Трапезников Александр

Оборотень

Глава первая

НЕЗНАКОМКА НА ДОРОГЕ

По проселочной дороге, ведущей к Ярославскому шоссе, мчался автомобиль, а человек, сидящий в нем, держал руль одной рукой. В угрожающей близости мелькали деревья, машину порой подбрасывало на ухабах, но водитель, казалось, не замечал этого. Глаза его слипались, он засыпал… Неосознанная, беспамятная ночь, тревоги, поиски и раздумья давно растворились в утренней сырости, а поднявшееся солнце заливало своими лучами правое, пустующее сиденье. Но человеку грезилось, что рядом с ним кто-то сидит. Он пробормотал какую-то невнятную фразу. И услышал четкий ответ, словно чьи-то губы коснулись его уха:

— Будь осторожен, милый!

Водитель улыбнулся, летя навстречу своей смерти. И в тот миг, когда его хрупкий челнок должен был вдребезги разбиться, он наконец-то вспомнил к какой цели вела его всю жизнь дорога судьбы. Но что-то помешало случиться неизбежному. Тим Тероян вывернул руль, бросил «Жигули» вправо, сбавил газ, унял дрожь в бьющемся железном коне. И лишь затем, тяжело дыша, вытер ладонью выступившие на лбу капли пота. Сейчас автомобиль двигался еле-еле, словно раздумывая: не остановиться ли вовсе? Тероян зажмурил на несколько секунд глаза, желая, чтобы как можно быстрей исчезли плывущие радужные круги, а когда открыл их, то подумал, что, наверное, сходит с ума. Мгновения назад дорога впереди была совершенно пустынна, а сейчас перед ним стояла — нет, двигалась навстречу — обнаженная девушка, и ее печальные, подернутые влагой глаза смотрели прямо в лицо Тима. Колыхались светлые волосы, золотилась дивная кожа. Оцепенев, Тим не отводил от чудесной незнакомки взгляд. Еще немного — и он бы сбил ее, проехал по живой плоти, но даже сам не понял, почему вдруг машина остановилась. Только тогда Тим разглядел капельки сочившейся из ее губ крови. Безмятежно улыбаясь, девушка прошла сквозь него, именно прошла, как проходит острая игла сквозь сердце; он мог поклясться, что почувствовал внезапную боль, и запах ее волос, и ароматное дыхание, и ощутил вкус ее губ. А потом видение исчезло. Но еще некоторое время на пыльной дороге оставались следы босых ног.

Тим Тероян, сорокапятилетний, худощавый, мрачного вида брюнет, минуты три сидел неподвижно. Он не спеша выкурил сигарету, щелчком выбросил окурок в окно. Нервы успокаивались. Так же светило солнце, те же два грача на дальней ветке с любопытством поглядывали в его сторону. Тероян просигналил им, и они с негодованием полетели прочь. Машина легко завелась, и вскоре странное место осталось далеко позади. Возвращение домой отставного военного врача продолжилось. Но чтобы больше не заснуть за рулем, Тероян включил приемник, прислушиваясь к какой-то полутраурной музыке. Похоронный этюд сменил бодрый голос диктора.

Тим Тероян равнодушно выслушал новости, которые ничего нового ему не сообщили. Все так или иначе повторялось или ожидалось. Он выключил приемник, чтобы избавиться от назойливого припева к модному шлягеру: певец раз сто пятьдесят повторял одну и ту же фразу — «А-ааа… Вот ты где!.. А-ааа… Вот ты где!..» Лицо Терояна за последние годы приобрело какое-то хмурое, мрачное выражение, постарело, на щеках пролегли глубокие борозды, а глаза смотрели устало и презрительно. Сейчас он думал только о том, как бы побыстрее добраться до своей спасительной двухкомнатной квартиры возле метро ВДНХ, блаженно окунуться в теплую ванну, выпить крепкого чая с лимоном, разогреть приготовленный вчера днем борщ. Он жил один, и это одиночество проходило через всю его жизнь, если не считать детства. Иногда в его квартире появлялись женщины, некоторые из них задерживались даже на полгода, но потом все равно исчезали. И он был лишь рад этому, потому что присутствие постороннего в его уютном, обжитом «логове» рано или поздно начинало тяготить, мешать размеренному распорядку, укладу жизни. «Волк должен быть один», — думал он, а себя он так и считал старым, одиноким, вышедшим на покой волком, но еще способным оскалить клыки, если ему будет грозить опасность. После того как он покинул армию — а случилось это три года назад — он так и не нашел для себя ничего интересного. Да его и не могло тут быть. Те же войны, те же смерти, только более изощренные, более хитрые, более подлые. Хотя страшнее того, что он повидал в бывшем Союзе, мотаясь по кровавым пожарищам и оперируя полураздавленных-полусгоревшихполуразорванных, — быть вроде бы и не должно.

Его комиссовали после осколочного ранения в голову, в чине полковника.

Острое чувство голода заставило Терояна остановиться при выезде на Ярославское шоссе, возле одинокого двухэтажного дома, к которому прилепились гаражи и сараи. На большом фанерном щите аршинными буквами было написано: «ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР. ХАРЧЕВНЯ. „ТРИ ПОРОСЕНКА И ОДНА СВИНЬЯ“». Перед входом были установлены три столика под разноцветными зонтиками, дымился мангал, звучала из магнитофона музыка. Какая-то ранняя компания уже расположилась за одним из столов, собрав все стулья. Там было пятеро молодых парней, в одинакового покроя черных кожаных куртках, и девушка — в невообразимо-изысканном вечернем платье — что было самое удивительное, словно она по ошибке забрела сюда прямо с демонстрации мод от Кардена. Наверное, это платье стоило целое состояние, но никаких дорогих украшений на девушке не было. Как редкие, невиданных размеров жуки, возле забора отдыхали мотоциклы. Компания пила вино, дурачилась и веселилась вовсю, обхаживая свою единственную даму. Тероян лишь скользнул по ним взглядом и пошел к дальнему столику, а они даже и не обратили на него внимания, занятые своим делом.

Из окна высунулось усатое, багровое лицо хозяина и тотчас же скрылось. Секунду спустя он уже вышел из дома, в белом фартуке, неся в левой руке плетеный стул, а в правой — огромный тесак, которым что-то рубил на кухне. Кивнув Терояну как старому знакомому, хозяин вопросительно взглянул на него.

— Стакан молока и яичницу с помидорами и сыром, — произнес Тероян.

— А сверху присыпать лучком? И черного хлеба, — угадал хозяин. Один глаз его слегка косил, а второй слезился от ячменя. И вообще вид был пиратский. — Эти вам не помешают, — добавил он, повернув голову в сторону молодой компании. — Они сюда часто наезжают. Повеселятся и уедут.

— А мне все равно, — отозвался Тероян, усаживаясь на стул.

Ему ни с кем не хотелось пускаться в разговоры. Но словоохотливый хозяин надеялся поговорить с новым посетителем, и он продолжал стоять возле Тима, переминаясь с ноги на ногу.

— Славная сегодня погода будет, — сказал «пират». — Вам не кажется? и так как Тероян не ответил, он продолжил: — А почему вы не спросите меня отчего харчевня называется «Три поросенка и одна свинья»? Все спрашивают.

— Мне не интересно.

— Потому что три порося — это мои сыновья. А угадайте теперь, кто свинья?

— Их мать, — ответил Тероян, полуприкрыв веки.

— Точно! — обрадованно воскликнул хозяин и даже хлопнул себя по ляжкам. — Точно. А все думают, что это — я! Пойду готовить яичницу, — и он наконец-то ушел.

Прищурившись, Тероян невольно рассматривал молодежь и прислушивался к их болтовне. Как он и предположил сразу — девушка оказалась в их компании случайно, слишком уж она отличалась от всех: и изысканным туалетом, и манерами, и даже настроением. Она не была весела, скорее наоборот, печальна, как-то растерянна, а может быть, и напугана чем-то. Она пыталась улыбнуться, но улыбка не выходила, и плечи ее под прозрачной голубой тканью вздрагивали. Ее прическа, светлые волосы были немного растрепаны, а под пронзительно-синими глазами отчетливо обозначены круги, словно она провела бессонную ночь. Парни завели вокруг девушки какую-то языческую пляску-хоровод, и Тероян, отвернувшись, недовольно поморщился.

Вернулся хозяин-«пират» с дымящейся сковородой и маленьким кувшинчиком молока.

— Может быть, вы теперь спросите меня, где же мое поросячье семейство? — сказал он, как будто все это время продолжал мысленно разговаривать с новым посетителем.

— Нет, не спрошу, — ответил Тероян, принимаясь за яичницу.

— Так знайте, — не слыша его продолжил хозяин. — Они спят по тридцать два часа в сутки и тридцать восемь часов жрут. А мне приходится со всем этим управляться одному! — и он развел в стороны руки. — И после всего меня еще и упрекают…

— Извините, — перебил его Тероян и поднялся со стула. Он направился к столику, где компания парней с веселыми криками тянула к девушке стаканы. Свой стакан, наполненный до краев, она держала в руке так, словно не знала — куда его поставить.

— По-моему, дама не хочет пить, — произнес он, нажав перед тем на кнопку магнитофона. Музыка оборвалась, но аккорды еще плыли и кувыркались в воздухе. Впрочем, тишины не наступило. Парни заговорили все разом, обращаясь и к нему, и друг к другу:

— Кто это?

— Откуда я знаю!

— Чего ему надо?

— Пошел отсюда!

— Иди, дядя, гуляй!

Лишь девушка недоуменно смотрела на него широко раскрытыми синими глазами, и Тероян вдруг вспомнил — где видел это лицо. Там, на лесной дороге, полчаса назад, она двигалась навстречу его автомобилю и прошла сквозь сердце.

— Ну, чего тебе? — миролюбиво спросил один из парней, самый главный из них, судя по повадкам. — Выпить? На, пей! — и он протянул Терояну свой стакан. Он встал, возвышаясь на целую голову. На груди у парня висел медальон в виде козлиной сатанинской морды с рогами, которая, искрясь на солнце, казалось, подмигивает Терояну. Вот теперь наступила тишина. Ее нарушало лишь слабое потрескивание углей в мангале. Спиной Тероян чувствовал, как позади него в испуге застыл хозяин харчевни.

— По-моему, эта дама вообще не ваша, — произнес он. Его взгляд проник в глаза парня, взгляд волка. Было в нем что-то до того страшное, что можно было сравнить лишь с неизбежностью смерти. Парень раздумывал несколько секунд, но воля его уже была поражена.

— Тихо, тихо, спокойно! — сказал он, криво усмехнувшись и кладя руку на плечо своего приятеля, готового вскочить. — Ваша — не наша — какая разница? — сам он поставил стакан и опустился на стул. — Хочешь ее забрать, папаша? Ну и забирай!

Тероян протянул ладонь, помогая девушке выбраться из-за стола. Парни насмешливо переглядывались и фыркали.

— Забирай эту чокнутую! — крикнули ему вслед, пока он вел ее к своему столику, поддерживая под руку.

— Еще один стул, — сказал Тероян хозяину, застывшему в позе каменной статуи. Тот бросился выполнять указание. Вновь загрохотала музыка, понеслись громкие голоса.

— Вы хотите есть?

Девушка смотрела на Терояна, словно пыталась вспомнить что-то. Она отрицательно покачала головой.

— Как угодно. А я голоден, — он подождал пока девушка усядется, потом принялся за остывшую яичницу. Она смотрела, как он ест. Смотрела строго, но и с каким-то любопытством. Тероян молча пожал плечами, встретившись с ней взглядом. А веселье за тем столиком пошло на убыль. Магнитофон выключили, голоса начали стихать.

— Поехали, что ли? — спросил один из парней. Все они лениво поднялись, побрели к своим жукам-мотоциклам.

— До скорого свидания, — прошептал над ухом Терояна парень с козлино-сатанинским медальоном. Тим даже не повернул головы, подбирая хлебом остатки яичницы. Взревели моторы.

— Будь здоров, Алекс! — закричали парни хозяину харчевни. Тот стоял в дверях своего дома и махал им рукой, пока они не скрылись на Ярославском шоссе.

— Ублюдки, — смачно сказал он, подходя к столику. — Может быть, вам еще чего надо? Может быть, отдохнуть хотите? — он показал глазами на окна.

— Нет, — коротко ответил Тероян, кладя деньги на стол. Девушка поднялась и стояла рядом с ним, словно она боялась остаться одна и потеряться. Тим раздумывал, видя ее обреченную покорность.

— Куда вас отвезти? — спросил он.

— Домой, — ответила она, почти выдохнула. Это было первое слово, которое Тероян услышал от нее. А голос ее звучал, как затихающий камертон. Хозяин харчевни продолжал суетливо крутиться рядом.

— Приезжайте еще, приезжайте, — улыбался он, протягивая девушке черную кожаную сумочку. — Это ваше, не забудьте.

Он проводил их до машины и стоял, махая рукой.

«Интересно, — подумал Тероян, глядя на него в зеркальце. — Как он обзовет нас, когда мы уедем?» Через несколько минут они выбрались на Ярославское шоссе и помчались по трассе в сторону Москвы.

Девушка молча сидела рядом с ним и смотрела прямо перед собой. Казалось, она даже не моргает, столь напряженным было ее лицо. И все равно оно было необычайно красиво, с почти идеальными пропорциями, плавными линиями, созданное для портрета художнику, мастеру, властному над временем, которое рано или поздно состарит и разрушит живой образ. Ей было, наверное, лет двадцать — двадцать пять, и Тероян почувствовал себя каким-то убежавшим далеко вперед бегуном, поторопившимся прийти к финишу раньше других.

— Как вас зовут? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать. Но девушка не ответила. Она словно и не слышала его вопроса. «Ладно, — подумал Тероян. — Будем молчать». Он никогда не навязывался в собеседники. Ему было удобнее слушать, чем говорить. Размышлять, а не острословить в разговорах. Но девушка сама нарушила молчание.

— Куда мы едем? — спросила она, словно очнувшись. Лицо ее повернулось к Терояну, а во взгляде затаился испуг.

— Домой, — пожал он плечами. — Куда вас подбросить? Девушка не отвечала. Она чего-то ждала от Терояна. Какого-то слова, жеста?

— Где вы живете? — мягко спросил он. Как можно мягче.

— Не знаю, — тихо ответила она.

«Жигули» соскользнули к обочине, остановились. «Так, — подумал Тероян, отпустив руль. — Значит, так». Он внимательно, долго смотрел на девушку, а та немного наклонила голову, и ее зрачки в синих глазах все расширялись и расширялись.

— Что с вами произошло? — произнес он. Как врач Тероян знал о подобных случаях, но в своей практике сталкивался впервые. Что было и естественно для человека, всю жизнь занимавшегося полевой хирургией. Но он уже предполагал, что задал вопрос впустую и ответа не получит.

— Я… не знаю, — сказала девушка. Она силилась вспомнить что-то — но не могла. Глаза ее увлажнились, сейчас они напоминали два озера, в которых плескалась вода.

— Погодите, — произнесла она. — Погодите…

— Мы никуда не торопимся. Постарайтесь вспомнить.

— Я… не могу.

— Успокойтесь, — Тероян протянул руку, но девушка прижалась к дверце, словно он показал ей раскаленные щипцы.

— Я вас не трону, — сказал он и попытался улыбнуться. А сам подумал: «Что теперь? Куда дальше? У нее амнезия, вызванная, скорее всего, сильным испугом. Ужасом. Везти ее в больницу? В дурдом? Жаль, пропадет… Кто там теперь станет лечить? Сейчас не лечат. Калечат. Ну, куда ее, думай…» Можно было бы и просто высадить ее, оставить здесь, на обочине. Бросают же кошек и собак. Вдруг кто подберет? Такие же беззащитные, хотя и жмущиеся к людям, заглядывающие им в глаза.

Девушка уже немного успокоилась и теперь смотрела на Терояна с некоторым любопытством, чуть наклонив свою прекрасную голову.

— Как вас зовут? — спросила она. «Нет, — подумал он. — Совсем не все потеряно. Невозможно потерять все. Если только вместе с жизнью».

— Тим Тероян, — ответил он.

— Тим… — повторила она, словно пыталась запомнить. — Тероян. Вы не похожи… Он так и не понял, что она хотела сказать. Девушка замолчала, и какая-то тень легла на ее чело. Она пребывала в том состоянии, которое все медики называют одним словом — неадекватность. Это все равно что запустить человека в незнакомую темную комнату и оставить там одного. Должно пройти время, чтобы он привык и научился ориентироваться без света. Он сам найдет выход из этого помещения. Или останется в нем навсегда.

Тероян включил мотор, вырулил на трассу. Прошло минут двадцать, прежде чем девушка, озабоченно оглядываясь, повторила свой вопрос:

— Куда мы едем?

— Домой, — точно так же, как и тогда, ответил он. Наверное, многолетняя привычка разговаривать с больными, ранеными особым тоном придавала его голосу спокойную уверенность. Ему было не впервые принимать решения за тех, кто лежал на операционном столе или в походной палатке под разрывами снарядов. И он не спрашивал у них разрешения или совета — как поступить? Удалять конечность или подождать, когда начнется сепсис? Извлечь из брюшной полости пулю или пусть носит ее в себе дальше, как сувенир?.. И его тон подействовал на девушку. Напряжение вновь покинуло ее, она расслабилась, даже чуть улыбнулась. Вскоре они свернули на улицу Цандера, оставив позади жало Останкинской телебашни, въехали через арку во двор и остановились возле подъезда. Тероян сделал приглашающий жест рукой.

— Все. Будем выходить, — сказал он. Запирая дверцы «Жигулей», он заметил черную сумочку, оставленную на сиденье. Девушка вновь позабыла про нее. Да и ее ли она была, эта потертая, безвкусная, так не гармонировавшая с изысканным вечерним платьем вещица? Тероян не стал доставать ее из машины и повел девушку к дому. В подъезде он по привычке открыл почтовый ящик, хотя никакой прессы не выписывал и писем не ждал. Но сегодня в нем лежала брошенная кем-то газета. В лифте, поднимаясь на шестой этаж, он мимоходом взглянул на первую полосу. Газета оказалась молодежной, в которой любили смаковать не только обнаженные гениталии, но и всякие садо-мазохистские штучки. В глаза бросилась фотография мальчика, чей рот был разрезан по щекам почти до ушных раковин, а глаза — пусты и безумны. И подпись: «На фабрике маньяка-Квазимодо». Странная мысль мелькнула в голове Терояна, когда он посмотрел на девушку. Он не стал выбрасывать молодежный листок, хотя первоначально хотел засунуть его за приборный щиток в лифте. Так и держа «гадость» в руке, он открыл дверь в квартиру и пропустил вперед девушку.

У него всегда был холостяцкий порядок, впрочем, сейчас его менее всего заботила пыль под плинтусом, поскольку сегодняшний гость был необычным. Да, собственно, и не гость вовсе. Вот те, кто придет вечером, — иное дело. Тероян не забыл, что первая пятница июля — это его день, значит, здесь, в его квартире соберутся четыре старых преферансиста, знакомых еще со школьной скамьи. И традицию эту они нарушали крайне редко. Только если случались какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства, а у каждого из них они, конечно, могли найтись, и в немалом количестве. Поскольку Олег Карпатов пошел по милицейской дорожке, Владислав Шелешев — по криминальной, Георгий Юнгов — по журналистской и Тим Тероян — по военно-медицинской.

Может быть, их старая дружба-то давно и выветрилась, но остались какие-то юношеские воспоминания, да еще вот этот неумирающий преферанс. Отдушина в мире тревог, погонь, интриг и разочарований. И каждую первую пятницу нового месяца они собирались у кого-нибудь на квартире, чтобы остыть от суеты, вволю наиграться в карты, успокоиться, вернуться в прошлое, — где были только мечты и надежды, пусть глупые и далекие от реальной жизни, но чистые и светлые. Вряд ли нынешние поколения мечтают о чем-то ином, кроме зеленых бумажек. Конечно, судьба распорядилась каждым по-своему, а двоих из них просто поставила друг против друга, по разные стороны черты. И если на квартирах Терояна или Юнгова они собирались вполне свободно, без напряжения, то к Владу Шелешеву — одному из авторитетов мафиозных группировок Москвы — полковник МУРа. Карпатов шел по кривой, опасаясь, чтобы не заметили свои. Точно так же пробирался к нему и «старший офицер» преступного мира по кличке Шель, которого тоже заботила собственная непорочность в глазах собратьев. В этом войске и он состоял в ранге не ниже «полковника». Впрочем, и четвертый участник преферансной компании, Жора Юнгов, чьи статьи охотно печатал любой журнал, а книги — издательства, уж наверняка дослужился в своем газетном мире до подобного звания. Так что в квартире Тима Терояна сегодня вечером должны были собраться аж целых четыре полковника…

Девушка вошла в незнакомое помещение, как кошка, и Тероян не стал ей мешать рассматривать комнаты и предметы в них. Раз ее заинтересовала хрустальная ваза — что ж, хорошо, если она всматривается в акварели на стенах — отлично. Сам он ушел на кухню и поставил на огонь чайник. Следя за закипающей водой, он подумал: «Является ли девушка тем чрезвычайным обстоятельством, из-за которого следует отменить сегодняшний преферанс?» И ответил себе: — «Нет, разумеется». Хотя Тероян уже сильно сомневался правильно ли он поступил?

Поставив на поднос чашки, сахарницу, лимон, Тероян вернулся в комнату. Девушка спала в его кресле, уместившись в нем целиком, свернувшись в клубочек. От ее трогательной беззащитности как-то защемило сердце, и Тероян вновь вспомнил ту, встретившуюся ему на проселочной дороге незнакомку, жену, облеченную в солнце. Он осторожно поставил поднос на столик. Несколько минут всматривался в лицо девушки, полускрытое рассыпавшимися светлыми волосами. Потом нагнулся, поднял брошенные на пол туфли и вынес их в коридор. Самое полезное и нужное для нее сейчас — это сон. Пусть погружается в него все глубже и глубже.

Тероян включил в ванной воду, разделся. Лежа в мыльной пене, блаженствуя, он подумал о том, что случилось бы с ним, потеряй он память, кто позаботится о нем? Закрыв глаза, он задремал, отогнав навязчивые мысли. Сказывалась усталость после бессонной ночи. Он почти позабыл о девушке, которую привез с собой, как вдруг пронзительный, леденящий сердце крик ворвался в его сознание.

Целая волна воды выплеснулась на кафельный пол. Пока он поспешно, едва не поскользнувшись, набрасывал махровый халат, ужасный крик, который не мог принадлежать ни женщине, ни мужчине, — прервался. Кляня себя за неосторожность, за то, что оставил ее одну, Тероян распахнул дверь и побежал в комнату — он даже не представлял, что там произошло. А в комнате, забившись в угол и зажав себе рот руками, с почерневшими от страха глазами билась в конвульсиях девушка. На полу валялась принесенная им молодежная газета с фотографией мальчика.

— О, Боже! — выдохнул Тероян, отшвырнув газету ногой. Присев к девушке, оторвав ее ладони, он попытался как-то проникнуть в ее взгляд, сделать так, чтобы она увидела его, узнала, вспомнила. Он шептал какие-то слова, возможно, самые простые и глупые и успокаивал ее. Потом, когда дрожь прекратилась, — сбегал на кухню, опрокинув по дороге столик с подносом и чашками, схватил свою аптечку и вернулся назад. Почти насильно он заставил ее проглотить несколько таблеток элениума, заталкивая их в пляшущие губы. Еще через некоторое время сделал укол, введя реланиум в руку. Обняв девушку за плечи, он держал ее так до тех пор, пока она не уснула. Тогда Тероян поднял ее на руки и перенес легкое тело на диван. Он раздел ее, сняв голубое платье, накрыл одеялом, удобней поправил подушку. И вновь выругал себя за то, что не воспользовался медикаментами сразу — ведь можно же было предположить, что спасительный сон не придет сам собой? А даже если он наступит, то, может быть, именно там, во сне, она опять увидит причину своего потрясения? Он сидел в кресле, смотрел на успокоившееся лицо девушки, не решаясь больше покинуть ее, и раздумывал. Что же все-таки так напугало ее?

Глава вторая

ЧЕТЫРЕ ПОЛКОВНИКА

Первым пришел Георгий Юнгов. В школе они сидели за одной партой и ладили больше других (а впереди все время толкались и ссорились Карпатов с Шелешевым, может, потому они и в жизни встали по разные стороны барьера). Высокий, подтянутый, выглядящий моложе своего возраста на десять лет, с щегольскими усиками, Юнгов, как всегда, был одет в шикарный дорогой костюм, модные туфли, свежую рубашку и благоухал французским одеколоном.

— Поздравь, я теперь парламентский корреспондент «Московских известий», — произнес он с порога. Тероян к приходу друзей-преферансистов прибрал в квартире, унес разбитые чашки в мусорное ведро, переоделся, задернул портьерой дверь в ту комнату, где спала девушка. Лекарство подействовало, она должна была проснуться только утром.

— А зачем тебе это надо? — спросил он.

— Еще одна высота, — ответил Жора. — Кроме того, интересно наблюдать, как лают и дерутся собачки всех мастей.

Юнгов был большим специалистом в самых различных областях. Он хоть и не получил высшего образования, но учился много и везде, схватывая знания на лету. Цепкая память, аналитический ум, умение общаться с людьми и входить к ним в доверие отличали его с юности. Два года он провел вместе с Терояном на медицинском. Ушел. Поступил на психологический факультет МГУ. Надоело и бросил. Чуть не закончил заочно юридический. Вдруг оказался среди будущих инженеров, в институте стали и сплавов. Зачем? Он, наверное, и сам бы не смог объяснить. Когда-то давным-давно пробовал поступить в цирковое училище, мечтал стать фокусником — и это у него неплохо получалось. У него вообще все шло легко, весело, «с песней», — как он сам любил говорить, хотя мало какое дело доводилось до конца. И все-таки он занял свою нишу. В журналистике. Как-то написал одну заметку, другую. Их опубликовали. Заметили. Стали предлагать темы, командировки. Сотрудничал с самыми разными газетами и журналами, поскольку был всеяден, мог писать обо всем. Но не «чего изволите?», а вкладывая в материал свой взгляд, причем столь замаскированный, что не каждый редактор мог сразу разобрать — что там между строк? Писал живо, с юмором. Это нравилось. Вскоре он приобрел вес в журналистике, накропал несколько публицистических книжек, пару-тройку из них в соавторстве, а кое-какие и вообще под чужой фамилией. Ему заказывали написать за «высокого дядю», он и не брезговал. Работа есть работа, а деньги не пахнут. Купил дачу, машину. Так и не женился, хотя женщины возле него вились всегда, причем самые красивые. Жил со своей сестрой-инвалидом, о которой трогательно заботился. Когда грянула «перестройка» меченого, начали вылетать стекла, трещать стены, ехать крыша, проваливаться фундамент, а затем и вовсе в полуразрушенном доме пошел шабаш ведьм и бесов, Георгий Юнгов не кинулся ни в какие крайности, не бегал с ведром, пытаясь залить пожар, не пил из кубка-черепа на брудершафт с нетопырями. Стоял в сторонке, глядел — чем закончится? Негромко поругивался. Но пиджак от чистки уберег. Потом, когда стало подтягивать живот, плюнул, объявил себя «независимым» и стал снова писать на разные темы, стараясь не касаться политики. Получалось скучно, нечитабельно. Пришлось как-то ориентироваться, определяться. И он аккуратненько поместился ровно в центре, где было спокойнее всего. Да и стрелы можно было метать хоть влево, хоть вправо, что его и устраивало…

Вторым пришел Владислав Шелешев. Прихрамывающий, с палочкой, хмурый и язвительный. С рождения у него был порок — левая нога чуть короче правой. Может быть, этот физический недостаток и подстегивал его всю жизнь, «выталкивал» наверх, заставлял постоянно доказывать себе и другим, что именно он — первый. Он даже и на уроки физкультуры в школе продолжал упорно ходить, хотя имел освобождение.

— А опер с Петровки опять опаздывает, — ехидно сказал он, осмотревшись. — Никак выслеживает бабушек у метро, торгующих редиской.

— Где уж ему ухватить такую рыбину, как ты! — корректно согласился Юнгов.

— О делах — ни слова, — напомнил им Тероян. — Что будем сегодня пить: чай или водку?

— Чай. И водку, — ответили оба.

Судьба Шелешева была расцвечена многими огоньками. Из-за своего увечья он не мог служить в армии, с детства мечтая о погонах, но зато умудрился как-то устроиться матросом в торговый флот и обойти на судне весь мир. Нрава вспыльчивого, жесткого, затевая в портовых городах драки, он успел посидеть в кутузках Индии, Гонконга, Панамы, Чили, Турции и был списан на берег во Владивостоке. Работал на заводе токарем и уже в те времена украдкой мастерил в ночные смены самодельные пистолеты и автоматы, надежности которых позавидовал бы и сам Калашников. За это и угодил в тюрьму на несколько лет. И больше, кстати, за решеткой не был. Бог миловал. Хотя и продолжал идти по тому полю, которое в это же время усиленно окучивал оперуполномоченный Карпатов. Промышлял ночной торговлей водкой, чуть-чуть иконами, потом — редкими камешками, золотишком с приисков, где у него были налажены связи. Завязать его на чем-нибудь было трудно — не подкопаешься, работал он осторожно, прощупывая каждый шаг, перепрыгивал через расставленные ловушки. Но досье в МУРе на него накапливалось. А в преступные авторитеты выбился так. Когда на улицы Москвы хлынула дикая торговля, звериный капитализм, а впереди замаячила приватизация, Владислав понял: его время. Он рассудил: если все бросились к выставленному корыту с помоями, то кому-то надо стоять рядом, чтобы оттаскивать назад за уши слишком уж зарвавшихся хрюшек. Пусть и другие похлебают — Бог велел делиться. Сколотил крепкую команду, обложили торговцев в своем районе данью, а те и рады — защита от беспредела появилась, хозяин пришел. Действовал он грамотно и справедливо. Сверх меры не брал, споры между молодыми бизнесменами решал четко, вникая во все тонкости, своих в беде не оставлял никогда. Вскоре вышел на такой уровень, что волей-неволей признали за ним право на владение части Москвы, перестали пробовать его команду на прочность. Отпор давать она умела, хотя Шель не любил доводить дело до лишней крови. Но случалось всякое…

Последним появился Олег Карпатов. Крепкий, жилистый, с профессиональным взглядом розыскника и с усмешкой на устах. Как всегда, он кипел энергией и каким-то неиссякаемым оптимизмом. Школьный заводила во всех играх, выдумщик, любитель розыгрышей и таинственных приключений.

— Так. Все в сборе, — констатировал он. — А я еле ускользнул от… супруги.

— И Маша не всадила тебе пулю дум-дум в ягодицу? — поинтересовался Шелешев.

— На этом самом месте у меня бронежилет, — успокоил его Олег.

— Тогда я спокоен за наши органы. То есть за ваши органы, — стал каламбурить Юнгов.

«Ну, поехала телега!» — подумал Тероян, которые редко принимал участие в их болтовне. Карпатов единственный из всей преферансной компании был женат. Причем обзавелся семьей очень рано, еще до службы в армии, взяв женщину старше его на пять лет да еще и с ребенком. Но это была такая роковая страсть, что все вокруг только диву давались. И мало кто думал, что брак будет прочным. На свадьбе гулял весь класс — еще не оперившиеся птенцы, а сидящий за столом безусый жених уже фактически был главой семейства. И горячо целовал в губы тоненькую женщину рядом с ним. Любовь оказалась крепкой, крепче печати в паспортах. Наперекор людскому недоверию и времени. Маша дождалась его возвращения из армии и шла с ним по жизни, как верная, любящая и любимая спутница. Он окончил высшую школу МВД, работал в органах, не пропуская ни одной ступени — патрульным, участковым, опером, начальником угро, получая и ранения, и награды, и звездочки на погоны. Способного розыскника пригласили в МУР, на Петровку. И уже десять лет он служил здесь, ведя самые сложные дела. Бандиты были и будут при любой власти, а значит всегда будут нужны те, кто станет с ними бороться. Но если сама власть становится бандитской — тогда сдавай кобуру и дуй на пивную кружку с пеной. Карпатов уже несколько раз хотел подать в отставку.

Рапорт лежал у него в столе. Маша отговорила. Да и теплилась еще какая-то надежда — что что-то все-таки изменится, не может же этот бардак продолжаться вечно? Он всегда мало интересовался политикой, но в последнее время начал задумываться: куда, кто и зачем ведет Россию? Кого хотят сделать из его детей? В семье сердце его успокаивалось и оттаивало. А со своим антагонистом Владей Шелешевым его связывала долгая и странная дружба-вражда. Он знал о делах Шеля, даже заглядывал в его досье из соседнего отдела, усмехался, листая страницы и вспоминая школьные проказы. И все равно продолжал встречаться. Что может быть добрее и чище воспоминаний детства?.. Четыре школьных приятеля, четыре «полковника» уселись за карточный стол. Перед тем они немного поболтали на кухне, взбодрились стопкой водки, хрумкнули маринованными огурчиками.

— Ну-с, начнем? — спросил Жора, сдавая колоду. И преферанс начался. Играли молча, лишь изредка обмениваясь односложными репликами. Конечно же, в ход шли и знакомые всем преферансистам шутки: «За что был убит начальник станции Жмеринка? За то, что он при трех тузах сказал: пас!» Через полчаса вновь отправились на кухню — поздравить победителей, Карпатова и Шелешева.

— Вот так происходит сращивание мафии с милицией, — произнес Жора. — И если бы я был сволочью, то написал бы о вас статью, как вы одной парой играете в карты. Олега погнали бы поганой метлой, а Влада опустили бы в бетон.

— Не смотри итальянских фильмов, — посоветовал ему Шелешев.

— Этим теперь никого не удивишь, — согласился Карпатов. — Все уже давно срослись, переплелись и совокупились.

— Сто раз прошу его хоть одним глазком дать мне посмотреть на мое досье, — пожаловался Влад. — Все равно мне все про меня известно. Нет, не дает. Просто любопытно — сколько на меня грехов повесили?

— Он считает себя санитаром. Знаю, — усмехнулся Олег. — Скоро доиграется в разбойников. Придется нам нового партнера подыскивать.

— А вы тогда ко мне на нары приходите. Подвинусь. Там и продолжим.

— Да тебе не нары светят, а кое-что похуже.

— Все под Богом ходим. Хочу тебя спросить, Олег. Кто первым вошел в Царствие Небесное? Ну, разумеется, после Христа? Карпатов несколько секунд смотрел на Шелешева, соображая.

— Не знаешь, хотя и начал ходить в церковь. А я скажу. С Ним распяли двух разбойников, одного по правую, а другого по левую сторону Его. И сбылось слово Писания: «и к злодеям причастен». Один из повешенных злодеев злословил Его и говорил: если ты Христос, спаси себя и нас. Другой же, напротив, унимал его и говорил: или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? — Шелешев выдержал паузу, чтобы смысл сказанного дошел до сознания. Он словно читал по писанному: — И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли; а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня. Господи, когда приищешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю. Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого… Вот так-то, друзья мои.

— Ну и память! — выдохнул Жора после некоторого молчания.

— Дело не в памяти. А в вере, — возразил Влад.

— Значит, есть разбойники по левую руку, и есть — по правую, произнес Тероян. — А ты?

— Какого хрена ты тут проповедуешь, когда за тобой такой хвост тянется! — взорвался Олег. — Мог бы порассказать, да не буду. Тоже мне, святой Матфей выискался!

— Да я, может быть, больший христианин, чем ты! — сказал Влад. — Чем вы все, вместе взятые. Я вам рассказал притчу из Святого Писания, а вы подумайте. Бог создал человека думающим.

— Ладно, пошли играть, — примирительно промолвил Жора. — Всем нам есть в чем покаяться.

Они расписывали вторую пульку, когда Олег, оторвав взгляд от карт и посмотрев на Терояна, вдруг спросил:

— А что это у тебя там за женские туфельки в коридоре, под тумбочкой? Кого ты тут прячешь?

— Труп! — фыркнул Жора, кивнув на соседнюю комнату. — И я заметил — он все время словно прислушивается к чему-то. Женщина красивая?

— Отстаньте от него. Если бы хотел — давно познакомил, — вступился Влад. — Видно боится, что ты, Жорка, уведешь.

— И уведу. Если понравится.

— Так покажешь старым друзьям или нет?

— Нет, не покажет. Посмотри на его лицо. Сфинкс.

— Синяя Борода.

— Маньяк-Квазимодо. Ты его, Олег, по окраинам ищешь, а он под носом сидит.

— Да хватит вам. Тут совсем другая история, не то что вы, дурни, думаете, — произнес наконец-то Тероян.

— А какая?

— Выкладывай.

Слово за слово они вытянули из него все, что произошло с ним утром. Он не рассказал только о том чудесном видении на проселочной дороге. Говорил он неохотно, отрывисто, но в конце предположил, что девушка, возможно, испытала сильный шок, став свидетельницей какого-нибудь преступления.

— Или просто стукнулась головой о дерево. Спьяна, — желчно усмехнулся Влад. — Часто ли у тебя, Олег, свидетели теряют память?

— Да всегда, если это им выгодно! Но тут, насколько я понимаю, чисто медицинский случай. Думаю, такое возможно. Страх, ужас — вполне могут что-то повредить в головке. Особенно если у тебя слабые нервы. Так, медик?

— Сильное, внезапное потрясение — одна из причин амнезии, — согласился Тероян. Ему был не совсем приятен этот разговор, но отступать было поздно. Они еще продолжали играть, но как-то по инерции, без охотки.

— А зачем ты вообще привез ее сюда? — спросил Жора. — Сдал бы в больницу.

Тероян не ответил, потому что и сам не знал — зачем?

— Или ты сам надеешься ее вылечить?

— Человеческий мозг — тайна за семью печатями, — осторожно сказал Тероян. — И исцеление в подобных случаях — непредсказуемо. Оно может наступить через год, десять лет, а может и через месяц, неделю. Она не помнит, что с ней случилось и частично свое прошлое: имя, где живет… Но все рефлексы сохранились, а это уже важно. Она говорит, отвечает на вопросы, интересуется окружающим. Я не удивлюсь, если начнет читать стихи или вспомнит что-нибудь из истории Древней Греции. То есть заблокирована лишь какая-то часть памяти. Можно снять эту блокаду.

— Каким образом? — вновь спросил Жора. — Ты хирург, а не психолог.

Тероян обвел приятелей взглядом, отложив карты.

— Если узнать, что ее так испугало, — ответил он.

Остальные тоже положили карты на стол. Наступило молчание.

— Пойду взгляну, — сказал Жора и, прежде чем хозяин успел остановить его, быстро поднялся, подошел к портьере, отодвинул ее и скрылся в соседней комнате. Через полминуты он вернулся.

— Красивая девушка, — сообщил он. — Теперь я понимаю тебя, Тим. Игра стоит свеч.

— Это не игра, — устало отозвался Тероян. — Все гораздо серьезнее. Я и сам еще во многом не уверен.

— Но как ты надеешься выяснить причину ее потрясения?

— Это, скорее, по части нашего сыщика, — усмехнулся Влад. — Не век же ему за мной гоняться.

— Где ты, говоришь, ее подобрал? — спросил Олег.

— В харчевне «Три поросенка и одна свинья», — напомнил Жора. — Знаю я это место. У меня дача в десяти километрах, по Ярославке. Я был там пару раз. Кормят ничего, вкусно. А почему такое название — угадайте?

— Поганое это место, — перебил его Влад, но больше ничего не добавил.

— Пойду-ка и я взгляну. Может, она проходит по нашей картотеке, сказал Олег, не спеша поднялся и направился в соседнюю комнату, не спрашивая разрешения у хозяина. Минуту спустя он сидел за столом.

— Нет, лицо незнакомое, — нахмурившись, произнес он. — Но удивительно красивое. Жаль, если к ней не вернется память. А что там были за парни?

— Какие-то металлисты-сатанисты.

— Видишь ли, Тим. Такие случаи не относятся к нашему ведомству. Нет потерпевшей — нет преступления. Она же не может заявить, что с ней произошло? Все это лишь твои предположения. Следов насилия тоже нет. Может быть, Влад прав, и она всего-навсего стукнулась головой о дерево?

— Когда ползла за еловой шишкой? А вечернее платье ранним утром? И вот еще что, — Тероян сходил за молодежной газетой и показал приятелям фотографию мальчика. — Здесь, в квартире, ее испугало это лицо.

— Маньяк-Квазимодо, — кивнул головой Олег. — Мы сейчас ведем это дело.

— Ну и как, продвинулись хоть немного? — насмешливо спросил Влад. Олег не ответил, продолжая смотреть на фотографию.

— Будь я судмедэксперт, то прежде всего провел бы гинекологическую экспертизу, — сказал Юнгов. — Возможно, ее изнасиловали. А это уже — шок.

— Вообще-то, Жора прав, — согласился Олег. — Но опять же, были бы царапины, кровоподтеки, разорванное платье. Платье ведь целое?

— Да.

— Кстати, что там у нее в карманах?

— Я не проверял.

— Так принеси его сюда. Осмотр личных вещей входит в мои обязанности.

Тероян сходил в комнату, взял голубое платье, мельком взглянув на девушку, а возвращаясь обратно, столкнулся на пороге с Владом.

— Мне тоже охота взглянуть, — пояснил он. — Если она не проходит по картотеке Карпатова, то, может быть, есть в нашей.

Наклонившись, он всматривался в ее лицо.

— Нет, — сказал наконец он. — Но чертовски красива, они правы.

Тероян задернул портьеру и протянул платье Олегу.

— Ищи, — сказал он.

— Ищи! — передразнил его тот. — Думаешь, мне охота по чужим карманам лазить? Но вечно за вас приходится всю работу делать… А ты-то сам, кстати, — оторвавшись от своего занятия, спросил вдруг он. — Ты-то что там делал в такую рань? На рыбалку, что ли, ездил?

— Угадал, — немного смутившись, ответил Тероян. — Червей копал.

— Или закапывал, — многозначительно произнес Жора.

— Вот, нашел! — торжественно объявил Олег. Кроме маленького носового платочка он положил на стол две визитные карточки. — Больше ничего нет.

На одной карточке — с красивыми вензелями — позолоченными буквами было написано: «Доктор Саддак Хашиги. Президент корпорации „Абуфихамет“». Ниже шло несколько телефонов и факс. На обороте тот же текст был переведен на один из восточных языков. Другая визитка была какая-то странная, всего два слова — имя и фамилия: «Глория Мирт». И больше ничего, ни адреса, ни телефона, ни кто вообще такая эта Глория Мирт?

— Итак, что мы имеем? — спросил Олег, когда обе визитки были тщательно изучены его приятелями. — Первое. Возможную жертву возможного преступления. Второе. Предполагаемое место, где было совершено преступление — район харчевни «Три поросенка». Третье. Подозреваемых — тех парней на мотоциклах, у которых отбил девушку Тим.

— Я бы не исключил и самого хозяина харчевни, — проворчал Влад.

— И четвертое. Последнее. — Две визитные карточки. На одной из них, может быть, указано имя самой жертвы.

— А другая?

— Другую будем проверять, — улыбнулся Олег, пряча визитки в карман. Я позвоню тебе завтра, если нащупаю что-нибудь интересное.

— Пятое, — произнес вдруг Влад. — Ты забыл про пятое. Про эту вот фотографию, которая вызвала у девушки нервный срыв, — и он постучал костяшками пальцев по газете.

— Вряд ли существует какая-то связь между маньяком-Квазимодо и Глорией Мирт — будем пока так ее называть. Скорее всего, ее напугал сам снимок. Возьми любой номер этой газетенки, и у тебя волосы встанут дыбом. Но не будем исключать и этой версии, — согласился Олег.

— Не выпить ли нам еще по стопке? — предложил Юнгов. — Что-то жарко стало от вашего расследования.

Все поддержали его и пошли на кухню, но в дверях столпились, пропуская друг друга вперед. Первым, как всегда, протиснулся Влад.

— А теперь Карпатый! — приказал он «жегловским» голосом. — Я сказал Карпатый!

— Да будет тебе, — успокоил его Олег. — Это моя реплика. Кстати, ты, профессор Мориарти, мог бы тоже помочь, если бы проверил по своим каналам эту харчевню, да и вообще весь тот район. Ведь не свалилась же девушка с неба!

И вновь Терояну вспомнилась незнакомка на проселочной дороге, растворившаяся в солнечных лучах, и он даже испытал желание рассказать об этом случае школьным приятелям.

— А я, пожалуй, наведу справки о докторе Хашиги, — услышал он голос Юнгова. — Где-то мне встречалось это имя. Кажется, в кулуарах Думы.

— Давайте, ребята, действуйте, — подбодрил их Олег. — Тим же пока будет вынашивать ее, как кенгуру, в сумке. Едва он произнес это слово, как Терояна осенило.

— Сумка! — произнес он, приподнимаясь. — У меня же в машине лежит ее сумочка. Может, и не ее, но хозяин харчевни назойливо всовывал ее в руки.

— И ты молчал? — покачал головой Олег. — Быстро тащи ее сюда. Горе мне с вами.

Хватило пяти минут, чтобы спуститься по лестнице вниз, открыть машину и подняться наверх.

— Так, — профессионально сказал Олег, беря сумочку в руки. Наплечная, средних размеров, из кожзаменителя, производство воронежской фабрики, срок носкости лет десять. А ну-ка поглядим что внутри.

Он потянул молнию и вывалил содержимое на стол. Сигареты «ЛМ», зажигалка, связка ключей, еще один длинный массивный ключ, маленькая записная книжка, авторучка, скомканный листок календаря, пузырек с таблетками, две бумажки по пятьдесят долларов, половинка разорванной фотографии, две кассеты — для магнитофона и видео, губная помада, пудреница, серебряный перстень с печаткой и вензелем, очки… Но внимание всех сразу же привлек всего один предмет. Хирургический скальпель с запекшейся на лезвии кровью.

Глава третья

ВИД НА ЖИТЕЛЬСТВО

До того как девушка окончательно проснулась, а произошло это в десятом часу утра, Тим Тероян убрал из комнаты и спрятал все предметы, которые могли бы вызвать ее испуг: две маски африканских колдунов, подаренные ему Владом Шелешевым, еще когда тот плавал на торговом судне, валявшиеся на столе ножницы, журналы, статуэтку Будды… Беда в том, что он не знал, что может в очередной раз напугать ее? На всякий случай он снял со стены и картину, где застывшая в песках кобра изготовилась к броску — память о его службе в гарнизонах Таджикистана. В отличие от этой безобидной, нарисованной змеи, другая — невидимая, поразившая девушку в мозг, была куда страшней и скрывалась в чьем-то человеческом облике. В чьем, где, на кого еще нацелено ее жало? Что может противостоять ее смертельному яду? Тероян ощущал какую-то разливающуюся вокруг него опасность, затаившуюся угрозу, которая вошла в его жизнь вместе с появлением девушки. Но не она сама была тому причиной, виной. Она всего лишь жертва, случайная или выбранная нарочно, и ей теперь предстоит самая беспощадная война, которую только может вести человек — один против всего мира. За право возвращения в него.

Вчера они вчетвером засиделись допоздна, разбирая вещи из сумочки Глории Мирт. Впрочем, такие сумки носили и мужчины, и женщины, и сказать с полной уверенностью, что она принадлежит ей, — было нельзя. Конечно, помада и пудреница — атрибуты девушки, но они могли оказаться там и чисто случайно. Предметов было много, но точно столько же возникло и вопросов, которые сталкивались друг о друга, но не соединялись, подобно шарикам ртути. Для чего предназначался скальпель со следами крови? Вот главное, на что хотел бы получить ответ Тероян. Что означает половинка фотографии, где осталась лишь часть щеки, подбородка и обнаженный торс мужчины по пояс, причем под левым соском был обведенный красным фломастером круг и указывающая на него стрелка. Стрела била прямо в сердце. Что это? Символ любви, угроза мести? Перелистанная записная книжка мало что прояснила. Там вообще была какая-то абракадабра из цифр и отдельных букв, вроде биржевой летописи брокера. Без специального ключа здесь было не разобраться. По уверенному мелкому почерку можно было сказать, что записи делал мужчина, привыкший к аккуратности. Но на скомканном листке календаря — 13 июля почерк был совсем другой. Торопливый, размашистый. Несколько слов, часть из которых была сокращена: «После позв. ир. Пять, не мень.» «Позв.» — это, очевидно, позвонить. «Не мень.» — не меньше?

А что означает «ир.»? И после чего позвонить? Тринадцатое июля наступит через восемнадцать дней. Тот, кто оставил листок в сумке, сделал это специально, чтобы не забыть о дате. С этим еще предстоит разобраться. Как и с таблетками в пузырьке, одну из которых Карпатов взял с собой для химической экспертизы.

Какую-то ясность могли внести кассеты, но видеопленка оказалась пустой, а магнитофонную запись они прослушали до конца, морщась и вздрагивая от дикой какофонии звуков, которую трудно было назвать музыкой. Скорее скрежетом ножей по стеклу, взрывом петард и воем ошалевших мартовских котов на крыше. После такого прослушивания болела голова и хотелось выйти на свежий воздух. Так и не придя ни к каким определенным выводам, приятели расстались, а Тероян провел остаток ночи в кресле, напротив спящей девушки, держа под рукой шприц с реланиумом и изредка погружаясь в мутное, дремотное состояние.

Как врач, он представлял, что есть два пути для излечения Глории Мирт. Один из них длительный, постепенный, связанный с приемом специальных препаратов и лекарств, и тогда потребуется помещение ее в стационарную клинику, наблюдение специалистов-психологов, долгие месяцы, а может быть, и годы надежд и тревог. И в конце концов все может оказаться впустую. Часто люди после подобных травм так и не приходят в себя. Кроме того, будет упущено время, когда еще есть возможность использовать второй путь радикальный. Она находится сейчас в том состоянии, когда где-то в подкорке ее сознания дремлет оставившая ее память, готовая вырваться, если мозг также не будет спать, бездействовать. Если она вновь соприкоснется с тем же, что ввергло ее в шок. Это опасный путь, связанный с повторным испытанием, с помещением ее в ту же ситуацию, через которую она уже прошла.

Стресс стирается наложением нового стресса, дублирующего первый. Что грозит в этом случае? Мозг может просто не выдержать подобного напряжения, тогда разум окончательно оставит ее. Имеет ли он право подвергать ее жизнь такой опасности? Такому страшному эксперименту? Нет, разумеется, если речь идет о том, что весь путь назад, шаг за шагом, до того момента, когда в ее сознании вспыхнула молния и обожгла некоторые участки мозга, она проделает одна. Но ведь этого не будет. Она не останется в одиночестве. С ней вместе весь путь проделает и он, Тим Тероян. И, зная об этом, ощущая его поддержку, она будет уверена, что находится в безопасности, что прямого контакта с тем ужасом не произойдет. Получится «эффект зрительного зала», когда летящий на тебя поезд не страшен, как бы ни был искусен монтаж. Но вид этого поезда, надвигающейся катастрофы произведет определенные подвижки в коре головного мозга. Такие же невидимые, но ощущаемые, какие происходят и в земной коре каждое новолуние.

