Александр Шарыпов

Клопы

Рассказы

Ночной полет

«На следующей планете жил пьяница».

А. де Сент-Экзюпери

Он любил, когда темно, бывать на всяких крышах и видеть огни улиц, разноцветные окна домов, поэтому, выйдя с хлопушкой на улицу и увидев, что темно, полез на крышу оранжевого «Москвича», который стоял у дверей. Крыша гремела, прогибаясь под его коленями, что было удивительно, и его тащили в разные стороны, и он сказал кому-то в лицо, чтоб его не тащили зря, а шли праздновать свой Новый год, после чего полетел вниз башкой, и его несли в темноту, взяв за штанины и рукава, а вверху виднелись кресты колокольни, и он кричал, что залезет еще на крышу колокольни и ухватится за крест. В темноте ничего не было видно, и он разбил какую-то банку с капустой, ища выход, и вот, почувствовав жгучий холод, посмотрел на свои руки и увидел, что держит обеими руками обледенелые уши большого чугунного креста, и от неожиданности выпустил их из рук, и стал падать, и только открыл рот, чтоб закричать, как встретил спиной твердь. Он ожидал, что еще покатится, что свалился не до конца, что покатится по крыше колокольни и свалится вниз, потом осторожно приподнялся на локтях и увидел носки ботинок, расплывающиеся в темноте, и крест, торчащий из сугроба, покрытый снегом и потому заметный, как снег. В памяти всплыла какая-то лампочка и дверь под ней, в которую он стучал ногой. Да! Где же шапка? – ухватился он за голову. Шапка лежала тут же. Он сел и, дыша, ощутил боль в груди – в той кости, где скрепляются спереди ребра. Это мокрый детина налетел на него плечом, и эта самая кость тогда, наверное, треснула и с тех пор болела, если надышишься холодным воздухом.

– Кладбище, – сказал он вслух, показав пальцем на крест.

Рука, описав дугу, попала в карман и вытащила оттуда горсть квашеной капусты и в ней согнутую в три погибели сгоревшую бенгальскую свечу. С трудом ухватив негнущимися пальцами свечку, он бросил ее прочь, а капусту, понюхав, отправил в рот, а потом, пошарив вокруг себя, опять нашел черную свечку, долго смотрел на нее и сунул обратно в карман, после чего начал вставать, но наступил ногой на пальто снизу и опять упал коленками на лед, просыпав изо рта капусту, и усмехнулся над собой, и нелепая снежинка, летя неизвестно откуда, шлепнулась ему прямо в переносицу.

Встав, он налетел животом на ограду, которую скрывала темнота, и, оттолкнувшись от нее, побрел по дорожке, и остановился, раздумывая, в ту ли сторону идет; посмотрел назад и вперед, но везде была одинаковая темнота со снегом, и тогда он пошел вперед, чтоб делать следы, как на Луне.

– Пустыня, – думал он и говорил вслух то, что думал, роясь в одежде на груди и щупая кость, где скрепляются ребра, – кругом огни и город, троллейбус гудит, а вот… – он поскользнулся и замолчал.

Было слышно, как скребут шершавую корку на льду ноги и где-то гудит троллейбус, разгоняясь.

– Оазис тишины, – сказал он, вытаскивая из-за пазухи руку.

Темные люди сидели, и казалось, что ждут и встанут навстречу, когда он подойдет, но они не вставали, а он едва не упал, зацепившись ногой за неясное скопление веток и бумаг, будто грачиное гнездо, сдунутое ветром. Он посмотрел на ветки, и, медленно перегнувшись, уперся руками в снег, и, глядя еще раз, решил, что это не гнездо, а венок из елки, а бумажные клочки – вместо цветов, и потащил венок изо льда, и венок стал трещать и ломаться и все равно наполовину остался во льду вместе с иголками. Тогда он понес другую половину и водрузил на одинокий крест, на котором ничего не было, но не как венок, а как гнездо, чтоб прилетали и гнездились тут грачи, и вздохнул.

– Грачи, – сказал он и посмотрел на небо, но небо крутнулось вместе с крючьями веток, и он, чтоб не упасть, ухватился за ограду, громыхнув ее составными частями.

– Я был честным человеком, – сказал он, держась за прутья, расплющенные сверху, и потряс ограду, пробуя ее на прочность, и схватился за голову, чтоб потрогать шапку, и пошел дальше, главным образом по дорожке, изредка натыкаясь на барьеры из снега, сделанные безымянным дворником по ту и другую сторону пути.

– Хуже всего, – сказал он, имея в виду, что хуже всего, если у человека нету глаз назади, и обернулся по поводу красных точек, похожих на глаза.

Кто-то большой и черный стоял спиной к нему. Он кинул колючим снегом, осыпался снег. Он стоял, шатаясь, и если б мог, побежал, но не мог бежать, потому что все части тела испытывали какие-то сотрясения от бега. Поэтому стоял, глядя на кресты и ограды, а когда защекотало в горле, кашлянул и опять обернулся, но в другую сторону, и увидел там бледный огонь. Он зажмурился и, вытащив руки из карманов, стал мять и тереть ими лицо, а потом открыл глаза и, когда растаяли розовые фонари, увидел, что огонь все светится. И в голову ему вдруг полезли совсем не страшные мысли.

– Смело, товарищи, в ногу, – сказал он вполголоса и, торопливо шагнув через барьер, устремился к бледному огню.

Он шел, проваливаясь в глубоком снегу, и капризы тяготения норовили уронить его.

– Спокойно, – сказал он, с грохотом налетая на деревянную ограду. И пошел вперед, но вернулся обратно, потому что ограда уцепилась за пальто и не пускала.

– Отдайте, – кричал он, дергая пальто изо всех сил. – Отдайте, дьяволы! А-ат! Духом окреп… – и, выдернув пальто, полетел на деревянный крест и вместе с ним в снег, – в борьбе, – говорил он, пытаясь встать, но, захлебнувшись, кашлянул и опять сел в сугроб и, размотав шарф, стал дышать, глядя в небо.

Потом вытянул шею, ища огонь, а найдя, показал на него пальцем, успокоился и снова стал дышать, глядя в небо и на снег под собой.

– Гниль, – сказал он, дыша, и поддел ногой упавший крест, большой, как заборный столб.

Он воткнул его в сугроб, но тот стукнулся в сугробе о твердь и подскочил, и он понял, что этот крест не от этой могилы, потому что она каменная, а он деревянный. И была дыра под снегом в плите, но в нее пролез только палец.

– Вот, – сказал он всем, вставая и показывая рукой вперед, и пошел, куда показывал рукой, а огонь вдруг мигнул, погас и засветился так же слабо чуть дальше.

Он остановился, но тут же пошел еще быстрей, проваливаясь в ямы, перелезая через бугры и натыкаясь на ограды. Ветка, подцепив сверху шапку, скинула ее в снег, за что он сломал ветку и хотел сломать еще, но не мог подпрыгнуть и достать. И вот когда совсем уже рядом был огонь, он вдруг ступил на твердую поверхность, ударив по ней ногой, и чуть не ткнулся лицом в бледный огонь, но оказалось, что это стекло, под которым смеется кудрявая тетка, а бледный огонь был рядом и везде, где стекла и пластинки. Обернувшись, он увидел, как вдали горит яркий язычок пламени, и, засопев, пошел к этому язычку, и хотел замахать руками, как бабочка, потому что бабочка летит на свет, но одна рука махнула, а в другой оказался крест, который он повалил в снег, и сказал: «Окрепнем», – а может, какой-нибудь другой.

Яркий язычок медленно двигался слева направо и потух, когда ветки воткнулись в шапку. Он с досадой отогнал ветки от головы. Впереди опять стало темно, и он ощутил, как холодно и сыро ногам в ботинках, которые сделаны, чтобы ходить по паркету. Ноги дергались на ходу, он хотел зевнуть, но зубы клацнули друг о друга, и тут опять желтый язычок засветился в темноте, и стал двигаться справа налево, прыгая и рисуя загогулины в такт шагам, и погас, когда нога наткнулась на снеговой барьер.

– Ходит шо швечкой, – сказал он, разевая опять рот, и со всего маху грохнулся наземь, ударившись об лед локтями.

Засвистело в ушах, и что-то плотное сдавило со всех сторон лицо. Он устало вздохнул и закрыл глаза. Хотелось уснуть и проспать до утра и никуда не ходить. Он чувствовал, как горячи веки и тяжелы руки и ноги и зря все это, зря снег и лед, и нужно было лишь одеяло, шершавое сухое одеяло сверху, чтоб темно, и еще чтоб снизу было не так холодно, чтоб не лед, не мокрый холодный лед, а хотя бы доски и половик, и можно было уснуть и проспать до утра. Но был только лед, и костяшки пальцев, замерзнув, заставляли отталкиваться и подниматься, упираясь ладонями под себя, и еще он помнил огонь, который горел вдали и звал. Поднявшись, он сразу пошел.

Перед глазами прыгали мячики, и он таращился, стараясь видеть огонь, и остановился, потому что там стоял кто-то. Мысли мешались в голове. Он не мог вспомнить, зачем и кто там стоит, только сердце стало стучать громче.

И, вытащив руки из карманов, волнуясь, он пошел к сутулому человеку, застывшему у огня, и спросил:

– Что?

Голос его срывался, и сердце стучало как колотушка в барабан. Человек молчал, и он подумал, что это, может быть, не человек, а может, человек, который стоит и мерзнет, но почему он молчит?

– Что? – повторил он громче. – Не спится? – а потом с размаху сел на каменную плиту.

Большое прозрачное пламя металось по всей плите, будто пытаясь оторваться от черного круга и убежать в темноту, и гудело, и хлопало. А плита была раньше красной, но закоптилась и стала черной, и на черных столбах висела крыша из гранита, а у подножья столбов был грязный лед, на котором сидел он, обняв крест, и выглядывал из-за пламени, и звал человека сесть рядом, но человек не шел, и тогда он замолчал.

Пламя успокоилось и стало гореть ровно, еле слышно шипя. Лед или камень щелкал и трескался то тут, то там, и что-то все время сыпалось после щелчка, как песок. Отставив в сторону крест, он задумал снять ботинки, которые сделаны, чтоб ходить по паркету, но тело его и руки двигались слишком резко, и даже голова на шее поворачивалась зачем-то то на один бок, то на другой, а потом взяла и задралась вверх, отчего с головы съехала шапка, и он, чтоб взять шапку, перевернулся на четвереньки, но не удержался и упал вперед, ткнувшись головой в грязный ноздреватый лед, и вспомнил, как, стоя посреди заснеженной улицы, ловил такси с зеленым огоньком, и такси совсем было остановилось, и он начал дергать дверцу, но то ли он дергал не как надо, то ли не ту совсем дверцу, но дверца не открывалась, и такси вдруг заворчало и поехало прочь, и он, не удержавшись, упал прямо на дорогу.

– Эй! – крикнул он, чистя шапку. – Говори чего-нибудь! Новый год! Слышишь или нет? Молчать нельзя!

Серые от высохшей слякоти ботинки он поставил слева и справа от себя и вытянул ноги к огню, с трудом шевеля закоченевшими пальцами.

– Только не молчи. Стихи читай!.. Песни пой! – глядя на синюю нитку, торчащую из носка, он потянулся и оторвал эту нитку, и, обняв пальцы ног, принялся сжимать их, стараясь согреть, и тут пламя прыгнуло к нему, обдав кислым газом; он отпрянул, упав на локти, и пламя опять притихло.

– Иль села обходи с медведем, – пробормотал он, шевеля пальцами ног, и вдруг услышал чей-то далекий голос.

Он прислушался, и ему почудилось, что выпившие девушки идут вдалеке и хохочут друг над дружкой, и он, торопливо натянув ботинки, полез на четвереньках и спрятался за столб. Потом поднялся и взял с собой крест. Он стоял, слушая и улыбаясь, с открытым ртом, и сердце опять стучало громко, заглушая все звуки. Он оглянулся назад, улыбаясь, а сзади синие фонари уходили в темноту, и он повернулся обратно и прислонился лбом к черному граниту, гладкому, блестящему и с желтым мусором внутри.

И, глядя на мусор, вспомнил, как в троллейбусе стоял, упершись лбом в стекло, залепленное снегом с обратной стороны, а рука его стыла на ледяном поручне, и большой палец вдруг придавило чем-то теплым, и это оказался локоть девушки в коричневой куртке, и он посмотрел ей в лицо и сказал, что вот дом рыжий, как радиола, и она засмеялась, сморщив нос.

Он думал, что сейчас, когда они и он – все пьяные, и пьяные сторожа, и устали, и хотят спать, они обнимутся по крайней мере и постоят, как пингвины, прижимаясь носами и щеками. Он шагнул из-за столба навстречу смеющимся девушкам, но девушек не было, а была темная ночь. Пламя набрасывалось на воздух и пустоту, и прозрачная снежинка, свалившись сверху, ударилась о гранит и полетела, кувыркаясь и ломаясь, к ногам. Он посмотрел на пальцы рук, красные, в черных крупинках вытаявшего мусора, и, раскрыв рот, перевел взгляд на синий пушистый шар вдалеке, и, не закрывая рта, усмехнулся.

Потом прислонился к черной стене, съехал на корточки и стал смотреть на крест, прислоненный напротив, а смотря, подпирал щеки кулаками. Глаза слезились, и все расплывалось. Обернувшись к молчавшему человеку, он сказал:

– Я знал, но забыл: мы умрем, – и двинул рукой, показывая на крест, отчего тот полетел, но он подхватил его и поставил обратно и, раскачиваясь и подперев щеки кулаками, опять стал смотреть.

Крест был залеплен снегом, который таял и катился вниз, объезжая ржавые шляпки гвоздей, и там, как на велосипеде, стоял ржавый номер 0696, а под перекладиной болталась паутина в изумрудных бусинках влаги, и в ней длинные желтые иголки. И снег, который стал водой, расплывался вдоль по трещинкам, наплывая на свернувшиеся лохмотья краски и отражая в выпуклостях огонь. Он покачал головой и поднялся, щелкнув коленкой.

– Нет, – сказал он, глядя в пустоту и воздух мокрыми глазами. – Что-то здесь недодумано, с этой смертью. Слышь, друг? Не выходит. Не боится никто, и все, бляха.

Он нащупал в кармане что-то мягкое и в нем колючее и вытащил согнутую в три погибели бенгальскую свечу, желтую квашеную капусту и в ней ярко-красную клюквину. Глядя сверху на эти комплектующие, он бережно погладил их пальцем все по очереди. Пламя сзади замерло, он заметил это, обернулся и сказал, озаряемый пламенем:

– А замысел был неплохой. Да. Надо признать. Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду, – и, подняв ладонь с капустой, как бокал, поднес ее ко рту, но отвел, потому что увидел себя в черном граните. А рядом, внизу, отражался огонь толстым и изогнутым, как в кривом зеркале. А сам гранит отделился от деревьев и оград, а деревья и ограды отделились от неба, которое поднялось вверх, и все за ним устремилось вверх – и тонкие стальные прутья оград взлетали вверх, и черные ветки, которые лезли в разные стороны, казалось, только искали лазейку, чтобы пролезть кверху, а вершины так качались, стремясь оторваться от низа, что ему захотелось бросить все и лезть на крышу.

– Магический реализм, – сказал он, выпрямляя свечку, и, нагнувшись, сунул ее в пламя, и ждал, когда она вспыхнет ярким огнем, но она не вспыхивала, а только краснела, а пламя уклонялось. Он, раскачиваясь, терпеливо водил рукой и совал свечку в пламя, но оно уклонялось быстрей, и он не успевал за ним.

– Магический реализм, – пробубнил он в шарф неизвестно откуда всплывшие слова и отдернул руку, потому что свеча вспыхнула, но она не вспыхнула, а просто несколько искр высыпалось из нее и погасло, и тут он вспомнил, что эта свечка уже сгорела и поэтому не горит.

Тогда он поднял свечку над головой и сказал:

– Слушайте все! Пусть как будто она горит!

И, подняв ногу, шагнул с гранитного пьедестала на ледяную дорогу, и пошел по дороге, размахивая свечой налево и направо и говоря громко и нараспев:

– Зайки пушистые! Волки зубастые! Белке я рад и лисе! Здравствуйте, мальчики! Девочки, здравствуйте! Здравствуйте, здравствуйте все! Тук-тук-тук! Я Дед Мороз! Эй, кто там прячется? Выходи на середину! Теперь Новый год! Я Дед Мороз, а вы кто? Прекратить молчание! Нате вам шапку за девяносто рублей! Нате вам!.. Кашне!.. Стило!.. Выходите все! Будем плясать! А вот ключики! Ай, какие ключики! Ключики-бубенчики! Нельзя молчать! Пляшут все! Внимание! Раз, два, три! Магический реализм!

Он повернулся боком и запрыгал приставными шагами:

– Рич-рач, румби-бум, румби-бум, румби-бум. Рич-рач, румби-бум, румби-бум, румби-бум. Та-рари-рари-рарарарам-пам, та-ра-ри-рари-рарарарам, – он плясал, махая ногами, и, как бубен, звенела мелочь в кармане.

– Рич-рач, румби-бум, румби-бум, румби-бум. Рич-рач, румби-бум, румби-бум, румби-бум. Вы-ходи-ла на берег Катюша… Эх! На веселый берег, на крутой…

Он плясал, пока все не поплыло перед глазами, и тогда, шатаясь, он оперся об ограду, перегнулся через нее и отдохнул, мотая головой, разглядывая повешенные на ограду железные венки, а потом поднял голову и увидел на сосне огромный щит, на котором было написано красной краской: «Складирование мусора запрещено. За нарушение штраф». Он оттолкнулся от ограды и побрел к своему огню, все еще тяжело дыша, но огонь как-то померк, и, оглядевшись, он понял, что за тучами вверху уже начался восход, и пока еще сумерки, но скоро будет совсем светло, и вот поэтому все отделилось и перевернулось.

– Все стоишь, – сказал он сутулому человеку и, нагнувшись и поднеся пальцы к переносице, громко высморкался. После чего, проглотив слюну, поглядел на светлеющее небо, на мерзнущего человека в черном комбинезоне.

– Надо было подержать эту идею в столе, – сказал он, и, подняв свой крест, сунул его нижним концом в огонь, и долго ждал, когда тот загорится, но он не стал гореть, а только зашипел, и из него полезла наружу белая пена и пошел пар. – Понимаешь, дело-то в чем? Не боятся ничего. Египтяне, жены… мать… жнецы. Думают: зароем в землю – и вырастет десять человек. Им же говорят: при жизни, дура! При жизни! – он постучал кулаком по лбу, махнул рукой и закинул крест на плечо.

– Эй! – крикнул он, держа одной рукой крест за мокрую перекладину, а другую засунув в карман. – Эй! Дядя летчик! Парле ву франсе? Десин муа ен мутон! – и, не услышав ответа, пошел навстречу тускнеющим фонарям.

Он шел под фонарями, шел под черной крышей, спускался вниз по лестнице на обычную улицу, он шел по пустынной светлой улице и кричал:

– Эй! Аще убо ревенонз а но мутон! Медам! Месье! Ревенонз а но мутон! Десин муа ен мутон! Силь ву пле![1] – кричал он. На лицо ему садились холодные мелкие капли, возникающие из ничего. Они клубились в воздухе как пыль, которую не видно в тени. Зато с крыш капали крупные капли, разъедавшие лед на тротуаре, а из водосточных труб текли струи, как из дул чайников, и вода пузырилась и журчала в блюдцах, вытаявших во льду, и ноги разъезжались на сером в темных пятнах тротуаре. Январь был как апрель, или как январь, но в Париже.

– Десин муа ен мутон! Эй, кто-нибудь! Выходи из ящиков! Неужели все перемерли?

– Пф, – треснул сзади крест, и он обернулся, и полоса дыма возникла перед ним и поплыла, распадаясь в клочья, а на льду лежала красная крошка и стала ярко-желтой, а потом погасла и исчезла, и он пошел дальше, проткнув лбом висящий в воздухе голубой огурец.

– Ле конкомбр бле, – сказал он, ощущая потребность говорить по-французски, потому что все было как в Париже, и даже Эйфелева башня чернела вдалеке, но какая-то чересчур голая, будто тут с нее все облетело, не выдержав морозов.

– Ля Тур Эйфель ню, – сказал он и остановился, услышав далекий нарастающий гул.

Что-то приближалось сзади или сверху неумолимо, он смотрел на бело-голубой киоск, мокрый от воды, стараясь запомнить. И когда уже дальше некуда было нарастать, что-то знакомое и родное лязгнуло сзади. Он обернулся и увидел смотрящий на него троллейбус. Он смотрел на троллейбус и ждал, что будет. И в самом деле: из дверей вышла девушка в тигровой шубе, и прошла, не глядя на него, и поскользнулась, и пошла дальше, и мокрая пыль садилась на нее; прогнувшись назад, он смотрел на ее красный шарф; когда она прошла мимо, он сказал:

– Ну что же вы, – троллейбус лязгнул дверьми, – что же вы, – сказал он, прогнувшись вперед, троллейбус загудел и задрожал, но колеса вертелись на месте, разбрызгивая воду.

– Куда же вы! – спохватившись, крикнул он вслед девушке. – Почему вы не обняли меня? – Он сделал шаг, но поскользнулся и отчаянно засеменил ногами, прогнувшись назад; троллейбус смотрел на него и трясся. – Нас же не будет! Стойте! – кричал он, широко расставив ноги и прогнувшись вперед. – Так не делают! Так делают одни мытари! Да стойте! Слушайте! Я пророк! Я Дед Мороз! Я Прометей! Я похитил огонь!

Он сделал шаг, но опять поскользнулся и взмахнул руками, крест поехал с плеча и упал ребром, крякнув, как кукла, постоял на ребре и шлепнулся плашмя в лужу, обрызгав его ботинки. Девушка оглянулась издалека и пошла дальше, закинув на спину красный шарф. Троллейбус отъехал одним боком.

– Недодумано, – сказал он. И сел на корточки, обхватив голову руками, и сдавил ее изо всех сил. – Недодумано! – крикнул он в отчаянии, понимая, что не успеет.

Бух-бух-бух-бух – дружно топая, к нему торопливо бежали сторожа.

Под стук колес, под стук

Согласно последним данным, смысл жизни известен более чем половине человечества, поскольку вообще женщин больше, чем мужчин. Женщины – вот ствол древа, его сердцевина, а мы – кора и боковые ветки, мы разведчики и защитники. Так передали по телевизору. Ствол знает, куда ему расти, но время от времени на всякий пожарный случай посылает нас вбок от себя: поищите, мол, нет ли и там какого смысла? А устанете искать – вот вам большая страна и на ней железные дороги, залезьте в вагон и, пока он едет, спокойно во всем разберитесь. Ноги ваши гудят после долгих поисков смысла, стоптанные башмаки лежат и перекатываются на полу. Вам кажется, что жизнь прошла напрасно и вы всю жизнь бежали не туда, ничего, не расстраивайтесь, отдохните пока тут, на верхней полке, уткнув лицо в серую подушку, страна у вас большая, времени много, и нет лучше места, чтоб спокойно разобраться во всем.

Мир не рухнет от вашей ошибки: пока вы бежали туда-то и туда-то, кто-то за вашей спиной для равновесия бежал в противоположную сторону, а тем временем, главное, ствол наш все рос куда надо. Мир не рухнет. Лежите спокойно. Куда вам? К вашему сведению: сейчас мы все едем в Котлас, туда, где Северная Двина. Вам все равно. Правильно.

Прежде всего надо разобраться с поэтами. Отодвинем в сторону шахматы. Давайте поговорим о поэтах.

Потому что у них ведь как? У них везде сидят незнакомки. В парке с желтыми листьями. На площади со снегом. В горах Крыма и Кавказа. На балкон выйдете – незнакомка. В люк водостока заглянете – незнакомка. За копченой треской побежите – нету копченой трески, одни незнакомки. А уж в поезде, в котором мы едем, – целая рота незнакомок, по одной на каждое купе.

Будто она сидит напротив вас в ночном полумраке вагона, а потом поезд трогается, бегут по стенам серебряные тени, или плывет закат в зыбкий мартовский вечер, и ваши сердца или души летят со свистом в какую-то эллиптическую туманность или еще куда-нибудь.

Или, допустим, в стране идет дождь, и в газоне растет зеленая трава, а вдоль газона – белый бордюр, и она шагает по бордюрчику, будто олимпийская чемпионка, – в красных брючках, с белой сумкой через плечо, и моросит дождь, покрывая бисером ее волосы, и вы, бросив авоську с огурцами, бежите к ней, чтоб, например, воздвигнуть над ней свой черный зонт, и она, качнувшись, отдаст вам белую сумку и свесит с бордюрчика лакированные туфельки и дотронется до вашего плеча. Да.

Или, допустим, вы открываете дверь купе, стучащего, как грудная клетка, и она уже смотрит на вас снизу вверх, взметнув брови, и вы вволакиваете свою черную сумку и садитесь напротив, и она отворачивается и смотрит на ваше отражение в черном стекле, а вы смотрите на ее отражение, и у нее оказываются очень удивленные глаза, и вы сидите и ждете, как завороженный, что сейчас она протянет тонкую свою руку, погладит вас по загривку, как умного щенка, и скажет: «У-тю-тю-тю-тю…» – и ваши волосы, к которым прикоснулась ее ладошка, будут лежать на голове радостно и смиренно.

Вот здесь она и сидит. Вот на этом месте. Вот тут у нее туфли, тут голова, тут серебряные тени.

Вы что-то хотите сказать?

Вы хотите взобраться на высокую колокольню и перестрелять всех этих поэтов из пулемета, и в вашем мозгу, распаленном от поисков смысла, они разбегаются, как тараканы.

Да. Есть в жизни и газон, и бордюр – но нет незнакомки. И наоборот – есть незнакомка, но нет поблизости вас. Вы лежите, уткнувшись лицом в подушку, и разбираетесь во всем, а она не ждет вас за дверью – хоть целый день ту дверь отворяй и захлопывай.

Она ездит другими путями и на других лошадях, и ей наплевать на темную ночь, и на живой зеленый поезд, и на желтые окна, плывущие по земле, наплевать.

А что же олимпийская чемпионка, например, Маша Филатова – по бревну?

– А вот что, – говорит сытый телекомментатор, показывая с экрана фигу. – Вас тут сорок миллионов, а Машка у меня одна.

Это поэзия.

Когда мы, безбожники, будем стоять перед Богом голые, сцепив внизу ладони, как стенка в ожидании штрафного удара, и Бог будет думать, как бы нас наказать, давайте поднимем руку и скажем, чтобы Он посадил поэтов в наш поезд, и пусть он их возит.

Вы, собственно, куда едете? Никуда не едете? Я еду в Котлас. Давайте, пока то да се, спокойно во всем разберемся.

В поэтах ли дело? Я мог бы вообще не говорить о поэтах, просто у меня в голове без конца вертятся всякие рифмы, ямбы, анапесты, вот и про Господа Бога – только подумал: «Аминь, аминь глаголю вам», – как следом уж лезет: «Поедем летом мы на БАМ», – и приходится разламывать фразы на куски и собирать снова так, чтоб была проза, к примеру, просится «пес» – пишу «собака», просится «Херасков» – скрипя зубами, печатаю «Державин». В сущности, поэт как раз и отличается от нас тем, что мы находим в себе силы разломать поэзию на куски, а он так и пишет, как лезет.

Если мы, например, выходим на балкон, то к нам никто не приходит. Нас это гнетет. Мы смотрим на небо – и что мы думаем? Что вот перед нами соседняя галактика, № 224 по каталогу, и всякие ожидания бесперспективны, потому что, не говоря о чем другом, сигнал до нее идет два миллиона лет и сама она убегает со скоростью сорок километров в секунду.

А поэта эта ситуация не гнетет совершенно. Почему? Отчасти по необразованности. Когда-то проверяли всех людей искусства на образованность, и самые необразованные, конечно, артисты, а сразу за ними идут поэты. Поэт вообще не знает, что туманность Андромеды – это галактика № 224. При слове «туманность» ему представляется нечто вроде вуали, и в голову ему лезет, что на балкон вот-вот придет незнакомка. Он так и пишет: мол, «приходит на балкон с Андромедою Дракон» – после чего, удовлетворенный, сразу уходит с балкона.

То же самое в поездах. Для чего вообще железные дороги? Они для того, отвечаем мы с вами, чтоб разбираться во всем, пока ствол тянется вверх. Поэтому их и называют иногда ветками. «А почему, – думает поэт, – матрацы лежат всегда так, что незнакомкам их не достать? Не для того ли, чтоб матрац незнакомке достал он, случись рядом с ним незнакомка? Или вагон время от времени резко бросает в сторону не для того ли, чтоб незнакомка ухватилась за него, когда они шли бы по коридору?»

Матрацы получаются зачарованные, они лежат на туманных полках. Склоненная ложка, позвякивая в бездонном стакане, качается прямо в мозгу. Конь блед…

Кстати, о шахматах. «Почему у белых аж два коня и две королевы, а у черных кроме короля одна пешка, и все? Куда делись черные кони? – волнуемся мы. – Только дурак будет играть в таком положении!» А поэт на это плюет. Он не играет. Ему не нужен партнер. Вот в чем все дело. Он ищет некую за доску выходящую красоту.

И незнакомки в поездах – это такой символизм, у которого и смысл как раз в том, что есть идея, но нет подходящего воплощения, и вот она ищет, во что бы ей воплотиться, и не находит.

У нас же наоборот: есть воплощение, но не видно идеи. Все туманности сосчитаны и переписаны, а Маша Филатова одна на всю страну.

Но что плохого в том, что нет незнакомок, а есть лесорубы? Если б не было лесорубов – не было бы бревен, по чему ходят олимпийские чемпионки, не было б досок, по чему ходят шахматы, не было б и самих шахмат, не было б даже бумаги, на чем писать. Но вот они, лесорубы, суровый краснокожий народ, кому поет иволга и чьи сердца непослушны докторам, – они едут вместе с вами, они вместе с вами пластом лежат на нижних и верхних полках, их качает вагон, как вас. Под плач какой незнакомки вам бы так хорошо мечталось, как мечтается под их стон и храп?

Тот любит поезд, какой он есть, кто хоть раз трогал колеса после долгого перегона – они теплые, снег тает на них, если положить на них снег, – он тает, как на ваших ладонях. Поймите, ему нелегко таскать вагоны, когда вокруг такой простор, или, к примеру, взять море – там нет никаких рельсов, плыви себе, куда хочешь…

А стук колес? Один француз, говорят, как услышал стук колес, так сразу сел и написал концерт для фортепьяно соль мажор, а страна у них, между прочим, меньше нашей в сто раз.

А подумали вы о том, что всамделишная незнакомка – это же страшная вещь? Вы не будете спать всю ночь, а утром, глядя в сторону, нервно зевнете, и она, чтоб начать разговор, спросит:

– Не кажется ли вам, что зевать в присутствии женщин неприлично?

И что вы ответите? «Нет, не кажется»? Выйдет, что вы не умеете себя вести. «Да, кажется»? Значит, вы умеете себя вести, но специально плохо ведете.

Так что лежите спокойно. Кто там напротив вас? Вот ему тоже не спится. Он простудился на Ярославском, ночуя там среди окурков и пробок, и чихает теперь очередями, в промежутках выражая удивление по поводу странной напасти:

– Ась! Ась! Ась! Ась! То т-такое?.. Ась! Ась! Ась! Ась! Ау, поминает то-то?.. Ась! Ась! Ась!..

Аятолла Хомейни, между прочим, запретил у себя в стране музыку, спиртные напитки и лица женщин, ибо все это отвлекает мужчин от дела, одурманивает им голову и лишает их душевного равновесия. Я убедил вас?

Нет. Вы хотите, чтоб напротив вас была незнакомка.

Ну, хорошо. Есть в поездах незнакомки. Правильно, и лопата стреляет. Рота не рота, а одна незнакомка на сто поездов попадается. А вы едете в тысячный раз. Хорошо. Вы встретите незнакомку.

Вопрос – где? Вариант с матрацем отпадает – матрац ей достанет жених. Как вы думали? Без партнеров у нас в стране одни поэтессы. Вы ж не хотите, чтоб незнакомкой была поэтесса? У них еще нос горбом. И с коридором вариант отпадает – она ухватится за маму. Как вы думали? Это же ночь. Какая мама отпустит дочь одну в коридор? Да еще в районе лесоповала? В крайнем случае она пошлет вместе с ней какого-нибудь дядю Тоби. Хотите ли вы еще встретить свою незнакомку? Хотите. Ну, хорошо.

Значит, так.

Сейчас в ткань повествования внедрится санитарно-гигиенический узел. Давайте условимся, что оный узел вымыт, вычищен, пахнет одеколоном «Шипр» и сверкает, как парикмахерская. Сделаем такую уступку поэзии.

Будет вот как: в вагоне – ночное освещение, в малом тамбуре – яркий свет. Санузел занят. В малом тамбуре – маленькая очередь. Вы и ваша незнакомка. Вид вот. Вот фон. Фон не располагает к знакомству. Незнакомка, высунув из окна руки, смотрит в ночь, и ветер треплет ее крашеные волосы, а вы стоите сбоку, прислонившись к дверям, и смотрите на огнетушитель.

Вот так. Я специально поставил вас сбоку, чтоб вы могли в случае чего зевнуть незаметно. Зевайте. Решая задачу, никто не зевает нервно, но это не задача, это партия как таковая. Тут есть фигуры, которых нет у поэтов, мы берем их в расчет. Жених, черный прапорщик, дрыхнет на верхней полке, черный дядя оттеснен в туалет (он выпил много пива на станции Кулой), а что касается мамы – черную маму ради вас взял на себя я, ваш друг, товарищ и брат.

В чем же секрет? Секрет в том, что санузел общий. Вот ведь какая грустная вещь. И никто не бьет тревогу. Но у нас же с вами не Франция, в конце-то концов давайте разделимся, одна половина сюда, а другая – туда. Вы только представьте: незнакомка же! – раз в жизни! – перья страуса склоненные! – и – бах! – гальюн.

А вы? А вот вы стоите, скрестив руки на груди, как белая статуя, и рассматриваете украдкой свою незнакомку, и ищете утешения в том, что вот-де талия толстовата. Какая к черту талия! Бросьте! Это блузон надувается ветром. Блузон! Известны ли вам такие слова? А она? Она, между прочим, ждет, когда вы заговорите, потому что – это ясно как день – черный прапорщик со всеми своими блестящими пуговицами, по совести говоря, до смерти ей надоел. «А может, она дура?» – думаете вы, доставая верхней губой нос, и хотите спросить ее что-нибудь эдакое, и тут с ужасом обнаруживаете, что все поэты разбежались кто куда и вы не можете вспомнить не только что француза, но даже этого, своего, арапа, и тащите их назад, и вытаскиваете такое, что хохотали арапы над лбом попугая, но только открываете рот, как вдруг проваливаетесь во тьму коридора – это недремлющий лесоруб поезда № 524, неся яичную скорлупу, открыл за вами дверь. Он просит незнакомку посторониться и высыпает скорлупу в мусорный ящик, мельком взглянув на клубнику, вышитую на белом блузоне – о, блузон! – и уходит, хлопнув дверью, и попугай вылетает у вас из головы, и начинает сильно биться сердце у вашей незнакомки, и она взволнованно дышит – вы видите, как вздрагивают белые складки, и раздраженно думаете о том, как ей не надоест смотреть в ночь, и что там видно, в ночи? Ничего не видно! И тут с грохотом открывается дверь санузла, оттуда, высморкавшись напоследок, выходит дядя Тоби, и незнакомка идет на его место, обдав ваши ноздри ароматом таких духов, каких не нюхали ваши лесные края. Тогда вы садитесь на мусорный ящик, поглаживаете ладонью деревяшку окна, а деревяшка теплая в двух местах – там, где лежали руки вашей незнакомки, – и клянетесь, что познакомитесь с ней, и даже прочищаете горло, и издаете для пробы какой-нибудь звук, и мучительно долго тянется время – вы успеваете подумать о яйцах, о клубнике, о французах, о художнике Французове, у которого есть картина «Титькоглаз»… Кстати, известно ли вам еще такое выражение: «на бретельках»? Висеть на бретельках в малом тамбуре… И уж совсем неожиданно кончаете тем, что вдруг ее зовут Клавдия или еще как-нибудь почище, и вот наконец открывается дверь, и выходит… Казалось бы, ваша незнакомка – но почему-то в красном халате и с белым гребнем в волосах, и что самое главное – с совсем другим запахом, и пока вы соображаете, что да как, она уходит в сумрак вагона, хлопнув у вас под носом дверью, и вы, отупев от неожиданности, входите в туалет, рассматриваете надпись: «Промыт – 12.5.77», – а потом высовываетесь в окно и, повертев головой, произносите какую-нибудь банальную фразу, например: «Мы никогда друг друга не любили и разошлись, как в море поезда».

Вы долго стоите молча, высунувшись из окна как только можете и до рези в глазах вглядываясь в темноту.

Потом обретаете дар речи:

– Что вы там видите, в ночи? – спрашиваете вы. – Дежурного ангела? Вы ошибаетесь, это не ангельские глаза, это архангельские! А, уи, уи, Двина Септантриональ! Ваше благородие, госпожа удача…

Ветер дует вам в волосы, в ваш глаз залетает сорина, и он начинает лить слезы. Вы прерываете речь, и вам больше нечего делать, как вернуть голову в сверкающий туалет.

Советую вам вглядеться в эту самую деревяшку. Ведь все-таки есть доля смысла и в нашем существовании. Каким бы унылым однообразием веяло от всех этих досок, если б не мы! Вот она, красота. Смотрите, какие колеса тут наворочены. Это мы лезли вбок от ствола.

И настанет утро. Куда едет поезд? О чем мы говорили? Вот голубое небо, лесоруб выносит свой чемоданчик (мы стоим на станции Ядриха) – сойдите, вот ваши ботинки, и следуйте за ним, он знает все про бревна…

– Ась! Ась! Ась! Ась! Нуй-я-а-а… Ась! Ась! Ась! Да то т-такое? – чихает он, только не падайте в траву, там комары съедят…

– Бум-бум-бум-бум-будьте осторожны, будьте осторожны, – бубнит далекий репродуктор, мы стоим тут три минуты, а потом уедем: вот железная телега, прикованная цепью к будке, давайте, по ступенькам, по доске через канаву и туда, туда – ах, эта Ядриха!..

– Ась! Ась! – он идет, скрючившись, нет, он плывет в утреннем воздухе, зацепившись за Божий гвоздь и болтая ногами – лесоруб? – да это же Микеланджело Буонарроти!

– Ась! Ась! Ась!

– Счастливого пути!

Клопы

Бежал по матрацу клоп. Матрац был серый в зеленую полоску, а клоп красный, ноги колесом, и звали его Прокопыч.

У черного штемпеля привычно повернул налево, забрался на бугор и только собрался спуститься вниз, как навстречу ему – другой клоп, Распопов Сидор Кузьмич:

– Так что, Прокопыч, поворачивай оглобли: там начпрод шиш выдает.

– Ну?! – опешил Прокопыч.

– Век воли не видать! – перекрестился Кузьмич. – Мужики у забора собираются, пойдем потолкуем.

Озабоченно наклонив голову, Прокопыч засеменил вслед за Распоповым. По пути встретили еще одного клопа, Ваську Губу.

– Чего, я слышал, с пайком облом? – спросил он.

– Пропадай, Расея, – сумрачно буркнул Прокопыч.

– Так что, Василий, нету Белогрудова, и не ложилси, – объявил Кузьмич, и они втроем побежали дальше.

У забора гул, дым, ропот, одних следов и окурков – сила!

– Садись, покури, Прокопыч, – сказал Миша Чучин, протягивая ладонь. Он сидел в такой позе, будто справлял большую нужду, и, свесив руки, курил.

– Как же это вышло-то, мужики? – спросил Прокопыч, здороваясь со всеми за руку.

– Я и говорю, – моргая, стал рассказывать плюгавый клоп Ванька Бураков. – Выходит, первый я сегодня пошел. Думаю, не уснул еще, гад, задавит, а рискну, потому как жрать надо чего-то, да и тихо, однако, – моя-то конура, знаешь, у самых у пружин – слышу, не скрипит. Ай, думаю, жисть наша, семь твою в нос, рискну! Вылез, бегу, душа в пятки ушла, однако чую – не скрипит ведь, гад! Ладно, думаю, поэт – известное дело, не дышит, не дышит, а потом хвать ватой – и подожгет! Это мода у него такая стала – ватой хватать. Ну, бегу, по окопчикам прячусь. Вдруг мне как по лбу стукнуло: что же это, кажись, пятки на шву не было! Это, значит, примета такая у меня: на конце матраца шов есть, черными нитками шит, ну, и там аккурат пятка всегда бывает. Осадил я, назад воротился – точно, нету пятки!

– Ах ты! – не удержался Прокопыч.

– Ну! Меня как по ендове стукнуло! Бегу уж не прикрывшись, поверху, во все глаза гляжу: нету Белогрудова, хоть тресни! Я и туды, и сюды, и под горой, и на лонжероне был – ну нету, берлинский барабан, вот обида, семь твою в нос! А тут и Миша стретился…

– Здорово, Семен, – сказал Миша Чучин, протягивая руку очередному пришедшему. – Садись, покури, в ногах правды нет.

– Не, а че же делать-то, че же делать-то, – заволновался какой-то молодой клоп.

– Говорю вам, под кроватью сидит, – угрюмо сказал Славка Пень. Он стоял, прислонясь плечом к забору, и все крутил на голове новую зеленую шляпу: то задом наперед повернет, то передом.

– Известно, сидит где-то, – сказал Прокопыч, почесывая бок. – А штаны-то снял?

– Да ведь до штанов ли, Прокопыч? – заморгал глазами Ванька Бураков. – Что свет погасил – все видели, и дверь запер с энтой стороны. А штаны – кто за имя уследит!

– Известно, кабы заранее знать, – согласился Прокопыч.

– Под кроватью он сидит, больше негде, – повторил Славка Пень, поворачивая шляпу.

– Не, а че сидим-то, мужики, че сидим-то зря?! – волновался молодой. – Айда поишшем!

– А ну-ка, парень, ты у нас самый шустрый, – рассудил Прокопыч. – Слетай вниз, погляди, давай, во, напрямик, через лонжерон, и туды! Давай!

– А чего, дадите курева – слетаю.

Протянули ему сразу две папиросы, он одну за ухо, вторую в рот – и побежал, только штаны засверкали.

– Эх-ма, – вздохнул Прокопыч, усаживаясь.

– А чей он хоть есть-то?

– Да Тыквы сын, – сказал Миша Чучин.

– Чего-то не знаю его.

– Ну! Тыквы-то сын! Жена-то у него прошлый год суперфосфатом отравилась.

– У Тыквы?

– Да не у Тыквы! У Кольки! Рыжая Капка-то! Шумкая баба! Гарибальди-то!

– А-а-а! Офони Тыквина Колька!

– Ну!

– Ты смотри, мордоворот какой вырос!

– Ну.

– Вот я когда в девяносто седьмой сидел… – сказал Славка Пень.

– Это где семья, что ли? – уточнил Прокопыч.

– Ну… Сидел, это самое, так они тоже, бывало, под кровать залезут и спят там, будто я не найду… А не то в шкап. А во, – веско произнес Славка Пень и сплюнул. – Если под кроватью нет – значит, в шкапу.

– Ну-кась, шкаповские! Есть тут кто шкаповский? – крикнул Прокопыч, вытягивая шею.

– Как же, придут оне, жди, – угрюмо сказал Славка Пень. – Говорю вам, в шкапу сидит.

– Так, а больше-то негде, – сказал Прокопыч, почесывая бок, со злостью подумав о том, что придется бежать в такую даль.

– Не, во гад, а? – сказал Ванька Бураков, озираясь по сторонам. – И носит же земля таких гадов! Чего не удумают, чтоб только нашему брату досадить!

– Тю! – сказал Миша Чучин и приставил ладонь ко лбу. – Чего шумите? Вот вам и шкаповский один! Здорово, Козловский! Проснулся? Садись, покури.

Давя кулаком глаза, к забору подошел растрепанный небритый клоп в галстуке. Смущенно поздоровавшись со всеми, он стал растирать ботинком пыль.

– Гляди-кась, он в галстуке! – подковыривал Миша Чучин. – Будто конферансье, елки зеленые! Чего, Пал Федорыч, али праздник седня какой? Не к вам ли кассу слили?

– Да ну, я думал, здеся, как всегда! – махнул рукой Козловский, принимаясь торопливо и порывисто ходить взад и вперед, бросая на всех резкие взгляды.

– А чего, неужто не у вас?

– Да ну… – отвернулся Козловский.

– От едрена мать, – Миша Чучин с расстройства не сразу попал папиросой в рот.

Воцарилось долгое молчание. В наступившей тишине было слышно, как шипит и трескает папироса у Миши Чучина: и так хреновый табак был в папиросах, да еще палку туда засунули – жизни нет от ворья!

– Однако неладно, мужики, – заметил Прокопыч.

– А вон Колька бежит! – увидали задние.

– Мужики! – издалека весело закричал молодой. – Нету Белогрудова под кроватью!

– Ах ты!.. – хлопнул себя по коленам Прокопыч и сплюнул в землю.

Стало опять неясно и тревожно.

– Слушай сюда, мужики! – крикнул молодой, высовывая вверх свою потную и пыльную рожу. – Чудеса, да и только! – он вдруг захохотал, ухватившись за бока, и присел.

– Что ты ржешь-то, собака! – замахнулись на него, и он заорал:

– Не, ей-богу, не вру: наш придурок на потолке сидит!

Клопы загудели. Прокопыч кончил чесать бок и некоторое время, недвижно уставившись на говорившего, размышлял. Потом, хлопнув глазами, крикнул сердито:

– Эй, парень! Как это он может на потолке сидеть, если он с потолка сейчас свалится?

Клопы разом смолкли.

– Хеть, – сказал Миша Чучин, качая головой. – Это ж надо до такого додуть! – И бросил папиросу.

– Это же Белогрудый, а не кто-нибудь! – сердито кричал Прокопыч. – Ты вон крови напьешься, тебя и то на потолке-то еле ноги держат, потому – тяготение! А это Белогрудый! В ем сала одного – кровать ажник до полу прогибалась!

– Да че? – выпучив глаза, крикнул Колька. – Че? – растолкав толпу, он вышел вперед и подпрыгнул, наступив на горящий окурок. – Че? – повторил он, держась за пятку и прыгая на одной ноге. – Раз такое дело, пойдем всей артелью, поглядим!

– Ну, пошли, – степенно произнес Прокопыч, поднимаясь.

И клопы, гудя, всей артелью двинулись за охромевшим Николаем.

– Главное, Прокопыч, мне это дело позарез надоть, – толковал Прокопычу Васька Губа, топая сапожищами. – Мне без этого дела хоть домой не иди! Жинка да ить и пятеро мальцов у меня, сам знаешь!

– Мудрено, – гнул свое Прокопыч.

Он шагал все быстрей, засунув руки в карманы. От топота сотен ног стоял глухой гул и тряслась земля. Клопы толкали друг друга, наступали друг другу на ноги, а в суматохе, когда перелезали через провод, Миша Чучин чего-то не разглядел в темноте, поскользнулся да и полетел, матюгаясь, на пол.

– Вот, – сказал Прокопыч мрачно.

– Да ей-богу не брешу! – торопливо отозвался молодой, сердясь и пугаясь.

Его слова потонули в глухом гуле. Клопы, взбудораженные, побежали, пыля и грохоча, как стадо. А прибежав, разом остановились, и гул стих, и настала тишина.

Тогда вперед выкатился Колька Тыквин, мордоворот, и стал объяснять, ковыляя и подпрыгивая:

– Вот, глядите, то есть он, конешно, не то чтобы сидит здеся, как все сидят, а совсем даже наоборот, то есть он на башке вверх ногами стоит, то есть не вверх ногами, а ежели тяготение смотреть… А, ну да! Вниз башкой! То есть он себя к потолку за голову веревкой привязал!

Клопы стояли, разинув рты, и ничего не понимали.

– Стой! Завелся! – с досадой сказал Сидор Кузьмич Распопов. – Куда у нас тяготение-то идет?

– Тяготение вниз башкой идет!

– Хренов тебе, как дров! Как же вниз башкой?!

– Че? На потолке-то вниз башкой тяготение!

– Стой! Завелся! Ну-ко, мужики! Как мы шли-то? Подожди…

– Как же… Прокопыч… Как же это… Веревка-то… А?.. Как же это веревка-то не лопается?

– Веревка, – очнувшись, ответил Прокопыч исключительно для репутации, ибо понял теперь все, – это аглицкая веревка и потому не лопается.

– А! Вона… Аглицкая…

– Известное дело, поэт…

– Стой! Мужики! Неладно тут дело-то. Как мы шли-то, подожди…

Отталкивая друг друга, клопы полезли по придурку, а Прокопыч, выждав и оказавшись позади всех, огляделся, повернулся да что есть духу помчался домой. «Ах ты! – кричал он про себя, задыхаясь. – Вот те и закуривай! Ну, пестерь же я! Ишо бы там сидел – потом обгоняй тех мордоворотов!»

– Ну, жена, – сказал он, хлопнув дверью, и, пройдя мимо жены, зачерпнул ковш холодной воды и принялся жадно пить, потом оторвался и выдохнул: – Собирай шмотки, драпаем отсюда!

– Таваканы пвибегали, все стаканы выпивали, – пролепетал карапуз, волоча по полу кубик.

– Эх, жизнь, – помрачнев, вздохнул Прокопыч.

И, размахнувшись, плеснул остатки воды под стол.

Ворота

Епископ Крутицкий, говорят, ставил Пашу Дурную в один ряд с Прокопием Праведным, первым юродивым на Руси. А весь ее подвиг состоял в том, что она красиво одетым женщинам плевала в лицо. Диоген, допустим, тоже плевал – но когда больше некуда было плюнуть. Или у Куприна – крестьянин в рыбу плюнул, перед революцией. Это я тоже понимаю. Если бы она в одежду плевала! Нет, тут что-то не то.

Я думал обо всем этом, идя к моему другу Сереге, после того как Коля Шальной, встретившись у меня на пути, – я забыл, куда и шел до этого, – треснул мне по уху ни за что, ни про что. Сумасшедший, что с него возьмешь?

Их почему-то в моем городке жило много – Коля Сика, Коля Шальной, Гера Безмозглый, Сережа Пустохин, была еще Галя Шага с походкой спотыкающегося конькобежца… Но что-то вот в них не то. За державу обидно. Ведь мы всегда были сильны юродивыми.

Ладно Паша Дурная – в ее плевании была хоть какая-то избирательность. А Сережа Пустохин только смеялся все время. Галя Шага – матом ругалась, по поводу и без повода, на все и вся. А Коля Шальной – хоть рот у него был больше, чем у Софи Лорен, – вообще ничего не говорил. Он почти все время сидел в неком ступоре – косматый и белокурый, как Шатов из «Бесов», – иногда только вскакивал и начинал метать что ни попадя, когда, например, на него накидывали старое велосипедное колесо. Если попадались мелкие камушки (которые мы и сыпали перед тем), он развивал бешеную скорострельность, будто перед ним крутился пропеллер и ему надо было синхронизироваться с лопастями. Но разве это дело юродивого? Юродивый должен говорить правду в лицо.

Федька Юродивый протопопа Аввакума будил во Всенощную:

– Как же тебе не стыдно, – говорил, – ты же поп!

Или это какая-то новая стадия? Переход к чему-то от слов? К модернизму? К самоуглублению в себя?

Книжный червь с черной бородой, хоть и был только нумизмат, Серега всегда напоминал мне раввина. И говорил всегда, с ходу вникая в суть, как будто об этом и думал, и только ждал, когда придет кто-нибудь, чтоб этого пришедшего огорошить.

– Все мы пришельцы врат, – объявил он мне. – Потому что приняли иудейство без обрезания. Если б приняли обрезание, были б пришельцами истины.

Тут-то я и вспомнил эту историю с воротами.

* * *

То есть саму-то историю помню смутно. Да сейчас и не разберешь, что там было на самом деле. Ворота вспомнил, вот что. Ворота, во всяком случае, были.

Тоже ведь парадокс. Столько вокруг произошло, столько правды и неправды наговорено, а в памяти что осталось? Доски крашеные.

По справедливости – их бы и следовало приклеить к бумаге. Но надо искать положительные ходы.

Историю помню смутно. Жил в нашем доме некто Костолопатин. И решил он отремонтировать эти ворота. Создать зазор – чтоб, отворяя, не приходилось их волочить. Почему бы не отремонтировать? Я держал шуруп пассатижами, когда он спросил: «Подхалтурим?» – и стукнул по нему молотком. Но ворота опять сели.

Он их опять отремонтировал, а они опять сели.

С нашей, ребяческой, точки зрения, пусть бы они сидели – хоть шайба не пролетает. Но Костолопатин – смутно помню – поменял столбы. После этого ворота исчезли вовсе.

Без ворот жизнь замерла. Не поиграешь даже в метлу.

Прошел почти год. К ноябрьским – как помню – праздникам Костолопатин поставил новые, стальные ворота.

В ночь после этого раздался глухой удар. Подумали, что бак от мороза лопнул – стояли там такие, на случай пожара, баки. Но вышло совсем другое.

Утром возле новых, стальных ворот обнаружены были старые наши ворота. И тут же, прислонясь к забору, сидел Коля Шальной. Подумали, что он пьяный, так как ни на что не реагировал, даже на колесо. Потом увидали у него за ухом кровь. Вот, собственно, вся история.

То, что он был избит, это, как я теперь понимаю, вымысел. Несмотря на свою фамилию, Костолопатин был тихий, в общем-то, человек, говорил тенором. Потом, не спать целую ночь… Нет, я не верю. «Придумать можно все, кроме психологии», – говорит Лев Толстой.

Коля, с другой стороны, был явно неравнодушен к воротам. Однажды он ходил там – никто не видел, кроме меня. Как раз когда Костолопатин создал зазор в первый раз. Он ходил, сжав кулаки, от столба к столбу. Несколько раз делал маневр: уже, казалось бы, уходил, но быстро возвращался и тут же смотрел вниз. Потом озлоблялся на землю и пинал ее яростно. И опять ходил от столба к столбу. Его что-то тревожило во всем этом. Какая-то заложенная тут проблема. И конструкция ему явно не нравилась. Растопырив руки, он хотел встать вместо ворот, но если вставал к одному столбу, то не мог достать до другого, а если переходил к тому, то отрывался от этого.

Я не досмотрел тогда, а теперь думаю, что он помогал воротам садиться. И в новые ворота сам стукнулся головой. Он решил проблему вот каким образом: столб должен быть один и стоять посреди дороги, а ворота – отходить в разные стороны, как руки. Но когда притащил свое открытие – увидел новые, стальные ворота. Естественно психологически – прийти в отчаяние. И биться в них головой.

Как у нас есть понятие «выбиться в люди», так и он, по-моему, без понятия – в юродивые.

Может, он бился часто – и упал, а может, остановился, потом разбежался и ударился изо всех сил. А может, даже не сбавил скорость, когда увидел ворота – своего рода психическая атака, – чтоб показать презрение или взять на испуг.

* * *

–  Кстати, Саня, – сказал Серега, разливая квас, – а ты помнишь второго Колю?

– Сику?

– Ну да. Знаешь, откуда пошло «Сика»?

– Откуда?

– Оказывается, у него фамилия была Сикорский! Как у этого, который вертолет изобрел!

– Да ты что!

– А вы даже не думали, что у них бывают фамилии. Вот я вам всегда говорю, – вступила на кухню жена, откуда ни возьмись, – не любите вы Божиих людей! Разве можно так издеваться, колесо накидывать! Если б это было в прошлом веке, все бы поняли, что Бог хочет сказать через него: «Широки врата и пространен путь, ведущие в погибель…»

– Елена! – поднял голову нумизмат, – не трожь пионеров! «Царство над миром принадлежит ребенку» – Гера… клит сказал. – Он посмотрел на меня и вдруг захохотал. – Мусенька, Муся, – прервал смех, увидев кошку внизу, – иди сюда… Иди сюда, Муся, я тебя мускатиком напою…

* * *

«Да… – думал я, возвращаясь домой. – Сикорский!»

А что если и Коля Шальной хотел использовать ворота как крылья? Ведь смерд Никита использовал – именно деревянные. А может, он и в небо взлетел? По логике – так ведь оно и было. Даже земной шар обогнул в воздухе. И летел бы дальше, но врезался в эти стальные ворота. Не разглядев в темноте.

Вы скажете:

– Квасной патриотизм.

Отвечу:

– Вы ничего не понимаете в квасе.

Я когда выпил настоящего, нумизматского квасу, мне показалось – я сам лечу.

Да и кто говорит, что он русский? А может, римля-нин. Может, он на родину летел. Точно. Я-то думаю, на кого он похож? Вот на эти бюсты лобастые, римлян. Потому и не говорил ни хрена.

Силантий-то оказался немецкий шпион. Палки-то убирал с дорог, перед войной!

Насчет неверия – вот как раз в то же самое время, когда Колю нашли, один парень рассказывал про Чехословакию – тоже думали, заливает.

Может, Коля пролетал над Чехословакией – потому и задумался. Нет, людей надо любить…

Я стал думать, сколько неизвестных еще, и тут в моей памяти всплыло, что был ведь еще Сева Неизвестный! Теперь-то все знают, что это такая фамилия, а тогда смеялись над ним. «Скульптор Эрнст, – твердил я про себя, двигаясь дальше, – Неизвестный глину месит, день и ночь не спит, не ест… руководство МОСХа бесит…»

Но самое поразительное случилось, когда я пришел домой. Войдя к себе, взял я Есенина, – не знаю, почему, с самой школы не брал – и тут обнаружилось, что Шага, оказывается, это сокращенное от Шаганэ!

Открыл наугад – и наткнулся:

Ни к чему любви моей отвага

И зачем? Кому мне песни петь?

Если стала неревнивой Шага,

Коль дверей не смог я отпереть…

Бревна

С чехами же все было по-другому. Раздался звонок в дверь – обычно я ночью не открываю, кому надо, он и так войдет, правильно я говорю? – через дверь ко мне за всю мою жизнь только одна женщина вошла ночью, да и та с железными зубами, а тут задумался о чем-то и открыл машинально. Стоит человек, я сразу не понял, в чем дело: темно, лампочку вывинтили; потом пригляделся – у него из глаза сук торчит.

Я аж отшатнулся – думаю, сейчас он на меня упадет, его просто так поставили. А он спокойно – как мне показалось – перешагивает через порог, протягивает руку и говорит:

– Мы все преступники. Мы должны покаяться, как Лукин.

– Подожди, – говорю, – какой Лукин? Заходи, хоть чаю попьем, – а сам думаю: «Господи, твоя воля. Надо принимать все как есть».

Он проходит на кухню, садится. Открываю термос, наливаю чай. Он говорит:

– Зачем мы сломали Дубчека? – и поворачивается ко мне, едва не опрокидывая стакан своим суком.

И тут я узнал его: журнал у меня брал. Просил что-нибудь эротическое, я и дал ему этого чеха, Кундеру. «Невыносимую легкость бытия».

Только я вспомнил – и стало ясно: вот сейчас остатки честности покинут меня, и все будет лицемерием. Все, что я ни скажу.

«Ну и пусть, – думаю. – Тогда я и не буду ничего говорить».

И вот сижу я, как последний лицемер, и думаю только: «Почему я бревен не чувствую? Вижу этот сук в его глазу, а бревен в своих глазах, – я повел головой, – не чувствую. В самом деле».

А он говорит:

– Неужели у нас нет честных людей? Один Лукин?

А я думаю: «Когда же я подцепил эти бревна? Неужели в 68-м году? Как же тогда было… Постой: в киножурнале мигало что-то продолговатое, то белым, то черным, – это же и была Чехословакия. Потом… «Сокровища византийского купца». Не помню, про что… Парень с аккордеоном пел про звезды Мехико! Меня аж в жар бросило от этого воспоминания – какое яркое. А потом? Потом я купаться пошел… Вот тогда, наверно, эти бревна в глаза и въехали. Точно! Это же у клуба сплавщиков было».

– Что в бейсболе? – почувствовав, что прослушал вопрос, переспросил я, отнимая руку от подбородка.

– Я говорю: почему Кундера пишет с болью, а мы без боли? Не как Достоевский?

Я пожал плечами. Потом думаю: «А знал ли вообще про чехов, например, Чехов?»

– Ты скажи, что у нас за страна, – он говорит, – что мы за люди? Он пишет: у нас в одном городе перестреляли всех собак. Меньших братьев наших! А потом напали на чехов. Что они нам плохого сделали?

Я кивнул, потом вспомнил, как фильм «Чапаев» начинается: «Василий Иванович, чехи хутор заняли…» Потом диафильм вспомнил – непонятное стало твориться с памятью, одно за другим возникает, да так ярко! – где объяснялось, что фамилия «Чапаев» происходит от «чап, чап», потому что предки у него были сплавщиками.

«Но, – думаю, – у Чапаева точно не было бревен, иначе бы он не утонул. Я вот не утону, потому что у меня бревна. Впрочем, смотря какие. Березовые вряд ли помогут. Сосновые хорошо».

– И после этого мы у них еще и в хоккей выигрывали! Это-то зачем? Да, я не знаю, – говорил он со слезой в голосе, – отдали бы им этих снеговиков!..

Я кивал молча. В самом деле. Штястны… Глядя на выключатель, я нагнул голову вперед, но свет не погас.

– Империя, – он выпятил губу. – Прежде чем оккупировать, научились бы пользоваться туалетом! Ты посмотри, – он постучал пальцем по журналу, – как ходила Тереза и как сын Сталина. Он же не мог попасть… Стыд и срам!

Тут я стал кивать реже. Потому что не люблю подглядывание.

– А песни? Что мы пели? «Тереза, Тереза, Тереза, три зуба, четыре протеза…» А вот он пишет про чешек: «Они ходили в мини-юбках на длинных ногах, каких не увидишь в России последние пять-шесть столетий»!

Тут я совсем перестал кивать. Видел ли русских девушек этот злобный старик? Я вот во Владимире видел чешских. Такие же, как наши, только вместо «мыло» говорят «мыдло». Толком, правда, не успел разглядеть: друг, Толя, подкузьмил, сказал, что ко мне едут немцы. Я сломя голову помчался мыть свой унитаз. Немцы, конечно, не приехали. Да и какие немцы могут ко мне приехать?! Что-то он не так понял по телефону.

Впрочем, кажется, они словачками были.

Может, хоть словаки нас не ненавидят? Со своего бережка. Поэтому и отделились от чехов?

