «самоходки» и 88-миллиметровое зенитное орудие. Сразу после начала обстрела саперы с ужасом увидели, как тяжелый артиллерийский снаряд разнес в щепки блиндаж, в котором находился дивизионный штаб. «Почти все офицеры погибли, – записал в своем дневнике один солдат. – Еще около часа сотня орудий разных калибров лупила по нашим позициям. Земля ходила ходуном, но настоящий кошмар начался тогда, когда большевики пошли в атаку. Три волны наступавших накатывались одна за другой, и хоть бы кто-нибудь упал под нашим жидким огнем».

С распухшими, обмороженными пальцами, едва чувствуя спусковой крючок, немецкие солдаты стреляли из своих мелких окопчиков по рвущимся к их позициям русским пехотинцам. А по степи уже неслись советские танки. Оборона 44-й дивизии в одночасье была смята. Оставшиеся в живых немцы оказались в руках победителей.

Тем же днем 29-я и 3-я моторизованные пехотные дивизии, защищавшие правую оконечность выступа, обнаружили, что русские обходят их с флангов. Солдаты из недавнего пополнения совсем пали духом. Больные и истощенные, они думали только о том, как бы улизнуть ночью в тыл. Лишь угрожая немедленным расстрелом, офицерам удалось заставить их держать позиции. В последнюю фазу сталинградской трагедии случаи скорой расправы отнюдь не были редкостью.

Сборная рота сержанта Валльрафе, состоявшая из гренадеров, солдат наземных служб Люфтваффе и казаков, сумела удержать свои позиции до десяти часов вечера первого дня русского наступления. Ночью им было приказано отступить, так как враг прорвал оборону на соседних участках. Рота заняла новую позицию к северу от железнодорожной станции Карповская, но под натиском противника вынуждена была почти сразу же отступить. «Начиная с этого дня русские не давали нам ни минуты покоя», – вспоминал Валльрафе.

Ослабленные дивизии, испытывавшие острую нужду в боеприпасах, конечно, не могли противостоять массированным атакам советских войск, поддерживаемых с воздуха штурмовиками. Немцы хорошо укрепили Мариновку и Карповку огневыми позициями, но русские нанесли удар гораздо севернее. Все попытки немцев контратаковать силами оставшихся танков и пехоты были заведомо обречены на провал. Минометным огнем русские отсекли пехоту от танков и расстреляли в открытом поле. Видимо, крепко засел в головах советских солдат излюбленный лозунг политуправления Донского фронта: «Если враг не сдается, он должен быть уничтожен».

Пока 65-я и 21-я советские армии наседали на «мариновский нос», 66-я армия атаковала с севера позиции немецких 16-й танковой и 60-й моторизованной пехотной дивизий. Те немногие немецкие танки, которые были еще на ходу, не могли, оказать сопротивления русским Т-34, наступавшим несколькими эшелонами. Немцам пришлось отступить.

А тем временем на южном участке фронта русская 64-я армия начала артиллерийский обстрел позиций 297-й пехотной дивизии и приданного ей 82-го румынского полка. Сразу после начала обстрела полковнику Мэдеру позвонил офицер из штаба дивизии. «Эти свиньи-румыны побежали!» – раздался взволнованный голос. Передовой румынский батальон действительно отступил, оставив на фланге ударной группы Мэдера брешь шириной в полкилометра. Русские тут же воспользовались этим обстоятельством и пустили в образовавшийся проход свои танки. Дивизия оказалась на краю гибели. Спас положение саперный батальон под командованием майора Гетцельманна. Саперы, предприняв самоубийственную контратаку, сумели вовремя заткнуть образовавшуюся брешь.

297-я дивизия пострадала не так сильно, как те соединения, которым пришлось отступить за Дон. Она сумела дать русским достойный отпор и в последующие два дня успешно отбивала атаки 35-й гвардейской стрелковой дивизии и двух бригад морских пехотинцев. Когда один солдат, и без того имевший плохой послужной список, попытался дезертировать к русским, его застрелили свои же товарищи, не успел он даже добежать до нейтральной полосы. Но это был исключительный случай. Обычно немцы действовали осторожней и перебирались на сторону врага по ночам. Всего за трое суток из германской армии дезертировало сорок человек.

Основной удар русские нанесли с запада. Утром 11 января советские войска захватили Карповку и Мариновку. На поле боя победители насчитали более полутора тысяч трупов немецких солдат. Как только бой закончился, невесть откуда набежали крестьяне и деловито принялись осматривать немецкие окопы в поисках одеял, одежды и прочих вещей для себя или обмена на продукты. Тем временем русские солдаты сбрасывали с грузовиков штабные вещи и папки с документацией, чтобы самим воспользоваться машинами. Вскоре Карповка приняла вид большой «барахолки». По обочинам дорог в канавах валялась брошенная и выведенная из строя немецкая техника. Эрих Вайнерт, находившийся в наступавших советских частях, так описывал увиденное: «Повсюду в самых нелепых позах лежат мертвецы, в глазах которых застыли отчаяние и ужас. Их тела одервенели от холода, черепа раскроены, а внутренности вывалились наружу. Руки и ноги многих обмотаны бинтами».

И все же 6-я армия, учитывая физическое состояние ее солдат и нехватку техники и боеприпасов, оказала русским удивительно стойкое сопротивление. Об этом со всей уверенностью можно судить по количеству потерь в советских войсках за первые три дня наступления. Почти половина русских танков была уничтожена, а потери в личном составе превысили двадцать тысяч человек. Наступавшие цепью пехотинцы служили хорошей мишенью для засевших в окопах немецких солдат, но командование Красной Армии мало заботилось о сохранности жизни своих бойцов. Белая степь была усыпана темными телами русских солдат. (Маскировочные халаты выдавались только разведчикам и снайперам.) Свой гнев за смерть товарищей советские солдаты и офицеры вымещали на взятых в плен исхудавших и заеденных вшами немцах. Некоторых убивали на месте, другие погибали в пути. Был случай, когда командир штрафной роты заставил пленного немца стать на колени и, выкрикнув нечто вроде приговора, застрелил его на месте.

Утром 12 января 65-я и 21-я армии русских вышли к скованной льдом реке Россошка. Отступавшие германские войска оказывали слабое сопротивление. Немцам жаль было расставаться с боевой техникой и, не имея тягловых животных, они сами тащили противотанковые пушки. Кое-где для этой цели использовали русских военнопленных. Земля настолько промерзла, что немцы предпочитали насыпать снежные валы и сооружать блиндажи изо льда, чем рыть окопы. Генерал Штрекер описывал это печальное отступление так: «Гренадеры 14-й танковой дивизии отчаянно отбивались от наседавших на них советских войск. Стрелять было почти нечем, но солдаты держались молодцом».

Мало кто в 6-й армии вспомнил в эти дни о пятидесятилетнем юбилее Геринга. Слишком много было других забот. Нехватка боеприпасов и горючего грозила скорой катастрофой. Паулюс нисколько не преувеличивал, посылая Цейтцлеру тревожную радиограмму: «Боеприпасы на исходе. Нечем отбивать атаки русских».

Раненых и увечных грузили на госпитальные машины, но грузовики так и оставались стоять в чистом поле из-за отсутствия горючего. Многие замерзали насмерть. Раненым, которым посчастливилось добраться до аэродрома, предстояло новое испытание. Аэродрома как такового уже не существовало. Санитары выносили из блиндажей груды трупов, чтобы освободить место для вновь прибывших искалеченных солдат. Выли сирены, залпы русской дальнобойной артиллерии не прекращались ни на минуту.

Легкораненые и симулянты безумными толпами осаждали приземлявшиеся самолеты. Слабых просто затаптывали, груз выбрасывали или разворовывали. Ситуация не поддавалась контролю. Полевой жандармерии все чаще приходилось прибегать к оружию. Те раненые, которые имели необходимые документы, всерьез стали сомневаться, что им удастся выбраться из этого ада.

Сержант Валльрафе получил ранение в живот, что в условиях «котла» означало смертный приговор. Он сумел выжить исключительно благодаря своей силе воли. Два капрала вынесли Валльрафе с передовой и вместе с другими ранеными погрузили в госпитальную машину. Водитель повел грузовик прямо к аэродрому в Питомнике, но, когда до места осталось всего два километра, кончилось горючее. На такой случай водитель имел четкий приказ – машину уничтожить. Раненые оказались брошенными на произвол судьбы. Сержант понял, что если не доберется до самолета самостоятельно, то погибнет. Несмотря на жгучую боль в животе, он пополз вперед. К ночи Валльрафе добрался до аэродрома, и там ему оказали первую помощь. Не успел он заснуть, как налетели советские бомбардировщики. Бомбы уничтожили несколько госпитальных палаток вместе с находившимися в них ранеными. Напрягая последние силы, сержант добрался до готовящегося к отлету «юнкерса» и без всяких документов забрался на борт. Это произошло в три часа утра.

Слепой случай мог спасти жизнь того или иного солдата, в то время как тысячи других оставались умирать на снегу. Алоис Дорнер, артиллерист из 44-й пехотной дивизии, получивший осколочные ранения в левую руку и левое бедро, был поражен увиденным в Питомнике. «Столько боли и горя я не видел больше никогда. Беспрерывные стоны раненых и умирающих... Это было ужасно. Многие уже несколько дней ничего не ели. Продукты раненым не выдавали, придерживая их для сражающихся на передовой. (Трудно сказать, имелось ли на то специальное указание командования 6-й армии или это была инициатива местных командиров.) Дорнер сам ничего не ел с 9 января и уже распрощался с жизнью, когда 13 вечером проходящий мимо пилот вдруг поинтересовался, откуда он родом. „Я из под Амштеттена“, – ответил Дорнер. Летчик тоже оказался австрийцем. Он кликнул штурмана, и вместе они перенесли Дорнера на борт своего самолета,

* * *

На северном фланге русские выбили с занимаемых позиций и заставили отступить 16-ю танковую и 60-ю моторизованную дивизии. В самом Сталинграде 62-я армия Чуйкова нанесла удар по 100-й горнострелковой и 305-й пехотной дивизиям и захватила несколько городских кварталов. С запада советские войска продолжали все глубже вгрызаться в немецкую оборону. 29-я моторизованная пехотная дивизия была разгромлена полностью. Нехватка горючего заставила 3-ю моторизованную дивизию бросить технику и тяжелую артиллерию и отступить на новые позиции. Возвести оборонительную линию в голой степи не представлялось возможным. У солдат не осталось сил для того, чтобы долбить мерзлую землю.

Советские 65-я и 21-я армии неудержимо рвались к Питомнику, 57-й и 64-й армиям удалось прорвать немецкую оборону на южном фланге, где сражалась 297-я пехотная дивизия и приданная ей ударная группа Мэдера. По соседству с ними билась 376-я пехотная дивизия Эдлера фон Даниэльса. Вскоре дивизия Даниэльса оказалась отрезанной от основных сил.

14 января из штаба 6-й армии поступила радиограмма: «376-я пехотная дивизия разгромлена. Аэродром в Питомнике может использоваться только до 15 января».

Известие о русских танковых колоннах породило в войсках вермахта «танкофобию». Без снарядов противотанковые пушки превратились в бесполезный хлам. О румынах, попавших в аналогичную ситуацию два месяца назад, уже никто и не вспоминал.

* * *

В самый разгар битвы на Волге Гитлер пришел к выводу, что нужно все-таки помочь 6-й армии выстоять. Это решение было продиктовано многими мотивами. Может быть, фюрера потряс рассказ капитана Бера, а скорее всего, он просто вознамерился отрезать Паулюсу все пути к отступлению, лишить его даже малейшего предлога капитулировать.

Для помощи 6-й армии был создан «особый штаб», руководителем которого стал Эрхард Мильх. Мильху вменялось в обязанность наладить надлежащее снабжение армии Паулюса по воздуху. Один из сотрудников штаба охарактеризовал этот запоздалый шаг Гитлера как попытку заручиться оправданием на случай, если окруженная группировка будет разгромлена. Я, дескать, сделал все, что мог.

Альберт Шпеер провожал Мильха на аэродром, откуда тот улетал в Россию. Мильх обещал найти младшего Шпеера и попытаться вывезти его из «котла».

Однако ни Эрнста, ни его подразделения Мильх обнаружить не смог. Они все словно испарились, исчезли, а в официальных списках числились как «пропавшие без вести». Единственным следом, который оставил Эрнст Шпеер, было его последнее письмо, доставленное из «котла» по воздуху. В нем молодой солдат горько сетовал на жизнь и жестоко упрекал своего брата.

Мильх и офицеры его штаба прибыли в Таганрог, исполненные веры в успех нового начинания. Но как писал один старший офицер транспортной авиации: «Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять истинное положение вещей. Мы уже ничем не могли помочь 6-й армии».

Тем не менее штаб рьяно взялся за дело. В первый же рабочий день, 15 января, Мильх позвонил Гитлеру и потребовал увеличения поставок грузов в Сталинград, Тогда же, как бы подчеркивая значимость своих усилий, фюрер наградил Паулюса Дубовыми листьями к его Рыцарскому кресту. В полдень с Мильхом связался Геринг и запретил фельдмаршалу вылетать в «котел». Затем явился Фибиг и доложил, что аэродром в Питомнике захвачен русскими, а поскольку радиомаяки в Гумраке еще не установлены, отправлять туда транспорт нельзя.

Последние «мессершмитты» покинули Питомник утром следующего дня. Повернувшим на Гумрак пришлось приземляться в глубокий снег, который наземный персонал даже не удосужился убрать. В полдень и этот аэродром подвергся артиллерийскому обстрелу. Несмотря на протесты Паулюса, Рихтгофен приказал оставшимся экипажам вылететь из «котла».

В тот же день к русским в полном составе перешел батальон 295-й пехотной дивизии. Листовка, в которой пленным было обещано хорошее обращение и сытная еда, возымела-таки свое действие. Позже командир батальона рассказывал допрашивавшему его капитану Дятленко: «Спасаться бегством было бессмысленно. Я так и сказал своим солдатам – если мы хотим спастись, нужно сдаться противнику». Этот офицер, который до войны был учителем английского языка, признался: «На душе у меня кошки скребут. Впервые целый батальон германской армии перешел на сторону врага».

Другой командир, уже из 305-й пехотной дивизии, занимавшей позиции в городе, сдал свой батальон немного позже. Он рассказывал переводчикам о невыносимых условиях существования и, словно оправдываясь, повторял: «Я не мог больше видеть, как мои солдаты умирают от голода и холода. Каждый день дивизионный врач принимал десятки людей с обморожениями. Положение сложилось катастрофическое, и я решил, что лучший выход – сдаться на милость победителя».

* * *

Исход из Питомника оказался сопряжен с большими трудностями и страданиями. Лежачих больных и раненых пришлось, как водится при отступлении, оставить на попечение одного врача и одного санитара. Остальные, кто ползком, кто ковыляя, а кто на санках, которые тащили сердобольные товарищи, отправились по ухабистой обледенелой дороге в Гумрак. Им предстояло преодолеть восемь нелегких километров. Забитые ранеными грузовики зачастую брались штурмом. Капитан Люфтваффе так описывал это отступление: «Растянувшаяся на многие километры толпа оборванцев медленно двигалась в одном направлении. Ноги и руки людей были обмотаны тряпками. По пути к колонне присоединились отставшие от своих частей солдаты, которые молили о пище и помощи».

Временами небо прояснялось, и тогда сверкающий снег и солнце слепили глаза. С наступлением вечера сгущались металлические синие тени, лишь над горизонтом багровело заходящее солнце. Состояние солдат, и не только раненых, было ужасным. Они едва передвигали обмороженные ноги, их губы потрескались и кровоточили, а лица так посерели, будто жизнь уже покинула изможденные тела. Выбившиеся из сил люди падали в снег и больше не поднимались. Санитары старались побыстрее раздеть трупы, пока те не успели закоченеть. Когда тело превращалось в ледышку, раздеть его было уже невозможно.

Советские дивизии не отстали от отступающих немецких частей. Василий Гроссман писал: «Мороз пробирал до костей, в ноздрях заиндевело, зубы ныли от холода. По всему маршруту лежат трупы немецких солдат. На них нет следов насильственной смерти – ран или повреждений; их убили не мы, их убил холод. Одежонка на мертвых совсем плохая, некоторые просто голые. По обочинам дорог валяется брошенное оружие. Видимо, хозяева автоматов укрылись в окрестных деревнях или влились в общий поток отступающих».

Уже на подходе к Питомнику советские офицеры вдруг обнаружили какой-то поселок, который не был обозначен на картах. Оказалось, что это склад вышедшей из строя немецкой техники. Здесь были подбитые танки, грузовики, самолеты, легковые автомобили, штурмовые орудия без боеприпасов, бронетранспортеры, трактора и огромное количество вспомогательного оборудования. Но сильнее всего русские солдаты обрадовались, обнаружив на аэродроме в Питомнике брошенные самолеты. Самую большую ценность представляли, конечно, огромные «фокке-вульфы».

На этой стадии отступления надежды окруженцев на помощь танковых дивизий СС и воздушный десант полностью испарились. Офицеры понимали, что 6-я армия обречена. Вот свидетельство одного из военных врачей: «Многие командиры умоляли меня дать им яд, чтобы покончить жизнь самоубийством». О том же задумывались и врачи, но их останавливал долг перед ранеными. Из шестисот хирургов, находящихся в окружении, ни один не вылетел из «котла», пока был способен держать скальпель в руках.

Палатки медицинской службы не вмещали всех нуждавшихся в помощи. Раненые лежали на койках по двое. Нередко врачи отказывали в помощи тяжелораненым, поскольку за то же время можно было поставить на ноги нескольких обмороженных или получивших легкие ранения солдат. Однажды офицеры Люфтваффе принесли в медицинскую палатку раненого лейтенанта. Пульс у бедняги почти не прощупывался. Доктор отказался его принять. Позже один из очевидцев этого происшествия записал в своем дневнике: «Сердце мучительно сжималось в груди при виде этих несчастных. Истекающие кровью солдаты корчились от боли в ожидании операции. Мы поняли, что помощи ждать неоткуда, и понесли нашего лейтенанта обратно». Медикаментов катастрофически не хватало, не хватало и гипса. Докторам приходилось обматывать раздробленные кости конечностей плотной бумагой, которой тоже было не так уж много. Один хирург записал в журнал: «Случаи послеоперационного шока резко возросли». Все больше становилось заболевших дифтерией. Но самой страшной бедой по-прежнему оставались вши. Тела оперируемых кишмя кишели паразитами. «Положив раненого на операционный стол, мы первым делом соскабливаем с кожи вшей и бросаем их в печку. Чаще всего паразиты скапливаются на волосяной части головы, бородах и бровях. Они висят на ресницах как виноградные гроздья», – вспоминал один хирург.