Да, так и будет, подумал он, устраиваясь поудобнее в кресле. Теперь он не может оставить ее одну в ставшем незнакомом и враждебном мире. Слишком уж его затянула вся эта история. Не может ни как врач, ни просто как человек. Но прежде всего надо выяснить истоки болезни, тот вирус, который ее поразил. Тим Тероян продремал до семи утра, потом принял душ, приготовил легкий завтрак и стал ожидать пробуждения девушки.

Он услышал, как в комнате скрипнули половицы и кашлянул пару раз, а затем начал беспечно насвистывать мелодию. Надо чтобы девушка не увидела его внезапно, а хотя бы вспомнила вчерашний день. Впрочем, Тероян не сомневался, что так и будет. Память девушки теперь делилась на две части: до шокового потрясения и после. И все что было до — представляло разорванную в некоторых местах цепочку, которую необходимо соединить вновь. В комнате на некоторое время наступила тишина. Она прислушивалась. Потом осторожно открыла дверь и вышла, одетая в то же голубое вечернее платье.

Тут только Тероян подумал о том, какой же он идиот — ведь у девушки ничего с собой нет: ни другой одежды, ни смены белья ни даже зубной щетки. Он взял ее, почти как библейскую Еву из рая — нагой. А это не кошка, которая может умываться язычком. Здесь нужны десятки разных вещей, чтобы Глория не чувствовала себя неуютно.

— Доброе утро! — сказал он приветливо, но и с некоторой тревогой, ожидая ее реакцию.

— Утро доброе! — отозвалась она, немного смущенно. Она улыбнулась, и в глазах ее был спокойный синий свет. У Терояна отлегло от души, и он вновь поразился ее красивому лицу, чуть припухшему со сна. В нем не было красоты рекламной, навязываемой вам, его не могла бы иметь женщина с характером пустым, капризным или вздорным, оно было создано из того благородного материала, который существовал во все эпохи и двигал лучших мужей на подвиги и безумства ради обладания им. Иметь такое лицо, внешность, плавные движения — тоже было даром от Бога, и растратить его впустую, разменять на пустяки, погубить — было бы преступлением против самого себя. Сложно было определить — какой национальности девушка. Если ее зовут действительно Глория Мирт, то… Прибалтика? Польша?.. Но речь ее была правильной, без намека на акцент, и если уж считать ее иностранкой, то Тероян почему-то решил, что ей больше бы подошла такая солнечная страна, как Италия, чье небо подарило свой цвет глазам девушки.

— Как вы себя чувствуете… Глория? — спросил он. Девушка некоторое время молчала, словно обкатывала это имя на языке.

— Значит… так меня зовут? — произнесла наконец она.

— Я не уверен. Но иного имени пока нет, — улыбнулся Тероян. Попробуйте примерить на себя пока это.

— Ну что же! — вздохнула девушка. — Пусть будет Глория.

— А как зовут меня, вы помните?

— Тим Тероян, — отозвалась она. — Что со мной произошло?

— Не знаю. Вот это мы и будем выяснять. Я врач и постараюсь вам помочь, — Тероян поднялся. — А пока не загружайте свою голову. Идите в ванную, примите душ, можете воспользоваться моим халатом, — на полочке есть запасная зубная щетка. Потом мы позавтракаем, сходим в магазин и купим вам все необходимое. Вы согласны?

Девушка смотрела на него внимательно, испытующе, но без тени тревоги.

— Похоже… у меня нет выбора, — произнесла она.

— И вы будете следовать моим советам?

— Что же мне остается?

То, как она произнесла эту фразу, не понравилось Терояну.

— Я прошу вас, не чувствуйте, что вы попали в какую-то зависимость, промолвил он. — Не берите на себя еще и эту ношу. Нас связывает только медицинский аспект. Вы — пациент, попавший в беду, я — ваш лечащий врач. И больше ничего.

— Хорошо, — согласилась она и наконец-то улыбнулась.

— Вот и отлично, — улыбнулся в ответ Тероян. Впрочем, ему лишь показалось, что он так сделал, поскольку жизнь давно освободила его от этой способности — улыбаться. И большей частью выражение его лица оставалось каким-то сурово-мрачным, словно он только что вернулся с похорон. Чьих? Скорее всего, своих собственных.

— Ну а пока примите вот это, — добавил он, протягивая на ладони таблетку. — Ничего страшного, простое успокоительное, мепробамат. Я не хочу, чтобы ваши нервы вновь подверглись такому же испытанию, как вчера. Молчите! — предостерегающе сказал он. — Не надо ничего объяснять, пока не время. Вас напугал снимок в газете, это естественно. Предупреждаю заранее: я не собираюсь постоянно пичкать вас транквилизаторами, как какой-нибудь терапевт. Их я считаю величайшими бездельниками в медицине. Я хирург и мне часто приходится резать по живому. Я привык к радикальным средствам. Что поделаешь. Вы хотели что-то спросить?

— Да, — девушка взяла таблетку и проглотила ее. — Надеюсь, вы… не отрежете мне голову? И еще. С терапевтами мы выяснили, а как вы относитесь к зубным врачам?

— Мне нравится, что у вас есть чувство юмора, — усмехнулся Тероян. Он не ожидал подобного от девушки.

— А вы что же, посчитали меня полной идиоткой? — спросила она, вновь улыбнувшись. И Терояну вдруг на миг показалось, что она притворяется, что ничего с ней не произошло и девушка совершенно здорова, что все это какая-то непонятная, отвратительная игра, в которую он оказался втянутым помимо собственной воли. Но в ее синих глазах, несмотря на улыбку, было столько безумного, неподдельного отчаяния, столько бессилия, что он тотчас же отогнал эти мысли.

— Нет, нет и нет, — произнес он, отвечая на ее веселый вопрос. — Я считаю, что с вами приключилась не только беда, но, возможно, и сейчас вы находитесь в какой-то опасности. Я чувствую это. Врач должен чувствовать болезнь. И я почти уверен, что знаю, как вам помочь.

— Почти?

— Да. Только мы должны оба помогать друг другу. Оба. Вы — тем, что доверитесь мне. Иначе все мои усилия будут напрасны.

Он замолчал, желая, чтобы до девушки дошел не только смысл сказанного, но и энергетические волны его воли, убежденности. А потом добавил:

— И голову я вам не отрежу, а к зубным врачам отношусь с нескрываемой скукой.

— Почему?

— Потому что привык к боли. Так что вы скажите? Она произнесла эти три слова, которых он ждал:

— Я верю вам.

Затем легко поднялась и, проходя мимо него, обронила: — Значит, я могу воспользоваться вашим халатом? Почему-то ужасно глупо чувствую себя в этом платье…

Тероян блестяще приготовил свое любимое блюдо — яичницу с помидорами, заварил чай, и они завтракали, представляя странную молчаливую семейную пару: он в строгой и темной рубашке и она, утонув в его зеленом халате. Девушка изредка, с любопытством поглядывала на него, рассматривала. А Тероян большей частью прищуривался на окно, словно выверял количество деревьев в сквере напротив.

— Тим Тероян, — сказала вдруг девушка. Она произнесла два эти слова, как какое-то заклинание. — Странно… Вы не похожи на армянина. У вас славянское лицо. Почему так?

— А я и есть чистокровный русский. Предки мои все из Калужской губернии. Забавная получилась история, — пояснил он. Есть там село Троино, и все в нем живут Троины, как водится. Но когда дед пошел на первую мировую войну, его какой-то писарчук в полку записал, как Тероин. Вставил лишнее «е». А уже при советсвой власти, другой идиот, с похмелья видно, отцу моему поменял в паспорте «и» на «я». Вот и получилось — Тероян. Вроде как Микоян. Может, и нарочно сделал. А Тим — просто сокращенное от Тимофея. Так я привык, так меня все и зовут.

— А нельзя вернуться назад, в Троино?

— Можно. Только зачем? Поздно уже. Стар я для превращений. Да и не вижу в том особого смысла.

— Ну не стройте из себя такого уж дряхлого старца, — в голосе девушки звучала насмешка. — Вам ведь не больше сорока?

— Прибавьте еще двадцать лет, — пошутил Тероян-Троин. Ему почему-то нравилось с ней разговаривать, хотя вообще-то он уклонялся от пространных бесед, особенно, с женщинами. Ему нравились и ее глаза, их васильковый цвет, лукавая пытливость, и он боялся лишь, чтобы в них снова не заплескалось бессильное отчаяние.

— Значит, вы тоже влезли в чужое имя. Как в брошенную на дороге шкурку змеи.

— Почему… Глория?

— Я не уверена, что меня зовут именно так. Я не могу уловить в этих звуках чего-то близкого, родного.

— Продолжайте, — попросил Тим, поскольку девушка замолчала, глядя в окно. — Что вы чувствуете, когда… когда думаете о детстве? Первые яркие впечатления? Говорите, вы должны это помнить.

— Да… — ответила наконец девушка. — Море… солнце, меня ведут по песку. Кто? Я не могу вспомнить лица. Наверное, родители. Плещутся волны. Смех. Я вижу лишь отдельные фрагменты. Радость, дети. Почему вы спросили о детстве? Почему? — она смотрела прямо в глаза Терояну, а губы ее начинали предательски дрожать. — Почему?

Тим накрыл ее руку ладонью, успокаивая.

— Все, хорошо, — сказал он. — Мы снова здесь, выпейте чая. Сейчас мы соберемся и пойдем по магазинам — это увлекательнейшее занятие, особенно для молодой девушки, — он понял, что именно той темы — детства — нельзя касаться ни в коем случае, и говорил быстро, отвлекая ее внимание, возвращая ее к себе. — Что скажете, то и будем покупать. Вам много чего надо, а я люблю тратить деньги. Для того они и предназначены. Но я не большой знаток в женских одеяниях. Привык к белым, медицинским халатам сестры в них подобны ангелам небесным. Впрочем, так оно и есть. Вы что-нибудь смыслите в медицине?

— А вы знаете, — девушка уже успокоилась. — Мне кажется, я имею к ней какое-то отношение…

— Да? Чудесно. Как-нибудь я вас проэкзаменую. Когда будет время, — и в этот миг Терояна остро кольнула мысль об окровавленном скальпеле в сумочке.

— Наверное, скоро я стану вам в тягость, — чуть грустно произнесла Глория. — Куда вы меня тогда денете? Сдадите в архив, в больницу? Или отвезете на учебную кафедру в качестве экспоната.

— Нет. Я вас зажарю в духовке и съем. Не говорите глупостей. Кстати, как вы познакомились с теми мотоциклистами у харчевни? — Тероян вновь ступил на опасную тропинку над простиравшейся бездной. Но девушка отнеслась к этому неожиданно спокойно.

— Не знаю, — просто ответила она. — Я не помню. Тероян вынул из ящика стола пачку сигарет «ЛМ».

— Если вы курите, то — пожалуйста, — произнес он. — Только такие.

— Замечательно. Мои любимые, — ответила Глория. — Но — благодарю. Я редко когда выкуриваю одну-две сигаретки за день.

— А больше и не надо, — согласился Тероян. — Значит, проживете на один-два десяток лет больше. Тогда — в путь? Даю вам на сборы, по-военному, десять минут.

— Слушаюсь, господин полковник! — весело отозвалась девушка, угадав его настоящее звание.

Ближе всего было покупать вещи на бывшей Выставке Достижений Народного Хозяйства. Сейчас, конечно, не было никаких достижений, ни вообще какого-либо хозяйства, лишь одна большая Зона. Зона эта называлась Москвой, где, правда, еще сохранялись кое-какие крохотные островки свежести и разума. Но в целом эта гниющая Зона источала миазмы безумия, разврата, лени и подлости, где стреляли и насиловали налево и направо, без разбора.

Тим Тероян и Глория Мирт, два человека с чужими именами, шли к бывшей ВДНХ, оставив «Жигули» у дома, шли пешком, поскольку погода сегодня была солнечной, светлой, теплой, и это явление казалось самым удивительным в теперешней Москве. Вроде бы и климат здесь должен бы соответствовать ее нынешнему характеру — быть злым, колючим, убивающим медленной смертью. Шли по улице Цандера, по улице Королева, мимо телецентра, мимо его затаившихся, закрытых наглухо окон.

Они шли и, конечно же, разговаривали о другом, о каких-то незначительных пустяках и не было в их беседе почти никакого смысла, кроме одного: своими пустяковыми вопросами, осторожными замечаниями Тим Тероян прощупывал реакцию девушки, как бы держа руку на ее пульсе — вот он оставался ровным, вот убыстрялся, вот стремительно набирал силу, и тогда он искусно гасил бешеный ритм, возвращая его в спокойное состояние. Это походило на сложную радиоигру двух разведчиков, один из которых посылал в эфир дезинформацию, а второй обрабатывал ее и отделял зерна от плевел. Или выглядело, как состязание в прятки, где скрывшийся в темном доме человек своими перемещениями помогает обнаружить себя противнику.

Из беседы с Глорией Тим сделал для себя следующий вывод: девушка, несомненно, получила хорошее воспитание, она образованна, умна, наблюдательна, обладает как техническими, так и гуманитарными навыками. Единственное, что она не может вспомнить из прошлого, — свою личную нить в нем, свое место в оставшейся позади жизни. Она как бы родилась заново день назад, но с уже огромным грузом знаний двадцатипятилетнего человека, не потратившего свое драгоценное время лишь на увеселительные развлечения. Но это рождение оказалось страшным для появившегося на свет существа, оно прошло в муках, с чудовищной болью, ужасом, с присутствующей рядом смертью.

На Выставке они прошлись по ряду магазинчиков, киосков, мимо торгующего люда, где можно было выбрать все необходимое для молодой женщины, правда, под французской наклейкой вполне мог оказаться одесский брак. Но Тероян исправно платил за все, что приглянулось Глории. А приглянулось ей не так уж и много: темно-вишневые брючки из вельвета, такого же цвета мягкие туфельки, кремовая блузка, легкий синий плащ, молодежные джинсы с кроссовками, кое-какие мелочи: гребень, косметика… Там, где продавалось женское белье, Тероян, оставив ей деньги, деликатно ушел в сторону. Он знал, что под этим шикарным вечерним платьем от Кардена на девушке больше ничего нет, ни единой нитки. Вчера, когда после укола реланиума она наконец-то успокоилась и уснула на его руках, и он отнес ее в постель, а потом раздел и укрыл одеялом, Тим видел всю ее прекрасную наготу, беззащитное, но непорочное под его взглядом юное тело.

Домой они вернулись к половине первого. Тут-то и позвонил Георгий Юнгов. Без долгих расспросов он сказал:

— А приезжайте-ка ко мне на Тайнинскую через пару часов. Я кое-что выяснил насчет доктора Саддака Хашиги. Он живет как раз в тех местах, где ты встретил девушку. Возле Медвежьих Озер. У него там целое поместье. Это иранский миллионер. Дело, Тим, весьма серьезное. Остальное — при встрече, и Юнгов повесил трубку.

Тероян покрутил головой, вращая ее слева направо, что вошло у него в привычку после того осколочного ранения. Да это как-то и снимало периодически возникающие боли в висках. Глория ушла в свою комнату — теперь уже «свою», где ей не терпелось, как любой молодой и привлекательной женщине, примерить обновы. Отрывать ее от этого занятия было бы бесчеловечно, и Тероян решил ехать один. К тому же ему хотелось сначала самому выяснить, что имеет в виду Жора под этим «серьезным делом». А через минуту позвонил Олег Карпатов.

— Где ты бродишь? — сердито прорычал он в трубку. — Ты выяснил хоть: ее эта сумка или не ее?

— Я только узнал, что «ЛМ» — ее любимые сигареты, — тихо ответил Тероян, отворачиваясь от закрытой в комнату девушки двери. — Но этого мало.

— Конечно, мало, — язвительно согласился полковник МУРа. — «ЛМ» пол-Москвы курит. Идиот, там же есть очки, надень их на нее, и все станет ясно. А если они подойдут, так пусть напишет что-нибудь, там же есть записная книжка, сличи почерк. Пользуется ли она той губной помадой или нет? Любит ли эту музыку? Учить вас всему надо!

Тероян стерпел. Он привык терпеть — научился этому у раненых.

— А ты что узнал о Глории Мирт? — спросил он.

— Пока ничего. У нас не зарегистрирована. В паспортных столах Москвы нет. Каким ветром ее сюда занесло? Может, это вообще вымышленное имя? Буду связываться с другими городами, искать через компьютерную сеть.

— А через посольства этого припадочного СНГ?

— А может, еще дать запросы в Париж, Лондон, Нью-Йорк? У меня что, другой работы нету? И так торчу здесь в субботу, которую все честные евреи чтут как выходной.

— Не прикидывайся обрезанным, Олежек.

— Ладно. Теперь об этих таблетках. Это циклодол. Если выпить штук десять, да запить стакашкой водки, то…

— Знаю, не учи врача, кретин, — отомстил Тероян. — Реакция — дикое возбуждение, необузданность. Наркотик наоборот.

— Тогда последнее, — смирился Карпатов. — Хашиги — иранский миллионер, живет неподалеку от тех мест, где ты подобрал девушку, возле…

— Медвежьих Озер, — продолжил Тероян. — Об этом мне уже звонил Жорка.

— Дело там серьезное, — добавил Олег с интонацией Юнгова.

— Вот так же и он сказал, слово в слово.

— Остальное — при встрече.

— Вы что, сговорились?

— Ну не телефонный это разговор!

— Я же знаю, ты звонишь не из своего кабинета на третьем этаже, а из будки, где-нибудь на Чеховской.

— Угадал! — радостно и уважительно отозвался Карпатов. — Стану я пользоваться служебным телефоном. Еще не знаю, под колпаком какого Мюллера нахожусь? Столько их, гадов, расплодилось за последнее время! Но вот что я тебе скажу, умник. Ничего без меня не предпринимай, никаких самостийных действий. Усек? А вечером, часикам к семи, приезжай вместе с Глорией, или как ее там? — ко мне, домой. Думаю, общение с Машей пойдет ей на пользу, да и нам есть о чем потолковать.

— Ладно, — согласился Тероян, вешая трубку. Но далеко отойти от телефона ему не удалось. На сей раз звонил Влад Шелешев, и разговор был краток. Он лишь как-то туманно сообщил, что тот район находится под чужим влиянием, но мотоциклистов ищут, а хозяина харчевни вскоре начнут тихонько простукивать. И все. «Никто ничего толком не объяснит», — подумал Тероян, но все равно был рад всем трем звонкам своих старых приятелей. Видно, осталось еще между ними что-то помимо преферанса… Он посмотрел на часы пора было ехать к Юнгову на дачу, на Тайнинскую.

Тероян поднялся и постучал в комнату Глории.

— Нельзя! — услышал он ее голос. Пришлось ждать минут пять, прежде чем она вышла, одетая в те темно-вишневые брючки и кремовую блузку. Все сидело отлично и подчеркивало что надо. Терояну захотелось сделать ей какой-нибудь комплимент, но он не нашел ничего лучшего, чем сказать:

— По-моему, ткань очень прочная.

Глория мило улыбнулась в ответ на эту нелепую фразу.

— Я ненадолго покидаю вас, — смущенно произнес Тероян. — Часиков до пяти. А вы никому не открывайте ни при каких обстоятельствах. И не подходите пока к телефону. Могу я оставить вас одну?

— Конечно, — сказала она. — Я знаю, что еда в холодильнике, а газовая плитка включается посредством зажигания спички. Спичка — это такая маленькая палочка…

— Ну хорошо, хорошо, — остановил ее Тим, поднимая обе руки. — Будьте снисходительны. Да, вот еще что. Вечером мы приглашены в гости. В форму одежды почему-то входят очки, — он достал их из ящика и протянул девушке. Ну-ка, примерьте.

Она послушно нацепила их на нос, разом преобразившись в глуповатую классную даму.

— Но я же ничегошеньки не вижу! — возмутилась Глория.

— Тогда снимите и выбросьте в окно. Явимся без очков. Скрывать за ними такие чудесные, синие глаза — измена Родине, — этот комплимент, вырвавшийся как-то сам собой, прозвучал уже несколько лучше. А у Терояна сразу отлегло от сердца, когда он подумал, что сумочка с ее неприятным содержимым, все же, очевидно, не ее. Он еще раз взглянул на Глорию, которая, словно позабыв о нем, стояла перед зеркалом, поворачиваясь гибкой талией, и чувствовала себя здесь, как дома.

Глава четвертая

РАЗВЕДКА

Дачный поселок, где в летнее время жил Георгий Юнгов со своей сестрой Ларой, назывался почему-то Бермудским треугольником. Может быть, потому, что с высоты птичьего полета он имел именно эту геометрическую форму. Но люди здесь не исчезали бесследно вместе со своими дачами и время не останавливалось. Обитали тут журналисты, писатели, разные деятели культуры. Чистых бизнесменов не допускали, брезговали.

Тероян въехал через открытые ворота, мимо будки со сторожем, который его узнал и махнул рукой. Проехал по главной улице, свернул в боковую и еще двигался метров сто, а возле дома Юнгова, обнесенного металлической копьевидной решеткой, развернул «Жигули» и направил их через распахнутые створки, затормозив на участке, рядом с «Москвичом» своего школьного приятеля.

Но из машины выходить не стал. У Юнгова был огромный черный дог, большой «любитель» разных непрошеных гостей. Он признавал и слушался только своих хозяев — Георгия и Лару, а ко всем остальным относился, как к смертельным врагам. За пределы участка дог не выбегал, а лежал где-нибудь за деревом или кустом, слившись с землей, и настороженно ждал — кто посмеет войти через открытые ворота. Никто и не входил, все знали его характер и силу клыков. Звали скверного дога — Стингер. У Юнгова вообще была странная привычка давать своим животным какие-то имена из оружейного арсенала. Жил у него еще белый кот БТР, Бетеэрчик, нрава доброго и ласкового; два попугая, один — Птурс, другой — Нурс, тут он отдал дань отечественным ракетам; черепаха Трайдент и множество рыбок в аквариумах, которые, наверное, также были всякими кольтами, винчестерами или, на худой конец, просто стреляными гильзами. Зная, что едва он выйдет из машины, «выстрел» Стингера настигнет его, Тероян просигналил пару раз. Штора за одним из окон на втором этаже слегка отодвинулась, его заметили…

Дом Юнгова являл собой причудливое зрелище. Как, впрочем, и остальные дачи в этом Бермудском треугольнике, построенные по проектам самих же творческих деятелей: где-то стоял дом-гриб, где-то русский сказочный терем, а где-то любитель концептуализма установил некий черный квадрат, вернее куб, но издали, на фоне заходящего солнца, он виделся именно произведением Казимира Малевича, сошедшего с полотна. Здание же Юнгова представляло вросшую в землю атомную бомбу: оно было цилиндрической формы, с остроконечной, сливающейся со стенами крышей, с маленькими оконцами-бойницами, покрашено в темно-коричневый цвет и как-то угрожающе нацелено в самое небо, словно готово было в любую секунду — по желанию хозяина — оторваться от земли и поразить солнце. И тут сказалась какая-то необъяснимая тяга Георгия к оружию, хотя все его профессии были сугубо мирными, если не считать службу в армии, когда ему пришлось на два года оставить сестру одну. До этого и после они всегда были вместе.

Родители их погибли очень рано, когда Жоре было одиннадцать лет, а его младшей сестре — пять. Произошел трагический случай: они уснули в машине, в которой работал двигатель, а выхлопные газы поступали в салон. Самоубийство? Очевидно, так оно и было, хотя никаких видимых причин для этого не существовало. Кроме, возможно, одной: кому-то из своих друзей отец намекнул о размолвке и предстоящем, очевидно, разводе. Но тогда зачем уходить из жизни вместе? Или настолько сильна была их любовь, что они не смогли бы выдержать разлуки друг с другом? Следствие так и не прояснило эту печальную историю двух любящих людей, покинувших мир в расцвете лет. А Жору и Лару взял к себе на воспитание их дядя, и они росли в его доме, не чувствуя ни в чем ущерба, но часто вспоминая своих родителей. Может быть, их ранняя смерть и сблизила так брата и сестру, спаяла их маленькие сердца, и они никогда уже больше не расставались. Конечно, у Георгия была своя жизнь — метания, поиски, женщины, карьера, а у Лары — своя: тихая, незаметная, почти одинокая, но она как бы всюду следовала тенью за своим братом, и в его переездах с места на место, и в его поступках, посильно выполняя ту или иную работу. Лара была инвалидом с детства: у нее была сухая рука, левая, так называемая «заячья лапка». Из-за этой ущербности, сухорукости у нее и развились некие комплексы, расстраивающие порой сознание, вялотекущие, погружающие ее в апатичное состояние. И раза два в году, чаще всего весной, осенью, она отправлялась на лечение в санаторий на три-четыре недели, где вновь набиралась сил и возвращалась в жизнь, к брату, вполне здоровой и способной всячески заботиться о нем. Она не вышла замуж, хотя женщиной была удивительно красивой, как и сам Жора, лицо ее поражало какими-то яркими красками, точными линиями, и все оно светилось, горело внутренним, сжигающим сознание огнем. Порою казалось, что эти дьявольски красивые, темные глаза могут опалить, сжечь и тебя, если ты приблизишься слишком быстро. К ней сватались, и не раз, несмотря на ее сухорукость, но все женихи неизменно получали отказ. Наверное, так сильна была ее привязанность к брату. И он ценил ее преданность, и сам оставался холостым все это время.

Еще по дороге к Тайнинке Тероян подумал о том, что из всей их школьной компании Георгий Юнгов был, несомненно, самой яркой личностью. Ум, красота, талант к любому делу, неунываемость, порою безрассудство, а порою осторожность, «гасконская хитрость», воля, энергия, крепость духа и тела и все это несмотря на такие потрясения с детства, которые другого могли бы подломить и оставить на задворках жизни. Если можно было бы сравнить их с героями Александра Дюма, то Юнгову Тероян отдал бы место Д'Артаньяна, бесспорно. Владислав Шелешев, с его язвительной насмешливостью и каким-то выпукло-нарочитым ханжеством был бы Арамисом. По кипучей энергии и приверженности к мирским радостям, к семейной жизни, да и по физической мощи Портосом мог бы быть Олег Карпатов. Ну а он сам своей молчаливостью, меланхолией, склонностью к философским раздумьям, не слишком большой привязанностью к жизни отвечал бы качествам характера Атоса.

Тероян ждал уже почти десять минут, прежде чем дверца бомбовидного дома отворилась и по ступенькам сбежал Жора Юнгов в спортивном костюме. Тотчас же откуда-то из-за кустов выскочил дог Стингер, метнувшись к хозяину. Попробовать косточки Терояна ему не довелось.

— Извини! — крикнул Жора. — Спал. Лежать! — это он уже приказал догу. Тероян вышел из машины и поздоровался с другом.

— А где… Глория? — удивленно спросил тот. — Ты что, оставил ее дома одну?

— Так получилось. Лучше ее пока не тревожить.

— Напрасно. Впрочем, тебе видней, ты врач. Пойдем в беседку или в дом?

— Все равно.

— Тогда в беседку. Лариса сейчас спустится. Она всегда рада тебя видеть.

— Я знаю. И я тоже. Как она?..

— Все нормально. Спокойна, уравновешена. Я контролирую. Вот сосед наш одинокий вдруг начал к ней свататься. Писатель какой-то хренов, я и не читал вовсе.

— Тогда сначала почитай, — они шли к беседке и разговаривали, а дог плелся следом и принюхивался к ногам Терояна. — Если пишет длинно и нудно, тогда соглашайся — человек, знать, положительный, без комплексов. А если юморист, то, конечно же, сволочь. Ну, что ты мне хотел поведать? Выкладывай.

— Погоди, дай хоть холодного чая попить. С мятой. В беседке на столике стоял прозрачный кувшин с коричневым напитком, несколько кружек. Они уселись на деревянные, струганные скамьи напротив друг друга, утолили жажду. Последний раз Тероян был здесь месяц назад, когда они вчетвером собрались на преферанс. Лариса тогда еще находилась в санатории, а Георгий, большой любитель разных историй, сказал: «Вы знаете, друзья мои, что в полнолуние — взгляните на небо — сегодня именно такой день, происходят необыкновенные вещи. Ведьмы, как всем известно, не могут забеременеть от колдунов и прочей нечисти. Поэтому только в ночь полной луны они рыщут по городам и весям, выискивая одиноких мужчин, разумеется, спящих. Какая-нибудь ведьмочка остается с приглянувшимся ей человеком, ласкает его во сне, возбуждает и принимает в себя его семя, да не один раз! А к утру оставляет обессиленного, но удовлетворившего свою, как выясняется, похоть. И вот проходит время, и рождается ребенок. Это не простой мальчик или девочка. Он рожден для того, чтобы отыскать потом через многие годы своего отца, давшему ему жизнь во сне, и умертвить его самым страшным образом.

— Бред какой-то! — произнес Влад. — У меня вист.

— Ясно. Этой ночью кому-то из вас быть изнасилованным ведьмой, усмехнулся Карпатов. — Я-то человек семейный.

— А вдруг, когда-то давным-давно, именно ты был зачат таким образом? спросил Жора. — Все таинственно и зыбко в этом мире, господа. Мы живем в мистическом океане, а вы находитесь в центре Бермудского треугольника. Просто мы не хотим замечать поданных нам потусторонних знаков, символов, проходим мимо, отворачиваемся или просто бежим. А ведь возможно все, даже невозможное. Есть люди-фантомы, живущие среди нас. Есть оборотни, превращающиеся опять же в полнолуние в волков. Что вы на это скажите, доктор Тероян?

— Возможно, — ответил тогда он, поскольку и сам чувствовал какую-то правоту в словах Жоры. По крайней мере, себя он ощущал именно волком.

— А не хотите мистики, давайте возьмем реальность, — продолжал Юнгов. — Кто из всех нас мог предполагать несколько лет назад, что такая сильнейшая держава — Советский Союз — распадется на кровавые куски? А знаете ли вы, что по моче человека можно определить не только год, но даже день и час его смерти, и когда американцы взяли мочу Брежнева, где-то в Европе, во время его поездки, то тотчас же стали подыскивать двойника Горби, потому что предусмотрели — кто рано или поздно придет, а в Рейкьявике, спустя несколько лет, этого самого Горби и подменили. Настоящего Горби давно нет, а фальшивый, сделавший свое дело, рекламирует презервативы.

Вы не задумывались, почему их столько расплодилось в последнее время магов, ведьм, колдунов, троллей? Начинается великий шабаш по всему миру потому что близится конец света. Но сначала уничтожат Россию. По планам тайного мирового правительства русских к концу второго тысячелетия должно остаться четыре миллиона, хохлов — два. Для уборки территории. Так что можно не дрыгать ножками. И ты, Тимоша, не спрячешься за своей армянской фамилией, нам всем уготована одна участь. Практически нас уже нет. Мы трупы. Трупы, играющие в карты.

— Тим, он еще излечим? — спросил Олег.

— А я с ним согласен, — произнес Влад. — Мы не ведаем, что творим, и какие силы пробуждаем порой ото сна. И насчет тайных планов он прав. Что мы знаем? Крупицы… У нас нет разума. Его вынули и заменили кашей из каких-то слов и цифр. Читайте Апокалипсис, там все про сегодняшнее время.

— Еще один псих, — вздохнул Карпатов, посмотрев на часы. — Ладно, давайте закругляться, пока сюда не слетелась нечисть со всей округи.

Тот разговор, месячной давности, Терояну запомнился. К беседке шла Лариса, стройная, как и ее брат, неся в правой руке блюдо со свежей, сочной клубникой, а левую, „заячью“, прижимая к груди. Тероян ритуально прикоснулся губами к подставленной щеке, ощутив запах ароматного мыла.

— Тим, дорогой, Жора мне все-все рассказал, — порывисто произнесла Лара, словно они виделись лишь вчера, а не прошло почти пять месяцев. Бедная, бедная девушка, и как хорошо, что ты принимаешь такое участие в ее судьбе. Что можно для нее сделать? — только теперь Тероян увидел трущегося о ее ноги кота Бетеэра, который шел за ней все это время по дорожке, игнорируя навострившего уши дога. — Жаль, что она не приехала вместе с тобой!

— Мы еще встретимся, — промолвил Тероян. — Когда ей станет лучше.

— Конечно, обязательно! — воскликнула Лара. — Кушайте клубнику, это первая.

Она присела на несколько секунд на скамью, вздохнула, встала.

— Ну, не буду вам мешать, секретничайте. Тим, зайди попрощаться перед отъездом…

Они оба смотрели ей вслед, как она идет, неся искалеченную руку, будто бы прижимая к груди нечто бесконечно дорогое, бесценное, боясь, что оно упадет на мраморные плиты дорожки и разобьется вдребезги. В тот же путь за Ларисой отправился и белый кот, мяукнув на прощанье Терояну и взглянув на него желтым глазом.

— Давай о Хашиги. Мало времени, — сказал Тим.

— Так вот. Твоя Глория, оказывается, связана с очень интересным человеком, — Юнгов проглотил ягоду и пододвинул блюдо приятелю, но тот даже не взглянул на него. — Зря, клубника вкусная. То, что он иранский миллионер и живет возле Медвежьих Озер, ты уже знаешь. Это километров в десяти ниже той харчевни, где ты встретил девушку, и чуть левее проселочной дороги, по которой ехал. Не скажешь, кстати, откуда?

— Не тяни Бетеэра за хвост.

— Ладно. Тогда держись за стол, чтобы не упасть. Потому что дело это может быть не столько уголовным, сколько государственного масштаба. Я не шучу. Хотя доктор Саддак Хашиги фигура и не афишируемая в прессе, но о нем кое-что известно. Например, то, что с ним встречается мэр Москвы. И Санкт-Петербурга, кстати, тоже. К нему ездит в гости кремлевский джокер Чумичко. Или на поклон? Догадайся сам. У него бывают многие политики.

— Почему?

— Утром я был у своего приятеля-депутата, члена думского Комитета по национальной безопасности. Хашиги, конечно же, находится в поле их зрения. Потому что этот чертов супериранец, а по другим данным американец, и он же житель солнечного Израиля, владеет вместе со своей корпорацией „Абуфихамет“, или кто там за ней стоит? — примерно девятью процентами национального достояния России. Еще с десяток таких „Абуфихаметов“ — и пирог разделен. Ты понял?

— Этого не может быть, — произнес Тероян.

— Запросто, — усмехнулся Юнгов. — Знаешь, как сейчас все это просто делается? Ну, допустим, Хашиги — подставное лицо, тоже чей-то слуга, но его корпорация уже прибрала к рукам, через других подставных лиц, через фирмы, филиалы, банки — акции в промышленности, оборонке, имеет концессии на разработку недр, нефтедобычу, золота, ну и так далее. И все это варится в огромном адском котле, кухни которого мы не знаем. И вот визитная карточка этого доктора Саддака Хашиги оказывается в кармане твоей потерявшей память девушки.

— Может быть, она оказалась там случайно?

— Я бы не строил иллюзий. Случайного в этом мире ничего нет. Наверное, даже то, что именно ты встретил ее — тоже не случайно, — Юнгов произнес эти слова с какой-то печалью в голосе. Он с сожалением смотрел на своего школьного приятеля. — Ну, что будешь делать, Тимофей Троин? — редко кто и когда называл его так, по-старому. — Заметь, все что я тебе рассказал, — не секрет, наверху об этом всем известно. Ну идет процесс, и пусть себе идет. Таких Хашиг по всей стране, чужих и доморощенных, десятки тысяч. Но некоторые Хашиги сливаются, как ртуть, в одну большую Хашигу. А в конце концов всех нас ждет самая огромная, единственная Хашига. Вот тебе и весь сказ.

— А можно встретиться с твоим депутатом? Расспросить поподробнее? произнес Тероян.

— Можно. На той неделе, — согласился Жора. — Оцени масштабы моей дружбы к тебе.

— Оценил.

— Мой тебе совет — отправь девушку в больницу, — мягко сказал Юнгов.

— Нет, — и Тероян наконец-то прикоснулся к сочным ягодам, напоминавшим крупные сгустки крови.

— А что будешь делать?

— А вот хочу сейчас взглянуть на эту Хашигу, хотя бы издали, — и Тероян поднялся со скамьи. — Поедешь со мной?

— Поехали, — легко согласился Юнгов. — Куда ж я тебя одного отпущу? Еще разобьешь что…

Простившись с Ларисой, Тероян задним ходом выехал через ворота, вслед за уже развернувшимся „Москвичом“ Юнгова. Его сестра неподвижно стояла в дверях бомбовидного дома, а по обе стороны от нее, столь же каменно и, казалось, навечно, застыли огромный черный дог и белый пушистый кот. И Терояну вдруг на миг почудилось, что это стоит Глория, так похожи были издали их фигуры, и у него отчего-то защемило сердце.

Они ехали к Медвежьим Озерам через деревушки, оставленные вдали от Ярославского шоссе, и чем дальше они удалялись от центральной трассы, тем беднее и грязнее становился их вид. Редко в которых из них сверкали церковные купола, и только этот золотой цвет солнца да осиянные кресты как-то скрашивали унылость и обреченность жизни. Лишь они еще не были отобраны у разоренного, вымученного, обреченного на заклание народа, ковыряющегося на своих убогих огородах, бредущего куда-то с сумой, глядящего из-под руки на уносящиеся машины. Несчастные русские люди, не понимающие за что, почему они вновь подвергнуты столь жестоким мукам? В чем снова они провинились перед „мировым сообществом“, чтобы опять выдерживать удары сатанинских сил, проламывающих бреши в России? И откуда вдруг взялось столько новых предателей, твоих же сыновей и дочерей, ставших в одночасье оборотнями и вампирами, сосущими последнюю кровь из родной земли? Кто и по чьей воле вынул у них разум?

Поля, по которым они проезжали, отличались удивительной особенностью, свойственной русской равнине: с разных точек все вокруг виделось совершенно по-разному, словно через каждые сто метров ты попадаешь в новое царство-королевство. Вот вроде бы один горизонт, а проедешь чуть дальше — и он уже совсем иной, и все кругом другое, необычное, любопытное, ласкающее взгляд. Нет того европейского однообразия, когда целый час едешь по какой-нибудь сельской Германии — и все вокруг одно и то же, одно и то же. Скука.

Местность, называемая Медвежьими Озерами, начиналась после холмов, с которых они спустились по разбитой тракторами колее. Там, вдали, блестели синие блюдца, высились гигантские массивы сосен, похожие на коричневые куски сдобного пирога, виднелись богатые, фаянсово-сахарные особняки, и все это напоминало приготовленное к чаепитию угощение. Здесь уже шла хорошо бетонированная дорога, петлей соединяющаяся с Ярославским шоссе. Ехали теперь быстро, лишь изредка останавливаясь, чтобы расспросить встречавшихся путников о владениях доктора Хашиги. Странно, но не каждый-то и знал, где находится поместье этого загадочного иранца. Проплутав с полчаса, они наконец-то определились, выяснив у одного из „новых русских“ правильное направление, и устремились к дальним озерам, пока не уткнулись в трехметровую кирпичную стену, тянувшуюся неведомо куда. Целый стадион „Маррокана“ отхватил себе доктор Саддак, сомкнув стеной одно из озер, взяв его в полон своими зелеными. Поехав наугад влево, они остановились возле массивных, бронзовых ворот, перед которыми лениво покачивался на стуле охранник. Завидя их, он что-то произнес в рацию, продолжая также лениво покачиваться, но уже не спуская с Юнгова и Терояна, вышедших из машин, маленьких злобных глазок. По лицу этот человек вроде бы был когда-то русским, да теперь уже вряд ли считал себя таковым, приобщившись к благам западной цивилизации.

— Можем ли мы видеть доктора Саддака Хашиги? — спросил Юнгов, стоя перед ним.

— Вряд ли, — отозвался охранник. — Он никого не принимает. А вы по какому делу? Я передам секретарю.

У Юнгова и Терояна не было никакого плана, они ехали сюда наугад, словно рассчитывая так просто повидаться с Хашиги, а увидев его, все и разъяснить. Но Юнгов нашелся:

— Передайте всего два слова: Глория Мирт, — произнес он. — И встань-ка, сынок, когда с тобой разговаривают.

От его тона, почувствовав неведомую ему силу, охранник поспешно поднялся и отошел к воротам. Он стал что-то бормотать в рацию, поглядывая на незнакомых гостей. Ждали минут десять. Наконец он вернулся обратно.

— Нет, — сказал он почтительно. — Доктор Хашиги вас не может принять. И никакой Глории Мирт он не знает.

— Тогда — будь здоров! — похлопал его по плечу Юнгов. — Привет хозяину. Заглянем в другой раз.

Они сели по машинам и поехали, видя, как охранник смотрит им вслед и что-то говорит по рации. Километра через два они остановились, вышли.

— Знает он Глорию Мирт, голову даю на отсечение, — сказал Юнгов. Видел, как он изменился? Как смотрел вслед? Получил указание номера запомнить. Что будем делать?

— Надо как-то добраться до этого Хашиги, — ответил Тероян. — Потом. Сейчас это не получится. Попробуем через Карпатова, все-таки полковник МУРа.

— Или Влад. Уверен, у него свои связи, не хуже.

— Да, возможно.

— Ну что же, я люблю риск. Давай сыграем в эту игру. Только бы нам тут не перемудрить. Я все-таки не уверен, что девушка получила психическую травму именно здесь, в особняке иранца. Фигура все же значительная в политической прачечной.

— Мне плевать, кто он. Я хочу, чтобы к девушке вернулась память. И если к этому причастен Хашиги, то будь он хоть самим дьяволом — все равно.

— Ты что — полюбил ее? — Юнгов внимательно смотрел на друга, а тот молчал, раздумывая о своем.

— У меня не выходит из головы Квазимодо. Тот снимок, который так напугал девушку, — произнес наконец Тероян. — Тут должна быть какая-то связь. Я чувствую.

— Не вали все в одну кучу, Тим. Впрочем, можешь на меня рассчитывать, чем смогу — помогу. По сути политики и бизнесмены такие же маньяки, как этот Квазимодо. Только сферы интересов у них разные. Но иногда они могут накладываться друг на друга. Маньяки всюду, везде. И ты, Тим, тоже. Ты уже одержим этой идеей. Сам знаешь, какой. И, к сожалению, тебя уже не остановить. Если только запереть в деревянный ящик и зарыть его на три метра в землю.

— Поехали, — сказал Тероян, открывая дверцу „Жигулей“.

— Куда?

— Навестим хозяина харчевни. Заодно и перекусим. А потом разбежимся в разные стороны, к пяти мне надо быть дома.

— Молодая хозяйка ждет? — пошутил Жора. — Щи готовит?

— Поезжай вперед, — отозвался Тероян. — Ты тут лучше… знаешь, как выбраться на ту проселочную дорогу, по которой я ехал.

Да, Юнгов действительно знал все закоулки этого района Подмосковья. Минут через двадцать пять они уже выехали на проселочную дорогу, которая имела свое название — Филимоновская и куда занесло всего тридцать два часа назад Тима Терояна. „Много это или мало для тех событий, которые произошли в его жизни?“ — подумал он. И еще он задумался над теми словами Юнгова: случайно ли именно ему встретилась эта девушка, или все, так или иначе, уже предопределено в нашей жизни? Ведь было же ему заранее послано видение на этой дороге, когда шла навстречу в первозданной чистоте и наготе девушка, исходящая солнечными лучами, проплывшая сквозь его сердце, исчезнувшая, чтобы воплотиться через некоторое время в реальную Глорию Мирт; а до того что-то уберегло его от неминуемой смерти, когда он чуть не заснул за рулем? Ниспосланная Жена, Облеченная в Солнце, спасшая его, и которую теперь должен был спасти он. Тероян узнал то место, где ему явилась она, он даже увидал тех же (или похожих на них) двух грачей, сидящих на кленовой ветке, и ему захотелось просигналить им, приветствуя, как старых знакомых.

Вскоре показался двухэтажный дом с примкнувшими к нему гаражами и сараями, столики под разноцветными зонтиками — постоялый двор и харчевня „ТРИ ПОРОСЕНКА И ОДНА СВИНЬЯ“. Но в этот час, несмотря на субботний день, здесь было как-то уныло: не звучала музыка, не дымился мангал, да и из посетителей никого не было, кроме какого-то старика, пившего пиво прямо из горлышка. Не было видно и косоглазого хозяина, похожего на пирата. Алекса как крикнули ему на прощанье мотоциклисты. Зато вместо него, на бревнышке возле стены сидели три здоровенных молодых мужика, в лицах у которых было несомненное сходство. Они что-то жевали, сплевывая на землю. „Поросята“, догадался Тероян. Каждый из них весил, наверное, под центнер. А где же их матушка-свиноматка?

Тероян и Юнгов вышли из машин, сели за один из столиков.

— Ты хочешь есть? Мне как-то расхотелось, глядя на эти рожи, произнес Жора. — Они, думаю, плюют в жаркое, прежде чем подать.

— Я тоже не буду. Поужинаю у Карпатова.

— Собрались к нему в гости? Передавай Маше привет. Никто из сыновей хозяина так и не подошел к ним, не оторвал свой зад от бревнышка. Они лишь продолжали жевать и разглядывать новых посетителей.

— Надо бы здесь все тщательно осмотреть, — сказал Тероян. — Что там у них в сараях, зачем столько гаражей? Но Влад сам хотел заняться этой харчевней.

— Все пытаешься наткнуться на следы Квазимодо? — улыбнулся Юнгов. Мне кажется, не там ищешь.

Наконец из дверей дома вышел хозяин, в том же фартуке, потирая руки. Лицо его было так же багрово, а один глаз продолжал слезиться от ячменя.

— Славная погода, — как и в прошлый раз произнес хозяин. — Я вас узнал. Снова яичницу с луком и помидорами?

— Нет, — сказал Тероян. — Просто две чашки кофе.

— Ваш товарищ уже в курсе, почему моя харчевня называется „Три поросенка и одна свинья?“ — полюбопытствовал хозяин. Видно, это было его больной темой.

— Конечно, — успокоил его Тим. — Об этом наслышана вся Московская область.

— А также некоторые пригороды Парижа, — подтвердил Юнгов.

— Ха-ха! Шутники, — засмеялся хозяин.

— Скажите, если я задержусь дотемна, смогу ли я у вас переночевать? прервал его Тероян.

— Нет проблем! — тотчас отозвался тот. — Хоть на несколько дней, с полным пансионом.

— Возможно, в следующий раз я так и сделаю. И второй вопрос. Помните ту девушку, с которой я уехал? Она появилась вместе с мотоциклистами или пришла сюда одна?

Хозяин как-то смутился, начал протирать тряпкой стол.

— А что с ней? — настороженно спросил он.

— Да все в порядке.

— Честно говоря, я не помню, — теперь оба его глаза стали косить, и один из них — в сторону сыновей на бревнышке. — Занят я был очень на кухне. Занят, — и он поспешно пошел обратно в дом.

— Ну, что скажешь? — спросил Юнгов.

— И этот врет.

— Видно, есть причина. Про друзей-мотоциклистов его лучше и не расспрашивать. Бесполезно. Ты действительно решился ночевать в этом приюте мертвецов?

— Конечно.

— Тогда скажи, когда это будет, чтобы я знал, где искать твой труп. Возьми с собой хотя бы газовый пистолет.

Они выпили по чашке кофе, которое молча подал им хозяин. Затем расплатились и пошли к своим машинам, провожаемые теми же ленивыми взглядами жвачных сыновей. Выехав на Ярославское шоссе, „Жигули“ и „Москвич“ развернулись в разные стороны. Тероян и Юнгов вышли, встретились посередине и попрощались.

— Забыл тебе сказать, — произнес напоследок Юнгов. — В переводе с арабского слово „абуфихамет“ означает — дьявол.

Глава пятая

ТЕАТР ОДНОГО АКТЕРА И ДЛЯ ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ

— А я думала, вы вернетесь пораньше, — чуть обиженно сказала Глория, когда он открыл дверь и вошел в квартиру. В ее голосе Терояну даже послышались капризные нотки, словно по его вине она проскучала несколько часов. — Я приготовила вам обед, потушила мясо с картошкой. Не знаю, правда, может быть, вы вегетарианец, а мясо держите для гостей?

— Нет, я ем все, что шевелится.

— И вы не оставили инструкций — могу ли я смотреть телевизор? На всякий случай я не стала его включать.

— Правильно, — согласился Тероян. — Он приводит человека в полужидкое состояние. Для переливания из пустого в порожнее. Вы не забыли, что мы приглашены в гости?

— Нет. Я готова.

На ней было одето то же, что и днем, но что-то изменилось. Нарочито небрежно уложенные светлые волосы, несколько прядей которых опускалось на правую бровь? Чуть тронутое косметикой лицо, подведенные приоткрытые губы, показывающие кончики верхних белых зубов? Тероян не мог понять — что? В синеве глаз плескалось какое-то ожидание, они стали еще больше, еще шире распахнуты в этот мир. Она словно бы осторожно выглядывала из полутемного убежища, не решаясь выйти на свет. И вдруг он догадался, что происходит, почему он был удивлен ее видом.

Просто, покинув ее на несколько часов, он оставил в памяти один образ, а вернувшись домой, увидел немного иной, потому что сами глаза ее, хранившие тайну, менялись, к ним невозможно было привыкнуть, на них хотелось смотреть и смотреть. В этом явлении было что-то колдовское, гипнотическое, они притягивали магнитом. В эти глубокие озера он погружался целиком, зная, что никогда не достигнет дна. И то, как она глядела на него, — тоже было загадкой: как приглашение к лунной прогулке.

С трудом оторвав от нее взгляд, смутившись, Тероян отошел к окну. Но и спиной он чувствовал два синих луча, пробивающихся к его сознанию, их мистическую силу, исполненную женственной мягкости. Поразительно, но он начинал бояться их власти над ним. Впрочем, такой плен для мужчины не грозит бесчестием, но он способен лишить его разума, что происходило во все времена, начиная с Адама и Евы.

Часы показывали половину шестого.

— Вам знакомо такое имя — Саддак Хашиги? — спросил Тероян, оборачиваясь к Глории. Она задумалась.

— Нет, впервые слышу. Может быть… в прошлом? — с какой-то надеждой спросила девушка. И вновь две волны настигли его.

— А Медвежьи Озера? — продолжил Тероян.

— Где это?

— Под Москвой.

— Там, где мы с вами встретились?

— Почти.

— Вы думаете — я была там?

— Это трудно утверждать определенно.

— Но вы сегодня вернулись оттуда?

— Да. И пока никаких результатов.

— Тим-Тимофеевич, ответьте мне на один вопрос, — девушка чуть улыбнулась — краешками губ.

— Валяйте.

— Валяю, — в тон ему ответила Глория. — Я не буду вмешиваться в ваши профессиональные медицинские секреты, но… каким образом вы собираетесь вернуть мне мое „Я“, мою память?

— Так, — сказал Тероян, усаживаясь в кресло. — Хорошо. Поговорим откровенно, — он подождал, пока девушка устроится напротив. — У меня есть основания предполагать, что вы явились свидетелем некоего… события, — он специально заменил „преступление“ более мягким словом. — Которое повлияло на ваш мозг таким образом, что оказались заблокированными некоторые участки. В частности, все, связанное с вашей личной жизнью. Естественно, стерлось и это… событие. Определив природу его, мы найдем искомое причину поразившего вас недуга. Это как найти нужный узелок в спутавшемся клубке ниток. Всего один-единственный узелок. Потянув за него, мы распутаем весь клубок. Чем я и занимаюсь.