– Нет, – он покачал головой. – Мы слишком большая страна. Он правду пишет. Поэтому всех давим. Слишком большая.

«Вас забыли спросить», – чуть не сорвалось у меня.

– Не знали, что делали… – выпрямив спину, он поглядел в стакан. – Я тоже не представлял себе… Но вот же, черным по белому… После этого – как можно жить? Я не мог… Я покаялся. Трудно? А кто говорит, что нет? И сейчас на все натыкаюсь. Но как легко на душе!..

– Подождите, подождите, – мне показалось, что я ослышался, – вы, стало быть, чувствуете, что у вас в глазу… что-то есть?

Он поднял обе брови. Потом направил свой сук прямо на меня:

– А как же?..

Я смотрел ему в глаз, синхронно хлопая ресницами.

– Дотроньтесь пальцем!

Он приоткрыл рот, не понимая. Потом взял сук за торец.

– А… я почему не чувствую? – слыша всю глупость вопроса, тем не менее спросил я его.

Он отодвинулся.

– Как же ты будешь чувствовать? Сначала воткнуть надо…

– Так вы сами себе воткнули?!

– Разумеется!

– Что ж вы мне голову морочите? – я встал в крайней досаде. – Я тут вас слушаю битый час… Да у меня времени совершенно нет!

И я чуть не вытолкал его вместе с журналом. Выглядело, наверное, грубо. Сейчас жалею. Да, все мы люди. Но как, ей-богу, надоела эта халтура! Только я с чаем разобрался; столько времени убил на этот чай!

На пороге он еще упирался:

– Эдип… – говорит.

– От меня привет, – говорю, – передайте своему Эдипу, если увидите.

– Эдип тоже не знал, что делал! – закричал он. – Но когда узнал, он выколол глаза пряжками…

– Самострел! – сказал я ему и захлопнул дверь.

* * *

Потом прошел к себе в комнату, сел за стол, склонился над прерванной рукописью.

Не писалось.

Я выдвинул ящик стола; порывшись в бумагах, вынул на свет записку:

1Koleje cislo 11a pokoj 312

Эх, Толя, Толя… Как же мы так.

Стулья

Когда женщины обнимают мертвых – это любовь? Когда у меня умер стул, я даже потрогать его не мог.

Говорят, они уходят куда-то… Никто не видит, как они умирают… Он стоял посреди комнаты, я чуть не сел на него.

Таинство смерти… Действительно, был сильный, с эхом в висках, удар сердца – в первую секунду, когда я сел рядом, на диван. От неожиданности, наверное. И все. Тут же досада: все дела побоку… Давать или не давать? Начнешь давать – надо давать всем. Денег нет… При мысли о лопате самые жилы рук ослабели. «Предоставь мертвым…» Разве они погребут?

А в уборной – как не стыковалось длящееся действо жизни с таинством смерти, происшедшим полдня назад! И звучит глупо: «Стул умер». Точно как: «Умер дядя». «Дядя умер, – повторял я, – дядя Витя умер от водки», – и едва сдерживался, чтоб не захохотать, – такая во всем этом, во всей фразе и в каждом слове в отдельности, несусветная чушь.

Потом, сидя за рюмкой и глядя в угол, с грехом пополам направил я мысли в грустную колею.

Давно уже шло к тому. Надо признать. Весь вид у него был какой-то обреченный. Задержишь взгляд – встретишь немой вопрос:

– Почему именно я?

– Не говори ерунды, – отмахивался я. Искренне веря, что меня-то он точно переживет.

Да будет ему земля пухом.

Я опорожнил рюмку.

И прав Джон Донн: когда у самых ног отваливается – чувствуешь, что ты остров. И колокол звонит по тебе.

Я отодвинул рюмку и придвинул к себе телефон. Заслонила все наиматериалистичнейшая мысль: выпрямляют ли стульям ноги? Или так и хоронят – как татар?

В раю

В раю все живое действительно появляется из земли, но не как у Мильтона – лев якобы скребет лапами, помогая себе, и потом трясет гривой, – у человека по крайней мере дело обстоит так.

Бугор рождающий почти не виден, пока в это место кто-нибудь не воткнет крест. Тогда он начинает расти. Когда вспучивается настолько, что выворачивается глина с песком, начинают откапывать человека. Но он не только не помогает, но даже не может двигаться. Выкопав, его несут на руках. Три дня он лежит на столе. Все плачут. Потом только пробует встать, и даже когда встанет – долго болеет и, вспоминая о прошлом, сильно пьет.

Потом перестает пить, откапывает родных и знакомых – тут очень важно, в раю, чтоб кто-нибудь хотел откопать. И опять пьет, еще пуще прежнего.

Ему снится женщина.

Потом перестает пить, идет на вокзал, минут пять стоит там в каком-то оцепенении, вдруг подъезжает вагон, прямо перед ним открываются двери – и выходит та самая женщина, которая ему снилась. Он обалдевает настолько, что сначала даже не рад. Тем более она с каким-то мужчиной. Но потом они понимают, что все это неспроста, и начинают встречаться. И сначала ругаются, но, вспомнив о прошлом, спохватываются и начинают любить. Сперва неумело, потом все чище и чище.

И так во всем.

И постепенно он понимает, что любить надо всех. И тот мужик становится его другом. В это время он уже способен удивляться всему. Он, как дитя малое, чувствует, что над ним Бог.

И этот мир опостылевает ему. Он хочет родиться и разом покончить – с криком влезает в мать и, дав плод, тайны мира постигает внутри, потом отходит к отцу. А отец, немного погодя, – к своему отцу вместе с ним, а тот – к своему, и так дальше, пока праотцы не выкопают Адама и через него вместе со всеми не уйдут к Богу. Тогда уже не будет добра и зла, а будет одно.

Так было десять миллиардов лет назад, и так будет, когда свет дойдет до предела. Красное смещение тогда сменится синим, расходившиеся галактики начнут сходиться, исчезнет идиотизм и наступит рай на земле.

Элегия

Andante

День был хмурый. Темные облака клубились низко. Плыли по небу два ангела. Ангелы были старые и в исподнем.

Плывут они, плывут, на солнце жмурятся и фыркают. А насчет земли сомневались: муть одна, тучи серые, и где там твердь – непонятно, может, никакой тверди нету, а всю эту дребедень насквозь палкой проткнуть можно. Один ангел набок оборачивается, рукой под себя гребет и говорит другому:

– Фль… фль… Дно меряю.

Второй ангел плыть перестал, заколыхался тихо на месте, а первый воздуха в грудь набрал, из облаков высунулся, крыла над собой простер и вниз топором пошел.

А внизу была дача, а на даче отдыхал Юрий Васильевич Медведев, школьный учитель труда по прозвищу Помидор. Он в это самое время пил чай на свежем воздухе, а жена его, Валентина Петровна, занималась в домике стиркой. Пьет Юрий Васильевич чай с блюдечка, пьет – и видит: с неба спускается нога в исподнем, а на ноге – ногти, вкривь и вкось завороченные, а от исподнего штрипки свисают. И когда в самовар ткнулись, чуть самовар не перевернулся.

– Ап… – поперхнулся Юрий Васильевич, ухватив самовар. – А!.. Валя!.. Валя!..

Валентина Петровна из домика выбежала, и с нее на крыльцо хлопья пены посыпались.

– Валя, – говорит Юрий Васильевич, – а сейчас ножища-то какая с неба спустилась!

Валентина Петровна глазами помигала, близоруко щурясь, а потом обратно побежала.

– Ноготь – во! – сказал Юрий Васильевич и, сотворив из пальцев сердце, приладил к блюдцу – кто кого больше. Потом, откинувшись на стуле, стал чистить зубы языком и смотреть на соседа, который красил сарай.

– Есть, – выдохнул ангел.

Сосед красил сарай.

Любовь и смерть Виктора Оверьянова

Витька Оверьянов, сантехник треста «Севсантехмонтаж», не терпел насилия над своей личностью. Даже в армии, в ночь тревоги, его будила внутренняя причина, а не крик «Подъем!». А до и после армии он затыкал будильник по утрам прежде, чем тот зазвенит.

Я смотрю на этот будильник, накрыв ладонью плечо. Как это случилось, что я нес вчера тяжелый гроб с Витькой Оверьяновым?

* * *

…Рука ударилась в преграду. Было темно, он не знал, что разбудило его. Он хотел подняться, но стукнулся башкой о вдруг низкий потолок, упал на лопатки и перестал дышать.

Мир захлопнулся вокруг него.

Он стащил с носа шляпу и, без толку моргая, сказал пропавшим голосом матюг.

Потом полез в карман за спичками и замер, удивившись присутствию кармана вместе со спичками. И тут же еще больше удивился присутствию шляпы на голове. Он стукнул себя по носу затекшей рукой, потрогал шляпу, нащупал на ней прореху, зашитую проволокой, нащупал карман на груди, шуруп в кармане и паклю. На нем была роба.

Он опять попытался подняться, медленно и осторожно, и второй раз потолок остановил его на подъеме. Он застыл под тупым углом, касаясь шляпой невидимой преграды, потом упал на лопатки и, шумно вздохнув, полез в карман за спичками.

Руки тряслись, когда он чиркал спичкой. Светлячок пламени выхватил из темноты тускло-серую жесть, со всех боков окружившую его. Огонь обжег пальцы, он бросил спичку, тут же вытащил новую, руки тряслись еще сильней, и спичка сломалась, ударившись не туда, он вытащил еще одну спичку и уронил куда-то коробок. Хлопая возле себя ладонью, он вдруг озлился и со всей силы ударил кулаком по дурацкой жести, та вздрогнула. Он пососал кулак. Он узнал ее. Надо было смеяться, но он не мог начать.

Он спал посреди пустыря, на стройке, в огромном цехе, в трубе вытяжной вентиляции.

* * *

Вот какое дело: в тот день работа валилась из рук. Бывают такие дни: аж нечем дышать, будто гадость кому сделал.

Их было двое – он и сварщик Виртуоз. Время от времени приходил мастер, курил, а уходя, гнал работать. Он с детства не выговаривал «р», он говорил «трлиста», «парловое». Виртуоз клал на плечо пачку электродов, уходил в цех, шаркая тяжелыми башмаками. Мастер, скособочась, уходил в другую сторону, Витька бросал ему вслед папиросу. «Трлиста рлублей», – передразнивал он мастера, вставая.

Работать все равно не было сил.

Придя в цех, они сваливали инструменты на пол и падали сами. Виртуоз, надев огромную негнущуюся рукавицу, мешал возле себя рассыпанный малярами порошок, а Витька, лежа, глядел на Виртуозову гусиную шею, на толстую ржавую арматуру, торчащую из стены, и это не могло кончиться, не было мочи терпеть.

Когда совсем зарябило в глазах, он молча бросил Виртуозу ключи от будки. Виртуоз молча встал и пошел переодеваться, а Витька от нечего делать стал кидать кирпичами в голубей, которые, свистя крыльями, летали под потолком.

Он был один во всем огромном цехе, гулкое эхо отзывалось на удары кирпичных обломков о стены, о трубы, сваленные на бетонном полу. Голуби, свистя крыльями, взлетали испуганно, кирпичи ударялись то в стену, то в кран, и превращались в крошево, и розовая пыль повисала в воздухе, а один голубь не хотел никуда улетать и сидел на месте, не обращая на кирпичи внимания.

Витька присел и покурил, глядя в бетонный пол, потом бросил папиросу в траншею и снова стал кидать кирпичи. Тот голубь сидел на прежнем месте и только изредка взмахивал крыльями, потом свалился на пол.

А тут пришел и Вовка Виртуоз, неся в руках сверток. Развернув сверток, они выпили, как потом писал Виртуоз в бумаге, «в размере примерно по 300 грамм портвейна «Кавказ» и закусили хлебом и зеленым луком. Потом пошли смотреть на убитого голубя. Голубь лежал кверху лапами, лапы у него были все в белых прожилках, как в чулках, а вместо головы торчал красный кукиш. Виртуоз столкнул его ботинком в траншею и сказал, что это больной голубь и потому не улетал. Потом, разложив чертежи на бетонном полу, они спорили, как идет обратка, потому что обратка не лезла в дыру: Витька говорил, что обратку согнули не так, а Виртуоз – что не там дыра; потом махнул рукой и опять пошел переодеваться.

После второй бутылки (о которой Виртуоз не писал в бумаге) Витьку разморило, солнце, проникая в окна и щели, нагрело жестяные трубы, голуби ворковали под потолком, Витька уже начал дремать, сидя на чертеже, и тут леший принес мастера.

Мастер, зайдя со свету в темный коридор, ничего не видел, а Витька с Виртуозом видели его и, пригибаясь, полезли в разные стороны.

«Чего он боялся? – говорил потом мастер каждому встречному. – Чего он полез в эту трлубу от меня?»

Витька, лежа в трубе, слышал, как мастер ходит и зовет их, потом вроде бы все стихло, но стоило ему шевельнуться, как снова раздались шаги, мастер натыкался на трубы, один раз даже, матерясь, заглянул вроде бы в Витькину трубу, и тому стало все равно, он устал ждать, он закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Он не спал перед этим всю ночь и уснул тотчас.

* * *

Будильник, не заведенный, остановился в три часа утра.

* * *

Он перевернулся на живот и пополз наружу. От холода текли сопли, ноги плохо сгибались, ползя, он приподнимал зад и шаркал им о потолок трубы. Труба должна была кончиться, он хотел встать и, не вставая, уперся спиной: труба не кончилась. Он подумал, что ползет не в ту сторону, хотел развернуться, согнувшись в три погибели, но труба не позволила ему, только шея заныла от напряжения. Он пополз раком, кверху животом, ползти было неудобно, он отдыхал, лежа на спине и моргая. Рябило в глазах, фонари и полосы тряслись в темноте, он выгибал живот и полз опять, пока не уперся в преграду ногами.

Его труба вошла в бок другой трубы.

– Виртуоз! – крикнул он и ударил кулаком по жести.

Отвечало гулкое эхо. Фонари разбегались и медленно выплывали обратно. Он слушал эхо, потом хлопал себя по карманам, вытащил пачку папирос, еще раз похлопал по всем карманам и не нашел спичек.

Тяжело дыша ртом, он перелез в новую трубу, развернулся и, просунув голову в трубу старую, высморкался в ней, воздух заткнул изнутри уши. Призрак неудачи стал дразнить его. Он шмыгнул залипшим носом. Он понял, что трубы состыковали и подняли под самый потолок, и он там.

Он хотел свернуться калачиком, но вытянулся во всю длину, дрожа от холода. Он не мог вспомнить, на чем крепятся эти трубы. В голове стоял плотный шум, ему казалось время от времени, что он спит. Он искал, за что бы ухватиться мыслями. Он ухватился за ночь, потом за цветы, потом за Люську Малакину. Маленькое счастье, беспокоясь, подавало признаки жизни. Дрожа, он улыбнулся и стал дуть в кулак.

* * *

Я знаю все. Кто такой был Витька Оверьянов? Он был мой лучший друг: нет лучше того друга, с кем делил все пряники в армии.

А кто такая Люська Малакина? Ха, Люська Малакина! Четыре года мы учились вместе, и наши дома стоят рядом.

Я любил ее, как и все. Наши дома стоят рядом. Уезжая из города, я писал ей письма, как и все, на которые она не отвечала, как и всем. Потом ответила ее мать Елена Геннадьевна. Она по-доброму и сурово объяснила мне всю нелепость моих писем и подписалась: «Елена Геннадьевна».

Я берегу это письмо. После него я почувствовал себя мужчиной. Дело было в армии, потом все говорили, что армия сделала из меня мужчину. Помню, все смотрели кино, я сидел в библиотеке и писал ответ Елене Геннадьевне. Я написал ей ответ и подписался: «Павел Петрович».

Такой вот эпизод.

Ну, и у Витьки было то же самое, то есть не то же самое, а еще глупей, чем у меня. По крайней мере Люська знала, что я ее люблю, а он от природы был молчун. Написать кому-то письмо? – упаси Бог. Бывало, за целый день скажет на эту тему всего два слова: «бляха» да «муха». Зато он был у нее в комнате.

Однажды иду на обед – навстречу он, весь багровый, усы торчат, на спине рюкзак, а в нем – шестьдесят килограмм чугуна, шесть секций радиаторов. Меня он не заметил: не было места в голове.

Он поднялся на пятый этаж. Он вторгся в ее квартиру, он отодвинул плечом Елену Геннадьевну, едят ее мухи. Он кратко обронил, что по чертежам у них не хватает секций, и, сбросив ношу, ушел в подвал перекрывать стояк. И потом целый час возился в ее комнате, мало обращая внимания на Елену Геннадьевну, которая ходила около и зудела. Он с умным видом прислушивался к трубам, он разложил инструменты на газете, которую принес с собой, он спускал воду в таз, который ему дали. Он был целый час в ее комнате.

А в тех батареях, которые привозят на стройку, прокладки старые, твердые, эти батареи потом будут течь. Он поставил новые прокладки. Он разбил на черепки все батареи города, которые плохо лежали. Он разбивал их кувалдой, откручивал ниппеля, вынимал прокладки. Вы видели гору чугунных обломков, когда приходили смотреть на Витьку? Это памятник любви.

Он так хотел, чтоб ей было тепло! Он мучился и гордился этой любовью. Он мог бы все стены в ее комнате сплошь увешать чугунными батареями. В его сознании добро и тепло стояли рядом: раньше он был бы печник.

Потом пошли цветы.

Однажды просыпаюсь: посреди ночи звонит телефон. Сердитый голос, не здороваясь, кричит:

– Слушайте, имейте совесть! Я в милицию пойду!

Я ничего не понял и сказал:

– Идите к черту!

Что он делал? Он покупал с вечера огромный букет цветов и ночью, в разное время, придя к ее дому и поднявшись на пятый этаж, совал букет в ручку дверей. Потом нажимал на кнопку звонка и убегал. Елена Геннадьевна, зевая, открывала дверь, букет падал ей под ноги, она, ругаясь, пила валидол, плюя на пальцы, листала записную книжку, будила по выбору Люськиных поклонников и пугала их милицией.

Мы не боялись милиции: на нас не хватило бы камер.

Потом она уже привыкла к звонкам и не ходила открывать ночью, а только вздыхала и переворачивалась на другой бок, а цветы вытаскивала утром.

Вот почему он уснул в трубе.

Он стал много понимать в цветах. Однажды он объяснял мне разницу между пионом и георгином, но я не понял его.

* * *

Упершись лбом в жесть, он дул в кулак, будто в горн. Он думал, как Люська не спит ночами, гадает, кто это дарит ей цветы по ночам, и как тайно ждет новый букет, волнуясь и радуясь. Он вспомнил, как ходил к ней с радиаторами. Он не любил вспоминать про это. Люська тогда предстала перед ним всего на секунду – запахиваясь в длинный халат, она вышла из своей комнаты и ушла в материну. Он не мог смотреть ей в лицо, он опустил глаза и нечаянно увидел Люськин розовый трусман. Каждый раз, когда он вспоминал об этом, его мучил стыд, он хотел забыть про это и не мог, каждый раз он хотел вспомнить картинки на стенах, чайную чашку и книжку без картинок, а вспоминал только розовый трусман в прорези халата, и это мучило его.

* * *

Он вынул голову из старой трубы, просунул ее в новую и опять пополз вперед, шаркая задом об жесть.

С Люськой в голове ползти было легко и беззаботно, он верил, что ночью опять понесет ей цветы. Он полз, шмыгая носом, и, закрывая глаза, окунался лицом в букет георгинов. Натыкаясь на преграды, поворачивая все в новые и новые трубы, он верил, что будет конец этим трубам, и он вылезет на свободу.

Судьба дважды издевалась над ним: он чувствовал приток свежего воздуха, торопился, стуча по жести шнурками, и упирался головой в вентилятор. Вот она, воля, за стальными лопастями, которые податливо крутятся. Можно высунуть руку и помахать ею на воле, можно крикнуть что-нибудь, и было совсем не страшно. Он звал сторожа, называл Виртуоза «Вовик», но стройка будто вымерла, было темно и пусто, лишь вдалеке мерцали огни, и так было два раза. И еще один раз что-то с визгом и скрежетом вывернулось у него из-под локтя – он растопырил пальцы, думая, что труба развалилась и он полетит вниз, но это оказалась пустая бутылка, невесть как очутившаяся в трубе. Нащупав бутылку, он бросил ее под себя и лягнул ногой. Все звуки в этой трубе были гулки и громоподобны, временами жесть, вогнутая вовнутрь, под тяжестью тела с громом прогибалась обратно, и тогда он замирал. Наконец ему подуло в глаза в третий раз. Он уже устал и не торопился.

Он вылезал из трубы осторожно, ничему не доверяя. Руки нащупывали бетонный пол – как это пол? – он не доверял бетонному полу. Здесь не могло быть бетонного пола. Где-то сбоку маячил свет. Он пополз к нему на четвереньках.

Потом остановился в раздумье.

Может, ему показалось: он спит, и чуть слышно под полами, за стенами, кричат уж в других ротах: «Рота, по… Рота, подъем!..» – и дежурный, гулко ступая, идет по коридору.

Поэтому, встрепенувшись, он вскочил, сделал шаг, а на втором ему стало сладко и щекотно, он подумал еще, что его койку подняли ночью на верхний ярус.

А потом тяжелая вата свалилась на него, он увидел всё в желтом свете, все убегали, нашалив. Улыбаясь, он сел, взял голову руками и ощутил острые кромки, медленно лег набок и очень хотел проснуться, но не смог.

* * *

А я узнал вот как: синий дым стоял в коридоре, Вовка Виртуоз, нагнувшись, приваривал загнутые лапы к буржуйке странного вида, и я спросил, для кого, и он сказал, кашлянув: «Для Оверьяна», а в углу на мокрых опилках лежала звезда из кровельного железа и фотография в рамке. Он был там с вытаращенными глазами.

* * *

–  Зачем вы мне это рассказываете? – пожмет плечами бабушка, божий одуванчик, заслуженный деятель культуры, и будет крошить крошки голубям, потому что голуби ей дороже.

А с Люськой Малакиной мы будем стоять рядом, она будет смотреть на фотографию, я буду глотать свою муть и держать платок у разбитой губы, потом она обернется, и я увижу в глазах ее слезы, и она скажет светло и сочувственно, будто извиняясь:

– Я не люблю тебя, Паша.

Мцыри

« Старик! Я слышал много раз,

Что ты меня от смерти спас».

М. Лермонтов

«Старик, я Вейсберг. Хочу тебе сказать, что мне нравятся твои работы».

Слепышев

Перед ним был зеленый дом, над ним – голубое небо; он стоял посреди толпы граждан, весь в опилках, в мятой шляпе, в драном пальто, и граждане, человек двадцать, смотрели и вверх, и вниз, и на него самого, и двигались как-то сдержанно и взволнованно, как бы затаив дух, как бы обступив раздавленное тело, как если бы там лежали выпавшие мозги, на обочине, или это не он, а голая баба стояла, накинув пальто на голые плечи. Проезжая мимо, я увидел перед ним мольберт и чуть не упал с велосипеда. Это был живописец.

Не в том дело, что живописец, живописцы-то у нас бывали – с тех пор как был обнаружен в нашем городе суровый северный лаконизм, – но сограждане! Сограждане мои, проходя мимо живописца, обычно лишь выпячивали грудь – от гордости, наверное. Чтоб кто-то остановился, да заглянул в полотно, да чтоб не один, а сразу человек двадцать! Протискиваясь к живописцу, я еще подумал, что это экскурсия из другой страны, но мадам, в чей зад я заехал грязным колесом, в ответ на мое «извините» сказала:

– Я тебя счас извиню сумкой по башке! – что рассеяло мои последние сомнения.

Граждан остановило не что иное, как именно пламень искусства. И, протиснувшись к живописцу, я понял, какой именно пламень. Горело нечто такое рыжее с искрой – «Космос, женщина и вращение», как это обычно называют, или, если зеленый дом, то обязательно «Зеленый дом = неизбежность» – в общем, то, что и в самом деле встречалось моим согражданам редко, да и то уже в готовом виде, а не в мучительном процессе создания. А он смотрел поверх мольберта через очки в тонкой оправе и трансформировал увиденное в ржавчину – у них на глазах. Они и стояли.

– А вот тут, – сказал какой-то огненный – имею в виду волосы – юноша, показав пальцем в центр композиции, – надо написать: «Сплавконтора».

Контора занимала угол зеленого дома.

– Писать – это не значит рабски копировать объект, – отведя кистями палец юноши, ответил живописец. – Это значит уловить гармонию между многочисленными отношениями и перевести их в собственную гамму.

Я смерил его взглядом и не удержался, чтоб не сказать:

– А, так вы Сезанн! Я-то думал, Кандинский.

Он посмотрел на меня и криво усмехнулся:

– Вы из художественной школы.

– А у вас мазня, – сказал я.

– Архивариусы, – ответил он.

– С какого курса вас турнули? – спросил я.

– Александр Шилов – наш советский Рафаэль, – съязвил он. – Вы, кажется, работаете на улице Шилова?

Я сказал:

– А вы живете в богадельне.

Он запнулся, но тотчас ответил:

– Вы убиваете детей.

Он ткнул в полотно кистью.

– Во-первых, это не тот Шилов, – сказал я. – А во-вторых – вот что вы тычете?

Он бросил кисти.

– Приходите ко мне, и я покажу вам настоящее искусство.

– Ну?! А где вы живете?

– Вы же сказали.

– Я не помню.

– Я расписываю ваш дом престарелых.

Я пошел к нему в воскресенье. Я взял с собой пять рублей.

* * *

Теплоход «Аксаков» привез меня на кирпичный завод, я сошел вниз по сходням, попрыгав на сходнях, прошел через картофельные поля, наблюдая валявшиеся там и сям разбитые, раздавленные корзины. Школьницы в голубых трико убирали картошку с полей, а корзины привозились из богадельни. Богадельня со времен оных помещалась в братских кельях бывшего монастыря, монастырь тот помещался средь полей и имел замшелые стены и обрушенные ворота. Я постоял под воротами, вертя перед носом ромашку и думая, как войду.

«Бывало, сезон – наш бог ван Гог, другой сезон – Сезанн…» Распахну дверь…

– Мать, – сказал, увидев старуху с ведрами, и старуха подпрыгнула от неожиданности, – где тут у вас художник живет?

– Чего надо? – раздалось откуда-то сверху.

Я оглянулся.

Почерневшая от времени лестница лезла будто прямо в облака, но на полпути, как солдат, резко поворачивала к толстой храмине, похожей на тюрьму, и упиралась в стену, и там, широко расставив ноги, стоял старик на фоне облаков и держался за водосточную трубу.

– Художник где тут у вас?

– Не поймать.

– Как – не поймать?

– Чего?!

– Художник где тут у вас?

– Ой, он не слышит, Афиноген, – сказала бабка.

– А где тут у вас художник?

Я смотрел на бабку, а бабка смотрела на меня и чего-то как будто ждала, раскрыв рот, потом голова ее дернулась, и она, хлопая глазами, забормотала:

– Ой, не знаю я, парень, знашьте в музей тебе надо?..

– Чего надо? – крикнул сверху Афиноген.

Я пошел вокруг храма. Открывавшиеся перспективы на храм и кельи, как пишут в монографиях, были просты и гениальны. Как добавил бы Георг Вильгельм Фридрих Гегель, содержание тут проникало собой форму. Под ногами скрипели стекла бутылок, невидимые в траве.

– Девочка! – крикнул я, увидев девочку, и девочка, шарахнувшись, старательно побежала от меня во весь дух.

– Чего надо? – раздалось сзади.

– Возьми рупор, капитан, – сказал я, обернувшись и идя задом наперед. Афиноген, вцепившись в перила лестницы, как гимнаст в брусья, полез с облаков на землю. Он выбрасывал одну ногу и волочил другую, и при этом был такой шум, будто катилась арба.

– Браво, – сказал я, идя задом наперед, и похлопал в ладоши.

Старуха, поставив ведра на землю, смотрела на меня и хлопала глазами. Я хотел бросить им ромашку, но ткнулся рукой в забор. Тотчас раздался крик:

– Кто там?

– Чего надо? – как эхо, откликнулся Афиноген.

Тогда я пошел вдоль забора, ведя по нему пальцем. Пусть живет и крепнет забор, ведущий меня по родной стране! Кто мешает ему, кто сбивает меня со стези?

– Чего тебе? – обернувшись, спросил я белобрысого мальчика, который шел за мной и повторял: «Дядя, дядя».

– Вы ищете художника? – спросил мальчик, отгибая указательный палец, чтоб показать мне, где художник.

– Нет, не ищу, – сказал я.

Мальчик радостно двинул рукой, но будто наткнулся на стекло и поглядел на меня погрустневшими глазами.

– А что, разве здесь есть художник?

Он кивнул.

– Очень интересно, – сказал я. – Ладно, веди.

Мы пришли к той же толстой храмине, но с другой стороны. В открытую дверь виднелась лестница. Возле двери стоял бак для мытья сапог. Я смотрел в этот бак. Вода в нем покрылась ржавчиной. Определенно, живописец в драном пальто тоже заглядывал сюда, размышляя о судьбах мира – поэтому искрящаяся ржавчина легла отпечатком на все его творчество. Но почему она? Почему не суровые стены? Не эти корявые березы, застывшие в молчании? Не эти застывшие облака? А главное, почему не люди? Распрямившись, я увидел двух мальчиков у стены: один, белобрысый, отворачивался, другой, черный, глядел исподлобья, вывернув ноги и ковыряя кирпич сандалией. Ученики, подумал я. Он их научит! Гоген на Таити. Я плюнул в бочку.

Однако идти расхотелось. Все эти обряды, ритуалы… Щит иронии. «Я люблю смотреть, как умирают дети…» Я поймал себя на том, что застегиваю верхнюю пуговицу. Да что в самом деле! Это же немощь, дьячки, копеечные свечки. Местного масштаба. Ме-е-естного…

Я бросился вверх по лестнице, перешагивая через две ступеньки. Лестница была узкая и крутая, она поворачивала то туда, то сюда, я налетал на стены, меня озарило светом из узкого оконца, я шел, касаясь рукой стены, и вот на самом, казалось, конце, в полном мраке, только я хотел сказать: «За мной, ребята!» – как что-то хлопнуло с яркой вспышкой… Кровь бросилась в голову, я нагнулся и услышал сзади счастливый смех.

– Ты пришел, – сказал надо мной дьячок.

Я протянул руку и нащупал чугунную штангу точно на уровне глаз. Я залепил лицо холодной ладонью.

– Проходи, – сказал дьячок.

Я шагнул на голос, споткнулся.

– Тихонько, – сказал он.

– На кой черт здесь монахам турник? – простонал я.

– Не знаю, – ответил он. – Проходи.

И забубнил что-то, удаляясь, или так только казалось мне. В ушах стоял страшный шум, я ковылял, ничего не слыша, и проклинал и дьячка, и монахов, и себя, идиота. В темноте возникла огромная буква Г, и только после удара крови, болью отозвавшегося в голове, я понял, что это всего лишь открывшаяся дверь.

– Проходи, – сказал дьячок.

Пригнувшись, я прошел. Тусклая лампочка выхватывала из полумрака красное пятно одеяла на раскладушке. Дьячок поставил передо мной деревянную скамью, а сам забрался с ногами на раскладушку, покрытую одеялом. На ногах у него были серые шерстяные носки с заплатами на пятках, поэтому он передвигался бесшумно, а мне казалось, что я как-то странно оглох – слышу одни голоса. Чтобы разубедить себя в этом, я пошаркал подошвами об пол. Потом сказал:

– Дрянной свет.

Мой голос утонул в толстых плотных стенах.

– Что? – не расслышал он.

Я не ответил. Я осматривал здоровым глазом жилище. Келья. Грязная донельзя. Хлопья пыли на полу, закопченные обои, полосы от раздавленных насекомых. Никаких лаптей, ковшей, прялок и пр. – только красное ватное одеяло. Бумаги и картонки – кучами на столе, под столом и во всех углах. Дьячок сидел на красном одеяле, обхватив ноги руками, и настороженно смотрел на меня. Вместо глаз у него были две лампочки, отражавшиеся в стеклах очков.

– Жил художник в нужде и гордыне, – сказал я, глупо улыбнувшись.

Он соскочил с раскладушки и пошел к окну. Я думал, он вытащит что-нибудь из оконной ниши, но он, не дойдя до ниши, повернул обратно, запустив пятерню в свои жесткие волосы. Рассматривая нишу, я увидел торчащую оттуда банку из-под сельди иваси.

– Вместо сковороды, – сказал я.

– Что? – не понял он. И, не дождавшись ответа, опять стал ходить взад и вперед, скребя голову, и, когда проходил под лампочкой, видно было, как из головы у него летит пыль.

– Вот что, – сказал он наконец, тронув меня за руку. – Я вчера пьян был, ты извини, у меня ничего такого нет. То есть вообще ничего нет.

Я уже начал садиться, но, изумленный его словами, выпрямился и отомкнул второй глаз, отчего все стало слегка зеленым.

– В общем, у меня ничего нет, – сказав это, он взял со стола какой-то черепок, повертел его в руках и бросил обратно.

Помедлив, я сел на скамью – и чуть не перевернулся, потому что сел на самый край.

Дьячок посмотрел на меня и спросил:

– Ты актер?

– То есть?

Он посмотрел мне в глаза и отвернулся. Некоторое время я сидел совершенно ошарашенный.

– Зачем ты пришел? – спросил он, глядя в сторону. – Ты пришел купить у меня что-нибудь?

– В каком смысле?

– Ну, купи! Купи у меня что-нибудь. За бутылку, да?

Я вытащил из кармана пять рублей и протянул ему. Дьячок, помедлив, соскочил с раскладушки, взял пять рублей, постоял в нерешительности, потом присел на корточки и стал рыться под раскладушкой. Он вытащил оттуда складной стульчик, этюдник, долго перебирал измазанные гуашью картонки, как будто они имели в его глазах различную ценность, наконец, подал мне несколько штук. Я, стараясь не запачкать руки, пересмотрел картонки, взглянул на дьячка – он все сидел на корточках у раскладушки, – потом опять вгляделся в однообразные пятна блеклой потрескавшейся гуаши. И тут меня осенило: он же дал мне свои палитры.

Я чуть не бросил картонки на пол, но удержался и, выждав немного, сказал:

– А люди у тебя есть?

– А это и есть люди.

Он протянул еще.

– Там люди, а это – химеры.

Химеры были такие же блеклые пятна.

Тогда я сказал:

– Вот это неплохо.

– Что?

Я промолчал.

– Ты спрашивал, с какого курса меня турнули, – сказал дьячок. – С первого.

– Вон как, – сказал я.

– Да. На втором я пробыл всего неделю.

Тут я насторожился, потому что он произнес это как-то замедленно, будто прислушиваясь к чему-то. Я сам в этот момент услышал какой-то шорох. Я подумал, что это опять пионеры, но, когда поднял голову от картонок, увидел, что дьячок смотрит на меня, сняв очки и щурясь. Он тотчас надел очки и запустил пятерню в волосы, но я успел почувствовать этот взгляд – на объект. На меня, скамью и стену как на объект. Только я начал обдумывать это дело и уже поднял картонки, чтоб бросить их на пол и спросить – что-де? – как вдруг что-то бабахнуло подо мной, и я от неожиданности полетел со скамьи. Дьячок вскочил и, заглянув под стол, схватился за грудь, заметался по каморке, приседая и глядя под стол. Я запутался ногами в ножках скамьи и долго не мог подняться, а когда поднялся и заглянул под стол, отворачивая в сторону последний здоровый глаз, то невольно отпрянул. На полу лежала оглушенная серая крыса, а рядом с ней – огромных размеров перевернутый капкан, предназначенный не иначе как медведю. Крыса прижалась к полу всем своим телом и смотрела перед собой остекленевшими от страха глазами, ее худая костлявая морда выражала страдание. Дьячок, приседая, судорожно прижимал руки к груди и скрючивал пальцы. Он повернул ко мне лицо, и я увидел, как у него дрожит подбородок, что он хочет сказать что-то и не может. Я зачем-то показал ему на кочергу, которая валялась тут же, он, перестав приседать, уставился на кочергу, схватил ее и тут же бросил. Обратив ко мне лицо, он разжал губы и выдавил:

– Хорошо… Ах, как хорошо…

И снова схватился за грудь, все его тело содрогалось от ударов сердца. Я, не отрываясь, смотрел на него, напрягшись, как сжатая пружина. Боль, казалось, пульсировала в обоих глазах, и багровый туман, переливаясь, заполнял все вокруг.

– Я… – сказал я.

Дьячок резко обернулся ко мне, и тут я увидел его глаза, его белые глазные яблоки и его глаза, возникшие из ничего. Он опять смотрел на меня как на объект! Только более яркий!

– Пошел ты к черту! Понял? – крикнул я, и мой голос испугал меня, как сирена.

Я вышиб рукой дверь и бросился в темный коридор. В голове моей промчались разные мысли, и последней из них была та, что сейчас я врежусь в чугунную штангу, но я не пригнулся, заторможенный странным убеждением, что это так и надо, и в следующий миг, провалившись ногой в пустоту, ударился головой о штангу… Потом – свист и твердые предметы со всех сторон. Немного погодя темноту сменила радуга – я вошел в нее, запнулся за что-то и упал на землю, хлопнув лопухами. Я тут же поднялся на корточки и скорее нащупал, чем увидел корни березы, ее теплый ствол. Сзади что-то мешало мне, чьи-то руки мешали. Напрягшись, как мог, я всмотрелся и различил дьячка: он клал надо мной поклоны.

– Что ты? Куда ты? – и вдруг, прижавшись, укусил меня за плечо. – Ты… Мы… Я и ты…

– Э, – сказал я и взял его за волосы. – Э!

Он поднял голову и, задыхаясь, как после долгого бега, заговорил:

– Мы же не поговорили совсем. Понимаешь… Я… Подожди. Мы были мирные закатисты, мы никого не трогали. У нас был тихий учитель! – оставив мое плечо, дьячок встал и толкнул ладонью воздух. – «Схватить оттенок – и под диван! И под диван!» Я не видел ничего в закате, кроме заката… Ну, красное солнце… Ей-богу! Оказалось, что закат – это… оказалось…

– Народу нужен восход, – сказал я.

– Да… Экскаватор. Нет! Я… Я понял, что… Я ничего не понял. Что такое белый лист вообще? Что такое холст?

Я хотел сказать, что белый лист – это место встречи людей, но вспомнил, что это ведь театр – место встречи людей.

Он говорил что-то еще про тюрьму, что он убегает из тюрьмы, бежит все прямо и прямо и опять прибегает в тюрьму, в ту же самую, а я хотел ответить, что надо наискось, но опять удержался.

– Я ничтожество, ничтожество, – говорил он. – Я не могу ничего… Районный уровень… Господи! Зачем ты уходишь? Я…

А я ему говорил, что он падал в опилки с мольбертом, пьяный, и теперь вот в носках по лопухам, а я – дерьмо перед ним, вот что, дерьмо, дерьмо и дерьмо.

Впрочем, если честно, то я не говорил таких слов, я их думал про себя. Но и он мне, если честно, не говорил много чего.

Собственно, в вульгарном смысле не было и никакого дьячка, не было монастыря, не было собаки, которая прибежала и стала лаять, не было Афиногена, который пришел и стал ругаться, – ничего этого не было или было, но было совсем другим.

Я не пошел к нему в воскресенье.

Овдин

Овдин – это тот высокий старик с красной лысиной, которого пионервожатая позвала на сцену, и он пошел, и остановился в проходе, и стал топтаться на месте, а потом опять пошел. У которого в горле застряла картофелина, и никто ничего не понимал, когда он говорил, и пионервожатая громко переводила, что он в Гражданскую воевал против англичан, брал остров Мудьюг и город Шенкурск. Потом ему повязали на шею красный галстук, и он сидел на сцене в валенках, положив ладони на колени, и дышал, раскрыв рот.

– Как вы дышите, дедушка! – сказала ему пионервожатая. Он приклонил ухо, перестав дышать, но не услышал и махнул рукой, и опять задышал, облизнувшись. Он глядел поверх нас, пионеров, и один глаз у него был мутный и слезящийся, а второй – яркий, сухой и неподвижный.

Это тот старик, Иван Михайлыч, которому говорили в больнице:

– Не залеживайся, дед! Зима скоро!

Которого не слушались ноги, и он сидел на койке и шаркал тапками по полу, и дышал, глядя в пол. Который был не глухой, но все звуки проваливались у него в какие-то дыры, и когда таракан выбегал на поверхность, он бил по тумбочке, не соразмеряя силу удара с силой возникшего звука, отчего задремавшие вскакивали. Я спросил его в сумерках, воевал ли он с англичанами. Он смотрел вопросительно, открыв рот и шевеля языком, и схватился за костыли после второго вопроса. И я спросил в третий раз, и он ответил, махнув рукой:

– Как не воевал!

Это Ванек Овдин, пулеметчик, сидевший с пулеметом на дровяном складе в Обозерске и державший под прицелом крыльцо избы, в которой умер от ржавого гвоздя кочегар Гостев. Огромный плотницкий гвоздь был налицо, но кто втыкал его в ухо кочегару, осталось нераскрыто. Видели, как отшатнулся кочегар, входя в избу, как в лицо ему совала икону старуха из темноты.

Теперь там под холодным солнцем стоял бесстрашный комиссар Бобыкин, держась за косяк. Тот Бобыкин, который звал Гостева Глостером, а Овдина – Оуэном. Он стоял на крыльце и соглашался, что надо стрелять без пощады.

– Но не в эту же старуху Лизавету, – говорил он, держась за косяк. – Я вам, товарищи, предлагаю стрелять в главную контру, через которую гибнут товарищи. – Он переступил с ноги на ногу и плюнул через перила. – Я вам предлагаю Господа Бога нашего Иисуса Христа расстрелять к едреной матери.

После чего, развернувшись, ушел в темноту сеней и появился, согнутый, с иконой под мышкой.

– За неимением Христа, – сказал с досадой в голосе, разгибаясь, – расстреляем пока что Божью Матерь, потому как, товарищи, один хрен.

И поставил икону в траву, у сруба колодца.

– Именем Реввоенсовета республики, – сказал он, суя руку в деревянную кобуру, – по заклятому врагу рабочих, солдат и матросов… Огонь!

Ударили враз тридцать винтовок, и разлетелась в щепы икона, и упала на подоконник старуха, смотревшая из окна.

А Ванек Овдин смотрел на все это через пыльное оконце дровяного склада, он смотрел то туда, то сюда, и в глазах его разлетались, будто пугаясь, черные мухи голода. Он был посажен в засаду, на дровяной склад, на тот случай, что если все ж таки с неба опустятся ангелы, и хоть бы сам Георгий Победоносец, – чтоб разбить окошко поленом и ударить им в спину из пулемета.

Джон Аллер

1. Астроном Джон Аллер

Астроном Джон Аллер, закрыв правый глаз ладонью, левым посмотрел в телескоп и увидел, что на Луне идет снег.

– Ай, – сказал он и, оторвав от окуляра левый глаз, огромный, как луковица, приник к окуляру правым глазом, а левый закрыл книжкой. На Луне все равно шел снег.

– Ай бэг ер пардон, – сказал Джон Аллер и, взяв обеими руками стул, опрокинул его набок, ибо не знал, что делать. На Луне шел снег, и было темно, и Джон Аллер был один.

– Хеллоу! – крикнул я, держа толстый стакан.

– О! – сказал Джон Аллер и приложил к окуляру ухо.

– Хеллоу! – крикнул я. – Не идет ли снег на Луне?

– О! – сказал Джон Аллер, оторвав ухо от окуляра. – О, йес, я так вижу!

– Это я насыпал снег на Луну! – заорал я.

– О! – сказал Джон Аллер.

– Вы спросите, каким образом? Я постучал по стакану руками, и он сам оттуда посыпался! Черт меня возьми совсем!

– О! – сказал Джон Аллер, прослезившись, и захлопал в ладоши. – Олл райт! Вери гуд! Такой грустный Лун, и вдруг снег на голов! Олл райт! Сенкью вери матч!

И он подмигнул мне обоими глазами сразу, потому что они у него не закрывались поодиночке.

2. Джон Аллер и братья по разуму

Летней ночью, когда атмосфера становится черней, но прозрачней, астроном Джон Аллер выходит на балкон, кладет руки на перила и слушает, как шумит все вокруг, как шипит внизу пар, и спокойно жужжит фонарь, и глухо похрапывает чей-то мотор, горячий, укутанный темнотой, и полночный троллейбус гудит, устало взбираясь в гору, и вот там, за крышами, где небо светится снизу, отчетливо:

– У! – кричат нам братья по разуму.

Джон Аллер делает из рук рупор и отвечает им:

– У!

И паровоз на путях, вздрогнув, слушает и косит глазами в небо и в стороны, пока человек в стоптанных ботинках, нагнувшись и выпятив зад, сует ему под брюхо фонарь и смотрит туда.

– У! – снова кричит Джон Аллер с балкона, и паровоз, дрожа, пятится назад.

– Ё! – шарахается в сторону человек. – Ё! Балуй!

– У! – кричит Джон Аллер.

– У! У! – кричит паровоз и мечется по путям, пыхтя от нетерпения, встречая тупики и поворачивая и опять встречая тупики.

– Ё! Балуй! Ведьма! – кричит человек в стоптанных ботинках, и, спотыкаясь, носится за паровозом, и бьет его лопатой, и чуть не плачет от злости, потому что дома ждет суп, а тут еще этот дьявол, большой, но нервный, как женщина раз в лунный месяц.

3. Джон Аллер делает много открытий

Однажды я кинул в Луну толстым стаканом. Стакан до Луны не долетел, а, пролетев по параболе, упал прямо в телескоп Джона Аллера и разбил линзу. Астроном Джон Аллер очень испугался: он думал, что разбилось небо.

– О! – крикнул он, схватившись за сердце, и упал на пол.

Из-за линзы Джон Аллер целый день не мог работать. Сначала он лежал и ничего не делал, а потом стал ходить и делать открытия.

– О! – удивился Джон Аллер, увидев непонятную блестящую штуку, состоящую из двух частей.

– У-у-у-у, – гудела верхняя часть, если поднять ее над нижней.

Джон Аллер потащил обе части на балкон.

– Хеллоу! – крикнул он мне. – Вот что я открыл!

– Это телефон, – сказал я.

– О… – сказал Джон Аллер и побежал искать свой большой красный журнал для открытий.

– Ай! – крикнул Джон Аллер, запнувшись за крышку от телескопа. Взяв крышку руками, он вдруг открыл, что у нее пропала резьба.

– Опен-клоуз! – воскликнул Джон Аллер, вертя в руках крышку. – Телескоп как тепер туда-суда завинтишн?

– Да это сковорода, – сказал я.

– О!.. – удивился Джон Аллер.

До вечера он сделал еще пятьдесят четыре открытия, а ночью долго не мог уснуть.

– Ай бэг ер пардон, – бормотал Джон Аллер, ворочаясь с боку на бок, а потом не выдержал и побежал на балкон. – Ай бэг ер пардон! – крикнул он. – Тебе не страшн спат ночью темно?

– Нет! – сказал я.

– О! – сказал Джон Аллер с сомнением и на всякий случай перед тем, как лечь снова, надел на голову открытие № 22.

4. Джон Аллер любит

Джон Аллер любит книги с опечатками.

– О! – подпрыгивает он от восторга, найдя опечатку. – Гастроном! Ха-ха! Звезда колбаса! Вери гуд!

Еще больше он любит книги с вырванными страницами.

– О! – орет он во всю мочь, так, что я вздрагиваю. – Твенти сикс… Энд твенти найн! Ха-ха! Тепер ничего не понят! Вери гуд!

Он рассказывал, что в детстве любил Луну за то, что даже в телескоп у нее нельзя рассмотреть оборот. Однако потом саталлайт сфотографировал оборот Луны, и у Джона от любви к ней осталась лишь легкая грусть.

Теперь из всех планет он больше других любит Плутон, из всех туманностей – угольный мешок в созвездии Ориона, а из всей Вселенной – то, что на краю, за квазарами.

Другие астрономы всю жизнь бьются над разгадками. Джон Аллер же ищет загадки.

Джон Аллер – вечный холостяк. Когда другие смотрят на женщин, Джон Аллер смотрит на закрытую дверь, и любовь его максимальна. Она падает по мере того, как дверь открывается. Когда женщина входит, произносит: «Бонсуар, месье», – и раскрывает свой внутренний мир – Джон Аллер уходит искать большой красный журнал для открытий, и в глазах его, огромных, как луковицы, появляется легкая грусть.

5. Джон Аллер и соседи по Вселенной

Однажды мы с Джоном Аллером зашли к соседям по Вселенной. Я держал в руке толстый стакан, а Джон Аллер держал вилку, потому что у нас в это время как раз кончилась хлеб-соль.

– Хоум из сосед, – сказал Джон Аллер.

– Это значит, – сказал я, – хотим хлеба и соли.

Он говорит:

– Йес.

А те смотрят на него и говорят:

– На что тебе?

– Уэл, – сказал Джон Аллер и протянул вилку.

Вилка пошла по рукам. Соседка сама ничего не сказала, а ее муж сосед сказал:

– Алюминь.

– Ит стейс эз ит воз лефт, – сказал Джон Аллер.

Они смотрят на него с напряжением и ничего не понимают. Я перевел:

– Это астроном Джон Аллер. Он сейчас пойдет и съест глазунью. Видите, яйцо какое желтое и белые края!

– Йес! – сказал Джон Аллер, подмигнув обоими глазами.

Сосед посмотрел во Вселенную и закрыл солонку мозолистой ладонью.

– Не дам, – сказал он. – Никакая это не глазунья, Джек, или как тебя там, а закат солнца. Это не едят, а то будет темно и студено. Запомни это, парень, на всю жизнь.

Штаны

В ту ночь мне не спалось. Вздрагивали стекла от непогоды, какой-то птеродактиль метался под потолком, всякие мысли лезли в голову, заставляя выйти на улицу: как там? что?

Горели желтые лампочки, и я спускался, засунув руку в карман. Под лестницей у нас складывают всякий металлолом пионерам, вот там как раз лежала чья-то раскладушка, гнутая и заржавленная, и на этой-то раскладушке сидел, сгорбившись, человек, увидев которого, я сразу вынул руку из кармана и обалдело сел рядом с ним, и все мысли, которые лезли в мою голову, лезть туда перестали.

Этот человек был в синем пиджаке и галстуке, в лакированных румынских ботинках, но в черных и, пардон, потертых, трусах.

– Эта, как ее, – произнес я, оборачиваясь к нему, – жена, что ли, выгнала?

Он посмотрел на меня и тяжко вздохнул.

Я протянул ему руку:

– Здравствуйте, товарищ.

Он пожал мою руку, но опять ничего не ответил.

– Вот, – сказал я тогда, – погода.

И ткнул пальцем в дверь.

А он опять промолчал.

– Эх! – не сдавался я. – Ка-ак же они нас, а?

И, подняв руку, как пионер, впечатал ладонь в колено.

– Сволочи, – сразу согласился человек в румынских ботинках.

– Нет, ну надо же, а? – сказал я, уставясь в пол, потому что понятия не имел, кто сволочи.

– Сволочи, – повторил он. – Ты скажи, шо им надо? Шо им надо от нас? Они, кила им у зад, угомонятся когда-нибудь или нет? А?

– Да… – вздохнул я. – А вы сами из какой квартиры?

– Та я из соседней улицы.

– Вот те раз! За что же она вас так?

– Кто?

– Да жена ваша.

– Какая там жена… Нетути у меня никакой жены.

Я задумался. Надо сказать, я с детства не любил всякие загадки, особенно про капусту или про грушу, у меня от них всегда какое-то беспокойство происходило.

– Да где тогда ваши брюки? – озлившись, полез я напролом.

– Та! – махнул он рукой и опять, сгорбившись, загрустил.

– Украли, что ли?

– Не.

– Слушайте, товарищ, вы мне голову не морочьте. Я человек чувствительный, тонкий. Мне такие загадки вредно загадывать!

– Та шо же я… Вышел погулять ночью… Совсем нельзя стало.

– Товарищ! Ночью наоборот должно быть все ясно, потому что люди спросонок и соображают хуже!

– Та я родився таким дураком, вот и все вот…

– Как так? – опешил я и вдруг увидел, что он плачет.

Помедлив, я сказал:

– Ну-ка, пойдем, – и потащил его за локоть.

Он покорно дал себя вести, захватив зонтик, лежавший на раскладушке. Я привел его к себе на кухню и заставил выпить сто грамм, после чего он с безразличным видом принялся снимать башмаки и, сняв их, остался в красных носках.

– Ну так что? – сказал я.

– Та я же говорю… Такой я и есть урод – узади ноги. А шо? Та если б не это, я б еще показал! А! – махнул он рукой, налил сам себе в стакан и, выпив, вытер ладонью рот.

Я протянул ему грузди, но он, мотнув головой, отстранил мою руку и заговорил, махая перед лицом ладонью, будто ловя невидимую муху:

– Усем взял! Усем взял! Да, не жалуюсь! И рожей вышел! И ума хватает! В сашки кого хошь обыграю! Ну! А вот штанов не дал Бог. Не дал Бог штанов-то, – и он, замолчав, отщипнул задрожавшими пальцами кусочек хлеба.

Я сидел подавленный и тер колено.

– Никак привыкнуть не могу, – говорил он, щипая хлеб. – Вот недавно иду у магазин. Бабы, те жалеют, конечно, не смотрят, вроде и ничего… Делают вид… «Здрасьте, Валерий Петрович… Вам рожки подать, Валерий Петрович?» А выходить стал – тут девчушка какая-то, годов пяти: «Мама, – говорит, – а почему у дяди штанов нет?» Как кипятком ведь ошпарила, пуговица этакая… Им же рот не закроешь, детям-то…

– Да, – сказал я и стал скоблить ногтем лимон, нарисованный на клеенке.

– Теперь зиму возьми. Летом-то ладно, а ты попробуй зимой, зимой попробуй, вот хреновина-то где!

Я покачал головой.

– А пуще всего худо – один я! Слепой – тот на конгресс собирается, и библиотека у него своя, потому как много его, слепого, накопилось! А я один! Я один на весь шар земной хожу такой урод! Без штанов! А какая дура за меня замуж пойдет? Какая дура? Жалеть жалеют, а шоб у дом мой – та ни за какие деньги! Она за десять слепых пойдет, только не за меня! Кила ей у зад!

Мы проговорили с ним до самой зари. Вернее, говорил все он, а я только сострадал. Проводив его на рассвете до двери, я засунул руку в карман, прислонился плечом к косяку и задумался. Какое-то новое, светлое чувство рождалось в моей душе. Хотелось чем-то помочь этому несчастному человеку, облегчить его страдания. Я вспомнил, что в холодильнике у меня лежит желтая дыня, и решил непременно утащить ему завтра эту дыню, и тут же обругал себя, потому что забыл спросить его адрес, а потом тяжко вздохнул. Сколько их, несчастных и обездоленных, вечно страдающих, ходит по свету, а мы, те, у которых все есть, еще недовольны чем-то, еще требуем чего-то, стучим по столу кулаками, ропщем на судьбу, не спим по ночам – как это нехорошо все, друзья мои, как нехорошо…

Host not ready[2]

Поздно вечером 9 февраля, когда шел снег, в институте одно за другим гасли окна и постепенно погасли все, кроме одного, тусклого, у вахтера Митрича, сидевшего за столом с настольной лампой. И день бы кончился – ни так, ни сяк, ничем не отмечен в ряду других прочих, если б в машинном зале электронщик Потапыч не справлял поминки по своей личной жизни, сидя на полу из алюминия.

Очень хотелось ему справить поминки, уж так хотелось – как мандарин съесть беременной женщине. В углу, под фальшполом, среди кабелей берег он пузырек спирта с полугодовой профилактики – думал, вот выпьет вечером 9 февраля, какая-то дата, что ли, у него, у Потапыча, – и поднимется в облака. Ан – опять-таки как с тем мандарином – только он пузырек в руку взял, только в чашку белую спирт налил и ко рту поднес. И уж понял: не то. И мандарин не тот, да и хотелось совсем не мандарина, да и вся жизнь какая-то, черт бы ее побрал, постная.

И вот он сидел на полу, занюхивал белым халатиком, свисавшим со стула, и глядел, как снежинки, танцуя, отскакивают от стекол.

– Что привело вас ко мне в столь поздний час? – спрашивал зеленый экран, но Потапыч не удостаивал его ответом.

Прохожие, шедшие в этот вечер мимо темного здания, были удивлены, когда ни с того ни с сего вдруг зажегся белым весь третий этаж; но это Потапыч всего лишь дошел до стены и нажал пальцем на выключатель. После чего вернулся обратно – туда, где стоял бог войны, железный ветеран счета, считавший со страшным стуком в мозгах, сделанный прокуренными людьми на заре, в те времена, когда люди еще верили в марсиан, когда каждый не был похож на другого, когда к каждому можно было открыть дверцу и просунуть голову внутрь.

И Потапыч открыл эту дверцу и просунул голову в блок логики.

Чувства его были разнородны:

1) пыльный блок логики походил на его холостяцкую квартиру;

2) там робко поднимали голову силы независимости;

3) но все упиралось в глухую обиду.

Ближе к полуночи Потапыч вынул голову наружу. От его дыхания на железе выступила испарина. Кажется, он еще высовывал язык и прикладывал его к дверце, но не отдавал себе в этом отчета.

Он снял с себя галстук, повязал его на печатающем устройстве и сказал:

– Будь готов!

И нажал на одну из клавиш, отчего другая клавиша выскочила, улетев неизвестно куда, и Потапыч вылил в образовавшуюся дыру остатки спирта из чашки. После этого бог войны в тумбовом исполнении нагнулся слегка и выплюнул оставшуюся от клавиши пружину.

– Хоуст нот реди, – сказал он Потапычу.

Потапыч, хоть и думал перед этим, что готов, не удержал равновесия и сел на пол.

– Спейс юзд. Райт чек нот сапотед. Нот икзистент мемори. Хоуст нот реди. Анноун дивайс, – сказал бог войны и, повернувшись на месте, двинулся в коридор.

Основной резерв на должность начальника вычислительного центра, ответственный за помещение, старший научный сотрудник Шишкин был разбужен телефонным звонком в кресле под торшером, с журналом «Успехи физических наук» в руках и упавшими на него очками.

– Алло! – услышал он. – У вас снег идет?

– Кто это? – сказал Шишкин.

– Привет! Это я! Слушай, «Марс-1» ожил!

– Потапыч? Ты откуда?

– Из машзала! «Марс-1» ожил и пошел!

– Сегодня что? Вторая смена?

– Нет! Я тут остался!

– С кем?

– Да ни с кем! Да ну тебя! Пень-колода!

– Как «ни с кем»? – сказал Шишкин в трубку, но услышал гудки.

Шишкин встал с кресла и опять сел в кресло. Одному в машзале оставаться нельзя: нарушение техники безопасности. С другой стороны, а ну как Потапыч с кем-нибудь не один? Основной резерв не верил до сих пор, что у Потапыча кончилась личная жизнь.

Ее душа, отлетев, в этот вечер как раз летела на небо, но встретила на пути дупло. Так думал Потапыч, идя вслед за могучим Ареем по коридору и стараясь шагать в ногу с его тумбами. А то, что она его, Потапыча, не боялась и не пряталась от него, – он к такому привык. Такое бывало неоднократно. У них с этой душой было так много общего! Они любили отечественный броненосец «Марс-1» и песню про скворца и не любили новую ЭВМ, хоть новая ЭВМ умела рисовать дружеские шаржи, а отечественный броненосец – только печатать большими буквами. Просто не верится, что уже все.

Бог войны вдруг остановился посреди коридора.

– Тихо, – сказал Потапыч, наткнувшись на него сзади. И при попытке обойти пнул ведро в темноте.

Сбоку открылась дверь, и в квадрат света вступила фронтовая курильщица тетя Люся.

– Пьянь бессовестная, – сказала она срывающимся голосом.

– Мамаша! Вы не понимаете ситуации, – сказал Потапыч, обнимая ее за локоть.

Он хотел объяснить ситуацию, он хотел сказать, что если субъект с чугунными мозгами вдруг ожил и вышел за дверь – то это неспроста. Значит, он знает, куда идти, и хочет показать людям. Но тетя Люся и без субъекта знала, куда идти. Она развернула свой старенький корпус, и Потапыч повалился в открытую дверь на груду стоявших вверх ногами стульев.

– Гоу ту, – прохрипел субъект с чугунными мозгами и двинулся на тетю Люсю, лязгая кареткой печатающего устройства.

– Фашистская стерва, – сказала тетя Люся.

Взяв швабру на изготовку, она сделала выпад и воткнула ее прямо в центр клавишного четырехрядья, да еще повернула на пол-оборота.

Потапыч, хватая ртом воздух, судорожно пытался подняться, но стулья падали, скользя по мытому. Могучий Арей постоял, как бы прислушиваясь к чему-то, и грохнулся навзничь, ударившись броней о кафельный пол. Тетя Люся пошла в темноту.

– Ходют, ходют, – ворчала она по пути, – на фабрику бы вас всех!

Вот так – неудачно для физических наук – закончился вечер 9 февраля, когда с неба на землю падал снег. Потапыч ошибся, он забыл закон Архимеда: что в душу, попавшую в скворечник или в дупло, обязательно плюнут или воткнут швабру, поскольку там есть отверстие внутрь. С другой стороны, отрицательный результат – тоже результат, как говорили ученые в том институте, где ближе к утру 10-го наконец-таки погасли все окна, в том числе тусклое, у вахтера. Вахтер Митрич, обвязавшись крест-накрест платком, потрогал рукой батарею и прямо в валенках полез на диван спать.

Илья Муромец

1. Илья Муромец в темнице

Был ему сон. Шарил он под собой, ища землю, и не мог найти: одна щепа да тес. И стоял печенег, хохоча, и сказал человечьим голосом:

– Несть ея! Отошла!

– Как?! – закричал Илья и пробудился в тревоге.

Гнили в потемках углы, желтели грибы на сырых стенах, и пробивался сверху брезг. Там солнце красное всходило, и ветер дул.

«Пошто сижу здеся?» – подумал он, сидя.

И кончилось терпение его. Встав, ударил наугад по столу, и подпрыгнули солила, и покосился весь поруб. И ударил потом в стену, и разошлись гнилые бревна, обрушился вниз потолок, и комары, и посыпалась труха. Шагнув к изголовью, поднял седло и сбрую. Вытащил потник, перевернув бревна, и вылез в пролом.

Шедший к пролому глядеть, отшатнулся и сел в траву пьяный юрод.

– Чюдно мне, – дивился, глаза тараща. – Ты кто еси, юзник?