Лазарет в Гумраке был оборудован намного хуже, чем полевой госпиталь в Питомнике. Прежде всего, он не мог вместить всех нуждавшихся в помощи. Один раненый офицер, отступавший со своей частью, позже вспоминал: «Это сущий ад! Трупы лежали повсюду, и никто уже не обращал внимания на безжизненные тела. Врачей не хватало, перевязочных материалов тоже, к тому же аэродром постоянно бомбили. В блиндажах, рассчитанных на десять человек, размещалось по сорок-пятьдесят. Госпитального капеллана прозвали „его величество смерть“, потому что ежедневно он причащал две сотни человек. Закрывая глаза умершему, священник обычно отрезал нижнюю часть идентификационного диска. Очень скоро его карманы наполнились этими железками до отказа».

Врачам приходилось работать в самых невероятных условиях. Операции проводились даже в так называемых «оврагах смерти». Так солдаты называли пещеры, вырытые в склонах балок. Первоначально они предназначались для содержания лошадей. Одна такая пещера стала местом настоящей кровавой бойни. В ней находился перевязочный пункт и пункт оказания первой помощи получившим ранение в голову. Узнав о приближении советских войск, медицинский персонал спешно оставил опасную зону, бросив раненых на произвол судьбы. Некоторое время спустя нагрянули русские и принялись расстреливать беспомощных неподвижных людей. Дивизионный переводчик Ранке, получивший ранение в голову, смог встать и крикнуть по-русски: «Не стреляйте!» Удивленные красноармейцы прекратили огонь и отвели Ранке к своему комиссару. Комиссар приказал оказать раненому помощь и отправить его вслед отступающим частям.

Бойцов Красной Армии одолевало чувство мстительной злобы, которое переросло в ярость, когда советские бойцы наткнулись на лагерь для военнопленные. Лагерь представлял собой вытоптанное поле, усеянное замерзшими трупами. Немногие выжившие больше напоминали скелеты, нежели людей из плоти и крови. Пленные настолько оголодали, что, попробовав хлеба, которым с ними щедро делились солдаты, некоторые умирали на месте, не выдержав столь резкой перемены в рационе.

Положение 6-й армии Паулюса с каждым днем становилось все хуже. Если солдаты до сих пор держались, то только благодаря вере в правоту своего дела. Сержант Люфтваффе из 9-й зенитной дивизии писал домой: «Я горжусь тем, что могу с чистой совестью назвать себя защитником Сталинграда. Будь что будет! Когда придет мой последний час, я умру с радостной мыслью о том, что исполнил свой долг перед фатерландом и отдал жизнь за нашего фюрера и свободу германского народа». Даже на последнем этапе битвы на Волге большинство немецких подразделений продолжало оказывать противнику отчаянное сопротивление. Солдаты вермахта проявляли поистине чудеса храбрости. Так, лейтенант Хиршман в одиночку расстрелял из зенитного орудия пятнадцать вражеских танков.

Немецкие офицеры придавали огромное значение поддержанию боевого духа в войсках. Склонность солдат жалеть себя, сетовать на судьбу была чрезвычайно опасной. Ведь человек, дрожащий за свою жизнь, может не выполнить приказ или предать.

На участках, которые еще держали оборону, голодные и обессилевшие солдаты, не стесняясь слез, вспоминали о доме. «Единственное, что у меня осталось, это мысли о тебе. Все остальное давно опостылело и не имеет никакого значения. Воспоминания о нашем сыне разрывают мне сердце...» – писал неизвестный немецкий солдат своей жене. Письмо так и не дошло до адресата.

На огневых позициях солдаты двигались, будто сомнамбулы или наркоманы. Лишь угрожая оружием, офицеры могли заставить их чистить оружие. Окопы содержались в жутком беспорядке, но с этим уже ничего нельзя было поделать.

16 января Паулюс отправил Фибигу радиограмму, в которой жаловался на недостаток грузов. Радиограмма заканчивалась вопросом: «Почему сегодня в Гумраке не приземлилось ни одного самолета?» Фибиг ответил, что самолеты в Гумраке никак не могли приземлиться, потому что посадочная полоса не была освещена, а радиостанция наземного контроля не работала. Похоже, Паулюс пребывал в полном неведении относительно той неразберихи, которая царила в эти дни на аэродроме. Разгрузочная команда была крайне плохо организована. Ослабевшие от недоедания люди не могли выполнять тяжелую физическую работу. «Им все совершенно безразлично» – таково было мнение офицеров Люфтваффе. В Гумрак со всей округи стекались раненые, дезертиры, отставшие от своих частей солдаты, все с единственной надеждой – вырваться из этого ада. Полевые жандармы уже не могли держать под контролем толпы безумцев, стремящихся удрать из «котла». По данным Люфтваффе, среди желающих сбежать было особенно много румын.

К 17 января большая часть 6-й армии сосредоточилась в восточной части «котла». В последующие четыре дня, пока Рокоссовский разворачивал свои армии для последнего решающего удара, натиск боевых действий несколько ослаб. В тех немецких частях, которые еще продолжали сражаться, дисциплина по-прежнему была на высоте, а вот в тылу царила полная анархия. Неповиновение приказам приняло угрожающие размеры. Главный квартирмейстер неоднократно докладывал командованию, что 6-я армия исчерпала свои продовольственные резервы. Все лошади давно были съедены, запасы хлеба подошли к концу. Сталинградский паек солдаты прозвали «ледяным хлебом», поскольку он всегда был мерзлым и твердым, как ледышка. Но что самое удивительное, в «котле» в то время еще оставались склады, битком набитые продуктами. Чересчур предусмотрительные и прижимистые квартирмейстеры держали эти запасы для солдат своих частей. Позже все склады в целости и сохранности перешли в руки советских солдат. Некоторые командиры, пользуясь служебным положением, питались вполне прилично. Один врач вспоминал: «Наш начальник кормил свою собаку бутербродами, в то время как на перевязочных пунктах не осталось ни крошки хлеба для раненых и медицинского персонала».

Паулюс знал, что конец близок, а потому отправил Цейтцлеру телеграмму с просьбой разрешить ему прорыв на юг. Дольше в «котле» оставаться было нельзя. Промедление означало либо голодную смерть, либо плен. Так и не получив ответа, Паулюс все-таки отдал распоряжения о подготовке к операции. Вечером 17 января штабной офицер из 317-й пехотной дивизии сообщил подполковнику Мэдеру: «По кодовому сигналу „Лев“ вся 6-я армия предпримет попытку вырваться из окружения. Командиры полков должны набрать ударные группы из наиболее боеспособных солдат, а остальным задать направление движения».

Некоторые офицеры уже давно подумывали, как бы избежать русского плена, который представлялся им хуже смерти. Один капитан из 16-й танковой дивизии загорелся идеей использовать для этой цели американские «виллисы», захваченные летом у русских. Он предлагал переодеться в советскую форму, прихватить с собой самых надежных перебежчиков, которым вовсе не хотелось попасть в лапы НКВД, и на машинах прорваться через линию фронта. В штабе дивизии эта мысль встретила всеобщее одобрение. Особенно ратовал за нее командир дивизии генерал Ангерн. Даже в душу Штрекера смелая афера внесла смятение, но, верный традиционным военным ценностям, он вовремя одумался. Бросить своих солдат в беде! Что может быть позорнее для немецкого командира? Одна группа офицеров предприняла-таки попытку пересечь линию фронта на «виллисах». Самое удивительное, что их рискованное предприятие увенчалось успехом. В последующие дни еще несколько мелких групп прорвались на юго-западном направлении. Однако повезло далеко не всем. Два офицера штаба 6-й армии, полковник Эльхлепп и подполковник Нимейер, начальник разведки, были застрелены русскими в открытой степи.

Паулюс, конечно же, не собирался бросать свою армию. 18 января, получив последнюю почту из Германии, он передал офицеру Люфтваффе прощальное письмо к жене, свои медали, обручальное кольцо и печатку. Позднее эти вещи были изъяты гестапо.

Генерал Хубе получил приказ вылететь из «котла» утром 19 января для продолжения работы в особом штабе Мильха. 20 января он прибыл на место и сразу же отослал в штаб 6-й армии список дельных и верных присяге офицеров, подлежащих вывозу из «котла». Почти все счастливчики были из его собственного танкового корпуса. Хубе чувствовал, что поступает правильно, поскольку штаб 6-й армии не раз оговаривал, что специалисты танковых войск подлежат эвакуации в первую очередь. Шанс на спасение получили также офицеры, прошедшие обучение в генеральном штабе. Помимо этого, из каждой дивизии надлежало эвакуировать по одному человеку. Гитлер загорелся идеей создать новую 6-ю армию, а группа отдельных специалистов должна была стать тем самым «яйцом феникса», которое он выхватил из пекла. К 25 января эта мысль оформилась в конкретный план. Позднее адъютант Гитлера генерал Шмундт вспоминал: «Фюрер издал приказ о создании новой армии, состоящей из двадцати дивизий». Курьеров для вывоза важных документов выбирали из общего числа офицеров, руководствуясь чувством жалости и сострадания. Так, князь Донна Шлобиттен был назначен курьером не потому, что являлся начальником корпусной разведки, а потому что у него было много детей. Однако вскоре должность курьера упразднили. Всю документацию забирали с собой вылетавшие из «котла» специалисты.

Капитану Фрейтагу позволили эвакуироваться благодаря его безупречному послужному списку. Но перед отлетом он должен был забрать кое-какие бумаги – из штаба 6-й армии. На аэродроме в Гумраке Фрейтагу пришлось довольно долго ждать, прежде чем солдаты полевой жандармерии подпустили его к одному из пяти бомбардировщиков. В самолете капитана одолевало двойственное чувство. «Мне казалось, будто я в чем-то виноват перед своими товарищами, оставшимися на земле. И в то же время я испытывал огромное облегчение при мысли, что мне представился шанс выжить», – вспоминал он уже после войны. Несмотря на то что в самолете находилось не меньше дюжины раненых солдат, Фрейтага не покидало ощущение близкой опасности. Их бомбардировщик неподвижно стоял у взлетно-посадочной полосы, пока в небо взмывали остальные четыре. Во время дозаправки, как назло, заело насос, а артиллерийские снаряды ложились все ближе и ближе. Наконец пилот отсоединил насос и запрыгнул в кабину. Самолет взлетел и сразу же нырнул в низкие облака. На высоте примерно трех километров бомбардировщик неожиданно вырвался из облачного плена на солнечный простор. Фрейтаг, по его словам, почувствовал себя заново родившимся.

В Мелитополе раненых уже ждали грузовики из базового госпиталя, а Фрейтага – штабная машина, которая доставила его в штаб Манштейна. Капитан не питал иллюзий относительно своего внешнего вида и физического состояния. Будучи человеком высокого роста и атлетического телосложения, он до того исхудал, что весил теперь не больше пятидесяти килограммов. Его щеки ввалились, а лицо покрывала многодневная щетина. Черный комбинезон танкиста был грязен, ботинки, обмотанные тряпками, едва держались на ногах. Адъютант Манштейна, Штальберг, щеголявший в безупречно сидевшей на нем серой униформе, был несколько сконфужен. Капитан Фрейтаг так описывал эту встречу: «Офицер окинул меня брезгливым взглядом, но все же подал руку, хотя и с некоторой неохотой».

Штальберг проводил капитана прямо к Манштейну, который приветствовал его гораздо сердечнее. Фельдмаршал встал из-за стола, вышел на середину кабинета и без всякой опаски пожал ему руку. Манштейн забрал привезенные депеши и подробно расспросил Фрейтага о положении дел в «котле».

Несмотря на внешнюю приветливость, капитан все же почувствовал холодность этого человека.

Манштейн сообщил Фрсйтагу о его назначении в особый штаб фельдмаршала Мильха, учрежденный Гитлером для улучшения снабжения 6-й армии. Первым делом капитан доложил о своем прибытии генерал-полковнику Рихтгофену, который принял доклад и, сославшись на чрезвычайную занятость, быстро его спровадил. Зато Мильх, которого Фрейтаг заочно невзлюбил за ярую приверженность к нацизму, встретил его с распростертыми объятиями. Внешний вид капитана привел его в ужас. «Майн готт, на кого вы похожи!» – воскликнул Мильх, как только его увидел. После долгих расспросов фельдмаршал сказал: «А теперь вам надо хорошенько поесть».

Мильх распорядился, чтобы Фрейтагу выдали побольше мяса, масла и даже мед. Затем осовевшего от сытной еды танкиста отвели в роскошный спальный вагон и указали его купе. «Впервые за многие месяцы я увидел чистую постель. Мне было наплевать на моих вшей. Я рухнул на белые хрустящие простыни и тут же заснул», – записал Фрейтаг в своем дневнике.

Офицеры, вылетевшие из «котла» для работы в особом штабе, поначалу терялись, попав в непривычный мир изобилия и тепла. Даже они не знали, чего следует ожидать от воздушного моста. «Неужели самолеты будут доставлять в „котел“ даже танки?» – удивился Хубе при первом разговоре с Мильхом. Сам Мильх, похоже, неверно оценивал положение окруженной армии. Получив от Паулюса радиограмму, в которой командующий жаловался на катастрофическую нехватку горючего, боеприпасов и продовольствия, Мильх позвонил Герингу и сказал: «Защитники Сталинграда, кажется, совсем пали духом». Затем он добавил, что Манштейн придерживается того же мнения. Оба фельдмаршала проявляли искреннее сочувствие к отдельным людям, которым посчастливилось вырваться из «котла», но старались отмежеваться от кошмарной ситуации, сложившейся в 6-й армии в целом.

«Очень скоро сталинградский „котел“ перестанет существовать, – уверенно заявил Геббельс на заседании в своем министерстве. – Германская пресса должна быть готова должным образом осветить победоносный исход этой великой битвы».

Гельмут Гросскурт, начальник штаба генерала Штрекера и один из самых активных членов оппозиции режиму на территории «котла», вознамерился довести до сведения высших чинов в Берлине истинное положение дел в 6-й армии и тем самым подтолкнуть их к решительным действиям. С этой целью Гросскурт отправил в Берлин своего сослуживца, майора графа Вальдерзее. По приезду в Берлин граф должен был сразу же пойти в штаб сухопутных сил для встречи с генералом Ольбрихтом, одним из руководителей оппозиции и бывшим начальником штаба армии, отставным генералом Беком. Майору следовало на словах передать им, что только незамедлительная отставка Гитлера еще может спасти 6-ю армию. Выслушав сообщение, Бек рекомендовал Вальдерзее отправляться в Париж и повидаться там с генералом Штюльпнагелем и фельдмаршалом Рундштедтом. Граф был крайне удручен. Он уже не верил в успех своей миссии.

Последнее письмо брату Гросскурт отправил 20 января. «С каждым часом наши страдания становятся все невыносимее. Русские теснят нас со всех сторон, но мы продолжаем сражаться и будем биться до последнего, как повелевает воинский долг. Впрочем, нам ничего другого и не остается. Всем известно, что русские убивают военнопленных, хотя я лично в этом сомневаюсь... Там, в Германии, люди не имеют даже смутного представления о том, что творится здесь. Обещания высокого начальства ровным счетом ничего не стоят...»

В 6-й армии очень скоро поняли, что особый штаб Мильха их не спасет. В те дни Паулюс записал в своем дневнике: «Во всей армии не найдется ни одного здорового человека. Самый здоровый по меньшей мере обморожен. Командир 76-й дивизии доложил вчера, что множество его солдат замерзли насмерть».

Утром 20 января советское наступление возобновилось с новой силой. Днем советская 65-я армия прорвала оборону немцев к северо-западу от Гончаров, а к вечеру захватила и сам поселок. Но основной целью русских, несомненно, был Гумрак.

Эвакуация аэродрома и расположенных поблизости штабов началась следующим вечером, когда по аэродрому уже вовсю били советские «катюши». В тот же вечер Мильх получил из штаба 6-й армии радиограмму: «Аэродром в Гумраке может быть использован до четырех часов утра 22 января. К тому времени будет подготовлена новая взлетно-посадочная полоса в поселке Сталинградском». Радиограмма звучала слишком оптимистично, поскольку новая полоса не могла принять большие самолеты.

Паулюс в эти дни пребывал в глубокой депрессии. Возвратившийся из «котла» майор Люфтваффе передал Мильху слова командующего: «Какая бы помощь теперь ни пришла, уже слишком поздно. Мою армию можно списать со счета. У солдат нет ни сил, ни желания сражаться». Когда же майор попытался успокоить Паулюса, приводя фронтовые примеры на первый взгляд безвыходных ситуаций, из которых все-таки удавалось выпутаться, командующий 6-й армией оборвал его на полуслове: «Мертвецов не интересует военная история».

Из-за нехватки горючего около пятисот раненых были оставлены в полевом госпитале в Гумраке. На рассвете 22 января показалась растянувшаяся цепью русская пехота, Когда пехотинцы подошли на расстояние выстрела, офицеры 9-й зенитной дивизии, ответственные за оборону аэродрома, последними вскочили в штабной автомобиль и пустились наутек. Не успели они проехать и сотни метров, как дорогу им преградил солдат, у которого были ампутированы обе ноги. Бедняга передвигался на салазках при помощи рук. Офицеры остановили машину и привязали санки к ней, как о том просил раненый. Но стоило автомобилю тронуться, салазки перевернулись и несчастный оказался в снегу. Один лейтенант предложил ему ехать на капоте, потому что в машине не было места, но раненый отказался, заявив, что не смеет их больше задерживать. А тем временем русская пехота подошла еще ближе. «Оставьте меня! – кричал безногий. – Мне все равно не выжить». Офицеры Люфтваффе понимали, что он говорит правду. Любой солдат в «котле», лишенный возможности самостоятельно передвигаться, мог считать себя покойником. Машина тронулась, а раненый так и остался сидеть в снегу, ожидая подхода русских, которые, как он надеялся, его и прикончат. Писатель-коммунист Эрих Вайнер утверждал, что брошенные калеки, двигавшиеся вслед за отступающими частями, попали под артиллерийский обстрел советских войск. Правда это или нет, важно другое, а именно: ни вермахт, ни Красная Армия не желали обременять себя лишними заботами о раненых солдатах, особенно если это были солдаты вражеской армии. Сообщение о том, что раненых, брошенных в госпитале на попечение двух больных санитаров и капеллана, расстреляли, однако, не подтвердилось. Красноармейцы просто предоставили их «самим себе», что в тех условиях означало верную гибель. Тех, кто все-таки выжил, десять дней спустя отправили в лагерь для военнопленных под Бекетовкой.

