Андрей ТРОИЦКИЙ

КРЕСТНАЯ ДОЧЬ

Часть первая. Лишний багаж

Глава первая

Лена Панова больше не мучилась страхом и мыслями о том, куда они летят, и что случится с ней, когда самолет совершит посадку. Она решила: раз ее не убили там, на аэродроме, возле здания аэроклуба, в кромешной темноте, в самый удобный момент, когда вокруг не было ни души, значит, из этой переделки она выйдет живой.

Ясно одно: она влипла по самые уши в какую-то грязную бандитскую историю, выбраться из нее будет очень даже не просто, но надежда все-таки есть. Но теперь, когда ты ничего не можешь сделать для своего спасения, когда от тебя ничего не зависит, остается только подчиниться чужой воле и плыть дальше по течению. Перед глазами еще стоял образ человека, час назад направлявшего на нее пистолет и готового, не раздумывая, нажать на спусковой крючок, но первый острый приступ животного страха уже миновал, вернулась способность соображать и трезво оценить свои шансы.

Сидя на заднем кресле, за спиной пилота одномоторного четырехместного самолета Соката «Тобаго», она не отрывала взгляд от приборной доски. Хотелось получить ответ на самые простые вопросы, хотя бы узнать, куда и по какой надобности они летят. Стрелка магнитного компаса крутилась как сумасшедшая. Но магнитный компас самая ненадежная вещь на свете, никогда не угадаешь, на что он реагирует, почему крутится, то ли просто неисправен, то в кабине пилота, кем-то забытая, лежит сумка с гаечными ключами. Гирокомпас с заднего сидения не виден. Авиагоризонт показывает небольшой крен на левое крыло.

Поднявшись до края облаков, самолет продолжал медленно и тяжело набирать высоту, кажется, двигатель работал с перебоями, захлебывался, ему не хватало мощности. «Дворники» не успевали слизывать капли влаги с лобового стекла. Панова перевела взгляд на пилота и успокоила себя мыслью, что Зубов, сидевший за штурвалом, достаточно опытный летчик, чтобы справиться с машиной в критической ситуации. При нулевой видимости, когда через прозрачный верхний люк едва виден оранжевый маячок на вертикальном хвосте, машина продралась сквозь широкую полосу кучево-дождевых облаков, преодолела крен.

Выбравшись из этой серой непроглядной мути, поднялась еще выше, и над головой раскрылся бездонный сине-черный купол неба. Внизу за облаками больше не видно ни мелких огоньков аэродрома, ни диспетчерской вышки, зато звезды стали ближе и ярче. Двигатель, сбавив обороты, перешел с взлетного режима работы в номинальный режим, заурчал тихо и ровно. Панова перевела дух. Зубов снял наушники, переключился на громкую связь с землей.

– Тобаго, по курсу боковой самолет, – голос диспетчера донесся из динамиков, вмонтированных в верхнюю панель. – Борт номер шестьсот один. Займите эшелон ниже. Ваш эшелон две тысячи четыреста метров. Видите ли вы препятствие по курсу?

– Я – Тобаго. Борт ТМ – 57. Препятствий не вижу. Начинаю снижение.

– Тобаго, в вашем районе облачность восемь баллов. Ветер западный три метра в секунду. Температура плюс девять.

– Вас понял, – ответил Зубов.

Самолет начал медленно снижаться, пока стрелка альтиметра не установилась на отметке две тысячи четыреста. С земли еще раз передали погоду. Зубов откинулся на спинку кресла и прикурил сигарету. Сейчас у пилота работы немного, тут и новичок справиться, нужно не дергать резко штурвальную колонку, держать курс и скорость. Зубов обернулся, насмешливо посмотрел на Панову.

– Что, все еще хочется выйти? – спросил он.

– Вообще-то хочется, но не на лету, – Панова решила, что у пилота не самое плохое настроение. В его голосе слышатся человеческие нотки. И, кажется, никто не хочет выбросить ее из самолета как лишний балласт.

– Раз подвернулся такой случай, следите за моими действиями, набирайтесь опыта, – сказал Зубов. – Вы учитесь летать, кажется, уже пятый месяц и уже открыли для себя многие тайны. Чем отличается самолет от автомобиля вы, как мне кажется, уже знаете. Пилот не таксист. Ему нельзя сказать: останови здесь, я выйду. Хочешь того или нет, придется добираться до конечной остановки. Вот и вся разница.

Плоские шуточки инструктора могут довести до исступления кого угодно, но только не Панову.

– Спасибо за эту в высшей степени содержательную лекцию. Большое спасибо, – сказала она и, набравшись смелости, спросила. – Скажете, куда мы держим путь? И когда приземлимся?

Зубов промолчал. Обернулся Виктор Суханов, мужик сидевший рядом с пилотом, на переднем пассажирском месте.

– Слушайте, дамочка, вы задаете слишком много вопросов, – процедил он сквозь зубы. – Кто вы по профессии?

– Журналист.

– Сказать про себя: я журналист, все равно, что сказать про себя: я повар. Но не уточнить, где ты служишь. В рабочей столовке или в ресторане «У Максима».

– Я заведующий отделом светской хроники в газете.

Панова назвала свою газету, подписчиками которой были в основном предприниматели и биржевые спекулянты, заодно уж, для большей убедительности, вытащила из сумочки удостоверение и подержала документ перед носом собеседника. Суханов посветил фонариком и присвистнул.

– Серьезное издание. Только журналистов здесь не хватало. Вот что, дамочка, не утомляйте меня своими вопросами и риторическими замечаниями. И не заставляйте делать то, чего мне совсем не хочется делать.

И снова стал смотреть вперед. Если у близкой и реальной опасности есть запах – этот запах исходит от Суханова. Нет сомнения: свою угрозу он выполнит запросто. Своими ручищами он может свернуть ей шею и, открыв дверцу, выпихнуть обмякшее тело из самолета, с него станется. Он посмотрит вниз, проводит своим грустным взглядом женщину, улетающую в темноту, и ляпнет: «Молодая. И такая дура. Могла бы еще пожить». И навсегда забудет об этом мелком происшествии.

Несколько минут Панова прислушивалась к монотонному шуму бензинового двигателя и вертела головой, рассматривая кабину самолета. Эту машину она несколько раз видела на летном поле и в ангаре. Соката «Тобаго» – самолет французского производства, крылья расположены под фюзеляжем, просторная кабина, кожаные сидения, хороший обзор для пассажиров. Птичка покрашена бело-синий цвет, вдоль корпуса узкая красная полоска. Машина не новая, но очень ухоженная, недавно пережившая плановый ремонт и замену двигателя. Кому принадлежит эта дорогая игрушка – неизвестно.

Панова немного успокоилась, сердце билось ровно, растопырив пальцы, она убедилась, что руки не дрожат. Впереди много времени, чтобы самой разобраться, куда они летят. Она внимательно вглядывалась в небо, стараясь вычислить направление полета. Звездное небо – все равно что раскрытая книга, нужно только уметь ее читать. Вот яркая Полярная звезда, она всегда на севере, рядом Большая Медведица с ведущей звездой Альтаир. Сейчас Полярная звезда по левую руку от нее. Значит… Значит, пока Зубов держит курс на восток. Скорость сто девяносто километров.

Она перевела взгляд на приборную доску. Если набраться терпения, неотрывно наблюдать за топливомером, можно просчитать расход бензина за час. Затем разделить запас бензина на расход топлива при полете в номинальном режиме. Самолет заправлен под завязку, имеется также навигационный запас. На консолях, под плоскостями крыльев установлены дополнительные топливные баки емкостью килограммов по сто пятьдесят каждый. Но сколько топлива несет в себе сам самолет, какова емкость танков, расположенных в крыльях и центроплане? Это вопрос на засыпку. Когда Панова снова посмотрела на звезды, оказалось, что самолет изменил курс и летит строго на юг.

Как только будет израсходован бензин из резервных баков, пилот сбросит их вниз. Значит, уменьшится сопротивление, расход топлива тоже уменьшится, а скорость возрастет… И все расчеты придется начать сначала. Над этой задачей голову сломаешь. Ясно одно: путь неблизкий. Остается надеяться, что Зубов или Суханов ненароком проговорятся, назовут пункт назначения во время радиообмена с диспетчерским пунктом одного из аэродромов.

Но ультракоротковолновая радиостанция молчала.

Весь предыдущий день состоял лишь из неудач и обломов. С самого утра она носилась по коридорам одного из министерств, согласовывая и утверждая интервью с важным хреном, который запретил публикацию и пригрозил подать в суд на газету, если заранее не увидит готового текста. Вся эта беготня не имела результата, самому главному идиоту в этом кефирном заведении что-то не понравилось в статье, он сказал, что сам все исправит, перепишет и уточнит цифры. А на следующей неделе пришлет статью с курьером.

После обеда, когда Панова, вконец измотанная чиновничьей тупостью и крючкотворством, вернулась в рабочий кабинет, ее вызвал шеф-редактор Павел Ларионов, который должен вести завтрашний номер газеты. Все материалы на загонные полосы уже готовы, макет сверстан, но Ларионов, уставившись на экран компьютерного монитора, выразительно морщился, будто он только что проглотил несвежую котлету и теперь испытывал мучительные позывы тошноты.

– Это полосу ваш отдел делит с отделом культуры, – он любезно предложил Пановой стул, но на том все любезности кончились.

– Газета выйдет в воскресенье, – сказал Павел. – И люди ждут материалов, которые можно по-чи-тать. А у нас тут… Даже слова не подберу. Полная хренотень. Взгляду не за что зацепиться. От культуры две заметки о театральных премьерах плюс кинокритика, столбец о книжных новинках. От вас репортажи об открытии шикарного кабака, куда якобы съедется вся наша артистическая шобла во главе с этой безголосой сволочью… Ну, толстозадой. Еще репортаж о благотворительном аукционе для светских персонажей. Плюс фотографии, на которых те же самые морды, которые каждый день по телеку показывают. Эти хари и так всем осточертели. И теперь я хочу спросить: ну и что?

– Ну и что? – повторила Панова, понимая, куда клонит шеф-редактор. Она тосковала.

Полосы действительно бедные, читать особенно нечего. Значит, вместо ресторанного обозрения придется ставить что-то другое, но приличных репортажей в отделе нет. Корреспонденты догуливают отпуска, а светская жизнь в начале сентября еще не началась, тут полный штиль.

– Такие или почти такие полосы выходят у нас каждое воскресенье. В чем суть претензий?

– В том суть, что читать нечего. Несколько кудрявых заметок об одном и том же. Кого колышет этот долбаный кабак или аукцион? Такой газетой брезгливый человек даже задницу вытирать не станет. Не то что читать эту галиматью. Заметку об аукционе я снимаю. В ней двести восемьдесят срок. Мне нужен гвоздевой материал такого же объема, который будет держать две эти полосы. Редактор отдела культуры Дима Сысоев в отпуске. Поэтому с тебя материал. Сдашь его сегодня, а завтра, в субботу, можешь на работу не приходить. Без тебя справлюсь.

– У меня нет гвоздевого материала.

– Значит, сядь и напиши его, как ты умеешь. В своем стиле. Тему я подкину. Десять дней назад повесилась старая поэтесса. Как там ее… А, Ирина Волгина. Ты ведь хорошо ее знала по жизни. Близкое знакомство, даже дружба. Короче, опиши обстоятельства самоубийства, побольше деталей. Ну, как старуха провисела четверо суток в душной ванной комнате. Соседи ткнулись в ее клоповник, потому что через вентиляцию попахивать стало. Ни одна тварь о поэтессе не вспомнила за те четыре дня, пока она в петле болталась. Правильно?

– Правильно. Но то дела давно минувших дней.

– Десять дней – не так уж много. Ведь ты пишешь не горячую заметку на криминальную тему, а нечто другое, – Ларионов, подбирая слово, пощелкал пальцами. – Ты как бы переосмысливаешь вклад поэтессы в современную литературу и размышляешь о том, в каких сволочей все мы превратились. Позволяем заслуженному человеку с голоду пухнуть.

– Да, да, – машинально повторила Панова, понимая, что отбрыкаться от этого задания будет непросто.

– Вот видишь, – обрадовался Ларионов. – Ты со мной согласна, потому что нечем крыть. Кстати, у Волгиной была собака. И этот пес, оставаясь голодным, обглодал своей хозяйке ноги, когда та болталась на бельевой веревке. Видишь, я еще не пропил свою память. А ты всегда при случае вспоминаешь, что я слишком часто бухаю.

– Я ничего такого в жизни не говорила.

Шеф-редактор не заметил последней реплики.

– Нет, милая, я все помню, – сказал он. – Помню все детали, все разговоры. Ты об этом обязательно помяни, об обглоданных ногах. Людям подобные нюансы нравятся. То есть людям нравится, когда такие ужасные вещи случаются не с ними. О причинах, толкнувших бабу на крайний шаг, тоже напиши. Главное – побольше натурализма. Как ее вынимали из петли, кто перерезал веревку, содержание предсмертной записки. Ты справишься.

– Спасибо, блин, за доверие, – ответила Панова. – Но самоубийства – это по отделу преступности, а поэтессы – по отделу культуры. Я тут при чем? Да и предсмертной записки не нашли. Волгина была одиноким больным человеком. Ее последняя книга выходила семь лет назад. Крошечным тиражом. Ей на хлеб едва хватало. Она не нашла в себе сил жить дальше. Бороться с болезнями, одиночеством и нищетой.

– Прекрасно, чудненько. Об этом и крой. Ты ведь раньше работала в отделе преступности, не первый раз тебе писать о висельниках. И еще добавь пару слов о том, какие гады городские чиновники, позволившие поэтессе с именем, лауреату многих премий, подыхать с голоду. Впрочем, нет… О городских чиновниках ни слова. А то поссоримся с московской мэрией, а они нам сделают бяку. Арендную плату повысят или свет отрубят. Или воду отрежут. Придумают, как отыграться.

Минуту Ларионов молча затягивался сигаретой, потом шлепнул себя пол лбу ладонью.

– Вот что. Лучше напиши, что в Союзе писателей бездушные чиновники. Знали о бедственном положении Волгиной и не почесались. Сволочи такие.

– В Союзе ругать некого. Литфонд подбрасывал Волгиной на бедность. Помогали…

– Значит, мало помогали, мало подбрасывали, – шеф-редактор привстал с кресла, шлепнул по столешнице ладонью. – Мы ведь должны кого-то приложить. А Союз писателей ругать можно, хоть последними словами, потому что они нам по фигу. Они бяку не сделают. Прав таких нет.

– Паша, мне надо на аэродром, я встречаюсь с инструктором, – сказала Лена. – Этот мужик приедет издалека, обещал мне передать кое-какую литературу, эти книжки невозможно достать. Уже забили стрелку. Не хочется его подводить.

– Договорись о встрече в Москве. Какого черта тебе на аэродром пилить?

– Инструктор живет в дальнем Подмосковье. Где-то под Зарайском. Встречаемся на полдороге. Это мне нужно, не ему.

– Тогда перенеси встречу.

– Не могу. У меня экзамен по теории. Кроме того, со смертью Волгиной… Короче, есть проблемы. Я не хотела никому говорить, потому что слухи расползутся по редакции как тараканы. Обрастут самыми нелепыми домыслами. А доброжелателей у меня и без того хватает. Я помогала своему знакомому поэту, точнее редактору, который работает в одном большом издательстве, составлять антологию современных поэтов. Саше Кудрявцеву, слышал о таком? Это так, для души. Мужик почему-то думал, что Волгина давно умерла. А я принесла ему несколько стихотворений, еще не напечатанных. Издательству хорошо, а старуха будет счастлива, когда увидит в книге свои стихи.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я последний человек, который видел Волгину живой. И один из первых, кто увидел ее мертвой. За день до смерти я забрала у нее машинописные странички со стихами и в тот же день передала их Кудрявцеву. Он сказал, что надо бы еще несколько стихотворений, чтобы выбрать лучшее. Сам хотел к старухе ехать, но я ответила, что привезу. И оказалась в ее квартире через полчаса, как ее вытащили из петли. Там были соседи по лестничной клетке и я. Менты еще не успели приехать. Теперь я прохожу свидетелем. В прокуратуре почему-то заинтересовались смертью старухи. Возбуждено уголовное дело, не знаю, почему. И я в этом деле один из фигурантов.

– Никто не мешает фигуранту дела писать о покойном литераторе. Законов таких еще не придумали. И это очень хорошо, что ты все видела своими глазами. Это просто находка для газеты. Кстати, для журналиста у тебя слишком много побочных увлечений: старухи литераторши, любительская авиация. Это отвлекает тебя от работы. Ладно, это я так, к слову. Теперь иди и действуй в заданном направлении.

– Паша, избавь меня от этого…

Шеф-редактор прижал ладони к груди, изобразил на лице плаксивую гримасу.

– Лена, пожалей меня. В воскресенье мы выпустим самый дерьмовый номер за всю историю газеты. Может, ты единственный грамотный человек на всю редакцию. Сделай доброе дело.

– У меня повестка на Петровку. Я должна явиться к некоему майору Девяткину ровно в семнадцать. Неприятная личность, один раз я с ним уже виделась. Проторчала в коридоре два часа, а потом был допрос, растянувшийся аж на десять минут. И вот снова…

Панова выложила на стол мятую бумажку. Это была последняя надежда улизнуть с работы.

– Я позвоню одному из замов ГУВД, допрос перенесут, – Ларионов пробежал глазами строчки. – Или отменят. Все, иди.

Доброе дело отняло слишком много времени. Корреспонденция о поэтессе, наложившей на себя руки, была готова, когда за окном уже смеркалось. Шеф-редактор, прочитав материал и не найдя в нем жутких подробностей смерти поэтессы, обглоданных конечностей и трупных пятен, только вздохнул и сказал, что натурализма мало, зато охов, вздохов и женских соплей – через край. Попросил дописать еще пятьдесят строк и, поставив корреспонденцию на загонную полосу, отпустил Панову, заявив напоследок.

– Я разговаривал с заместителем начальника ГУВД, – и вернул повестку. – Встреча со следователем Девяткиным отложена. Но ненадолго. Он ждет тебя завтра к девяти утра. Этот мужик не любит по выходным нежиться в кроватке. Странная привычка. Не опаздывай. И паспорт не забудь. Я так понял, что менты настроены серьезно.

– Спасибо, обрадовал.

Лена заехала домой переодеться, битый час проторчала в пробке на набережной и добралась до аэродрома, когда совсем стемнело.

Охранники, дежурившие на вахте при въезде, сказали, что в летной школе сейчас никого нет, даже дежурного. И долго мусолили пропуск Пановой, передавая его из руки в руки.

– Сегодня должен дежурить инструктор Вася Анисимов, – в десятый раз объяснила Панова. – Я приехала из Москвы специально, чтобы забрать методическую литературу к зачету. Если Анисимова нет сейчас, значит, он появится позже. Разрешите, я подожду.

Старший по группе принял решение и, кисло улыбнувшись, сказал, что здесь не Шереметьево или Домодедово, порядки либеральные, курсанту летной школы можно пройти на территорию, только машину придется отогнать на служебную стоянку по эту сторону забора. Через полчаса Лена, спотыкаясь на кочковатом газоне, подошла к одноэтажному зданию на самом краю летного поля.

Темнота почти полная, здания складов и ангары совсем не видны, только вдалеке за ее спиной горели сигнальные огни взлетной полосы, и светилась вышка аэродромного диспетчерского пункта. В окна летной школы плотно закрыты, дверь заперта. Но она знала, где Анисимов оставляет ключ, когда сматывается отсюда по своим делам. Она подошла к ближнему окну, нашарила выемку между стеной и наличником.

Через десять минут Панова сидела за столом дежурного по авиационной школе «Крылья», пила кофе из пластикового стаканчика и читала записку инструктора. «Лена, я вернусь около полуночи. Если есть время и терпение, дождитесь меня. Поговорим. Если торопитесь, положите ключ на прежнее место. Книги, которые я обещал принести, в верхнем ящике. В. Анисимов».

В столе она нашла лишь засаленную колоду карт и солнцезащитные очки с треснувшим стеклом. Брошюры по основам ведения радиообмена, выпущенной мизерным тиражом для служебного пользования, и наставления об организации полетов любительской авиации, на месте не оказалось. Раритетные книженции, такие у букиниста не купишь, и зачетов в школе без них не сдашь. Еще минут пять Панова шарила по столу и тумбочкам, пока наконец не убедилась: книг нет нигде.

– Проклятье, – сказала она. – Черт бы побрал этого беспамятного козла. Жди теперь его до полуночи. Господи… Сегодня мне везет как утопленнику. Даже меньше.

Кофе не взбодрил, а нагнал тяжелую дрему. После муторного бестолкового дня бороться с сонливостью не осталось сил. Она еще четверть часа, сидя в кресле, клевала носом. А потом вспомнила, что в соседней комнате есть старый кожаный диван на пружинах. Полчаса отдыха – это все, что ей сейчас нужно. Лена заперла изнутри замок входной двери, потушила свет и, плотно прикрыла дверь в дежурку. Когда Анисимов вернется и не найдет ключа, он будет с такой силой молотить кулаками в дверь, что мертвого разбудит. Она опустила горизонтальные жалюзи, чтобы не видеть огоньков вышки, вытянувшись на диване, закрыла глаза и мгновенно провалилась темный колодец забытья, находившийся где-то на границе между сном и явью.

Привиделась покойная поэтесса, которая оживленно обсуждала с шеф-редактором подробности своей трагической кончины и требовала внести правку в статью Пановой. Шеф-редактор пытался возражать, но как-то вяло, не пафосно. Говорил тихо, жевал кашу, покашливал и все повторял «Можно попробовать по-другому» и почему-то называл покойную поэтессу «командиром». «Тут надо делать, а не пробовать», – сердилась Волгина, она говорила сиплым простуженным голосом. «Можно попробовать, – тупо повторил шеф-редактор и подвел черту под беседой. – Впрочем, как скажешь, командир. Тебе, в конце концов, виднее».

Панова открыла глаза, но не увидела ничего кроме непроглядной темноты.

– Тебе виднее, командир.

Короткая фраза повисла в воздухе. Панова тряхнула головой, старясь вспомнить, где она находится и как сюда попала. Привстав, заглянула за спинку дивана: из-под двери, ведущей в дежурку, пробивалась тусклая полоска света. Значит, голоса ей не приснились. Через минуту сонную одурь как рукой сняло.

– Взрывчатка и оружие уже на борту, – приятный баритончик показался знакомым. – И все остальное тоже. Груза по минимуму.

Голоса сделались тише, собеседники отошли подальше от двери, в глубину комнаты. Приподняв руку, Панова глянула на святящиеся стрелки часов: четверть второго ночи. Долго же она спала. Значит, Вася Анисимов снова обманул, так и не явился в назначенное время. Теперь Панова не разбирала разговора за дверью, лишь отдельные слова. Она надела ботинки из нубука и легкий пиджак, поднялась на ноги, стараясь не издать ни звука, но пружины старого дивана предательски зазвенели, под ногой скрипнула рассохшаяся половица. Панова застыла на месте, не зная, что делать дальше. В соседней комнате этих звуков не услышали, двое мужчин, продолжали говорить.

Глазами испуганной лошади Панова озиралась по темным углам комнаты, но ничего не видела, кроме той полоски света под дверью. Нащупав сумочку, повесила на плечо ремешок, подтянула джинсы. Только сейчас она окончательно проснулась, снова обрела способность соображать и действовать. «Оружие и взрывчатка, – стучало в голове. – Взрывчатка и оружие». Крадучись, она подошла к двери, прижав ухо к косяку. Лена не могла вспомнить имя того мужика, говорившего приятным баритончиком, но его собеседника узнала быстро: старший инструктор авиационной школы «Крылья» Леонид Иванович Зубов.

Судя по звукам, кто-то из мужчин чирикал мелом по доске, что-то рисовал или писал.

– Если верить военной карте, тут проходит русло высохшей реки, а здесь дно высохшего озера, – говорил Зубов. – Хорошее место для посадки. Но если ветер поднимет песок, сесть будет трудно. Ранней осенью там начинает дуть восточный ветер. Эта бодяга может продолжаться сутками. Мы ничего не увидим кроме летящего песка. Справа и слева от высохшей реки склоны холмов. Короче, место – не подарок. Но ничего лучшего поблизости нет.

– Будем надеяться на хорошую погоду, – ответил собеседник.

– Мы выдвигаемся сюда, – Зубов царапнул мелом по доске и поставил точку. – Вот здесь среди холмов проходит единственная дорога. А вкруг одни овраги. Разминуться с нашими друзьями, – слово друзья он произнес презрительно, словно плюнул на пол, – разминуться с ними мы не сможем. Останется подождать немного и… И порядок. Время на подготовку должно остаться. Что у нас с оружием?

– В принципе, есть все, что я заказывал…

Панова еще сильнее вжалась ухом в дверной косяк, она ловила каждое слово. Но по мере того, как суть разговора становилась более или менее понятной, вернулся страх, снова сжавший душу. Если мужчины, закончив разговор, войдут сюда, в соседнюю комнату, лицом к лицу столкнуться с ней… Нет, об этом даже подумать страшно.

Отступив от двери, Панова осторожно шагнула в сторону, дождалась, когда глаза привыкнут к темноте. Спрятаться в комнате негде, здесь нет встроенных шкафов. Нет ничего кроме продавленных кресел, скрипучего дивана и стенных полок, забитых какой-то макулатурой. Теперь она скорее угадывала чем видела абрис окна, жалюзи опущены не до конца, на белый подоконник падает далекий свет диспетчерской вышки, издали напоминающей старый маяк, увешанный гирляндами разноцветных лампочек.

Выставив руки вперед, чтобы не натолкнуться на препятствие, Панова подошла к подоконнику. Нашарив веревку жалюзи, потянула ее наверх, в комнате стало светлее. Она перевела дух, убедилась, что верхний шпингалет опущен, дернула нижний шпингалет. Полдела сделано. Остается опустить ручку окна, толкнуть раму, аккуратно перебросить одну ногу через подоконник. И что есть духу рвануть в темноту летного поля. Она опустила ручку, толкнула раму двумя руками, но та не сдвинулась ни на миллиметр. Летом здесь делали косметический ремонт, кое-как повазюкали краской по окну, эмаль засохла, прихватив раму к переплету окна.

– Черт, – прошептала Панова. – Черт бы вас всех…

Она налегла на раму плечом, рама, сухо затрещала, чуть сдвинулась с места, сверху на подоконник посыпались мелкие чешуйки краски. Тишина такая, что слышно, как о стекло бьется муха. Еще одно усилие и окно распахнется. Панова набрала в грудь побольше воздуха, уперлась ногами в пол, а плечом в оконную раму. Но тут за ее спиной скрипнула дверь, вспыхнул верхний свет.

Глава вторая

На пороге стол старший инструктор Леонид Зубов и еще один персонаж. Кажется, его звали Виктор Суханов. Лена помнила его с того дня, когда впервые увидела. Высокий красивый мужик в потертой кожанке, вытянутое лицо, коротко стриженные темно-русые волосы, прямой нос. И большие серые глаза, в которых навсегда застыли невыразимые грусть и тоска. Романтический образ стопроцентного героя, разочарованного в жизни и себе самом.

В авиационной школе этот тип появлялся пару раз в неделю. Панова точно знала, что допуска к полетам он не имел, числился внештатным инструктором. Чем проштрафился Суханов, то ли нахватал нарушений в пилотское свидетельство и был отстранен от полетов, то ли на земле совершил какой-то неспортивный поступок, не догадаешься.

Сейчас от того романтического образа следа не осталось. В левой полусогнутой руке Суханов держал пистолет, направив стол на Панову. Лицо напряженное, глаза сузились в злом прищуре, на скулах перекатываются желваки. Он был очень сердит и не скрывал этого.

– Эй, дамочка, вы, кажется, хотите выйти на воздух? – Суханов не опустил ствол, пока не убедился, что в комнате больше никого нет. – Дверь в другом месте. Не здесь.

Панова подумала, что этот тип пустит ей пулю между глаз, не раздумывая, не испытывая никаких душевных колебаний и мук совести. Прихлопнет как муху, хладнокровно и расчетливо избавится от тела. Закопает в лесополосе или сожжет в бочке с соляркой. Отгонит со стоянки машину, бросит ее где-нибудь на лесной дороге и, сунув в бензобак тряпку, подпалит. А потом неторопливо уйдет и забудет обо всем.

– Я только хотела, – начала Панова. Как глупо, она даже не придумала ни одного убедительного слова в свое оправдание. – Я ждала своего инструктора. И задремала на диване. Услышала ваши голоса и…

– Что ты услышала? Конкретнее?

– Ничего такого. Я не прислушивалась. Кто-то разговаривает и все.

– Вы оказались настолько деликатны, что решили выйти в окно, – продолжил Суханов. – Чтобы не мешать чужому разговору.

Панова силилась придумать какую-то спасительную фразу, короткий монолог, который убедит этих людей в том, что она не слышала ни слова из их разговора, а если и слышала, то с перепугу все забыла. Но спасительных слов не нашлось. Суханов, сунув пистолет под ремень, сделал несколько шагов вперед, сорвал с плеча сумочку, расстегнув клапан, внимательно осмотрел ее содержимое и положил сумку на подоконник. Отступив на прежнее место, посмотрел в глаза Зубову. Панова поняла, что в эту самую секунду решается ее судьба, точнее, ее судьба уже решена, за несколько коротких секунд, с того самого мгновения, когда свет в комнате загорелся, Зубов уже принял какое-то решение. Суханов вытащил пистолет из-под ремня, оглянулся на Лену и снова заглянул в глазу Зубову.

– Нет, – сказал Зубов, отвечая на так и не прозвучавший вопрос. – Нет. Мы возьмем ее собой.

– Но, командир…

– Мы возьмем ее на борт, – твердо повторил Зубов.

– Это же похищение, – проблеяла Панова. – Вы ответите…

– Заткнись, сука, – Суханов посмотрел на нее с такой лютой злобой, что от страха кожа на спине пошла пупырышками, на лбу выступили капли холодного пота. – Будешь открывать пасть, когда тебя спросят. Но не чаще.

– Я пошел к самолету, – сказал Зубов. – Вылет через двадцать минут. Подходите, когда я запущу двигатель.

Он вышел из комнаты. Панова видела через окно фигуру инструктора. Повесив на плечи две огромные сумки, ссутулившись под их тяжестью, он уходил в темноту летного поля. Следующие двадцать минут она провела в компании своего похитителя, неподвижно просидела на стуле в дежурке, положив ладони на коленки. Это были долгие томительные минуты. Дважды она пыталась о чем-то просить своего похитителя, лепетала что-то бессмысленное и унизительное для себя, но тот не произнес ни слова в ответ. Взглянув на часы, сказал:

– Сейчас мы выйдем на поле. Я не стану связывать тебе руки или затыкать твою пасть своими грязными носками. Ничего такого. Но ты должна знать: я стреляю без промаха. В темноте, на звук. Даже с закрытыми глазами я тебя прикончу, если ломанешься в сторону. Это не пустая угроза, так оно и будет. Теперь пошли.

Помертвев душой, на дрожащих от страха ногах, Панова вышла на воздух, остановилась, дожидаясь, когда Суханов погасит свет и справится с замком. Возможно, в другое время при других обстоятельствах она и попыталась бежать в спасительную темноту летного поля, но сейчас, когда страх парализовал все ее существо, мысль о побеге казалась несуразной и дикой. Суханов подтолкнул ее ладонью в спину, придавая движению правильное направление.

Минут через десять они оказались в районе складов в так называемом «кармане», на стоянке, примыкавшей к одной из взлетно-посадочных полос, где, готовый к старту, прогревал двигатель легкий низко фюзеляжный самолет с включенными импульсными маяками и бортовыми огнями на крыльях, на хвосте светился оранжевый маячок. Пановой пришлось вскарабкаться на крыло, сделав несколько неуверенных шагов по его плоскости, протиснуться в кабину на заднее сидение, рассчитанное на двух пассажиров. Суханов устроился впереди, рядом с пилотом, закрыл дверцу, бросил себе под ноги небольшую спортивную сумку. Сидевший за штурвалом Зубов обернулся назад, насмешливо глянул на пассажирку и, потушив свет в кабине, приказал всем пристегнуться ремнями к креслам. Он нажал кнопку громкой связи переговорного устройства ультракоротковолновой радиостанции.

– Самолет Тобаго борт ТМ – 57 находится на стоянке номер шесть в районе грузового склада, – сказал он. – Готов к учебно-тренировочному полету. Разрешите запуск?

– Запуск разрешается, – голос диспетчера казался глухим, будто он только что встал с постели, но еще не успел проснуться.

– Диспетчер руления, борт Тобаго. Разрешите вырулить на старт?

– Со стоянки номер шесть, зона грузового склада, рулите на первую дорожку.

Самолет медленно тронулся с места, выруливая на первую дорожку, подсвеченную огнями, и остановился.

– Перейдите на частоту старта, – сказал диспетчер и зевнул.

– Понял, – ответил Зубов, переключив радиостанцию на другую частоту. – Разрешите занять исполнительный старт?

– Исполнительный старт занять разрешаю.

– Разрешите взлет с ходу?

– Взлет с ходу разрешаю, – ответил диспетчер.

Зубов нацепил наушники с микрофоном, двигатель заработал на высоких оборотах, самолет тронулся с места, резво побежал, ускоряя ход, по взлетной полосе. Легко оторвался от бетона, нос самолета задрался кверху. Панова смотрела вниз, огоньки аэродрома становились все меньше, они быстро превратились в крошечных светлячков, разбросанных в темном пространстве ночи. На шпиле диспетчерского пункта мерцал голубоватым светом сигнальный маяк. Через минуту Зубов заложил вираж, крыло самолета закрыло панораму взлетного поля. И Панова, не имевшая представления о ночных полетах, снова испытала приступ страха и одиночества.

– Я Тобаго, – сказал Зубов. – Взлет произвел.

– Займите правым разворотом высоту шестьсот метров, – ответил диспетчер. – Счастливого пути, Леня.

Хотелось закрыть лицо ладонями и разрыдаться. Зубов, набрав высоту, стал терзать рацию, переходя с радиочастоты старта на частоту круга, о чем-то переговаривался с диспетчером, но сейчас за ревом двигателя, слов было уже не понять.

Самолет совершил посадку на каком-то захолустном аэродроме под Волгоградом. Вырулив на стоянку, Зубов заглушил двигатель и, захватив с собой какие-то бумаги, зашагал к одноэтажному деревянному домику на краю поля, напоминающему дровяной сарай с окнами. Через полчаса к Тобаго подогнали бензозаправщик, два смурных мужика в промасленных робах заполнили танки горючим и укатили прочь. Ветер гонял по полю клубы пыли и песок. С места Пановой были видны два транспортника АН-2 с зачехленными моторными отсеками и стоявший в стороне от них «пузатик» ЯК-40. Наверное, эти самолеты, которым место в музее раритетов, не поднимались в воздух целую вечность. Между самолетами, гоняясь за голубями, бегала худая дворняга.

Панова стянула с себя светлый хлопковый пиджак, расстегнула две верхних пуговички кофты, но легче не стало. Над аэродромом висело знойное марево, насколько хватало глаз, вокруг стелилась ровная, как бильярдный стол, степь, заросшая желтой выгоревшей под солнцем травой и мелким кустарником. На небе ни облачка, а солнце, поднимавшееся над степью, обещало бесконечный жаркий день. Изнемогая от жары, Суханов приоткрыл дверцу и, прикурив сигарету, стряхивал пепел на обшивку крыла из дюралюминия.

– Сейчас мы обратно полетим? – робко спросила Панова.

– Если вы знаете ответ, зачем задаете вопрос, – не поворачивая головы, ответил Суханов и выбросил окурок. – Или задавать тупые бессмысленные вопросы – ваша профессия?

– Я не знаю ответа. Поэтому и спрашиваю.

– Вы слышали разговор в дежурке. Испугавшись, пытались сбежать через окно. А теперь говорите, что ничего не знаете о наших планах.

– Из вашего разговора я ни черта не поняла, – выпалила Панова и удивилась своей храбрости. – Вы с Зубовым что-то замышляете. Но что именно, сам черт не знает.

Обрывая разговор, Суханов лишь раздраженно махнул рукой и опустил зеленую шторку-светофильтр, чтобы солнце не слепило глаза. Тратить лишние слова ему не хотелось. Панова до боли сжала кулаки. В эту минуту она была готова что есть силы вмазать по шее этого придурка, наотмашь, справа и слева. Чтобы до него дошло: рядом сидит образованная современная женщина, а не трамвайное быдло. И разговаривать с ней надо, как с человеком.

– Слушайте вы…

Панова не закончила фразу. Суханов обернулся и посмотрел на нее так, что спорить расхотелось. Наверное, так смотрят на еще живого мотылька, пришпиленного булавкой к стене. Мотылек машет крыльями, сбивая с себя пыльцу, он хочет улететь подальше от гибели, он хочет свободы, но не судьба. В серых глазах ее похитителя не было ни жалости, ни сострадания, только мрачная решимость и все та же невыразимая словами тоска.

– Дамочка, вы до сих пор живы только по недоразумению, – спокойно сказал Суханов. – И это недоразумение я готов исправить.

И прикурил новую сигарету. Панова раскрыла сумочку, сунула в рот мятную таблетку, пахнувшую не свежестью, а какой-то химией, кажется, стиральным порошком.

– У вас воды нет? – спросила она. – Хоть глотка.

– Есть вода. Но если захотите отлить, придется мочиться под себя.

Наклонившись, он достал из сумки пластиковую бутылку минералки, свинтил крышку и через плечо передал воду Пановой. Еще через полчаса появился Зубов. Он занял кресло пилота, захлопнул дверцу и, нажав кнопку запуска двигателя, глянул на Лену.

– Я смотрю, вы тут без меня подружились, – усмехнулся он. – Это хорошо. Я за дружбу двумя руками. И ногами.

– Да, крепко подружились, – ответила Лена. Ей хотелось заплакать.

Когда взлетели и взлетная дорожка, прочерченная по траве покрышками самолетов, занавешенная клубами желтой пыли, осталась далеко внизу, самолет стал медленно карабкаться вверх, движок работал с перегрузкой. На высоте полторы тысячи метров выяснилось, что эшелон занят впереди летящим самолетом, Зубову пришлось сделать круг над летным полем, чтобы пропустить огромный пассажирский лайнер, заходивший на посадку в главный аэропорт Волгограда. Закончив вираж, он переключил рацию на частоту сто двадцать три и четыре десятых мегагерца, снял наушники, включил громкую связь. С земли передавали сводку погоды: ветер два балла северо-восточный, облачность три балла, хорошая видимость, местами дожди.

– Я – Тобаго. Пункт пролета Волгоград, – ответил Зубов на запрос диспетчера. – Время – восемь часов сорок пять минут. Высота тысяча двести метров. Путевая приборная скорость двести километров.

Панова расстегнула ремни. Через верхний прозрачный люк она видела, как над ними где-то очень высоко, за границей стратосферы, прошел боевой истребитель. На синем куполе неба он оставил белую царапину и пропал. Стрелка магнитного компаса перестала вращаться, указав направление полета: юго-восток. Значит, они не возвращаются в Москву, а летят дальше, по маршруту, который известен только Зубову и этому отвратительному типу, что сидит рядом с пилотом.

Панова, смертельно уставшая от ночных волнений и страхов, смотрела вниз. Самолет, тихо покачиваясь от бокового ветра, плыл между землей и прозрачными слоистыми облаками. С высоты четко виден причудливый рисунок дорог, ярко желто жнивье на полях, полосы лесопосадок, зеленое озеро и одинокая белая церквушка у края погоста. Лена закрыла глаза, пытаясь задремать, но сон не брал. Солнце нагрело кабину, жара как в парилке, но Зубов почему-то не включал кондиционер. Когда дышать стало нечем, он догадался приоткрыть вентиляционный люк вверху. Струя прохладного чистого воздуха, ворвавшись в кабину, обдувала плечи и голову, и стало легче.

– Витя, мы проходим Ахтубинск эшелоном тысяча сто, – громко сказал Зубов, покрывая своим голосом шум винта и мотора. – Что дальше?

Суханов, раскрыв планшет, расстелил на коленях военную карту.

– По компасу должно быть сто тридцать, – Суханов постучал ногтем по стеклу магнитного компаса. – Странно, командир…

– Плевать я хотел на этот компас, – прокричал в ответ Зубов. – Своему чутью я верю больше, чем этому дерьму.

Дальнейших переговоров Панова не слышала. Пилот и Суханов надели наушники с микрофонами и стали вести беседу через самолетное переговорное устройство. Дальше произошло необъяснимое. Зубов выключил радиостанцию, затем бортовой аэронавигационный огнь и маячки. Он плавно отжал штурвал от себя, надавив на педаль, завалил самолет в левый крен. Потянул рукоятку управления двигателем, медленно сбрасывая обороты.

Самолет клюнул носом, медленно пошел вниз, одновременно снижая скорость. Панова почувствовала первый приступ головокружения и кислую тошноту, быстро подкатившую к самому горлу. Руки и голова налились тяжестью, а перед глазами поплыли оранжевые головастики с тонкими хвостиками, уши словно ватой заложило. Суханов, угадав состояние и ход мыслей Пановой, обернулся, сунул ей в руку скомканный пластиковый пакет.

– Если будешь блевать, не забрызгай кабину, – крикнул он. – И меня заодно.

Расстегнув сумочку, Лена сунула под язык мятную таблетку, но отвратительный химический привкус вызвал новый приступ тошноты. Зубов выровнял крен, снизил скорость до ста двадцати километров. Теперь они летели так низко, что можно легко разглядеть брошенную на землю пустую пачку из-под сигарет. Если верить альтиметру, они идут на высоте шестидесяти пяти метров, но верить ему нельзя. Данные прибора выставлены на аэродроме под Москвой, там было совсем другое атмосферное давление. Значит, и высота самолета сейчас совсем другая. Панова, гордившаяся своим глазомером, посмотрела вниз, испытав новый приступ головокружения. Сорок метров над землей, даже тридцать, – и тех не наберется.

– Эй, – набрав в легкие побольше воздуха, крикнула Панова, тронув за плечо Зубова. – Вы что, забыли? Нам нужно выйти на связь с диспетчером.

Ее голоса никто не услышал, пилот на секунду повернул голову назад, что-то промычал в микрофон и снова отвернулся. Панова, стараясь воскресить в памяти основы теоретической подготовки в авиационной школе, с трудом вспомнила несколько прописных истин. Небо над Россией контролируют военные, но для их радаров и локаторов трудно доступен объект, летящий на малой высоте с низкой скоростью. Стало быть, Зубов хочет, чтобы вояки и наземные диспетчерские службы потеряли Тобаго из вида. Но зачем, для какой цели ему это нужно? Что же он задумал?

В следующую минуту она испытала новый приступ головокружения, тошноты и животного страха: самолет снизился еще метров на десять-пятнадцать. Так низко над землей она еще никогда не летала. Панова раздвинула ноги в стороны, раскрыла пластиковый пакет и пригнулась к коленям.

Майор убойного отдела Юрий Иванович Девяткин переворачивал страницы газет, купленных по дороге на службу, и нетерпеливо поглядывал на часы. Ему не нравилось, когда свидетели, вызванные повесткой, опаздывают на допрос. Он думал о том, что сегодня суббота, сентябрь еще хранит тепло ушедшего лета, а он, как последний гад, парится в казенном кабинете, хотя знает сто один способ провести время с пользой и в свое удовольствие.

Эта Елена Панова еще та штучка, со связями. Должна была явиться сюда еще вчера вечером, но каким-то макаром, пользуясь своими журналистскими связями, сумела связаться по телефону с самим заместителем начальника ГУВД и перенести допрос на субботу. Девяткину не нравилось, когда свидетели откалывают такие номера, действуют через его голову, а майора ставят перед фактом. В девять с четвертью он добрался до статьи за подписью Пановой, где она пафосно расписывала заслуги покойной поэтессы Ирины Владимировны Волгиной перед современной литературой и рассказывала о последних годах ее жизни, проведенных в нищете и забвении. Не дочитав материал до конца, Девяткин скомкал газету.