– Что всуе болтать? – отвечал Илья, жмурясь от яркого света. – Кде протазанщик? Кде Володимир?

– Э! – отмахнулся юрод. – На Ярослава пошел был, да в недуг впал крепок. А у того раздряга с новгородцы. А на Русь лезуть печенези!

– Да суть ли комони на Руси? – вскричал Илья.

– Суть комони, да борзы зело. Ходють семо и онамо, жито зоблють, а не дают на ся сести.

– А ну, дайте!

Увидев коня, шагнул к нему Илья, и, увидев Илью, попятился было конь в сторону.

– Коню безумный! – закричал на него Илья. – Доколе мудити будеши? Не слышишь, как стогнет земля Руськая?

И остановился конь как вкопанный. Илья же крикнул в сердцах:

– Протазанщик, сице твою мати! Кде рожон?

И объявился стражник, волоча по земле копье Ильи.

– Воротися добром, Илья, – сказал, опасливо кося глазом. – Не воротишь ли ся, а тридесять лет сидел, и еще три го…

– Кде чекан? – закричал на него Илья, потемнев. И, уронив копье, побежал от него стражник и прибежал обратно, волоча топор.

И, влезши на коня, сказал Илья:

– Что стал еси?

И пошел конь.

Солнце красное всходило, и ветер дул, сдувая труху в темный пролом.

– Чюдно мне, – говорил юрод, лежа в траве. – Осе: разверзлась твердь, и вышел буй тур, яко гриб. Истинно, всего еси исполнена, земле наша, и многими красотами удивлена еси, и присно тако, – говорил, упираясь лбом в лопух, и катилась пьяная слеза по распухшему носу его.

2. Илья Муромец у березы покляпыя

Держа шелом с красной вишней, ехал Илья по земле – задрав голову, смотрел, как бесятся жаворонки, – и вгоняло его в жар, как от хрена. А когда полетели на солнце, будто ткнули соломой в ноздрю: чихнул оглушительно – так, что конь под ним припал на все четыре ноги, брякнув притороченным дымоходом.

Илья крякнул, запустил пальцы в шелом и, забрав горсть липкой вишни, набил ею рот. Вишня легко давилась и лопалась под языком, но он мял ее зубами, глотал кислый сок – и выплюнул косточки все разом, не обсосав.

«Еду и день, и два, – подумал, – а ни пути не было, ни распутья…»

И тут уперлось копье в кустах, и стал конь.

Раздвинув кусты, нашел он столб придорожный. И чур лежал рядом. Дивился Илья; зажав локтем шелом, сек ветки; читал грамоту на столбе.

«ХКВ г в А де калугер Дементей сиде бяше о древе сем Вскую господи отринул еси, – проступало там. – Фетка и Микита вои травна мца ходили бяста конми Туров… Яз Перша меря сцах семо…» Голая баба расшеперила руки во весь столб: «Ой сюды не ходи милой учнут бит грабит и туды не ходи учнут грабит ганятца. Поими мя хочю тя розути». А под бабой стояло: «Нужны суть герои земле Руськой, а вы срасте на нь кал смердяй».

Прочитав дважды, Илья дунул носом.

Потом дал коню под дых пятками. Пошел конь, зашебуршало копье об листья.

И спросил Илья сам себя:

– Что стало тут без меня? Кто гадит?

И, вспомнив, как грека зашиб, отвечал:

– Греки гадят. Понаехали, горбоносые, навели устрой: громко не ори, широко не ступай, дверь не размахивай…

И, вспомнив князя:

– И князь гадит, красна плешь, сице его мати. Пошто бога поменял? Эва! Новый бог… И били, и плювали на и: рази он бог? Аще бы на мя плюва або кто!..

Илья представил, как кто-то плюет на него, прямо на его потертые кожаные штаны, и побагровел от недоумения и обиды.

Тут снова конь остановился. Задравши голову, увидел Илья над собой большое гнездо. И замер: глянули на него сверху чьи-то глаза.

– Вижу тя! – закричал Илья. – В гнезде еси!

Глянули глаза грустно и обаятельно – и вдруг свист раздался, да такой странный, что конь стал приседать задом.

– Коню! – сказал Илья строго.

Но тут услышал он плач и вой звериный, и такая накатила тоска – что слез он с коня и повалился в мох, света не взвидя.

А когда очнулся – ни вишни не было, ни шелома.

– Ах ты, новгородец! – закричал Илья. – Яз думах, волхов еси! А ты онбарный тать еси!

– Но! Сам еси тать! – крикнул свистун с березы. – Аз есмь Соловей!

– Сице твою мати, кикимора слуцька, – сказал Илья, поднимая копье. – Отдавай шелом, а не то!

Свистун, продравшись сквозь ветки, потряс животом и пропел:

– Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла!

Илья осерчал.

Он прислонил копье к плечу, поплевал на руки, попинал мох, вставая покрепче, и замахнулся.

– А! А! – закричал свистун, плеская руками.

И тут только заметил Илья, что взял копье неподобно – тупым концом к супостату, – и хотел взять как надо – вдруг треснула береза покляпыя, покосилась медленно – и рухнула с гнездом, – покатился тать в одну сторону, а шелом в другую.

– Осе, – опешил Илья.

И, подойдя, нагнулся над березой. Порча была в стволе.

Илья вздохнул угрюмо, поднял шелом. Потрясши, нахлобучил на голову. «Что стало тут без меня?» – подумал опять.

Подошел конь.

– Рази он Перун? – выставив ладонь, вопросил Илья вслух. – Или Ярило? Или чур? Или хотя медведь или колодезь?

Конь молча ворочал ушами. Поправив съехавший дымоход, Илья влез в седло. Смотрел сверху.

Потом сунул в рот пальцы и что есть мочи дунул, но вместо свиста получилось сипение. Он снова дунул, и опять получилось сипение.

– Однако свистел, обавник, – уважительно сказал Илья.

Он снял шелом и выдрал из головы клейкую зеленую шишку. Потом привстал на стременах и крикнул:

– Да яз этой кикиморе скорей буду ся поклоняти!..

И, выслушав эхо, сел в седло.

Солнце ослепительно сверкало сквозь вершины берез.

3. Илья Муромец на заставе

Шел он дорогой неготовой, лбом на утреннюю зарю, заставу ища или гостя незваного.

Темнело; конь пошел воду пить, Илья в мокром логе стоял. И, чуя тягу, опустился он на колени и горячий лоб свой положил в сырость.

Подняла его земля.

– Хоть, хоть моя, – говорил ей.

Подняла его земля.

И сидел в том логе печенег, и застиг Илью, и, не умея сказать, подкрался, и стал кашлять.

Вскочил Илья. Нащупав печенега, поднял и ударил о землю. И крикнул в темноту, ибо велик был печенег и страшен. И топтал. И смешались кости печенежьи.

Покрылось тогда небо мглой, и стало капать. Метался Илья по логу, шарил, промокая траву, и вскочил на коня. Шатнулся под ним конь полусонный.

И ходил он конем через ночь, а наутро сошел, чтоб умыть лицо. Был сумрак. Илья смотрел в воду и в тучи. И медлил ехать. Но когда подул ветер – учуял в нем дым и пошел на дым. И пришел на заставу.

А на заставу придя, поднял там Добрыню старого, и стал корить, что дозора нет, что горотьба развалилась и крапивой поросла, что щиты, как корыта, валяются, и облупилась на них червоная краска. Стоял перед ним Добрыня, жаловался на старые раны, и мокла его голова. Шел дождь.

– Кто хоробры? Кде суть? – грозно спрашивал Илья.

– Олешка Попович… Да Ян Усмошвец… Да Васька Долгополой… Тамо, в шатре лежат.

– Знатны хоробры не слышат ран, – говорил Илья, шагая к шатру, и стлался дым ему под ноги.

И, размахнув полог, сказал, не снимая шелома:

– Вставайте, хоробры! Печенези у ручья!

Хоробры вставали все. А потом обратно легли.

– Отсидел еси, Илья? – подал голос Попович. – Заходи, не мокни. Хлебай уху. Вечор целый ушат наловил. Язей да окунков. Да сщючка одна.

– Какая сщючка! Печенези у заставы.

– Да хрен с ними.

– Как, – опешил Илья. – Братья! Чего ради тут поставлены есмы и на роту ходили? Да исполним роту! Испытаем чеканы свои о байданы печенежьи!

И, шевеля клюкой горящие угли, отвечал Ян Усмошвец:

– На роту к Перуну ходили есмы. А кде днесь Перун? Утоп. И рота с ним.

И добавил Попович, усмехнувшись:

– А новый бог же глаголет: возлюбите печенези ваша!

– Братья, – говорил Илья, удивляясь. – Постоим-таки! Не за роту, но за храброго Мстислава! И за светла князя Володимира!

– Ато холуи ему красну плешь лижуть, – отвечал Васька Долгополой. – А нам не бяше от князей ни слова ласкова, ни гунки драной.

– Ты на ятвязи ходил был, да в поруб сел, – добавил Попович. – А конязь девок портил, да Боян ему рокочет!

– Яз не обык красно болтати, – совсем растерялся Илья. – Не за роту, не за князя, но за землю свою постоим! Стогнет земля Руськая! Ай не люба вам она стала?

Попович смотрел недоверчиво, прикладывал к земле десное ухо.

– То в голове твоей тутнеть, старый, – говорил. – А земля нам люба, да земле печенег пуще нас люб. Черен, волосат! Не наше есть время.

И, не найдя слов, ушел Илья в лес. И рубил там слеги под дождем. И, шелом снявши, останавливался и слушал. И не мог постичь. Гул слышали уши, и не мог он гудеть сам собой в голове. Что могло гудеть там?

Возвратясь, поставил шатер. Дымоход прокопав, развел огонь в молчании. Лежа, рассматривал руки свои. «Белая стала еста в порубе, – говорил в уме своем, – натру…» И встрепенулся: почудилось, что забыл топор в лесу; найдя рядом, положил голову на седло.

– Коню, – позвал вслух, конь всхрапнул снаружи. – Заутра сеча, – сказал Илья. И, раздавив комара на лбу, стал проваливаться в сон.

4. Илья Муромец и враги

Неспокоен был сон его. От ветра хлопали своды шатра. Он ощупывал седло под ухом, топор, шарил за спиной, ища копье, окликал коня. Забылся под самое утро.

Оттого по дороге клонил голову до гривы. Вставало солнце, ветки ласково за уши трогали – и увидел он в дремоте, что нет никаких печенегов. Чудно! И от воды студеной пробудясь, когда брел конь по пузо в ней, зевал, глядел на бурун от копья и не помнил, куда едет. Потом вспомнил: боронить отчизну свою. Ибо был берег следами изрыт. И тут же остановил коня.

– Старый хрен, – сказал. – Шелом кде?

И постучал себе по лбу, и по дереву постучал. И посыпались капли ему на темя. И, в траву сойдя, ходил по ней в досаде. Так было в то утро.

А дальше знакомо было ему. Брал воду впрок: потом нельзя будет брать воду из той реки. Ударив по коню, отпускал коня, чтоб не было мысли хребет дать. Руки в шлею продев, затягивал ремни, и руками махал туда и сюда, и сдвигал подсумки, и опять махал.

Перед самой сечей, ветки раздвинув, глядел на рать печенежскую. Ждал терпеливо, как наполнится сердце злостью. И наполнилось сердце.

Тогда он вышел и крикнул:

– Пошто пришли есте и кто вас позвал? Едите в землю свою!

Но не ушли печенеги, а, видя бересту на голове его и белые топорища в подсумках, стали приседать и смеяться. Того не знали, что это смерть их. Бабочек белых видели над головой Ильи, а ворона черного над собой не видели. А ворон, махая крыльями, летел мимо, но стукнуло в голову ему, и, развернувшись, захотел сести.

Увидев, что не уйдут, Илья широким шагом пошел по меже – поле мерить. Печенеги, топорща усы, ходили следом и передразнивали. Печенеги – это как люди, но глаза пустые, и говорить не умеют, а кашляют.

И не было им края: уморился Илья, меривши. И надоело ему. Сняв ремни, разделся до пояса и опять, руки в шлею продев, ремни затягивал и руками махал. Потом, пробуя, по печенегам шарахнул. Печенег рядом махал – и сел он задницей в пыль, и покатилась его голова. И упала ему в руки чужая, и повалился хозяин ее. А третий лицо увернул – и рассек ему топор брюхо. И показалась утроба, и завизжал, испугавшись утробы.

Тут оросилась трава, тут каркнул ворон, возбудясь. Оцепенели передние печенеги, захотели отпрянуть – но задние перли навстречу. Печенег ведь не эллин, стадом ходит. То начнет бегать: бегай за ним по полю! А то, как пьяный, заорет, полезет за руки брать. Куда? Тут рожон: лопатки врозь – и полхребта нет. И было им тесно: сшибались лбами они и щитами своими шишковатыми, и топтал их Илья, и задыхались они.

До самого полудня шло дело: ступал он крепко, рубил с плеча, увертываясь от вылетавших обломков, и пот с него падал скупо. А чтоб забыться от труда нудного, город строил в разуме своем. Об улицах думал, о переулках. Где торжище, где городище примечал и воротам названия придумывал. Улицу прорубивши, топорище измочаленное заменив, – новую начинал, рукой назначив, куда.

Бывало, кидался на него печенег, но не умел ударить и увернуться не умел. Хоробра ведь не по росту знают, а кому Перун дал. А кто пустошник – тому лишь срать дано.

Так и шло дело до полудня. А в полдень раскисли печенеги. Сели и темя руками покрыли. Застревал в них топор, чавкнув, а рожон уходил по рукоять, и выдергивался с трудом, и не отваливалось от него. И думал Илья, счищая ногой налипших: «Не ятвязи оне. Белоглазые три дни крепки».

Криво шел он после полудня, не в такт переступал и разил, что перед очами. И спалил ему Сварог спину: а не сиди долго в порубе! И прошиб его пот холодный. И вот налипло много – поднял он тяжело – и вдруг отвалилось. Тут промахнулся Илья, ударил топором по телеге – оглобля, подпрыгнув, в лоб ему стукнула. Рожон уронив, сел он на землю. И хотел встать и не мог. Опять сел. Подумал: «Срамота». Так было после полудня.

И сидел он до вечера в том месте. Вокруг лопались пузыри, и мешались раскисшие печенеги с дождем вчерашним.

А на заставе уж искали его, ибо вода помутилась. И забрел печенег без глаз, а башка расквашена. Пошли по его следу – и вышли в поле.

Бежал Добрыня по-старушечьи, подол задрав, чтоб не замочить. Шелом набекрень, рожон на плече – ровно шагал Попович. Топал Ян Усмошвец, мрачно глядя. Васька Долгополой знамя держал. Воронье поднималось от ног их. Илья же, глядя на то, думал, что земля поднимается к небу, и ждал, как дойдет до него.

– Что ты! – закричал на него Добрыня. – Рази так ратуют? Меры не веси!

– Шелом-от остави, – сказал Ян, протягивая шелом.

– И хорюгвь, – добавил Василий. – Како на сече без хорюгви?

А Попович, надев рукавицы, так говорил:

– Не за роту пошли есмы, не за князя и не за землю сыру: одного тебя для, – и, над мертвым печенегом нагнувшись, спросил: – Кого выглядываши, жмурик?

– Тутнеть, – сказал Илья, тупо глядя.

Ибо страшный шум стоял у него в голове – будто на торге распря. Спорят, толкают друг друга, не слушают никого и не ждут.

5. Илья Муромец и тяга земная

Лежащего вниз животом, тяжкий сон одолевал его. Трещала печка, вились комары, земляной пол озарялся и проваливался во тьму. Старый Добрыня, кряхтя, ходил рядом, тер ему в спину простоквашу.

– Нельзя так, Илюша, – причитал, – что ты? Да сеча бы ти в благо шла, помаленьку требно! Головой клюкай! Ведь вся спина, там, очервлена! Все уды Сварог пожег! И рамена пожег!

– Кто пожег? – грозно спрашивал Илья, мешая сон с явью. – То я ся тому отожгу противу!

– Лежи, ярый! Откуду ярость в тебе?

– Пестун, дай ми брусницы и не пещися…

Добрыня, кряхтя, ушел по брусничную воду, принес Илье медный чан. Но Илья уже спал.

– Дозорный! – кричал он грозно. – Чьей заставы? Кто хоробр? Пошто усоп еси на коне? А? Пошто усоп?

Он тряс уснувшего в седле конника. Тот, приоткрыв сонный глаз, протянул огромную руку, накрыл ею Илью. И сгреб его, и засунул в жаркий карман.

– Тьфу, сице твою мати! – ругался Илья, топчась в кармане, и складки давил, и пот лил с него градом. – Не узнах тя, Святогоре! – закричал. – Выни мя! Душно мне! Смачно!

– Ох ты, беда, – сказал Святогор. И дал свежий воздух.

– Эй! – крикнул Илья, шаря руками. – Где ты еси? Тьма в очах моих!

– Ну, не знаю! – отвечал Святогор. – Чьи длани те свет застят! Хоть твоя! Пойми ю – вишь, розути тя хощет!

– Не время, Святогоре! Не время ся проклаждати! Земля наша стогнет! Побегнем! Кде чекан мой? Кде межи? Поперек меж! Побегнем!

И бросился бежать; опрокинул чум на пол.

– Куды? Ну куды ты? – кричал Святогор. – Эй! Чело борони!

И стукнулся Илья лбом в дубовый гроб.

– Обаче, – удивился Илья, ощупывая доски. – Домовина пуста! Откуду тут?

– Ну, домовина и домовина! Ложися ты, бога ради!

Илья полез в гроб, нюхая доски. Но неуютно было в гробу. Что нашел в нем Володимир? Что за глумление – в землю хоронить? Там изменникам место, и гниют во тьме, и жрут их черви, и ходят по ним, и топчут их внуки их. Дыхание хоробра огонь должен унесть!

– Нет, – сказал он, вставая и нюхая руки. – Ошую голо! И одесную голо! И плесенью обухало! Не по мне!

– Тьфу, лешак! Ну, дай, яз лягу, – сказал Святогор с досадой. И лег. И стал ему гроб как раз.

– Накрой меня, – сказал он.

Илья взял крышку, поднял.

– Накроеши? – спросил Святогор с сомнением. И взглянул на Илью.

– Яз? – не понял Илья. – Пошто не накрою?

Он осмотрел крышку. Незнакомо было ему. Но подумал: «Что за хитрость!» И накрыл. И тотчас услышал:

– Соньми! Соньми!

Схватился Илья за крышку – и не мог зацепить. Хотел накренить гроб, опрокинуть – и не дался ему. Он отшатнулся в недоумении.

– Что ты ся дергаеши? – остановил его кто-то.

Обернулся Илья. Тот улыбался в темноте.

– Кде чекан мой? – закричал Илья.

– Да тут твой чекан.

– А ты кто еси?

– Святогор есмь.

– Как Святогор? Кого же яз в домовине уходи?

– Про то забыша! Поидем… Поидем опять! Тамо хоть твоя! Тяга земная!

Илья плохо верил. Пошел, упираясь, держал топор наготове. Наткнулись опять на гроб.

– Ляг, Илюша, – сказал Святогор. – Не слышишь? Стогнет. Зовет тя…

Илья стоял, глядя на домовину. Потом отгребся от нее.

– Нелепо ми се похухнание, – сказал сердито.

– Ось ты необытный! – осердился и Святогор. – Ну тебя!

А сам лег в домовину. Илья стоял в стороне. Хотелось ему закрыть крышку, а потом снять. Но не решался.

– Ну, накрой. Накрой, – сказал Святогор.

Илья нагнулся над ним. И увидел глаза родные. И тянуло туда, потянулся Илья ртом, и не мог дотянуться. Святогор смотрел со слезами.

– Накрой, – просил затаенно. – Да поверни. Да не так. Неловко мне. Да куды? Ну куды ты? Что ты на полночь головами кладеши? У, мурома несловеньска!

Осерчав, бросил Илья крышку на Святогора: только лоб его состучал. И тут же, опомнясь, хотел сдвинуть. И не мог.

И, взяв топор, стал ковырять щели. И не ковырялись. Тогда ударил по гробу – ан захлестнул гроб обруч. Растерявшись совсем, ощупал Илья железо. И опять ударил топором. И опять, как шрам – обруч.

– Да что за притча такая! – закричал он в отчаянии. – Не постигну законы сии!

Выпал топор из дрожащих рук.

– Эх ты, лихо, лишенько, – сказал над ним Святогор.

Тут Илья стукнулся носом и открыл глаза. И увидел седло под щекой.

– Тяжко тебе? – сказал Добрыня. – Кто ж тя полошит? Ох, беда. Ну, дай подую.

Кто-то храпел за Добрыней, а кто-то чесался, а кто-то сказал из темноты:

– Кто тамо храпить? Лягните его!

Добрыня, склонившись, подул Илье на темя, и тот стал падать в глубокий поруб, держась за дряблую старушечью руку и стараясь дышать равномерно.

Жизнь на планете Рибок

Отправляясь на Рибок – если у вас есть капля совести – прошу вас, возьмите что-нибудь почитать.

Не для себя! В супермаркете, когда гид сделает паузу, при переходе между рядами полок обратите внимание на служительницу, стоящую у окна. Дайте ей. Не надо чего-то сверхизысканного, лучше всего – горсть листков отрывного календаря.

Мы не задумываемся, насколько там дороги чувства. Нас учат, что они не нужны рибочанам; я сам, к стыду своему, думал так. Мне не приходило в голову, что чувства на Рибок приходится импортировать черт-те откуда и они просто не по карману абсолютному большинству людей. Истину открыл мне один опустившийся, разглаженный до невозможности рибочанин с солнечной батареей вместо лысины и с кашей в голове, который увидел, как я читаю на скамеечке возле фонтана, и сразу подсел ко мне.

– Истина состоит в том, – сказал он, – что человек потребляет и не может не потреблять.

– Разве вас не удовлетворяет вид этих деревьев? – со всей наивностью представителя совершенно иного мира спросил я его.

– Удовлетворяет ли вас упаковка пищи? – ответил он вопросом на вопрос и вдруг зажмурился.

Подняв голову, я увидел, что девушка, проходившая мимо, – из тех, что я, по недалекости своей, относил к Армии Спасения, – выключила бюстгальтер. Как сжался мой собеседник! Тут только я понял, что она делает это для меня – духовно богатого по их меркам иностранца, который за чувства может заплатить буквой и духом или же обменять баш на баш.

Так не уподобляйтесь же им – давайте. Давайте всем, безвозмездно. В некоторых случаях лишь требуется такт.

Студенткам, например, лучше подавать за оживленным разговором в поезде, чтоб это выглядело как обмен. Пусть они думают, что вы не знаете, что у них ничего нет. Делайте упор на то, что ваше чтиво без консервантов, что оно может потерять полезность до утра, что вам одному его не осилить и т.д. и т.п. Скажите что-либо смешное – например, назовите изюминки тараканами. Я еще убеждал тем, что мои листочки домашнего производства – поскольку и в самом деле готовлю сам, – это всегда действовало безотказно, и все, что я доставал, даже мятое, прочитывалось моментально.

Взрослым вместо красочных, дорогих изданий на лощеной бумаге даже полезней что-нибудь невзрачное, но питательное.

Детям, напротив, лучше магазинное, имеющее привлекательный вид. Кроме того, надо показать, что вы сами читаете с увлечением. Но будьте всегда наготове! Однажды я слишком увлекся и вспомнил, что я в рибочанском кинотеатре, только когда услышал:

– Мама, у нас нет ничего почитать?

– Нет ничего, терпи.

Я едва успел протянуть фонарь и вырванные страницы – мама чуть не увела свою дочь: они учат их не разговаривать с незнакомым мужчиной. И долго еще в ушах у меня звучал детский голос… Вообще никогда, никому из них не мог я смотреть в глаза – наверное, там были слезы, – я всегда отворачивался. Но я слышал, как старушки говорили «сынок», девушки в поезде – «Сашка», а та маленькая рибочанка, может быть, впервые в жизни выговорила «спасибо».

О, если у вас есть сердце, отправляясь на Рибок, возьмите что-нибудь почитать.

Muschiks underground[3]

Ханс фон Пфеффер, командир танка М1А2 «Абрамс», порядковый № 3727, имея задачу Объединенного командования наступать в направлении Ремни – Угрюмиха, принял решение двигаться по прямой, поэтому, не доезжая до Федурново, на первом же переезде через канаву свернул с шоссе. Танк протаранил изгородь, рассыпал поленницу дров и, проделав просеку в полосе редколесья, вырвался на оперативный простор.

Отличная видимость – вот что привлекло Ханса в этом поле. Гусеницы почти не вязли в мерзлой, чуть припорошенной снегом земле. Опасаясь лишь появления вертолета, он следил за верхней полусферой.

– Командир! Сбой БМС! – вдруг сообщил наводчик. – Ориентир стог, справа два: объект не опознан!

Ханс посмотрел в перископ:

– Какого дьявола не опознан: мужик! – и нажал на гашетку башенного пулемета.

Случилось, однако, непонятное: мужик никак не отреагировал. Он все так же стоял, слегка отведя одну руку, как бы голосуя.

– Доннер веттер, – сказал Ханc. Из-за такой ерунды приходилось терять секунды. Того и гляди появится вертолет.

– А ну, дай ему фугасный, и дело с концом.

– Понял.

– Готово, – доложил заряжающий.

– Вижу, – сказал Ханс, скользнув глазами по меткам на прицеле.

– Командир, дальность меньше ста! – вдруг крикнул наводчик, когда Ханс уже хотел скомандовать.

– Как меньше? – Ханс вгляделся в метки лазерного дальномера и не поверил себе. На глаз до мужика было все триста.

– Зигфрид, влево! – скомандовал он механику-водителю, увидев ложбину слева по ходу танка, и нажал «дым».

Из трех стволов шестиствольного гранатомета вылетели и разорвались дымовые гранаты. В ложбине танк так качнуло, что в глазах Ханса смазалась приборная доска.

– Стоп, – сказал он. И, когда все заволокло дымом, придвинул к себе окуляр тепловизионного прибора.

Там, однако, светился один стог. Что за черт? Или это галлюцинация? Он бросил взгляд на прибор химразведки. Тот показывал «чисто».

– Надеть маски, – на всякий случай скомандовал Ханс и включил слабый наддув. Почему молчит БМС – система управления боем? Неужели мужика сверху не видно? А что если русские сбили спутник?

– Раздавить его гусеницами, – предложил механик-водитель.

– Бог знает, что у него в руке, – возразил Ханс.

Он припомнил вид этого мужика – в красной рубахе, с отведенной рукой. «Как будто он приглашал к себе, – подумал Ханс, – или показывал – вот, дескать, мое поле».

В голову ему полезли какие-то странные мысли о его собственном доме. Ханс мотнул головой. Но отогнать их не удалось.

«Ничего у него нет в руке, – пришла откуда-то твердая уверенность. – И вообще ничего нет. Он что-то хочет сообщить нам. Что делать?»

– Фридрих, – сказал он вдруг наводчику, – я иду к этому мужику. Остаешься вместо меня.

– Понял, командир, – бесстрастно откликнулся тот.

* * *

–  Лезет! Лезет! Товарищ генерал! Иван Сергеевич! Вылез, идет к изделию! – возбужденно заговорил гвардии лейтенант Лепилов, державший переднюю линию окопов с вверенным ему взводом гвардейского мотострелкового полка.

– Ну-ка, – выйдя из блиндажа, генерал взял протянутый ему бинокль, поднес к глазам. – М-да… Кто бы мог подумать… Скажи, чтоб не стреляли: поближе подпусти…

– Без команды не стрелять! – мальчишеским голосом отдал приказ лейтенант.

* * *

«О, майн Готт! – думал Ханс фон Пфеффер на ходу, обхватив ладонями голову. – Как я попал сюда? Что делаю здесь, в этой стране? Куда смотрел канцлер? Что плохого мне сделал этот старик? Ведь я мог раздавить его гусеницами. Почему он босой? Почему он постелил – как это называется – половик? – на снег? Все так странно в этой России… Да он нездоров! На нем лица нет! О, майн Готт, надо дать ему что-нибудь!»

* * *

–  Давай, – сказал генерал. – Давай, Лепилов.

– Огонь! – скомандовал лейтенант.

Раздался щелчок. Осечка!

Еще подряд несколько щелчков. Глухая ругань.

Наконец выстрел… Мимо!

– Ну, что там у тебя, – проворчал генерал, – сейчас ведь уйдет…

– Винтовки ни к черту, старые, товарищ генерал…

– Так срежь его из автомата!

– Патронов не завезли… Того калибра…

– Твою в гробину мать… Подымай в рукопашную!

– Взво-од! За мной! Вперед! – закричал лейтенант тонким голосом, вскакивая на бруствер. – Вперед! За Родину! Ура-а!

– А-а-а-а!.. – пронеслось по окопам…

* * *

Через полчаса офицер был взят в плен; танк уехал куда-то за Федурново.

– Молодцы, гвардейцы, – растроганно говорил генерал, проходя перед строем. – Все, что могу. Спасибо, – говорил он, пожимая каждому руку и передавая от адъютанта красные коробочки с орденами.

Пройдя через весь строй, он еще раз посмотрел в эти раскрасневшиеся солдатские лица и вздохнул, не скрывая удовлетворения. Потом обронил адъютанту:

– Давай ко мне этого Пуда.

– Есть! – козырнул адъютант.

* * *

Войдя в блиндаж, генерал подкрутил коптивший фитиль и разложил на столе листки с описанием «ловушки». Потирая уставшие глаза и поскрипывая галошами на валенках, он переходил от одного края стола к другому, нагибался и внимательно всматривался в чертежи.

– Товарищ генерал! Майор изобразительной службы Пуд по вашему приказанию явился! – раздалось у него за спиной.

– Подойди ближе. Как звать тебя? – подняв голову, добрым голосом произнес генерал.

– Афанасий Пуд, – стукнувшись головой о притолоку, бородатый человек в запотевших мгновенно очках шагнул по направлению к свету.

– Афанасий…

Генерал смотрел на его поросшее буйной растительностью лицо, – и как он, часто моргая, протирает очки с толстыми стеклами, потом перевел взгляд на вставшую колом шинель с неровно обрезанным нижним краем и висящими нитками.

– Ну и видуха у тебя, Афанасий…

– Виноват…

– Ладно, ладно, герой. Сверли дырку в кителе. Сейчас докладывать буду. В Москву поедешь! Только объясни ты мне по-простому, как она действует, твоя штуковина? Почему фриц вылез?

– Дело в том, товарищ генерал, – она, как бы это сказать… вызывает наивные мысли…

– За счет чего? Как же она устроена у тебя?

– Ну, там рама такая, холст, на нем грунт, по нему идут краски… масляные…

– Картина, что ли?

– Не совсем, товарищ генерал. Видите ли, это так называемое другое искусство, непрямолинейное, что ли… Некоторые называют «андеграунд», хотя не знаю, почему…

– Унтергрунт? Подполье, что ли?

– Ну да, не знаю, почему… Можно бы и «оверграунд» употребить, то есть «юбергрунт»… Главное, что не от мира сего. Перпендикулярное направление, в этом все дело…

– Почему же про твое направление никто ничего не знал до сих пор?

– А это всегда так бывает, пока армия не вмешается. Вот в математике давно уже комплексная плоскость, действительная и мнимая ось – почему? Потому что это работало на оборону. Но я думаю, теперь и у нас дело пойдет, товарищ генерал.

– Пойдет, пойдет, Афанасий! Теперь, брат… Теперь мы их погоним в хвост и в гриву. Ну-ка, где тут у нас…

Адъютант с готовностью протянул кружку, плеснул в нее спирт.

– Давай, майор… Заслужил…

– Благодарствуйте…

Пуд выпил, громко крякнул, занюхал рукавом шинели.

– Вот только, – сказал генерал, – винтовки у нас неважные… Не может ли эта штуковина делать так, – он разломил пополам сухарь, протянул половину майору, – чтобы они сами себя в плен брали? Или друг друга, понимаешь? Чтобы им такие наивные мысли в голову пришли?

– То есть цепную реакцию породить, – сказал майор, разгрызая сухарь. – А что? Надо подумать…

– Надо, Афанасий… Винтовки у нас, понимаешь, ни к черту… Это ж такое дело… А ну-ка, Ваня, налей нам обоим! Давай, майор, за тебя.

– За Россию, – сказал майор.

– И за Россию.

Мероприятие

Собрались мы как-то встретиться с молодыми актерами. Ну, раз такое дело, сели мы перед этим на стулья и стали думать, как нам актеров посрамить и место ихнее им указать, чтоб ушли они от нас и знали, кто они есть на самом деле.

– Принесу я, – говорит Вадим Забабашкин, – банку маринованных помидор, и давай мы им покажем, что они слабаки против маринованного помидора.

– Помидоры помидорами, – отвечали скептики, – однако штука эта скользкая и опасная, и как бы нам самим с ней не осрамиться.

Случился тут Пучков.

– Я, – говорит, – фокус знаю, я их всех своим фокусом сражу.

– Фокус фокусом, – отвечали скептики, – однако ты человек наплевательский и в понедельник на актеров наплюешь.

– Я, – говорит Пучков, – честно слово приду. Я, – говорит, – сто процентов, что приду, и только пятьдесят, что не приду.

– Отвяжись, чума, – сказали скептики.

– Товарищи! – встрял пред. студ. кома Васильев. – Вот у меня есть вино, называется «Медвежья шерсть». Я, – говорит, – этого вина как выпью, так у меня вся отечественная и зарубежная литература из головы вышибаются. Давай, – говорит, – мы этой штукой актеров напоим – то-то они запляшут.

– Давай, – согласились скептики.

Настал понедельник. Притащил пред. студ. кома Васильев свое чудо-вино, притащил Вадим Забабашкин свои чудо-помидоры – а тут, откуда ни возьмись, приходит и Пучков, в одной руке березовый веник держит, а в другой – шляпу.

– Вот те раз, – удивились скептики и давай его укорять: – И как же это ты, Пучков, обещал и даже честно слово говорил, а все равно пришел.

– Я не виноват, – сказал Пучков. – Я в баню шел, а с меня ветром шляпу сдунуло. Я, – говорит, – воздев руки, по всему городу носился, а то, что она сюда прилетела, – так это совершенная случайность, потому как сначала она норовила у химзавода приземлиться.

– Вот чума, – пожали плечами скептики.

Стали тут и актеры подходить. Сами все как резиновые, а внутри будто воздух: вроде бы если на него, на актера, нажать – то где-нибудь чего-нибудь засвистит. Особенно один такой был – важный: пока по коридору шел, три раза на часы посмотрел – и руку подал сразу пред. студ. кому Васильеву, а нам только пальчиками помахал.

– Я, – говорит, – Рычков. Я в «Эскадронгусарлепучих» играл.

Тут у Пучкова кровь взыграла.

– Я, – говорит, – этого на себя беру.

И сел напротив Рычкова.

– Рычков, – протянул руку Рычков.

– Пучков, – сказал Пучков и тоже руку дал, но предварительно вытер ее о штаны.

– Я в «Эскадронгусарлепучих» играл, – сказал Рычков.

– А я тебя сейчас фокусом сражу, – отвечал Пучков. – Но сначала давай выпьем вино «Медвежья шерсть».

Выпили они и слушают, как Вадим Забабашкин про трубочиста читает, как тот вылез из трубы и завыл: «У-у, Нил мой, Нил». Слушают они – и чувствуют, что в мозгах у них идет какой-то странный процесс. У Рычкова непонятно почему слово «священный» стало разрастаться и остальные всякие слова вытеснять; а у Пучкова разрасталось «хрен вам». Пучков был человек наплевательский и на это дело наплевал, а Рычков подумал, что ежели сейчас не закусить, то потом будет плохо.

Но тут обнаружилась другая закавыка, потому как маринованные помидоры – это вам не краковская колбаса, которую отрезал да и ешь. Пучков изловчился, помидор из банки вытащил и на стол возле себя положил, а Рычков болтал вилкой в рассоле, болтал, зацепил там помидор, до горлышка дотянул, а потом тот сорвался и бултых обратно в рассол! Рычков озлился, но себя сдержал и опять за помидором полез, потому как нужду в помидоре чувствовал большую; а Пучков стал ему свой фокус показывать: стащил где-то листок бумаги – и ну в ем дыру образовывать! Образовывал, образовывал – образовал!

На этом месте у Рычкова второй помидор в рассол бултыхнулся, но он опять себя сдержал, хоть внутри у него что-то и лопнуло. Пучков его за локоть дергает, чтоб он на фокус смотрел, а он: «Нет, – говорит, – уж тут дело принципа началося. Я не я, – говорит, – буду, если этого помидора не поймаю и наружу его не вытащу: я его, краснопузого, в два счета сейчас выволоку, кобель его пойми, твою в колдобину мать-то!» Но Пучков все свою линию держит. Как он дыру в листе образовал – так сейчас в эту дыру палец просунул, а тот клочок, который на месте дыры состоял, на колено положил и перстом на него указал, объясняя, что это самая главная часть и есть.

А Рычков в это самое время опять помидор к самому горлышку поднятнул, и от усердия язык высунул, но когда пальчиками к нему потянулся – помидор, заноза разэтакая, лопнул – и будто его и не было, будто он тоже воздухом был надут, только семечки с вилки и посыпались.

Рычков побелел и стал вилку гнуть, а Пучков ему все свой фокус показывает, а Вадим Забабашкин про трубочиста читает, как тот вылез из трубы и завыл: «У-у, Нил мой, Нил». Рычков, вилку совсем изогнувши, глаза зажмурил и стал себя за волосы дергать, потому что никак вспомнить не может, с чего та штуковина начиналась, которую ему представлять сейчас надо будет. Дергал он, дергал, но так ничего и не вспомнил.

А тут его как раз в бок толкают и говорят:

– Ты чего на стуле сидишь? Давай, выходи.

Вышел он, рот открыл, руку выставил, пальцы растопырил, потом в кулак их сжал, потом указательный отогнул – но так ничего вспомнить и не мог.

– Я Рычков, – сказал Рычков. – Свяще… тьфу.

Сделался он из белого красным и, на Пучкова поглядевши, обмер, потому что у того уже шесть маринованных помидоров на столе лежало и кожурой поблескивало.

– Свяще… тьфу, – сказал Рычков.

Тут другой актер, по фамилии Володька Лаврентьев, тоже вдруг побелел и Пучкова в бок толкает:

– Владимир Палыч, – шепчет, – выручай, век не забуду: как у Гюи де Мопассана вещь про вербену начинается?

– Хрен вам! – от души сказал Пучков. И почувствовал непонятное облегчение. И, почувствовав облегчение, не будь дурак, дай, думает, еще чего-нибудь скажу.

– Я сам, – говорит, – могу сочинять ядренше любого Разгюи де ля Распромопассана, но не желаю и поперек себя не пойду – потому как музы у нас разные, а вашу Мельпомену я у себя под табуреткой видал.

– Свяще… тьфу, – сказал Рычков, который уже стал фиолетовый, как цветной телевизор.

Тут народ стал роптать.

– Я Рычков, – сказал Рычков.

– Это ты врешь! – вдруг крикнул какой-то хулиган.

– Свяще… – сказал Рычков и насмерть перепугался.

Видя такое надувательство, народ засвистел и ногами затопал, а Пучков стал кидать в актеров маринованными помидорами, приговаривая:

– Заполучи!

Первый же помидор попал Рычкову в глаз.

Рычков схватил стул, заорал:

– Священный, кобель его пойми! – и, выбежав в коридор, впечатал стул ножками в стену. В результате помидор из глаза вывалился, а Рычков, прозрев, понял, кто он есть на самом деле и пошел прочь, рыдая и раскаиваясь.

А Пучков думал-думал, а потом возмутился да как заорет:

– Ах ты, безобразник такой сякой, ты зачем у нас стулья ломаешь? Вот я ужо за рубель билет куплю и у вас в театре тоже че-нито изломаю!

* * *

С тех пор актеры на встречах с нами пьют только с собой принесенный напиток «Грушу», а чтобы кто втихаря бутылки не подменил, на наклейках маленький крестик ставят. Мало ли чего.

О правах человека

Был мне сон. Будто бы в Думе прения. И я тут сижу. Один за другим выступают ораторы. Главным образом про Чечню. И вот выходит человек в очках, достает листочки и говорит что-то очень тихо. Доносится только:

– М-н-н-э… а-а-а…

– Громче! – кричат ему депутаты.

– Люстра… М-м-э-э-э…

Тут все смотрят вверх и видят: висит огромная люстра.

– Певица… м-м… э-э… была в черном платье…

– Какая певица?! – кричат депутаты. – Вы о правах человека брали слово!

– А-а-а-а… Я же и говорю… э-э… Музыка… А-а-а… В консерватории…

– Какая музыка?!

– Кто его пропустил туда?

– Рыбкин, ты куда смотришь?

– Вот до чего дошли!

– А-а… У меня есть друг… Э-э…

– Помедленней, пожалуйста, – голос, по-моему, Арины Шараповой, – я записываю.

– Ты еще тут?!.. – взрываются депутаты. – Кто пустил прессу? Убрать на х…!

– Друг! – пытается перекричать их человек в очках. – Э-э… А, в общем, не надо ничего, – сникает он и, сняв очки, уходит с трибуны.

– Кто это был? – обращаюсь я к соседу.

Только он открыл рот, чтоб ответить, – зазвонил телефон.

Мгновенно проснувшись, я вскочил как сумасшедший и закричал в трубку:

– Алло!.. Алло!..

В ответ – ни звука.

«Опять пионеры», – подумал я. Уже и ночью… Но только положил трубку, как снова раздался звонок.

– Алло, – сказал я с досадой.

– Шарыпе-ов?.. – женский голос.

– Да!.. Арина! Тьфу, что говорю… Анжела!

– Шарыпов! Ты чего, блин, пишешь! Девять ноль… О-ой, блин!.. Какая бренди! Да я на нее пивом рыгала всегда! А этот девять ноль два один ноль – ты чего пишешь?

– Какой девять один ноль…

– Это шоу!.. Это порнуха, вам одну порнуху показывают, я ненавижу все эти шоу, я потому и уехала от вас, а ты пишешь, что я на бренди похожа!

– Какую б… Где?

– Проснись, Шарыпов, выпей водки, блин, если ты не проснулся, у вас уже без пяти шесть! Я тебе специально звоню, чтоб сказать, что ты неправильно все пишешь! Неправильно, все, все неправильно! Ты никогда ничего не понимал! Вот Анатолий Гаврилов понимает: «О музыке»… О музыке, понимаешь? Я как прочитала, как «Лунную сонату» вспомнила – я всю ночь плакала, я рыдала, понимаешь? «О музыке надо, Саша!» Это же вот он тебе пишет… Я от слез опухла, у меня глаза, как у китайца… А у тебя такая фотография, как будто ты сейчас плюнешь в это окно! Вот кого я люблю – Гаврилова… Он никогда меня не обижал, он добрый, о музыке пишет, а вы злые, вы злые все и порнуху смотрите… Я люблю его, поцелуй его за меня!..

В трубке послышались гудки. Я еще долго сидел с сильно колотящимся сердцем, прежде чем положить ее на рычаг.

Да о чем я? О правах человека. Есть у меня подруга…

А, в общем, не надо ничего.

Повести

Убийство Коха

Это был крупный и зубастый волк в либеральной овечьей шкуре.

Ф.Ф. Раскольников

Николай Романов I – Николай Палкин и Николай II – Кровавый показали русскому народу максимум возможного и невозможного по части такого, палаческого способа. Но есть другой способ…

Николай III (?)

Мы отдаем себе отчет, что это дело уже надоело всем до одурения, и мы никогда бы не полезли со своим косноязычием, если б не это место в обвинительной части, только что дошедшее до нас и тотчас же подхваченное «Чуг. мыслью» (№ 149) – где утверждается, что все началось с газеты:

«…Был один из них, некто Еикин И. И. Газета требовалась ему, как никому другому. Войдя в квартиру, он сдвигал на середину столы, складывал в кучу стулья, игрушки, вазы и накрывал все это газетой. Но не той: ибо когда он начинал движение, она прилипала к его ногам и волочилась за ним из комнаты в комнату. Когда он сдирал ее руками, она прилипала к рукам. Он стал задумываться над газетой. Он стал забываться. Он забыл, где находится. Он поставил ведро и ушел в открытую дверь, оставив ее открытой, и ушел прямо в шелестящий листвой городской парк. Известно, чем это кончилось. Кончилось это тем, что был убит Кох. А рядом в это время стоял ребеночек и бил себя кулаком в грудь…

Их отцы (в «Чуг. мысли» напечатано «оттепельцы»), рискуя своей жизнью, убивали гауляйтеров на глазах у фашистских собак, а они убивают несчастных полуинвалидов на глазах у наших детей, еще не могущих осмыслить даже, что это делается».

Оставим на совести прокурора едва ли уместную здесь иронию. Можно было вообще оставить все это на совести прокурора. Как сказал Терентий, история повторяется трижды: как трагедия, как фарс и как фарш, и тут ничего не поделаешь. И Николай тоже сказал: «Всякий вопрос вертится в заколдованном кругу». Да, но если бы в этот фарш не были замешены мы. Мы, маляры. «Их отцы» – это наши отцы. Вот на что они намекают под прикрытием газетами.

Т. е. если бы в заколдованном кругу не вертелся вопрос о нашей виновности. Раз не прошло, второй, – а теперь, в эпоху всеобщего потребления, достаточно сделать фарш и дернуть за это звено – вот на что их главный расчет.

Вот почему мы с Терентием – Терентий, бухгалтер наш, помогающий мне в языкознании, – взялись наконец переписать всю эту историю раз навсегда, как оно было на самом деле. Чтоб не залатывать дыры, а, наоборот, расковыривать, где худо: у нас будут сверкать там голые факты.

* * *

Начнем опять с этого места, а потом продолжим обо всем по порядку.

Некто Еикин существовал в действительности. Хотя и эта рубаха, которую с таким злорадством показывали в зале суда, явно ненастоящая, т.е. брызгали на нее белилами задним числом, и книги эти конторские, которыми тоже размахивали, ничего не стоит подделать, в наше-то время! – но Еикин существовал и белил потолки. Скажем больше: он проживал вместе с нами, в нашем общежитии маляров на Семашко, 1, – и это главное, то есть именно в этом смысле его можно назвать «один из них», т.е. один из нас.

Не отрекаются любя, как поется в песне, – хоть и не любя, все равно не отрекаемся, потому что он действительно проживал, крыть это нечем. Да и незачем.

Звали его Ипат Ипатович Еикин. Если не ошибаюсь, потому что в паспорт ему не глядели. Это был образованный человек, т.е. он есть до сих пор. Это надо признать, перешагивая через всю неприязнь к нему, и ирония здесь особенно неуместна. Еще когда белил потолки, учил всех, что «гашеная известь» происходит не от слова «гасить», а от французского слова «гаше», что значит «растворять в воде». Что фамилия Еикин происходит от французского слова «еик»: «Вуалялеик», – как говорят французы. Терентий одно время ходил к нему – когда у него не сходился дебет с кредитом, и они сидели ночами. А мне он как-то раз объяснил, почему у паркета, когда входишь в квартиру, светлее продольные плашки, а когда выходишь – поперечные. Может, это был самый образованный человек из всех, кто проживал на Семашко, 1, – не скажу за весь Чугуев. И к тому же какой-то по-особому нежный. Это тоже надо признать, еще раз перешагнув через всю неприязнь. Особенно любил занавешивать окна, гладить утюгом в тишине, заворачивая при этом рукава, – видимо, поэтому все бабы начиная с этой бабищи Протопоповой души в нем не чаяли.

А в ком он души не чаял – так это, полагаем, в одном каком-нибудь Гегенбауэре, который сидит в каком-нибудь исполкоме, в полумраке кабинета, и кодирует себе потихоньку, пока мы тут задыхаемся.

Но обо всем по порядку.

Уважаемый прокурор умышленно передергивает колоду? Или он искренне безграмотен в фактах истории? Уже не говоря о том, что в свое время гауляйтер Кох убит никем не был, потому что кто же иной приказал скрыть в рудниках Германии целую комнату награбленного из Питера янтаря, да так, что «Юлиан и К» ее до сих пор не могут найти. Но и оставить ведро Ипату в то утро, когда был убит Кох, – да и Кох-то был убит после обеда, – было нельзя, потому что оставлять ему уже было нечего. Потому что он уже оставил ведро год назад, и только числился, а в душе и думать забыл – вот это надо особенно помнить всем тем, которые говорят, что «красильшики убили Коха», и трясут разное барахло с белыми пятнами.

Ведь – ну ладно, допустим, все эти рассуждения, что это наше грязное, повседневное, дурно пахнущее дело, не его, что руки у него не те и т.д., – все это не более чем наши рассуждения. Но ведь по крайней мере можно же найти в участке этот прошлогодний протокол! Мы не думаем, что его изъяли, не должно!

По протоколу можно было бы установить и число, и месяц – а так только повторяем, что это было прошлый год, как только после ледохода выставили рамы и открыли окна, а день был воскресенье, потому что все мы находились в общаге и смотрели из окон.

Если считать, откуда все началось, то началось все с того, что он стоял под окнами.

– Бытие, небытие, – говорил, – симпатия, антипатия. Хватит раскрашивать предметы. Они не так стоят.

Смысл был такой.

– Говори толком, – говорили ему.

Он молчал, нагнув голову. Потом раскрыл коробку – в буквальном смысле, которая стояла у него под ногами, – и вынул точило хозяйственное, все гайки в солидоле, потом развернул промасленную бумагу – там навесной замок, мотнул головой: не то, сразу развернул другую – там топор со светлой полосой.

– Стагнация кончилась, – сказал, нагнув голову.

Немного удивились, в том смысле, что он показал не бутыль, например, с олифой, да к тому же как будто и звал нас куда-то за собой, но подумали, что он на этом будет греть руки. И никто не пошел. Он махнул промасленной бумагой и отступился.

Это было воскресенье. А в понедельник он вышел из общаги и пошел – без ведра, но думали, что оно уже там. Никто не придал значения. А только он ушел и не вернулся – ни вечером, ни ночью. Наутро узнали, что его остановил милиционер у якоря – попросил предъявить документы, посадил в мотоцикл и увез в отделение.

Такой был калейдоскоп событий. В исходном его, доповоротном, так сказать, положении.

Тротуарная, так сказать, стадия непонимания: будто прохожий, двигаясь равномерно, скрылся за домом, а не вышел с другой стороны. Но стоит зайти за угол и посмотреть – и поймешь. Но некогда.

Но немного стали задумываться – после того как его увезли.

– Что он болтал-то там под окном, – говорили вполголоса, – зачем разворачивал эту бумагу?!

Потом кто-то как будто – окольно – пошатался около того якоря – и вдруг прошел слух, что взяли Ипата на выходе из Речного, где он пропагандировал среди оцепления.

Тут следует пояснить. Город наш – пока его не переименовали в Гегенбауэрбург и все мы не стали гегенбауэрбуржцами, – как известно, называется Чугуев и стоит на реке под названием С-на, есть еще песня:

По реке плывет баржа

С города Чугуева и т.д., —

гражданскую оборону в нем, если не считать разных невропатологов, составляют сплавщики с так называемой запани, слесари и сборщики с так называемого затона и плавсостав теплоходов: «Чугуевлес-125», «Чугуевлес-167», «Чугуевлес-171», а также «Генерал Черняховский» и «Ульяна Громова»; значительный процент гибнущих – утопленники, когда они ударяются головой о потонувшее в процессе сплава бревно, мертвый якорь или якорь с лапами на шарнирах или их утаскивает под бон, а что до главного учебного заведения, то это Речное училище имени адмирала Хронопуло, с двумя черными якорями у крыльца, опирающимися на собственные штоки; курсанты его, в черном обмундировании с белыми перчатками, при манифестациях по Большой обеспечивают линейное оцепление.

И вот прошел такой странный слух (впоследствии оказавшийся уткой). Маляры, не сговариваясь, повалили в хозяйственный магазин и расхватали все топоры. Продавцу объясняли просто: изымут – потом ищи. Терентий купил еще гвоздей для отвода глаз. Я подумал, вернулся и купил замазки.

В это время – в понедельник вечером и особенно утром во вторник – и я к нему, «одному из нас», чувствовал – не то что, а легкую такую тягу… Было, было.

Кстати сказать, вот даже на протяжении этих двух дней какой-то мужик утонул в районе дебаркадера Коромыслово – есть у нас такое – там еще до войны был пивной павильон и давали к пиву соленую воблу, и до сих пор висит жестяной плакат «Завертывать взахлест шкоты за банку категорически запрещено» и нарисованы опрокидывающиеся в воду незадачливые пьяницы – я, будучи ребенком, путал шкоты со штоками и удивлялся, как это: завернуть шток вокруг банки, – об этом писали в «Чуг. мысли», правда, несколько по-иному: что будто не утонул, а будто бы выплыл или не знаю как, но убежал в пьяном виде вдоль по берегу, одетый в синие брюки, остальная одежда отсутствовала, просили сообщить местонахождение.

Кажется, мы как раз и обсуждали это событие во вторник после работы и пытались понять, нет ли и тут чего-нибудь.

Вдруг затарахтел мотоцикл – и во двор въезжает милиция. Все сразу притихли и как-то замешкались. А тут – ба! Из коляски вылезает Ипат.

Лохматый – еще подумали: опознание там или что, – нет! Глядь: участковый, наклонясь, жмет ему руку. Как? Возвращает изъятый топор! Мало того: порывшись в коляске, вытаскивает белое топорище: на! бери! Но и это еще не все. Он нагнулся…

И вытащил – этого ли мы ожидали! – брошюру. Обтер рукавом от пыли, отдал Ипату с легким вздохом, козырнул, сел в мотоцикл и быстро скрылся. Только дым повис в воздухе.

Маляры дернулись: туда! сюда! – не знаю, как кого, но меня с Терентием больше всего поразила вот эта брошюра. Ветхая от частого употребления, испещренная пометками НБ – «Нота Бене» (Ипат объяснил), прошитая кой-где для крепости черными нитками, – одним словом, Кодекс; но даже не столько сама брошюра – хотя и это способно остолбенить – я, например, как тот ребенок, совсем был неграмотный в этом вопросе и до сих пор думал, что эти статьи, про которые все говорят, это не те статьи; но даже не это, а то, что там – Ипат открыл – стояло, каракулями: «Сия книга Уголовный кодекс, с изменениями и дополнениями и приложением постатейно-систематизированных материалов, дана Еикину И. И. в вечное пользование бывшим ее владельцем Е. Протасовым с тайной мыслью послужить великому и вечному». И подпись.

Не знаю, кого где, а нас вот тут начало переворачивать в этом калейдоскопе. Вот тут на нас надуло эту сибирскую заразу непонимания. Пересеклись миры, протоны и позитроны, и наступила вторая, так сказать, облако-подземная стадия. Будто завернули за угол, но опять ничего не поняли: того, который шел равномерно, не стало среди нас, и понимать это надо было уже вглубь и вверх.

Разница в том, что теперь каждый почувствовал, что так и с ним может случиться.

А Ипат оглядел нас безгрешными своими, почти детскими глазами – потом дернул себя за ус и сказал, что нужен чурбан. Мы бросились за чурбанами, и так были заняты все головы одной думой, что даже никто не спросил, какой именно нужен чурбан – прямой или переносный, и все приперли те, которые прибивает к берегу. Одноглазый Сидор, держа голову в профиль (Нельсон Мандела, как его звали, или еще Буйная Голова; говорили, что глаз у него вылетел в грозу, от удара грома), – и тот припер. Невропатолог Енароков потом объяснил: у всех было помрачение сознания.

Ипат выбрал себе чурбан; размахивая руками, завернул все барахло в клетчатую клеенку, молча взвалил на горб и уковылял в открытую дверь. И закрыл эту дверь за собой.

Вот ему бы – я сейчас думаю – вот такую бы как раз работу: чтобы он поковылял туда-сюда, поразмахивал руками, а никто бы ничего не понял, а он бы ушел, лег на кровать, чистил ногти и глядел в потолок.

А мы тогда, – переминаясь с ноги на ногу, как беременные у крыльца роддома, с этими чурбанами, – стояли еще очень долго. Отполыхали багровыми отблесками окна, стало смеркаться, в сумерках стало накрапывать – все стоим. Тут открывается дверь, и оттуда высовывается голова комендантши Протопоповой. Она оглядела всех нас, сося конфету, нахмурилась и закричала:

– Расходитесь, товарищи маляры! Давайте, расходитесь по комнатам! Сегодня уже поздно, а завтра начинается трудовой день!

– Что мы, в самом-то деле, – сказал кто-то.

Тут мы как бы очнулись и устыдились, как будто вышли выступать, а нам указали на незастегнутые штаны. Я первый бросил чурбан и пошел в общагу.

– А чего ты хотел? – крикнули мне в спину с вызовом в голосе, однако же и со стыдом.

– Да я ничего не хотел! – крикнул я и хлопнул дверью.

Не знаю, чего я хотел, в самом деле. Что Ипат за мой прогиб разрубит на моем чурбане мой гордиев узел. Тьфу, блядь, не при бабах будь сказано. Надо было так хлопнуть этой дверью, чтоб на голову обрушилась штукатурка с потолка.

В ту ночь, тяжело переживая случившееся, многие спали одетыми, как караул, расстегнув лишь отдельные пуговицы. Я слышал – потому что у нас с Ипатом один номер – как он ходит, ложится, скрипит пружинами, опять встает и ходит. Сев и тщетно пошарив тапки, я встал, и пошел босиком, и заглянул в трещину. Ипат лежал, отвернувшись к стене. «Он лежал и глядел на обои», – как говорится в одной балладе. Лампа, притянутая к столу за черную нитку, светила на листки бумаги. На одном из них был рисунок.

Я бы воспроизвел его здесь, если б был уверен – как Василий, – что он имеет отношение к делу. Два больших круга. В одном семь – или шесть, или восемь – досада, не помню – кругов поменьше, другой исполосован вдоль и поперек. Я долго думал над этими кругами. Могло быть, что это имеет отношение к делу. Но не уверен. Возможно, Ипат чертил круги просто так, находясь в глубокой задумчивости и думая совсем о другом. «Он лежал и глядел на обои, вспоминая лицо дорогое», – как говорится в той балладе. Стараясь не скрипеть, я отошел от стены, вытер пятки о голеностопные суставы и сел в кровать. Или это и в самом деле эскизы круглых печатей, как утверждает Терентий. Или резолюция кончать с кружковщиной, как говорит прокурор. Потом он засопел и уснул, и я уснул вместе с ним.

А в то время, когда мы спали, напротив, по другую сторону коридора, бухгалтер наш, Терентий, не спал вовсе. Он был раздет до трусов, но лежал с открытыми глазами, напряженно вслушиваясь в тишину. И когда у Ипата затарахтел будильник – тихо, как стрекоза крыльями, – Терентий соскочил с кровати, стукнув пятками об пол, – так, что звякнули окна, – будто над Чугуевом кто-то преодолел звуковой барьер.

Будильник тарахтел часов в пять утра, в среду. Потом Ипат, кашляя, проковылял по коридору – опустим естествен. прозу, – разбудил комендантшу и взял у нее утюг. Потом проковылял обратно и затих у себя.

Но не тут-то было! Терентий – что бы мы без него делали! – ноги в шлепанцы – да и загляни к нему через дырку. А он гладит красный колпак с дырками.

– Та-а-ак, – только и смог прошептать Терентий.

Взяв шлепанцы в руки, он сделал пару шагов и прислонился к стене. Потом пошел по коридору и стал тихонько стучать во все двери. Маляры выходили в коридор и, узнав, в чем дело, прерывали зевки. И не было такого, который бы сказал, что он ожидал именно этого.

А дальше так: проходя мимо вахты, наткнулись на вахтенный стол. Ба! На нем телефон.

Один тощий из плавсостава – спал тут у нас, пока с ним жена разошлась:

– Стой! – говорит. – Есть такой телефон, глохни рыба: по нему звонят в критические минуты!

И хотели звонить, но никто не знал номер. (Это потом уже Енароков сказал, что надо было набрать 80-95-29-29-10-82-27-02-56. Эк ведь! Да разве можно было упомнить хотя бы до половины!)

Тогда этот тощий опять говорит:

– Давай позвоним наугад на любую квартиру! Может, все уже понимают всё, а только мы, дураки, не понимаем!

– Звони, – говорим, – хоть куда-нибудь!

Он рукава за локти отодвинул, лоб наморщил, номер набрал, какой в его тощую голову пришел:

– Алло, – говорит, кося глазами то туда, то сюда, – алло… Здравствуйте… извините… мне бы Васю При… а?.. Васю Прилепского… Как не туда?.. А вы не скажете… алло… извините… А вы не скажете: у нас… ну… в нашем пароходст… с… в нашей-с… с-стране… там… ничего не случилось? Такого? Нет?.. Как? Кто пролетел? А… – и, услышав гудки, положил трубку.

– Кто? Что? Что он сказал? – набросились мы. – Кто пролетел?

– Да никто. Лебеди, говорит, пролетали…

– А кто он такой, этот Вася вообще?

– Прилепский? – переспросил тощий тоскливо. – Да ну его, глохни рыба. Это я.

– Вот дураки! Связались с дураком! Они же найдут теперь! Ну-ка, отойди!

И позвонили в конце концов по 02.

То сумбурное утро все прошло в каких-то бестолковых порывах. В общем, подняли трубку – гудок, набрали 0 – тихо, потом 2 – гудок, бац! – дежурный такой-то.

– Тут у нас, в нашем общежитии, – сказали, – находится и что-то там гладит у себя какой-то, черт его знает, полупалач.

– Не понял, кто? – спрашивает дежурный.

– Ипат Ипатович Еикин. Семашко, 1.

– А, это мы понимаем, – говорит дежурный. – Это по части Епротасова. Епротасов! На, поговори с товарищами.

– Алло! – говорит сонный голос. – Граждане! Сохраняйте бдь… отставить, сохраняйте спокойствие! Расходитесь по комнатам и готовьтесь, это, как его, следовать на работу.

Мы говорим: а как можно, мол? В наше-то время? Что он там гладит у себя? Отчего это вообще?

Епротасов нам объяснил: от амнезии.

– Все идет, как учили. Смотри сюда: когда долго нет воздуха – наступает амнезия. То есть что – потеря памяти? Сначала, это как его, инспираторная одышка, потом экспираторная одышка, потом – запредельно-охранное торможение и – амнезия. А если внезапно дать воздух – если дать воздух! – так? – придут ложные воспоминания. Их называют конфабуляции. Вот из-за этих-то конфабуляций Ипат Еиков, отставить, Еикин, проживающий в общежитии маляров, мочка уха закругленная, прикрепление бороздчатое, противокозелок выпуклый – значит, сшил себе колпак и хочет смотреть на все через дырки. Вот и все. Я не понимаю, чего тут думать. Хочет? Пускай смотрит.