По мере того как отступавшие немецкие войска стягивались к Сталинграду, признаки грядущего разгрома становились все явственнее. «Куда ни кинешь взор, всюду лежат раздавленные танками солдаты, стонущие раненые, взорванные орудия и всевозможное снаряжение». Вдоль дороги валялись лошадиные туши, мясо с их боков было ободрано. Немецкие солдаты мечтали наткнуться на парашютный контейнер, набитый провиантом, но их мечтанию уже не суждено было сбыться.

Наступление русских остановить было невозможно, но немецкие боевые группы, отступая, оказывали противнику яростное сопротивление. Рано утром 22 января остатки 297-й пехотной дивизии были отброшены от Ворононова к южным пригородам Сталинграда. Батальон майора Бруно Гебеле ожидал новой атаки русских войск. Из артиллерии в распоряжении майора имелось лишь несколько горных гаубиц. Сержанту, который командовал орудиями, было приказано открыть огонь только тогда, когда красноармейцы подойдут на двести метров. Как только показалась советская пехота, Гебеле крикнул: «Приготовиться к бою!» Солдаты немедленно заняли свои огневые позиции.

А над полем уже неслось раскатистое «ура». Первые ряды наступающих приблизились уже на сорок метров, когда немецкие гренадеры открыли огонь из легких пулеметов, винтовок и автоматов. Русские несли огромные потери. «Первая волна наступающих осталась лежать на снегу, вторая тоже, и лишь тогда хлынула третья. Прямо перед нашей позицией лежали трупы русских солдат, служа укрытием вместо мешков с песком», – вспоминал Гебеле.

В половине десятого утра советские части все же прорвались на левом фланге, который защищали румыны. Автоматная очередь сразила заместителя Гебеле наповал, а он сам почувствовал сильный удар в плечо. Был убит штабной писарь Шмидт.

Батальон продержался до семи часов вечера. С трудом повернув голову, Гебеле увидел на водонапорной башне развевающийся красный флаг. Русские обошли их с флангов. Тогда майор собрал своих солдат и повел к центру Сталинграда. Город был разрушен до основания, повсюду слышались стоны, крики о помощи на немецком и русском языках. Позже один из участников этих событий вспоминал: «Стоял жуткий мороз. Нам казалось, что наступил конец света».

В тот же день фюрер отправил в штаб 6-й армии радиограмму, которая и решила судьбу окруженной группировки. В ней говорилось: «О капитуляции не может быть и речи. Войска должны стоять до последнего. Соберите боеспособные части на меньшей территории и защищайте ее до конца. Храбрость и стойкость защитников Сталинграда позволила создать новый фронт и перейти в контрнаступление». Таким образом, 6-я армия внесла свой вклад в германскую военную историю.

22. «Немецкий фельдмаршал никогда не совершит самоубийства при помощи маникюрных ножниц»

Всякий раз, когда над головами немецких солдат пролетали самолеты Люфтваффе, они долго тоскливо смотрели им вслед, пока те, превратившись в точку, совсем не исчезали из вида. Один сержант писал домой: «С тяжелым сердцем гляжу на пролетающие мимо „юнкерсы“. Как хорошо было бы оказаться на борту одного из них».

После того как русские захватили аэродром в Гумраке, на взлетно-посадочной полосе в Сталинградском удалось приземлиться лишь горстке самолетов. Воздушный мост рухнул, отрезав последний путь отступления для тех, кто остался в «котле».

Снабжение 6-й армии стало теперь целиком и полностью осуществляться посредством контейнеров, сбрасываемых на парашютах. Несмотря на многочисленные просьбы командования окруженной группировки использовать красные парашюты, Люфтваффе продолжало сбрасывать грузы на белых. Опознавательные матерчатые полосы имели в своем распоряжении лишь очень немногие подразделения, поэтому посылки, как правило, сбрасывали на авось. А 24 января связь со штабом 8-го авиационного полка 6-й армии вообще оборвалась. К счастью, Хубе предложил разбросать над немецкими позициями листовки, в которых солдатам при звуке самолетного двигателя предписывалось ложиться на снег в форме креста. Это означало: «здесь немецкие солдаты». Ночью немцы запускали в небо сигнальные ракеты, но это мало помогало, потому что русские, дабы сбить с толку противника, запускали такие же ракеты со своей стороны. Сильный ветер также не способствовал точному приземлению посылок, тем более, что линия фронта менялась чуть ли не ежечасно.

Вконец отчаявшиеся немецкие солдаты отваживались даже выползать на нейтральную полосу, только бы достать так необходимый им груз, но советские снайперы легко с ними разделывались, и вскоре подобные попытки были прекращены. В самом Сталинграде немцы устраивали засады на русских солдат в надежде добыть хоть немного хлеба.

Сильнее всего падение Гумрака ударило по раненым. С трудом преодолев путь от Питомника до нового аэродрома, они вынуждены были теперь самостоятельно добираться до сталинградских развалин. Не все смогли совершить этот мучительный переход. Из последних сил раненые ковыляли, ползли на четвереньках и даже по-пластунски в надежде получить в городе медицинскую помощь.

Условия содержания раненых в сталинградских импровизированных госпиталях были еще хуже, чем в Гумраке. Около двадцати тысяч раненых, не говоря уже о больных и обмороженных, с учетом которых цифра возрастала до сорока тысяч человек, ютились в ужасающей тесноте подвалов разрушенных зданий. Шестьсот тяжелораненых находились в помещении театра, где отсутствовали свет и вода. «Грохот артиллерийской канонады и треск пулеметных очередей служил аккомпанементом стонам и мольбам о помощи», – писал врач из 6-й моторизованной пехотной дивизии. Помещение наполнял удушающий запах гари, крови и разлагающейся плоти. Бинтов и лекарств катастрофически не хватало.

Несколько врачей из фронтовых частей получили приказ прибыть в Сталинград для работы в тоннелях у реки Царица. Эта сложная сеть коридоров вмещала примерно три тысячи раненых и больных. Доктору Ахлейтнеру, когда он впервые спустился в эти казематы, сразу пришла на ум фраза: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Груды замерзших трупов, чадящие керосиновые лампы только усиливали сходство с преисподней. Влажный затхлый воздух не хотелось вдыхать. Раненые, получавшие по одному тонкому ломтику хлеба в день, все время просили есть. Санитары размачивали окаменевшие горбушки, превращая их в жидкую кашицу, и этой смесью кормили тяжелораненых. Нехватка перевязочных материалов доставляла пациентам огромные неудобства. Особенно страдали обмороженные. По свидетельству доктора Ахлейтнера, пальцы рук и ног пострадавших зачастую отваливались и оставались в старых бинтах при перевязке. Засилье вшей приняло угрожающие размеры. Санитары, менявшие у раненых повязки, вспоминали, что серая масса паразитов устремлялась к их рукам, как только они брались за дело. Когда кто-то умирал, вши немедленно покидали мертвое тело и устремлялись на поиски живой плоти. Для изоляции тифозных больных делалось все возможное, но при такой скученности эпидемии было не избежать. Как-то один молодой солдат, оглядев эту юдоль печали, сказал: «Они там, в Германии, даже не представляют, что здесь творится».

Армия Рокоссовского теснила немцев из степей к Сталинграду, и вскоре в городе скопилось более ста тысяч солдат вермахта. Почти все они страдали от желтухи, дизентерии и других болезней. Лица изможденных людей приобрели зеленовато-желтый оттенок.

Гражданское население не всегда проявляло враждебность к немецким солдатам. Лейтенант из 297-й пехотной дивизии вспоминал: «Две жительницы Сталинграда в течение целого часа растирали мои обмороженные ноги. При этом они с жалостью смотрели на меня и говорили, что грех умирать таким молодым». Сталинградские женщины пекли хлеб из прелого зерна и нередко соглашались обменять свои буханки на кусок мороженой конины.

Нумерация полков и дивизий потеряла всякий смысл. В 14-й танковой дивизии, например, не осталось ни одного танка, а личный состав насчитывал меньше восьмидесяти боеспособных солдат и офицеров. Дисциплина в частях резко упала. Немцы продолжали отстреливаться единственно из страха перед местью русских солдат.

Зная, что встречного огня не будет, русские без опаски давили гусеницами танков немецкие огневые точки. Блиндажи и укрепленные здания расстреливались из полевых орудий прямой наводкой. Не имея возможности обороняться, немецкие солдаты испытывали чувство горькой беспомощности.

25 января Паулюс получил легкое ранение в голову.

Вместе с ним пострадал один из офицеров штаба 6-й армии полковник Вильгельм Адам. В тот же день генерал Мориц фон Дреббер сдался в плен вместе со своими солдатами. Советский полковник, принимавший капитуляцию, спросил: «Где ваши полки, генерал?» Дреббер оглядел горстку больных, обмороженных людей и сказал: «Разве вам, полковник, нужно объяснять, где мои полки?»

Начальник медицинской службы 6-й армии генерал Ренольди сдался противнику одним из первых. Именно от него советские разведчики узнали, что Паулюс находится на грани нервного срыва. Другие же генералы, напротив, сами лезли под пули. Так, сменивший Хубе генерал Шлемер получил ранение в бедро, генерал фон Хартманн погиб, а командир 371-й пехотной дивизии генерал Штемпель сам пустил себе пулю в лоб. Впрочем, в то время многие немецкие офицеры кончали жизнь самоубийством.

26 января на рассвете советская 21-я танковая армия соединилась с 13-й гвардейской стрелковой дивизией Родимцева. Встреча произошла чуть севернее Мамаева кургана, неподалеку от поселка завода «Красный Октябрь».

Это был волнующий момент, особенно для 62-й армии Чуйкова, которой пришлось сражаться в одиночку почти пять месяцев с начала битвы за Сталинград. «В глазах солдат стояли слезы радости», – вспоминал генерал. Из рук в руки передавались бутылки с водкой, пили прямо из горлышка. Царила поистине праздничная атмосфера. Наконец-то сталинградский «котел» удалось расколоть надвое, да еще так, что Паулюс и почти все высшие чины 6-й армии оказались в южной, меньшей его половине, а 11-й корпус генерала Штрекера – в северной части города, в районе тракторного завода. Теперь корпус мог поддерживать связь с внешним миром только посредством радиостанции 24-й танковой дивизии.

Территория, занимаемая немецкими войсками, уменьшалась с каждым днем. Штаб 6-й армии перебазировался в универмаг на Красной площади. Знамя со свастикой понуро свисало с самодельного флагштока, закрепленного на балконе над центральным входом в универмаг. Защищать штаб довелось 71-й пехотной дивизии, командиром которой Паулюс назначил генерала Роске.

В 7-м управлении Донского фронта, ответственном за «оперативную пропаганду», резко увеличился объем работ. Что, впрочем, не удивительно, если учесть, какое количество немецких солдат и офицеров ежедневно сдавалось в плен. У сотрудников глаза разбегались при отборе «самых интересных».

Капитан Дятленко получил приказ немедленно прибыть в штаб Донского фронта для допроса пленного немецкого генерала. Дятленко оставил все свои дела и сломя голову бросился в штаб, поскольку в плен попал не кто иной, как Эдлер фон Даниэльс. Чуть раньше в НКВД были переданы почтовые мешки, найденные в сбитом немецком самолете. Среди солдатских писем разведчики обнаружили дневник Даниэльса, который генерал отправил своей жене.

Дятленко по опыту знал, что лучшая тактика – это нападение, поэтому с самого начала постарался ошарашить допрашиваемого. Он как бы вскользь поинтересовался у Даниэльса здоровьем его новорожденного ребенка, а потом выложил на стол пачку писем и дневник. Генерал, который считал, что его бумаги благополучно достигли Германии, пришел в крайнее замешательство.

Сохранился протокол допроса, из которого следует, что Дятленко вернул Даниэльсу его письма, угостил генерала чаем с печеньем, после чего преисполненный благодарности полководец ответил на все интересующие разведчика вопросы. Допрос длился с раннего утра до полуночи с коротким перерывом на обед.

В большинстве случаев такой деликатный подход вовсе не требовался. Горечь поражения и предательство Гитлера, бросившего 6-ю армию на произвол судьбы, делали офицеров более разговорчивыми, чем прежде. Многие генералы охотно шли на сотрудничество с работниками НКВД. Во время допросов почти все пленные ругали фюрера, его режим, обзывали Геббельса «увечным вруном» и сожалели о том, что Герингу не довелось посидеть на «сталинградской диете».

В результате допросов немецких офицеров командование Донского фронта пришло к выводу, что Паулюс находится на пределе душевных сил и тяготится навязанной ему ролью. Выяснилось, что Паулюс по сути является узником в собственном штабе, а начальник штаба Шмидт играет роль «первого тюремщика». Пленные немцы не раз свидетельствовали, что Шмидт командует не только 6-й армией, но и самим Паулюсом, а генерал только пешка в его руках.

На допросе полковник Адам с уверенностью заявил, что именно Шмидт отдал приказ стрелять в советских парламентеров. (Дятленко предпочел умолчать о том, что сам был одним из них.) После этого случая положение Шмидта в штабе 6-й армии только упрочилось.

29 января, в канун десятой годовщины прихода Гитлера к власти, из штаба 6-й армии была отправлена поздравительная радиограмма следующего содержания:

«Адольфу Гитлеру! 6-я армия поздравляет своего фюрера со славной годовщиной! Флаг со свастикой по-прежнему реет над Сталинградом. Пусть наша борьба послужит назиданием настоящему и будущим поколениям. Даже в безвыходной ситуации солдат рейха не сдается! Хайль, мой фюрер! Паулюс». Эту нелепую в данных обстоятельствах радиограмму, скорее всего, отправил сам Шмидт. По крайней мере, именно его настроения она выражала. Невозможно представить, чтобы Паулюс, полностью деморализованный последними событиями, да к тому же жестоко страдающий от дизентерии, хотя бы кивком головы одобрил текст этой радиограммы. Вряд ли он видел и черновик. Примерно в эти дни Гросскурт записал в своем дневнике: «Паулюс находится в состоянии полного физического и морального упадка».

30 января Геринг выступил по радио с речью, обращенной к немецкому народу. В своем выступлении он сравнивал солдат 6-й армии с тремястами спартанцами, остановившими персидское войско у Фермопил, приводил другие исторические примеры, посредством которых прозрачно намекал, что лучше геройская гибель, чем позорное предательство. В Сталинграде же эту речь восприняли как смертельное оскорбление. Раненые, лежавшие в подвале сталинградского театра, сразу узнали голос Геринга. «Включите громче!» – кричали одни. «Заткните ему глотку!» – настаивали другие, сопровождая свое требование весьма нелестными эпитетами в адрес министра авиации. Речь Геринга сопровождалась 5-й симфонией Брукнера. Позже офицеры шутили, что сравнение с самоубийством евреев на вершине Масады более подошло бы к моменту, чем битва при Фермопилах. Они даже не сознавали, как близки к истине. Гитлер действительно рассчитывал на массовые самоубийства офицеров 6-й армии, особенно высших чинов.

Обращение Гитлера к народу зачитал Геббельс, и то ближе к вечеру. Сталинграду было посвящено одно-единственное предложение: «Героическая борьба наших солдат на Волге должна послужить примером тем, кто делает все возможное ради свободы Германии, ради будущего нации и в конечном итоге для всей Европы». Впервые с начала войны Гитлер, пусть косвенно, но все же признал возможность поражения немецкой армии.

На следующий день Гитлер присвоил звание фельдмаршала четверым генералам, в том числе и Паулюсу. Возможно, таким образом он пытался нейтрализовать ощущение надвигающейся катастрофы. Паулюс расценил этот жест как приглашение к самоубийству. Не случайно на последнем совещании он бросил генералу Пфефферу: «Не имею ни малейшего желания стреляться ради этого богемного ефрейтора». По свидетельству другого генерала, Паулюс сказал буквально следующее: «Он думает, что я пущу себе пулю в лоб, но я не собираюсь оказывать ему такую любезность». В то время в немецких частях участились случаи «солдатского самоубийства». Некоторые офицеры выбирались из окопов и вставали на бруствер, что, разумеется, влекло за собой смерть от вражеской пули. Паулюс строго-настрого запретил подобную практику.

Гитлер вовсе не собирался щадить чьи-то там жизни. Ему требовалось создать еще один убедительный миф. Фюрер надеялся, что высшие офицеры последуют примеру адмирала Лютьенса, который, оказавшись в сложных обстоятельствах, покончил жизнь самоубийством. Надежды Гитлера на подобный исход после сообщения о смерти генералов Хартманна и Штемпеля только усилились.

Южная часть «котла» стремительно и неумолимо сжималась. К 30 января советские войска подошли уже к центру города. Немцы по-прежнему ютились в подвалах и развалинах зданий. На крыше одного из домов, где прежде находилось управление НКВД, развевался чудом уцелевший красный флаг. Немецкий пехотный офицер, усмотрев в этом знак капитуляции, яростно сверкая глазами, спустился в подвал. Там, при свете керосиновых ламп, врачи молча делали свое дело. Угрожая им автоматом, офицер крикнул: «Что здесь происходит? Никакой капитуляции! Война продолжается!» Видимо, у бедняги начались галлюцинации. В то время многие солдаты страдали нервными расстройствами, вызванными сильнейшим напряжением и недоеданием. Доктор Маркштейн только пожал плечами: «Это всего лишь перевязочный пункт». Обезумевший вояка не стал стрелять. Не говоря ни слова он, будто призрак, растворился во мраке.