С чего эта журналистка вдруг накропала эту заметку? Специально, чтобы Девяткину кровь попортить? Ведь газеты не только он читает, их иногда и начальство просматривает. Понедельник наверняка начнется с вопроса начальника следственной части: «Ну, как там у нас на поэтическом фронте? Какие новости? Что, совсем ничего? Ты потерял свидетеля?»

Он поднял трубку и набрал номер домашнего телефона журналистки, трубку не сняли даже после двадцатого гудка. Мобильник оказался вне зоны досягаемости.

– Очень мило, – сказал вслух Девяткин и на минуту задумался: не бегать же самому, задрав штаны за этой чертовой бабой. По служебной линии он вызвал в кабинет лейтенанта Диму Жукова. Если эта Панова хотела рассердить всерьез, вывести из себя Девяткина, то она своего добилась.

Раскрыв папку розыскного дела, Девяткин записан на листке пару адресов, по которым может появиться Панова, ее телефоны и координаты редакции. И коротко изложил инструкции оперуполномоченному.

– Найди эту, – Девяткин хотел выругаться, но сдержался. – Найди эту особь и доставь ее сюда. В срочном порядке. Внизу служебная машина. Если эта… Короче, если эта баба станет активно возражать, можешь с ней особо не церемониться, по моим прикидкам, она замешена в убийстве. Водила тебе поможет. Только не перестарайся. Чтобы без синяков на видных местах. У Пановой есть связи. Будем потом отписываться целый месяц.

Отпустив Жукова, Девяткин решил, что раз уж не в субботу не суждено отдохнуть, то можно немного поработать. Пошуровал в сейфе, вытащил дело некоего Василия Полипова и через полчаса уже сидел в другом следственном кабинете, темном и сыром, расположенном в цокольном этаже. Через подвальное окошко, заложенное стеклянными блоками и забранное намордником, свет едва пробивался, будто на дворе не солнечное утро, а ненастный вечер. В ожидании задержанного, Девяткин перелистывал тощую книжку со стихами покойной поэтессы, под названием «Все начинается с любви». Пробежал глазами несколько четверостиший и решил – ерунда, бабье рукоделие. И стал баловаться настольной лампой, включая и выключая свет, и ставить крестики на чистом листе бумаге, вспоминая обстоятельства кончины Волгиной.

Следов насильственной смерти на теле не обнаружено, дверь не взломана, обстановка комнаты не нарушена. Но, по словам младшей, сестры поэтессы, из квартиры исчезли старинные ювелирные изделия, опись которых подшили к делу. Побрякушки тянут на круглую сумму. Одних крупных камешков от полутора каратов каждый, набирается около тридцати штук. Приблизительную стоимость похищенного определить затруднительно. Вот тебе и нищая старушка в латаных чулочках с копеечной пенсией. Волгина редкая жадина и скряга, она поскупилась абонировать ячейку для хранения золота или просто не доверяла банкам. Короче, мотив есть. Можно только удивляться, как бабка, сидя на драгоценностях, зашитых в ветхий матрас, так долго прожила. Почему в ее жизни раньше не появился какой-нибудь Родя Раскольников с огромным топором.

В образцах тканей Волгиной, взятых на исследование, судебные медики обнаружили следы солей цианисто-водородной кислоты, точнее, цианистого натрия. Смертельная доза этой отравы ноль шесть сотых грамма. Неизвестный гость угостил бабку куском торта или пирожным, следы крошек с микрочастицами яда обнаружены в помойном ведре. Затем убийца стал свидетелем агонии Волгиной, в течение нескольких минут наблюдал, как она умирает от удушья. Не теряя времени, привязал бельевую веревку к трубе в ванной комнате, завязал скользящую петлю. Волгина была еще жива, когда петля затянулась на шее. Это следует из результатов вскрытия. Закончив дело, преступник аккуратно стер пальцы салфеткой и смылся.

Расчет убийцы был прост и точен. Смертью старух и стариков никто не занимается, вскрытия не делают, разве что по заявлению родственников. Соли цианитов не выводятся из организма и не разлагаются, но и это не проблема. Бабку закопают и дело с концом. Но на этот раз машина правосудия дала сбой.

Из РУВД дело перекинули на Петровку, в убойный отдел. Девяткин, просмотрев материалы, решил, что тут возни немного. Ясно, Волгину кончил кто-то из ее родственников или близких знакомых, которых заели финансовые проблемы. Круг подозреваемых – узкий, Волгина, мнительная и боязливая, не подпускала к себе посторонних людей, с соседями дружбу не водила, слыла замкнутым человеком. Чтобы размотать дело требуется три-четыре дня, от силы неделя, не больше. И вот тебе на: важного свидетеля приходится с фонарями искать по всему городу.

Когда в коридоре послышались шага конвойных, Девяткин пригладил волосы, надел очки с простыми стеклами, поправил узел галстука и сдвинул на угол стола книжку стихов. В своем скромном костюме и этих бутафорских очках он напоминал учителя пения из средней школы. Он третий раз проводит допрос Василия Полипова, поэтому успел вжиться в роль доброго сердечного следователя, в жилетку которого так и хочется поплакаться.

Подозреваемый, присев на краешек табурета, сжал ладони замком и уставился в бетонную стену. Девяткин, наблюдая за ним, решил, что Полипов почти дозрел до признательных показаний, чтобы облегчить душу, остается сделать последний шаг.

Милицейский патруль взял этого приятеля с дымящимся пистолетом в руке. Вместе с двумя дружками он пытался угнать с платной стоянки очень дорогую тачку. Но охранник, отлучившейся к своей знакомой, жившей неподалеку, вернулся раньше обычного. Сдуру вступил с бандитами в потасовку и получил три пули в живот. Мокруха – это против правил Полипова, профессионального угонщика иномарок, но в тот раз выбора у него не было. Охранник уже передернул затвор помпового ружья. После убийства подельники успели разбежаться, а Полипов выбрал не ту дорогу и наткнулся на ментов. Теперь он утверждает, что действовал один. Понимает: разбой в составе группы – это другая статья и другой срок. Но назвать имена все равно придется.

Девяткин угостил подозреваемого сигаретой и поймал на книжке стихов его насмешливый взгляд.

– А ты, Вася, решил, что следователи только Уголовный кодекс штудируют? Как видишь, и до стихов руки доходят. Вот перечитываю и душой отдыхаю. Проникновенные строки: все начинается с любви… Звучит, а?

– Звучит, – ответил подозреваемый.

Неожиданно он ссутулился, опустив плечи, как-то осел на табурете и, шмыгнув носом, размазал по щеке выкатившуюся слезу. Сегодня он не вспоминал и об адвокате, ни о своих гражданских правах. Повернув к следователю свою морду, распухшую от побоев, начал без остановки шпарить о последних трех сутках, проведенных в камере следственного изолятора, находившегося во внутреннем дворе комплекса зданий ГУВД на Петровке.

Соседями по четырехместному боксу оказались два бессловесных мужика, мокрушника, и здоровенный, как сейф, молодой отморозок то ли по кличке, то ли по имени Кныш. Это настоящий садист, которому давно пора намазать зеленкой лоб. И прислонить к теплой стенке. Потому что такие фокусы разве что в гестапо выделывали.

– Только и слышишь от него: сними с меня кроссовки, – забыв о сигарете, тараторил Полипов. – Через пять минут: надень кроссовки. Помаши газетой – ему жарко. И все время бьет смертным боем. Придушит меня и сидит лыбится, пока я на полу корчусь… И норовит по голове ударить. А у меня голова и так… Слабое место.

– Да, голову беречь надо, – рассеяно отозвался Девятки, кажется, витавший в облаках. – Одного моего знакомого, профессора астрофизики, жена во время ссоры ударила сковородкой по голове. Думали, это всего лишь синяк, а это – трагедия жизни большого ученого. Теперь он раздает рекламные листовки у метро. На большее не годится.

– И я этому гаду говорю: хоть по репе не бей. А он… Сука, тварь такая. Нарочно…

– Странно, никаких замечаний в журнале нет, – рассеяно ответил Девяткин. – Я специально посмотрел, потому что ты и в прошлый раз жаловался. И Кныш, вроде, парень смирный.

– Что там в журнале смотреть, вы на меня посмотрите. Хотите рубаху и штаны сниму? На мне живого места не осталось. Я ведь не сам себе три зуба выбил и бока намял. Я пикнуть в камере не могу. У него руки, как мои ноги. А шея как у колхозного бугая. А за щекой он прячет бритвенное лезвие. Умоляю: переведите меня в другую камеру или отправьте в Бутырку или в Матросскую тишину.

– Хорошо, я проверю, – Девяткин что-то чиркнул на листке. – Если Кныша заметят… Нет, лучше я с ним сам строго поговорю. Чтобы руки не распускал.

– Тогда он меня точно на куски порвет, – вздохнув, Полипов с сомнением посмотрел на следователя: кажется, этот тип не сумет строго поговорить с собственной бабой. Сопля на заборе, а не следак. И угораздило на такого попасть.

– Не порвет, – успокоил Девяткин и, неторопливо разворачивая бланки протокола допроса, выдал домашнюю заготовку. – Кстати, тебе не Кныша надо бояться. По иронии судьбы в соседней камере оказался некий Нико Гендзехадзе, – следователь выдержал паузу, чтобы слова дошли до самого сердца Полипова. – Да, да… Тот самый грузинский авторитет, у которого ты по незнанию пять лет назад угнал его любимую тачку. Дорогущая была… Сейчас он еще не в курсе, что вы соседи. Но скоро узнает, в тюрьме, сам знаешь, тайн не бывает. Вот тогда жди неприятностей.

– Слух еще на воле прошел. Того грузина будто бы утопили.

– А ты больше верь болтовне.

– Пожалуйста, – слезы снова покатились из глаз Полипова. И так быстро, что он не успевал их вытирать. – Кныш обещал сегодня ночью меня пописать… Сказал: бля буду, до утра не допыхтишь. Ему ведь по хрену, на нем четыре жмура висят. Одним больше – не важно. Так и так – до гроба на зоне гнить. Теперь я понял: он действует по заданию этого урода Гендзехадзе. Он меня порежет, а на зоне ему грев обеспечат. Теперь я все понял… Так и есть…

Полипов давился слезами.

– Ладно, постараюсь что-нибудь придумать, – сжалился Девяткин. – Но перевод в Бутырку обещаю только через недельку, не раньше. Сейчас с перевозкой проблемы. Такие дела… Но выход есть. Ты делаешь чистосердечное признание, письменно излагаешь все обстоятельства того вечера. Все как было. Подробно. С именами, фамилиями… А я сегодня же избавлю тебя от Кныша и Гендзехадзе.

Полипов хлопал глазами и вытирал нос ладонью.

– Ну, твой ход? – сказал Девяткин.

Полипов живо представил себе литые кулаки Кныша. Бритвенное лезвие, зажатое между пальцами. И еще представил себя, больного, с лицом, исполосованным бритвой, обезображенного жестокими побоями. Он стоял у метро и совал рекламные листовки в руки прохожих, люди шарахались по сторонам, брезгливо морщились и отводили взгляды. Жить дальше почему-то расхотелось.

– Ну, мыслитель? – поторопил следователь. – Чего надумал?

Глава третья

Положив перед Полиповым листки чистой бумаги и вызвав дежурного офицера, Девяткин поднялся наверх. Неторопливо пообедал в столовой, завернул к приятелю в хозяйственное управление, чтобы взять реванш за вчерашний проигрыш шахматной партии. Когда начало смеркаться, вернулся в рабочий кабинет, перед дверью уже топтался лейтенант Жуков. Новости, которые он принес в клюве, заставили Девяткина надолго задуматься.

Елена Панова ушла с работы без четверти шесть вечера, по словам шеф-редактора она отправилась на встречу с каким-то летчиком инструктором, свидание назначили на один из подмосковных аэродромов, где его подчиненная проходит обучение в летной школе «Крылья». Ушлая соседка по площадке видела Панову вчерашним вечером, когда та ненадолго заскочила в квартиру, что в районе Парка Горького. А потом села в родстер БМВ и куда-то укатила. Очень спешила, видно, к мужику опаздывала.

Жуков с водителем отправились на аэродром, там их ждал сюрприз: родстер БМВ, на котором ездит Панова, стоит на автомобильной парковке у внешней стороны забора. Дежурные охранники, сверившись с журналом, заявили, что Елена, предъявив временный пропуск, зашла на территорию в двадцать два часа пятнадцать минут. Обратно не выходила, на аэродроме ее тоже никто не видел. Девяткин задал Жукову несколько наводящих вопросов и не получил толковых ответов: времени, чтобы собрать всю информацию о ночных похождениях Пановой, у лейтенанта было немного.

– Черт, – сказал Девяткин. – Только этого геморроя не хватало. Черт бы вас всех…

Он отпустил оперативника, решив, что важные свидетели по делу об убийстве просто так, ни с того, ни с сего, не исчезают. А если уж исчезают, то надолго, бывает, что и навсегда.

Девяткин составил в уме короткий план дальнейших действий. Сейчас нужно спуститься в комнату для допросов в цокольном этаже, подшить к делу бумаги, Полипов наверняка закончил свой чистосердечный опус. Затем через контролеров следует вытащить из камеры оперативника старшего лейтенанта Лебедева, тяжеловеса, призера всех ведомственных соревнований по вольной борьбе, чемпиона Москвы и области. Ему наверняка осточертело четвертый день изображать себя отморозка и беспредельщика Кныша. Пусть отправляется домой и смоет с себя тюремную пыль. Впрочем, Лебедев спит на нарах, отбивал кулаки и мочалил Полипова не за спасибо, старлею нужны лишние дни к отпуску. И он их честно заработал.

А вот Девяткину придется ехать на аэродром и выяснять все обстоятельства исчезновения свидетеля. Похоже, что дело об убийстве поэтессы оказалось не простым, как молоток. Скорее всего, одной смертью тут не обойдется.

– Все начинается с любви, – сказал Девяткин и, сунув пистолет в подплечную кобуру, поднялся из-за стола. – А кончается дерьмом…

Через лобовое стекло, через полупрозрачный круг, нарисованный крутящимся воздушным винтом, Виктор Суханов разглядывал линию горизонта и думал о том, что сейчас начался самый опасный участок маршрута, от контрольной точки Никольское до побережья Каспийского моря. Если наземные службы не засекут борт в том месте, где ему быть не положено, если удастся спокойно пройти эти две с половиной сотни километров, значит, Зубов справился с задачей. Значит, их план близок к осуществлению, мало того, он входит в завершающую стадию.

Но до морского побережья еще пилить и пилить. Если самолет сильно отклонился от курса и не выходит на связь с землей, но, несмотря на все ухищрения пилота, не пропал из поля зрения радиолокаторов, с военного аэродрома под Саратовом в воздух поднимут пару перехватчиков. Тобаго заставят сесть, первым делом следователи военной прокуратуры или ФСБ обыщут самолет. Они найдут на борту ящики с тротилом фабричного изготовления, огнепроводный шнур, взрыватели, нарезное и гладкоствольное оружие, патроны, несколько гранат Ф-1. Целый арсенал.

Найми хоть дюжину самых именитых адвокатов, только попусту изведешь деньги, но от тюрьмы не отмажешься. Заседатели даже года не скостят, а прокурор подберет такие долгоиграющие статьи, что воздуха свободы глотнешь лет через пятнадцать, не раньше. А из этой дамочки Пановой получится отличный свидетель обвинения. Она с большим удовольствие утопит в дерьме Зубова и Суханова. А потом пойдет со своим хахалем в кабак. Пить французское шампанское за то, чтобы они заживо сгнили на зоне строгого режима где-нибудь под Салехардом.

В кабине было душно, утреннее солнце жарило так, будто наступил полдень, но он не замечал этих мелких неудобств. Где-то справа русло Волги с низкими внешними берегами и отмелями, ниже по течению высокие утесы и пойма реки утопающая в желтизне лугов, впитавших в себя зной долгого лета, медленно уходящего на юг. Над поймой облако, тащившее за собой серый шлейф дождя.

Если все пройдет гладко, над Каспийским морем можно набрать высоту до пятисот метров и увеличить скорость, попутный ветер сам донесет их до цели. Суханов вытащил из нагрудного кармана куртки истертую медную монету, две копейки тысяча восемьсот двенадцатого года, в дырочку продета тонкая стальная цепочка. Крепко сжал медяшку в кулаке, на удачу. Это движение не ускользнуло от внимания Зубова.

Скосив глаза, он усмехнулся и покачал головой.

– Витя, ты все теряешь, как беспамятная старуха, – сказал он в переговорное устройство. – Неужели ты до сих пор не посеял эту штуку?

– Как видишь, командир. Монетка при мне.

Сам Зубов не брал в полеты никаких талисманов, просто потому что таких вещиц у него никогда не было. Если не считать фотографии дочери и жены, спрятанных в потертом бумажнике.

Последние два месяца Суханов ждал известия о начале задуманной операции. Но когда в его квартире раздался телефонный звонок, и слегка взволнованный Зубов сообщил, что скоро вылетать, оказался до конца не готов к этой новости. На следующий день после окончания урока преподаватель географии Виктор Юрьевич Суханов немного нервничал. Он завернул в служебный туалет, сунул в рот таблетку кордита, чтобы кожа лица сделалась бледной, болезненно серой, а на лбу и щеках выступила испарина. Запил эту дрянь водой из-под крана. Закрывшись в тесной кабинке, неторопливо выкурил сигарету, дожидаясь, когда эта штука подействует.

Времени на то, чтобы собраться в дорогу, отмазаться от работы и слепить себе хоть какое-нибудь алиби, не так уж много. А дел хоть отбавляй. Нужно съездить на другой конец города, в гараж, оформленный на чужое имя, погрузить в багажник Форда спрятанные там оружие и взрывчатку. Это самое важное. Но есть еще кое-какие дела. Откладывать разговор с женой и этим чертовым хмырем, ее любовником, нельзя, просто некуда откладывать. Суханов все тянул с этим, дожидаясь лучших времен, и вот все выпало на последний день. Путешествие предстоит не самое легкое, черт знает, чем кончится дело. Возможно, вернуться назад ему не судьба.

Большая перемена подходила к концу, когда он зашел в учительскую, присев за письменный стол у окна, разложил перед собой бумаги, сделав вид, будто изучает план занятий на следующий месяц. Сегодня у Суханова больше уроков нет, и в школе ему делать нечего, но важно, чтобы сослуживцы, крутившиеся здесь, запомнили, что географ паршиво выглядел, а на следующий день не вышел на работу.

– Витек, ты чего тут паришься? – преподаватель физкультуры Телегин, шагнув к столу, наклонился, заглянул в глаза Суханова. – Слушай, старик, ты бледный как смерть. Шел бы ты домой…

– Да, неважно себя чувствую, – Суханов вытер платком влажный лоб. – Хотел тетрадки посмотреть. Но башка раскалывается, что-то я совсем заржавел.

– Виктор Юрьевич, на вас лица нет, – к столу подошла учительница биологии Надежда Павловна. Похожая на ученую сову, она, склонив голову на бок, поправила очки и прищурила близорукие глаза. Это особа вякала по любому поводу, но сейчас это кстати. – Идите к врачу. Прямо сейчас.

– Пожалуй, я так и поступлю.

Суханов сгреб в портфель бумаги и, попрощавшись, закрыл за собой дверь, дошагав до конца коридора, стал медленно спускаться по лестнице на первый этаж, раздумывая о том, нужно ли появиться перед глазами директора школы и перекинуться с ней парой слов. Пожалуй, не помешает.

Кабинет Зинаиды Львовны Осиповой был пропитан ароматами французских духов. Директор одевалась модно и броско, носила яркие пиджаки, кофточки с глубоким вырезом и юбки, не закрывающие коленок. Поэтому среди подчиненных слыла человеком широких либеральных взглядов.

– Виктор Юрьевич, у нас завтра зарплата, – сказала директор, выслушав жалобы Суханова на здоровье. – Если хотите, я принесу вам деньги домой.

– Не стоит беспокоиться.

Директриса давно примеряется, как бы закрутить роман с учителем географии, но удобного случая не подворачивается, шансов у Зинаиды, честно говоря, совсем немного, но бабы уж такой народ, они способны ждать долго, очень долго. Вспомнив, что жадные мужики не нравятся ни одной уважающей себя женщине, посмеиваясь про себя, Суханов добавил:

– Копейка у меня всегда водится. Потому что я чертовски экономен. Просто чертовски. Как говорится, скупость – не глупость.

Этот выпад не произвел никакого впечатления директора. В сравнении с неотразимой мужественной красотой и природным обаянием Суханова, его мелкие человеческие слабости не имели никакого значения. Зинаиду можно понять. Пару раз Суханов видел ее мужа, высокого сутулого мужика в куцем пиджачке и очках с толстыми стеклами. Ему еще сорока не стукнуло, но он крепко усвоил стариковские повадки: ходил как-то боком, шмыгал носом и держался за живот, будто страдал хронической диареей. По слухам, этот Петя никогда не блистал умом, но, получив второе университетское образование, окончательно отупел. Потом накатал кандидатскую диссертацию и стал настоящим законченным идиотом. Трудно сказать, на какую работу этот мужик годился: без блата он едва ли устроился бы сторожем на стройку.

Наверно поэтому, из-за природного идиотизма, отягощенного высшим образованием и диссертацией, он получил место вице-президента крупной консалтинговой компании. И теперь греб бабки лопатой. Зинаида искренне презирала мужа и не скрывала своих чувств ни от Пети, ни от окружающих.

– Но деньги вам могут понадобиться в любую минуту, – директор проявила настойчивость. – Болеть в наши дни – это дорогое удовольствие.

– Но не для меня, – сказал Суханов, отрезая все попытки сближения.

– Понимаю, – кивнула Осипова.

Она по-своему истолковала слова собеседника. Географ прилично одевается, всегда следит за собой, ездит на иномарке. У него дача в тридцати верстах от Москвы, большая квартира. Ясно, что все это куплено не на учительские копейки. В прежние времена Суханов работал в гражданской авиации, летал штурманом на больших самолетах и по жизни привык себе ни в чем не отказывать. Да и сейчас на стороне, видимо, имел добрый приработок. Так что, учительская зарплата для него так… Один раз в ресторане пообедать. Осипова спрашивала себя, что такой видный мужик забыл в школьной богадельне, что он тут делает, и не могла найти ответа.

– Наша зарплата – это смех, – печально улыбнулась Зинаида. – Некое пособие, чтобы учителя не слишком часто падали в голодные обмороки. То есть падали, но не каждый день. И не при детях. Ладно, Виктор Юрьевич, выздоравливайте. На уроках я вас подменю. Если вы помните, я сама учитель географии. В прошлом.

– Спасибо. Жаль, учебный год только начался, а я уже расклеился.

– Бывает. Кстати, больничный можете не брать. Пока дождешься своей очереди в поликлинике, болезнь пойдет.

– Или дуба врежешь, – кивнул Суханов. Именно этих слов, разрешения не брать больничный лист, он ждал от Зинаиды. Таскаться по врачам просто не осталось времени. Теперь алиби, можно сказать, в кармане.

– В аптеку есть кому сходить? – сворачивала на свою тему Зинаида.

– Я не глотаю лекарства горстями. И жена как раз из отпуска вернулась. Когда у меня начнется агония, предсмертные конвульсии и все такое, она, если будет в добром расположении духа, вызовет «скорую».

– Ваш черный юмор не всякий человек поймет.

Известие о жене, вернувшейся из отпуска, Зинаиде не понравилось. Но, подумав минуту, директор решила, что все не так уж плохо: с супругой у географа напряженка, до развода рукой подать. Разговоры об этом давно бродили среди учителей, теперь Суханов сам косвенно подтверждает эти сплетни.

– Я буду серьезен, – пообещал он. – Мне нужен покой. Вырублю телефон, не стану подходить к двери. А лучше всего, уеду на дачу. Свежий воздух – лучшее лекарство. Простите… И еще раз спасибо.

Он поднялся из кресла, попрощавшись, вышел на залитый солнцем школьный двор. Сев за руль Форда, Суханов подумал, что его алиби так себе, на троечку едва тянет. Если все пойдет наперекосяк с самого начала, если он попадет на мушку правоохранительным органам, фээсбэшники возьмут его в оборот, начнут прессовать мнимого больного, все маленькие хитрости не будут иметь никакого значения. Суханов не профессиональный убийца высокого класса, он не может, не умеет просчитать каждый свой шаг, предусмотреть любую неожиданность, да еще на скорую руку слепить себе убедительное алиби.

Остается надеяться на удачу. Если ему хоть раз в жизни должно повезти, пусть повезет сейчас.

* * * *

Лететь над морем, когда линия горизонта сливается с небом, не самое приятное занятие на свете. Вокруг нет никаких ориентиров, нет площадок для аварийной посадки. Кажется, что крохотная песчинка самолета утонула в этой голубой бездне. Впрочем, все это пустяки в сравнении с тем, что фишка легла правильно, на свое место, Тобаго проскочил наземные радиолокаторы и теперь находится в сорока пяти километрах от российского побережья. Здесь его уже не достанут. Суханов расстегнул пуговицы рубашки до пупа и сказал себе, что так и должно было случиться, если кресло пилота занимает Леонид Зубов, он проскочит хоть в игольное ушко, посадит самолет даже не на аэродром, а на рублевую монетку.

Когда-то сопливый немецкий студент Матиас Руст, стартовав из Хельсинки на четырехместной Цессне – 172, в одиночку обошел мощную систему ПВО тогдашнего Советского Союза, покружив над Кремлем, совершил посадку на Красной площади. Летный стаж этого девятнадцатилетнего мальчишки – всего пятьдесят часов или того меньше. Ему ли с Зубовым равняться.

– Здорово, – сказал Суханов в микрофон, соединенный с наушниками. – Даже не верится, командир.

– Во что тебе не верится?

– Ну, что мы проскочили. Что все самое страшное позади. Мне все кажется, что появится МиГ, помаячит впереди, качнет крыльями, попытается выйти на связь. А когда мы откажемся изменить курс и пойти на снижение, зайдет с тыла и выпустит нам в хвост неуправляемую ракету. И мы сгорим, превратимся в пепел, даже не долетев до земли. Эта картина долго стояла перед глазами. Она очень меня расстраивала.

– Все в наших силах, Витя, – Зубов был сосредоточен на своих мыслях, видимо не очень веселых. Он хмурил брови. – У тебя раньше не было такого богатого воображения. А сейчас оно просто того… Зашкаливает.

Этот упрек или похвала, понимай как хочешь, почему-то обрадовала Суханова. Впервые за время полета захотелось сказать доброе слово дамочке, сидевшей сзади. Он снял наушники и обернулся, посмотрел на нее: женщина держалась достойно, только лицо немного бледное, и зрачки глаз расширены как у наркомана, вколовшего дозу винта. А так все в порядке.

– Ты еще жива? – спросил Суханов. – Хочешь леденец?

– Спасибо за заботу, – выдавила из себя Панова и прищурилась как дикая кошка. – Мне уже лучше. Теперь вы можете ответить: где мы летим? И куда направляемся?

– Теперь могу, – Суханов посмотрел на циферблат наручных часов. – Через четверть часа мы окажемся над территорией северного Казахстана. Затем снизимся и пойдем дальше на малой высоте. Еще часа через два совершим посадку на севере Узбекистана. Это не самое приятное место на свете, но нам туда надо по срочному делу.

– Вам туда надо… А я тут при чем? Почему вы не оставили меня там, на аэродроме?

– Опять ты за свое. Хватит разводить эту бодягу. Если бы мы оставили тебя, ты первым делом позвонила в приемную ФСБ. И наш самолет посадили бы еще ночью. Или сбили его. Существовала альтернатива: хлопнуть тебя на месте или взять с собой. Скажи спасибо, что мы не выбрали первый вариант.

Панова очнулась от забытья, открыла глаза. Усталость и пережитые волнения все-таки взяли свое, она задремала. Голова оставалась тяжелой, едва поворачивалась. От долгого неподвижного сидения на одном месте, занемели ноги. Полупустая бутылка воды, стоявшая под креслом, упала, потому что самолет заложил левый крен.

Глянув вниз, Лена увидела, что дополнительных топливных баков нет на месте, горючее уже выработано без остатка, Зубов сбросил баки вниз, когда она спала. На часах шестнадцать с четвертью по Москве. Тобаго кружил над землей на высоте тридцати метров, выбирая место для посадки. Собственно, выбирать было не из чего. Внизу пустынный степной ландшафт, песок и проплешины выгоревшей под солнцем травы, холмы с плоскими вершинами – плохое место, чтобы приземлиться. Ниже – осыпавшиеся склоны и высохшее озеро, глинистое дно припорошено мелкой солью, сверху напоминающей сахарную пудру.

Заходя на посадку, самолет сбавил скорость, пошел на новый круг, на этот раз большего диаметра.

Панова подумала, что Зубов немного не в себе, если хочет посадить машину не на плоский холм, а на дно пересохшей озерца. Там наверняка полно острых камней, о которые легко проколоть покрышки, сломать стойку шасси, тогда самолет, имеющий переднюю центровку, запросто перевернется. Кроме того, узкое пересохшее озеро, зажатое между холмами, – слишком короткая посадочная площадка. При приземлении на его правую или левую оконечность, самолету не хватит места, чтобы погасить скорость и остановиться у противоположного края. Если они не перевернуться, Тобаго наверняка врежется в пологий осыпавшейся склон холма. И все, и на этом точка….

Неужели Зубов не понимает, что сажать машину на плоскую возвышенность, заметенную песком – это лучший вариант из тех, что есть. По все кодексам, уставам и наставлениям для пилотов, летчику строго запрещено находиться в воздухе более восьми часов, а за последние сутки Зубов вдове превысил этот лимит. Он смертельно устал, перегрелся на солнце, туго соображает и теперь не контролирует свои действия. Сзади видно, как по его шее за воротник майки стекают капли пота, рука, лежащая на рукоятке управления двигателем, слегка подрагивает от напряжения. Он сам не уверен, что все получится, но почему-то идет на риск, хотя нет никакой необходимости подвергать свою жизнь и жизни пассажиров смертельной опасности.

Что возьмешь с Суханова – это совершенно отмороженный тип, психопат и потенциальный самоубийца. Но она не хочет умирать. Только не сегодня, не сейчас. Панова желает сама распоряжаться своей жизнью. Почему у нее никто не спросит, хочет ли она погибнуть в этой богом забытой дыре, на дне пересохшей соляной лужи.

Шум двигателя и винта сделался еще тише. Зубов заложил левый крен и снизился метров на пятнадцать. Боясь потревожить пилота, Лена вцепилась пятерней в плечо Суханова, дернула кожу куртки.

– Эй, вы, послушайте, – закричала она. – Здесь нельзя садиться. Мы погибнем. Слышите, вы…

Она тряхнула Суханова за шкирку. Когда он обернулся, лицо оставалось напряженным и неподвижным, как маска, вырезанная из дерева.

– Замолчи, – процедил он сквозь зубы. – Заглохни, дура, я сказал… И пристегни ремни.

Суханов отвернулся. Но Панова не собиралась сдаваться. Обеими руками она вцепилась в ворот куртки. Рванула на себя. Земля приближалась с устрашающей быстротой. Кажется, самолет не пикировал, а камнем падал вниз.

– Скажи Зубову: он угробит нас. Он спятил, мать его. Пусть подыхает сам, но не вместе со мной.

– Ты сама заткнешься? – проорал в ответ Суханов. – Или тебе помочь? Сука…

Зубов взял штурвал от себя, отклоняя вниз руль высоты. Самолет, нырнув за песчаный холм, помчался над самой землей. Нос Тобаго опустился вниз, лишь на мгновение прикоснувшись к земле колесами, машина подпрыгнула и зависла в воздухе. Зубов пятками надавил на педали, выпустил закрылки, гасившие скорость.

Самолет снова коснулся земли носовым колесом. Подпрыгивая и раскачиваясь на бегу, он мчался прямо на песчаный откос холма, кажется, никакая сила не могла его остановить. Панова закрыла глаза и, уже готовая к неизбежной гибели, прижала ладони к лицу. Она слышала, как ухают амортизаторы стоек шасси, машина касается земли всеми колесам и снова отрывается от нее. Вибрация и тряска усиливаются.

Уже не контролируя себя, Панова, срывая голос, заорала:

– Идиоты… Нам не хватит места для посадки. Господи… Нам не хватит… Поднимайтесь.

Она оторвала руки от лица и увидела, что нос самолета опустился. Винт, замедляя обороты, едва вращался. Тобаго катился по дну высохшего озера, поднимая над собой облако песка и мелкой соли. До песчаного откоса оставалась еще добрые двадцать метров. Они благополучно приземлились.

Панова выпустила из груди воздух, обмякла в кресле, почувствовав, что на глаза снова наворачиваются слезы, окружающий мир расплывается и тонет в них.

По воскресеньям бар «Али-Баба» закрывался в полночь, но сегодня посетитель совсем не шел, поэтому Эдик Волков, единственный работник, оставшийся здесь после того, как сняли кассу и увезли деньги, решил уйти с работы пораньше. На часах уже без двадцати одиннадцать, значит, пора собираться. Эдик вышел из-за барной стойки, объявил парню с девушкой, занимавшими столик возле узкого, как крепостная бойница, окна, что пора бы и честь знать.

Парнишка постучал пальцем по циферблату часов, но Эдик не стал слушать возражения, он направился в темный угол, растолкал ханыгу, дремавшего на стуле, и объявил, что время вышло, заведение закрывается через четверть часа. Вернувшись за стойку, Эдик допил кофе, протер салфеткой пивные кружки, стоявшие на подносе. И хотел отправиться в служебную комнатенку, скинуть замызганный фартук и переодеться, когда дверь открылась, и появился новый посетитель.

Мужчина лет сорока в мятом сером костюме подошел к стойке, поставив на пол дорожную сумку, уселся на табурет и спросил светлого пива. Эдик узнал мужика, кивнул ему, стараясь справиться с приступом волнения, изобразил подобие улыбки. Лицо посетителя загорелое, русые волосы выгорели, на среднем пальце правой руки блеклая татуировка в виде перстня. Звали человека Олегом Славиным, впрочем, имя наверняка липовое, а паспорт подложный. Сразу видно, что он приехал издалека, откуда-то с юга, устал после дальней дороги, хочет выспаться и не расположен к разговору.

– Сегодня ключей нет, – тихо сказал Эдик, бросив взгляд за спину Славина. Из бара еще не вытряхнулся этот чертов парень со своей мочалкой, одинокий пьяница остался на месте и теперь досасывал выдохшееся пиво. – Мне сказали, что вы появитесь только во вторник или в среду.

– Обстоятельства изменились, – Славин хлебнул пива, вытер губы ладонью и положил на стойку пачку сигарет.

Эдик зашел в служебное помещение, вытащил из пиджака мобильник и набрал номер, но не тот, который должен был набрать. Совсем другой. И тихо, прикрывая трубку ладонью, хотя никто не мог его услышать, сказал:

– Это я. Он пришел. Да. Только что. Как снег на голову…

– На полчаса задержать его сможешь? – спросил собеседник. – Так, чтобы не вызвать подозрений?

– Вообще-то он не привык тут рассиживаться. Ну, ладно. Попробую. Только я прошу: пусть все будет, как мы договаривались. Никакой крови.

– Об этом не волнуйся, – ответил человек. – Кровь никому не нужна.

Эдик дал отбой, подошел к окну и выглянул на внутренний двор, темный и грязный. В глазах застыла тоска и тревога, возвращаться за стойку не хотелось, но, пересилив себя, бармен поплелся на рабочее место.

– Велели перезвонить через пятнадцать минут, – сказал он мужчине, неторопливо попивавшему пиво, и, чтобы чем-то занять себя, принялся протирать мытые кружки.

Эдик налил посетителю еще пивка и покосился на часы: кажется, время остановилось. Тогда он придумал новое занятие, стал драить щеткой раковину мойки. За работой как-то спокойнее.

Славин появлялся здесь последние полгода, наезжая два-три раза в месяц, обычно по будням. О приезде этого человека предупреждали заранее незнакомые люди. Как только Славин переступал порог заведения, Эдик должен был набрать телефон, номера которых менялись каждый месяц, а то и чаще. Незнакомый голос диктовали адрес новой съемной квартиры, куда должен был отправиться Славин.

Иногда случалось по-другому. В бар заходил человек и оставлял пару ключей для Олега, от машины и квартиры, наговаривал адрес, который надо, не записывая, выучить наизусть. Бывало, оставляли мобильники, один раз доверили передать большой тяжелый чемодан «самсонит» с кодовым замком. За каким хреном приехал из южных краев этот Олег Славин, что делает в Москве, – этими вопросами бармен не задавался, потому что не хотел знать лишнего. Ясно, что это курьер и привозит в Москву он не семечки и не таджикские дыни. На этом точка.

Впрочем, если разобраться, Эдик не брал на себя никакого риска. Тем более что люди, приходившие в бар за ключами или адресами, постоянно менялись. До Славина сюда шастал какой-то Хабургаев, до него таджик или узбек, фамилии которого невозможно выговорить, не сломав язык, пару-тройку раз заскакивала симпатичная баба по имени Светлана.

Если менты прижмут бармена, он всегда отопрется. Его дело маленькое: попросили – позвонил, оставили – передал. И вся любовь. В чем тут криминал? За несложные поручения он имел очень приличные деньги. Не позволяя себе никаких излишеств, откладывал каждую копейку, надеясь, что когда-нибудь вырвется из этой душной помойки, и откроет свой большой и светлый бар. Пусть не в Москве, на это никаких кишок не хватит. Задушат поборами менты и всякие твари из управы. Он начнет дело у себя на родине, в Пензе. Станет пускать к себе приличных людей с тугими кошельками, а не урлу и ханыг.

– Тебе не пора перезвонить? – спросил Славин.

– Да, да, – Эдик пустил воду, смыл пену и вытер руки. – Уже иду.

Он снова прошел в служебное помещение, постоял пару минут, прижавшись спиной к стене, и вернулся.

– Что-то у них не склеивается, просили еще раз перезвонить, – соврал он, чувствуя, что физиономия окаменела от напряжения. – Черт, всегда так. Минуточку…

Он вышел из-за стойки, подрулил к старому пьянчуге. Сграбастав его за шкирку, поднял на ноги, довел до порога и толкнул в спину. Затем повесил табличку «закрыто», но не повернул ключ в замке. Опустил жалюзи на окнах и вернулся за стойку.

– Может пива? – спросил он Славина, но тот отрицательно покачал головой.

Эдик посмотрел на часы и подумал, что полчаса давно прошли.

Несколько дней назад, в это же время, перед закрытием бара сюда явились три крепких парня. Они были настроены не слишком дружелюбно, даже агрессивно. Положили на стойку конверт с деньгами и сказали, что с повелением в баре загорелого мужика с татуировкой на пальце, нужно позвонить по такому-то номеру. Поначалу Эдик запаниковал, даже попытался что-то соврать, но потом решил, что в его положении спорить не следует, иначе можно нарваться.

– Хорошо, хорошо, – ответил он. – Я все сделаю. Только не надо тыкать пистолетом мне в рыло.

Парни ушли, пообещав заплатить еще вдвое, когда Эдик устроит им встречу со Славиным. И еще пообещали, что никаких конфликтов, тем более крови близко не будет. Надо просто поговорить с человеком, сделать ему деловое предложение или что-то в этом роде.

Ясно, работа барменом на этом месте для Эдика закончена. Остается получить обещанные деньги, купить билет на поезд и отправляться до дома. В Москве он не завел ли путной бабы, ни друзей, здесь его ничего не держит. Он уже собрал в дорогу чемодан и спортивную сумку, но хозяйку квартиры пока не предупредил, что съедет со дня на день.

Прикуривая одну сигарету от другой, Славин беспокойно ерзал на табурете, постукивал кончиками пальцев по стойке. Когда входная дверь приоткрылась и один за другим в бар вошли три парня в спортивных костюмах, он чуть повернул голову, затем посмотрел в лицо Эдика и зло прищурился. Славин был сообразительным мужиком, все понял без слов.

Он спрыгнул с табурета, отскочив в сторону, к сортиру, вытащил из-под полы пиджака пистолет. И трижды выстрелил от бедра. За все про все – две секунды. В ответ ударила короткая автоматная очередь, за ней другая. Снова пальнули из пистолета. Эдик присел на корточки, спрятавшись за стойкой. Он согнул спину, ссутулил плечи, решил, что надо бы лечь на пол. Но не успел, почувствовав удар в бок, под ребро, и резкую боль, скрутившую его пополам. Бармен подумал, что его задели. Наверное, ранение пустяковое, потому что он жив и в сознании… Но почему тогда так много крови? Мир плыл и качался перед глазами.

Стрельба стихла так же неожиданно как и началась.

Три парня приблизились к стойке, перевернули Славина с живота на спину и обшарили карманы, выудили документы и бумажник. К губе убитого приклеилась тлеющая сигарета. Пепел падал в полуоткрытый рот, наполненный кровью. Один из парней, вытащив из кармана куртки фотоаппарат, сделал несколько снимков, другой подхватил спортивную сумку, оба молодца заспешили к двери. Третий шагнул следом, но вернулся. Он лег животом на стойку, посмотрел на бармена, плавающего в луже крови.

– Помогите, – прошептал Эдик так тихо, что сам себя едва услышал.

– Сейчас, – ответил молодой человек.

Переложив пистолет в правую руку, он дважды выстрелил ему в голову бармена и направился к выходу.

Глава четвертая

К ночи поднялся ветер, который не давал заснуть. Зубов беспокойно ворочался, закрывая голову шерстяным одеялом. Но этот ветер, пыль и песок, забивавшие нос, прохладный воздух ночи и жар, тянувший от песка, превратили отдых в мучение.

Зубов пребывал в странном забытье, где-то между сном и явью. Сейчас он снова видел жену Надю, они сидели на веранде дачного домика, открывался чудесный вид на дальнюю деревню и солнце, опускавшееся за влажный темно-синий лес. На столе песочный торт, большой стеклянный графин, в воде стоят крупные садовые ромашки и еще какие-то синие цветы, название которых Зубов не мог вспомнить. Но картина засыпавшей природы не грела душу, Зубов отхлебывал из чашки остывший чай, продолжая давно начатый разговор, тягостный и безысходный, который хотелось скорее закончить, но не получалось. Все вопросы уже заданы, все ответы знаешь наперед, но разговор все тянется. И нет ему конца…

– Просто нам надо было завести двух детей, – Зубов прикурил сигарету, но дым оказался слишком едким, табак горчил на губах. – А лучше трех детей. Я жалею, что в свое время…

– Что «в свое время?» – в голосе жены слышится насмешка.

– Один ребенок – это слишком мало. Это потом понимаешь. Когда уже поздно об этом думать.

– Замолчи, – сказала Надя. Ее глаза закрывали темные стекла очков. – Хватит мусолить одни и те же слова. Не хочу больше об этом говорить. И никогда не смей в моем присутствии…

Она замолкает, снимает очки и вытирает платком красные веки.

– Но ты первая заговорила. Не я, а ты. Это ты сказал про дух детей.

– Замолчи.

– Ты начала этот разговор, ты постоянно возвращаешься к нему. Будто споришь сама с собой. Давай вместе закончим этот спор.

Он подумал, что Надя становится невыносима. Когда-то он любил эту женщину. Наверное, и теперь любит, только не сможет разобраться в себе самом. Сейчас этот союз, само присутствие супруги, тяготит Зубова, кажется, что брак изжил себя, лучшие дни в далеком прошлом, а прошлого не вернешь. Вместо него – лишь горсть пепла в железной урне. А урна стоит в колумбарии кладбища за городской окраиной.

Им с Надей надо расстаться, другого выхода он не видит. Хотя бы на время, на пару месяцев, на полгода. А там все, может быть, сложится иначе, пойдет по-другому… Теперь эта женщина губит его, разрушает изнутри, отнимает последние душевные силы, волю жить дальше. Еще он подумал, что ни одна женщина, самая прекрасная, самая красивая, самая добрая, не стоит того, чтобы жить ради нее. Или умереть ради нее. И Надя этого не стоит.