– Мы все, – говорим, обступив телефон, – не понимаем чего-нибудь да как-нибудь. Дело-то не в дырках! А дело вот в чем. Если наш бывший товарищ – допустим на мгновение – наденет свой колпак и где-нибудь ночью, в тихом месте, отрубит кому-нито что-нито – не будет ли это нарушением правопорядка?

Епротасов – даже через трубку это чувствовалось – опираясь руками о руль, ехал на своем мотоцикле понимания, и все вопросы ему были, что рытвины в колее.

– Отвечать на этот вопрос, – отрезал он, – прерогатива суда.

Тогда мы все, как один, прикинулись валенками и все-таки попытались опрокинуть его в кювет:

– Но ведь поскольку вы его задержали позавчера, стало быть, у вас есть в глубине души…

– Я вам еще раз говорю, – перебил Епротасов. – Или вы не те статьи читаете… Во-первых, не задержал, а предложил пройти. Это же разные вещи или нет? Или у вас вообще низкая грамотность? Тогда я не знаю, как с вами разговаривать! Поменьше бы г… Отставить, это, как его! Поменьше амбиций! Побольше гуманности! И не забывайте, где вы находитесь!

И т.д.! и т.д.! и т.д.!

Уязвленные, мы бросили трубку на рычаг и повалили во двор, перешагивая при выходе через неубранные чурбаны. И там даже те, кто раньше не сомневался, стали сомневаться в открытую:

– Тут что-то не так, – говорили одни. – Какая такая амнезия? Эдак посидишь, позадыхаешься да и позабудешь все, что ли?

– Ребята! – говорили другие. – Шутки шутками, а ну, не дай Бог, он в самом деле отрубит кому-нито что-нито!

– Он с самого начала так и хотел, – говорили третьи. – Они с Епротасовым об этом и столковались. Откуда у него эта красная хреновина? Епротасов его научил и нитки дал!

Но тут прораб наш, Агафон, по прозвищу Горло, вынул папиросу из матюгальника, да как заорет:

– Как это – отрубит? Вы что, ё-моё! Маляр жильца не может обидеть! Вы что? С ума посходили, на самом-то деле?

Я тоже говорю:

– Не может он так. Я ж его знаю. У него ж чувства нежные. Он же зимой варежки носит, – ну и всякую такую муру. – Чего теперь! – Потому что он же и в самом деле был нежный! Это-то и странно…

– Вот что, – говорит Горло. – Ты, – говорит, – давай на работу счас не ходи, а сходи-ка давай в парк, если он счас туда пойдет, посмотри, как там и что!

Почему-то он опасался, что он пойдет в парк, и все согласились. Просто как утопленники тонули в С-не, так всякая резня и тому подобное у нас происходили в парке или же в криминогенной зоне за парком, т.е. между памятником убитому из-за угла Сергею Мироновичу Кирову и могилой жертве интервенции Павлину Федоровичу (если применимо слово «Федорович» к молоденькому предгубисполкома) Виноградову. Там даже специально травматология через дорогу за оградой, а еще через два дома – горморг.

– Ребята, – заключил одноглазый Сидор (Нельсон). Он старался держать свою буйную голову в фас, но она у него все разворачивалась в профиль. – Ребята! – говорит. – Сегодня не поздней обеда его надо за руку хватать! Надо останавливать его в самом зародыше, а то как бы потом маху не дать!

– Не дадим, – говорю. – Я сам в случае чего костьми лягу.

Как-то само сорвалось. Вот слетит иногда с языка, особенно с недосыпу, потом думаю: «Дурак я, что ли?»

А Терентий – он уже тогда увидал, к какому тыну все это склоняется.

– У-у-у, – говорит, – брат ты мой!.. – взяв за локоть, в сторонку меня отвел и сует сначала карандашик, потом какие-то накладные. – Захвати-ка, – говорит, – отметь все подробности. Ведь готовится гнусность. А свалят на маляров! Если спросят, скажешь так: перенимаю опыт предпринимательства… Запомнил? Потом обсудим. Давай…

Как в воду глядел. Только в сроках ошибся. Вот ведь что значит.

Карандашик-то я взял и в парк пошел. Но тогда, в прошлом году, с этого похода моего – кто бы мог предположить – стремительное течение событий замедлилось вплоть до полной их остановки.

Начать с того, что Ипат в парк не пришел.

Было очень рано, свет загорожен, голуби ходили зигзагами. Парк стоял пустой и мокрый, на скамейках, в люльках, в седлах – везде скопилась вода. Я сидел на осле и сам себе казался ослом, потому что не мог понять ничего. Что помешало ему прийти? Услышал наш разговор и испугался? Или не все готово? Или просто не выспался в эти дни и решил, гад, отоспаться? А может, Епротасов, опомнясь, увез его в другое место? Вопросы вертелись с тяжелым скрипом, как внизу – помост карусели. Вопросы, вопросы…

В результате он так и не пришел. Несолоно, как говорится, хлебавши, не выспавшийся и злой, измяв все бумаги и сломав карандаш, я возвращался из парка. Вдруг навстречу мне комендантша Протопопова – голова в бигудях, руки в боки:

– Ты что ж, – говорит, – такой-сякой, блядь!

И тут все объяснилось самым неожиданным образом. Оказывается я, уходя, запер дверь на ключ, не подумав (спросонок), что там же Ипат гладит казенным утюгом – а номер у нас один, – а ключ взял с собой. Такое у нас бывало: это называлось «задраить». Комендантша хватилась утюга, побежала искать Ипата, он пробубнил ей через скважину: мол, задраено, никак не выйти. И в конце концов действительно уснул как убитый.

Можно только гадать, что было бы, если бы… Но – так ли уж это совпало, или все же тут что-то есть под этим – но вот с этого тупикового события течение событий резко замедлилось. Ипат бросил наше дело и ходил то в горком, то в исполком. Барахло его, брошенное, так и лежало на полу – лишь клеенка слегка распрямилась от силы упругости. Ходил он, правда, в красном колпаке с дырками – но тут не знаю. Все бабы в один голос начали нас уязвлять, что мы неграмотные и ходим в старых штанах, когда уже и «Бурда», и другие дерзкие гардеробы, а одна моя знакомая, особенно любившая всякие тряпки, Лиза К. – был праздник, спортсмены, готовясь бежать, играли холками, молодой спортсмен в переливающихся шелковых трусах ковырял асфальт белой ногой, думал ли я тогда, что ведь придется браться за эту ногу! – сказала мне так:

– Что вы его трясете? Он же еще зеленый. Вы хоть дождитесь, когда он созреет, а потом начинайте трясти.

Я-то склонялся к тому, что прав Сидор Мандела, т.е. что надо набить Ипату морду без всяких объяснений, и это решило бы форсированно. А эти глубокие бабьи аллегории всегда ставили меня в тупик, и что он зеленый – это я совсем не понял. Это вызвало у меня в памяти только что покрашенный зеленой краской памятник С. М. Кирову с биноклем на груди, который уже стоял у меня перед глазами, – я задумался, и пока раздумывал, какой-то дрын в очках – потом я узнал, что это пресловутый невропатолог Енароков, – видимо, подумал, что это она ему говорит, а может, я сейчас думаю, что и в самом деле ему, – посмотрел на нее и сказал:

– Что ж, это резонно.

* * *

Вот в такой ситуации, когда, с одной стороны, течение событий замедлилось, с другой стороны, все начали нас уязвлять – мы с Терентием и поняли, что если и дальше поплывем по этому течению, держа флюгер по ветру, как глубокоуважаемый прокурор, то рано или поздно уподобимся безмятежному герцогу Зюдерманландскому у острова Гогланд. Где он теперь? Увы!

Поэтому мы поступили, как Карл Маркс и адмирал Грейг Самуил Карлович, т.е. для построения в линию баталии повернули оверштаг на левый галс. Короче – принялись штудировать теорию.

Описание этого маневра займет определенную часть изложения, но одновременно является поучительным, так как в последнее время, как писал Николай, к движению примкнуло немало людей малосведущих и слабо подготовленных теоретически.

Уважаемому филологу, консультировавшему нас по поводу языкознания и указавшему на факт выпадения, мы возразим, что всякий маневр уже по сути своей есть выпад. Ведь и Василий, наш уважаемый прокурор, всю тяжесть своего обвинения обрушил на мотив («Чуг. мысль» № 141 – 145), предмет преступного посягательства («Чуг. мысль» № 146) и способ сокрытия («Чуг. мысль» № 147 – 150), тогда как сам способ совершения остался у него как бы отнюдь! Т.е. – где? Акт исполнения вторичен, первична же темнота – вот его основная мысль, и как же, спрашивается, доказать ошибочность его убеждений? Не прибегая к теоретическим выкладкам, сделать этого невозможно. Вот поэтому, т.е. прокурор как бы вынудил нас. Он маневрирует! И мы, принимая выпад, отвечаем ему тем же. Разница в том, что он делал поворот фордевинд, т.е. становился к ветру кормой, а мы поворачиваем оверштаг. В результате факт убийства остался у него обойден (тогда как мы были очевидцами) и приведен в конце, как бы в виде некоего Приложения.

Да и вообще говоря, если излагать все прямо, не отклоняясь, то получится одна гнусность. А ведь было же черствое счастье на протяжении этого года, среди этих книг – ведь столько открытий, и даже сердце билось по-другому. Все-таки не жалею. Нет, не жалею этот год, хотя бы и в виде некоего выпадения – вот и Терентий говорит, что он многое дал ему. Нет! «Рьен, де рьен! – как поется в песне. – Женэ рэгрэ де рьен!»

Тогда я пришел к нему: обсуждать, говорю, нечего, так и так, все вышло через задницу, вот накладные, правда, измял немного, вот карандаш, – он стоял посреди каморки в шлепанцах, в ватнике без рукавов, как сейчас помню, посмотрел на меня своими добрыми глазами и спрашивает:

– А к Чайковскому ты как относишься?

– Пожалуй, – сказал я, потому что меня слегка знобило.

В результате мы засиделись с ним заполночь, и он меня убедил, что если мы хотим выйти достойно из этой гнусности, то нам должно кончить играть с ней, а подойти к ней, как Грейг.

Примешивалось и чувство досады: было ощущение, что мы когда-то давно понимали ведь кое-что, и весьма существенное, но вот и в самом деле напрочь все позабыли.

Доходило ведь до того, что я сам, проснувшись ночью, вытаскивал из-под матраца топор, чиркая спичкой, вглядывался в его холодную, мутную поверхность, силясь понять и вспомнить – тщетность этих усилий ощущалась как ледокол, сползающий назад с льдины, – потом шел в курилку, где у нас мокнут кисти, вытаскивал кисть – воняющая керосином вода капала мне в тапки, – вглядывался в нее, потом в бадью с известью, – борясь в предрассветной мгле с искушением войти к Ипату, чтоб глянуть еще раз на Кодекс, хотя бы одним глазком, – вдруг слышал глухой грохот: Терентий, задремав на рассвете, ронял топор из обмякших рук. И все это было тщетно.

И, пересилив себя, зажмурясь и стиснув зубы – но все равно этот гнусный лозунг на красном: «Слава велико» и дальше на розовом: «му нашему народу!» лез в наши души и проник, – мы поднялись на второй этаж конторы, туда, где библиотека, разбудили библиотекаршу и сказали: так, мол, и так, хотим копать на поле непонимания, как молодые солдаты, под знаменем срывания всех и всяческих масок с голых фактов.

Библиотекарша ладошки развесила вальяжно, смотрит на нас через очки:

– А какую вам, – говорит, – тематику: преходящую, периодическую?

Я рот открыл, а Терентий сзади говорит:

– Перманентную.

Эта Ниоба встает лениво и, не глядя через очки, с двух сторон вытаскивает по книге. Я еще удивился: как это она знает? Непримечательные с виду: я бы сам никогда не догадался, в названии одной было что-то больнично-складское, ее забрал Терентий, сказав, что это ему ближе («Диабетическое материаловедение», что-то в этом роде), вторая, со скромным названием «Избранные работы», досталась мне. Думал ли я, когда хлопал ею по тыльной стороне ладони, стремясь вытрясти пыль, что это лемех, который будет переворачивать меня? Что, открыв ее в тот день, я мог бы окончить его в горморге?

Это было в обед. После обеда я сел, прислонясь к трубе, – справа ведро, слева кисть, – перевернул обложку, зевнув с недоверием – откуда она знает? потом, этот достойный Геггельса кумач… – и опять нашел что-то больничное в самих названиях работ, только уже по опорно-двигательной части («Наболевшие вопросы нашего движения»), а дальше что-то по детским болезням (не хватало еще по женским) – я чуть было не захлопнул, но тут…

Просится в строку: раздался треск и потемнело. Но это было потом…

А в это время Терентий в свою очередь – он сидел в бухгалтерии, темнея и вздрагивая над столом, как он умеет, пока сидевший напротив Пиночет не снял очки и не сказал ему, что ведь его знобит, и не отправил домой. Придя в каморку, он слег под одеяло и тоже открыл. И тоже зевнул с недоверием, и тоже чуть не захлопнул, отвернув голову вбок от дыхания пыли, – и тут началось. Он увидел уже боковым зрением, как боксер.

Мы потом сверили ощущения: они совпали. Это поучительно, поэтому следует остановиться. Начало всего: давно забытое ощущение – с последней захлопнутой книги, я думаю, лет двадцать прошло, – когда свет падает на бумагу, отражается вместе с буквами, и буквы проходят через прищуренные оконца глаз и укладываются там, в чердачной темноте головы, в понятия до того чудные, что какие-то тени поднимаются около них, локоть и нос тянутся потереться, во лбу, в переносице, в ухе щекотание оборванной паутины. Потом – не от запаха ли? – нахлынула печаль, светлая такая, как все безвозвратное, как пятна солнечного света, как строгие, незаискивающие отцы, как старые петли калитки и тихие разговоры – с той, на которой ничего не было, совсем ничего, кроме пятен чернил, но мы все глядели – о том, из-за какого именно угла кого убили и не рожает ли женщина через пуп.

Проклятая война.

А потом пошло и пошло.

У меня было так. Сначала я с трудом продирался сквозь эти дебри, к Энгельсгардту и от Энгельсгардта попадая обратно к Скалдину, и от Скалдина продираясь опять к Энгельсгардту: «Спрашивается, почему… Почему благие последствия… Обнаружились у нас… Не обнаружились у нас… как напр… как напр… в Пруссии… Почему… И в Саксонии… Почему идеалы… Промыслы… Отхожие промыслы… Кулаческие идеалы… Они… Привязывать руки к… К одному месту. В их среде… Ненавидят… Ненавидят огуль… Царят кулаческие идеалы. Они ненавидят… Они ненавидят. Ненавидят… Огуль… Огульную работу. По мотивам узко личным. Узко личным. Кулаческие идеалы они ненавидят огульную работу по мотивам узко личным…»

Потом я задумался: про кого это? – и на словах: «У них крайне развито стремление к эксплуатации» – предположил: не про тех ли людишек, которые засели на всех станциях, в каптерках частей, в школах, на почте и телеграфе и от которых я натерпелся?

Тут Терентий резко сел на своей кровати, потому что прочел: «Для философии Геггельса нет ничего святого. А есть печать неизбежного падения, и никто не может устоять перед нею».

А у меня: «При огульной работе каждый из них боится. Боится переработать. Эта боязнь доходит до того, – тут я подобрал под себя ноги, – что связанные с ними бабы… Связанные родством бабы моют каждая отдельно свою долю стола… доят поочередно корову, делают кашу отдельно, опасаясь утайки… И каждый стремится пожрать… Пожрать карася!»

– Но как же? – сказал Терентий, начиная уже волноваться. – У них же… Ведь это у них остались устои? «Устои рутины и застоя, – было ему ответом. – Оседлость в физическом смысле и моральном».

– Но как же… – продолжал Терентий. – Как Сильные Духом? «Геггельс рассматривает современный период как уже высшую ступень развития Духа… ( – Как? – сказал Терентий, напрягая себя.) и Дух уже приходит, смотрит и успокаивается, так как окружающая действительность уже в высшей степени разумна».

– Ах, подлец! – воскликнул Терентий.

«На!..» – боясь поверить глазам, я закрыл это место ладонями.

«Народ…» – Я опять закрыл и поглядел на небо.

«Народничество является теорией реакционной и… – Я опять не выдержал и поднял голову вверх, – сердце, казалось, вылетит из меня, – реакционной и вредной, сбивающей с толку мысль и играющей на руку азиатчине… Народник скатился по наклонной плоскости до того, что очутился рядом с аграриями». – С аграриями, т.е. дальше некуда! И наотмашь – про азиатчину!

«Идеализация – одна из необходимейших частей народников всех оттенков, которые приносят обильную дань этому подкрашиванию». – Но это же только я! Я, вынужденный принести сюда полное ведро краски!

«От такого наследства мы отказываемся?» Да! Да, черт возьми!

«Энгельсгардт решительным образом отвергает!»

Терентий отбросил прочь одеяло.

«В отличие от идеалиста Геггельса для Энгельсгардта ясно, что борьба с государственными учреждениями есть прежде всего борьба с неразумной действительностью».

Терентий вскочил от волнения.

«Надо взять бомбы и занять в первую голову: а) телефон, б) телеграф, в) железнодорожные станции, г) школы, д) штабы, е) каптерки этих диких дивизий…»

Вот тут и раздался треск, и потемнело; тут я подпрыгнул от восторга – вот оно, счастье!..

Но если для Терентия его порыв кончился благополучно, то моя мысль о том, что это треснула земля и кумач разодрался в конторе, – могла быть последней, и он, наблюдая из окна грозу и видя обыкновенную машину, едущую и разбрызгивающую лужи, никак бы не догадался – он подтвердил это потом, – что это останки от меня увозят в горморг, и разве уже потом, при опознании… Все дело в том, что, когда я подпрыгнул, тучи перевернулись, я стукнулся головой и руками, а ноги описали дугу, и я полетел – я совершенно забыл, что нахожусь на восьмитрубном трехэтажном доме, чью облупленную кровлю я и обязан был подкрасить на исходе рабочего дня. И лететь бы мне, как моей шляпе, чей полет наблюдал я, болтаясь над самыми проводами. Что удержало меня? – одна из труб и связывавший меня с ней канат, одним словом – техника безопасности! Ладно канат, но труба! Я был должен погибнуть! Если бы она была сложена, как стена между мной и Ипатом, которая шатается, когда ходишь по половицам! В том-то и беда, как писал Николай, что ведь опытных и спившихся каменщиков у нас нет, камни сплошь да рядом кладутся совсем зря! Нет, я должен был погибнуть. И тот прохожий, если он слышал непонятные звуки и остановился, – этой трубой убило бы и его.

Но – чудом – она удержалась от неизбежного. И первое, что я сделал, когда взобрался, – после того как вдругорядь поскользнулся и упал, – это обнял ее и прислонился щекой. К ее шершавой, мокрой от дождя поверхности.

Потом открыл конец «Что делать?» – не сразу попав туда трясущимися руками – что? – на случай, если погибну и уже не успею прочитать – там было пусто в начале. Я потер пальцем – странно – а дальше, на середине строки:

ликвидировать третий период!

– Ликвидировать третий период, – шептал я, спускаясь в люк по арматуре – ноги не попадали на перекладины, как до этого пальцы в книгу, – потом по каменной лестнице, через две ступеньки, стараясь осмыслить, ответ был странный и не очевидный, и почему пропуск – цензура?

– Ликвидировать третий период, – бормотал я, перепрыгивая через лужи под дождем, гремел гром, сверкали молнии, загорались и гасли овальные зеркала вод, озаряя мой путь. – Ликвидировать третий период! – выдохнул я, распахнув дверь к Терентию. И, трахнув книгой об стол, указал на нее пальцем. – Этот Николай… Где твои сапоги? Надо идти к нему в Питер!

– Поздно, – сказал Терентий глухим голосом. Он не сдвинулся с места, только слабо двинул рукой, загораживаясь от брызг.

– Нет, еще не поздно, – возразил я.

– Поздно, – повторил Терентий, оборачиваясь. Когда я увидел его потухшие глаза, мне показалось, что пол проваливается. Я услыхал свой голос:

– …уехал?..

Слабое движение прошло по его чертам, будто он хотел поднять брови, но только до половины открыл рот, и я скорей понял, чем до меня донеслось в разваливающемся пространстве – про некий памятник. Потолок резко снизился и ударил в голову: за оградой! – я развернулся и кинулся вниз – на крыльцо, выйдя в лужу, и дальше, будто кто гнал меня, и только на набережной, когда молния озарила широкую панораму реки, я остановился: при свете в памяти проявилась табличка: «П. Ф. Виноградов. 1890 – 1918». Он же Павлин, а не Николай! И все же пошел, когда гром ударил, чтобы удостовериться, и еще – как будто в углу там был другой, незаметный бугорок, поросший травой; но если! – твердил я, торопливо перешагивая через цепи, – если Терентий надсмехается надо мной, о! то отныне между нами все кончено! – как вдруг, только выйдя с набережной адмирала Нахимова на Большую, на это голое место, от которого Самойловская – Самуила Грейга – отходит двумя коленами, огибая это болото, этот Немчинов ручей, обойдя монумент, который я всегда приписывал Павлу Степановичу Нахимову, потому что он стоял спиной к набережной, – и будто кто толкнул меня – обошел и увидел ровные буквы: «Ленин» – и откуда-то сразу понял: вот он.

* * *

Терентий настоял, чтоб описания потрясения моего не было. Мы и так отклоняемся, напомнил он деликатно, а это место очевидное. Да! Может, я кажусь придурковатым и ничего не понимаю – это вы как хотите, но все-таки немного надо сказать.

Потому что я и в самом деле ничего не понимаю. Оказалось, что этот Николай, автор «Что делать?» и «Кризис назрел», и других блестящих работ – это тот самый Ленин в Октябре, над которым постоянно издеваются эти гады, в горкомах и исполкомах в первую голову, все эти Остолоповы, Жоповы, Кондобабовы… которые никогда, никогда не откажутся ни от какого наследства, – можете ли вы это себе представить?

То есть там, конечно, стояло на обложке: Н.Ленин (В.Ильин) – почему-то в середине книги. Но я никак не связывал с тем! Мало ли на свете таких фамилий! Ленин! Ильин! Мама ты моя родная! Да вот хотя бы Витька Ильин, слесарь в затоне: что? Разве мог я хоть на миг предположить, что это он? Он, если начнет писать, он же сломает всю авторучку: так что? Или тот, лысый комедиант? С замотанной головой, в кепке, разглядывающий так и эдак какие-то тряпки, как курица: «Спать-спать-спать!.. Спать-спать-спать!..»

А тут такая беспощадность мысли! Тут даются ответы на все вопросы, которые возникают или могут возникнуть и которые только маячат и трудно высказать – про азиатчину, про народ, и как они воюют против нас, и др., и пр. – все они высказываются с беспощадной прямотой и тут же на них даются ответы.

И потом, этот лысый – он же с бородой! Как же Николай мог быть с бородой?

Я стоял, задравши голову, в расстегнутом – от жары – бушлате, – посветлело, чайки летали под тучами, над берегом, над скрытыми там баржами и кричали тонко-тонко; мне казалось, что я – перевернутая лемехом земля, и лопнула прошлогодняя гниль, и пар поднимается кверху, и сыро, и чайки ходят по мне.

Я смотрел на этот каменный памятник с раскисшим от сырости куском хлеба, положенным этими гадами в протянутую им руку, с повисшей на какой-то хреновине – видно, каменной кепке, сжатой в другом кулаке, – сеткой с разбитыми бутылками – и думал: вот она, глориа мунди!

Я пошел тогда же, обнажив голову, на станцию – но, как назло, не было ни одной старухи, которые обычно стоят там с незабудками – правда, уже стемнело, и окончательно, и ничего не было видно. Никуда не оставалось пойти, как обратно в общагу. Я пришел туда, весь мокрый, и как был – с обнаженной головой – сел в темный красный уголок.

Помню, что-то широкое текло – то ли Тихий Дон, то ли Угрюм-река, и кто-то невидимый пел протяжную песню. Потом чухонец в длинных трусах проехал на велосипеде, подняв кверху руки. Потом президент в черной шляпе пригнулся, вышел под дождь и стал говорить, что он видит. И все встали, задвигали, забрякали алюминиевыми ножками, зашаркали шлепанцами, и я остался один. Что за спиной у кого-то кто-то стоит, и это кому-то надо. Я смотрел из угла и слушал, и в голове у меня стояли грустные слова Николая, что неужели же кругом все такие безнадежно тупые дураки, и поймал себя, что вот если камера объедет этого типа с ушами, и я узнаю в нем себя, что это со мной советуется президент, взяв за рукав и наклонив голову набок; нет, даже вот если экран лопнет на длинные осколки и оттуда вывалится пьяный уборщик Евлампьич и грустно скажет: «Блядь, как все осклизло», – и ножки подломятся, и грохнется все, и антенна полетит с крыши, и он скажет: «Ребята! Блядь, застегните мои штаны, и мы найдем узкие места мизансцен», – это не потрясет меня сильнее, чем простые, щемящие строчки из «Что такое грозящая катастрофа и как с ней бороться».

Почему? Да потому, что мы делали одно дело. Он красил и задыхался вместе с нами. Как там у него?

«От упрочения того или иного оттенка может зависеть будущее». Будущее! Так мог сказать только маляр. «Только близорукие люди могут находить излишним строгое различение оттенков». Близорукие и безнадежно тупые дураки.

Вот он смотрит со страницы: это не он смотрит. Это я смотрю. И не надо никаких фраз. В эту минуту – когда одни не могут, а те не хотят – всего два слова. Советы постороннего. И авангардом стал арьергард. И дал залп, и непобедимые господа шведы склонились под ветер. Со всеми своими столами, прогнувшимися от яств.

Я встал и пошел к Терентию.

* * *

Терентий сидел у стола, обхватив голову руками; увидев меня, он отнял руки и обратился ко мне, весь взлохмаченный:

– Карл Маркс утверждает, что мир состоит не из законченных сволочей… А представляет собой совокупность процессов, где разнообразная сволочь, равно как и делаемые нашими головами снимки, то возникает, то уничтожается, то опять возникает – но уже на более высокой стадии.

– Так, может, и Ипат-то наш, – подхватил я, скидывая бушлат, усталости как не бывало.

– Отрицание отрицания, – сказал Терентий, – а говорили – нигилизм… – и, почесав себе спину через ватник, добавил: – Не поставить ли нам Чайковского?

Уже была ночь. Но мы приступили к обсуждению. Так было и в последующие дни.

Нет, все-таки это счастье. Черствое, маргариновое, но у кого-то нет и такого.

Вот ругают общагу: правильно. Николай тоже говорит: разрушать. Но что взамен? – вот вопрос. Неужели коттеджи? Но ведь там нет такого коридора (тут еще теплый коридор много значит) – чтобы выйти ночью, по этим темным доскам, пройтись в молчании. Или в беседе. Посидеть на подоконнике, над батареей, глядя на крыши домов, на трубы, на светлый месяц, просвечивающий, как белое тело сквозь креп-жоржет. Потом продолжить спор на кухне, сидя на ящиках. Зайдет кто-нибудь из ребят. И все были там. Где Агафон? Хорошо ли ему? Где Сидор? Помнят ли они, как сидели на ящиках, хрупали сырую репу и говорили о прямохождении? Потом зайти в каморку Терентия, включить настольную лампу и чертить схему, и обсуждать, куда идет то или иное… Нет, кто лишен всего этого, тот ущербен. Тот слеп и одинок, как крот, и никто ему не поможет.

…Мы в первую же ночь нашли, где Карл, Фридрих и Николай дали маху. Они хотели сменять критику на оружие. Так! Но нельзя было заключать эту сделку с робустами (по выражению Л.Оуэна). Нельзя! Что получилось в итоге? Да, их челюсть огромна, но у них же, у них мускулистая голова! На их голове целый гребень – наросты – для чего? Для крепления сухожилий мышц, иначе бы все отвалилось.

А таких, как Паша Виноградов и матрос Железняк, поубивали тут же и закопали в землю. С чистыми гюйсами.

Впрочем, оставим это. Нас ведь не их убийство описывать позвал зов трубы. Мы описываем историю с Кохом, и как только нас тянет в сторону, мы должны упираться, наступая на горло.

Но тогда еще, год назад, убийства и не было, и нас волновал другой – не та, толстая рохля, а этот, подтянутый, который спал за стеной от меня и через коридор от Терентия. Даже не он сам, хотя жалко: образованный, а на опыте его: не случится ли это и с нами? – всего лишь вот такая сугубая частность.

Но обо всем по порядку.

Мы взяли Фурье, Мора, Оуэна и Уолша. Мы рассмотрели всю цепь: с чего начать? – и ухватились именно за Лавджо, ибо он речь ведет о движении. Как оно возникает, и т.п. – нам показалось, что, дернув за это, т.е. поняв побуждения, мы без труда выйдем на открытую дверь – и как Ипат из нее вышел, и оставил открытой, и каким путем пошел дальше, и пр.

И ведь что характерно? Несмотря на все дальнейшие заблуждения, которые мы не снимаем с себя, – да, ужасные, постыдные заблуждения, от которых теперь только схватиться за голову и упасть на коленки, – несмотря на все это, первое наше движение, то есть выбор начал – даже теперь, имея весь опыт событий, и то нельзя утверждать, что он был неверен. Где-то мы были правы, я и сейчас в это верю – хотя бы вот в самом начале, в минуту первых шагов, в секунду разгиба спины, в одном сантиметре зародыша – но где-то он должен был вести себя как должно! Ведь он человек? «Мы не какие-нибудь долгопяты, – говорит Лавджо Оуэн, – мы слезли с дерева». Пусть все остальное – максимализм, но в зародыше – он человек, и притом образованный, черт возьми! В какой-то момент он должен был разогнуться! Ведь это закон: ведь встал же – пусть не понимая, зачем – но поднялся гиббон! Он болтался, как маятник, но встал и сделал шаги – прежде чем разводить руками. Орангутан! Рыжий орангутан пошел, опираясь на две трости, как ветеран партии. Горилла! Что говорить? Волосатая горилла! – но и та приподнялась, как Гегенбауэр, над столом, опираясь на эти фаланги, – и свирепо оглядывалась вокруг. Оуэн доказал: зачем-то им это надо, да просто их унижает тот факт, что они ходят прогнувшись. Он должен был себя разогнуть.

И еще одно. Ждать съезда Советов – идиотизм. «Кризис назрел» – он же убедит хоть кого: ждать никого и ничего нельзя. Ибо никто ничего не даст: это идиотизм.

Ипат поднялся, как всякий примат, – и увидел, что ждать нельзя. Хватит наконец объяснять мир – надо изменить его, черт возьми! Но дальше пошли разногласия.

Я полагал, что движение происходит стихийно.

– Это же образованный человек, – говорил я, – а вокруг одни сплошные потолки да обывательские бельма! В глазах у него потемнело, и он выбежал и схватился за топор. Вот как все было.

– Ну, – возражал Терентий, – разве это Ипат? Это я не знаю, это у тебя получился какой-то Засулич! Ипат же образованный человек. Разве он мог не видеть, что устрашающая роль топора уже не имеет места?

– Но ведь остается эксцитативная роль: вот и Николай говорит…

– Николай говорит как раз не то! – раздражался Терентий. – Он говорит, что если гнусность не вызывает эксцессов у обывателя, то прошибет ли футляр топор, в свою очередь?

– Вот именно: прошибет ли? Он же не говорит, что не прошибет. Он говорит: прошибет ли?

– Да нет, тут совсем не то, – досадовал Терентий, шагая из угла в угол со стаканом в руках. Он полагал, что движение происходит организованно. – Ведь куда он пошел? Он пошел, как написано в «Что делать?», расчищать авгиевы конюшни. В Хронопуловское училище. Что оно для Чугуева? Гатчина! Казармы и студенты, вместе взятые. Он пошел наталкивать на мысль: хронопуловцев – в первую голову, земцев – во вторую голову, и сектантов – в третью.

– Но зачем ему топор? – настаивал я.

– Вот это не знаю, – отвечал Терентий. – Думать надо. Кто такие земцы? Сектанты? Сектанты… Может, отсекают что-нибудь? И он, чтобы войти в их круг…

Вот: уже здесь мы пошли не туда. Неизбежно! А почему? Потому что ведь мы брали человеческий опыт. А он бы нам не помог: это зона. Это зона, где сел иной разум. Мы отошли от костра, обернулись – и увидели два костра. Потом увидели девушку в куртке, подошли – а вместо лица у нее морда. Но это понятно теперь.

А тогда – при всех раскладах Ипат, несмотря ни на что, оставался у нас незапятнан. Как голубое пятно болоньи на грязи.

И, пожалуй, что я этим горд. Пожалуй, мы этим горды: тем, что были и есть выше прокурора. Мы не опустились до того злорадства, что он ходил туда и сюда, как бы шаг вперед и два шага назад, и вышел в дверь как бы задом, как Жопов перед Сусловым, и упал потом в грязь. Не было и близорукости: мы различали оттенки. Но даже самое крайнее – даже когда факты стали выбивать из-под нас почву – мы пытались поставить его, хотя бы в виде орангутана с одной тростью. Даже и в том бесспорном, казалось бы, факте, что его забрал и потом здоровался Епротасов – мы полагали, что выпустили его как с.-д. – «на разводку», – чтоб он собрал кружок и в одно из собраний накрыть всех сразу. А сам он не виноват. Или что если он и подлец, то раньше им не был. Или был, но уже не будет. И даже когда был вышиблен последний костыль, и он упал перед нами, даже и тут мы считали, что это, как снимок в голове, – объективный закон электромагнетизма. Что сознание не виновато, раз все определяет бытие.

* * *

Когда мы в том усомнились? После 10 июля. Был разгар лета, стояла жара, летали мухи. Я нес ведро в левой руке (черт, хорошее было ведро). Я должен был красить… Стоп! Я помню, какой это был день. Это было 14 июля.

Как я мог забыть! В тот день я как раз собирался говорить о свободе!

Энгельсгардт говорит, что когда можно будет говорить о свободе, то прекратится всякое государство. Не то чтобы оно мне мешало… я просто хотел проверить: смогу ли? Когда я иду по холодным ступеням наверх, и лезу по арматуре, и головой открываю люк – там дует ветер. Там самое место говорить о свободе. Но я сомневался: ведь все зависит от бытия.

Я выбрал тот день и тот дом – его восемь труб, как символ деспотизма, как восемь башен Бастилии… Я шел и твердил про себя: «Люди рождаются и остаются свободными. Люди рождаются…» – но волновался, и в голове стучало, что бытие всему голова. И еще этот пес! В буквальном смысле – тот белый пес (он потом нелепо погиб), который лаял на всех, а покажут кость и скомандуют: «Голос!» – он только клацает пастью и подпрыгивает, и самому обидно до слез, и долго кашляет потом от слюны. И, вспомнив про пса, вспомнил про Джохансона в Хадаре, когда он показал Грейгу берцовую кость:

– Что ты думаешь вот про это?

Я старался бороться и, поднимаясь по лестнице, сосредотачивался на ступенях, на диалектике их, – казалось бы, все одно, и те же двери, и те же глазки, но все выше и выше, все слабже притягивает земля. «Люди рождаются и остаются свободными!» – шептал я, а сердце громко стучало: «Бытие!.. Бытие!..» И когда участилось движение мух, и сквозь запахи кислых щей повеяло человеческим калом, я подумал, что опять эти жильцы не дошли, обосрались прямо на лестнице, и обругал Геггельса и его Дух: ну как же он посчитал действительность разумной! И тут же приструнил себя: это дети. Не понимают, не могут терпеть, как вдруг наткнулся на тапки. Лицом чуть не наткнулся прямо на них.

Обладателем их оказался гиббон! Тот самый гиббон, который ковырял асфальт, – т.е. что это я пишу: не гиббон, а спортсмен! – тогда, белой ногой, в мае.

Теперь у него была асфиксия, кроме того, сломалась шея, ущемился блуждающий нерв, и перестала идти кровь по сонной артерии. Это все выяснилось в тот же день. Дело в том, что он висел на железной арматуре. Он висел в своих переливающихся шелковых трусах, и это было трагично и возвышенно, как в Древнем Риме. Но вместе с тем, в полном соответствии с диалектикой материализма, он наделал в эти же переливающиеся трусы, и это от них пахло уборной и летали мухи. Я поставил ведро на ступень и пошел к Терентию, чтобы указать ему, что мы упустили из виду небытие. Терентий, как был – в нарукавниках, так и пошел со мной на второй этаж в библиотеку.

– Скорей всего, – рассуждал он по пути, – эта штука ничего не определяет, поскольку бытие уже все определило. Но давай для очистки совести… И тогда уже будем смотреть.

Войдя к библиотекарше, мы так и сказали: что пусть бытие определяет все, но мы хотим быть подкованными на все наши общие четыре ноги, а для этого надо снять с полки противоположный плюрализм.

Библиотекарша смотрит скованно и не двигается с места.

– Ну, там трансцендентность и вся такая канитель, – сказал Терентий, облокотясь на пюпитр, из-за которого торчала ее голова.

Та наконец идет, снимает, семенит обратно, рывком забрасывает на пюпитр. Читаем обложку: «Таблицы трансцендентных». Открываем: сплошные столбцы цифр.

– Так, – говорим, – это мы посмотрим потом повнимательнее, а вот нет ли что-нибудь так, чтобы буквами? Буквами? Про мертвых?

Библиотекарша смотрит испуганно:

– Про мертвых? – на меня, главное.

– Ну да, – говорю, махая шляпой из газеты, – чтоб холодом повеяло. Трагедию там какую-нибудь или что.

Тут она срывается с места, семенит в свое хранилище и смотрим – несет нам опять. «Трагедии».

– Вот здесь, – говорит, – вы знаете, что? Она ведь хотела разрубить его на куски, – слюнит палец, листает, – этого Ромео. А вот здесь: быть или не быть, – нет? Не то? А о нем? У меня предыдущий читатель о нем спрашивал, Козинцева. Нет? Не то? Ну, тогда извините меня! Не знаю! Просто не знаю.

Мы говорим:

– Адвентина Ферапонтовна! Давайте-ка вы не темните и говорите толком: что? Стало быть, эти книги изъяли?

Она заметалась по библиотеке, но видит через очки: деваться некуда.

– Ваша взяла, – говорит, – извините меня!..

Мы себя сдержали, забрали эти таблицы в полном молчании, а они такие увесистые, что, когда мы спускались по лестнице, конторские оглядывались, а один даже оступился и только большой ценой не упал, – и, придя на первый этаж, попытались найти ключ к этим таблицам. Терентий открыл наугад, углубился и, откинув голову, предположил с закрытыми глазами, что фамилия Еикин происходит от е в степени ик, равного косинус плюс и синус, где ик – это какая-то, черт ее дери, мнимая часть, – но ясно же было, что тут всей жизни не хватит, чтоб перебрать все эти комбинации.

– Теперь понятно, – сказал я, – что это за «быстрое преобразование» у этого Фурье. Понятно, что он имел в виду.

– Целомудренно, – сказал Терентий, тяжело дыша, – как в Америке, – и, качнувшись, будто пол накренился, воскликнул: – Однако что же мы! У нас же пробоина в трюме!

– Эх, ё! – спохватился я и, бросившись бежать, хлопнул себя по лбу. – Я же там оставил ведро!..

* * *

…Ну, разумеется. Я нашел ту ступень и сел. Одна нога вниз, другая вверх – как в бане, когда украли мыло у мужика, и он сидел, бросив мочалку под скамью. И, как в бане, жарко. Вспотел. Сижу на ступеньках, весь мокрый. Гляжу – поднимается медленно снизу… Фуражка. Потом нос горбом. Епротасов! Терентий ему позвонил. И Енарокову: но тот пешком, а этот на мотоцикле. А я как-то забыл, что вот оно! Т.е. надо было ёкнуть! Но забыл в досаде. Епротасов посмотрел на меня, потом на этого, на Ромео, поковырял для порядка в носу – что было делать? – и сказал:

– Непроизвольная дефекация.

Вот так и свела нас судьба. Он резал петлю на шее, а я держал белые ноги, чтоб все не брякнулось на пол. Тут узел развязывать нельзя: он может сказать о профессии завязавшего. Поэтому петлю режут, а потом сшивают и кладут в мешок. Епротасов знал, что делал. Для него снять Ромео – это тьфу, сказал он. Местонахождение известно, не то что лодка, багор, тина, бон.

– Раз-два, и все, – сказал он, откусывая нитку. – А все почему? А потому что лес рубят, а щепки летят. Как говорится. Щепки летят, а русла мелеют: аршин! Это как его: три фута под килем. Он бы и нырнул, да куда? А ведь каждому куда-то надо. Вот и…

А я, не задумываясь, и говорю как бы между прочим, надевая упавший тапок:

– Щепки щепками, – говорю, – а зачем же вы изъяли все книжки про небытие? Ведь вот же – вы его в двери, а оно к вам в окно. Как говорится…

Неожиданно повисла пауза, я уже испугался, что что-то не то, – но тут пришел Енароков и дал Епротасову закурить. Участковый прищурился на него сквозь дым:

– Ладно, – говорит, – невропатолог, ты тут пока констатируй, а мы с маляром посидим на кухне. – И мне говорит: – Пошли.

Зашли в эту квартиру, куда я звонил, – и только сели на кухне, только начали говорить: затронули слегка дефекацию и перешли на амнезию – глядь, откуда ни возьмись какая-то морская капуста цвета умбры, водка, стаканчики – вот ведь гады! Они скоммуниздили ведро!.. Ладно. Сидим. Слово за слово, асфиксия, амнезия – и вот он уже гасит окурок о подоконник, вот уже мы тихо поем, щурясь от дыма:

…рано спозаранку

Старшина милиции задержал гражданку,

и т.д.

Я опять и говорю:

– А о чем вы тогда, Нота Бене, говорили с Ипатом в отделении?

– Ха! – говорит Епротасов. – Разное говорили… А как ты хотел? Ты что думаешь?.. Да… Например, вот можно ли идти на красный свет. А? Вот ты как считаешь?

Я чувствовал, что он был пьян, но и я тоже был пьян.

– Да что! – говорю. – Почему нельзя! Я считаю!

– Да! – говорит. – Вот ты как считаешь?

– Да если есть стержень в жизни, – говорю, – то не то что, а даже… А свет!.. Что свет?

– Да, вот красный свет – что? Можно или нельзя?

– Да что! Обыкновенный сурик!

– Сурик или этот!.. краплак! – Епротасов поднял палец. – Вот и он то же говорил… А признайся, маляр, – тут Епротасов понизил голос и наклонился ко мне, – ведь это ты этого туда… А?

– Что? – не понял я.

– Из ревности, – сказал Епротасов и растянул черты в безобразной улыбке.

– Что – из ревности? – не понял я.

– Ну, ну! – сказал он. – Проверка слуха. А только правила надо знать.

Он развалился, закинув сапог на сапог, оглядел меня, наклонив голову набок, и запел:

Ту, что не по пра-авилам

Перешла Таган-ку…

Я уже был достаточно пьян, но тут усилием воли сосредоточился и вгляделся в него, даже встал, чтоб вглядеться пристальней, потом от волнения отшатнулся и раздвинул приотворенное окно. «Не провокатор ли он?» – ударило с дребезжанием стекла. Хотелось пройтись и осмыслить – не позволяла площадь кухни, я только развернулся и сел на подоконник. Но, глядя сверху на железные кровли, – все лежало под нами – я понял, что кровли красили мы, зеленой, красной и голубой краской. Я вгляделся еще раз, гордо. «Нет, не похоже», – смахнул вниз окурки, набрал в грудь воздуха и громко подпел:

Эх! Старшина, старшина-а,

Перешла Таганку.

Потом мы спели еще «Самолет поднимается выше и выше», и кончилось тем, что на кухню уже зашел Енароков и в ответ на мой настойчивый вопрос ответил сдержанно и с иронией, как Леонид Абалкин на съезде Советов:

– Я тебе дам. Есть у меня одна.

И Епротасов сказал, что у него тоже есть и он тоже даст. Некоторые стараются протрезветь, когда пьют, и даже, кривясь и пересиливая себя, едят лимон – я этого не понимаю и всегда пьянею быстро и до конца. И Епротасов сказал, что и он тоже, и мы с ним чокнулись по этому поводу. Он дал мне еще и нитки, чтобы я сшил эту книгу заодно, которую он мне даст, потому что она разъехалась в разные стороны. Енароков молчал, пока не начали петь «А у нас во дворе», и тогда сдержанно подпел, поправляя легонько очки, особенно когда пели:

А я все гляжу,

Глаз не отвожу, —

а Епротасов делал «Па-па-пам», притоптывая каблуком, а потом нагнулся ко мне, положил руку на шею и, глядя мутными глазами опричь, продышал:

– А по Джульетте плачет статья 107.

Еще они показали мне феномен кошачьего глаза. Потом завели мотоцикл, погрузили в коляску этого Ромео с привязанной к рукам биркой, потом погрузились сами, долго благодарили меня в синем дыму за то, что я подобрал упавший мешок и погрузил его вниз туда же, и я не заметил, как уехали, только когда пошел в синий дым, прошел его насквозь, запнулся за бордюр и, нащупав рукой, сел на него.

* * *

Если бы я знал тогда, какой удар готовит нам Енароков… Это в него надо было вглядеться, вслушаться в его подозрительный голос или хоть бы я заглянул в нее по пути, хоть бы Терентий не знал! Нет: не то что не уберег – я запутал Терентия. «Танатология», наука о мертвых, всего 200 страниц, кратко и буквами. И как мы бросились к ней открыто, всей душой ухватились за нее, и уже взяли карандаши, чтобы делать отметки, – и какой же удар ниже пояса ждал нас… Прочитав только первую страницу и посмотрев приведенные фотографии, мы бросили эти карандаши – не уронили, а именно бросили с силой – и стали ходить по комнате, а потом открыли дверь и в сильном душевном волнении пошли в разные стороны, стараясь не глядеть ни на кого.

Все стало ясно: и почему все это скрывают от нас, и вообще. Мы потонули в словах, как в авгиевых конюшнях! Мы захлебнулись в них, как пьяные в собственной блевоте! А ведь вот же они – кладбища.

Что? Тот гигнулся, тот в ящик сыграл, а Кондобабовы что – дуба дают? Да понимаете ли вы, что ирония здесь неуместна?

Теперь вот еще:

– Бпф… – шаря длинными пальцами на груди – что с ним? – быстрое преобразование Фурье, а что это? Что такое? На все одно слово – небытие: где-то там, в сумерках, ушел под бон, под эту зеленую слизь, описал дугу – по трубам, да? – и вышел туда, в утро, за ограду, и опять солнце шумит, деревья светят, а где небытие?

Так вот оно. На этой цветной фотографии, где кто-то голый, со спины, с опущенной головой и признаками стагнации – я вглядывался в этот зад, стараясь понять, кого же он мне напоминает, пока не понял, кто это. Это же я! Если не я, то кто же? Это я! Это я с признаками стагнации! Тогда я бросил все и пошел.

Этот долдон филолог еще смеет упрекать нас, что тут живые носы.

Да если бы! Если бы от меня, если бы от Терентия или хоть от кого-нибудь остался хотя бы один живой нос в результате этих усилий, и продавали бы среди этих картин, в этом салоне или хоть на этом Арбате – я продал бы все и купил бы.

– Ну, как жизнь? – спрашивал бы у него.

И вытирал бы ему сопли. Я подставлял бы платок, и он бы сморкался туда.

– Ничего, – говорил бы я.

Потому что любой нос – и такой широкий, как у итальянца Марчелло Моретти, с чувственно отверстыми ноздрями, и горбатый, как у Епротасова, в котором только и делать, что ковырять пальцем, и нежный, подрагивающий, как у наших знакомых, когда их губы говорят: «Заткнись», – любой нос, когда он живой, он лучше, чем фиолетовый, раздувшийся мертвый нос.

Главное, когда он начнет раздуваться, – тогда якобы и пойдут бурные процессы жизнедеятельности, и даже утопленник в это утро всплывет со дна и поплывет, несмотря на привязанные к ногам гири, – ну, как можно писать такое! Не знаю – или они там с ума все сошли, или это издевательство над нами.

И с Ипатом все стало ясно сразу. Конечно. Я подумал, что это я, с поникшей головой, Терентий подумал, что это он, и мы вместе подумали, что тогда какой вопрос. Тогда какая разница! Мы даже хотели зайти и извиниться, но было заперто – Терентий пошел узнать. Я помню, я стоял, уперев руки в боки, и безумная мысль овладела мной – толкнуть эту шатающуюся стену, и пусть обрушится все нелепое здание и задавит нас. Я даже отнял руки с боков – и не помню, что меня удержало.

Вообще – пробоины в памяти того времени, одна за другой, и только обрывки, как загнувшиеся лохмотья шпангоутов, – еще помню, как мы сидели с Терентием, упираясь лбами, и пили осиновую, которую он доставал из портфеля, одну за другой; как мы кричали сдавленно, по обе стороны от коридора, как раненые: какая рраздни…

…какая раааааааааааааааааааааа!

з ррррррррррррразд итса: ? . а ыл / « – и ы : п

в колпаке или без.

Как я красил ограду Виноградова, и думал, что мое место там – в проступающей красноте сквозь жидкую зелень, и вдруг спохватился – сколько еще осталось? – и метнулся, оставив банку, – сколько?

И те грязные потеки в раковине. Я включил свет и наблюдал их – когда вышел Ипат в носках, неся мокрые босоножки, и поставил на теплую трубу, и пошел – состучало – вернулся, так как они упали; положил каблуками кверху – они упали опять; они падали без гвоздя, – как сказал поэт, – а там у него, за спиной, в синем полумраке, на раскладушке кто-то сидел, поджав ноги.

Потом пришел Терентий и сказал, что они ушли через весь город куда-то в то место, куда уходит Немчинов ручей. Потом ушел.

Через час вернулся опять:

– Немчинов ручей! Земцы. Может быть, немцы?

– То есть как далеко это все! Как далеко! – отвечал я. – Ну, потолок, ну, кровля, ну, повыше, если закачать от компрессора, – так ведь ты еще и удержи его, брандспойт, не всякий удержит, – но как же мы, маляры, не увидели сразу, что это еще выше и что никаких материалов не хватит! Какой тут материализм – и тут же в порыве жалости я вскочил и схватил его за рукав, потому что он такой старый.

И тот сон… Что они идут в темноте, и сыро, и ветер, и он набросил колпак – на нее, а накрыло меня, и сразу стало тепло, но колпак был велик, и одна дыра для глаза оказалась около уха, а другая около рта, и я, чтоб увидеть огни, – ибо надо было увидеть огни – задирал голову и крутил головой, потом проснулся с бьющимся сердцем и хотел тут же идти к ним обоим и сказать, что, конечно, какой вопрос, да хоть в чем! И встал, и пошел – как был, босиком, но свернул в курилку, желая прежде надеть на себя ведро и в нем зайти к ним – и опустился на корточки, но ведра-то и не было. Пустое место в углу, и было особенно грустно.

Как покой соль минор для чистки унитаза – когда она уже окончена, и только вода – течет и течет, прозрачная, холодная, и так светло и твердо, после всей этой склизи, а в открытую дверь доносятся «Зимние грезы» – и я понял его, когда он полощет в холодной воде. Вот когда довелось. Но я не пошел к нему. Это ново. Я не двигался с места, уже стало холодно, а я только сидел, разглядывал трещины в потолке и думал: «Почему? Почему? Как совместить? Как состыковать все это в одно?»

Не знаю, как нам удалось отойти.

* * *

Терентий говорит, что он опомнился раньше. Он вышиб клин клином: открыл книгу, данную Епротасовым. Я-то уже зарекся открывать. Я открыл было, но увидел опять голую задницу и сразу захлопнул. Нет! Хотя трудно понять, что это было: там вырвана большая часть страниц. И все-таки он прочитал – из того, что осталось – и одно место как-то дошло до меня.

Это про голых. Там все, что у них осталось, – это их маска. И вот эти голые жалуются в один голос, как трудно жить в маске. И то в ней не так, и это, и дышать трудно, и слышать трудно, и все трется, ресницы трутся, особенно у кого длинные, и слезы текут… И только Марчелло Моретти, итальянец, говорит, что маска ему нужна. Что без маски он чувствует себя голым.

– Стойте! – подумал я.

И так совпало, что под окнами как раз прошла рота военных строителей:

– Эрез-дева-тери… Эрез-дева-тери…

И затихла. Очнувшись, я увидел, что упустил некую мысль. Фигурально говоря, только ветки качались. Я бросился в погоню и вспомнил про утробное состояние – что нас завораживают эти шаги, потому что мы помним стук сердца матери – и тут же про одну знакомую, которая стучала себя по животу, когда ей было тоскливо и одиноко, потом про подшипники, и понял, что это уже просвет, и пытался возвратиться назад, но увы. Мысль исчезла, остались только примятость травы и окурки, т.е. банальный след, вроде того, что, дескать, есть еще что-то, чего мы не знаем пока.

Потом произошло событие, о котором до сих пор идут разные толки. В начале сентября, чуть ли даже не 1-го числа… Вероятнее всего, было так. Птицы и дети молчали и ходили раскрасневшиеся, одухотворенные и в чем-то белом (еще один аргумент в пользу 1-го). Внезапно хлопнула дверь – и в сторону убывания нумерации побежала голая баба. Да так настойчиво, что проходившие мимо четыре инженера с повязками с трудом ее удержали.

Мы специально оговариваемся: «вероятнее всего», ввиду разных версий. Одни говорили, что дверь распахнулась сама, другие – что это она ее распахнула голыми локтями и коленками. Позднейший вариант: мужик распахнул, ответвление – мужик, насмотревшийся порнографии, распахнул некую дверь, а на него выскочила голая баба. Есть версия, что не совсем голая, а все-таки в сапогах (было довольно грязно), уточнение – в кирзовых, «в больших кирзовых сапогах на босу ногу». Еще одно: что когда мужик распахнул дверь, и на него выскочила голая баба, то он испугался и тоже побежал, и даже договаривались вовсе до того, что бежал-то голый мужик, а ее вовсе не было. Даже возникла песня:

Бежал по полю Афанасий,

7 × 8, 8 × 7,

С большим спидометром в руках

от самосвала и т.д.

При ближайшем рассмотрении, все-таки надо признать, это был женский пол. Как кого, а меня убедил в этом случае разговор детей, случайно подслушанный мною, когда я сидел с банкой у связанных цепью чурбанов, делая зеленого крокодила. Известно, что восприятие их страдает особой непосредственностью. Так вот, я слышал, как один из них крикнул:

– Не было!

А другой крикнул:

– Была!

И тут же стоял третий, засунув руки в карманы. Узнав, о чем они спорят, он огляделся, сплюнул и тихо сказал:

– Не было у нее никакой сикалки.

А также и то, что касается толкотни. Все сходились в одном: что в объятиях инженеров точно была баба. Это же было как «остановись, мгновение», т.е. глядя из окон, как они мучаются и топчутся вокруг, – а один даже упал в лужу, со всего маху, так, что даже слетели очки, – и слушая крики «блядь», вылетавшие оттуда, жильцы улыбались не дыша в предвкушении обсуждений, и это было так долго, что все рассмотрели в подробности, не знаю, как только вытерпели до конца.

Потом мы отыскали прохожего, который проходил в непосредственной близости и видел возню – но он говорил, что все они были голые и мокрые, так как накрапывал дождь. Он даже якобы замедлил движение и спросил, что они делают, и один инженер, с бородой и в очках, ответил:

– Моемся.

И еще один, бывший командированный, во всех распивочных утверждал, что якобы он – единственный свидетель, от которого все и пошло, и умолял со слезами в голосе, что она была не голая, а голубая, «голубая и чистая, как сама невинность», и всем остальным, кто возражал, что никакая не голубая, а именно голая и вся в грязи по самый низ ягодиц, – он говорил, что «это тебе приснилось», и лез драться, но ему говорили, что если он командированный, то пусть сядет и тихо сидит. Нельзя отбрасывать этот отрезанный ломоть, однако и допустить, что приснилось всем сразу… Этого быть не могло.

В довершение мы узнали, что и этот Ромео вдруг ожил. Его стали видеть во многих местах. Это уже вообще ни в какие ворота не лезло. Не может быть, чтоб было так много одинаковых людей. Через квартал, правда, опять повесился, но факт остается фактом. Мы смотрели из мутных окон, и это было, как демонстрация у здания посольства. Все факты склоняли нас к одному: есть нечто, друг, как говорится, Горацио… Да.

Когда Терентий – он дремал, придавленный этой бетонной плитой, этими «Таблицами трансцендентных», когда я вошел к нему, – осоловелыми глазами обведя все вокруг и остановившись на отметке «Нота Бене», стоявшей на полях параграфа «Многочлен Гегенбауэра», высказал мысль, что симпатия, может быть, выше небытия – я не придал значения и отмахнулся. Да он и сам не был уверен и уснул.

Но потом он вламывается ко мне уже совсем взлохмаченный и мокрый, в сапогах и с опавшим листом, и огорошивает меня:

– Бытие, небытие – все это внешняя оболочка! Пузырь! Околоплодовые воды! А главное – кто с кем спит!

Я начал было возражать (вяло), но он перебил меня:

– Любовь… Любовь – всему голова. Все от любви! От любви мы умрем! Но от любви же мы и возникнем. Все остальное – околоплодовые воды. А это… Это, брат ты мой… – говоря это, он ходил взад и вперед, расставив руки и ища слово, в большом возбуждении, так, что даже окно запотело, – не то что рельсы в два ряда! – и вдруг запел: – Вода, вода! Пара-брам па-ра-па-пам…

– Но у нас другое, – начал я.

– Что! – закричал Терентий. – Какое другое? У нас это же… Да, – спохватился он и даже как бы вздрогнул, – я чего пришел… Где твоя знакомая, которая плакала?

– Не знаю, о какой знакомой ты говоришь, – начал я, – но…

– Да брось ты! Я спрашиваю риторически! Где она? По-твоему, в небытии? Как бы не так! Она просто спит. Вот здесь, за перегородкой, спит с Ипатом.

– Как, с…

Я заглянул в трещину – никакой знакомой за перегородкой не было. Вообще через конторских я знал за Терентием слабость, что он, например, всегда брался за шапку и накидывал пальто и чуть ли уже руки не засовывал в рукава, стоило его обдуть проходящей юбкой, или он видел сокращение мышц через эту юбку – будь то даже на совещании у Пиночета, когда секретарша разнесла чай и уходит, – он все порывался уйти с ней, так что даже на укоризненные слова о том, что ситуация сложная и как ее изменить, отвечал, что никак, кроме как изменить может женщина. Поэтому и насчет знакомой я воспринял тогда как гиперболу – а сейчас думаю, что она могла и пригнуться там за столом или брякнуться на пол вдоль раскладушки.

– Я с самого начала подозревал, – говорил Терентий, шагая из угла в угол и тряся пальцем, – что тут что-то не так. Где не сведется баланс – у меня на это чутье! Брат ты мой. – Он стал писать пальцем на запотевшем стекле: – Р – С, – Рождение – Смерть. И все? Но где же тут логика? Что же – никого нет? Как же так? Надо перевернуть: С – Р. Так как мы есть. Все ж таки. Нас не было, да, но вот же мы. Подожди, это не все! Для общности баланса объединяем с первым… Здесь ставим штрих, а вот это следует растянуть: С… С, так как здесь, в середине, присутствует некий процесс… Обозначим его – как? Ну-ка?

– Фэ, – сказал я, имея в виду Фурье.

– Правильно! Некий процесс спанья, обозначаемый нами Фэ: Р – С… Ф… С – Р' – Рождение – Смерть… Смерть – Рождение штрих; а вот здесь вот – Фэ – Фам! Вот оно! Шерше ля фам! Вот что мы упустили! Вот же вокруг чего шар-то голубой, понимаешь, вертится!

– Но с чего ты взял, что моя знакомая должна спать с Ипатом?

– А все дело в том, – тут он подошел ко мне и повернул мою голову к свету. Выпятив губу, он рассматривал меня так и эдак. – Все люди в чем-то похожи… Это как деньги! Как капли в бане! Поэтому у них и знакомые одни и те же!

– Как одни и те…

– Всеобщий эквивалент! Только у него вот тут такие – как медные пятаки!

– Подожди, не все сразу. Как зовут его знакомую?

– Так же, как и твою: в данный отчетный момент – Лиза К.

– Подожди, – сказал я, сев на кровати, – я еще не понял, что это нам дает… Но как же так получилось?

– Гносеология этого такова, – и Терентий стал излагать, ходя и расплескивая лужу на полу.

Если даже уж обезьян тянет к образованию (отбрасывая долгопятов), и если женщины тоже люди (отбрасывая робустный тип), то разумно предположить, что их тянуло не к какому-то субъекту, а к образованию как таковому. В рамках такой гипотезы все было ясно и беспредельно. Терентий, пристававший к ним в коридорах, чувствовал себя как часовой, зашедший за свою караулку и вдруг увидевший далеко во все стороны света. Далее они все-таки останавливались, разевали рот и начинали метаться («Как вектор Омега между действительной и мнимою частями», – выразился Терентий, изобразив это руками в воздухе.), после этого иногда попадали к нам – в результате многократного переотражения от стен, т.е. дисперсии в темноте («и всегда после этого плакали»), – но в основном к Ипату.

Это произошло и с той пресловутой бабой, которая, едва дождавшись 1 сентября, бравировала в грязи без трусов с полевыми цветочками, как Марчелло Моретти без маски с завязками.

Я тут же поставил себя на место женщин, как они живут среди этих ублюдков, и мне стало так жалко их существования, что я поверил Терентию всей душой.

– Я даже боюсь, не хватил ли он через край со своим образованием, – сказал Терентий.

Потому что когда они падали на его раскладушку, у них разом отшибало всю память – это, конечно, могло быть опасным. Возникало какое-то поле амнезии и распространялось всепобеждающе.

– Даже я! – признался Терентий.

Даже Терентий, стоя в коридоре и грустно глядя в замочную скважину, сам начинал приседать и приплясывать, а один раз, не выдержав, бросился сломя голову и помчался, что есть мочи, к невропатологу, зажав рот руками. Многие видели его бегущим и останавливались в недоумении. Подбежав к кабинету на исходе сил, он распахнул дверь и выпалил:

– Та-да-да-дам!.. Та-да-да-дам!.. – и, в бессилии поводя руками ото рта и вокруг всего, – что это за… Что это, доктор?!