— Тим, я уже сказала, что полностью доверяю вам, — мягко произнесла Глория. — Но ведь вы понимаете, что невозможно разыскать этот узелок, исключая меня из вашего… расследования. Как вы можете самостоятельно найти его, плавая в этих ваших Медвежьих Озерах, оставляя меня дома, как лишний и ненужный предмет? Так не получится. Я же не зонтик, который только для определенной погоды годится.

— Логично, — согласился Тероян. — И вполне разумно. Но я не уверен в степени риска. И в той опасности, которая может вам угрожать при определенных обстоятельствах. Например, при факторе внезапности. Когда вы повторно испытаете шок. Тогда „зонтик“, говоря вашим языком, не раскроется никогда.

— Но ваши поиски не дадут результата, — покачала она головой. — Я должна быть рядом.

— Вы и так рядом, — сказал он, а сам подумал, что, возможно, даже более чем рядом. Она уже где-то в нем, в его подсознании, постоянно. И он впустил ее туда сам, добровольно. Не на свою ли беду?

— Сегодня я этого не ощутила, — произнесла Глория. И твердо добавила: — Мы должны быть вместе. Мы должны вместе проделать весь путь.

Тероян раздумывал, глядя на нее. Молчала и девушка, выжидательно ловя его взгляд. В иной ситуации фраза, произнесенная ею: „Мы должны быть вместе“ — составила бы счастье любого мужчины, столь много она обещала. Но сейчас было иное положение, и иная судьба могла ожидать их обоих. Имел ли он право сразу же подключить ее к своим поискам?

— Я стану вашей тенью, — попросила Глория, прервав его размышления. Поверьте, я уже достаточно сильна, чтобы справиться со своим состоянием. Ведь, согласитесь, вы пока бродите в потемках, как и я?

— У меня уже есть кое-какие предположения, — промолвил наконец Тероян. — Кроме того, я мужчина, мне легче выдержать испытания. Я просто физически сильнее.

— Ну что это за аргумент! — возмутилась Глория. — Прямо какая-то расовая дискриминация. Встаньте, пожалуйста. Тероян послушно поднялся, не понимая, что она задумала.

— Протяните руку, — попросила она. А когда он протянул к ней ладонь, то Глория каким-то хитрым приемом ухватила его за предплечье, согнувшись, развернулась спиной, — и вот он уже перелетел через нее, распластавшись на ковре.

— Ну… знаете ли! — оправившись от изумления, произнес Тероян, потирая плечо. Девушка победоносно стояла над ним, уперев кулачки в бока и расставив ноги. Она пружинисто подпрыгнула и пяткой достала до одной из книжных полок, сбив на пол стоявшую там новогоднюю свечу. Потом посмотрела на продолжавшего лежать Терояна и улыбнулась.

— Вспомнилось что-то такое, — застенчиво сказала она. — Из дзюдо и каратэ. Может быть, я мастер спорта? Чемпионка мира?

— Вы — большая жульница, — поправил ее Тероян, поднимаясь. — Надо же предупреждать, право слово. Впрочем, рефлексы и навыки при такой амнезии не теряются, вы правы. Черт, кажется, вы мне повредили плечо.

— Давайте-ка его сюда! — девушка сама приблизилась, стала массировать ушибленное при падении место. У нее оказались сильные пальцы, и разминала она плечо профессионально, так что Тероян подумал, что, возможно, она действительно имеет какое-то отношение к спорту. Ему были приятны эти прикосновения, и то, как по-хозяйски она расправляется с его пустяковой травмой, как не обращает на него никакого внимания, занятая своей работой. Ее лицо было совсем рядом, и он стоял, не шелохнувшись, словно боясь спугнуть ее — эту птицу-тайну.

— Все! — выдохнула она. — До свадьбы заживет, — и добавила: — Ну теперь вы будете брать меня на свои… прогулки?

— Вынужден, — усмехнулся Тероян. — Иначе вы переломаете мне здесь всю мебель. Но условие: слушаться меня во всем!

— Конечно, — обрадованно ответила Глория, и ему показалось, что она сейчас даже бросится ему на шею. Так светились ее глаза — два синих пламени.

— А теперь — поехали, — поспешно сказал он. — Нас ждет одна удивительная семья.

К Карпатовым добрались за сорок минут — они жили возле метро „Новослободская“, в трехкомнатной квартире. Старшему сыну Маши, от первого брака, было теперь около тридцати, он пошел по военной линии и командовал батальоном в районе Алтая, где, как и по всей стране, то затухали, то разгорались какие-то неумолкаемые бои — с местными бандформированиями, с контрабандистами из Китая, с феодальными князьками, и порою было даже трудно разобраться — кто и с кем воюет? По Великому Сценарию так и должно было происходить — держать Россию в постоянном нервном напряжении, лихорадить ее тело, пичкая губительными лекарствами, выписанными по рецептам „мирового правительства“. Письма от него приходили редко.

Маша родила Олегу двух мальчиков-погодков; одному было восемь лет, второму — семь. Вот этот младший, Коленька, и был невинным несчастьем семьи, ее тревогой и болью. Внешне он выглядел, как и все дети его возраста, может быть, лишь более тихий, усидчивый, но так же любознателен и забавен, как и все малыши. У него была симпатичная мордашка, пушистые волосы и ясные светлые глаза. Беда в том, что эти глаза не видели; он родился незрячим. И сколько доктора ни бились над его зрением, все усилия оказывались впустую. Коленьку даже осматривал знаменитый офтальмолог и политик Федоров, но и он лишь развел руками. Оставалась последняя надежда и ее заронил Владислав Шелешев. Он посоветовал Маше и Олегу путь, которым на Руси шли все православные, страждущие исцеления — нести ребенка крестным ходом к Великорецкой купели, пройти вместе с верующими все тяготы дорог и окунуть Коленьку в освященную воду. Много, очень много было случаев, когда подобные больные получали прозрение. Этот путь и решили предпринять глубокой осенью все Карпатовы.

А старший из погодков, Алеша, развивался нормально, рос смышленым, крепким пареньком, напоминая отца в детстве. Ходил в школу, немного озорничал, помогал матери по дому, гулял с младшим братом в окрестностях, оберегая его и рассказывая, что вокруг происходит. Он был его глазами, его тропинкой в мир. Вот в эту дружную, любящую семью и приехали Глория с Тимом, где их ждал радушный прием, накрытый яствами стол, а горе и печаль заперты далеко-далеко на антресолях.

— Давайте-ка сразу примемся за уху, — предложил Олег. — Пока она горячая. Ершиков мы с Алешкой сами наловили. По стопке?

— Я же за рулем, — сказал Тероян.

— Ничего, больше трех я тебе не налью. А попадешь в ГАИ — отмажу, так и быть.

Глория внимательно всматривалась в Олега и Машу, словно желая вспомнить — не встречались ли ей раньше их лица?

— Хашиги сейчас в Москве, — сказал, между тем, Олег, обращаясь к Тиму. — А вообще-то он снует по всему миру, как сумасшедший.

— Знаю, — произнес Тероян. — Днем мы с Жорой пытались навестить его в Медвежьих Озерах.

Карпатов не сдержался, чертыхнулся.

— Ну кто вас туда толкал, идиоты? — прорычал он, на которого даже присутствие женщин не оказывало благотворного влияния. — Вы уже „сфотографированы“, оба. Номера ваших машин записаны, а сами вы на крючке. Я же тебя предупреждал! Зачем я только связался с вами?

— Можешь развязаться.

— Мужчины, может быть, вы поговорите о своих делах после ужина? попросила Маша. Она и в пятьдесят лет сохраняла свою неброскую красоту, свойственную безгрешным и чистым русским женщинам. Олег и Тим чокнулись, выпили по стопке, молча принялись за янтарную уху.

— Я уже второй раз за сегодняшний день слышу это имя — Хашиги, произнесла Глория. — Кто он?

— Один мультяшка из Ирана, — промычал Олег, поглощенный небесной пищей.

— Он как-то связан с моим… делом? — продолжила она. Карпатов вопросительно взглянул на Тима.

— Ну да, — пожал тот плечами. — Я рассказал. Не могу же я полностью исключить Глорию из своих поисков.

Карпатов бросил ложку на стол и потянулся за водкой.

— Пусть Юнгов даст объявление в газету. А еще лучше по телевидению. На всю страну, — со злостью сказал он. — Чего уж мелочиться, пусть все знают!

— Что ж вы так волнуетесь? — произнесла Глория, не спуская с него глаз. Терояну даже показалось, что она узнала его.

— И верно — чего? — как-то быстро успокоился он. — Хашиги — это поле деятельности контрразведки, не мое. Вот только как у вас в кармане, милая, оказалась его визитная карточка, непонятно. А так все в порядке.

— Это правда? — Глория посмотрела на Терояна. Он кивнул головой.

— Ну ладно, — сказала Маша, прерывая напряженную паузу. — Самое время подавать второе. Вы любите котлеты по-киевски?

— Стараюсь вспомнить их вкус, — Глория говорила и вела себя непринужденно, стараясь, чтобы ее состояние не стало преградой в общении между ними, чтобы не чувствовалась ее полная зависимость от человека, сидящего напротив, Тима Терояна. Она хотела выглядеть нормальной девушкой или, по крайней мере, играть эту роль достойно, и ей это удавалось. Тероян приятно поразился ее самообладанию. Он подумал, что перед ним действительно сильный человек, с характером, не привыкший покоряться судьбе, а вчерашний срыв, возможно, явился пиком слабости, свойственной всем людям, поскольку не так уж много времени прошло между ним и предыдущим шоком. В ее нынешнем положении мало кто смог бы вести себя так: не замыкаясь в скорлупе наедине со своими болями, а открыто идя навстречу неизвестности. Глория взглянула на него, словно спрашивая: все ли правильно? — и он чуть заметно наклонил голову. Уже и непонятно было — кто от кого заряжается жизненной энергией она ли от него или он от нее? Но ее поведение пришлось по душе и Карпатовым. Окончание ужина прошло на другой ноте, более ровной, без касания опасных тем в поисках выхода из лабиринта. Олега даже понесло на какие-то еврейские анекдоты, не совсем приличные, отчего Маша постоянно делала ему укоризненные замечания — но все без толку: Абрам и Сара уже прочно воцарились за столом. А Глория вежливо смеялась, хотя мысли ее, как виделось Терояну, текут все же в другом направлении. Потом Маша увела ее на кухню, где готовился пирог, а Тим и Олег пошли в кабинет, тотчас же принявшись за сигареты.

— Пусть они поболтают. Маша ее враз расколет, — пошутил Карпатов, выпуская серию колец. — В моей супруге пропадает замечательный следователь.

— Лишь бы она не переусердствовала, — заметил Тероян, чувствуя какое-то свое вероломство по отношению к девушке. Нахмурившись, он раздумывал, не вернуть ли Глорию обратно, чтобы она находилась под его присмотром?

— Да не бойся ты, — угадал его мысли Олег. — Маша работает на женской интуиции, без спецсредств. Так что твоя девушка не пострадает.

„Моя девушка, — подумал Тим. — Сказано неплохо“.

— Ты занимаешься маньяком-Квазимодо? — спросил он. Теперь пришла очередь нахмуриться Олегу. Он не любил, когда кто-либо вмешивался в его служебные дела.

— Расследование ведется в моем отделе, — неохотно ответил он. — Ты все-таки думаешь, что здесь есть какая-то связь?

— Да. У меня не выходит из головы тот снимок, так напугавший девушку. Расскажи поподробнее.

— Не имею права. А вдруг Квазимодо — это ты и есть?

— Тогда обещаю, что признаюсь тебе первому. И тебе дадут генерала.

— Ну, если только так… Ладно. Вот тебе чисто газетная информация. Тринадцать изрезанных детей за последние пять месяцев. И мальчики, и девочки в возрасте от шести до двенадцати лет. Всех находили в массиве Лосиного Острова, а это огромная территория, тянется от Мытищ до Щелковской. Туда, кстати, входит и твой район, где ты встретил девушку.

— И где живет на Медвежьих Озерах доктор Саддак Хашиги.

— Верно. Детей находили либо на дорогах, либо возле населенных пунктов. Блуждающих, бредущих неведомо куда, в полном беспамятстве. Я бы даже сказал — без тени разума в глазах. Словно этот разум был просто-напросто изъят. Но — никаких следов сексуального насилия. Маньяка нельзя назвать половым извращенцем. Его это не интересует. Он делает длинные надрезы на лице ребенка, от губ — к ушным раковинам, через всю щеку.

— Раны линейные?

— Да. Рваных не было ни одной. То есть он орудует не каким-нибудь ржавым кухонным ножом, а бритвой или скальпелем.

— Скобки?

— Нет, ни скобок, ни швов не накладывает. Но раны не инфицированные, заражения нет. Заживают сами.

— Одна-две недели.

— В течение этого времени он, очевидно, где-то держит ребенка. Прежде чем выпустить. А пока приводит жертву в невменяемое состояние. Впрочем, сама такая операция уже способна лишить разума. А потом лицо превращается в смеющуюся маску, сам знаешь.

— Действительно, Квазимодо, — в раздумье произнес Тероян. — Гюго. А где сейчас жертвы?

— Кто в клинике, а кто уже у родителей. Не откажешься же ты от своего чада, каким бы он ни стал по вине мерзавца?

— Реакция детей — истеричный смех, плачь?

— Ну да, другой нет! — Карпатов раздавил окурок, как гусеницу. — Я же говорю: разума нет. Они превращены в зверюшек, прости за сравнение.

— Может быть, он мстит за что-то их родителям?

— Мы проверяли эту версию. Но тогда и родители, хотя бы кто-то из них, должны знать друг друга. Нет. Во всех тринадцати случаях — последний, правда, только принят к производству, — никто никого не знает. Все совершенно случайные люди. Никакой связи. Профессии — самые различные: от кладовщика до бизнесмена. Никаких требований выкупа или угроз. Исчезновение ребенка — гробовое молчание — затем появление уродца. Что это, тяжелая форма шизофрении?

— А почему ты думаешь, что маньяк — один-единственный?

— А мы так и не думаем, — сощурился Карпатов. — Это все газетчики. Им нужно персонифицировать зло в одном человеке. Может быть, там двое-трое… Пока мы только топчемся на месте. Честно говоря, не за что ухватить. Какой-то призрак. Тень отца Гамлета. Улики — хрен с ними, кое-какие есть, не в них дело. Главное, понять, для чего он все это вытворяет? Ведь есть же у него какая-то цель? Какая-то своя, пусть сумасшедшая, идея? Какой-то гиперсдвиг?

— А прежде, в других городах ничего схожего не было?

— Нет. Это наш, московский маньяк. Гастролер исключается. Где-то здесь у него должно быть убежище, где он мог бы держать детей, пока не заживут раны. И в это время доводить их до состояния полного помешательства.

— Удалять разум.

— Именно. Поэтому я сомневаюсь, что твоя девушка, Глория, побывала у него в руках. Она лишилась памяти лишь частично, разум ее сохранен. Следов насилия нет, тем более этих чудовищных надрезов. И кроме того, он занимается детьми, а не взрослыми девушками. А если бы она случайно стала свидетельницей его преступлений, то вряд ли бы он оставил ее в живых. Маньяк слишком осторожен.

— Но, послушай, Олег, а если он не в силах убить человека? Если он способен только на то, чтобы причинить ему физические и моральные страдания, раздавить психику? Мог он отпустить девушку после того, как убедился, что она уже не представляет для него опасности, что память ее безвозвратно утеряна? Он мог знать, что в таких случаях ее восстановление крайне сложно, почти исключено. Судя по его „операциям“, человек этот имеет медицинские навыки и, я уверен, наверняка изучал психологию. Разбирается в процессах, связанных с человеческим мозгом.

Карпатов устало посмотрел на него.

— А почему бы тебе, Тим, не оставить все это дело? Пусть им занимаются профессионалы. Твоя Глория вполне здорова. Ну не помнит она прошлого, ну и хрен с ним, не такое уж оно было у всех нас прекрасное. Может быть, это счастье, что она его забыла? Пусть начнет новую жизнь. Все у нее есть: способности, красота, интеллект. И кроме того, есть еще ты. Ты поможешь. Отходите в сторону, пока не поздно.

— Это невозможно, — сказал Тероян. — Носить в подсознании болевой шок нельзя, как бы глубоко ты его ни запрятал. Рано или поздно он вырвется наружу. Вот тогда наступит конец. Она превратится в зверя. В пантеру. А сейчас еще есть время отыскать причину ее болезни и составить нужный рецепт. Поэтому не упрямься, а дай-ка мне самому взглянуть на материалы следствия по Квазимодо. Я хочу обладать не только газетной информацией.

— А мой пистолет тебе заодно не отдать?

— Понадобится — попрошу и пистолет.

— Ну ладно, — вздохнул Карпатов. — Приходи в понедельник к четырем на работу. Пропуск я выпишу. Запру тебя в своем кабинете на один час. Уложишься.

— И еще. Хорошо бы проверить: был ли доктор Саддак Хашиги в Москве, когда произошли все эти тринадцать случаев? Или он мотался по заграницам?

— Понимаю твою мысль, но сие весьма трудно сделать.

— Попробуй через ФСК или таможню.

— Ты хочешь нагрузить меня работой, которой и так выше крыши. Это пустой след, уверяю тебя. Иностранный подданный — пусть он даже чувствует себя здесь королем, шахом — и совершать в столице чужого государства такие чудовищные преступления? Нереально.

— А ты не поленись, проверь.

— Попробую, — усмехнулся Карпатов. — Что еще ты мне поручишь? Установить слежку за Хашиги? Явиться к нему с обыском? Через день я окажусь на улице.

— Пока все.

— Спасибо, родной.

В кабинет заглянула Маша.

— Не наговорились? — спросила она. — Пирог готов. Сейчас чайник поспеет.

— А где Глория? — поинтересовался Тероян.

— Играет с детьми. Алеша показывает ей свои марки, а она рассказывает о каждой стране всякие небылицы. Коленьке нравится. Сенегал у нее находится на Северном полюсе, где много особенного черного снега — Сенегала. Забавно?

— Присядь-ка, — попросил муж. — Это даже хорошо, что мы втроем. Что ты о ней скажешь, домашний Шерлок Холмс? О чем вы беседовали?

— Обо всем понемногу, — Маша задумалась. — Вы знаете, у меня такое впечатление, что она вполне нормальна. И если бы ты меня не предупредил, что девушка потеряла память, я бы не поверила. Я бы подумала, что она просто не хочет про себя рассказывать. Мало ли из каких побуждений? У человека в жизни бывает сотни причин скрывать свое имя и прошлое.

— Вот! — назидательно сказал Олег, подняв вверх указательный палец и взглянув на Терояна. — О том и речь. Она могла вообще убежать из дома и не желает, чтобы ее разыскали. Причина — ревнивый муж. Муж-тиран. Муж-маньяк.

— Ну да, Квазимодо, — усмехнулся Тероян.

— Почти. Или убежала с любовником, а тот ее бросил.

— Но на пальце ни обручального кольца, ни его следов. А кожа у нее загорелая и наверняка сохранилась бы узкая светлая полоска. Кроме того, вы не видели в какой прострации она находилась, когда я ее встретил. Симулировать такое состояние под силу только великим артистам.

— Не исключено, что это и есть ее настоящая профессия, — не сдавался Олег. — Режиссер в театре поручил ей некую похожую роль, и она репетирует ее, а зритель — вот он — Тим Тероян, хлопает в ладоши! И мы с тобой Маша, заодно. А завтра она махнет ручкой и скажет: спасибо, представление окончено, все свободны, все было очень вкусно, но мне пора на настоящую репетицию, в театр. Посмотрю я тогда на твою рожу.

— Нет, скорее аплодисментов дождешься ты, — и Тим несколько раз хлопнул в ладоши. — У тебя какое-то козлиное упрямство и недоверие к людям. А визитные карточки, сумочка?

— Театральные реквизиты.

— А ее неподдельный испуг при виде фотографии? Я дал ей лошадиную дозу успокоительного. А ее стремление любой ценой выяснить — что с ней произошло?

— Игра. В театре одного актера. И на одного зрителя. Да, Маша?

— Ты слишком торопишься. Это всегда подводило тебя, — ответила она. Я бы не спешила с такими выводами. Может быть, причина, почему она скрывает свое прошлое, — совсем в другом?

— Да кто вам сказал, что Глория вообще что-то скрывает? — возмутился Тероян, едва не выйдя из себя. — Все-таки я врач и мне виднее.

— Ты хирург, — поправил его Олег. — И потом, мы всего лишь высказываем предположения. Опыт учит меня рассматривать любые версии. Даже такую, что тебя элементарно подставили. Чтобы завладеть твоей квартирой. И подсунули Глорию. Таких случаев сейчас миллионы. Почему мотоциклисты так легко уступили ее тебе? Ведь их было человек пять, кажется? Они могли бы размазать тебя по стене и никто бы не вступился. Почему? И не сверкай, пожалуйста, глазами, ты во мне дыру прожжешь.

Тероян взял себя в руки. Его и самого мучил этот вопрос. Олег был прав — один бы он против мотоциклистов не справился. Что послужило их „отступлению“? Природная трусость? Присутствие хозяина харчевни? Или нежелание светиться лишней дракой, поскольку лимит преступлений на тот час ими уже был исчерпан? Последняя версия казалась Терояну наиболее вероятной. А что толкнуло его встать на защиту девушки в то утро? Он давно переболел инфантильным героизмом, знал собственную цену и ему незачем было проверять себя в подобных столкновениях. Ему с избытком хватало ужасов многочисленных войн, через которые он прошел, рискуя вместе с боевыми офицерами и солдатами на передовой. Жизнь военного врача так же не застрахована от пули, как и их жизни. Свидетельство тому — осколочное, непроникающее ранение в затылочную часть, когда после потери сознания он очнулся на выжженной земле, а рядом лежал санитар, с почти отсеченной другим осколком головой. Сильное сотрясение, ушиб мозга, но кости черепа целы, — поставят потом ему диагноз в тыловом госпитале. На память останутся шрам ниже темени с левой стороны, мучительные головные боли, которые периодически возвращались и „бадахшанский синдром“ — по той местности, где он получил ранение: желание уйти в лунную ночь, слиться с ее желтым, печальным светом, стать частицей этой зовущей его к себе ночи… Так что же подняло его тогда и направило к девушке?

— Одно знаю наверняка, — произнесла Маша, нарушив молчание. — Она родилась или выросла в Крыму.

— Почему? — почти одновременно спросили оба. Ее слова прозвучали, как сработавшее наконец взрывное устройство.

— Это трудно объяснить. Я рассказывала ей о том, как три года подряд отдыхала с детьми возле Алушты. Говорила о природе, поскольку это самая нейтральная тема, верно, Тим? И вдруг она начинает мне описывать окрестности Алушты, красоты побережья, да так, что это может сделать лишь человек, проведший там большую часть своей жизни. Я уверена, что она оттуда.

— Пошли запрос в Симферополь с описанием Глории, — сказал Тероян. Олег молча кивнул головой. — Это уже кое-что.

И тут они услышали слабый, но все нарастающий дрожащий звук. Такой сигнал мог подавать свисток в закипающем чайнике. Но это было что-то другое… Не сговариваясь, все трое поспешно вышли из кабинета. Звук доносился из детской комнаты. Маша распахнула дверь. Это плакал Коленька. Из щеки у него сочилась струйка крови, а Глория держала в руке бритву и испуганно смотрела на них.

Глава шестая

ПРОДОЛЖЕНИЕ СПЕКТАКЛЯ. В ПОИСКАХ РЕЖИССЕРА

Возвращались домой поздно, проезжая мимо голосующих, подозрительных личностей, не успевших попасть в метро. Они выскакивали чуть ли не на проезжую часть, и Терояну приходилось объезжать их. В Москве даже днем было опасно подсаживать кого-либо в машину, нападение на шофера мог предпринять любой, включая милую женщину с ребенком.

— Так почему у вас оказалась бритва? — спросил Тероян, не глядя на Глорию.

— Я же уже объясняла, — устало сказала она. — Я рассказывала детям о Гималаях, когда младшенький, незрячий Коленька, достал откуда-то эту гадость и начал вертеть в руках. Мне еле удалось отобрать ее. Я сама страшно перепугалась, что он порежется.

Ранка оказалась не опасной, и Тероян быстро обработал ее йодом, а затем наклеил бактерицидный пластырь. Напуганы были все, а больше всех, конечно же, Маша. Она первой подбежала к Глории и отняла у нее бритву. Такими лезвиями, „Восход“, ее муж не пользовался. Очевидно, Коленька подобрал его где-нибудь на улице. Он уже перестал плакать, чувствуя поднявшуюся вокруг него суету и сжимая в ладони руку старшего брата. Глория все это время тихо стояла в сторонке, не решаясь предложить свою помощь. Понемногу все успокоились, но окончание вечера прошло несколько натянуто, неестественно, словно бы в продолжавшем звучать музыкальном инструменте лопнула одна из струн. Более всего Терояну не хотелось, чтобы Глория почувствовала какое-то отчуждение. Поэтому по дороге домой он попытался как-то скосить ее настроение, вернуть в прежнее состояние, в котором она пребывала до происшествия с Коленькой. Но этот вопрос вырвался сам собой, он был задан скорее себе, чем ей, случайно прозвучав вслух.

— Я сделала что-то не так? — обиженно спросила Глория. — Надо было оставить бритву в руках ребенка?

— Нет, конечно, все правильно, — отозвался Тероян.

— Почему же тогда вы все на меня так смотрели? И Маша, и Олег. Даже вы.

— Просто все произошло так неожиданно, — мягко сказал Тим. — И никто ни в чем еще не разобрался. Не чувствуйте себя виноватой. Ранка заживет, шрама не останется. Дети всегда режутся.

— Или им помогают в том, — как-то загадочно добавила Глория, и он покосился на нее, встретив нахмуренный взгляд.

— Завтра мы продолжим наши покупки, — сменил Тероян тему. — Вам нужны какие-нибудь домашние вещи: удобный халат, пижама, что там в таких случаях требуется? Возле дома есть хороший универсам. Я дам деньги и вы сами купите все необходимое.

— Чем же я буду расплачиваться? — спросила вдруг девушка. — Я не хочу жить в долг.

— А вы об этом пока не думайте. Считайте, что я ваш богатый дядюшка с озера Севан. Которому приятно делать подарки племяннице.

— Когда-нибудь я рассчитаюсь с вами, — сказала она, но прозвучало это как-то двусмысленно.

— Непременно. А потом, завтра же, мы займемся рутинной, архивной работой. Поедем в библиотеку, и вы поможете мне в одном деле.

— Хорошо. И позвольте мне также заняться кое-какими домашними заботами, чтобы не сидеть без дела. Я могу готовить, убирать квартиру. У вас грязные окна. Давайте я их помою?

— Вот и отлично. Назначаю вас домохозяйкой. Кстати, вы знаете какие-нибудь языки?

— О, мон дье, жу не ком прам па?

— Требьен. А я — английский. Это поможет нам в завтрашней работе. Отныне ваша комната будет маленьким Парижем, а моя — мерзлым Лондоном. Посередине — Ла-Манш.

— А паром при переправе не затонет?

— Будем надеяться.

В квартире, когда они вернулись, уже менее ощущался холостяцкий дух, тут витала какая-то незримая женская субстанция, прочно овладевающая территорией. Тероян подождал, пока девушка примет душ, приведет себя в порядок. Он достал с полки Ларошфуко и перелистывал его „Размышления на разные темы“, сидя в кресле. Наконец она появилась в полюбившемся ей зеленом халате.

— Ванна свободна, — сказала она. И добавила на пороге своей комнаты: Спокойной ночи, дядюшка!

Ночь для Терояна прошла тревожно. Мало того, что начинали одолевать головные боли, но ему еще снились какие-то кошмары. Ему виделся в полумраке комнаты доктор Саддак Хашиги, оборачивающий к нему белое пятно лица без глаз, и руки его, подобно двум извивающимся змеям, тянулись к дивану Терояна — они стремились к нему, спящему, беспомощному, чтобы вцепиться в горло; Хашиги смеялся, и смех его напоминал хлопки болотного газа. Руки отделились от него, поплыли в воздухе, а из-за плеча высунулась голова хозяина харчевни, подмигнув косящим глазом, словно они с Тимом были заговорщики. Он украдкой показал Терояну кухонный нож и тотчас же спрятал его за спину.

— Это тебе, — шепотом сказал хозяин харчевни. — А это — мне, — и он вынул из кармана фартука отрубленную кисть. По комнате не спеша прошли Карпатов и Юнгов, о чем-то тихо беседуя. Тероян хотел привлечь их внимание, но не смог. В горле у него пересохло и не выходило ни единого звука, сколько бы он ни старался. Они ушли в комнату девушки, а оттуда вышел Влад Шелешев, прихрамывая, опираясь на палочку. Он лишь взглянул на Терояна и покачал головой, приложив палец к губам — в знак молчания. Хашиги маячил где-то в углу — все то же мертвенно-бледное лицо без глаз. Тероян пытался подняться, но тело его будто окаменело, он не мог пошевелить ни единым мускулом, а на груди у него откуда-то оказался кот Юнгова, только черный и с головой дога. Высунув язык, он тяжело дышал в лицо Тима. Потом дверь в комнату Глории отворилась, чуть скрипнув, и появилась она. В одной руке у нее была свеча, в другой — Тим отчетливо видел — скальпель. И она приближалась к нему. Он знал, что это конец, но продолжал смотреть на свою надвигающуюся смерть. Глория присела на диван и наклонилась над ним.

— Вам плохо? — спросила она. Ужас, охвативший его, стал проходить. В глазах Глории не было беспощадной ненависти и злобы, лишь печаль и жалость. Голова его метнулась по подушке, а девушка положила свою прохладную ладонь на его разгоряченный лоб. И он успокоился. Он видел, как она легко встала и скрылась в своей комнате. Было ли это наяву или во сне? Он не мог понять, потому что вновь стал погружаться в бездонную пропасть…

Утром он очнулся разбитый, словно всю ночь принимал участие в каком-то шабаше, скача по полям и лесам. Из кухни разносился аромат свежего кофе. Тим поспешно встал и оделся, убрав постель. Синеглазая, гибкая девушка хлопотала возле плиты.

— Завтрак готов? — улыбнулся Тероян.

— Почти, — девушка отвела рукой упавшую прядь волос. — Вы неважно выглядите. Скверно спалось?

— Да, что-то этакое, — неопределенно ответил он.

— Я слышала.

— Крик?

— Нет, похоже на стон.

— Извините, если помешал.

— Напротив. Я беспокоилась о вас.

— Очевидно, связано со старой раной, — сказал Тероян и больше он к этой теме не возвращался, хотя ему хотелось выяснить: действительно ли Глория ночью вставала и подходила к нему?

Рейд по магазинам занял часа полтора, и личных вещей у Глории Мирт прибавилось. Тероян не скупился. Он не желал, чтобы девушка чувствовала себя в чем-либо стесненной, и кроме того, ему было приятно наблюдать за ее реакцией, за ее радостно вспыхивающими глазами. По дороге домой он купил ей букет красных гвоздик, и она погрузила в них счастливое лицо. „А почему бы ей и не начать новую жизнь, забыв прошлое?“ — подумалось Терояну. Так-то оно так, но никто не вправе насильно лишить нас нашей памяти, отнять хотя бы частицу разума. Человек без прошлого — мутант. По сути, ему некуда идти и некуда возвращаться. Нет, надо продолжать поиски. И они продолжили их в Центральной Румянцевской библиотеке. Тероян не ставил перед Глорией конкретной задачи: он просто разложил перед ней подшивки газет, отечественных и французских, и попросил просмотреть все материалы „методом тыка“ — за полгода. Вдруг она наткнется на нечто такое, что связано с ее собственным происшествием? Девушка послушно села рядом с ним и занялась чтением, перелистывая газетные полосы. Сам он набрал англоязычной периодики, ища конкретную фигуру, которая должна была где-то проявиться доктора Саддака Хашиги. Прошло часа два. За это время Тиму лишь пару раз встретилось название корпорации „Абуфихамет“, без упоминания ее президента, в связи с разработками Приморского шельфа. Змеевидные руки Хашиги тянулись далеко. После обеда, когда они посетили небольшое кафе на Кропоткинской, дело пошло значительно лучше. Сначала неожиданно повезло Глории. Во французском „Монде“ она наткнулась на снимок и непроизвольно толкнула локтем Терояна.

— Глядите — вот ваш доктор Хашиги, — сказала она. Ей так и хотелось, чтобы он похвалил ее за успех, словно она была школьницей, выполнившей домашнее задание, а он — ее учителем.

— Молодец, — сказал Тероян, рассматривая фото. — Переведите-ка текст.

На снимке два человека восточной наружности стояли возле арабской мечети и улыбались в объектив. Один был в белом бурнусе, с усами и бородой, другой — значительно ниже ростом, в европейском костюме, бритый, с каким-то перекошенным, вдавленным внутрь лицом, отчего его улыбка выходила просто зловещей.

— Какая страшная физиономия, — содрогнулась Глория. — Бр-р!

— Лицевой парез, — определил Тероян. — Неприятное заболевание. И почти неизлечимо. Наверняка, постоянные слюнотечения. Но жить можно.

— Шейх Кувейта только что заключил с президентом корпорации „Абуфихамет“ доктором Саддаком Хашиги удачную сделку на поставку русского оружия, — перевела Глория. — Все.

— Умному — достаточно, — процитировал Тероян. — Совершим маленький акт вандализма.

Он вынул из внутреннего кармана пиджака кусочек бритвы, завернутый в бумажку, и аккуратно вырезал фотографию, спрятав ее подальше. Девушка прыснула от смеха.

— Не отвлекайтесь, — строго сказал он. — Работайте, работайте.

Вскоре повезло и ему. В газете „Ху из ху?“ была помещена небольшая биографическая справка об иранском миллионере. Доктор Хашиги, сообщалось в ней, родился в 1949 году, в Сан-Франциско. Отец — иранец, мать американка, Шейла Левенталь. На родине почти не был, детство и юность провел в Штатах, обучаясь в лучших колледжах. Затем — Принстонский университет. Все это оказалось возможным благодаря огромному состоянию, нажитому его родителями. Самостоятельно начал заниматься бизнесом, став владельцем нескольких фирм по торговле недвижимостью. Вскоре следует переориентация. В начале восьмидесятых годов он появляется в странах Восточного блока, завязывает связи с руководством, оказывает услуги по экспорту оружия в арабские эмираты. Тесно сотрудничает с Палестинским движением, считается личным другом Арафата. 1989 год, события в Румынии, смерть Чаушеску — доктор Саддак Хашиги в это время находится там. По одной из версий — координирует из израильского посольства ход революции в нужном направлении. В России впервые появляется в 1990 году. Не боится инвестировать деньги в падающую экономику. Удачно играет на бирже, создает корпорацию „Абуфихамет“, которая начинает прибирать к рукам все, что выбрасывается с тонущего корабля. К 1994 году его корпорация — значительная финансовая сила, с которой считаются в верхах. Штаб его империи находится в Соединенных Штатах, все в том же Сан-Франциско, но сейчас, в 2000-м году, Хашиги все чаще и чаще видят в Москве, где у него за городом огромное поместье — в районе Медвежьих Озер. Был женат несколько раз, но все браки оказывались неудачными. Теперь официально объявил, что ищет в супруги русскую красавицу. Любимое занятие — игра в шахматы вслепую».

Тероян вырезал и эту заметку, отправив ее в карман, к фотографии. И больше он в газетах ничего существенного не обнаружил. Глория также захлопнула последнюю подшивку и произнесла:

— У меня голова идет кругом. Больше не могу. Еще немного, и я по вашей вине окончательно свихнусь.

— Тогда все бросаем и едем домой. Хватит. Но вам так ничто и не показалось знакомым, связанным лично с вами?

— Нет. Я слишком маленькая пташка, чтобы обо мне упоминали в газетах. Разве что…

— Что? Говорите, не бойтесь.

— Не знаю, может быть, я ошибаюсь. Но… этот Квазимодо, о котором здесь пишут, — девушка провела ладонью по лбу, а Тероян с затаенной тревогой смотрел на нее. В ней проходила какая-то внутренняя борьба. Она молчала, собираясь с мыслями. Взгляд ее рассеянно скользил по лицу Тима.

— Квазимодо? — напомнил Тероян. Он ожидал услышать все что угодно, но только не то, что она сейчас скажет.

— Мне кажется, я видела его, — отчетливо произнесла Глория, и синие огоньки в ее глазах дрогнули.

— … Где, когда вы могли встретиться с ним, что вы можете вспомнить? — этот разговор они продолжили уже дома, после ужина.

— Лицо расплывается, — произнесла Глория, прижав пальцы к вискам. Человек без лица. Но я уверена, что это он.

— Настройтесь. Соберитесь с силами, — попросил Тероян. Он взял ее руки в свои, пальцы девушки дрожали. — Закройте глаза. Всмотритесь — что происходит там, в темноте?

Прошло минуты три, во время которых Глория тяжело дышала. Напряжение, охватившее их обоих, нарастало.

— Где вы? — хрипло сказал Тероян. Он чувствовал, что девушка погружается в гипнотическое состояние.

— Комната… без окон. Похоже, это склад… Манекены… страшные маски… — бессвязно промолвила она. — Я одна… Я случайно здесь… Экран… я нажимаю кнопку… фильм… нет, не могу… — шло отторжение ее сознания от увиденного, ее мозг сопротивлялся, не допускал в запретную область.

— Дальше. Продолжайте, — настойчиво сказал Тероян. — Где Квазимодо?

— Он входит следом за мной. Ждет. Он притаился, я не вижу его… Он стоит за моей спиной… пока я смотрю фильм…

— Что это за фильм?

— Его. Страшные кадры…

— Пропустите их, — быстро потребовал Тероян: он почувствовал, что пальцы Глории становятся ледяными и каменеют. — Он что-нибудь говорит вам?

— Да… потом. Нет.

— Что означает — нет?

— Он смеется. Я слышу его смех.

— Вы обернулись к нему. Вы видите его лицо? Видите?

— Нет, — голос Глории понизился до шепота, а Тероян, наоборот, говорил громко, почти кричал.

— Всмотритесь в лицо, вы должны его увидеть. Сделайте еще одно усилие. Смотрите ему в глаза.

— Нет, нет, — девушка мотала головой. — Нет… не могу…

— Хорошо. Спокойно. Я рядом с вами. Я, Тим Тероян, возле вас, вы в безопасности. Вы слышите меня?

— Да. Вы рядом. Спасибо.

— Что происходит дальше?

— Дальше… Сад. Ночь. Луна… Передо мной — смерть.

— Что? — переспросил Тероян.

— Смерть. Это она. Смерть, — повторила девушка.

— Все, достаточно, — произнес Тероян, не решаясь больше продолжать опасный эксперимент. Но Глория все повторяла, как заколдованная:

— Смерть… передо мной — смерть…

Тероян с силой сжал ее пальцы. С такой силой, что она вскрикнула от боли, открыв глаза. Понемногу они стали наполняться прежней синевой. Темнота отступала, сознание возвращалось к Глории. Тим облегченно вздохнул, проведя рукой по ее щеке.

— Ну все, все в порядке, — ласково сказал он. — Вы были молодцом, держитесь так и дальше.

— Тим, я что-то говорила? — спросила она.

— Да, кое-что. А теперь — спать.

— Я устала, — пожаловалась она. — Я страшно устала.

— Хотите, чтобы я отнес вас на руках?

— Нет, — улыбнулась она. — Постараюсь дойти сама.

— Тогда — будьте умницей и спокойной ночи. А он сам еще долго не ложился, обдумывая то, что выдавило подсознание девушки. Итак, человек, заставший ее в своем логове, очевидно, и был этим маньяком-Квазимодо. На чем можно основывать эти предположения? Глория видела фильм, где маньяк, должно быть, запечатлел свои преступления. Или кто-то помогал ему в этом. Соучастник. Квазимодо не только садист, он садист-гурман. После своих чудовищных злодеяний он смакует подробности, заснятые на видеокамеру. Но возможно ли, что это другой человек, другой преступник, встретившийся Глории? Почему она сама определила его как Квазимодо? Все дело в кадрах видеофильма, который она смотрела. Дети, — там были показаны дети, подвергнувшиеся измывательствам маньяка, только этим можно объяснить ассоциативную связь, вспыхнувшую в ее сознании. Хотя Глория и не смогла рассказать о том, что она увидела в фильме, — слишком сильным было впечатление. Этот фильм, как спрут, держал ее мозг в тисках. Как она очутилась в логове маньяка? Случайно ли? Или была приглашена намеренно? По крайней мере ясно одно: преступник снимает свои жертвы на видеокамеру.

Тероян вспомнил о той кассете, которую они нашли в кожаной сумочке вместе с другими вещами. В тот раз ее прокрутили урывками, чтобы не тратить зря время, поскольку она казалась пустой. Ни звука, ни изображения не было. Но сейчас Тероян решил вновь поставить ее в видеомагнитофон и терпеливо просмотреть всю целиком, от начала до конца. Он включил телевизор и уселся в кресло напротив, с большой кружкой крепкого кофе, чтобы не уснуть от прыгающих перед глазами черных точек и линий. Возможно, видеокассета стерта не совсем, и что-то сохранилось. Он и сам еще не знал — что может вдруг ворваться в его квартиру из этой мерцающей пустоты?

Тероян не знал, сколько прошло времени — час, полтора? Экран продолжал светиться, глаза начинали слипаться от усталости. Наверное, он только зря теряет время, подумалось ему. Но привыкший любое дело доводить до конца, он не выключил телевизор. Это не было упрямством, скорее, особой формой самоуспокоения. И на исходе второго часа его усилия были вознаграждены. Мелькнули какие-то кадры, и Тероян наклонился вперед, еще не веря в свою удачу. Он перемотал пленку назад, пустил ее в замедленном режиме. Вот оно то, что почему-то оказалось не стертым, всего пятнадцать-двадцать секунд. Тим напряженно смотрел на происходящее на экране. Камера показала со спины группу людей, окруживших что-то. Слабое освещение, плохая съемка. Лиц почти не видно. Эти люди в чем-то темном, блестящем. На некоторых остроконечные капюшоны. Вот двое расступаются, давая дорогу оператору. Камера наезжает на обнаженное женское тело, лежащее на каком-то пьедестале. Лицо женщины. Молодое, красивое. Темные волосы. Расширенные от ужаса глаза. Открытый, кричащий рот. Все, обрыв. Дальше — снова мерцание точек и линий.

Вновь прокрутив пленку назад, Тероян еще раз просмотрел случайно уцелевшие кадры, периодически нажимая на «паузу», вглядываясь в мельчайшие детали. Когда двое уступили дорогу оператору, на груди одного из них мелькнул медальон. Тероян узнал его: сатанинская голова с рогами. Такой же медальон он видел на одном из мотоциклистов. Еще одна подробность: на животе и груди привязанной девушки были нанесены какие-то точки. На лице этой кричащей маске — тоже. Словно кто-то заранее определил места, куда будут нанесены… уколы? Остановив пленку, Тероян внимательно рассматривал тело. Точки обозначали жизненно важные органы, артерии. Человек, который их нанес, хорошо знал анатомию. И, похоже, что собравшиеся там люди не развлекались…

Тероян пустил видеокассету дальше, но больше на ней ничего не было. Те кадры оказались единственными. Очевидно, тот, кто стирал пленку, допустил какую-то оплошность. Может быть, он на время выключал плеер, и кассета прокрутилась вперед? Тероян откинулся на спинку кресла, задумался. В таком положении его застал рассвет. Мысли все время возвращались к той девушке, к ее искаженному ужасом лицу. Какова ее судьба сейчас, жива ли она вообще?

Тероян чувствовал, что прикоснулся к какой-то чудовищной тайне, чья-то воля повернула русло его жизни, направила в мир оборотней. Ничто не происходит случайно. Юнгов прав. С какой целью он вступил за черту, отделяющую свет от тьмы? Какая миссия возложена на него высшим разумом, почему выбран именно он? И эти люди, запечатленные на пленке, и Квазимодо, если только он не находится среди них, а существует сам по себе, и загадочный доктор Хашиги, чья визитная карточка оказалась в карманах платья Глории, и сама она, и его школьные друзья, пытающиеся помочь ему, — все смешалось, переплелось, и ему надо докопаться до сути, выявить зерна и ростки зла, чтобы уничтожить их. Может быть, именно в этом сейчас смысл его жизни?

Он так и прободрствовал до утра в кресле, потом ушел в ванную и долго стоял под струей холодной воды, чувствуя необычайный прилив сил. Он призвал из тайников всю свою волю, энергию, жизненный опыт, мобилизовал все резервы своего организма.

Теперь Тероян был собран, сосредоточен, тверд. Разум и дух едины. И он был готов к борьбе.

После завтрака Тим и Глория отправились на машине на необычную экскурсию по Москве. У них не было четкой цели, Терояну хотелось лишь провести девушку по некоторым местам, где она могла бы вдруг что-то вспомнить, уцепиться за какой-то штрих. Незначительная деталь способна дать толчок ее памяти, поскольку пространство и время неразрывно связаны. Это была прогулка наугад. Они посетили Лужники, побывали на Воробьевых горах, где когда-то прощались с Москвой Воланд и его свита, проехали до Парка культуры, постояли на Дербеневской набережной, прошлись по безлюдным аллеям Лефортова, Тверской, по Красной площади, затем Садовому кольцу доехали до Нового Арбата.

И многое из того, что они видели, открывалось Глории впервые. Она никогда не была москвичкой. Более того, ее пребывание в столице длилось всего несколько дней, — решил Тероян. Возможно, она приехала в город как туристка и сразу же была втянута в страшный водоворот, утратив и иллюзии, и реальность бытия.

У Никитских ворот они стали свидетелями небольшого происшествия. Они выходили из кафе, когда на перекрестке две машины, рванув на зеленый свет, чуть не врезались друг в друга. Взвизгнули тормоза, один из автомобилей развернуло боком. Глория, следя за этой сценой, замерла как вкопанная.

— Что с вами? — тревожно спросил Тероян, беря ее за руку.

— Тогда… тоже произошла авария, — медленно проговорила она. Глория неотрывно смотрела в сторону перекрестка, где поливали друг друга матом оба водителя.

— Где это произошло?

— Не знаю. Мы сегодня не были там, — растерянность в лице девушки сменилась каким-то отвращением. — Я шла с мужчиной. Он держал меня под руку. Я что-то сказала ему.

— Как вы к нему обратились? Его имя?

— Имя?.. вертится в голове. Кажется… Юра…

— Он вас покинул? Куда он потом делся? Терояна охватил жар. Так, наверное, чувствует себя гончая, взявшая след. А отвращение в лице Глории стало еще сильнее.

— Он никуда не исчез. Он оставался со мною… до конца. Это было вчера.

— Нет, Глория, — мягко поправил ее Тим. — Вчера мы весь день провели вместе. Сначала ходили по магазинам, потом работали в библиотеке.

— Да? — девушка словно бы очнулась, взглянула на него.

— Это произошло раньше. Где вы с ним познакомились?

— Не помню.

— Связываете ли вы его в своем сознании с Квазимодо?

— Не знаю. Не уверена.

Больше из нее ничего не выжать, подумалось Терояну. Прогулка по Москве принесла новую загадку — некоего Юру, который, возможно, был последним человеком, видевшим ее в здравой памяти и знавшим, как она провела оставшиеся часы до встречи с Квазимодо. Но где этого Юру искать?

— Едем домой, — сказал Тероян. — В четыре у меня свидание с Карпатовым, на Петровке. Но вам там делать нечего — все равно не пропустят. Так что запритесь и ждите меня часам к семи.

— Хорошо, — послушно ответила Глория. — А вы обещайте мне соблюдать правила дорожного движения.

— Обещаю, — усмехнулся Тероян.

Оставив девушку в квартире одну, он уехал в МУР, решив не говорить пока Карпатову о том, что ему удалось выяснить. Юра был пока еще слишком мифической личностью, а кадры на видеопленке могли сыграть против Глории, и ее непременно привлекли бы к официальному расследованию, ведь сумочка по-прежнему считалась принадлежащей ей.

— Читай! — сказал Олег, бросив на стол пухлую папку. Сам он вышел из кабинета, заперев его на ключ. Тероян открыл первую страницу, вынул из приклеенного конверта пачку фотографий. Снимки детей в различных ракурсах, ужасные, обезображенные, смеющиеся лица с пустыми глазами… Несмотря на все самообладание, неприятный холодок пробежал по спине. Смотреть на несчастные жертвы маньяка было трудно, невыносимо. У всех у них были одинаковые линейные зарубцевавшиеся раны, от уголков губ к ушным раковинам. Один из снимков ему был знаком — он видел его в молодежной газете в пятницу. Журналисты работали оперативно, подметки рвали на ходу. Интересно, как к ним попало фото? Тероян углубился в чтение. Первый случай произошел двадцать второго февраля. В тот день на окраине Мытищ была обнаружена восьмилетняя Даша Корниенко, пропавшая без вести за две недели до этого у станции метро «Сокол». Отстала от матери, затерялась в толпе. Свидетелей ее намеренного похищения нет. В тот же день родители обратились в линейное отделение милиции. Мать — продавец в коммерческом магазине, отец администратор в зале игровых автоматов. Угроз, шантажа не последовало. Отношения в семье нормальные, о чем свидетельствуют соседи и сослуживцы. К дочери относились бережно, с любовью. Через неделю фотография Даши появилась в той самой молодежной газете, с просьбой помочь в розыске.

Вторым исчез девятилетний Боря Концельсон, родители — зубные врачи, найден одиннадцатого марта неподалеку от Гальяново, с такими же физическими и психическими травмами, как и у предыдущей жертвы. Явных врагов у родителей не было, наоборот, пользовались уважением среди коллег и пациентов. Вели замкнутый образ жизни, в семье был устойчивый моральный климат. Предположить — кто бы мог похитить ребенка, не могут. Боря исчез после занятий в школе, когда шел по поручению матери в магазин за продуктами. Проживают в районе метро «ВДНХ». Два фото в газете: одно сразу же после пропажи ребенка, второе — после его обнаружения. Тогда-то впервые и появилось это прозвище-кличка. Его дал маньяку журналист Гуркин, ведущий уголовную хронику в молодежной газетке. Делом этим заинтересовалась общественность. Следующий случай…

Тероян перелистывал материалы, читал заключения медицинских экспертов, подшитые к делу газетные заметки. Странно, но пропавших детей иногда находили не случайные люди, не работники милиции, а репортеры, и чаще всего — все тот же Гуркин. Трижды он оказывался возле изуродованного ребенка раньше оперативников, словно имел собачий нюх и бульдожью хватку. После каждого подобного случая истерия в его газете достигала предела. Все происшествия следовали с перерывом в десять — пятнадцать дней. Один раз были похищены сразу двое детей — сестры-близнецы, возвращавшиеся из школы. В этот раз нашелся свидетель, видевший светловолосую стройную женщину, подсаживающую двойняшек в машину. К несчастью, свидетель оказался не слишком внимательным: номер автомобиля и марку он не запомнил, но цвет темно-синий. Всем жертвам Квазимодо поставлен один диагноз: прогредиентная шизофрения. Захлопнув папку, Тероян потер уставшие глаза. Сказывалась бессонная ночь.

Он задумчиво смотрел в окно, прислушиваясь к городскому шуму. Наконец в дверном замке повернулся ключ.

— Ну как, сыщик-любитель, нашел что-нибудь интересное? — спросил Олег Карпатов, усаживаясь на свое место. — Поучи-ка нас, дураков.