В том же здании скрывался от вражеских пуль генерал фон Зейдлиц. Он предоставил своим командирам право самим решать, сдаваться в плен или не сдаваться. В отличие от него генерал Гейтц, командующий 8-м корпусом, сурово расправлялся с теми, кто пытался перейти на сторону врага. Он даже издал приказ стрелять в каждого предателя, независимо от его звания. Когда же большая группа немецких офицеров решила сдаться на милость победителя, Гейтц приказал открыть по ним пулеметный огонь. В той группе находились Зейдлиц, генерал Пфеффер и многие другие. Позже Зейдлиц утверждал, что в результате бессмысленной стрельбы Гейтца два офицера получили тяжелые ранения.

Однако Гейтц, денно и нощно твердивший своим солдатам, что сражаться следует до предпоследней пули, а последнюю приберечь для себя, сам и не думал поступать подобным образом. Один из офицеров его штаба утверждал, что Гейтц еще в декабре предусмотрительно заготовил белые флаги.

29 января 1943 года из штаба 6-й армии в ставку фюрера была отправлена радиограмма, в которой говорилось, что противнику сдаются лишь отдельные командиры и то только потому, что в их войсках кончились боеприпасы. Радиограмма заканчивалась следующими словами:

«Со слезами на глазах мы слушаем наш национальный гимн, и рука сама поднимается в нацистском приветствии». И снова чувствуется скорее стиль Шмидта, нежели Паулюса. Очень немногие солдаты были настроены столь же оптимистично. Один сержант записал в своем дневнике: «В ночь на 30 января все были заняты своими мыслями, всех тяготила гнетущая неопределенность, все страдали от болезненных ран и обморожений, думали о доме и своей дальнейшей судьбе». Офицеры опасались, что при захвате в плен русские расстреляют их в первую очередь, и спешно спарывали погоны и другие знаки отличия.

А генералу Воронову в ту ночь снился кошмарный сон. Он проснулся от собственного крика. Ему привиделось, будто Паулюс удрал из «котла». Страшно даже подумать, какие формы мог принять гнев Сталина, если бы столь крупная добыча от него ускользнула. Воронов больше не ложился. Он немедленно отправился в штаб и в качестве меры предосторожности приказал артиллерийским батареям быть наготове.

Рано утром 31 января 64-я армия генерала Шумилова завладела центром Сталинграда. Подвалы забрасывались гранатами и обстреливались из огнеметов. Красная площадь была подвергнута интенсивному минометному и артиллерийскому обстрелу. Уцелевшие гренадеры Роске, оборонявшие первый этаж универмага, подвал которого служил Паулюсу штабом, в конце концов сложили оружие. В половине восьмого утра капитан Бер в Особом штабе Мильха принял радиограмму: «Русские у входа в здание. Мы сдаемся». Десять минут спустя из штаба 6-й армии поступила вторая радиограмма: «Мы капитулируем». В эту минуту старший лейтенант Федор Ильченко уже спускался в пропитанный вонью немытых тел подвал.

Официальное коммюнике в Германии сообщало: «В Сталинграде никаких изменений, дух его защитников не сломлен».

Чуть позже из штаба генерала Шумилова прибыли офицеры, чтобы обсудить со Шмидтом условия капитуляции. Паулюс в это время находился в соседнем помещении. О ходе переговоров его информировал полковник Адам. Возможно, это была лишь уловка, позволившая Паулюсу отмежеваться от позорных переговоров, но скорее всего, делами в 6-й армии заправлял действительно Шмидт.

Два часа спустя для принятия формальной капитуляции прибыл генерал Ласкин. Затем Паулюса, Шмидта и Адама доставили в штаб 64-й армии. Лица всех троих покрывала многодневная щетина, но кожа лица еще не приобрела того трупного оттенка, свойственного большинству окруженцев. На голове полковника Адама красовалась шапка-ушанка советского производства. По свидетельству Василия Гроссмана, он походил на дворнягу, вылезшую из воды. Операторы, стоявшие поблизости, тут же закрутили ручки своих кинокамер, чтобы запечатлеть на пленку это историческое событие.

* * *

Немецкие солдаты, прятавшиеся в подвалах, сдались без единого выстрела. О своем намерении сдаться немцы оповещали криком: «Гитлер капут!» Красноармейцы, немного знавшие немецкий язык, отвечали: «Паулюс капитулирт!», но чаще русские кричали просто: «Фриц, комм, комм!»

Ворвавшись в госпиталь, находившийся в театральном подвале, советские солдаты первым делом выгнали наружу тех, кто мог самостоятельно передвигаться. Немцы наивно надеялись, что русские окажут медицинскую помощь оставшимся раненым, но в Красной Армии действовали по принципу: «Если враг не может идти, значит, он должен быть уничтожен на месте».

Лишь в одном случае гнев победителей и отчаяние побежденных создали взрывоопасную смесь. В здании, где раньше располагалось управление НКВД, один немецкий офицер в упор застрелил русского майора, а потом застрелился сам. Немцы с ужасом ожидали кровавой расправы, но по прошествии некоторого времени ярость советских бойцов поутихла, и пленных пощадили.

После падения «сталинградской твердыни» остатки 6-й армии оказались в таком неопределенном положении, что судьбу каждого отдельного солдата или офицера уже невозможно было предсказать. Взять хотя бы такой факт: намеренно или случайно красноармейцы подожгли госпитальный барак, расположенный возле аэродрома. Все раненые, разумеется, погибли. В самом Сталинграде двум офицерам Люфтваффе, которых вели под конвоем по лестнице, удалось бежать. Летчики выпрыгнули в оконный проем и приземлились у надворного туалета. Когда из-за угла появились русские, один из немцев проявил находчивость и знание человеческой психологии. Он велел своему товарищу спустить штаны и сесть. Красноармейцы посмеялись и не стали в них стрелять.

Группы Особого отдела НКВД охотились за перебежчиками и «фашистскими собаками», под которыми подразумевались эсэсовцы, гестаповцы и полевые жандармы. Был случай, когда нескольких рядовых немецких солдат ошибочно приняли за гестаповцев, отвели в сторонку и расстреляли из пулемета. Перебежчиков из числа бывших красноармейцев расстреливали на месте. Любой солдат, одетый в неполную германскую форму, мог стать жертвой недоразумения. Вот. свидетельство батальонного командира из 297-й пехотной дивизии: «Русские солдаты остановили нас и приказали стать к стенке. На мне не было мундира и пилотки, поэтому меня приняли за советского дезертира. К счастью, наш доктор знал немного по-русски, и я остался жив».

Значительная часть перебежчиков оставалась верна немцам до самого конца. Незадолго до капитуляции, когда солдаты особенно изголодались, несколько русских, служивших в 305-й пехотной дивизии, вдруг исчезли. Немцы решили, что больше их не увидят, но те вскоре вернулись, причем с едой. Где русские ее добыли, узнать так и не удалось.

Верность перебежчиков не всегда оценивалась немцами по достоинству. Как-то один сержант спросил своего офицера: «Что мы будем делать с нашими русскими? Может быть, прикончить их?» Офицер, ошарашенный подобным бессердечием, отверг эту идею. Он просто отпустил перебежчиков на все четыре стороны, предоставив возможность спасаться самим. Хотя вряд ли им удалось выжить.

Судьба перебежчиков до сих пор остается неясной, отчасти потому, что документы 10-й дивизии НКВД по-прежнему засекречены. Некоторых из них наверняка расстреляли, кого-то использовали в качестве переводчиков с последующим уничтожением, ясно одно – большая часть попала в руки НКВД. Известны случаи, когда перебежчиков просто забивали ногами, чтобы не тратить на них патроны.

В последние дни сражений на Волге советское командование беспокоилось, как бы отдельные группы немцев не выскользнули из окружения. 27 января были захвачены три немецких офицера, переодетых в форму Красной Армии. Два других немецких офицера наткнулись на русское танковое соединение и были убиты в перестрелке. Из десяти групп, которым удалось вырваться из кольца, ни одна не смогла далеко уйти. К тому же группа армий «Дон», присоединиться к которой так стремились все беглецы, была оттеснена советскими частями более чем на двести километров от границы «котла». Ходили слухи, что одному немецкому солдату все-таки удалось пересечь линию фронта и добраться до своих, но он все равно погиб от взрыва бомбы в полевом госпитале, где находился на излечении.

По рассказам очевидцев, красноармейцы первого эшелона, особенно бойцы гвардейских дивизий, обходились с побежденными более милостиво, чем шедшие вслед за ними части второго эшелона. Конечно, не все было гладко. Иногда подвыпившие солдаты расстреливали пленных в ознаменование своей победы. Военнослужащие элитных подразделений не брезговали поживиться за счет пленных немцев, отбирая у них кольца и фотоаппараты. Особенно ценились алюминиевые котелки, какими вермахт снабдил своих солдат. Эти вещи потом меняли на водку и самогон.

С пленных снимали сапоги, а взамен кидали пару рваных обносков. Один врач лишился таким образом томика стихов Гете, переплетенного в кожу. Книга была отпечатана на тонкой бумаге, которая как раз годилась на самокрутки. Из злорадства и мести красноармейцы отбирали у пленных теплые попоны, заставляя их дрожать от холода.

Многие немецкие солдаты могли передвигаться, только опираясь на костыль или палку. Почти у всех были обморожены ноги, ногти на пальцах отваливались, что причиняло пленным дополнительные страдания. Русские офицеры заметили, что пленные румыны находятся в худшем состоянии, чем их немецкие союзники. Очевидно, их продовольственный паек урезали раньше, дабы сохранить боеспособность германских частей.

Как правило, пленные смотрели себе под ноги, не смея поднять глаза на своих конвоиров или чудом выживших местных жителей. Время от времени тишину разрывал одиночный выстрел. Все понимали, что это означает – какому-то немцу вынесен смертный приговор.

Медленно тянулись по сталинградским дорогам колонны военнопленных. Сейчас «защитники» Сталинграда представляли собой жалкое зрелище. В шерстяных пилотках, натянутых на самые уши, перепоясанные веревками или телефонными проводами, они брели в жуткую неизвестность. Вслед им неслись проклятия и угрозы. Один советский офицер, обведя рукой сталинградские развалины, с яростью крикнул: «Скоро так же будет выглядеть ваш Берлин!» Он ошибся только во времени. До падения Берлина оставалось еще долгих два года.

Из штаба 64-й армии в штаб Донского фронта Паулюса доставили на его же собственном автомобиле. Штаб Донского фронта располагался в Заварыкине в пятидесяти километрах от Сталинграда. Туда же, только на другой машине, доставили Шмидта и Адама. Всех троих разместили в хате-пятистенке под постоянной охраной Особого отряда. Командовал отрядом лейтенант Богомолов. Остальных пленных офицеров поселили в избе неподалеку. Охранял немцев взвод солдат.

Богомолов и его люди, остро чувствуя историческую значимость момента, пялились на пленных во все глаза. Высокий Паулюс чуть сутулился. При входе в дом ему пришлось наклониться, чтобы не стукнуться головой о притолоку. По примеру Адама Паулюс выбросил свою форменную фуражку, заменив ее на шапку-ушанку. Он все еще носил форму генерал-полковника. Вслед за Паулюсом в избу вошли Шмидт и Адам. Полковник Адам удивил охрану неплохим знанием русского языка. Последним шел шофер, несший тяжелые чемоданы с личными вещами пленных.

Паулюс и Шмидт заняли изолированную комнату избы, а Адам и охрана разместились в проходной. Вскоре к отряду Богомолова присоединились два агента НКВД, присланных из Москвы Берией. Поздно вечером прибыли начальник штаба фронта генерал Малинин и старший офицер штаба полковник Якимович. При Паулюсе, помимо охраны, постоянно находился офицер разведки лейтенант Лев Безыменский, он же выступал в роли переводчика. Безыменский сообщил Паулюсу и Шмидту, что ему приказано обыскать их багаж на предмет обнаружения «недозволенных вещей», в частности колющих и режущих. Услышав об этом, Шмидт взорвался: «Немецкий фельдмаршал не станет совершать самоубийство при помощи маникюрных ножниц!» Однако Паулюс, измотанный последними событиями, лишь устало махнул Шмидту рукой, чтобы тот замолчал, и протянул лейтенанту свой саквояж с туалетными принадлежностями.

Незадолго до полуночи Паулюсу передали, что офицеры Красной Армии готовы к разговору с ним. Лейтенант НКВД Евгений Тарабрин, знавший немецкий язык, слышал, как Паулюс спросил у Шмидта: «Что мне говорить?» «Помни, что ты фельдмаршал германской армии», – прошипел в ответ Шмидт. Больше всего офицера удивила та фамильярность, с которой Шмидт обращался к старшему по должности и званию.

Капитан Дятленко получил приказ прибыть к Воронову всего за полчаса до начала первого допроса Паулюса. Воронов, которому Сталин накануне присвоил звание маршала, встретил Дятленко очень радушно. «Итак, капитан, помнишь тот день, когда этот гордец отказался тебя принять? Теперь он сам к нам пришел, и скоро ты с ним побеседуешь», – проговорил Воронов и расплылся в улыбке.

За одним столом с Вороновым сидели генерал Рокоссовский и генерал Телегин. Позже подошел фотограф. К великому изумлению Дятленко, фотограф обратился к Воронову на «ты» и повел себя с маршалом, как со старым приятелем. Оказалось, что так оно и есть. Знаменитый создатель документальных фильмов Роман Кармен и маршал Воронов были знакомы еще с гражданской войны. Кармен установил предназначавшийся для Паулюса стул в самом освещенном месте, а сам встал у дверей. Он понимал, что снимки, сделанные в этой деревенской хате, облетят весь мир и станут лучшим свидетельством победы русского оружия[[13]].

Когда прибыл Паулюс, атмосфера в штабе Воронова была уже накалена до предела. Паулюс вошел и застыл в дверях. Его волосы и щетину на подбородке серебрила седина, глаз дергался от нервного тика. Воронов указал на свободный стул и сказал по-русски: «Садитесь, пожалуйста», Дятленко проворно вскочил и перевел фразу на немецкий. Паулюс слегка поклонился и сел. Затем Дятленко представил ему сидевших за столом офицеров: «Представитель Ставки, маршал артиллерии Воронов! Командующий Донским фронтом генерал-полковник Рокоссовский!» Паулюс встал и полупоклоном приветствовал обоих.

Первым заговорил Воронов. Дятленко переводил: «Господин генерал-полковник (советское командование еще не знало, что Гитлер произвел Паулюса в фельдмаршалы), уже поздно, и вы устали, да и нам пришлось немало поработать в последние дни, поэтому сейчас мы обсудим только один вопрос, решение которого не терпит отлагательства». Паулюс поморщился и с достоинством произнес: «Ваша разведка плохо работает. Позавчера фюрер присвоил мне звание фельдмаршала. В моих воинских документах есть соответствующая запись; – с этими словами Паулюс дотронулся до нагрудного кармана. – Учитывая недавние обстоятельства, я просто не имел возможности сменить форму». Воронов и Рокоссовский обменялись ироническими взглядами. «Простите, господин фельдмаршал, – смиренно извинился Воронов и продолжил начатый разговор: – Мы просим вас подписать приказ, адресованный той части вашей армии, которая еще не сложила оружия. Во избежание дальнейшего кровопролития ваши солдаты должны сдаться». «Это предложение недостойно германского офицера!» – воскликнул Паулюс еще до того, как Дятленко кончил переводить. «Спасение жизней тысяч солдат недостойно командующего, который сам сдался на милость победителя?» – недоверчиво спросил Воронов. «Я не сдавался. Меня захватили в плен», – возразил Паулюс. Его ответ, спорный, по сути, не произвел на советских офицеров должного впечатления. Они прекрасно знали обстоятельства пленения командующего 6-й армии.

А Воронов тем временем продолжал. «Мы говорим об акте человечности. Для того чтобы уничтожить оставшуюся часть вашей армии, нам понадобится всего несколько дней, если не часов. Сопротивление бесполезно, оно повлечет за собой лишь напрасные смерти. Не стоит упорствовать. Ваш долг как командующего состоит сейчас в том, чтобы спасти как можно большее количество жизней». Паулюс, нервно вертевший в руках пачку сигарет, постарался уйти от прямого ответа и затвердил свое: «Даже если я подпишу такой приказ, мои солдаты ему не подчинятся. Я автоматически перестал быть их командиром после того, как попал в плен». «Но всего несколько часов назад вы еще были их начальником», – возразил Воронов. «Поскольку мои войска были рассечены надвое, я оставался командующим северной группировкой только номинально. Та часть войск получает приказы непосредственно из ставки фюрера, и командуют ею другие генералы», – настаивал Паулюс.

Какое-то время спор продолжался, но вскоре зашел в тупик. Нервный тик на лице Паулюса стал еще заметнее, да и Воронов, помня о том, что Сталин в Кремле с нетерпением ждет результатов переговоров, стал проявлять признаки нервозности.

Паулюс изначально избрал тактику увиливания от ответов. Теперь он утверждал, что, если даже и подпишет приказ, его все равно примут за подделку. На это Воронов заявил, что можно отправить в – «котел» одного из пленных немецких генералов, который засвидетельствует подлинность подписи командующего 6-й армией. Несмотря на все уговоры, Паулюс продолжал упорствовать и категорически отказывался подписать злосчастный приказ. В конце концов Воронов пришел к выводу, что дальнейшие попытки переубедить фельдмаршала бесполезны. «Господин Паулюс, я обязан предупредить вас, что, отказавшись спасти жизни своих подчиненных, вы принимаете на себя бремя вины перед немецким народом и будущим Германии». Паулюс смотрел невидящими глазами в бревенчатую стену и молчал. Мученическое выражение его лица усугублялось нервным тиком, выдававшим смятение мыслей и чувств.

После небольшой паузы Воронов вновь заговорил, но уже на другую тему. «Вы больны, – констатировал он, гладя Паулюсу прямо в лицо. – Вам, наверное, нужно особое питание». «Единственное, о чем я смею вас просить, – отозвался фельдмаршал, – это кормить немецких военнопленных и оказывать им необходимую медицинскую помощь». Воронов объяснил, что в создавшихся условиях трудно обеспечить огромную армию всем необходимым, но он сделает все возможное. Паулюс поблагодарил его, встал и поклонился присутствующим еще раз.