– Мы все давно закончили, – Надя надевает очки. – Но рай уж ты хочешь подвести черту, некий итог… Тогда тебе вот что скажу: от тебя не надо было заводить и одного ребенка. Вот о чем я жалею каждый день, каждую минуту. Чего не могу себе простить. Что завела от тебя ребенка. Я была дурой. Не разглядела, что ты за человек. В одном ты прав – теперь поздно что-то менять.

– Ты винишь меня во всем, но я не виноват, – Зубов чувствует, что говорит он что-то не то и не так. Нужно бы замолчать, но он не может. – Тебе кажется, что я последняя сволочь. Но меня не было рядом.

– Тебя не бывает рядом, когда ты нужен.

– У тебя на все готов ответ…

Надя больше его не слушает, не слышит. Она смотрит на дальний лес, на багровое солнце и чему-то улыбается. Зубов давно не видел, как она улыбается. Надя переводит взгляд на садовые ромашки в графине. Тянется к ним рукой, достает букет и швыряет его через перила веранды, на траву газона. Зубов молча наблюдает за женой. Веко правого глаза подергивается. Надя поднимает тяжелый графин над головой, выливает воду себе на лицо. Очки сползают с носа. Вода стекает по подбородку, льется в вырез сарафана, на плечи…

Зубов откинул одеяло, сел на землю и сплюнул. В глотке першило от песка и пыли, на губах соль. Он поднял голову: на небе россыпь звезд и луна в желтом прозрачном облаке. Огонь в костре почти погас, Зубов не стал подбрасывать хворост. Накануне вечером, пока не стемнело, удалось собрать запас на пару топок, но с топливом здесь в степи проблемы, поэтому нужно экономить каждую ветку.

Место для ночевки выбрано лучшее из того, что можно отыскать: у подножья невысокого холма, с подветренной стороны, подальше от звериных троп. Зубов поежился. Витьке Суханову тепло в его спальнике, а Лена Панова устроилась лучше всех, она отдыхает в двухместной палетке, маленькой, но вполне приличной, спасающей от змей, назойливых насекомых, и главное, от песка и крупинок соли, летящих по воздуху. Наверняка она застегнула молнию спального мешка, который Зубов захватил для себя, и во сне снова и снова переживает ужасы прошедшего дня и ночи.

Докурив сигарету, Зубов подумал, что неплохо бы подремать еще немного, до рассвета час с хвостиком. Но вместо того, чтобы завернуться в одеяло и закрыть глаза, поднялся на ноги. Взял фонарь, подхватил спутниковый телефон в пластиковом футляре, повесил на одно плечо полупустой рюкзак, на другое зачехленный карабин. И зашагал вверх по пологому склону. Желтый световой круг натыкался на голый колючий кустарник, норы сусликов и клочья выжженной солнцем травы. Когда до откоса оставалась пара шагов, Зубов остановился, лег животом на землю и приник глазами к окулярам бинокля.

В лунном свете хорошо просматривается неровный холмистый горизонт, голубая равнина, неровная и кочковатая, вдоль и поперек разрезанная глубокими оврагами. Еще едва темнеет извилистая полоса грунтовой дороги, ведущей с юга на северо-запад. Это единственный путь, пересекающий обширную равнину, на этом участке дорога около полукилометра вьется вдоль подножья холма. Если свернуть направо, угодишь в овраг, который тянется вдоль дороги, расширяется, превращаясь в огромную воронку, словно сюда угодила авиационная бомба весом в три тонны.

Дорога внизу узкая, как горлышко бутылки, проехать мимо и остаться незамеченным невозможно, в хорошую погоду вся равнина видна из конца в конец. Если на склоне одновременно взорвать закладки тротила, установленные на расстоянии тридцати метров, машины, проезжающие внизу, окажутся под земляными оползнями. И все…

Солнце еще не поднялось над дальними холмами, но небо быстро наливалось желто-розовым светом. Зубов открыл крышку спутникового телефона, похожего на переносной компьютер, только поменьше, размотал десятиметровую антенну, обмотав ее конец вокруг чахлого кустика. Аппарат работает как часы, для него нет мертвых зон, а слышимость превосходная. Голос Сергея Николаевича Олейника оказался таким близким, будто он прятался в соседнем овраге.

– Не разбудил? – спросил Зубов.

– Какой уж тут сон. Рассказывай.

Вчерашним вечером Зубов беседовал с Олейником, за это время новостей не прибавилось.

– Все по-старому, – ответил он. – Панова и Суханов еще спят. И путь. Впереди трудный день. Мы удачно приземлились. Нашли отличное место для самолета, на дне высохшего озера. И выбрали неплохую позицию над дорогой. Все должно склеиться.

– Угу… Но эта девка – как заноза в заднице, – ответил Олейник. – Даже не знаю, что с ней делать. Ведь она увидит такое, чего не должна увидеть. Не знаю, что посоветовать… Ладно, поступай по своему усмотрению. Главное, чтобы она не мешала.

– Я присмотрю за ней, – пообещал Зубов. – Ничего лишнего она не увидит.

– Теперь к делу, – Олейник покашлял в трубку. – Последний раз новости от моего человека поступали восемь часов назад. Новости хорошие. Ждать долго не придется. Сообщили, что наш общий друг вчера выехал из Денау, пообедал в райцентре и продолжил путь. Он никуда не торопился. Всего две машины. Обе не бронированные. Темный джип «лэнд ровер» и «нива». Четверо охранников. Возможно, уже сегодня или завтра состоится ваша встреча. Пока это все, что передал мой информатор. У моего человека спутниковый телефон, небольшой, не то, что у тебя. Размером чуть больше мыльницы. Но пользоваться им, когда рядом Батыров и его люди, ясный хрен, нельзя. Возможно, никакой новой информации я вообще не получу.

– Не важно. Мы знаем, что Батыров покинул свое лежбище и движется в нашу сторону – это главное.

– Наберись терпения и держи дорогу под контролем, – посоветовал Олейник. – Батыров мог остановиться где-то в степи, вдали от населенных пунктов. В сумерках и по ночам он не ездит. Боится, – Олейник, заволновавшись, забыл об иносказаниях и заговорил открытым текстом. – Постарайся, чтобы никто не ушел живым. Ни одна тварь…

– Как среди людей Батырова я узнаю твоего информатора?

– Об этом не думай, он сам о себе позаботится. Все должно получиться. Как только все закончится, свяжись со мной. А потом отправляйся в этот чертов аул… Как там его? Первомаец. Затаришься авиационным бензином. Заправите самолет и немедленно вылетайте обратно. Не теряйте времени…

– Я все помню. Мы сто раз это перетирали. Счастливо тебе.

– И тебе того же.

Запикали короткие гудки. Зубов смотал антенну, улегся на теплую землю, подложив под голову рюкзак и прикрыв лицо застиранной майкой.

Эта девчонка появилась в жизни Зубова месяца три назад или около того, как с неба спустилась с парашютом. На самом деле она въехала в его жизнь на спортивном двухдверном родстере БМВ темно синего цвета с откидным верхом. Машина остановилась рядом с административным одноэтажным зданием с плоской крышей, стоявшем на краю летного поля, где Зубов коротал время в полном одиночестве. Тачка крутая, совершенно новая, но запущенная, неухоженная, на правом крыле вмятина и пара глубоких царапин.

Из машины вылезла девчонка в светлой курточке и, перепрыгивая лужи, доскакала до двери, рванув ее на себя с такой силой, что колокольчик, болтавшийся а косяке, едва не слетел с крючка. Остановившись на пороге, девица осмотрела по сторонам, задержав взгляд на многоцветном плакате спортивного двухместного самолета.

– А у вас тут тепло, – сказала она.

Зубов молча кивнул. До полудня, то есть конца его дежурства в частной летной школе «Крылья» оставался час с хвостиком. Вчерашняя газета была прочитана и отправлена в корзину, на письменном столе, заваленном папками со всякой макулатурой, стояла чашка еще теплого кофе с молоком. Положив ноги на стол, Зубов завел за голову ладони, сцепил пальцы и, откинувшись на спинку кресла, постарался расслабить мышцы шеи. Обогреватель с вмонтированным в него вентилятором, гонял по комнате воздух, в высокие окна стучал дождь. Временами он затихал, потом принимался лить с новой силой, словно наверстывал упущенное. Шестой день продолжается все то дерьмо, и улучшения погоды обещали только к понедельнику.

Зубов сбросил ноги со стола, отхлебнул кофе и выключил радио. Ничего себе экзеплярчик: брючки в обтяжку подчеркивали стройность ног, зеленые глаза, каштановые волосы, кажется, некрашеные. И вздернутый носик, на котором повисла дождевая капля. Забыв предложить девчонке стул, Зубов ломал голову над тем, сколько ей лет: двадцать пять, двадцать или того меньше. Черта с два угадаешь. Впрочем, какая разница, он взрослый серьезный дядька, и детишками не интересуется. И все-таки: сколько ей лет? На плече ремешок дамской сумочки в правой руке портфель, какие носят конторские клерки, на ногах стоптанные кеды. Не дождавшись приглашения, девица упала на стул и, закинув ногу на ногу, смахнула дождевую каплю с носа.

– Вы Леонид Иванович?

Зубов молча кивнул. В глубине души он был рад, что сюда занесло эту девицу. За последние сутки он не видел людей, даже не слышал человеческих голосов, если не считать двух звонков, на которые пришлось ответить. Еще вечером здесь терся механик Матвеич, пьяный настолько, что почти перестал воспринимать человеческую речь. Приятнее вести разговоры с тараканом на кухне, чем с этим хмырем. Гамыра, технический спирт самого паршивого качества, к которому механики имели беспрепятственный доступ, сломал много человеческих судеб. Часа три Матвеич провалялся на диване в соседней комнате, потом молча надел кожанку, натянул фуражку, что-то буркнул на прощание, пошатываясь, ушел в дождливую ночь.

– Меня зовут Лена Панова. И я хочу научиться летать, – выпалила девчонка. – То есть, я хочу, чтобы вы научили меня летать.

– Вот как? Интересно, почему именно мне выпала эта высокая честь? – по всегда невозмутимой физиономии Зубова невозможно определить шутит он или на этот раз серьезен. – Вокруг так много достойных людей. Честно говоря, не ожидал, что мне на плешь свалится такой подарок.

– Говорят, что вы лучший из инструкторов. А я хочу учиться у самого лучшего.

– Предположим, я поверил. Теперь еще вопрос: как вы попали на территорию аэродрома? Это режимный объект, его охраняют…

– Да, я уже видела, как и кто его охраняет. Два мужика в будке на въезде. И один на вышке. Я отдалась им по очереди. И вот я здесь.

– Предположим, я снова поверил. Слушайте, девушка, обычно сюда приходят конкретные мужики, которые уже все испытали в жизни. Особо настойчивые пытаются освоить азы пилотирования. Это удается немногим. Потому что это черновая кропотливая работа, а люди, как правило, просто ищут острых ощущений. Чаще всего я катаю всяких идиотов на двухместном самолете. До тех пор катаю, пока они не накачиваются адреналином по самые жабры. Оказавшись на земле, эти парни меняют мокрые штанишки на сухие. И, пьяные от собственного мужества, уезжают в город.

– А вы злой.

– Надо же кому-то быть злым, когда все вокруг такие добрые, – усмехнулся Зубов. – Вроде вас. Поэтому предлагаю вам один вариант: в награду за настойчивость беру вас на борт. И мы летаем до тех пор, пока вы не срываете голос от собственного визга. А, как вам? Хорошее предложение.

– Не очень, – Лена упрямо покачала головой.

– Я выключу двигатель на высоте две с половиной тысячи метров. И вы узнаете, что такое свободное падение с огромной высоты. Мы пролетим над тем лесом так низко, что самолет коснется брюхом верхушек деревьев. А потом разгонимся до такой скорости, что вас со страшной силой вдавит в кресло. Если к тому времени вы еще не лишитесь чувств или мы не разобьемся, можно придумать что-нибудь повеселее. Годится?

– Полный торчок и отпад. Мне очень нравится скорость. То есть это моя стихия…

– Вот вы и попались на слове. Есть такой медицинский термин «скоростная болезнь», – Зубову захотелось испортить настроение этой самоуверенной девчонке. – Водитель навороченной тачки или пилот самолета, летящего на бреющем полете, развивая приличную скорость, начинает испытывать неземное наслаждение, эйфорию. Как следствие – перестает отдавать себе отчет в происходящем и контролировать свои действия. И это кончается плохо, совсем плохо. Для пилота, для машины, для всех окружающих. Ваш случай – это из области психиатрии.

– Неужели?

– Абсолютно точно, – мрачно кивнул Зубов. – И к бабке не ходи. Это медицинский диагноз. Сначала запишитесь на прием к психиатру. Но скажу сразу: с этой болезнью к полетам не допускают. Вы опасны для окружающих.

– Справки от врачей здесь, – Лена похлопала ладошкой по кожаному портфелю. – Я абсолютно здорова. Я хочу научиться летать. И сделаю это. С вашей помощью или без нее.

– Попробуйте, – усмехнулся Зубов. – У нас хорошие инструкторы. С ними даже не придется трахаться. Просто внесете в кассу деньги, пройдете курс теоретической подготовки и так далее.

– Почему вы не хотите поработать со мной? Хотя бы попробовать. Я ведь не фантиками буду платить.

– У меня три постоянных клиента, – ответил Зубов. – У каждого из них собственный самолет и куча денег. И еще у них есть талант и ослиное упорство. И вообще: они настоящие фанатики, просто прирожденные пилоты. Поэтому на жизнь мне хватает, даже остается на черный день. А свободного времени – в обрез. У меня полно обязанностей, как у всякого служащего этой шарашки. Дежурства, инструктажи… Набор учеников я давно закончил, иногда меня просят взять еще кого-нибудь. За очень большие деньги. Но я всегда говорю «нет». Кроме того, с женщинами я не работаю.

– Но у меня тоже есть талант, есть упорство. И деньги.

– Мой совет: выбросите из головы самолеты. Раз уж вам нравится скорость, попробуйте себя в другой области, – Зубов глотнул кофе, кивнул на мощный родстер, мокший под дождем. – Например, сейчас люди с деньгами сдвинулись на гонках. Закажите настоящую раллийную тачку со всеми пирогами. Узнайте, что такое неуправляемый занос, «полицейский разворот»… Вам понравится. А самолет… Путь до штурвала самолета слишком долог, скучен. Требуется куча бумаг, разрешений, справок. Короче, это вам не автомобильные права у ментов купить.

– Значит, мне не повезло? – из зеленых глаза девушки сделались темно-серыми.

– Наоборот. Вы поговорили со мной и получили ответы на все вопросы. Могу предложить кофе. Растворимый.

– Годится.

Зубов поднялся из-за стола, отошел в угол, где на старом письменном столе стоял электрочайник, банка с дешевым кофе и пакет с сухими славками. Через десять минут он выдал гостье кучу бланков, которые нужно заполнить для вступления в клуб «Крылья», номер банковского счета, на который следует перевести вступительный взнос, и уже хотел выпустить гостью за дверь, под дождь, но неожиданно для самого себя спросил:

– Подождите. Я так и не понял: зачем вам это припеклось? Ну, самолеты и все такое.

– Летать – это моя мечта, – коротко ответила Лена. – Единственная. У вас ведь наверняка есть своя мечта.

– Была, – рассеяно кивнул Зубов. – Когда-то давно.

Он открыл ящик стола, вытащил его дна брошюру, протянул ее гостье.

– Тут кое-какие материалы о любительской авиации, – сказал он. – Начинающим дояркам выдают что-то вроде этого. Чтобы знали, что такое корова, как к ней подступиться, чтобы она не боднула, когда дергаете за сиськи. Тут тоже самое. Только про самолеты. Сколько у них крыльев, как они летают и все такое. Даже картинки есть.

Лена перевернула несколько страниц и бросила книжицу на стол.

– Сколько крыльев у самолета, я смутно догадываюсь. О самолетах я прочитала все, что у нас выходило. А к врачу обратитесь сами.

Она повертела пальцем у виска и ушла, оставив после себя запах цветочных духов. Через стекло Зубов видел, как девчонка села в свою шикарную тачку и рванула с места. Панова покатила к воротам, раздумывая, по какой причине Зубов много выделывается и врет как сивый мерин: якобы, у него богатые и талантливые клиенты, нет проблем с деньгами, он занят по горло и все такое. Панова уже наводила справки. Зубов живет очень скромно, каждый рубль считает. С женой он то ли в разводе, то ли до формальностей дело не дошло, но брак на грани распада, – это точно. Супруга то ли уехали из Москвы, то только собирается смотаться неизвестно куда. Лишь бы подальше от бывшего мужа, ей тесно с Зубовым в одном городе. Вот до чего довел женщину.

По себе Панова знала, что развод дело хлопотное и затратное, по крайней мере, для мужчины. В такой ситуации приработок ему бы не помешал. А учеников Зубов мог бы взять косой десяток. Но не берет. В чем же проблема? По всему видать – он просто болезненно ленивый субъект, работой себя не изнуряет, ему приятнее целыми днями просиживать кресло и смолить сигареты. К тому же редкий зануда. Его постоянные ученики – бизнесмены, ни какие они не фанатики и не прирожденные пилоты. Просто увальни с деньгами, не обремененные талантами и мечтой о высоких полетах, они заглядывают на аэродром так уж не часто, когда выпадает свободное время и желание испытать острые ощущения. Тогда с какой целью врал этот хмырь? Странно все это…

А Зубов решил по себя, что эта Панова просто взбалмошная дочка богатых родителей, которые потеряли счет деньгам. Она здесь больше не появится. И ошибся. В течение лета он встречал Панову в ангарах, в тренажерном зале, на взлетной полосе. Инструктор Вася Анисимов, который начал работать с ней, сказал, что девчонка очень способная, подает надежды. И еще она чертовски упрямая. Уже вызубрила Воздушный кодекс, наставления по правилам полетов, перелопатила кучу технической литературы. Несколько раз она летала с Анисимовым на ЯКе-18 Т, сидя в кресле второго пилота, дублировала и фиксировала действия инструктора.

Последний раз Зубов видел Лену неделю назад, когда она, облаченная в комбинезон, залезала в кабину тренировочного самолета. «Да, возможно, Анисимов прав. Из нее со временем что-то получится», – подумал тогда Зубов и через минуту забыл о существовании Пановой.

Когда солнце поднялось выше, Зубов вернулся к месту ночевки, и обнаружил в лагере признаки жизни. Суханов вскипятил кофе в котелке и, обжигаясь, прихлебывал свое варево из железной кружки. Панова, не отказавшаяся от угощения, тоже пила кофе, всем своим видом показывая, как омерзителен ей этот напиток и общество придурка Суханова.

– Как спалось? – Зубов присел поближе огню и налил себе кофе из котелка.

Панова поставив кружку на песок, сделав вид, что не расслышала вопроса.

– Не хватало кондиционера, пружинного матраса и шелкового белья, – ответил за нее Суханов. – А так ничего. Цикады поют, змеи шуршат и все такое. Одним словом – романтика.

– Солнце скоро поднимется над холмом, и сидеть здесь станет невыносимо, – сказал Зубов. – Поэтому мы с Леной вернемся к самолету. А ты, Витя, начинай делать закладки. И наблюдай за дорогой. Видимость хорошая, две тачке на дороге ты заметишь километров за пять-семь. Скорее всего, они появятся к вечеру. Хорошо бы так.

– Все понял, командир, – Суханов покосился на ящики взрывчатки в брезентовых чехлах и сумку с кабелем и детонаторами. – Я быстро управлюсь.

Допив кофе, Зубов подхватил карабин и рюкзак, через плечо глянул на Панову и бросил:

– Пошли со мной.

Лена поднялась и молча двинулась следом. Через полчаса Зубов развалился в тени плоскости крыла и стал слюнявить замусоленный журнал с картинками. Рядом с собой на видном месте положил карабин. Пановой не сиделось. Она побродила по дну пересохшего озера, не решаясь далеко отходить от самолета. Черт знает, что на уме у этого сукина сына. Прицелится, да пальнет ей в спину. Без предупреждения. Пустит пулю между лопаток, а потом забросает тело песком вперемежку с солью. Чтобы трупный запах, который в такую-то жару быстро разойдется по всей округе, не портил ему аппетит.

Кристаллики соли хрустели под ногами, слепили глаза, сверкая под солнцем, словно ледяной наст. Носком башмака Лена нацарапала пару нецензурных слов и, вернувшись к самолету, залезла на крыло и забралась в кабину. Распахнув верхний люк, устроилась на заднем сидении. Она нашла к кабине книжку с оторванной обложкой и какое-то время пыталась сосредоточиться на чтении. Что-то вроде детектива. Какой-то малый бродил по ночному городу и время от времени пускал кровь припозднившимся пешеходам. Лена долго не усидела, в кабине было слишком жарко и душно, да и чтиво забористое. Спрыгнула на землю, уселась рядом с Зубовым, глянула на летчика решительно и твердо и начала разговор, к которому готовилась еще со вчерашнего вечера.

– Не знаю, что вы тут собираетесь делать, – сказала Панова. – Не прошлогодние цветочки собирать – уж это точно. Но прошу об одном – не ввязывайте меня в свои грязные дела. Отпустите с богом. Я дойду до ближайшего населенного пункта, оттуда меня подвезут в какой-нибудь поселок или город, где есть железная дорога или аэропорт. Обещаю, что ни одна живая душа не узнает об этом приключении. Никто и никогда. Впрочем, для вас все это не будет иметь решительно никакого значения. К тому времени, когда я доберусь до людей, вы успеете сделать все, зачем сюда прилетели. И благополучно смотаетесь. Мы разойдемся, как… Вы меня не знаете, я не знаю вас. И до свидания.

– Скажите, почему я должен отпустить вас на все четыре? – Зубов свернул журнал трубочкой и посмотрел на Панову без всякого интереса, как на пустое место. Видимо, этот отсутствующий взгляд он вырабатывал долго, и, надо отдать должное его терпению, достиг определенных успехов. – Назовите хотя бы одну причину?

– Человеческое милосердие – вот причина. В вашей душе осталась хотя бы крупица жалости к людям?

– Крупица, возможно, осталась, – кивнул Зубов. – Именно поэтому я вас никуда не отпущу. Мы выполним нашу работу. Затем достанем горючее для самолета. И улетим. Вам придется потерпеть всего два-три дня. Не бог весть какие неудобства. А потом мы доставим вас на аэродром тем же маршрутом. Оттуда вы сразу можете отправиться в милицию и заявлять на нас. Похищение человека, ля-ля три рубля… Не знаю уж, чего вы там напишите. Только это напрасный труд. Никто вам не поверит. И концов искать не станут. Все случилось далеко, за морем, в другом государстве. На пустынной территории площадью в десятки тысяч квадратных километров. А если кто и почешется, вряд ли тут что найдут. Ваше слово против моего слова. А я скажу, что вы заснули в кабине пилота на заднем сидении. Накурились какой-то дряни или выпили лишку. И спали под горой тряпья. Проснулись, когда мы вылетели после заправки из Волгограда. Как вам такая история?

– Полное дерьмо.

– Согласен. Но проверить трудно. А Суханов подтвердит, что так оно и было.

– Вы – чудовище, просто монстр. А как вы объясните исчезновение самолета? Это не семечки.

– Совершили вынужденную посадку в астраханских степях. Вокруг ни людей, ни собак. Помощи ждать ниоткуда. Связь выведена из строя. Барахлит мотор. Устранили поломку собственными силами и полетели дальше. Не слишком убедительно, но ничего лучшего я пока не придумал. Конечно, будет большой скандал, из летной школы меня попрут. Возможно, я больше никогда не поднимусь в небо. Но к этим жертвам я готов.

– Но я не хочу здесь находится, – Лена потрясла сжатым кулаком. – Не хочу принимать участие в мокрухе. А вы планируете убийство. Я слышала. Не знаю уж, кого вы собрались грохнуть. Наверняка хорошего честного человека. Из корыстных соображений. За большие деньги. Но я не хочу и не стану при этом присутствовать, становиться пассивным соучастником убийства. Умоляю, дайте мне возможность уйти.

Глава пятая

Вместо ответа Зубов вытащил из карабина обойму с патронами, сунул ее в карман куртки, залез в кабину самолета, пошуровал там минуту. И вернулся с потертым планшетом из свиной кожи. Разложив военную карту, прижал к земле камешками ее края, чтобы не сдуло ветром.

– Мы находимся вот здесь, – он ткнул пальцем в бумагу. – Вокруг невысокие холмы, за ними начинается выжженная степь, пустынные районы, где не живут люди. Нормальному человеку здесь делать нечего. Карта выпущена десять лет назад, некоторые населенные пункты, кишлаки и аулы, которые здесь обозначены, на самом деле уже не существуют. Ушла вода, а вместе с водой ушли и люди. Понимаете?

– Понимаю, хорошо понимаю. Что вы пудрите мне мозги. Вешаете лапшу. И втираете фуфло.

– Тогда дослушайте, я все объясню доходчиво.

Зубов лег боком на землю, подложив одну руку под голову, другой рукой показывал место на карте и объяснял, что это. Итак, они находятся на северо-западе Узбекистана. Тут красные пунктирные линии – это караванные тропы, а не автострады. Единственная грунтовая дорога, которая проходит внизу под холмами, обрывается через десять километров. Что дальше – неизвестно. На карте никаких обозначений. Если взять строго на север, через шестьдесят-семьдесят километров выйдешь к Аральскому морю. Если пойти на восток или на запад – впереди только степь и пустыня. Места там безводные и дикие. Плотность населения тут и в лучшие времена не превышала одного человека на десять квадратных километров. А теперь, может статься, человека и на сотне верст не окажется.

Самое разумное, двинуть на северо-восток, в места, где есть оазисы, где живут люди. Если повезет, можно выйти к вот этому кишлаку Айопдек, который в двадцати пяти верстах от того места, где они находится. Оттуда за деньги можно добраться еще одного населенно пункта, покрупнее. А там уж остается надеяться на бога и случай. Если Панова решится уйти, Зубов даст ей три литра воды, больше выделить не может, они с Сухановым не брали ничего лишнего, даже воду. Даст консервы, спички и пистолет. Идти придется ночью, ориентируясь по компасу и звездам. Днем при палящем солнце долго не прошагаешь, надо будет отдыхать, завернувшись в спальник. Скорость путника по пустыне примерно два километра в час. Если все пойдет как по маслу, в чем лично он очень сомневается, путь займет всего два-три ночных перехода.

Но есть проблема. В этих местах месторождения металлов, слишком бедные для промышленной разработки. Поэтому компас иногда выделывает такие трюки, что положиться на него нельзя. Если Панова собьется с курса на один градус, она проскочит кишлак, того не заметив. И пойдет дальше, не имея шансов на удачу. Ориентироваться по звездам с точностью до градуса, – это проблема даже для профессиональных путешественников или кочевников. Короче, шансов выбраться живой не та уж много. Вокруг полно змей, попадаются степные волки.

И еще: народ тут не то, чтобы уж совсем дикий, разный народ. Есть таджики, говорящие на иранском языке, арабы, среднеазиатские цыгане. Они не слишком образованы и плевать хотели на нашу мораль и нравственные законы. То есть они об этих законах и морали краем уха кто-то когда-то слышал. Но давно забыл, что слышал и когда.

Изредка встречаются кочевники, пастухи, но эти уходят отсюда с наступлением осени, тут болтается всякое безлошадное отребье, которому некуда податься. И к женщинам, особенно русским, относятся не лучше, чем к собакам. Можно встретить сволочей, которой живут тем, что тайными тропами перевозит героин из Афганистана и Таджикистана через границу с Казахстаном. И дальше к побережью Каспия. В Россию уже морем дурь доставляют другие персонажи. Можно столкнуться с парнями, которые сделают из Пановой общественную жену, а потом, когда она им надоест, просто перережут ей глотку. Общественная жена в их понимании грязное существо, удовлетворяющая низменные потребности мужчин. Словом, пускаться в это путешествие нет резона.

– Откуда столь обширные познания? – Панова выглядела подавленной. – Значит, вы тут уже бывали?

– Где я только не бывал, – ушел от прямого ответа Зубов и добавил. – Голод тут – частый гость. Если какой-нибудь местный паренек сильно проголодается, он жрет собственное дерьмо. Или мать поджарит на вертеле. А мягкая белая девушка – эго гораздо вкуснее жилистой старухи. И еще: погода тут переменчивая. В этой чертовой дыре никогда не поймешь, станет ли к полудню жарко, как в аду, или выпадет снег.

– А чего это по степи стали бродить всякие отморозки? И заниматься бандитизмом?

– Вы в газете работаете, должны знать.

– Я работаю в отделе светской хроники. И занимаюсь только своим делом. Остальное меня не колышет.

– Теперь уже колышет, – поправил Зубов. – Тут на юге республики и в соседней Киргизии что-то вроде народных волнений. Я сам знаю не так уж много – только то, что болтали по радио. Кто-то кого-то пострелял. В нескольких городах сожгли административные здания и разграбили магазины. Освободили зэков из тюрем и изоляторов временного содержания. В том числе бандитов, убийц и насильников. Потом спохватились, но поздно. Эти ребята разбежались кто куда. Тейпы, кланы делят между собой власть, плодородную землю и воду. А вода и земля тут дороже денег. В газетах это дерьмо называют революцией и борьбой народа за демократию. Короче: время неспокойное. Я не нагоняю страха, но лучше бы вам остаться.

– Сама решу, что для меня лучше.

– Кстати, документы при вас?

– Российский паспорт.

– А деньги?

– Есть немного.

– Паспорт спрячьте подальше. И никому его не показывайте. А вот деньги берегите. Они могут пригодиться, если у вас их не отнимут. Ну, до того момента, когда они понадобятся. С пистолетом умеете обращаться?

– Стреляла в тире. С близкого расстояния не промахнусь.

Панова достала мятую пачку сигарет, она смотрела на карту, словно в свое будущее. И это будущее ей не слишком нравилось. И картины перед глазами стояли мрачные. Какой-то шустрый паренек поджаривал на вертеле седую старуху. Другой мальчонка, доходной, совсем маленький, встав на карачки, хавал дерьмо прямо из корыта. Немытые мужики совокуплялись с общественной женой, почему-то очень похожей на Панову.

– Оставайтесь, – посоветовал Зубов. – Так будет лучше.

– А что случится со мной, если ваш план развалится? Люди, которых вы ждете, останутся живы. И прикончат вас? Ну, что тогда?

– Тогда я вам не завидую, – честно ответил Зубов. – Тогда, пожалуй…

– Черт бы вас побрал, только не пугайте меня, – сказала Панова. – Я пуганая. Бывала в местах и похуже этих. И мужиков встречала покруче вас.

– Приятно, что у вас за плечами богатый жизненный опыт, – усмехнулся Зубов. – Значит, я вас не убедил? Вы все-таки уйдете?

– Обязательно, – голос зазвучал твердо. – И темноты дожидаться не стану. Я не хочу становиться свидетелем убийства. Точнее, соучастником. Если бы вы знали, насколько мне все это противно. Тьфу.

– Что ж, как знаете… Я испытываю перед вами что-то вроде вины. Короче, не стану становиться на дороге. Это ваше решение.

– Последняя просьба…

Панова поморщилась. Просить Зубова ни о чем не хотелось, но иначе нельзя. Кровь из носа надо позвонить на работу, в газете порядки строгие, а на место Пановой метит одна баба по фамилии Коробкова, любовница одного очень большого человека. Пока она всего лишь корреспондент, пешка, не обремененная талантами. К тому же совершенно безграмотная. В слове «корова» сделает две ошибки. Но с ее звериной хваткой, неуемным аппетитом и умением терпеливо дожидаться подходящего момента, есть все шансы пройти в ферзи. Любовник замолвит за нее слова, да и сама Коробкова переспит с кем угодно, хоть с главным редактором, хоть с помощником верстальщика, лишь бы своего добиться.

А тут такой шанс выпал: заведующая отделом светской хроники без объяснения причин, даже без звонка, просто не выходит на работу. Подставляет своих подчиненных, всю газету. Из этого можно такое кадило раздуть, тошно станет.

Панова не сильна в подковерной борьбе, у нее нет любовника с огромными связями и деньгами. А с приходом нового хозяина газеты все осложнилось. Положение у нее пока прочное, она журналист с именем. Но на памяти Лены из-за пустяка со службы вылетали и не такие именитые. Надо обязательно дозвониться шеф-редактору, объясниться, сказать, мол, заболела или придумать что-то поубедительнее… Это не важно. Главное поговорить и отпроситься. Зубов хотел запугать ее, но нарвался не на дуру. Ясно, выбраться отсюда не так просто, придется предпринять пешую прогулку, а потом доехать до аэропорта на попутках или автобусе.

Но все проблемы решают деньги, а деньги у нее есть. И не только рубли. За подкладкой сумки восемьсот баксов. Этого хватит, чтобы избежать формальностей и проволочек при оформлении авиабилета. Ей нужно немного времени. Максимум через три дня она будет в Москве. И постарается забыть обо всех злоключениях.

– Я видела у вас спутниковый телефон, – сказала Панова. – Мне нужно позвонить. Не беспокойтесь. Позвонить не в милицию и не в ФСБ. Всего лишь на работу. Завтра я дежурю по номеру. Если не появлюсь, не отпросившись, меня просто турнут со службы. Сейчас запарка, корреспонденты не вышли из отпусков. И заведующая отделом вдруг… Как бы это сказать… Загуляла.

– Без проблем, – кивнул Зубов. – Я сам двумя руками за служебную дисциплину. Но если вы скажете одно лишнее слово, только одно… Я оборву разговор.

– А я подумала, за одно лишнее слово вы пристрелите меня из своего поганого ружья.

Время медленно приближалось к обеду, желудок Девяткина, ни проглотившего с утра ни кроши, глухо урчал, требуя пищи. Но обедом в квартире не пахло. Зато в воздухе витал запах нафталина и какой-то аптечной дряни.

Маргарита Николаевна, младшая сестра покойной поэтессы Волгиной, расположившись за круглым столом у окна, сосредоточено работала. Грызла кончик шариковой ручки, морщила лоб, делала очередную запись на листке бумаги. И, уставившись в потолок, долго сидела с открытым ртом, вспоминая, какие именно ценные вещи исчезли из квартиры старшей сестры. Девяткину оставалось только наблюдать за этими манипуляциями, и время от времени, чтобы не заснуть, задавать очередной уточняющий вопрос.

– Вот вы пишите, что у Ирины Николаевны хранилась две пары мужских часов, золотые «луковицы» фирмы «Мозер», предположительно тысяча девятьсот десятого года выпуска, – он потыкал пальцем в первую исписанную страничку. – Это что абсолютно одинаковые часы?

– Не совсем, – Маргарита Николаевна сняла очки и потерла пальцами тонкий породистый нос. – Один экземпляр выпущен в простом оформлении. Часы с двумя крышечками. Внешняя крышка с фирменным вензелем. Внутренняя крышка гладкая. А внешняя крышка других часов украшена драгоценными камнями. Эти часы – штучный товар, они занесены в специальные каталоги. Но их цену, даже приблизительную, я не назову.

– Этого не требуется. Надо дописать, какие различия были между часами. И что за камни на крышке. И вот еще: тут указано, что в сережках белого золота бриллианты по два с половиной карата. Хорошо бы указать, какая у камней огранка.

– «Розочка», разумеется, – сказала Волгина-младшая. – В старину ювелиры использовали эту огранку. Другой, по-моему, и не было.

– Вот и напишите – «розочкой».

Девяткин вернул хозяйке листок и стал смотреть в окно. В этой квартире уже появлялся дознаватель, составлявший перечень пропавших ценностей, но сработал он халтурно, видно, торопился по своим делам. В составленном поминальнике не были описаны приметы ценностей, внешний вид, качество и вес пропавших камушков. Девяткину пришлось самому заняться этой рутиной, хотя в ювелирных делах он разбирался поверхностно. Слава богу, у Волгиной оказалась цепкая память. Обида занозой засела в ее сердце на всю жизнь: лучшие ювелирные изделия, настоящие произведения искусства, получила по наследству старшая сестра, которая никогда не носила даже скромные сережки, даже колечко из самоварного золота. А младшей сестре досталось что похуже. Почему так? В подробности Волгина не вдавалась, а Девяткин решил, что маленькие семейные тайны к его делу не относятся.

Пару раз в комнату входил высокий старик, он держал спину прямо, пояс теплого, простроченного золотой ниткой халата, туго затянут на животе. Антон Андреевич, доктор медицинских наук и член всех известных академий мира, исподлобья смотрел на Девяткина, попусту отнимавшего время у его супруги, хмурился и сердито стучал по полу резиновым наконечником палки. Его лысый шишковатый череп блестел, на щеках играл румянец, на скулах перекатывались желваки. Старик был настолько похож на одного известного вора в законе по фамилии Кирсанов, что Девяткин боролся с желанием встать, заковать профессора в наручники и пару раз съездить кулаком по его умной башке. Но того вора еще три месяца назад приговорили на сходняке его же коллеги. Еще живого Кирсана затолкали в двухсотлитровую бочку и залили жидким бетоном.

– Муж волнуется, что вы втягиваете меня в это дело, – вздыхала Волгина. – Говорит, что убийцу все равно не найдете. И ценности тоже. Только нервы истреплете.

– Лично я вас никуда не втягиваю, – отвечал Девяткин. – Вы исполняете гражданский долг. А у вашего супруга случайно брата нет? Один мой знакомый очень на него похож.

– Только сестра. Она давно скончалась.

Девяткин уже не слушал Волгину, он думал о другом.

С утра довелось побывать на аэродроме, где Панову видели последний раз. Родстер БМВ жарился под солнечными лучами на служебной стоянке с внешней стороны забора. Майор побеседовал с председателем клуба «Крылья», руководителем полетов и начальником диспетчерской службы. Панову не видели нигде, она как сквозь землю провалилась или на небо взлетела. Но, как ни крути, выходило, что субботним вечером от полосы аэродрома оторвался только один самолет, Тобаго, борт ТМ – 057, совершавший тренировочный полет. За штурвалом опытный летчик Леонид Зубов. Больше в машине никого не было.

Самое любопытное началось следующим утром, когда Тобаго, заправившись в Волгограде, вылетел обратно в Москву. И пропал с экранов радаров. Сигналов бедствия самолет не посылал, установить его точное местонахождение пока не представляется возможным. По мнению руководителя полетов, птичка совершила вынужденную посадку где-то в степи. Это произошло приблизительно в восемь утра, в воскресенье, то есть еще вчера. Однако активные поиски борта еще не начаты до сих пор.

«Пока волноваться не следует», – завершил свой рассказ руководитель полетов Прохоренков и тяжело вздохнул. Он отвел в сторону взгляд, не хотелось, чтобы этот мент видел его красные глаза. Прохоренков не спал ни часа и осип, переругиваясь с наземной службой волгоградского аэродрома. Девяткин кивнул, решив, что волноваться надо было еще вчера, когда потеряли борт, а сегодня самое время махнуть двести за помин души летчика Зубова. И Лены Пановой, которая, весьма вероятно, находилась вместе с ним в кабине. Возможно, старый воздушный волк решил показать высший пилотаж, повыделываться перед девчонкой, заложил мертвую петлю или штопор, из которого не смог вывезли машину. Поэтому даже сигнала СОС не успел передать. Тобаго рухнул на землю и сгорел за четверть часа.

В аэроклубе «Крылья» Девяткин столкнулся с инструктором Васей Анисимовым, с этим парнем Панова должна была встретиться здесь, на этом самом месте, субботним вечером. Но Анисимов, по его словам, не дождался женщины. В записке написал, что еще вернется, но не вернулся и книжки не оставил, забыл. При осмотре комнаты отдыха аэроклуба, между подушками кожаного дивана, обнаружили редакционное удостоверение Пановой и шариковую ручку с логотипом газеты, где она работает. То бишь работала, – поправил себя Девяткин. Теперь об этой женщине уместно говорить в прошедшем времени.

Удостоверение и ручка… На такие сюрпризы Девяткин не рассчитывал. Документ Панова показала охране, уходя со службы субботним вечером. М-да, это наводит на размышление… Точнее, выводы, неоспоримые и однозначные, напрашиваются сами. Перед полетом Зубов с Пановой покувыркались на этом диване, только потом залезли в кабину легкого самолета. Плотская любовь, ночной полет, близкие звезды и все такое. А этот Зубов, надо отдать ему должное, конченый романтик. То есть, был романтиком.

«Заприте комнату отдыха, – сказал Девяткин начальнику летной школы Сазонову. – Чтобы даже мышь туда не пролезла. Сегодня приедут эксперты-криминалисты, осмотрят помещение. Может, чего еще найдут». «А чего тут искать? – Сазонов вытирал со лба пот, катившийся градом. – Господи… Все на виду. Диван, стулья». «Может быть, они пятна найдут», – пояснил Девяткин. «Какие еще пятна?» – глаза Сазонова остекленели от напряжения, он подумал, что после этого ЧП в начальственном кресле ему не усидеть.

«Пятна крови или спермы», – раздраженно ответил Девяткин и заспешил к выходу. Шагая к воротам, он думал, что этот Сазонов уже намочил тряпку и затирает пятна на кожаном диване. С девчонками не один покойный Зубов любил развлекаться. И Сазонов, как пить дать, специалист по этой части, – сразу видно.

* * * *

– Теперь, кажется, все, – Волгина младшая протянула майору третий исписанный листок. – Возможно, я что-то запамятовала. Но это так… Мелочи.

– Больше никаких фактов, относящихся к делу, не вспомнили?

– Моя сестра говорила, что к ней захаживает одна молодая женщина. Они вместе разбирают ее архивы. Имени женщины она не называла. Моя сестра была странным человеком. Вся в себе. Возможно, эта молодая особа имеет отношение к убийству. Поспрашивайте соседей.

– Я как раз этим и собираюсь заняться, – соврал Девяткин. – А почему ваша сестра не продала хотя бы часть драгоценностей? Она ведь очень трудно жила.

– Теперь у нее об этом не спросишь, – Волгина скорбно поджала губы. – Видно, для своего убийцы берегла.

Девяткин с чувством поблагодарил женщину, в прихожей натянул ботинки и хотел пожать руку профессору, но тот так сердито застучал палкой, что захотелось поскорее смыться. Девяткин шагал через двор, ощущая урчание в желудке, и думал, что надо бы ему жениться, и поскорее. Хотя бы на той бабе, которая стоит на раздаче в милицейской столовой. Вся из себя такая шустрая и вообще… Есть за что подержаться.

Да, это будет брак по расчету. Оформив отношения, Юрий Иванович не наживет себе язву желудка. И, если повезет, улучшит жилищные условия, переберется из убогой холостяцкой однушки в приличную квартиру, где окна выходят не на унылый корпус туберкулезного диспансера, а в сквер, где летом благоухает цветочная клумба. Через полчаса он пообедал в приличном кафе и выбросил из головы вздорную затею с женитьбой. Сейчас это не ко времени, а и кандидатура раздатчицы из столовой больше не будоражила воображение. Он сел за руль служебной машины и отправился в ювелирную скупку «Агат», хозяин которой на безвозмездной основе консультировал милиционеров на предмет оценочной стоимости похищенных или найденных драгоценностей, а заодно уж сливал правоохранительным органам кое-какую информацию. Не мешает прикинуть цену золотых безделушек и камушков, пропавших из квартиры Волгиной.

Добравшись до места, Девяткин выключил мотор и, вытащив из кармана записную книжку, сделал пометку для памяти: «Заскочить к С. Н. Олейнику». Этому типу, владельцу фирмы контейнерных и грузовых перевозок «Вектор», принадлежит пропавший самолет Тобаго. Олейник член аэроклуба «Крылья» и давний приятель летчика Зубова. Авось, скажет что-то дельное. Впрочем, сегодня к нему не успеть. Как-никак, большой человек. Просто так, распахнув дверь ударом ботинка, в его кабинет не завалишься. С таким гусем о встрече надо договариваться заранее.