— Мне надо все обдумать, — ответил Тероян. — А потом я проведу для личного состава лекцию по криминалистике. Готовьтесь.

— Из папки ничего не спер? — поинтересовался Олег.

— Ладно, до свидания. Если что надумаю — позвоню. Подписывай пропуск.

Тероян спустился вниз, сел в машину и поехал домой. Не нарушая правил дорожного движения, как и обещал Глории. Когда он стоял перед своей дверью, его несколько удивило, что ключ как-то туго входит, словно что-то заело внутри. В квартире было темно, шторы задернуты. И необычайно тихо. Лишь сзади скрипнула половица. Он повернулся и еле успел перехватить руку с гантелей, занесенную над его головой.

Глава седьмая

РАССЛЕДОВАНИЕ ВЕДЕТ ТЕРОЯН

— Спокойно, — сказал Тероян. — Не надо крушить мне череп — я этого не заслужил.

— О, Боже! — простонала Глория. — Я могла вас убить!

— Запросто, — согласился он. — Все-таки пять килограммов. Что здесь происходит?

— Кто-то пытался открыть дверь, — девушка выглядела сильно напуганной. — Когда вы уехали, примерно через час стали раздаваться звонки в квартиру. Потом прошло некоторое время, и начали возиться с замком. Я не знала, что делать. Решила затаиться здесь, за вешалкой.

— А для храбрости взяли гантель?

— Ну да. Мне почему-то казалось, что это он — Квазимодо.

— Вообще-то вы поступили правильно, — Тероян прошел в комнату, включил свет. — Хотя я не вижу повода преследовать нас. Мы еще так мало сделали. Но если это он, то у него есть заметное преимущество перед нами. Он нас видит, а мы его — нет. Впрочем, я думаю, что это были всего-навсего квартирные воришки. Их в Москве сейчас больше, чем обычных жителей. Однако будем теперь начеку. Одной из дома не выходить ни при каких обстоятельствах.

— Хорошо, — сказала Глория. — А что нового у вас?

— Результатов пока мало. Этот маньяк не оставляет следов. Но есть нечто — характерное для всех его преступлений. И я пока не могу понять что? Какая-то нить связывает их, как бусы в единое ожерелье. Мне надо подумать.

— По телефону вам звонили два человека. Я записала фамилии: Юнгов и Шелешев. Оба просили разыскать их по срочному делу. Будете пить чай?

— Буду, — ответил Тероян, снимая телефонную трубку. Сначала он набрал номер Юнгова.

— Завтра, в одиннадцать часов, я сведу тебя с депутатом Марзоновым, сообщил Жора. — Приезжай к Думе. Узнаешь кое-что интересное про доктора Саддака Хашиги.

— А как в вашей журналистской среде относятся к некоему Гуркину? спросил вдруг Тероян. — Что это за человек?

— Юрка Гуркин? Из молодежной свистульки? Пронырливый тип, подлец, каких поискать. Вот уж кто полностью оправдывает вторую древнейшую профессию. За доллары мать родную продаст.

— Познакомь меня с ним.

— Зачем тебе это нужно?

— Гуркин — крестный Квазимодо. Именно он первым назвал таким именем маньяка. И поразительно странно, что в трех случаях сам находил пропавших детей. Вернее, оказывался возле них прежде милиции.

— У журналистов — свои секреты, — помолчав, отозвался Юнгов. — Вряд ли он что-либо расскажет тебе. И послушай, мы кем в конце концов занимаемся Хашиги или Квазимодо?

— Возможно, это одно и то же лицо, — впервые высказал свою версию Тероян. Он взглянул на Глорию, которая поставила перед ним на столик поднос со стаканом чая и бутербродами, а сама присела неподалеку. Кивком головы Тероян поблагодарил ее. — И вот еще что. Я понимаю, что пресса у нас независимая, но кто все-таки финансирует эту молодежную газету? Не корпорация ли «Абуфихамет»? Так, выясни на всякий случай.

— Хорошо, попробую, — проворчал Жора. — С тобой не соскучишься.

Второй звонок был Владиславу Шелешеву. Тот, как всегда, говорил кратко и туманно.

— Мотоциклисты объявились, — сказал он. — Мои ребята нащупали их. Но есть проблема. Завтра вечером мы должны встретиться. Буду ждать тебя у себя.

— Я приеду не один, — ответил Тероян.

— Ну возьми девушку с собой, — согласился понятливый Влад. — Только не тащи с собой полковника МУРа. Мы встретимся с людьми, которые не любят милицию.

Повесив трубку, Тероян принялся за чай и бутерброды. Глория молча смотрела на него, сложив на коленях руки. Он уже привык к ее присутствию. Но не мог привыкнуть к другому — к меняющейся синеве глаз, к их таинственной глубине. С появлением в квартире Глории — за эти несколько дней — он ощутил, как ускоряется ритм его жизни, как исчезает какая-то апатия и безразличие к своей дальнейшей судьбе. Изнуряющий душу штиль кончался, уступая место предштормовому волнению. Оно захватывало его, заставляло подняться, стряхивало долгое оцепенение, влекло за собой. Тероян понимал, что дело тут не только в расследовании, которое он ведет. Причина кроется в самой девушке, в ее почти мистическом, загадочном облике, словно бы она не была земной женщиной, а обитателем одной из дальних звезд. Будь на ее месте другая, помогал бы он ей так, как сейчас?

— Пользуйтесь моей библиотекой, не стесняйтесь, — произнес Тим, чтобы нарушить молчание.

— Я уже взяла томик Ронгара, — ответила она. — И даже нашла вашу закладку и подчеркнутые строки.

— Какие же?

— Хотите послушать? Пожалуйста, — и Глория процитировала на память: Презренен этот век, презренен тот мужчина, кто в плен идет к любви и мнит, что честен мир…

— И как на ваш взгляд? — Тероян немного смутился.

— Ну что же. Век действительно презренен, хотя Ронгар имел в виду иное время. Но достоин ли унижения мужчина, попадающий в любовный плен?

— Здесь несколько другое. Речь идет о человеке самообманывающемся, который считает, что любовь, как и весь мир, честны. Потому он и презренен.

— А разве не так? Разве любовь — обман?

— Почти всегда. Причем один из самых наихудших его видов. Человека завлекают в западню, или он сам послушно идет туда, а потом, как правило, бросают или умирают. Что в сущности одно и то же для любящего сердца.

— Я с вами не согласна. И на моей стороне множество примеров, вы сами их знаете.

— Кто-то все равно умирает первым.

— Мрачная философия. Тогда не надо любить?

— Не надо идти в плен к любви. Терять голову.

— Любовь — плен взаимный и добровольный.

— Взаимообязывающий обман.

— Мне кажется, вы стараетесь изо всех сил, чтобы выглядеть как можно безрадостнее.

— Вы еще слишком молоды, Глория. Не забывайте, что я старше вас лет этак на двадцать.

— А это много или мало? — кокетливо спросила она, чуть наклонив голову, обжигая его синим пламенем. Разговор становился все более опасным, словно они передвигались по обледеневшей дорожке.

— Достаточно, — отозвался он. Это прозвучало и как ответ на ее вопрос, и как заключительная фраза в беседе. Но Глория не отступала.

— И много ли в вашей жизни было обманутых? — спросила она.

— Чаще в этом положении оказывался я сам.

— Бедняжка, — пожалела Глория. — И теперь вы разочарованы.

— Ехидничать не обязательно.

— Я просто стараюсь понять вас.

— Зачем? Я — скучная книга.

— А вот это бывает ясным только на последней странице. Кроме того, вы наговариваете на себя. Да, читать вас нелегко. И, наверное, не каждому по силам. Но тем интереснее.

— Забавно. Похоже, что вы… изучаете меня?

— Но ведь и вы занимаетесь тем же? Разве нет? Почему вы так смотрите на меня?

— Вы правы, Глория, — сознался Тероян. — Я тоже хочу понять вас. Вы для меня — необъяснимая загадка. Как логическое уравнение, которое надо решить.

— А когда вы найдете ответ… что будет потом?

— Не знаю. Может быть, поезд пойдет дальше, до следующей станции.

— Может быть, остановится. Или сойдет с рельсов.

— Вы угадываете мои мысли.

— А вы мои? — девушка поднялась. — Голова разболелась, — добавила она. — Спокойной ночи.

— Всего доброго, — отозвался Тероян, провожая ее взглядом. Сегодня он также решил лечь пораньше. Разговор с Глорией, их какое-то странное объяснение во взаимном интересе отклонили ход его мыслей, направили их в иное русло, но сейчас он вновь вернулся к тому, о чем думал последние четыре часа. Он искал связь между всеми преступлениями, совершенными Квазимодо. И даже в постели продолжал думать о них, перерабатывая прочитанный в кабинете Карпатова материал. И работа эта, помимо его воли, не оставляла его сознание и во сне.

Среди ночи Тероян неожиданно проснулся, словно кто-то толкнул его в бок. Его охватил жар: он отчетливо представил себе цель, преследуемую маньяком, его идею-фикс, и боялся поверить себе, своей удаче. Ответ оказывался таким простым и… невероятным. Возможно ли это? Не решаясь оставаться наедине со своими сомнениями, Тероян торопливо набрал номер Карпатова. Ничего, подумал он, Олегу не привыкать к звонкам в три часа ночи.

— Ну какого лешего?! — застонал полковник МУРа, узнав голос приятеля. — Вы что там с Глорией, с ума посходили?

— Слушай меня внимательно, — сказал Тероян. — Во-первых, девушка спит. А во-вторых, мне, кажется, удалось нащупать объяснение его поступкам.

— Кого — его?

— Квазимодо. Я обратил внимание на одну особенность. Все дети, которых он похищал, были нормальны и здоровы. Кроме того, у всех у них благополучные семьи. Где есть любящие и отец, и мать. Ни в одном случае не было неполноценной семьи.

— Ну и что? — голос Олега все еще был сонным.

— Заметь, сыщик, — повторил Тим. — Ни в физическом, ни в моральном плане похищенные дети не страдали, не были ущемлены.

— Ну и что?! — прорычал Карпатов.

— Тринадцать случаев, Олег. И ни одной разведенной пары, ни одного ребенка, который уже был бы до преступления калекой. Маньяк хорошо изучал свои будущие жертвы. Он не похищал беспризорников, толпами шатающихся по Москве. А казалось бы — чего проще? Помани «сникерсом» — сами побегут, делай что хочешь. Нет, он выбирал чистеньких, здоровых, смышленых, чтобы нанести удар в самое сердце, душу родителям.

— Что-то я тебя не понимаю.

— Причину преступлений Квазимодо надо искать в его детстве, — сказал Тероян. — Во-первых, в его отношениях с родителями, если они у него были, или с кем-нибудь одним из них. А во-вторых, я уверен, это человек с каким-либо физическим недостатком.

— Так, так, — голос Олега начал проясняться. — Ты хочешь сказать, что он горбун или хромоножка?

— Что-то в этом роде.

— И мстит за свое уродство?

— Наконец-то сообразил, — Тероян почувствовал, как оживился Карпатов, как отлетел его сон.

— Значит, надо искать калеку?

— Калеку или человека с физическими отклонениями. Врожденными или приобретенными в детстве. И из неблагополучной семьи.

— Мне нравится твоя версия. По крайней мере она хоть что-то объясняет. Хоть какие-то мотивы его поступков. Но знаешь, сколько таких людей в Москве и Подмосковье?

— И все равно, круг подозреваемых сузится.

— У меня самого родители не всегда ладили, а сам я с плоскостопием.

— Хватит шутить. А что ты думаешь о резвом Гуркине? Что-то чересчур ловко он вам утирает нос.

— А мы его несколько раз допрашивали. Что о нем сказать? Для таких людей, чем хуже — тем лучше. Их главная задача — разрушить в России все, что только можно. Мне кажется, он даже сладострастно ждет каждое новое преступление. Ну как же, общественность бурлит, все волнуются, можно половить рыбку в мутной воде, спихнуть кого надо. Вот, кстати, по твоей версии, и кандидат на роль Квазимодо — у него какой-то сплющенный с боков череп. Родовая травма.

— А где он достает снимки жертв?

— Знаешь, сейчас все покупается и продается. Кто-то и у нас в МУРе подторговывает. Только ухватить за руку не можем. Ладно, если еще чем-нибудь осенит, — звони.

Тероян повесил трубку, но спать уже не хотелось. Он достал записную книжку, найденную в кожаной сумочке, и принялся ее внимательно изучать, перелистывая страницы, вглядываясь в абракадабру цифр и букв. Некоторые строчки были подчеркнуты красным карандашом. Например: «Тр. 8. 19.» Далее следовало: «М. 9. Нк. 3. Р. 40. У. В. 2. Ш. 200 б. 18 м.» Потом шел пропуск и вновь подчеркнутый текст с загадочной мешаниной. И так на каждом листке. Что это могло означать? Всего Тероян насчитал двадцать пять заполненных страниц, а выделенных красным карандашом строчек было сорок две. Он не сомневался, что записная книжка принадлежит мотоциклистам, как и видеокассета. Но в каких зловещих играх они принимали участие? Что если они и есть некий коллективный Квазимодо? Надо обязательно встретиться с Шелешевым и разузнать о них поподробнее. И оставался еще хозяин харчевни, личность довольно-таки странная, внезапно замкнувшаяся при его расспросах. Тероян убрал записную книжку и неподвижно лежал на диване, осмысливая прошедшие дни и устремив тяжелый взгляд в белеющее окно.

К одиннадцати часам Тим и Глория подъехали к Государственной Думе, где у парадного подъезда их поджидал Георгий Юнгов. Тероян представил их, а девушка внимательно, изучающе смотрела на красивого журналиста, словно пыталась отворить некоторые запертые двери в лабиринте своей памяти.

— Пошли скорее, — поторопил Жора. — На двенадцать назначено обсуждение Псковской проблемы. Город уже почти захвачен Эстонией, а мы и в ус не дуем. Будто так и надо. Курилы потеряли, Севастополь отдали, Благовещенск взяли силой, так и отгрызают помаленьку кто что может. Смех и слезы. Ладно, Марзонов ждет нас.

— Мы с вами нигде не встречались? — спросила Глория.

— Уж если бы виделись, наверное, я бы запомнил. Девушка вы редкой красоты. Я не шучу.

Но Глория оставила его комплимент без внимания. Юнгов провел их мимо поста, показав свое парламентское удостоверение; они поднялись на второй этаж, где к одной из дверей простой кнопкой был пришпилен клочок бумаги: «Комитет по национальной безопасности».

— Все время переезжают, не успевают таблички менять, — пояснил Юнгов. — Живут на чемоданах. Того и гляди разгонят или расстреляют, как в девяносто третьем году. Кстати, зимой я сам буду баллотироваться в Думу.

— Зачем?

— А зачем люди сходят с ума? Чтобы испытать новые ощущения. Поможешь мне в избирательной кампании?

— Чем?

— Будешь возить шприц с лекарствами и делать мне взбадривающие инъекции. А вы, Глория, привлечете избирателей своим обликом. Если мы все доживем до зимы, — добавил он, открывая дверь. Марзонов, чье лицо было знакомо по телевыступлениям, встретил их сидя за столом, оторвавшись от разложенных бумаг. Мельком взглянув на девушку, он пристально посмотрел на Тима.

— Итак, вас интересует Хашиги? — хрипло произнес он. — А позвольте узнать, чем вызвано столь повышенное внимание к этой персоне?

— Торговля конверсионным оружием, — наугад ответил Тероян. Марзонов усмехнулся.

— Разговор у нас вряд ли получится, — сердито сказал он. — Вы говорите неправду.

Наступила неловкая пауза, в продолжении которой Марзонов насмешливо поглядывал на посетителей.

— Ладно, я вам помогу, — снисходительно произнес он. — Жора, погуляй пока с девушкой, покажи ей там что-нибудь.

После того как он столь бесцеремонно выставил из своего кабинета Глорию и Юнгова, Марзонов сказал:

— Хашиги каким-то образом связан с вашей спутницей, верно?

— Его визитную карточку нашли в кармане ее платья, — ответил Тероян. Она испытала сильный психологический шок, последствия которого сказываются до сих пор. Я подозреваю, что Хашиги замешан в уголовном преступлении.

Марзонов одобрительно качнул седовласой головой.

— Не удивлюсь, — согласился он. — Там где есть следы экономических преступлений, государственных, там же ищи и уголовные. Хашиги — скользкий тип, абсолютно аморальная фигура. Такие люди не останавливаются ни перед чем. Собственно говоря, я их и не считаю людьми. Это — фантом, призраки, выпущенные из преисподней. Вот так-то, милостивый государь. Что вас конкретно интересует? Я буду только рад, если вы ухватите его за одно из щупальцев. Так что вы хотите знать?

— Все.

Марзонов посмотрел на часы.

— Все вы не услышите и за целый день. Впрочем, всего мы и сами не знаем. Но корни он здесь пустил настолько глубокие, что выкорчевывать придется не один год. Вы упомянули торговлю российским оружием. Это только одно из направлений деятельности доктора Хашиги. Есть и другие. У нас в запасе двадцать минут, постараюсь обрисовать их кратко. Известны три пути быстрого обогащения: нефть, оружие, наркотики. Хашиги причастен ко всем из них. Кроме того, филиалы его корпорации в Санкт-Петербурге и Новосибирске имеют лицензии на трансплантацию человеческих органов. Идут разработки золотодобычи в Сибири. По нашим данным — проходит нелегальный вывоз культурных ценностей через сквозные границы СНГ. Словом, занимается всем, что может принести прибыль. Возможно, он имеет отношение и к торговле живым товаром — женщины, дети для публичных домов и порностудий. Суется также и в политическую жизнь, лоббирует некоторые решения в Думе, финансирует партии, прессу. О многом приходится только догадываться, поскольку Хашиги всегда действует в тени, через посредников, подставные фирмы, а если удается ухватить за какой-то конец, он его отрубает. Так, недавно была высвечена памиро-киргизская наркониточка, тянувшаяся через волжские города России, но пока ФСК шла по ней, надеясь упереться в дочернюю организацию «Абуфихамета», она оказалась перерезанной перед самым концом. Сама дочерняя фирма ликвидирована, а ее директор выловлен из Москва-реки с простреленным черепом. Короче говоря, Хашиги — это кровоточащая язва на теле России, и лечить ее бесполезно. Тут надо прижигать каленым железом. Но у него сильные покровители в верхах. Собственно, все они одного поля ягоды, и без поддержки внутренних кровососов из Кремля, ему бы не сделать и пары шагов. У меня иногда просто руки чешутся. Так и подмывает хоть одному из них вцепиться в горло и утащить на тот свет. Да вы мои взгляды, наверное, знаете.

— Знаю. И поддерживаю.

— Что же тут еще рассказывать? По слухам, в его гигантском поместье на Медвежьих Озерах проходят порой дикие, разнузданные оргии, где собирается политический бомонд. Но здесь ничего определенного сказать не могу — не был-с, не приглашали. Вам надо спросить о том кремлевского джокера Чумейку, только навряд ли он ответит. Дружок Хашиги. И я удивляюсь, что ваша девушка вообще уцелела, если она и впрямь имеет какое-то отношение к иранцу. Хотя какой он иранец!.. На родине, по-моему, его ждет тюремное заключение, если не смертная казнь. Вот, пожалуй, и все. Большего сказать не могу, так как связан подпиской. Но вам ведь нужен его психологический портрет, не так ли? Не знаю, помогла вам моя лекция или нет.

— Ладно, спасибо за информацию, — Тероян поднялся. — А вы не в курсе, не он ли финансирует эту гадкую молодежную газету?

— Процентов на шестьдесят, — не задумываясь отозвался Марзонов. — Вот мой телефон, — он черкнул на бумаге несколько цифр. — Если найдете что-нибудь интересненькое — звоните. И будьте начеку. Вы имеете дело с ядовитой змеей.

Они пожали друг другу руки, и Тероян вышел из кабинета. Глорию и Юнгова он разыскал в конце длинного коридора, возле окна. Возле них стоял какой-то рыжеволосый субъект в очках, с вытянутым, словно перезрелый кабачок, черепом.

— Тим, тебе повезло — на ловца и зверь бежит, — сказал Жора. Знакомься — Юрий Гуркин.

— Чего угодно? — спросил журналист, а в голосе его прозвучало сразу несколько интонаций: снисхождение, насмешка, презрение и профессиональное любопытство. При этом он продолжал глазеть на Глорию и выискивать кого-то в коридоре. Говорил он, немного шепелявя, и ни единой секунды не мог побыть спокойно. Крутил головой, словно ему был тесен воротничок рубашки, сцеплял и разжимал руки, дергал плечом, переступал с ноги на ногу. Глория внимательно смотрела на него, пытаясь узнать.

— Меня интересует ваш крестник. Квазимодо, — пояснил Тим. Своими постоянными нервическими движениями Гуркин напоминал ему преобразившегося в человеческий облик солитера. Интуитивно он чувствовал какое-то недоверие к нему, даже отвращение. Наверное, то же самое ощутил и Гуркин.

— Эта страна родит еще много квазимодиков, — брезгливо сказал он. Если кругом навоз, то из дерьма и лезет всякая дрянь.

— А в Америке, значит, один благодатный гумус? — усмехнулся Юнгов.

— Ну и что вы хотите знать? — оставил его вопрос без внимания Гуркин. — Биографию маньяка? Какими бритвами он бреется? Или с кем спит?

— Я смотрю, вы относитесь к нему довольно благосклонно, — сдержавшись, ответил Тероян.

— Просто я вижу в нем один из вирусов, поразивших эту страну. Как можно любить или ненавидеть гонконгский грипп? Он есть и все. И от него не спрячешься под одеялом.

«До чего же все они любят говорить — „эта страна“ вместо „Россия“», — подумал Тероян.

— Понимаете, такие люди, как Квазимодо всегда появляются в нужное время и в нужном месте, — продолжил Гуркин, поправляя сползающие на нос очки. — В Исландии, например, такой экземпляр невозможен. Там другая аура. А здесь, в безумной стране, плодятся безумные маньяки, делающие безумными детей. Все закономерно.

— И вы этому, как видно, рады, — чуть более резко, чем следовало, отозвался Тероян. Гуркин был доволен, что вывел собеседника из себя. Он даже улыбнулся.

— Я радуюсь только вкусному ужину и красивой подруге, — сказал он, при этом откровенно разглядывая Глорию. — А вы? Очевидно, вы по профессии… врач? Я угадал? Врачи не умеют наслаждаться жизнью. Клятва Гиппократа мешает.

— Каким образом Квазимодо выходит на вас? — напрямую спросил Тероян.

— Я вас не понимаю, — затворился за стеклышками очков Гуркин. Плечо его вновь дернулось.

— Бросьте. Все вы прекрасно понимаете. Вы трижды первым оказывались в тех местах, где находились пропавшие дети.

— А я живу в районе Лосиного Острова, — быстро ответил Гуркин. — Мне просто повезло. Кроме того, существует такое понятие, как журналистская интуиция. А вы что, еще и в прокуратуре подрабатываете?

— В крематории.

— Жарко небось?

— Все-таки попрохладнее, чем в аду.

— Вот там и поищите этого маньяка. Пропуск выписать? — они стояли напротив друг друга, словно разделенные стеклянной стеной, как узнавшие противника враги. С самого начала возникшее между ними отчуждение достигло пика.

— Вы знаете, — промолвил Гуркин. — Если бы Квазимодо не существовал, его бы следовало выдумать. В болото следует периодически вливать свежую воду. Чтобы лягушки квакали.

— Юра, побойся Бога! — вмешался Юнгов. — О чем ты говоришь? Маньяк чудовище.

— Никто и не спорит. Но затхлую атмосферу он освежает. Люди выпускают пары и меньше зацикливаются на своей никчемной жизни. Заметьте, они ждут каждого нового его преступления. Они спать не ложатся, все ждут — может быть, передадут по «Маяку». А утром ловят мою газету и рыщут глазами по страницам: где Квазимодо? Ау? Где ты мой желанный гость? — Гуркин ерничал, кривлялся, ему было весело. — А когда находят мою заметку — успокаиваются, будто получили хорошую порцию снотворного. И им уже нет дела ни до чего иного. Так-то вот, голубчики.

— И вам не жаль растерзанных им детей? — спросил Тероян. Обезображенных, потерявших разум? Нет дела до родительских мук и слез?

— На все воля божья. Так, кажется, по-христиански?

— А если бы это случилось с вашим ребенком?

— У меня нет детей, — отрезал Гуркин. — Так что ваш вопрос умозрителен. А я не склонен ломать голову над тем, чего нет.

— И дай Бог — не будет, — добавил Тероян. Он понял, что журналист ничего не скажет ему, даже если и обладает какой-то информацией.

— Насколько я понимаю, наш разговор закончен? — ухмыльнулся Гуркин. Тогда — прощайте, — и он зашагал по коридору, подкидывая плечи, торопясь по своим репортерским делам.

— Ну и задница! — высказался Юнгов, провожая его взглядом. — Извините, милая.

— Да нет, ничего, я разделяю ваше мнение, — ответила Глория. — Его лицо мне показалось знакомым.

— Показывают по телевизору — как символ честного и независимого пера. Ладно, мне пора в зал заседаний. Еще увидимся, — и Жора также поспешно ушел, оставив их наедине.

— Есть два варианта, — произнес Тероян. — Пообедать здесь или ехать домой. Что вы предпочтете?

— Здесь витает какой-то тревожный дух Дантона, Робеспьера и прочих ниспровергателей, — сказала Глория. — Наш уголок гораздо уютнее.

«Наш уголок, — отметил про себя Тероян. — Радует это меня или нет?» Он решил, что все же больше радует, чем огорчает.

— Тогда пусть Дума думает дальше. Все равно, все, что она надумает, передумает президент. Поехали.

По дороге к дому они остановились возле магазина и запаслись продуктами на неделю. Бюджет Терояна начинал давать заметные трещины, и он подумал, что вскоре одной его пенсии может уже и не хватить на двоих. Хорошо еще, что оставалось несколько тысяч долларов в банке. Но потом, когда все закончится, надо будет подыскивать какую-нибудь работу. Можно устроиться преподавателем в Военно-медицинскую Академию, связи есть. «Когда все закончится…», — поймал он себя на мысли. Что закончится, когда, для кого? Для Глории, для него? Почему он решил, с такой чисто мужской эгоцентричностью, что, поправившись, обретя память, вспомнив своих родных и близких, она останется жить у него? Как бы они ни привыкли за это время друг к другу. Возможно, у нее действительно существует где-то муж, или жених, или просто верный друг, которого она до сих пор любила, а может быть, и продолжает неосознанно любить, и который ждет ее, ищет, мучается? «Ты слишком самоуверен, — сказал себе Тероян. — Что за глупые мечты тобой овладели?» Он нахмурился, крепче сжимая руль и чувствуя, как девушка испытующе смотрит на него, словно угадывает его мысли.

В квартире перед дверью ожидал сюрприз. Уходя, Тероян на всякий случай установил маленькую ловушку — закрепил нитку между дверной ручкой и коробкой, сейчас она валялась на полу.

— Побудьте пока здесь, — предупредил Глорию Тероян. — В случае чего бегите вниз.

Сам он осторожно вставил ключ в замочную скважину и тихо отворил дверь. Вторая ловушка — шелковая зеленая нить на зеленом же паласе оказалась нетронутой. Она так и лежала, вытянутая в струнку, словно докладывала об охране объекта без происшествий. Если кто-то и пытался открыть дверь, то сделать этого снова не смог. Но Тероян все же медленно прошелся по всем комнатам, заглянул в ванную, на кухню. В коридоре он столкнулся с Глорией.

— Я же велел вам оставаться на лестничной клетке, — сердито сказал он. — Что же вы такая упрямая и непослушная!

— А вдруг бы вам потребовалась моя помощь? — возразила девушка.

— И вы решили сложить голову вместе со мной.

— А зачем она будет мне нужна, если я останусь одна?

— С вами невозможно спорить, — Тероян отвернулся, потому что она не отпускала его из своего взгляда. Он чувствовал, что не может долго сердиться на нее, не в силах, девушка стала частью его жизни, и они вместе шли по одной дороге. Надолго ли, до какой развилки?

— Я приготовлю что-нибудь, — услышал он голос Глории. Оставшись один, Тероян позвонил Шелешеву и уточнил место и время встречи. Потом он обернулся на звук шагов и увидел Глорию. Что-то произошло. Она смотрела на него, а глаза ее, чудесные синие глаза были полны слез. И две влажные бороздки пролегли по щекам.

— Боже мой! — произнес Тероян, поднимаясь. — Что еще случилось?

Он подошел к ней и неловко обнял за плечи, стараясь успокоить. Взгляды их встретились.

— Лук, — улыбнулась девушка. — Это всего-навсего несчастный лук, который я резала.

Глава восьмая

ВСТРЕЧА НА «СТРЕЛКЕ»

С Владом Шелешевым они встретились не у него на квартире, как было условленно прежде, а на двадцать третьем километре Ярославского шоссе. К «Жигулям» Терояна, одиноко застывшим на обочине, подкатил белый «Мерседес», из которого выбрался сам Влад, опираясь на палочку. В машине остались сидеть еще двое — шофер и телохранитель, с напряженными лицами. Шелешев слегка поклонился девушке и поманил пальцем Терояна.

— Вылезай.

Вдвоем они отошли от трассы, скрылись за деревьями. Приятно шуршала, уминалась трава под ногами, пахло березовыми листьями, а где-то за спиной рычали моторы, выбрасывая ядовитые облачка газа.

— Покой, — промолвил Влад, сломав тонкую веточку. — Почему я не Робинзон Крузо?

— Еще успеешь им стать. Если захочешь.

— Нет, не захочу. Уже привык к суете. Извини, что перенес встречу сюда, но дома — нельзя. Утром обнаружили жучки.

— Кто установил?

— Да кто угодно, — усмехнулся Влад. — Может, карпатовские ребята, может, соседская бригада. А может, свои. Кто растет и очень хочет. Корыто, видишь ли, стало слишком узким, а морды — слишком широкими.

У Шелешева была своя теория кормления свиней, которыми он считал всех «новых русских». Только он предпочитал кормить свиней доморощенных, а не пришлых, из чужого леса. «Я — за национальный капитализм, — любил повторять он. — России вредны и комуняки, и демокряки. Пусть нацбуржуазия набивает закрома, я даже готов помочь в этом. Рано или поздно она поймет, что ее спасение и вообще смысл существования — лишь в сильной, процветающей и могучей России». И главными его противниками были не муровцы, не правоохранительные органы, с которыми ему удавалось ладить, а компрадорские хищники, евро-американские кабаны. Улаживая споры между бизнесменами, беря «под крышу» какую-либо фирму, он прежде всего смотрел — чьи интересы те защищают. Если от кого-то пахло западным капиталом и счетами в швейцарских банках, он сплевывал в его сторону. Хотя самому и приходилось мотаться по делам то в Лондон, то в Париж, то в Рим. Но делал он это всегда с неохотой, предпочитая сидеть дома, в Москве, или, на худой конец, в стремительно отуречивающемся Крыму.

Я работаю не за деньги, не за трижды вонючие доллары, — сказал он как-то Тиму. Так и произнес: «работаю», словно вкалывал где-нибудь у станка на фабрике имени Маши Порываевой.

— А за что же? — поинтересовался тогда Тероян.

— За идею. Справедливого возмездия.

— Робингудствуешь, что ли?

— Нет, он партизанил, жил вне общества, а я в самой его сердцевине. Я на виду, ко мне многие обращаются за помощью, даже из органов. Приходится улаживать их кое-какие деликатные дела. И кроме того, обогащаюсь, хотя, как ты, наверное, догадываешься, мне это особенно ни к чему. Живу я один.

Шелешев действительно жил одиноко, женщин брал только на ночь, о женитьбе не помышлял, детей вообще не любил, говорил, что у него на них аллергия. К деньгам и удовольствиям относился равнодушно. Наверное, потому что с детства рос в спартанской атмосфере, часто впроголодь, поскольку родители его постоянно ссорились, пили — дело доходило даже до потасовок, и в конце концов разбежались, перепоручив воспитание сына доживающей свой век бабушке. Так что Влад Шелешев был человеком, который сделал себя сам.

— Возмездие — прерогатива закона, — напомнил ему Тероян.

— У нас в России такого понятия, как закон, не существует. Он отменен вместе с отречением Николая II. Есть нравственные категории, но не каждый следует им. Не всякому под силу жить по христианским заповедям. А закон, вернее, дырки в нем, заполняю я сам. Посуди, Тим. Прибегают ко мне три коммерсанта, жалуются. Отдыхали они где-то в загородном пансионате, вдруг вламываются люди в камуфляже и масках, укладывают всех на пол, бьют прикладами по головам, забирают их «мерсы», деньги и уматывают. Ну куда им идти? В милицию? Так там еще вломят, да посмеются. Ползут ко мне. Я начинаю искать беспредельщиков. Нехорошо это — прикладами по башкам, им же думать надо, считать.

— Нашел?

— Как не найти. В одном из «мерсов» остался радиотелефон, а эти придурки на радостях стали по нему названивать. Ну, съездил на станцию, взял распечатку телефонных разговоров. Вычислили. Приехали. Как говорится, око за око. Теми же прикладами по своим тыквам и получили. Плюс возвращение всего и штраф. И все довольны: отморозки наказаны, коммерсанты вернули свое, я — проценты. А главное, люди верят, что справедливость все-таки существует. Надо только знать, к кому обращаться.

В тот день, примерно полгода назад, Влад оказался необычно словоохотливым, в каком-то исповедальном настроении. Он рассказал немного о своей организации. Подобных ей в Москве и Подмосковье было около тридцати, и, по существу, Шелешев являлся теневым субпрефектом своего Восточного округа.

— Хочется выговориться, — пояснил он. — Да и ты должен знать, что мы не какие-нибудь бандиты-разбойнички, как нас изображают в прессе. Ничего подобного. Есть уголовники, воры в законе — это другой бульон, а есть мы семья, бригада, называй как угодно. У самих у нас иной термин — пацаны. Так кличут друг друга мои ребята. Кто они? Прежде всего невостребованное поколение, молодежь от восемнадцати до тридцати лет. Попробовать себя в Семье может любой, но не всякий удержится. Не получится — гуляй на все четыре стороны, никто силой останавливать не будет, да и мстить тоже. У нас не гонконгская триада. А кто остается? Я тебе скажу, Тим. Это люди, вставшие с колен. Почувствовавшие, что могут жить свободно, не быть рабами общества. А для этого нужна особая, внутренняя дерзость. Нет, дерзновение так будет точнее. Приходят и по другим причинам — у кого финансовые трудности, кто романтик, но они, как правило, отпадают. Потому что не ставят перед собой главный вопрос, видят в нашей работе лишь внешний антураж или способ поправить свое материальное положение.

— А какой он — главный вопрос? — спросил его Тим.

— Если не я, то кто же?

— Звучит как-то по-комсомольски.

— Звучит по-человечески. Вас запугивают рэкетом, мафией и прочим. Да, допустим. Но здесь нет голого вымогательства. Мы создаем защиту от беспредела. То есть выполняем те функции, с которыми не может справиться государство. Если хочешь, регулируем рыночные отношения. Мы — сознательные грешники, самообеспечивающаяся система, разрушенная с приходом пародии на демократию. В прежние времена, еще при советской власти, были воры в законе и были «цеховики». Они как бы составляли преступный мир. Одни обжили свое, не могут уместиться в новой системе координат, их отстреливает ФСБ, а другие — легализовались и теперь рвутся к управлению государством. Но тина и грязь на речном дне осталась. Кто будет делать профилактические работы, чтобы вся эта муть не хлынула наверх? Мы, Семья. Новая формация санитаров общества. И заметь, что у нас нет блатного жаргона, ломания пальцев и прочих воровских штучек. И огромные бицепсы не так важны, хотя без них тоже не обойтись. Больше ценится ум, честность, ответственность за дело, ну и, конечно, технические навыки. Причем у нас нет долгого продвижения, за два-три года, если проявишь себя, можешь сделать быструю карьеру, стать одним из лидеров группировки. Впрочем, и риск велик, не буду скрывать. Пацаны живут в постоянном напряжении. Никогда не знаешь, от кого, с какой стороны может последовать удар. Ты, наверное, слышал о разных разборках между бригадами? Вообще-то, они случаются редко, но бывают. Мы все стараемся не доводить наши отношения до крови. Никому это не выгодно. Но если это все же происходит, если кто-то погибает, будь уверен — жена и дети этого человека будут обеспечены всем необходимым. Я, да и другие лидеры, заботятся о членах бригады, об их семьях, как о своих собственных. Потому мы и называемся так — Семья.

— Смахивает на «Крестного отца».

— Ну какой же я дон Карлеоне? Я Владислав Шелешев. Я за порядок в стране. Но пока он не наступил, приходится брать на себя обязанности и судьи, и прокурора, и…

— Палача, — закончил за него Тероян, а Влад поморщился.

— То, что произошло с Россией, было задумано давно, — продолжил он. Будущая картина была видна лишь некоторым функционерам из верхушки КПСС, да аналитикам из КГБ. Они, если хочешь знать, перехитрили мировую закулису, пойдя ей навстречу, приняв ее правила игры. В схватке иногда бывает выгодно упасть, лечь под противника. Чтобы ухватить его за руки и перебросить через себя. Так и произошло. Россия валяется в пыли, но Америка с Европой зря веселятся. Они еще не понимают, что попали в мертвый захват и скоро полетят кувырком. Вот тогда на своей шкуре почувствуют всю боль и весь ужас поражения. В ближайшие год-два все изменится. Нынешние демократы начнут разбегаться, как тараканы, поливаемые крутым кипятком. Они будут лопаться с треском, словно надутые презервативы. Россия вновь развернется, но пойдет уже по своему, национальному, исконно русскому пути развития. И главное, теперь-то уже наконец станет действительно опираться на народные массы, сытые по горло и демократами, и коммунистами. Вся эта десятилетняя фантасмагория и была задумана, чтобы пробудить народ, его национальные инстинкты. Вот он насмотрелся на западный рай, и что же, принял? Да нет, ничего подобного. Проиграв, Россия, у которой никогда не было и не будет друзей, опять победила. Пожертвовав собой, хитрецы из КГБ спасли страну. Видно, и там сидели умные патриоты, державники. Они создали коммерческие структуры, которые в нужное время подхватят падающую власть, вставят подпорки в государственное здание.

— Куда же тогда денешься ты?

— Найду себе какое-нибудь занятие в тихом местечке. Стану разводить овощи и продавать на рынке. Буду отдыхать. Хватит, навоевался.

— Пенсию ваш профсоюз не выплачивает?

— С голоду не помру. А знаешь, кого я опасаюсь больше всего?

— Попробую угадать. Провокаторов?

— Нет, провокаторов и стукачей я всех знаю, не трогаю. Зачем? Новые заведутся, придется высчитывать. Кроме того, надо же через кого-то дезу подбрасывать? Нет, больше всего проколов бывает, когда пацаны гибнут, из-за обиженных, так называемых «демонов». Вот кто приносит настоящее зло. Они неуправляемы. Это те люди, которые побывали в Семье, вкусили крови и власти, но на что-то обиделись и ушли. Возомнили себя суперменами и решили вести собственное дело. Такой «демон» сколачивает шайку и начинает творить беспредел. На него не действуют слова, он лишен разума. Такие-то и опаснее больше всего, их надо уничтожать, как взбесившихся псов. Все несчастья из-за обиженных «демонов». Все беды из-за этих оборотней.

Сейчас, когда они стояли под развесистыми кронами, удалившись от Ярославского шоссе, Шелешев слово в слово повторил ту давнишнюю фразу:

— Все несчастья из-за обиженных «демонов». Я имею в виду твоих мотоциклистов. И главного демона среди них — по кличке Серый.

— Как ты их нашел?

— Это было нетрудно сделать. Все мы, в какой-то мере, сообщающиеся сосуды. Я бы их тотчас распотрошил и вытянул что нужно, но беда в том, что они с чужой территории, где правит Мавр. А Мавр шутить не любит. Он даже у нас считается немного сдвинутым. Самый опасный тип из всех, кого я знаю. Через полчаса ты его увидишь на стрелке. Хочу, чтобы ты сам во всем убедился. Потому и пригласил с собой. Если Серый ходит под ним, в чем я не уверен, то нам до твоих мотоциклистов не добраться вовек. Пустой номер.

— Есть одно обстоятельство. Помнишь ту видеокассету, что мы нашли в сумочке? — и Тероян рассказал Владу о кадрах, которые ему удалось обнаружить.

— Я не очень-то и удивлен, — хладнокровно отозвался Шелешев, обстругивая веточку. — Демоны бесятся по-своему, а уж способны-то на все что угодно. Но ты не говори Мавру об этом. Вообще молчи. Вести переговоры буду я.

— А это не опасно?

— Всякое может быть, — прищурившись, Влад смотрел на него. — Что, боишься?

— За Глорию.

— Тогда оставь ее здесь, в машине.

— Как же, согласится она. Легче привязать ее к дереву.

— Девушка, значит, с характером?

— С еще каким.

— Ладно, поехали. Нечего рассусоливать.

«Жигули» Терояна остались на обочине, а сам он вместе с Глорией разместились на заднем сиденье «Мерседеса», рядом с телохранителем. Тот лишь скользнул по ним взглядом, но глаза его ничего не выражали.

— Трогай, — сказал Влад. — Не люблю опаздывать. Ехали молча. Все в машине были как-то напряжены и сосредоточены. Минут через десять свернули с шоссе на грунтовую дорогу, миновали водонапорную башню и остановились метрах в ста за ней. Там, где возле кустарников уже стояли две иномарки с тонированными ветровыми стеклами.

— Вот они, — произнес Шелешев, не оборачиваясь. — Тим, пошли.

Тероян заметил, как телохранитель сунул руку под сиденье, положил на колени «Калашников» и передернул затвор. Пока они шли, он успел спросить:

— Зачем оружие?

— На всякий случай, — отозвался Влад. — Думаешь, они пустые?

Из первой иномарки также вышли два человека и направились им навстречу. У одного из них — массивного и грузного — вся кожа лица была в темных пигментных пятнах. «Мавр», — догадался Тероян. То, что его, возможно, держат под прицелом, вызвало неприятные чувства — какой-то холодок пробежал по спине. Вот сейчас, подумалось ему. Мавр и тот, второй, отскочат в стороны, упадут, а из «Ягуара» раздастся автоматная очередь. Мало ли что они там не поделили, два лидера? Солнце уходило за горизонт, а вокруг все было сонно и тихо, лишь какая-то пичужка насвистывала свою песенку. Но ничего не произошло. По крайней мере, пока.

— Привет, Шель, — сказал Мавр, даже не взглянув на Терояна. Голос у него оказался густым, бархатным.

— Здравствуй, — ответил Влад. — Давно не виделись.

— Зачем звал?

— Мне нужен Серый. И его команда.

— Тебя стали интересовать гомики?

— Нет, Мавр. Гомики меня интересуют только с научной точки зрения.

— Тогда зачем?

— Мне кажется Серый творит в твоем районе какую-то гнусь. Он зарвался.

— Если кажется — крестись, Шель. Ты ведь у нас верующий. Серый мне дорогу не переходил. У меня здесь все в порядке.

— Он из «демонов», Мавр.

— Ты бы лучше следил за своими пацанами и не совался в мои дела, — в голосе пятнистого зазвучали угрожающие нотки. — Или ты имеешь какие-то виды здесь?

— Нет.

— Он тебя чем-то обидел, Серый?

— У моего друга к нему кое-какие вопросы, — и Влад указал на Тима. Тут только Мавр мельком взглянул на Терояна.

— А почему бы ему не задать эти вопросы мне? — сказал он. — Может быть, я отвечу?

— Пусть Серый выйдет из машины, — произнес Шелешев. — Я знаю, ты привез его с собой.

— Ты много на себя берешь, — усмехнулся Мавр. — Не зли меня, Шель.

— Серый и Квазимодо — что между ними общего? — спросил вдруг Тероян. Наступила тишина, во время которой Мавр буравил Тима глазами. Чувствовалось, как напряглись все четверо. Наконец, Мавр произнес:

— Я прощаю твоего друга за этот скверный вопрос. Но запомни, Шель. Со своими розысками на мою территорию не лезь.

— Ладно, — кивнул головой чуть побледневший Влад.

— Договорились в последний раз. А Серого оставьте в покое. Он работает на меня.

— Пошли, — Влад толкнул локтем Тима.

— Впрочем, — остановил их Мавр и осклабился. — Я бы мог вам его отдать. Но знаешь за что? За бензоколонки в твоем районе.

— Нет, спасибо. Уже не хочу, — отозвался Шелешев. — Будь.

— Подумай! — крикнул им вдогонку Мавр, а Тероян инстинктивно ощущал, как где-то за его спиной пляшет дуло автомата.

— Ну как? — шепотом спросил Влад, пока они шли к машине. — Не промок? Моча военного врача — всегда свежа и горяча.

— Иди ты к черту! — так же тихо ответил Тим.

— А кто тебя просил вмешиваться? Мы были на волосок. Я же велел молчать. А если Квазимодо — сам Мавр? Ты подумал об этом?

— Нет.

— То-то же, — Влад открыл дверцу «Мерседеса». И добавил:

— Но кажется, ты попал в самую точку.

Едва они отъехали и миновали водонапорную башню, как Тероян спросил:

— Значит, до мотоциклистов нам не добраться?

— Попробуем, — туманно отозвался Влад. Его телохранитель уже припрятал автомат под сиденьем.

— А как же Мавр?

— Разберемся, — тем же тоном промолвил Шелешев.

— Может быть, стоит выпустить на них Карпатова? — Тим сказал это так, словно речь шла о волкодаве, которого он держал на цепи. Влад повернулся к нему и покрутил пальцем у виска.

— Я бы тебе ответил, да здесь дама.

— А кто были эти люди? — спросила Глория, всматриваясь в его лицо.

— Да так, два балетмейстера из Большого театра, — усмехнулся он.

— Понятно. Что решили ставить, «Лебединое озеро?

— Нет, с маленькими лебедями проблема. Скорее, „Щелкунчик“. Исполнитель главной роли уже есть. Наш друг Тимофей. Вступающий в схватку с крысами.

— И превращающийся в конце сказки в принца, — добавила Глория, как-то по особенному взглянув на сидящего рядом Терояна.

„Мерседес“ затормозил возле приткнувшихся на обочине „Жигулей“.

— Я позвоню, — произнес Влад. — А пока постарайтесь сидеть дома. И не дергайся, Тим, только дров наломаешь. С картонной сабелькой против крыс не попрешь.

Тероян и Глория пересели в свою машину, провожая взглядом отъезжающую иномарку.

— Ну, что будем делать? — спросила девушка. — Едем домой? Тим раздумывал, хотя решение уже принял. Еще там, на стрелке. Но важно было проверить себя, прислушаться к внутренним, таящимся в глубине души позывным.

— Сегодня мы ночуем в другом месте, — произнес он наконец.

— Где же? — поинтересовалась Глория. — В стогу сена?

— Это было бы романтично, — согласился Тероян. — Но мы выберем постоялый двор. Тот, где мы с вами встретились.

Глава девятая

НОЧЬ НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

До харчевни было совсем близко. Солнце уже село, лишь огненно-красная полоска еще висела на горизонте, а на быстро темнеющем небе начали загораться звезды. Ночь обещала быть душной. Тероян остановил машину возле знакомого двухэтажного дома. Разноцветные зонтики перед ним были уже убраны, а за одним из столиков сидел сам хозяин постоялого двора и неторопливо покуривал трубочку.

— Добрый вечер! — спокойно, с долей равнодушия сказал он, словно бы давно поджидал здесь Терояна и его спутницу. — Приехали?

— Как видите, — сознался Тим. — Хотели бы переночевать у вас.

— Это можно, — кивнул головой хозяин. — Ужинать будете?

— Только чай и сыр.

— Сделаю, — пообещал тот, продолжая втягивать дым. — Мы сдаем пять комнат наверху. Все сейчас свободны. Машину можете поставить за домом.

— А в вашем пятизвездочном отеле есть горячая вода, телефон?

— Все есть, — усмехнулся хозяин. — И душ, и телевизор. Не желаете ли рюмочку коньяка с дороги?

— Лучше водки. И соленых орешков.

— Сюда или наверх?

— Пожалуй, мы посидим здесь. Уж больно хороший вечер.

— Да, вечер отменный, — согласился хозяин. Он стал выбивать трубку о каблук. — Вам, конечно же, подготовить одну комнату?

Тероян посмотрел на Глорию, чьи глаза были непроницаемы.

— Нет, две отдельных, — произнес он. — Давно вы открыли свое заведение?

— Месяцев семь назад.

— И как идут дела?

— Ничего, помаленьку. Место, как видите, удобное. Кто-нибудь да заглянет.

— А не заглядывают сборщики дани?

— Ну, без этого не обойтись, — усмехнулся хозяин, кося своим глазом. Его, вроде бы, даже забавлял этот разговор.

— Серый? Или сам Мавр?

— Я принесу вам „смирновской“, — сказал хозяин. — Эта водка лучше всех.

Пока Тероян отгонял машину за дом и выбирал место, в окнах на втором этаже зажегся свет, а где-то на дороге послышался шум подъезжающего мотоцикла. Тероян вернулся к столику. Парень в кожаной куртке, держа в руке шлем, прошел мимо — прямо в дом, окинув его и Глорию пристальным взглядом. Вскоре с крылечка спустился хозяин с подносом. Он поставил на стол две большие рюмки, двухсотграммовую бутылочку, блюдце с орешками, нарезанный хлеб и сыр.

— Самовар сейчас закипит, — сообщил он.

— Благодарю… Алекс, — сказал Тероян, а хозяин, кажется, не удивился, что Тим знает, как его зовут. Еще два окна зажглись на первом этаже. Одно из них распахнулось, и показалась здоровенная женская физиономия, вся в складках жира. Она бессмысленно уставилась на гостей, а потом скрылась.

— Старуха проснулась, — с каким-то отвращением промолвил хозяин. Надо ее кормить. Пойду, а то вой поднимет.

— Что же, она вам совсем не помогает по дому? — спросила Глория.

— Помогает! — отмахнулся тот. — В разделке мяса, — и он ушел. А на пороге появился мотоциклист в сопровождении одного из „сыновей-поросят“. Они обменялись какими-то фразами, затем парень в кожанке зашагал к своему механическому коню. Вскочил на мотоцикл и умчался. Переведя взгляд назад, Тероян увидел уже всех трех сыновей, застывших на пороге, как стража, со сцепленными на груди могучими руками. „Да это не поросята, а целые кабаны“, — подумал Тим. Изучив посетителей, сыновья ушли в дом. Глория и Тероян переглянулись.

— Странные люди, — сказала девушка.

— Как врач могу констатировать, что на лицо явные следы дебилизма. Зачаты в „портвейновое время“.

— У вас есть какой-нибудь план?

— Ничего определенного. Будем ориентироваться по звездам, Тероян чуть-чуть плеснул в свою рюмку, а Глория сделала отрицательный жест рукой. Хозяин принес две дымящиеся чашки чая.

— Комнаты наверху готовы, — сказал он.

— Мы еще погуляем перед сном, — отозвался Тероян.