* * *

Гитлера печальное известие застало в тщательно охраняемом «Волчьем логове», спрятанном посреди леса в Восточной Пруссии. По словам Йодля, его резиденция больше напоминала концентрационный лагерь с монастырским уставом. На сей раз фюрер не стучал по столу кулаками и не метался по кабинету; он безмолвно уставился в стоявшую перед ним тарелку с супом и несколько минут не отрывал от нее глаз. Ярость охватила его на следующий день. Около полудня Гитлер вызвал к себе фельдмаршала Кейтеля, генералов Йешоннека, Йодля и Цейтцлера. «6-я армия капитулировала официально и безоговорочно, – обиженно начал фюрер. – Почему они не ощетинились штыками, не сомкнули ряды и не приберегли последнюю пулю для себя? Любая уважающая себя женщина, услышав оскорбительный намек, запирается в комнате и пускает себе пулю в висок. Почему солдаты вермахта испугались и предпочли позорный плен почетной смерти? Почему, я вас спрашиваю?!» – Гитлер почти кричал. «Я этого тоже не понимаю», – отозвался Цейтцлер, который лично заверил Манштейна и других генералов, что фюрер прекрасно осведомлен об истинном положении дел в 6-й армии. «Я по-прежнему считаю, что известие о капитуляции ложно. Возможно, Паулюс тяжело ранен и...» «Мне наплевать на его состояние! – взорвался Гитлер. – Я хочу знать, почему он не застрелился?» Случившееся явно не укладывалось в созданный его воображением миф о «защитниках сталинградской твердыни».

Чуть помолчав, Гитлер продолжил: «Самое страшное, что один-единственный малодушный слабак свел на нет доблесть и героизм целой армии. Что есть жизнь? Жизнь – это нация. Жизнь отдельного индивидуума не имеет никакого значения. И это после того, как я сделал его фельдмаршалом! Я хотел доставить ему последнее удовольствие. А он меня так подвел. Паулюс мог обмануть судьбу, мог обрести вечность, обессмертив свое имя для немецкого народа, но вместо этого он предпочел свидание с Москвой!» Возмущению Гитлера не было предела. Он распалялся все сильнее и сильнее, но дальше упреков и обвинений в адрес Паулюса дело так и не пошло.

* * *

А тем временем северная группировка в составе шести дивизий под командованием генерала Штрекера продолжала сражаться. Из штаба 11-го корпуса, расположенного на территории тракторного завода, Штрекер отправил в ставку фюрера радиограмму следующего содержания: «Боеприпасов нет, тяжелая артиллерия молчит, но войска продолжают сражаться. Люди падают от усталости, замерзают насмерть, не выпуская оружия из рук. Штрекер». Генерал явно избегал нацистских клише. Гитлер ответил в тот же день. «Я верю, что северный „котел“ будет держаться до последнего». Чуть позже фюрер выпустил директиву: «11-й армейский корпус должен держать оборону до последнего, связывая тем самым как можно большие силы противника».

Чтобы сокрушить последний очаг сопротивления, советское командование в спешном порядке сконцентрировало на участке шириной в полкилометра около трехсот полевых орудий. Русские подвергли Заводской район жесточайшему артиллерийскому обстрелу. Все уцелевшие дзоты были расстреляны в упор из огнеметов. Танки подползали к немецким укреплениям вплотную и просто всовывали в амбразуру ствол орудия. После этого огневая точка замолкала навсегда.

Штрекер понимал, что о капитуляции не может быть и речи. Продолжать сопротивляться стоило уже хотя бы ради того, чтобы оказать содействие Манштейну. Но мысль о самоуничтожении в пропагандистских целях была глубоко противна гордому генералу. Для себя он четко определил, в чем состоит долг офицера перед своими солдатами и фатерландом. Это явствует из его короткой беседы с полковым адъютантом, имевшей место незадолго до конца. «Когда придет час, я покончу жизнь самоубийством!» – горячо уверял адъютант. «Самоубийство?» – переспросил Штрекер. «Да, мой генерал! Я считаю, что это лучше, чем попасть в плен к врагу». «А теперь послушайте меня, – перебил его генерал. – Вы не станете стреляться и не позволите сделать этого своему командиру. Вы сдадитесь в плен вместе со своими солдатами и сделаете все возможное для спасения их жизней». Лицо молоденького адъютанта просветлело: «Вы хотите сказать... что мне нет нужды стреляться?» «Ну конечно, дружище», – улыбнулся Штрекер и потрепал его по плечу.

Большую часть ночи на 1 февраля Штрекер провел в штабе своего старого друга полковника Юлиуса Мюллера. Единственная свеча освещала бункер, где несколько человек вспоминали погибших товарищей и рассуждали о грядущем плене. «Никто не жаловался на лишения и не сетовал на судьбу», – записал Штрекер в своем дневнике. Под утро генерал вернулся к себе. На прощание он пожал Мюллеру руку и сказал: «Да пребудет Бог с вами и вашими солдатами». Штрекер хорошо усвоил идею Томаса Карлайла, считавшего Господа Бога «истинным фельдмаршалом», и, несомненно, рассматривал небеса как место идеального военного порядка. «Мы выполним наш долг, господин генерал», – ответил Мюллер.

Штрекер уже дважды отказал своим дивизионным командирам в просьбах о капитуляции, но 2 февраля в четыре часа утра генералы фон Ленски и Латманн вновь попросили разрешения сдаться. Штрекер опять отказал. Тогда Ленски сообщил, что уже отправил к русским одного из своих офицеров для обсуждения условий капитуляции. Штрекеру ничего другого не оставалось, как согласиться. Вместе с Гросскуртом он составил и передал в штаб группы армий «Дон» свою последнюю радиограмму: «11-й армейский корпус в составе шести дивизий выполнил свой долг. Солдаты сражались до последнего патрона. Да здравствует Германия!» Позже Штрекер утверждал, что намеренно не упоминал в радиограмме имени Гитлера, однако текст, переданный в Восточную Пруссию, заканчивался словами: «Да здравствует фюрер!» Видимо, кто-то из штабных офицеров решил, что такая концовка будет принята в «Волчьем логове» более благосклонно.

11-й корпус Штрекера сдался в плен полностью и весьма своевременно. К моменту капитуляции жизнь в солдатах едва теплилась.

* * *

Несколько дней спустя Заводской район позволили осмотреть иностранным журналистам. «Каким был рельеф этой местности раньше, никто определить не смог, – записал британский корреспондент. – Мы то взбирались на гору, то спускались в овраг, а кое-где дюжина бомбовых воронок сливалась в один огромный кратер. Заводской двор изрыт траншеями; траншеи проходят даже внутри цехов, а на дне канав лежат окоченевшие трупы немецких и русских солдат. Все вокруг усыпано кирпичной крошкой. Тут и там валяются заполненные снегом солдатские каски, тянется путанка колючей проволоки, проглядывают снарядные гильзы. Трудно себе представить, что в этом аду кто-то мог уцелеть».

Утро второго февраля 1943 года выдалось пасмурным, но солнце и поднявшийся ветер вскоре разогнали туман. Мела пурга. А в 62-й армии в этот день отмечали окончательную капитуляцию немецких войск. Моряки Волжской флотилии и солдаты с левого берега Волги бежали по льду к городу, прихватив с собой банки с консервами и буханки хлеба для местных жителей, которые пять долгих месяцев были заперты в подвалах и погребах. В самом Сталинграде устроили даже импровизированный салют. Солдаты обнимались с выбравшимися на свет горожанами, смеялись и пели песни. В морозном воздухе голоса звучали чуть приглушенно, но, несмотря на всеобщее ликование, город все же казался мертвым и покинутым.

Русские с трудом верили в то, что Сталинградская битва закончилась их победой. Вспоминая погибших товарищей, все тяготы и лишения, солдаты удивлялись, как им самим-то удалось выжить. Во всей сталинградской кампании потери Красной Армии составили один миллион сто тысяч человек, из них пятьсот тысяч убитыми.

Вспоминая трудные дни, Василий Гроссман писал: «Я думаю о той грязной дороге, которая ведет к маленькой деревушке на берегу Волги, о дороге славы и смерти. По ней шли безмолвные колонны. Они шли окутанные августовской пылью, шли при лунном свете сентябрьской ночи, шли сквозь проливной октябрьский дождь и ноябрьский снегопад. Они шли тяжелой поступью – истребители танков, пулеметчики, пехотинцы, – шли в торжественной тишине, слышен был лишь лязг оружия да мерная поступь шагов».

От прежнего Сталинграда мало что осталось. Город превратился в руины. Единственной уцелевшей достопримечательностью был фонтан со статуями танцующих вокруг него детей. А сколько тысяч ребятишек из плоти и крови нашли свой конец под развалинами!

23. «Прекратите танцы! Сталинград пал!»

В полдень 2 февраля самолеты Люфтваффе совершили над Сталинградом разведывательный полет, после чего фельдмаршалу Мильху была отправлена радиограмма: «В городе тихо. Признаков боев не обнаружено».

После первого разговора с Паулюсом капитан Дятленко приступил к допросам остальных пленных. Вопреки ожиданиям, вели они себя по-разному. Генерал Шлемер, который в свое время принял от Хубе командование 14-м танковым корпусом, явился на допрос, опираясь на трость. Держался он очень любезно, то и дело отпуская в адрес Гитлера критические замечания, называя его «тупым ефрейтором, не разбирающимся в военном деле», и всем своим видом выражал готовность сотрудничать. Генерал Вальтер Зейдлиц тоже ругал фюрера, но держался гораздо сдержаннее.

Для Сталина девяносто тысяч пленных, среди которых оказалось двадцать два генерала, были важнее трофейных флагов и пушек. Паулюс, все еще пребывающий в состоянии шока, поначалу отказался встретиться с журналистами, специально прибывшими из Москвы, но после того как полковник Якимович заявил ему: «У нас свои правила. Вы должны делать то, что вам говорят», – согласился на пресс-конференцию. Интервью преследовали одну-единственную цель – опровергнуть слухи о самоубийстве фельдмаршала. Паулюсу, собственно, даже не обязательно было отвечать на вопросы корреспондентов, достаточно было того, что они видели его живым.

Иностранных журналистов поразил внешний вид немецких генералов. Александр Верт писал: «Выглядят они вполне здоровыми, по крайней мере, не заметно, чтобы эти люди недоедали. Очевидно, что, пока их солдаты умирали от голода, „доблестные военачальники“ получали регулярное питание и ни в чем себе не отказывали. Только Паулюс выглядит действительно неважно – лицо бледное и безжизненное, левая щека дергается от нервного тика».

Пресс-конференция не совсем удалась. Вот мнение британского журналиста: «Обстановка очень напоминала зоопарк, когда некоторые животные проявляют к посетителям интерес, а другие сидят надувшись в углу клетки». Генерал Дебой явно хотел понравиться. Он сразу заявил журналистам о своем австрийском происхождении, как будто хотел, чтобы его не боялись. Генерал Шлемер вел себя очень раскованно. Во время интервью он вдруг повернулся к одному из конвойных офицеров и, похлопав его по плечу, спросил: «Что, снова?» (по приказу Сталина в Красной Армии вновь были введены погоны). Генерал фон Арним был озабочен только судьбой своих личных вещей и поведал журналистам, что он в связи с этим думает о честности русских солдат. Арним заявил: «Офицеры ведут себя весьма корректно, но солдаты – это просто наглые грабители!»

В Заварыкине пленным генералам были отведены две крестьянские избы. Психологическое напряжение, порожденное пленом, толкало немцев на непредсказуемые поступки. Однажды утром полковник Адам приветствовал Богомолова нацистским салютом и возгласом: «Хайль Гитлер!» Но больше всего русским доставалось от генерала Шмидта. Однажды Богомолов даже заставил распоясавшегося генерала извиняться перед девушкой из обслуживающего персонала. Своими бесконечными придирками Шмидт довел бедняжку до слез. Несколько дней спустя в другой избе произошел следующий инцидент. Пленные подрались. Богомолов так описывал этот случай: «Я открыл дверь и увидел, что немецкий генерал держит за запястья румынского генерала. Заметив меня, немец разжал руки, румын воспользовался этим и ударил его по лицу». Выяснилось, что ссора произошла из-за ножа, вилки и ложки румынского генерала. По словам последнего, немец хотел присвоить их себе.

Скрытое соперничество и взаимная неприязнь между генералами теперь вышли наружу. Гейтц и Зейдлиц всегда ненавидели друг друга. К тому же Гейтц приказал своим солдатам сражаться до последнего патрона, а сам сдался в плен добровольно, в то время как Зейдлиц, разрешив офицерам своей дивизий самостоятельно принимать решение, был захвачен русским во время сражения. Неудивительно, что отношения двух генералов были накалены до предела. Гейтц был у русских, как говорится, «на хорошем счету» и однажды отобедал с генералом Шумиловым. К тому же в Заварыкин Гейтц прибыл с тремя чемоданами, как будто заранее готовился к сдаче в плен. На вопрос, как же он распорядился последним патроном, генерал с притворным сожалением отвечал, что хотел покончить жизнь самоубийством, но начальник штаба ему не позволил.

Для вермахта настала пора подсчитывать потери. Выяснилось, что утрачено пятьсот транспортных самолетов, погибла тысяча летчиков, все наземные службы уничтожены, а 9-я зенитная дивизия вообще стерта с лица земли. Точная цифра потерь немцев в личном составе до сих пор не определена. Известно лишь, что за время проведения операции «Уран» немцы потеряли шестьдесят тысяч солдат убитыми и около ста тридцати тысяч пленными. К этому следует добавить потери, которые немцы понесли в самом Сталинграде. Данные историков во многом разнятся, но большинство сходится во мнении, что Германия в Сталинградской битве потеряла около полумиллиона человек. А Геббельс тем временем ломал голову над проблемой, как бы поделикатнее преподнести немецкому народу весть о поражении 6-й армии. Задача оказалась не из легких, и министру пришлось изрядно потрудиться над ее решением. Прежде всего Геббельс спешно мобилизовал средства массовой информации. Редакторам газет было дано строгое указание при описании трагедии использовать только слово «большевики», но никак не русские. На радио нагнеталась атмосфера всенародной скорби. В целом же германская пропаганда должна была создать очередной миф о героях Сталинграда, чьи имена будут навечно вписаны в трагическую страницу истории.

Официальное сообщение о капитуляции 6-й армии было сделано через сутки после того, как Штрекер сдался в плен. Обращение зачитал сам Геббельс: «Из ставки фюрера, 3 февраля 1943 года. Высшее командование вермахта заявляет, что битва за Сталинград закончена. Верная своему долгу 6-я армия фельдмаршала Паулюса полностью уничтожена превосходящими силами противника. Но эта жертва не напрасна. Армия погибла, чтобы Германия могла жить».

Заявляя о том, что вся 6-я армия уничтожена, нацисты сознательно шли на обман. Нигде не упоминалось о том, что девяносто тысяч солдат Паулюса во главе со своим командующим попали в плен. Однако эта цифра не раз звучала в сообщениях советского правительства, и ее повторили средства массовой информации всего мира. Неудивительно, что вскоре правда просочилась и в Германию. Все большее число немцев настраивало свои приемники на волну иностранных радиостанций.

В Германии был объявлен трехдневный траур. Увеселительные заведения не работали, все программы транслировали печальную музыку. Однако флаги не были приспущены, и газетчики не использовали черных рамок.

В гестапо явно недооценили того потрясения, которое испытал немецкий народ, узнав о гибели 6-й армии. К тому же фронтовые письма явно противоречили тону официальных заявлений. Так, например, в одном из сообщений говорилось: «Прощальные письма сражавшихся в Сталинграде солдат способствуют распространению упаднических настроений, и не только среди родственников погибших. Новости быстро распространяются в кругах мирного населения. Описание страданий, пережитых за последние недели боев, больно ранят родных и близких наших воинов, заставляя их переживать день и ночь». Геббельс, однако, предвидел возникновение такой проблемы и распорядился изымать письма, идущие из 6-й армии, 17 декабря он записал в своем дневнике: «Необходимо и в дальнейшем конфисковать эти письма, поскольку они служат интересам большевистской пропаганды в Германии».

Советская сторона тоже предпринимала шаги в этом направлении. Немецкие военнопленные, содержащиеся в лагерях НКВД, имели право писать письма домой, но сам текст подвергался жесткой цензуре.

Паулюс понимал, что нацистские власти постараются превратить сталинградскую катастрофу в героический миф. Может быть, именно это заставило его 9 января отклонить предложение Рокоссовского о капитуляции. На сей раз «козлами отпущения» стали не коммунисты и евреи, как в 1918 году, а генералитет и аристократия. Доктор Геббельс свободно мог обрушить целый шквал обвинений на любого неугодного ему генерала или аристократа.

Князь Отто фон Бисмарк, немецкий посол в Риме, вечером 31 января отдыхал с женой в отеле «Палас» в Сент-Морице. Неожиданно раздался телефонный звонок. Звонили из немецкого посольства в Берне: «Прекратите танцы! Сталинград пал!» – прокричал в трубку возмущенный голос. Дипломаты знали, что Сент-Мориц – любимое место отдыха высших чинов СС. Намека оказалось достаточно.

От рассказов о солдатах и офицерах, сражавшихся плечом к плечу, министерство пропаганды перешло к новым уловкам. 14 февраля Геббельс организовал в берлинском Дворце спорта массовое собрание под девизом: «Тотальная война – самая короткая война!» На огромном планшете красовался лозунг времен 1812 года: «Наш боевой клич: народ поднимается, и его напор неотвратим, как буря!»

Подобный призыв в данных исторических условиях был по меньшей мере неуместен, но фанатичные приверженцы режима упорно отказывались это понимать.

«Вы требуете тотальной войны? – кричал Геббельс с трибуны, и зал отвечал ему одобрительным гулом. – Вы готовы идти за фюрером и добиться победы любой ценой?» – и вновь истерический вопль одобрения сотрясал стены Дворца спорта в Берлине.