День клонился к вечеру, солнце задело край дальнего холма, южный ветер, дувший весь день и притащивший с собой удушающую жару, немного стих. Столб дыма, выросший на горизонте еще утром, сделался немного светлее. Он поднимался почти вертикально, таял в вышине, застилая ранние блеклые звезды. Горело где-то не слишком далеко, километрах в пятнадцати-двадцати отсюда, судя по карте, там нет никаких поселков. Но какая вера старой карте?

Зубов и Суханов, наблюдавшие за дорогой, готовились оставить позицию и спуститься к месту ночевки, как только стемнеет. Истекли вторые сутки, но машины не появлялись. Зубов сказал себе, что не надо ждать от жизни многого, когда она ничего не обещает. Не повезло сегодня, значит, фарт покатит завтра.

Заброшенная дорога, проходившая внизу, по-прежнему была пуста. Если не считать двух бродяг, которые прошли по ней еще утром. В шесть вечера впервые за последние сутки пропылила арба. Худой лошак, которого погонял мужик в полосатом халате, едва тянул повозку с колесами от мотоцикла. На деревянном настиле три тюка с барахлом, завязанным в простыни, заступ и тело женщины, завернутое в плюшевую скатерть с кистями. Зубов хорошо разглядел возницу с закопченной перепачканной сажей физиономией. И увидел лицо женщины: нижняя часть лица, скулы и подбородок, обмотаны белой тряпкой, сквозь ткань проступали бурые пятна засохшей крови. Арбу трясло, скатерть распахнулась, стало видно полосатое платье, разорванное на животе, икры ног, посиневшие, но как-то неровно, полосками. Будто при жизни женщину исходили кнутом или вожжами.

– Мать их, что же тут происходит? – процедил сквозь зубы Суханов. – Прилетели в каменный век. А тут то ли война, то ли что похуже.

Едва слышно бухтел транзисторный приемник, настроенный на Москву. В часовых сводках новостей Узбекистан иногда поминали, по словам диктора, уличные беспорядки продолжаются на самом юге, где-то у границы с Киргизией, за многие сотни километров отсюда. В города и поселки, охваченные беспорядками, стянуты армейские части и милиция, которым уже удалось взять ситуацию под контроль. В остальных районах республики, если верить новостям, все тихо и спокойно.

– Что бы не происходило, к нам это не имеет отношения, – тихо ответил Зубов. Он заметил, что возница плачет, размазывая слезы рукавом халата. – Меня заботит только одно: где пропали машины, где Фарад Батыров. Остальное – семечки.

Повозка встала у поворота дороги, пыль осела. Узбек спрыгнул на землю, взял лошака поз уздцы и, обходя овраги, повел его в степь. Мужчина шел и шел вперед, будто что-то потерял на этой голой земле и теперь пытается найти. Суханов запоздало сообразил, что солнце садится, по местным обычаям, до наступления темноты полагается выкопать могилу и похоронить тело то ли жены, то ли дочери. Приникнув к окулярам бинокля, Суханов наблюдал, как мужик распряг лошака. Сбросив халат, узбек остался в майке, давно потерявшей свой первоначальный цвет, и бумажных кальсонах. Он вытащил заступ, поплевал на ладони и принялся за работу.

Зубов подключил батарею к спутниковому телефону, размотал провод антенны. Через минуту услышал голос Олейника.

– Значит никаких новостей? – переспросил тот. – Одно другого не лучше. Я рассчитывал, что вы все закруглите еще к вчерашнему вечеру. А этот таракан еще даже не приполз. Ладно, остается только ждать. От моего человека никаких вестей. Степь широка, но мимо вас он не проедет – это уж точно. Иначе придется дать крюк километров в пятьдесят, чтобы объехать холмы, а то и больше.

– Нас ищут? – спросил Зубов.

– Разумеется. Раз пять разговаривал с Сазоновым из аэроклуба. Все на ушах стоят, предполагают, что самолет потерпел аварию где-то в волгоградских степях. Но точное место установить не могут. Уже подключили к поискам тамошние службы. Военных и спасателей. Даже подняли в воздух вертолет.

– Ищут, – воздохнул Зубов. – Иначе и быть не могло. Сколько времени тут потеряли. Третьи сутки начинаются…

– Но это полбеды, – продолжил Олейник. – В диспетчерскую службу аэродрома, а потом и в аэроклуб сегодня приехал мент. Майор из МУРа по фамилии Девяткин. Искал он не тебя. А эту долбанную девку.

– С чего это вдруг?

– Каким-то макаром мент узнал, что Панова оказалась с тобой в одном самолете. Эта коза оставила свою тачку на служебной стоянке у аэродрома. Что натворила девчонка, почему ей заинтересовалась милиция, даже предположить не могу. Но наверняка тут что-то серьезное. Мент из убойного отдела не станет заниматься всякой лажей. Следом за Девяткиным на аэродром приехали криминалисты и парочка дознавателей, сняли показания с Сазонова и прочих. Кто на глаза попался. Обыскали помещение клуба. Эта Панова… Все неприятности с нее начались. Как у моряков: когда баба попадает на корабль, жди беды. А тут надо ждать большой беды. Напрасно ты ее отпустил. Большой кипеш только начинается. И все из-за этой…

Олейник крепко выругался.

– Сам жалею, что отпустил, – ответил Зубов. – Будут новости, позвоню. Держись поувереннее, если этот ментяра к тебе завернет.

– И ты не унывай. Я подумаю, как лучше как тебя лучше отмазать. Нужна правдоподобная легенда. Где пропал самолет? И откуда он снова появится? На эти вопросы придется отвечать. Весь расчет был на то, что вы быстро прихлопните Батырова. А тут такая непруха. Ладно, держи связь…

Зубов смотал антенну и вырубил телефон.

Сумерки сгущались быстро, столб дыма стал почти невиден. На темно-фиолетовом бархате небе высыпали крупные звезды, показался острый серп месяца. Далеко в степи горел огонь костра. Это тот самый бедолага, похоронивший женщину в неглубокой наспех вырытой яме, теперь, когда заметно похолодало, грелся у огня и закусывал лепешкой. Наверное, наедине с этим бездонным небом, темной степью, огоньком костра и свежим холмиком могилы человек чувствовал себя самым одиноким созданием во всей вселенной.

Дальше ждать не имело смысла. Спутники спустились к лагерю, положив на землю лист жести, бросили на него немного песка, плеснули солярки. Суханов саперной лопаткой смешал песок с машинным маслом, поднес горящую спичку и, поставив закопченный котелок поближе к огню, прибавил громкость приемника. Крутили джазовые композиции восьмидесятых годов группы «Чикаго». Не самая плохая музыка.

Зубов вытащил из-под брезента пластиковую канистру с водой, приподнял ее и грустно покачал головой. Литра четыре, не больше. На этом запасе, если экономить каждую каплю, можно продержаться еще сутки, ну, полутора суток. А дальше хоть ложись на этот проклятый песок и подыхай.

– Надо было брать больше воды, – сказал Зубов.

– Тобаго – это бабочка, а не транспортный самолет, – резонно возразил Суханов. – Это еще чудо, что у нас хватило топлива долететь сюда. Это с лишним-то пассажиром. Если бы не попутный ветер, мы дотянули бы только до границы с Казахстаном. Не надо было давать воду этой девке. Четыре литра уперла… Этого бы нам еще на сутки хватило.

– Какого хрена сейчас вспоминать вчерашний день?

– Тогда кто-то из нас должен уйти, – сказал Суханов. – И вернуться обратно с водой.

– Если тут останется один человек – ни хрена не выйдет, – ответил Зубов. – Если уж уходить, то вместе.

– Но если мы уйдем, кто встретит Батырова?

– Раз уж мы сюда прилетели, то Батырова найдем. Информатор Олейника при первой возможности передаст координаты. Надо ждать. Но остаться здесь мы все равно не можем. Еще день – нечем будет глотку промочить. Что тогда? Только на своих двоих далеко не укатим. Нужен транспорт.

– Если рассуждать теоретически, – Суханов почесал за ухом, – нет, практически, мы могли бы долететь до ближайшего селения на самолете. Горючки хватит еще на сто километров. Или около того.

– Отпадает. Холмы кончаются через десять верст. А дальше голое пространство, которое просматривается вдоль и поперек. Там машину негде спрятать. Ее разберут по винтику еще до того, как мы утолим жажду. В любом случае весь эффект, на который мы рассчитывали, эффект внезапности, будет потерян. О неком самолете с русскими летчиками узнает все народонаселение. А здесь, на дне высохшего озера Тобаго простоит хоть десять лет. И ни одна собака не найдет.

– Зато собака найдет наши мумифицированные трупы.

Суханов хохотнул, хотя было не до смеха. Зубов полез в карман куртки армейского образца с декоративными погончиками на плечах, вытащил пухлый бумажник и пересчитал деньги.

– В этой дыре нужны мелкие купюры, а не сотни, – сказал Зубов самому себе. – С крупных не получишь сдачи.

– Что ты тут собираешься покупать, командир? – усмехнулся Суханов. – И у кого? Застегни лопатник. Бумажки еще пригодятся. Чтобы огонь развести.

Не дожидаясь ответа, он сел на земле, угадав ход мыслей Зубова.

– Ну, ты даешь, командир, – сказал Суханов. – Просто гигант мысли.

– Не надо этой цветистой восточной лести, – Зубов самодовольно улыбнулся.

Он поднялся на ноги, влез в рукава куртки и повесил на плечо ремень карабина.

Глава шестая

Чуткий на ухо узбек по имени Муса еще издали услышал, как под чьим-то башмаком хрустнула сухая ветка. И снова наступила тишина, гулкая и прозрачная, какая бывает в зимнем лесу или в степи. Человек долго прислушивался и глядел в беспросветный мрак ночи. Ветка хрустнула снова, на этот раз рядом.

Он придвинул ближе к себе узел с барахлом, запустив руку в тряпки, нащупал рукоятку револьвера. Проворно вытащил и сунул оружие под халат.

Прошлой ночью человек потерял все, что нажил при жизни. Сначала запылал дом через улицу, потом незнакомые люди ворвались в хижину Мусы, выволокли его во двор, чем-то тяжелым саданули по башке, стали топтать ногами. А потом он провалился в глубокий колодец темноты, только сквозь забытье слышал истошные крики жены. Так продолжалось долго, очень долго. А потом наступила тишина. Он пришел в себя уже под утро. Муса валялся в придорожной канаве, из раны на затылке сочилась кровь. За что убили жену, он не знал. Бандиты унесли облезлый ковер и одноствольное ружье, самую ценную вещь в доме. И, главное, увели из стойла восемь овец и двух баранов. Весь скот, что был.

Не теряя времени, он завязал в простыни все вещи, что остались, обернул полотенцем изуродованное лицо жены, завернул в плюшевую скатерть ее тело и положил на повозку. Мусса выкопал из земли револьвер отца, вложил в барабан два патрона и сунул оружие в тюк с тряпками. Когда Муса уезжал, соседский дом уже догорел, на единственной улице не встретилось ни собаки, ни человека. Кажется, все жители поселка ночью сбежали, куда глаза глядят. Он ехал все утро и весь день, держа путь на северо-запад, к станции геологов, куда по контракту два года назад завербовался старший сын. Но станции Мусса не нашел, видно, геологи переехали на новое место. Только вот куда…

Когда солнце стало закатываться за холмы, он понял, что пора остановиться. И вот теперь он здесь, в степи, и шайтан не знает, куда ему, старику, а Мусса считал себя глубоким стариком, потому что в прошлом году ему стукнуло пятьдесят пять лет, держать путь дальше.

Мусса запустил руку под халат, когда разглядел, как из темноты появляется контур человеческой фигуры. Человек шел на огонь, кажется, он был один. Добрые люди здесь не ходят, а злую собаку пристрелить не жалко. Лишь бы револьвер пальнул с первого раза. Мусса уже хотел выхватить из-под халата свое оружие, когда шорох за спиной заставил его насторожиться. Он не успел повернуть голову. Через мгновение ствол карабина ткнулся в шею, и незнакомец сказал по-русски.

– Не дури, дядя. Руки покажи. Ну, чтобы я их видел.

Второй человек в куртке военного образца вышел из темноты, шагнул к оробевшему Мусе, вытащил ствол из-под складок халата, раскрыл барабан и, достав из него оба патрона, бросил револьвер на землю. Зубов присел на корточки, подмигнул Мусе одним глазом и доброжелательно улыбнулся. Муса давно не слышал русской речи, от волнения он плохо понимал смысл слов, но четко себе уяснил: этой ночью он не умрет. Его еще раз ограбят, заберут лошака с повозкой и револьвер, быть может, изобьют, – всего-то. Он почувствовал, как человек, стоявший за спиной, убрал ствол карабина от шеи и, чиркнув спичкой, прикурил.

– Мы с приятелем в степи заблудились, – сказал Зубов. – Да, такая вот неприятность вышла. Беда, можно сказать. Нам нужна твоя повозка. И осел.

– Это мой лошак, – поправил Мусса.

– Не важно, – ответил Зубов. – И лошак сойдет.

– Забирайте, – сказал Мусса.

Надо покоряться воле злой судьбы, если другого не остается.

– Мы не за так, – Зубов достал пухлый бумажник, черный, из настоящей кожи. – Все по-честному.

Через полчаса Муса в одиночестве сидел перед потухающим костерком и в шестой раз пересчитывал деньги, полученные от незнакомцев. Русские запрягли в повозку и увели в темноту лошака и еще попросили его отдать им старый халат и тюбетейку. Муса не стал снимать с себя то рванье, в котором приехал, развязал узел с тряпками, вручил незнакомцам почти новый халат, что берег на праздничный день. И еще две тюбетейки, старые, но чистые. Теперь потеря любимца лошака, старой повозки и этих тряпок не волновала Муссу. Всего за несколько минут он превратился из бедняка, потерявшего все, что имел, в очень обеспеченного, даже богатого человека. Разбитая жизнь волшебным образом склеилась и засияла новыми гранями.

Русские, не торгуясь, дали ему сто долларов двадцатками и еще сто долларов – десятками, и одну сотенную купюру. Таких бешеных денег Муса за всю свою жизнь не держал в руках, только пару раз видел в районном центре в лавке одного очень богатого менялы. Незнакомцы немного подумали и купили у Мысы два тюка с тряпьем, что лежали в повозке. Кинули на землю еще пятьдесят баксов и ушли в темноту.

Когда Муса пересчитал купюры в десятый раз, руки тряслись, а взгляд туманили слезы. Он думал, что в пятьдесят пять лет рано ложиться в могилу и помирать с голоду. С такими деньжищами можно еще пожить в свое удовольствие. И как пожить… Купить молодых овец и баранов, бодрую лошадь вместо старого лошака, взять хорошую повозку и, конечно же, ковер. Взамен того, что утащили бандиты. Надо выбрать новый праздничный халат. И еще много денег останется. А потом хорошо бы поехать на север к дальнему родственнику Мурату. Путь долгий, но дело того стоит. Дочь Мурата уже невеста, двенадцать лет ей. Красивая, глазастая девчонка. И по дому помощница. Значит, пора замуж. Правда, Мурат просит за дочь слишком дорого – тридцать долларов.

Но, если поторговаться, отдаст и за двадцать.

Прогулка по степи поначалу показалась Пановой приятной. Над степью в голубой вышине кружила какая-то крупная птица, сухой воздух, впитавший в себя все запахи ушедшего лета, ароматы трав, соли и песка, кружил голову. Шагалось легко, а лямки легкого рюкзака почти не давили на плечи. Панова подумала, что одежда на ней подходящая, на все случаи жизни. Свободного кроя светлый пиджак из хлопка на шелковой подкладке, джинсы и башмаки из нубука на толстой синтетической подошвой, в которых ноги долго не устают.

Она выбрала средний темп ходьбы, чтобы солнце не напекло голову, надела бейсболку с длинным широким козырьком. Дыхание было ровным, а походка пружинистой и твердой. Довольная собой и окружающим миром, Лена сказала себе, что, покинув компанию Зубова и Суханова, приняла единственно верное решение. Остаться с этими подонками еще хотя бы на день и, в конце концов, влипнуть в темное дело, во всю эту грязь и кровь, – худший из вариантов, которые когда-либо ей предлагала жизнь. Но она ушла, выдержала характер, поборола страх. Ушла, хотя догадывалась, что за мысли копошатся в голове Суханова.

Тот все сплевывал на песок и морщился, словно хотел сказать Зубову: командир, ты совершаешь ошибку, отпускать ее нельзя. Суханов что-то буркнул на прощание и отвернулся. Наверняка, когда Лена спускалась с холма на дорогу и ее затылок стал отличной мишенью для стрелка, лапы Суханова зудели и тянулись к карабину. Но он не выстрелил, потому что не захотел идти против Зубова. Теперь она свободна, главное – сделано. И пусть впереди еще много приятных и не слишком приятных приключений, все кончится хорошо. Она благополучно доберется до людей, а там… Что будет «там» Панова точно не знала, лишь могла предположить, что даже в этой глуши есть автомобили, а на четырех колесах, до настоящей цивилизации останется только проехаться с ветерком.

За своими мыслями Лена не заметила, как холмы кончились, пропали за горизонтом, вскоре оборвалась и грунтовая дорога, превратившись в довольно узкую тропу, которая змеей вилась вдоль голой степи. Оглянувшись назад, Панова не сразу поняла, с какой стороны сюда пришла и куда направляется. Она достала компас, расстелила на земле карту, которую дал Зубов, скорректировала направление и тронулась дальше, выбрав ориентиром едва заметный холмик. Вскоре тропка сделалась совсем узкой и потерялась в высохшей траве.

Панова не жалела себя. Она прибавила шагу, думая на ходу, что она сильная закаленная женщина. Нет, она не домашняя хозяйка, которая, стоя у плиты, набрала лишних килограммов, а все свои амбиции, все прошлое и настоящее, утопила в большой семейной кастрюле с борщом. На ее теле нет жира, только мышцы и сухожилия. Третий год она занимается карате и, если доведется сойтись в схватке с таким лосем, как Суханов, то, пожалуй, свалит его двумя-тремя прицельными ударами в корпус и в голову. Кроме того, Лена вынослива, она много двигается, два раза в неделю посещает бассейн, летом крутит педали велика, работает на тренажерах и со свободным весом. Несколько переходов по степи она выдержит легко, без видимого напряжения. Эти мысли рассыпались и разлетелись в прах, когда Панова, зацепившись башмаком за сухие стебли травы, первый раз растянулась на земле.

Она решила, что задала слишком высокий темп, сделала уже шесть километров, не меньше, и немного выдохлась. Нужен короткий отдых – всего-то. И, если уж честно, по этому пеклу идти нельзя, пусть солнце немного опуститься.

Сил хватило на то, чтобы глотнуть воды из пластиковой бутылки, раскатать спальник, накрыться им. Лена впала в странное забытье, не сон, не явь. Через пару часов она открыла глаза, стащила мятый пиджак, задрала рукава майки и осмотрела плечи. Лямки рюкзака натерли на коже бурые полосы, похожие на синяки. Ноги побаливали, а спину пронзала острая боль, от поясницы, до самой шеи. Закатное солнце, висевшее над степью, кажется, под вечер стало еще жарче. В эту минуту физиономия Суханова не казалась ей отвратительной.

Панова подумала, что еще не поздно вернуться, она наверняка найдет обратную дорогу. Она удивилась своему малодушию и с отвращением посмотрела на огромный рюкзак. Она открыла банку говяжьей тушенки, съела пару ложек мягкого волокнистого мяса, закусила галетой, попила воды и решительно поднялась на ноги.

Ночь наступила так внезапно, будто сам бог, нажав кнопку, выключил дневной свет. Панова брела по степи, освещая дорогу фонариком, иногда она останавливалась, смотрела на звезды и шла дальше. Теперь мягкие ботинки представлялись ей орудием изощренной пытки, а в рюкзак, кажется, кто-то незаметно подложил несколько кирпичей.

Теперь Панова падала чаще, вставала долго и тяжело. Взваливала на плечи рюкзак и брела дальше, чтобы через пять минут снова растянуться на земле. Она поднималась, смотрела на звезды и светящуюся стрелку компаса и, пошатываясь, продолжала путь. Под утро, расстелив спальник, она забылась тяжелой дремой и проснулась, когда время близилось к полудню, а солнце жарило нестерпимо. Не было и мысли, чтобы продолжить путь в такое пекло. Пришлось, накрывшись спальником, отлеживаться за невысокой кочкой, дававшей немного тени.

К вечеру Панова с удивлением обнаружила, что одна из пластиковых бутылок пуста, из второй бутылки она успела отпить примерно пол-литра. И еще: за время путешествия она не встретила ни единого живого существа. Если верить карте, звездам и компасу, она движется в правильном направлении, отмахала около двадцати верст и уже должна выйти к большому поселку, но впереди не было ни жалкой хижины, ни юрты кочевника. Все та же ровная, как биллиардный стол, степь.

Второй ночной переход давался куда тяжелее первого. Панова часто падала, выставляя руки вперед, и напарываясь ладонями на острые колючки. Подолгу лежала на земле, набираясь сил, чтобы подняться. Стонала в голос и шла дальше, боясь потерять ориентировку в пространстве, смотрела на звезды и снова шла вперед, понимая, что воды остается всего два глотка, значит, сил на еще один ночной переход может просто не хватить. Батарейки фонарика совсем сдохли, в едва заметном световом круге, почти невозможно было различить мелкие кочки, впадины, ноги проваливались в норки полевых грызунов, а рюкзак, из которого пришлось выбросить все лишнее, включая кусок мыла и полотенце, до крови натер кожу на ключицах. Дыхание сбивалось, сердце стучало тяжело, а глубокие ранки на ладонях кровоточили.

Ночной ветер гнал по степи песок, который так забивал рот, что не было сил шевелить языком. Когда темнота сделалась кромешной, где-то вдалеке показались машины с включенными фарами. Два автомобиля стояли на месте, движки выключены. Чадил костерок, но вокруг ни души. Панова хотела, собрав остатки сил, побежать к людям, но неведомая сила остановила ее.

Две неподвижно стоящих в степи машины… Есть в этом что-то странное, не поддающееся пониманию. Зачем они здесь? Как занесло их в эти карая? Почему водители заночевали в степи? Панова, лежа на земле, наблюдала за огнями. Но вот на землю легла человеческая тень, фары погасли, машины почти исчезли в темноте. Только костер еще светился, вырывая из темноты неясные контуры автомобилей. Лена сделала по степи полукруг длиною в полкилометра, обошла машины сзади и, решив, что свет тусклого фонаря издали никто не увидит, стала искать на земле следы протекторов.

Если тачки оказались здесь, они откуда-то приехали, скорее всего, из ближайшего поселка. Нужна же водителям вода, чтобы залит в радиаторы, нужен бензин, пища. На поиски следов покрышек ушло немного времени, Панова снова легла на землю. За последний час она истратила много сил, надо восстановиться. Теперь она близка к цели. След автомобильных покрышек выведет ее к людям. Отправляясь дальше, она оставила на месте последней стоянки спальник, толстый свитер, что сунул в рюкзак Зубов, даже кусок веревки. Теперь в рюкзаке оставалась лишь пара банок консервов, бутылка с мутными недопивками, плескавшимися на донышке бутылки, перочинный нож, дамская сумочка со всякой ерундой и пистолет со снаряженной обоймой.

Минуту Панова раздумывал, не бросить ли тут и оружие, как-никак почти килограмм лишнего веса. Это много – килограмм, когда кажется, что соломинка, прилипшая к рюкзаку, давит на плечи. Она взяла пистолет за рукоятку, хотела размахнуться, чтобы закинуть его подальше, но передумала, опустила в накладной карман пиджака. Темная степь таит в себе много опасностей. Оружие – последнее, с чем она расстанется.

Теперь идти стало легче, будто второе дыхание открылось. Следы шин на сухой земле даже с полудохлым фонарем видны неплохо.

Ночь близилась к концу, на востоке, над горизонтом появилась серое едва заметное свечение, которое все росло, меняя краски. Это медленно приближался рассветный час. Панова, больше не сбившись с пути, вышла на окраину то ли деревни, то ли поселка. Вдоль единственной улицы торчало несколько столбов с перекладинами наверху, но проводов почему-то не видно. Ни одно окно не светилось, даже собаки не лаяли. Пахло гарью только что отгоревшего пожара. Пошатываясь от усталости, Лена подошла ко второму с края дому, отступив с дороги, постучала костяшками пальцев в низкое окно. Тишина. И тихий шорох шагов. Дрогнула марлевая занавеска, за стеклом показалось дочерна загорелое женское лицо.

– Кого черт пригнал? – спросила хозяйка по-русски.

– Это… Это меня… Пригнал.

Панова хотела сказать еще что-то, но вместо этого села на землю. Лямка рюкзака свалилась с плеча. Панова уткнулась лицом в раскрытые ладони и хотела заплакать, когда где-то на другом конце улице глухо ударил винтовочный выстрел. Какой-то человек прокричал что-то коротко и неразборчиво, видно, выругался. Ударил новый выстрел, за ним другой, тонким голосом завыла женщина.

Чья-то горячая и сухая, как птичья лапка рука, рука ухватила Панову за шиворот пиджака и шею. Поставила на ноги, сграбастала за плечо и поволокла куда-то в темноту.

Майор Девяткин появился в фирмы «Вектор» за четверть часа до назначенного времени. Он предъявил удостоверение двум мордоворотам из службы охраны, скучавшим за стойкой у входной двери, и пешком поднялся на третий этаж, хотя лифт был свободен. Пробежался по коридору, прибавил обороты и на второй космической скорости проскочил приемную Олейника. Секретарь, приоткрыв рот, успела привстать с кресла и снова села, когда дверь в кабинет генерального директора уже захлопнулась за посетителем, лицо которого она даже не успела разглядеть.

Олейник, не ожидавший раннего визита, сидя в кресле за столом, разглядывал фотографии некоего Олега Славина, убитого в баре «Али-Баба», переворачивал страницы его паспорта и транспортных накладных. По документам Славин привез в Москву из Ташкента два контейнера с изделиями народных промыслов. Контейнеры помещены на один из подмосковных таможенных терминалов и, как только пройдут очистку, окажутся у получателя, фирмы «Арт – Импекс», какой-нибудь однодневки, созданной конкретно под эту поставку. Сколько дури привез в Москву этот Славин – неизвестно, но мелочью он давно не занимается.

Славин… У этого черта паспортов на разные имена – пара дюжин, какое из записанных в них имен настоящее, возможно, не знал сам покойный. Он начинал рядовым сбытчиком, работал в Москве на крупных дискотеках и в кабаках для богемы, потом надолго исчез, изредка появлялся в столице, снова уходил на дно. Теперь он дослужился до курьера, доставлявшего в Москву крупные партии дури из Средней Азии, имел от десяти до пятнадцати процентов с каждой поставки.

Когда дверь открылась, хозяин кабинета поспешно захлопнул папку с бумагами, сунув ее в железный ящик стола, повернул ключ в замке и поднялся, разглядывая разрумянившуюся физиономию посетителя. А этот мент шустрый, явился раньше, словно хотел застать хозяина врасплох. Девяткин остановился перед столом, раскрыл удостоверение перед носом Олейника и, не дожидаясь приглашения, уселся за стол для посетителей.

Уже через минуту в кабинет постучали и напротив гостя устроился человек в строгом синем костюме и ярком галстуке. Кудрявые темные волосы, напомаженные какой-то блестящей дрянью, отливали синевой.

– Позвольте представить: мой адвокат Михаил Семенович Рувинский, – сказал Олейник. – Беседы с представителями закона я веду в его присутствии.

– Ничего не имею против, – кивнул Девяткин и посмотрел на юриста так выразительно, что тот вжал голову в плечи, словно ожидал удара по макушке. – Сразу скажу: это не допрос. Не будет ни протокола, ни записи на пленку. Просто доверительная беседа. Для начала объясню ситуацию, чтобы вы не подумали, будто я хочу устроить вам какую-то неприятность.

Девяткин откашлялся и, стараясь объясняться кратко, изложил суть дела. Убили поэтессу Волгину, пожилую женщину. В последние годы жизни поэтессы с ней сблизилась, точнее, втерлась в доверие некая журналистка Елена Панова. У покойной пропали золотые безделушки, камушками, в частности, два браслеты с сапфирами и крупными бриллиантами, изготовленные фирмой Фаберже. Следствие полагает, что Панова с летчиком-инструктором Зубовым вылетели на самолете Тобаго, борт номер такой-то, в тренировочный полет и бесследно пропали. Парочку и самолет ищут уже третий день, но на удачу мало шансов.

Пропажу самолета и корыстное убийство Волгиной следствие никак не связывало до того момента, когда составили более или менее точную опись пропавших из квартиры вещей, и, прикинув приблизительную стоимость похищенного, схватились за голову. Речь идет о больших деньгах, настолько больших, что ради них стоит рискнут многим. Между тем Панова по уши в долгах, после развода с мужем, преуспевающим бизнесменом, состоятельным человеком, она прочно селе на мель, наделала долгов. И кредиторы уже давно проявляют нетерпение. Вот вам мотив убийства.

У Зубова проблем еще больше. Как только он ушел из большой авиации, появились денежные затруднения. Зубов привык жить прилично: полеты за границу, хорошая зарплата, всякие там премии и прочее. И вдруг – пинок под зад, и он на улице. Зубов долго ищет и с трудом находит работу инструктора в частной летной школе. Ему до чертей, до колек в печенке надоел неустроенный быт, так называемая «работа», которую он в глубине души презирает. Накопились долги. И вдруг появляется Панова, бойкая молодая женщина, делает летчику предложение, от которого он не может отказаться. Панова хочет, избежав огласки, вылететь из страны на любительском самолете Тобаго.

Теперь следствие готово предъявить этой барышне обвинение в убийстве. А пилота Зубова Леонида Ивановича подозревают в соучастии в этом дерзком преступлении. Исчезнувший самолет принадлежит Олейнику, Зубов – его старый приятель. Поэтому Девяткин пришел именно сюда. Любая информация, мелочь, пустяк, может оказаться полезной для следствия.

– Дело дерьмовое, – добавил Девяткин и замолчал.

Он вывалил груду информации. Рассказал то, о чем не стоило говорить. Наверняка Олейник захочет с кем-то поделиться этой информацией, разумеется, по телефону. Или получить совет дельного человека. Интересно, кому позвонит Сергей Николаевич. В оперативно-техническом отделе городские телефоны Олейника поставили на прослушку, не дожидаясь решения судьи по этому вопросу. Впрочем, к судье Девяткин не ходил. Техники – нормальные парни, а не формалисты, для которых закорючка и печать на бумажке важнее реальной оперативной обстановки. И Девяткин не формалист. На этом точка.

– Убийцу мы, если уж взялись, все равно достанем, – пообещал Девяткин. – Но любая помощь, самая скромная, в таком деле неоценима.

– Помилуйте, Леня – и вдруг соучастник убийства какой-то старушки, – Олейник, помрачнев, покачал головой. – Кто угодно, только не он. Из корыстных побуждений он не станет…

– Корысть – это не только деньги, – улыбнулся Девяткин. – Возможно, он хотел завоевать сердце молодой привлекательной женщины. Или уже завоевал. Это ведь тоже своего рода корысть.

– Леня – человек старой закваски. Порядочный и честный. Он не бабник и не потаскун. Он прекрасный семьянин.

– Возможно. Только с женой он состоит в разводе. В «Крыльях» не делают тайны из личной жизни Зубова. Он вам что-нибудь рассказывал о Елене Пановой? Может, просто словом обмолвился?

– Никогда.

– Так долго знакомы и совсем не говорили о женщинах?

– О женщинах – да. О Пановой – нет.

Олейник бросил взгляд на адвоката, хотел что-то добавить, но решил воздержаться.

– При каких обстоятельствах вы познакомились?

– Я пришел в авиашколу. Хотел освоить легкий самолет. Леня появился там незадолго до меня. Он как раз ушел из большой авиации.

– Вы знали, что у Зубова при невыясненных обстоятельствах погибла дочь?

– Слышал краем уха, – кивнул Олейник. – Но в душу к нему не лез.

– Сколько у вас общих полетов?

– Примерно четыре учебно-тренировочных полета в месяц. Не помню точно, но можно посмотреть записи.

– Когда вы летали последний раз?

– Месяц назад. Нет, две недели.

– Вы приобрели собственный самолет. С какой целью?

Олейник отвечал без запинки, механически. Словно заранее узнал все вопросы и успел основательно подготовиться:

– В школе учат летать на ЯК-18 или Як-52. По-моему, не самые удобные машины. Аэродинамика хорошая, но вот все остальное… И аренда стоит денег, курсант всегда зависит от чужих посторонних людей. На полеты надо очередь занимать. Это все равно что ездить на арендованной машине, когда можешь купить свою. Предвижу ваш следующий вопрос, поэтому отвечу сразу: это не слишком дорогое удовольствие. Тобаго – машина неновая. Так что, на этой сделке я не разорился.

– Случалось ли вместе с Зубовым летать ночью?

– Это запрещено, – покачал головой Олейник. – Курсантам запрещено. Инструкторы летают ночами. Ну, чтобы не забыть того, чему научились в большой авиации. Так сказать, для поддержания формы.

Олейник смотрел на посетителя чистыми голубыми глазами и доброжелательно улыбался. Справки об этом человеке помог навести один отставной полкан милиции, поддерживающий связь с бывшими коллегами по сыскному цеху. Девяткин только с виду бравый мент, весь такой честный и правильный, что аж блевать тянет, глядя на него. На самом деле темных пятен в его биографии хватает. Начинал ментовскую карьеру в одном из московский УВД обычным оперативником, учился в Высшей школе милиции. Кто-то из приятелей или собутыльников устроил ему перевод в Главное управление внутренних дел. Наверное, Девяткин не слишком утруждал себе умственной трудом, фирменный стиль его работы – во время знакомства с человеком заехать ему в морду, а уж потом спросить имя и отчество.

Может быть поэтому, продвижение по службе шло успешно, из лейтенантов он быстро прыгнул в капитаны. Но привычка распускать руки сыграла злую шутку. Девяткин отоварил не того человека, какого-то влиятельного бизнесмена, которого, как потом выяснилось, не без оснований подозревали в бандитизме и двойном убийстве. У того коммерсанта, которого через полтора месяца после знакомства с Девяткиным выписали из больницы, нашлись влиятельные друзья. Мента притянули за применение необоснованного насилия и злоупотребление служебным положением, предложили на выбор два варианта: убраться из Москвы в какой-то городишко, разумеется, с сохранением звания и даже повышением в должности. Или рапорт об отставке. Девяткину не за что было держаться в Москве, ни семьи, ни детей, и он уехал.

Получил на периферии очередное звание. Не ясно только за какие заслуги. Наверное, отправил в морг пару подозреваемых, чью вину было слишком трудно доказать. И еще пять-шесть человек усадил в инвалидное кресло. Вот и дали майора: за старания. Почетная ссылка длилась около трех лет, все те же старые собутыльники вытащили Девяткина из глубинки обратно в Москву. Он почистил перышки и, видно, взялся за старое с удвоенной энергией.

Это неплохо, даже очень хорошо, что делом занимается такой человек, умственно недалекий, несдержанный, который глубоко не копает, а довольствуется тем, что лежит на поверхности.

– Что? – переспроси Олейник.

За своими размышлениями он упустил нить разговора.

– Вы сказали, что летали последний раз месяц назад, – Девяткин перевернул страницу блокнота, сверяясь со своими записями. – А на летном поле вас видели вместе с Зубовым за два дня до его исчезновения.

– Да, я заезжал каким-то мелким делам. Заодно уж на самолет взглянуть. В тот день я не летал.

– А в ангар заходили? И машину видели?

– Совершенно верно, – кивнул Олейник. – Был в ангаре. И Тобаго видел.

– Не заметили, что на самолете установлены дополнительные топливные баки?

Пауза. Олейник, нахмурившись, перевернул листок перекидного календаря.

– Заметил, – кивнул он. – Хотел еще спросить, на кой хрен нужны баки. Но как-то из головы вылетело.

– Вот видите: вы не спросили. И никто не спросил. А баки появились. Неизвестно откуда. И трудно предположить, что Зубов установил их на свои деньги. С его-то зарплатой и вдруг такие траты. Странно, правда?

– Я об этом просто не задумывался. Вы правы: странно.

– Еще много странностей, – усмехнулся Девяткин. – Судите сами. Зубов собирается в тренировочный полет внезапно, будто по вызову. Не предупреждая никого из руководителей клуба «Крылья», с опозданием подает заявку в отдел перелетов авиа-диспетчерской службы аэродрома. Согласно всем инструкциям и наставлениям, он должен сделать это как минимум за двенадцать часов до вылета. Обычно такие заявки поступают в диспетчерскую службу за двое-трое суток до вылета. А Зубов составляет бумагу за десять часов до старта. С чего бы?

– Мне трудно сказать, – Олейник чувствовал себя так, будто из-под него выбили кресло. – Можно лишь строить предположения.

– Оттуда заявка поступает в единую службу управления полетами. С большой долей вероятности можно предположить, что заявку отклонят или перенесут вылет. Но Зубов связывается с приятелем, который работает в этой шарашке, с неким Усачовым, и просит дать документам зеленый свет. Усачев добивается визы начальства и рассылает копии заявки во все заинтересованные организации, в том числе ФСБ. Я проверял. И полет разрешают. Откуда такая спешка? Зачем эта настойчивость? Это я вас спрашиваю?

– Я сказал – не знаю.

– Зубов поставил вас в известность о своем ночном вылете?

– Нет, он ни о чем таком он не предупредил.

– Почему он пользовался вашим самолетом будто своим собственным?

– Мой клиент в праве не отвечать на вопросы, которые могут ему в какой-то степени навредить, – вставил слово Рувинский. – Которые ему неудобны. Как адвокат я….

– Это просто беседа без протокола, – оборвал Девяткин. – Но если вас больше устраивает допрос, запросто можем его провести. Я выпишу повестку. А вы явитесь завтра к девяти часам на Петровку. Наши встречи будут проходить по одной и той же программе: два часа ожидания в коридоре. Десятиминутный допрос. И новая повестка, новая встреча. И так очень долго, изо дня в день. Из недели в неделю. Пока к вам не вернется память.

– Это ваш метод работы? – Олейник злился на самого себя. Этот майор хотел вывести его из душевного равновесия и своего добился. – Фирменный стиль? Мордовать честных людей допросами?

– Адвокат настаивает на соблюдении формальностей. Я готов прислушаться и следовать в русле. Только знайте: если вы не явитесь по первому же требованию, сюда придут парни из группы силовой поддержки, ну, из ОМОНа, проще говоря. И тогда я не поручусь за сохранность вашего костюма.

– Это угроза?

– Кому? – удивился Девяткин.

– Мне. Угроза в мой адрес.

– Я говорил о костюме.

– Хорошо, – Олейник глянул на адвоката. – Ты вот что, Миша, выйди. Мы тут с глазу на глаз потолкуем.

– Если что – я в приемной.

Рувинский, поджал губы, подхватил портфель и с достоинством вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

– Что вы хотите знать? – Олейник постучал пальцами по столу. – Спрашивайте напрямик.

– Почему Зубов распоряжался вашим самолетом, как своим собственным? С какой целью на Тобаго в срочном порядке были установлены дополнительные топливные баки? Куда Зубов в спешке улетел?

– У меня нет ответов, – Олейник откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. – Нет и быть не может. Но если хотите знать мою версию происшествия, с удовольствием расскажу. Этот самолет наверняка упал где-то в волгоградских степях и сгорел за пару минут. Или грохнулся в водохранилище или реку. Тех, кого вы ищите, наверняка нет в живых.

– Я бы с вами поспорил. Скажем, на сто баксов. Или даже на тысячу. И не проиграл спор. Потому что Панова вчера звонила на работу, своему шеф-редактору. И просила дать ей неделю за свой счет. Наплела какую-то ахинею. Якобы у нее тетка при смерти, надо срочно уехать и так далее. Я на всякий случай проверил. Тетка Пановой, проживающая в Балашихе, работает там же бухгалтером на молочном заводе. Она жива и коньки в ближайшем будущем отбрасывать не собирается. Что скажете?

Олейник попробовал сыграть удивление, округлил глаза и покачал головой, но получилось фальшиво.

– Лучше уж промолчу. Темная история. Боюсь ничем не смогу помочь. Но если появятся новости, вы узнаете их первым. Будете выписывать повестку?

– Обожду. Время пока терпит.

Девяткин убрал блокнот и вышел из кабинета. Через минуту его место занял адвокат.

– Мы можем обратиться в прокуратуру с жалобой, – сказал Рувинский. – Этот мент не имел права…

– Подожди ты права качать, – махнул рукой Олейник. – У Девяткина нет ничего кроме пустых версий, которые он придумал по дороге сюда. Пока нет. Наведи справки: можно ли договориться с ним по-хорошему. И сколько это будет стоить. Я больше не хочу видеть этого засранца и отвечать на его тупые вопросы.

Глава седьмая

С утра Девяткина вызвал начальник следственного управления полковник Николай Николаевич Богатырев и сказал:

– Вчера вечером звонили из городской прокуратуры, а сегодня прислали поручение. Просят, чтобы я дело об исчезновении любительского самолета передал опытному проверенному следователю.

– В каком смысле проверенному?

– Не придирайся к словам. Понимаю, что ты спец по мокрым делам, а самолеты вроде как не твой профиль. Но поскольку уж начал искать убийц той старушки поэтессы, тебе и с самолетом заканчивать.

– Самолетами ФСБ занималась…

– Это самолет любительский, а не авиалайнер, набитый пассажирами, – Богатырев был неумолим, как смерть. – А в прокуратуре должны держать расследование на контроле. Может случиться все. Что на уме у летчика – мы не знаем. До сих пор не нашли обломков этой птички. Известно, что Панова жива. Да, еще вот что. Во время дозаправки в Волгограде в кабине самолета видели еще одного типа. Мужика лет тридцати-сорока. Но все это надо уточнять. Был тот мужик на самом деле или это плод фантазии водителя безозаправщика.

– Вот как? – Девяткин сделал пометку в блокноте. – Третий персонаж…

– Короче, мне лично эта история активно не нравится. Чего задумали эти люди? Что произошло ночью на аэродроме? Куда подевался самолет? Позиция прокуратуры понятна. Если сверху спросят: что за дела у вас творятся, им будет на кого кивнуть. Дескать, расследование поручено милиции, с них и спрашивайте. Себе прокуратура соломки подстелила, а вот мне, то есть нам, падать больно будет. Все очень серьезно. Надо впрягаться, Юра. Если нужны люди или какая-то помощь, – без вопросов.

– Пока своими силами обойдусь.

– И еще одно соображение в твою пользу: ты был на аэродроме, говорил с людьми, короче, ты в теме, – Богатырев пыхнул табачным дымом. – А нового человека вводить в курс – это слишком долго. А мокрые дела… Ну, чутье мне подсказывает, что они еще впереди. Или уже случились, но мы о них пока не знаем. Ну, какие соображения?

– Рабочая версия пока только одна, – Девяткин перевернул листок записной книжки. – Возможно, летчик Зубов и Елена Панова были в сговоре. Панова украла драгоценности убитой поэтессы, а летчик помог ей скрыться.

Багатырев, усмехнувшись, присвистнул.

– Чего-то тебя, брат, заносит на поворотах. Панова работает в солидной газете, заведующая отделом светской хроники. Она не квартирная воровка и не убийца. Полгода назад развелась с крутым бизнесменом. Думаю, коммерсант оставил бывшей жене немного денег. Ну, на хлеб с маслом, на черный день. А тебя послушать: Панова убивает старушку и ворует золотишко… Мелковато для такой особы. Или ты разучился разбираться в людях.