– Это судьба стучится в дверь к глохнущему Бетховену, – ответил Енароков, глядя поверх очков.

Замолчав внезапно, Терентий огляделся вокруг. Он стоял посреди комнаты.

– Фу, как стало тихо, – вздохнул он. – Фу, как хорошо…

Я также в недоумении оглядел свои руки, ноги и самую дверь – и поймал себя на том, что стою почему-то у самой двери и что самое главное после всего изложенного, действительно, как ни странно, бытие и небытие как бы отодвинулись на второй план.

– Даже в ушах заложило, – сказал Терентий и потряс одно ухо.

– Подожди-ка, – сказал я, возвращаясь обратно и садясь на кровать, – кроет. Кроет-то она кроет, и действительно кроет, но кто кроет? Терентий? Прислушайся: это же не симпатия кроет!

– Симпатия, – сказал Терентий.

Я взял книгу про Марчелло Моретти, открыл ее на том месте, где голый зад, вгляделся в него пристальней… Действительно, мне стало казаться, что этот зад больше походит на мой, чем тот, в «Танатологии». Ну да… С чего я взял? Вот же я! Вот же мой зад!

– Не может быть, – сказал я, захлопывая книгу.

Как-то что-то не стыковалось. Мы замолчали.

Не знаю, о чем думал Терентий. Впрочем, не помню, о чем думал я сам. Могу лишь предполагать, что мысли наши, первоначально шедшие в одном направлении, постепенно разошлись, так что каждый стал думать о чем-то своем.

Терентий нарушил молчание первым.

– Тяжелый пошел, – сказал он.

Я посмотрел на него в недоумении, и мне понадобилась не одна минута, чтобы соотнести эти слова с дребезжанием стекла, и тогда я понял, что он имеет в виду пролетающий над Чугуевом самолет.

– Так я что хочу сказать, – начал я.

– Конечно, ты прав, – сказал Терентий. И положил руку мне на плечо. – Никакая это не симпатия. Какая же это симпатия? Это антипатия! Брат ты мой…

Я почувствовал, как горячая краска стыда заливает мое лицо.

– Нет! Небытие-то кроет симпатия, – сказал Терентий, но все дело в том, что антипатия тут же кроет ее самое.

– И отсюда вся неприязнь, – сказал я, закрывая лицо ладонями. – Фу, какой срам. – Фу-у… – Я даже упал на подушку, впрочем, тут же поднялся. – Срам-то какой! Надо сейчас же пойти извиниться.

– Сейчас единственное, что надо – это не наломать дров, – остановил меня Терентий. – С чем мы придем к нему? С пустыми руками?

– А у тебя нет ничего?

– В том-то и дело, – он сел на стул. – Я же только теперь все понял. Надо хотя бы что-то, я не знаю, наметки платформы! А иначе же мы вернемся на круги своя.

* * *

Нота Бене.

Пусть не подумают, что нам не известны иные вещи. Что вдумчивый муж обязан погладить жену свою и пожелать ей спокойной ночи, до того как впадать в сон, оглашая пространство храпом, и т.д. и т.п.

Мы сознаем все величие женщин, равно как и тот факт, что они все понимают. И никчемность такой жизни, и тщету нежности среди этих ублюдков, а если не могут сформулировать и выговаривают только простые слова – то виной тому худое питание, промозглая сырость и отсутствие марок. Да! Лиза К. не могла выговорить «Гегенбауэр», «оверштаг», «Гогланд», а выговаривала только какие-то кубики, например:

– Его я люблю, а без вас жить не могу.

То есть мы выступаем важным подспорьем… Или взять эту чертову бахрому. Как же мы намучились с ней… (Она ей снилась.) Как только мы эту метафору ни трактовали. Елей ресницы и прочее… Казалось – стоит проникнуть в нее, в бахрому, поблуждать в ее тайниках – и мы найдем ключ ко всем тайнам Бытия и Чисел. И что же? Когда оказалось, что это хреновина из желтых ниток для панталон из журнала «Отто – просто здорово», у нас возникло сопение из носа…

По отношению к кому? к этим ублюдкам? может быть, к немцам? Как бы не так! – к ней же, Лизе К., нашей знакомой.

Свозить бы ее за рубеж, задать хорошего корму, накупить этой чертовой бахромы! Но нет марок. И карандаш ломается, рвет бумагу – в результате начинает казаться, что антипатия кроет небытие.

На самом деле антипатия падает перед нами, как бетонная плита на наше промозглое бездорожье, и мы отшатываемся от неожиданности и начинаем разглядывать обляпавшую нас грязь. А если подойти к ней, попытаться поднять ее, эту плиту? Там бездны.

Мы с Терентием поднимали. И видели бездны. Было желание кинуться, забыть про этого Коха…

Но как вдумчивый муж не включает свет, какие бы мысли ни пришли ему в голову, – так и нам да позволено будет не освещать иные вопросы.

Сейчас мы сознательно выносим эти вопросы за скобки – как сказал Валентин Павлов, ударив двумя ребрами ладоней по столу. Потому что записки наши могут быть предназначены детям – остальные поколения, считай, уже списаны – и как бы наше косноязычие не нанесло тут вреда.

Мы ограничимся лишь кратким перечнем заведомо ложных версий.

Первая: прямохождение преходяще. Мы как бы уже устарели.

Терентий, помню, как шел тогда с книгой, так и сел.

Выходило, что в будущем человек опять будет двигаться не на двух. На четырех, но эрогенными зонами кверху (ранняя версия), или вот как дельфин. Дельфин важен еще и тем, что разговаривает не словами, а щелчками и звуками, вылетающими непонятно откуда – как и общались они с Ипатом, оставаясь наедине.

Далее: Г-стратегия.

Есть К-стратегия – вся эволюция двигалась по ней, к увеличению мозга. И когда уже почти дошли, когда уже у гориллы течка стала раз в шесть лет – человек-то как раз отделился и пошел назад, к Г-стратегии. А на том конце очень много яиц. У устрицы, например, за сотню миллионов.

– О-о! – стонал я в подушку, – как же так…

Наконец, мы докатились до того, что топор он взял, чтобы отрубать крайнюю плоть, из соображений гигиены.

Ну, и довольно. После этого пришли холода.

* * *

Все же неравнодушная у нас эта природа…

Налетел белый снег… Мы высунули в форточки свои горячие головы… Снежинки садились и таяли… Воздух проникал в грудь… И мало-помалу все эти гадкие тезисы вышли из наших душ и развеялись подобно угару.

5 октября я шел к памятнику Николаю, неся немного рябин.

– Проклятое тело! – шептал я сдавленно и бил по нему, стараясь попасть по голове. – Но где же мой Дух? Почему он молчит?

Ягодки отрывались и падали, напоминая мне бусы, разлетавшиеся от одной знакомой, которая плясала в угоду ублюдкам, которые хлопали.

«Ну, хорошо, – думал я, останавливаясь. – Хорошо… А почему он ходит смурной? Вот вопрос. Она даже пуговку от фуражки его срезала и засунула… В ухо свое, – а мы-то думали, куда она делась, что за черт, – так почему же Ипат ходит смурной? Неужели мало ему Лизы К.?»

* * *

Я смотрел на мокрые плечи, на голову Николая – только растаял снег – и понимал, что еще далеко не все.

Надо искать и бороться – черта с два мы устарели! – если потребуется, всех людей поставить ребром, как писал Николай.

Покрывшись гусиной кожей, я взглянул на себя изнутри – и такую испытал гадливость, что терпение мое лопнуло. Развернувшись, я пошел в общагу. Я прошел через коридор и толкнул дверь.

– Терентий! – сказал я. – Давай возьмем хоть первое что! Вот хоть этого – этот, рябой, сын сапожника, бывший семинарист… Как же его…

– Томмазо Кампанелла?

– Да! «В городе Солнца жены общи» – возьмем за основу и пойдем! Я больше не могу. Или раздавить нас, как каракатиц… Тьфу! Или я пойду извинюсь.

Терентий поднялся нехотя.

– Рискованно… Это же поражение…

– Надо вывести баб за скобки, все равно останется неприязнь!

– Рискованно… Вдруг не останется…

В коридоре он вовсе обмяк:

– Потом, он же не приглашал…

Но я уже толкнул дверь, и если бы только Ипат никуда не уехал, то было бы поздно. Но дверь не открылась. Я толкнул сильней. Тщетно. Дверь была заперта.

– Пойду узнаю, – с видимым облегчением сказал Терентий.

– Уехал на станцию, – развел руками, возвратясь.

Этого мы не ждали. Что он может уехать в Питер! Я имею в виду Ленинград.

Сначала меня зло взяло: что такое, как ни придешь – все заперто. Потом охватила радость: как мы могли забыть! У нас же еще Питер! Вот где все отлетит! И тут же, как острый нож: это же все, что у нас осталось… Последняя колыбель…

Конечно же, я поехал. Как раз три выходных на Пономаревскую. В том же вагоне. Вагон от Чугуева один, прицепной.

Я успокаивал себя: что такого, что в Питер, даже Протопопова ездила в Питер и даже будто бы завещала, чтобы ее похоронили, дуру, у Петропавловского собора… Отпускало. Потом накатывало опять: мне представлялось, что выходит Ипат, и питерчанки бегут к нему, на ходу сбрасывая с себя все, и бросаются перед ним, вдоль всего Невского, и он перешагивает через них и топчется в колыбели… Я метался в тамбуре: беда! Беда!

Поезд пришел 6-го, в 14.30. Пнули ногой по задвижке, с визгом упала плита. Открыли закопченные двери…

Ипат уверенно вышел. Я ослабел совсем. Главное, он уверенно вышел, сразу пошел на вокзал и остановился у памятника Николаю. Я вбил себе в голову – не знаю, с чего, – что он за этим сюда и приехал: чтоб отстоять, как столпник, и уехать обратно, тем самым придавив нас всех.

Эти пронзительные минуты… Прошел час, другой…

Потом он начал бродить. Мне, естественно, полегчало. Третий, четвертый час… В общем, что говорить. Я еще не знал, кого он ждал, – но ясно было, что ему нет дела до Николая.

Когда наступила ночь, он сел на диван и провел ее в каком-то оцепенении. А я продрог на этом вокзале до мозга костей и выходил шагать на проспект, чтоб согреться. «Сейчас все отлетит. Тут тебе не голые задницы. Тут метроном», – думал я, шагая под розовыми фонарями.

Мы снялись в 5.20. Было утро Конституции Дня. Он долго стоял на мосту, отделявшем П-ю сторону от В-й. «Взглянул он. И медленно в сумрак ушел. Ища, ничего не нашел», – как говорится в одной балладе.

Улицы спали. Он ковылял на своих каблуках. Я следовал чуть поодаль инкогнито.

Остановились в 6.40. Он вытащил из кармана конверт, вгляделся в него, потом – на стене – в номер. Потом нагнулся, вычистил конвертом башмаки – и, пройдя мимо дверей, свернул за угол дома. Бредя в 6.43, я увидел там баки и поднял голову вверх. Табличка: «Общежитие уборщиц».

Я думал, что он отбавляет, поэтому зашел в подворотню – поприседать. Его не было минут двадцать. Я уже начал беспокоиться, наконец в 7.03 является, неся какой-то пакет.

«Повнимательнее надо», – подумал я. Он вошел в дверь. (Уже потом я узнал, что за баками крытый рынок.) Поговорил с вахтершей. Я не слышал через стекло. Видимо, она возражала, потом махнула рукой: мол, что с вами делать. Он умел разговаривать с бабами.

Они ушли вместе, это дало возможность пройти мне.

В коридоре был полумрак, возле фикуса я удачно разминулся с вахтершей. Пошел дальше… Красный уголок… Телевизор в углу… Кухня… Все как у нас.

Напротив кухни шептались.

– Я ждал тебя с трех часов и до ночи.

– У нас был экзерсис.

– А-а.

– Который час?

– Восьмой.

– Садись, сейчас я встану.

Стараясь не скрипеть, я шагнул в темноту – слева туалет, спереди мойка, справа номера – я был как дома – и заглянул в щель. Горел синий ночник. Ипат на стуле. Рядом кровать.

На подушке длинные волосы. «Вот они», – подумалось мне.

– Сейчас я встану, – шептала она. Но чего-то ждала – может, чтоб он возразил.

Но ему что-то мешало. Он тоже чего-то ждал. Потом спохватился:

– Я не мешаю?

– Нет, нет, – сказала она и села в доказательство того, он отвернулся к окну и, как будто ему тяжело, сунул руку за пазуху.

Она шуршала бельем и расчесываемыми волосами, из-под самого моего носа выполз таракан и пополз по стене. Я слегка распрямился – и упустил некую мысль.

– Молодой человек! – вдруг раздалось сзади.

Я обернулся и увидел уборщицу в халате до пят и с сигаретой в руке.

– У вас спичек нет?

Я мотнул головой.

– Жаль.

Она ушла в коридор. Только я собрался опять приникнуть к щели, как вдруг:

– Я пойду помою, – совсем незнакомый голос, у самых дверей.

Я отпрянул и шарахнулся в коридор. Я уже рванулся и дальше, но услышал глухой стук, зашумела вода, – я замер. График уборки, висевший напротив, кувыркался в моих глазах. Что еще за таинственная незнакомка? Ничего не было слышно.

Шумел кран, вода в трубах и в раковине. Она говорила про какой-то прогон, который все время грязный, он только хрюкал в ответ. Я взглянул вверх: получается не фонтан, но не могу по-хорошему перечесть, потому что и сейчас хожу ходуном при воспоминании о невыносимых минутах. Только бы дописать да к чему-нибудь перейти. Он спросил ее о чем-то, она ответила, и тут стало тихо: кран приумолк. Я стал слышать.

– …быть интересен?

– Интересен, не интересен…

– Тебе трудно видеть меня?

– Как тебе объяснить…

– Не надо объяснять: да или нет?

– Да. Я иду на встречу с тобой, как на казнь.

– Понимаю.

Он помедлил и еще сказал:

– Так…

Потом двинул стул. Я был на пределе, еще немного – и я бы ворвался туда, извинился бы перед нею и спросил у него: что именно он понимает? Но вот он сказал:

– Так и запишем. Ну, я пошел.

– Подожди, я провожу тебя.

Я шагнул на кухню и – как в менуэте – присел за холодильником. Скрипнула дверь. Шаги, постепенно стихающие. Голос той незнакомки:

– А груши?..

Тишина.

Я вышел в коридор, увидел светловолосую незнакомку – и такую грусть в ее светлых глазах, что жалость пронзила мне сердце. Я дотронулся до нее:

– Вам не нужна книга про Марчелло Моретти?

Она взглянула мельком:

– Что?.. Спасибо, у меня уже есть.

Ей тяжело было держать огромный пакет с грушами, тонкие руки опускались. Тут я решил по-мальчишески схулиганить:

– Вы разрешите? – и достал из пакета самую большую и желтую.

– Да, пожалуйста, – сказала она, не глядя.

И, поднявшись на цыпочки, крикнула:

– Счастья вам!..

То есть она не могла сформулировать и не то хотела сказать: какое тут счастье? Я шел, чавкая грушей, она капала, злорадство уже овладело мной, – и тут та, длинноволосая, стоявшая у вахты, обернулась. И все эти буквы, красные, на голубой решетке для писем, врезались в мою память – так, что я до сих пор не могу забыть.

Это была Алена К. – из всех моих знакомых самая хрупкая, с самой маленькой – от больших нагрузок – грудью. Ее фотография висит у меня на стене.

Увидев меня, она подняла брови:

– Ты что здесь делаешь?

Я хотел сказать: «Ничего не понимаю», – но поперхнулся грушей. Я прошел мимо, не глядя, на улице остановился. Она стояла в дверях. Дул сквозняк, ей было холодно. Я хотел сказать, что погуляю немного и приду, но опять поперхнулся грушей. Она поежилась, хрустнув костьми. Это последнее, что я видел. Больше я не видел ее.

О, Господи. Давайте к чему-нибудь перейдем.

Не знаю, где меня носило в тот день. Я поворачивал, сам не свой, в какие-то переулки… После того как мы чуть было не нашли этот способ движения глупым, я припал к нему, как ребенок, и все ходил, ходил, даже, помнится, прыгал, стуча в ладонь кулаком. Потому что человек не может чувствовать все чувства сразу, а только одно после другого. Опоминаясь время от времени, я задумывался: чему, собственно, радуюсь? Потом опять радовался: я же говорил, что в Питере все отлетит! Адмиралтейским ли шпилем, столбом ли этим, вздыбленной лошадью или проспектом, пролегшим до площади Восстания, – Ленинград доказал, что ходить надо прямо.

Один раз екнуло сердце: у конного Николая. Эти кони… Там стояло несколько питерчанок. Я подошел… Затаив дыхание… Голых там не было. Там сидел голодающий борец за независимость профсоюзов, в ватнике. У меня окончательно отлегло.

Всмотревшись в его лицо, в его суровые серые скулы, я снял шляпу – и больше уже не надевал ее в этот день.

* * *

Впоследствии оказалось, что в этот же день под монументом Екатерине были найдены бронзовые мужики, которые – кто большим и указательным пальцем, кто ребром ладони на предплечье, кто с помощью раздвижной подзорной трубы – намекали на некий размер, и несколько питерчанок устремились туда. Но и там не было голых.

Так и подпрыгивал со шляпой – держа пальцами у груди и выкрикивая разную глупость: «Эх, тачанка, питерчанка!» и т.д. и т.п. Я был пьян от воздуха, дыша полной грудью. Когда сверкнуло под конем Петра, и горнист на сторожевом корабле заиграл вечернюю зорьку – я чуть не расплакался. И подумал: «Разве во мне дело? Что – я?»

И устремлялся все на Васильевский. Я имел смутное понятие, где он находится вообще, но почему-то хотел именно на Васильевский. Не знаю, почему.

Опомнился только ночью – увидев, что Т-в мост, по которому переходят Неву, разведен. Это несколько отрезвило меня. Был уже третий час ночи. Инстинктивно свернув за прямоугольные кусты, я увидел оттуда, что какие-то двое стоят под фонарем. Возможно, ублюдки. Я пошел от греха подальше – и тут, возле туалета, наткнулся на деревянную бочку, набитую отрубленными головами. Головы мерзко улыбались при свете лампочки. Они, кажется, тоже были деревянные, но это показалось мне зловещим предзнаменованием, поэтому я отпрянул и не стал подходить. Протрезвев окончательно, я надел шляпу – и, пройдя дворами на Б-ю П-ю, поймал такси. И благополучно добрался до вокзала.

А Ипат? Бывший товарищ?

Если бы сбылось невольное – она не то имела в виду – пожелание незнакомки, то интересно было бы поглядеть, как бы он вывалился из вагона с радостно раскрытыми глазами, весь в соплях и с каким-нибудь непорядком в одежде, т.е. рехнувшимся на этой почве. У него же тонкая кожа, отчего бы ему не рехнуться? А только дураки счастливы.

(Не знаем, что происходит в Штатах.) Нет. С ним все было о’кей.

«Спугнул только чайку. Вернулся назад. Товарищи молча сидят», – как говорится в той балладе.

Действительно, стоим как-то в углу, он подходит, протягивает ладонь… Но никто не подал ему руки, и он отошел. И в нас даже шевельнулось что-то тяжелое – чуть ли не жалость! Будто бревно в глубине, об которое кто-то ударился головой.

* * *

И еще одно – в ноябре, когда я стоял, прислонясь к замерзшему водостоку, и он шел навстречу. Я закрыл один глаз – и он, в своем колпаке, вдруг увиделся мне нежным, как лепесток розы. Нам нельзя было разминуться, будь что будет, решил я – дам ему руку. Между нами уже оставались считанные шаги, я уже начал вытаскивать ее из-за пазухи – как вдруг он остановился. Я не понял. Он стоял, обдуваемый ветром, как лейтенант Шмидт на мосту. Я уже начал приходить в волнение, в меня уже проникал внутренний холод. Я даже качнулся к нему и совсем было вытащил руку, чтоб показать, что в ней ничего нет, – и тут до меня дошло. На столбе загорелся этот болван – Т – «твердо» – с растопыренными руками: красный свет. Я ушел, чтоб не видеть его.

* * *

Ну, что же? Переходим к развязке. По прошлому году все.

Конец ноября, декабрь, и так далее, и апрель, и начало мая – все это следует опустить, чтобы не затуманивало основное.

Но вот май подошел к концу. Подвернулась халтурка – красить дачные домики. Я поехал. Свежий воздух, клейкие, распускающиеся листочки – работалось чрезвычайно легко.

Тогда я и этот май тоже опущу.

* * *

И вот настало 4 июня.

Рассвет. Птички поют. Крашу белые рамы. На шее болтается бинокль – нашел на подоконнике, повесил. Какого-то капитана коттедж. Где-то там, на реке, играет музыка. Начал передвигать тумбочку, дверца открылась – ба: там телефон. Дай, думаю, позвоню в общагу. Шляпу набекрень… Вытащил, номер набрал… Трубку взял Горло.

– Ну как там, – говорю, – чем занимаетесь?

– Да вот, – говорит, – цепь на велосипед натягиваю. Ё-моё! Цепь некому натянуть.

– А что, – говорю. Не знаю, о чем спросить, а сам подношу бинокль – кто-то, потягиваясь, вышел вдалеке, – Ипатыч-то наш, – говорю, – не зарубил никого?

– А, слушай! Зарубил! Бабу какую-то… Я и забыл совсем! Ё-моё. В гараже! Тьфу, говорю – в гараже! В парке! Слышишь? Алло!..

– Метроном? – в глазах моих – одно небо.

– А?

– Ленинградку? Или нашу, чугуевскую?

– А хрен ее знает. Я сам не видел, в газетах писали…

Я положил трубку… Бинокль стукнул в грудь. Я осознал, что сижу на какой-то перине.

* * *

Трудно поверить, что все остальное произошло в тот же день. Переоделся, запер дом на ключ. Сколько это прошло? Где-то в полдень приехал в Чугуев. Открываются двери – навстречу Сидор:

– А-а-а! – говорит. – Привет, дорогой!

Тут у меня екнуло, что, может, разыграли, потому что он вел себя странно, демонстративно – чуть ли не с белыми цветами, и все обнимал меня:

– Привет, – говорит, – дорогой, приве-ет… На дачку ездил?

Но потом отодвинул меня и повернул голову в профиль:

– Говорил, что костьми ляжешь? Иди ложись!

Я как-то сразу его понял.

И захотелось зайти куда-нибудь, где я никогда не был, посмотреть, как там. В горком или в исполком хотел зайти, потом увидел церковь, сразу зашел туда – Власьевская церковь на набережной – там оказался пивбар. Я и забыл, что там, правда, пивбар.

Сидор взял пива, я говорю:

– Дайте хоть газет каких-нибудь.

Дали газет, вышли мы, сели на бережку. Смотрю – ничего понять не могу. Ветер, все трясется и загибается.

«К обстоятельствам гибели П. П. Сиуды… Разогнан пикет в Петербурге… Нефед Кондобабов – наш человек в Советах… Молоко течет с полей… Сердце бьется в штанах… голосуйте за Кондобабова… Лена Кузнецова прекрасно танцует… Сергей Кузнецов сброшен с лестницы на пятнадцатый день голодовки… Ах, этот негодник Эрос… Фейерверк огней в небе столицы… Живой костер в центре Арбата… Задержан Н. Дудников… Задержан А. Ильин… Задержан И. Федченко… Лена Кузнецова тоскует по Таллину… Сергея Кузнецова, закованного в наручники, внесли в зал суда на носилках…»

Еще этот Сидор все время зудел за спиной:

– Ну, что же ты сидишь? Иди ложись! Говорил, что костьми ляжешь? Уже началось!

– Слушай, – говорю, – надо же хоть умыться с дороги.

– Ладно, пошли сначала в общагу.

Идем с ним в общагу. Тут до меня дошло:

– Стой! – говорю. – Это что же? Его не арестовали?

Сидор помолчал, суживая глаз.

– Теперь так, – говорит. – Есть ли совесть, нет – убивай хоть свою мать!

– А… А участковый?

– Участковый… Да ты думаешь, он как? Он же, гад, он же средь бела дня! Под звуки оркестра! Ты думаешь, зачем он тогда в Речное-то ходил?

– Как… Говорили…

– Читай!

На заборе афиша:

Чугуевский городской парк

н о в ы й   а т т р а к ц и о н

Сегодня и ежедневно.

Начало в 14.00.

Ипат ЕИКИН

в ы х о д и т   и з   к о л е и

и перешагивает через иные препятствия.

Играет духовой оркестр Речного училища.

Вход свободный.

20.00 – танцы

Как-то механически, продолжая движение, я дошел до общаги.

Бросил вещи. Умыться как следует не удалось. Только вышел из туалета, ополоснул руки – мыла не было. Пошел в коридор – тут Сидор с бутылками, ребята затащили к Сидору в конуру. Уселись вокруг стола, выпили.

– Если голосовать будут, – сразу сказал Терентий, – на других не смотри. Голосуй, как велит совесть.

Мне показалось, что он сильно сдал.

Агафон все протягивал полотенце, я взял, но не ожидал, что такое тяжелое – оттуда как брякнется топор!

– Твой топор, – говорит Горло. – Ё-моё! Чуть не на ногу.

Я нагнулся поднять, но Терентий остановил:

– Да ты что! – говорит. – Это же 102-я. Брат ты мой… Возьмешь, что под руку попадет. Горшок там какой-нибудь. Ты что…

Потом все стали говорить одновременно, ничего нельзя было разобрать. Я поднялся, и все поднялись, и стали чокаться со мной через стол, потом – уже подходило к двум – я повернулся и пошел. Кто-то похлопал меня по спине.

Один раз на лестнице, и еще раз на крыльце – я встретил кого-то, пожал руку, меня похлопали по плечу. Я пошел.

Сидор Мандела за мной увязался. Слышу, топает за спиной. Боялся, что я сбегу? Не знаю. Так и прошел с ним – до ограды.

У самых ворот его отсекли.

– Стой! – говорят. – Куда?

Оборачиваюсь – два здоровенных инженера с повязками.

– Туда, – показал Сидор кивком.

– Что там делать? Какая у вас программа? Какие лозунги? Тяньаньмэнь?

– Чего? Вы чокнулись, что ли, мужики? – сказал Сидор. – Всегда же пускали без всяких лозунгов.

– Иди-ка домой, дядя, – сказали инженеры. – Не порть людям праздник.

– Что такое? – стал волноваться Сидор. – А ну, пустите меня! Я там, понимаешь, день и ночь задыхаюсь, а они тут встали и не пускают!

Тут – еще два инженера, в очках и тоже с повязками:

– Гражданин, – говорят, – а что это вы несете?

Я только тут заметил, что Сидор несет какой-то горшок. Сидор смотрел на него удивленно – похоже было, что он и сам его только заметил.

– Нате, – протягивает инженерам.

– Зачем? – возразили те. И вдруг как-то подобрались, один даже присвистнул, другой потихоньку зашел Сидору за спину. Третий говорит:

– А в чем это у вас, гражданин, руки?

Я глянул – и обомлел. Руки у Сидора были все в чем-то красном, с них так и капало – на штаны ему, на асфальт.

– Руки… – совсем растерялся Сидор, поворачивая голову в профиль и разглядывая единственным своим глазом эту красную ерунду. – Руки… А, так это же сурик! Это я горшок из-под сурика, стало быть, взял!

– Да? – говорит инженер. – А здесь что у вас? – и показывает на грудь. А там растет красное пятно.

– Где? Это… – начал пялиться Сидор, но тут тот, что стоял сзади, хвать Сидора за руки, а тот, что спереди, – шасть ему за пиджак! И вытаскивает какую-то гантелю.

– Что же это, – говорит, – как будто бы…

– Это пестик, – заторопился Сидор. – Это пестик, растирать краску, я сейчас объясню…

Но инженеры не стали его слушать, а подхватили его с боков и пошли – как бы втроем, но Сидор только ногами в воздухе болтал. Он опешил и как бы задохнулся в первое мгновение, но потом как заорет:

– Моя фамилия Сидор Малыш! Ребята! В нашем городе Чугуеве как был террор, так и остался террор! Агонизирующая партократия… Если бы видел Николай Ильич!..

Прохожие оглядывались, недоумевая, один даже, двигаясь боком, наткнулся на столб с объявлениями.

– Что происходит? – спросил кто-то сзади.

– Да вот, травкинец какой-то…

Пока я оборачивался – из-за этих двоих – я просмотрел, куда делся Сидор. Оборачиваюсь – нет его. Только что-то как будто схлопало, а может, это и не к нему относится. Тут летали воздушные шары – может, это один из них схлопал. Еще эта водка: шумело в голове, я не мог как следует сосредоточиться. Шагнул к воротам.

– Стой! Куда? – говорят.

Слышу – подходят сзади.

– Я к товарищу Еикину, – говорю, – по обмену опытом.

– А программа у вас есть, товарищ?

– А как же, – говорю, а сам лихорадочно соображаю. И тут – первое, что бросилось в глаза: лозунг, белым по красному. Будь что будет! – За мир, – говорю, – против гонки вооружений. – Думаю, услышу топот – кинусь бежать, хер догонят.

Нет. Слышу:

– Проходите, товарищ…

Пройдя через ворота, я сделал несколько шагов и буквально повалился на скамейку. Спина моя была совершенно мокрая.

* * *

Нота Бене.

Перебирая тогдашние газеты, можно понять, что подобное состояние вряд ли было случайным.

«Воздух был наэлектризован, – пишет «Чуг. мысль». – Раздался выстрел – и посыпались камни». В редакции нам подтвердили, что копирка в этот день оборачивалась вокруг руки и трещала безбожно. Про камни судить не могу.

«Чуг. юность» отталкивает своим безудержным гедонизмом – но тут и она поразила меня некой статьей.

Юнкор Оля Луева пишет:

«Вокруг раздавались выкрики, звучал громкий смех. Но все это было как ожидание похорон». Так! И далее: «Мне давно уже пора было уходить, но скамья действовала на мое тело подобно магниту». Схвачено чрезвычайно метко. К сожалению, с середины статьи Олю, что называется, понесло. В начале верно, а потом уже и Сидор стал не Сидор, а Исидор, и глаз у него вылетел не от грома, а от погрома, а потом уже он будто бы с детства мечтал поступить в солдаты, поэтому уехал убивать арабов, т.е. вообще черт знает что. Сидора все-таки звали Сидор, и был он обыкновенный маляр, только одноглазый. А в конце – как это бывает, особенно в женских статьях, – весь разговор переводится на себя, что это она, Оля, во всем виновата, и тут же ее фотография на весь разворот – разумеется, в голом виде, в томлении на траве… Ну, это уже гедонизм.

Наконец, некто Шулейкин тиснул статью в затоновской многотиражке под названием «Голос моря». Оказывается, будучи в море, матросы иногда вдруг начинают прислушиваться к чему-то, потом у них расширяются глаза, всех охватывает паника, и, не выдерживая, они бросаются за борт. Казалось бы, о событиях того дня не говорится ни слова, но каждому и так ясно. Тогда было то же самое. И еще скованность – оттого, что прыгнуть нельзя. Я, положим, не знал ни о каком голосе моря – но расширенность глаз я заметил. Равно как и сам характер движений. Как только пересечение аллей вынуждало прохожих встретиться в одном месте, они подходили друг к другу с очевидным намерением начать разговор – но внезапно меняли это намерение и расходились. Двигаясь после этого, иногда вдруг выкрикивали что-то и разражались запоздалым и деланным смехом. Всему этому я был свидетель. И эти неуместные лозунги из красного кумача, и эти оторванные и летающие повсюду шары – все это действовало на нервы. Тогда я не отдавал отчета, только смутно ощущал, что что-то не то. А теперь не могу понять: как же они летали в разные стороны?

* * *

Я сидел на скамейке, пока не осознал, что рядом кто-то стоит. Кто-то стоял намеренно, до боли знакомый. Перебирая всех в памяти, я смотрел на эти расхристанные сандалии с расстегнутыми пряжками, на эти обвисшие тренировочные штаны, на это багровое лицо с бородавкой – не мог вспомнить. Пока он не запел:

Очи темно-карие,

косы золотые…

–  Епротасов! – вырвалось у меня.

– Я! – отозвался он, подрыгивая ногой. – А ты что же это, сука, честь не отдаешь?

Вот тут я хотел подняться – но руки и ноги мои онемели (магнит! магнит!), и я был обескуражен на этой скамье. Потом он расхохотался:

– Да я же шучу, маляр! Ты что? Что побледнел? Я ж не на службе… Ну, ты даешь.

Только тогда меня отпустило, и я поднялся и даже слегка оттолкнул его от себя. Действительно: он же был в партикулярных штанах, как до меня не дошло? Я отодвинул его рукой, он ухватил меня за руку:

– Пойдем, чего покажу.

– Куда?

– Да что ты как деревянный?..

Мы с ним пошли. Мне пришла в голову мысль, что он уволился из участка.

– Пойдем, чего покажу, – бормотал он, обводя глазами аллеи, по пути, между прочим, сунул в рот свисток, издал трель и как-то странно замолк, причем на лице его поочередно сменили друг друга выражения любви, тревоги и ревности. Потом опять запел:

Эх! Старшина, старшина-а,

Косы золотые.

У меня утвердилась мысль, что он уволился из участка и устроился в парке, чем-то вроде начальства. Тем более что он время от времени обводил вокруг пальцем и показывал мне:

– Большая аллея… Средняя… Малая… Это пихта… Там шкиперский проход… Распивочная… Закусочная… А вот там – пойдем, чего покажу. Там у нас, как его, Обводной канал! – я был в недоумении, так как мы подошли уже к самому забору. – Обводной канал! Вот, смотри, блядь, опять написали, – он плюнул и принялся растирать локтем, потом показал под ноги: – Вот! Обводной канал! – под ногами его, вдоль забора, тянулся бетонный желоб. – Пустим здесь воду… Всю крапиву долой. Там будет Фонтанка. Ну, это, для баб, сам понимаешь…

– Так вы теперь кто? – спросил я, перешагивая через битые кирпичи.

– Все там же и все тем же…

– Как, – я остановился. – Как же тогда… Это?

– Это в свободное от работы время… Да ты пойми, маляр, – говоря это, он вытаскивал из зарослей какую-то ржавую проволоку, – теперь каждый образованный на счету! Половина за границу уехала… Вот ты: что ты сделал для граждан? Ты прислушивался к их нуждам? Нет? А вот ты прислушайся! Помимо своей основной работы! Как говорится. Вот я – вечер дежурю, днем тут. Кто будет порядок наводить?

– Все это хорошо, – сказал я, волнуясь, – но почему же вы не арестовали Еикина? Ведь он женщину топором зарубил!

– Кто тебе сказал?! – крикнул Епротасов – так громко, что обернулись двигавшиеся вдалеке. – Откуда ты знаешь? – зашептал он, придвинувшись ко мне вплотную. – Ты видел труп?

– Нет, но в газетах писали…

– Эх, ты! – лицо Епротасова исказилось, – «в газ-зетах пис-сали…» Если кто-то убит – должен же быть труп. Так или нет? Да мне – приди хоть сам адмирал Хронопуло и стукни кулаком по столу: «Протасов! Твою мать… У тебя там кто-то убит!..» Я скажу: «Михаил Николаевич… Покажите труп. Нету? Тогда извините меня! Здесь вам не Черноморское пароходство…» Зарубил… Да я же… Я же в то утро весь горморг перевернул вверх ногами! «Да вы что, – говорят, – товарищ участковый… Быть не могло…»

– Подождите, – я недоумевал, – вы хотите сказать…

– Надо же так огадить! Еиков убил старуху! Образованный человек… Образованный человек никогда не убьет!

– Выходит, его шельмовали?

– Шельмовали! Шельмовали. Это ты, маляр, верно сказал. То, что надо. Я же потом нашел… Этого пис-саку, я же его потом вытащил из бильярдной. «Что же ты, гад?» – говорю. «Ме-ме… Я, – говорит, – хотел сказать, что он ее трахнул». «Ах ты, гад! – говорю. – Я же тебя после этого… Не уважаю. Я тебя не уважаю после этого, понял, ты?» – «Ме-ме… Я хотел…» «Гад ты, – говорю, – вот ты кто!» «Мы, – говорит, – то-оже хотим…» – «Так делайте!» – «Мы делаем…» – «Что вы делаете? Нашелся один человек, у которого душа болит об культуре! Тут же его надо обгадить… Вы прислушайтесь к нуждам граждан! Вот же тут нассано в лифте – вытрите! Вот же на лестнице насрано! Унесите в мусорный бак! А Еиков – ведь он… Да, он нарушил. Один раз, в прошлом году, неправильно перешел…» Стой! – вдруг закричал он. – Иди сюда! Иди сюда! Я же предупреждал! Нельзя ходить по газону! – он начал хлопать себя по карманам. – Главное, если б прогресса не было… Есть же прогресс! В Эрмитаже никто не серет? Правильно? А раньше как срали! Так надо же думать… Как говорится…

Предметом поисков Епротасова оказался его блокнот.

– Вот, слушай, – сказал он, открыв его и подняв большой палец. – «У нас нет почти вовсе образованных людей, а есть огромная масса совершенно темных, неграмотных и – это, как его, – коснеющих в невежестве, из которого вывести их никому не приходит в голову». Знаешь… Стой тут, будем платить штраф! Знаешь, кто это написал?

Мне, однако, не удалось ничего узнать, потому что когда он перелистнул страницу, оттуда вылетели бумажки и повалились на землю. Епротасов шагнул и нагнулся, держа, впрочем, вытянутым указательный палец, но стоило ему протянуть руку, как дунул ветер, – бумажки подпрыгнули и полетели, кувыркаясь. Он распрямился и зашагал в погоню, бренча пряжками сандалет. Я двинулся было за ним, но остановился, подумав, что не лучше ли будет побыть одному, осмыслить, а потом все же главная моя цель – Ипат.

Я огляделся, ища такую аллею, где я мог бы пройтись, – но тут за деревьями что-то блеснуло, как будто начищенная до блеска труба, и я пошел к ней. Солнце замелькало в ветвях, иногда стреляя довольно больно, воздушный шар прокатился, тускло блестя, цепляясь за все обрывком нитки. Казалось, что этот блеск плывет сам по себе, тогда как пипетка переворачивается и дергается где-то вдали. Провожая шар взглядом, я увидел движение в глубине, остановился и повернул туда, чтобы оно меня развлекло.

Субъектом движения оказалась толпа, которая очевидно тяготилась чем-то происходящим и порывалась разойтись, но что-то удерживало ее и возвращало обратно, отчего она представляла собой нечто движущееся. Протеснившись, по возможности, я увидел спортсменов, которые, готовясь бежать в другой конец аллеи, закрывали глаза, совали руки в трусы и передергивали резинки плавок. В первую секунду я принял спортсмена, ближайшего ко мне, за этого Ромео, который все уходил из жизни и возвращался, и я подумал, что это его встречают. Но когда я увидел второго, я нашел, что он даже больше похож, т.е. я уже не дал бы присягу, а когда обошел других, – мне осталось только досадовать, что в свое время никак не пометил ту ногу, которую держал. Меня утомило однообразие, я понял, что лучше уйти. Но тут толпа, расступаясь перед спортсменами, стала меня притеснять, отодвинувшись, я почувствовал, что бок мой все более утопает в чем-то мягком и теплом, повернувшись, по возможности, и, приподняв руку, я увидел под ней мою знакомую, Лизу К.

– О! Привет! – сказал я.

– Привет от старых штиблет! – сказала она.

– Ты живая? – спросил я.

Она не нашла, что ответить, и вместо этого подняла брови, отчего в ее блестящих глазах отразились переливающиеся шелковые трусы, а также кусты акации.

– А помнишь наш разговор? – спросил я после некоторого раздумья.

– Конечно! Какой разговор?

– А тот, что Ипат зеленый… Это что ты имела в виду?

– Хи-хи-хи, – сказала она.

Тут я хотел опустить уставшую руку, но она увернулась из-под нее:

– Не надо… Я к тебе по-прежнему хорошо отношусь, но… Я не могу сразу с двумя… Не сердись, ладно? Ну, пока! Мы побежали.

В самом деле, спортсмены рванули со старта, и знакомая моя бросилась вместе с ними, но, правда, запнулась за корень и чуть не упала в кусты акации.

Я постоял еще какое-то время, потом развернулся и пошел туда, где сверкала труба. Из этого разговора я понял одно: если Ипат и убил какую-то женщину, то во всяком случае не ее. Все остальное – из области шатких догадок.

Спустя какое-то время я вышел к Ипатову аттракциону.

Так как его сломали, то следует описать. Уже пошли кривотолки.

Это был некий станок. Деревянные брусья, скрепленные стальными винтами, со стальным колесом с деревянными рукоятками. Станок первопечатника-немца (Гумбольдт? Гугенберг?), соединенный с тем, на котором ткут половики. И плюс что-то от рубки на пароходе. Какой-то сарай, вроде тех, в которых хранятся лодочные моторы и весла. Под крышей сарая – две чашечки изоляторов. Вокруг – аккуратная травка. И провода.

До войны, да чуть ли еще не до столкновения с Мао Цзэдуном, был такой бык, и надо было ударить ему кувалдой по лбу: прыгала некая стрелка. Заведовал всем некий боцман. Потом куда-то все делось. Почему-то мне напомнило то.

Барабанщик, устав держать барабан, поставил его на ограду. Широченный ремень, притягивавший его за плечо, провис. Я вздохнул вместе с ним и испытал какое-то облегчение.

Ипат сидел в тени, на помосте, в своем колпаке, и скреб стеклышком доски. У ограды, как у борта теплохода, спокойно стоял дирижер – в белом кителе, поставив ногу на жердь и нагнувшись вперед. Он ожидающе посмотрел на меня – я не понял и поднял брови, – потом повернулся к Ипату и продолжил прерванную беседу:

– Обе старухи, обе процентщицы, – говорил он, время от времени взмахивая руками. – Там разбитое корыто, тут расколотое блюдце… И быть бы ей такой же фанерой – не так ли? – если бы… Ведь только слепой! Только слепой не заметит сходства убитой с матерью…

– С Пульхерией, – согласился Ипат.

– Я уж не говорю о ее сестре и его сестре: это вообще как отражение в зеркале.

– Поэтому он и брякнулся в обморок.

– Кстати, об обмороках. Первый раз он пошел признаваться, не дошел двух шагов. Потом опять пошел – опять не дошел. И это же оказались улики! Не так ли? Но как только ему показывают со стороны – он отрекается. Да ведь он же уже шел признаваться!

– Это лишний раз доказывает, что все это бред, – сказал Ипат. – Для него весь этот расколотый череп – это мнимое, виртуальное!

– И ведь вот что странно, – сказал дирижер, – со всех сторон – основное, что он убил Лизавету. Ведь так же? А это обходят. Послушайте, да еще – не беременная ли она была?

– Беременная. Поминутно беременная. Да нет, это вообще бред. Семьсот тридцать шагов до дома, четверть версты до конторы, то есть не больше трехсот. Потом вдруг, идя в контору, он видит дом! В десять утра солнце светит в лицо – то есть идем на восток. Но Детский парк от площади Мира – это на запад! В другом месте – он стоял на мосту, смотрел, как плывет Афросинья, – потом повернулся спиной и пошел в контору. Тогда получается, что утопленница плыла против течения? Я пытался проделать его путь – знаете, пришел к выводу, что это белье, об которое он вытер руки, развешивала Настасья. То есть он вышел, сделал обычный крюк – три поворота налево – и вернулся к себе.

– Но ведь водят экскурсии… Огромный дом, двое ворот…

– Вот именно! Четыре дворника, двое ворот! Забывают, что это система! Он прятался на втором этаже, старуха живет на четвертом, на четвертом также контора, в конторе все происходит в четвертой комнате, а во второй сидит человек с неподвижной идеей во взгляде. Возьмем вещи – две коробки, четыре футляра, всего восемь, девятая вывалилась. Дальше голодовка – пробу он делал на второй день, убил – на четвертый, очнулся от бреда на восьмой, все происходит в восьмом часу – когда ему надо было в семь! И все происходит в восемь! – «Эк ведь захлебывается», – подумалось мне. – Насчет людей мы уже говорили – двое плюс двое… Ну ладно – дома четырехэтажные, но ответьте, почему все живут на четвертых этажах?

– Разумихин на пятом.

– А, так это уже другая система! Которую он отвергает! Он отвергает и три рубля, и пятый этаж… Кстати, у старухи он просил четыре, а два месяца назад – два! – «Эк ведь его пробрало-то!» – все больше удивлялся я. – И не виделись они с Разумихиным четыре месяца! Тут постоянно идет борьба…

– А вы заметили, что контора вдруг оказалась на третьем? В конце?

– В конце еще Соня! Жила на третьем, он ее ищет на втором. И после этого идет признаваться.

– Вероятно, вы правы… Впрочем, он ведь и сам говорит, что убил только принцип, а старушка – болезнь.

– Да он принципа не убил! – при этих словах Ипат наехал на гвоздь, и стекло сломалось. – Ведь Ницше что говорит? – он покачал осколки. – Недостаточно быть рубакой, надо знать также, кого рубить. А рубить надо того, кого ненавидишь, а не того, кого презираешь, – он бросил осколки в ведро. – Нет, никого и ничего он не убивал, и преступления никакого не было!

– Преступление было, – возразил дирижер. – Ведь налицо стремление уйти от психотравмирующей ситуации. Не так ли? Если только он не убил свою мать – в том смысле, в каком все мы ее убиваем… Но скорее всего был свидетелем – чего-то другого. Как вы думаете, не могли все-таки маляры?

– Маляры?.. Хм… Везде запах краски…

– Потом, не зря же этого, который лошадь убил, зовут Миколка, и этого, который мазал, – тоже Миколка. Кругом какие-то Николаи… Не правда ли?..

Ипат взял ведро, спрыгнул с помоста и понес его в будку. Я решил сесть в траву, поэтому зашел за ограду и начал садиться – осторожно, глядя, как ромашки загибаются в разные стороны.

– Итак, преступление было, – задумчиво сказал дирижер.

Ипат вынес из будки чурбан и топор с белым топорищем. Уронил, перешагнул, сел на чурбан и стал мять папиросу. Измяв, засунул в яму на колпаке, чиркнул спичкой. И стал кашлять, задохнувшись, дым пошел из него через все щели, как из избы, отапливаемой по-черному.

– Кху! Кху! – кашлял, хлопая себя по штанам. – Не с!.. С!.. Кху!.. Е!..

– А вот было ли наказание? – продолжал дирижер. – Енароков считает, что не было. Болезнь? Больной в таком состоянии теряет ориентацию. Не может найти палату. А тут! От Петровского острова до площади Мира – это вам не больничный коридор.

– Кстати, весь Майорова, от Исаакия до канала – семьсот тридцать шагов… – сказал Ипат. – Кху!.. Но я хочу сказать вот что. Было ли, не было… Пусть это был хэппенинг. Тут главное – полученный опыт.

– Но что он дает?

– Кое-что. Факт отторжения от мира. Даже булыжник на мостовой отталкивает его. Не отталкивает один снег, да и то прошлогодний…

– Но это же согласуется с Ницше.

– Ницше зевнул этот момент. Он говорит: уйди в одиночество – и будешь свободным…

– Ну да. И когда он стоит на мосту, когда он бросил монету – он отрезал себя от всего, как ножницами, и…

– И получил обрезанную свободу. Ну как же. Я волен, я делаю выбор – одиночество или нет, туда перешагивать или обратно. Это одно. А если я вынужден, если не я, а меня отторгают – какая же это свобода?

– Нет, но как же иначе…

– А не слушай. Ницше сказал: кто слушает, тот не слышит себя. Не закрыл дверь – правильно сделал. А потом закрыл. Зачем?! Звонят – открой. Ведь ему же говорит его голос, чтобы он дразнил их – которые ломятся к нему, – показывал язык, хохотал. Слушай себя! Пошел подбрасывать топор. Вот здесь бы его спросили: зачем пришел? Тогда вынь топор и отдай, – говорит ему голос. И сделай так! Сделай!

– Это непросто.

– Второе. Застопорился на Соне. «Возлюби Господа Бога, возлюби ближнего своего»… Бог-то хочет свободной любви! Он создал нас, чтобы не быть одиноким! И в этом все дело. И Розанов об этом писал…

– Вот здесь я не согласен. И вообще мне Василий как-то не нравится. Какая-то нетерпимость к чужому – по-моему, от ущербности.

– В чем не согласны – что Бог хочет свободной любви?

– Причем вообще любовь? Если я, Бог, был всегда, и ныне, и присно, и всемогущ, и беспределен – то я, может, и создам человека единственно ради его любви ко мне. От скуки. Но стоит допустить, что была какая-то там темнота…

– А! Я-то думал, о чем вы. Начитались этого богемного сапожника, как же его… Якоба Беме?

– Рад бы, да где взять? Знаком по цитатам… Кстати, во времена Лейбница его не очень-то уважали.

– У Лейбница мне нравится одна фраза: «Все действия Бога спонтанны»… Извините, я перебил.

– Итак, если была темнота… Что бы я сделал? Вот тогда бы я создал его! По образу своему и подобию. Только уменьшил бы срок жизни. И стал бы смотреть, как он поведет себя в такой близости от темноты. Смотрю: а темнота его как-то не очень пугает. Усомнился: может, ошибка? Влез в его шкуру и прошел весь путь от начала и до конца. Причем по самому дну. То есть я думал – может, скорби, поиски хлеба насущного застят… Убедился, что нет. Испытал предсмертные муки. Я имею в виду Христа. Темнота уже стояла перед очами. Модель создана правильно. Тогда ушел и еще раз сказал: ищите. Ищите – вот главная заповедь. Нужна ли мне их свобода? Да, потому что если все пойдут как один, то искать будут очень долго. Свобода нужна – для независимости реализаций! А любовь… Ко мне? Зачем? Полюбят – хорошо, а нет – и не надо. Вот любовь к ближнему – нужна! Ты кинешься к любимой, а я уберу ее. И ты – бац! – ткнешься в эту темноту. Вот цель. Для этого ты создан. Атаковать темноту! И Раскольников атаковал. По-шальному. Но так только и можно. Бросил гранату, прыгнул в окоп, его оглушило взрывом, пнул кого-то, этому – по башке, все в дыму – бах! Бах! Что вы смеетесь?

– Богу – Богово… Не люблю гипотез, дайте мне эту теорию в математическом виде… Я прикладник. Я вот чувствую, что он потерял свободу. И в этом ошибка. А я вижу, как ее не потерять.

– И… как же?

– А вот как: прокламируй план шагов и шагай туда, откуда нет угрозы отторжения.

– Нет – вот, допустим, старуха…

– Сел, положил топор на стол. Объяснил, для чего. Привел доводы. Умри вовремя, неизъяснимы наслажденья… Потом Бердяев говорил: либо жизнь, либо культура. Если жизнь, то логично ехать на Запад. А у нас… Да мало ли! Если уж Епротасов понял…

– Кстати, трудно понять, что у вас общего с этим хамом.

– Никакой он не хам. Просто надо уметь с ним общаться. Обращать все в шутку…

«Вот подлец!» – подумалось мне. Я лег, положив руку под голову, и ромашки сомкнулись надо мной.

– М-да, – сказал дирижер. – А если она не захочет?

– Убери топор. Ницше сказал: бывает больше храбрости в том, чтобы удержаться и пройти мимо.

«Подлец! – опять подумал я. – Блудило!» Тут прямо в глаз мне упала большая холодная капля. Небо надо мной скривилось и лопнуло, я заморгал.

– Ипат Ипатович, ладно. В другое время договорим, сейчас, кажется, дождь будет.

– Всегда найдутся желающие…

«Солнце и дождик – где-то есть утопленник», – вспомнил я свою бабушку. И, высвободив из-под головы руку, поднял ее к небу. Потом опустил на грудь. И вдруг ощутил, что еду по траве! Я опешил, и только схватил ромашки по бокам – они вырвались с корнем и поехали тоже. Видимо – я потом понял – жест мой был истолкован превратно, я даже смутно припоминаю, что кто-то как будто пробормотал: «Ну вот». Как бы то ни было, меня волокли, я боронил землю своими ботинками и видел чужие ботинки, возникавшие у лица. Подошвы хлопали по земле, потом вверху зашумели тополя, и на утоптанную дорожку просыпались крупные капли – как-то неряшливо. Тут же вразнобой трубы грянули «Слезами залит мир безбрежный». Дошли до помоста. Отпустили ворот. Я завалился набок, поправили, прислонили спиной.

В принципе ничто как будто не мешало мне встать и даже уйти, но я почему-то решил, что не стоит этого делать. Не следует забывать, что я был все-таки пьян. Я решил пройти это до конца. Что значит «пройти это» и до какого «конца» – в этом я не мог себе дать отчета. Было немного страшно – но не более чем в самолете, который делает мертвую петлю. Еще, как обычно у пьяного, у меня было состояние проникновения во все. Я удерживал себя от того, чтобы поразмахивать руками, и вместо этого вглядывался в людей, которые стояли за оградой. Надо было выбрать лицо. Я выбрал одного, который стоял в ватнике, с недоеденным пирожком, и стал вглядываться. Собака, моргая от падавшей на морду сырости, жалась к его ногам. Увидев мой взгляд, он как-то подался ко мне:

– Поленов. Если хотите, Поленов-Сливочный. А не угодно ли вам, милостивый государь…

– Иди отсюда! – оттолкнул его парень в тельняшке.

Пирожок вылетел из руки, его тут же – в прыжке – поймал белый пес.

Тут меня опять потащили, я только слышал с трудом:

– Лейся вдаль, наш напев! Та, та, та… Над ми-иром наше знамя ре-е-ет…

– Пес… Ух, какой пес… Ну, иди сюда… Иди… У…

Последнее, что помню перед помостом, – тащивший меня Ипат ступил в лужу, и ком жидкой грязи шлепнулся ему на штаны. Потом как-то все потемнело, и наступил провал. Я так думаю, поднимаясь по лестнице, он тянул меня за рубаху и слегка придушил.

Когда просветлело, я уже был на доске. Чувствую – холод у подбородка. Стою на доске, весь пристегнут ремнями. Рыло уперлось во что-то сверху. Очень похоже на рентген. Потом – голос с неба. Что-то про трибунал.

Я поднял глаза вверх и понял, что это оттуда. В ветвях тополей матюгальник, к нему из будки идут провода.

– …гильотина ржавеет, ложное, слабое, прошедшее поднимает голову – и вдруг некий удар будит оплошный суд…

Я опустил глаза вниз и увидел клеенку. Зеленые клетки, лужицы воды, золотистые коробочки тополиных почек… Все поползло – ветер подул, двинулись тени…

– Казнить и идти вперед! Или миловать и запнуться на полдороге. Александр Иванович Герцен.

И у самого уха:

– Русский интеллигент.

Я скосил глаза. Ипат обнимал топор. Все тело мое обмякло, хотя в мозгу я и думал, что убийство быть не может со мной.

– Да здравствует темнота! – крикнул я. И зажмурился. Сам не знаю, зачем. Я хотел крикнуть: «Борьба с темнотой».

Пронесся гул. Публика не одобряла. Я стал открывать глаза – и тут весь мир кувыркнулся. Я даже подумал, что голова моя отлетела. Но это вся доска вместе со мной опрокинулась вниз лицом. Я вгляделся в жука, подползшего к выпуклой капле… И вдруг почувствовал просочившуюся каплю мочи. Задержав ее, я опять вернулся обратно и успел подумать, что для него эти пузыри – как связки воздушных шаров. Бух! Бух! Бух! – бухало сердце.

– Да что же это такое! – вдруг крикнул кто-то из толпы.

Ипат поскользнулся и оперся об меня локтем.

– Что происходит? – раздался опять тот же голос.

– Безобразие, – подтвердил другой.

Задрав голову, я увидел: некий увалень перелезает через ограду. Это и был Кох, как впоследствии выяснилось. Следом за ним перелезала моя знакомая, Лиза К. Провожая его взглядом, я поворачивал голову, пока не приложился к доске щекой.

Когда, вскочив на помост, он сдернул колпак с Ипата, тот отшатнулся и захлопал глазами – как инопланетянин, с кругами загара на бледном лице. Я думал, что Кох звезданет ему промеж глаз.

Но Кох закричал:

– Ты что делаешь?! Ты же… Эти дырки-т… Ты… т… Пот… Ты же не видишь ни хрена! Это. Где? Дай сюда! – Ипат протянул топор. – Это п… Ты соображаешь башкой?

Размахнувшись, он бросил топор в кусты и, топчась в своих мятых штанах, опять обратился к Ипату. Тут на шею последнему, сияя от счастья, бросилась Лиза К.

Кох развязывал меня, а они обнимались. Она говорила, что из сердца у нее что-то выливается, а то еще: «Мне с тобой хорошо, как в ванной» и «Ты ласкаешь меня, как вода». И вытирала слезы об его грудь. Потом он ходил, расстегивая пиджак, и все видели отпечатки туши.

А я еще, идя по помосту – ноги были как деревянные, – оступился и, падая, грохнулся аж за оградой, пролетев все промежуточное расстояние в полусогнутом положении. Публика одобряла. Вспоминая об этом, Лиза К. потом мне сказала, что я был «какой-то не мастеровой».

* * *

Остается рассказать, как собственно умер этот несчастный – по выражению прокурора.

О прошлом его я не знаю. Пишут в газетах, что прошлое было обыкновенное. Что он прошел путь от простого корректора до редактора стенгазеты. Видимо, это так.

Мы шли с Епротасовым в половине восьмого. Епротасов был в форме. В восемь, к началу танцев, он должен был возвратиться в парк. Он то и дело посматривал на часы. Был молчалив. Я, впрочем, тоже.

Двигаясь таким образом, мы вышли из Неводчикова на Семашко и уже должны были расстаться.

Он похлопал меня по плечу:

– Ну что, маляр? Терпи! Не поддавайся апатии! и т.д.

Тут мы увидели этого Коха. Со своей стенгазетой под мышкой, он топтался у дома № 77. Он не мог совладать с кодовым замком. Тогда только начали вводить это новшество.

Мы с Епротасовым уже почти разошлись, когда Кох закричал:

– Лиза! Откройте! Да что вы там!

Мы невольно остановились. Кох, объясняя, пробормотал:

– Главное, ведь сама же… Зачем тогда назначать… – и, обернувшись, стал колотить в дверь. – Лизанька! Лиза! Это я!

С той стороны вдруг раздался стук.

– Лиза, – сказал Кох по инерции.

– Чего? – ответил какой-то диковинный голос.

– Э… Кто там? – спросил Кох.

– Я мышка. А ты кто?

Опешив, Кох замер. Потом хотел пнуть ногой – как вдруг увидел – и мы с Епротасовым тоже, – что из-под двери течет тонкая красная струйка.

Кох убрал ногу, сделал шаг назад – потом бросился с кулаками:

– Откройте, вам говорят! Вы что там делаете, подлецы?

Дверь тотчас отворилась, оттуда вышел давешний парень в тельняшке. Мне бросились в глаза его руки: они были все в чем-то красном.

– Чего тебе надо, мужик? – спросил он.

– Но… Это 77-й дом? Мне здесь назначено. В половине восьмого…

– Щимо! – раздался тот самый диковинный голос, и на Коха вышел еще один – колченогий и узкоглазый.

Мы с Терентием долго разбирались, что за слово он произнес, и сошлись на том, что это не что иное, как «чмо» – ругательство, смысл которого неясен, вообще значит «слабак», говорят еще «чмо болотное», «человек Московской области», интеллигент вообще.

– Мужик, ты видишь, никого нет? – спросил этот, в тельняшке.

– Никто не отвечает, – возразил Кох, – однако, я полагаю…

– Щимо пиредыполагает, а пилавсостав ырасыполагает! – закричал косоглазый, при этом вдыхая в себя воздух и расширяя глаза – насколько это вообще позволяло.

Тут из-за первых двух вышли еще двое.

Один со словами:

– Убивать и жечь! Резать, больше ничего не поможет!

А второй со словами:

– Какой базар? – пошел прямо к Коху.

Он был в грязном пальто, по-моему, на голое тело. Наткнувшись на Коха и посмотрев на него, он отшатнулся и выхватил из-за пазухи топор, при этом чуть не упал навзничь. Едва удержав равновесие, он размахнулся – но топор слетел с топорища и, описав большую дугу, с криком:

– Есть Бог! – влетел в окно второго этажа, разбив его вдребезги.

То есть, разумеется, не топор кричал, а его владелец, который при этом, держа топорище, свалился на клумбу. Одновременно с грохотом разбившегося стекла прозвучал визг нескольких голосов – это жильцы побежали спасаться. Видимо, от них в «Чуг. мысль» и попала каменная версия.

Тут из дверей вышел еще один. Не глядя ни на кого, он вывалил в траву освежеванный труп собаки и повернулся лицом к забору. Под мышкой он держал свернутую белую шкуру.

Кох сказал:

– Изверги… Подлецы…

И склонился над освежеванным трупом. Вот тут кто-то и выхватил у него эту стенгазету, которую он принес.

Судя по обстановке, намеревались лишь развернуть ее и посмотреть. Самое большее – надеть ему на голову, ударом сверху. Но из рулона неожиданно вылетела бутылка. Коньяк. Ну, и разбилась об асфальт. Не знаю, нужны ли тут комментарии.

Кох отступал и свалился. Его взяли за ноги – сначала этот, наиболее пьяный – он хотел покружить и даже сказал: «Карусель, карусель», – но Кох для него был тяжел, он только волочил и топтался. Тут колченогий крикнул: «Опа, взяли!» – и вместе они оторвали тело от земли, но тут же их повело, они начали падать. Кох сделал пол-оборота – до угла дома – и ударился головой.

С криком: «Лови мента!» – они кинулись к Епротасову. Тот неожиданно побежал. Они поняли, что не догнать, и схватили меня.

Я закричал:

– Я маляр!

Передо мной была косоглазая морда с оскаленными клыками, я боялся, что он не поймет. Но подошел парень в тельняшке и отодвинул всех.

Осмотрев меня, он только заметил:

– Что-то не похож ты на маляра…

Странное свойство психики! Мы смотрели друг на друга, перед мысленным взором моим пронеслись паспорта, кисти, ведра – но я ждал, затаив дыхание, ждал, что он скажет.

Тут прибежали ребята, стали говорить, что я точно маляр, выворачивали мне руки, показывая пятна белил (ведь еще утром я красил рамы на даче). Все были сильно пьяны.

* * *

Потом собрался народ и стал говорить, что Кох прошел всю войну, что он не обидел мухи, и т.д. и т.п.

Из дома № 77 вышел Ипат, и его тут же взяли.