— Дело хорошее, полезное. В трех километрах отсюда старое кладбище единственная местная достопримечательность. Есть редкие могилы с памятниками. Можно добраться по проселочной дороге, а можно и по тропинке, напрямик. Если, конечно, не боитесь, — глаза хозяина как-то странно блеснули. — Впрочем, мертвецы безвредны. Опасаться надо живых, — и он удалился в дом.

— Мне здесь не нравится, — тревожно промолвила Глория.

— Да, место не самое уютное, — Тероян пожалел, что не успел предупредить Юнгова, как обещал. Все-таки было бы поспокойнее. Он чувствовал, что вышел на какой-то след в своих розысках. Но словно бы передвигался по болотным кочкам, и любой неосторожный шаг влево или вправо мог затянуть его в трясину. Вместе с девушкой. Они допили чай и посидели еще немного, прислушиваясь к стрекотанию насекомых. Неожиданно завел свои трели прячущийся в кустах сирени соловей, но даже в этих звуках чудилось что-то фальшивое, ненастоящее, обманывающее разум.

— Посетим кладбище? — предложил Тероян. — Поищем свободную могилу?

— Не надо так шутить, — попросила Глория.

— Хорошо, больше не буду. Вы знаете, почему людские страхи усиливаются с приближением ночи? Все дело в темноте и в атавистическом рудименте, сохранившемся вот здесь, — Тероян указал пальцем на переносицу. — Третий глаз, внутреннее зрение, видящее больше, чем нужно, всю чертовщину вокруг нас, которая оживляется к полночи. Наши пращуры знали это и прятались в пещеры, когда наступал час духов, призраков. Но Алекс прав — живые куда опаснее. Пошли?

— Пойдемте.

Они поднялись, вышли на проселочную дорогу, а пройдя несколько десятков метров, увидели среди деревьев тропинку, о которой говорил хозяин постоялого двора. И свернули на нее. Тероян изредка освещал путь фонариком, прихваченным из машины, поскольку на дорожку то и дело вылезали корявые корни, словно бы пытающиеся остановить их. Но и без того желто-лимонная луна светила достаточно ясно, и Тероян видел чуть бледный профиль девушки, выточенный, как искусный барельеф. Она взяла его под руку, слегка прижимаясь к плечу. Где-то позади них хрустнула ветка. Тероян насторожился, придерживая Глорию.

— Давайте сойдем с тропинки, — произнес он. — На всякий случай.

Они отошли на несколько шагов в сторону, утопая ступнями в мягком мху, и встали за развесистым дубом. Сквозь ветки четко проглядывалась пустынная дорожка в пятнах лунного света. Ждать пришлось недолго. Но Тим и Глория увидели не то, что предполагали. Из-за поворота неожиданно выскочили пять или шесть собак, быстрых, как тени; они бежали молча, тихо, опустив морды к земле, следуя за своим вожаком, темно-бурым псом со свалявшейся шерстью, который лишь на секунду повернул голову в сторону дуба, и его желтые зрачки словно бы пересеклись со взглядом Терояна. Морда вожака была оскалена, а острые клыки измазаны в чем-то красном. Не останавливаясь, стая промчалась мимо.

— Дикие псы, — промолвил Тим. Девушка облегченно вздохнула. — Их сейчас много в Подмосковье. Им не до нас. Они рыщут в поисках пищи.

— Чем же мы сами не пища для подобных стай? — спросила Глория.

— Вы правы. Так оно со временем и будет. Я слышал, в Ступино такая же стая уже разорвала на части двух школьников. На всякий случай вооружимся, и Тероян, нагнувшись, подобрал с земли тяжелую длинную палку. Они подождали некоторое время, а затем двинулись дальше. Минут через десять впереди мелькнули металлические решетки деревенского кладбища, изломанные и покореженные. Тропинка распалась на несколько дорожек, веером расходящихся в разные стороны. Тероян взглянул на часы: стрелки показывали десять двадцать пять. Вокруг было тихо и безлюдно. Не было видно и собак. Не слышалось даже птиц, будто и они избегали этого скорбного места. Лишь где-то неподалеку вдруг проквакала лягушка, и ей тотчас же ответила другая, таким же насмешливым и дребезжащим голосом. И вновь все смолкло.

— Вступаем в царство Аида, — сказал Тероян, огибая могилы. Девушка шла следом, пугливо озираясь по сторонам. — Люблю посещать старые кладбища. Здесь тебя всегда поджидает какая-нибудь неожиданность. Порою встретишь знакомую фамилию на плите и остановишься. Замрешь. Откуда она здесь, ведь этого человека я лишь на прошлой неделе видел живым и здоровым? Ан нет, то другой. Но и имя сходится, и фотография похожа. Странно. Вы верите в бессмертие? — Тероян обернулся, и Глория чуть не налетела на него. Он поддержал ее за локоть, а лицо девушки оказалось совсем близко. И ему вдруг захотелось поцеловать ее в губы. Он стоял, завороженный ее взглядом, но и Глория ожидала чего-то, смотря ему прямо в глаза, обжигая синими огоньками.

— Мы с вами сумасшедшие, — шепотом сказала она. — Все нормальные люди готовятся ко сну, а мы бродим среди могил и что-то ищем.

— Но здесь не только могилы, — также шепотом ответил Тероян. — Тут целый океан людских слез. И море радости, любви, счастья, которое они унесли с собой, в иной мир. Они уже причастны к тайне бытия и взирают на нас ласково, но насмешливо, как на несмышленых детей. А что осталось нам? Страдания да блуждания в поисках истины и света.

— И любовь, — отозвалась девушка. — Пока мы живы.

— Это всего лишь миг. Перед вечностью, ожидающей нас.

— Пусть миг, но он может быть прекраснейшим в жизни. Может остановиться на своем взлете навсегда.

— Как?

— Со смертью. Почему люди не умирают, когда достигают предела счастья?

— Потому что ждут еще большего. Кто знает — где этот предел, и есть ли он вообще? — Тероян отпустил Глорию. — Пойдемте дальше. Кладбище располагает к философскому осмыслению жизни. Я бы именно здесь читал лекции о Канте и Гегеле. И непременно в полночь, чтобы студенты держались за руки и не отвлекались, а дрожали от страха.

— А вам самому страшно?

— Нет.

— Тогда и мне тоже, — и девушка пошла следом за ним.

— Так я не услышал насчет бессмертия? — напомнил Тероян.

— Я верю в переселение душ, — ответила Глория. — В седьмом веке я была воином-мамлюком у одного султана. Вот только имя его подзабыла.

— А говорите — память плохая, — улыбнулся Тим. — Вон, даже седьмой век вспомнили. Так что наше время как-нибудь одолеем. Внимание! Кажется, мы набрели на что-то интересное.

Они уже удалились в глубину кладбища и сейчас увидели слева белеющие среди редких березок стены какого-то здания, похожего на большой склеп с куполообразной крышей. Дорожка к нему была растоптана, виднелись даже следы шин. Тероян посветил фонариком.

— Вроде бы тут ездили на мотоцикле, — пробормотал он, присев на корточки. Девушка опустилась рядом с ним. — И вон там тоже, — они прошли несколько метров — к другой тропинке. — И здесь. Похоже, что к склепу подъезжали с разных сторон. Целая группа. А ну-ка заглянем внутрь.

Если в склепе когда-то и были двери, то их давно сорвали, теперь на их месте зиял темный пролом, сохранивший очертания арки. По карнизу тянулись замысловатые изображения, а возле стен все поросло крапивой и папоротниками, высотой с человеческий рост. Тероян, светя фонариком, шагнул в пролом, нагнув голову, и остановился как вкопанный. Прямо перед ним, посередине склепа, был установлен каменный пьедестал, на котором когда-то, очевидно, стоял гроб с покойником. Теперь он был пуст, словно поджидал нового хозяина. Но не сырой могильный воздух и не дыхание прячущейся где-то поблизости смерти взволновали Терояна, заставили его замереть. Ему показалось, что он узнал этот пьедестал, даже его сколотый с бока край. Он видел его на кадрах кассеты. Только тогда на нем лежала черноволосая девушка…

— Что с вами? — спросила Глория, о которой он почти позабыл, захваченный своими мыслями.

— Нет, ничего, — отозвался он чуть хрипло. — Уютное местечко.

Он посветил вниз, осматривая цементный пол.

— Что это за бурые пятна? — девушка нагнулась. — И вон еще.

— Я так думаю, что кровь, — сказал Тероян, тщательно высвечивая каждый метр. В углу он обнаружил две пустые бутылки из-под водки клинского разлива, у одной из них было отколото горлышко. В стене — небольшая запертая дверь. А еще через пару шагов нашел металлический кружок с разорванной цепочкой. Он поднял его с пола и показал Глории. Это был медальон с изображением сатанинской морды с рогами и козлиной бородкой. Хорошо знакомый ему.

— Бр-рр! — сказала девушка, ежась. — Действительно похолодало или мне так кажется? Будто озноб бьет.

— Ну все, пошли отсюда, — произнес Тероян, гася фонарик. Он сделал это случайно, но они остались в кромешной темноте, лишь входной пролом заливало лунным светом, а перед ним стояла застывшая фигура какого-то существа с растопыренными руками, словно пытающаяся помешать им выйти из склепа. Глория испуганно вскрикнула.

— Спокойно, — прошептал Тероян, включив фонарик. — Это березка, — он нашел руку девушки и сжал ее пальцы. — Идем.

Через минуту они уже шли по тропинке, выбираясь с кладбища, оставив позади и склеп, и ту тайну, которую он хранил.

Обратный путь до харчевни занял минут двадцать пять. В доме светилось только одно окно — на первом этаже, а за прозрачным тюлем вырисовывалась голова хозяина с трубкой.

— Как Сталин, — заметил Тероян и постучал по стеклу. Алекс отворил дверь, и они вошли в дом.

— А я вас заждался, — сказал хозяин. — Думал, заблудились. Уже хотел пойти искать. На кладбище были?

— Нет, — слукавил Тероян. — Так, бродили по окрестностям.

— Рисковые вы люди. А ведь береженого бог бережет. Пойдемте, покажу ваши комнаты, — и он откровенно зевнул, обнажив желтые зубы. Тим и Глория поднялись следом за ним по винтовой лестнице, расположенной напротив входа. Длинный коридор делил второй этаж на две половины и упирался в дверь одной из комнат. Еще по паре номеров находились слева и справа.

— Вот ваши апартаменты, — сказал Глории хозяин, открывая ближайшую дверь. — А вот — ваши, — он провел Терояна в конец коридора. — Спите спокойно.

— А ключи? — спросил Тим. Ему не понравилось, что их комнаты находятся так далеко друг от друга.

— А зачем? Там, внутри есть задвижка, если угодно. Да никто и не войдет. Свет гасится здесь, — он два раза щелкнул выключателем. — А входную дверь я запираю на замок. Туалет и душ внизу, рядом с кухней. Когда вас разбудить?

— В восемь.

— Чудненько. Сам-то я встаю в шесть. А завтрак сюда подать?

— Нет. Мы выпьем кофе во дворе, за столиком.

Когда хозяин ушел, Тероян постучал в комнату к девушке. Она стояла возле окна, рядом с узкой кроватью. В номере, напоминавшем монастырскую келью, из мебели были еще небольшая тумбочка и стул. Первым делом Тим осмотрел задвижку на двери — обычный шпингалет, который можно было выдавить без всякого усилия плечом. Он покачал головой.

— Придется вам перебираться в мою комнату, — сказал он. — Она и попросторнее и понадежнее. Там хоть железный засов.

— А вы?

— А я останусь здесь. Все равно спать не придется.

— Что вы задумали?

— Хочу осмотреть гаражи и сараи. Они мне давно не дают покоя. Вдруг натолкнусь на что-нибудь интересное.

— Как вы выйдете? Дверь внизу наверняка на замке.

— А окно на что? Вспомню молодость.

— Когда лазили к любимым девушкам?

— Вроде того.

— Тогда я с вами, — решительно сказала Глория. — И не вздумайте спорить.

— Я и не спорю. Знаю, что бесполезно, — вздохнул Тероян. — Сделаем так. Вы пока прилягте, а через полтора часа я к вам постучу. И мы начнем нашу операцию. Не забудьте погасить свет, чтобы думали, что мы спим.

Он проводил Глорию и проследил, как щелкнет засов в двери. Затем вернулся к себе и растянулся на жесткой кровати. Но минут через пятнадцать приподнял голову: к дому подъехала автомашина. Кто-то начал стучать в дверь. Тероян посмотрел сквозь оконное стекло, но ни машины, ни человека отсюда не было видно. Позднего гостя впустили, и Тим стал напряженно прислушиваться — что происходит внизу? Раздался скрип винтовой лестницы, потом — шаги по коридору.

— Вот сюда, — услышал Тероян голос хозяина. Тим почувствовал, как учащается его пульс. Он огляделся и пожалел, что оставил свою палку во дворе. Но Алекс и тот, второй, прошли мимо его комнаты. Они вошли в соседний с ним номер, а через некоторое время, хозяин пожелал новому гостю спокойной ночи и пошел обратно. Сосед немного походил по комнате и вскоре все стихло. Очевидно, он лег спать. „Некстати, — подумал Тероян. — Но на то и постоялый двор, чтобы принимать поздних путников“. Он вновь растянулся на кровати и закрыл глаза.

Время, пока Тим дремал, пролетело, как один миг. Он открыл глаза и посмотрел на часы: половина второго. Пора. Но едва он встал, как где-то за домом послышался шум заводящегося мотора. Тероян, не включая свет, прильнул к окну. Из гаража во двор выехал автофургон и остановился. Не выключая двигатель, на землю спрыгнул один из сыновей Алекса, переваливаясь подошел к воротам, открыл их и вернулся в кабину. Фургон медленно выехал с постоялого двора. „Какого черта? — подумал Тим. — Среди ночи? Куда он поперся?“ Тим подождал минут двадцать — может быть, фургон вернется? Но этого не произошло. Больше медлить было нельзя, часа через два начнет светать. Он осторожно открыл дверь и вышел в коридор, подсвечивая себе фонариком. Половицы предательски скрипнули, и Тим замер. Потом двинулся дальше, к комнате Глории. Дойдя до нее, тихо постучал, но никто не отозвался. Возможно, девушка уснула. Тероян боялся разбудить соседа, но все же стукнул посильнее, и дверь неожиданно поддалась, приоткрылась. Она не была заперта… Тревожное предчувствие охватило Терояна. Он быстро шагнул в комнату, луч фонарика осветил девушку, лежащую на кровати: глаза ее были закрыты, бледное лицо безжизненно.

Проклиная себя за нерасторопность, Тим нагнулся, приложил ухо к груди девушки: сердце билось, пульс на руке был ровным, хотя и замедленным.

— Глория, — тихо позвал он, приподнимая ее голову. Девушка открыла глаза, очнулась.

— Уже? — спросила она. — Я, кажется, заснула.

— Фу! Как вы меня напугали, господи, — облегченно выдохнул Тим. Почему дверь не заперта?

— Ночью я спускалась вниз, хотелось пить, — объяснила Глория. — Видно, потом забыла закрыть. Извините.

— Нельзя же так, — огорченно сказал он. — Вы совсем меня не слушаетесь. В следующий раз буду наказывать.

— Каким образом?

— Ну, пороть розгами вас уже поздно. Буду лишать сладкого.

— А я сладкое и не ем.

— Тогда лишу горького, кислого, соленого, моченого и острого. Только что со двора отъехал автофургон с одним из сыновей хозяина. Остальные, должно быть, спят. Но нам надо поторопиться.

Тероян подошел к окну, открыл его, выглянул наружу. Рядом встала Глория.

— Будете прыгать? — спросила она.

— Охота была ноги ломать. Нет.

Он снял с кровати покрывало, скрутил его в жгут и привязал к отопительной батарее.

— Когда я парковал машину, я заметил за домом садовую лестницу. Сейчас я слезу и подставлю ее к окну. А потом спуститесь вы.

— Хорошо, — сказала девушка. — Будьте осторожны. Тероян ухватился за конец покрывала и начал спуск. Через пару секунд он стоял на земле. Все окна в доме были потушены. Стараясь не шуметь, он осторожно двинулся вперед, но легкий шум наверху заставил его оглянуться. Глория спускалась следом за ним, упираясь ногами в стену. „Вот чертовка!“ — подумал он, не слишком сердясь. Девушка прыгнула, упруго отскочила и оказалась в руках Тима.

— Ну что с вами сделать? — прошептал он.

— Я подумала — так будет быстрее, — тихо ответила она.

— Ладно, пошли.

Фонарик он не включал, опасаясь привлечь внимание, если кто-нибудь в доме вдруг проснется. Но лунного света и так было достаточно. Они обогнули дом, прошли мимо своих „Жигулей“. Гараж, из которого выехал фургон был открыт. Войдя внутрь, Тероян посветил, обшаривая лучом помещение. Ничего особенного: обычные автопринадлежности. Домкрат, запасные баллоны, ящики с инструментами, газовая горелка. Тим нагнулся, подобрал железный прут, сантиметров сорок длиной.

— Пойдем дальше, — сказал он.

Другой гараж, деревянный, был заперт, но доски подогнаны друг к другу не плотно. Тим посветил внутрь, вглядываясь в щель. Там стояли три мотоцикла, висели шлемы.

— И здесь ничего.

Они двинулись к сараям. В одном размещался хлев: сонная свинья лежала на боку и похрюкивала. Семь поросят копошились у ее сосков. За перегородкой, опустив голову, стояла упитанная корова, а рядом — на худых ножках — теленочек. Следующий сарай оказался курятником, и они даже не стали туда заходить. Потом шли клетки с кроликами, продолжавшими грызть что-то даже ночью. Дальше — другие клетки, с бегающими, серебристыми в лунном свете остромордыми крысами.

— Нутрии, — пояснил Тим. — Хозяин-то хват. Чем он их всех кормит? Они ведь прожорливые, как крокодилы.

Еще одно строение, в глубине двора, было низким, каменным, и напоминало выступающий из земли бункер. Широкая металлическая дверь в него была закрыта на щеколду и висячий замок.

— Похоже на погреб или ледник, — сказала Глория. — Боится, что украдут его ветчину.

— Пусть думает, что это сделали местные ребятишки, — отозвался Тим, просовывая прут в дужку замка и проворачивая железку. Что-то хрустнуло и конец дужки выскочил из запора. Тероян отодвинул щеколду, открыл дверь. Вниз шли несколько цементных ступеней. Подсвечивая фонариком, они спустились в сырое, пронизывающее холодом помещение. Контраст с теплым, душным воздухом наверху был разителен. Тим вытер капельки пота на лбу. Сам бункер оказался необычно длинным, просторным. Он тянулся на несколько десятков метров, да еще загибался влево и в нем можно было стоять в полный рост. Возле стен стояли ящики с продуктами, мешки с картофелем и луком, корзины чеснока, моркови, свеклы. Был даже промышленный холодильник, который тихо гудел. Глория открыла его, стала разглядывать содержимое при свете загоревшейся внутри лампочки. А Тероян пошел дальше, в конец бункера. Там он обнаружил железный шкаф, обложенный кусками искусственного льда. Над ним поднимался синеватый пар. Дверца шкафа, лежавшего навзничь, также была заперта, но с этим замком Тероян справился легко, орудуя прутом, как профессиональный взломщик. Он открыл дверцу и посветил внутрь фонариком. То, что он увидел, бросило его в жар, несмотря на ледяной воздух вокруг.

— Ну, что там? — услышал он голос девушки, идущей следом. Тероян поспешно захлопнул крышку и повернулся.

Ничего особенного, — сказал он. И в это время в бункере под потолком ярко зажглись две лампы.

Глава десятая

СЕЗОН ОХОТЫ ОТКРЫТ

Вниз по ступеням спускался один из сыновей хозяина, держа в руке садовую тяпку с двумя острыми, изогнутыми жалами. А за его спиной уже маячил и второй „кабан“, сжимая в ладони древко топора. Тероян попятился к стене, загораживая Глорию.

— Ничего, — сказал первый сын, надвигаясь на него. — Это не больно. Ты даже не почувствуешь.

Он взмахнул тяпкой, но Тим снизу ударил его прутом по руке, и тот взвыл, выронив свой инструмент. Глория прыгнула в одну сторону, Тероян — в другую, насколько позволяло пространство, а между ними рубанул топором пустой воздух второй сын. Тероян схватил крышку от какого-то бака и следующий удар пришелся в нее. Удар был настолько сильным, что этот ненадежный щит тотчас же прогнулся, но Тим успел пригнуться и заехать прутом по коленной чашечке.

— Не я первый начал, сынок, — сказал он рухнувшему на пол детине, силящемуся подняться. Тероян придавил своей железякой его горло и оглянулся. Первый сын, подобрав тяпку левой рукой, размахивал ею перед Глорией, но он был слишком тяжел и неповоротлив, а гибкая девушка скользила вокруг него, как саламандра. Смертоносная тяпка со свистом, но впустую резала воздух. Зрелище было весьма забавное, несмотря на страшную опасность. Глория в очередной раз изогнулась, отступила, затем подпрыгнула и в развороте нанесла „кабану“ удар пяткой прямо в горло, покрытое складками жира. Сын постоял некоторое время, словно раздумывая, и опустился своим мощным задом на цементный пол.

— Хорошая у меня девушка, правда? — горделиво спросил Тим, сильнее нажимая на прут. Вся драка произошла очень быстро, всего за несколько минут. В пылу схватки никто не слышал, как во двор въехал автофургон. И только сейчас Тим увидел спускающегося в бункер третьего сына.

— А этот еще откуда взялся? — прошептал он. Третий „кабан“ включил газовую горелку и синее пламя вырвалось на полметра вперед. Глория и Тим вновь стали пятиться в конец бункера. Шипящий огонь перед их лицами плясал, неумолимо надвигался на них, а выбить горелку из рук сына не было никакой возможности. Помощь пришла неожиданно, когда они уже не ожидали ее. Выражение глаз кабана» вдруг изменились, они стали еще более мутными, бессмысленными. Он споткнулся и упал к ногам Терояна. Газовая горелка погасла. В проходе стоял Юнгов, все еще сжимая в руках гнет для квашеной капусты, которым он свалил последнего сына.

— Ты откуда? — спросил пораженный Тим.

— Потом. Давай выбираться, — ответил тот.

— Погоди. Дай посмотреть, никого тут не убили? — Тероян по очереди обошел всех трех сыновей. Все дышали, ворочались, хрипели, но были живы.

— А вот теперь уже поздно, — огорченно произнес Юнгов. — Смотри.

У входа на нижней ступеньке стоял хозяин постоялого двора, переводя дуло двустволки с одного на другого. Тероян, ощупывавший голову третьего сына, медленно поднялся, закрывая своим телом Глорию. Алекс тяжело дышал, держа палец на спусковом крючке.

— Врежь по ним, батя! — прохрипел второй сын, с разбитой коленкой. Чего ждешь?

— Заткнись, — также хрипло отозвался отец. — Сами виноваты. А вы убирайтесь! Да поживее!

Второй сын попытался подняться и дотянуться до топора, но Алекс перевел два темных зрачка дула на него.

— Лежи, — приказал он. — Пристрелю, сукин сын. Не заставляя себя упрашивать, Тероян, Глория и Юнгов медленно и осторожно прошли мимо хозяина, который отступил в сторону, держа их всех под прицелом. Выбравшись наверх, глотнув теплого воздуха, они поспешили к «Жигулям».

— Садитесь! — крикнул Юнгов. — У меня тут своя машина, поезжайте за мной.

Тероян включил зажигание и через минуту уже выруливал на дорогу, вслед за «Москвичом» своего друга. Только сейчас он заметил, как нервно дрожат его пальцы. «Видно, еще не всего отбоялся в жизни», — подумал он, взглянув на сидящую рядом Глорию.

— Как вы? — спросил он.

— Немного не по себе, — честно ответила она. — Почему они хотели нас убить?

— Не представляю, — произнес Тим. Но он знал — почему. И решил не говорить девушке о том, что увидел там, в бункере, открыв дверцу металлического шкафа, заваленного искусственным льдом.

— Куда мы едем?

— Очевидно, в Бермудский треугольник, — отозвался Тероян, следуя в фарватере «Москвича». Так оно и оказалось. Юнгов свернул к дачному поселку, остановился возле будки со спящим сторожем и посигналил. Очнувшийся охранник узнал его, нажал на кнопку, и створки ворот разъехались в разные стороны. Вскоре они были у бомбообразного дома Юнгова и въехали на участок.

— Не торопитесь выходить, — предупредил Тим. — Сейчас он уберет дога.

Подождав немного, пока Жора успокоит Стингера, они вышли из машины.

— Пошли в теремок, — сказал Юнгов. — Там и кофе попьем. Это был еще один домик в глубине сада, на две небольшие комнатки с кухней, построенный специально для гостей. До рассвета было еще далеко. Они шли по мраморной дорожке вслед за Юнговым, а Глория с любопытством оглядывалась. Оставшаяся возле ворот собака тоскливо завыла. И девушка остановилась, вздрогнула.

— Жуткий вой, — прошептала она. — Словно ветер в печной трубе.

— А видели его клыки? — отозвался Тероян. — Куда до него тем собакам, на кладбище.

Юнгов уже открыл теремок и поджидал их на пороге.

— Здесь вы можете передохнуть до утра, — обратился он к Глории. Честно говоря, когда появился хозяин с двустволкой, я подумал — нам конец.

— А я решил это еще раньше, перед газовой горелкой, — сказал Тероян. Но согласись, что быть застреленным все же лучше, чем изжариться заживо.

— И то, и другое не прибавляет аппетита, — Жора поставил на плиту кофейник. — Вечером я звонил Владу и узнал, что вы ездили на стрелку. Потом начал названивать тебе. А вскоре догадался, что вы наверняка отправились ночевать на постоялый двор. Ну и поехал тоже.

— Значит, это ты был моим соседом по номеру?

— Я. Только я не был уверен, что вы также там. Это я уже потом сообразил, когда услышал фургон. И шум во дворе. Почему они набросились на вас? Что ты там обнаружил, в бункере?

Глории не было на кухне, она сидела в комнатке, и Тероян плотнее притворил дверь.

— Куски мяса, — сказал он.

— Всего лишь? Стоило поднимать такую драку.

— Куски человеческого мяса, — добавил Тероян. Юнгов присвистнул.

— А ты не ошибаешься?

— Мне ли не знать анатомии? Уж сколько я тел препарировал за свою жизнь.

Юнгов содрогнулся, взялся за сигарету.

— Это ужасно, — помолчав, произнес он. — Теперь понимаю, почему они хотели вас прикончить. Но тогда непонятно — отчего нас отпустил сам хозяин.

— Это ты спроси у самого Алекса. Откуда ему было знать, что мы видели, а что — нет? Возможно, он не хотел доводить дело до лишней крови. А может, по какой другой причине.

— Ну, сейчас-то сыновья объяснили ему что к чему. Считай, сезон охоты на тебя открылся. Следовало бы позвонить Карпатову, чтобы он нагрянул туда со своими жандармами.

— Бесполезно. Думаю, эти останки уже вывезены и свалены в какую-нибудь канаву.

— А зачем они вообще им понадобились?

— Ты видел нутрий? — спросил Тероян. — Эти твари жрут любое мясо, без разбора. А может быть, они, извини — самому тошно, проворачивают его в фарш и добавляют в пирожки.

— Слава богу, что мы там не ужинали, — Юнгов вновь передернулся. У них обоих вертелся один и тот же вопрос, но никто не решался задать его первым. Они не смотрели друг на друга. Георгий следил за закипающей водой, а Тим сосредоточенно курил.

— Но… откуда они берут этот… страшный корм? — спросил все же Юнгов. — Неужели… живые люди?

— Не исключено. Но, возможно, уже мертвые. Тут есть какая-то цепочка. Если мы вызовем Карпатова, он оборвет ее. А я располагаю кое-какой информацией. И мне надо подумать.

— Люди, совершающие подобное, способны на все, — заметил Юнгов.

— Квазимодо?

— Да. Именно это я и имел в виду. Ладно, пошли пить кофе.

Жора взял поднос, толкнул ногой дверь и вошел в комнату. Тероян последовал за ним. В полном молчании, сосредоточенно, они выпили по чашке. Разговаривать не хотелось. Слишком тяжело дались им последние полтора часа.

— Ну все, пойду прилягу, — сказал Юнгов. Тим лишь слабо махнул ему рукой. Глория также ушла в соседнюю комнату, а Тероян отнес пустой кофейник с чашками на кухню, вымыл их и уселся за столик. Он достал из кармана блокнот с авторучкой и написал на чистом листке всего одно слово: «Квазимодо». Затем поставил вопросительный знак и провел жирную черту. А ниже, в столбик, записал следующее:

«Хашиги.

Алекс — хозяин харчевни.

Его сыновья.

Серый и мотоциклисты.

Мавр.

Неизвестный Юра».

Подумав немного, Тероян добавил еще одно имя: «Гуркин». Потом поставил точку и откинулся на спинку стула. Каждый из них мог оказаться Квазимодо. Почти у каждого из них были физические изъяны или психические отклонения. У Хашиги — лицевой парез, Алекс — косоглазый, его сыновья — вообще дебилы, Серый с мотоциклистами, судя по всему, какая-то секта сатанистов, Мавр — с пигментированной кожей, и все они купаются в крови. Оставался загадочный Юра и Гуркин, но и у журналиста, который сам признался, что Квазимодо следовало бы выдумать, акушерка при родах сплющила щипцами кости черепа. Но возможно, есть еще кто-то, ускользнувший от внимания Терояна. Он где-то рядом, возле него и Глории. Потянув за ниточку, распутывая этот клубок, Тим уже наткнулся на следы страшного преступления на постоялом дворе. А что ожидает его впереди? Какие еще картины откроются ему в бездне человеческого падения? На мрачном дне безумия? Он не знал, но отступать уже было поздно. Тероян спрятал блокнот, вернулся в комнату и прилег на кушетку. За окном начинал подниматься рассвет.

Утром его разбудил осторожный стук в дверь.

— Ну входи, входи! — крикнул он Жоре. Юнгов вошел посвежевший, благоухающий, успевший уже побриться и принять душ.

— Какие планы? — спросил он.

— Поедем домой.

— Нет, что будешь предпринимать дальше?

— Теперь пора раскручивать мотоциклистов. Но без Влада мне не обойтись.

— Не забудь и обо мне. Держи меня в курсе всего. Когда мы доберемся до Квазимодо, я напишу классный материал.

— Все вы, журналисты, одинаковы. Вам бы лишь за сенсацию уцепиться. Оставь это для Гуркина.

— Перебьется. Ладно, Лариса нажарила целую сковороду печенки, несет сюда, — переменил тему Юнгов. — Не знаю, как ты, но я, после того, что ты мне рассказал, есть не могу.

— А я позавтракаю, — пожал плечами Тероян. — Не умирать же теперь с голоду? Жизнь продолжается.

— Тогда буди Глорию.

— Я уже встала, — послышалось за дверью в соседнюю комнату и на пороге появилась девушка. — Тим прав. Жизнь не кончается и будет продолжаться даже тогда, когда мы умрем. Хотя бы в наших детях.

— Вот так помидор! — усмехнулся Юнгов. — У вас же нет детей.

— Но это не значит, что их и не будет.

— А вам бы очень хотелось их иметь?

— Да, — чуть смущенно ответила Глория. Жора перевел взгляд на Терояна, но и тот отчего-то смутился, отвернувшись к окну: там, по дорожке шла Лариса, держа в здоровой руке накрытую крышкой сковороду, а левой прижимая к груди батон хлеба в целлофановом пакете.

— Ну, старайтесь, — махнул рукой Жора. — Бог в помощь! Он познакомил вошедшую сестру с Глорией, и две женщины окинули друг друга внимательными взглядами. Терояну почудилось, что какая-то невидимая искра вспыхнула между ними, словно соприкоснулись два оголенных провода.

— Как спали, милая? — любезно осведомилась Лариса, играя улыбкой.

— Спасибо, все было очень мягко, — также вежливо ответила Глория. Но глаза ее пристально следили за каждым движением Ларисы, оставаясь серьезными. Они обе изучали друг друга. «Может быть, они почувствовали что-то родственное?» — подумал Тероян. Или же, наоборот, отчуждение, скрытую угрозу? Трудно разобраться в женских симпатиях и неприязни.

— Салфет вашей милости! — вычурно произнес Юнгов. — Прошу к столу.

Завтракали только Тим и Глория, а брат с сестрой лишь сидели рядом, обмениваясь незначительными фразами. Через полчаса гости попрощались, и «Жигули» выехали из Бермудского треугольника, взяв курс на Москву.

— Мне показалось, вы как-то странно глядели на Ларису, — сказал Тероян, выруливая на Ярославское шоссе. — В чем дело?

— Это было заметно? — спросила девушка. — Извините. Но в ней есть какая-то магнетическая сила. Притягивающая к себе. Не знаю почему, но мне стало боязно. Будто я осталась с нею наедине, а у нее в руках спички — и мое платье может вспыхнуть от ее желания.

— Глупости, — возразил Тим. — Вы делаете из Лары салемскую ведьму, а она просто несчастный человек. И очень добрый.

— Не скажите. Нам, женщинам, проще чувствовать друг друга. Кроме того, моя интуиция сейчас крайне обострена. Верите ли, но я, сама того не желая, словно бы ощущаю идущие от людей волны — добрые или злые. Их трудно скрыть. Вот ваш друг, например, также пытается что-то замаскировать. Как пирог с совсем другой начинкой.

— Георгий Юнгов?

— Нет, я имела в виду иного, того, с кем мы встречались вечером.

— Влад Шелешев, — подсказал Тероян.

— Да-да. У него что-то лежит на душе, какая-то страшная тяжесть. И его взгляд… Мне хотелось поскорее остаться одной. Или с вами.

Тероян молча слушал ее откровения. В сущности, что он знал о жизни своих друзей, того же Влада? В последние годы каждый шел своим путем, жил сам по себе, а школа вспоминалась, как далекое и смешное детство. Когда они встречались, то только и слышалось за столом: «пас», «вист», «мизер», «семь пик» и тому подобное. Какие структурные, кристаллические изменения произошли в их душах? Какие тайны лежали тяжелым гнетом на дне их?

— У Влада весьма специфическая профессия, — произнес он. — Которая держит его в постоянном напряжении. На так называемой внутренней дрожи. Поэтому он именно такой, каким вам и показался. Я думаю, причина в этом. А впрочем, нам всем есть что скрывать от посторонних глаз.

— И вам?

— Конечно.

— А вы считаете, мои глаза — посторонние? Тут Тероян не мог сдержать улыбки: настолько искренно, грустно и немного обиженно прозвучал ее вопрос.

— Глория, ваши чудесные глаза мне очень дороги, — серьезно ответил он. — Не знаю, какие волны исходят от меня, но, надеюсь, они не внушают вам опасения?

— Нет. Мне с вами хорошо и спокойно. А когда вы уходите, когда вас нет рядом — как-то неуютно. Словно я осталась одна во всем мире.

— Я постараюсь не покидать вас больше, — произнеся эту фразу, Тим и сам почувствовал, что смысл ее оказался гораздо глубже, с какой-то пророческой окраской. Но сказанное не вернуть назад и, в сущности, он был даже рад этому разговору, своей внезапной откровенности.

— Смотрите, не обманите, — сказала девушка. Они мчались по почти пустынному шоссе. Редкие машины проносились мимо, а в Москву, кажется, в этот час и вовсе никто не стремился. Они как раз оставили слева поворот к харчевне, когда откуда-то с обочины, из-за деревьев, словно бы из засады, взревев моторами, выскочили с десяток мотоциклистов в шлемах и черных кожаных куртках. Это было настолько неожиданно, что Тероян крутанул руль, чтобы не сбить одного из них. «Жигули» вынесло на разделительную полосу, а мотоциклы начали преследование. Они старались прижать машину Терояна к насыпи. Двое парней уже обошли его, еще трое ехали сбоку, остальные догоняли, растянувшись длинной цепочкой. Те, кто несся впереди, постоянно оглядывались.

— Сумасшедшие, — прошептала Глория.

— Ложитесь на пол, быстро! — приказал Тим. Он видел, что один из мотоциклистов перед ним держал что-то в руке, а теперь замахнулся. Спрячьте голову!

Девушка согнулась, и в этот момент ветровое стекло разлетелось вдребезги, осыпав осколками и крошками весь салон. Тероян также успел в тот миг низко наклонить голову, и пущенный камень не задел его. Но он почувствовал на лице кровь. Выровняв вильнувшую машину, он проглядел другую опасность, сбоку. Удар железным прутом пришелся не по стеклу, а, слава Богу, по корпусу «Жигулей», но уже следующий удар достиг цели. И вновь целое облако стеклянной крошки осыпало Терояна и Глорию.

— Мерзавцы! — пробормотал Тим. Машина неслась по краю насыпи, в опасной близости от кювета. Еще немного — и они вылетят с полосы, перевернутся. С громким треском лопнуло заднее ветровое стекло, прибавив в салоне осколков. Мотоциклисты били прутьями по «Жигулям» со всех сторон. От сильных ударов раскрылся багажник, разлетелась левая фара. Девушка лежала на полу, а во всех встречных машинах у шоферов были вытянутые лица. Тероян видел, что мчащийся рядом мотоциклист целится железным прутом в него, и повернул руль, ударив капотом по заднему колесу. Мотоцикл повалился на бок, но еще несколько секунд скользил по асфальту под острым углом, затем опрокинулся, завертелся, а парень, прокувыркавшись наискосок через всю трассу, вылетел в канаву. Тероян выжал предельную скорость, рассекая тех, кто несся впереди него. Но они и сами уступили ему дорогу, сбавив темп. Отстали и остальные мотоциклисты. Преследование прекратилось. Через пару километров изуродованные «Жигули» с выбитыми стеклами затормозили.

— Ужасно! — произнесла Глория, закрывая лицо ладонями. — Я думала, это никогда не кончится.

— Как видите — кончилось, — хмуро ответил Тероян, вытирая платком кровь на щеке. Он открыл дверцу, вылез, обошел машину. Целым сохранилось только одно стекло — там, где сидела Глория. Она вышла и села прямо на обочине, как-то сжавшись, сцепив руки на коленях, раскачивая головой.

— Ну успокойтесь, все уже позади, — сказал Тим, присев рядом с ней, обняв ее за плечо. — Они слишком глупы и подлы, чтобы одолеть нас.

Он услышал, как за спиной остановилась машина и кто-то крикнул:

— Эй! Что случилось? Вам помочь?

Тероян лишь махнул свободной рукой, не оборачиваясь. «Юнгов оказался прав, — подумал он. — Сезон охоты открыт». Но чего они хотели: напугать их, убить?

— Господи, вы порезаны, — Глория смотрела на него, чуть не плача. Она разжала его пальцы, отобрала платок, бережно прикоснулась к лицу Тима.

— Пустяки, — вздохнул он. — Могло быть и хуже.

— А вот хуже не надо. Теперь вы настоящий морской волк.

— Сухопутный, — поправил ее он.

— А можно его сделать домашним? Приручить?

— Вряд ли.

— И он всегда будет одинок?

— Наверное.

— И ни одна волчица не будет с ним рядом?

После того, что с ними произошло только что, их разговор казался каким-то нелепым, нереальным, словно они перенеслись в совсем другой мир, залитый ласковым солнцем, чистым светом, а не сидели на обочине у разбитой машины.

— Если только встретит такую, — ответил Тероян. — Но вроде бы это время уже пришло, — он помог ей подняться, и они стояли совсем близко, не отрывая друг от друга глаз. Мимо проносились машины, некоторые тормозили, проезжали медленно, другие останавливались, любопытные шоферы спрашивали: не требуется ли помощь? Но им не нужна была ни помощь, ни пустые расспросы, им не хотелось пускаться с кем-либо в долгие разговоры, они были одни, отделенные от всех непроницаемой стеной, и никто не смог бы сейчас завладеть их вниманием.

«Жигули» медленно тронулись и, словно разбитый, потрепанный штормом корабль, добрались до автомастерской возле платформы Северянин. Знакомый Терояну мастер поцокал языком, осматривая машину. Договорившись об оплате, Тим и Глория пересели в троллейбус и доехали до кинотеатра «Космос», откуда дошли пешком к своему дому. Первым же делом Тероян позвонил Владу Шелешеву, намереваясь рассказать о случившемся — и ночью, на постоялом дворе, и сейчас, на трассе. Но едва он начал говорить, как Влад остановил его.

— Погоди, — сказал он. — Я сам соединюсь с тобой, из автомата.

Телефонного звонка пришлось ждать минут десять.

— Мой аппарат прослушивается, — голос Влада звучал глухо. — Чувствую, меня обложили, как в берлоге. Ну, что там у тебя стряслось?

Молча выслушав Тима, не перебивая, он произнес:

— Все идет, как надо, как я и предполагал.

— Нас дважды чуть не убили, а ты вроде бы даже радуешься? — слегка обозлился Тероян.

— Ничего, это иногда полезно. А ты не подставляй голову. На то и щука в реке, чтобы карась не дремал. Меня, например, раз двадцать могли убить. Только осторожнее стал.

— Влад, надо вплотную заниматься мотоциклистами. Место их сборища известно — склеп.

— А ты слышал, что сказал Мавр? Он шутить не станет.

— Тогда я звоню Карпатову.

— Погоди, — в трубке наступило молчание. — Дай обдумать. Ладно, я оставлю там, на кладбище, человека, который нас предупредит. А пока затаись и не высовывайся.

— Это уж как получится, — отозвался Тероян, нажимая на рычаг. Он понял, что Шелешеву не очень-то хочется связываться с Мавром и Серым, и рассчитывать особо на его помощь не следует. Более того, похоже на то, что Влад вел какую-то свою игру, где на каком-то этапе его интересы пересекались с проводимым им расследованием. И вновь он вспомнил слова Глории — о пироге с замаскированной начинкой, о той тяжести, гнетом лежавшей на душе Влада, которую она интуитивно почувствовала. Мысли Терояна потекли в совершенно невероятном направлении, по такой протоке, в которую никто и никогда не заглядывал. Но что если течение ведет именно туда? Обругав себя, Тим, тем не менее продолжал анализировать, мысленно вглядываться в расходящиеся на водной глади круги. Что ни говори, а Влад преступник, его деяния, какими бы благородными фразами он ни прикрывался, подпадают под многие статьи уголовного кодекса, не отмененного пока еще никем. Хотя и до этого дело дойдет, можно не сомневаться. А у преступников свой жестокий мир, не поддающийся ни логике, ни пониманию нормальных людей. Нрав Шелешева известен, он бывает вспыльчив, резок, коварен, а за последнее время его сознание, находящееся в постоянном напряжении, вообще могло поразить безумие, толкнуть его на неконтролируемые поступки, войти в противоречие с самой его сущностью, сделать его неадекватной личностью. Развивая свои мысли, Тим вспомнил, что Влад — калека от рождения, родители его развелись рано, и все это соответствовало его версии, которую он высказал Олегу Карпатову. Кроме того, Шелешев просто не выносит детей и не скрывает этого. Чувствуя себя довольно гадко, словно он совершал предательство, Тероян достал свой блокнот и неуверенно написал — под фамилией «Гуркин» — еще два слова: «Влад Шелешев», поставив вопросительный знак.

Сейчас, глядя на блокнот, Тероян подумал о том, что Квазимодо начинает разрушать и его мир, навязывает ему свои правила и свое отношение к жизни, заставляет подозревать всех, и вот уже один из старых друзей Тима как бы отсекается от него, медленно замазывается черной краской. Кто будет следующий? Квазимодо настолько крепко вошел в сознание Терояна, что, казалось, присутствует где-то рядом, в комнате, следя за ним и посмеиваясь.

— Ну что же ты, выходи? Хватит прятаться, — пробормотал Тим, обращаясь к невидимому противнику.

Раздавшийся телефонный звонок прервал его незримый поединок. Тероян снял трубку.

— Алло? Алло? — несколько раз повторил он, слыша лишь тяжелое дыхание. — Кто это?

Ответивший голос был неузнаваем, без присущих человеческому существу интонаций, походил на звуки, издаваемые роботом-компьютером:

— Я. Тот. Кого. Ты. Ищешь. Квазимодо.

И за этой с трудом выговоренной фразой последовал такой же медленный густой смех. Тероян сжимал побелевшими от напряжения пальцами телефонную трубку. «Что за розыгрыш?» — подумал он с отвращением. Но это не походило на шутку. Смех внезапно оборвался и тот же голос продолжил:

— Нет. Квазимодо. Это. Ты. Сам.

А затем раздались короткие гудки.

Глава одиннадцатая

«БАДАХШАНСКИЙ СИНДРОМ»

Тероян положил телефонную трубку на рычаг так, словно это была спящая ядовитая змея. Автоматически он взглянул на часы, фиксируя время: без четверти двенадцать. Что это было? Глупая шутка расшалившихся школьников, играющих в маньяка-Квазимодо и звонящих всем подряд? Или он настолько близко подобрался к нему, что у того сдали нервы, и он теперь хочет нанести упреждающий удар? Если это был действительно Квазимодо, то он не лишен какого-то своеобразного, черного чувства юмора. Тероян потер пальцами пульсирующие виски: незаметно подкрадывались головные боли. Они начинались со слабого постукивания мягких клавиш, словно кто-то — его двойник? подбирал какую-то мелодию на расстроенном пианино, и эта нелепая музыка, лишенная гармонии, звучала в его мозгу, становясь все громче и громче, а иногда внезапно обрываясь и затухая. Самое страшное — когда звуки достигали мыслимого предела, и тогда Тероян валился на кровать, сжимая ладонями голову.

Он заварил крепчайший кофе и, пока Глория плескалась в ванной, выпил две чашки. Боли начали отступать, музыкальный двойник отложил свою адскую мелодию до другого раза. Тероян вспомнил о листке календаря, найденном в кожаной сумке. Он достал его из ящика и положил перед собой. Двадцать третье июля. Что должно произойти в этот день? Какая «кровавая свадьба» назначена на это число? Тим почти не сомневался, что указанная дата будет отмечена каким-то новым, кошмарным событием, но станет ли она очередным выпадом Квазимодо? Или здесь замешаны иные оборотни? Еще одна загадка: оборванная фотография, мужской обнаженный торс без головы, красный кружок на груди и стрелка, указывающая на сердце. Тим вглядывался в фото. На заднем плане, за плечом мужчины виднелись деревья, берег реки с выступающим двугорбым холмом. Снимок был любительский, нечеткий, сделанный, очевидно, в пасмурную погоду. Но этот холм… Тероян был уверен, что уже видел его когда-то. Где? Достав увеличительное стекло, он приблизил его к фотографии. Внимание его привлекла одна деталь: едва обозначенный шрам на левом плече мужчины в форме латинской буквы «V», будто выжженное клеймо. Виктория, победа. И вновь Тим почувствовал, что этот шрам знаком ему. Какие-то туманные картинки мелькнули в памяти. Но они ускользали, не давали себя разглядеть.

— Что вы так рассматриваете? — услышал он голос Глории. Она наклонилась над его плечом. — Всадник без головы? Фото из семейного альбома? А где основная часть тела?

— Смотря что считать основной, — довольно плоско пошутил Тим. Он спрятал фотографию в ящик.

— А кто это был? — продолжала допытываться девушка. От нее вкусно пахло ароматным мылом.

— Так, приятель один… Знаете, что я предлагаю? — неожиданно произнес он. — Поужинаем сегодня в ресторане? Я вас приглашаю. Надо отдохнуть, расслабиться.

— С удовольствием.

— Наденете свое вечернее платье, оно вам очень идет.

— А вы — смокинг.

— И за столиком будут гореть свечи.

— И звучать тихая музыка.

— А метрдотель и официанты — ловить каждый ваш взгляд. «Не угодно ли попробовать „Букет Молдавии“ семьдесят пятого года?»

— Нет, не угодно. Разве чуточку шампанского. А потом вы пригласите меня на танец.

— К сожалению, не умею.

— Я вас научу. Это несложно. Смотрите. Встаньте вот так, передо мной, — Глория взяла его левую руку, подняла, правую положила себе на талию. — Смотрите мне прямо в глаза.

— По-моему, я только это и делаю.

— Теперь легко ведите меня, поворачивая, а я буду отступать. Следите за ногами.

— А как же глаза?

— Следите мысленно. Ну вот, уже наступили.

— Извините. Есть такая примета — чтобы не поссориться, наступите и вы мне.

Девушка выполнила его просьбу, слегка надавив туфелькой на ступню Тима. Губы ее были чуть приоткрыты, синие глаза сияли; и он, и она словно позабыли о том, что произошло совсем недавно, что могло случиться в будущем. Они уже были вне досягаемости вылезающих из мрака злых сил. И каким бы ни был странным этот танец, но он продолжался, а музыка слышалась в самом радостном дыхании жизни, в солнечном свете, падающем сквозь открытое окно, в слиянии кружившихся вместе с ними по комнате нежных комочков пуха.

— У вас неплохо получается, — улыбнулась Глория. — Вы способный ученик.

— Вы делаете из меня мальчишку, — отозвался Тим.

— Иногда это необходимо. Не скучно ли все время чувствовать себя пожилым? Может быть, я помогу вам позабыть о своем возрасте?

— Это уже происходит.

— Отрадно слышать… Я хочу, чтобы вы были счастливы, — добавила она вдруг. — Серьезно, хочу. Вы слишком много сделали для меня.

Желание поцеловать Глорию было настолько сильным, что Тим даже остановился, сбившись с ритма. И в этот момент в их хрупкий мир неожиданно ворвался резкий телефонный звонок, словно электрической молнией расколов сцепленные руки.

— Не берите трубку, я сам, — быстро сказал Тероян, направляясь к аппарату.

— Это я, — услышал он голос Карпатова. — Пришел факс на твою Глорию Мирт. Она жительница Тарту, двадцать один год. В конце мая отправилась на несколько дней в Москву погулять, но обратно в Прибалтику не вернулась. Зная ее взбалмошный нрав, родители особенно не тревожились, считая, что она закатилась куда-нибудь на юг и греется с волосатыми мужчинами на солнышке. Но ты тоже не беспокойся. По словесному описанию, та Глория не соответствует твоей: у нее темные волосы и карие глаза. Я думаю, что настоящая Глория Мирт уже давно мертва, но вот как ее платье оказалось на твоей девушке? Пораскинь мозгами.

— А что слышно о Квазимодо?

— Пока ничего. Будь здоров, мне некогда, — и Олег отключился. Тероян не стал передавать содержание разговора девушке. Но он с самого начала предполагал, что это не ее настоящее имя. Какая, в сущности, разница — как тебя зовут? Имя лишь пустой звук, и если бы ее нарекли Марией или Иванной чтобы изменилось в ней? У нее были бы те же синие глаза, и тот же нежный овал лица, и та же стройная фигура. И он бы так же заботился о ней, как сейчас. «Так же бы… любил?» — мелькнула у него мысль. Он уже давно спрашивал себя об этом, не решаясь признаться. Но Тим не мог допустить этого, не мог позволить себе забыть о своей профессиональной врачебной этике, ведь, что ни говори, а девушка была его пациентом, ее память подверглась амнезии, она оказалась беспомощной в этом мире, отверженной, лишенной своего прошлого. Но и с охватывающими его все сильнее и сильнее чувствами Терояну уже было трудно совладать. В нем словно бы боролись два человека, два противника, доказывающих каждый свою правоту.