– У меня есть объективка на Панову, вроде бы у нее все в жизни гладко, но… Ее муж бизнесмен не самый щедрый человек на свете. Мягко говоря. А баб он менял чаще, чем я рубашки. Панова после расторжения брака осталась при своих. Малогабаритная квартира, – вот и вся ее собственность. Из ценных вещей родстер БМВ. Увлекается авиацией. И еще у нее полно долгов. Так что, бабкины бриллианты ей бы очень пригодились. Когда Панова узнала, что милиция подобралась к ней вплотную, она запаниковала. А в таком состоянии женщины способны на отчаянные непредсказуемые поступки. Эти действия не укладываются в рамки логики и здравого смысла. Загранпаспорт у нее просрочен, я проверял. И тут в голову приходит шальная мысль: почему бы не воспользоваться любительским самолетом. Она бросается к Зубову…

– А Зубов? Он ведь не пацан. Летчик первого класса с солидным послужным списком. Работал на внутренних и международных линиях, его характеризуют только с положительной стороны. В его личном деле благодарностей больше, чем на весь ваш убойный отдел. А тебе послушать, получается, что девка пустила слезу. А он расчувствовался, развесил уши и побежал запускать двигатель самолета? Это не остроумно.

– Про Зубова я знаю только, что он не судим. Пока не судим. И еще знаю, что два с половиной года назад при невыясненных обстоятельствах погибла его единственная дочь, студентка финансового института. Смертью Гали Зубовой занимался наш отдел, то есть наш бывший сотрудник. Ныне пенсионер. Дело закрыто за отсутствием состава преступления. Смерть дочери – поворотный момент в судьбе Зубова. С тех пор его жизнь шла только под уклон. Жена подала на развод. С полетов его сняли, а потом попросили из большой авиации. Некоторое время он болтался без работы. Наконец устроился в частную летную школу. Катает на любительских самолетах желающих, учит пилотов любителей. С деньгами – напряг, живет скромно.

– И что с того? У меня тоже с деньгами напряженно.

– Павел Сергеевич, у меня было слишком мало времени, чтобы разобраться в этой каше. Но кое-какие факты я установил. Зубов и Панова знакомы, она курсантка лентой школы, в которой он преподает. Не исключено, что между ними существовала связь. Панова женщина интересная, хотя и не в моем вкусе. Зубов мог решить, что это его последняя единственная и неповторимая любовь. Мужики в таком возрасте и при таких чувствах не лучше женщин. Тоже выкидывают номера…

– Ладно, Юра, – Богатырев пристукнул по столешнице ладонью, давая понять, что его терпение растаяло, как свечка, а разговор подошел к финалу. Он передал Девяткину папку с бумагами. – Вот тут кое-какие материалы на Зубова и Панову. Разбирайся. Но долго не тяни. Будем надеяться, что самолет найдется, но особого оптимизма у меня нет. И любовная версия кажется мне сомнительной. Я бы на твоем месте начал с визита к бывшей жене этого летчика.

Вплоть до августа вопрос участи в предприятии Суханова даже не обсуждалось, но когда-нибудь надо было решить эту проблему. Зубов тянул с разговором до последнего вовсе не потому, что любил откладывать главные дела в долгий ящик. Если упереться раньше времени, ему найдут замену. Посадят за штурвал другого человека. А такой найдется. Весь вопрос в цене и времени, которое уйдет на поиски нужной кандидатуры. Теперь, когда сроки поджимали, появилось больше шансов добиться своего.

День выдался дождливый и слякотный, Олейник приехал на аэродром, чтобы посмотреть на свой самолет после того, как механик под руководством Зубова кое-что изменил в Тобаго. Теперь дверцы кабины не висели на петлях, и не распахивались, как у автомобиля, а сдвигались назад, когда пилот или пассажир тянул за ручку.

– Вроде нормально, – Олейник спрыгнул с крыла на асфальт. – Я в этом ни хрена не мыслю, главное, чтобы тебе нравилось. Только объясни, зачем нужны сдвижные двери?

– Чтобы человек, сидящий рядом с пилотом, мог вести огонь из автомата или карабина по наземным целям. Сдвигаешь дверцу и бах, бах…

– Ты основательно готовишься к делу, – сказал Олейник. – Но стрелять сверху по наземным целям… Нет, этого не потребуется.

На минуту стало слышно, как по крыше ангара стучал дождь. Через полураскрытые ворота видна асфальтовая площадка, кусок летного поля и бензозаправщик. Кабина пуста, водитель куда-то смотался и не вернется назад, пока не закончится дождь. Если говорить, то сейчас самое время. Зубов, раздавив окурок каблуком, шагнул вперед и выложил все, что хотел сказать. Дослушав, Олейник потряс головой и удивленно округлил глаза.

– Ты говоришь Суханов – школьный учитель. Или я ослышался? Бред какой. Господи… Как у тебя язык повернулся предложить эту кандидатуру. Школьный учитель. Нехай он пацанам носы вытирает. Слышать ничего не хочу. И точка.

– Я ведь имею право голоса. И не меньше твоего хочу, чтобы все закруглилось удачно.

– Да, но это мой самолет, мое оружие, – сказал Олейник и похлопал ладонью по плоскости крыла. – Наконец, это моя идея. Когда все готово и остается малость, уточнить дату вылета, ты начинаешь этот базар. Беспредметный, никому не нужный.

– Это ваш самолет, но поведу его я, – негромко, но твердо ответил Зубов. – И экскурсия нам предстоит не самая приятная. Наверняка опасная. Я не хочу брать с собой людей, которых не знаю. В которых сомневаюсь.

– Сомневаться не в чем, – Олейник раздраженно поморщился, он уже все решил для себя, разработал четкий план, и менять его на ходу не желал. – С тобой полетит начальник моей службы безопасности Озеров и его заместитель Панченко. Один – бывший офицер ФСБ, другой из милиции. Но не в этом дело. Главное – это проверенные люди. Они неплохо обращаются с оружием и знакомы с взрывным делом. Я им доверяю.

– Пусть ваши люди занимаются своим делом, – ответил Зубов. – ИЗ всех кандидатов я выбираю Витю Суханова.

– Но почему?

Упертость собеседника, его упрямство, граничащее с дремучей тупостью, доводили Олейника до бешенства. Он подготовил к делу двух профессионалов, и теперь, только потому, что Зубову шлея попала не под ту ягодицу, должен все поменять, довериться любителю, человеку, которого в глаза его не видел. Хотелось размахнуться и кулаком въехать ему по морде летчика, но пришлось сдержаться, не тот случай, когда можно дать волю рукам. С Зубовым или по-хорошему. Или никак.

– Я летал с ним.

– И что с того? Ты много с кем летал.

– Я знаю, на что он способен в трудной непредсказуемой ситуации. Он стреляет не хуже ваших людей. И взорвать сможет все, что вам понравится. Кроме того, он крестный отец моей дочери.

– Что? – переспросил Олейник, потому что не расслышал последних слов.

Дурацкая манера Зубова разговаривать тихо, чуть ли не шепотом, так, что собеседнику приходиться напрягать слух, чтобы разобрать, что он там бормочет себе под нос. Строит из себя такого спокойного крутого мужика, которому все нипочем, а на самом деле… Олейник не довел мысль до конца. С мнением летчика придется считаться, потому что план вдруг повис на волоске. Подобрать нового пилота, поставить задачу, объяснить ему что к чему… Нет, это слишком долго, трудно и опасно. Кандидата лучше Зубова не найти, это факт. Черт бы его побрал.

– Я говорю: Суханов – крестный отец моей дочери.

– Это пустая лирика. Крестный он или не крестный. Это ничего не меняет. И почему ты раньше не сказал об этом Суханове? У нас было время все обсудить, обдумать. Взвесить наши шансы. А теперь…

Олейник выругался и сплюнул. Послышался гул мотора, машина остановилась, хлопнула дверца. На асфальт легла тень, человек вошел в ангар и встал у ворот. Потертая кожанка расстегнута, на голове кепочка. Мужчина помахал собеседникам ладонью и опустил руки в карманы куртки.

– Это и есть ваш Суханов?

– Я хочу, чтобы ты взглянул, как он стреляет, – сказал Зубов. – Если парни из вашей службы безопасности сумеют лучше, я полечу с ними.

– Вообще-то у меня туго со временем. Ну, что ж… Раз вы так серьезно подготовились к моему визиту, давайте взглянем.

На «форде» Суханова добрались до песчаного карьера. Позади молодой сосновый лес, впереди кучи песка, ржавый экскаватор, брошенный тут в незапамятные времена, когда карьер выработали. И вокруг ни души, только дождь шелестит в траве, и ветер гонит по небу низкие тучи.

Зубов и Олейник, встав под деревом, курили, наблюдая, как Суханов вытащил из багажника пластиковый ящик с пустыми бутылками. Отмерив пятьдесят шагов, поставил одну бутылку на гусеницу экскаватор, вторую на ступеньку, ведущую в открытую кабину. Отмерил еще десять шагов и бессистемно расставил остальные бутылки: на куче песка, на валуне, поросшем мхом, на полусгнившем стволе дерева, лежавшем поперек дороги.

Десять мишеней, все на разном расстоянии и на разной высоте одна от другой. До ближайшей метров двадцать пять. Суханов вытащил из багажника и расчехлил карабин. Загнал в направляющие обойму. Принял стойку, выстрелил, повел стволом и снова нажал на спусковой крючок. Со стороны казалось, что Суханов не целится, действует интуитивно. Взгляд фокусировался не на мушке карабина, а на мишени. Разлетелась четвертая бутылка, но пятая и шестая остались невредимыми.

Суханов не стрелял дважды по одной цели, он медленно поводил стволом, не останавливая движение карабина. Выстрелы щелкали один за другим. Последняя гильза упала в мокрую траву. Пятнадцать секунд – десять выстрелов.

– В движущиеся цели я попадаю лучше, – сказал Суханов.

– И так недурственно, – Олейник шагнул вперед, вытер ладонью мокрые от дождя щеки и подбородок. – Восемь попаданий из десяти. С этим номером вам можно выступать в цирке.

– И это в дождливую погоду, – добавил Зубов. – При боковом ветре.

– Долго репетировали?

– Без репетиций, – покачал головой Суханов. – Но если бы сомневаетесь… Вон в ящике еще десять бутылок. Можете расставить их, где хотите. На расстояние до пятидесяти метров. Я и на сотню не промахнусь, но из-за дождя и тумана цель не видна.

– Не стоит, я уже все видел, – покачал головой Олейник. – Откуда у вас этот карабин?

– Купил по охотничьему билету, – ответил Суханов. – В свое время, когда распродавали имущество армии, карабину Симонова стояли в охотничьих магазинах. Можно было приобрести в военных частях по разрешению МВД. Немного старомодная вещь, но мне нравится. Хороший бой.

– А где вы научились так стрелять?

– Это еще с юности, плюс постоянная практика. В армии я десять месяцев учился в ШМАС, ну, школе младших авиационных специалистов. Получил специальность стрелка-радиста. Дальше так и пошло по жизни.

– Есть разница: стрелять по бутылкам и стрелять по людям. Понимаете, о чем я? Руга дрогнет, собьется прицел… И все это в самый неподходящий момент. Когда надо нажать на спусковой крючок и не промазать.

– Мое пребывание в армии растянулось на четыре с половиной года, – Суханов зачехлил карабин. – И не от хорошей жизни. Так сложились обстоятельства: пришлось остаться на сверхсрочную. Не так много стрелков-радистов с опытом боевых действий. И стрелял я не по бутылкам. Наш самолет дважды сбивали. Я катапультировался из горящих машин, в которых пулевые пробоины надо считать сотнями. И летел вниз на дырявом парашюте. У орден, медаль «За отвагу». А всяким там благодарностям и грамотам давно счет потерял. Хоть с сортире стены ими оклеивай. Вместо обоев. Я на всякий случай захватил наградные книжки и военный билет. Показать?

– Верю на слово. А взрывное дело?

– Ну, я несколько лет летал на Севере. Возил экспедиции геологов и геодезистов. Там чему только не научишься.

– Хорошо, пусть так, – тон Олейника сделался мягче. – Почему вы тогда не летаете, а учите в школе детишек? И инструктируете пилотов любителей в частной школе? Человек с вашим опытом и заслугами обязан летать.

Суханов открыл багажник, положил карабин, туда же забросил пластиковый ящик.

– Астма, – ответил он. – От полетов меня отстранила медицинская комиссия. Из-за этой чертовой болезни. Хотя приступы кашля случаются не так часто. Как правило, весной. Но летать с этим нельзя. Хотя я абсолютно здоровый человек, чувствую себя таким.

– Хорошо, я подумаю, – кивнул Олейник. – А теперь отвезите меня обратно.

На автомобильной стоянке возле аэродрома Олейник пересел в свою машину представительского класса и газанул с места. Зубов минуту наблюдал, как тачка выезжает через ворота и поворачивает в сторону шоссе. Потом покачал головой и исподлобья глянул на Суханова.

На следующий день Олейник позвонил Зубову.

– Ты все еще хочешь взять с собой Суханова? Если так, я не возражаю. Но остается время передумать.

Дом в тихом московском переулке встретил Девяткина неприветливо. Старуха консьержка, торчавшая в подъезде за стойкой, так долго разглядывала милицейское удостоверение, будто только вчера научилась читать, лифт не работал, а дверь в квартиру не долго открывали, хотя из-за двери слышались звуки пианино или рояля. По этому адресу последние полтора года прописана жена Леонида Зубова Надежда, но, сейчас женщины в городе нет, она в специализированном санатории где-то под Алуштой. По телефону ответила ее старшая сестра Татьяна Петровна. Она согласилась уделить майору милиции десять минут своего драгоценного времени, не больше. Дескать, сегодня она аккомпанирует известному оперному певцу на репетиции его концерта.

Когда терпение Девяткина иссякло, и он постучал ногой, звуки музыки оборвались, дверь распахнулась, и он оказался в полутемной прихожей. Миниатюрная женщина с молодым лицом и старушечьей прической: гладкие волосы собраны на затылке в пучок, говорила так тихо, что пришлось напрягать слух. Одета дамочка в темное платье с белым кружевным воротничком, и вообще похожая на учительницу младших классов, а не на продвинутого работника культуры. Она проводила гостя в кухню и, предложив из вежливости чашку чая, выразительно посмотрела на часы. Мол, время пошло, счетчик щелкает.

Девяткин коротко обрисовал ситуацию, умолчав о том, что в кабине исчезнувшего самолета находилась молодая женщина, и закончил словами:

– Мне поручили разобраться в этом деле, Татьяна Петровна, но трудно работать, когда не знаешь, что Зубов за человек. То есть, на что он способен… Ну, вы меня понимаете. Мы запросили характеристики с его прежнего места работы, собрали кое-какие документы. Но это – бумажки. Я хотел составить личное впечатление. Поговорить с его супругой. Но мне не очень везет.

– Даже не знаю, чем могу помочь. Моя сестра развелась с Леней после того, как они потерял ребенка. Вы наверное в курсе?

Девяткин молча кивнул.

– Смерть дочери разделила супругов. Надя во всем винила Леонида, хотя сама… Словом, в этом конфликте я не на стороне сестры. А потом у нее начались проблем, ну, по медицинской части. Они как раз разъехались, выменяли вот эту квартиру. Она работала в областной филармонии. Но там не хотели держать человека у которого не ладно с головой. Потом возникли денежные затруднения. Врачи не поставили внятного диагноза: психопатия, неврозы. Что-то из этой области. Но не шизофрения, то есть ничего опасного для окружающих. Моя сестра осталась очень одиноким человеком. И больным.

– Но мы хотели поговорить о Зубове, – вставил Девяткин. Отведенные на разговор десять минут уже подходили к концу, а он так ничего и не выяснил.

– Я вам и рассказываю о Зубове, – сказала Татьяна Петровна. – Немного найдется мужиков, которые будут оплачивать лечение своей бывшей супруги. Он не хотел, чтобы Надя торчала в психушках, чтобы ее пичкали копеечными психотропными препаратами, от которых натурально крыша едет и у здорового человека. Он оплачивал консультации психиатров, покупал лекарства. А я сочиняла, что это все бесплатно, мол, так положено. Или говорила, что я деньги мои. Теперь вы понимаете, что он за человек?

– То есть он нуждался в деньгах?

– Нуждался. А вы в деньгах не нуждаетесь? То-то. Поэтому не надо делать скоропалительных выводов. Наверное, вы решили, что Леня воспользовался этим самолетом в корыстных целях.

– Я пока не делал никаких выводов, – признался Девяткин. – Слишком рано их делать. Рассчитывал, что этот разговор что-то прояснит. Но десять минут – это слишком мало для такой беседы.

– Даю вам еще десять минут. Спрашивайте.

– Такой вопрос: если у Зубова были финансовые затруднения, откуда же он брал это дело, – Девяткин потер большой палец о указательный, – в смысле, откуда брал деньги, чтобы помогать бывшей жене? Я вот сунулся в стоматологическую поликлинику, меня вскрыли на двести баксов. Только так. Легко и элегантно. А тут консультации психиатров, да и хорошие лекарства у нас за «спасибо» не выдают…

– Леонид от работы не бегает, то есть не бегал. Нет, я не могу говорить о нем в прошедшем времени… Я не верю, что случилось самое страшное. Словом, он брался за все, что подворачивалось. Кроме того, продал коллекцию ценных монет, которую собирал всю жизнь. А это немаленькие деньги. Он так сказал.

– Коллекция монет? А кто покупатель?

– Этого я не знаю. Сама я зарабатываю немного. Кстати, моя сестра хорошо играет на фортепьяно. То есть, играла. Когда была здорова. У нее старинный инструмент. Теперь пианино придется продавать. М-да…

– Вы слышали такое имя: Елена Панова? Может быть, Зубов упоминал при вас? Вскользь, мимоходом? Просто вылетело слово? Подумайте.

– Нет… Что-то не припоминаю.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Неделю назад. Он пришел на вокзал, чтобы передать моей сестре кое-что в дорогу. Сунул мне в руку пакет с гостинцами и ушел.

– Он выглядел усталым, расстроенным? Что-то вам бросилось в глаза, запомнилось?

– Ничего такого. Он выглядел хорошо. Леонид всегда следил за собой. Он ходил в спортивный зал, поднимал штангу. Плавал в бассейне. Посещал тир.

– Какой тир?

– Это где такое место, где стреляют из пистолета. Все летчики, в том числе гражданские, проходят курсы стрелковой подготовки. Ну, на случай ЧП на борту самолета. Если в авиалайнере окажется преступник, террорист. Ну, летчик должен иметь под рукой оружие. И уметь им пользоваться. Разве вы этого не знали?

– Честно говоря, никогда не интересовался такими тонкостями. А как называется тир?

– Кажется «Буревестник». Это где-то в ближнем Подмосковье. Простите… К сожалению, я опаздываю, – Татьяна Петрова поднялась из-за стола. – Но, если позволите, дам вам один совет. Начните с того темного дела. С того дня, когда погибла дочь Зубова. И постарайтесь в нем разобраться.

– В двух словах не расскажете? То, что вам известно.

Татьяна Петровна посмотрела на часы, покачала головой, сказала, что безбожно опаздывает. Но все-же решила говорить дальше. Рассказ оказался сбивчивым и путанным. Девяткин уяснил следующее. Галя Зубова училась в институте, там она свела дружбу с какими-то темными личностями, которые употребляют наркотики. И втянулась в это дело. Первая и вторая доза за бесплатно. А потом, когда ты подсел на иглу, надо платить. Родители, разумеется, узнали обо всем, скрыть такие вещи невозможно. Потом, когда первый стресс прошел, они убедили Галю лечиться, потому что героин – это самая короткая дорога на кладбище. И она согласилась. Прошла курс в частной клинике.

На некоторое время все устаканилось. А потом снова закрутилось с новой силой. Леонид вернулся из очередного рейса, увидел на предплечье дочери следы инъекций. Галю определили в другую частную клинику. Лечащий врач говорил, что девчонка она положительная, есть воля и характер. Все может закончиться хорошо. Надо продолжать лечение. Наверное, это говорят всем родителям. Есть надежда, есть шанс и всякое такое. Примерно за сутки до смерти Галя пропала из клиники, кто-то принес ей одежду и помог уйти через вахту. Зубов был в рейсе, а его жена искала дочь всю ночь и весь следующий день и еще одну ночь.

Тело обнаружили возле какой-то ведомственной гостиницы на городской окраине. Девочка выпала из окна двенадцатого этажа. Или ей помогли упасть. Люди, снимавшие гостиничный номер, исчезли. Кто они, откуда приехали – неизвестно. После похорон дочери Зубов сказал, что не успокоится до тех пор, пока не найдут убийц. Он почему-то был уверен, что это не несчастный случай, а именно убийство. Но милиция не слишком старалась. Дело закрыли, пришли к выводу, что наркоманка сама выпрыгнула из окна. Но Зубов не успокоился, он продолжал поиски. Финала у этой истории пока нет, ведь и поиски пока не закончены.

– Леонид твердо уверен, что его дочь убили, – сказала Татьяна Петровна. – Он сам хотел докопаться до истины. Был одержим этой идеей. Мне кажется, что есть некая связь между исчезновением этого самолета и смертью Гали. Впрочем, это моя версия.

– Найдет убийц, а дальше? – спросил Девяткин.

– Вы еще спрашиваете? У вас у самого есть дети?

Девяткин на секунду задумался. Он знал одну женщину по имени Тоня, чье сердце он когда-то разбил в мелкие кусочки. И у той женщины был мальчик четырех лет. Если сопоставить даты и числа, получается… Впрочем, Тоня всегда говорила, что ребенок не от него, нечего приставать с расспросами и присылать на Новый год подарки.

– Да, ребенок есть, – сказал Девяткин. – Мальчик. Ему четыре года. Шустрый такой. Все бегает, бегает.

– Наверное, за своего ребенка вы… Тогда постарайтесь понять Леонида.

Через пару минут Девяткин вышел под дождик, сел в машину и с тоской подумал, что разговор в общим и целом получился содержательным. Остается понять одну штуку: какая связь между гибелью дочери Зубова и происшествием с самолетом? Связи нет, потому что ее быть не может. Тем не менее, сегодня весь остаток дня предстоит сдувать пыль с архивных папок.

Часть вторая. Мертвая петля

Глава первая

Уже третий час, как Панова тосковала в тесном подвале. Воздух пропитался запахом сушеного лука и мелкой красноватой пылью, въедавшийся в глаза и нос. Свет сальной свечи выхватывал из полумрака лицо женщины, похожее на каменное изваяние, топчан, накрытый лоскутным одеялом и бутыль с мутной водой, стоявшую на земляном полу. Панова сидела в углу, она привалилась спиной к стене, вытянула ноги. Старалась придти в себя после долгого путешествие, которое если бы не случай с ночными автомобилями, могло закончилось совсем плохо.

Хорошо бы задремать хоть на часок, но на душе тревожно. Где-то наверху, видимо, далеко от дома, слышались редкие выстрелы и человеческие крики. Панова говорила себе, что ей и хозяйке Марии бояться нечего. Дом бедный, поживиться тут нечем. Незнакомые вооруженные люди, нагрянувшие в поселок вчерашним вечером, если и сунуться сюда, не задержатся надолго. Из лачуги, построенной из кирпича-сырца, можно унести разве что домотканые половики, несколько мешков с шерстью и луком, да еще забрать из летней кухни алюминиевую посуду.

Хозяйка оказалась человеком не слишком болтливым, но, слово за слово, рассказала что тут и как. Населенный пункт Турык некогда был большим поселком в четыре сотни дворов, отсюда до Аральского моря, если брать напрямик, всего верст тридцать с небольшим. Раньше здесь помещалась контора рыболовецкой артели «Харнак», плели сети и ремонтировали дизели. Золотой век поселка закончился в ту пору, когда Мария еще в школу ходила. Рыба в Каспии перевелась, да и само море почти все высохло, превратилось в соленую лужу, в которой баран не утонет. Рыбаки разъехались, школу закрыли. Осталось тридцать дворов, где живут люди. А, может, и того меньше. Остальные дома пустуют.

Панова, изредка поднимала взгляд на хозяйку, гадала про себя, сколько ей лет. Тридцать? Все пятьдесят? Или больше? Лицо худое, дочерна загорелое, лоб в глубоких морщинах, руки натруженные, но молодые и сильные. И босые ноги, покрытые слоем красноватой пыли, тоже жилистые и крепкие.

Временами хозяйка закрывала лицо руками, словно готовилась заплакать, но не плакала. Сидела на топчане, раскачиваясь из стороны в сторону, и тихо стонала, будто зубы ныли.

– Можно я умоюсь?

Мария не ответила, продолжая стонать и качаться. Воды в хозяйкиной бутыли оставалось еще около литра, хватит лицо сполоснуть и напиться останется. Не дождавшись ответа, Панова плеснула в пригоршню из горлышка на ладонь. Намочила лицо, вытерлась подкладкой пиджака. И тут вспомнила, что в женской сумочке, лежавшей в рюкзаке, сохранилось зеркальце.

Придвинув поближе свечу, она порылась в брезентовом мешке, нашла косметичку. Глянула в зеркало и не узнала себя. На Панову смотрело чумазое бесполое существо, щеки в разводах грязи, нос сделался сизым от солнечных ожогов и облез. Щеки обветрили, сделались грубыми, как наждачная бумага, в кожу въелась красноватая пыль, губы растрескались до крови, в уголках рта выступил белый налет. Глаза красные, как у кролика, ресницы и брови обгорели, когда позапрошлой ночью она пыталась развести костер из хвороста, вспыхнувшего, как порох.

– Господи…

Панова бросила зеркальце в сумочку. Чтобы умыться нужно полведра воды, не меньше. Интересно, что бы сказал шеф-редактор газеты, если бы увидел ее такую. Наверное, в ужасе отшатнулся, перебежал на противоположную сторону улицы. Разумеется, не узнал бы в этой грязной бродяжке, опустившейся на самое дно жизни, заведующую отделом светской хроники Леночку Панову. Если хозяйке на вид полтинник, то Панова выглядит старше. Куда старше… Пожалуй, навскидку ей можно дать лет семьдесят. Хозяйка впустила ее в дом, потому что было темно, Мария, не успела разглядеть ее лицо и испугаться.

Пановой самой вслед за хозяйкой хотелось застонать в голос, но она, не поддавшись эмоциям, вытащила из бумажника крупные деньги, свернули их трубочкой. Запустив руку во внутренний карман пиджака, разорвала искусственный шелк по шву, засунула деньги за подкладку. Сейчас это не восемьсот баксов, это нечто большее. За подкладкой – обратный билет в цивилизованную жизнь, билет к людям.

Сверху больше не раздавалось ни выстрелов, ни криков. Тишина такая, что слышно, как потрескивает сальная свеча. Но подниматься наверх еще рано, надо убедиться, что опасность миновала, надо выждать время. Хозяйка больше не стонала, уставилась тусклыми глазами на пламя свечи и молча кусала губу.

– Мария, расскажи, как вам тут живется, – Панова слишком устала, чтобы сопереживать чужим бедам, но эта гнетущая тишина хуже жалоб на жизнь. – А потом я о себе расскажу. Ну, пожалуйста. А то… А то мне страшно.

– Расскажу. Только веселого я мало знаю.

Фарзали, муж Марии, в прежние хорошие времена работал помощником заготовителя в потребительской кооперации, но нет давно ни работы, ни той кооперации. Муж и сын Марии, которому пошел пятнадцатый год, отправились на юг на заработки. За триста верст отсюда, возле Угренча, тогда строили кошары для овец и животноводческую ферму, но оба пропали где-то по дороге, до места так и не добрались. Через год прошел слух, будто мужа и сына убили то ли милиционеры, то ли бандиты.

– Это как: милиционеры убили? – прошептала Панова.

– Обычно, – хозяйка всхлипнула. – Взяли да и убили.

Правда, Мария слухам не верит, продолжает ждать. Ведь бывали случаи, когда люди возвращались после пяти, а то и десяти лет разлуки. Если муж с сыном приедут обратно с деньгами, может быть, они всей семьей уедут отсюда навсегда. Только вот, пока не знают, куда ехать. То ли на юг в Денау, там, говорят, строят железную дорогу и можно прокормиться работой, то ли в Гузар. Там у мужа есть хороший друг – большой человек в городе, вроде как начальник. Держит на центральной площади свою палатку, торгует вяленой кониной и фруктами, и еще одну точку хочет открыть на продуктовом рынке. Только разрешения третий год все не добьется.

– А чего ж ты сама не уехала? – решилась на вопрос Панова. – Раньше? До замужества?

– Было б куда, давно уехала, – женщина неожиданно задрала подол халата и разрыдалась в него. – Если бы вернулся Азизбек…

Мария горько рыдала, всхлипывала и трясла головой. Панова вытащила из кармана пистолет и, привстав, сунула за пояс джинсов. Уже не в первый раз Мария называла мужа разными именами и сына дважды окрестила Федором и один раз Иваном. Наверняка хозяйка слегка сдвинулась, когда получила весть о гибели родных. Лене хотелось утешить хозяйку, но где взять нужные слова. И есть ли они, эти слова в человеческом языке? Большой вопрос.

– Они вернутся, – прошептала Панова. – Главное – это верить… И ждать.

– Верить… Только во что верить?

Женщина перестала плакать, приложила палец к губам, зажала ладонью нос и застыла на своем топчане, будто услышала команду «замри». Панова прислушалась, сверху доносился неясный шум, будто автомобильный двигатель заработал где-то рядом. По спине пробежал холодок, а ноги сделались тяжелыми, снова навалилась усталость и страх, пережитый ночью в степи.

– Не бойся, – прошептала Панова. – Только не бойся. Нам ничего не сделают. И взять тут нечего. Посмотрят и уйдут.

Она снова вспомнила о деньгах за подкладной пиджака. Но вещи и консервы, оставшиеся в мешке, тоже отдавать нельзя. В сумочке ее паспорт, редакционное удостоверение, права. Там карманный компьютер и другие полезные мелочи, которые могут пригодиться. Панова крепко завязала тесемки, стянув горловину рюкзака и, встав на карачки, засунула его под топчан. Мария, обхватив лицо руками, тяжело всхлипывала. Шаги наверху сделались ближе, с потолка посыпался песок. Панова задула свечу и затаилась в дальнем углу.

Минуту непрошенный визитер топтался над самой головой. Чья-то рука рванула скобу люка. Панова увидела лицо мужчины, одутловатое, с большим носом. Человек встал на колени перед лазом в погреб, поставил на край керосиновую лампу. Он вгляделся в темноту и что-то сказал по-узбекски. Подумал и повторил уже по-русски.

– Я вас вижу, сволочи, – голос хриплый, простуженный. – Ну, чего молчите? Вылезайте. Считаю до пяти. Не отзоветесь, брошу вниз этот прибор. Заживо сожгу к хренам собачьи.

Мужчина поднял лампу, словно собирался выполнить обещание. Пожалуй, с него станется. Панова прижалась спиной к стене, хозяйка закрыла лицо руками, кажется, готовая умереть.

– Повторять не буду, – мужик плюнул вниз и поднял лампу над головой. – Считаю до трех. Раз, два… Вылезаете?

– Вылезаем.

Панова переложила пистолет во внутренний карман пиджака, поднялась на ноги и шагнула к лестнице.

Лошак, проданный узбеком, оказался слишком старым, голодным и вдобавок упрямым. Он норовил остановиться, пощипать колючие кусты или сухую траву. Суханов, сидевший на повозке, подгонял животное, но лошак не хотел или не мог идти быстрее. За арбой плелся Зубов, временами он доставал из кармана куртки прибор глобального ориентирования на местности, GPS, напоминающий трубку мобильного телефона. Нажимал кнопку, на дисплее, появлялись координаты места нахождения путников. И, удивляясь, шагал дальше, светя под ноги фонарем с красным светофильтром.

Удивляться было чему: за восемь часов пути они ни разу не сбились с пути, шли точно по направлению к ближайшему поселку, обозначенному на военной карте. Лошак знал самую короткую дорогу к людям и шагал, словно видел прямую линию, соединявшую место, откуда они вышли, и поселок. Каждый час делали пятиминутную остановку, чтобы дать лошаку небольшой отдых. На востоке медленно занималась серая заря, приемник, лежавший на арбе, шипел и кашлял, отказываясь принимать московские станции. Иногда из эфира выплывала унылая, как песня караванщика, азиатская музыка, потом диктор принимался говорить нараспев и снова приемник шипел и кашлял.

Выключив шарманку, Зубов на ходу запрыгнул на арбу, сел на край деревянного настила и свесил ноги. Сейчас он вспомнил о Пановой и решил, что напрасно пожадничал, когда не дал ей GPS, такое же устройство установлено в спутниковом телефоне, если что, можно воспользоваться им. А девчонка отправилась в степь с паршивым компасом, который постоянно врет. Зубов поспешил успокоить себя. Панова умеет ориентироваться по звездам, она в хорошей спортивной форме. Эта упертая девка обязательно дойдет до цели. Если немного повезет. Серое свечение на горизонте сделалось бледно желтым, а затем розовым.

Справа в десяти шагах от Зубова неподвижно сидел дикий кот с шерстью кирпичного цвета и темными полосками поперек спины, удивленно смотрел на людей и, кажется, не собирался уходить. В его желтых глазах светились огоньки удивления, приплюснутая морда оставалась спокойной. Манул решал для себя, нужно ли опасаться этих крупных, но, судя по всему, слишком медленных и, значит, безобидных существ или надо убегать подальше. Поджав короткий пушистый хвост, манул отступил задом и через секунду пропал неизвестно где, словно слился с красноватым песком, исчез в нем.

Неожиданно лошак побежал быстрее, будто чувствовал, что конец дороги близок.

– Часа через полтора будем на месте, – Зубов улегся на деревянный настил арбы и стал смотреть в серое небо. – Наберем воды и вернемся назад. Есть смысл посидеть на том же месте, где мы были, еще пару дней.

– Конечно, командир, – отозвался Суханов. – Подождем, это не проблема. Главное, чтобы вода была. Все остальное – мелочи. Наверняка у Олейника скоро появится для нас новая информация. Батыров ехал по степи, любая мелочь могла задержать в дороге. Мало ли что.

Голос звучал тускло, кажется, Суханов не верил своим словам.

– Мы найдем Батырова, – сказал Зубов. – Жаль, что эту сволочь не пристрелили в тот день, когда он появился на свет.

– Но ошибку можно исправить, хотя мы здорово опоздали, – усмехнулся Суханов.

До отъезда он переоделся в бумажную нательную рубаху и спортивные штаны. Перетянул живот офицерским ремнем, на котором висел нож в мягких ножнах и легкая кобура с пистолетом. Сверху Суханов надел полосатый халат, подпоясанный веревкой. На голове тюбетейка, лицо, кисти рук загорелые, щеки в трехдневной щетине, если внимательно не приглядываться, его можно принять за местного жителя, узбека или таджика.

Спутники ехали навстречу утру, стараясь не показать друг другу своей растерянности, почти не разговаривая. План, продуманный во всех деталях, развалился. Не хотелось признаться себе, что дело закончилось, не успев начаться, ждать Фарада Батырова на холме у забытой никуда не ведущей дороги, больше нет смысла. А искать его, идти по следу, который потерялся в бескрайних просторах степи, – это затея, достойная идиота. Все равно, что пытаться найти того манула, что попался на пути. Секунда – дикого кота не видно. Исчез, не оставив следов.

– Если в том поселке мы встретим Панову, я поговорю с ней, – неожиданно сказал Зубов. – Будет лучше, если она вернется обратно вместе с ними. И вылетит отсюда на самолете, ну, когда мы достанем бензин. Это глупо… Глупо, что я отпустил девчонку. Простить себе не могу.

– А если ее нет в поселке?

– Тогда надо ее найти.

– Как можно найти человека в степи?

– Это гораздо проще, чем ты думаешь, – сказал Зубов. – Здесь всего пара мест, где есть вода. Если Панова до сих пор жива, она там.

Суханов пожал плечами и не ответил.

Машины Фарада Батырова остановились в степи, ранним вечером, когда заходящее солнце еще не коснулось горизонта, значит, можно было двигаться дальше по крайней мере час, пока не наступит темнота. Но бегущий впереди «Нивы» джип «Ленд Ровер» неожиданно сбавил ход и встал. Фарад, сидевший на переднем пассажирском сидении, даже не выругался. Поездка продолжалась весь световой день. Машины объезжали стороной кишлаки и юрты кочевников, изредка попадавшиеся на пути. Несколько раз они останавливались, чтобы моторы остыли, а пассажиры размяли ноги и перекусили. Фарад, которого тошнило от романтики приключений и поездок по голой степи, к концу дня чувствовал себя усталым и разбитым, поэтому известие о поломке автомобиля, не испортило хорошего настроения.

Он скомандовал четверым телохранителям и водителю «Нивы» вытряхнуться из машин и устроить привал на ночь. Водитель «Ленд Ровера» раскрыл кофр с инструментом, разложил на земле ключи и отвертки и, отклячив задницу, залез под капот. Когда стемнело, объявил, что, механических поломок он не нашел, скорее всего, когда последний раз горючее переливали из канистр в бензобак, туда попал песок. Ремонтироваться ночью нет смысла. Тем временем оборудовали стоянку, на земле расстелили одеяла, с подветренной стороны на двух прочных алюминиевых палках закрепили кусок брезента, чтобы защититься летящего песка и пыли. Мащины для маскировки тоже накрыли брезентом.

Собрали хворост для костра и поставили две палатки. Батыров поел плова, разогретого на огне, приказал охране убираться в палатки, с глаз долой, сам лег на одеялах, укрывшись какой-то тряпкой, долго смотрел в бездонное черное небо. Когда Фарад учился в шестом классе, отец привез ему из Москвы любительский телескоп, наверное, на весь Ташкент было всего два-три таких аппарата. Звездным вечером, отец распахивал настежь створки окна, устанавливал телескоп на треногу и, приникнув к глазку, показывал сыну звезды и созвездия, объясняя, как они называются.

«Сейчас я покажу тебе Сириус, это самая крупная звезда созвездия Большого Пса», – говорил отец и крутил колесико телескопа. «Ты ведь начальник на железной дороге, откуда ты все знаешь про звезды?» – спрашивал Фарад, чтобы польстить отцу. Мальчишка думал о том, что понапрасну теряет время, наблюдая за этим дерьмом в небе. На третьем этаже дома через площадь жили русские молодожены, каждый вечер они трахались как кролики, забывая задернуть занавеску. Если наблюдать за ними через трубу, казалось, будто сидишь в двух шагах от любовников. В другой стороне светятся незакрашенные окна женской бани, расположенной на втором этаже барака. Тоже интересно, всегда есть на что взглянуть. А тут отец со своим занудством…

Теперь, когда Фарад разменял сороковник и давно потерял счет женам и любовницам, обнаженная женская натура волнует его куда меньше, чем звезды, полные вечных загадок и непостижимых тайн. Ветер стих, костер стал гаснуть, Фарад понял, что не заснет. Он залез в палатку, растолкал начальника своей охраны Юрку Родимина по кличке Родя и предложил перекинуться в очко. Родимин, позевывая, вылез из палатки. Он вытащил из багажника упаковку баночного пива, зажег фонарь и, перемешав две колоды карт, улегся на одеялах. Родя – единственный человек, кто не играл с Фарадом в поддавки, и по натуре мужик азартный, готовый поставить на кон последнюю рубаху. Игра шла с переменным успехом, но к утру Фарад, никогда не имевший при себе больше пяти двух-трех баксов, продул все двести восемьдесят колов, которые нашлись в тощем бумажнике.

– Сыграем в долг, – предложил Фарад. – Ты же мне веришь?

– Как самому себе, – ответил Родя, пересчитывая наличность. – Но у меня есть принципы. Возможно, я единственный человек с принципами во всей этой хреновой стране. Если не считать тебя. Поэтому в долг не играю.

Фарад знал, что тут уговоры бесполезны. Характер Роди крепче его кулаков. Он начинал с нуля, сколотив бригаду из русских качков, обложил данью местное население, узбеков, таджиков и даже афганцев. Это дело немыслимое, гиблое, особенно в те времена, когда русских гнали отсюда поганой метлой, отбирали квартиры и деньги, и хорошо, если не убивали. А Родю боялась каждая собака в городе. Когда бандитские времена шли к закату, он открыл несколько подпольных катранов и для прикрытия завел роскошный ресторан, денег на раскрутку дал лучший товарищ Родимина некто Фома. Со временем Роде надоело батрачить на хозяина, отстегивая компаньону три четверти выручки, и Фому прибрали, схоронив все, что от него осталось, на русском кладбище. С тех пор Родя хозяйничал один.

Четыре года назад, когда Батыров, опасаясь внутренней измены, надумал перетряхнуть всю свою охрану, на пост начальника службы безопасности кандидатуры лучше Роди не нашлось. Фарад знал: русские лучшие телохранители, если с ними соблюдать правила игры. Пообещать конкретный процент со всех сделок и работать без обмана. Родя продал все катраны и кабак и, похоже, не пожалел о своем решении.

Родимин поднялся, собираясь отправляться в палатку, чтобы досмотреть сон. Но Фарад знал, что не заснет, ему не хотелось оставаться в одиночестве и снова пялиться на далекие звезды.

– Подожди, – сказал он. – Я поставлю свое пальто. Ну, то самое, что в прошлом месяце выписал из Москву. На норке, французское. Тебе оно понравилось. Мне оно обошлось в сорок тысяч баксов. Но для тебя всего пятьсот колов.

– Мне рукава будут коротковаты, – покачал головой Родя. – В Ташкенте не найдешь человека, который купит его и за две сотни. Здесь люди не понимают, что такое пальто на норке.

– А мой «кольт», хромированный с костяной рукояткой. Пусть будет сто баксов. Хороший ствол.

– У меня своих стволов – море. Хромированных, каких хочешь. Задаром не нужно.

– Ладно, тогда сыграем на водилу «нивы». Ну, как там его? – Фарад пощелкал пальцами. – Коля Маслов… Сто баксов за его дурную башку – это ведь не слишком много.

Парень был не из людей Роди, он около года работал механиком в гараже босса. Тихий такой, безотказный, жадный до денег. Никогда не отказывался от сверхурочной работы, сам убирался в мастерской, говорил, что мать тяжело болеет, семья живет бедно, каждый грош считает. За рулем «нивы» он оказался случайно, штатный водитель получил травму в спортзале и отлеживался дома.

Родя сдался, он подбросил хвороста в огонь, упал на одеяла и начал скирдовать карты. Через четверть часа Фарад отыграл сто пятьдесят колов, потом еще сотню. Ближе к рассвету спустил все деньги, а заодно и проиграл водителя.

– Черт, – сказал он и поднявшись, с досады пнул ногой термос с зеленым чаем. – Родя, разбуди этого хрена.

– Нет уж, ты давай сам. Это ты просрал водилу, не я.

Усмехаясь, Родимин отступил в сторону. Он стоял, скрестив руки на груди, и наслаждался зрелищем, наблюдая, как босс расталкивает сонного Маслова, ночевавшего на разложенном сидении машины.

– Коля, Коленька, – Батыров тормошил водилу, но тот не хотел просыпаться. – Вставай, слышь. Дело есть.

Маслов долго не понимал, что хочет Батыров, зачем хозяин поднимает его, заставляют идти в степь, подальше от костра. Все тянет за локоть и никак не отпускает руку. То ли обкурился, то ли пива перепил.

– Мы тут поспорили, понимаешь, – повторял Батыров. Он сам не смог придумать разумного объяснения: по какому поводу вышел спор и в чем, собственно, дело. – Поспорили… Ты только не волнуйся, потому что спор есть спор. Да, такие дела. Ну короче, замазали, что человек пройдет…

– Куда пройдет? – Маслов заволновался, его локоть, зажатый в пятерне Фарада, мелко подрагивал. – Я не понимаю, чего…

Не договорив, Фарад подтолкнул Маслова ладонью в спину. Левой рукой выхватил из-за пояса пистолет и, приставив ствол к затылку водителя.

– Чего… Чего… Да иди ты на хер.