Как показывает экспертиза, Кох был мертвый, когда его ударили головой. Откуда и пошла эта сплетня, что он проделал весь путь, будучи мертвым.

Или еще – что Ипат спустил его с лестницы, т.е. они поссорились из-за бабы. Обидно, что Епротасов отнекивается. Мол, загораживали дома, а когда подошел, Кох был мертв, и т.д.

Неожиданно подтвердился ребенок. Я думал, что это аллегория прокурора. В грудь себя кулаком ребенок, конечно, не бил, а просто шел с отцом, и между ними имел факт примерно такого разговора:

– Антоша, закрой ротик.

– Папочка, что они делают! Бедного дядю бьют!

– Пьяные, ну их, пойдем. Не смотри. Пьяные, шалят и т.п.

Надеемся, что теперь картина является полной.

* * *

Таким образом, факты нами изложены. Теперь ваше дело. После некоторых раздумий мы решили воздержаться от дальнейших комментариев, поскольку двоякое толкование, на наш взгляд, исключено.

В заключение, поскольку осталось место, мы хотели бы раскрыть последнюю карту и задать, в свою очередь, вопрос. Целью его является смещение акцентов поисков. Ибо главный вопрос сегодня, на наш взгляд, не есть «кто», или «что», или «за что», или «в чем», или другой какой-нибудь подобный, предполагающий сидячее, стоячее или даже лежачее положение. Тем более что на все это уже даны ответы. (В чем счастье? В борьбе. За что? За жизнь, честь и свободу будущих поколений. Что делать? Ликвидировать третий период. Кто виноват? Как – кто виноват? Вы. Вы же и виноваты, и больше некому, и т.д.).

Вопрос, на который не получено ответа, звучит так: где?

Алена! Кажется, что и ты о нас думаешь иногда.

Не будь жопой, отзовись… Алена Ивановна, где ты?

Солярис-3

1.

Оперативный дежурный позвонил в 21.00.

– Дали горючее. Завтра в семь выезд. От тебя нужен человек с лопатой. Спирт есть?

– Немного было…

– Подкинем.

Положив на рычаг трубку, я сел на диване, где уже начал задремывать перед звонком оперативного, вытер руками лицо. Потом резко встал; минуя проход в ванную, подошел к входной двери; помедлив, открыл ее, выглянул за порог.

От бетонных стен веяло пустотой и холодом. В глубине коридора я увидел неясно очерченную, почти сливающуюся с полумраком фигуру. Блеск белков напомнил мне механика из нашей лаборатории.

– Гриша, ты? – спросил я.

– Ну, я.

Загремел мусоропровод.

– Ты завтра свободен?

– А что?

– Горючее дали.

– Мы же с тобой ездили три дня назад. Тебе что – больше всех надо?

– Лопата по крайней мере у тебя есть?

– Нет.

Закрыв дверь, я двинулся к лифту.

– Вилли! – окликнул меня механик.

Я поглядел на него.

– Вилли, я… У меня действительно нет.

Подождав, не скажет ли он еще что-нибудь, я протянул руку к кнопке лифта, но передумал и направился к лестнице – чтоб разогнать сон.

На лестничной площадке растеклась какая-то жижа; от нее вверх и вниз тянулись следы. Внизу царил еще больший беспорядок. Валялись банки, клочки бумаги, мусор, выметенный из квартир. Над входной дверью свешивались провода от разграбленной сигнализации. Пройдя под ними, я вышел на крыльцо.

В ноздри ударил едкий дым. В синей пелене, сгустившей сумерки, едва просвечивали фонари. Откуда-то слышны были тихие голоса, скрипы.

Засунув руки в карманы, я прошелся под окнами. Кого искать? Зачем? Кто сейчас даст лопату? Лучше выспаться до утра. Решив так, я поднялся обратно на лифте, вошел к себе и упал на диван.

2.

Разбудили меня, однако, звонки. По частоте их я понял: голос. Так и есть. Тип А:

– Говорит «Пионерская зорька»!

– Привет.

– А чего ты хрипишь?

– Только проснулся.

– А сколько у вас времени?

– Полпятого.

– Эх, какая рань!.. Я тебя разбудила…

– Ничего, все равно вставать.

– Ну, расскажи, как вы там живете! Самолеты изобретаете?

– Какие самолеты?

– Ну, как там у вас вообще? Черемуха цветет?

– Нет, наверно… Уже поздно…

– А сирень?

– Не знаю… Тут у нас ее нет поблизости.

– Что ты такие паузы делаешь, ты говори что-нибудь, а то мы опять засоряем космос! Надо что-нибудь важное… Во, слушай! Чуть не забыла! Что такое дольчики?!

– Это такая хреновина, в обтяжку… Вроде штанов… Пестрые…

– Пестрые?..

– Ну да, разноцветные, кубиками…

– А, у меня таких до фига, знаю. Ну ладно, пока, засыпай снова!

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я положил трубку. И тут же вспомнил, что забыл включить магнитофон. Чертыхнувшись, набрал номер оперативного.

– Это я – Томсон. Сейчас был голос, я запись не сделал.

– Почему?

– Да забыл спросонок.

– Ладно, в журнал запиши. Человека нашел?

– Сам поеду.

– А лопата у тебя есть?

– Три дня назад у них были штатные.

– Хоть черенок возьми.

– Да ну их!.. Они всегда перестраховываются.

– Ну, смотри.

Он положил трубку. Я открыл журнал, сделал запись: «15.08. 4.30. Зв. А. Дольчики». «Когда я это слышу, сердце мое переполняется радостью, почти нестерпимою», – добавил мысленно. Из протокола чьего-то допроса.

Вздохнул, глядя в окно. Сизая дымка тянулась вдоль шоссе на уровне крон сосен, будто еще одна, подвешенная над землей, дорога. Потом посмотрел на часы. Ложиться не было смысла. Захлопнув журнал, я пошарил рукой под диваном и вытащил сапоги. Поднял их за голенища и со стуком уронил на пол. С твердыми, как камень, подошвами. Награда за аврал в июле.

В ванной вспомнил: допрос Жанны д’Арк.

Выходя с полотенцем на голове, бросил взгляд на бамбуковый черенок в углу. Все, что осталось от Баварца…

Было тихо, лишь капли барабанили в ванной. Я взял черенок… И тут же поставил назад: на черный день! Пока не сгорят все казенные, черта с два я его возьму.

3.

«Урал-5Д», как застоявшийся конь, выглядывал из-за сосен. Подойдя сзади к кунгу, я распахнул дверь. Первое, что бросилось в глаза, – груда лопат на полу, с новыми белыми черенками. Хватило бы на целый взвод. Людей же на скамеечке – всего трое. Начальник первого сектора Ярвет, телемеханик Горбунков и какой-то полковник из управления. Он читал книгу и не взглянул на меня.

– Знакомые все лица, – хрипло возвестил Ярвет и, подав руку, помог мне взобраться в кунг.

– Ведущий инженер Томсон, – представился я полковнику.

– Нарышкин, – ответил тот, не поднимая головы.

– Спирт взял? – с усмешкой щуря глаза, спросил меня Ярвет.

– Говорили – дадут, – буркнул я, усаживаясь на скамеечке.

– Будет, – подтвердил полковник.

– А танк будет? – спросил Ярвет.

– И танк будет.

– Добре…

Ярвет сел рядом со мной, расставив широко ноги. Я подумал, как не похож он – коренастый, матерый – на того Юри Ярвета, в честь которого ему дали кличку. В черной футболке и штанах с широкими, на американский манер, подтяжками он смахивал на владельца ранчо.

Впрочем, еще менее телемеханик, азербайджанский еврей с оттопыренными ушами, соответствовал Горбункову. Черт его знает, как дают клички. Под своей фамилией, насколько я помню, ходил только Чур, москвич из «Астрофизики». Да и то, по-моему, настоящая фамилия у него – Чура. Телемеханик, кажется, получил свою за то, что отзывался на «Семен Семеныча». Я давно его знаю: когда-то мы работали вместе над «Кондиционером». Потом разошлись: он бегал к начальству, я таких не люблю. Но – как же изменяет людей Контакт! Второй раз с ним едем, и – по его лицу, по горению черных глаз на этом лице – вижу, что он уже «заразился».

– Ну что? – полковник посмотрел на часы. – 7.15. Ждать больше не будем.

Он пробрался по лопатам к окну в кабину и постучал по стеклу. Взревел мотор. Машина дернулась; дверь захлопнулась с размаху. Переваливаясь с боку на бок, «Урал» выехал на шоссе, развернулся и поехал прямо, подпрыгивая на стыках плит. На полу зазмеились полоски пыли.

Ярвет поднял упавшую книжку; пролистав сзаду наперед, положил на скамью.

– Соляристика зашла в тупик, – сказал он, зевая.

Я взглянул на обложку. Это был второй том собрания сочинений Лема.

4.

Я никогда не разделял иронии по отношению к этому писателю. А к «Солярис» тем более: я ее просто люблю.

Мне даже кажется иногда – не стыжусь признаться, – что у меня к ней какие-то родственные чувства. Ведь Лем закончил роман, когда мне было полгода.

И даже не в этом дело. Тут что-то необъяснимое. Вот недавно смотрел по телевизору допрос Крючкова, бывшего шефа КГБ, – и не мог отделаться от впечатления, что он мне напоминает какую-то родственницу, не то тетку, не то бабку. Я долго не мог вспомнить, какую, потом понял – это же отец соляристики, Станислав Лем.

Многие, я знаю, считают его этаким бароном Мюнхгаузеном. Представляю, как были разочарованы шестидесятники, бросившиеся по библиотекам в поисках «Соляристического ежегодника», или альманаха, или монографии Хьюза и Эйгеля. Я и сам не понимаю, зачем ему нужен был этот Хьюз. Но суета с разоблачениями меня совершенно не задела. Может, потому, что в соляристику я въехал через «Солярис-2».

Кстати, еще совпадение. «Солярис-2» я увидел впервые, когда мне было 13. Жанна д’Арк в этом возрасте впервые увидела архангела Михаила. А Наталья Бондарчук – Хари – в 13 лет впервые прочитала Лема. Именно она по просьбе матери принесла эту книгу «какому-то дяде», о котором узнала потом, что это режиссер.

Из-за ветхости фильм Тарковского сейчас невозможно смотреть. Студентам вместо него уже крутят «Берег принцессы Люськи». Замена неполноценная: Контакт в нем слабее; но что касается монографий по теме – тут фильмы совпадают. Лет двадцать назад и у «Солярис-2» были чистые копии. Можете поверить на слово: там не только Хьюза и Эйгеля, но и океана-то почти нет.

Океан, если уж так говорить, вызывал у меня больше сомнений, чем все эти альманахи. Объектом любви кисель быть не может – это так же ясно, как то, что Штирлиц не мог работать в YI отделе РСХА. Я понял, когда еще был студентом. Но – тогда были в моде всякие выражения про Штирлица: «Я спросил себя, не болван ли он? – как сказал Кальтенбруннер. – И я ответил себе: нет, он не болван».

Как-то мне попалась на глаза марка 1961 года, где изображен «Восток-1»: какие-то кольца; что-то совершенно невообразимое. Еще чуднее изобразил сам себя генерал Леонов в 1965 году. Все тогда было засекречено, отсюда и пошла вся эта фантастика. Холодная война: иначе и быть не могло.

Теперь известно, что книга Лема вышла в издательстве Министерства обороны. А меня еще в школе насторожило место написания: Закопане. Тем более что чуть ли не на первой странице там стоит: «Я остановился как вкопанный». Я это принял за намек.

Но что же, если не океан? Я тогда подумал: земля.

Как ни странно, так же думали некоторые серьезные люди. В прошлом году, побывав в группе Зиминой-Шумновой, я узнал, что была даже специальная тема – правда, в глухомани, в Москве – по исследованию Контакта в метро. Выбили деньги у КГБ, под официальное прикрытие – эксперимент по длительному пребыванию под землей с целью проверки: могут ли диверсанты скрываться в подземных коммуникациях, чтоб выйти потом в какой-нибудь «час Ч». Результат по Контакту был отрицательный: никто ничего не чувствовал, кроме взгляда чертей. В отчете написали: диверсанты под землей жить не могут из-за изменений в психике. КГБ был удовлетворен.

Почему про Лес я не подумал? Трудно увидеть то, что лежит на виду.

Вообще говоря, работы по Контакту должна была финансировать Церковь. Вместо Лема был бы миссионер типа Стефана Пермского. Вместо «Истории планеты Солярис» – «История религии», что ближе к сути. Вместо Шенагана – мистики, Экхарт или Беме. Вместо «Апокрифа» Равинцера – «Апокриф» Иоанна, со всеми комментариями – вот уж действительно, тысяча страниц ин-кварто! – начиная со Шмидта и кончая Тардье…

А Министерство обороны – разве оно даст деньги под Бога? Приходится изворачиваться, брать левой рукой за правое ухо. Само слово «контакт» было крамольным – пока А-310 не упал.

Я наизусть помню расшифровку переговоров экипажа – с того момента, когда из кабины ушла девочка. Иногда мне кажется, что я слышу эти голоса:

СЫН КОМАНДИРА. Отчего он поворачивается?

КОМАНДИР. Сам поворачивается?

СЫН КОМАНДИРА. Да.

ВТОРОЙ ПИЛОТ. Ребята! (Пауза.)

КОМАНДИР. Держи! Держи штурвал, держи!..

Ком встает в горле. Это была самая крупная катастрофа за всю историю соляристики.

20.55.51. Сигнал ухода с заданной высоты…

20.55.54. Сигнал выхода на критические углы атаки…

КОМАНДИР. Выходи!

ВТОРОЙ ПИЛОТ. Земля вот!

КОМАНДИР. Выползай назад! Выходи! Выходи! Выходи! Выходи!

20.56.11. Сигнал отключения автопилота…

ВТОРОЙ ПИЛОТ. Полный газ! Полный газ! Полный газ!

КОМАНДИР. Дал газ, дал!

ВТОРОЙ ПИЛОТ. Полный газ!

КОМАНДИР. Дал!

ВТОРОЙ ПИЛОТ. Полный газ, нет?

КОМАНДИР. Я дал газ, дал! (Пауза.)

20.57.22. КОМАНДИР. Какая скорость?

ВТОРОЙ ПИЛОТ. Я не смотрел прибор. (Пауза.)

20.57.53. ВТОРОЙ ПИЛОТ. Выходим, выходим, выходим. Вправо! Вправо ножку! Большая скорость, убери газы!

КОМАНДИР. Прибрал.

ВТОРОЙ ПИЛОТ. Потихонечку!

КОМАНДИР. Скорость добавил. Потихоньку, сейчас выйдем! Все нормально.

ВТОРОЙ ПИЛОТ. Потихоньку на себя. Потихоньку. Потихоньку, говорю.

20.58.01. Короткий треск…

Нет денег… Все бы наше управление – да в этот самолет.

Хоть бы не мешали работать! С секретностью своей. Не знаешь, над чем бьются в соседнем отделе. Информация поступает крохами, черт-те откуда. Что говорить: еще в прошлом году – уже и КГБ-то никакого не было – не пропустили мою статью по Контакту. Я там всего лишь намекнул, что «пити-пити» в «Войне и мире» смахивает на морзянку, и провел параллель между творениями Солярис и зданием из иголок и паутинок, которые видит князь Андрей. Придрались формально к заглавию[4]. Но корректор, добрая толстая женщина, не глядя на меня, намекнула, что все дело в «Войне и мире». «Я дошла до этого места, – сказала она мне, – и будто стукнулась лбом».

5.

Кто-нибудь спросит: а чего мы ищем? Доказательств существования Бога? Разве недостаточно веры? Ощущения неслучайности всего? Верь и не мудрствуй – говорит Церковь. Может, так?

Однако: раз мы не двигаем горы – есть ли у нас вера? Я думаю, то, что мы понимаем под верой, есть именно ощущение – какая-то самая первая, низшая ступень. А чтобы подняться выше – нужны дела. Не зря же сказал апостол: «Вера без дел мертва есть».

Вопрос в том, как понимать «дела».

Например, в случае с голосами. Одного звонка достаточно, чтобы возникло ощущение: Бог есть. И не надо никаких доказательств. Помню, когда я услышал впервые – я почувствовал радость, действительно почти нестерпимую. Радость от самого звучания голоса – не важно, о чем говорили. И вообще ничего не надо было тогда.

Прошло дня два или три. И возник вопрос: ну, и что?

Во-первых, мы не можем вызывать эти голоса по своему усмотрению – как бы сильно того ни желали – или предугадывать момент, когда они будут. Даже если сам голос скажет: «Позвоню завтра вечером», – это еще не значит, что он действительно позвонит. Мне, помню, однажды даже сказали: «Приеду завтра», – причем тип А, женского рода. Я бросился покупать всякую ерунду – телятину, зелень, специи, какие-то вина, подарки. Целый день готовился; потом бац – звонок: «Как жизнь?» – и ни слова о приезде. Я чуть с ума не сошел.

Голос тот же самый, но отдельные звонки между собой совершенно не связаны. Как будто вовсе нет памяти (не знаю, где, у кого; «у нее, там»; мы, сознательно или нет, считаем обладателей голосов себе подобными существами). Если напомнить, «она» тут же объяснит нестыковку, причем объяснение может быть столь же абсурдным, сколь и правдоподобным. Например: «Возникли проблемы с паспортом» (в космосе!) – и всегда упор делается на то, что мы же сами, наша же паспортная система и виновата во всем.

Вообще как только от самого «пения» голоса переходишь к анализу сообщений, замечаешь сразу: все очень странно. Точно по Лему – тому, кто слышал все это, «трудно избавиться от впечатления, что перед ним обломки интеллектуальных построений, быть может, и гениальных, перемешанных как попало с плодами полнейшей, граничащей с безумием глупости».

Например, А говорит о моих друзьях – чаще всего о Фаренгейте, – какие они хорошие и какой я по сравнению с ними плохой. Мол, я не о том пишу, я злой; вот Фаренгейт, дескать, добрый, он пишет о музыке. Казалось бы – ну и позвони ему – Данилыч как раз тогда был в творческом кризисе. «И позвоню», – обещает голос, чуть ли не угрожающе. «Гэбриэль, – спрашиваю у Фаренгейта, – тебе никто не звонил?» – «Нет, – удивляется он, – а кто должен был позвонить?»

Странность и в том, что голосов всегда – со времен Жанны д’Арк – как минимум двое. И они всегда разнополые. С Жанной, как помню, говорили «архангел Михаил, святые Екатерина и Маргарита». Я своих просто назвал А и Б. Они знают о существовании друг друга, знают о разнополости; иногда специально как бы подчеркивают это знание, причем способом до абсурда незамысловатым. А однажды спросила: «Не знаешь, почему он мне не звонит?»

Поражает их осведомленность в наших, земных делах. Не успела начаться война в Чечне, меня тут же спросили, как я к ней отношусь. Случись это год назад, я бы целый день думал: какая им, в сущности, разница? Теперь все равно…

Или о самолетах: Шишкину еще только предложили «Струю», он еще думает, брать эту тему или не брать – о зондировании спутной струи самолета, – а они уже спрашивают: как там, мол?..

Из всех тем соляристики тема голосов, может быть, самая бесперспективная. И я готов согласиться, что это настоящий – возможно, единственный настоящий – тупик. Три года убито на исследования, и не видно никакого просвета. Полагается думать, что это тестовые воздействия, импульсы для проверки, как мы реагируем на то-то и то-то. Мол, если бы я, например, не готовился, не покупал – ну, скажем – телятины, то ко мне и в самом деле приехал бы кто-нибудь. Но как проверить это? Только изменением действий при повторении ситуации. Но ситуация никогда не повторяется! Именно голоса, при всей их кажущейся близости нашему, земному интеллекту, демонстрируют полную иррациональность. Какой-то чуждый, недоступный нам интеллект.

С другой стороны: не покидает и ощущение, что им от нас что-то все-таки надо. Особенно – в моем случае – когда звонит Б. Он какой-то неуверенный. Его даже можно сбить – не с мысли (что вообще понимать под мыслью «у них, там»?) – а с некоего, заранее составленного плана разговора. Если А всегда заполняет паузы – они возникают, только когда начнешь фразу одновременно с «ней» (иногда я так делаю специально, чтобы послушать: мне кажется, в «фоне» я различаю музыку), – то Б, напротив, сам создает паузы. Он как будто не знает, о чем говорить. «Почему она не приехала?» – додумался я спросить его после того случая. В ответ – длинная пауза. «Она инопланетянка». Пауза. «Из космоса». Еще более длинная пауза. Как будто я сам не знал про космос! «Поэтому ей все можно», – наконец разродился Б.

Может, это и не тупик вовсе, а очень длинная и извилистая дорога. Идет набор статистики – бесконечное бросание игральной кости. Да, нудная работа; да, просвета не видно; может вполне статься, жизни нашей не хватит для ее завершения. Но что же делать, если у нас такая короткая жизнь.

Что касается остальных «тупиков» – они больше смахивают на ложный выход. Видишь просвет, бежишь в предвкушении открытия – и замечаешь, что здесь уже были. А некоторые и не замечают: как, может быть, сам Лем. Случайно ли он остановился на версии «девочки»? (Что глупости и «садизм» Солярис объясняются тем, что это еще ребенок.) Во-первых, это уже было. Гераклит говорил: «Вечность есть дитя играющее». Во-вторых, сказано же: «Малые сии знают Отца», – одно дело, стало быть, малые сии, а другое – Отец, Бог.

Вред этих «выходов» в том, что в ослеплении проходишь мимо чего-то действительно важного. Часто «выходу» предшествует настоящий Контакт. Что делать? Неустанно возвращаться назад – да, назад от света, вопреки логике, в полную темноту.

Ослепления иногда и дают что-то. Например, теория третьего состояния: ведь это фантомы к ней привели.

6.

Помню, как меня самого приняли за фантома.

Пошел я на родник ночью. Дело было зимой. Фонаря у меня не было; новолунье, тьма хоть глаз выколи. В том месте, где тропинка выходит на березовую аллею, стояла какая-то женщина. Я еще подумал: неужели меня встречают? Хотел что-то сказать – она как шарахнется от меня!

Пришлось долго ее успокаивать и рассказывать, кто я. Оказывается, она не знала, что тут родник.

Пугает всегда реальность – вот что я заметил. Снаута ведь тоже испугал настоящий Крис. Фантомы не пугают. Хотя и любви к ним особой нет.

Да извинит меня Наталья Сергеевна: видя, как она оттаивает после жидкого кислорода, в «Солярис-2», как выгибается ее тело, как соски проступают – я недоумевал: почему никому не приходит в голову совокупиться с ней? Ведь это такой, казалось бы, напрашивающийся эксперимент… Но когда мы лежали с моей Хари, мне такое тоже в голову не пришло.

Я любил ее, да – но другой любовью; о которой писал Кундера, что любовь проявляется не в совокуплении, а в желании совместного сна. И ничего тут не связано с совестью. Или, например, с мыслью (Наталья Бондарчук говорила, что она играла воплощенную мысль). Как бы это объяснить…

У меня возникло впечатление, что она пришла сама по себе, независимо от меня. Что такое фантом? То, что отрезали. А оно болит. Вчера не болело, а сегодня болит. Может, к погоде.

Я просто проснулся – она лежит рядом. (Перед этим, конечно, третье состояние, по Лему – через отупение от усталости и десять минут сна). Так же, как Крис, я видел свою комнату: силуэт телевизора, незадернутые занавески, горящие окна в доме напротив…

Конечно, я удивился, взял ее за руку – но страха никакого не было; просто вопрос: кто это? Когда в ответ она пробубнила что-то – не приставай, мол, – я сразу понял: это же Хари. Да, моя Хари (в этой книге, которую я держал в кунге, стояло «Хэри» – наверное, чтоб не возникло ассоциаций с харями – но правильнее, конечно, Хари: Харита, древнегреческая красота).

Потом – да, смех (соглашался я, читая) – она смеялась, уткнувшись в подушку и сотрясаясь всем телом; после чего, повернувшись ко мне, проговорила:

– Я нарочно приехала в два часа ночи, чтоб посмотреть, как ты обалдеешь при виде меня…

Я взглянул на фосфоресцирующие стрелки: действительно, два часа – эх, тут бы мне нажать кнопку «Время полета»! Но я тогда плохо ориентировался в третьем состоянии, даже настольную лампу не включил: боялся, что она исчезнет. Она в самом деле исчезла: я, как позже понял, перешел в сон, и в этом сне – да, вот такой странный случай – увидел, что ее нет. Потом вернулся – она лежит рядом. Я взял ее за руку.

– Не трогай меня… дай поспать… – пробормотала она.

Я поднял ее кисть, чтоб рассмотреть на фоне окна. «Может, это моя рука? – подумалось мне. – Нет, вот мои обе, а это еще одна, третья». Сдавил пальцы: твердые. Она опять что-то пробубнила недовольным голосом… Я вспомнил, что у нее остался ключ от моей входной двери, и если кто-то может войти ко мне ночью, то только она. И никакой мысли – даже поцеловать! – я лежал рядом, держа ее руку, мне было хорошо. Просто хорошо, и все…

Потом она встала, чтоб выпить; мы пошли с ней на кухню, и это кончилось для нее плохо. Я убил ее. Дело в том – Крис помнил одну женщину, поэтому вторая Хари была копией первой. У меня же их было две: давняя – которую я любил, и новая – которую не любил, но жалел, может быть, больше первой. Я назвал имя первой – и подумал, что, может, ошибся в темноте, и это как раз вторая («Зачем ты усумнился?»)…

На моих глазах Хари-1 перешла в Хари-2. И эта вторая, несмотря на мое раскаяние, тотчас начала распадаться.

Она сидела на полу со стаканом, в свете уличного фонаря, уже совсем ни на кого не похожая, и плакала навзрыд, а я, не зная, что делать, молча стоял рядом.

И вдруг меня, как волна, захлестнула жалость. Нет, не к Хари, не к моей Хари – а к тому Большому, Незримому, Кто их производит. Насколько же Он чуток! Как Он вслушивается, вдумывается в нас и готов принять любые формы, только бы мы их полюбили…

Но мы и сами не знаем, что нам надо на этой Земле.

7.

Водитель просигналил; мы вцепились руками в скамейку и уперлись ногами. «Урал», сбавив скорость, свернул с шоссе на лесную дорогу. Его тут же тряхнуло; он поехал медленней, качаясь, подпрыгивая, натужно и неравномерно гудя. Выбрав момент, я бросил книгу на полку.

И вспомнил невольно, как Хари подбрасывала руку Криса. Лем думал, что она играет. Что кричал машинист паровоза, когда Лес кидался под колеса многочисленными крутящимися вихрями? «Балуй»? А может, это и не игра; может, он хочет – не то что остановить, но именно замедлить движение. Как собака рычит во время расчесывания шерсти – приятно, если медленно; иначе – больно…

А может, и остановить хотел. Он же знал, что внутри люди. А тогда еще он всех людей считал лесорубами, до войны.

Лесник из-за него спился… Щукин, что ли?.. Никто не верил, как его лешак водит…

Впрочем, почему не верили? Ведь это место – Владимир-30 – было выбрано – ну, для секретности, конечно, глухомань среди болот, – но и для смеху: вот, дескать, народ неспроста говорит…

Так что лесник не зря себя сгубил. Он тему и начал. Тему LS – как говорят американцы (я одно время думал, что LS – по аналогии с FS – Flight Simulator, игрушкой для летчиков; наши умники-вычислители, когда я им сказал об этом, свою программу тотчас обозвали Girl Simulator – GS).

Штраух – вот как его звали.

И потянулись один за другим… У одаренных людей, Умов с большой буквы – еще Лем заметил, – на перспективность темы есть особого рода чутье.

С самого начала все финансировали военные. Какая-то у них была своя цель. Чур предполагал, что они создавали декорации для обмана американских спутников. Сегодня еще можно встретить в Лесу остатки тех декораций – забор из колючей проволоки, заржавевшую будку, бетонные плиты, совсем уже невидимые в траве… Может, и докторов с кандидатами они терпели первоначально для поддержания «дезы». Да Бог с ним.

В прошлом году англичанина из «Инмос лимитед» уже и в самом деле пришлось уводить от кое-чего… Упирать на spring water и другие разные «бьюти»…

«Были бы умы – тема всегда найдется», – как говорил КВН. Всем известно, как он – первый доктор наук в Лесу – выбил деньги на отдел при помощи папиросы и барабана. Встал вопрос о том паровозе, который останавливается: хотели уже рыть землю, чтобы искать магнит. КВН взял барабан (дело было в казарме, на партийном собрании), проделал с одной стороны дырку, навпускал туда папиросного дыму – получился ящик Вуда – и ударил с другой стороны. К удивлению полковников, из отверстия вылетел сизый шарик – пролетел над головами – и разбился о стену. КВН прочитал лекцию о вихрях. Позвонили в Москву. К вечеру у аэродинамиков уже был свой отдел.

Не прошло и полгода, как возник отдел термодинамики. Помогла страшная засуха. Тогда, собственно, были очерчены границы Леса – как района аномальной прохлады. Возникла тема «Кондиционер».

Ни у кого, конечно, и в мыслях не было тогда, что действия Леса разумны. Но вот опять совпадение: в том же 1972 году вышел «Солярис-2».

Потом «Венера-9» и «Венера-10» передали панораму Венеры (я, к слову сказать, горжусь тем, что мы, невзирая на давление и температуру, упорно исследовали Венеру, оставляя американцам Марс) – сразу же было замечено, что дорожки телеметрии на панорамах – белые полоски с черными пятнами – сильно смахивают на стволы берез. И в Лес потянулись телемеханики – специалисты по дистанционному управлению.

Потом приехал Шишкин со своим ГНИЛЦ – Государственным научно-исследовательским лазерным центром. Он исследовал рассыпание спектра сигнала, отраженного от вибрирующего объекта. Получал так называемые доплеровские портреты. Но рядом с макетом спутника в конце длинной, специально для Шишкина прорубленной в Лесу трассы странным образом соседствовал ольховый куст. То самое «Ничего или почти ничего, что можно принять в ветреную ночь за фигуру». Думаю, люди из ГНИЛЦ уже понимали все. Только помалкивали. Шишкин еще тот фрукт – себе на уме. А может, боялись, что их признают сумасшедшими. Ведь Пелерина признали-таки.

Потом приехал Баварец, лингвист. Этот ничего не боялся.

8.

Он не писал статей, не подавал заявок на изобретения. Он писал стихи, но какие-то непонятные. Не знаю, можно ли назвать его, для красоты фразы, соляристом в поэзии. Зато в соляристике он был точно – поэт.

Помню, как он подсел ко мне – в столовой, на шестой площадке – с бутылкой «Кинг Дэвид конкорд»:

– Ну, ты шарахнул меня по мозгам своей статьей!

Статья была так себе[5]. Я думаю, он ее использовал как предлог – хотел просто выговориться, поделиться мыслями.

– Неужели это правда, – говорил он в неподдельном возбуждении, – неужели вот так вот посреди жары в вашем Лесу может пойти снег?

– Теоретически… Ветер, перепад давления…

– Выпадают снега и дома холодеют снаружи, – задумчиво произнес Баварец. – Это явственный знак, что что-то случится еще… Знаешь, я как прочитал твою статью, вокруг меня будто заструился космос. Само слово «снег» – что это, как не перепад давления? Нет, вы и сами не знаете, в каком Лесу живете. Сказал: «Снег» – и пошел снег…

Космос для него был мерилом всего. Плохо кому-то – потому, что его запускают в космос против желания. Кто талантливый – тому дано выходить в космос, когда он хочет. Где космос струится – там очень хорошо.

– Причем тут… – недоумевал я. – Вместо хвои могла бы быть вата. Главное – препятствие для воздуха; вообще все может происходить где-нибудь в Наг-Хаммади.

Он кивнул:

– В пустыне войлок… Прохлада… И умирать хорошо… Знаешь, а тебе было дано выйти в космос! Когда Леннону было дано, он зашел в антикварный магазин, купил афишу столетней давности и на ее текст написал музыку. А мог бы взять передовицу из «Санди Таймс». Главное, что ему было дано…

Мы сидели одни в зале. Выпили совсем немного. Он читал вслух стихи – Лермонтова: «Когда волнуется желтеющая нива»; потом Пражина: «Желанный лес раздался предо мной…» Говорил о Норштейне, о белой лошади, которую видел ежик в лесу…

Никто его не понимал тогда. Я вот не понял про войлок. Прохлада, вероятно, в пирамиде…

А может, это опять какое-нибудь ясновидение. Поживем и увидим. Про себя по крайней мере он все заранее знал. Мне так кажется. У него есть одно стихотворение, про вертолет, который кружит над озером:

И звук разладившегося двигателя,

Может быть, единственный звук.

Когда он пропал без вести (gone for a Burton – как выразились англичане) – вот так же над Лесом кружил Пелерин.

9.

Мотор вздохнул напоследок; машина остановилась.

– Приехали, – сказал полковник.

Один за другим мы выпрыгнули из кунга. Заклубился под ногами пепел; я чихнул. Дорога разделяла Лес на зеленый и обгоревший.

– Ого, сколько народу, – удивился Ярвет, оглядываясь.

В самом деле. Возле красной пожарной машины стояли человек десять, не меньше; еще несколько – возле военного «уазика» с открытыми дверцами. Мы сразу поняли, что это очередь за спиртом, и пристроились в хвост. Пока стояли – приехал еще мотоцикл с коляской, привез лесника. Наш полковник сразу пошел к нему.

– Что-то сегодня будет, – сказал Ярвет.

– Горит сильно, – поделился новостью разливающий.

– Как сильно? – Ярвет подал флягу. – Верховой, что ли?

Разливающий не спеша вставил воронку.

– Не верховой, – сказал он, – но сильно горит.

Выбирая себе лопату, я заметил краем глаза, как Горбунков подошел к березе и приложил ладонь к стволу. «Kind energy», – вспомнил я англичанина. Добрая энергия. Тот англичанин, из «Инмос лимитед», вспылил как-то вечером – понял, видимо, что его водят за нос; потом подошел к дереву и вот так приложил ладонь. «Добрая энергия», – объяснил он, видя наше недоумение.

Я отношусь к этому скептически: в kind energy, по-моему, больше от дерева бодхи, под которым сидел Будда, чем от волшебного бука, под которым сидела Жанна д’Арк. Первый проснулся, вторая уснула: но первый сел в яму, а вторая преодолела барьер. (Нирвана – это потенциальная яма, точно вам говорю.)

Нужен лес, тайга, мощные каналы связи. Странно, как этого не понял специалист по транспьютерам. Ведь разница между транспьютером и компьютером такая же, как между женщиной и простой бабой. В Англии, впрочем, нет тайги.

Помню, как Крэг удивлялся, когда ехали из «Шереметьева»: «Wood… wood… wood…» Я к нему сразу почувствовал любопытство. Мы разговорились. Он меня очень уважал; как потом выяснилось, по недоразумению: он думал, что Томсон – настоящая моя фамилия, а у Inmos так называется материнская фирма – Thomson SGS.

А чего обижаться? В четыре лаборатории из пяти его не повели просто от стыда за нашу аппаратуру. Они там со своими транспьютерами могут взять книжку, посадить человека в Лесу – и найти корреляцию образов так быстро, как Лес будет перелистывать страницы. А у нас один компьютер 90-го года, да и то всю его память занимает GS.

– Построились цепью! – скомандовал полковник, выходя с микрофоном в руке. – Вдоль дороги, лицом к пожарищу… Внимание… Контрольный вызов! Включаю.

– Ого-го-го-го-го! – раздался чей-то пронзительный голос.

– О… – глухо ответило эхо.

Полковник махнул рукой. Мы двинулись в Лес.

10.

Давно уже известно, что бодрствующих и спящих людей Лес не воспринимает; тем не менее каждый раз повторяется эта нелепая процедура. Ему надо третье состояние: промежуточное, как считали раньше. На самом деле это треугольник: бодрствование, третье состояние, сон – с тем же успехом два других состояния можно считать промежуточными.

Условно говоря, это бессонница, но не всякая. Или опьянение – тоже не всякое. Бред – далеко не всякий. Главный признак: препятствие для потока сознания. Высокий импеданс, как говорят электронщики: непропускание тока; в соляристике – вдохновения. Как Мандельштам писал – «тугие паруса».

Контакт высокоорганизованных существ, относящихся к разным цивилизациям, происходит не во сне (как Лем думал), а в третьем состоянии. Не потому, что оно главное (что вообще значит – главное?), а исключительно для безопасности контакта. Не теряется информация – вот что важно. Не уходит в землю, как в состоянии бодрствования, и не распадается, подобно сгоревшей бумаге (где-то я встречал такой образ), как во сне.

В состоянии бодрствования, вероятно, контактировала одна Жанна д’Арк. Да еще, может быть, Пелерин: он тоже видел сонм ангелов. Некоторые, правда, считают, что раз он свихнулся, то и верить ему нельзя. Но свихнулся-то он потом.

Как было дело?

Когда Баварец пропал, вертолет Пелерина барражировал над районом задымленности. Все понимали, что летает он для проформы: что можно увидеть в дыму? Поэтому про него как бы забыли. Радиосвязи не было – Пелерин не включил радиостанцию. Заметили, что он кружит на одном месте, но махнули рукой. Даже когда дым ушел в сторону (ветер сменился) – а Пелерин продолжал кружить, никто не обеспокоился. Стали недоумевать, когда, по расчетам, горючего у него осталось на полет до базы. Прикинули расстояние до ближайшей открытой площадки. Забегали, когда поняли: еще несколько минут – он не сможет дотянуть и до нее.

Шишкин вызвался просигналить «красным» (есть у него гелий-неоновый лазер, специально для наведения). Пелерин не реагировал на простое включение. Кто-то додумался навести луч на вертолет.

Как потом выяснилось, при попадании луча – от рассеяния, что ли – стекло кабины вспыхивает сплошь ярко-красным. Пелерин, первым узнавший это, не нашел ничего лучшего, как надвинуть на лицо кепку. Вертолет врезался в Лес. Вертолетчик остался жив, получил только сотрясение мозга да наглотался дыму – ветер повернул в его сторону. Когда его нашли, он был в сознании, в кепке, надвинутой на лицо, и тут же заговорил про сонм ангелов. Все, конечно, решили, что он бредит. Он пришел в отчаяние – от того, что ему не поверили (я так думаю). Речь стала бессвязнее; он хотел подняться, его держали; он сделал попытку вырваться.

Окончательный диагноз: маниакально-депрессивный синдром.

Я спросил одного психиатра (мы все поголовно проходили обследование), – кстати, он сделал на Пелерине кандидатскую:

– Что могло послужить толчком именно для такого бреда?

Ответ можно было предвидеть:

– Ничего… Или почти ничего.

– Что значит «почти»? – спросил я.

– Ну, облако. Там озеро было, облака в воде отражались…

– Не было в тот день облаков.

– Ну, голая женщина! Девушка, машущая руками.

– Ничего себе «ничего», – сказал я.

Он тут же начал объяснять с позиций фрейдизма.

И это наша медицина! Допустим, под явление ангела Пелерину можно подвести сексуальную базу. (Я удивляюсь еще, как никто ее не подвел под явление Хари Крису.) Но как же в «Черном монахе»: именно девушка слышит песнь ангелов!

У Сведенборга, шведского мистика, ангел – одновременно мужчина и женщина. Но Чехову-то что «приснилось»? Черный монах! Не какая-нибудь Серафита – и не Лика Мизинова! – и не андрогин.

11.

Над черной поверхностью уже показались кое-где сизые дымки. Сквозь каменные подошвы я почувствовал идущее снизу тепло и остановился, ища взглядом соседей. Ярвет, осторожно ступая, шел справа и чуть сзади. Едва различим меж обугленных стволов, далеко слева двигался Горбунков.

– Мы не хотим завоевывать космос, – вкрадчивым голосом пробормотал Ярвет, поравнявшись и встретившись со мной взглядом, – мы просто хотим расширить Землю до его пределов… А другие цивилизации нам не нужны…

Взяв лопату наперевес, я медленно пошел за ним следом. Спокойствие этого человека меня поражало. Сколько его помню, он всегда был таким – даже во время войны, когда пожары считались оружием Леса. «Он же тлеет, не горит», – усмехался он. Со временем поняли, что он прав, – огонь Лесу не нужен; это стало ясно после отведения им верхового пожара.

Но еще никто не объяснил толком, зачем Лесу дым.

Ведь он мог бы шутя справиться с этим тлением. Если он, как древний человек, поддерживает на всякий случай костер (есть такая теория) – он мог бы локализовать очаг тления в сухостое. Но нет. Не давая огню подниматься вверх по стволам (не потому, что бережет их – деревья, как говорит лесник, в таких местах все равно умрут), он дает огню пожирать все, что снизу: траву, мох, палые листья. Все выглядит так, будто он специально производит дым.

Ярвет как-то сказал – в курилке – что это Лес так курит. Я же, говорит, тоже вот гроблю свой организм. От этого не вполне серьезного замечания пошла целая теория. Лес, мол, успокаивается таким способом; а то, что он не берет дым извне, – это потому, что для успокоения нужен не столько сам дым, сколько последовательность привычных действий.

Но тогда бы места тления не были расположены так опасно. Ведь этот район, с чрезвычайно сложным переплетением воздуховодов, не зарезервирован, и именно здесь, как считается, наиболее возможен Контакт. Это что-то вроде груди или головы Леса, а может, и то и другое.

Одно время всеми владела мысль, что это память. Всеми, кроме, может быть, Ярвета. Он и тогда смеялся. Заглянет, помню, к вычислителям – с неизменной сигаретой во рту – посмотрит с порога, как они бьются над GS; отвернувшись, выпустит дым в коридор и запоет:

– Позарастали стежки-дорожки…

Теория памяти не была опровергнута, но моделирование ее зашло в тупик. Кроме того, есть много данных за то, что Лесу нужен все-таки дым. Исходящий из сердца или из памяти. Из памяти сердца, как шутил Ярвет. Сопровождающийся явным, я бы даже сказал демонстративным каким-то разрушением этой памяти. Но именно дым.

И что-то тут связано с человеком: Лес часто гонит дым на него. Раньше думали – просто выкуривает людей из своих жизненно важных органов. А поскольку эти органы хоть и защищенные по периметру, но как на грех ягодные, то люди их истоптали порядочно. Может, и тление началось от окурка. Есть даже теория, у нее, правда, мало сторонников (хотя вот, по-моему, Горбунков): Лес, мол, подражает человеку, впервые поджегшему его, ищет его, неизвестно для чего. Эксперименты по этой теории ввиду их опасности были запрещены. Запрещено было и протаптывать тропы – вообще ходить здесь иначе, как по пожарищу, фронтом. Вот мы и идем – сами не зная, где, – по этому странному, черному, непонятному – по воспаленным очагам памяти, надеясь на черенок лопаты, когда полетим в провал.

12.

– Стоп, – негромко сказал Ярвет.

Я поднял голову и увидел зеленый кустарник. Мы подошли к границе очага. Ярвет копнул под собой.

– Земля, – с удовлетворением сказал он. И, как в замедленном фильме, сделал шаг вперед.

– Ком-ком-ком-ком-ком… – проговорил он, пригнувшись, всматриваясь в порог между зеленой травой и пеплом.

– Ком-ком, – сказал я, поводя лопатой.

– Вот он, – прошептал Ярвет.

Яркий язычок пламени пробился сквозь коричневые корни. И тут же я увидел еще один – прозрачный, с синим ободком – прямо перед собой. Одновременно мы копнули и, зачерпнув землю, засыпали ею огоньки. Дымок пошел вверх тонкой струйкой.

– Ком-ком-ком-ком-ком, – пробормотал Ярвет, поворачиваясь в другую сторону.

Я отвинтил пробку с фляжки и сделал глоток.

Англичанин чуть было не догадался о назначении спирта. Помню, когда он спросил: «Почему тут всегда все пьяные?» – начальник отдела режима так и обмер. Фаренгейт нашелся: «Это в честь вашего приезда, – говорит, – обычно мы так не пьем».

– Ком-ком-ком, – сказал я и, засунув фляжку в карман, принялся засыпать огоньки.

Они насмехаются над машинами, у которых триггер с фуражку, а того не понимают, глупые, что для контактов таких машин нужен спирт. А если б не было спирта, вообще ничего не было бы. В третье состояние попадал бы один из сотни – раз в год. Хорошо, у меня вот что-то произошло в голове, и я стал просыпаться. А как же другие?

Я набил физиономию во сне одному негодяю, кто был для меня олицетворением идиотизма. Через неделю пришли трое; я и их раскидал, всех – так хорошо получалось, я даже спал с радостью, как в детстве. Но через неделю меня опять ждали, и их было человек сто, они стояли полукругом, с повязками на лбу, смертники. Вы бы знали, как утомляет бесконечная драка во сне. Еще они поднимаются без головы, приходится их уговаривать, что так не бывает. Потом начались диверсии. Стоит мне где-нибудь прикорнуть, в каком-то полуподвале – они бросают толченым стеклом прямо в лицо. Я сразу же просыпаюсь. Меня выживают из состояния сна.

Ладно бы из сна – все происходит в моем родном городе. Меня выживают из города детства…

Интересно, что снилось Чехову – перед тем, как он стал спать по полчаса? Он спал так мало, что все удивлялись.

– Ком-ком-ком-ком-ком… – бормотал Ярвет, стоя по колено в земле.

А, и пусть. Незачем думать, как это кончится: у каждого дня своя забота. Когда Баварец пропал и сдвинулся Пелерин, думали: теперь нас закроют. Момент был удобный: Устинов, министр обороны, умер, и Никодима, сына его, нашего покровителя, не выбрали в академики. Ну, думали, всё.

Никодим, помню, приехал, прикурил от лазера – как бы на посошок, в последний раз (он любил прикуривать от лазера). Посмотрел молча на трассу… Уходя, мне руку пожал. До сих пор не знаю, почему.

Да… Конец, думали; но тут Мартыныч – вот ведь пробивной человек! – ученик КВН – вышел с идеей пневматической ЭВМ. Такой машины, у которой вместо электричества – воздух. В чем ее ценность? Очень просто: при взрыве атомной бомбы вся электроника выйдет из строя от электромагнитного импульса, а пневматика – нет. Еще лучше заработает – поднимутся сильные ветры. До 100 км/час.

Его там наверху, рассказывают, спросили: «Так что же, без ветра в мозгах она и думать не будет?» На что он ответил: «Так ведь и Пушкин без вдохновения не писал».

Сначала не верили. Но когда он из осины устроил дисплей, когда все увидели: стояло дерево, подул ветер – и возникла стрелка, это кой-кого убедило.

Больше всего им – дубам нашим – речевой ввод-вывод понравился. Из-за которого Бурков, телевизионщик, пропал. Тоже додумался: вылезти с этой песней на телевидение! Испытания идут, а он на всю страну: «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…» Да еще в пьяном виде. Добронравова, говорят, в КГБ таскали, старика чуть удар не хватил… Рязанов во всем виноват.

Потом Мартыныч написал статью в открытый журнал, без упоминания, конечно, о пневматике, и эти вихри заинтересовали «Инмос лимитед»: они как раз бились над технологией графитовых столбиков и увидели в этой, как они думали, электродинамике решение своих проблем. Совместное предприятие наши дубы создавать запретили. Так англичане дали нам премию. Сейчас вот на остатки тех фунтов и живем.

А вообще – это уж мое личное мнение – самый большой вклад «Инмос лимитед» в соляристику – это Оккам. Язык параллельной обработки. Отказ от операторов GoTo («Иди к…»), меток, куда идти и выходов – это большой сдвиг в понимании проблемы. Надо просто идти и посылать сообщения, причем в каждом канале связи – только в одну сторону. «Не умножай сущности сверх необходимого», – как говорил в XIV веке мой тезка, Вильям Оккам.

– Скажи-ка, дядя, – прохрипел Ярвет, распрямляясь с удивлением в глазах.

Кто-то несуразный – с перевязанным, как у ван Гога, ухом и сплошь залепленным пластырем лицом – выходил из кустов.

– Что? – спросил он, наклоняя голову.

– Ведь недаром? – Ярвет полез в карман за фляжкой, как будто удовлетворившись тем, что фигура может говорить.

– Что – недаром?

– Москва, спаленная пожаром, французу отдана…

Ван Гог пошел дальше.

13.

Ох, уж эта Москва!..

Фаренгейт говорит: «Если есть возможность не ехать в Москву – я не еду». Еще бы! Я тоже не ездил – но когда Баварец исчез, все работы по эхолокации передали нам, а информация осталась в ТОО «Фраза», которое в Москве. Выкупить – денег нет: приходится ездить. Изба на Большой Полянке. И занесло же их в эту глухомань!

Как вспомню смрад, грязь, серую жижу – они ее принимают за снег! за белый, пушистый снег! – закопченные окна – с души воротит. Эти дикие племена, поселившиеся там после пожара, эти нечесаные, небритые физиономии возле размокших коробок, между баками – по-моему, они и едят тут же, и нужду справляют… Говорят не пойми что. Один метнулся ко мне: «Щей пит!» – я дал деру; потом только дошло, что он звал меня «чай пить» – чуть ли не в гости приглашал! Фу ты!

Каждый раз, отправляя меня туда, отдел снабжения дает красные тряпки для аборигенов. Спасибо. Дикарь московский, получив тряпку, прыгает, размахивая ею, на поляне – у них это называется «демонстрация»; потом собирается толпа, начинают орать; доходит до драки. Сунешься – тебе же набьют физиономию. Хороши дела!

А, кроме того, я с детства боюсь чертей. Ребята из «Фразы» надо мной смеются: «Они же, – говорят, – бомжами питаются». – «Смейтесь, смейтесь, – говорю, – кончатся бомжи – они и вас всех съедят».

Там же пещера на пещере! В прошлый раз чуть не полпути прошел под землей. Когда солнечный день, я в Москве по солнцу ориентируюсь; а тут пасмурно было, и прогноза нет, синоптик лыка не вязал: «Я вам, – говорит, – предскажу кузькину мать!» А не ехать нельзя было: пришел ответ на наш запрос о той фразе, у Тарковского, в конце фильма – из-за треска ее уже двадцать лет назад нельзя было разобрать, – где Крис как будто называет Наталью Бондарчук мамой. Из «Фразы» пришло письмо: «Есть материал».

Дали карту: вот, дескать, все просто: тут Садовое кольцо (надо же так назвать! какие сады? черта ли там вырастет, на асфальте) – тут надпись на доме: «Мы строим коммунизм»; поворачивай вправо – там эта изба.

Просто было на бумаге. На карте улица: вы бы как пошли? Конечно, по середине. Да мало ли кто еще выскочит из подворотни в этой Москве! И я по середине пошел. Среди этого чадящего железного стада, так напоминающего излюбленный гностиками образ змеи, кусающей свой хвост. Через каждый километр – пещера. Как в фильме (а еще говорили, что там Токио). Но откуда мне было знать, что эта надпись на доме – «Мы строим коммунизм» – как раз над одной из пещер. Что надо было поверху, по краешку там идти! У меня и в мыслях такого не было. Да о чем думать, когда чувствуешь на себе взгляд чертей? Уже когда по второму кругу – если не по третьему! – шел, заподозрил неладное. По железному мастодонту с лапами: смотрю – вроде такое место я уже видел. А говорят, стадо в кольце еще и движется – на специальной киносъемке заметно. Что было бы, если б этот мастодонт куда-то уполз?

И ради чего все эти страсти?

Слава Богу, я еще сам нашел – случайно! – прекрасную статью Адо (P.Hadot) о рефлексии – «Миф о Нарциссе и его интерпретация у Плотина», – вышедшую тотчас после «Зеркала» Тарковского[6]. Она нам здорово помогла.

Как же вот англичанам хорошо – они получают информацию, не выходя из дома. Крэг посмотрел на нас, проникся и предложил новейшую разработку «Инмос лимитед»: Chameleon, коммутатор сетчатки. Сидит человек, в той же Москве, а ты набираешь номер, как в телефоне, и пользуешься его глазами – 64 тысяч человек можно подключить, целый город! Причем так, что он даже не заметит. Вот это да![7] Купить, конечно, денег не было; наши мухараечники из НПО во главе с Чуром слепили мухарайку, «аналог». Но не зря же анекдот ходит: «Что такое – не жужжит и в ж… не лезет? – Жужжалка для ж…, сделанная в НПО «Астрофизика». То ли она у них вообще не работала, то ли работала в обратную сторону. Я пробовал звонить – занято полчаса, потом сразу три канала в параллель, и все почему-то в метро…

Иногда я думаю, что выдумка Лема – огромный мозг без рук – это и есть Россия. Я сказал англичанину: много умных людей, но ничего не могут сделать.

– А у нас много дураков, которые что-то делают, – вежливо ответил Крэг.

Российская бедность, ох же ты, Боже ж ты мой…

– Так! Внимание все сюда! – раздался вдруг голос полковника; я аж вздрогнул от неожиданности. – Бросайте лопаты! Заломать по березе и быстро за мной!

Бросить лопату? У меня мелькнула мысль, не свихнулся ли он. Но тут, взглянув в ту сторону, откуда пришел ван Гог и куда уходил полковник с березкой, я увидел, как над головами мятущихся там людей полыхнуло пламя.

14.

–  Полковник!.. Наш!.. Рожден был!.. Хватом!.. – выдыхал Ярвет, ударяя с размаху кроной березы по огню.

Я впервые видел такой огонь. Горели кусты и молодые деревья. Горели дружно.

– Это же настоящий пожар, – сказал я.

– Это не пожар, – ответил Ярвет, тяжело дыша. – Это позор! Увеличенное!.. Как под микроскопом!.. Наше!.. Собственное!.. Безобразие!.. – говорил он, ударяя березой. – Фиглярство!.. И позор!..

Пламя гасло и тут же поднималось выше человеческого роста.

Казалось, вот-вот пойдет верховой.

– Ребята! – крикнул кто-то испуганно.

Мне стало не по себе.

– Держи! Держи фронт, держи!.. – закричал полковник. – Бросить лопаты, я сказал! Влево! Все влево!..

Я взглянул влево, увидел, что огонь быстро идет нам в тыл. Мы повернули туда. Сначала хлопали – кто березой, кто лопатой – вразнобой, но, поняв, что сложенный удар дает больше эффекта, отложили лопаты и ударили враз березами.

Едва сбили пламя, как сзади раздался крик:

– Сюда! Сюда!

Подошвы стали горячими, как утюги. Пламя обжигало руки. Дым резал глаза. Градом катил пот. От ударов тучами поднимался пепел.

– Черная баня, – блестя зубами, улыбнулся кто-то, кого совершенно нельзя было узнать по закопченному лицу.

Горбунков, увидев, как у одной из сосен начинают заниматься ветки, пошел туда. Как будто ждал этого момента, огонь встал между ним и нами стеной.

– Выходи! – закричал полковник.

– Нет, ну, сосна, – сказал Горбунков.

– Выползай назад! Выходи! Выходи! Выходи! Выходи!..

Горбунков вышел из пламени в надвинутой на голову куртке и, закашлявшись, повалился в траву.

– Семен Семеныч… – укоризненно прохрипел Ярвет.

На моей измочаленной березе почти не осталось листьев; подняв лопату, я стал подсекать новую, и тут в нашу сторону подул ветер; огонь наткнулся на густые заросли, повалил густой едкий дым, клубы его окутали нас, невозможно стало дышать. Все повалились в траву.

Кашляя, с ручьем текущими слезами, я ничего не видел, только слышал такой же кашель со всех сторон; хватая руками воздух, я уже готов был вскочить и бежать от охватившего меня страха. Но тут на какую-то секунду ветер затих. Мы поднялись и в едином порыве – даже мороз по коже прошел – ударили по огню. Раз, другой. Полетели мелкие головешки; белый дым пошел низом.

– Вот так вот, понимаешь ли, – сказал за всех кандидат наук Стамескин, невесть как очутившийся среди нас.

– О, Юра, ты откуда? – раздались обрадованные голоса.

– Да я уже третий день здесь ночую…

– Хорошо сохранился…

– Благодарю…

Заметив справа огонь – слабый, поднимавшийся нерешительно – мы развернулись и с каким-то ожесточением, изо всей силы ударили по нему. Пришибленный, он метнулся в ноги дымом, как виноватая собака.

– А ну-ка… Поможем ребятам… – тяжело дыша, прохрипел Ярвет, показывая на людей вдали, и повел нас за собой. Я ступал за ним вслед, используя лопату как посох и держа на отлете березу, колышущуюся при ходьбе, как знамя. Такое ощущение было, что мы все можем потушить.

– Эй, смотрите, что сзади делается! – вдруг закричал кто-то из отставших.

Мы оглянулись: там полыхал пожар, зло, ярко, и от нас слишком далеко. Мы остановились в растерянности.

– Вот же сволочи, – сказал Стамескин.

Каждый понял по-своему, кого он имел в виду. Я почему-то вспомнил Баварца. Где он?

– Не, надо сначала здеся, а потом туда… – сказал Горбунков.

Никто не двигался с места. Ярвет уже собрался вздохнуть – но тут полковник поднял ладонь.

– Тихо! – сказал он, прислушиваясь. После чего уронил березу. – За мной бегом марш! – скомандовал он. – Выхо-одим! – закричал, сделав ладони рупором, тем людям, которые боролись с огнем впереди.

«Танк едет», – догадался я.

15.

Сначала он обнаружил себя треском ломаемых стволов и уханьем падающих деревьев, потом послышался рокот, задрожала листва – и вот он прошел перед нами, во всей своей мощи и дуроломности. Земля тряслась под ногами, полковник кричал что-то, широко разевая рот; никто не слышал его, и тогда он, упираясь ладонями, двинул нас вглубь Леса. На пути танка встала кряжистая сосна, он взревел, выпустив струю дыма, воткнулся в нее – и рыжий ствол с торчащими черными сучьями сломался посередине; вершина рухнула первой, и потом уже, сломанный еще раз под гусеницами, задрался вверх вывернутый с землей и мхом комель.

Вместе с изваяниями будд и каменными бабами, упавшими с неба, не помню где, мне всегда приходят на ум танки, которые тут пропали. По одной легенде Лес их спалил (в нашем музее висит картина: ствол пушки рассыпался искрами, как бенгальская свеча), по другой, они упали в провал, «в пропасть забвения», возникшую от выгоревшего торфа пустоту.

«Исчезновение вещей, условно существующих…» (Вишанкхара). Только вместо просветления – тьма. Как в «Апокрифе» Иоанна: «И он отделил им от своего огня, но не дал от силы света, которую взял от своей матери…»

И как всегда бывает при этом, пламя утихло – будто кто-то невидимый – Дух незримый, Отец, Монас – увернул фитиль. И сам Лес притих – так взрослый опускает руки при виде плачущего ребенка. Бог его знает, может, он и в самом деле испытывает угрызения совести при напоминании о войне.

Англичанина эта история потрясла; каждый встреченный им след от гусениц он внимательно рассматривал и спрашивал пытливо о танках, неизвестно куда девшихся.

…Спустя полчаса дали команду «сбор». Мы шли по просеке, перелезая время от времени через завалы и обходя вывернутые из земли огромные, в человеческий рост, корни. Огибая прорвавшийся позади нас огонь, танк принял в сторону и ехал с большим упреждением, в результате слева от нас остался обширный клин нетронутого зеленого Леса. Огонь едва был виден вдали.

Я остановился, чтоб сделать глоток из фляжки.

Вот тут и случилось оно…

Я смотрел на язычки пламени, притихшие там, вдали, и думал о том, что вот эти деревья, молодые, с гладкими стволами, отданы огню. Рано или поздно – когда нас здесь не будет – он подползет, съест их корни, и они умрут. Две молодые березки, как две сестры, росли рядом, и вот их разделила – судьба? – рука водителя танка: одной жить, второй умереть… Мне стало жалко сестру. И такими ничтожными показались все вещи, я сам с этой фляжкой и вся моя жизнь…

Наступила мертвая тишина. Я понял – «мир ждет». И уже знал, что последует дальше, – ропот сосен. И вот он послышался; я взглянул на того, кто стоял передо мной – это был Ярвет, – он взглянул на меня, повторяя мои движения.

– Еще бы… – прошептал я.

Остановив меня жестом, он набрал в грудь воздуха и крикнул:

– Э-гэ-гэ-гэ-э-э-эй!..

– А-са… с-ся… – сквозь свист донеслось в ответ.

Еще секунду все пребывали в оцепенении; потом заговорили наперебой:

– Было!

– И я слышал!

– Где магнитофон?

– Да батареек нет! Чертова нищета! – с досадой сказал полковник, доставая карандаш из кармана. – Что он сказал?

– Ась, ась, – пожав плечами, неуверенно предположил Стамескин.

– Настасья! – осенило меня.

– Анестезия. Обезболивание, – пробормотал Стамескин.

– ИЗГВАЗДАЛСЯ! – громко сказал Горбунков.

Полковник записывал, кивая. Я снова взглянул на березку, брошенную на погибель. Потом, взяв лопату обеими руками, полез к ней через завал. Ноги застревали в нагромождении веток.

– Вилли, не увлекайся! – проговорил Стамескин.

– Я люблю ее, – сказал я.

– Кого? Свое воспоминание?

– Березу.

На этом слове я провалился меж стволов. Стамескин шагнул ко мне, подал руку. И, поскольку он держал меня, я потянул его за собой. В траву мы спрыгнули вместе.

– Ты что, пьян? – спросил он.

– Я просто хочу спасти ее.

– Кого ты хочешь спасти?

– Березу.

– Какую? Эту? Или эту? – он показал на березку шагах в пяти, с таким же гладким стволом. Мне тотчас стало жалко и ее. – Что? На обеих не хватит смелости? – усмехнулся он, видя, что я сделал шаг назад. – Тут, понимаешь ли, много наносного.

– Спокойно, – я просто шагнул назад, потому что перед этим ступил на кочку. – Я буду жить здесь, – сказал я.

– Перестань, – сказал он.

– Не, давайте окопаем, – раздался голос Горбункова с той стороны завала.

– А чего?

– Точно! Еще ж не вечер, еще куча времени…

– Лес дал, Лес взял…

– «Разруби дерево, и я там. Подними камень, и ты найдешь меня там», – процитировал я, проткнув дерн и наваливаясь на черенок. – «Евангелие» от Фомы!

– «Познай то, что перед лицом твоим, и то, что скрыто от тебя, откроется тебе», – продолжил кто-то незнакомый, становясь со мной рядом.

– Не, надо просто двигаться, – проговорил Горбунков и в самом деле принялся бегать от дерева к дереву, время от времени зачерпывая лопату земли и бросая в огонь. – Когда движешься, душа размазывается, по принципу неопределенности: дельта икс на дельта пе больше или равно квант действия на четыре пи, – последние слова, от недостатка дыхания, он произнес сорвавшимся на фальцет голосом.