Прежде чем отправиться в ресторан «Звездный», что находился неподалеку от дома, Тероян и Глория, — он продолжал называть ее так, — поехали в банк, где Тим снял нужную для ремонта машины сумму. Мастер обещал вставить ветровые стекла к семи часам. Они подождали, пока он закончит, прогуливаясь возле автомастерской, а за скорость работы Тероян прибавил еще пятьдесят долларов. Ему была необходима машина. И прямо на ней они поехали в «Звездный».

Все было почти так, как они и представляли: уютный столик на двоих, предупредительные вежливые официанты, тихая музыка и зажженные свечи, легкое изысканное вино и богатый выбор закусок. И первый танец, за которым последовал второй, и третий, а затем Глорию пригласил высокий красавец-мужчина, а Тероян наблюдал за ними, откинувшись на спинку кресла, пригубливая из бокала, и чуточку ревновал. Поэтому, когда Глорию пригласил еще один юноша, он твердо и несколько резко сказал, что девушка устала. А Глория почувствовала его состояние и не обиделась, лишь улыбнулась и заметила вскользь:

— Вам бы родиться восточным тираном.

— Увы, об этом надо было позаботиться сорок пять лет назад.

Этот вечер оказался одним из немногих за последние годы, когда он был почти счастлив, заставив себя позабыть обо всех тревогах и опасностях, поджидавших их за стенами ресторана.

Они ушли из «Звездного» в первом часу ночи, оставив «Жигули» тут же, на стоянке. Тим поддерживал Глорию под руку; слегка опьянев, она все пыталась вставить цветок из купленного им букета роз в петлицу его пиджака. Наконец это удалось, и она засмеялась.

— Теперь вы настоящий франт, — сказала она, любуясь своей работой. — А вам не хочется меня поцеловать?

— Конечно, Глория, вы же знаете, — отозвался он.

— Тогда не спрашивайте разрешения.

Они остановились, Тим бережно обнял ее за плечи и поцеловал в губы, мягкие и нежные, словно созданные для любви. Девушка прильнула к нему, ответила на поцелуй, крепко и жарко. Тероян чуть отстранился, боясь охватившего их обоих огня. А Глория пыталась поймать его взгляд и руки ее обвились вокруг его шеи.

— Что случилось? — тихо спросила она.

— Ничего. Просто мы стоим на краю пропасти.

— И вы опасаетесь сорваться вниз?

— Я боюсь за вас.

— Перестаньте все время быть врачом. Ведь прежде всего вы человек, мужчина. Неужели я навсегда останусь для вас только объектом медицинского исследования?

— Нет, Глория, нет, — он снова взял ее под руку и повел к дому. Знаете, ведь и вы тоже излечивающе действуете на меня. Видя вас, находясь с вами рядом, я словно получаю хорошую дозу лекарства, преображаюсь, становлюсь более человечным, радующимся жизни. Такого со мной не было прежде. Все последнее время я жил как бы по необходимости: не печалясь, но и не веселясь. Прошел день — и ладно, слетел еще один листок календаря, а сколько их там — впереди? Это меня мало занимало. Но вот появились вы, и я будто бы обрел новый смысл жизни; я вижу цель и дорожу ею. И, может быть, даже не совсем представляю свое существование без вас. Простите за откровенность старого военного врача.

— Нет, продолжайте, — попросила Глория, заглядывая ему в глаза.

— Что же продолжать? Пожалуй, я и так сказал слишком много. Они уже подошли к подъезду. Лифт поднял их на шестой этаж. Самое трудное, как думалось Терояну, это оставаться с ней в квартире наедине, знать, что их отделяет друг от друга лишь тонкая перегородка двери. Тим пожелал Глории спокойной ночи, а сам ушел на кухню, пил кофе, курил и думал о них обоих. И снова в нем происходила борьба, два противника, сцепившись, продолжали схватку — и каждый стремился оторвать другого от земли. И он знал, что если потеряет под ногами почву, то в нем исчезнет и все человеческое, и тогда черты зверя проступят сквозь его облик. Но мысль, что Глория, возможно, ждет его, не давала покоя.

Он встал, как в гипнотическом сне прошел по коридору, миновал свою комнату и нажал на дверную ручку. Дверь не была заперта изнутри. Он открыл ее и шагнул в полумрак. Глория лежала на кровати, лицом вверх, лунный свет падал на закрытые глаза. Дыхание ее было ровным, она спала, вытянув обнаженные руки поверх одеяла. Тероян постоял несколько секунд, всматриваясь в безмятежные, столь дорогие его сердцу черты, повернулся и осторожно закрыл за собой дверь. Сердце продолжало сильно колотиться, отдаваясь ударами молоточков в висках. Вновь начали подступать головные боли, ввергая его в то состояние, которое он сам, как врач, окрестил для себя «бадахшанским синдромом» — по той местности, где получил осколочное ранение. Эти боли могли продолжаться всю ночь, выкручивая его словно мокрое полотенце, не давая погружаться в успокоительный сон, оставляя истерзанным до рассвета. Было только одно средство избавиться от них — движение, скорость, дорога и холодный ветер в лицо. Тероян надел куртку, взял ключи от машины и вышел из квартиры.

Возвращение домой произошло только под утро. Уставший, обессиленный, вымотавшись в ночных бдениях, Тероян снял забрызганную грязью верхнюю одежду и повалился на кровать, закрывшись с головой одеялом, всем своим существом проскальзывая в темное узкое горлышко сна. Сколько времени он отдал тревожному мертвенному забытью? Часа четыре, не больше. Очнулся Тероян от того, что Глория слегка трясла его за плечо.

— Тим, проснитесь, — услышал он ее голос. — К вам пришли. Оторвав голову от подушки, он увидел сидящего возле стола Олега Карпатова, одетого в милицейскую форму. Он носил ее так редко, что Тим даже удивился.

— Чего это ты так вырядился? — спросил он. — К параду готовишься?

— Сейчас тебе самому будет парад, — довольно строго отозвался Олег. Глория, приготовьте ему, пожалуйста, кофе. Девушка ушла на кухню, а Карпатов продолжил:

— Где ты был ночью?

— А что случилось? Откуда такое отеческое любопытство?

— Твои «Жигули» дважды останавливало ГАИ. Один раз на тридцать втором километре Ярославского шоссе — ты мчался как угорелый. Второй раз — возле Медвежьих Озер. Будь любезен объяснить: что ты там делал в четвертом часу утра?

— Просто катался, — Тим продолжал лежать, положив под голову ладони.

— Просто катался… — повторил Олег. — Ночные прогулки при ясной луне. Понятно. Лунатизм в действии.

— Никакой не лунатизм. Обыкновенная бессонница. А быстрая езда, движение успокаивают нервы — это я тебе как врач говорю. Кроме того, когда у меня начинаются головные боли — после известного тебе ранения, — я физически не могу торчать в стенах дома. Меня тянет на природу.

— Допустим, — криво усмехнулся Олег. — Но почему ты раньше мне ничего не говорил об этом?

— А зачем лишний раз сотрясать воздух? И потом это касается только меня одного. Я что, сбил кого-нибудь?

— Нет. А в пятницу, четвертого июля, когда ты встретил Глорию, ты тоже… «путешествовал» всю ночь?

— Да, — сознался Тим. — «Бадахшанский синдром».

— Не понял?

— Ну, так я называю то мятежное состояние духа, которое мной овладевает. Чтобы избавиться от головных болей, я сажусь в машину и еду куда глаза глядят. В этом есть какое-то преступление? Что ты так всполошился?

Олег долго смотрел на него, выдерживая паузу. Потом произнес всего одно слово:

— Четырнадцатый.

Тероян понял, что он имеет в виду.

— Где? — спросил он, поспешно поднимаясь и одеваясь.

— Возле Медвежьих Озер. Девочка семи лет была похищена восемь дней назад. Сегодня в шесть утра обнаружена — в том же состоянии, что и все предыдущие тринадцать детей. Квазимодо стал спешить, торопиться — раны на ее лице еще не зарубцевались. Он выпустил ее из своего логова раньше, чем делал это с остальными. Надо ли говорить, что она лишена разума?

— Нет, и так ясно, — отозвался Тим, застегивая рубашку.

— Нами велось скрытое наблюдение за некоторыми участками Лосиного острова, нам даже подключили в помощь ГАИ, куда ты угодил, но чтобы контролировать всю территорию, не хватит и дивизии МВД. А у меня — сам знаешь, сколько людей. А тут еще ты вляпался куда не надо. Тебе придется написать объяснение — что ты делал у Медвежьих Озер, как тебя туда занесло?

— Ладно, напишу. На твое имя?

— На мое.

— А кто нашел девочку?

— Угадай сам.

— Гуркин?

— Соображаешь. Журналист был на даче у приятелей, это могут подтвердить два десятка человек. Возвращался с теплой компанией в Москву свидетели также имеются. А по дороге наткнулись на нее.

— Он тебя водит за нос, Олег. Все подстроено. За жареный материал он войдет в сделку с самим дьяволом. Если у него нет какой-либо связи с Квазимодо — то можешь отрезать мне голову.

— Я знаю, — согласился Олег.

— Взял бы ты этого Гуркина, да вытряс из него душу.

— Не могу. Такой вой в прессе поднимется — на Магадане будет слышно.

— Ну и черт с ним, с воем! Гуркин — это ниточка к Квазимодо. Если только их обоих не связывает нечто большее. А где был Гуркин, на какой даче?

— Да, собственно, даже не на даче. Вот еще одна причина, почему я не могу его потрогать за горло. Он был у доктора Саддака Хашиги. А как только я начинаю заикаться об этом иранце, мое начальство затыкает уши.

Тероян присвистнул. Он принял из рук Глории чашечку кофе и поблагодарил ее. Девушка, чтобы не мешать им, снова ушла на кухню. Карпатов проводил ее взглядом и продолжил:

— Я выяснил то, что ты просил. Хотя это и было непросто. Во всех тринадцати, а теперь уже четырнадцати случаях Хашиги находился здесь, в Подмосковье.

— Так я и знал! — воскликнул Тероян. — И что же, к нему никак не подступиться?

Олег покачал головой.

— Слишком высоко летает. Чересчур большие тузы стоят за его спиной.

— И участвуют в его ночных оргиях, — добавил Тим. Он передал ему то, что услышал от депутата Марзонова. А также рассказал и о вчерашнем инциденте с мотоциклистами на Ярославском шоссе. Лишь не упомянул о проведенной на постоялом дворе ночи и о происшедшей там драке. И уж конечно, ничего не сказал о телефонном звонке от Квазимодо, поскольку Карпатов просто бы не поверил в это и счел бы его повредившимся в рассудке. Но и без того Олег был весьма рассержен услышанным.

— Тебе пора прекращать свои самостоятельные расследования, — строго произнес он. — Теперь все свои шаги будешь согласовывать со мной. И вообще не выходи из дома. Считай, что я тебя сажаю под домашний арест. Если тебе наплевать на себя, подумай хотя бы о девушке.

— Я только это и делаю.

— Ты не представляешь, в какую игру ввязался. Если в этом деле замешан Хашиги, то он прихлопнет тебя, как муху. Да и меня тоже.

— А я думал, что мы вроде бы на своей земле?

— Думать не запрещено, но надо учитывать и реальное положение. Власть в стране у тех, кто стоит за Хашиги. И башкой эту стену не прошибешь.

— Но попробовать-то можно?

— Я тебе запрещаю.

— Что же, сидеть и ждать, пока наших детей будут калечить и отнимать разум? Пока вся эта московская нечисть, все эти оборотни будут потворствовать тому?

— Я делаю все возможное, чтобы поймать преступника.

— Но не можешь пошевелить и пальцем в сторону Саддака Хашиги, — Тероян полез в карман за платком, но вместе с ним на пол упал металлический предмет. Карпатов быстро нагнулся и поднял его. И оба они с удивлением смотрели на скальпель в его руках.

Глава двенадцатая

ПРОГУЛКИ ПРИ ЛУНЕ ПО СТАРОМУ КЛАДБИЩУ

Полковник МУРа Карпатов ушел, так и не добившись от Терояна вразумительного ответа — с какой целью тот носит в кармане сей медицинский инструмент, не карандаши же обтачивать? Но Тим и сам толком не знал, как скальпель оказался в его брюках? Возможно, он сунул его туда по ошибке, когда вновь разбирал предметы в кожаной сумочке. Наверное, подумал он, надо было рассказать Олегу о кадрах на видеокассете, и о том, что он обнаружил в бункере хозяина харчевни. Но это были его находки и, (из-за какого-то глупого тщеславия — он вынужден был признаться себе в этом) ему не хотелось делиться своими секретами со школьным приятелем. Он шел к истине своим путем, самостоятельно, рассчитывая только на собственные силы. Достав сумочку, Тим бросил туда скальпель, а внимание его привлекли еще два предмета: связка ключей и перстень с печаткой и вензелем в виде буквы «С». Начальная буква имени? Серый?.. Или — Сатана? Тероян усмехнулся. А ключи, конечно же, от врат ада. Ну что же, не пора ли ему проведать — что там творится, в преисподней? Поддерживается ли температурный режим, все ли грешники на учете в дьявольской бухгалтерии?

Кроме этой связки в сумочке лежал и еще один ключ — отдельно: массивный, длинный, пригодный для сложного замка. Если и существовали где-то в природе адские врата, то этот ключ подходил бы к ним как нельзя более. Тим долго рассматривал его, поворачивая на свет, а затем положил вместе со связкой и перстнем в карман. Сегодня вечером он решил нанести ответный ход, еще раз посетить логово мотоциклистов. Но сделать это одному, без Глории. Достаточно испытывать судьбу. Он больше не имеет права рисковать ее жизнью. На Влада Шелешева рассчитывать не приходится: он сказал, что оставит на кладбище человека, лишь бы отвязаться от него. Юнгов и так достаточно перетерпел на постоялом дворе. Ну а с Карпатовым все ясно — он просто запрет его на засов, если узнает о его замысле. Значит, пойдет один. Там, в склепе в стене была еще одна едва приметная дверь, которую он высветил фонариком, и, может быть, один из ключей подойдет к замку?

За обедом Глория изредка бросала на Тима внимательные взгляды, а затем вдруг сказала:

— Знаете, что у вас написано на лице?

— Что же? Японские иероглифы?

— Нет, вполне читаемо по-русски. Вы вечером решили оставить меня одну, а сами отправитесь на кладбище. Возможно, даже дадите мне снотворное, чтобы я крепче спала. Верно?

Тероян отложил вилку, чуть не подавившись бифштексом.

— Ну откуда у вас такие способности? — спросил он. — Вы что ясновидящая?

— Просто, если рассуждать логически, мы должны предпринять против мотоциклистов контрмеры. И где можно искать следы этого маньяка-Квазимодо, если не там, в склепе?

— Вы угадали, — согласился Тим. — То, что произошло с нами на постоялом дворе и на Ярославском шоссе, — события одной цепи. А конец ее, по крайней мере видимый для нас, — тянется в склеп. Кто за него держится там — пока неясно. Но вам больше не стоит рисковать. Мы и так дважды спаслись лишь чудом. Учтите, я не знаю, что и кто может поджидать нас в склепе — Хашиги, Мавр, Серый, Алекс, его сыновья или кто-то иной? И что они там творят.

— Вот и надо это проверить, — твердо сказала Глория. — Мы уже близки к разгадке. Я чувствую, что сегодня нам непременно повезет. И кроме того…

— Продолжайте, — попросил Тим, видя, что девушка как-то замялась.

— Сегодня ночью, во сне, я почти увидела лицо того человека. Я точно знала, что это он — Квазимодо, тот, который стоял за моей спиной, который неожиданно подкрался, когда я смотрела на экран. Я оборачивалась, но он снова и снова оказывался позади меня. Это было невыносимо — его невозможно ухватить. Но еще бы немного, чуть-чуть… А когда я проснулась и вышла из комнаты — вас не было. Куда вы уезжали? Простите мое любопытство, я не имею права связывать вас, но, может быть… может быть, вы встречались… с любимой женщиной? Тогда я просто бестолковая дурочка, что не поняла это сразу и так стесняю вас.

Тероян улыбнулся, глядя на ее растерянное, огорченное лицо. Он и не предполагал, насколько прочно и крепко вошел сам в жизнь девушки. Она говорила вполне искренно, да эти глаза, плещущие синевой, и не могли лгать.

— Нет у меня любимой женщины, — ответил он. — Я просто хотел прогуляться от бессонницы. Но меня заинтересовал ваш сон. События, которые ему предшествовали, и вызвали в подсознании образ… этого человека. Значит, мы на верном пути. Еще немного — и вы вспомните все.

— Тем более, я должна сегодня же отправиться вместе с вами. На кладбище, в склеп, куда угодно. Хоть на дантовские круги ада. И знаете что еще? Я очень рада.

— Чему? — спросил Тероян, убирая посуду в раковину.

— Тому, что у вас нет любимой женщины, — ответила Глория, как-то быстро вспорхнув и оставив его одного. Тероян лишь покачал головой, не зная: радоваться ее словам или огорчаться? Теперь надо было подготовиться к предстоящему мероприятию. Очередная поездка в тот район грозила многими неожиданностями. Невольно Тим сравнил себя и Глорию с мотыльками, упорно стремящимися к обжигающему огню лампы. Что сделать, чтобы обезопасить их путешествие? Тероян достал с антресолей купленный когда-то по случаю пневматический пистолет, который годился разве только на то, чтобы пугать ворон; положил его в карман куртки. Потом взял из ящика газовый баллончик для Глории, сомневаясь, правда, работает ли он вообще (с тем, что девушка отправится вместе с ним, Тим уже смирился). Для нее он также подобрал из своего гардероба легкую спортивную куртку с капюшоном. Приготовил на всякий случай и свою походную аптечку — мало ли что может понадобиться?

Они решили выехать из Москвы в девять вечера. До этого раза три звонил Олег Карпатов, словно бы проверяя — на месте ли Тим и Глория? И у Терояна сложилось неприятное ощущение, что его школьный приятель, полковник МУРа, в чем-то подозревает его. Уж не в том ли, что он и есть этот пресловутый маньяк-Квазимодо? И все из-за ночных поездок и дурацкого скальпеля, выпавшего из кармана? Но ведь точно так же Карпатов мог подозревать и Глорию, считая ее невменяемой, способной на любые неосознанные поступки? Кроме того, и в ее руках он видел бритву, когда она играла с его детьми, и сама девушка никак не могла бы доказать свое алиби ни по одному из случаев. Все это было настолько нелепо, глупо и гнусно, что Тероян поначалу страшно разозлился, разволновался, решив послать Олега куда подальше, если он позвонит еще хотя бы раз; но потом успокоился, понимая, что и Карпатов находится все последнее время на взводе — почему же и ему не отказать в ослаблении рассудка? Тим даже с долей юмора подумал: не добавить ли ему в свой блокнот — после всех подозреваемых — еще два имени, Терояна и Глории Мирт. Вслед за Владом Шелешевым. И тотчас же он почувствовал, насколько запутался сам, внеся в этот черный список имя одного из своих друзей. Какое же он имеет право осуждать других?

Часов около восьми позвонил и сам Шелешев. И он словно бы проверял: дома ли Тим? Разговор получился прохладным, натянутым, Тероян так и не смог преодолеть своего предубеждения. Брошенное зерно подозрительности давало всходы.

— Что ты собираешься делать вечером? — спросил Влад.

— Ничего, лягу пораньше спать, — уклончиво отозвался Тим.

— И правильно сделаешь. Не мотайся никуда, — в голосе Шелешева Терояну послышалась скрытая угроза. Он вновь разозлился и задал идиотский вопрос:

— Влад, кто твой любимый французский писатель?

— Виктор Гюго, — насмешливо ответил Шелешев, вешая трубку. Он говорил серьезно или издевался? Или нарочно вызывал огонь на себя, вздумав поиграть с Тимом в кошки-мышки? Может быть, его поездка вместе с Терояном к Мавру была последним предупреждением, обставленная театральным антуражем?

Еще один звонок, за несколько минут до отъезда, был от Георгия Юнгова, и этот «мушкетер» из их дружной, преферансной компании понес вообще какую-то сущую околесицу. Сначала он долго изъяснялся в любви Ларисы к Глории, о том, какое впечатление произвела девушка на его сестру, а когда у Терояна кончилось терпение, Жора вдруг сказал:

— Недавно я смотрел фильм, американский, как в одном провинциальном городке появляется маньяк-убийца, наводящий ужас на все население.

— Ну и что? — тяжко вздохнул Тим.

— Его упорно ищет начальник полиции. Просто на уши встает от напряжения.

— Жора, мне некогда. Закругляйся.

— А ты куда-то торопишься?

«И этот проверяет — останусь ли я сегодня дома?» — подумал Тероян.

— В постель, — отозвался он.

— Дело хорошее, особенно, если постель нагрета.

— Не хами. Так в чем смысл твоей байки?

— А в том, что сам начальник полиции и оказывается этим маньяком. Просто у него уже давно, оказывается, крыша поехала. Вот и все.

— Что ты имеешь в виду?

— Это тебе одна из версий по поводу Квазимодо, — засмеялся Юнгов. Шучу-шучу. Ну, будь здоров. Будешь где-нибудь поблизости — заезжай.

Тероян бросил трубку и выругался (хорошо, что он был в комнате один). Определенно, в их преферансной команде произошел раскол, какая-то трещина прошла по школьному братству.

Появилась она сама собой или была чьим-то злым умыслом? Кого Квазимодо? Хотя Тероян и не сомневался, что Юнгов действительно шутит, довольно скверно, но без задних мыслей. Он всегда относился к Карпатову несколько пренебрежительно, как к постоянному сопернику за лидерство, но следует ли смеяться в столь серьезных вопросах? Карпатов — Квазимодо. Что же, и его теперь заносить в блокнот? А может быть, тогда и самого Юнгова? И всех родных, близких? И весь свет? Любой человек — тайник, хранящий в себе множество секретов и загадок, и ключи от него потеряны, неведомы даже ему самому. И каждый может играть двойную, тройную роль в этой жизни, порою и не догадываясь о том, искусно обманывая и других, и — прежде всего — себя. Но подозревать всех во лжи, не верить никому — не страшный ли это грех, не смертельнее ли он самоубийства?

— Я готова, — Глория вошла в комнату. И при виде ее Терояну стало как-то спокойнее на душе, развеялись, сгущавшиеся вокруг чары, стали исчезать смутные тревоги, а тьма безверия лишь слегка коснулась его своим крылом, отступив прочь. «Нет, — подумал вдруг Тероян. — Не что бы она делала без меня, а что бы я без нее делал?»

Выехав на Ярославское шоссе, они минут через тридцать достигли знакомой развилки, которая вела к столь памятной им харчевне. Круто развернувшись, Тероян не снижая скорости, промчался мимо постоялого двора, опасаясь, что его все же узнают, заметят. Но дом имел какой-то нежилой вид: окна погашены, зонтики и столики перед входом убраны, и вокруг не было видно ни души. И все же каким-то шестым чувством, всколыхнувшейся в нем тревогой, Терояну почудилось, что кто-то смотрел на них сквозь затемненное окно, запечатлел пронесшиеся «Жигули». «А, Бог с ним!» — подумал Тероян о том, кто, возможно, находился в засаде. С Алексом и его сыновьями он еще успеет разобраться. Сейчас главное — Серый. Тероян помнил, что в ту ночь на постоялом дворе. Оттуда выехал фургон с одним из «кабанчиков» — после встречи с мотоциклистом. Куда он отправился? У Тима были свои предположения на этот счет. Как и на то — откуда в бункере взялись эти страшные куски мяса, предназначавшиеся, возможно, на корм нутриям.

«Жигули» проскочили тропинку, которая вела к старому кладбищу и, сделав небольшой крюк по проселочной дороге, подъехали к нему с другой стороны. Оставлять здесь машину было рискованно. Тероян свернул в лес, отогнал «Жигули» поглубже в ельник и выключил зажигание.

— Ну все, — сказал он. — Пошли. Накиньте на всякий случай капюшон, А газовый баллончик вам для самоуспокоения. Встретите приведение — не нажимайте, все равно не подействует. Только разозлите.

Они направились в сторону кладбища, в почти одинаковых черных куртках с капюшонами, изредка подсвечивая себе дорогу фонариками, сосредоточенные и молчаливые. Стрелки на часах показывали начало одиннадцатого. Можно было пройти к древним руинам через изломанную изгородь, но Тероян, опасаясь, что Глория наколется на ржавую проволоку, повел ее к дорожке, которая когда-то считалась центральной, и именно от нее начинался главный вход. Позади осталась полусгоревшая сторожка, развалины часовенки. Забелели могильные плиты, каким-то чудом уцелевшие нехитрые памятники, хотя многие из них были изломаны, искорежены, словно бы с содранными кожей и мясом, с отломанными конечностями, головами. И совсем уже странным казалось то, что тут и там виднелись вскрытые, выпотрошенные могилы, оскверненные вороватыми кладбищенскими шайками в поисках добычи — что они могли найти на убогом деревенском кладбище, кроме истлевших костей да нательных крестов? И эти зияющие ямы, будто бы покинутые мертвецами, казались ловушками для двух идущих мимо людей.

— Похоже, что мы заблудились, — шепотом произнес Тероян. — Где искать этот склеп? Налево?

— А я думаю — направо, — так же тихо ответила Глория. Где-то позади них что-то хрустнуло. И вновь наступила тишина. Тим потушил свой фонарик. То же самое сделала и Глория.

— У меня такое чувство, что за нами кто-то наблюдает, — прошептала она.

— Ерунда, мы здесь единственные живые люди, — отозвался Тероян, хотя и у него, когда они проходили мимо часовенки, сложилось подобное ощущение. Значит — налево?

— Направо, — упрямо сказала девушка. Тим вздохнул.

— Ну ладно, ведите, — согласился он, включая фонарик. Идя за Глорией, он все время прислушивался к тому, что происходит за спиной — больше подозрительных звуков не было. Но ему нестерпимо хотелось обернуться, посветить в темноту: что там прячется, кто, какая опасность следует за ними по пятам? А то, что они не одни здесь, Тим начинал чувствовать все острее.

— Вот он — склеп, — торжествующе произнесла Глория. — Кто был прав?

— Вы, вы, — успокоил ее Тероян. — Не говорите так громко.

— А кого вы боитесь разбудить? — глаза девушки блестели, а в лунном свете казались иссиня-черными. Они почти горели, как два уголька, и порою в них мелькали красные искорки. Все в ее виде говорило о победительной силе, излучало необоримую страсть.

— Глория, такой я вас вижу впервые, — с удивлением сказал Тероян, не зная — радоваться ему этой перемене или огорчаться? Что с ней?

— Просто я перестала бояться, — улыбнулась девушка. — Сама не пойму почему? Может быть, это кладбище так повлияло на меня? Теперь мне сам черт не страшен! Я где-то растеряла свой страх… Он исчез, Тим. Это правда.

— Вот и хорошо, — ободрил ее Тероян. — Но не будем терять голову. Я понимаю, что вы чувствуете себя сейчас почти ведьмой…

— Вы угадали, — перебила его Глория. — Именно так. Именно нечто подобное со мной и происходит. Возможно, я возвращаюсь в свое первоначальное состояние?

Она вся искрилась, сияла и, откинув назад голову, потянула к Терояну руки с разжатыми пальцами.

— Хватит шутить! — рассердился Тим. — Что-то вы совсем развеселились. И очень некстати. Мы еще не знаем — что ждет нас впереди.

Он сильно сжал ее протянутую ладонь и повел за собой, к белеющему впереди склепу. Девушка чуть упиралась, но следовала за ним.

— Какой же вы всегда… серьезный, — говорила она. — Мы ведь не в консерватории, где даже лишнего вздоха не сделаешь.

— Но и не в цирке, — откликнулся Тим.

— А вы, наверное, и в детстве были букой. И никогда не смеялись. Не то, что ваш друг, Юнгов. Вот уж весельчак-то был!

— Точно. Вот с ним бы и пошли на кладбище.

— И пойду. В следующий раз.

— Если будете так шуметь, то следующего раза не наступит. Вы всех мертвецов на ноги поднимете, — Тероян выпустил ее руку и остановился. Он был сердит на нее. Да еще эти ее слова о Юнгове… Девушка встала рядом, коснулась его плеча.

— Тим, — примирительно сказала она. — Давайте не будем ссориться. Я обещаю, что стану ходить по кладбищам только с вами. И больше ни с кем.

— Утешили, — вздохнул Тероян. — Ладно, вот он, склеп. Посветив фонариком, он шагнул внутрь. И вновь почувствовал какой-то могильный, смрадный воздух, словно здесь все еще продолжал лежать невидимый покойник. Но склеп был пуст, и место на пьедестале — свободно. Все вроде бы оставалось по-прежнему, как в прошлый раз. Но так лишь казалось на первый взгляд. Осматривая помещение, Тим обнаружил на полу длинную белую прядь волос, а в углу валялись еще две пустые бутылки из-под водки.

— Для кого-то этот склеп стал излюбленным местом отдыха, — произнес Тероян, выпрямляясь.

— Смотрите — на стене кровь! — взволнованно сказала Глория, светя фонариком. В том месте, куда падал луч, расплылось бурое, «генсековское» пятно, словно сам бывший президент приложился к этому месту своим лбом, оставив отпечаток.

— Ну, прошла ваша охота шутить?

— Оставьте, — жалобно ответила она. — Мне кажется, здесь кого-то убили…

— Или убивали, — поправил ее Тим. — Долго и медленно. Поглядим, что это за дверь в стене. И куда она нас приведет.

Захватив с собой массивный ключ с бороздками, Тероян угадал его предназначение. Он точно вошел в замочную скважину, провернувшись два раза. Дверь поддалась, со скрежетом отворилась. Тонкие лучи фонарей осветили помещение. Оно оказалось гораздо меньшим, чем склеп, и напоминало небольшую нишу. Вроде хозяйственной комнатки, где хранятся совки и метла. Для чего она предназначалась прежде, можно было только догадываться. Но сейчас в ней хранились совсем другие инструменты.

— Господи! — проговорила Глория. — Да здесь целый набор средневековой инквизиции!

— Похоже, вы правы, — Тероян потрогал свисающие со стены цепи с зажимами для рук и ног, ошейник с острыми шипами внутри. Рядом на полочке лежали длинные острые иглы, измазанные кровью, ножи различных размеров, скальпели, бритвы, еще какие-то непонятные приспособления, но служащие единственной цели — причинить боль и мучения жертве. В углу стоял обоюдоострый меч. По одной стороне лезвия шли выгравированные цифры «666», по другой — слова: «Я твой Сатана». На лавке валялись капюшоны, маски, хасидские шляпы, перчатки с перепонками между пальцев. Тут же лежало несколько книжек. Тероян поднял одну из них, раскрыл.

— Боюсь ошибиться, но кажется, это — Тора, — сказал он, беря другую книгу. — А здесь уже с картинками. Целое пособие, как правильно втыкать иглы, чтобы вытекала кровь. Начиная с животных, кончая людьми. Кошерная наука, — он бросил книжку обратно. — Гой приравнивается к скотине. Знакомо. На хорошенькую секту сатанистов мы тут набрели.

— Хорошо бы все это сжечь, — предложила Глория.

— Вместе со всей сектой, — добавил Тим. И тут же предостерегающе поднял руку. — Тихо.

Где-то вдалеке, а может быть, и рядом — из-за толстых стен трудно было разобрать четко — слышалось урчание мотора. Нет, нескольких моторов, мотоциклетных. Глория выжидающе смотрела на Терояна.

— Пора уходить, — произнес он. — Если еще не поздно…

— Спрячемся здесь?

— Нет, — Тероян поспешно вытащил девушку из этой страшной ниши, запер дверь, и они, чуть не налетев на пьедестал, поторопились из склепа. Моторы ревели совсем близко; на дорожках, среди деревьев и могильных плит блестели огни фар.

— Туда, за склеп! — приказал Тим. В темноте, не включая фонариков, они побежали вдоль стены, спотыкаясь и чуть не падая. Внезапно Тероян остановился как вкопанный.

— О, идиот! — простонал он. — Ключ! Я оставил в дверях ключ. Я успею вернуться, а вы лежите и не шевелитесь, — Тим бесцеремонно толкнул девушку на землю и побежал назад. Шум моторов слышался со всех сторон, но огни мелькали еще далеко.

Ворвавшись в склеп, он включил фонарик, метнулся к нише, вытащил ключ. Но обернувшись, понял, что уже опоздал. Мотоциклисты подъехали к склепу, слезали со своих «жуков», громко переговаривались. Тероян прижался в углу, возле входа, нащупал в кармане куртки пневматический пистолет. Он надвинул на голову капюшон и стал ждать. Нервы были натянуты, все тело напружинилось, но пульс бился ровно, а в темноте лишь по-волчьи поблескивали глаза. Он опасался не за себя — за Глорию, чтобы она как-либо не проявила свое присутствие.

В склеп вошли сразу два человека, спиной, таща что-то тяжелое; за ними — еще трое, освещая дорогу первым. Они так были заняты своей ношей, что не смотрели по сторонам. Вошло еще несколько. Тероян выжидал. У всех были включенные фонарики, зажег свой и он, низко наклонив голову. Он уже заметил: на всех мотоциклистах были надеты почти такие же куртки с капюшонами, как и у него. И Тим делал все, чтобы не привлечь к себе внимание, смешаться с сатанистами. И это ему пока удалось. Он сам не мог понять — почему? Видно, все они уже были одурманены каким-то зельем.

— Кладите ее на алтарь и раздевайте! — услышал Тим чей-то властный голос. Он чуть приподнял голову, всмотрелся. Узнал в произнесшем эту фразу того парня с медальоном, с которым столкнулся в харчевне, когда впервые увидел Глорию и отнял ее у них. Из-за спин сатанистов Тероян наблюдал за происходящей сценой. Они положили на пьедестал девушку со светлыми волосами, и Тим вздрогнул: ему показалось, что это — Глория. У нее были похожие на нее черты лица, глаза закрыты. Но это была не она, другая. Девушка находилась в состоянии опьянения, или тоже одурманена чем-то? Теми таблетками, циклодолом? Голова ее безвольно висела на плечах. По лицу даже скользнула слабая улыбка. Тот же парень потребовал:

— Приведите же ее в чувство! Нам нужно, чтобы она знала, что происходит. И ощущала каждой клеточкой своего тела. С девушки сорвали всю одежду. Теперь она лежала на пьедестале совершенно нагая, и белизна ее тела среди черных курток была страшна, но и прекрасна. Она напоминала цветок, который готовились срезать. В склеп вошло еще несколько сатанистов, встав рядом с Терояном.

— Брат! — обратился к одному из присутствующих Серый (Тим понял, что это именно он). — Открой дверь в хранилище и приготовь все необходимое. Сатана ждет!

Кто-то поспешил отпереть дверь в нишу, кто-то стал наносить на тело девушки точки кусочком угля. Сатанисты оживленно задвигались. Краем глаза Тероян увидел, что в склеп вошел еще один человек в капюшоне. Но он был ниже всех ростом, да и куртка немного иная, а через секунду Тим с ужасом узнал в нем Глорию. Она шагнула вперед, встретилась взглядом с Терояном. «О, Господи! Что она тут делает?» — подумал он.

Тим предостерегающе поднес палец к губам, но она уже увидела девушку на пьедестале и не смогла сдержать слабого возгласа. Один из сатанистов обернулся к ней.

— Брат, ты опаздываешь, — ворчливо произнес он. Взгляд его снова обратился к черному действу на пьедестале, но еще через мгновение он вновь обернулся и с удивлением стал всматриваться в Глорию.

— А ты… — начал было он, но тотчас же оба сцепленных кулака Терояна опустились ему на голову, и сатанист рухнул на пол. Все произошло мгновенно: хватило нескольких секунд, чтобы выскочить из склепа. И Тим с Глорией уже бежали по кладбищу, не разбирая дороги, перепрыгивая через разрытые могилы…

Они слышали за спиной шум погони, яростные крики, вопли, мелькали лучи фонариков и включенных фар, но все-таки у них было небольшое преимущество во времени. Уже взревели моторы и сатанисты понеслись по дорожкам, отсекая им путь. Кто-то упорно и тяжело бежал за ними. Тероян обернулся и наугад произвел несколько выстрелов из пневматического пистолета. В темноте эти хлопки могли показаться боевыми пулями. Так и вышло: преследователи отстали, попрятались за плитами. Пригнувшись, Тим и Глория помчались дальше. Вновь раздались хлопки, но теперь уже стреляли по ним. Рядом с ними взметнулась каменная крошка. Сбоку отлетела срезанная ветка. Тероян толкнул Глорию за какой-то памятник.

— Вот теперь нам будет жарковато, — произнес он. Высунувшись из-за каменного плеча, выстрелил раз пять — в разные стороны. — Ничего, они не скоро сунутся. Какого черта вы пошли в склеп?

— Я беспокоилась о вас — вот какого черта! — так же сердито ответила Глория.

— Вы без меня пяти минут прожить не можете, — Тим выстрелил еще несколько раз. Пистолет был заряжен пятьюдесятью шариками. — Вы как маленький ребенок! — в ответ постреливали довольно часто.

— А может быть, я люблю вас? — с вызовом сказала Глория. Тим притянул ее голову к себе и поцеловал.

— Я тоже, — произнес он. — Но мы выбрали неудачное место для объяснений.

— Раньше надо было думать, — вполне резонно отозвалась девушка. Неожиданно начали стрелять позади них, и Тероян дал целую очередь в ту сторону.

— Обложили, — огорченно сказал он. — Как бы нам перебраться в другое место, более спокойное? Где бы мы могли продолжить нашу беседу.

— Только на небеса.

— Далековато будет.

— Зато надежнее всего.

— Но мне хотелось бы прожить с тобой земную жизнь.

— Мне тоже, Тим.

Они снова поцеловались. Стрельба вокруг них пошла еще интенсивнее, но какая-то странная: словно палили со всех сторон и во все подряд. Неожиданно брызнула осколками одна из включенных фар, кто-то вскрикнул. Неслись какие-то четкие команды, завязался и вовсе непонятный бой возле оставшегося далеко позади склепа. А их каменный памятник почему-то перестали обстреливать.

— Они там что — с ума посходили, обкурились совсем? — произнес Тим, словно ему было обидно, что их как бы оставили в покое. Высунувшись, он пытался разглядеть — что же происходит на кладбище?

— Спрячь голову, Тим, — попросила Глория, притянув его за плечи. Тебе так и не терпится куда-то удрать от меня. Радуйся, что мы наконец-то остались одни. Пусть они там хоть все передерутся и перестреляются.

— И то верно, — согласился Тероян, обнимая ее. Он держал в своих объятиях самую прекрасную девушку на земле, и ему сейчас ни до кого не было дела. Разве могло что-либо сравниться с этими счастливыми мгновениями?

Минут через пять стрельба совсем прекратилась, погасла, словно залитый водой костер. И где-то далеко стихли рычащие моторы. Но на кладбище кто-то оставался: лучи фонариков продолжали мелькать среди деревьев и могильных плит. Тероян на всякий случай вновь приготовил пистолет. И тут где-то неподалеку, может быть, метрах в десяти от них раздался насмешливый голос:

— Тим, Глория, хватит обниматься, выходите! Это говорил Владислав Шелешев.

Глава тринадцатая

КТО В ПЛЕН ИДЕТ К ЛЮБВИ…

Тероян, жестом остановив Глорию, медленно поднялся из-за памятника. Влад стоял неподалеку с какой-то кошачьей усмешкой на губах, опираясь на неизменную трость.

— Брось свою пукалку, — сказал он. — Еще глаз мне выбьешь.

— Как ты здесь оказался? — спросил Тим, засовывая пистолет в карман куртки. Он почувствовал, что от Влада не исходит никакой угрозы, скорее наоборот: некая самодовольная доброжелательность, свойственная «спасателям на водах». Да и люди Шелешева, как он понял, рыскали с фонарями по всему кладбищу, ища уцелевших сатанистов. Один из них прошел мимо Терояна, не обращая на него никакого внимания. Тим узнал в нем того телохранителя, который ездил вместе с ними к Мавру.

— Как оказался? Очень просто, дурья твоя башка, — Влад пошел навстречу, протянул руку. — Добрый вечер, Глория! Вернее, скверная ночь. Я так и знал, что у вас бешеный интерес друг к другу. Простите за столь откровенное выражение. Но я почему-то сразу понял, что вы созданы составить отличную пару. Жаль, она могла бы не получиться, не подоспей мы вовремя. Почему вы все-таки поехали сюда, оба?

— Потому что на тебя не было надежды, — ответил Тим. Втроем они шли по дорожке к склепу.

— Я же тебе сказал, что оставлю здесь человека? — возразил Влад. Сначала он засек вас. Потом — твоих сатанистов. И сообщил по «уоки-тики» мне. А угадай, где я сидел все это время со своими друзьями?

— На постоялом дворе, — подумав, отозвался Тим. — Но…

— Верно, — обрадовался Влад. — У меня ведь голова не хуже твоего работает. Когда ты позвонил мне и сказал — что там произошло, что ты обнаружил в бункере, мы поехали проверять. И плевал я на Мавра, хотя ты, наверное, думаешь иначе.

— Постой… А где девушка? Там, в склепе?

— Все нормально. Жива, здорова. И уже одета. Сейчас ее отвезут в надежное место, приведут в чувство. Слава Богу, все обошлось!

— Ты видел, какие инструменты они там держат? В нише?

— Еще нет. Но догадываюсь. Завтра утром я расспрошу девушку, откуда она взялась и как попала «на обед» к сатанистам, к Серому.

— А он сам?

— Ушел, — они остановились перед входом в склеп. Но ни Терояну, ни Глории заходить туда больше не хотелось. Им казалось, что приготовленная для заклания жертва все еще лежит там, на «алтаре». Влад почувствовал их состояние, пожал плечами.

— Ладно, — сказал он. — Мне это тоже не интересно. Где ты спрятал машину?

— Тут, неподалеку, — Тим только сейчас заметил, что продолжает сжимать ладонь Глории, и как насмешливо смотрит на это Влад. Но ему было все равно: пусть думает что хочет. После всего пережитого, он знал, что уже никогда не расстанется с этой девушкой. К Владу подошел телохранитель и негромким голосом произнес:

— Шель, положили троих, у нас — никого.

— Так и должно быть. Бросьте их в разрытые могилы. Да засыпьте, чтобы по-христиански было.

Они обсуждали это спокойно, деловито, и Терояна, несмотря на всю его благодарность к школьному приятелю, покоробило. И вообще все казалось нереальным, каким-то дурным сном, хотя за свою жизнь он насмотрелся на многое.

— Мавру это не понравится, — услышал он голос телохранителя.

— Я знаю, — спокойно отозвался Влад. Он повернулся к Тиму и Глории. Пошли, провожу вас до машины. Думаю, сейчас вам требуется хороший отдых. А лучше — поехали со мной, укроемся. Ведь вся каша только начинает завариваться. И какие удары, с чьей стороны теперь следует ждать?

Впереди них по дорожке к выходу из кладбища шел телохранитель, а Влад, помахивая тростью, продолжал говорить:

— … Алекса и его сыновей мы «допросили». Именно так бы выразился наш общий друг, Карпатов. Хотя наш полковничек от них бы ничего не добился. «Мясо» в бункере, — он покосился на Глорию, — «поросята» уже выбросили, отдали собакам или… не знаю. Впрочем, это не столь важно. Но — хозяин харчевни, Алекс, тут ни при чем. Это мы выяснили. Корм для нутрий — скажем так — заготовляли его сыновья, это их идея. И «корм», — Влад махнул тростью в сторону склепа, — поступал отсюда. От сатанистов. От Серого. Собственно говоря, это очень удобно, — хладнокровно добавил Влад. — Никаких следов. Был человек — и нету. Выполнил свои функции и… послужил другим… существам.

Терояну было отвратительно слушать эти рассуждения, но он пересилил себя. Влад был прав. Он подумал, что вот так же, наверное, бесследно исчезла подлинная Глория Мирт. А сколько еще таких же, как она? А если бы подобная судьба ожидала девушку, идущую с ним рядом, которая, кажется, не понимала многое из того, о чем говорил Шелешев? Тероян содрогнулся от ледяного холода, сжавшего его сердце. Они все находились в каком-то мире ужасов, и был ли из него выход?

— Что с ними теперь? — произнес он. Влад понял, о ком он спрашивает. Усмехнулся.

— Да ничего особенного. Алекс так и сидит на своем постоялом дворе. А его поросей мы забрали на перевоспитание. Перепоросирование. У нас ведь тоже есть нечто вроде трудовых лагерей. Пусть повкалывают, сбросят жир, поумнеют. А ты думал, я их всех приговорил к высшей мере?

— У тебя просто какое-то государство в государстве.

— Да, Тим. Раз держава рухнула, и нет главного государства, то каждый начинает строить свое, по мере сил. У кого оно ограничивается собственной квартирой, у кого — областью. Так вы не хотите на время укрыться у меня? они подошли к машине Терояна.

— От кого?

— От Квазимодо, — пошутил Влад. — Ведь мы до сих пор не знаем — кто он? Уж точно не Алекс, не его сыновья и не Серый со своими сатанистами. Они бы не выпустили детей живыми.

— Есть некоторые версии, — уклончиво ответил Тим. Он открыл дверцу «Жигулей». — Спасибо, Влад. Мы едем домой.

— Возьмите с собой хоть Максима, — Шелешев кивнул на стоявшего неподалеку телохранителя. — Он у меня, как ангел смерти. Поможет.

Тероян представил, что в его квартире будет маячить безмолвная фигура, наподобие Абадонны, и покачал головой…

— Нет. Как с тобой связаться в случае чего?

— Теперь я сам буду звонить. Я уже не живу по прежнему адресу.

— Тогда — удачи.

Задним ходом Тероян выбрался на проселочную дорогу, проехал мимо кладбища, где недавно пролетели страшные, но и счастливые — для него с Глорией — мгновения. Так, видно, и бывает в жизни. Одно преследует другое, как тень. Девушка прикорнула на сиденье рядом с ним, а когда они мчались по Ярославскому шоссе, голова ее уже лежала на его плече. Тим раздумывал, анализировал прошедшие события. Два человека притягивали его мысли: Глория и Квазимодо. Между ними существовала неразрывная связь. Девушка сама подсознательно чувствовала, что потеря памяти связана с маньяком. Теперь было ясно, что сатанисты встретили ее возле харчевни случайно. Если бы она побывала у них на «алтаре», то ее бы уже не было в живых. Почему они так легко отдали ее Терояну? Женщины в сексуальном плане их не интересовали, сам Мавр сказал, что вся эта команда — голубых. Откуда же она шла? От Хашиги, с Медвежьих Озер? Если так, то Квазимодо — он.

Когда они подъезжали к дому, Глория проснулась, и Тим осторожно спросил:

— То, что произошло на кладбище, — тебе что-то напомнило?

— Ничего, — ответила она. — Я не знаю, но там, где я была, происходило иное… Может быть, даже более страшное, — добавила, подумав.

Больше никаких вопросов Тероян задавать не стал. Мелькнула мысль: может быть, оставить все, как есть? Глория будет счастлива с ним, без своего туманного прошлого. А Квазимодо пусть ловит Карпатов. Но Тероян знал, по своему военному опыту, что если сейчас он уйдет в тыл, оставив на передних рубежах других, то уже через полгода — год, его начнет выворачивать наизнанку, и в какую же тогда муку превратится вся его дальнейшая жизнь? Он взглянул на циферблат: шел третий час ночи.

Некоторая скованность овладела им и Глорией, когда они вошли в квартиру. Словно и не было тех безумных минут на кладбище, когда, прячась за памятником от пуль, были произнесены слова о любви. Опасность индикатор чувств? Именно там вырвались из груди признания, там они перешли на «ты», сломав хрупкое стекло между ними. Но сейчас эти осколки вновь срастались, образовывая причудливые трещины, и вот уже они смотрели друг на друга через то же стекло, но как бы схваченное морозом. И непонятно почему Тим отчужденно произнес:

— Вы не голодны?

— Нет, а вы? — в тон ему ответила Глория. Все возвращалось на круги своя. Какое-то течение подхватило их обоих и повлекло в разные стороны, к разным берегам. Чувствуя, что ему не дотянуться до нее, Тероян продолжил:

— Давайте забудем то, что произошло на кладбище. Он имел в виду именно то, что хотел сказать, и Глория поняла его.

— Забудем, — согласилась она. Они старались не смотреть друг на друга. Уж лучше бы между ними сохранилось старое стекло, чем новое, с трещинами.

— Просто мы оба переволновались, — сказал он.

— Особенно я, — быстро ответила Глория. И в ее голосе слышались сердитые, даже ядовитые нотки. Она словно бросала ему вызов.

— Тогда все в порядке, — констатировал он. Но о каком порядке могла идти речь, когда в сознании его все мешалось?

— В абсолютном, — подтвердила Глория. И добавила: — Можете спать спокойно. Я вас не укушу.

— Что за ерунду вы несете?

— Точно такую же, что и вы, — теперь в ее словах был уже не яд, а гнев. Тероян взглянул в ее глаза и понял, что эту бескрайнюю синеву ему не пройти никогда. И никогда не победить, как нельзя одолеть небо. Но против собственной воли он произнес:

— С ума сходят поодиночке, а не вместе. Спокойной ночи, Глория.

Девушка ничего не ответила, молча прошла мимо него, открыла дверь в свою комнату. Но на пороге задержалась.

— А мне всегда казалось, что именно из двух безумств рождается разум, — сказала она. — Спокойной ночи, Тимофей Троин.

Два слова, как два оголенных провода ударили его электрическим током. И вся жизнь вместе с искореженным именем показались балластом, от которого он мог и должен был освободиться, чтобы подняться, взлететь к новой, другой жизни, лучшей, счастливей. Он направился к ней, и она пошла ему навстречу. И кто теперь у кого должен был оказаться в плену? Любовь — самая человечная из всех войн, она все-таки бескровна, несмотря на гибель влюбленных, потому что в ней не бывает побежденных, а существует лишь восхождение к свету. Он понес ее на руках, как тогда, в первый день встречи, а руки ее обвивали его шею, и губы их были слиты.

Скользил лунный свет, колыхался парчовыми бликами, сменившись красным покрывалом рассвета, коснувшимся двух тел, а души их, блуждая в звездном пространстве, возвращались к земле. Зачем возвращались, бросая небесные выси, зачем стремились в этот мир покинутого смысла, изъятого разума? Ради людской горечи и печали, обрывая свое воздушное плавание, расставаясь с открывшейся синевой. Разве не пришло время исчезнуть навсегда, с самой вершины чистого вечного снега?

— Нет, не уходи, — произнесла Глория во сне, но он и не думал, лишь шевельнул рукой, на которой покоилась ее голова. Утро уже проникло в комнату, и Тим смотрел на лицо девушки и думал о том, что ждет их впереди? Прошло некоторое время, смешались и сон, и явь, и очнулся он под любящим и ласковым взглядом Глории.

— Что это? — спросила она, коснувшись его левого плеча. Небольшого, едва приметного шрама из двух половинок, которые под острым углом образовывали латинскую букву «V».

— Где? — улыбнулся он, покосившись на ее палец. — А, это… И тут словно молния сверкнула перед его глазами. Господи, как он мог забыть! Поистине, и смешно, и нелепо. Искать в чужом доме то, что хранится в твоем. Он тотчас же вспомнил: фотография, оторванный от головы торс мужчины и такой же шрам.