Узнав о капитуляции 6-й армии, Геббельс тут же развил бурную деятельность. Он требовал покончить с полумерами и немедленно приступить к массовой мобилизации, правда, зачастую доктор Геббельс увлекался лишь внешней стороной дела. Так, с Бранденбургских ворот сняли и отправили на военные заводы медные барельефы. По непонятным причинам были запрещены профессиональные спортивные соревнования. Все модные магазины, в том числе и ювелирные лавки, закрылись, прекратив свою работу на неопределенный срок. Перестали выходить дорогие журналы. Геббельс развернул против роскоши целую кампанию. Мотивировал он это тем, что «женщине, встречающей вернувшегося с фронта солдата, необязательно надевать дорогое платье». Поговаривали о запрещении химических завивок, но до этого так и не дошло. Гитлер, убежденный в том, что немецкая женщина должна быть красивой во все времена, категорически возражал против крайностей. Геббельс вынужден был пойти на попятный.

Ночные клубы и рестораны также были закрыты. Когда же они вновь заработали, посетителям предлагались лишь блюда полевой кухни в знак солидарности с солдатами, воюющими в России. Как прежде, продолжал функционировать только любимый ресторан Геринга «Хорьхер», да и тот пришлось превратить в клуб для офицеров Люфтваффе.

Любые сообщения о жизни представителей высших классов и генералитета расценивались как предательство идеалов нацизма. Чуть позже всех членов королевской династии, служащих в вооруженных силах, обязали сообщать о своих доходах. Даже поездки в Таргартен были запрещены.

На улицах появлялось все больше плакатов с нацистской пропагандой, но берлинцы предпочитали циничные лозунги, гласящие: «Наслаждайся войной! Мир будет гораздо хуже». Основным в лексиконе немцев стало слово «держаться». Страх перед будущим возрастал. Люди боялись мести большевиков. Хозяин гостиницы «У черного леса», побывавший на Восточном фронте, не раз говорил: «Если с нас потребуют плату хотя бы за одну четверть того, что мы натворили в России и Польше, нам придется страдать всю жизнь и страдать мы будем заслуженно».

Немцы, не испытывавшие восхищения фюрером, понимали всю гротескность и парадоксальность сложившейся ситуации. Но как нападение на Советский Союз заставило русских защищать сталинизм, так немцы теперь были вынуждены защищать гитлеровский режим. Разница состояла лишь в том, что Россия имела в своем распоряжении огромные просторы, по которым можно было отступать, в то время как Германии угрожала война на два фронта, массированные бомбардировки и блокада. В довершение всех бед Рузвельт и Черчилль пришли в Касабланке к единому соглашению – сражаться до тех пор, пока не состоится безоговорочная капитуляция стран гитлеровской коалиции. Хотя, с другой стороны, это играло на руку геббельсовской пропаганде. Оппозиционные силы, имевшиеся в Германии в тот момент, еще не были едины. Некоторые группы ограничивались несогласием с режимом, другие лишь говорили о необходимости принять меры во избежание худшего. Ядро оппозиции было представлено кучкой высших офицеров, опасающихся поражения. Эти люди надеялись, что сталинградская катастрофа создаст оптимальные условия для переворота, но ни один из представителей генералитета не был готов к решительным действиям. Офицеры среднего звена, настроенные более решительно, согласны были пойти на риск, но все их попытки, как правило, терпели неудачу. Гитлер, обладавший поразительным чутьем, имел отличную охрану и всегда менял маршруты передвижения в последний момент.

Единственными, кто решился открыто проявить свое недовольство режимом, были мюнхенские студенты. Вскоре их движение подхватили учащиеся Гамбурга, Берлина, Штутгарта и Вены. 18 февраля активисты студенческой группы «Красная роза» разбросали по Мюнхену листовки с призывом покончить с нацизмом. В тот же день нескольких студентов арестовали за распространение прокламаций в университете Людвига Максимилиана. Их пытали в гестапо, а затем на специальном заседании суда судья Роланд Фрайслер приговорил заговорщиков к смертной казни. Молодые люди были обезглавлены. Впоследствии многие, в том числе и профессор философии Курт Хубер, разделили их участь.

* * *

После окружения 6-й армии под Сталинградом Гитлер встретился с фельдмаршалом фон Манштейном. Манштейн в общих чертах обрисовал ситуацию и предложил меры, необходимые для избежания разгрома немецких войск на юге России. Гитлер пытался навязать фельдмаршалу приказ, запрещающий армии отступать, но Манштейн, который прекрасно понимал, что в данной ситуации может диктовать свои условия, потребовал для себя полной свободы действий.

Примерно в это время у фюрера появилась привычка во время разговора наклоняться вперед, опираясь руками на стол. После поражения вермахта под Сталинградом он предпочитал есть в одиночестве. Гудериан замечал в нем все большие изменения. «Левая рука Гитлера стала трястись. Он начал сильно сутулиться, но глаза его по-прежнему горят безумным огнем, а щеки покрывает неестественный румянец», – записал он в своем дневнике. Даже когда Гитлер принимал у себя Мильхома, то не высказал ни малейшего сожаления по поводу огромных потерь под Сталинградом. Он думал только о том, как бы повысить ставки и бросить на весы судьбы еще большее количество жизней. «Мы закончим войну в этом году, – обещал фюрер своим приближенным. – Я окончательно решился на тотальную мобилизацию всего населения Германии».

* * *

В России победа в Сталинградской битве вызвала огромный подъем, который старательно подогревался советской пропагандой. Кремлевские колокола разнесли весть об окружении армии Паулюса по всей стране. На первых страницах газет печатались сообщения с фронтов, по радио непрерывно передавали военные марши. В статьях, как правило, говорилось о «суровом уроке истории, который получили авантюристы из немецкого генерального штаба». Победу Красной Армии над немецко-фашистскими захватчиками сравнивали с победой Ганнибала у Канн.

Из уст в уста передавались свежие новости о ходе боев на Волге. Когда же кровопролитное сражение окончилось наконец победой русских, люди стали говорить друг другу: «Армию, которая устроила немцам Сталинград, нельзя остановить». В тылу открыто смеялись над поверженным врагом. «Интересно, как чувствует себя фельдмаршал, которого поймали в подвале?» Один офицер, воевавший в Сталинграде, заметил: «Теперь у солдат нет ни малейшего сомнения насчет того, как закончится эта война». Армии других фронтов просили прислать к ним сталинградские дивизии для поднятия боевого духа. Впрочем, эти просьбы были совершенно излишни. Боевой дух советской армии в те дни был высок как никогда.

Некоторое время спустя Президиум Верховного Совета СССР присвоил Сталину звание Маршала Советского Союза. Тут Сталин, по крайней мере, оказался скромнее Наполеона, который сам себя короновал. Историческое значение всех предыдущих военных событий было незамедлительно пересмотрено. Поражения 1941 года вдруг оказались частью хитроумного плана, разработанного Сталиным. В тяжелые для советского народа дни имя вождя нечасто появлялось на страницах газет, но теперь «великий кормчий» и «гениальный организатор наших побед» вновь оказался впереди. Все беды и промахи были приписаны нерадивым генералам. Так до революции винили во всех напастях царедворцев. Илья Эренбург с поразительным цинизмом писал: «В то время людям необходима была вера в вождя». Даже узники ГУЛАГа обращались к «отцу народов» в надежде, что тот исправит страшную ошибку следствия и справедливость наконец восторжествует. Народ искренне верил в коммунизм и за его победу готов был бороться до последней капли крови.

В Красной Армии произошли существенные изменения. Прежде всего, были вновь введены погоны, те самые знаки отличия, за которые большевики в 1917 году вешали белогвардейских офицеров. Причем золотая тесьма для погон была заказана британскому правительству, чему англичане несказанно удивились. Один солдат из гвардейской дивизии узнал поразительную новость от старого чистильщика обуви на железнодорожной станции. Старик ворчал: «Опять вводят золотые погоны... Совсем как у белогвардейцев». Когда боец вернулся в вагон и рассказал это своим товарищам, те сначала не поверили. «Зачем эта показуха Красной Армии?» – недоумевала они. Однако власти на сдержанный ропот бойцов не обратили никакого внимания.

Слухи об успехах Красной Армии распространились далеко за границы Советского Союза. Рассказы о героизме русских солдат и офицеров произвели на людей во всем мире, а особенно в оккупированной немцами Европе, огромное впечатление. Триумф Красной Армии резко повысил авторитет членов партии; количество желающих вступить в ВКП(б) увеличивалось с каждым днем. Смелость и отвагу советских бойцов признали даже чопорные англичане. Король Великобритании Георг VI приказал изготовить Меч Сталинграда, который надлежало вручить в дар героическому городу.

Все европейские народы понимали, что русские взвалили на свои плечи основную тяжесть в борьбе в фашистской Германией и Восточный фронт скорее сломает хребет вермахту, чем все остальные вместе взятые. Не зря один русский офицер крикнул вдогонку плененным немцам: «Мы пойдем вперед, и скоро ваш Берлин будет выглядеть так же, как разрушенный Сталинград».

24. Город мертвых

Людям, которые привыкли к грохоту боев, тишина, нависшая над Сталинградом, казалась зловещей. Василий Гроссман писал: «От города остались груды щебня и огромное количество воронок от авиабомб и снарядов. Некоторые ямы так глубоки, что лучи низкого зимнего солнца не достигали дна. Железнодорожные пути завалены перевернутыми вагонами, напоминающими огромных мертвых лошадей».

Похоронные команды состояли в основном из мирных жителей. Они собирали промерзшие трупы и складывали их, как поленья, на дорожной обочине. Для перевозки использовали телеги и верблюдов, но животных осталось очень мало, и чаще трупы перевозили на импровизированных санях и ручных тележках. Потом тела погибших солдат складывали в бункеры или сваливали в противотанковые рвы, выкопанные предыдущим летом. Чуть позже на эту работу были направлены немецкие военнопленные. Они возили трупы на телегах, в которые сами же и впрягались вместо лошадей. Один немец записал в своем дневнике: «Почти все мои соотечественники умерли от тифа или были расстреляны по дороге на работу». Согласно докладу офицера НКВД, конвойные отряды ежедневно убивали десятки пленных.

Страшные свидетельства ожесточенных боев еще долго напоминали о себе. Когда весной лед на Волге тронулся, на берегу стали находить почерневшие куски человеческой плоти. Генерал де Голль, проезжавший через Сталинград в декабре 1944 года, был поражен тем, что в городе все еще находят тела погибших. Так продолжалось долгие годы. Проводя строительные работы, горожане почти всегда обнаруживали человеческие останки времен прошедшей войны.

Количество погибших во время Сталинградской битвы ужасает, но еще большее удивление вызывает количество выживших. Вскоре после окончания боев Сталинградский комитет партии организовал перепись населения. Оказалось, что во время боев в осажденном городе оставалось 9 796 мирных жителей, из них 994 ребенка. Позже только девять детей смогли найти своих родителей. Большую часть ребят отправили в детские дома, а те, кто постарше, приняли участие в работе по расчистке города. Об их физическом и моральном состоянии доклады умалчивают. Одна американка, которая прибыла в Сталинград с грузом обуви и одежды, оставила нам их описание: «Пять долгих месяцев эти дети провели под землей. Они страшно истощены, прячутся по углам, боятся разговаривать и даже смотреть людям в лицо».

Помимо заботы о детях, у Сталинградского комитета партии были и другие дела. В первом сообщении, отправленном в Москву, говорилось: «Во всех районах города восстановлена советская власть». Уже 4 февраля политработники провели общегородское собрание, в котором приняли участие солдаты и уцелевшие мирные жители. На собрании произносились длинные речи, посвященные в основном «товарищу Сталину» и его мудрому руководству Красной Армией.

Поначалу власти не разрешали людям, эвакуированным на восточный берег, вернуться домой – необходимо было прежде обезвредить неразорвавшиеся снаряды. Командам саперов еще предстояло проложить проходы и обозначить опасные районы. Однако люди не стали дожидаться официального разрешения и по волжскому льду ринулись в город. На стенах разрушенных зданий появились надписи, следующего содержания: «Мама! У нас все хорошо. Ищи нас в Бекетовке. Клава». Многие таким образом находили своих родных. Однако некоторым так и не удалось узнать, уцелели их близкие или нет.

Помимо советских граждан на митинге присутствовали пленные немцы. Специально для них на собрание пригласили немецких коммунистов – Вальтера Ульбрихта, Эриха Вайнерта и Вильгельма Пика. Дрожа от холода и слабости, пленные вынуждены были слушать их разглагольствования. Смертность среди военнопленных была чрезвычайно высока. Голод и жестокое обращение привели к тому, что из девяноста тысяч пленных выжила едва ли половина. Впоследствии советское командование признало, что приказы о гуманном обращении с военнопленными полностью игнорировались. Теперь уже невозможно определить, какое количество немцев было убито во время или вскоре после окружения. Чаще всего русские солдаты стреляли в поверженного врага из желания отомстить за смерть родных или товарищей.

В госпиталях для военнопленных смертность была еще выше, чем в лагерях. Самый крупный госпиталь находился в тоннеле близ устья реки Царица. По стенам постоянно струилась вода, легкие с трудом втягивали в себя спертый воздух. Содержание кислорода в атмосфере было так мало, что самодельные светильники то и дело гасли. Тоннель был настолько узким, что раненых приходилось укладывать вплотную друг к другу прямо на земляном полу. Пройти, не споткнувшись о чьи-либо израненные или обмороженные ноги, не представлялось возможным. Чаще всего обмороженные умирали от гангрены, поскольку хирурги просто не успевали делать операции. Если же раненый все-таки доживал до ампутации, которая проводилась без всякой анестезии, шансов остаться в живых у него все равно было крайне мало.

Условия, в которых оказались раненые военнопленные, были ужасны. Люди гнили заживо, а доктора ничего не могли сделать для их спасения. Бинтов и медикаментов катастрофически не хватало. Санитарное оборудование отсутствовало напрочь. Сотня страдающих дизентерией больных пользовалась одним-единственным ведром. Те раненые, которые не могли самостоятельно подняться, лежали окутанные смрадом собственных испражнений. Санитары сбивались с ног и все равно не могли всех обслужить. А ведь нужно было еще доставлять воду и разносить пищу.

Русские доктора не вели историй болезни и не записывали имен своих пациентов. К людям, которых они призваны были лечить, врачи относились хуже, чем к скоту. Показателен такой случай: когда капеллан из 297-й дивизии наклонился над умирающим солдатом, советский майор убил его выстрелом в затылок. Русские доктора признавали, что содержание раненых в госпиталях оставляет желать лучшего. Некоторые искренне сочувствовали немцам. Комендант одного из госпиталей, например, делился с германскими врачами сигаретами и едой. Но были и такие, которые предлагали раненым обменять на хлеб что-нибудь ценное – чудом сохранившиеся часы или фотоаппарат. Один солдат из 44-й пехотной дивизии описывал такой случай: русская женщина-хирург с простым крестьянским лицом принесла буханку хлеба в надежде обменять ее на какую-нибудь вещь. Молодой австриец предложил ей серебряный карманный хронометр, который ему подарил отец. Женщина с радостью согласилась и, оставив хлеб, ушла. Солдат разделил буханку с товарищами, съев лишь маленький кусочек.

Испытания, выпавшие на долю этих людей, позволили разобраться, кто есть кто. Отношения вчерашних боевых товарищей претерпели серьезные изменения. Некоторые с поразительным бесстыдством пользовались беспомощностью своих соотечественников. Мародерство цвело пышным цветом. Воры обирали не только трупы, но и ослабевших раненых. Часы, обручальные кольца, даже золотые коронки – все это исчезало в бездонных карманах нечистых на руку солдат. Но природа заботилась о справедливости согласно своим законам. Грабители вместе с добычей уносили с собой паразитов, переносчиков заразы. Потом они сами метались в тифозном бреду и готовы были отдать все золото мира за глоток чистого воздуха.

Поначалу советские власти вообще не снабжали пленных продовольствием. Материалы НКВД показывают, что, готовясь к окружению противника, русские и не думали подготовить хоть что-нибудь для содержания и пропитания военнопленных. Немецкий писатель и коммунист Эрих Вайнерт заявлял, что трудности со снабжением были вызваны обильными снегопадами. На деле же проблему породили полное безразличие, бюрократизм властей, а также отсутствие координации в действиях армии и НКВД.

Советские граждане сами страдали от голода и выражали недовольство тем, что надо кормить еще и пленных. Красноармейцы питались крайне плохо, мирные жители перебивались кое-как, поэтому разговоры о снабжении продуктами захватчиков воспринимались как нечто кощунственное. В госпиталя для военнопленных продукты стали завозить через три-четыре дня после капитуляции 6-й армии. В лагерях немцы голодали еще две недели. Больным доставалось менее чем по буханке хлеба на десятерых и жидкий суп из проса с соленой рыбой. Впрочем, странно было бы ожидать лучшего отношения, тем более, что русские прекрасно знали, как сами немцы обращаются с пленными.

Особую озабоченность врачей вызывало отнюдь не истощение раненых, а эпидемия тифа. Они с тревогой ждали распространения болезни, но помалкивали, опасаясь паники. К счастью, подземный тоннель обладал разветвленной сетью коридоров, и врачи могли изолировать больных тифом. Доктора не раз обращались к властям с просьбами принять необходимые меры, но когда их мольбы были наконец услышаны, большинство мирных жителей и красноармейцев уже заразилось.

Смертность среди военнопленных приняла угрожающие размеры, солдаты не видели смысла цепляться за жизнь, поскольку уже не надеялись увидеть когда-нибудь свои семьи. Им казалось, что Германия находится на другой планете, попасть на которую никогда не удастся. Смерть же несла с собой избавление от страданий и душевных мук. Лишь сильные, волевые люди да верующие еще продолжали бороться.

Эрих Вайнерт так писал о военнопленных: «Они похожи на призраков. Шаркающая походка, дрожащие руки, замутненный взгляд делают их совершенно одинаковыми. В толпе невозможно отличить одного от другого». На марше пленные старались занять место в голове колонны, поближе к конвойным, потому что местные жители срывали с них одеяла, плевали в лицо и даже кидали камнями. Охранники редко препятствовали этим невинным забавам.

Больше всего повезло тем немцам, которые попали в лагеря в непосредственной близости от Сталинграда. Лагерь в Дубовке находился всего в двенадцати километрах от города. Однако дорога до него заняла целых три дня. На ночь пленных загоняли в полуразрушенные здания без крыши. Конвоиры не упускали возможности напомнить немцам, что за такой ночлег они должны благодарить бомбардировщиков Люфтваффе.