Я посмотрел на него с любопытством.

– «И он начал стыдиться в движении, – нараспев проговорил Ярвет, подходя с лопатой ДДХС. – Движение же было метанием туда и сюда».

16.

Часа через три мы лежали в траве, на месте сбора, как тюлени. Голова моя покоилась в зарослях брусники, и у меня не было даже сил сдвинуть ее, чтоб взять ртом крупные красные ягоды, нависшие надо мной. Одолевал сон; земля поворачивалась; глаза закрывались; трава, корни, огонь чередой плыли во мгле.

– Что там? – опомнившись на секунду, произнес я, оттого что кто-то сел рядом.

– Никак горючее не поделят, – донесся в ответ голос Ярвета. – Воинов черт принес…

Мигая с усилием, я еще увидел на фоне неба лицо черноволосой женщины, с розовым и фиолетовым макияжем, с очень серьезными глазами, но не успел удивиться, откуда она тут.

В странный сон я попал. Белые ли облака и красные россыпи ягод тому виной, но я будто лежал в снегу и одновременно видел вытекающую из моей головы кровь. Молодые солдаты с непокрытыми головами стояли рядом. Черный дым поднимался из-за их спин. Я был в черном комбинезоне – и помнил, смутно, как пьяный, что меня вытащили из танка и положили в траву, потом пошел снег. Кто-то спрашивал, как все было, и ему рассказывали с брони, что я открыл люк, чтоб крикнуть, как хотел Снаут, и в это время упало дерево, прямо в люк.

– Дерево ломается на три части, – слышал я голоса. – Вершина отломилась, и на него…

Кровь сочилась ручьем, в ней кружился листок брусники; я следил за его поворотами, и как снег падает, тает в крови, оседает и сплачивается, все плотней и плотней, будто хочет сдержать ручей, сделать ему запруду, а потом, может, повернуть назад…

– …вернись… вертись… артистку… анестезию, – слышал я голоса. – Анестезию?.. Анастасию.

– При чем тут Анастасия?

– Вертинскую. Настю Вертинскую. «Алые паруса». Мы просто в Анастасьевку едем, за свидетельством о смерти.

– Зачем в Анастасьевку?

– Место смерти – Анастасьевка.

– А-а.

– В этом нельзя хоронить. Подбери парадку ему… Кто матери сообщит?

– Матери нельзя, – испугался я. И проснулся. – Фу ты, черт, – выдохнул я, усевшись в траве, когда узнал в серых силуэтах вместо бритых голов шеренгу голых, засохших берез вдоль дороги. – Фу ты, – сказал я.

– Что, дремлешь? – усмехнулся Ярвет. – Давай, пошли в кунг.

17.

Сидя в кунге, я читал Лема – пока не настали сумерки. Мы все ждали кого-то. Потом наш полковник пришел, заглянул к нам, закрыл снаружи дверь. Хлопнула дверца кабины; мы наконец тронулись.

Уже стемнело, когда выбрались на шоссе. Ехали молча. По выражению лиц можно было судить, что выезд прошел не зря. Каждый что-то хранил – до обдумывания наедине, до завтрашнего научно-технического совета…

И все же примешивалось неудовлетворение. Как будто мы опять, погнавшись за эффектом, прошли мимо чего-то важного. Мимо чего? Внесем поправки в GS – может, проясним…

Провал – с ощущением ничтожности вещей – был правильный. После него бы в гору – к воспоминанию… О чем? По Плотину – о происхождении души?

«Мы не умеем любить», – говорил Баварец.

Не помню, к чему это он. Нет, не то…

Застабилизировать бы…

Что застабилизировать? Березу? Плазму? Может, фантомную боль?

Но мы же ей не нужны. Мертвое любит мертвое. Негритянку Гибаряна кто застабилизировал?

Глядя на сильную руку, вцепившуюся возле меня в сиденье, я вспомнил, как моя Хари не хотела от меня уезжать. Она прилагала все силы, чтоб остаться – ногтями царапала стены, не в ту сторону открывала дверь… А однажды я застал ее в кресле с продетыми под подлокотники и сцепленными в замок руками. Но страшная сила отталкивала ее от меня. Потенциальный барьер…

Тоннель… Может, прав Горбунков? Как смешно он говорил про душу. У меня встал в памяти его тонкий, детский какой-то – будто он гелия наглотался – голос. Барьер – тоже смешно – связывался с фамилией «Горбунков». «Душа размазывается при движении» (Гейзенберг). Не его ли имел в виду Лем, когда называл отцом соляристики некоего Гизе?

Мне казалось, что я нащупываю тропку, но тут заглох мотор; «Урал» бесшумно прокатился еще несколько метров и остановился.

– Бензин кончился, – понял Ярвет.

– Ё-моё, – задрав голову, простонал Стамескин. – Но я жрать хочу!

Мы выпрыгнули из кунга. Шофер долго искал канистру, все ругался, что украли; Горбунков нашел ее, разобрав груду лопат, но в свете подфарников (ему, для смеху, протягивали спичку) и после переворачивания оказалось, что она пуста.

– Сколько осталось ехать? – спросили мы у шофера.

– Считай полпути.

– Делать нечего, – сказал полковник, – пешком давайте.

– А баня хоть будет?

– В бане воды нет.

– Р-р-развор-р-рованная же ты, Россия!.. – прорычал вдруг Горбунков и, расставив ноги, шмякнул канистру под себя.

– Ну вот, понимаешь ли, – произнес Стамескин, засунув в рот сигарету и нагибаясь за канистрой. – Зачем же последнее-то ломать?

– Не, ну…

– Семен Семеныч! – ободряюще прохрипел Ярвет. – Ну, что же вы…

Мы двинулись пешком. Сначала шли вместе, потом растянулись. В тяжелых сапогах я быстро отстал. Я шел по пустынной ночной дороге, глядел на темные силуэты впереди и думал, что когда-нибудь им всем еще поставят памятник – им, труженикам Контакта, в закопченных робах, со старомодными ремнями, с сигаретами во ртах – у меня даже в носу зачесалось от этой мысли. Чтоб проморгаться, я взглянул вверх – там было чистое небо, в звездах; Кассиопея – впереди; прямо надо мной – Лебедь; справа и чуть сзади – мне пришлось задрать голову – яркая Вега; напротив, над самым Лесом – Альтаир… Я не сразу понял, что же тут необычного. Потом до меня дошло.

– Дыма нет! – крикнул я. И вздохнул полной грудью.

– Завтра будет, – откликнулся Ярвет.

Едва передвигая ноги – как видно, я еще в Лесу их то ли обжег, то ли натер сапогами – я брел, держа в руке книгу Лема, среди черных вершин, застывших как в карауле, и думал, думал, зачем же вот Лесу дым. И, кажется, понял.

Дым нужен, чтоб видеть, как движется воздух. Надо сказать Шишкину, чтоб брал ту тему, о спутной струе. Дым нужен, чтоб показать, как думает Лес, и что сами деревья – ничто… Что Хари Крису? Она жила у него внутри – в виде чего-то ценного, чего мы не знаем пока, – но он мучился. Солярис взяла это ценное, добавила плоть – потом убрала плоть, чтоб показать, что она – ничто. Но он не понял. Он опять потянулся к молекулам. Ему была нужна плоть.

В творениях Солярис он видел жажду бежать от плоти – а сам не был способен мыслить мироздание вне ее.

На другой день, выйдя из ванной, я увидел на экране телевизора женщину с черными волосами и фиолетовым макияжем. «Вот те раз», – подумал я, стоя с полотенцем на голове. Потом последовала панорама – дорога, пожарная машина, голые березы возле нее. И тут – у меня даже дыхание замерло – на экране появились солдаты. Настоящие солдаты, в гимнастерках, с лопатами – некоторые просто стояли, некоторые ковырялись в земле. Я подкрутил звук. На экране возник лейтенант.

– …А то, что они делают, совершенно бессмысленно, – говорил он. – Огонь уже ушел вперед. Надо было на километр восточнее копать.

– Что ж вы так поздно приехали? – раздался голос той женщины.

– Дело в том, что номера квадратов на картах у нас и у лесников не совпадают. Всегдашняя неразбериха, надоело уже.

– Эти не там копают, – сказала женщина, – а эти не копают вообще.

Внезапно возник Ярвет, сидящий в бруснике, с травинкой в руке. Камера поехала вбок, появились лежащие люди – и в одном из них я вдруг узнал себя, спящего с открытым ртом.

– Фу ты, черт, – выдохнул я, выключил телевизор и принялся яростно вытирать голову.

До чего все-таки эти журналисты глупые. Нашла лицо – с самым белым подворотничком…

Отбросив полотенце, я взял вчерашнего Лема и открыл на последней странице, которую не успел дочитать.

«Так что же – годы среди мебели и вещей, которых мы вместе касались, в воздухе, еще хранящем ее дыхание? Во имя чего? Во имя надежды на ее возвращение? Надежды не было. Но во мне жило ожидание – последнее, что мне осталось. Какие свершения…»

Тут зазвонил телефон.

– Да! – сердито сказал я. В трубке пробулькали какие-то колокольчики, потом раздался голос.

Тип А:

– Привет!

– А, привет.

– Вот ведь связь-то как работает! А?

– Чего жуешь?

– Лобстеры.

– Чего?

– Такие штуки. Красные с белым.

– А-а.

– А чего ты такой грустный?

– Я грустный? Потому что ты грустная.

– А я грустная, потому что ты грустный.

Я ждал, что будет дальше.

– Чего молчишь? – спросила «она».

– А чего говорить?

– Ты сегодня не в духе?.. Я потом позвоню.

– Я всегда такой.

– Это плохо. Надо радоваться жизни.

– У нас в армии, если видят кого-то радующегося, – ему сразу дают в лоб.

– Причем тут армия?.. Какие вы все-таки злые. Вы злые, я вспомнила, вы там злые все… Не хочу с вами говорить…

Что-то пискнуло, потом пошли короткие гудки.

– Мы обуем вас, – пробормотал я, кладя трубку на рычаг, – мы вас обуем. Мы обуем всю страну.

Это из какой-то давнишней рекламы. Потом хлопнул себя по лбу: тьфу ты, черт! Я опять забыл включить магнитофон.

Монологи

О движении методом пробок и ошибок

Процессы разброда и шатаний никогда не исключали интереса к движению как таковому. В. Ленин писал: «Брели розно и шли назад только руководители: само движение продолжало расти и делать громадные шаги вперед».

(«Что делать?»)

Сегодня, когда разброд лежит на грани развала и разложения, в противовес ему со всей актуальностью выдвигается поиск таких методов движения, которые дополняли бы движение в целом движением внутренних частей, т.е. легли бы на грань подвижничества. В связи с этим я намерен рассмотреть вопрос о движении методом пробок и ошибок, требующем, на мой взгляд, наиболее пристального к себе внимания.

Идеи, излагаемые мною, отчасти являются оригинальными, хотя так или иначе они уже содержались в различных публикациях, однако в основном, по-видимому, оставшихся незамеченными.

Рассмотрение я намерен вести языком простой прозы, без привлечения громоздких и утомительных формул. Материал рассчитан в основном на студенток 1 – 4 курсов.

Порядок изложения

Сведения, содержащиеся в 1-й части, носят ознакомительный характер. Студентки 3-го и 4-го курсов могут пропустить этот раздел.

В части 2 рассматривается история вопроса. Я не мог обойтись там без некоторых специальных терминов и упоминаний редко встречающихся имен, что несколько затрудняет восприятие материала. Студентки 1-го и 2-го курсов могут пропустить этот раздел при первом ознакомлении.

Далее последовательно разбираются существенные стороны рассматриваемого движения:

– в части 3 – специфика собственно движения;

– в части 4 – специфика пробок;

– в части 5 – специфика ошибок.

В заключении я затрагиваю некоторые прикладные вопросы, в частности, о направлении и целях движения по отношению к отдельным понятиям, существенным и необходимым для разных категорий людей (типа счастия, сочувствия, благодати и т.п.).

Благодарности

Я считаю своим долгом выразить признательность тем многим людям, без которых невозможен был бы сам факт моего выступления.

Мои родители и мой старший брат первыми познакомили меня с тем языком, на котором все это будет изложено.

Я не мог бы оформить свои мысли, не кончив курса у В. Л. Краковского, студию которого я старательно посещал вплоть до ее печально известного удушения.

Мой постоянный редактор Анатолий Гаврилов немало способствовал тому, чтобы снять с моих рассуждений неизбежный налет провинциализма. В содержательных беседах во время совместных доставок телеграмм и при чаепитиях на кухне в перерывах между ходками он щедро делился со мной сведениями о состоянии движения у нас в центре и за рубежом.

Мой ближневосточный респондент и друг Лео существенно помог мне советами. Многие слабые места рассуждений были буквально выжжены огнем его язвительных гримас.

Мисс Анжела Сидорова, представитель агентства «Два двенадцать» в Северной Америке, тщательно проверила все разделы. С ее помощью были существенно прояснены некоторые идеи, иногда и мне самому представлявшиеся весьма туманными.

Внимание, оказываемое мне со стороны Александра Михайлова, не давало упасть духом и вселяло надежду на то, что непроходняк не останется втуне. Руководимый им журнал «СОЛО» – это, несомненно, историческая элита российского и всего мирового печатного дела.

Мое министерство, мой департамент и мое бюро позаботились о том, чтобы хлеб не переводился на моем столе, пока я работал над рукописью. Особенно я хотел бы поблагодарить в этой связи кассира А.3. Солдатову.

В числе тех, кто оказывал мне поддержку в те или иные моменты, я хотел бы поблагодарить А. Добрынина, О. Дубровскую, В. Забабашкина, А. Филинова, Д. Кантова, А. Битова, В. Пучкова, Ю. Рычкова, А. Белых и Б. Черных.

Извинения

Нехватка времени и слабое знание языков явились причиной того, что в изучении методов движения я руководствовался в основном трудами российских авторов. Надеюсь, зарубежные авторы извинят меня за полное незнание их новейших работ в данной области.

Последние замечания

«Всеобщее стремление сделать из всякого труда ремесло и орудие для заработка средств к жизни, вместо того чтобы поставить себе целью строгое и правильное розыскание истины», – как писал М. Ломоносов («Рассуждение об обязанностях журналистов при изложении ими сочинений, предназначенное для поддержания свободы философии»), приводит к тому, что всякое изложение видов движения, адресованное не студенткам 1 – 4 курсов, неизбежно наталкивается на сопротивление аудитории. Если М. Ломоносова больше всего тревожила «наглость рецензентов, которые наперерыв терзали» его сочинения, то сегодня упомянутое сопротивление выражается в виде зловещего молчания и последующих вопросов, имеющих явную цель уязвить в корень – типа того, что был задан А. Гаврилову в объединении «Союзпроммонтаж»: «И это всё?» – после чего А. Гаврилов принужден был даже запеть с трибуны песню на стихи Н. Добронравова, дабы удержать внимание аудитории.

Что значит – всё? Когда говорят таким образом, то что это? – позвольте спросить вслед за М. Ломоносовым, – «недостаток ума, внимательности или справедливости?»

Намеки на то, что в наших рассуждениях нет чего-то существенного и необходимого для самой последней бабы (как, например, соль), могут иметь своим корнем только одно: невежество, признающее единственно необходимой сущностью нечто зримое и доходящее, как писал М. Ломоносов, «до отрицания существования воздуха в порах соли», поскольку воздух с трудом видим, а поры малы – отсюда один шаг до отрицания необходимости воздуха вообще, – естественно, что в таких условиях совершенно бессмысленно адресовать рассуждение об истинно незримых сущностях кому бы то ни было, кроме студенток 1 – 4 курсов, среди которых единственно я предполагаю найти действительно умных женщин.

Часть 1

Сам метод пробок и ошибок можно рассматривать как распространение метода шендирования на область неустойчивого бытия.

Часть 2

Идеи бытия и движения наиболее всесторонне впервые были опробованы Моисеем и Одиссеем в XIII веке до н. э.

Внутреннее движение от движения в целом отделил М. Ломоносов не позднее 22 августа 1754 года. Он же первым отказался от плоского рассмотрения вопроса и перешел к колоколу.

Метод шендирования был открыт Стерном в 1760 году. Выкладки Стерна не привлекли к себе внимания и были признаны утомительными, вероятно, именно в силу ограниченности их предмета сферой устойчивого бытия. Кроме того, Стерн совершенно упустил из виду проблему пробок.

Проблема пробок впервые прозвучала у Пушкина.

П. Сезанн в 1880 году вскрыл противоречие между реальной фактурой предмета и его потенцией и попытался разрешить это противоречие рассмотрением противоположных краев стола и невидимых человеческому глазу боков бутылок. Однако он ограничил рассмотрение сферой чисто фактурного движения, недостаточность какового в настоящее время математически доказывается работами А. Бартова.

Вен. Ерофеев в 1968 году впервые применил метод пробок к движению в явном виде, однако недооценка ошибок ограничила его опыт движением по замкнутой кривой, хотя, вообще говоря, если все на свете происходит неправильно, то выбор замкнутой траектории также неправилен и движение по ней ошибочно, что в принципе не противоречит нашему методу. С другой стороны, возможность медленного движения при всем этом весьма спорна.

На неустойчивость бытия первым указал А. Битов, в работе которого (1991) заметна, впрочем, опасная тенденция свести неустойчивость бытия к нестабильности быта.

Наконец, А. Лукшин в 1991 году окончательно связал римановы поверхности с существенными и необходимыми потребностями самых последних баб и вывел формулу, в соответствии с которой:

«Формы бутылки, чашки, чайника (и юбки – добавим от себя. – А. Ш.) – вечны. Они никогда не устареют, как состояние любви или жажды или, например, истины, что солнце светит».

(«Не насытится око зрением…» – «Творчество», № 4, 1991.)

Тем новым, что удалось привнести в теорию мне по мере моих скромных возможностей, явилась, может быть, связь проблемы пробок с так называемой проблемой языка; кроме того, как ни странно это, однако, по-видимому, напрашивающееся само собой добавление такой существенной и необходимой (и принципиально разомкнутой!) римановой поверхности, как юбка, в перечень ранее освоенных поверхностей – также до меня никем еще не было сделано.

Часть 3

Движение по методу пробок и ошибок всегда есть совокупность внутреннего движения и движения в целом. При этом для полного осуществления движения в целом необходимым условием является предшествующая ему теснота «внутренних частей» (в ломоносовском понимании; «душ» – в египетском; «души» – у христиан), а спусковым механизмом служит стремление ухватить нечто неуловимое. Исходя из сущности неуловимого, движение в стремлении ухватить его всегда есть промах; а последовательность промахов в стремлении ухватить нечто неуловимое есть не что иное, как движение опрометью.

Два примера дают представление о характере движения по методу пробок и ошибок (далее курсив мой):

1. «Я все стоял на одном месте и не мог привести в порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями.

Неизвестность о судьбе Марьи Ивановны пуще всего меня мучила. Где она? Что с нею? Успела ли она спрятаться? (…)

Я увидел ее постелю, перерытую разбойниками… (…)

– Барышня жива, – отвечала Палаша. – Она спрятана у Акулины Памфиловны.

– У попадьи! – вскричал я с ужасом. – Боже мой! Да там Пугачев!

Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом священника, ничего не видя и не чувствуя».

(«Капитанская дочка»)

2. « – Поверьте, – говорил князь Долгоруков, обращаясь к Багратиону, – что это больше ничего как хитрость: он отступил и в ариергарде велел зажечь огни и шуметь, чтоб обмануть нас.

– Едва ли, – сказал Багратион. (…)

– Прикажите, я съезжу с гусарами, – сказал Ростов.

Багратион остановился и, не отвечая, в тумане старался разглядеть лицо Ростова.

– А что ж, съездите, – сказал он, помолчав немного.

– Слушаю-с.

Ростов дал шпоры лошади. (…) Ростову и жутко и весело было ехать одному с тремя гусарами в эту таинственную и опасную туманную даль, где никто не был прежде него. Багратион закричал ему с горы, чтобы он не ездил дальше ручья, но Ростов сделал вид, как будто бы не слыхал его слов, и, не останавливаясь, ехал дальше и дальше, беспрестанно обманываясь, принимая кусты за деревья и рытвины за людей и беспрестанно объясняя свои обманы».

(«Война и мир»)

Часть 4

«Слово освобождает душу от тесноты», – утверждал Шкловский. Это положение спорно.

Во-первых, оно подразумевает отрицательную роль тесноты, что уместно лишь на уровне обыденного сознания: «Зачем ты в бутылку полез?» – спрашивает обыватель, и для него этот вопрос звучит риторически, тогда как еще Бердяев писал:

«Если европейский человек выходит ныне из новой истории истощенным и с растраченными силами, то он вышел из истории средневековой с силами накопленными, девственно непочатыми и дисциплинированными в школе аскетики. Образ монаха и образ рыцаря предшествовали эпохе Ренессанса, и без этих образов человеческая личность никогда не могла бы подняться на должную высоту».

(«Смысл истории»)

Во-вторых, слово, т.е. язык, – утверждаю я – не освобождает, а лишь помогает освободить душу от тесноты, да и то лишь в случае, когда душа освобождается принудительно.

Так называемая проблема языка — это чисто русская проблема, возникшая, к тому же, лишь в последнее время. Кажется, возникновение ее связано с деятельностью Е. К. Лигачева. Вен. Ерофееву и в голову не могло прийти, что при размыкании римановых поверхностей могут возникать какие-то проблемы с языком (далее курсив В. Ерофеева):

«Я взял четвертинку и вышел в тамбур. (…) Мой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока еще чуть приоткрытая для впечатлений бытия. Раздели со мной трапезу, Господи!

СЕРП И МОЛОТ – КАРАЧАРОВО.

И немедленно выпил».

(«Москва – Петушки»)

Однако уже у А. Гаврилова проблема языка обозначена явно (далее курсив мой):

«Суровцев достал из чемодана бутылку водки и протянул Войцеховскому.

Войцеховский, порезав палец, содрал пробку и сделал несколько глотков. (…)

«Сам выпил, а мне ничего не говорит», – оскорбился Суровцев и стал скручивать из газеты пробку и затыкать бутылку.

Пробка то проваливалась, то не лезла.

– Лучше выпей, – отозвался из тулупа Войцеховский.

Суровцев сделал пару глотков, заткнул бутылку, спрятал ее в чемодан и сказал:

– И все-таки я с тобой не согласен в том плане, что раньше ничего хорошего не было. Было, было! Вспомни хорошо! Вспомни хотя бы…

– Не физдипли, – отозвался из тулупа Войцеховский, и Суровцев замолчал».

(«Элегия»)

С появлением завинчивающихся головок проблема языка перестает быть актуальной; по крайней мере уступает в актуальности проблеме использования при размыкании правила правой руки (в формулировке Лермонтова: «И некому руку подать»; в формулировке А. Битова: «Если человек кажется говном, то он и есть говно».).

Что же касается непринудительного освобождения, то в нем язык не играет никакой роли, поскольку под действием внутреннего движения пробка и язык вылетают, так сказать, совместно:

«Да, все это – пустяки. Главное теперь – государь тут. Как он на меня смотрел, и хотелось ему что-то сказать, да он не смел… Нет, это я не смел. Да это пустяки, а главное – не забывать, что я что-то нужное думал, да. На-ташку, наступить, да, да, да. Это хорошо». И он опять упал головой на шею лошади. Вдруг ему показалось, что в него стреляют. «Что? Что? Что!.. Руби!.. Что?..» – заговорил, очнувшись, Ростов».

(«Война и мир»)

Часть 5

Недооценка ошибок при движении рассматриваемым методом совершенно недопустима, ибо ток, в котором состоит вся ценность движения, наводится по правилу правой руки в результате индукции именно в ходе промаха.

При движении по методу возможны ошибки двух основных видов:

ошибка головы;

ошибка пробки.

…причем ошибка первого рода является следствием преимущественно движения в целом, а второго рода – преимущественно движения «внутренних частей».

Характерный пример ошибки первого рода – показанная выше ошибка головы Ростова о шею лошади. (Следует напомнить, что Ростов тогда влюбился в царя, поскольку на походе больше не в кого.)

Пример ошибки второго рода:

«К Таlоn помчался: он уверен,

Что там уж ждет его Каверин.

Вошел: и пробка в потолок».

(«Евгений Онегин»)

Теоретически нельзя исключать еще один, дополнительный род – ошибка пробки о голову, возникающая в результате рикошета от потолка или свободного падения под действием силы тяжести. Однако по причине главным образом нешарообразности пробки такой вид ошибки на практике встречается крайне редко.

Заключение

Из рассмотренного ясно, что направленность движения по методу пробок и ошибок не имеет ничего общего со стремлением к счастию. Стремление к счастию в нашем понимании есть стремление получить долю, т.е. растащить на части то исконно единое, что дается нам свыше.

Благодать, посылаемая на праведных и неправедных, растекается при стремлениях к счастию по внешней стороне римановой поверхности, как капли дождя по стенкам бутылки, и для находящихся внутри иначе не может видеться, как если бы сквозь стекло.

Но, «верящий в бессмертие должен трезво относиться к плану земной жизни», писал Бердяев.

Направленность нашего движения отлична и от стремления к сочувствию. Попутно заметим, что вопреки мнению Тютчева сочувствие дается нам не так, как благодать. (Сочувствие относится к благодати по правилу правой руки.)

Стремление к счастию и к сочувствию заложено, очевидно, у нас в инстинкте, однако тем и отличаются умные женщины, что у них есть ум. «Ум наш, – писал Л. Толстой, – есть способность отклоняться от инстинкта и соображать эти отклонения».

(«Дневники»)

Таким образом, дух нашего движения «действует прямо противоположно ветхозаветным началам».

(Бердяев)

Дух, собственно, и есть тот ток, который возникает в ходе движения; причастие этому Духу является его (движения) целью, а направлением – линия, поворачивающая по углу места от горизонта к точке разомкнутости всяких поверхностей.

«Нас же всех, от единого Хлеба и Чаши причащающихся, соедини друг ко другу во единого Духа причастие».

(Лит. св. Василия Великого)

«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь я знаю отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан».

(I. Кор.)

Вот девизы нашего движения.

О неупотреблении слов «блядь» и «хер» в произведениях художественной литературы

«С какого конца, – проговорил дядя Тоби и, повторяя про себя эти слова, машинально остановил глаза на расщелине, образованной в облицовке камина худо пригнанными изразцами. – С какого конца подступиться к женщине! – Право же, – объявил дядя, – я так же мало это знаю, как человек с луны».

Л. Стерн

Как уже многие стали обращаться к этой теме (В. Айрапетян «О матерном ругательстве» – М., 1992; Г. Леонтинский «В защиту Елены», его же «О не сущем» – 382 г. до н.э. и т.п.), – мне думается, граждане ареопагиты (я, впрочем, могу обращаться не как должно – в таком случае прошу простить меня), – что в своем неведении достиг уже и я предела, требуемого для такого обращения; ибо не силой ума, по словам Дионисия, приобщаемся мы к тому, что превосходит наше познание и возможности разума, но силой порывов, поэтому ныне я вступаю в сей непуганый заповедник. Я вступаю в него именно как профан, как сознающий всю степень невежества своего человек, и все рассуждения мои обращены к сердцу такого же, как я, человека, которому небезразлична, однако же, судьба русского слова. «Блядь» и «хер»! Древние, корнями своими в глубь веков уходящие ни в чем не повинные слова преследуются, изгоняются из художественной литературы и на глазах гибнут, вынужденные обращаться среди ругательств чуть ли не матерных, – не в этом ли – спрашиваю сам себя вот здесь, ходя взад и вперед, – не в этом ли причина охватившего нас малодушия? Жестокости и бездуховности? Безбожия? Всех бед наших?

1.

«Истинный Бог был рожден во плоти и жил среди нас. И я говорю вам: где бы вы ни увидели людей, коими правит тайна, в этой тайне заключено зло. Если дьявол внушает, что нечто слишком ужасно для глаза, – взгляните. Если он говорит, что нечто слишком страшно для слуха, – выслушайте. Если вам померещится, что некая истина невыносима, – вынесите ее».

Г. Честертон

«Затворите двери».

Л. Стерн

Чем вызвано такое наплевательское отношение к «бляди»? Или это слово слишком длинное? Неудобопроизносимое? Неблагозвучное?

«Блядь» неблагозвучна… Откройте словари:

фр. ballade – баллада;

фр. ballet – балет;

фр. baladine – танцовщица;

фр. blanc, нем. blatt – чистый лист;

фр. belles-lettres – художественная литература…

Проникнитесь нежностью:

фр. bluette – искорка;

фр. blonde – светлая;

англ. bland – ласковая;

нем. beliebt – любимая;

англ. beloved – возлюбленная;

болг. възбленуван блян – взлелеянная мечта…

Впервые за всю свою жизнь по возвращении из соседских в родной язык был я охвачен грустью при осознании их утраченного единства. Впервые я согласился, что культура народа определяется отношением к женщине.

Какая, братцы, благодать —

В июльский полдень искупнуться,

С гортанным криком

– Эх, ба-лядь! —

С разбегу в воду бултыхнуться, —

вот единственный найденный мною пример хотя бы нейтрального употребления «бляди». Чаще же встречается такое:

А из-за прилавка, совсем не таяся,

С огромным куском незаконного мяса

Выходит какая-то старая блядь…

Во-первых, блядь не может быть старой.

(И даже если блядь станет старой – тем более следует обращаться к ней ласково: «блядушка» и т.п.)

Но блядь не может быть старой. Как может быть старой вила? Русалка? Воля? В том-то и странность – это мы будем стареть, а девушке, падшей в омут, всегда будет столько лет, сколько было в момент гибели. Как же можно писать такое:

Выходит какая-то старая блядь,

Кусок-то огромный, аж не приподнять…

Блядь не может быть старой и не может перетаскивать тяжести. Как может перетаскивать тяжести облако?

И как мог Д. А. Пригов связать блядь с мясом? Если уж надо красное – мог бы взять кровь (англ. blood, нем. Blut, жена Хас-Булата, различные реки, протекшие в результате падения), – но не лучше ли вообще оставить все это иезуитам? Ясно и так, что русская блядь – это вино и хлеб до пресуществления, это санскр. balaya – девочка, не достигшая зрелости, это Светлана, не помню фамилии (женщина-космонавт), – все то, что связано с невесомостью. Читаем у Хлебникова:

Приятно видеть

Маленькую (санскр. balaya)

пыхтящую (англ. blowing) русалку (фр. blonde),

Приползшую из леса,

Прилежно стирающей

Текстом белого хлеба

Закон всемирного тяготения!

Почему на блядь перекладывают свою тяжесть, досаду, пессимизм? Я еще могу понять, когда так делают гости нашей страны. Когда человек, с ранней юности вместо «Здравствуйте, я ваша тетя» говоривший «Я ваша тетя, прощайте», провозглашает:

С нами, ох ты бля,

Знамя Октября!

Когда выходец из села Гори, в памяти которого ничего хорошего не связано с белизной – ни пороша, ни роща берез (фр. boulaie), ни русые косы, – который бросил в лицо России:

– Я не твой, снеговая уродина! —

любивший к тому же красных – произносит:

Поэт,

как блядь рублевая.

Когда малоросс Брут молча бьет ее до тех пор, пока она не отбрасывает «на обе стороны белые нагие руки».

Но как мог выходец из нечерноземья додуматься до такого:

Все мы с одного ведь корабля,

Только он потонет скоро, бля! – ?

Или всему виной Бодуэн де Куртенэ, в родной Бельгии которого белизна тоже народу не близка была и который поэтому в словаре Даля опустил блядь на одну панель с проституткой?

Блядь – проститутка… Словарь блатного жаргона – и тот объясняет блядь как женщину легкого поведения – ничего более! – причем специально оговаривает: не проститутка.

Да хоть бы и проститутка! И ею осудит нас Господь – речет Нон: «Что бо мните? Колико часов жена та в ложнице своей умедли, мыющися… да паче всех краснейша явиться очесем временных своих рачителей: мы же имуще Жениха безсмертнаго на небесех, на Негоже ангелы зрети желают, не печемся украсити окаянныя души нашея…»

Но как же блядь может быть проституткой? Ведь это беглянка, изменница; само слово «измена» теряет смысл без душевной близости перед этим. Так, как блядь, обидеть (нем. beleidigen) может лишь нем. beliebt, англ. beloved, русск. «лада» – невеста, жена, любовница говорящего.

В Штатах (вот разумное государство) давно поняли, что главная черта проститутки – флоридский загар. Тогда как блядь принципиально бледна, потому что живет ночью. Читаем у Гоголя:

«Мелькала спина и нога, выпуклая, упругая, вся созданная из блеска и трепета… она опрокинулась на спину, и облачные перси ее… просвечивали пред солнцем по краям своей белой, эластически-нежной окружности».

«Как пена, грудь ее бела», – писал Пушкин.

«…И все тело нежнее,

Чище, свежей и блистательней сделалось кости

слоновой», – писал Жуковский.

Светлана – не помню фамилии – лучше всех (из Ярославля), которая на небе – О, Господи! Что с моей памятью – не может, в самом деле, как снег, летит и пасть не может, – (но не космонавт!) писала:

Чернил чернее полночь.

У зеркала я, белая вся —

Листа белей. Как сволочь

Пьяна. Ого, что делается!

Сам Даль не касался бляди, вероятно, из опасения обжечься. Он даже к «блуду» отнесся весьма осторожно:

«Слово это, со всеми производными своими, заключает в себе двоякий смысл: народный: уклонение от прямого пути, в прямом и переносном смысле; церковный или книжный, относясь собственно к незаконному, безбрачному сожитию, любодейству».

Немцу «блядь», несомненно, напомнила бы нем. blond – светловолосый, Blösse – бледность; тем более что белый цвет в Германии – атрибут духовного благородства (вспомним эдельвейс, Одетту, танец маленьких лебедей).

А у Ожегова значение «блуда» уже одно: «половое распутство». Да как же вот так сразу!

Ведь мы будто ночью в чаще – темно, хоть глаз выколи, и вот что-то сверкнуло – где – за правым плечом, где добрый ангел? за левым, где злой? А может, сверху – ангел смотрит в глазок и записывает в книгу? А может, одноглазые малютки – блудячие огоньки – хотят завести нас в болото? А может, искры костра гаснут в тумане? Ожегов сломя голову (нем. blenden) пошел напрямик, как фр. bélier – баран (таран), русск. балда (кувалда) и, ударившись головой, принял нем. Blitz – вспышку в мозгу за bluettes – искомые искорки. Вы, может, скажете, что я излагаю сумбурно – но так, как Ожегов, тоже нельзя.

Это единственное, что я знаю, что так нельзя; я не знаю, как надо, – может, надо англ. blunder – двигаться ощупью или вприкос (фр. obliquement), наклонив набок голову, как Ерофеев – не вижу, куда, – может, по направлению к Свану, может, к Одетте; а может, не надо никуда идти, а надо постоять и подумать.

Главное, ведь так все шло хорошо: bala из санскрита – девочка, дитя, ребенок, откуда же могла взяться грязь, как, с чего началось падение, с какого конца подступиться, в самом деле, граждане ареопагиты! Я ничего не понимаю.

2.

« – И если бы даже, – продолжал дядя Тоби (не отводя глаз от худо пригнанных изразцов), – я размышлял целый месяц, все равно бы не мог ничего придумать.

– В таком случае, братец Тоби, – отвечал отец, – я вам скажу».

Л. Стерн

«Блядь» употребляется неправильно потому, что употребляют ее не гении. Гении же не употребляют вовсе. Вот в чем беда этого слова.

Так вот: это мы виноваты. Представители космического поколения (1957 – 1965 г.р.) – те из них, кому небезразлична к тому же судьба русского слова. Это мы не досмотрели, граждане ареопагиты, – понадеялись на народ, на школу, на отца с матерью.

Что народ? Он был крив уже во времена Афанасьева. (Вспомните загадку про глаз: «Стоит хата – кругом мохната, одно окно – и то мокро».) Сегодня же народ ослеп вовсе – это ясно из анекдота про Волобуева. Вспомните анекдот про ежика, как сучок попал ему в глаз («Ой, блядь!» – «Здравствуйте, девочки»), – не тогда ли пропало зрение? В последний раз тогда слышали мы, несмотря на боль, нотки смирения и теплоты по отношению к бляди.

А разве лучше видела школа бельмами своих гипсовых бюстов? Она по сей день культивирует один – тургеневский тип женщин. Она не удосужилась даже открыть Толстого:

«ах, как я тебя люблю… у ней ресницы были длинные…

<…> Это хорошо было при царе Горохе и при Гоголе (да и еще надо сказать, что ежели не жалеть своих самых ничтожных лиц, надо уж их ругать так, чтоб небу жарко было, или смеяться над ними так, чтоб животики подвело, а не так, как одержимый хандрою и диспепсией Тургенев)».

Когда русское слово, обозначающее всякий другой тип женщин, становится матерным, – что остается отцу с матерью, как не благословить родную bala на отъезд из России?

А что же мы, братья по разуму? Где мы были все это время? Что делали? Правильно пишет Белов: целомудрие и мужество мешали с цинизмом. Резали Наташ как собак. Сажали в ракеты и запускали как Белку и Стрелку. Давали пить жидкий кислород. А ведь это нас Пушкин призывал верить:

Товарищ, верь! Взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

И на обломках сладострастья

Напишут наши имена.

Почему мы не верили?

Из-за мигания (нем. blinzelung, греч. «боле»)? Но если Гермес – бог обмана – моргал, когда врал, то женщина – я специально исследовал этот вопрос – мигает независимо от произносимого; либо даже – как Катя из рекламы про акции – при ощущении взаимного согласия с собеседником о неважности произносимого по сравнению с тем важным, что тихо совершается где-то у обоих внутри.

Из-за длинных ресниц? Если они и длинные у бляди, то все же не закрывают взгляда – пронзительного, взывающего к совести нашей. Вспомним Лермонтова:

И взор ее зеленых глаз

Был грустно нежен и глубок.

Вспомним Есенина:

Что ж ты смотришь так синими брызгами?

Вспомним Гоголя:

«И вот ее лицо, с глазами светлыми, сверкающими, острыми, с пеньем, вторгавшимся в душу…»

В чем тут продажность? В чем предательство? Что она обещала, но не дала? Ведь она уже дала все – своим взглядом. Она дала душу.

Напротив – мы предали. Мы обещали хлеб и дали ей камень. Вместо того чтоб быть братом, мы пошли вслед за Брутом, призванным спасти ее, но забившим до смерти, едва она на него села. Это ли не малодушие? Он даже не захотел узнать – из чистого любопытства! – что будет дальше.

У Хлебникова читаем:

Что же дальше будут делая

С вами дщери сей страны?

<…>

Они сядут на нас, белые,

И помчат на зов войны. (лат. bellum)

А когда девичья конница

Бой окончит, успокоясь?

<…>

Страсти верен, каждый гонится

Разрубить мечом их пояс. (фр. bandoulière)

Но, похитив их мечи, что вам делать со слезами?

<…>

Мы горящими глазами

Им ответим.

То есть: если братья вместо мечей отдают фаллический символ, надо у сестер взять оружие. После падения – в тот момент, когда само падение значит еще не желание быть внизу (англ. below), не переход от кочевой жизни к оседлой, а свободное волеизъявление валяться, барахтаться (англ. wallow). Ведь пел же народ:

«Наши сестры – это сабли остры!»

Вот только на слезы нам нечем будет ответить. Не у бляди ресницы длинные – это у нас веки тяжелые, как у Вия (фр. villeux – мохнатый) – да и те суть блеф (вежды – греч. «блефарон»). Если поднять их, как советует народ, вилами – мы все равно ничего не увидим. Наши глаза не горят. Вот в чем все дело. Вот на что я хотел бы обратить внимание товарища Ожегова.

Но, может, воспользоваться другими органами?

Что говорит народ?

3.

«У высших существ, таких, как ангелы и бесплотные духи, – все это делается, с позволения ваших милостей, как мне говорят, посредством интуиции: – низшие же существа, … – умозаключают посредством своих носов».

Л. Стерн

Не вызывает сомнений одно: девальвация значения «бляди» со временем. Даже на блатном жаргоне – еще в 1927 году, согласно словарю ОГПУ, это слово означало «агент», а до революции (словарь, как помнится, Трахтенберга) и вовсе значило «сторублевый кредитный билет» – т.е. «беленькая».

Русскую литературу вообще полагалось бы вести с Аввакума Петрова, и уж во всяком случае, отдать ему предпочтение перед Маяковским при ознакомлении со словом «блядь» на школьной скамье.

«Вот что много разсуждать: ни латинским языком, ни греческим, ни еврейским, ниже иным коим ищет от нас говоры Господь, но любви с прочими добродетелями хощет, того ради и я не брегу о красноречии и не уничижаю языка своего русскаго…» – написавший так может пользоваться полным доверием всякого, кто хоть сколько-нибудь понимает толк в жизненных порывах.

Откроем «Житие протопопа Аввакума» (XVII в.):

«Наипаче же попы и бабы, коих унимал от блудни, вопят: «Убить вора, блядина сына, да и тело собакам в ров кинем!»;

«Его же любит Бог, того и наказует… Аще же ли без наказания приобщаетеся ему, то выблядки, а не сыновья есте», – из этих отрывков видно, что блядь, говоря современным языком, – это мать-одиночка, защищаемая государством. О продажности ее ничего не говорится, наоборот – можно предполагать, что она отрицательно относится к блуду.

Вчитавшись же в отрывок:

«Трижды воспевающе, со ангелы славим Бога, а не четырежды по римской бляди», —

увидим, что «блядь» имела второе значение – ересь.

В словаре древнерусского языка X – XIII веков у слова «блѦдь» даже не два, а одно значение – «обман, вздор», и только у слова «блѦдство», да и то на втором месте, – «распутство».

Когда Козма Пресвитер писал, что богомилы о Богородице «блядоут, их же речи и горъдости нельзя писати в книгы сиа» (Х в.), то он, конечно, имел в виду «вздор городят».

Обратите внимание, граждане ареопагиты, на центральный гласный в древнерусском слове: Ѧ – это юс малый, обозначавший [д] переднего ряда, потомок носового [ẽ]. Носовые утрачены во всех славянских языках, кроме польского. Польское «błąd», стало быть, ближе к праславянскому варианту этого слова, существовавшему в V – VI в.; как и следовало ожидать, оно имеет еще более мягкий смысл: «заблуждение, промах».

Уже к промаху я отношусь хорошо (см. об этом мой труд «О движении методом пробок и ошибок») – но все-таки что касается «бляди», то я хочу докопаться до самых древних корней. Разумеется, мы вступаем на путь смутных догадок – ибо речь идет об углублении в дописьменную эпоху. Но не зря, мне кажется, мы обратились к носу: исконный смысл бляди, чувствую, связан с центральным [ẽ].

«Когда у кого-нибудь нет носу,

Он покупает воску.

Когда у народа нет души,

Он идет к соседнему».

В. Хлебников

Гегель сказал, что искусство начинается с удивления. Но, если взглянуть на этот вопрос трезво, – нельзя не понять, что искусство начинается с боли. Рассматривая же речеобразующий механизм, найдем, что рот есть нормально замкнутый клапан, в то время как нос нормально разомкнут. Поэтому, когда оставляет его Бог и бросает на землю, первые звуки, которые издает человек, бывают подобны скулению беспомощного щенка или хныканию ребенка, когда он просыпается утром и жалеет о невозвратности того, что он только что увидел. A noise like a small dog whimpering – назвал Шервуд Андерсон эту стадию творчества. Потом только у него открывается рот – и появляются звуки, выражающие вместе с сознанием о невозвратности желание, т.е. к носовым добавляются [ẽ], [г] – гласные нижнего подъема, при сильном желании и в динамике неизбежно йотированные: [jẽ], [jг]. Следы этого времени сохранились в англ. yearn – томиться, тосковать, стремиться; нем. jammern – причитать, хныкать. Затем только, когда ангел – или иное подобное – показывается ему, выражает он возгласом удивление (нем. ja! – да! yah – внезапный; фр. yeux – глаза; русск. ё! – возможно, того же происхождения англ. young; нем. jung; русск. юн – что лишний раз доказывает, что блядь не может быть старой). Затем добавилось [b] – не важно, была ли причиной тому, как считает чистая филология, тенденция прикрытости начального слога для достижения возрастающей звучности или же человек, исторгая звук удивления, забывал открыть рот, и воздух сам натыкался на губы, – а может, он хватал воздух ртом, пытаясь объять необъятное, – но ясно, что результатом было [bjẽ!], [bjг!].

Носовые гласные [г],[ẽ] впоследствии перешли в сочетания –an, –en. Таким образом, линия прямого родства слова «блядь» восходит к французскому bien – «добро, благо».

Собственно, мы могли бы и не прибегать к помощи филологии, а сразу воспользоваться словами Дионисия: «Все сущее исходит из Прекрасного-и-Благого… и все, что бы ни существовало или рождалось – рождается и существует благодаря Прекрасному-и-Благому. В этом-то Божественное вожделение наиболее и проявляет себя бесконечным и безначальным, как бы вечно вращающимся по кругу: чрез Благо, из Блага, в Благе и к Благу… поскольку Благо, будучи благим по существу, уже просто в силу того, что оно есть, распростирает благость свою на все сущее».

4.

«…В таком случае, – сказал дядя Тоби в простоте сердца, – поведение не может быть объяснено не чем иным, как только стыдливостью. Моя невестка, по всей вероятности, – продолжал он, – не хочет, чтобы мужчина находился возле ее…

Я не скажу, закончил ли на этом свою фразу дядя Тоби или нет, – в его интересах предположить, что закончил, – так как, я думаю, он не мог бы прибавить ни одного слова, которое ее бы улучшило».

Л. Стерн

Злоключения бляди начинаются, когда человек, теряя по пути носовые, бежит рассказывать (баяти) о том, что он увидел.

Первым на этом пути стоит остров Буян. Не знаю, как у кого, а у нас, у космического поколения, океан – это прежде всего Солярис, а Буян – конец фильма Тарковского, где Наташа Бондарчук ценой своей гибели делает благо: а) Сарториусу (осквернитель праха); б) Снауту (англ. snout – рыло); в) Кельвину (абсолютный нуль).

Буян – это уже не совсем bien. Здесь уже возникают сомнения. Какое-то оно чересчур спокойное – не соответствующее ситуации, – а после обеда вообще может быть принято за отрыжку и вызвать подозрения, что Боян пьян. Ведь у Лема ничего подобного не было.

Затем к [b] добавилось [l].

Возможно, это тот самый l-epentheticum, который чисто филологически возникал на месте j в [bj] в результате воздействия и ассимиляции, как в [bjudo] – «блюдо», – в этом, однако, я сомневаюсь. Мне кажется, потребовалась целая революция в мозгу, чтобы к произнесению слов был привлечен орган, служивший до того для лакания и толкания во рту пищи. Возможно, воздух сам случайным образом встретил язык – скорее всего, при произнесении [bjẽ], [bjг] во время зализывания раны.

Улучшило ли [l] исходное слово? Нельзя утверждать; лично я сомневаюсь.

С одной стороны, с этим звуком связаны известные понятия ласки, тепла, милости: англ. milk, фр. lait – молоко, англ. lap; фр. laper – лакать; англ. lick, фр. lécher – лизать и т.д., а также такие абстрактные понятия, как фр. lenité – мягкость, legerité – легкость, licence – вольность; русск. Лель, ой-ли-люли-лель и т.п.[8]

«Любите носить все те имена, что могут онежиться в Лялю», – писал Хлебников.

Нельзя не видеть, однако, что [l] привносит с собой оттенок телесности, закрепощающий душу. Фр. lien значит «связь, общение», но и «узы, оковы»; liante значит «гибкая, упругая», но и «привязчивая»; в «Анне Карениной» читаем:

«Этот четверугольный вырез, несмотря на то, что грудь была очень белая, или особенно потому, что она была очень белая, лишал Левина свободы мысли».

Опасное соседство санскр. bala – маленькой девочки и Bali – повелителя демонов – могло ли привести к чему-то хорошему?

Блян – мечта – еще тесно связана с Буяном (буянить – метаться); но усиливающая связь с пьянством через възбленуван блян порочит само благо: ср. «блажить», «орать благим матом»; польск. blagier – хвастун.

Приходят на ум дионисийские оргии. С одной стороны, от этих оргий пошла трагедия и за ней все искусство. С другой стороны, вспоминается разорванный вакханками Орфей.

«Провидению не свойственно насиловать природу», – говорит Дионисий. Не знаю; «прослышание», во всяком случае (если его можно так назвать), – насилует ее то и дело.

«Человек, – писал Фрэнсис Бэкон (более известный по выражению «мой органон отравлен алкоголем» из насаждаемой в школе пьесы «На дне»), – думает, что ум управляет его словами, но случается также, что слова… подобно татарскому луку, действуют обратно на ум, сильно путают и извращают мышление».

«Необоримая сила языка, влиявшая на создание человеческих верований, обнаруживалась всюду, где только был к тому малейший повод», – писал также А. Н. Афанасьев. В наш же век грубой силы и неустойчивого бытия такие поводы встречаются постоянно.

Некоторые считают, что «а» в польском błąd произносится как [х], что дало бы юс большой в кириллице и, следовательно, уже в VI веке блядь и блуд породнились. Я, однако, считаю, что хотя эти слова и близки ощущением общей потери, однако у них совершенно разный характер: «блуд» потерял давно, это уход в темноту, вой на луну, упадок, поиск так называемого счастья (нем. Glück). «Блядь» же может быть сказано, озираясь, потеря произошла только что, падение здесь активно, махание руками естественно, а махающий (фр. ballant) и совершает промах. Кроме того, англ. blunder – промахиваться – дало бы в кириллице юс малый. Но, конечно, наличие опасности очевидно – если не падения, то наклона к живому началу.

Опасно соседствуют в этот период белизна и обилье; санскр. balaya – девушка и baliyan – более; фр. belle – прекрасная и blé – зерно. В самом по себе обилии нет ничего плохого: Анну Каренину, как помним, тоже переполняло нечто – выражавшееся в блеске глаз. Но поражает обилие животных на [l], причем таких разных, как лось, лань, лиса, лошадь; а особенно во французском: lion – лев, lièvre – заяц, loup – волк, loutre – выдра, lynx – рысь, lapin – кролик, louve – волчица, laie – самка кабана… Добавьте сюда лай, линьку, лапу…

Добавление окончания к бляди не выправило положения, а только усугубило наклон.

Чисто филологические конечные звуки – определители склонения – исконно являлись живыми; в тот или иной тип склонения входили слова, родственные по значению. В один тип склонения со словом «блядь» входят (как и следовало опасаться): рысь, лось, зверь, лебедь, медведь, неясыть и т.п. – а также ночь, огнь и т.п. слова, тесно связанные с охотой.

Когда жизнь превращается в живот, добро – в имущество, красота – в лепоту (А. Ф. Лосев писал, что искусство греков не могло быть не пластическим, когда человек воспринимался как вещь) – наконец, сама любовь – англ. love – превращается в лов – охоту.

Отходя от филологии, заметим, что в самом по себе родстве с животными нет никакого зла. Какой зверь эстетически ассоциируется с блядью? Прежде всего кошка – по грации, гибкости, «опрятности ума и воображения», как это называл Стерн. Здесь блядь выигрывает по сравнению с называющим ее так, ибо он ассоциируется с обезьяной.

Филологически же с блядью коррелируют, во-первых, пушные зверьки: фр. belette – ласка, а также русская бhль. Последняя некогда заменяла рубель: славяне платили дань, сообщает Нестор, «кунами и белью». В силу исторической нелюбви к торговле все слова, связанные с обменом, получали у нас «замаранное» значение: кал называли «добром» (в смысле имущества), женский срам – «кункой»; пушистую красавицу (фр. belle, греч. «каллос») вполне мог затронуть этот процесс.

Коррелирует с блядью, во-вторых, лебедь. Заманчиво вообще отождествить лебедь с блядью. Казалось бы, лучшего слова и не надо для обозначения «девы ветреной воды».

«Имя лебедь, – писал А. Н. Афанасьев, – употребляемое в народной речи большей частью в женском роде, означает собственно: белая (светлая, блестящая)… Пока народ относился сознательно к этому слову, он вправе был прилагать его к белым облакам… и к светлым струям источников и рек».

«…Ее движенья

То лебедя пустынных вод

Напоминают плавный ход…» —

писал Пушкин.

«Чужая жена – лебедушка, своя жена – полынь горькая», – приводит Даль народную мудрость.

Современный вариант вызова бляди:

О, приди, приди!

Только предупреди —

есть слабый отголосок хлебниковского:

О, лебедиво!

О, озари!

Свет лебедя, однако, следует признать слабым отражением бляди. Несмотря на всю красоту, лебедь слишком обыкновенен. Даже царевна-лебедь – всего лишь облачная дева, оплодотворяющая землю дождем в момент оргазма при коитусе с Перуном. Русалка – Левкотея – белая богиня, божество пенистых волн, бросившаяся со скалы. Зевс в виде лебедя – всего лишь бог-громовик, электрическая машина. Все это поздние мифы; блядь же возникла еще до того, как Праматерь всего оглянулась – до отделения неба от земли; возможно даже, до возникновения света.

Чисто филологически лебедь, вероятно, произошел от бляди в результате транслитерации, по типу «длань – ладонь». Выходит, он блядин сын, т.е. не кто иной, как (к этому слову надо относиться с сочувствием) выблядок. Однако я могу ошибаться; возможно, у бляди и лебедя одна мать.

Рассмотрим же теперь общее для всех этих слов окончание и задумаемся: по какому принципу объединялись слова?

Первое, что приходит на ум, – по значению «ядь» как «еда, пища». В отношении, скажем, стерляди так могло быть; но что касается лебедя – тут я сомневаюсь.

С ядью, кстати, связан «еврейский» вклад в замарывание бляди. Считается, что в Ветхом Завете лебедь признан птицей нечистой. На самом деле, однако, там говорится: «Всякую птицу чистую ешьте. Но сих не должно вам есть из них: …лебедя…»

Если о чистоте судить по съедобности, то следует признать нечистой, например, лампочку: висит груша, нельзя скушать…

Разумеется, лебедя нельзя есть! В северных странах даже чаек стали убивать только в эпоху декаданса; голодный же князь Гвидон, увидев борьбу белой птицы и черной, не задумываясь, убил черную:

Не тужи, что за меня

Есть не будешь ты три дня, —

говорит ему белая птица, —

Ты не лебедь ведь избавил —

Девицу в живых оставил.

Я думаю, Гвидон сам понимал: красота не связана с «ядью». Точно так же и Дмитрию Карамазову, взявшему пестик, не приходит в голову ударить им Грушу Светлову.

Медведь и огнь у язычников были объектами поклонения. Возможно, окончание бляди – редуцированное греч. «диос» – божественный, или «тея» – богиня, фея; во всяком случае, в древней форме мн.ч. – «блядье» – явно слышится фр. dieu – бог.

Могут сказать: «Это кощунство». Отвечу: не бурсак ли Брут для вас образец святости? По-моему, наоборот: опорочение бляди – результат деградации религиозного чувства. Ведь у Иакова в аналогичной ситуации нет сомнения, что перед ним Бог добра:

«И боролся Некто с ним, до появления зари… и сказал: отпусти меня; ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня» (Быт. 32, 24 – 26).

Могут сказать: быть не может, чтоб Бог являлся нам, грешным. Даже Моисей в конце восхождения узрел лишь место, где Он пребывает. Но если место есть тело, то это тело скорее бляди, чем Брута, – отвечу я. «Бог создал его таким прекрасным, – говорит Яков Беме, – потому что Сам хотел в нем обитать».

Что же касается названия места – не все ли равно, каким оно будет? Монахи называли Крестом созвездие Лебедя – но разве от этого изменилось расположение звезд? Тот, с кем боролся Иаков, не назвал себя. И что до Богоначалия – «Богословы славословят Его то как безымянное, – говорит Дионисий, – то как достойное любого имени». И в книге Судей: «Что в имени тебе моем? Оно ведь странно», – отвечает Ангел Маною.

Либо же окончание бляди – это рудимент некоего местоимения, своего рода определенный артикль, который в русском языке мог быть не спереди, как в европейских языках, а сзади. Аввакум Петров пишет:

«О имени Господни повелеваю ти, напиши и ты рабу-тому Христову, как Богородица беса-тово в руках-тех мяла и тебе отдала, и как муравьи-те тебя за тайно-ет уд ели, и как бес-от дрова-те сжег, и как келья-та обгорела, а в ней все цело, и как ты кричал на небо-то, да и иное, что помнишь».

Определенный артикль указывает на предмет, о котором уже говорилось. Названия зверей часто упоминались в охотничьих байках ночью у костра – и тем чаще, чем трудней было этого зверя «ять». Предка же бляди, скорее всего, «ять» было очень трудно, и следы частых касаний на этом слове остались как приклеенные. Возможно, «блядь» есть не что иное, как англ. belied – оболганная. Невольно вспоминается песня «Ой вы, соколы»:

Мы хотя и не пымали,

Сизы перышки повыщипали…

Но ложь здесь ни в коем случае не должна вызывать неприятия; – она такая, о которой писал Пушкин: «Над вымыслом слезами обольюсь» и т.п. Или такая, которую играла Наташа в фильме «Солярис».

А какое замечательное потомство в сфере вымысла дала лебедь! Дочь Зевса-лебедя и Леды вдохновила Гомера на «Илиаду». Одетта и Зигфрид вдохновили Чайковского на танец маленьких лебедей. Борьба Левина (греч. «левкос» – белый) и Вронского вдохновила Толстого. Дама полусвета Одетта в мозгу Пруста родила от Свана (англ. swan – лебедь) девушку в цвету (нем. im Blute).

Я надеюсь, что и Америка даст миру что-либо лучшее, чем лучший зверек Сэлинджера – нью-йоркская Девочка в Шортах. Надежды мои связаны с человеком по имени Шваб – разумеется, не тот Шваб, который аптекарь в «Лолите», – а Р. Шваб, ведущий инженер группы системного анализа компании Boeing, – работает в настоящее время над преодолением ограничений воздушного пространства в зонах крупных аэродромов.

Суммируя, можно сказать, что из борьбы с плотью блядь вышла не без потерь, но все же вполне достойно.

Прямым наследником bien на этом этапе следует считать англ. blend, имеющее значения:

смешивать;

вливать, объединять;

незаметно переходить из одного оттенка в другой;

подбирать цвета;

сочетаться, гармонировать;

стираться, исчезать (о различиях).

Но тут происходит новая революция – язык осваивает [r], и на сцене появляется брат.

5.

« – Всякая вещь на свете, – продолжал отец (набивая новую трубку), – всякая вещь на свете, дорогой братец Тоби, имеет две рукоятки.

– Не всегда, – проговорил дядя Тоби.

– По крайней мере, – возразил отец, – у каждого из нас есть две руки, – что сводится к тому же самому».

Л. Стерн

Сам корень [ra], по Афанасьеву, есть выражение быстрого, прямого движения. Нельзя не видеть, однако, что противопоставление [r] и [l] нанесло ущерб более слабому [l] – вплоть до того, что понятия добра и справедливости оказались связанными исключительно с правым уклоном.

Почему гнуть вправо (нем. nach recht bieden) значит обязательно поступать справедливо (нем. gerecht), обоснованно (mit Recht) и по праву (zu Recht)? И почему все, что в другой стороне (англ. left, нем. linken), – есть ложь (англ. lie, нем. Luge) и зло (англ. evil, нем. Ubel)? (слабее этот процесс проявляется во Франции, известной своим уважительным отношением к женщине: ср. bien – добро, lien – связь, rien – ничто; bel et bien – прямо).

Кажется, Ф. Халкидонский писал, что справедливое – это полезное для сильного.

«У добра своя причина, – говорит, кроме того, Дионисий. – Если же зло противоположно добру, то у него должно быть множество причин, в творениях которых нет ни смысла, ни устойчивости, а только неустойчивость, немощь и постоянное смешение с греховным».

Но как же Добро могло стать причастным злому? Само ли понятие добра изменилось на стадии blend? Или виной всему порожденные им с утратой носовых новые смыслы – вздор, обман? Наконец, в чем причина распутства?

«Подобные вопросы может задать только тот, чей разум объят сомнениями, – говорит Дионисий, – поэтому, желая обратить его к истине, мы прежде всего скажем следующее: зло не исходит из Блага, а если исходит из Блага, то оно не – не зло».

Правое и левое, красное и белое, брата и блядь можно, разумеется, разделять, если угодно, вплоть до перегородки в сердце, которую можно разрезать разве что лезвием (англ. blade) – однако ясно, что при объятии правая и левая стороны смыкаются. Нагляднее всего этот процесс выражен в соединении прелести и красоты.

«Прекрасный» и «прелестный» соотносятся как правый и левый, и «прелесть» значила «обман, ересь» тогда же, когда и «блядь». Аввакум Петров пишет:

«Яко вся сия внешняя блядь ничтоже суть, но токмо прелесть, и тля, и пагуба. Аз проидох делом и ничто же обретох, токмо тщету».

Присмотревшись, однако, увидим, что с ересью связан здесь побочный смысл, сходный с резью и эросом, или, точнее, «эрисом» – раздором; прельщать в этом смысле – значит нем. reizen – раздражать, дразнить, возбуждать (читаем у Хлебникова:

Она, дразня, пьет сок березы,

А у овцы же блещут слезы).

Для понимания же главного смысла прелести, роднящего ее с грязью, откроем Толстого:

«Едва он обнял этот тонкий, подвижный, трепещущий стан и она зашевелилась так близко от него и улыбнулась так близко от него, вино ее прелести ударило ему в голову: он почувствовал себя ожившим и помолодевшим»;

«В лице ее не было, как прежде, этого непрестанно горевшего огня оживления, составлявшего ее прелесть».

Прелесть, как видим, есть тот ил, сапропель со дна омута, взбаламученного ледоходом в апреле, который благодаря самому тлению сохранил тепло жизни и который этим теплом согревает:

«В промежутках совершенной тишины слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таяния земли и от росту трав.

«Каково! Слышно и видно, как трава растет!» – сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы».

Здесь прелесть согревает англ. blade – узкий лист, травинку.

«Она на цыпочках подбежала к кровати, быстро скользнув одной маленькой ножкой о другую, скинула туфли и прыгнула на тот одр, за которым графиня боялась, как бы он не был ее гробом. <…> Наташа вскочила, утонула в перине, перевалилась к стенке и начала возиться под одеялом, укладываясь, подгибая коленки к подбородку, брыкая ногами и чуть слышно смеясь, то закрываясь с головой, то выглядывая на мать».

Здесь прелесть согревает танцовщицу (санскр. natakiyasca; англ., фр. baladine).