Фарад нажал на спусковой крючок. Странный звук, будто не пистолет пальнул, а лопнула подтяжка. Пуля девятого калибра сломала затылочную кость, проделав отверстие в голове, вышла из правого глаза. Водила упал ничком на землю. Издали хорошо видны его белые трусы и такие же белые незагорелые ноги. Батыров присел у костра, намочил полотенце водой и стел с мелкие брызги крови, попавшие на лицо. Разбуженные выстрелом, из палаток высыпали три телохранителя и водитель джипа. Родя коротко приказал своим парням выкопать яму, сбросить в нее Маслова и сумку с его тряпками. Когда закончилась вся эта возня, Родя, вернулся к костру с большой телефонной трубкой в руке.

– Нашел в Колькиной сумке, – он протянул трубку хозяину. – Похоже на радиотелефон старой модели. На самом деле модель новая. И это не то, что ты думаешь. Это спутниковый телефон. Я недавно смотрел каталог специальных средств связи, цена этой модели – больше тысячи баксов. Плюс подключение и все такое.

Батыров внимательно осмотрел игрушку и вернул ее Роде. Тот потыкал пальцем в кнопки. Оказалось, что в памяти аппарата не записано ни одного номера. Входящие звонки не значатся, возможно, номера стерты. Но есть исходящие звонки, судя по номеру, – тоже на спутниковый аппарат.

– Тысяча баксов, – Батыров хмыкнул. – Откуда у этого голодранца телефон на штуку? Если бы знать. Черт, надо было с этим Масловым живым потолковать. И только потом его…

Утро Батыров встретил валяясь на одеялах и разглядывая через армейский бинокль блеклые звезды на небосклоне и унылый степной пейзаж. Ветер стих, костер погас. Надо бы дождаться, когда починят «Ленд Ровер» и трогаться в путь, но этот проклятый спутниковый телефон. О чем переговаривался Маслов? И с кем? Нет, оставаться тут нельзя. Батыров с двумя охранниками уедет на «ниве», а Родя, починив тачку, догонит их. Так безопаснее.

Фарад немного оживился, когда увидел в бинокль двухколесную повозку, запряженную то ли лошаком, то ли мулом. Возница понурый долговязый мужчина в восточном полосатом халате и тюбетейке, лица с такого расстояния не разглядеть. Выглядит мужик так, будто полгода принимал лекарство от рака, но так и не победил болезнь. Может быть, он просто устал после долгой ночной дороги. Еще один хрен валяется на настиле арбы, заложив руки за голову, смотрит на небо. Но вот возница спрыгнул с повозки, пошел за лошаком, держа вожжи одной рукой. Интересно, кто эти путники и куда держат путь? Фарад поманил рукой начальника службы охраны, приказал ему прихватить снайперскую винтовку Драгунова и улечься рядом.

– Расстояние до тех путников где-то девятьсот метров, – сказал Фарад, сейчас ему захотелось взять реванш за карточный проигрыш. – Давай замажем, что ты не положишь вот того чувака в халате с первого выстрела?

Прежде чем ответить, Родя долго рассматривал свою мишень в сетку оптического прицела.

– Девятьсот пятьдесят метров, если прицел не врет, – сказал он. – Положу как плюнуть. Нет базара. Что ставишь?

– Пятьдесят баксов.

– У тебя же нет мелких. И крупных тоже.

Родя плотнее прижал тыльник приклада к плечу, прикидывая, куда лучше стрелять. Мужик шел в боком к Роде, больше шансов на попадание, если бить не в голову, а под локоть руки. Тяжелая винтовочная пуля со стальным сердечником войдет в левый бок и выйдет из правого, вырвав кусок плоти. Или, изменив направление движения, застрянет под сердцем. Это будет хороший выстрел. Ладони зудели от приятного напряжения, палец лег на спусковой крючок.

– Сотенную случайно нашел, – Фарад вытащил бумажку из кармана, пошуршал над ухом Роди и спрятал. – Ну, слабо?

– Давай так: за сотню выбиваю три цели, – предложил Родя. – Первым выстрелом я снимаю того чурку в халате, – Родя знал, что хозяин на «чурку» не обижается, отец Фарада русский, а мать узбечка только наполовину. – Два выстрела на того чувака, что лежит в телеге. Два – потому что его достать труднее. И последним четвертым выстрелом прикончу мула. Одно попадание – в голову. Четыре пули на три мишени.

– Годится, – кивнул Батыров.

Он затаи дыхание, но выстрела не последовало. Родя поднялся с земли и сплюнул.

– Сашка Пупок оружие чистил и за каким-то хреном тронул крепление, – он показал пальцем на разболтавшийся винт, прикрепляющий оптический прицел к ствольной коробке. – Теперь из этого ружья в ворону с трех шагов не попадешь. Надо прицел крепить и винтовку снова пристреливать.

Фарад спорить не стал. Поднялся, отряхнул пыль со штанов и подумал, что дело вовсе не в крепеже прицела. Солнце поднялось из-за горизонта, лучи били в глаза, Родя отказался, чтобы не сесть в лужу. Он не любил проигрывать споры.

Глава вторая

Хозяйка дома и Панова стояли с поднятыми руками лицом к стене. Через распахнутое окно комнаты было слышно как лает собака и работает двигатель легковушки. Бандитами оказались азиат в пиджаке, рваной майке и бабьих штанах в обтяжку, дольчиках или лосинах, подчеркивающих кривизну ног. Второй – русский по кличке Вакс, с бельмом на правом глазу.

Вломившись в дом под утро, они перевернули все вверх дном, прикладами охотничьих ружей в щепки разломали облезший от полировки сервант. Расколошматили бельевой шкаф, собранный из листов фанеры и крашенный морилкой. Матерясь, истыкали штыком земляной пол и стены из саманных кирпичей, побеленных известью. Взломали замок сундука, вытряхнули тряпки. Те, что без дырок, засунули в мешок, туда же отправили чугун и пару кастрюлек, что нашлись в летней кухне.

– Которая из вас тут хозяйка? – русский ткнул Панову кулаком между лопаток. – Чего молчишь, сучка? Повернись.

– Руки можно опустить?

– Валяй, – сказал Вакс. – А пока поворачиваешься, вспоминай, где деньги.

Панову выполнила команду, глянув не ее физиономию, мужик брезгливо сплюнул. Только что он хотел протянуть к бабе руки, облапать ее и заодно уж прошманать карманы. А если баба окажется мягкой и податливой, если будет за что подержаться, ее можно трахнуть. Но ясно, что у этой бомжихи в карманах только блохи на аркане. А поиметь ее – значит намотать на конец какую-нибудь заразу. А у него и своих болячек хватает.

– Лярва – сказал бельмастый и снова сплюнул. – Хоккеистка.

Людей, которых Вакс презирал, он называл хоккеистами. Он считал себя чистоплотным человеком, по возможности следил за собой, мылся почти каждый месяц, и был одет по здешним понятиям хорошо, даже щеголевато. На голове фуражка пограничника с зеленым верхом. Под засаленным пиджаком тельник в голубую полоску, гардероб дополняли синие галифе с лампасами и латаные сапоги из натуральной кожи с обрезанными голенищами. В одном из домов Вакс нашел большой флакон цветочного одеколона, большую часть выпил, что осталось вылил на голову и грудь. И теперь благоухал, как цветочная клумба на центральной площади Ташкента.

– Ты повернись, – но пнул хозяйку коленом под тощий зад. – Грабли опусти. Мы тут не на собрании голосуем. Где муж деньги прятал?

Мария костлявая и жилистая, – решил Вакс. По всему видно, если у такой хоккеистки водится копейка, – она скорее сдохнет, чем ее отдаст. Не дожидаясь ответа, Вакс коротко размахнулся и всадил кулак в левую грудь бабы. Мария ткнулась спиной в стену и тут же получила встречный удар кулаком в лицо. Азиат поставил двустволку в угол, там же стояло второе ружье, уселся посередине комнаты на домотканом половике, широко раздвинул ноги, будто хотел, чтобы все обратили внимание на его мужское достоинство, туго обтянутое дольчиками. Он чему-то улыбался и кивал головой. Вакс снова размахнулся, Мария подняла руки, чтобы защитить лицо. Но поздно, открытой ладонью, Вакс въехал в основание носа. И вдогонку добавил слева, по зубам. Женщина вскрикнула от боли, прижала ладони к подбородку. Из-под пальцев сочилась кровь.

– Вот же хоккеистка, – Вакс запустил руку в карман, хотел вытащить самодельный ножик с коротким скошенным лезвием. Может, разговор пойдет веселее.

Панова смежила веки, она уже просчитала дальнейшие действия до последнего движения. Этим скотам потребуется не менее десяти секунд, чтобы добраться до своих ружей. В таком деле десять секунд – это время. Пистолет на боевом взводе, остается только… Лена не довела мысль до конца. Она прыгнула в сторону, сделала несколько шагов назад, в угол комнаты, и остановилась. Дальше двигаться некуда. Пистолет уже зажат полусогнутой в руке. Она готова выстрелить в бельмастого от бедра, и прикончить азиата в дольчиках вторым выстрелом.

– Брось нож, сволочь, – крикнула Панова, направив ствол на Вакса. – Брось нож и отойди в сторону, тварь. Я не промахнусь.

– Да он мне и не нужен, – Вакс удивленно уставился на девчонку, разжал пальцы, выпуская нож из руки. – Возьми себе. Может, рыбу почистишь, хоккеистка.

Вакс и азиат переглянулись. В их глазах не было страха, только глубокое удивление. Азиат повернул голову, бросил взгляд на ружья.

– Даже не думай, – крикнула, срывая голос, Панова. – А теперь…

Панова прищурилась, соображая, что следует приказать двум пленникам. На улице наверняка ошиваются их дружки, надо бы без шума…

– Теперь спускайтесь в подвал. Живо.

Вакс усмехнулся, поправил фуражку, косо сидящую на голове, и сделал шаг в сторону Пановой. Он улыбнулся жалкой затравленной улыбкой, сделал еще один шаг и вытянул руку. Азиат снова раздвинул ноги и улыбнулся неизвестно чему. Панова крепче сжала рукоятку пистолета, крепко прижала локоть к бедру, чтобы ладонь не дрожала. Все готово, можно стрелять. Остается малость, согнуть указательный палец.

– Не подходи, тварь, – прокричала она, чувствуя, как задрожал голос. Из глаза выкатилась слезинка, защекотала щеку и повисла на подбородке. – Стой на месте.

Все, дальше медлить нельзя. Надо стрелять. Панова шмыгнула носом и поняла, что не сможет нажать на спусковой крючок. Рука словно одеревенела, стала непослушной, чужой. Вакс сделал еще два шага, вытянул руку дальше, ухватившись за пистолет, вывернул запястье Пановой по часовой стрелке. Лена коротко вскрикнула от боли, на глаза навернулись слезы, но не слезы боли, а слезы бессилия, слезы злости на свое малодушие.

Вакс поднял пистолет с земляного пола, убедившись, что это настоящее оружие, а не детская пуколка, взялся за ствол. Поднял руку и ударил Панову по голове рукояткой пистолета, будто молотком саданул. И навернул снова, на этот раз кулаком по шее. Панова перестала чувствовать боль, она стояла на коленях, кровь заливала глаза. Откуда-то издалека доносился дребезжащий голос Вакса:

– Вот же тварь какая. Хоккеистка.

В следующее мгновение Панова провалилась в темный колодец забытья.

Эта история случилась за несколько часов до вылета. И теперь она крутилась в голове Суханова, как заезженная пластинка, не давая покоя. Он ругал себя за то, что все вышло так бездарно, так глупо, но теперь уже ничего не поправишь.

…Для наблюдения Суханов выбрал не самую удачную позицию, до подъезда, в котором жил Рафик Оганесян, метров пятьдесят, не меньше. Далековато. Если этот черт не приедет на машине, а пришлепает на своих двоих, выскочит из темной арки и мгновенно исчезнет, хлопнув дверью с кодовым замком, Суханов ничего не успеет сделать. Пока он вылезет из «Форда», пока дернет к парадному, армянин уже поднимется на этаж. Но ближе не подъедешь, пространство перед подъездом заставлено автомобилями. Кроме того, есть вероятность, что Рафик вообще не придет, заночует у какой-нибудь подружки или земляка. Оставалось надеяться на счастливый случай.

Коротая время, Суханов, развалившись на водительском сидении, тупо разглядывал старый московский двор, дохлую лампочку в металлической сетке, висевшую под козырьком подъезда и черного кота, бродившего кругами возле подвального окна, готового нырнуть в свое укрытие, почуяв собаку. Но на дворе нет ни собак, ни людей. Желто серые сумерки сгустились, в свете фонаря, качавшегося на столбе, листва старых тополей приобрела странный темно синий цвет, в порывах налетавшего ветра листья шевелились, как водоросли на дне моря. Кажется, из подводной пучины выплывет огромная зубастая рыба с красными газами, светящимися в темноте, проглотит тонкий серп луны, похожий на рыбацкий крючок, и снова уйдет на дно.

Суханов думал, что поступает неправильно, ему нечего здесь делать, незачем караулить этого лаврушника и выяснять с ним отношения. Наверняка со стороны ревнивый обманутый муж, поджидающий любовника жены, выглядит глупо и жалко. Надо бы серьезно поговорить с Маринкой, расставить все точки по местам. Пусть что-то решает для себя. Если личная жизнь, будь она неладна, как блюдечко тонкого фарфора, выскользнувшее из рук и упавшее на пол, разлетелась вдребезги, следует набраться сил и жить дальше, а не собирать осколки того, чего уже не склеишь. Суханов придумал еще два десятка аргументов в пользу того, что оставаться здесь – только себя позорить, но не уехал. Продолжал сидеть, как сидел, только вытащил из бардачка фотографию, которую неделю назад Маринка привезла из Турции.

На пляже у самой кромки прибоя она, в купальнике бикини, стоит рядом с мускулистым дочерна загорелым мужиком лет тридцати. Мужчина обнял Маринку за плечи и улыбнулся. «Ничего себе парниша, и, видимо, в постели не последний номер, только ноги подгуляли. Кривые, как у кавалериста», – со злорадством думал Суханов, разглядывая фотку. В Турции любовники так хорошо, так весело провели время, что по приезде в Москву всегдашняя Маринкина осторожность, растаяла как сигаретный дым. Стопку пляжных фотографий Суханов нашел в секретере за книгами, оставил одну карточку себе на память.

Как и когда Маринка снюхалась с этим кобелем, оставалось загадкой, но мир не без добрых людей, доходили слухи, что его супругу успешно окучивает один предприниматель. Без труда Суханов пробил адрес и телефон коммерсанта, пару вечеров, когда Маринка якобы уходила в больницу на ночное дежурство, поторчал возле этого самого подъезда и убедился, что грязные сплетни часто оказываются чистой правдой. В своих изысканиях Суханов зашел далеко. Он выяснил личность Оганесяна. Человек много успел в жизни: трижды женат, потерял счет своим детям, затевал разные коммерческие проекты, но вечно прогорал. Теперь в Подмосковье, на территории строительных рынков, Рафик держал три забегаловки, где посетителей кормили шашлыками и бифштексами с душком и поили самопальным коньяком. Сивуха отдавала спиртом и спитым чаем. Еще подавали какой-то десерт, что-то вроде густого киселя. Ну, это вообще не для слабонервных.

Теперь дела шли в гору, недавно из попиленного «опеля», Рафик пересел в «мазду» последней модели. Суханов пообедал в одной из торговых точек Оганесяна, наблюдая за хозяином, а потом целый день мучился изжогой и тупой болью в желудке. Нет, Суханов не вынашивал планы страшной кровавой мести, ему хотелось понять, чем этот жалкий торгаш оказался лучше его, что разглядела Маринка в этом таракане. Вопрос так и не нашел ответа.

С этой бодягой надо было кончать раньше: месяц назад, два… А он все хлопал ушами, выдерживал характер и надеялся, что у жены вместо мозгов не мякина, Маринка должна одуматься.

Суханов бросил фотографию в бардачок.

– Ублюдок, – процедил он сквозь зубы. – Тварь…

Машина Рафика въехала во двор с дальней стороны дома. Оганесян мучительно долго парковался, видно, впотьмах боялся поцарапать «мазду». У Суханова хватило времени, чтобы выбраться из машины и неторопливо выкурить сигарету. Выплюнув окурок, он вышел из тени тополя, преградив Рафику путь к подъезду. Оганесян остановился, поднял голову, заглянул в глаза незнакомца, инстинктивно отступил на шаг и остановился, догадавшись, кто стоит перед ним.

– Тебе чего?

Правой рукой Рафик поправил узел галстука. Он всегда поправлял галстук, когда немного нервничал. Левую руку опустил в карман пиджака, сжал рукоятку выкидного пружинного ножа с обоюдоострым лезвием, положил большой палец на круглую кнопку. И почувствовал себя увереннее.

– Я муж Марины, – сказал Суханов тихим голосом. – Я отниму у тебя… Нет, не кошелек. Всего пару минут. Хочу сказать кое-что. Все останется между нами.

Оганесян, справившись с первым испугом, присмотрелся к своему противнику. Этот тип одет в тесноватые брюки и безрукавку, в такой одежде ножа не спрячешь, не то что ствола. Значит, его жизни ничто не угрожает.

– Ну, говори.

– Есть деловое предложение, – Суханов как-то криво похабно улыбнулся, будто собрался сказать непристойность. – Ты же коммерсант, значит, должен его оценить. Короче, я дам тебе пятьсот баксов. Да, пять сотен, деньги немалые. А ты навсегда отвялишься от моей жены. Хорошее предложение. А?

Оганесян хотел сглотнуть слюну, но горле пересохло. Маринка рассказывала про своего мужа, что он бывший летчик. Его списали по болезни. Теперь он учит детишек в школе и подрабатывает на каком-то аэродроме. Видно, то была душевная болезнь, в башке у этого хмыря давно завелись тараканы. А теперь, на почве ревности, и вовсе крыша съехала на сторону. Так оно и есть, если он за свою жену сует деньги любовнику. Суханов стоял перед ним, протягивая сотенные купюры, сложенные пополам.

– Бери, – сказал он. – Сам знаешь: эта шлюха стоит сотню, не дороже.

– Дай пройти, – Рафик подался вперед, норовя обойти Суханова, но тот шагнул в сторону, закрывая свободное пространство.

– Если ты псих, сходи к врачу. А деньги оставь себе на таблетки.

– Что, я мало даю? Ты хочешь больше?

– Я хочу войти в подъезд. Я хочу спать.

Рафик крепче сжал ручку выкидухи, приподнял локоть, нажал кнопку. Тихо щелкнула пружина, лезвие выскочило, порезав подкладку пиджака. Черт с ней с подкладкой, нужно полоснуть этого психа по лубу, чтобы кровь залила глаза. А затем вырубить его, двинув рукояткой ножа по затылку. Подняться в квартиру и запереть дверь на все замки.

– Ты возьмешь деньги и спокойно пойдешь домой, – сказал Суханов, он поднес купюры к носу Рафика. – Хорошо пахнет? Нравится запах? Деньги твои.

Оганесян помотал головой.

– Ты хочешь сказать, что у вас любовь? – Суханов прищурился. – Большое чувство?

– Ты что, смеешься? – взорвался Рафик. Препирательство с этим дебилом доводило коммерсанта до исступления. – Какая там любовь? Потрахались и разбежались. А что она там себе вообразила, я без понятия. Сам у нее спроси.

Рафик заглянул в глаза Суханова, потемневшие от ярости, и пожалел о словах, сорвавшихся с языка. Но слово не воробей… Набравшись смелости, Рафик последний раз попытался обойти сумасшедшего, даже толкнул его грудью, но тот не давал прохода, все совал свои деньги. Надо действовать, ждать больше нечего. Оганесян, повернувшись боком к своему оппоненту, незаметно вытащил нож, примериваясь для удара, отступил на шаг.

Через мгновение нож вылетел из-за спины, Рафик бил сбоку наотмашь. Каким-то звериным чутьем противник догадался о намерениях Оганесяна. Бросив деньги, повернулся навстречу ножу, поставил блок двумя руками, завладев предплечьем противника, рванул захваченную руку вправо от себя. Одновременно поднял левую ногу и нанес удар подметкой тяжелого башмака в колено Рафика. Пальцы разжались, выскользнув из потной ладони, нож полетел на асфальт, а Рафик ослеп от боли. Это Суханов засадил ему по лицу локтем.

Все произошло настолько быстро, что Рафик даже не успел понять, что вчистую проиграл эту схватку еще не начав ее. Тяжелый кулак въехал ему в лицо, отбросил на капот какой-то машины. Запикала, завыла система сигнализации. На секунду Рафик увидел бледную луну и перекошенную от злобы морду Суханова. Еще был шанс ударить нападавшего ногой в пах или в бедро, но животный страх сковал тело. Рафик получил удар основанием ладони в лицо, сполз вниз с капота автомобиля, больно ударился затылком о передний бампер, неудачно прикусил язык. Он хотел закричать, но из груди вышел едва слышный писк и бульканье. Теперь Рафик не сомневался: сумасшедший летчик забьет его до смерти. И никто, ни одна собака, живущая в этом поганом подъезде, не позвонит в ментовку. А если и позвонит, блюстители порядка не станут торопиться, приедут, когда бездыханное тело, плавающее в луже крови, уже начнет остывать. Куда спешить, тут взятками не пахнет, всего-навсего человека убивают.

Последним усилием он попытался подняться на ноги и броситься к подъезду. И нарвался на встречный удар, основанием кулака в нижнюю челюсть. Лежавший на спине Оганесян пришел в себя, потому что дышать стало нечем, воздуха не хватало, на горло словно удавку набросили. Нос забит сгустками крови, а в рот ему засунули кляп. Горела лампочка над подъездом, двор спал. Оганесян, встал на карачки, потряс головой и сделал два важных открытия. Во-первых, он жив. Во-вторых, во рту вовсе не кляп, а мятые купюры, видно, те самые доллары, которые совал ему Суханов. Он все-таки всучил свои деньги. Рафик закашлялся, пытаясь выплюнуть кровавые бумажки изо рта.

Суханов отошел в сторону и, прикурив сигарету, бесстрастно наблюдал за любовником жены. Оганесян стоял на карачках возле подъезда, точно под лампочкой. Харкал кровью на пыльный асфальт, силясь выплюнуть изо рта мятые купюры. Черный котяра, видимо, решив, что Оганесян – это дворовый пес, юркнул в подвальное окно. Со стороны Рафик и вправду напоминал бродячую шелудивую собаку, к тому же больную. Суханов сел за руль и так рванул машину с места, что завизжали покрышки.

Когда Суханов вернулся домой, Марина не спала, сидела в большой комнате у телевизора. Поставила на кофейный столик стакан с минералкой и вазочку с вишней, жевала спелые ягоды, сплевывая косточки на блюдце.

– Что это ты так поздно? – спросила она, мелком глянув на мужа, стоявшего в дверях.

– А ты почему не спишь? – вопросом ответил Суханов.

– Кино интересное. А завтра я весь день свободна, мне выходить в ночную смену.

– Да, да, в ночную смену, – повторил Суханов. – Разумеется в ночную…

Не разуваясь, он прошел в смежную комнату, открыл шкаф, побросал в раскрытую сумку вещи, которые не успел собрать днем. Закончив с этим делом, он неподвижно постоял минуту, раздумывая, не забыл ли чего. Наконец кинул поверх тряпья фонарь с длинной рукояткой, натянул потертую на локтях кожаную куртку. Теперь, кажется, все. Он вышел в гостиную, выключил телевизор, взял из вазочки вишенку и опустил ее в рот.

– Я уезжаю, – сказал он.

– Куда это? – глаза жены расширились от удивления.

– Не важно куда. Сегодня виделся с твоим Рафиком, – сказал он, удивляясь собственному спокойствию. – Надо же нам когда-то познакомиться. Все-таки не чужие люди. Почти родственники.

Марина закашляла, подавившись косточкой. Ее лицо налилось нежно розовой краской. Значит, жена еще не разучилась краснеть. Она сидела на диване с полуоткрытым ртом, смотрела на мужа снизу вверх, старясь найти какие-то нужные слова, но слов не было.

– Ты убил его? – прошептала Марина.

– С какого перепугу? Я не убийца.

– Изувечил?

– Я же сказал: мы просто познакомились. Он оказался разумным человеком, – продолжал Суханов. – Я сделал ему деловое предложение. Он забывает твое имя, адрес и телефон, а взамен получает отступного. Рафик подумал, взвесил все варианты.

– Какого отступного? – Марина взмахивала длинными ресницами. Рот полуоткрыт, в глазах испуг.

– Ну, предложил ему деньги.

– И что? Он их взял?

– Ну, не сразу. Сначала немножко повыделывался, пытался поднять цену. Но хорошо подумал и согласился. Он ведь бизнесмен, умеет считать деньги. А тут такой вариант подвернулся. Закрутить роман с чужой женой, попользовать ее, а потом еще получить что-то вроде премии за кобелизм. Фантастика, а не вариант. Короче, мы расстались друзьями.

Суханов вспомнил окровавленную, залитую слезами морду Рафика, свернутый на сторону нос, рассеченную верхнюю губу и добавил:

– Ну, почти друзьями.

Марина поднялась на ноги, ее шатнуло в сторону, будто кто-то отвесил тяжелую пощечину. Шелковый халатик распахнулся на груди. Она шагнула вперед, толкнув кофейный столик, разлилась вода, вишни раскатились по светлому ковру. Ее щеки оставались розовыми, а губы сделались серыми, как пепел. Руки дрожали.

– Господи, ты предложил ему деньги? – спросила она шепотом, будто не слышала слов Суханова. – И он согласился? Он взял их?

– Я же говорю: он деловой прагматичный человек.

– И сколько… Сколько ты ему заплатил за меня?

– Пятьсот баксов.

– Пятьсот? – переспросила Мариина.

– Это ведь хорошие бабки, а не хвост собачий. Он получил удовольствие и в придачу заработал. Мне бы так.

– Господи… Какая же ты мразь. Я знала, знала, что ты способен на любую подлость, на любую гнусность, – глаза Марины налились слезами. – Как ты мог… Как он мог… Продать меня, как порцию шашлыка.

– Я уезжаю дня на три, – сказал Суханов. – У тебя есть своя квартира. Надеюсь, к моему возвращению даже твоего запаха здесь не останется.

Марина, потеряв дар речи, села на диван, закрыла лицо ладонями. Она не плакала, просто закрывала лицо руками. Суханов постоял минуту, раздумывая, что делать дальше. Хотелось выпить чашку кофе, хотелось сжевать бутерброд, но он не мог оставаться здесь ни одной лишней минуты. Он вернулся в свою комнату, присев на стул, стал раздумывать, все ли собрал в дорогу.

– Тебя поперли из большой авиации потому что ты полный псих, – Марина снова обрела дар речи. – Плюс профессиональная непригодность. Штурман из тебя был никакой. Если бы ты дальше летал, то обязательно ухлопал самолет, пассажиров и самого себя. Теперь ты вытираешь сопливые носы детишкам и учишь их сволочизму. Потому что ничему другому научить не можешь. Ты доволен жизнью и самим собой. Ты нашел свое место. Место законченного неудачника, жизненного банкрота. Ничтожество…

Ясно, она оскорблена в лучших чувствах, она зла на Суханова, она зла на Оганесяна, который так дешево продал их большую пушистую любовь, настоящее чувство, которого она так долго ждала, которого не нашла в муже, она зла на себя за то, что такая дура, за то, что так жестоко ошиблась в любимом человеке, зла на весь бездушный человеческий мир. Напоследок ей хочется побольнее тяпнуть Суханова, который, как и следовало ожидать, оказался законченным циником, негодяем и подонком высшей пробы.

Суханов застегнул молнию сумку, повесив ее на плечо, вышел прихожую. Под подметкой башмака лопнуло несколько вишен, на светлом ковре остались багровые отметины, похожие на пятна крови. Он постоял минуту, захлопнул дверь и вызвал лифт, вспомнив, что не присел на дорогу. Плохая примета для тех, кто верит в приметы.

Глава третья

Девяткин остановил служебную машину у глухого забора, по верху которого хозяин пустил пару ниток колючей проволоки, дернул кольцо калитки и прошел на участок. Навстречу от дома шагал майор в отставке Иван Трофимович Полозков, дородный мужик, заросший седой щетиной и одетый в какое-то непотребное тряпье: майку с разорванным рукавом и штаны, протертые до дыр на коленках. Хозяин улыбался и протягивал гостю руку.

Идиллическую тишину дачного поселок «Отдых» не портил лай собаки и далекие гудки поездов. Пахло ранней осенью, антоновскими яблоками и свежим навозом, куча которого благоухала по эту сторону забора у ворот рядом с новеньким «опелем». Тряхнув лапу Девяткина, Полозков сказал, что всегда рад гостям, а насчет визита майора из убойного отдела МУРа его предупредил большой чин из главка. Сказал, что потребуется консультация муровского ветерана по одному важному делу, которым занимается Девяткин.

– Но о делах мы всегда успеем, – сказал Иван Трофимович. – Давай сперва мои владения посмотрим. Краем глаза.

Он развел руки по сторонам, словно хотел сказать, что на десяти сотках и в добротном срубе с летней верандой найдется много чего интересного.

– Ты сам-то дачник? – хозяин, подхватив Девяткина под локоть, потащил к большой теплице, сквозь мутные стекла виднелись румяные бока помидоров и болгарский перец. – Увлекаешься этим делом? По глазам вижу, что увлекаешься.

– Был у меня садовый домик, – признался Девяткин. – Это еще в ту пору, когда я служил в другом городе. Все хотел к нему летнюю веранду присобачить. Но так руки и не дошли. Продал я свою дачу за ящик коньяка, когда переезжал в Москву.

Полозков грустно вздохнул и коротко объяснил, что лично он дачником стал не по своей воле. Из МУРа его попросили в самый неподходящий момент, когда сыщик нажил жизненного опыта, работать бы ему еще и работать, раскрывать убийства, как орешки щелкать. Но кто-то наверху решил, что молодым надо уступать дорогу, в кресло Полозкова посадили какого-то блатного мальчишку, который едва научился сопли подбирать. Но майор ни на кого не обижается и зла не держит, он молодой пенсионер, полный сил мужик и на своем участке еще такое понастроит и посадит, что соседи от зависти заплачут кровавыми слезами. МУР вспоминает о нем пару раз в году, приглашают на всякие посиделки, грамоты выписывают и по большим праздникам немного деньжат подбрасывают. На пузырь хватает – и ладно. И все-таки обидно, когда мужик в самом рассвете сил должен навоз на даче кидать, а не продвигаться по служебной лестнице и приносить пользу обществу.

У Полозкова были все шансы дорасти до полковника, а то и выше подняться. Грустно все это и несправедливо. Хотя кто в наше поганое время знает, что такое справедливость. Девяткин молча кивал головой, он слышал другую историю. Действительно, Полозков в прошлом хороший сыщик, но все не без греха. Он тянул деньги с родственников подозреваемых, обещая закрыть уголовные дела, переквалифицировать строгую статью на более мягкую, перевести подследственного из общей камеры в одиночку или судью подмазать. И все бы дальше шло по накатанной, и дослужился до Полозков до полковника, если не забывал выполнять свои обещания. Раздувать кадило не стали, потихоньку спровадили мужика на пенсию и на том точка.

Обследовав парник, спустились в подвал, осмотрели выводок перепелов, сидевших в просторной клетке, заглянули в баньку и летнюю кухню, оттуда направились к декоративному фонтанчику, альпийской горке.

– Все своими руками, – в десятый раз повторял Полозков, демонстрируя огромные мозолистые лапы.

Незаметно оказались в летней беседке за домом, присели за накрытый стол, где своей минуты дожидалась бутылка водки, домашняя наливка и кое-какой закусон, собранный на скорую руку. На столе стоял горячий самовар, тарелка с пряниками, лежал томик Хемингуэя.

– Интересуетесь литературой? – спросил Девяткин.

– Почитываю, – кивнул Полозков. – Старина Хэм мне близок. Человек всю жизнь пытался на своем примере доказать человечеству, что мастерство не пропьешь. Даже если пить очень много.

От водки Девяткин отказался, а наливку, пахнувшую свежими дрожжами, попробовал и даже похвалил.

– А я усугублю, – хозяин хлопнул стопарь водки. – Пока супруга в отъезде, надо ловить момент.

Полозков моментом нацедил вторую рюмку. Но Девяткин, испугавшись, что хозяин чего доброго наклюкается до чертиков, и серьезный разговор превратится в обычную пьянку, поспешил со своими вопросами.

Два с половиной года назад, как раз пред уходом на пенсию следователь занимался делом некоей Галины Зубовой, студентки, отец у нее гражданский летчик. Девчонку пригласил в одну ведомственную гостиницу, затрапезную ночлежку на городской окраине, ее приятель Эльмурад Азизбеков, тоже студент. В тот день два номера на последнем двенадцатом этаже снимали парни, приехавшие в Москву из Узбекистана. Некие Фарад Батыров и Юрий Родимин.

Под вечер к ним подвалили какие-то дружбаны из местных, короче, собутыльники. Их личности установить не удалось. И еще Зубова с Азизбековым пришли. Народу набралось по разным данным, человек семь-восемь, а то и больше. Уже третий день продолжалась такая гульба, что дрожала мебель в соседних номерах, а сладковатый дым марихуаны стоял коромыслом. Что точно происходило за запертыми дверями, доподлинно не известно. Утром дым немного рассеялся, а под окном гостиничных номеров обнаружили труп Галины Зубовой. Когда прибыли менты, собутыльники уже разбежались. Студент, притащивший свою девочку на вечеринку, тоже исчез. Он не появился на съемной квартире, даже вещи оттуда не забрал, и в институте больше не показывался. Где сейчас этот парень, жив ли он, неизвестно.

Батыров и Родимин съехали из гостиницы. Их удалось задержать в Домодедово, когда уже объявили посадку в самолет на Ташкент. Четверо суток эти навозные жуки провели в КПЗ, а потом, когда сняли показания, парней отпустили. Все списали на несчастный случай.

Зубова была наркоманкой, прошла курс лечения в одной из частных клиник, но толку никакого. Снова села на иглу. А наркоманы выпадают из окон куда чаще простых граждан. Ширнулся и хочется полетать. Правда, в крови Зубовой не обнаружили следов наркотических веществ, в тот вечер она не употребляла дряни. Судмедэксперт написал, что смерть произошла от травм несовместимых с жизнью, но не дал ответа на вопрос: какие из этих самых травм были нанесены Зубовой еще при жизни. Не дал ответа на главный вопрос: выбросили девчонку из окна уже мертвой или она погибла во время падения. Только написал, что непосредственно перед гибелью Зубова имела половую связь с двумя разными мужчинами. Девяткин внимательно познакомился с делом и решил обратиться за советом к опытному муровцу.

– Да, помню эту байду, – хозяин хлопнул еще одну рюмку и забыл закусить. – Я каждое свое дело помню. Профессиональная память. Но там не было никакого криминала. Девчонка умерла ненасильственной смертью. Какие тут на фиг советы…

Кто-то настойчиво тормошил ее за плечо. Панова открыла глаза, увидела низкий потолок и лицо человека, склонившегося над ней. Лицо восточное, на голове солдатская фуражка с кокардой, серая камуфляжная куртка, на плечах погоны. Человек что-то сказал по-узбекски, Панова хотела ответить, не смогла. Но вместо слов из груди вышло жалобное мычание, наверное, такие звуки издает баран перед тем, как ему перережут глотку.

Человек повторил вопрос по-русски, но Панова снова ничего не поняла. Она попыталась оттолкнуться ладонями от земляного пола, чтобы сесть, и попытка почти удалась. Теперь она видела все ту же темноватую комнату с узкими окошками. Разбитый в щепки фанерный шкаф, стены, истыканные штыком или ножом. Возле подоконника лежит большой мешок, сквозь ткань проступают бесформенные бурые пятна. Солнечная полоса освещает рассыпанные по полу луковицы, разбросанные плошки и осколки битой бутылки.

Панова сморгнула глазами, нет, это, кажется не мешок. Чье-то тело, накрытое мешковиной. Из-под ткани высунулась рука, покрытая коростой засохшей крови. На руке не хватало двух пальцев, указательного и безымянного. Панова отвернулась, чувствуя, что к горлу подкатила тошнота, глубоко вздохнула. И снова набрала в грудь побольше воздуха, словно собиралась прыгать в воду.

– Ты меня понимаешь? – спросил человек по-русски. – Слышишь меня?

Теперь Панова слышала и понимала, но не могла ответить, нос и глотку забила пыль и песок. Язык сделался сухим и шершавым, он отказывался шевелиться. Панова тихо застонала. Кажется, она без остатка израсходовала тот скудный запас сил, что еще оставался. Мир кружился и расплывался перед глазами, хотелось пить. Она снова опустилась на пол, со спины перевернулась на бок, подложила ладонь под щеку.

Она видела, как в комнату зашли два мужчины в сапогах и форменных брюках. Один из них разложил на земле брезентовые носилки с двумя продольными алюминиевыми палками. Кто-то выругался по-русски, кто-то ответил. Панова старалась понять, что происходит вокруг, откуда появились эти люди и кто они. Чьи-то руки подхватили Лену за ноги и плечи. И снова навалилась темнота, плотная, беспросветная.

Лена снова пришла в себя от боли в шее и, еще не открыв глаза, решила, что прямо сейчас ее будут вешать на базарной площади. Поглазеть на это захватывающее зрелище соберутся все немногочисленные жители, ведь в их забытой богом дыре не часто происходят сколько-нибудь значительные события. А тут такое дело: бабу вздернут на фонарном столбе. Разговоров хватит на неделю.

Но ведь она не совершила никакого преступления. Она ни в чем не виновата, почему судьбу Пановой решили без ее участия, где же следствие, суд? Впрочем, в этих краях вряд ли станут заниматься подобной ерундой: вести следствие, писать бумажки, снимать показания. Веревку нашею – и вся любовь. Наверное, сосед тот женщины, которая приютила Лену, прятала ее в подвале, сообщил куда следует, что у него из стойла увели барана или козу. А кто увел? Кто осмелился посягнуть на имущество бескорыстного труженика? Разумеется, та девка, что явилась в поселок под утро и отсиживалась в подвале. Она и сперла. Больше не кому. А иначе почему в подвале пряталась? Честные люди по подвалам не отсиживаются.

Веревка крепче сдавила шею…

С усилием Панова разлепила неподъемные веки. Сон, терзавший душу, кончился, но шея продолжала ныть, из-за того, что голова болталась из стороны в сторону и, кажется, была готова отвалиться. Она лежала на матрасах, сваленных в кузове грузовика. Машина набрала ход и мчалась по степи на всех парах, поднимая за собой длинный шлейф красноватой пыли. На скамейке с левой стороны сидел то ли солдат, то ли милиционер. Кажется, его она видела в доме. Те же стоптанные сапоги и форменные штаны. Между ног солдат поставил автомат, он намотал ремень на кисть руки, другой рукой гладил себя по колену, наверное, ушиб его.

На правой скамейке сидели еще два солдата, они переговаривались между собой и посмеивались. Панова протянула руку к солдату, сидевшему ближе к ней. Тот, угадав мысли Пановой, вытащил из матерчатого чехла фляжку с водой, ладонью надавил на подбородок женщины и, когда та открыла рот, дал сделать пару глотков солоноватой теплой воды. Лена захлебнулась и сплюнула. Солдат улыбнулся и убрал фляжку в чехол. Панова хотела спросить, куда они держат путь, когда кончится эта долгая тряская дорога, но если говорить шепотом, солдат не услышит, а кричать – сил не осталось.

Панова боялась снова провалиться в кошмарный сон, где ее вешают на площади, почувствовать, как связывают руки за спиной, а шею сдавливает петля. Лена смотрела на солдат, на брезентовый тент над кузовом, старалась сосредоточиться на своих мыслях, но чувствовала только боль в шее и затылке. Только сейчас она поняла, что лежит на матрасах не одна. Справа мужчина с залитым кровью лицом, временами он беспокойно ворочался, что-то тихо говорил, обращаясь неизвестно к кому.

Солдаты скалились, отпускали шутки и начинали смеяться. Когда веселье заканчивалось, один из военнослужащих бил мужчину в грудь прикладом автомата или, задирая ногу, норовил садануть по лицу каблуком сапога. Человек закрывал лицо руками, отворачивался, но спасения не было. И снова все ржали, будто происходило что-то очень смешное. Человек тяжело стонал и что-то говорил по-узбекски.

Когда машина выехала на грунтовую дорогу, трясти стало меньше, Панова забылась тяжелой дремотой и пришла в себя, когда носилки спустили из кузова и поставили прямо на дорогу возле приземистой постройки с плоской крышей, напоминавшей барак. Около получаса Панова пролежала на солнцепеке, пока солдаты не догадались занести носилки в дом и оставить их в длинном коридоре без окон. Из-за полуоткрытой двери доносился разговор, Панова прислушалась, стараясь понять, куда ее привезли и что будет дальше, но говорили о другом.

– В поселке пусто, товарищ капитан, – рапортовал солдат по-русски, но как-то нараспев с заметным акцентом. – По словам местных, еще прошлым вечером нагрянули бандиты. Человек шесть-восемь. Ушли утром, оставили одного. То ли обкуренного, то ли раненого. Среди улицы валялся. Из поселка скот угнали, убили кого-то…

– Убили кого-то, – передразнил капитан. – Ты не на гражданке. Должен изъясняться точно, конкретно. Цифры, факты.

– Если бы я знал эти цифры, то доложил, – ответил подчиненный. – Пусть местные менты мертвяков считают.

– Если эти менты вообще появятся, – уточнил капитан. – В чем лично я очень сомневаюсь. А где тот бандит?

– Не довезли, товарищ капитан. Помер в дороге. У него горлом кровь пошла. Наблевал мне на сапоги и подох.

– Что за личность?

– Шут его знает, товарищ капитан. Мародер. Беглый зэк или кто. Документов при тем не имел. Карманы набиты жевательным табаком в пачках. И еще бабу привезли. Кажется, раненая. Даже не знаю, живая она сейчас или уже того… Отошла.

– Ну и какого хрена вы притащили сюда эту падаль? – капитан говорил чисто, но как-то отрывисто, будто пес лаял. – Бабу они привези ни живую ни мертвую. И какого-то дохлого ублюдка. Ты чем соображаешь, задницей? Или ты задницу дома оставил? Бросили бы их в степи. Чего теперь прикажешь делать? Могилы рыть? Больно много чести для этих…

Офицер длинно заковыристо выругался, хотел продолжить матерную тираду, но телефонный звонок оборвал беседу.

– У меня все два взвода солдат, половина – зеленый молодняк, – пролаял в трубку офицер. – Как мне с такими силами прочесать местность площадью в полторы тысячи километров? Вот и я не знаю. Да, пока штаб на территории районной больницы. Завтра уходим отсюда к едрени матери, выдвинемся на юг. Вот же бля выпала честь… Они выпустили зэков из тюрьмы, а мне за ними бегай. Вот же козлы, чурки недоделанные…

Дальше Панова не слышала. Два мужика в коротких белых халатах подхватили носилки, перетащили из коридора в большую комнату и ушли. В стекла царапались ветки хилой яблони, стены покрашены белой краской, посередине комнаты хирургический стол и пара стульев. В углу раковина и зеркальце на стене. Дальше события развивались так быстро, что Панова не успевала опомниться.

Мужики в халатах вернулись, бесцеремонно сорвали с нее одежду, только побрезговали снять нижнее белье, трусики и короткую майку. Ощупали руки и ноги, помяли бока. Подхватив под плечи, подняли и поставили на ноги возле рукомойника. Еще до того, как санитар наклонил ее голову над раковиной, Панова успела посмотреть в зеркало, но не узнала себя. Кровь на лице запеклась, кожа покрылась бурыми чешуйками, волосы слиплись в темные сосульки, губы распухли, кровь и грязные разводы на шее и груди почти не видны под слоем красноватой пыли. Санитар полил на голову водой из ковшика, другой плеснул какую-то жидкость, пахнувшую скипидаром.