Многие марши, которые пришлось совершить пленным, нельзя назвать иначе, как убийственные. Самой трудной оказалась дорога на Бекетовку. От реки Царица через Гумрак и Городище она занимала пять дней. Пленные шли без воды и пищи по тридцатиградусному морозу. Как только кто-либо, обессилев, падал в снег, тут же раздавался выстрел и упавший не поднимался уже никогда. От жажды солдаты страдали даже больше, чем от голода. Кругом лежал снег, но для того чтобы захватить хоть горсточку, нужно было выйти из колонны, а это было строжайше запрещено. Немногие пытались утолить жажду таким способом.

Ночевали пленные прямо в снегу, тесно прижавшись друг к другу. Многие замерзали и, бывало, проснувшись, люди обнаруживали рядом окоченевшие трупы. Во избежание этого немцы организовали дежурства. Часть пленных спала, а остальные бодрствовали. Через час они менялись местами. Некоторые вообще не ложились, пытаясь спать стоя.

Утро не несло облегчения. Впереди опять ждал ужас дороги. Те, кто был еще в состоянии самостоятельно передвигаться, шли дальше, а ослабевших от голода русские просто оставляли умирать на морозе. Пленный немец из 305-й пехотной дивизии вспоминал: «Когда мы выходили, нас было полторы тысячи человек, до Бекетовки добрались лишь сто двадцать».

Над воротами лагеря в Бекетовке очень уместна была бы надпись: «Оставь надежду всяк сюда входящий». По прибытии лагерная охрана первым делом обыскивала пленных, а затем выстраивала для регистрации. Люди часами стояли на холоде, пока охрана не спеша их пересчитывала. Пленные подвергались этой процедуре каждый день. После регистрации немцев расселили по деревянным баракам. По свидетельствам очевидцев, в каждом бараке, рассчитанном на десять человек, ютилось по сорок-пятьдесят. К 4 февраля в лагере в Бекетовке собралось 50 тысяч военнопленных, многие из которых были ранены или больны.

Лагерное начальство пребывало в полной растерянности. Транспорт отсутствовал, воду привозили в железных бочках на телегах, запряженных верблюдами, да и то нерегулярно. Пленный врач-австриец так описывал свои впечатления от первых дней пребывания в лагере: «Есть нечего, пить нечего... Люди пытаются утолить жажду грязным снегом и желтым от мочи льдом. Каждое утро – новые трупы». Через два дня после прибытия пленных впервые накормили обедом, который состоял из размоченных в теплой воде отрубей. Русские называли это пойло супом.

Условия содержания пленных были ужасны. Одежда кишела вшами. В знак протеста немцы набирали полные пригоршни паразитов и бросали их в охранников. Это приводило к многочисленным расправам.

К пленным в лагере относились по-разному. Так, например, румыны, хорваты и итальянцы пользовались некоторыми привилегиями и могли работать на кухне. Румыны старались отыграться на своих бывших союзниках, считая, что немцы обманом заманили их в этот ад. Румыны нападали на разносчиков пищи, и немцы нередко оставались голодными. Во избежание этого немецкие пленные вынуждены были обеспечивать своих разносчиков охраной.

Пленные-австрийцы всячески подчеркивали свою национальную принадлежность, чтобы не дай Бог их не приняли за немцев. Они надеялись на лучшее обращение и не слишком в этом ошиблись. Поразительно, но, кажется, даже русские забыли, что Гитлер по рождению именно австриец.

А в лагере тем временем шла настоящая борьба за выживание. Один пленный офицер-танкист писал: «Каждое утро из бараков выносили трупы. Обнаженные тела штабелями складывали у лагерной стены». Гора трупов действительно росла на глазах, она составляла около ста метров в длину и два метра в высоту. Ежедневно в лагере умирало пятьдесят-шестьдесят человек. «Мы не плакали, у нас не осталось слез», – вспоминал офицер Люфтваффе. Один пленный, которого русские использовали в качестве переводчика, случайно увидел регистрационный лист. Документ свидетельствовал, что с начала февраля в лагере под Бекетовкой умерло сорок пять тысяч военнопленных.

«Голод меняет психологию человека, его поведение и образ мыслей», – записал в своем дневнике доктор Дибальд. В то время немцы не брезговали даже мертвечиной, только бы выжить. С трупов срезали куски мяса, которые потом варили в самодельных котелках. Особенно брезгливых тоже приглашали закусить, уверяя, что это верблюжатина. Тех, кто питался человеческим мясом, сразу можно было отличить по их внешнему виду. Людоеды прекрасно выглядели, а их румяные щеки лоснились от жира. Во всех сталинградских лагерях каннибализм был обычным делом. Русские ничего не предпринимали для пресечения этого жуткого явления. Продукты, предназначенные для пленных, по-прежнему разворовывались, а немецким солдатам ничего другого не оставалось, как подыхать с голоду или... поедать себе подобных.

Холод, голод и болезни постепенно превращали людей в животных. В лагере с ужасающей быстротой распространилась дизентерия. Бывали случаи, когда потерявший сознание человек проваливался в яму уборной, а его ослабшие товарищи даже не могли оказать ему помощь.

Показательна следующая история, произошедшая с одним лейтенантом, графом, потомком знатного рода. Поскользнувшись на испражнениях, он упал в дыру сортира, но ни у кого уже не было сил вытащить его оттуда. Вдруг сверху послышался голос одного солдата, который говорил на диалекте его родной округи. «Откуда ты?» – крикнул лейтенант. Оказалось, что они земляки, и отец солдата в свое время работал в усадьбе графа. Почувствовав себя чуть ли не родственником попавшего в беду лейтенанта, солдат, напрягая последние силы, вытащил офицера из зловонной ямы.

Как ни странно, первыми умирали люди полные или крепкого телосложения. Больше всего шансов выжить было у худых и малорослых. Скудного лагерного пайка хватало на поддержание духа в их тщедушных телах, В советских лагерях для военнопленных только лошадей кормили в соответствии с их размерами.

Весной лагерь под Бекетовкой подвергся реорганизации. Первыми отбыли высшие офицеры – их перевели в лагерь под Москвой. Уезжали они в специальных комфортабельных вагонах, что очень злило младших офицеров. Те, кто обманывал солдат своими лживыми речами, оказались теперь в гораздо лучших условиях, чем их бывшие подчиненные. Один лейтенант с горечью говорил: «Долг генерала – оставаться со своими людьми, а не покидать их, уезжая в мягком вагоне». Шансы на выживание находились в прямой зависимости от звания. Так, из содержащихся в лагерях солдат умерло 95 процентов, из младших офицеров – 55, из высших офицеров – только 5 процентов от общего числа. Как справедливо заметили иностранные журналисты, плененные генералы отнюдь не выглядели истощенными, а солдаты из их личной охраны не были так ослаблены, как солдаты из обычных частей.

Некоторые офицеры были переведены в лагеря под Красногорском и Суздалем. Пленных, специально отобранных для «антифашистской агитации», направили в лагерь под Елабугой. Перевозили их, конечно, не так, как генералов. В одном из эшелонов, отправленном в марте, из тысячи восьмисот человек умерло тысяча двести. Люди гибли от тифа, желтухи, дизентерии, цинги, водянки и туберкулеза. Ближе к лету возросло количество смертных случаев от малярии.

Все новые и новые эшелоны с военнопленными уходили от Сталинграда. Двадцать тысяч было выслано в Бекабад, две с половиной в Вольск, к северу от Саратова, пять тысяч отправлено по Волге в Астрахань, других перевели под Свердловск и в Караганду.

Перед отправкой пленных обязательно регистрировали. Многие в надежде, что их пошлют в какой-нибудь колхоз, указывали, что до войны занимались сельским хозяйством. Завзятые курильщики собирали и сушили верблюжий помет, чтобы было что покурить в пути. Пережив зиму в Бекетовке, они были уверены, что самое страшное уже позади. Переезд вселял в души людей надежды на лучшее. Однако вскоре они поняли, что ошибались. В каждый вагон набивали по сотне человек; отхожим местом служила дыра, вырезанная в полу. Весна выдалась затяжная, и по ночам часто случались заморозки, пленные дрожали от холода, не имея возможности даже подвигаться, чтобы согреться. В пути их кормили хлебом и исключительно соленой рыбой, при этом воды почти не давали. Пытаясь утолить жажду, заключенные слизывали капельки влаги, конденсирующиеся на металлических деталях внутри вагонов. На остановках пленные жадно набивали рты талым снегом, но это было небезопасно, и многие умерли по дороге. Трупы складывали у дверей вагонов, чтобы потом вынести. На каждой остановке русские, открывая задвижку, спрашивали: «Сколько капут?»

Некоторые «путешествия» длились по двадцать-тридцать дней. Самым тяжелым оказался маршрут через Саратов и Узбекистан в Бекабад. В одном вагоне из ста человек в живых осталось только восемь. Прибыв наконец в лагерь, пленные с ужасом узнали, что будут работать на строительстве дамбы для гидроэлектростанции. Первым делом всех остригли наголо, а потом подвергли какой-то химической обработке, причем некоторые после этой процедуры скончались.

Бараков не было, и пленные жили в землянках. Охранниками служили немцы, перешедшие на сторону русских. Особенно много страданий доставил заключенным один фельдфебель, назначенный на должность начальника охраны. «Никто из русских не обращался с нами так жестоко, как он», – вспоминал позже один из пленных[[14]].

Пленных часто переводили из одного лагеря в другой. Так, из Бекабада заключенный мог попасть в Коканд или, если повезет, в Чуаму, где медицинское обслуживание было получше и существовал даже плавательный бассейн.

Лагеря под Сталинградом из концентрационных были переоборудованы в трудовые. С уменьшением количества военнопленных кормежка более или менее наладилась. Теперь заключенным давали рыбный суп и кашу. Большая часть пленных была задействована на работах по очистке Волги от затонувшей военной техники.

Деятельность НКВД в Сталинграде не ослабевала. Первым зданием, которое было восстановлено, стало здание управления НКВД. Почти сразу возле него появились очереди: женщины приносили передачи арестованным. Немецкие солдаты из 6-й армии догадывались, что останутся в плену на долгие годы. Позже их опасения подтвердились. Молотов заявил, что ни один пленный немец не увидит Родины, пока Сталинград не будет полностью восстановлен.

25. Меч Сталинграда

В ноябре 1943 года, через год после начала операции «Уран», низко над Сталинградом пролетел транспортный самолет «Дуглас». На его борту находились советские дипломаты, направлявшиеся из Москвы в Тегеран для встречи с руководителями США и Великобритании. В их числе был и Валентин Деканозов. Позже он записал в своем дневнике: «В молчании мы прильнули к иллюминаторам. Показались первые дома, а потом начался какой-то невообразимый хаос: коробки полуразрушенных зданий, груды щебня, торчащие в небо трубы... Тут и там копошились крохотные фигурки людей. Некоторые дома уже полностью восстановлены. В степи за городом видны подбитые танки».

На конференции в Тегеране Черчилль преподнес советской делегации Меч Сталинграда. На лезвии была выгравирована надпись: «Дар короля Георга VI стойким защитникам Сталинграда в знак уважения от британского народа». Вручая подарок, Черчилль произнес прочувствованную речь. Сталин принял меч двумя руками, поднес его к губам и поцеловал ножны. Когда советский лидер передавал реликвию маршалу Ворошилову, меч выпал из ножен и с грохотом упал на пол. Это досадное происшествие несколько омрачило торжество момента.

В тот же вечер за обедом Сталин произнес тост. Он сказал: «Я предлагаю выпить за то, чтобы все военные преступники как можно скорее предстали перед лицом правосудия. Я пью за наше единство в борьбе с ними и за то, чтобы все виновные понесли наказание».

Тегеранская конференция определила стратегию союзников на оставшийся период войны. План Черчилля о вторжении на Балканы был категорически отвергнут. Предполагалось, что союзники нанесут удар на северо-западе Европы. В случае удачи вся восточная и центральная часть Европы переходила в руки Сталина. Черчилль неоднократно указывал на это обстоятельство, но присутствующие не придали должного значения его словам. Потери Красной Армии и страдания, выпавшие на долю русского народа, позволяли Сталину манипулировать союзниками. Таким образом, Сталинградская битва положила начало превращению Советского Союза в супердержаву.

15 мая 1943 года Сталин объявил Рузвельту о роспуске Коминтерна. К тому времени Коминтерн уже превратился в пешку, которой можно было с легкостью пожертвовать ради большой игры. Георгий Димитров, бывший глава Коминтерна, теперь возглавил Международный отдел Центрального Комитета партии большевиков. Средства коммунистической пропаганды продолжали эксплуатировать тему победы под Сталинградом. Скульпторы, писатели и поэты посвящали Сталинградской битве свои произведения. Пабло Неруда написал поэму «Песни любви Сталинграду». В ней он от лица всего мира выразил признательность защитникам города, возвратившим людям надежду.

Только бывшим солдатам Паулюса будущее не сулило ничего хорошего. Некоторые военнопленные еще верили в контрнаступление немецких войск, которое принесет им долгожданную свободу, но большинство покорилось своей тяжкой участи.

В жизни военнопленных, как бы ужасна она ни была, происходили подчас забавные случаи. Однажды в лагерный госпиталь явились три пациента. Все трое, несомненно, были евреями, одетые, однако, в немецкую форму с орлами и свастикой. Заметя удивление врача, один из них с усмешкой сказал: «Перед вами, доктор, восьмое чудо света – еврей на службе у Адольфа Гитлера». Как выяснилось, раньше они служили в венгерском трудовом батальоне, а попав в плен, получили одежду с захваченных немецких складов.

К лету 1943 года питание заключенных в лагерях более или менее наладилось. Правда, продукты по-прежнему расхищались интендантами, которые меняли их на водку, или охранниками, чьи семьи питались, несомненно, лучше, чем пленные. Но смертность все еще была очень высока. Каждый день в лагерях умирали сотни заключенных. Чуть позже пленным разрешили выходить за территорию лагеря для сбора лекарственных растений, из которых доктора потом готовили витаминные концентраты. Изобретательность немецких врачей была просто потрясающей. Так, один из них из обрезков и трубочек сделал самый настоящий тонометр. В лагерных условиях доктора сумели создать вакцину против тифа, состоящую из экстракта внутренностей паразитов. Из кусочков шелка выдергивались нити для хирургических операций, а скальпели изготовлялись из жестяных консервных банок.

Заключенные быстро постигали трудную науку лагерной жизни. Выжить могли лишь самые изворотливые и изобретательные. Поскольку основной проблемой была нехватка продуктов питания, первым делом пленные старались заглушить чувство голода. Для этого они вылавливали кости из рыбного супа, прожаривали их на плите, перемалывали и ели. Не обходилось и без фатальных ошибок. В лагере на озере Ильмень заключенные приспособились варить камыши, но не все виды годились в пишу, и многие умерли, отравившись ядовитыми растениями. В том же лагере один заключенный украл на кухне целую пригоршню сливочного масла, съел его и тут же в агонии скончался – его желудок отвык от жиров.

Скудный паек, который немцы получали во время окружения, теперь смог бы поставить на ноги любого пациента из лагерного госпиталя, однако выздороветь хотели не все. Некоторые ждали смерти как избавления, как ждет сна усталый человек. Как правило, люди умирали быстро и безболезненно. Иной раз докторам казалось, что худшее уже позади, а утром они обнаруживали в постели холодный труп. Гельмут Гросскурт умер от тифа 7 апреля 1943 года в офицерском лагере во Фролове. В этом лагере из пяти тысяч заключенных умерло четыре. Семья Гросскурта узнала о его смерти лишь три года спустя. Курт Ройбер умер 20 января 1944 года в лагере под Елабугой. Некоторые пленные, пройдя через самые страшные испытания, неожиданно кончали жизнь самоубийством.

Даже сравнительно здоровые люди имели очень мало шансов выжить. Они надрывались на тяжелой работе, для выполнения которой требовались силы, а их-то как раз и не было. Жидкий суп пролетал сквозь желудок, не задерживаясь, и содержал слишком мало калорий. А между тем работники НКВД заставляли заключенных работать по-стахановски. Пленные, оставшиеся под Сталинградом, восстанавливали разрушенный город, поднимали со дна Волги затонувшие суда. Некоторые принимали участие в сооружении канала Волга – Дон.

Вскоре после победы под Сталинградом советское правительство приступило к разработке плана, предусматривавшего свержение нацистского режима в Германии. В связи с этим всех пленных немцев поделили на фашистов и антифашистов.

Летом 1943 года высших немецких офицеров перевели из лагеря в Красногорске в монастырь под Суздалем, а потом перебросили в новый лагерь № 48, расположенный неподалеку от Войкова. Это местечко немцы прозвали «замок», поскольку жилось им там довольно комфортно. Здесь же оказались Паулюс и Шмидт, которых, кстати сказать, скоро разлучили.

Тем же летом отдел НКВД по делам военнопленных организовал Национальный комитет по освобождению Германии. Главную роль в нем играли немецкие коммунисты. Два месяца спустя был создан Союз немецких офицеров, в который вошли антифашистки настроенные военные. Основная задача этого союза состояла в поддержке Национального комитета.

Деятельность обеих организаций контролировал генерал-майор Мельников, начальник отдела НКВД по делам военнопленных. Он работал в тесном контакте с Международным отделом Центрального Комитета партии.

19 августа три немецких генерала, взятых в плен под Сталинградом, – Зейдлиц, Латманн и Корфес – были переведены из лагеря в Войкове в центр переподготовки, находившийся в Жукове. Своим поведением все трое ясно давали понять, что готовы к сотрудничеству с советской властью. Зейдлиц искренне верил в то, что многие немецкие офицеры изменили свое отношение к войне и хотят спасти Германию от краха, к которому неизбежно приведет страну Гитлер. Себя он, естественно, причислял к лидерам антигитлеровской коалиции.

В начале сентября Зейдлиц, Латманн и Корфес вернулись в Войково. Предполагалось, что они сумеют завербовать и других пленных генералов. Возвращение троицы вызвало в лагере всеобщее возбуждение. Поскольку дело происходило ночью, все генералы явились в общую комнату в пижамах, им не терпелось узнать, что происходит. Вейдлиц вышел вперед и торжественно заявил, что пришел решающий день. Он попытался убедить генералов присоединиться к ним и немедленно начать подготовку плана по свержению нацистского режима. Первым с импровизированного собрания ушел Штрекер. За ним потянулись Роденбург и Пфеффер. Однако Зейдлицу все же удалось переманить на свою сторону генералов Эдлера фон Даниэльса, Дреббера и Шлемера.