Настоящему брату [r] не может быть в радость. Вспомним Есенина, как он стремился изгнать этот звук из своих стихов:

Лале склонясь на шальвары,

Я под чадрою укроюсь.

Глупое сердце, не бейся.

<…>

Сердце, хоть ты бы заснуло

Здесь, на коленях у милой.

Жизнь не совсем обманула[9].

Именно в бляди, или в соединении бляди с братом, таким образом, состоят свет, и истина, и жизнь. Насильственная же замена истины правдой есть нелепость. Произошла эта замена вместе с превращением bien в добро как имущество; Шервуд Андерсон (вот ведь Соединенные Штаты) тут все объяснил. В «Книге о деформации» (The Book of the Grotesque) читаем:

«В начале, когда мир был юн, – пишет он, – там было множество мыслей, но никакой такой вещи, как правда. Мужчина делал правды сам, и каждая правда была составлена из многих неясных мыслей…

А потом набежал народ (люд – lewd – похотливый). Как только один из народа захватывал одну из правд, нарекал своей правдой и пытался прожить по ней жизнь, он становился нелепым, а облюбованная им правда – ложью».

(В переводе на русский теряется перекличка thoughts – мысли – truth – правда – и vague – смутный, неясный – vagina – влагалище, cunt.)

Вот князь Андрей на стадии полусвета:

«И дела нет до моего существования!» – подумал князь Андрей в то время, как он прислушивался к ее говору, почему-то ожидая и боясь, что она скажет что-нибудь про него. «И опять она! И как нарочно!» – думал он. В душе его вдруг поднялась такая неожиданная путаница молодых мыслей и надежд, противоречащих всей его жизни, что он, чувствуя себя не в силах уяснить себе свое состояние, тотчас же заснул».

Это «ожидая и боясь» знаменательно. Не могу, кроме того, удержаться и не предложить более точного определения того, что поднялось в душе князя Андрея. Это лядина мыслей – кустарник, молодой лес. На этой стадии у князя Андрея он вызывает любопытство, ожидание, боль известного рода («Здравствуй, племя младое, незнакомое» и т.д.).

Когда же князь Андрей посчитал bien имуществом, которым он может распоряжаться быстро, zu Recht – по праву – его будто подменили:

« – Помню, – поспешно отвечал князь Андрей, – я говорил, что падшую женщину надо простить, но я не говорил, что я могу простить. Я не могу».

Сложность, как видим, соединилась у него с ложью, а лядина стала вызывать досаду из-за своей непроходимости. И все потому, что он, как ему показалось, уже знает, куда идти. Ему кажется, что все просто – надо идти быстро и прямо. На самом деле он пойдет вправо – от прелести к ревности, от любви на войну.

От осуждения бляди, таким образом, один шаг до братоубийства.

Простота, как известно, хуже воровства.

6.

« – Так-так-так, – говорит

пулеметчик,

Так-так-так! – говорит пулемет».

Песня

«Много еще есть дела в этом мире, и что до меня, то мне кажется, все в нем ложно, все не так».

Беттина фон Арним.

1834 г.

Брат с блядью… На первый взгляд, странное сочетание; однако не более чем блестящая красота или красный блеск сигареты в ночной засаде у Льва Толстого.

Блестящая красота… Вернемся к Бруту:

«Но там что? Ветер или музыка: звенит, звенит и вьется, и подступает и вонзается в душу какою-то нестерпимой трелью».

«Блестящая», следовательно, не то слово; более подходит фр. blessant – букв. ранящая или, по Гоголю, резкая:

«Но в них же, в тех же самых чертах, он видел что-то страшно-пронзительное. Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об угнетенном народе».

В чем здесь странность? Странность, как видим, в новизне чувства – одном из трех, по Л. Толстому (искренность, ясность, новизна), свойств настоящего произведения искусства. Брут бежит от всего этого:

«Жалость и какое-то странное волнение и робость, неведомые ему самому, овладели им; он пустился бежать во весь дух. Дорогой билось беспокойно его сердце, и никак не мог он истолковать себе, что за странное, новое чувство им овладело».

Хлебников же бежит в обратную сторону («Беглец науки лицемерья, я туче скакал напролом»). Но он чувствует, что не может оставаться единым, ему нужны «беглянки стран лицемерья»; чтобы их кликнуть, нужно слово Божие. Хлебников все время ищет его – как они называются,

Девушки, те, что шагают

Сапогами черных глаз

По цветам моего сердца.

<…>

Девушки, моющие ноги

В озере моих слов.

Он понимает, что в ответ на рану необходимо что-то ласковое. «Игнорирование моментов интонации или экспрессии, – писал А. Ф. Лосев, – является жалким, хотя и очень упорным, остатком прежнего рационалистического подхода к языку».

Детуся! Если устали глаза быть широкими,

Если согласны на имя «браток»,

Я, синеокий, клянуся

Высоко держать вашей жизни цветок.

«Браток» не подходит из-за [r] и другого склонения.

«У нас просто нет таких терминов, – утверждает А. Ф. Лосев, – <для обозначения вещи>, которая есть одновременно и отвлеченная идея, и мифическое существо, и физическое тело».

Однако сам-то же он в своей, эстетической, области, нашел такое сочетание слов, «совершенно необычное для западноевропейского уха», для обозначения блестящей красоты – «текучая сущность». Но текучая сущность чисто филологически – это же и есть блядь (течь – убегать, Сущий – Яхве – одно из имен Бога). Почему бы поэту-гению не употребить этого слова?

Может быть, потому, что «мысль изреченная есть ложь»? Но ведь Афина тоже вышла из головы – у Зевса, – но когда она облекла «текучей сущностью» Одиссея, тому ведь было не важно, ложь она или кто:

В сторону он отошел и сел на песок перед

морем,

Весь красотою светясь.

Все-таки скажет кто-нибудь, есть нечто, у нас внутри, что запрещает нам сказать женщине, которую мы уважаем, «блядь» вместо «ваша светлость».

А это малодушие – вот что я вам скажу. Сказать «блядь» может рыцарь – самоотверженно и коленопреклоненно. Кроме того, космическое поколение отрицательно относится к уважению: вага – тяжесть – противоположна невесомости.

И вот ведь что удивляет: как же вот древние греки все понимали? У них лучшим произведением искусства считался космос – но ведь у нас-то ведь как бы тоже?.. Неужели мы не можем вот так ночью взглянуть на небо – а потом встать перед всей этой текучей сущностью на колени?

И ведь что получается? В религиозной и эстетической области мы уже почти встали; все дело-то в какой-то филологии, которая лежит у нас на дороге. Неужели мы ее не пройдем?

Граждане ареопагиты! Чего мы вообще стоим тогда? Чем отличаемся от черни, которая видит счастье в «пожирании гороха», как выразился Г. Темный, и «не умеет ничего ни выслушать, ни высказать, подобно ослам»?

Давайте же наконец возьмемся за эту филологию вплотную.

Ведь это же просто любовь к логосу.

Логос. Любовь. Ведь все же понятно: «познает тот, кто любит» (Платон). Любовь к логосу = понимание. Понять = простить. Но не в сфере «эстезиса» – ощущения, влажного опьянения – а именно в сфере «логоса», т.е. – что такое «логос»? – в сфере: 1) слова; 2) причины; 3) разума; 4) спермы рождения; 5) меры назначенного круга времени; 6) сухого блеска души.

Ну и что? Почему тут нет понимания? Пойдем bel et bien.

Когда говорят двое мужчин, понимание возникает с полуслова:

«…до меня дошли слухи об искании ее руки твоим шурином или тому подобное. Правда ли это?

– И правда, и неправда, – начал Пьер… – впрочем, я не знаю.

– Ну, да это все равно, – сказал князь Андрей».

Женщина мужчину понять не может – она явно не понимает слов. Случайная связь лжи с горизонтальным положением тела совершенно сбивает с толку любившую барахтаться в постели Наташу, и без того доведенную до отчаяния на стадии blend:

«Наташа, как подстреленный, загнанный зверь смотрит на охотников, смотрела то на ту, то на другого.

– Наталья Ильинична, – начал Пьер, опустив глаза и испытывая чувство жалости к ней и отвращения к той операции, которую он должен был делать, – правда это или неправда, это для вас должно быть все равно, потому что…

– Так это не правда, что он женат?

– Нет, это правда».

Но ведь и женщина женщину не понимает – даже родная мать, как мы легко можем убедиться:

« – Не замуж, а так, – повторила она.

– Как же это, мой друг?

– Да так. Ну, очень важно, что замуж не выйду, а… так.

– Так, так, – повторяла графиня и, трясясь всем телом, засмеялась добрым, неожиданным старушечьим смехом».

<…>

« – Он узкий такой, как часы столовые… Вы не понимаете?.. Узкий, знаете, серый, светлый…

– Что ты врешь? – сказала графиня».

Но ведь и мужчина не понимает женщину! Вот что самое странное. Даже Безухов:

«Пьер, приподняв плечи и разинув рот, слушал то, что говорила ему Марья Дмитриевна, не веря своим ушам.

…Милое впечатление Наташи, которую он знал с детства, не могло соединиться в его душе с новым представлением о ее низости, глупости и жестокости…»

Может, ее поймет брат? «Николенька бы понял…» – думает Наташа. Так ли?

«Сколько ни вглядывался Ростов в эту туманную даль, он ничего не видел: то серелось, то как будто чернелось что-то; то мелькали как будто огоньки, там, где должен быть неприятель; то ему думалось, что это только в глазах блестит у него. Глаза его закрывались, и в воображении представлялся то государь, то Денисов, то московские воспоминания, и он опять поспешно открывал глаза, и близко перед собой он видел голову и уши лошади…

…Ему показалось, что было светлей. В левой стороне виднелся пологий освещенный скат и противоположный черный бугор, казавшийся крутым, как стена. На бугре этом было белое пятно, которого никак не мог понять Ростов: поляна ли это в лесу, освещенная месяцем, или оставшийся снег, или белые дома? Ему показалось даже, что по этому белому пятну зашевелилось что-то. «Должно быть, снег – это пятно; пятно – une tache, – думал Ростов, – вот тебе и не таш…»

«Наташа, сестра, черные глаза. На…ташка…» (вот удивится, когда ей скажу, как я увидал государя!) На-ташку… ташку возьми…» – «Поправей-то, ваше благородие, а то тут кусты», – сказал голос гусара, мимо которого, засыпая, проезжал Ростов».

Может быть, он бы и понял – если бы не взял вправо. И, конечно, не tache: англ. blur – пятно, blaze – пятно на лбу животного, зарубка на дереве для указания дороги.

А может, взять влево? Там кусты.

Ну и что? Возьмем вот эти кусты; то есть не кусты – возьмем сразу распутство – посмотрим, что в нем плохого.

7.

« – Здесь два смысла, – воскликнул Евгений во время нашей прогулки, тыкая указательным пальцем правой руки в слово «расщелина» на сто тринадцатой странице этой несравненной книги, – здесь два смысла, – сказал он.

– А здесь две дороги, – возразил я, обрывая его, – грязная и чистая – по какой же пойдем?»

Л.Стерн

Что такое распутство и какова его связь со вздором? Ясно, что это синонимы, как путь и дорога. Но не будем спешить.

Заметим прежде всего, что в самом по себе распутстве нет зла. Что такое распутство? – а) распущенность, б) распутье.

Но распущенность – это, собственно, отсутствие пут, т.е. свобода. У женщины распущенность связывают с небрежностью в одежде или прическе. Но небрежность – это незащищенность: когда снят пояс – оберег – (вспомним Хлебникова) или бюстгалтер. Отсутствие бюстгалтера более всего почему-то восстанавливает против бляди определенную часть людей, в особенности коммунистов. Почему? Все дело в недостатке культуры. Бюстгалтер как атрибут коммунизма есть сталинизм, фашизм (нем. halter – удерживатель – от halt! – стой!). Интернационал же, как известно, пришел к нам из Франции. Вспомним картину Делакруа «Свобода на баррикадах»: у женщины, символизирующей свободу, открыта грудь.

Попутно заметим, что баррикада, как всякое препятствие на дороге, есть вздор.

Следует развеять также неверное убеждение, что распущенные волосы таят в себе что-то греховное. Напротив, по Афанасьеву, распущенные волосы – символ девственности; грехом же являются самокрутье – когда у незамужней девушки на голове бабий убор.

Итак, распущенность есть свобода, девственность и незащищенность. Поразмыслим теперь над распутьем.

Чисто филологически возможность распутья появляется с присоединенем губного [b]: связанное с двумя губами, оно таит в себе греч. «биос» – лук; англ. bi – «двойной, двояко направленный»; фр. bis – «еще раз», которые в условиях идиотизма могут случайным образом овладеть корнем.

В древности распутье считалось опасным местом. Причину этого Афанасьев видит в суеверном страхе, вызванным пересечением – как бы зачеркиванием пути. Шваб тоже сетует на пересеченность взлетных полос в аэропорту O’Hara.

Толстой, как известно, всю жизнь боролся с суевериями. Самые лучшие девушки у него – черноглазые, что признак нечистой силы. Катя Маслова еще и фр. biais – косая, что признак вдвойне. Наташа Ростова, с другой стороны, более связана с носовыми – главным образом через французский язык – и пересекает дорогу то и дело:

«Князь Андрей, невеселый и озабоченный… подъезжал по аллее сада к отрадненскому дому Ростовых. Вправо из-за деревьев он услыхал женский веселый крик и увидал бегущую наперерез его коляски толпу девушек. Впереди других, ближе, подбегала к коляске черноволосая, очень тоненькая, странно-тоненькая, черноглазая девушка в желтом ситцевом платье, подвязанная белым носовым платком, из-под которого выбивались пряди расчесавшихся волос. Девушка что-то кричала, но, узнав чужого, не взглянув на него, со смехом побежала назад.

Князю Андрею стало отчего-то больно».

Отчего стало больно князю Андрею? Оттого, что бежали наперерез? Из-за черного глаза? Из-за непорядка в одежде? Нет.

«Эта тоненькая и хорошенькая девушка не знала и не хотела знать про его существование». Вот оно что! Это ошибка.

Англ. blunder значит 1) грубо ошибаться, 2) двигаться ощупью, неуверенно, 3) случайно наталкиваться, натыкаться. Ясно, что «ошибаться» здесь имеет смысл «наталкиваться, ударяться обо что-то», причем – это существенно – обо что-то, что «не знает и не хочет знать» о движении ударяющегося.

Больно, кроме того, потому что жаль (нем. leid). Разлука – начало любви; любить же значит страдать (нем. leiden).

Боль происходит от размыкания круга. В круговом вращении от блага к благу, естественно, не испытываешь боли; однако что же это будет, если каждая душа останется в своем кругу?

«Надо, чтобы не для одного меня шла моя жизнь», – думает князь Андрей некоторое время спустя. Если коммунисты скажут, что этот плод не хорош, сам Маркс бросит в них камень.

Разумеется, все это трагично. «Имя луку жизнь, а дело его смерть», – скаламбурил Г. Темный («биос» по-гречески – жизнь и лук, с ударением на разные слоги) – вероятно, по поводу песни, где Дунай выстрелил из лука в круг, но промахнулся и попал в грудь невесте Анастасии. Но тот же Г. Темный учит, что жизнь и смерть одно: «Ничто не ждет, все уступает место другому». Невеста умерла с плодом, но когда Дунай закололся, от их «напрасныя крови» родилась река, объединившая Украину с Россией, а также другие страны. А сколько песен возникло! Если бы промаха не было – на берег чего бы вышла мадьярка? В какую бы воду она бросила свой цветок?

А вот связь распутья со вздором:

«Ежели она подойдет прежде к своей кузине, а потом к другой даме, то она будет моей женой», – сказал совершенно неожиданно сам себе князь Андрей, глядя на нее. Она подошла прежде к кузине.

«Какой вздор иногда приходит в голову!»

Как видим, распутье здесь – чистый вымысел, а вздор есть не что иное, как ясновидение, т.е. обман. Князь Андрей не поддался обману, и Наташа не стала его женой; но еще Г. Леонтинский и аноним. автор сб. «Двойные речи» советовали поддаваться обману. Ясное дело – правда есть только правда, а обман охватывает и правду, и еще кое-что.

Таким образом, в распутстве нет зла. Если и есть какое-то зло, то оно связано с дилеммой – либо туда, либо сюда, т.е. когда только две дороги. Но эта ситуация невозможна в России, где дорог на распутье трое, и те еще со времен Гоголя расползались как раки. Когда «это, изменившись, есть то, и обратно, то, изменившись, есть это», как говаривал Г. Темный, тогда никаких дилемм нет, и «по какой бы дороге ты ни шел – не найдешь границ души».

Тогда, может быть, зло во вздоре?

Вздор связан с ложью через ошибку при укоризне. Укоризна – это снятие коры скобелем. Вздор же есть сучок, о который спотыкается скобель при движении его rasch – быстро – по находящемуся в горизонтальном положении бревну.

Но следует сразу же отмести (фр. balayer) расхожее мнение, что Наташа должна быть укоряема за измену князю Андрею.

«Блажен человек, могущий равно полюбить всякого человека, – говорит Максим Исповедник. – Если ты одних ненавидишь, а других ни любишь, ни ненавидишь; если одних любишь умеренно, а других сильно, то из этого неравенства познай, что ты еще далек от совершенной любви, которая предполагает равную любовь ко всем людям».

Но ведь – возразит кто-нибудь – она же «променяла Болконского на дурака Анатоля!»

«Кто, подражая Богу, творит милостыню, – учит Максим Исповедник, – тот не делает различия в [вещах], необходимых телу, между худым и благим [человеком], между праведным и неправедным, но раздает всем поровну, соизмеряясь с нуждой».

Могут сказать, что под милостыней здесь подразумевается не раздача тела; устами того же Исповедника возражу:

«Не через одно только раздаяние имущества познается [благое] расположение любви, но куда более – через раздаяние слова Божия и телесное служение».

Могут сказать, что и под телесным служением подразумевается не то, о чем пишут Миллер и Ерофеев, – опять-таки возражу, устами святейшего Иерофея, автора «Гимнов о вожделении»:

«Мы считаем, что вожделение – будь то Божественное, ангельское, духовное, душевное или телесное – это некая сдерживающая и соединяющая сила, подвизающая высших существ к промышлению о низших, единочальных же, напротив, – к общению между собою, и, наконец, обращающая младших к старшим и вышестоящим.

…Ну и теперь, вновь собрав все виды вожделения воедино, мы скажем, что это и есть та простая сила, которая самоподвизает к некоторому объединяющему слиянию все существа».

Именно это и делает Наташа Ростова:

«Князя Андрея она любила – она помнила ясно, как сильно она любила его. Но Анатоля она любила тоже…

Она живо представила себя женою князя Андрея, представила себе столько раз повторенную ее воображением картину счастия с ним и вместе с тем, разгораясь от волнения, представила себе все подробности своего вчерашнего свидания с Анатолем.

«Отчего же бы это не могло быть вместе?» – иногда, в совершенном затмении, думала она».

Выступающая при этом на лице краска стыда (англ. blush) считается следствием унижения:

«Наташа оглянулась на Элен, потом, красная и дрожащая…»

Но что, если это и есть разгорание костра из искры? Костра, который объединяет. Писал же француз Жюль Ренар:

«Когда вы краснеете, приятно и грустно смотреть на вас, как на пылающие поленья».

Да и может ли разъединять блядь? «Мрак разделяет, свет объединяет, – говорит Дионисий, – …все сущее она, подобно свету, озаряет излияниями своих глубинных, созидающих красоту лучей, как бы призывая к себе все сущее».

А может, возразит кто-нибудь, блядь заляпана грязью? «Не оскверняй плоть свою срамными деяниями и не пачкай душу лукавыми помыслами, – говорит Максим Исповедник, – и мир Божий снизойдет на тебя», – и в этом все дело?

Слова Исповедника, отвечу я, надо понимать подругому: «Если не запачкаешь душу лукавыми помыслами, то мир снизойдет на тебя». В Писании же сказано: «Не думайте, что Я мир пришел принести на землю; не мир пришел Я принести, но меч». И еще сказано: «Потерявший душу свою ради Меня сбережет ее».

Брат, взявший вправо, избегнул гибели:

«И не успел еще Ростов разглядеть что-то, вдруг зачерневшееся в тумане, как блеснул огонек, щелкнул выстрел, и пуля, как будто жалуясь на что-то, зажужжала высоко в тумане и вылетела из слуха<…>

Другое ружье не выстрелило, но блеснул огонек на полке».

Избегнул гибели и Аввакум Петров:

«И на пути он же наскочил на меня паки со двемя пистольми и запалил ис пистоли. И Божиим мановением на полке порох пыхнул, а пистоль не стрелила. Он же бросил ея на землю и из другия запалил паки. Божия же воля так же учинила: пистоль и та стрелила… Он меня лает, а я ему говорю: «Благодать во устнех твоих, Иван Родионович, да будет».

Гибнет Наташа:

«Какой-то инстинкт говорил ей, что хотя все это и правда и хотя ничего не было, – инстинкт говорил ей, что вся прежняя чистота любви ее к князю Андрею погибла».

И гибнет брат Петр:

«Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того, чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и все дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону. Лошадь, набежав на тлевший в утреннем свете костер, уперлась, и Петя тяжело упал на мокрую землю…»

Почему в одном случае в человека дважды стреляют в упор, и он остается жив, а в другом случае в него вообще не стреляют, а он гибнет? Вы думаете, все дело в партнере? – нет, все дело в степени открытости (= девственности = распущенности = незащищенности). Просто надо быть искрой на лету, и всякое зло обратится в благо – падение, грязь, лай – и заодно уж и сладострастие, про которое я даже забыл совсем:

«Денисов не отвечал; он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побледневшее лицо Пети.

«Я привык что-нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь», – вспомнилось ему. И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него». Почему Денисов плачет, как блядь? Потому, что ему сладко. Пенелопа, как помним, тоже наслаждалась слезами, перебирая вещи Одиссея.

Понял ли сестру брат Петр? Нет, он ее смертью очистил, но ничего не понял. Начал понимать князь Андрей:

«Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между ним и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшие на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.

Князь Андрей не мог удержаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями…»

Любовными слезами – над заблуждениями!

«… вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно…»

Казалось бы, ничего не поздно: князь Андрей умирает, но мы-то живы. Его опыт для кого-то и в самом деле может иметь громадное значение. Ведь он понял Наташу, понял ее всю: не одну только прелесть, но и душу, стыд, раскаяние, жестокость своего отказа. Беда только в том, что, по-моему, Наташа уже не блядь.

8.

«Та собака давно околела,

Но в ту ж масть, что с отливом в синь,

С лаем ливисто ошалелым

Меня встрел молодой ее сын».

С. Есенин

«Сейчас мы поглядим, какой это Сухов».

«Белое солнце пустыни»

Граждане ареопагиты! Настало время поговорить о синонимах. Что такое «отлив в синь»?

Понятно, что «синь» – знак (фр. signe). Но что он означает? «Блядь» и «синь» – синонимы или антонимы? Вопрос очень серьезный. И дело тут не в номинализме.

«Разрешите мне, старому писателю, сказать, что литература по происхождению своему противоформалистична, – писал В. Шкловский. – Она сдвигает знак с места и говорит: это то, да не то». Вопрос так стоит: разделение или соединение.

Моя малая родина, Вологодчина, чуть было не отделилась от большой – России. Первым моим порывом было – поддержать: так, ей-богу, иногда хочется отделиться!

Но, если смотреть трезво, нельзя не видеть, что как раз тут надо быть очень внимательным. Тут руль надо держать крепко, отслеживать все знаки и чуть что – жать на тормоз.

С князем Андреем случилось то, что я бы назвал синдромом Есенина. Он любил девушку в белом, а потом стал любить в голубом. Но в отличие от Есенина этого даже и не заметил.

Казалось бы, какая разница. Синь и блядь легко перепутать; во многих языках они даже созвучны (фр. bleu, англ. blue, польск. błękit и т.п.). У них общее происхождение – от носовых. Синь, собственно, сестра бляди (soeur, sister, schwester). Младшая, т.к. появилась после отделения неба. Это следует из правила общей судьбы; ср.: sink – тонуть, sheen – сияние, shift – изменение, silly – глупая, slip – промах.

На первый взгляд, синь даже красивее бляди. У бляди глаза блестят, у сини сияют. Блядь мечется, синь стремится на небо. Синь поет как сирена. У сини качели лучше: balançoire – небылица, swing – стиль джаза. И т.д. и т.п.

Но дело вот в чем. Помимо данной, конкретной красоты есть еще красота вообще. Сократ первым это заметил; не зря А. Ф. Лосев назвал его трезвым среди пьяных. Я утверждаю, что и помимо данной, конкретной бляди есть еще вообще блядь. В мировом масштабе. Со мной согласится всякий, кто не спал ночью. А что есть в сини, кроме сини?

Не будем обольщаться, что фр. cygne – лебедь. Тогда было бы «кинь»: кому это знать, как не космическому поколению.

– Циники вы все, – говорила нам учительница литературы. Киники – это те, кто кинетическую энергию предпочитает потенциальной. Для кого кино – «единственное утешение в жизни» («Собачье сердце»). Кто живет, как собака, т.е. сходит с ума по луне, поет от растяжения мехов гармони, все время что-то ищет и плохо видит, но носом чует чужого.

Есенин сам был киником, когда писал:

Если кликнет рать святая:

Кинь ты Русь, живи в раю —

Я скажу: не надо рая,

Дайте родину мою.

А потом перестал понимать лай, и качание хвоста для него перестало что-либо значить. «Пожалуйста, дружочек, не лижись, – говорит он Джиму Качалова, – и не лай ты! Не лай! Не лай!» Мы видим, что вслед за «р» он хочет изгнать и «л» из своей поэзии. Рискованное дело: ладно lie – ложь, но как же light – свет? И зачем нажимать на «ж»?

Дальше – больше:

Голубая кофта, синие глаза.

Никакой я правды милой не сказал.

Милая спросила: «Крутит ли метель?

Затопить бы печку, постелить постель».

Я ответил милой: «Нынче с высоты

Кто-то осыпает белые цветы.

Затопи ты печку, постели постель.

У меня на сердце без тебя метель».

Суть измены очевидна: вьюге он предпочел няню. Женщине легкого поведения – избу.

Мне думается, вот в чем дело: в крестьянском сознании Есенина огнь соединялся с печью. Не случайно он ухватился за трубу, когда повесился. У народа огонь, неизвестно почему, синий: «Гори все синим пламенем!» – говорит он.

Это идет с запада, где ангел произносится как отдергивание руки (ange). В женщине действительно есть некий ожог; хотя жена уже связана с жатвой. О бляди нельзя сказать, горячая ли она, потому что ее толком никто не трогал. Есть одно неясное место в «Анне Карениной», где блеск лица напоминает пожар, но и там Анна неуловима:

« – Ты не в постели? Вот чудо! – сказала она, скинула башлык и прошла дальше, в уборную».

Не всякий же огнь горячий: как же неопалимая купина?

Но даже не в этом дело. Блядь же по сравнению с синью – как бы это сказать – не то, что более вабна (хотя и вабна). Только не подумайте, что я пишу это без боли! Гаврилов мне все время так говорит; но я с болью пишу! Синь меня притягивала чрезвычайно; в сиянии (sheen – shine) мне даже слышалось начало моей фамилии. Я, конечно, ошибался, т.к. линия прямого родства слова «синь» восходит к французскому sien – его (ему принадлежащее). И в sheen мне теперь слышится свист, вылетающий с опусканием головы: «Узнав об этом, он тихо присвистнул», – как мы в таких случаях говорим.

Но неправа и Элеонора. Когда И. Козлова выгнала нас на улицу ночью, и мы стали на гавриловской кухне вино пить – она доказывала, что моя фамилия татарского происхождения. Досадуя, что польстился на ее фамилию[10], не мог я сказать ей тогда, что «Шарып» значит «пучеглазый». Это принципиально – как говорил Сократ, «узкоглазый глядит только вперед, а пучеглазый – во все стороны».

И дело не в том, что его (sien). Только его – вот в чем дело! Синь – это Анастасия, на голове которой Дунай устанавливает кольцо: она и просит, чтоб он не устанавливал, а все же не убегает и не препятствует ему. Как же так! Да пусть он хоть какой голубой! – то есть она и фр. sinueux – извилистая – а все же его рабыня. Блядь никогда бы себе этого не позволила.

Или, скажем, Анастасия Римлянина. Да! Она стремилась на небо, хотя ей резали сосцы. Но в чем ее аргументация за такое свое поведение? В том, что там больше богатства. Что оно нетленно. Что там твердь, а тут какой-то песок. Который дожди размоют.

Еще неизвестно, как бы оно все было сейчас, при данных разведки, что на десять миллиардов световых лет вокруг нет никакой тверди. А блядь мечется.

«Если только дать себе труд подумать, цвет тяжелее света», – писал А. Ф. Лосев.

Синь – вот она вся; кажется – огромное небо, а с точки зрения космоса – всего лишь земная атмосфера, округлая и объятная. Блядь же – только что была тут, совсем рядом, а вот уже:

Там где жили свирестели,

Где качались тихо ели…

оглянулась и лишь рукой помахала, – и только, сотрясая землю, чугунные жернова уходящего поезда

В беспорядке диком теней,

Где, как морок старых дней,

Закружились, зазвенели…

Если сестра притягивает, как сирена, то всегда можно указать, откуда она притягивает. А с блядью так: голос ее слышишь, а не знаешь, откуда он приходит и куда уходит.

Стая легких времирей.

Стая легких времирей!

Ты поюнна и вабна,

Душу ты пьянишь, как струны,

В сердце входишь, как волна…

И вообще. По мне, чем отлив, лучше уж разлив, хоть он и красный. (Если не будет прилива.)

Князь Андрей счастлив: уже одно это наводит на подозрения. Счастья ведь нет. Есть покой и воля, как вы знаете, и разница между ними такая же, как между млением и обомлением. Князь Андрей сомлел, т.е. стал мелким. Понимание вышло из него вместе с волей к жизни, как у Шервуда Андерсона в теплой конторке сила вышла из Кейт Свифт.

Следовательно, он понял няню. Что есть событие самое обыкновенное. Тогда как, по Шкловскому, вдохновение – это как раз опровержение обычного представления. «Если взять у Толстого ощущение военного вдохновения, – пишет он, – то это чувство, что именно сейчас надо выступить, ударить на врага, и он побежит».

Мы не вправе как-то винить Толстого: наоборот, мощь его сказалась в том, что до Мытищ на протяжении 1200 страниц Наташа была настоящей. Ерофеев в «Russkoy красавице» выдержал только 150, а Набоков в «Лолите» и вовсе 10, да и то с помощью Гоголя:

«Россыпь звезд бледно горела над нами промеж силуэтов удлиненных листьев… На фоне неба со странной ясностью так выделялось ее лицо, точно от него исходило собственное слабое сияние…»

Но вслед за тем:

«Но ее ноги, ее прелестные оживленные ноги, были не слишком тесно сжаты, и когда моя рука нашла то, что искала, выражение какой-то русалочьей мечтательности – не то боль, не то наслаждение – появилось на ее детском лице».

Я думал, что князь Андрей видел блядь в виде фантомной боли. Здание из иголок и паутинок, которое он наблюдает, похоже на творение Солярис, и женщина является после сна. Толстой не указывает, что при этом фамилия ее Ростова. Допустим, Бондарчук. Но ведь князь Андрей, как Гумберт Гумберт, дотрагивается до ее кожи! И она реагирует на него:

« – Простите меня за то, что я сде…лала, – чуть слышным прерывным шепотом проговорила Наташа…

– Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде, – сказал князь Андрей, поднимая рукой ее лицо так, чтобы он мог глядеть в ее глаза.

Глаза эти, налитые счастливыми слезами, сострадательно и радостно-любовно смотрели…»

Учитывая даже регресс искусства, я сомневаюсь, что кино в прошлом веке достигало подобного совершенства. Он сколько угодно мог смотреть ей в глаза, но при попытке ять ее подбородок всякий раз должен был обнаруживать, что перед ним белая простыня.

Настоящая Наташа – baladine – танцовщица – вот какая.

После разговора с князем Андреем она должна быстро, как котенок, перебирая ногами, убежать из кадра и ласковым, очень ласковым голосом спросить кого-то другого:

– Are you о’key?

Ведь блядь – само слово. А цель слова – не в том, чтобы осоловеть или медлить (англ. slow), а чтобы слать. Как Кити Левина. Оно вылетело – и его уже не поймаешь. Но понимание не вышло, а вошло в него. При этом он обомлел, т.е. стал как мел, белым. Не обезумел – ни в коем случае! – но стал не в своем уме. Вообще не в себе – не в своих чувствах, не в своей прелести. Одним словом, подобно Одиссею, он облядел. Это и есть вдохновение.

Потом он почувствовал, что «все бы мог сделать – что полетел бы вверх или сдвинул бы угол дома, если б это понадобилось». А иначе бы он умер, как князь Андрей, и после 50-й страницы и его бы не было.

Вот только зря Катя, по незнанию слов, говорит «этого не может быть». Так можно повеситься. Учитывая, что Левин был конькобежцем, следовало бы сказать: «Катись».

9.

«И пити-пити-пити и ти-ти, и пити-пити – бум, – ударилась муха… И внимание его вдруг перенеслось в другой мир…»

Л. Толстой

« – Я тебе не сделаю больно, – сказал дядя Тоби, вставая со стула и переходя через всю комнату с мухой в руке, – я не трону ни одного волоса на голове у тебя, ступай с Богом, бедняжка, зачем мне тебя обижать? Свет велик, в нем найдется довольно места и для тебя, и для меня».

Л. Стерн

Так если подумать: синее пламя, может быть, из боязни перед красным. «Лишь бы войны не было», – любит повторять народ. Синий огонь, синее небо, голубые каски и т.д. и т.п.

Отправляя bala из России, отец ее говорит: «А что, если тут гражданская война».

В сущности, положа руку на сердце, если выбирать между войной и миром, то кто же из нас пойдет на войну? Мы, киники, за мир тоже.

Но ведь за другой мир! Вот в чем все дело. Не за этот же дурацкий мир, с его дурацкими словами и знаменами! В этом мире жить невозможно, особенно женщинам – почему они любят, чтобы их нежили? Чтобы и они как бы не жили. Поэтому – повторяем мы за Г. Темным – «война есть отец всего».

Но чем отличается Яшка-цыган от богоборца-Иакова? – спрошу я у вас. И кто такие русалки, как не неуловимые мстительницы, мстящие тем, кто толкал их в реку?

То есть я ни в коем случае не против эмиграции евреев или чего-нибудь в этом роде. Но блядь должна оставаться у нас! Если вы еще не поняли, почему, то я объясню.

Надо только просчитать скорость и размеры потока – чтоб знать, сколько осталось времени.

Многие думают, что им, как невестам, нужен вестник – греч. «ангел», и они путают его с англичанином. Но это не совсем так.

Да, они не понимают нашего языка. Положение тут просто катастрофическое. Они понимают лишь отдельные слоги: звук «сит», как написано в «Камасутре», разные «чин-чин», «сим-сим», «пинь-пинь-пинь», как тарарахнул зинзивер у Хлебникова, и как Муслим Магомаев поет: «Лала-лала-лала-ла». Сердце сжимается при виде складок, перерезающих их лоб, когда они читают какое-нибудь длинное слово.

Именно это обстоятельство, вероятно, дало повод Пьеру посчитать свою будущую жену глупой (нем. blöd)… Странная логика! Если есть какой-то безумный мир, куда блядь попадает, так давайте бороться с его идиотизмом (нем. blödsinn), а не с ее светлостью (англ. Ladyship)!

Может, они мыслят кровью. Я бы вообще запретил тампоны; но ограничусь тем, что Эмпедокл сказал: «Мысль есть омывающая сердце кровь».

Посмотрите в их глаза: неужели вам не очевидна разумность? Тут все дело в отсутствии передачи – поверьте мне.

У кого глаза горят – как у Левина («он, с его привычным ей лицом, но всегда страшными глазами», – думает о нем сука Ласка), – у того вообще нет проблем, потому что он может говорить взглядом.

«Если можете меня простить, то простите, – сказал ее взгляд, – я так счастлива».

«Всех ненавижу, и вас, и себя», – отвечал его взгляд.

Иногда, может, и за границу они едут только в поисках своего языка: наш не подходит; может, подошел бы эскимосский, где одни vaques – смысловые пятна. Бог его знает. А английский, видимо, притягивает потому, что многие слова там короче. Вот и все.

И еще – он, как бы это сказать, нейтриннее, что ли. Проникновеннее. Ближе к тому идеальному языку, на котором говорит океан.

В связи с этим вспоминается один случай.

Когда Эйнджи Сидоров улетела, всем нам было, конечно, жаль, всему космическому поколению, потому что она писала:

Раздувая, как кони, ноздри,

Мы в немое уйдем кино, —

и я, например, так и считал, что она киничка. Да еще за неделю до своего отъезда она писала:

«Какая лезет в голову первая мысль? Мне, например, что блядь я гиблая, суечусь не по делу, а чувствую, что надо где-то по делу, вот по этому, которое – в музыке, в небе, в словах, а вот нет. <…> Я вот между прочим, вот сейчашная, и вовсе не хочу в Америку, я знаю, что три меня там загнутся и сдохнут[11], а одна надуется и будет ходить, есть, хотеть[12]. Вот ведь веревки какие. Я же, Шарыпов, все понимаю, беда какая, лучше бы наоборот, а сделать ничего не могу».

Вдруг как-то ночью звонит Шваб и спрашивает:

– Тебе жаль Акакия Акакиевича?

Спросонок плохо соображаю.

– Нет, – говорю.

После паузы он мне и говорит, изменившимся тоном:

– А я думал, жаль. Если бы ты сказал, что жаль, я бы спросил тебя: а как же ты тогда пишешь, что наши пути расходятся?

И бросил трубку.

Я так расстроился, что не мог спать. Что у нас за язык, в самом деле, твою бога душу, в кои-то веки мне позвонили из-под земли, и я не мог высказать то, что надо.

И вот лежу я и думаю: почему мне не жаль Акакия Акакиевича? (А мне, правда, не жаль.) Мне жаль Терезу у Милана Кундеры. И Анну Облонскую (по мужу Каренину). Мне даже Лизавету Ивановну жалко. Мне так стало их всех жалко, что я не выдержал и пошел в туалет.

В туалете у меня так: если сесть лицом к двери, то спереди, прямо в душу, смотрит поэт Пучков. Сзади – улыбающаяся сквозь слезы Орнелла Мути.

И вот сижу я и думаю. Представляю Лизавету Ивановну, когда Томский вышел из уборной, а она осталась одна. Представляю Терезу, как она сидит в туалете, и «нет ничего более жалкого, чем ее нагое тело, сидящее на расширенной оконечности сточной трубы». («Расширенной» лишнее: без этого было бы еще жальче.)

Потом вспомнил попрыгунью на пароходе, как чайки Волге кричат: «Голая! Голая!»

И тут я стал понимать.

Во-первых, все они были голые. Акакий Акакиевич потерял шинель – это не то.

«Голое существо есть тупик», – писал еще А. Ф. Лосев. Самое ценное в голой женщине – это единственное неясное место, ее cunt. Да и то если смотреть как Набоков, т.е. видеть пушистый холм. Если смотреть сверху, through, то увидишь дыру.

С другой стороны, они были голые реки. Акакий Акакиевич – это какая-то ждановская Пиявка. Т. е. опять не то.

Садко лег спать с красной девицей и накинул на нее левую ногу – думая, что сей акт гражданского состояния не вырубить топором – а утром проснулся под Новгородом, а левая нога в реке Волхове. Вот она, вся тут, гражданская война.

Ни в одну из них, по Г. Темному, нельзя было войти дважды. В этом суть неуловимости. Но надо же, по Мармеладову, чтобы в человека хотя бы один раз можно было войти. В Ак. Ак. нельзя войти ни одного раза. Это совсем не то.

В-третьих: жаль – не то слово.

В-четвертых, и это самое главное, – у этого слова не тот тон.

Из длительных, мучительных разговоров с блядьми, из молчания тяжелейшего, из слез, наконец, я твердо усвоил – у нас тут какая-то дисгармония. А суть ее в том – я уловил как-то, по пьяни, краем сознания, – что мы все тут не попадаем в тон.

Что такое «тон» – я еще не совсем понял; но вот Платон, например, учил, что расстояние между воздухом и водой равно тону. И между рассудком и греч. «пистин» – верой. И сигналы точного времени – тон. И гудки в телефонной трубке.

У нас гудки с модуляцией, а в Америке – чистый тон.

«Тонос» вообще значит «натянутый».

И вот следите: я начну объяснять.

Когда И. Козлова ночью выгнала нас с Гавриловым, мы стали вспоминать, что им нравится больше, и пришли к выводу, что козлы. Как ни крути. Потом я вспомнил, что еще – сгущенка. Потом – гитара. Еще я вспомнил, как Эйнджи Сидоров из двух девушек, стоящих у меня на стене, у пальмы, рекомендовала мне ту, чья поза более напряженна. Вплоть до обозначения ребер. Потом вспомнил стихи:

Дрожали листья, как мембраны

До нервов оголенных чувств.

Я пробовала воздух ранний

На запах, ощупь и на вкус.

Все это было бы совершенно необъяснимо, если б не древние греки. Я удивляюсь на них, как они похожи на женщин, до каких глубин тут дошли. Чего стоит один Демокрит с его атомами-пуговками и якорьками. И читать их приходится, как женщин – в переложениях других людей.

Так вот. Когда Анаксагора спросили, для чего лучше родиться, чем не родиться, он ответил: «Чтоб созерцать космос». Лучшего кино для них не было. И оно было звуковое! Вот в чем все дело. Греки представляли пространство в виде сгущений и разрежений, и эти сгущения можно было понюхать, тронуть пальцем. А если их закрепить – на туго завинчивающиеся колышки, как нервы Анны Карениной – они издавали звук. Музыка небесных сфер – так греки называли все это. И они слушали эту музыку.

А если учесть, что струны кифары они делали из туго скрученных овечьих кишок – то становится понятной и тяга к козлам Иры Козловой, и всегда смущавшая меня связь бляди с англ. bleat – блеянием.

И – граждане ареопагиты! Я нашел то слово, которое нужно. И где я его нашел? В английском языке. Вот ведь какое дело.

Путь моих мыслей был такой:

Реки и греки были голые.

Камасутра.

Звук «сит» происходит от боли.

Жаль того, кто делает больно.

Кто порхает как бабочка и жалит как оса.

Это сказал Мохаммед Али.

Мы отвергли магометанство, а вместе с мечетями – мечту, т.е. блян.

Мы отвергли, потому что «Руси есть веселие пити».

И вот я вспомнил магистерскую диссертацию Эйнджи Сидоров, параграф On the Toilet, где вместо «нагая и жалкая» стоит: naked and pitiful. Вот же оно, это слово! Pity.

И мало того: я нашел нужный тон!

«…Какой-то тихий, шепчущий голос, неумолкаемо в такт твердивший: «И пити-пити-пити» и потом «и ти-ти» и опять «и пити-пити-пити» и опять «и ти-ти»…»

Именно после этого Наташа явилась князю Андрею.

Мы думаем, что это морзянка из космоса; но тут все дело в тоне. При чистом тоне, в американской аппаратуре, получаем чистое … – – – … «спасите наши души» – SOS; в нашей аппаратуре – при модуляции – «и пити-пити-пити» означает «е-н-н-н»; а если «и-ти-ти» – «с» – «слово» – указание на то, чтоб буквы понимать как слова, то «е-н-н-н» означает «есть наш, наш, наш».

Так что же получается? Бляди Америка не нужна. Ей нужны границы как таковые. Ей нужно вырваться на свободу – но не в этом мире, а совсем в другом. Ей нужно быть натянутой, чтоб издать звук, т.е. последовательность воздушных сгущений и разрежений.

Ветер волосы крутит, пытаясь выжать.

Ветер голос мой давит в крик.

И ломает так, что уже не выжить, —

вот что ей нужно. Однако же —

Дом наш гол, похмелен и дик.

Рано или поздно она поймет, что в том доме, нежном, заполненном сгущенкой, она, как отвязанная от гитары струна.

Наш дом плохой – но и тот тоже не в жилу.

Невольно возникает мысль, что помимо утраты носовых большой вред пониманию нанесло также падение редуцированных. И может быть, если бы между «б» и «л» что-то было и если бы вместо «пить» было «пити», это и был бы другой мир. Где все всё понимают как надо. Т.е., может быть, не совсем одинаково, но это всем всё равно.

Где Вронского не ненавидят, а поют ему «Черный ворон». А потом садятся на коней и вместе с белыми едут при серебристой луне. Потом все вместе вповалку ложатся: Анки, Петьки, Наташки, Сережки, Василии Иванычи, Ира Козлова, Ленька Кмит…

И если кто-нибудь увидит блядь в объятиях Анатоля, он только скажет: «Толян! Блядь…» И пойдет на озеро слов за водою. И, препоясавшись, вымоет ему обе ноги.

А слыша: «Катись!» – покатится со светлыми чувствами.

Эх вы, сани, сани! Конь ты мой буланый!

Где-то на поляне клен танцует пьяный.

Мы к нему подъедем, спросим: что такое?

И станцуем вместе под тальянку трое.

И флаг пусть будет трехцветный. Только не теперешний российский. Лучше, как у Милана Кундеры. Еще лучше у Франции: синь – блядь – красота. «Какая глубина, какая смелость и какая стройность!» То же самое у Голландии, только в горизонтальном положении. А еще лучше вот как:[13] Красота есть соответствие между внешним и внутренним – поэтому красный должен быть в середине. Синий и белый есть несоответствие – но с противоположных сторон.

Синему нужна твердь – он у древка. Синий с красным и четвероугольный – Пьер Безухов. А белый – Наташа Ростова. Синий, красный, белый. Не просто символизм, а по Гегелю: символизм – классицизм – романтизм. Дух ищет воплощения – воплощается – выходит за пределы плоти.

Вот такой флаг. И пусть его треплет ветер. Т.е. Господь. Ведь в Библии сказано, что он за легкое поведение (3 Цар., 12): «После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра».

10.

«Я чувствую сильную склонность начать эту главу самым нелепым образом и не намерен ставить препятствий своей фантазии. Вот почему я поступаю так:

Если бы в человеческую грудь вправлено было стекло, согласно предложению лукавого критика Мома, – то отсюда, несомненно, вытекло бы, во-первых, то нелепое следствие, – что даже самые мудрые и самые важные из нас должны были бы до конца жизни платить той или иной монетой оконный сбор».

Л. Стерн

Женщина не понимает слов. А для нас что самое непонятное в женщине легкого поведения? Отсутствие видимых колебаний. Баланс любви предполагает блядь фр. balancante – колеблющуюся; между тем только еще пришли в театр, только что сели в ложу, а Наташа уже готова lie down – лечь в постель:

«Наташа смотрела на толстую Georges, но ничего не слышала, не видела и не понимала ничего из того, что делалось перед нею; она только чувствовала себя вполне безвозвратно в том странном, безумном мире, столь далеком от прежнего, в том мире, в котором нельзя было знать, что хорошо, что дурно, что разумно, что безумно. Позади ее сидел Анатоль…»

Я могу предположить следующие объяснения дела.

Г. Темный учит: «Путь вверх и вниз одно». То, что для нас – вниз, для Америки – вверх, и наоборот. Все, что нам кажется падением, там может быть взлетом. Я уже давно это понял. Так, может быть, снятие пояса – воля – «все позволено» (англ. let; фр. laiss; нем. lass; русск. леть) для женщины значит – можно лететь?[14]

Когда «блядь» значило «ересь», и взлет как таковой вызывал осуждение. Но проанализируем патриаршую грамоту 1636 г.:

«Вместо духовного торжества и веселия жители предаются играм и кощунам бесовским, сзывают по улицам медведчиков и скоморохов, приказывают им на торжищах и распутиях сатанинские игры творити и в бубны бити и в сурны ревети и руками плескати и плясати и иная неподобная деяти».

Как видим, Церковь осуждала не полет как таковой – а разные нелепые способы, профанирующие идею воздухоплавания. Например, бестолковое плескание руками (фр. les bras ballants), которое из-за Майи Плисецкой (слава Богу, хоть она эмигрировала) дискредитировало и лебядь.

С появлением авиации, когда взлет приобрел торжественность, всякое осуждение его было снято.

Вспомним, как хотела лететь Наташа Ростова:

«Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки – туже, как можно туже, натужиться надо, – и полетела бы. Вот так!»

Она и не собиралась махать руками.

Она хотела лететь за счет какой-то завернутости, как у спиральной галактики[15], – за счет «женской хаотической силы, тоскующей по властно наложенном на нее пределе» (Флоренский), «тоски по бесконечности в стихийной жизни, томления хаотической воли выразиться и притом не ограничить себя образом и формою» (он же) – вот за счет чего она хотела лететь. Возможно, это та самая «энергия заблуждения», о которой писал Толстой.

Если результат готовности бляди – падение, то ее целью может быть невесомость. Расхожее убеждение в том, что невесомость возможна лишь в космосе, неверно. Там возможна длительная невесомость – не что иное, как свободное падение, когда падающий предмет промахивается мимо Земли.

Нельзя не видеть, что пик непонимания приходится на момент, когда блядь идет нам навстречу. Причина, по-моему, в том, что, пытаясь понять блядь и встать на ее место, мы разворачиваем лишь пространство. Но когда Толстой писал, что у мужчин поступки вытекают из деятельности мысли, а у женщин деятельность мысли направлена на оправдание поступков – не имел ли он в виду, что надо разворачивать также время?

Развернем время бляди в обратную сторону – и последовательность ее действий будет коррелировать с братской:

«Выехав на дорогу, он придержал лошадь в нерешительности, ехать по ней или пересечь ее и ехать по черному полю в гору. // Вернувшись домой, Наташа не спала всю ночь; ее мучил неразрешимый вопрос, кого она любила: Анатоля или князя Андрея?»

«Пошел за мной», – проговорил он, пересек дорогу и стал подниматься галопом на гору. // Наташа оглянулась на Элен, потом, красная и дрожащая, взглянула на него испуганно-вопросительно и пошла к двери».

«И не успел еще Ростов разглядеть что-то // что она не видела ничего // вдруг зачерневшееся в тумане, как блеснул огонек, // Блестящие мужские глаза его так близки были от ее глаз. // щелкнул выстрел, и пуля, как будто жалуясь на что-то, зажужжала высоко в тумане и вылетела из слуха. // Горячие губы прижались к ее губам, и в ту же минуту она почувствовала себя опять свободною».

«Ростов придержал лошадь, повеселевшую так же, как он, от выстрелов, и поехал шагом. // Наташа, оживленная и тревожная, широко раскрытыми, испуганными глазами смотрела вокруг себя и казалась веселей, чем обыкновенно».

«Ну-ка еще, ну-ка еще!» – говорил в его душе какой-то веселый голос. Но выстрелов больше не было. // Наташа смотрела на толстую Georges…» и т.д.

Если же одна из двух последовательностей перевернута, то при попытке вычислить корреляцию получается свертка:

«И небо скрылось, свившись как свиток…»

«…точно ли это старуха?.. Пред ним лежала красавица, с растрепанною роскошной косою, с длинными, как стрелы, ресницами. Бесчувственно отбросила она на обе стороны белые нагие руки и стонала, возведя кверху очи, полные слез».

Наконец, возможно, блядь оперирует вообще не с временем, а с частотой колебаний. Мы не видим этих колебаний, потому что у них спектральное представление! Частота – это соединение чащи и чистоты, так полюбившихся бляди. Т.е. дело не во времени, время – черт-те что; мы оперируем с периодом, т.е. берем колебание и заполняем его черт-те чем, – а они берут черт-те что и заполняют его колебаниями. Если колебаний одно или два, то никакой разницы; но надо учитывать, что у них оно может быть составлено суперпозицией множества эрогенных зон.

Тогда для взаимопонимания между мужчиной и женщиной надо переходить к двумерному представлению энергии в плоскости частота – время, которое через преобразование Фурье связано с функцией неопределенности. Для понимания бляди мужчина должен брать обратное преобразование Фурье. Теория гласит, что полное понимание невозможно, т.к. надо жить от минус бесконечности до плюс бесконечности; однако есть ряд способов выйти из тупика.

Во-первых, надо поднять редуцированные и найти носовые. Правильно делает Маркин, когда поет:

«А я тнк жднл, наденлсн и вернл…»

Во-вторых, у нас совершенно неудовлетворительная классификация. Не надо быть как Безухов:

«Он вспомнил о своей жене. «Все они одни и те же», – сказал он сам себе, думая, что не ему одному достался печальный удел быть связанным с гадкой женщиной».

Уже Левин разделял девушек – правда, как болезни в ХIХ веке – на чахотку и горячку, – на всех, кроме Кити, и Кити.

Катаев выделил еще «холеру» и «последний день парижской коммуны»; но наиболее интересующий нас тип чохом объединил в «ай-дабль-даблью».

Набоков успел развернуть нимфетку:

«Она была Ло, просто Ло, по утрам, ростом в пять футов (без двух вершков и в одном носке). Она была Лола в длинных штанах. Она была Долли в школе. Она была Долорес на пунктире бланков. Но в моих объятиях она была всегда: Лолита». (Неточность: нимфа в объятиях – это фр. oblation – дар.)

Я бы обязательно выделил в отдельный тип вологжанок, по их способности давить змея: «Девки у нас хорошие, толстопятые», – писал Вас. Белов.

Вообще, если бы я составлял классификацию, то я бы вывел четыре ветви, исходящие от общего [n], – три русско-французские и одну англо-американскую; а в этих ветвях (разумеется, начерно, первое, что приходит на ум):

а) yearn, е!, bien, блян, blend, блядь, лебядь;

б) ange, огнь, женщина, Жанна (д’Арк), Русь (жена Блока), вологжанка, просто жена, последний день парижской коммуны, баба, бесполое существо;

в) няня, синь, рублевская «Троица», три сестры, сестра милосердия, Соня, просто сестра, голубка дряхлая, сфинкс;

г) нимфа, нимфетка, Девочка в Шортах, Ло, Лола (у Есенина – Лала), Долли, oblation, холера (Долли Облонская), Валерия, Пассионария (Долорес).

Далее. Женщина многое теряет от того, что полагает сигнал равным нулю везде, кроме того сектора, куда она смотрит. А когда пытается заглянуть (как Наташа в IV томе), то при недостаточной гибкости видит (хорошо известное явление Гиббса) паразитные лепестки. Надо попробовать треугольное окно вместо прямоугольного, а также окна Бесселя и Баттерворта. Это мы должны делать сами, граждане ареопагиты, женщины не помогут – при Брежневе, я так думаю, математику нарочно скрывали от блядей.

Ведь Филолай не зря говорил: «Число есть душа гармонии». Почему Афродита родила Гармонию от Ареса, а не от мужа? Не потому, что Гефест был хромоног. Просто трое лучше, чем двое. Четверо – еще лучше. А если бы блядь знала эстетику бесконечных числовых структур – представьте, какой бы КГБ был тогда нужен.

Что касается обработки – дело облегчается тем, что появились методы высокого разрешения. Настоятельно рекомендую, граждане ареопагиты, статью С. Гуна, Д. Рао и К. Аруна из книги VLSI and Modern Signal Processing, вышедшую в 1985 году. Там прямо говорится: мы не разрешаем многого потому, что применяем старые методы обработки. В современной обработке для достижения бесконечности обязательно ангажируется модель.

Вспомните демонстрацию 22.08.93 г., когда девушки в мини-юбках прошли по сердцу Москвы под лозунгами «Модели не для постели». Они нас давно уже ждут.

Идея проста, как все гениальное. Если Her Ladyship не понимает мужских слов, то надо послать ей женские слова, а мужчину использовать в качестве промежуточного фильтра.

На вход мужчины должен поступать белый шум, т.е. шипение лебеди. Также подойдут:

Фр.: babil – детский лепет;

balbutiement – бормотание;

baliverne – бредни;

billevesée – вздор.

Англ.: balderdash – галиматья, набор слов;

blab – болтовня;

blah – жарг. чепуха, вздор;

blether – вздор.

Задача фильтра – минимизировать взаимную информацию Кульбака – Лейблера таким образом, чтобы получающийся спектр был наименее предсказуемым (самым «белым»). Обработка сводится к решению уравнений Юла – Уокера. Корреляционная матрица при этом получается теплицевой, а для такого случая Левинсон нашел красивый алгоритм.

И я уверен, мы таким образом поймем друг друга.

Можно использовать две модели – к шипению (когда лебедь в России) добавлять ее песню из Америки, т.е. чистый тон. (Это все детально описано; см., напр., Pr. of the IEEE, № 4, Vol. 63 и т.п.)

А бояться вычислений не надо. Раскольников считал лепестки на обоях, Крис – пертурбации сателлоида; и вообще, это обычная практика тех, кто хочет убедиться, что он не сходит с ума.

11.

«Предлагаю похерить игру в поцелуи и пойти жрать».

В. Набоков. «Лолита»

«Степан Аркадьевич взял шляпу и остановился, припоминая, не забыл ли чего. Оказалось, что он ничего не забыл, кроме того, что хотел забыть, – жену».

Л. Толстой

Если девальвацию слова «блядь» еще как-то можно объяснить, то как слово «хер» стало матерным, – это вообще непонятно.

Дошло до того, что все флаги в морском своде можно назвать словами («Аз», «Буки», «Веди», «Глаголь», «Добро» и т.п.) – а флаг, означающий «конец учений», – только буквой.

Хер – это та же самая буква, «23-я в русской азбуке, – пишет Даль. – Херить – перекрестить либо вымарать. Выхерить – зачеркнуть вкрест. У него ноги хером – противоп. колесом».

Изымая хер из художественной литературы, мы лишаемся редкой возможности соединения жеста и слова для выражения противоречий – именно такого соединения, которого нет ни в каком языке и которое в поисках утраченного времени пытался найти отец Свана:

«Они сделали несколько шагов в парке, где было немного солнца. Вдруг г-н Сван, взяв моего деда рукой, воскликнул: «Ах! мой старый друг, какое счастье гулять вместе в это прекрасное время!.. Чувствуете этот легкий ветерок? Э, как ни говори, жизнь хороша все-таки, мой дорогой Амеде!» Внезапно воспоминание о мертвой жене вернулось к нему, и, будучи не в силах в момент остановить движение радости, он удовольствовался жестом…»

Хер – это то самое, из другого мира, что, как поет Ван Клиберн, «thrудно высказать и не высказать».

«…Все сущее есть в какой-то мере сущее, а в какой-то – не сущее, – говорит также Дионисий, – и поскольку оно отпало от вечного Сущего – его нет, но поскольку оно причастно бытию – оно есть, то есть все сущее всецело удерживает и сохраняет как бытие свое, так и не-бытие».

Хер указывает, что поиски утраченного времени бесплодны. Что надо как раз утрачивать время и искать поднесущую частоту. Если невозможна обработка на несущей.

В некоторых случаях – я согласен – можно обойтись без «хера», например, в выражениях: «А хер ли?» – поскольку его можно заменить белее коротким «А что?» или «Какого хера?» – поскольку хер всегда одинаков, и не важно, какого именно. Однако без потери интонации и экспрессии нельзя передать сущность таких выражений, как:

1) «захерачить»;

2) «ни хера (нет)»;

3) «все каштаны от мороза херакнулись»;

4) «один хер»;

5) «херово».

«А если быть до конца откровенным, – говорит Дионисий (как раз по поводу американцев, которые, как вы говорите, пока мы тут утрачиваем время, спят там под сенью наших девушек in blossom), – то необходимо признать, что даже противоборствующие Благу существа получают от него бытие и возможность противоборствовать, и, обобщая, можно сказать, что все существа, поскольку они существуют, благи по своей сути и исходят из Блага; если же они лишены Блага – они не благи, а потому и не существуют».

А «…то, что совершенно лишено каких-либо следов Блага, никогда и никоим образом не было, не есть, не будет и не может быть».

Примечания

1

Вернемся к нашим баранам. Нарисуй мне барашка, пожалуйста.

2

Хозяин не готов (англ.).

3

Посвящается одноименному сборнику русской прозы (Serie Piper. München, Zürich, 1993).

4

«О неупотреблении слов «блядь» и «хер» в произведениях художественной литературы».

5

«О дросселировании воздуха через хвою».

6

Nouv. Rev. de Psychanalyse, 1976, N 13, p.81—108.

7

Если у вас есть 600 долларов – рекомендую: хорошая штука. Пишите Я.Пирсону или Д.Мэю на адрес фирмы: Inmos Ltd., 1000 Aztec West, Almondsbury, Bristol, BS12 4SQ, U.K., или звоните: +44 (454) 611580.

8

Одна моя знакомая считала, что если у писателя фамилия Лалакин, то этого достаточно для положительной характеристики человека.

9

Лев Додин завоевывал симпатии тем, что на вопрос: «Тебе хорошо со мной, Лева?» – всегда отвечал: «Пиятно». Вспомним также «пелестрадал» Каренина.

10

Беляева – в честь вологодского космонавта.

11

Вера, Надежда, Любовь – Наташа Бондарчук в фильмах «Услыши, Господи, молитву мою», «Звезда пленительного счастья» и «Солярис».

12

София – Наташа Бондарчук в фильме «Юность Петра».

13

Синь – блядь – красота напоминают мне «шик – блеск – в жопе треск», как выражают понятие «комильфо» на нашей с Вас. Ив. Родине.

14

Одна моя знакомая ушла ночью в театр только потому, что у режиссера была фамилия Воль (фр. vole – полет).

15

Не случайно одна знакомая писала мне, что когда мы будем светящимися вселенными, тогда все будет хорошо.

Content

Александр Шарыпов
Клопы

Рассказы

Ночной полет

Под стук колес, под стук

Клопы

Ворота

Бревна

Стулья

В раю

Элегия

Любовь и смерть Виктора Оверьянова

Мцыри

Овдин

Джон Аллер

1. Астроном Джон Аллер

2. Джон Аллер и братья по разуму

3. Джон Аллер делает много открытий

4. Джон Аллер любит

5. Джон Аллер и соседи по Вселенной

Штаны

Host not ready

Илья Муромец

1. Илья Муромец в темнице

2. Илья Муромец у березы покляпыя

3. Илья Муромец на заставе

4. Илья Муромец и враги

5. Илья Муромец и тяга земная

Жизнь на планете Рибок

Muschiks underground

Мероприятие

О правах человека

Повести

Убийство Коха

Солярис-3

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

Монологи

О движении методом пробок и ошибок

Порядок изложения

Благодарности

Извинения

Последние замечания

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Заключение

О неупотреблении слов «блядь» и «хер» в произведениях художественной литературы

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

Примечания