– Не дергайся, дура, – сказал один из мужиков. – Тебе говорят… А то больно будет.

Через пару минут Панову усадили на стул, один из санитаров держал ее за плечи, второй большими ножницами кромсал мокрые волосы. Панова боялась слово сказать, казалось, в ответ свирепые мужики, напоминавшие забойщиков с мясокомбината, ударят ее по лицу, повалят на бетонный пол и насмерть затопчут ногами.

– Не бойся, – сказал один из мужиков. – От этого еще никто не умирал. До тебя во всяком случае. Если не повезет, первая будешь.

Зажужжала электрическая машинка, холодный метал прошелся по голове, сбривая остатки волос. Пол и потолок менялись местами, окно расплывалось перед глазами, чтобы сохранить равновесие, Панова вцепилась пальцами в стул, который так и норовил выскользнуть из-под нее, будто сидение смазали жидким мылом. Она увидела в руках одного из санитаров длинную кривую иглу с продетой в нее ниткой, изо всех сил сжала челюсти, чтобы не закричать от боли, но все-таки закричала, когда острый металл проткнул кожу на голове.

Дул теплый ветер, из облаков выглянуло солнце, а Полозков все больше мрачнел и удивлялся про себя, на кой черт майору понадобилось ковыряться в этом засохшем дерьме. Столько времени прошло. Эта история давно быльем поросла. Кто о ней помнит? Ну, выпала наркоманка из окна, таких случаев – без счета. Кто всерьез тогда, два с половиной года назад, стал бы заниматься этим делом. Случись такое сегодня, все спишут на самоубийство, чтобы не портить отчетность. А, может, так оно и было на самом деле: самоубийство или несчастный случай. Хрен поймешь. И какая к черту разница. Дело передали в МУР, потому что у папаши той наркоманки, у этого летчика, был кореш на Старой площади, сверху приказали разобраться что и как.

И Полозков разобрался…

Он хорошо помнил тот весенний день, точнее, вечер, когда возвращался с работы домой. От метро два квартала пешком. Потеплело, снег сошел и ветер гонял по тротуару пыль и бумажный мусор. Полозков завернул в магазин на пивом, прикурил сигарету и неторопливо тронулся дальше. Он мерил шагами мостовую, помахивая увесистым портфелем, когда с ним поравнялся человек в сером куртке и клетчатой кепочке. На вид лет сорок, ничего примечательного, встретишь такого на улице, решишь, что перед тобой конторский клерк или менеджер среднего звена.

«Послушайте, – человек тронул Полозкова за рукав, заставив остановиться, заговорил скороговоркой. – Я родственник тех двух парней, что сидят у вас на Петровке. Хорошие люди, их дома жены и дети ждут. А тут такая неприятность… Ни за хрен собачий в тюрьму посадили». Полозков хотел, не дослушав, врезать мужику по дурной балде портфелем, набитым баночным пивом или проводить его в ближайшее отделение, выяснить личность и там уж навешать кренделей. Но мужик быстр закруглился.

«Вы загляните в почтовый ящик, – сказал он. – Если дело быстро решиться, найдете там еще столько же. Только умноженное на пять». Развернулся и быстро зашагал в обратную сторону. Через десять минут Полозков извлек из ящика плотный конверт, поднявшись в квартиру, заперся в ванной и пустил воду. Он спрятал деньги в тайнике за буфетом, плотно поужинал и похвалил жену за жаркое, которое удалось на славу. Проснувшись под утро, решил, что десять штук баксами – хороший гонорар за то, что он выпустит из КПЗ двух бедолаг. Следствие ничего не может им предъявить, нет доказательств, что эти хмыри причастны к смерти девчонки.

Бывало, за меньшие деньги он проворачивал по-настоящему рискованные дела, и все сходило с рук. А это просто пустяк, по закону он должен был выпустить Батырова и Родимина еще вчера. Что ж, он и поступит по закону. И пусть идут в даль все начальники со Старой площади, все друзья Зубова вместе взятые.

Утром Полозков положил деньги в банковскую ячейку, а в обед два персонажа вышли на свободу и улетели в Ташкент. Как ни странно, тот уличный аноним сдержал слово, Полозков еще дважды находил в своем почтовом ящике конверты с деньгами, получил все обещанное до копейки.

– А чего это ты вдруг вспомнил про ту девчонку? – спросил Полозков. – Кто-то из начальства приказал? Или как?

– Я совсем по другому поводу интересуюсь, даже не Зубовой, ее отцом.

Хлебнув наливки, Девяткин обрисовал дело об убийстве поэтессы, о журналистке, которую подозревают в преступлении, о спешном бегстве Пановой на любительском самолете, которым управлял Зубов. Кстати, в кабине самолета помимо Елены Пановой находился мужчина, личность которого выяснили быстро: Виктор Суханов, инструктор летной школы. На аэродроме под Волгоградом этого кадра хорошо разглядел водитель бензозаправщика, а потом опознал по фотографии. Своих детей у Суханова не было, он очень тепло относился к покойной дочери Зубова, был ее крестным отцом.

– У меня возникла даже не версия, а так, шальная мыслишка о том, что Зубов мог сам заварить всю эту кашу. А мыслишка появилась, когда я встретился с двумя его бывшими коллегами, летчиками и сестрой бывшей жены. Они сказали, что последнее время Зубов жил этой мыслью: отомстить за смерть дочери. Что-то вроде навязчивой идеи. То есть он вышел на след тех парней из гостиницы, Батырова и Родимина, по нашим данным, они проживают в Узбекистане. И теперь пытается по-свойски с ними разобраться. А Панова в этой истории фигура случайная, проходная. Оказалась не в том месте не в то время. Конечно, доказательств у меня нет. Только предположения. Но чем черт не шутит…

– Так чем же могу помочь я?

Морщины на лице Полозкова разгладились, он снова глядел на гостя весело, решив, что это происшествие лично его даже краем не зацепит. А про те деньги вспоминать смешно. Нет свидетелей, за руку никто не схватил, значит, и денег не было.

– Вы можете обрисовать личность Зубова, – ответил Девяткин. – Я читал протоколы его допросов, когда его вызывали как свидетеля. Но бумажки – это одно. Другое дело – личное впечатление. Есть люди, способные на такие поступки: найти и покарать убийц. Или тех людей, кого они сами считают убийцами. И есть граждане иного сорта. Как вы думаете, Зубов мог затеять эту авантюру? Или у него кишка тонка?

– Мужик он упертый, очень настойчивый, – по физиономии Полозкова пробежала тень. Неприятные воспоминания оптимизма не прибавляют, даже если ты приговорил триста пятьдесят сорокоградусной. – После смерти дочери он всего себя отдал сутяжничеству и поискам виноватых. Околачивал пороги московской прокуратуры, писал заявления и жалобы. Не тому следователю поручили дело, менты не ведут никакой работы и так далее. Всю плешь проел, сука. Но напрасно старался. Дело как открыли так и закрыли. А Зубов… Он даже нанял частного детектива, чтобы тот за большие деньги, так сказать, восстановил картину случившегося.

– И что сыщик?

Полозков на минуту задумался, спросил себя: не слишком ли развязался язык? И ответил себе: ерунда, это не официальный допрос, а художественный треп под рюмочку. Без свидетелей, один на один.

– А, пустой номер, – поморщился он. – Только бабки тянул с Зубова. И совал нос, куда не следует. Подъезжал к гостиничному администратору с вопросами, пытался найти людей, которые присутствовали на той оргии. Ну, студента, дружка покойной, искал. К чьим-то родственникам ходил. Кончилось тем, что ребята из местного отделения милиции задержали этого перца, засунули в камеру и таких ввалили этому Гавриле…

– Почему Гавриле?

– Фамилия у него – Гаврилов. Роман Сергеевич. Говорю же: профессиональная память. Ее тоже не пропьешь. Даже если очень стараться.

Девяткин хохотнул и плеснул себе наливки, словно хотел угнаться за хозяином.

– Так что, этот Зубов мне много крови попортил, – Полозков закусил пряником. – Его бы энергию, да в мирных целях. Не хватило ума понять: во всем, что случилось немалая доля собственной вины. Это твоя дочь стала конченой наркоманкой в двадцать с небольшим. Это твоя дочь бегает от наркологов и таскается по гостиницам в номера к непотребным типам, к темным личностям, приезжим из Узбекистана. Это твою дочь трахают все подряд. Чурки, русские… Все, кому не лень. Студентка… Она тварь первосортная. А Зубов отец этой твари. Он ее вырастил такой, такой воспитал. Поэтому пред тем, как нанимать сыщиков и строчить жалобы, задумайся: неужели все вокруг в дерьме, а ты самый чистенький? Проморгал дочь, просрал всю ее жизнь. Но за голову не схватился, ему менты плохие.

– А как насчет моего вопроса?

– Способен он на поступок или нет? – сейчас Полозкову казалось, что чем больше он пил, тем яснее становилась голова. – Точно скажу: способен. Я видел его глаза. Глаза… Как у психа. И все, этого достаточно, чтобы понять: такой далеко пойдет. И не остановится, если его не остановят.

– Это все, что я хотел услышать.

– Майор, а на кой хрен тебе все это нужно? – Полозков покачал головой. – Эта наркоманка, ее отец и все прочее. Не понимаю. Ну, занимаешь ты этой убиенной старушкой, и занимайся. Все остальное – по боку.

– Это как на охоте: идешь по следу, и не хочется поворачивать, когда полдороги протопал, – ответил Девяткин. – Спортивный интерес.

– Спортивный? – удивленно вскинул брови хозяин. – Ну-ну…

Девяткин хотел подняться и уйти, но хозяин не отпустил его, пока гость не допил всю наливку.

Путники вошли в поселок ближе к вечеру. Дорога оказалась куда длиннее, чем они предполагали, скудный запас питьевой воды подошел к концу, а куртка Зубова запылилась так, что поменяла зеленый цвет на светло-бурый. Единственное живое существо, встретившееся на улице, оказалось худой дворнягой, шерсть на спине висела клочьями, а две глубокие кровоточащие раны на боку говорили о том, что псина страдает не только от голода и насекомых. Ей серьезно перепадает и от людей. Собака не боялась смерти, а ждала ее, как безнадежно больные ждут избавления от страданий.

Проводив незнакомцев тоскливым взглядом, собака вышла на дорогу и улеглась в пыли между двумя колеями. Улица поднималась на холм с пологими склонами, на пустой площади сходилась с другой улицей. Все темы для разговоров были давно исчерпаны, кроме единственной вечной темы, – женской. Не слишком хочется трепаться, когда на зубах скрипит пыль, но Суханов не замечал такой ерунды, когда вспоминал очередную знакомую.

– Удивительная женщина, – говорил он, погоняя лошака. – Она всегда играла на скрипке, сидя на унитазе. В минуты, когда опустошался кишечник, к ней приходило вдохновение. А скрипка так и лежала в сортире, ждала своей минуты. Творческие личности – это для меня.

– Если бы Маринка знала десятую долю твоих приключений, она бы… Даже не знаю. Для начала сходила в венерический диспансер, а уж потом накатала заявление о разводе.

– Эта скрипачка у меня была до Маринки, – ответил Суханов. – Жизнь до брака и после брака. Это как бы разные жизни. Я с Маринкой почти два года. И ни разу налево не ходил.

Суханов хотел уточнить: «ни разу налево не ходил, в отличие от Маринки», но решил, что затевать эту байду сейчас не ко времени. Для такого разговора требуется особое время и место. Он замолчал, озираясь по сторонам, решил для себя, что Пановой здесь не было, а если и появлялась, уже слиняла. Он остановил лошака, увидев седого старца, сидевшего у глинобитного забора. При виде незнакомцев старик с неожиданном проворством поднялся на ноги и, подобрав полы длинного халата, так быстро пустился наутек, что тюбетейка едва не слетела с головы.

– Эй, папаша, – крикнул ему вслед Суханов. – Уважаемый. Послушай…

Напрасно. Старика след простыл, в отличие от собаки он умирать не торопился. Зубов сплюнул сквозь зубы, разглядывая пустые улицы. Это же кишлак, здесь должны быть люди, но кишлак пуст, будто все население, сраженное неизвестной болезнью, вымерло много лет назад. Один старик и остался, но он слишком боится людей, чтобы рассказать историю приключившейся беды. А может, все было иначе. Сто лет назад кишлак стали строить тогдашние умельцы, но бросили дело на полпути и сгинули неизвестно куда, прихватив весь скарб и домашних животных. Эта версия больше напоминает правду. Стены домов где потрескались, где совсем развалились, саманные заборы осыпались и в домах поселились призраки самоубийц и великих грешников.

– Командир, здесь точно водятся приведения, – сказал Суханов, словно угадал мысли Зубова. – Наверняка попадаются редкие экземпляры. Скажем, уроды вроде сиамских близнецов, сросшихся головами. Или великая мать всех шлюх. Интересно взглянуть, как она выглядит.

– Будто ты не знаешь как, – буркнул Зубов. – Не забивай голову. Нет тут ни привидений, ни шлюх, ни их матери. Тут живут люди, а не призраки. Вон взгляни.

На стене ближнего дома хорошо видна пара коротких ругательств и непотребный рисунок, акт совокупления женщины с ослом, любовно выведенный синтетической краской. И еще выцветшая до белизны табличка «почта», прибитая над дверью единственного в поселке административного здания, напоминающего неухоженный солдатский сортир с навесом, державшимся на честном слове и двух кривых палках.

– Распрягай лошака, – скомандовал Зубов. – Пока солнце не село, надо найти людей и колодец. Хотя нет… Никого искать не надо.

Физиономия старика Алымбая появилась из-за саманного забора. Поначалу он испугался приезжих, как обычно, он опасался незнакомых людей. Но быстро смекнул, что бандитам тут больше делать нечего, из поселка они забрали все, что можно забрать. И передвигаются лихие люди не на старой телеге, запряженной лошаком, а на грузовике «Урал», кузов которого набит скотом и ценными вещами. Старик, щуря глаза, приглядывался к незнакомцам. Что за персонажи – не поймешь. Один, тот, что выше ростом, одет в узбекский халат и тюбетейку, но, похоже, не узбек. Второй в куртке, похожей на военную. Но человек, сразу видно, не военный.

А вот телега и лошак, кажется, знакомые. Они принадлежали зажиточному крестьянину Мусе, что жил в большом доме. Прошлой ночью, жену Муссы убили, а со двора увели всех баранов. Видно, эти мужчины встретили Муссу в степи, отобрали лошака, повозку и все манатки. А хозяина пристукнули. Да, смерти не убежишь, от нее не уедешь даже на добром лошаке. Значит, приезжие все-таки бандиты. Преступников Алымбай не боялся. Вещи, что остались в доме, старьевщик задаром не возьмет.

А после ухода бандитов всегда есть, чем поживиться. Сегодня Алымбай собрал в дорожной пыли кое-какие манатки и, главное, из кузова выкинули больного барана, которого старик привел к себе на двор. Зима впереди долгая, а запасов почти никаких. Если баран и вправду больной, пусть сам сдохнет. Что дохлый, что резанный – разницы мало, мясо оно и есть мясо. Хуже бандитов только солдаты, после них ничего не остается. Разве что трупы.

Алымбай помахал приезжим рукой: интуиция подсказывала, что и сейчас ему будет чем поживиться.

– Эй, старик, – человек в халате вытащил из рюкзака банку тушенки и поднял ее над головой. – Иди сюда, поговорим. А заодно и поужинаем.

Алымбай облизнулся и, забыв все страхи, вышел из-за забора.

Глава четвертая

К вечеру принялся дождь, Девяткин, не взявший зонта, по дороге домой проторчал добрые четверть часа на остановке, дожидаясь автобуса, промочил ноги и решил не заглядывать в пивную «Разбитое сердце». Он спрыгнул с подножки вслед за молодым человеком в оранжевой куртке, поднял воротник плаща и зашагал вверх по горбатому переулку. Свет редких фонарей терялся где-то в высоте, не достигая тротуара, Девяткин еще раз угодил в глубокую лужу, зачерпнув воды, выругался и прибавил шагу.

Дома он примет теплый душ, махнет стакан рома и завалится спать, потому что впереди маячил долгий и, видимо, трудный день. Впрочем, любой день, когда приходилось исписывать больше двух страниц протокола, Девяткин считал трудным. Завтра же писанины будет столько, что и десятью страницами не отделаешься. Дело покойной старухи Волгиной стало проясняться, появился первый кандидат, даже не кандидат, а парочка кандидатов, с которыми надо плотно поработать.

Как выяснилось, старушку навещала патронажная сестра из ближайшей поликлиники, некая Света Саблина, эта бабенка работала частным образом, нашла себе что-то вроде халтуры, визиты к больным не регистрировались по месту работы, поэтому оперативники вышли на нее с опозданием. Но зацепили сразу. Сожитель Светы, водитель автобазы комбината железобетонных изделий некто Жора Максимов, засветился в одной из скупок с золотыми побрякушками. По мнению оценщика, по совместительству милицейского информатора, вещи из дорогих и старинных. Максимов приценился и ушел. За ним установили наблюдение, этот хрен ночевал на квартире Светы, и это хорошо. Любовников возьмут перед рассветом, обыщут квартиру, а первый допрос можно начинать часиков в девять.

К полудню, а то и раньше Максимов расколется, покается и настрочит явку с повинной. С женщинами возни всегда больше, с ними труднее, потому что бабы куда крепче мужиков. Но и это вопрос лишь двух-трех часов. Когда Света узнает, что любовник сдал ее, как пустую посуду, что он вешает на сожительницу не только организацию преступления, но и мокруху, что любимый ненаглядный Жорик стареется уйти от ответственности, а ее утопить в дерьме, она сначала возмутится. А потом запоет, как солистка российской филармонии. А дальше пойдет одна рутина. Только успевай записывать.

Девяткин нырнул в колодец арки, темный и глубокий. Свернул к своему подъезду, отметив про себя, что старый двор пуст, да и на улице встречных пешеходов почему-то не попалось. Он уже достал магнитный ключ от замка подъезда, когда увидел, что дверь приоткрыта. Лифта в доме не было, путь наверх освещала тусклая лампочка, занавешенная паутиной. Полоса света кончилась, Девяткин, крепко держась за перила, чтобы не оступиться, поднялся до второго этажа, преодолел еще один лестничный марш и остановился, услышав тихое покашливание и еще какой-то неясный металлический звук. Будто кто-то обронил связку ключей или ножик. Девяткин переложил пистолет из подплечный кобуры в карман плаща, поднялся на несколько ступеней, снова остановился.

Темнота казалось непроглядной, только из окошка, выходящего во двор, сюда попадал свет далекого фонаря и на последнем пятом этаже, мигая, едва светила десятисвечевая лампочка. Попахивало табаком, и еще витал едва уловимый запах, то ли одеколона, то ли гигиенического мыла. Девяткин снова услышал тихое покашливание, и осторожно двинулся дальше, сжимая в кармане рукоятку пистолета.

– Кто тут? – громко спросил он.

– Это я, – голос показался знакомым, но где и когда доводилось его слышать, не сразу вспомнишь. – Жду вас, уважаемый Юрий Иванович.

– А это ты…

Девяткин, узнав адвоката Рувинского, снял курок с боевого взвода, спрятал пистолет в кобуру под плащ, поднялся на этаж. Здесь, на лестничной площадке, было так светло, что человек с хорошим зрением, наверное, прочитал бы газетный заголовок, набранный большими буквами. Рувинский смолил уже не первую сигарету, он устал от ожидания, и давно бы ушел, если бы не строгий приказ Олейника договориться с проклятым ментом.

– Откуда узнал мой адрес? – Девяткин позвенел ключами, но дверь в квартиру не открыл. – Ну, чего молчишь?

– Наивный вопрос, – Рувинский, улыбнувшись, пригладил ладонью вьющиеся волосы со странным синеватым отливом. – Я же адвокат.

– А тебе не приходило в голову, что заявляться без приглашения к майору милиции и торчать в темном парадном – это неэтично. И опасно. Можно схлопотать пулю в живот.

– Я не стал вас беспокоить ни по служебному, ни по мобильному телефону. Мало ли, кто может услышать разговор. Или случайно оказаться рядом. Если хочешь испортить все дело, звони по телефону. А если хочешь добиться положительного результата, приезжай и поговори с человеком с глазу на глаз. Вот я и думаю, где бы нам поговорить? Я отниму десять минут вашего драгоценного времени. Мы могли пошептаться водном приличном ресторане. Тут недалеко.

– Прямо здесь и говори, не стесняйся. Я ноги промочил и топать в ресторан не в жилу. В той квартире никто не живет, а в этой бабка глухая. Чего хочет твой хозяин?

Рувинскому доводилось совать взятки самым разным людям в самых неподходящих местах: в общественных сортирах, в банях, в борделях, подземных переходах и даже однажды на государственной даче высокого правительственного чиновника. Поэтому тонкости процесса передачи денег были освоены до мелочей, а слова, которые положено говорить в подобных случаях, от зубов отскакивали.

– У меня что-то вроде премии для вас. В знак дружбы и взаимной симпатии.

– Рисковый ты мужик, – похвалил Девяткин. – Кстати, тебя с лестницы никогда не спускали? Так, чтобы мордой все ступени пересчитал?

Рувинский загадочно пожал плечами, мол, если и спускали, то это дело давнее, почти забытое. А кто старое помянет…

– И еще ты очень наглый, – добавил Девяткин. – А это мне не нравится. Я ведь могу надеть на тебя браслеты, вызвать дежурный наряд из ближнего отделения. А глухая старуха соседка будет понятой. Дача взятки при исполнении… Короче, это потянет года на три. Колония общего режима или поселение.

Адвокат лишь улыбнулся. Собеседники понимали, что факт дачи взятки в отсутствии свидетелей доказать будет трудно, точнее, невозможно. Да и Рувинский не вахлак с улицы, он юрист с пятнадцатилетним стажем, тертый-перетертый калач.

– Кому это нужно: браслеты и наряд? – сказал он. – Я ведь не кулек с говном принес, а деньги.

– Сколько у тебя?

– Пять штук. Понимаю, деньги небольшие. Но и услуга пустяковая. Мой шеф просит, чтобы его не тягали по этому делу. Ну, насчет самолета и пилота Зубова. Время Олейника – это те же деньги, он занятой человек. Кроме того, в этой темной истории он пострадавшая сторона. Потерял самолет, который вряд ли найдется. А теперь еще ходи по казенным кабинетам и доказывай, что ты не верблюд. Договоримся?

Девяткин минуту подумал и спросил:

– Слушай, а ты чем волосы красишь? Какой-то синеватый отлив…

– Ничем не крашу, – Рувинский машинально провел пятерней по голове. – Это такой гель, особая маслянистая жидкость. Последний писк. Кстати, дорогущий… Но того стоит: особый запах, а волосы меняют оттенок в зависимости от освещения. Производит впечатление. Могу достать флакончик.

– Не трудись. А то на работе меня неправильно поймут. Решат, что я сменил сексуальную ориентацию. Пересчитай купюры, чтобы я видел.

Девяткин достал брелок-фонарик с двумя световыми элементами: инфракрасной и ультрафиолетовой лампочками. Посветил на руки адвоката. Рувинский быстро перебрал сотенные, сунул их обратно в конверт и передал Девяткину. Доллары не меченные, можно брать.

– Да, хотел тебя спросить: ты давно с Олейником работаешь?

– Ну, лет пять уже, – адвокат вытащил визитку и вложил ее в руку майора, подхватил кейс и шагнул к лестнице. – Если будут проблемы, обращайтесь. Всегда готов поспособствовать.

– Обращусь, – пообещал Девяткин и открыл дверь квартиры.

Через полчаса он лежал в теплой ванной, на краю которой стоял стакан с ромом, ананасовым соком и кусочком льда. Он думал, что Рувинский со своими деньгами подоспел очень кстати. На этой неделе надо встретиться с разными людьми, которые не захотят разговаривать с Девяткиным. Ни угрозы, ни вид милицейского удостоверения не возымеют никакого действия, не тот случай. Нужно ручку позолотить, только тогда, как метко выражается адвокат, можно добиться положительного результата. Да, деньги будут не лишними. И до получки еще далеко.

Девяткин глотнул из стакана и смежил веки от удовольствия.

Свет заходящего солнца проникал в больничную палату через окно, золотой полосой ложился на подоконник и бетонный пол. Фрамугу нельзя открывать, потому что второй день из степи дул холодный ветер, приносивший песок и пыль. Так объяснил Карим, парнишка лет двадцати пяти, работавший в районной больнице санитаром и по совместительству уборщиком. С утра он вошел в небольшую женскую палату, прошелся мокрой тряпкой под двумя кроватями и, быстро закруглив дела, уселся возле койки Лены Пановой.

Вытащил из матерчатой сумки большое красное яблоко, потер его о рукав халата, положив на край тумбочки, сказал, что яблоко очень сладкое, привозное. Здесь в райцентре, растет одна мелочь, потому что воды очень мало. Пару минут Карим просидел молча, потом вытащил замусоленную книжку в мягком переплете. На обложке красотка с пышной гривой белокурых волос прижималась к груди статного мужчины с гусарскими усами. «Так приказало сердце», – прочитала заголовок Панова и улыбнулась. Она хотела ответить, что не читает переводные романы о чужой любви, но ничего не сказала, чтобы не обижать своего нового друга.

– Ты хотя бы через строчку, очень интересно, – сказал Карим. – Тут много про любовь написано, – он задумчиво поскреб пальцами коротко стриженый затылок и добавил. – Любовь – это страшная сила. Это не я придумал. Так один умный человек сказал. Ну, и я с ним согласен. А ты?

– И я согласна. Ты добрый человек.

– Мама тоже говорила, что я добрый, – Карим опустил взгляд.

Панова представила себя со стороны. Жалкие больничные лохмотья, короткая фланелевая курточка с заплатами на локтях и оторванным воротом, которая велика ей на два размера, и заношенные мужские подштанники, отрезанные по колено и подвязанные веревкой, чтобы не спадали. Голова, бритая наголо и замотанная бинтами. Разве с таким существом не противно вести разговоры о высоких материях?

Карим появился в палате вчерашним днем, когда Панову, полумертвую от страха и боли, одетую только в трусы и майку, перетащили из операционной два санитара. Сбросили на матрас, лежавший на железной кровати, и ушли, даже не оставив простынки, чтобы прикрыться. Карим, услышав из коридора стон, заглянул в палату и быстро сообразил, что делать. Принес подушку, хлопковое покрывало и простынку. Потом он отвел Панову в крошечную коморку без окон в конце коридора, там на табурете стоял тазик с буро-коричневой водой, лежало полкуска яичного мыла и жестяной черпак. Он запер дверь снаружи, ушел и вернулся, когда Панова уже помылась и залезла в пижаму. На ужин он выпросил для нее миску рисовой каши на воде, два солдатских сухаря и стакан чая, хотя только прибывших больных кормить не полагалось.

Женщина по фамилии Харитонова, лежавшая на кровати у противоположной стены, с трудом подавила стоны, наблюдая, как Панова ест кашу. Пациентка была пожилая и некрасивая, с большой опухолью на левой стороне шеи, отчего голова ее клонилась на одну сторону. Она получила место в больнице, потому что отдала главному врачу деньги, собранные на черный день. А он обещал обследовать ее на месте и выписать направление в областной центр на операцию, но обещания не сдержал. Женщину тут не лечили и не кормили, а главный врач с ее деньгами уехал куда-то, говорят, что в Бухару. И когда вернется, и вернется ли вообще, неизвестно.

Харитонова день и ночь терзалась мыслью: уходить ей из больницы или остаться. Уйдешь – тогда деньги пропадут, и обратно никто не пустит. Или лежать тут и, дожидаясь врача, и стараться не умереть голодной смертью. Весь дневной рацион – кукурузная лепешка и литр воды, который надо покупать на вахте. А этой молодухе за спасибо голову зашили, рисовой каши дали, да еще санитар вокруг нее вьется, будто девка ему близкая родственница или жена.

Сегодня, когда Карим снова появился и принес каши, женщина натужно закашляла в кулак, словно предостерегая соседку, но Лена не видела и не слышала никого кроме голоса Карима, первого встречного человека, принявшего участие в ее судьбе. Главное, он все объяснил, растолковал, без труда нашел простые слова, которые успокоили, согрели душу.

Карим сказал, что солдаты привезли ее чуть живую, но рана на голове, – это всего лишь рассечение от удара чем-то тяжелым. Поле того, как наложили швы и сделали укол от столбняка, беспокоиться не о чем. Она потеряла много крови, но силы вернуться, надо только спокойно полежать пару-тройку дней. Поменьше двигаться и побольше есть. Карим ни о чем не спрашивал, сказал только, что о своих злоключениях Панова еще расскажет, если, конечно, сама захочет. Но не сейчас, а позже, когда силы начнут возвращаться.

Когда Карим услышал, что привезли женщину из бывшего рыбачьего поселка, он подумал, что доставили обратно Марию Богданову, пациентку из отделения для психов. Баба живет тут уже третий год, но, когда появляется возможность, сбегает к себе домой в рыбачий поселок и там затевает в своем доме возню. Не спит ни днем, ни ночью, все готовится к приезду сына и мужа с заработков. А те давно уж вернулись. На следующее утро их трупы нашли у пересохшего арыка, видно, мужчин убили на глазах Марии. А потом вывезли в степь. И деньги, что привезли с заработков, уже тю-тю… Пропиты и проедены неизвестно кем. А сама Машка двинулась рассудком, попала в психиатрическое отделение, но это одно название – отделение, а так стоят шесть коек в тесной палате. Иногда особо буйным колют подкожно магнезию – и все лечение.

Городок у них тихий, даже не город, а поселок, и жителей с каждым месяцем все меньше, потому что работы нет и с водой очень плохо. И сам Карим давно бы уехал, а не ишачил тут за гроши, но мечтает стать врачом, а в медицинский институт не сунешься, если ты без денег или, на худой конец, нет трехгодичного стажа работы по профилю. Вот он и горбатит, чтобы получить запись в трудовой книжке и направление на учебу.

Так бы и дальше шло. Но неделю назад сюда нагрянули вооруженные люди на двух грузовиках, постреляли заведующего городским продовольственным складом и одного милиционера, остальные успели смыться. Забрать со склада было нечего, кроме невыделанных бараньих шкур, бандиты разозлились и стали шастать по городку. Уехали на следующее утро, но работники больницы прятались по домам еще три дня, на работу не ходили. Большинство пациентов разбежались кто куда. Но теперь все налаживается. Из области приехали солдаты, бандитов скоро поймают и отправят обратно в тюрьму.

Карим долго молчал, не решаясь на вопрос, но все-таки пересилил себя.

– А ты веришь в любовь? – спросил он. – Такую, чтобы сразу и навсегда?

– Не знаю, – Лена отвела взгляд. Говорить об интимных вещах с этим мальчиком, которого она знает второй день, еще ни разу не доводилось. Возможно, парнишка уже что-то возомнил, даже надеется на ответное чувство. Господи, как это смешно. Нет, как это грустно, – решила Лена, но все же ответила. – Со мной такой любви не случалось. Может, все еще впереди.

– Понимаю, – с мужской серьезностью кивнул Карим. – Сердце девушки надо завоевать. Это не сразу… Это долго…

Неожиданно он взял ее ладонь, легко сжал ее и отпустил. Рука Карима оказалась горячей и сухой. Только тут Лена заметила, что за окном сгустились сумерки, через пыльное стекло можно увидеть блеклые звезды и серп месяца. Слабость волной прошла по телу, веки сделались тяжелыми, а мысли мутными. Захотелось заплакать, и она бы заплакала, если бы хватило сил.

– Спасибо, – сказала Лена. – Спасибо тебе, Карим. Знаешь… Я хотела попросить. У меня вчера отобрали все носильные вещи. Пиджак, брюки, ботинки и кофточку с коротким рукавом. Ты бы не мог мне принести хотя бы пиджак и брюки, а?

– Все вещи на дезинфекцию отвезли, – ответил Карим. – Как раз машина пришла и забрала. Их почистят и вернут.

– А нельзя их поторопить, ну, чтобы поскорее?

– Потороплю. Завтра же.

Он поднялся и вышел из палаты, прикрыв за собой дверь. Женщина соседка, доев кукурузную лепешку, накрылась с головой одеялом и тяжело засопела. Которую уж ночь ей снился один и тот же сон: главный врач вернулся из Бухары и, пригласив ее в кабинет, выписывает направление в область на операцию. Женщина плачет от счастья и, стоя на коленях, целует врачу руки.

Хмурый вечер застал Суханова и Зубова во время привала. Ландшафт преобразился, впереди виднелась не степь, ровная, как бильярдный стол, выросли холмы с пологими склонами, заросшими кустарником. Похолодало, зато пронизывающий ветер сменил направление и дул теперь не в лицо, а в спину. Суханов, доев полбанки тушенки, вытер губы рукавом халата и глотнул из фляжки воды, которой запаслись в поселке. Вода оказалась мутной, горьковато-соленой, с каким-то специфическим запахом. Будто в арык, из которого наполнили две сорокалитровых канистры, всю прошлую неделю гадил ишак. Но такое питье лучше, чем ничего.

Спиной он привалился к колесу повозки и, чувствуя тепло костра, думал о том, что здесь в этой голой степи, если укрыться от ветра, чувствуешь себя нормально. Как на побережье Средиземного моря в бархатный сезон. Не хватает каких-то жалких мелочей: девочек в бикини, бархатного сезона. И, собственно, самого моря. А так жить можно.

– Если попадем в райцентр, поедим по-человечески, – Зубов лежал на земле под телегой и боролся с мучительной изжогой. – Найдем самый дорогой кабак и закажем все самое лучшее и самое свежее. Конечно, если в этом городке есть кабак. Ну, на худой конец сгодится и столовка.

Суханов провел пальцем по стенкам пустой банки, облизал его и закинул жестянку подальше.

– Знаешь, я последнее время кое о чем много думал, – проговорил он. – Взвешивал, сопоставлял, сомневался. И во время нашего перехода эти мысли меня не оставляли в покое. Короче говоря, я пришел к однозначному выводу: яичница без помидоров – это не яичница. Сплошное недоразумение, хрен знает что.

– А я бы ее заразу и без помидоров съел, – ответил Зубов. – И даже без соли.

Он подумал, что до районного центра переть еще сутки, если, конечно, путешествие не растянется на неопределенную перспективу. На заднем правом копыте лошака треснула подкова, и он захромал. А Суханов все чаще стал заходиться кашлем, он отхлебывал из флакона микстуру, что прихватил из Москвы, и кашель немного успокаивался. В любом случае, хоть пешком, без лошака, они дойдут до цели. Это вопрос времени. Тот старик аксакал из поселка сказал, что в райцентр солдаты отвезли двоих. Раненого бандита и русскую женщину, незнакомую. Видно, что пришлая. Здешние женщины не носят штанов и светлых пиджаков. Кажется, баба серьезно ранена. Когда ее несли на носилках к грузовику, она была без сознания, лицо залито кровью. Лена, скорее всего, в больнице. Когда доберутся до места, они выяснят, что можно сделать для Пановой. А сейчас загадывать наперед нет смысла.

– Слышь, к нам, кажется, гости едут.

Зубов перевернулся на живот, выполз из-под телеги. Подняв воротник куртки, и стал наблюдать, как от холмов к ним приближалась машина, издали она казалась похожей на бегущего муравья, поднимавшего за собой облако пыли. Через пару минут «уазик», гнавший на всех парах, притормозил в десяти метрах от повозки. На пыльном кузове можно разглядеть синюю полосу и надпись, сделанную по трафарету белой краской «буровая».

– Вроде геологи, – сказал Зубов.

– Как бы не так.

Суханов потуже затянул пояс халата и поправил на голове тюбетейку. С заднего сидения вывалился здоровенный мужик в козьем полушубке и высоких сапогах. Вроде как русский, но морда такая грязная, что можно принять за негра. В руках он сжимал ружье шестнадцатого калибра. Направляя стволы то на Суханова, то на Зубова, подошел ближе, остановился и коротко скомандовал.

– Руки, молодые люди.

Следом за ним появился узбек в куцем пиджаке и черных штанах, туго обтягивающих кривые ноги профессионального наездника. Последним показался русский мужик, одетый в тельник в голубую полоску и форменные галифе. За несколько метров от него несло цветочным одеколоном. Вакс был вооружен пистолетом Макарова, за голенищем сапога торчал нож с коротким скошенным клинком и наборной плексигласовой рукояткой.

– Кто такие? – строго спросил он, приблизившись к Суханову.

– Переселенцы, – ответил за него Зубов. – Идем на юг.

– Я не тебя спросил, хоккеист, – Вакс ткнул Суханова стволом в грудь. – Ну, переселенец, хрена ты вылупился как параша?

Суханов понуро попустил голову и что-то буркнул себе под нос.

– Ты чего там бормочешь, тварь? – Вакс выставил ухо вперед. – А ну, погромче.

Не дождавшись ответа, размахнулся и влепил кулак в левую скулу незнакомца. Суханов боком повалился на землю, прижал одну руку к животу, второй защитил голову. Вакс, подскочил к нему, отставив ногу, навернул носком сапога по ребрам, снова ударил. Обернулся к Таймуразу и сказал:

– Этот хоккеист плохо отозвался о таджиках.

– А ты чего таджик? – спросил Таймураз.

– Не таджик… Но какая разница.

Вакс ткнул незнакомца каблуком в колено, тот застонал от боли, продолжая закрывать лицо рукой. Пожалуй, так об эту тварь все ноги отобьешь. Вакс кивнул Богату, здоровому мужику в тулупе, словарный запас которого стоял из пяти десятков слов, большей частью матерных, но и эти слова он употреблял редко и неохотно. Богат бросил Ваксу двустволку, что держал в руках, сам вытащил из-под ремня пистолет, направил ствол на Зубова. Тот, подняв ладони до уровня плеч, равнодушно таращился на горизонт или поднимал взгляд к небу. Будто надеялся, что сам господь выглянет из облаков и протянет руку помощи, мускулистую и волосатую. Надежда была так себе, совсем слабая и, похоже, этот русский понимал, что дело пахнет могилой. И этот запах ему сильно не нравился.

Вакс взял ружье за ствол обеими руками и прикладом въехал Суханову в бок. Удар был несильный, Вакс только разминался, соображая, куда бы еще ударить, чтобы вышло побольнее. В лицо или по ребрам? Еще не отошедший после вчерашней попойки, хотя пил меньше других, он слишком долго принимал решение. А когда принял, ударил в бок.

Карим вышел во внутренний двор больницы, присев на крыльце, выкурил сигарету и вернулся обратно в корпус, темным коридором добрался до кладовой, где хранил свои вещи. Он пнул ногой мешок с тряпьем больных, поступивших за последние две недели. Здесь же лежали вещи Пановой, якобы ушедшие на дезинфекцию. Интересно, за каким чертом ей понадобился грязный пиджак и штаны? Не хочет ли она намылить лыжи из больницы? Такой сценарий в планы Карима не входил, он сильнее ударил по мешку с одеждой, отфутболив его в дальний темный угол кладовой. А сверху бросил пару пустых коробок.

Свет в больницу давали на час-полтора, обычно с девяти вечера, но сегодня врубили пораньше из-за того, что здесь разместилась солдатня. Ток пустили слабый, лампочки едва светили. Он вытащил из сумки фонарь и опустил в карман халата несколько леденцов в цветных бумажках. Заперев дверь, двинул в другое крыло здания, вошел в палату, на двери которой висела табличка «Неврология и психиатрия». Растолкал девчонку лет тринадцати, дремавшую на койке у окна, посветил ей в лицо фонариком, чтобы быстрее просыпалась. Сунул в руку леденцы.

– Пойдем, Айгуль, – другие пациентки не спали, но Карим по привычке разговаривал шепотом, он поманил девчонку рукой. – Тапочки надень.

В коридоре он взял Айгуль за руку и довел до служебного выхода, вывел на пустой внутренний двор. Карим оглянулся, возле освещенных ворот курили солдаты. Он сплюнул и прибавил шага. Когда по тропинке прошли через заросли барбарисовых кустов, девчонка тихо заплакала.

– Не скули, – Каким включил фонарь, чтобы не споткнуться в темноте. – Я тебе еще конфет дам. Потом, позже. Понимаешь меня?

Айгуль была одета в длинную байковую рубашку, и хотя на дворе было еще не холодно, ее запястье, зажатое в ладони Карима, дрожало. Через минуту вышли к хижине на другой стороне больничного двора. Через единственное окно, заклеенное газетами, пробивался едва заметный свет. Раньше здесь хранились истории болезни, но пару лет назад кто-то все вывез из больницы, пустил бумагу на растопку печей, а помещение некоторое время пустовало. В домике было две тесных комнатенки и две двери, одна выходили в темный переулок, другая на больничный двор.

Одно время здесь жил инвалид, больничный сторож, охранявший заднюю калитку и ворота. Но год назад его загрызли одичавшие собаки. Тогда Карим сообразил, что домик можно использовать с выгодой для себя. Он врезал новые замки, в маленькой комнате поставил железную печку, вывел трубу через крышу, в соседнюю комнату, втрое больше первой, приволок два лежака с пружинными матрасами, сюда же перетащил конторский стол из врачебного кабинета, лампу с пластиковым абажуром и даже чернильный прибор. Бронзовый орел накрывал своими крыльями две чернильницы с откидывающимися крышечками. По стенам развесил цветные картинки с полуголыми девицами, иностранными машинами и цветной портрет Достоевского. Получилось очень красиво и уютно, как у мамы дома.

Карим поднялся на невысокий порог, открыл дверь своим ключом и впустил в комнату Айгюль. Пахло самодельным пивом, дешевым табаком и канабисом. За столом играли в карты два старых приятеля Рашид и Тимур, с ними второй день приходил некий дядя Гоша из Куляба. Игра шла вяло, с переменным успехом. Гости, дожидаясь Карима и девчонку, курили самокрутки и травили байки. Дядя Гоша, усевшись на подушку, лузгал семечки и через губу сплевывал шелуху на земляной пол. Он был тощий, как бродячий пес, видно, на зоне подхватил туберкулез или еще какую заразу, но зато жилистый и сильный. Все тело от самой шеи до пупа было покрыто татуировками: голые бабы, церковь с пятью куполами, змейки, проколотые сердца, голова дракона и множество фашистских свастик… Эту любопытную живопись целый день разглядывать не устанешь.

Карим подтолкнул девчонку к свободной койке. Конфетки вывалились из руки Айгюль. Но поднять их не разрешили.

– Я шесть конов выиграл, – Тимур толкнул девчонку к кровати. – Значит, я первый. А дядя Гоша за мной.

– Ты только заплати сначала, а потом все остальное, – Карим свел брови на переносице. Дружба дружбой, но за удовольствие полагается три сома. – На халяву – хрен чего получишь.

– Тоже друг называется, – Тимур покачал головой. – В ящик загляни. Уже лежат твои паршивые деньги. Крохобор. За копейку в мечети пернет.

Он задернул сатиновую занавеску, послышался перезвон пружин, шепот и тихая возня. Рашид перетасовал карты, и бросил колоду на стол, теперь не с кем переброситься, потому что Карим большой чистоплюй, все сочиняет планы на дальнейшую жизнь: даже в дурака не играет и план редко курит. Все откладывает деньги, хочет отчалить в большой город и там выучиться на зоотехника или, бери выше, настоящего врача. Тогда к нему на хромой козе не подъедешь: важный хрен, станет бабки экскаватором загребать, а прежним кентам руки не подаст.

– Говорят, вчера в больницу русскую бабу привезли, – Рашид раскрыл жестянку с табаком, высыпал на стол щепоть канабиса, собираясь засмолить новую самокрутку. – Молодуха. И вроде не очень страшная. А ты нам все водишь этих мочалок из психушки. Их за бесплатно никто не станет… А с нас по три сома лупишь. Приведи русскую.

Карим сам хотел сообщить новость о русской девчонке, но, оказывается, слухи уже разлетелись, как саранча в жаркий ветреный день. Он был разочарован, но вида не показал.