— Глория, пора вставать, — сказал Тим, поцеловав ее. — Расследование продолжается.

Через полчаса они сидели за столом и сквозь увеличительное стекло рассматривали странную фотографию. Черная кожаная сумка лежала тут же, вещи из нее были высыпаны, а Тим уже успел рассказать Глории об этой находке.

— Шрам, конечно, точно такой, — серьезно произнесла она. — Но этот человек — не ты. Ну-ка, сними рубашку.

— Брось, — отмахнулся Тим. — И так ясно. Могу засвидетельствовать, как врач, у него иная анатомия тела, другой тип мускулатуры.

— И все-таки, фотография обычно искажает оригинал. Нельзя исключить и какую-то долю вероятности, что это ты.

— Видишь ли, Глория. Такой шрам, если отбросить возможное совпадение, может быть у нескольких знакомых мне людей. Не скажу точно, но у полутора-двух десятков. Это история давнего детства. В классе шестом мальчишки создали тайную организацию. Сейчас бы я назвал ее обществом дураков. Но тогда все это выглядело очень романтично и таинственно.

Была произнесена какая-то клятва, создан устав и все такое прочее, Тероян помолчал, вспоминая прошлое. — А скрепили они этот союз вот такими шрамами, выжженными на левом плече.

— Я и представить себе не могла, что в детстве ты был таким романтически-глупым, — засмеялась Глория. — Это на тебя совсем не похоже. Значит, до клятвы Гиппократа ты произнес еще и другую?

— Такую же торжественную, только не помню, о чем там шла речь. Так вот, из тех «тамплиеров» я сохранил приятельские отношения лишь с тремя: с Карпатовым, Юнговым и Шелешевым. Но можно разыскать и других. Хотя, думаю, что это напрасно. Вероятнее всего, шрам на фотографии — случайность.

— Кто знает… Если на ней все же запечатлен кто-то из вас, то красная стрелка, нацеленная в сердце, означает одно: смерть, — с этим словом, произнесенным шепотом, в комнате наступила тишина, и словно бы чья-то тень легла на фотографию, от которой исходило какое-то зловещее излучение.

Тероян перевернул ее изображением вниз.

— Ерунда, — произнес он. — Ты забываешь, что я встретился с тобой гораздо позже, чем в сумочке Серого появилась эта фотография. Что он мог знать о ком-то из нас? Хотя… Юнгов живет неподалеку. С Шелешевым они из одного мира. А Карпатов? Поводов для мести полковнику МУРа найдется достаточно.

— Вот именно, — подтвердила Глория. — И неизвестно, где ты мог перейти сатанистам дорогу.

— Ладно, не будем ломать голову, — сказал Тим, собирая вещи в сумочку. — Пойдем лучше завтракать.

Но и за завтраком они продолжали обсуждать эту тему, позабыв даже о закипевшем кофейнике. Глория сняла его с плиты и как-то грустно произнесла:

— Ты все же счастливее меня. Шрам — это память о детстве, и ты можешь всегда уйти в прошлое. А что у меня? Где мои игры, когда я была маленькой? Я даже не знаю, под какой звездой родилась… И какие у меня были друзья?

— Все вернется, Глория, — мягко сказал Тим. — Мы близки к цели, ты вспомнишь все. И радости, и печали. Я чувствую, что мы ходим совсем рядом с тем, кто лишил тебя памяти.

— Я знаю. Я сама это чувствую. Он где-то неподалеку, следит за мной, наблюдает. Мне даже кажется, что вот и сейчас, в эту минуту, он сидит вместе с нами, за столом.

Тим взял ее руку и коснулся губами.

— Если это так, то мы не нальем ему кофе, — и он толкнул кого-то невидимого локтем. — А ну брысь! Брысь, тебе говорят, нечисть!

Глория улыбнулась, а глаза ее вновь наполнились синим цветом.

— Но может быть, если бы со мной не случилось подобного, я бы не встретила тебя? Значит, я должна быть ему благодарна? Хоть немного.

— Нас свела судьба, — произнес Тим. Помолчав, он рассказал ей о своем видении на пустынной дороге, когда чуть не разбился насмерть, и которое предшествовало встрече с Глорией.

— Как странно, — задумчиво сказала она. — Я верю, что тебя спасла сама Богородица.

— И ты, — добавил Тим. — Твой облик двигался мне навстречу, твоя душа, отделившаяся от тела. Уже тогда ты прошла сквозь мое сердце. Не знаю, может быть, нам еще о многом предстоит пожалеть, испытать горечь утрат, но мир без тебя сейчас мне кажется приютом сумасшедших. Только с тобой я ощущаю смысл жизни. И я перегрызу горло тому, кто попробует нас разлучить.

— А я помогу тебе в этом, — тихо ответила Глория. Она присела рядом с ним, склонив голову на плечо, и тот, невидимый, словно почувствовав свое бессилие перед ними, исчез. Еще никому не удавалось одолеть любовь. Некоторое время спустя Тим, вспомнив о чем-то, спросил:

— Так кто же все-таки такой этот таинственный Юра, прогуливавшийся с тобой по московским улицам? — а сам подумал: «Уж не Гуркин ли?» Почему-то эта мысль не оставляла его в покое. Он помнил, как пристально смотрела на него Глория, словно пытаясь узнать. — Тот журналист в Думе тебе никого не напоминает? Юрий Гуркин.

Тень тревоги мелькнула по лицу Глории, она покачала головой, раздумывая.

— И да, и нет. Я не уверена, что это был он. Иногда мне кажется, что стоит мне отодвинуть какой-то темный занавес, и я узнаю его, но рука мне не повинуется. Кто-то удерживает ее. Может быть, именно мой спутник — Юрий. У него две маски, одна — для дневного света, другая — ночью. И нет лица.

— Еще один оборотень, — проворчал Тим. — Сколько же их развелось в Белокаменной? Пора проводить отстрел. Их преимущество не в том, что они сильнее, а быстрее. Мы медлим, встречаясь с ними, чего-то ждем, а они постоянно меняют свой облик, приспосабливаются к нашему зрению. Проходит время, и мы принимаем их за своих. И получаем удар за ударом.

— Как же с ними бороться?

— Как? — переспросил Тим. — Я думаю, что кроме Слова Божьего в руках должен быть и меч. Разящий беспощадно. Иначе оборотни расползутся по всей России. Впрочем, это почти и произошло. Тут в колокол надо звонить, в набат бить, собирая людей.

Словно в ответ на его слова, резко, встревожено зазвонил телефон. Тероян снял трубку.

— Привет, я уже в редакции, — услышал он голос Юнгова. Торопливо, в несвойственной ему манере тот продолжил: — У меня серьезные новости. Целых три. Я знаю, ты не смотришь телевизор, поэтому сообщаю: вчера, в подъезде своего дома двумя выстрелами в упор убит депутат Думы Марзонов. Заказное убийство, никаких сомнений.

— Хашиги, — выдохнул из себя Тероян.

— Возможно, — сухо отозвался Юнгов. — Второе. Утром я ехал на работу и свернул к харчевне. Не ради любопытства, а потому что видел пожарные машины. Так вот, постоялый двор со всеми постройками сгорел дотла. Я потолкался среди зевак, расспросил. Огонь начался часов в шесть, есть предположение, что взорвались баллоны с газом. Найден всего один обгоревший труп. А где остальные? Тебе не кажется это странным? Муж, жена, трое «поросей», по крайней мере должно быть пятеро.

— Труп мужчины или женщины? — спросил Тероян. Он почему-то подумал: а не сам ли Алекс поджег дом и бежал, закрыв женщину? У него могли быть на то свои причины. Возможно, именно он — Квазимодо? Тогда это великий хитрец, обманувший и Шелешева, и всех остальных.

— Неизвестно, — ответил Юнгов. — Я экспертизу не проводил. Да и вряд ли она сможет определить. И вот еще что: местные жители рассказывали мне, что ночью на старом кладбище шел настоящий бой. Не ты ли принимал в нем участие?

— Я спал.

— Врешь. По голосу чувствую.

— Ну ладно, расскажу при встрече. А третья новость?

— Третья… — последовала заминка. — Не знаю, что и подумать. В общем, мне звонил… да, нет — бред, конечно… Мне звонил Квазимодо.

— Кто-кто? — Тероян задержал дыхание.

— Понимаю, ты сочтешь меня сумасшедшим. Но человек, позвонивший мне, так и сказал. Причем каким-то замогильным голосом. Может быть, чья-то шутка? Самое глупое, что он произнес и вторую фразу. Будто Квазимодо — это я сам. Каково? Может быть, сейчас так развлекаются телефонные хулиганы?

— Нет, Жора, — помолчав, ответил Тероян. — Мне также звонил этот человек. И сказал то же самое. Он ходит где-то рядом с нами. И, похоже, знает о нас достаточно много.

— Что будем делать?

— Ждать. У него сдают нервы. Очень скоро он проявит себя.

— Как бы поздно не было, — проворчал Юнгов. — Все, отбой, держи меня в курсе.

Тероян нажал на рычаг и тотчас же набрал номер Карпатова. На работе его не было. Тим коротко пересказал Глории разговор с Юнговым.

— Я хочу выяснить, — произнес он. — Кто же там все-таки сгорел, можно ли идентифицировать труп? Если это все же Алекс, то многие сомнения отпадут.

Раздался еще один звонок, от Шелешева.

— Вот какие дела, Тим, — сказал он. — Девушка, которой пытались «полакомиться» сатанисты, пришла в себя. Она из Подольска, десятиклассница. Как зовут — не имеет значения. Сейчас ее везут к родным, чтобы те не волновались. А после отправят в какой-нибудь пансионат. Пусть отдохнет, ей это необходимо. Она познакомилась с Серым и его бандой в каком-то кафе. Обычная история для молодой дурочки. Они, естественно, опоили ее. Но все они, как ты знаешь, гомики. Женщины интересуют их лишь как материал для своих ночных радений. У Серого — нам это давно известно — врожденный фимоз, в просторечье, незалупа, он просто физически не может иметь половых контактов с противоположным полом. Но зачем же пропадать хорошему товару зря? Перед тем как отправить девушку на «алтарь» в склепе, он продал ее в «приличный» дом, где она прошла сквозь ад. Ее буквально искупали в дерьме. То, что она сумела передать, — омерзительно, страшно. Даже у меня не хватит моих сексуальных фантазий. Это предел всяческих извращений. И знаешь, где находится этот «приличный» дом?

— На Медвежьих Озерах, — догадался Тероян. — Хашиги!

— Точно, — порадовался Влад. — Ты всегда хорошо учился в школе. Серый поставлял иранцу молоденьких девушек. А использованный товар забирал обратно, уже для своих нужд.

— А дальше он отправлялся уже на постоялый двор, — продолжил его мысль Тероян. — И трупы исчезали бесследно.

— Правильно. В желудках нутрий. Или в пирожках. Тьфу, противно даже говорить!

— Кстати, ты знаешь, что харчевня сгорела сегодня утром?

— Еще нет. А хозяин?

— Кто-то там погиб. Или он, или его жена. Надо бы это выяснить. Постой… — Тероян задумался. — Но точно так же Серый мог поставлять кому-то и похищенных детей?

— Снова перед тобой маячит тень Квазимодо? — в голосе Шелешева послышалась насмешка.

— Конечно. Этим мог заниматься тот же Хашиги. Или кто-то из его близких гостей. Ради развлечения. Ради унижения России, лишая ее детей разума. Оставляя их смеющимися уродами.

— Может быть, — нехотя согласился Влад. — Значит, пришла пора заняться самим Хашиги. И теми, кто приходит на его оргии.

— Среди них есть даже вице-премьер. И тот, Свинорылый, который лезет в президенты.

— Плевать. Тем хуже для них, — пообещал Шелешев. — Запиши — по какому телефону меня можно найти. Или нет, — передумал он вдруг. — Лучше я сам буду звонить тебе. Привет Глории.

После разговора Тероян вновь достал из кожаной сумки записную книжку сатанистов и стал быстро ее листать. Что-то подсказывало ему, что он нашел шифр. Глория встала рядом, нагнулась к нему через плечо, ее светлые волосы коснулись его щеки.

— Ну вот, — произнес Тим. — Кажется, я угадал. Он потянулся к телефону, одной рукой обняв девушку, набрал номер Карпатова. Но тот все еще не приходил на работу. Тим позвонил домой. Трубку сняла Маша, и голос у нее был такой, словно она только что плакала.

— Нет, он ушел рано утром, — сказала она. И потом, сквозь слезы, добавила: — Тим, случилось несчастье… Вчера вечером нам позвонили с Алтая… — она замолчала, казалось, ей трудно выговорить. Тероян знал, что именно там служит ее сын от первого брака, командуя батальоном, и он уже догадался — что произошло.

— Сергея больше нет, — произнесла наконец она. — Его убили на границе с Китаем. Вот, видишь, какое горе…

— Маша, успокойся, — попросил Тим. — Я немедленно приеду.

— Не надо, — сказала она безжизненным голосом. И повторила, прежде чем повесить трубку. — Не надо.

Тим отодвинул от себя телефон, взглянул на Глорию.

— О, Господи! — только и произнес он. — Что творится в России? Когда же это закончится? Наступит ли когда-нибудь предел?

И в это время кто-то осторожно, словно проверяя — дома ли хозяева, постучал в дверь квартиры.

Глава четырнадцатая

ОТВЕТНЫЙ ХОД КВАЗИМОДО

Глория вздрогнула, встревоженно посмотрев на Тима. Он встал, вышел в коридор и приблизился к двери так, чтобы находиться сбоку от нее. Постучали еще раз, сильнее. Тим нагнулся, взял в руки гантель — ту самую, которой когда-то Глория чуть не «угостила» его голову.

— Кто? — спросил он, ожидая чего угодно, даже автоматной очереди.

— Я, — ответил чей-то хриплый голос. — Открой.

С трудом Тероян узнал говорившего. Он щелкнул замком. На пороге стоял Олег Карпатов, осунувшийся, небритый, в мятой рубашке. Он молча прошел мимо Тима на кухню. Сел, вернее, как-то рухнул на стул.

— Где у тебя водка? — хмуро спросил он.

— Ладно, Олег, будет, — Тим стоял рядом, не зная, что говорить в таких случаях. И зачем? — Я звонил Маше… Подумай о ней. Хороший же у тебя вид, нечего сказать.

— Она захотела остаться одна, — хмуро отозвался Карпатов. — Словно Сергей не был для меня почти родным сыном. Он же с самого детства на моих глазах. А я пошел и напился с какими-то забулдыгами у пивного ларька.

— То-то бы они обрадовались, если бы узнали, что пьют с полковником МУРа.

— А-а, мур-мура все это, — махнул рукой Олег. — Тошно мне смотреть на все, что происходит. Так ты дашь водки или нет? Я специально к тебе шел. А не дашь, так поеду к Шелешеву. Буду пить с мафиозными структурами.

— Нет, не даст, — вышла на кухню Глория. — Уж вам-то, Олег, это никак не к лицу. Ну что вы раскисли? — она положила обе ладони на плечи полковника, и он вскинул голову, посмотрел в ее глаза.

— А, привет, красавица! — произнес он. — У тебя нет детей, ты не знаешь, как больно.

— Не знаю, — согласилась Глория. — Но вы же мужчина. Вы воин, а не кусок пластилина.

— Воин, — кивнул головой Карпатов. И повторил: — Воин. Идет война, а на войне пьют. Кровь. И водку.

— Прекратите. Соберитесь с силами, — Глория мягко отобрала у него пустой стакан, который тот выудил из кармана брюк. — А как же Коленька и Алеша, двое других ваших сыновей? И еще сколько дел вам предстоит, сколько борьбы, если вы настоящий воин! Вы должны держать в руках меч, а не стакан.

Карпатов встрепенулся, кивнул Терояну.

— А у тебя умная девушка, — прищурился он. — Женитесь, разлюбезные мои. Благословляю. А я пошел воевать дальше.

— Куда ты теперь? — спросил Тим, удерживая его.

— Как куда? На работу, — Карпатов поднялся. — Не бойся, не в шалман. Я уже оттаял.

— Тогда, Олег, послушай меня, — Тероян ушел в комнату и вернулся с записной книжкой. Но прежде чем раскрыть ее, он рассказал Карпатову о том, что произошло на кладбище и на постоялом дворе. И о том, какие услуги оказывал Серый — Хашиги и его гостям. По мере рассказа глаза Олега все больше прояснялись, а лицо твердело. Наконец, он не выдержал и попросту плюнул в свой пустой стакан.

— Извините, — с отвращением произнес он. — Какая все это мерзость. Но вам не следовало лезть под пули, это моя работа. Я же тебе приказал сидеть дома?

— За тебя ее отчасти сделал Влад.

— Эх, если бы зацепить через Серого — Мавра, да и самого Хашиги! Но где его сейчас сыскать… А что с записной книжкой?

— У меня есть предположение, что Серый поставлял не только девушек, но и детей — для Квазимодо.

— Давай, Ватсон, рассказывай.

Тероян раскрыл перед ним записную книжку на одной из страниц.

— Предположим следующее. Серый не похищал детей просто так с улицы: он выслеживал их, наводил справки. Ведь заказчику нужны были лишь здоровые, полноценные дети, живущие в счастливых семьях. Об этом мы говорили в прошлый раз. Сам Квазимодо страдает каким-то физическим недостатком. Допустим, что эта книжка — архив Серого, куда занесены похищенные дети, и те, которые только намечались. Вот красным карандашом подчеркнуто: «Мин. 7. 22.» Всего, кстати, таких строчек сорок две. Что это может означать? Наверное, адрес. «Мин.» — Минская, Минусинская, какие еще улицы в Москве начинаются с этих букв? Дом 7, квартира 22. Дальше идет: «Н. 8.3д. Р. 35. У. В. 3. Ш. 200 б. 4 an.» Я думаю, что первая буква — имя ребенка: Наташа или Николай, следующая цифра — возраст. «Зд.» — означает «здоров», «Р.» родители есть. Ведь Квазимодо наносил удар не только детям, но и родителям. Что означают следующие буквы, я не знаю. Но «200 б.» — это, очевидно, требуемая плата — двести баксов.

— А «4 an.» — четвертое апреля, — промолвила Глория. — Дата похищения.

— Правильно, — согласился Тероян.

— Можно предположить, что такое и «У. В. 3.» — удобное время — 3 часа дня, когда оба родителя отсутствуют, — продолжила Глория. — «Ш.» — Школа?

— Всего Серым выслежено сорок две жертвы. Четырнадцать из них уже переданы Квазимодо, — сказал Тероян. — Но, может быть, сюда занесены и девушки, которых он отправлял к Хашиги?

— Вряд ли, — усмехнулся Карпатов. — Эти глупышки всегда летят на огонь сами, — и он снисходительно взглянул на Глорию, отчего та слегка покраснела.

— Ну уж и не всегда, — возразила она рассерженно.

— Ладно, не будем препираться, — остановил их Тероян. — Так что ты обо всем этом думаешь?

— А что думать? — сказал Олег, убирая книжку в карман. — Едем в МУР, там и проверим по картотеке.

На Петровке они были в тринадцать сорок. Припарковав машину, Карпатов и Тероян направились к проходной. Глория осталась в «Жигулях». В кабинете Олег вызвал одного из сотрудников, объяснил ему, как использовать данные в записной книжке — сверить их с делами о похищенных детях.

— Давай, Дима, и поскорее, — сказал он капитану.

Тероян стоял возле окна и смотрел на Глорию, которая вышла из машины, прислонилась к дверце. Словно ощутив его взгляд, она подняла голову, и Тим улыбнулся. Даже на расстоянии они чувствовали друг друга.

— Все-таки, Олег, тебе надо было у меня хотя бы побриться, — произнес он. — А вдруг к генералу вызовут?

— И такого полюбит, — возразил Карпатов, закуривая. — Дима — парень толковый, сейчас все выясним.

Ждать пришлось минут тридцать. Вернувшись, капитан сообщил, что в семи случаях записи в книжке соответствуют адресам похищенных детей — это то, что удалось расшифровать, и все они приходятся на февраль, март и апрель. Но не совпадают даты похищения.

— Это не важно, — сказал Карпатов. — Серый мог ставить число заранее, намечая день, а что-то мешало, срывалось. Ищите Серого. Ты знаешь, кто это такой.

— Знаю, — кивнул капитан.

Их разговор оборвал телефонный звонок. Карпатов снял трубку и, пока он слушал, лицо его наливалось кирпичным цветом, скулы напряженно двигались.

— Маша, кто привел Коленьку? — почти выкрикнул он. И Тероян, и застывший возле стола капитан, пытались понять — что происходит там, на другом конце провода.

— Все, я сейчас сам приеду, — оборвал Карпатов, почти швырнув трубку на рычаг. Он так же резко встал, опрокинув за собой стул.

— Что случилось, Олег Васильевич? — встревоженно спросил капитан.

— Кто-то увез Алешу, — ответил тот.

— Как?

— А так. Когда он гулял с братом. Я не знаю. Что я — в подзорную трубу смотрел? — со злостью сказал Карпатов. — Давай, двигай за Серым, хватай всех, кого найдешь из его шайки. А я домой. Все звоните туда.

— Я с тобой, — поспешно произнес Тероян, и Олег кивнул ему, идя к двери.

Уже в машине, проклиная пробки, он рассказал подробнее. Оба брата, как обычно, гуляли во дворе. Но домой вернулся один Коленька, его, плачущего, привели соседи. Куда делся Алексей — они не знали. Слепой мальчик также не мог ничего объяснить толком. Он слышал только, как подъехала машина, как кто-то заговорил с братом — это была женщина, причем она называла его по имени. Алеша сел в машину, и все — исчез. То же самое рассказала и Маша, когда они приехали домой. Выглядела она настолько напуганной и несчастной, что Тероян дал ей сильное успокоительное, боясь, что произойдет нервный срыв. Но не в лучшем положении находился и сам Карпатов. Ему Тероян накапал валерьянки. Олег ходил из угла в угол, курил, о чем-то сосредоточенно думал.

— Может быть, его увезли какие-нибудь знакомые, покататься на машине? — спросила Глория. Олег только махнул рукой.

— Тогда бы они взяли и Коленьку.

Зазвонил телефон. Карпатов бросился к нему, сорвал трубку.

— Ублюдок! — прорычал он с исказившимся лицом. Потом повернулся ко всем троим. Глаза его блуждали.

— Ну, говори же! — потребовала Маша. Она прижимала обе ладони к груди. — Это… он, да?

— Да, — глухо отозвался Карпатов. — Квазимодо.

Маша вскрикнула, резко отвернувшись, а он продолжил:

— Сказал так: «Это я, Квазимодо.» А потом, какую-то чушь: «Нет, Квазимодо, это — ты сам». Что ты по этому поводу думаешь, Тим?

— Мне был точно такой же звонок. И Жоре Юнгову. Но раз он ничего не сказал об Алеше, то, может быть, и не он похитил?

— Он знал, что я буду дома. Именно сейчас, когда увезли сына, — сказал Карпатов. Его буквально трясло от ненависти. — Я убью его. Придавлю, как нечисть.

— Сначала надо спасти сына.

— Я сейчас весь МУР на уши поставлю. Всех задействую.

— А много пользы было прежде? Этот оборотень где-то рядом. Почему он звонит всем нам? Потому что чувствует, что мы приблизились к нему настолько близко, что можно ухватить за горло.

Они словно забыли о Маше, которая вышла из комнаты, двигаясь, как заведенная. Глория встревоженно пошла следом за ней. Карпатов и Тероян стояли напротив друг друга.

— Ты во всем виноват! — выкрикнул Олег, схватив Тима за рубашку обеими руками. — Ты и твоя… ненормальная! Если бы ты не встретил ее, не притащил домой, не начал бы свои дурацкие поиски, то Алешка бы сейчас был дома! Тероян пытался отцепить его руки, но чувствовал в его словах правду. Да, Олег был прав, если бы он не шел по следу Квазимодо, то, может быть, не вынудил бы его наносить ответные удары. И один из них пришелся по его другу. Но он же не хотел этого!

— Прекрати! — потребовал Тероян. — Мы что, драться будем?

— Нет, не прекращу. Это все из-за вас. Вы всюду суетесь, лезете, вынюхиваете… Валялись бы лучше в постели!

Тероян еле удержался, чтобы не ударить его. Но как бить обезумевшего от горя отца?

— Ты успокоишься или нет? — произнес он сквозь зубы, глядя в налитые кровавой мутью глаза Карпатова. — Надо что-то решать, а не сотрясать воздух.

— А… иди ты! — сказал Олег и оттолкнул его в сторону.

— Да возьми ты себя в руки! — выкрикнул Тероян. — Я твой друг.

Карпатов тяжело посмотрел на него, немного очнулся.

— Слушай, Тим, — медленно произнес он. — Оставь меня сейчас в покое. Прошу тебя, — и он добавил: — А то, поверь мне, убью.

— Ладно, — устало ответил Тероян. — Я сейчас уеду в одно место, а через пару часов вернусь. И у меня будет что тебе сказать о Квазимодо — это я обещаю.

Карпатов лишь махнул на него рукой и отвернулся. Тероян вышел в соседнюю комнату, поманил Глорию, которая сидела на диване, рядом с лежавшей лицом вниз Машей.

— Кажется, уснула, — тихо сказала девушка.

— Поехали, — произнес он. — На свидание с одним человеком. И через минуту они уже спускались по лестнице.

— Я все слышала, — сказала Глория, еле поспевая за ним. — Это я во всем виновата. От меня все несчастья. Значит, я и есть этот самый Квазимодо.

— Да что ты такое говоришь! — возмутился Тероян. — Вам всем надо уколы сделать. Маньяк просто издевается над нами. Ему доставляет радость слышать, как вы стонете. Без этого он жить не может, разве непонятно? Горе — его питательная среда. Почему он говорит каждому, что он сам и есть Квазимодо? Да потому, что всех людей считает такими же. Весь мир — скопище оборотней, вот его главная мысль.

— Куда мы едем? — спросила Глория, закрывая дверцу «Жигулей».

— На Беговую. Хочу поговорить с его крестным отцом. К редакции молодежной газеты они подъехали в начале пятого. Оставив машину возле бетонных тумб, Тероян и Глория поспешили к высотному зданию. «Только бы успеть», — подумал он.

На лифте они поднялись на шестой этаж, где размещалась редакция. Рабочий день заканчивался, сотрудники газеты уже пребывали в предвыходном настроении: из раскрытых дверей в коридор, по которому шли Тероян и Глория, заглядывая в комнаты, доносился смех, музыка.

— Где Гуркин? — спрашивал Тим, но каждый отвечал, что видел его только что, где-то в соседней комнате, в буфете, на этаже, у компьютерщиков. Какой-то полуплешивый ехидно заметил, что Юра Гуркин заседает в туалете, махнув рукой в конец коридора. Они отправились туда.

— Глория, — сказал Тероян, остановившись перед дверью. — Стойте здесь и никого не пускайте, пусть они хоть обмочатся. Говорите что угодно: трубы лопнули, потоп, аварийное состояние, критическое скопление газов, — но чтобы сюда никто не вошел.

Сам он открыл дверь и шагнул в уборную. Какой-то пузан, тяжело дыша, мыл руки. Тим подождал, пока он кончит свое занятие, и пропустил его. Потом двинулся дальше, открывая дверцы кабинок. Одна из них была заперта. Тим вошел в соседнюю, встал на унитаз, осторожно подтянулся на перегородке и посмотрел вниз. Он узнал сплющенный с боков череп Гуркина. Репортер почитывал клочок газеты и что-то мурлыкал под нос. У него, видно, было хорошее настроение.

Тероян подтянулся еще выше, перебросил тело и рухнул на Гуркина, вдавив того в толчок. Одной рукой он подхватил с пола полиэтиленовое ведро для использованной туалетной бумаги и нахлобучил его на голову репортера, который, не успев ничего сообразить, лишь мычал и дергал ногами.

— Где Квазимодо? — прохрипел Тероян, упираясь подошвой ботинка в голый живот Гуркина, не давая тому подняться, вдавливая его еще глубже в толчок. — Говори! — он ударил кулаком по донышку ведра. — Где Квазимодо?

— Н-не знаю! — взвизгнул Гуркин, пытаясь стащить свой «головной убор».

— Нет, ты скажешь мне, где он прячется, — пообещал Тероян, вновь стукнув по донышку. — Или ты захлебнешься собственным дерьмом. Отвечай!

— А-аа! — закричал Гуркин, но Тероян, нащупав его горло, сдавил пальцы. И крик оборвался, теперь разносилось лишь шипение, как из проколотого баллона. Тим ослабил захват.

— Где маньяк? — повторил Тероян шепотом. — Или это ты — сам? — он сбил с его головы ведро, увидел смертельно напуганные глаза Гуркина, в кровавых жилках, почти вылезающие из орбит. Голова его была обляпана туалетной бумагой.

— Кажется, тебе пора умыться, — произнес Тим. Он рывком вытащил репортера из толчка, развернул его и, сдавив сзади шею, пригнул голову к очку. Свободной рукой он нажал на слив, и в лицо Гуркина ударил бурлящий поток, смешавшийся с его же фекальными испражнениями. Подержав его так несколько секунд, он повернул голову репортера к себе. Тот хрипел, кашлял, отплевывался.

— Где? — еще раз повторил Тероян. — Хочешь продолжения водных процедур? Пожалуйста, — и он вновь проделал то же самое, но теперь уже держал Гуркина подольше. Минуту.

— Какой же ты все-таки упрямый, — посочувствовал Тероян. — Совсем не бережешь себя, парень. Так и подавиться можно.

— Я… не знаю, — пробулькал репортер. — Он сам звонил мне… несколько раз.

— Продолжай! — Тероян вытащил его голову.

— Звонил… и говорил, где я могу найти ребенка, — тяжело дыша, кося глазами, Гуркин трепыхался в руках, как выловленная, взращенная на нечистотах рыба. — И я ехал туда, куда он указывал.

— Ты встречался с ним лично?

— Нет!

— Это он похитил сына Карпатова?

— Какой такой Карпатов? Из МУРа? Откуда мне знать?

— Что ты делал у Хашиги?

— Какое твое собачье дело?

Терояну пришлось снова опустить его лицо в бурлящий поток.

— Ну, вспомнил? — спросил он минуту спустя.

— Вопросы решали… по финансированию нашей газеты. Что в этом особенного?

— А как четырнадцатая жертва Квазимодо оказалась у Медвежьих Озер? Как маньяк мог сообщить тебе, ведь ты находился у Хашиги?

— Он звонил мне за день до этого.

«Или сообщил ему прямо там, у Хашиги, наедине, — подумал Тероян. — Но Гуркин никогда не скажет об этом, будет упираться до конца». Но даже если репортер был предупрежден заранее, даже если поверить его словам, то достаточно ему было известить милицию, выполнить свой гражданский долг, и маньяк был бы уже схвачен. Только ему это не нужно. Ему выгоден Квазимодо со своими жертвами. Он прямо так и заявил об этом тогда, в Думе. И смерть Марзонова ему как бальзам на душу. Подонок. Какая в сущности разница между ним — преуспевающим журналистом и маньяком-садистом? Они — кровные братья. Своими статьями Гуркин также изымает у людей разум, лишает их способности мыслить. Только делает это в гораздо больших масштабах. Терояна трясло от злости.

— Почему ты не сообщил следствию о звонках Квазимодо? — проговорил он, чувствуя, что еще немного — и он просто утопит Гуркина в унитазе.

— Потому… Иди ты! Я — журналист, это моя работа, — отозвался тот, выворачиваясь из его рук.

— Ты — дерьмо, — брезгливо произнес Тероян, отталкивая его голову. Гуркин повалился боком, поджал ноги со спущенными брюками и остался лежать на полу, не решаясь подняться. Тим отодвинул щеколду, открыл дверь и вышел из кабинки. Он подошел к умывальнику и долго мыл руки с мылом, глядя на себя в зеркало. Отражавшееся лицо, схваченное ледяной ненавистью, было чужим, слишком беспощадным и страшным, лишенным человеческих черт, с волчьим взглядом. Так происходило всегда, когда перед Терояном появлялся враг. «Господи, прости меня грешного! — взмолился Тим. — Не лиши меня рассудка от ненависти и злобы. Дай мне силы выдержать все испытания…» Он промокнул салфеткой мокрые руки и вышел в коридор.

— Пошли, Глория, — сказал он девушке. — Здесь нам больше делать нечего.

— Удалось что-нибудь выяснить? — спросила она на ходу.

— Почти ничего. Но нам надо искать Квазимодо у Хашиги, я чувствую это. Все косвенные улики ведут туда, на Медвежьи Озера.

— А как себя чувствует Гуркин?

— Как медуза, выброшенная на берег.

— Понятно. Надеюсь, ты ему ничего не повредил?

— К сожалению.

Лифт опустил их на первый этаж, и они поспешили к машине.

— Значит, там же, на Медвежьих Озерах находится и сын Карпатова? продолжила Глория, пока он заводил мотор.

— Возможно, это так. И, как мне кажется, сегодня вечером мы будем приглашены в гости к доктору Саддаку Хашиги.

— Каким же это образом, милый? — Глория смотрела на него расширенными от изумления глазами. — И не гони так, пожалуйста. А то нам не миновать больницы.

— Приглашение ждет нас у Карпатова, — отозвался Тероян. Они добрались до его дома менее чем за полчаса.

— Нас снова ждут испытания, — сказала Глория, когда они поднимались по лестнице. — Как ты говоришь: шоковая терапия?

— Да. Но вся жизнь — испытание. Просто порою на человека за несколько дней или даже часов наваливается столько событий, что они напоминают снежный ком, в котором он летит с горы. Такое происходит и с нами сейчас. Но ведь жизнь не становится от этого… менее… — он запнулся, подыскивая подходящее слово. Глория пришла ему на помощь:

— Менее прекрасной?

— Менее исключительной. Даром Божьим. Единственной и неповторимой. Несмотря на пропасть, в которую мы летим.

— Теряя от страха разум, — добавила Глория. Тероян позвонил в дверь квартиры. Карпатов встретил их так же сумрачно, как и провожал. В двух словах Тероян поведал ему о том, что Гуркин несомненно получал информацию от Квазимодо, находясь в поместье Хашиги. По крайней мере так произошло с четырнадцатым ребенком.

— У меня тоже есть новость, — сквозь зубы отозвался Карпатов. — Там же, на Медвежьих Озерах скрывается и Серый. Только что мне звонил Дима — у меня толковый капитан, старательный. Ему удалось ухватить одного из твоих сатанистов. И он признался, что Серый прячется у Хашиги. Вот только как его оттуда вытащить?

— Молча.

— Вот так же молча мне указывали на дверь, одними глазами, лишь только я заводил речь о Хашиги. И вчера, и три дня назад. Я давно к нему подбираюсь.

— Ну так давай подберемся вместе, — предложил Тероян.

— Давай, — подумав, согласился Карпатов. — Раз нельзя явиться официально, зайдем без спроса, на огонек, — и достав из кобуры пистолет, он передернул затвор. Этот жест так понравился Глории, что она посмотрела на полковника МУРа с нескрываемым уважением, но и с опаской. Олег действительно выглядел решительным, сосредоточенным, готовым на все.

— Жаль только с нами Шелешева не будет, — произнес Тероян. — Он бы очень пригодился.

— Будет, — усмехнулся Карпатов. Он посмотрел на часы, — через несколько минут.

— Как ты до него дозвонился? Он же тоже где-то скрывается.

— А у нас с ним телепатическая связь, — загадочно ответил Олег. И добавил: — Что же я его берлог не знаю?

— А Юнгов? — спросил Тероян. — Жоре ты звонил, он в курсе?

Карпатов вновь усмехнулся. Он, очевидно, уже все предусмотрел и не терял времени даром.

— А Юнгова мы подхватим по дороге, отозвался он. — Возле Тайнинки.

Глава пятнадцатая

ОХОТА НА МЕДВЕЖЬИХ ОЗЕРАХ

Впереди по Ярославскому шоссе, словно разрезая водную гладь, мчался «Мерседес» Владислава Шелешева, который вел его телохранитель Максим. Они были в машине вдвоем, везя необходимый «инструментарий», — как выразился сам Влад. За ними неслись «Жигули» с Терояном, Карпатовым и Глорией. А вскоре к ним присоединился и «Москвич» Юнгова. Минут на двадцать все вышли из автомашин и обсудили план действий.

— Если твой сын там, то мы должны вытащить его любой ценой, — сказал Юнгов. И добавил, так и не окончив фразу: — Пока маньяк не…

Но всем было понятно — что он имел в виду. На Карпатова было страшно смотреть: что-то тигриное появилось в его лице, будто при лунном свете он стал превращаться в зверя, готового броситься на любого.

— Успокойся, Олег, — произнес Тероян. — Мы проберемся к Хашиги. И не такие крепости брали. И потом мы пока еще на своей земле, в России.

— Да я спокоен, — хладнокровно ответил Карпатов. — Что у тебя там? обратился он к Шелешеву. Тот понял без лишних слов. Опираясь на трость, он сказал:

— Все что надо. Для ночной охоты на крокодилов. Вплоть до приборов ночного видения и электронного отключения сигнализации. Все самое совершенное, такого даже у тебя в МУРе нет.

— Ну и откуда все это у тебя? — хмуро поинтересовался Карпатов, испытывая профессиональную зависть.

— Не из Японии, нет. Открою тебе маленький секрет: наши умельцы, если к ним относиться по-человечески, — на сто голов выше всяких восточных и западных Кулибин-санов и Кулибинориов. Им у нас еще учиться и учиться. Так что я не зря поддерживаю таланты.

— Ладно, как будем действовать? — Карпатов сейчас напоминал руководителя опергруппы, готовой к захвату противника. Для начала он выслушал всех по очереди, уделив слабое внимание даже Глории, которая предлагала просто и по-женски гениально брать поместье Саддака Хашиги штурмом. Карпатов криво усмехнулся, остальные промолчали.

— Так, Глория останется в машине, — констатировал Олег. — А то она нам наделает дел.

— Это невозможно, — неожиданно вмешался Тероян, увидев, как вспыхнуло лицо девушки. — Если Квазимодо находится там, если случившееся с Глорией несчастье произошло у Хашиги, то для нее это единственный шанс вернуть память — вновь попасть в ту исходную точку, с чего все и началось. Она должна быть среди нас, как бы это ни было опасно. В конце концов, Глория уже доказала, что способна выдержать любое испытание.

— Ну… раз на этом настаивает сам доктор, — развел руками Карпатов. Только держитесь поблизости друг от друга.

— А когда это они были порознь? — лукаво заметил Шелешев.

— И я что-то не припомню такого, — поддержал его Юнгов. — Легче Луну оторвать от Земли, чем…

— Хватит, — оборвал его Карпатов. — Твой план?

— Ну, какой план? Если нельзя в лоб, значит… в обход. А как? Через стену. Мы с Тимом обходили ее. Метра три высотой.

— Думаю, там установлены фотоэлементы, — вмешался Влад.

— А ты не можешь их отключить своей хитрой механикой? — спросил Тероян.

— Нет.

— Жаль. Тогда… не подкоп же делать? — Тероян и сам чувствовал, что говорит глупость. — Что еще? Перелететь по воздуху.

— Нет, — усмехнулся Влад, но в голосе его все почувствовали какую-то уверенность.

— Ну говори же, — поторопил его Карпатов. — Вижу, что знаешь.

— Знаю, — согласился Влад. — Я чувствовал, что рано или поздно мы придем к Хашиги в гости. Да и у Тима всегда был нюх на этого иранца. Два дня назад мои ребята обследовали Медвежьи Озера, прошлись вдоль стены. Ночью. Выяснили кое-что. Тут ведь имеются и мои, личные интересы. Когда я узнал, что Мавр и Серый сходятся с такими, как Хашиги, а те начинают раздавать пинки вице-премьерам, то понял, что дело — труба. В конце концов, в России просто будет большая кровь. Самая большая за всю ее историю. Тут все лягут в склеп, на «алтарь» сатанистов, а потом нас отдадут на корм нутриям. У них у всех мысли крутятся вокруг этого. Квазимодо — лишь первая ласточка.

При слове «Квазимодо» Карпатов встрепенулся.

— Короче, — прорычал он. — Хватит читать лекции, и так всем все ясно.

— Короче, все готово, — обиделся Шелешев. — У меня в багажнике два акваланга.

— Фантастика! — воскликнула Глория. Тероян взглянул на нее с некоторым укором.

— Хашиги заключил свое озеро в каменную стену, — произнес он. — А до второго озера вообще метров тридцать земли.

— Но они же соединяются, — с удовлетворением ответил Шелешев, даже поднял вверх палец. — Все Медвежьи Озера — это единая водная система. Откуда бы там взялась такая чистая, свежая вода? Между двумя озерами бетонная труба. Вот по ней мы и пройдем.

— Влад — ты гений, — промолвил Юнгов. — Выставляйся в президенты на следующих выборах.

— Непременно, — согласился Шелешев. — Только никаких выборов больше никогда не будет. Хашиги запретит.

— Ладно, поехали, — сказал Карпатов. — Остальное обсудим в пути. Мне нравится твоя идея.

Впереди теперь был «Москвич» Юнгова, ведший их теми же проселочными дорогами, которыми когда-то он ехал с Терояном. Потом шли «Жигули» и «Мерседес», а Карпатов и Шелешев обсуждали детали по рации. Показались холмы, затем — бетонированная дорога с виллами «новых русских», а дальше должны были появиться владения доктора Саддака Хашиги.

Но неожиданно дорога перед ними оказалась перегороженной двумя милицейскими машинами с включенными фарами. Карпатов передал по рации, чтобы Юнгов затормозил, а «Жигули» подъехали к посту ГАИ. Сзади приткнулся «Мерседес» Шелешева. Пять милиционеров наставили на них свои автоматы.

— Ну, что будем делать? — спросил Тероян, внутренне напрягаясь. Карпатов не ответил. Он опустил ветровое стекло и махнул рукой.

— Капитан, подойдите сюда, — властно приказал он. Один из милиционеров неуверенно приблизился, опустив дуло к земле.

— Я полковник МУРа Карпатов, вот мое удостоверение, — сказал Олег. Какого черта вы тут торчите?

— Приказ, товарищ полковник, — как-то даже обрадованно ответил капитан. — Да я вас узнал.

— Здесь что — самое оживленное движение в Москве и Подмосковье? Да тут даже куры не ходят, — ехидно произнес Карпатов. — Вы мне всю операцию сорвете! Чей приказ?

— Начальства. Выставить два поста, здесь и у третьего озера, послушно ответил капитан. Он приблизил лицо и доверительно сообщил: Закрыть доступ посторонних к владениям какого-то иранца. Сейчас у него важные шишки. А вы кого ловите?

— Одного гада, — коротко ответил Карпатов. И добавил: — Наверное, он спустится через лес ко второму озеру. Ладно, отодвигай машины, мы торопимся. И вот еще что: не сообщай пока никому, что мы тут проехали, операция секретная.

— Слушаюсь, — отозвался капитан и побежал обратно. Через минуту они ехали дальше, и вскоре перед ними показалась трехметровая кирпичная стена, опоясывавшая владения Хашиги. Слева лежал путь к воротам, направо дорога уходила к дальним озерам, а потом и к Ярославскому шоссе.

— Вот ведь, суки, и милицию подключили, — проворчал Карпатов. Довольно быстро они достигли того места, где стена поворачивала, а рядом, метрах в тридцати, начинался берег второго озера, где тихо плескалась вода. Оно едва виднелось в сгустившейся темноте. Луна, словно убоявшись чего-то, надолго скрылась за тучами.

— Глуши мотор, Тим, выключай фары, — сказал Карпатов. Все собрались возле «Жигулей». И каждый чувствовал какое-то волнительное ожидание.

— Посмотри, — Шелешев протянул Терояну инфракрасные очки: над самой стеной тянулась узкая, длинная, светящаяся полоска.

— Хватит любоваться, — проворчал Карпатов. — Мы же все равно не полезем через стену.

— Надеюсь, вода хоть теплая? — спросил Юнгов. Ему никто не ответил. Максим уже принес акваланги и рюкзак с «инструментарием», который предстояло перебросить через стену. Шелешев объяснил, как пользоваться дыхательным прибором. Он так и не расстался со своей тростью.

— Ты с ней и под воду полезешь? — насмешливо спросил Карпатов.

— А она у меня волшебная, — отозвался тот. — Ну, кто первый?

Первыми, надев акваланги, с берега спустились Максим и Карпатов. Они тихо, с едва слышимым всплеском, ушли под воду. Озеро словно проглотило их, растворило в себе. Четыре человека стояли на берегу и как зачарованные смотрели на черную гладь. Что-то мистическое было в этом ожидании, как будто они отдали богу озера первые жертвы, и теперь он должен был ответить им. Прошло пять минут… десять…

— Да что они там, рыбу ловят, что ли? — шепотом произнес Юнгов.

— Ты найди эту трубу, попробуй, — откликнулся Шелешев. Глория поежилась, прижалась к плечу Терояна, и он погладил ее руку, заглянул в глаза, ободряюще улыбнулся.

Наконец, как вынырнувшее морское чудовище, над водой показалась чья-то голова. Это был Максим. Он быстро подгреб к берегу, протянул акваланг.

— Давай, — сказал Шелешев Юнгову. И вновь два человека скрылись под водой. Глаза Влада холодно поблескивали. И прежние сомнения вдруг овладели Терояном. Он подумал: а не западня ли это? Как быстро и ловко все необходимое было подготовлено Шелешевым, словно бы он давно готовился к сегодняшнему дню. А что если их по одиночке затягивают на территорию Хашиги, и что там сейчас происходит с Карпатовым и Юнговым? Теперь наступит его очередь, и Глория останется одна, наедине с Шелешевым.

Снова над водой показалась голова Максима.

— Давай, — Влад протянул акваланг Терояну.

— Нет, ты, — отозвался Тим.

— Ой-ей, какой же ты все-таки… смешной, — усмехнулся Влад. Он как бы прочитал его мысли. Нагнувшись и привязав трость к рюкзаку, он легко перебросил его через стену. Потом взял в руки акваланг и полез в воду. А когда они остались одни, Глория порывисто обняла Тима, и он поцеловал ее, крепко прижимая к себе. Так они и стояли, не в силах разжать объятия, пока всплеск воды за спиной не напомнил, что подошла их очередь.

Тероян плыл за Максимом, зажимая зубами шланг и держа в левой руке акваланг. Труба находилась чуть слева и была достаточно широкой. Он отталкивался от ее склизкой стенки свободной рукой, помогая себе движениями ног, ощущая вокруг полную, кромешную тьму. Вскоре он ухватился за какой-то выступ, стало чуть светлее. И Тим поплыл наверх, вынырнув уже в первом озере. В двух метрах от него, на берегу стояли его друзья, отжимавшие одежду.

— Давай, голубчик, сюда, — шепотом сказал Карпатов. Тероян покачал головой. Он протянул руку за аквалангом Максима.

— Я за Глорией.

Обратно он плыл спокойнее, вновь коря себя за свои сомнения. Теперь он был уверен, что Шелешев, возможно, один из немногих людей до конца понимающих, что происходит с Россией, и кто виноват в ее гибельной болезни. Ему чудилось, что именно через эту склизкую трубу, по которой он тайно плыл, высасывается кровь его страны, а взамен выбрасываются ядовитые испарения… Глория ждала его у самого берега.

— Последний пассажир готов, — улыбнулась она. Когда они вплыли в трубу, Тим держал ее за руку, но потом отпустил, чувствуя, что Глория рядом. Тела их касались друг друга. Внезапно какой-то глухой стук достиг его слуха. Почти инстинктивно Тим сразу же понял, что произошло. Он протянул руку, а Глория схватилась за нее, как за свое единственное спасение: ее акваланг, выпав, остался где-то позади, наполняя течение пузырьками воздуха. Больше всего Тероян боялся, что сейчас ее охватит смертельная паника. В темноте он прижал свое лицо к ее лицу, отпустив акваланг, протянул к ее губам дыхательную трубку, и она сжала ее зубами. Их окружал мрак, но они продолжали плыть, передавая друг другу шланг, словно соединив свои дыхания. И хотя это было невозможно, но Тим уверил себя, что видит ее глаза, вливает в них свое спокойствие и уверенность. А когда труба кончилась, они вместе, будто слившись в единое существо, вынырнули возле берега.

— Да они и здесь целуются, — насмешливо произнес Юнгов.

— Мы потеряли один акваланг, — сказал Тероян.

— Плохо, — вздохнул Шелешев. — Значит, обратно нам путь заказан.

— Ничего, выберемся как-нибудь иначе, — утешил его Карпатов. Главное, что мы все уже здесь. Давайте, отжимайтесь поскорее.

— Вы хоть повернитесь спиной, — произнес Тероян, пока Глория снимала одежду.

— А, и так ничего не видно, — махнул рукой Юнгов. — Влад, готовь свои инфракрасные очки.

— На всех не хватит, — ответил тот. — У меня только четыре пары. Кому-то придется треснуться головой о дерево.

Карпатов, вышедший на небольшой холм, оглядывал окрестности через оптический прицел для ночного видения. Шелешев протянул Терояну и Юнгову два пистолета с глушителями. Он вновь опирался на свою трость. У Максима был короткоствольный автомат, тоже с глушителем.

— А мне что дадите? — спросила Глория.

— Детям и женщинам не положено, — сурово ответил Влад, закидывая за плечи рюкзачок. — Что там видно?

— Поместье Хашиги на том берегу, — отозвался Карпатов. — Самое огромное здание.

— Да это и так видно, и отсюда, — съязвил Шелешев. — А еще что?

— Рядом с ним какие-то домики. Наверное, прислуга и охрана. Метрах в трехстах перед нами небольшое строение. В окнах свет. К поместью Хашиги от ворот ведет широкая дорога. Гаражи. Много машин. Люди ходят… Кое-кто с автоматами. В общем, все нормально, народ не дремлет, часовые на посту, веселье продолжается, — он спустился вниз. — Пойдем к этому строению. Нам нужна информация.

— Языка будем брать? — догадалась Глория.

— Умница, — сказал Шелешев. Он дал ей какой-то предмет, похожий на пульт управления телевизором. — Нажмете сюда, и вылетит хорошая порция смеси, похожей на мексиканский перец. Так, на всякий случай. Можете пока испробовать на Тиме.

Он раздал также каждому небольшие коробочки с порошком.

— От собак, — пояснил Влад. — Американцы тоже кое-чего умеют. Это обыкновенное высушенное тигриное дерьмо. Но псы от него поджимают хвосты и уползают, поскуливая от страха.

— А что еще есть в твоем магазине? — спросил Юнгов.

— Так, пустяки, для праздничного фейерверка, — отозвался тот. — Это мы припасем напоследок.

— Ну, пошли, — сказал Карпатов. — Разобьемся на две группы. Я, Тим и Глория пойдем вдоль стены. Вы — по берегу. Встречаемся у строения. Действуйте по обстановке, но без шума. Нам нужны Хашиги и Серый, помните. Остальных выключайте без крови. Хотя все они тут подонки.