Зейдлиц становился все более убежденным противником Гитлера. Он считал, что все пленные генералы должны объединиться ради спасения Германии. В то же время он прекрасно понимал, какие опасности поджидают их на этом пути. Оппозиция гитлеровскому режиму начала складываться слишком поздно и вряд ли могла действительно повлиять на судьбу рейха. Кроме того, сотрудники НКВД намеревались использовать пленных генералов в своих интересах. Скорее всего, Зейдлиц этого не понимал, вряд ли он даже знал, что Мельников работает в НКВД.

17 сентября 1943 года Зейдлиц как руководитель Союза немецких офицеров представил генералу Мельникову план, в котором предлагал сформировать из пленных немцев тридцатитысячный армейский корпус. По замыслу Зейдлица, данный корпус должен был стать основой для формирования нового правительства после свержения Гитлера.

Позже Мельников записал в своем дневнике: «Зейдлиц уже видит себя на посту главнокомандующего вооруженными силами свободной Германии». И тем не менее Мельников поддержал план немецкого генерала. Он обещал Зейдлицу всяческую поддержку и даже предложил организовать переброску людей в немецкий тыл для агитации среди командного состава и организации действий, направленных против гитлеровского режима.

22 сентября Зейдлиц, сопровождаемый генералами Латманном и Корфесом, доложил свои соображения советскому руководству. Он рассчитывал, что русские помогут новому германскому правительству захватить власть, и просил о формировании одной небольшой армии, которая, по его мнению, должна была состоять из двух корпусов, четырех полных дивизий и частей авиационной поддержки. Численный состав армии был таков: семь генералов, полторы тысячи офицеров и сорок две тысячи солдат. Видимо, Зейдлиц не знал об уровне смертности среди германских военнопленных.

На встрече с советским руководством Зейдлиц предлагал перебросить вновь сформированную армию по воздуху в район Берлина. Один из офицеров НКВД заметил, что подобная переброска сопряжена с определенными техническими трудностями. На его замечание Зейдлиц резко ответил: «Проработать детали – это задача русского командования». Лишь генерал Корфес не скрывал своего отношения к данной авантюре. «Это чистейшей воды утопия, – произнес он и добавил: – Командование русской авиации наверняка сочтет нас большими фантазерами».

Сторонники гитлеровского режима постоянно осыпали Зейдлица яростными угрозами, но дальше этого дело не заходило. Свое недовольство фашисты выражали тем, что при встрече друг с другом использовали нацистское приветствие.

В феврале 1944 года русские самолеты начали разбрасывать над немецкими позициями листовки, подписанные генералом Зейдлицем. Гестапо тотчас доложило Гиммлеру, что подпись Зейдлица является подлинной. Генерал Гилль, чьи войска в районе Черкасс были буквально засыпаны этими листовками, лично отправил в Германию несколько экземпляров. Он также передал гестапо письма, полученные им от генералов Зейдлица и Корфеса. Письма тоже оказались подлинными.

В Германии листовки Зейдлица вызвали настоящую панику. Гитлер немедленно пригласил к себе Гиммлера и других генералов, которые в его присутствии должны были подписать «декларацию верности» фюреру. Однако этого Гитлеру показалось мало. 19 марта он публично проклял «презренного предателя святого дела» генерала фон Зейдлица.

В то время у Мельникова тоже появились сомнения. Вопрос о создании «маленькой немецкой армии» все откладывался, поскольку ни одна крупная гитлеровская группировка на советскую пропаганду не поддалась. Зейдлиц объяснял неудачу отсутствием у немцев склонности к революционной деятельности, все еще ждал от советского правительства официального признания Национального комитета будущего правительства Германии. Но тут в дело вмешался Дмитрий Мануильский, тот самый, которого Чуйков в свое время не пустил в Сталинград. Мануильский заявил, что меморандум Зейдлица это не что иное, как хитро состряпанная провокационная попытка обострить отношения России с союзниками. Он писал: «Признание советским правительством Национального комитета спровоцирует обвинение Советского Союза в прогерманской политике».

В мае 1944 года Эрих Вайнерт, президент Национального комитета, решил в целях пропаганды послать на Ленинградский фронт трех немецких офицеров. Двое из них, капитан Штольц и лейтенант Виллимзиг, отказались ехать. Офицеров под конвоем доставили в Москву и подвергли жесткому допросу. Через четыре дня они «признались», что принадлежат к фашистской организации внутри Союза немецких офицеров. Оба были арестованы НКВД как двойные агенты и увезены для дальнейшего расследования. Мануильский, которому всюду мерещились заговоры, запретил использовать пленных немецких офицеров в пропагандистских целях. Очевидно, он решил, что подобные попытки могут принести больше вреда, чем пользы.

Зейдлиц впал в тяжелейшую депрессию. Чтобы поднять генералу настроение, офицеры НКВД преподнесли ему ко дню рождения огромный торт, украшенный четырьмя розами (у Зейдлица было четыре дочери).

24 июня провалилась попытка покушения на жизнь Гитлера. Гестапо, конечно, не замедлило предпринять карательные меры по отношению к антифашистам. Но был в этом и положительный момент: оппозиционные настроения в немецкой армии усилились. Даже Штрекер, узнав о расстреле фельдмаршала Вицлебена, готов был подписать призыв к свержению Гитлера, но он слишком презирал Зейдлица, чтобы решиться на подобный шаг.

8 августа Берия рапортовал Сталину о большом успехе: Паулюс наконец решился поставить свою подпись под обращением к немецкому народу. А 21 августа фельдмаршал и еще двадцать девять немецких генералов подписали обращение к группе армий «Север», содержащее призыв сдаться. Листовки с «пламенным призывом» незамедлительно разбросали над немецкими позициями.

Обращение Паулюса к солдатам и народу Германии еще раз заставило Гитлера горько пожалеть о том, что он сгоряча назначил бывшего командующего 6-й армией фельдмаршалом. Фюрер понимал, что это назначение сыграло на руку Советскому Союзу. Сам Паулюс, после того как в феврале 1944 года его сын Фридрих был убит, пересмотрел свое отношение к войне. Теперь он считал своим долгом сделать все возможное для того, чтобы эта бессмысленная бойня закончилась как можно скорее. Второй сын Паулюса, Эрнст Александр, был арестован, а жене фельдмаршала, румынке Елене Констанции Паулюс, предложили сменить фамилию, только в таком случае она могла остаться на свободе. Гордая румынка с презрением отвергла это предложение, и ее тоже заключили в лагерь.

Паулюс, не располагавший достоверной информацией, требовал встречи с кем-нибудь из Центрального Комитета, кто сможет объяснить ему политику Советов по отношению к Германии. Позже он писал, что и другие пленные генералы осознали свой истинный долг и готовы присоединиться в борьбе с нацизмом. Но прежде необходимо было ознакомиться с позицией советского руководства, поэтому фельдмаршал настойчиво добивался аудиенции у высшего должностного лица.

Лишь в феврале 1945 года Паулюс смог встретиться с начальником НКВД по делам военнопленных генерал-лейтенантом Кривенко и руководителем, Третьего управления Министерства государственной безопасности Кобуловым. В разговоре с ними Паулюс выразил надежду, что по окончании войны Германия не будет полностью уничтожена. В своем рапорте Кривенко отметил, что фельдмаршал выглядел подавленным, как, впрочем, и другие немецкие генералы. Зейдлиц, например, был очень озабочен встречей лидеров трех держав на конференции в Ялте. Он даже заявил, что, похоже, США, Великобритания и СССР решили поделить Германию между собой. Опасаясь раскола Германии на части, он считал лучшим выходом присоединение Германии к России в качестве еще одной союзной республики.

9 мая 1945 года, когда над Москвой гремели залпы тысяч орудий, салютовавших победе, Крекер записал в своем дневнике: «Все мы находимся в глубочайшей душевной депрессии. Жутко слушать победоносные речи советских вождей и пьяные песни русских солдат».

Радость победы, охватившая советский народ, омрачалась огромными потерями, которые Россия понесла в той ужасной войне. Кровавая битва, начавшаяся четыре года назад, унесла жизни девяти миллионов солдат и офицеров Красной Армии. Восемнадцать миллионов бойцов получили тяжелые ранения. Гораздо труднее определить потери среди мирного населения. По мнению некоторых историков, они составляют восемнадцать миллионов человек. Таким образом, потери Советского Союза вдвое превысили потери Германии.

На Нюрнбергском процессе в 1946 году Паулюс выступал в качестве свидетеля. Советская пресса окрестила его «призраком Сталинграда». По окончании процесса его поселили на подмосковной даче, где бывший фельдмаршал играл в карты и писал мемуары. Паулюс быстро старел, а его тик все усиливался. В 1947 году в Баден-Бадене умерла его жена, так и не увидевшая перед смертью своего мужа. Мы можем только догадываться о мыслях этой женщины насчет Сталинградской битвы, которая привела к поражению ее страну и уничтожила ее некогда крепкую семью.

В ноябре 1947 года, когда «холодная война» вовсю набирала обороты, советское правительство приняло решение отправить военнопленных на принудительные работы в район Воркуты и север Западной Сибири. Заключенные должны были содержаться в лагерях «специального режима».

Тогда же в Германии начали складываться правящие структуры будущей Германской Демократической Республики. Не были забыты и сталинградские пленники, которые заняли в этих структурах заранее отведенные им места. Среди счастливчиков оказались Латманн и Корфес. Некоторые офицеры были привлечены к службе в народной полиции. Генерал фон Ленски получил должность в Политбюро, а полковник Адам пост в Социалистической единой партии Германии. Лишь генерал Зейдлиц так и не дождался никакого назначения.

В 1949 году Советский Союз потрясла очередная волна сталинских репрессий. Немецким военнопленным были предъявлены новые обвинения в «военных преступлениях». Так, например, летчик-ас Эрих Гартман был обвинен в повреждении самолета, являвшегося собственностью советского правительства. Генерал Штрекер был возвращен в Сталинград, где суд военного трибунала признал его виновным в уничтожении тракторного завода, хотя корпус Штрекера оказался в Заводском районе, когда все предприятия были уже уничтожены. Генералу был вынесен смертный приговор, замененный потом на двадцатипятилетнее заключение. Лейтенант Годфрид фон Бисмарк также был приговорен к двадцати пяти годам принудительных работ. Но что самое удивительное – в 1950 году был арестован и приговорен к двадцати пяти годам тюремного заключения генерал фон Зейдлиц. Советская пресса окрестила его реакционным генералом-реваншистом и обвинила в военных преступлениях, к которым Зейдлиц не имел никакого отношения.

Не для всех пленных немцев жизнь превратилась в сплошные лишения. Некоторые даже встречали сострадание со стороны своих бывших противников. Когда заключенных перегоняли по этапу из Москвы в Горький, русские женщины по старой традиции выносили страдальцам еду и питье. Какое-то время они несли их поклажу, стараясь хоть чем-то помочь. В душах советских людей сохранилось простое милосердие, не уничтоженное идеологией.

Австрийского доктора Ганса Дибольда очень тронуло сочувствие русских людей. Когда весной 1945 года его коллега доктор Шпейлер заболел малярией, советские врачи не жалея сил боролись за его жизнь. К сожалению, помощь пришла слишком поздно, доктор Шпейлер умер.

После победы над немецко-фашистской Германией пленных немцев начали постепенно отпускать домой. Но десять лет спустя в Советском Союзе оставалось еще девять с половиной тысяч военнопленных. Их освободили только после визита канцлера Аденауэра в Москву в сентябре 1955 года. Среди освобожденных были генералы Штрекер, Зейдлиц, Шмидт, а также лейтенант фон Бисмарк.

Бывших генералов нацистской Германии ожидали трудные времена. Зейдлица, например, немецкий народ заклеймил как предателя, а все его владения были конфискованы. Тот факт, что он сотрудничал с коммунистами, то есть с врагами, ставил генерала в особое положение. Зейдлиц, как и его предок, умер «очень несчастным человеком».

Паулюс после освобождения поселился в Восточной Германии и исписал тонны бумаги, пытаясь объяснить соотечественникам всю сложность той ситуации, в которой он оказался зимой 1942 года под Сталинградом. Паулюс умер в Дрездене в 1957 году.

Сталинградский противник Паулюса генерал Чуйков стал маршалом Советского Союза и занял пост командующего советскими оккупационными силами в Восточной Германии. 62-я армия была преобразована в 8-ю гвардейскую и по дорогам войны дошла до Берлина.

Тысячи советских солдат погибли под Сталинградом, большинство от руки врага, а некоторые по приговору собственных командиров. Где находятся могилы последних и существуют ли подобные захоронения вообще, неизвестно. По документам они пали в боях за Родину, а войны, как известно, без потерь не бывает.

Примечания

1

В конце концов Гитлер отомстил ему. В 1944 году после неудавшегося покушения на Гитлера Шуленбург, которого заговорщики хотели сделать министром иностранных дел, был повешен. Казнь состоялась 10 ноября.

2

Любопытно, что офицер разведки Красной Армии написал на переводе этого текста: «Не понимаю, откуда это?»

3

В тот момент Паулюс ещё не был фельдмаршалом. Это звание было ему присвоено в канун капитуляции остатков 6-й армии.

4

Женщины воевали и в авиации. Хорошо известен женский авиаполк под командованием Марины Расковой. После встречи с ней Константин Симонов записал в своём дневнике: «Я никогда не видел её так близко и даже не представлял, что она так молода и красива. Может быть, я запомнил это так отчётливо, потому что вскоре после нашей встречи узнал о её гибели».

5

Около 270 тысяч украинцев, освобожденных немцами из тюрем, перешли к ним на службу. Некоторые делали это добровольно. На территории Сталинграда в качестве часовых и конвоиров несли службу 800 молодых украинцев.

6

Ну теперь-то получил – в Голливуде снят блокбастер «Враг у ворот», о дуэли Зайцева и майора Вольфа. – Прим. Hoaxer.

7

В те дни Гроссман несколько идеализировал солдат Красной Армии. Он даже использовал выражения и обороты, характерные для творчества Льва Толстого. Так, например, он писал: «На войне русский человек надевает на свою душу белую рубашку. Он живёт грешником, но умирает как святой. На фронте помыслы и души людей становятся чище и возвышеннее, как у монахов».

8

Служить в разведке было опасно. 22 ноября, через три дня после начала великого наступления, начальник разведки 52-й армии был обвинен в распространении пораженческих и контрреволюционных настроений, а также в искажении информации о противнике. Теперь невозможно определить, был ли офицер действительно виновен в политических преступлениях или же он стал «козлом отпущения» и расплатился за ошибки вышестоящего лица.

9

С Вольским связан один интересный эпизод. Накануне наступления он отправил Сталину персональное письмо, в котором «как честный коммунист» предупреждал, что операция обречена на провал. 17 ноября Жуков и Василевский уже вернулись в Москву. Сталин выслушал их аргументы и позвонил из Кремля Вольскому. Генерал-майор отозвал свое письмо и признал, что был неправ. Во время разбирательства Сталин сохранял поразительное спокойствие. Возможно, это была его очередная интрига против Жукова и Василевского на случай, если операция «Уран» действительно провалится.

10

Офицеры считали, что штабистам следует убедить Гитлера добровольно уйти с поста главнокомандующего, и тогда смена режима пройдет без революционного хаоса 1918 года. Как плохо они знали своего фюрера! Малейшая оппозиция его власти толкнула бы Гитлера на самые суровые меры и стоила бы большой крови. Молодые офицеры, такие как Тресков и Штауффенберг, понимали, что убрать Гитлера с политической арены можно, только уничтожив его.

11

Генерал медицинской службы генерал Ренольди забеспокоился гораздо позже. Лишь в январе 1943 года в его дневнике появилась удручающая запись: «Здоровье солдат резко ухудшается. Это не жизнь, а эксперимент по изучению воздействия голода на здоровье человека».

12

Позже Паулюс утверждал, что приказ открыть предупредительный огонь отдал не он. Возможно, он говорил правду и это распоряжение действительно отдал Шмидт.

13

В Москве снимок Кармена немного изменили. Генерала Телегина, которого Сталин счел слишком незначительной фигурой для такого исторического снимка, убрали вовсе, Дятленко же оставили, но произвели в майоры. Когда фотография появилась на первой странице газеты «Правда», Телегин, не обнаружив на ней собственного лица, впал в панику. Он решил, что кто-то на него донес и расправа не заставит себя ждать. Однако тогда ничего не произошло. Телегина арестовали лишь в 1948 году, причем без всякого видимого повода.

14

Немцы служили охранниками и в других лагерях. Особенной жестокостью «славились» саксонцы. Дезертировав из штрафных батальонов, они с радостью перешли на службу к русским. Охранники были вооружены деревянными палками, которыми избивали своих соотечественников за малейшую провинность. Во время переклички пленным не разрешалось даже отлучиться в отхожее место, хотя многие страдали от дизентерии.

Content

Энтони БИВОР
СТАЛИНГРАД

Часть первая. «Мир затаит дыхание»

1. Двойной клинок «Барбароссы»

2. «Для немецкого солдата нет ничего невозможного!»

3. «Ударьте в дверь – и всё это ветхое сооружение развалится»

4. «Гитлер не торопится к Москве»

Часть вторая. Новый вариант «Барбароссы»

5. Первое сражение генерала Паулюса

6. «Сколько земли человеку надо?»

7. «Ни шагу назад!»

8. «Волга достигнута!»

Часть третья. «Судьбоносный город»

9. «Время – это кровь». Сентябрьские бои

10. «Война крыс»

11. Предатели и союзники

12. «Крепости из камня и железа»

13. Последний натиск Паулюса

14. «Всё для фронта!»

Часть четвертая. Ловушка, которую захлопнул Жуков

15. Операция «Уран»

16. Одержимость Гитлера

17. Крепость без крыши

18. «Идет Манштейн!»

19. Рождество по-немецки

Часть пятая. Агония 6-й армии

20. Воздушный мост

21. «О капитуляции не может быть и речи»

22. «Немецкий фельдмаршал никогда не совершит самоубийства при помощи маникюрных ножниц»

23. «Прекратите танцы! Сталинград пал!»

24. Город мертвых

25. Меч Сталинграда

Примечания