Тяжелый прибор, который Тероян надел на голову, напоминал перевернутый бинокль, но через него все было ясно видно, словно не зависла вокруг темная, непроглядная ночь, а лишь приближались сумерки. Он шел чуть поодаль от Карпатова, слыша за собой легкие шаги Глории. Между деревьями уже виднелись стены одноэтажного домика. Карпатов предостерегающе поднял руку. Тим остановился, и Глория налетела на него. Из окон лился желтый свет, от которого стали болеть глаза, и Тим передвинул инфракрасные очки на лоб. Он увидел, как Карпатов скользнул к стене, вжался в нее. Дверь отворилась, и на порог, пошатываясь, вышел человек в камуфляже. Он пошел прямо к тому дереву, за которым спрятались Тероян и Глория. Остановившись, он расстегнул ширинку и стал мочиться. Чуть выдвинувшись, Тероян сбоку нанес ему удар рукояткой пистолета в висок. Так и не успев облегчиться, охранник рухнул на землю.

— Мог бы и подождать, пока он закончит, — сочувственно прошептала Глория. Карпатов поднял вверх большой палец. На той стороне, за деревьями Тероян увидел три приближающиеся фигуры — одну из них с тростью. Сделав несколько шагов влево, он посмотрел в окно. За столом, в профиль к нему сидели два человека. Они играли в карты, и в одном из них Тероян узнал Серого. Словно почувствовав что-то неладное, он повернул голову, увидев лишь мелькнувшую от окна тень, и тотчас же свет в домике погас. Но в это же время Максим и Юнгов уже влетели через открытую дверь внутрь. Оба они были в приборах ночного видения. Одновременно перевалился через подоконник и Карпатов. Послышались шум, возня, хлопки из глушителей, а через какие-то мгновения все стихло. Трудно было понять — что же там произошло?

Но вот загорелся свет, и Тероян с Глорией поспешили к домику. Вслед за ними же вошел и Шелешев. Карпатов прижимал дуло пистолета к глазу охранника, стоя возле стены. Юнгов стоял посередине комнаты. А Серый и Максим лежали на полу. Оба были мертвы.

— Кто его убил? — ткнул трость в Серого Шелешев.

— Кажется, я, — неуверенно отозвался Юнгов. Влад опустился рядом с Максимом, покачивая головой.

— Не уберег, — с какой-то горечью сказал он. — Не надо было тебя сюда брать…

— Поздно рассуждать, — произнес Карпатов. — Все мы рискуем, — он почти вдавил дуло пистолета в глаз охранника, на лбу которого появились крупные капли пота.

— Да отпусти ты его, он никуда не денется. Видишь — уже в штаны наложил, — сказал Влад. Нагнувшись, он вынул из руки Серого пистолет с глушителем. Карпатов с силой оттолкнул охранника, и тот повалился на пол. Потом повернулся к Юнгову.

— Серый мне нужен был живым, — сказал он. — Ну что ты за идиот?

— Ну извини! Надо мне было свой лоб подставить?

— Грубо работаем, грубо, — Карпатов сел за стол, смахнув с него карты. — Почему свет погас?

— Это Тим перед окном маячил, — ответил Юнгов.

— Еще один идиот. Давай теперь, выясняй у мертвого — кто Квазимодо? И где мой сын?

— А мы сейчас вот этого спросим, — произнес Юнгов, приподнимая за шиворот охранника. — Ну, отвечай.

— Подожди, — остановил его Шелешев. — Ты из команды Мавра?

— Да, — поспешно ответил охранник. — Шель, он тебе не простит…

— Заткнись, — перебил его Влад. — С Мавром мы разберемся сами. Ты лучше о себе подумай. Ты меня знаешь — я не шучу. Будешь врать — пойдешь на корм рыбам. Озеро тут рядом. Кто Квазимодо?

— Не знаю. Ну, ей-богу не знаю! — взмолился охранник.

— Сюда привозили детей?

— Не знаю. Нет. Я видел только девушек. Их поставлял Серый. Может быть, не в мою смену… Откуда мне знать, Шель?

— А Серый с тобой ничем таким не делился?

— Нет. У него свои дела. А я просто ворота охраняю.

— Все вы ворота охраняете. В ад. Где сейчас Хашиги?

— Там! — охранник мотнул головой в сторону противоположного берега. Хозяин там.

— «Хозяин» — передразнил его Влад. — Какой он тебе хозяин, иранец паршивый? Ты же русский. Холоп. Задницу ему лижешь.

— Жить-то надо, — вздохнул охранник. И добавил заискивающе: — Если я скажу вам что-то — вы меня не убьете?

— Говори, а там посмотрим.

— Значит так, — поспешно начал тот. — Если вам нужен хозяин, то через полчаса он со своими друзьями выползет на берег. Начнется охота. Сегодня день охоты — мы все это знаем.

— Что за охота?

— На ланей. Вчера двух свежих ланей привезли, — усмехнулся охранник. Правда, к нынешнему вечеру они уже не первой свежести.

— Девушки, что ли?

— Ну да. И во время охоты мы все, включая прислугу, должны сидеть по своим домикам и не высовываться. Чтобы не мешать гостям. Да и рискованно это — можно угодить под заряд. Останутся только ребята у ворот. Охота продлится часа полтора. Все фонари потушат — и вперед. Да им и не нужен свет, у них приборы ночные.

— Сколько гостей?

— Трое или четверо, — охранник боязливо покосился на дрогнувший в руке Карпатова пистолет. У Терояна также чесались кулаки, а по лицу Глории прошли судороги. Все явственно представили эту мерзкую охоту. — Еще что? продолжал допытываться Влад.

— Все.

— Ну, сейчас пойдешь на корм рыбам.

— Да, вот еще: у них, охотников, какие-то особые заряды. С какой-то химической смесью. Мы как-то уносили одну подстреленную. Тело разложилось буквально за полчаса. В фарш. Стало как зеленое месиво. Смотреть страшно. Все, Шель. Теперь не убьешь?

— Теперь, нет, — Влад приподнял свою трость — от кончика ее до груди охранника было полметра — но тот вдруг с необычайной силой отлетел к стене и сполз на пол. Глория вскрикнула.

— Да успокойтесь вы, — повернулся к ней Влад. — Что вы все такие нервные? Обычный электрический удар. Я же говорил, что наши умельцы не хуже западных. Будет он жить, будет. Хотя и не положено. Так, что будем делать? — он повернулся к Карпатову.

— Что делать? — переспросил тот. — А вот что. Они будут охотиться на ланей. А мы станем охотиться на них.

— Значит, сезон большой охоты? — произнес Юнгов. — А под химический заряд не боишься угодить?

— А я проспиртован, — усмехнулся Карпатов. — Меня ни одна зараза не возьмет. Да и тебя тоже, — он посмотрел на часы. — Тушите свет, через полчаса выступаем на тот берег.

В темноте Тероян сжал руку Глории.

— Вспомни, — прошептал он. — Может быть…

— Нет, — отозвалась она. — Там было другое… Я никогда не была здесь.

И ему стало немного легче от ее слов, хотя весь его разум отказывался понимать происходящее. Сейчас он хотел только одного: добраться до Хашиги, до его горла как можно быстрее. Полчаса пролетели незаметно.

— Ну все, — раздался голос Карпатова. Он уже укрепил прибор ночного видения и взял автомат Максима: — Пошли. На том берегу рассредоточимся.

— Не отходи от меня ни на шаг, — сказал Тероян Глории. У нее единственной не было такого прибора. — А еще лучше — держись за мое плечо.

Впятером они дошли до того места, где лежал брошенный акваланг, а через несколько минут оказались на другом берегу. Все огни вокруг уже были погашены, поместье Хашиги словно вымерло. Наступил час охоты.

— Ну, с Богом! — сказал Карпатов. — В случае чего — встретимся в том домике.

И они веером разошлись в разные стороны, продвигаясь к главной усадьбе. Прошло минут десять. Тероян и Глория держались ближе к берегу. Где-то неподалеку, между деревьями мелькала фигура Юнгова. А он, должно быть, видел Карпатова. И у самой стены шел Влад. Неожиданно впереди раздался ликующий крик:

— У-лю-лю-лю-лю!..

Затем последовал выстрел. Еще один. Кто-то продирался сквозь кусты, ломал их, бежал, тяжело дыша. Потом замер. Очевидно упал, затаился. Тероян и Глория двинулись дальше.

— Эй, Егор, ты где? — крикнул еще кто-то.

— Здесь! — картаво ответил другой. — Я промазал. Все сближались, находились где-то поблизости: и лани, и охотники, и охотники за охотниками…

Пройдя еще немного, Тероян увидел притаившуюся возле корней дуба девушку в темном хитоне. Глаза ее были безумны от ужаса, она чувствовала надвигающуюся на нее смерть. Ей хотелось кричать, но рот лишь широко и беззвучно открывался, словно ее сковала чудовищная зевота.

— Тс-с! — сказал ей Тероян и показал рукой на другой берег. — Беги туда.

Она поднялась, ноги ее подкашивались. Сделав несколько шагов, девушка обернулась, и в это время ее настиг заряд. Человек, который стрелял, вышел из-за деревьев. На голове его был укреплен прибор ночного видения, в руках — какое-то странное ружье, напоминающее базуку. Он передернул затвор, повернул голову и увидел Терояна, загораживающего Глорию.

— Егор, это ты? — весело спросил он.

— Я, — ответил Тероян и выстрелил. Пуля вошла между зубов этого человека, опрокинув его на спину.

— А я тут, я тут! — раздалось откуда-то из-за деревьев. Впереди снова послышались выстрелы. А затем — хлопки из глушителя. Кажется, это стрелял Влад, возле стены.

Еще один человек с прибором показался впереди Терояна. Но и он, и Глория уже пригнулись за кустами. Человек прошел мимо и споткнулся о того, мертвого. Он присел к нему, затем поднял голову и стал лихорадочно оглядываться.

— Здесь чужие! — заорал он, открыв беспорядочную пальбу во все стороны. Тероян прижал Глорию к земле. Когда стрельба кончилась, послышалась частая серия хлопков из автомата Карпатова и кто-то закричал от боли. Тим приподнял голову и увидел, что этот человек корчится рядом с мертвым. Но подстрелил его не Карпатов, а Юнгов, вышедший из-за дерева. Через минуту конвульсии прекратились. Тероян, Глория и Юнгов подошли к убитым.

— Дай хоть посмотреть — кто это? — сказал Юнгов, снимая с них приборы ночного видения. — Моего — не знаю, а твой, Тим… Поздравляю. Кажется, ты отправил на тот свет самого Чумичку.

Тероян поднял валявшееся рядом ружье.

— Туда ему и дорога, — отозвался он. — Оборотень… Юнгов присвистнул, все они обернулись на крик Карпатова.

— Шель, ко мне! — звал он. — Я тут придавил одного!

Они побежали на его голос. Под Карпатовым кто-то барахтался, пытаясь вырваться. Получив по голове удар прикладом, он затих. Карпатов сорвал с него прибор. Лицо этого человека было каким-то перекошенным, вдавленным внутрь, с типичными признаками пареза.

— Это Хашиги, — сказал Тероян.

— Отлично! — с удовлетворением произнес Карпатов. — Я знал, что мне повезет.

К ним приблизился Шелешев.

— Одну девушку убили на моих глазах, — сказал он. — Это был Свинорылый, я узнал его. Ушел, собака, улизнул. Несмотря на свои короткие ноги и толстый зад. Где его теперь искать?

— Вторую тоже убили, — хмуро заметил Тероян. Он все еще продолжал сжимать в руке это странное ружье.

— Олег, надо уходить, — произнес Юнгов. — Эти бестии пока притаились по норам, не понимают — что произошло? Но вскоре здесь поднимется большой шум.

Хашиги зашевелился, стал приподнимать голову.

— Очухался? — спросил Карпатов.

— Я… не понимаю, — коверкая слова, проговорил Хашиги.

— Берем его и бежим через тот берег к воротам, — сказал Юнгов. — Он нас выведет.

— Да… конечно, — сказал Карпатов, всматриваясь в ненавистное лицо. Идем… Но там — далеко. А до усадьбы рукой подать. Пока не включили свет, мы успеем.

Минут за десять они достигли усадьбы, волоча за собой доктора Саддака Хашиги, подгоняя его тычками. Миновали домики охраны, а около гаражей увидели открытый «Линкольн». Юнгов сел за руль, а Хашиги впихнули между ним и Карпатовым. Остальные разместились на заднем сиденье.

— Дернешься — убью! — пообещал Шелешев, приставив к спине Хашиги пистолет. — Жми к воротам.

«Линкольн» помчался по дороге. Возле ворот Юнгов резко затормозил, и трое охранников с автоматами с недоумением приблизились к машине хозяина.

— Говори, — прошептал Влад. Карпатов и Юнгов сидели с каменными лицами. Тероян сжимал в руках доставшееся ему ружье.

— Давай, открывай! — визгливо выкрикнул Хашиги на чистом русском языке. Один из охранников нажал на кнопку, и створки ворот разошлись. «Линкольн» медленно выехал, а затем, набирая скорость, помчался вдоль каменной стены в сторону второго озера.

— Вот досада! Забыл на прощанье фейерверк устроить! — сокрушенно покачал головой Шелешев. — А что это у тебя? — он взял ружье Терояна. Забавная штучка. Подари?

— Бери, — отмахнулся от него Тероян.

«Линкольн» остановился возле брошенных машин, и Карпатов за шиворот выволок Хашиги, бросив его на землю. Ногой он придавил его горло.

— Квазимодо? — Карпатов произнес только одно слово. Хашиги забился в истерике.

— Нет, нет! — закричал он. — Не я! Не я!

— Где мой сын?

— Нет, нет! Нет детей! У меня нет детей!

— Где мой сын? — повторил Карпатов. Юнгов, Шелешев, Тероян и Глория стояли чуть поодаль, полукругом. Все они были неподвижны, словно каменные изваяния, похожие на безмолвных присяжных на каком-то страшном суде. Хашиги вдруг как-то успокоился, затих, будто из него стал выходить воздух.

— Я ничего не знаю, — отчетливо, но устало сказал он. — Неужели я не сказал бы тебе сейчас, в эту минуту? Я не понимаю, о чем ты говоришь. Не понимаю. Не понимаю. Не понимаю.

Карпатов немного сдвинулся, шагнул в сторону. Он вроде бы потерял всякий интерес к Хашиги. Но это было не так.

— Поедешь со мной, — сквозь зубы произнес он. — Мы вытрясем из тебя все, что ты здесь натворил.

В этот момент раздался выстрел из ружья Шелешева, и заряд влетел прямо в лоб всемогущего доктора Хашиги.

— Вот, черт! — извинительно сказал Влад. — Палец с курка сорвался. Впрочем, он этого заслужил. За то, что натворил не только здесь, но и во всей России.

Из лица Хашиги через все поры стали проступать капли крови, а само оно начало как-то трескаться, расползаться. Или это только казалось при свете вышедшей из-за туч луны? Нет, действительно что-то происходило в его мертвом теле.

— Ну, будем смотреть, как он превращается в зеленое месиво? — спросил Шелешев.

— Нет, разъезжаемся! — устало махнул рукой Карпатов, брезгливо перешагнув через страшные останки.

Глава шестнадцатая

СМЕРТЬЮ СМЕРТЬ ПОПРАВ

Субботнее утро, когда Тероян и Глория вернулись домой, гнетуще давило на сознание. Мысли тяжело ворочались в голове.

Они только что отвезли Карпатова, а с Шелешевым и Юнговым расстались еще на Ярославском шоссе. У всех у них было какое-то подавленное состояние, и каждый пребывал в томительном ожидании чего-то непоправимого. Это было ощущение преследующей их смерти. Она шла за ними по пятам и уже вдоволь насладилась своим могуществом на Медвежьих Озерах.

Тероян думал, глядя на Глорию, устало откинувшуюся в кресле: что было бы, если бы в тот день, неделю назад, он проехал бы мимо злополучной харчевни? Нет, это было невозможно, все предопределено судьбой. Сейчас она была единственным человеком в его жизни, которым он по-настоящему дорожил и которого любил. И Глория, словно почувствовав его мысли, открыла глаза — в них была все та же небесная синева, улыбнулась и сказала, что любит его. А он подумал: но почему любовь всегда так близка к смерти?

Время текло в каком-то забытье. Взглянув на часы, он с удивлением понял, что уже половина первого. Глория все так же сидела в кресле и дремала. А он? Что делал он это время? Наверное, тоже погружался в манящие бездны, исчезал из своей телесной оболочки, чтобы, растворившись в космическом мраке, равнодушно смотреть на покрытую туманной дымкой Землю. Через силу он поднялся, заварил кофе, но вкус его вызвал у него отвращение, будто он пробовал яд. И Тим вылил чашку в раковину, глядя, как расползается черная гуща, приобретая очертания уродливого, смеющегося лица, подмигивающего ему одним глазом. «Квазимодо», — вспомнил он. Если им не был Хашиги, лежащий сейчас зеленым месивом на дороге, возле своего поместья, то кто? Какая теперь разница… Может быть, его и не было вовсе? Может быть, он — всеобщая галлюцинация пораженного мозга? Может быть, все мы уже давно живем в ирреальном, зазеркальном мире, а тот, настоящий мир отнят от нас вместе с нашим разумом?

Тероян вернулся в комнату и вновь долго смотрел на Глорию, испытывая необычную для себя нежность, сострадание, любовь. Всего лишь полчаса назад, когда он размышлял о смысле бытия, ему вдруг остро захотелось покончить с собой — лечь в теплую ванну и вскрыть вены, и уйти навсегда. Но сейчас он подумал: какой же чудовищной была эта мысль, на которую его толкнул дьявол, и как он виноват перед Глорией за одни лишь эти помыслы. Ему хотелось взять ее на руки и держать так, защищая от всех бед и напастей, а если им суждено умереть — то пусть они умрут вместе, и никто не переживет другого.

Как странно бежало время — было уже три часа. Тим включил радио, он пытался услышать какие-либо известия о том, что произошло на Медвежьих Озерах. Но новости были самые разные, только не те, которые он ждал. Словно все поместье Хашиги втянул в себя находящийся рядом с ним Бермудский треугольник Юнгова. Впрочем, те, кому не выгодно афишировать это, могли скрыть все. Очевидно, сейчас самым тщательным образом заметаются все следы.

— Так ничего и не слышно? — спросила Глория.

— Нет, ничего, — ответил он. — А может быть, мы и не были там?

Он продолжал крутить ручку приемника, натолкнувшись на московскую радиостанцию с оперативными новостями. Все то же: курс доллара вырос еще на два пункта, бомбежки на Кавказе и в Средней Азии, какие-то торжества в Москве по случаю вручения премий правозащитникам. Потом диктор объявил: «А теперь уголовная хроника. Найдена пятнадцатая жертва маньяка-Квазимодо». Тероян напрягся, чувствуя, как у него сжимается сердце. Диктор продолжил: «В Гальяново обнаружен ребенок, чье лицо превращено в улыбающуюся маску, а сам он, как и остальные жертвы этого преступника, лишен разума. Уже выяснено, что это сын полковника милиции Карпатова, который и вел следствие по делу Квазимодо. Рядом с ним, на том же пустыре найден труп его отца, Олега Карпатова. Пока компетентные органы не дали нам ответ: было ли это убийство или самоубийство. И еще одна новость из разряда криминальных, которую нам передали только что: в районе Мытищ произошла перестрелка между двумя враждующими группировками, терроризировавшими Москву и Московскую область. Одну из них возглавлял некий Алексей Зотов, более известный под кличкой „Мавр“, другую — Владислав Шелешев, звавшийся в преступных кругах „Шелем“. Оба мафиозных авторитета в этой перестрелке убиты. Коротко о спорте. В чемпионате Италии „Милан“ выиграл у „Лацио“ со счетом 4:1. И о погоде. Сегодня, двенадцатого июля, будет солнечно, ясно, температура воздуха двадцать один — двадцать три градуса…»

Тероян сидел не шелохнувшись, не спуская глаз с приемника, словно надеясь, что сейчас диктор извинится и скажет что-то другое. Но уже пошла веселая музыка, а писклявый певец стал уверять кого-то в своей любви. Он не видел, как Глория выключила приемник и села рядом, обняв его за плечи. Он находился в каком-то трансе, чувствуя, что сознание его блокируется. Руки дрожали, а сердце колотилось, как сумасшедшее.

— Тим!.. Тим!.. — позвала его Глория. Он повернул к ней свое лицо-маску. И лишь на миг мелькнули ее глаза.

— Тим, — повторила она, тормоша его за плечи. Но он не отвечал, не в силах выйти из своего состояния. Он понимал, что теряет разум, и ничего не мог с этим поделать. Сознание уходило из него.

— Тим! — крикнула Глория, а он услышал лишь какое-то отдаленное эхо, словно находился где-то высоко в горах, среди чистых и белых снегов, созерцая раскинувшийся под ним мир. Ему было спокойно там, наверху, и он с удивлением смотрел на Глорию. Он улыбнулся ей, а она почему-то ударила его по щеке. Зачем? Что это изменит? Если хочешь — поднимайся ко мне. Хочешь и мы прыгнем вместе вниз.

Глория ударила его еще раз, а затем прильнула к его губам, целуя их, кусая, вдыхая в него свою жизнь, всю свою душу. Она плакала, и его лицо было мокрое от ее слез. И он почувствовал, что сам плачет — вместе с ней.

— Ну наконец-то… — прошептала она. — Я так боялась… Он поцеловал ее, такую родную и близкую, спасшую его от безумия.

— Все в порядке, — шепотом ответил он. — Не плачь… Они держали друг друга, как два скалолаза, зависших над пропастью, связанные одной веревкой. Время теперь ползло медленно. Потом Глория раздела его, провела в ванную, и он встал под струю холодного душа, чувствуя, как возвращается к нему его воля. Жизнь продолжалась…

Гибель друзей, которых он вовлек в это дело, уже ничего не могла изменить. Тим теперь думал о Маше, о том, что она осталась наедине со своим слепым сыном, почти в одночасье потеряв двух других сыновей и мужа. Какая страшная трагедия происходит в ее душе, какие муки она испытывает?.. Олег, беспощадный, благородный воин, вынужденный служить оборотням, но вставший в конце концов против них… И Шелешев… справедливый разбойник, провидец, поднявшийся на свой крест, спасавший Россию как он это умел… Тероян думал о них, и тоска наполняла его сердце, и к горлу снова и снова подступал горький ком.

— Надо позвонить Маше, — сказал он, но рука не смогла опуститься на трубку телефона. А где сейчас Юнгов? Может быть, и его уже нет в живых?

— Что нам теперь делать? — спросила Глория. — Бежать?

— Куда? — усмехнулся он. Горькая складка легла у него в уголках губ. Телефонный звонок оборвал его мысли.

— Ну наконец-то! — выдохнул он. — Ты где?

— Слушай меня внимательно, — голос Юнгова звучал тревожно. — Ты уже знаешь, что произошло с Олегом и Владом?

— Да.

— Тим, нас всех это ожидает. Я знаю, кто убил Олега. Не могу больше говорить. Я жду тебя на проспекте Мира в начале Крестовского моста. Если через двадцать минут ты не приедешь — меня там уже не будет. Немедленно, Тим, прошу тебя…

Трубка на том конце была, очевидно, брошена. Судя по всему, Юнгов звонил из телефона-автомата. Тероян взглянул на часы: было без десяти шесть.

— Глория, быстрей! — сказал он. Через три минуты они уже сидели в «Жигулях» и выезжали по улице Цанцера в сторону проспекта Мира. «Только бы успеть», — думал Тероян. Что произошло? Какую информацию получил Юнгов? От кого он прячется?

Тероян не сомневался, что жизнь Юнгова зависит от того, поспеет ли он к назначенному сроку на Крестовский мост. В пять минут седьмого «Жигули» проехали мимо станции метро «Алексеевская» и тотчас же попали в пробку. Теперь они продвигались еле-еле.

— О, Господи! — выговорил Тероян, нажимая на сигнал. Наверное, проще было бы добежать до Крестовского моста пешком. Он вывернул руль и бросил машину к обочине. Вместе с Глорией, оставив «Жигули», они побежали к магазину «Богатырь», откуда было уже рукой подать до назначенного места. И вдруг мощный взрыв позади заставил их обернуться. Столб пламени, окутанный черным дымом, вырывался из искореженных, развороченных «Жигулей». Горела и еще одна машина, стоявшая впереди, кричали раненые люди, какая-то женщина лежала возле автобусной остановки и голова ее была неестественно вывернута.

— Идем, — прошептал Тероян, увлекая Глорию за собой. — Мы здесь не нужны, все кончено.

Они вышли к Крестовскому мосту в половине седьмого. Но было уже поздно: они опоздали. Юнгова нигде не было. И был ли он теперь вообще жив? Тероян надеялся лишь на то, что ему повезет так же, как повезло им, когда они чудом избежали смерти, покинув машину за несколько секунд до взрыва. Какая-то неведомая, сверхъестественная сила все еще охраняла их.

Они вернулись домой, проехав на троллейбусе мимо обгорелого остова «Жигулей», возле которого стояла милиция и зеваки, но уже не было машин «скорой помощи». «Еще одна трагедия, повлекшая за собой людские жертвы, подумал Тероян. — А сколько их будет впереди?» Смерть идет за ними по пятам, они пробудили ее, вызвали на бой и теперь вынуждены сражаться до конца.

Дома Тероян несколько раз набирал номер телефона Юнгова, но все впустую. Трубку не снимала даже Лариса, его сестра.

— Тим, давай уедем отсюда? — сказала Глория. — Мне страшно. Я чувствую, что мы приближаемся к какому-то итогу.

— Каким бы ни был этот итог, мы должны встретить его, — сумрачно ответил Тероян. — Уже погибло столько людей, и мы не можем все бросить и исчезнуть.

Он ходил по комнате и раздумывал, а Глория напряженно следила за ним. Наконец Тим остановился напротив нее.

— Казнь Юнгова назначена на двенадцатое июля, — произнес он.

— О чем ты говоришь?

— А вот посмотри.

Тероян вытащил кожаную сумку и вытряс ее содержимое. Взял оборванную фотографию и листок календаря.

— Это Юнгов, — он указал на безголовый торс. — Я узнал местность за его плечами — холм, деревья… Все это находится в Бермудском треугольнике. Кроме того, шрам буквой «V». Такой же, как у меня, Олега, Влада. Стрелка указывает в сердце. Это — смерть. На листке календаря число — 12 июля. Слова: «После позвонить… ир.» Ир. — заказчик. И сумма: пять тысяч, разумеется, в долларах. Все очень просто. Как я раньше не догадался?

— Но ведь Серый уже убит! — воскликнула Глория.

— Ну и что? Найдутся другие исполнители. Но… не могу понять.

— Что?

— Ведь 12 июля, то есть сегодня, та же казнь назначена и всем нам. И ее уже привели в исполнение Карпатову и Шелешеву? За что? Голова раскалывается… За шрам? За какие-то старые провинности? Я не могу поверить, что все это — цепь каких-то случайных, трагических совпадений. Мы словно бы находимся в когтях самого сатаны… Это не поддается объяснению.

Он снова набрал номер Юнгова, но телефон на этот раз вообще молчал, не слышалось даже шороха. Тим потряс трубку — бесполезно.

— Где-то оборвался провод, — сказал он. Он включил свет, но электричества не было.

— Так, — произнес Тим хладнокровно. — Приехали. Они уже здесь. И ствол, как назло, Владу отдал…

Он подошел к входной двери, прислушался. Оттуда, из коридора доносились едва различимые шорохи. Тим вернулся в комнату. Глория сидела бледная, неподвижно, сложив на коленях руки.

— Они за дверью, — сказал Тероян. — Наверное, ждут, чтобы я вышел, посмотрел проводку.

— А если…

— Если я не выйду — ночью будут вскрывать дверь. Или устроят пожар… не знаю. Пустят газ. Что угодно. Есть один путь.

— Какой?

Тероян высунулся из окна, потом уступил место Глории.

— Видишь — слева пожарная лестница. Совсем близко. Надо сделать только три шага по карнизу. И мы спустимся вниз.

— Я готова, — не раздумывая сказала Глория.

— У тебя голова не закружится? Все-таки шестой этаж, — напомнил Тим.

— Хоть двадцатый, — запальчиво ответила она.

— Тогда хорошо. Я пойду первый.

Тероян встал на подоконник, посмотрел на темнеющее небо и боком продвинулся к пожарной лестнице. Затем ухватился за перекладину. Он протянул руку, чтобы поддержать Глорию в случае чего, но она смело пошла следом за ним и помощь не потребовалась.

— Ты у меня молодец, — сказал Тим, и они не могли не поцеловаться на такой высоте, вызвав изумление заметивших их случайно игроков в домино во дворе. Потом они быстро спустились вниз, спрыгнув на землю. Напоминая двух сбежавших с уроков школьников, они пронеслись мимо этих запоздалых доминошников, а Глория шаловливо хлопнула одного из них по плечу.

— Куда теперь? — крикнула она.

— К Юнгову, — отозвался Тим. — Если он все же вернулся домой, то мы успеем предупредить его об опасности.

Возле ВДНХ они поймали такси, и шофер за тройную цену повез их к Тайнинке. А до дачного поселка Бермудский треугольник они уже добрались пешком, в начале двенадцатого ночи. Прошли мимо будки сторожа, который спал, положив голову на стол, возле опрокинутого стакана. Свернули после главной улицы в боковую, и вскоре очутились возле бомбовидного дома Юнгова. Тероян хлопнул себя по лбу.

— Я, кажется, забыл дома тот порошок с тигровым дерьмом, который дал нам Влад, на Медвежьих Озерах.

— Зато у меня он сохранился, — сказала Глория, протягивая ему коробочку.

— Отлично, теперь никакой Стингер нам не страшен.

Ворота перед домом почему-то были открыты. Они вошли внутрь, опасливо смотря по сторонам. Тероян держал наготове щепотку «антисобачьего» порошка, но огромного дога нигде не было.

— Странно, — произнес Тим, внутренне напрягаясь: Стингер мог выскочить откуда-нибудь совершенно неожиданно и напасть со спины. Осторожно, постоянно оглядываясь, они дошли до крыльца, и Тероян постучал в дверь. Потом взялся за ручку. Бронированная дверь открылась.

— Что же, войдем, — произнес он. — Но боюсь, что мы уже опоздали.

Внутри было темно, но Тим знал, где включается свет. Вспыхнувшая лампочка осветила большую круглую комнату — единственную на первом этаже. Здесь все было аккуратно прибрано, на столе стояла ваза с цветами, на изогнутых полках — множество книг. И всевозможные чучела животных, птиц, змей, — еще одно хобби Юнгова. Глория с удивлением рассматривала их.

— Пойдем наверх, — сказал Тим. — Там еще две комнаты — его и Ларисы.

Они поднялись по винтовой лестнице на небольшую площадку, к которой выходили две двери.

— Я бы не смогла жить в таком доме, — промолвила Глория. — Это какой-то цилиндр, в котором постоянно крутишься. Так можно и с ума сойти.

Тероян толкнул дверь в комнату Георгия. В ней никого не было. Затем он повернулся к другой двери, открыл ее, включил свет. На кровати, покрытая до подбородка белой простыней лежала Лариса. Черные волосы были тщательно причесаны, в лице — ни кровинки. Она напоминала покойницу, только что положенную в гроб.

— Что с ней? — прошептала Глория. Тим нагнулся к Ларисе, и пока он прислушивался к ее дыханию, под простыней шевельнулась ее рука, скользнула вниз, коснулась пальцами пола.

— Жива, — тихо ответил Тим, отходя назад. — Просто спит. Наверное, приняла лекарства. От этого такая бледность. Но где Жора?

Они вышли из комнаты, осторожно затворив дверь. Спустились вниз.

— Все равно я боюсь ее, — сказала вдруг Глория, словно продолжала начатый разговор и убеждала в чем-то Тима. — И мне кажется, что я с ней встречалась не раз.

— Может быть, он в летнем домике-теремке? — предположил Тероян, не слушая ее.

— И еще мне кажется, что я уже была здесь.

— Там же, в теремке, наверное, и вся его живность, все эти Бетеэрчики, Птурсы, Нурсы…

— Тим, я была здесь! — воскликнула Глория.

— Ну конечно, — согласился он. — Помнишь, мы приезжали сюда после веселой ночки на постоялом дворе? Когда нас сначала чуть не изрубили садовой тяпкой в капусту, а потом пытались поджарить на газовой горелке.

— Нет, Тим, — остановила его она. — Мы были не здесь. Мы были в том домике, в теремке. А сюда я даже не заходила.

— Что ты имеешь в виду? — сразу же насторожился Тероян.

— А то, что мне все здесь знакомо. И эта винтовая лестница наверх, и круглые стены, и чучела животных. Все. Я вспоминаю. Вот, смотри! — она подошла к голове муфлона и взялась за левый рог, повернув его на себя. Одна из книжных полок отодвинулась и образовался проход, где слабо мерцал неоновый свет.

Глория вошла внутрь, и Тероян последовал за нею. Между наружной стеной и внутренней было полутораметровое пространство, а пол косо уходил вниз. Они спускались все ниже, обходя цилиндр по спирали, пока не оказались в подвальных помещениях. «Юнгов вырыл себе здесь целое бомбоубежище», подумал Тероян. С изумлением он шел вслед за Глорией, а она открывала одну комнату за другой. Столовая, кухня, комната, где стояла детская кроватка, а эта комната походила на операционную, с различными хирургическими инструментами, еще одна — где были развешаны резиновые маски чудовищ и монстров, на которые было страшно смотреть, словно они были живые и могли наброситься на них, просмотровая комната, где стоял видеомагнитофон и лежало множество кассет…

— Вот здесь, — сказала Глория. — Вот здесь я стояла… — она потерла рукой лоб, вспоминая. — Да. Я включила видео… и… — она нажала на кнопку. И они увидели, как камера наезжает на лицо мальчика, — это был Алеша, но уже изуродованный, обезображенный хирургической операцией, с застывшими от страха глазами, в которых таилась немая боль. Тероян выключил телевизор. Он был не в силах смотреть на это.

— В детстве родители называли его не Георгий, а Юра, — глухо произнес он. — И так же он называл себя потом, когда знакомился с девушками. Это он был с тобой в тот день, Глория.

У Терояна было такое ощущение, будто его тело залили гипсом. Нет, свинцом. Его окунули в серную кислоту и вырвали все внутренности. Он сжал зубы так, что они затрещали.

— Не Глория, — сказала девушка. — Нет… Сейчас. Только не Глория… Мария?

— Правильно, тебя зовут Мария, — напомнил за спиной чей-то голос. Они обернулись. На пороге стоял Юнгов, улыбался и держал в руке пистолет. — Вот видишь, стоило тебе сюда попасть, и ты начинаешь все вспоминать. Тим мог не мучиться с тобой так долго, я бы решил твою проблему за пять минут. Скоро ты вспомнишь всю свою биографию. Только жаль, — и он тяжело вздохнул, — она тебе уже больше не понадобится. Как, впрочем, и тебе, Тим. Уж извините, вы теперь люди без будущего. Но я похороню вас с почестями, не сомневайтесь. И даже Стингер будет рыдать на ваших могилах в моем саду, за компостной кучей. Вы были все время вместе — вместе и останетесь.

— Зачем ты это делал? — спросил Тероян, пропуская мимо ушей его болтовню.

— Помнишь, ты как-то сказал Карпатову, — он поделился со мной твоей версией, — что Квазимодо может калечить детей потому, что и у него самого какое-либо физическое отклонение. А в детстве был еще и какой-то разлад в семье, с родителями. Ты умный, Тим, ты догадался. Не учел только одного. Сам Квазимодо может быть физически абсолютно здоров. Но он может мстить за самого близкого ему человека.

— Сестра, — догадался Тероян.

— Да, Лариса, — усмехнулся Юнгов. — Верно. Я люблю ее больше всех на свете. И как сестру, и… чего уж теперь скрывать? И как женщину. И началось это очень давно, когда мы еще были совсем юными. А родители мои хотели расстаться, ты знаешь эту историю, слышал, наверное. Они уснули в машине, наглотавшись выхлопных газов. А если бы они разошлись, смогла бы Лара пережить эту трагедию, смогла бы понять своей маленькой головкой? Но стоило лишь присоединить трубку к салону машины и включить двигатель… Так неужели ты думаешь, что я, не пощадивший своих родителей, буду испытывать снисхождение к чужим детям, да еще из благополучных семей? — губы Юнгова дрожали, а в глазах что-то блеснуло, похожее на слезу.

— Ты сумасшедший, — произнес Тероян.

— Конечно, — согласился Юнгов. — И ты тоже. Разве нормальный человек стал бы связываться с бредущей неизвестно куда, потерявшей память девушкой? Признаться, я не думал, что ей встретишься именно ты. Что ты остановишься, посадишь ее в машину, привезешь домой и начнешь это дурацкое расследование, чтобы вернуть ей память. Какого черта тебя занесло в тот день на проселочную дорогу? Что тебе, негде было покататься? Лечил бы свой «бадахшанский синдром» где-нибудь в Ногинске. Впрочем, наверное, действительно существует судьба, — он вздохнул. — И существуют роковые стечения обстоятельств. А насчет безумия — так весь мир уже давно подвержен этой болезни. Но больше всего она поразила Россию.

— Ну продолжай, продолжай, — сказал Тероян, видя, что он замолчал.

— Что ж, послушайте напоследок. На этой безумной земле родится еще много монстров и чудовищ, которые расползутся по всему миру, на его же горе. Что до меня, то… Я просто немного увеличивал их число. Стерильная хирургическая операция, — ты не забыл, что я учился вместе с тобой в медицинском? — это уже сильный шок… потом еще один шок, связанный с ужасом… Видели мою комнату смеха? У меня еще и не то есть. Но сестра моя большая мастерица… Какие только штучки она не выдумывает. Очень смертью любит наряжаться. Впечатляет, скажу я вам. Весьма. Вон, на Марию сильно подействовало. Правда, Машенька?

— Подонок, — отозвалась она.

— Ну зачем же так грубо? Я же не хамлю? Так вот, жаль, что вы уже не успеете поглядеть на театрализованное представление моей Ларисы. Ну да ладно. О чем я? Ах, дети. Дети от всего этого лишались разума. Я ведь не убивал их? Я и Марию не убил, хотя мог это сделать. Когда я понял, что она потеряла память, я просто отпустил ее на все четыре стороны, даже подбросил до проселочной дороги. Я даже не переспал с ней, так что она может на меня не обижаться и не сверкать так своими чудесными синими глазами. И шикарным платьем снабдил, поскольку свое она изорвала от страха. Вот только кармашки не проверил в этом платье, с визитками. А платьишко-то носила девушка, которая побывала у Хашиги, — Юнгов вдруг засмеялся. — Здорово мы его кокнули, да? Ну ладно… Девушка потом пошла в склеп к Серому, ну а потом к нутриям, а платье у Серого я купил. Для Ларисы. Видишь, Машенька, сколько хозяюшек у него было. Так что носи теперь на здоровье. Впрочем, чего это я? Зачем оно тебе теперь нужно, в яме-то?

— Для тебя Серый похищал детей? — спросил Тероян.

— Когда он, а когда и я сам, с Ларой. А здорово я тебя разыграл с телефонным звонком от Квазимодо? И Олега тоже, — Юнгов снова засмеялся, а Тероян отметил, что речь его становится какой-то бессвязной, он постоянно перескакивал с одного на другое. — Помнишь, мы приехали к тебе играть в преферанс, а ты уже тогда нянчился с Машкой? Когда ты рассказал о ней, я почему-то тотчас же подумал, что эта девушка — та самая. Ну только такой идиот, как ты, мог на нее наткнуться! Пошел в комнату, поглядел, точно она. Потом стали эти дурацкие улики из сумочки разглядывать. Здорово же я потешался. Но нет худа без добра. Смотрю: моя фотография с оторванной головой и число на календаре. Я понял сразу — Серый хочет меня убить именно в этот день, наверное, он что-то наврал про меня Хашиги. И сорвать с него бабки.

— Ты и с Хашиги был знаком?

— Нет, с ним нет. Но Серый мог сказать ему, что я представляю какую-то угрозу, поскольку знаю о его ночных охотах и так далее… Честно говоря, я от Серого уже месяца три как отвернулся. Вот он и хотел отомстить. Но хорошо, что я уже был предупрежден этой оторванной фотографией. Спасибо тебе, Тим, — и Юнгов поклонился, но Тероян не успел броситься на него, поскольку пистолет вновь заплясал перед его глазами, а сам Юнгов захохотал. — Не достанешь! Не достанешь! — кричал он весело, отбивая такт ногами. Потом успокоился. Начал говорить серьезно. — На следующий день, Тим, я позвонил тебе и попросил приехать вместе с девушкой, Глорией, тьфу, Марией. Хотел здесь вас и кончить. Не получилось. Ты приехал один. А зачем тебя убивать одного? Ты мне друг. Один ты мне не нужен. И тогда я решил: пусть Тим ведет свое расследование и выходит на Серого, а там поглядим. Собственно говоря, я вас всех использовал, и тебя, и Карпатова, и Шелешева. Вы помогли мне убрать Серого. Без вас бы я до него не добрался. Ну а потом… — Юнгов вдруг нахмурился. — Сегодня печальный день, Тим. Столько смертей… Я бы выпил с тобой, да к тебе нельзя подходить близко. Ты же у нас волк, еще набросишься. Знаешь, ведь это я застрелил Олега? Там, на пустыре… Когда привез ему мальчика, когда заманил его в ловушку. И свидание Мавра с Шелешевым тоже я устроил… Какой ужасный день, Тим! Так больно… — кривляясь, Юнгов отходил все дальше к двери. — А теперь вот еще одно горе… И вас не стало… Куда ж мне теперь деваться? Прощайте, друзья! Прощай, Машенька, я был знаком с тобой всего пару дней, ты действительно приехала из Крыма, я пошлю весточку твоим родителям, я выпью сегодня ночью за ваше здоровье, тьфу опять, за ваше небытие… — пока он говорил, Тероян лихорадочно думал, как его остановить. Он понял, что сейчас Юнгов будет стрелять.

— Погоди, Жора, не радуйся, — произнес Тероян. — Скажи, когда ты приехал сюда…

— Ах, да! — перебил его Юнгов. — Совсем забыл: бомбочка в вашей машинке тоже моя. И телефончик вам отрезал потом, и на лестничке поджидал, да вы как-то хитро ускользнули…

— Это я уже понял, — отмахнулся Тероян. — Я о другом. Когда ты приехал, ты пошел сразу вниз, сюда?

— Ну конечно, — недоуменно ответил Юнгов. — Не старайся выиграть время — это не благородно.

— И ты не поднимался наверх?

— Нет, — обеспокоенно ответил Юнгов.

— А вот мы поднимались. И кое-что увидели.

— А что, что? — губы Юнгова вновь задрожали. Тероян нащупал его слабое место, куда надо бить.

— Да так, пустяки. Висит там веревка, а в веревке петля. А в петле угадай кто?

— Врешь! — свирепо выкрикнул Юнгов.

— Пойди — погляди.

— И пойду. Только не думайте, что вы сможете вырваться. Здесь железная дверь. А если ты соврал… То тебя ожидает смерть не простая, а… золотая. Готовься.

Юнгов перешагнул порог, захлопнул дверь и дважды повернул ключ. Мария бессильно опустилась на стул.

— Тим! — жалобно сказала она. — Тимофей!.. Что с нами будет?

— Спокойно. Спокойно. Спокойно, — трижды повторил Тероян, рыская но комнате. Здесь не было ничего, чем можно было бы защититься от безумца. Да и что можно сделать против пистолета. Но какой-то выход должен был быть. Должен. Какой?

— У нас в запасе две или три минуты. Может быть, чуть больше, если он заболтается со своей любимой сестричкой.

Тим остановился, глядя на видеомагнитофон, на тянувшиеся к розетке провода. Мария не спускала с него глаз.

— Тим? — с надеждой спросила она.

— Попробуем, — отозвался он.

Тероян вытащил провода из розетки, выдернул их из видеомагнитофона и перекусил, почти перегрыз тот конец, который соединялся с плеером. Получились два оголенных провода. Затем он снова вставил штепсель в розетку.

— Только бы дотянулись до двери, — пробормотал он. Оголенные провода как раз доставали до замочной скважины. Тероян держал их наготове и ждал. Вскоре за дверью послышались шаги.

— Голубки мои, вы не спите? — услышали они веселый голос Юнгова. Ваша мама пришла, молочка принесла!

Тероян ждал. Ключ вошел в замочную скважину, потом повернулся два раза и в тот же момент Тероян всунул туда оголенные провода. Раздался жуткий, какой-то трясущийся крик, и дверь заходила ходуном. Электрический ток бил и бил по Юнгову, а Тероян продолжал держать провода. И только когда они услышали стук падающего тела, Тим отбросил в сторону свое «оружие» и распахнул дверь. Скорчившийся Юнгов на полу не подавал никаких признаков жизни. Тероян нагнулся над ним, пощупал пульс — он не бился.

— Пошли, — сказал Тим Марии. — Квазимодо умер. Они побежали по той же спирали вокруг цилиндра — наверх. Выскочили в круглую комнату, уставленную чучелами, затем спустились в сад, над которым висела яркая желтая луна. Им все еще не верилось, что они спасены. Мария хотела засмеяться, но не смогла: ее душил кашель.

— Спокойно, спокойно, — сказал Тероян. Внезапно он услышал какой-то шорох за спиной и быстро обернулся, успев выставить вперед руки. Мчавшийся на него Стингер сделал высокий прыжок…

Мария пронзительно закричала. Огромный черный дог опрокинул Терояна на спину, но не достал его лица клыками, потому что руки Тима были на его горле, и он отталкивал от себя разинутую пасть, сжимая пальцы. На земле боролись два существа, боролись молча, неистово, и ценой была жизнь одного из них. Они перевернулись, покатились по дорожке, ломая лапами и ногами росшие вдоль нее цветы. Это была схватка двух равных по силе противников. Руки Терояна не отрывались от горла дога, Стингер клацал зубами, пытаясь достать до лица врага. Теперь это были два диких зверя, и один из них волк в человеческом облике. Оба они тяжело дышали, летела слюна, слышалось хрипение, треск ломаемых кустов, и казалось, что от двух сцепившихся тел в ночной воздух летят огненные искры. Мария смотрела на них, как завороженная, не в силах пошевелиться. Она не могла даже приблизиться к ним, помочь Тиму, потому что они сбили бы ее с ног, да и кто сейчас из них был Тероян, а кто — Стингер?

Во время этого поединка на крыльцо вышло еще одно существо, и Мария, услышав шаги, обернулась, похолодев от ужаса. Это существо также не принадлежало к людскому роду. Оно было одето в длинное до пят белое одеяние с капюшоном, а вместо лица выглядывала отвратительная маска смерти. В руках она держала косу, которой размахивала перед Марией. Девушка еле успела пригнуть голову, и коса срезала верхушки гладиолусов. Следующий удар пришелся в борющихся на земле врагов, и острие вонзилось в нескольких сантиметрах от головы Терояна. Но он не видел этого, не чувствовал второй опасности, не слышал вокруг себя шагов смерти. Он отдал всего себя волчьей ярости, неукротимости, жажде победить.

Мария понимала, что эта Смерть — переодетая, безумная сестра Юнгова, Лариса, но какой-то всечеловеческий инстинкт отталкивал ее, мешал приблизиться и выбить из рук косу, которой та продолжала наносить удары, метя в Терояна. Но она все же нашла в себе силы и, ухватив сзади за горло Смерть, повалила ее на землю. Коса отлетела в сторону. Смерть поползла прочь, как-то жалобно причитая, она словно бы лишилась своего символа безграничной власти. Мария поднялась с колен. И так же медленно, пошатываясь, стал подниматься Тероян. У ног его лежал мертвый, задушенный дог, вытянувшись во всю длину.

— Глория… — сказал Тим, приближаясь к девушке. — Прости, Мария… Я еще не привык к твоему имени, идем отсюда.

Что-то тяжелое, смрадное носилось в воздухе, было трудно дышать, как перед надвигающейся грозой. Луна почти сползла к ним, висела над самой крышей бомбовидного дома, заглядывая желтым глазом в сад, и свет ее лился на истерзанное, бледное лицо Тима.

— О, Боже! — произнес он, глядя на открывшуюся дверь. С крыльца спускался Юнгов, так же покачиваясь, как и Тероян. Он пошел прямо на него, размахивая кулаками, а глаза его были, как два яичных белка. Тим даже не сумел уклониться, упав на землю от второго удара. Поднявшись, он снова отлетел в сторону. Силы его были уже на исходе.

— Тим! — крикнула Мария, и он словно бы очнулся, впитал в себя какой-то заряд энергии от ее голоса. Теперь он сам бросился на Юнгова. Они дрались жестоко, неистово, падая, поднимаясь, и вновь сталкиваясь друг с другом.

— Да когда же это кончится! — простонала Мария, кусая губы. Тероян стоял около дерева, когда Юнгов, согнувшись, с разбега бросился на него, метя головой в живот. В самый последний момент Тероян откачнулся в сторону, и Юнгов, уже не сумев остановиться, не видя ничего вокруг, влетел головой в дерево. Именно в то место, где торчал острый сучок, вошедший в его темя. Он так и остался стоять в полусогнутом положении, с пораженным мозгом, обхватив последними, судорожными движениями ствол. Около его ног ползала Смерть-Лариса, хватаясь руками за колени мертвого брата. Она не кричала. Те звуки, которые она издавала, были настоящим звериным воем. Так мог выть и человек, полностью потерявший разум.

Луна опустилась совсем низко, прислушиваясь к этим радующим ее звукам. И свет ее теперь блестел на лезвии косы, лежащей неподалеку от Ларисы. Он словно бы приглашал безумную совершить последний акт саможертвоприношения, подталкивал ее к инструменту смерти.

Тим и Мария, не оборачиваясь, пошли к воротам. Ни он, ни она больше не в силах были смотреть на эту картину. Они шли, поддерживая друг друга, обнявшись, согревая души своей любовью, оставляя позади мрак смерти, подлость и злобу. Они уходили победителями. Они покидали Бермудский треугольник, который, как бы ни расползался по русской земле, никогда не сможет поглотить Россию.

Content

Трапезников Александр
Оборотень

Глава первая НЕЗНАКОМКА НА ДОРОГЕ

Глава вторая ЧЕТЫРЕ ПОЛКОВНИКА

Глава третья ВИД НА ЖИТЕЛЬСТВО

Глава четвертая РАЗВЕДКА

Глава пятая ТЕАТР ОДНОГО АКТЕРА И ДЛЯ ОДНОГО ЗРИТЕЛЯ

Глава шестая ПРОДОЛЖЕНИЕ СПЕКТАКЛЯ. В ПОИСКАХ РЕЖИССЕРА

Глава седьмая РАССЛЕДОВАНИЕ ВЕДЕТ ТЕРОЯН

Глава восьмая ВСТРЕЧА НА «СТРЕЛКЕ»

Глава девятая НОЧЬ НА ПОСТОЯЛОМ ДВОРЕ

Глава десятая СЕЗОН ОХОТЫ ОТКРЫТ

Глава одиннадцатая «БАДАХШАНСКИЙ СИНДРОМ»

Глава двенадцатая ПРОГУЛКИ ПРИ ЛУНЕ ПО СТАРОМУ КЛАДБИЩУ

Глава тринадцатая КТО В ПЛЕН ИДЕТ К ЛЮБВИ…

Глава четырнадцатая ОТВЕТНЫЙ ХОД КВАЗИМОДО

Глава пятнадцатая ОХОТА НА МЕДВЕЖЬИХ ОЗЕРАХ

Глава шестнадцатая СМЕРТЬЮ СМЕРТЬ ПОПРАВ