– Приведу завтра, когда солдаты уедут, – ответил Карим. – Они сегодня собирались смотаться, но остались. Завтра точно уберутся. Вдруг она орать начнет или что… Хорошая девка. Молодая, все на месте, – но провел рукам по груди. – Кожа гладкая, как шелк. Короче, по десять сомов с носа. Вот так.

– Ты что совсем что ли… Десять сомов…

Рашид покрутил пальцем у виска, но дядя Гоша осадил.

– Сказано – десять. И все. Без базара, – он улыбнулся, обнажились стальные коронки. – Девка хоть теплая?

– Теплее не бывает, – Карим поднял вверх большой палец. – Давно таких не видел. Гладеньких… Я с ней беседу за жизнь провел. Про любовь и все такое. Сто кило дерьма на уши навешал. Улыбается – ей нравится, когда про любовь шпарят. Короче, девку можно брать голыми руками. Не обожжешься. Может, она сама этого хочет. Ну, любви…

Карим посмотрел на портрет Достоевского: взгляд классика казался печальным, каким-то отстраненным. Карим докурил сигарету и высморкался.

– А из каких она краев? – дядя Гоша задрал майку, вытащил из-под брючного ремня ТТ, положил пистолет на стол. И начал скрести ногтями исколотый живот. – Не из Куляба? Может, землячка. Тоска… Хоть бы землячкой оказалось. Поговорили о том о сем. А уж потом…

– Сам у нее спросишь.

Душу дяди Гоши съедала черная меланхолия, он потеребил Карима по голове, взлохматив его короткие волосы, посмотрел на парня пустыми глазами и сказал:

– Грустно как-то на сердце и тревожно. Душа просит чего-то… А чего? Сам себя не понимаю. Тоска подкатывает, как в зале суда, когда заседатели по очереди приговор читают. И знаешь наперед: эти гниды накатят по полной, до краев. Безысходность и мрак. Ни анаши не хочется, ни водки. Эх… Поймать бы сейчас какого-нибудь жида и утопить его в выгребной яме. Но откуда в этой дыре жиду взяться…

– Да, для такого дела тебе надо в город ехать, – посоветовал Карим. – Может, там какой захудалый жид и попадется. А у нас с этим полный голяк.

Он поднялся на ноги, засунул деньги в карман штанов и сказал, что гости могут спокойно отдыхать. Он зайдет часа через полтора, заберет девчонку. Карим прошагал половину больничного двора, но неожиданно остановился. Возле главных ворот пыхтели два «Урала», солдаты бросали в кузова мешки, скатанные шинели, грузили ящики. Карим подошел ближе, потерся среди военнослужащих и, ускорив шаг, заспешил обратной дорогой. Толкнулся в дверь домика и с порога объявил:

– Солдаты уезжают. Есть предложение. Я приведу русскую сегодня, где-нибудь через часик. Но тогда с носа не по десять, а по пятнадцать сомов. Как, согласны?

Пару секунд все молчали. Только за занавеской звенели пружины матраса. Рашид вскочил на ноги, сжал кулаки.

– У меня таких денег и дома нет. Моя мать на автобусной станции побирается. А ты цену ломишь, сначала – десять. Теперь уже пятнадцать. Так не пойдет.

– Эх, сынки, один раз живем, – Гоша сверкнул железными зубами. Вытащил толстый потертый бумажник, покопавшись в его бездонном чреве, отслюнявил и бросил на стол деньги. – Тут пятьдесят сомов. Я за всех заплачу. Деньги что навоз… Может, та русская – моя землячка.

Глава пятая

Таймураз, узбек в черных дольчиках, стоял поодаль и улыбался, сочиняя планы на утро. Думать тут не о чем, все и так ясно как божий день. Сначала Вакс пристрелит этого мужика, который валяется на земле. А другой, что в запыленной куртке, станет заступом копать могилу убитому корешу. Останется время прошмонать узлы на телеге. На первый взгляд, ничего путного там нет, негодное тряпье, но как знать… Авось, хоть что-то ценное завалялось. Когда работа будет выполнена, пристрелят второго ублюдка. Только сначала снимут с него куртку, ботинки и штаны, чтобы не испачкать хорошие вещи кровью, и еще надо не забыть наручные часы на стальном браслете. Потом скинут тело в яму и наскоро забросают землей, чтобы завтра утром с этим не возиться.

А дальше время еды и отдыха. Надо отоспаться, утром опять в дорогу. Путешествие предстоит неблизкое, до южной границы с Казахстаном. И дальше через границу, но бензина, что есть в запасных канистрах, хватит. В небольшом городке, название которого все время выпадает из памяти, у Тайма есть люди, которые с удовольствием купят все трофеи, что удалось взять. Первым делом уйдет «уазик», машина надежная и почти новая, ста тысяч не набегала.

Вчера под вечер «Урал», набитый людьми и барахлом, наткнулся в степи на эту тачку. Два геолога развели костер и грелись у огня. С этими парнями надо всегда держать ухо востро, у геологов есть двустволки и ножи, поэтому успех дела решили быстрота и натиск. Грузовик, не доехав двух десятков метров до цели, круто развернулся, с заднего борта по геологам начали стрелять. Но как-то беспорядочно, неумело. Одного подранили, другой пустился бегом в степь. Грузовик развернулся и погнал следом. Сблизившись, попытались зацепить малого бампером, но он все вилял в сторону, снова и снова скрывался в темноте.

Грузовик разворачивался и гнал следом. Так продолжалось долго. В свете фар парнишка метался, как заяц, выписывая немыслимые зигзаги. Худой и длинноногий, он бегал очень быстро. И, пожалуй, мог бы уйти, но не судьба. Вакс, распахнул дверцу и стал на ходу стрелять с подножки грузовика. Наконец, срезал убегавшего двумя прицельными выстрелами из ружья. В то время, когда продолжалась погоня, второй друг, которому картечью зацепило ноги, уполз далеко в степь.

В этой компании самыми трезвыми оказались Вакс и Тайм. Остальные – пьяней вина, совсем ни хрена не соображали. Геолога нашли по кровавому следу и забили прикладами. Тогда Вакс и воспользовался моментом, чтобы отспорить «уазик». Он сказал, что ехать дальше всем вместе на одном Урале – это глупо. Если не разбиться на группы, не рассыпаться по степи, они станут легкой добычей для ментов или солдат. Таймураз тоже был пьяный, но сообразил, куда клонит ушлый Вакс.

Они погрузили в легковушку кое-что из трофеев, Вакс сел за руль, а Жора Богат, лучший друг Вакса по зоне, на заднее сидение. Через пару минут костер и горящие фары грузовика потерялись в беспросветной темноте. Поразмыслив, Тайм понял, как прозорлив был Вакс: гонять по степи на грузовике, переезжая от поселка к поселку, значит, ехать навстречу собственной смерти. Рано или поздно встретишься с пулей. Самое время залечь на дно: холода не за горами, до весны они могут пожить в Казахстане, в спокойном месте, где их никто не знает и не тронет, а уж весной…

Таймураз не довел мысль до конца.

…Он увидел, как Вакс поднял ружье, чтобы садануть свою жертву прикладом по голове, прикончить одним ударом. Но человек, лежавший на земле, неожиданно перевернулся с бока на спину, распахнул халат. Тайм увидел в его руку пистолет, ствол был направлен на Вакса. Таймураз хотел крикнуть, предупредить друга о смертельной опасности. Но пуля уже попала в цель, под нижнюю челюсть. Вакс, выронив ружье, успел посмотреть на Таймураза. Это были глаза покойника, пустые и безжизненные, похожие на две темные пуговицы.

В ту же секунду Зубов, сунул руку под куртку и пальнул в Богата. Здоровяк ругнулся, выронил ствол и опустился на колени. В своем козьем полушубке он был похож на разъевшегося барана. Зубов, сделав два шага вперед, выстрелил ему в голову.

Таймураз, парализованный страхом, упал на землю, закрыл голову руками, будто это могло спасти его от пули. Суханов подошел к нему, пнул ногой в спину, обыскал карманы. Бросил на землю нож и немного денег, завернутых в носовой платок. Приказал подняться, сунул в руки Таймураза заступ и коротко бросил:

– Выроешь могилу.

– Глубокую? – спросил Тайм. Хотелось, чтобы ответ оказался утвердительным, тогда Тайм проживет подольше. Пока он копает яму, его не грохнут. – Я могу очень глубокую вырыть. Я по этой части…

– Особо не старайся, – ответил Суханов, стряхивая с халата пыль. – И неглубокая сойдет.

Таймураз всхлипнул, поплевал на ладони и принялся за работу. Почва легкая, песчаная, как ни филонь, получается быстро. Тайм, делая вид, что вытирает пот, косился то на чужаков, то на ружье, лежавшее в пяти шагах от него. Один из русских обследовал мотор «уазика», потом, удовлетворенный результатом, стал выбрасывать из машины тюки с барахлом. Другой распряг лошака, видно, больного, хромавшего. Потом, двинув ему под зад башмаком, пустили в степь. Таймураз старался не смотреть на мертвого друга, уткнувшегося лицом в песок, но Вакс притягивал взгляд. Пуля вышла из головы, вырвав здоровенный кусок затылочной кости, пиджак Вакса был до пояса залит кровищей. Богат выглядел не лучше, он лежал лицом к Таймуразу, словно наблюдая за приятелем широко открытыми глазами, и глотал воздух ртом.

Ковыряясь в земле, Тайм взвешивал свои шансы. Если рвануть к ружью, подхватить его и попробовать… Курки взведены, остается навести ствол на того парня в халате и срезать его первым выстрелом. Сколько времени потребуется? Таймураз неплохо стреляет, а из ружья с расстояния десяти метров и слепой не промахнется. Но что случится дальше? Кто окажется проворней? Тот человек в запыленной куртке военного образца или Тайм? Противник вооружен пистолетом, ему надо достать ствол, взять цель на мушку. Все преимущества у стрелка, вооруженного ружьем – тут и думать нечего. Но, как ни крути, до ружья надо еще добежать. А как управляется с пистолетом тот мужик, – ясно. Ему потребовалось две секунды, чтобы вытащить из-под куртки ствол и произвести выстрел в Богата, который уже держал в руке пистолет и, по идее, был готов к таким неожиданностям.

* * * *

Поразмыслив, Таймураз решил, что идея насчет ружья неудачная. И не стоит тратить последние минуты на пустые мечты. Он копал яму и вспоминал, что хорошего и плохо случалось в его жизни. Плохого было больше: шесть лет колонии, короткий перерыв и еще три года, а потом пятерочка, из которой Тайм отсидел только два года, начались беспорядки, и зэки, перебив охрану, разбежались. Но о годах за решеткой лучше не думать. Еще жалко, что внебрачный ребенок так некстати случился. Ни к чему этот мальчик, ведь Тайм не увидит, как он вырастит. Даже имя сына вспоминается с трудом. Но и хорошее было. Три последние недели он погудел на славу: имел женщин, которых хотел иметь, пил в три горла и брал все, что плохо лежало. Но вот светлая полоса кончилась, а вместе с ней и жизнь. Таймураз копает могилу, в которую сам и ляжет.

Он бросил заступ, вылез из ямы и, ухватив Богата за ноги, дотащил до края, свалил тело вниз. Потом взялся за Вакса. Погибший кент хранил деньги в правом сапоге. Там они и лежат, завернутые в марлю. Но на том свете, надо думать, не требуют бросить денег на общак. Там эти бумажки без надобности. Таймураз ногой спихнул Вакса в могилу, одернул пиджак и попросил воды. Суханов, распахнув халат, отстегнул от ремня фляжку в брезентовом чехле, бросил ее пленнику. Таймураз сделал несколько жадных глотков, вытер губы и посмотрел на солнце, зацепившееся краем за дальние холмы.

– Разгружай машину, – скомандовал Зубов. – И не тяни резину, мы спешим.

Тайм, обрадованный новой отсрочкой, выбросил из «уазика» пару мешков с манатками. Осторожно поставил на землю тяжеленную коробку с фарфоровым сервизом на шесть персон, сбросил четыре шерстяных одеяла, спустил вниз каминные часы, завернутые в простыню. Скупщик скота, когда не хватило денег, чтобы рассчитаться за баранов, предложил эту вещицу, говорил, что привез часы из Чикмента, и стоят они неслыханных, просто-таки непомерных денег. Когда Тайм прикинул, сколько удовольствий можно получить, сбыв эту редкостную вещь, на глаза навернулись слезы. Закончив работу, он с тоской посмотрел на вещи, сваленные рядом с открытой могилой, и горестно вздохнул.

Краем глаза он видел, как Суханов достал из-за пояса пистолет, сделал шаг вперед и глянул на Зубова, присевшего на узел с барахлом. Тот отрицательно помотал головой, поднялся и тронул Тайма за плечо.

– Ты тачку водишь? – спросил Зубов.

Таймураз молча кивнул.

– Эти места хорошо знаешь?

– Более или менее.

Пленник подумал, что окружающий мир для чужаков все равно что темный лес или пустыня. Отставь их тут без воды дня и машины на два-три дна, и шабаш, поминай как звали, – пропадут без следа, даже костей не найдешь. А он читает степь как раскрытую книгу, у него здесь родной дом.

– Тогда садись за руль, – приказал Зубов. – Поглядим, что ты за водила. Если через полтора часа доставишь нас в райцентр, то есть тамошнюю в больницу… Как знать, может быть, ты еще долго проживешь. И даже заработаешь.

Когда зазвонил телефон, Девяткин уже успел пройтись по спине полотенцем и накинул халат из синтетического шелка, разукрашенный мелкими драконами, похожими на крокодильчиков из мультфильма. Стакан с ромом и ананасовым соком, стоявший на бортике ванной, так и остался недопитым. Девяткин прошлепал босыми ногами в комнату и поднес к уху трубку мобильника. Голос оказался незнакомым, а тон человека не слишком дружелюбным.

– Юрий Иванович? – мужчина говорил низким простуженным голосом. – Или я ошибся? Ах, вот как… Тогда очень хорошо. За последние двое суток вы мне звонили семь раз. Оставили несколько сообщений и этот номер телефона.

Девяткин, разомлевший в теплой ванной, не сразу сообразил, кому именно он так настойчиво названивал и какие сообщения оставлял. А, вспомнив, упал в кресло и, врубив лампу, забросил на стол голые ноги, чтобы не держать их на сквозняке.

– Значит, это вы Гаврилов? Николай Павлович? Очень рад.

Чувство Девяткина было искренним. Телефон сыщика, который два года назад занимался делом выпавшей из окна дочери летчика Зубова, отыскался без труда, но на другом конце провода слышались только длинные гудки. Девяткин точно знал: Гаврилов жив, но за последние пару лет в его судьбе случились перемены. Он трижды менял место работы, переходил из одного частного агентства в другое, весной уволился с последнего места работы. Но встретиться с Гавриловым не так уж просто, особенно если встречу хочет назначить кадровый мент. Сыщик иногда уезжает из города или скрывается неизвестно где, может не ночевать дома неделями.

По непроверенным данным, он не связан ни с одним из детективных агентств, работает на свой карман, выполняя частные заказы прежних клиентов. В основном мелкие поручения супругов, желающих проверить свою вторую половину на устойчивость к обольщению. Чаще просто сидит без дела, с женой он в разводе, но время от времени встречается с одной очень симпатичной дамочкой, танцовщицей из ночного ресторана «Муза».

– Как я понял из вашего сообщения, у вас срочное дело? – сказал Гаврилов. – Не слишком сложное, но денежное. Правильно?

– Совершенно верно, – Девяткин снова вспомнил про деньги, что принес в клюве Рувинский и про себя назвал адвоката умником. – Уверен, что вы заинтересуетесь. Тем более что дело не самое трудное. Для сыщика вашей квалификации просто пара пустяков, а плачу я… Ну, скажем, от пятисот баксов и выше. Размер гонорара зависит…

– Понимаю, – перебил Гаврилов. – Кто именно меня рекомендовал?

– Предпочел бы промолчать. Это деловой человек, которому вы в свое время оказали добрую услугу. Бизнесмен, как и я. Он о вас очень хорошо отзываются. Я заочно поверил, что вы порядочный человек, которому можно довериться.

– Только этого не надо, – вздохнул Гаврилов. – Порядочный человек… Давно ли в этом паршивом городе вы встречали порядочного человека? А все заочные аттестации – пустое фуфло. Если дело срочное, можете сегодня, скажем, часиков в одиннадцать вечера, подгребать в «Сферу». Это кабак с приличной музыкой, там непризнанные музыканты исполняют джаз-рок и соул. Я там останусь где-то до половины первого.

Принимая решение, Девяткин пошевелил пальцами ног и вслушался в звук дождевых капель, барабанивших по жестяному подоконнику. Он подумал, что успеет высушить голову феном, одеться и допьет ром. Если взять такси, он приедет на место даже раньше назначенного времени.

– Я подскочу, – сказал он.

– Спросите у мэтра, как меня найти.

Карим, заняв позицию в глубине больничного двора, терпеливо дожидался, когда солдаты закончат грузить в машины свое барахло, оружие, палатки и коробки с консервами и хлебом. От передвижного дизельного генератора подали ток на прожектор, осветивший двор и распахнутые ворота, объявили построение личного состава. Кто-то из младших офицеров обошел строй солдат, отдал рапорт майору.

Тот говорил недолго, сказал, что обстановка изменилась, поступил приказ выдвинуться на юго-запад, где, по оперативной информации, замечены подозрительные передвижения неустановленного автотранспорта. Поставлена задача блокировать район и, если будет команда, вступить в боевое столкновение с бандитами, бежавшими из мест заключения. Преступники вооружены и окажут ожесточенное сопротивление, бойцы должны быть готовы к любым неожиданностям. Раздалась короткая команда «по машинам». Прожектор погас, заработали движки «Уралов».

Дальше Карим не смотрел, выплюнул окурок и побрел к больничному корпусу. В темноте светилась пара окон, это в прозекторской дежурная сестра, бравшая сверхурочную работу, что-то писала, склонившись над столом. Сейчас в больнице нет никого из начальства. Только глуховатый завхоз, он же местный плотник, он же истопник. Мужик живет при больнице, потому что своего дома у него нет. Плюс та самая сестра и вечно пьяный вахтер. Теперь, когда солдаты расселись в грузовики, Кариму никто не помешает, он здесь главный.

Жаль, что симпатичные женщины в больницу почти не попадают. Здешние узбечки все как на подбор косорылые, к двадцати двум годам нет половины зубов. Говорят, в здешней воде не хватает каких-то химических элементов или минералов с мудреными названиями. Вот зубы и валятся. Каждому хочется пощупать русскую бабу, только русских почти не осталось, те, что не уехали, – старухи или инвалиды.

Свет в коридоре еще горел, возле кладовой, откуда Карим забрал башмаки Пановой, он столкнулся с медсестрой, которая вылезла из прозекторской. Та поздоровалась, хотела что-то спросить, но Каририм отмахнулся, как от назойливой мухи, мол, не до тебя, гуляй. Вошел в девятую палату, оставив дверь приоткрытой. Панова лежала, отвернувшись к стене и подобрав к животу ноги, услышав шаги, повернула голову.

– Не спишь? – шепотом спросил Карим и поставил ботинки на пол, а войлочные тапочки задвинул под кровать. – Вот мимо проходил. Дай, думаю, загляну и ботинки тебе принесу. Посмотрю, не поднялась ли температура. Я сегодня дежурю.

Он прижал горячие пальцы ко лбу Пановой и улыбнулся.

– Кажется, с тобой все в порядке. Можно, я немного посижу рядом?

– Конечно, – Панова перевернулась на спину. – Это хорошо, что ты пришел. Слабость, а заснуть не могу.

– Это потому что воздуха не хватает. И дышится тут тяжело. Надо бы на двор выйти, прогуляться. Ноги размять. Тогда и сон придет.

– А не заругают? – спросила Панова.

– Некому ругать. Ночью я тут за главного.

Лена была слишком слаба, чтобы идти куда-то и разминать ноги, но в эту минуту показалось, что в жизни нет ничего слаще глотка чистого степного воздуха, от которого, как от хмельного зелья, чуть закружится голова, а тело наполнится силами. Карим тепло улыбнулся, радуясь, что девчонку не пришлось долго уламывать. Едва поманил, а она уже согласна. Присев на край стула, он вытащил из кармана застиранной платочек, который спер из соседней палаты еще утром, протянул его Лене.

– Прикрой голову. Ну, чтобы бинты не пачкались. Тут с перевязочным материалом проблемы. Ветер как раз стих. И дышится так легко, будто не осень, а весна пришла. И цветет миндаль. Я просто пьянею от этого запаха.

– Ничего, что я в этой, – Панова задумалась, подыскивая подходящее слово для тех лохмотьев, что на ней надеты: укороченных мужских подштанников и курточки без воротника. Но подходящего определения не нашлось. – Ничего, что я в таком виде?

– А кто нас увидит?

На второй койке заворочалась баба с опухолью на шее. Во сне сбывались все мечты, которым не дано осуществиться наяву: из Бухары приехал доктор. Он пригласил Харитонову в свой кабинет, надел белый халат, вежливо поинтересовался самочувствием. И сказал, что анализы у нее хорошие, даже очень хорошие. Настолько хорошие, хоть на выставку отправляй. А опухоль на шее – это так… Пустяк и ерунда, с такими удивительными анализами она и без операции быстро рассосется. Он назначает пациентке специальные пилюли и отпускает домой. Женщина плакала от счастья и целовала врачу руки.

Панова села на кровати, повязала на голову старушечий платок. Сунула ноги в ботинки, когда она завязывал шнурки, Карим заглянул в вырез майки и неожиданно испытал желание. Девчонка и вправду хороша. Только эти непотребные обноски, что выдали в больнице, они портили все дело. Чего доброго дядя Гоша передумает отдавать такие деньги, скажет, что эта замарашка и пяти сомов не стоит. А парни его поддержат, начнется базар, а то и драка… Задребезжали оконные стекла, это грузовики с солдатами выезжали с больничного двора.

– Ты вот что, – сказал Карим. – Ты подожди. Я пойду проверю, может, твои вещи не увезли на дезинфекцию. Может, они еще здесь.

Он быстро вышел и вернулся через четверть часа. За это время успел слетать в свою хижину, отвести обратно в палату больную девчонку и разыскать в кладовке вещи Пановой. Карим запыхался от беготни, но остался доволен собой. Он положил на стул пиджак и джинсы, по которым наспех прошелся щеткой.

– Вот твои вещи, нашлись, – он нетерпеливо посмотрел на циферблат наручных часов. – Собирайся. Да и пойдем что ли…

Играя в деликатность, вышел в коридор, дожидаясь, когда Лена переоденется.

Степь быстро убегала по под колеса «уазика». Зубов, сидевший рядом с водителем, светил фонарем на карту и молча качал головой, удивляясь, как Таймуразу удается ориентироваться в пустынной местности и не сбиться с маршрута. Если верить системе глобального ориентирования и военной карте, они едут точно к цели почти по прямой. Машину трясло, Суханов на заднем сидении шепотом матерился или, наливаясь злостью и темными подозрениями, что-то ворчал себе под нос. И держал пистолет на боевом взводе: если этот ублюдок завезет их не туда, попытается угробить машину, заехав в овраг, и смыться, то умрет первым.

Он ткнул Тайма кулаком в плечо:

– Слышь, а настоящей дороги тут нет? Хоть грунтовки?

– С этой стороны нету, – покачал головой Таймураз. – Только степь. Потому что в эту сторону никто не ездит. Вот с востока в город ведет одна дорога. И все.

Где-то в стороне у самого горизонта прошла колонна грузовиков и брезентовыми тентами, хорошо различимая в свете фар. Следом тащилась полевая кухня, дизельная станция и еще один грузовик, гражданский фургон, похожий на милицейский «воронок».

– А это что за процессия? – спросил Зубов. – Вроде солдаты.

– Точно солдаты, – подтвердил Тайм. – Ищут… Тех, кто ушел из тюрем, когда во время революции оттуда выпустили народ.

– Народ – это в смысле бандитов вроде тебя? – уточнил Суханов.

– Народ – это народ, – с достоинством ответил Тайм. Во время последней отсидки он прочитал много газет, сумел залатать бреши в образовании и даже сформировал собственные политическую позицию. – Если народ освободил из тюрьмы, значит, так надо. Что-то вроде амнистии. Все по закону.

– Заткнись, – приказал Суханов. – И не отвлекайся.

Суханов не верил Тайму, не верил в удачу предприятия и замолчал, только когда на горизонте показались тусклые огоньки.

– Это и есть город? – спросил он. – Что-то не похоже.

– Ну, для вас город – это одно: дома, магазины. Еще там кино крутят на большом экране, – ответил Тайм. – И лярвы на улицах стоят и задами крутят. А для нас город совсем другое. Если клуб есть или заправка, где можно солярки в бак залить, – это уже город.

Сам Таймураз бывал в больших городах всего несколько раз в жизни, и почти каждый раз случалась беда. Однажды в России, в городе Краснодаре менты задержали его за грабеж, и он отбомбил весь срок в колонии под Интой. Второй раз его повязали на базаре в Ташкенте, когда он вытянул бумажник из кармана какого-то прилично одетого мужчины в шляпе, по виду торговца или даже начальника с железной дороги. Но сработал неудачно, поднялся крик, кошелек пришлось сбросить, а того типа ткнуть ножом, чтобы не орал, как голодный ишак. Из его милиции выкупил один авторитетный вор с большими связями, а на Таймуразе повис большой долг проценты, которые все капали и капали. Едва откупился.

Во время третьего визита в город на оживленной улице его сбил автомобиль, заехавший на тротуар. Тайм провалялся в больнице месяц, едва не отдал концы от голода и сбежал оттуда на костылях в одном исподнем. Едва живой вернулся к сожительнице в Нукус, еще месяц отлеживался и зализывал раны.

* * * *

Проехали по улице, узкой и темной, видны лишь саманные заборами и ни одного огонька. Свернули на другую улицу, такую же темную, едва не раздавили курицу, заметавшуюся в свете фар, проскочили нужный поворот, Таймураз подал машину задним ходом, вывернул баранку и погнал дальше в темноту. Но перед самым капотом «уазика» неизвестно откуда появилась встречная машина. «Копейка» с красным кузовом, изъеденным пятнами ржавчины, двигались по узкой улочке с выключенными фарами и габаритными огнями.

Когда Тайм ударил по тормозам, было поздно, «уазик» ткнулся в передок «Жигулей». Удар оказался не слишком сильным, Зубов успел упереться ногами в пол, а рукой ухватился за скобу над дверцей.

– Ты что специально? – зашипел Суханов и влепил водиле кулаком по спине.

– Вот уж не думал, что в этой дыре, где и машин-то нет, случаются подставы, – сказал Зубов и тронул Тайма за плечо. – Выходи, понадобится переводчик. Скажи им, чтобы освобождали дорогу. Мигом. Пусть съезжают в канаву. Иначе мы тут не разъедимся.

Из «Жигуля» выскочили два узбека, тот что поздоровее и помоложе в тренировочном костюме и меховой шапке с опущенными ушами, склонившись, стал осматривать повреждения. Другой мужик, с седой бородой клинышком, одетый в стеганную национальную куртку и тюбетейку стал выкрикивать короткие ругательства и размахивать руками. «Уазик» почти не пострадал, а вот у «жигуля» разлетелась левая фара, погнулась решетка радиатора, виднелась вмятина на капоте, а бампер отвалился.

Зубов выбрался из машины вслед за Таймом, уже вступившим в перепалку с местными автолюбителями. Здоровяк в шапке напирал на Тайма, толкая его животом, теснил к канаве, что-то выкрикивая по-узбекски. Его попутчик только охал и хлопал себя ладонями по ляжкам. Тайм пробовал вставить слово, но его не слушали.

– Эй, ты, шапка, я к тебе обращаюсь, – крикнул Зубов. – Убери свой тарантас с дороги.

– Они не понимают по-русски, – обернулся Тайм. – Они говорят, что мы должны заплатить за разбитую фару. И за все остальное. Это мы неслись, как на пожар. В населенном пункте нельзя ездить так быстро.

– Скажи ему, чтобы заткнулся, – прокричал Зубов. – И убирался с дороги. И еще скажи, что это не населенный пункт, а нужник.

– Я не буду этого переводить, – Тайм поджал губы. – Они говорят: если не заплатим, они народ соберут. Машину растащат на запчасти. А нам головы поотрывают. Говорят, чтобы немедленно заплатили. Если не хотим платить, они заберут в счет долга «уазик». Нам лучше дать денег, если есть…

– Переведи: хрен им на рыло, а не «уазик» – заорал Зубов. – Ни копейки не получат, скоты. Сами виноваты. Пусть убираются с дороги.

– Я не буду переводить, – Тайм пятился к канаве.

– Тогда я сам скажу…

Зубов наскочил на здоровяка, что-то выкрикнул ему в лицо. Человек в шапке сграбастал противника за лацканы куртки, неожиданно провел заднюю подножку, повалив Зубова на капот «Жигулей». Сдавил шею железной хваткой и, брызгая слюной, проорал в лицо по-русски.

– Я не понимаю твой поганый язык. Говори по-узбекски, собака грязная.

– А это ты понимаешь?

Суханов появился из темноты, прыгнул на мужика, толкнул его пятерней в лицо. Узбек ослабил хватку, бросил Зубова. И в следующую секунду получил справа кулаком по уху, шапка слетела с головы и исчезла в темноте канавы. Суханов, держа пистолет в левой руке, ткнул узбека стволом в нос с такой силой, что разорвал ноздрю, из раны брызнула кровь, но это только распалило Суханова. Он, вложившись в удар, снова съездил противнику в уху, когда тот согнулся пополам, ударил его коленом в голову. Мужик схватился ладонями за лицо, сел на землю.

– Ты старый козел, – Суханов направил ствол на бородатого. – Ты тоже по-русски не понимаешь.

– Понимай, как же… Понимай. Моя твоя…

– Тогда, садись за руль колымаги и съезжай, к едрени матери в канаву. А то моя твоя немного убивать будет. Немного стрелять.

Через полминуты дорога оказалась свободной, Тайм выжал сцепление и газ, рванул с места, покачал головой.

– В городе нельзя больше оставаться, – сказал он. – Этот толстый тут всю масть держит. Он, как бы это сказать, в авторитете… Его слушают, если он соберет народ, нам точно головы открутят.

– Да пошел он со своим народом, – процедил Зубов. – Сколько времени потеряли из-за этого долболоба.

* * * *

Держа Панову за руку, Карим провел ее через длинный коридор. На ходу посоветовал:

– Не смотри налево.

Там на гладильной доске второй день лежал труп пятнадцатилетнего подростка, который вырастил в своем сарае какие-то особые дурные грибы, съел весь урожай. Двое суток бредил, а третьи завернул ласты. Отец парня, такой же наркоман, как и сын, наотрез отказывается забирать труп из больницы, мол, нет денег его хоронить.

На дворе пахло не цветущим миндалем, нечистотами из близкого сортира. Городок спал, люди ложились рано, потому что свет давали не везде, а если и давали, то берегли как воду. Из степи дул холодный ветер, дышалось тяжело, на зубах скрипел песок.

Темное пространство освещал яркий месяц и еще возле главных ворот ветер раскачивал фонарь на высоком столбе. В душу Лены закралось первое беспокойство и тревога. Она остановилась, перевела дух. Карим вытащил сигареты, Лена прикурила от его зажигалки, заметив, что пальцы санитара подрагивают. Огонек высветил напряженное лицо Карима. Лена затянулась дымом, табак паршивый, но голова сладко закружилась. Она бросила сигарету, чувствуя, что ноги становятся ватными. Теперь в темноте виднелось светящееся окошко, заклеенное газетами, и домик с плоской крышей, слева и справа саманный забор. Карим все тянул ее за руку к дому. Зашли на порог, Карим толкнул дверь, потянув Лену за собой.

– Сейчас посидим, чаю выпьем, – повторял он, как заклинание. – Зеленый чай любишь? Вкусный…

Пановой уже не хотелось ни прогулок при луне, ни свежего воздуха, ни зеленого чая. Она хотела вернуться назад, в душную палату, лечь на койку и, отвернувшись к стене, задремать, но не чувствовала в себе сил к сопротивлению. Голова кружилась, а ноги сделались тяжелыми. Карим подтолкнул Панову в спину, пропуская вперед, переступил порог и повернул ключ в замке.

На письменном столе, стоявшим между двух лежаков, не было ни чайника, ни стаканов, только банка с окурками, колода карт и пистолет ТТ. Два плохо одетых парня, при виде женщины встали с койки. Еще один мужик, в майке без рукавов остался сидеть на другой кровати. Лузгая семечки и сплевывая шелушу на пол, он склонил голову на бок, прищурил глаз, разглядывая застывшую на пороге комнаты девушку. Кажется, все ждали он этого человека какого-то жеста или слова. И дядя Гоша сказал:

– А-а-а, землячка пришла… Проходи, присаживайся.

Лена хотела ответить, что чувствует себя плохо, ей надо вернуться, от слабости она едва на ногах держится. Но от сладковатого дыма канабиса в горле запершило, а все слова куда-то пропали, будто растерялись дорогой. Карим подтолкнул ее к кровати, дядя Гоша схватил за руку, заставив сесть рядом. Парни уселись напротив и, раскрыв рты, наблюдали за ней жадными глазами, будто никогда не видели женщин.

– Ты пиджак-то расстегни, тут у нас жарко. У нас тут все по-простому.

Дядя Гоша проворно, стащил с Пановой пиджак. Положил на плечо руку, провел ладонью по спине.

– Мне сказали, что ты из Куляба, – он придвинулся ближе, дыхнул свежим перегаром. – Значит, мы вроде как земляки.

– Я из Москвы… Приехала…

Лена заговорила хриплым шепотом, она догадалась, что случится дальше. С ненавистью посмотрела в глаза Карима, ерзавшего на противоположной койке. Надо постараться встать и уйти, но тяжелая рука дяди Гоши, лежавшая на плечах, не давала подняться.

– Ух, как далеко ты забралась, – то ли удивился, то ли обрадовался дядя Гоша. – Ну, я в столице тоже бывал. Ну, давай познакомимся что ли. А то сидим, как неродные.

Дядя Гоша крепче сжал плечо Лены, стал валить ее на кровать. Панова ухватилась за край стола. Парни переглядывались и перемигивались.

– Если вы меня хоть пальцем тронете, я обращусь в милицию. Я вас…

Лена хотела что-то добавить, но при упоминании милиции парни заржали, будто она сказала что-то очень прикольное. А Карим, отсмеявшись, подался вперед, заглянул ей в глаза.

– Жалуйся, – сказал он. – Только знай, что мой старший брат заместитель начальника городской милиции. Если только пикнешь, заткну тебя в палату для психов. Будешь там торчать, пока не вперед ногами не вынесут.

– Да уж, – кивнул дядя Гоша. – Ты, землячка, тут особо не выделывайся… Ты сама в гости пришла. Это понимать надо. А восточное гостеприимство это…

Он не закончил мысль, резко дернул Панову за шею, повалил на лежак. Задрал майку и приказал парням, чтобы те помогли спустить с женщины джинсы. Через две минуты Панова видела только морду дяди Гоши, от натуги покрывшуюся пятнами румянца. Пот блестел на его щеках, на носу висела мутная капля. Дядя Гоша дышал тяжело, будто на лесоповале бревна ворочал. В легких что-то свистело и шипело, глаза блестели, изо рта торчали стальные зубы. Позвякивали пружины матраса.

Панова закрыла глаза от омерзения, она пыталась высвободить руку, чтобы ударить эту сволочь в морду, но на плечи кто-то навалился, намертво прижав ее к топчану. Кто-то держал ее за ноги, Лена вертелась, стараясь освободиться, но дыхания не хватало, а силы кончились слишком быстро. Каким-то чудом она все же освободила правую руку, попыталась ударить дядю Гошу кулаком или расцарапать его морду. Но ствол пистолета ткнулся ей в губы. Она увидела Карима, стоявшего над койкой.

– Не дергайся, сука, – прошипел санитар. – Лучше не шевелись… Может быть, живой отпустим.

Глава шестая

«Уазик» остановился возле одноэтажной постройки. Тишина, как на кладбище, даже собачьего лая не слышно. Ворота, сваренные из листов жести, заперты, пудовый замок обмотан ржавой цепью. Больные уже спят, потому что время позднее, неурочных визитеров здесь никто не ждет. Только в ближнем окне горел свет, через решетку и запыленное стекло виден человек в камуфляжной куртке, лежавший на письменном столе посередине комнаты, точно под лампочкой. Подложив под голову стопку газет и прикрыв ноги коротким одеялом, он заливисто храпел.

Зубов, сообразив, что на столе спит охранник или вахтер, постучал в дверь кулаком. Но мужик только перевернулся на спину, закрывая лицо от света. Зубов постучал настойчивее, носком тяжелого башмака. Охранник разлепил веки, сладко зевнул, доплелся до окна, прижался щекой к стеклу, стараясь разглядеть, что происходит на улице. Суханов, подскочив к окну, развернул крупную купюру и показал пальцем на дверь.

Через минуту вся компания оказалась в помещении. Зубов вел переговоры с вахтером, то ли тупым по жизни, то ли плохо понимавшим чужой язык. Суханов и Тайм стояли у входной двери, дожидаясь, когда узбек проблеет что-то вразумительное.

– Журнал регистрации у вас есть? – второй раз спросил Зубов. – Ну, тетрадка такая, куда записывают имена поступивших больных.

– Тетрадка? – взгляд вахтера блуждал по темным углам. – Чего такое?

Суханов потеряв терпение первым, он подтолкнул вперед Тайма и сказал:

– Переведи этому хрену собачьему, охраннику этому, что нам нужна больная по фамилии Панова. Русская женщина. Поступила сюда два дня назад.

Тайм что-то сказал по-узбекски. Охранник отрицательно помотал головой.

– Он говорит, что русских женщин к ним не привозили уже полгода. Врет, конечно. Тут только одна больница на всю округу.

– Тогда пусть отдает деньги.

Охранник, уже спрятавший рублевую купюру в подштанники, все понял без перевода. На этой работе ему никогда не перепадали чаевые, а таких денег он в руках не держал с прошлого года, когда продал соседу двух баранов. Закладывать санитара Карима не хотелось, этот парень конченый псих, он запросто может порезать или избить до беспамятства, но расставаться с деньгами – это хуже тяжелых кулаков, это выше человеческих сил. Охранник распахнул дверь в темный коридор, махнул рукой и сказал по-русски почти без акцента:

– Пойдете прямо, потом повернете. И снова повернете. Девятая палата. Если кто спросит, я вам ничего не говорил про эту женщину. И вообще вас в глаза не видел. Потому что хочу дожить до свадьбы старшего сына.

Через минуту Зубов толкнул дверь девятой палаты, нашарив на стене выключатель, врубил верхний свет. Постель справа пуста, на матрасе валяется скомканная фланелевая курточка с оторванным воротом, возле стула войлочные тапочки. На другой кровати, отвернувшись к стене, спит женщина с пегими волосами. Суханов вошел следом, оценив обстановку, тронул женщину за плечо. Харитонова застонала, будто ее ножом пырнули. Только что в счастливом сне она целовали руки главного врача, благодарила его за чудесные таблетки и все шептала, что ей с каждым часом легче, а опухоль на шее уже не растет, наоборот, она уменьшилась в размерах, кажется, рассасывается.

Суханов задал пару вопросов, но женщина, не поняв их смысла, неожиданно соскочила с постели, упала на колени, попыталась завладеть его рукой и ткнуться в ладонь губами. Сон Харитоновой не закончился, вот он врач, вернулся из Бухары, купил там полосатый халат и сразу же наведался в девятую палату узнать о самочувствии больной. Суханов спрятал руки за спиной, а Зубов ухватил женщину за плечи и тряхнул так, что Харитонова наконец проснулась.

– Где девчонка из твоей палаты? – крикнул Зубов.

Женщина поднялась с пола, смахнула со щеки слезинку и села на койку.

– Девчонка? – зло переспросила она. – Ясно где… Наверное Карим увел. На другой стороне двора у него свой сарай. Там посмотри. Раз ты такой любопытный.

Харитонова улеглась на кровать, отвернулась к стене, переживая горькое разочарование: человек в полосатом халате вовсе не врач, а какой-то проходимец. И нечего было перед ним на коленях ползать.

На темном больничном дворе гулял ветер, от которого слезились глаза. Только яркий месяц освещал голую вытоптанную землю, колючие кусты барбариса и какие-то постройки, похожие на кошары для овец. Где-то вдалеке едва светилось окошко, залепленное бумагой. Зубов, сердцем чувствуя близкую беду, побежал вперед. Суханов тормознул, ухватил за ворот пиджака Таймураза, развернул его к себе лицом и строго предупредил:

– Если попытаешься намылить лыжи, получишь пулю в спину. Не делай глупостей, тогда неплохо заработаешь.

– Я с вами, – ответил Тайм.

Зубов, присев под окном сторожки, пытался разглядеть, что происходит внутри. Едва слышались мужские голоса и смех, но слова разобрать невозможно. Окно заклеено пожелтевшими газетами, свободной оставалась узкая полоска стекла. Угол обзора слишком узкий. Вот какой-то худой мужик, весь в наколках, поднялся с топчана, влез в штаны и, затянув ремень, бросил короткую реплику. Снова смех и матерная ругань. Вот узбек в коротком белом халате расстегнул молнию на штанах, спустил трусы, и, сделав шаг вперед, пропал из поля зрения. Зубов отвернулся.

Он поднялся на ноги, вытащил пистолет, передернул затвор и шагнул к крыльцу, готовый выбросить вперед полусогнутую ногу, выломать хлипкую фанерную дверь. А дальше… Он точно не знал, что случится дальше. В эту секунду он помнил только одно: в обойме восемь патронов, на всех хватит.

– Подожди, командир, – Суханов схватил его за плечо, зашептал в ухо. – Подожди… Так только хуже сделаем. Ты не заметил? У них пушка. Они убьют девчонку раньше, чем ты пальцем пошевелишь. Пошли за мной.

Суханов, ухватив Зубова за руку, потащил его обратно к больничному бараку, к вахте.

Сев за руль, Суханов подал «уазик» назад, круто развернулся, газанул с места, свернув на узкую улочку. Разогнавшись, снова тормозил, вывернул руль налево. Зубов, сидевший сзади, видел, как свет фар метался по сторонам, выхватывая из темноты больничный забор, сложенный из саманных блоков, и узкую дорогу.

– Лучше нам убраться отсюда, – повторял Таймураз, сидевший спереди. – Как говориться по-русски: на хрена козе баян…

– Ты сам заткнешься или тебе помочь? – процедил сквозь зубы Суханов.

– Сам заткнусь, – кивнул Тайм. – Не беспокойся.

Машина, подкатив к сторожке со стороны переулка, дала задний ход и остановилась, ударившись в забор задним бампером. Слишком короткая дистанция для разгона. Суханов не заглушил мотор, он обернулся назад, глянул на Зубова и ни о чем не спросил. Положил ладонь на рукоятку переключателя передач. Теперь в свете фар видны ворота из ржавых листов железа, маленький домик, сложенный из необожженных саманных кирпичей, с плоской крышей и высокой трубой. Покосившееся крыльцо под навесом и окошко, выходящее на улицу, занавешенное каким-то тряпьем.

– Давай, Витя, – сказал Зубов.

Суханов крутанул руль в сторону хибары, нажал на педаль газа. Движок заработал на высоких оборотах, машина развернулась на одном месте, словно танк, сорвалась с места, выплюнув из-под колес землю и мелкие камушки. Через секунду передок уазика ударил в стену, точно под подоконник. Лопнули стекла, надвое разломанный оконный блок, вылетел на дорогу, на капот посыпались, разлетаясь в труху, саманные блоки. Треснуло лобовое стекло.

Тайм одной рукой вцепился в дверную скобу, другой рукой закрыл лицо. Суханов дал задний ход, и снова врубил переднюю передачу, вдавив педали в пол. Машину тряхнуло, передний бампер с силой ткнулся в стену. Со своего места Зубов видел, как обвалился навес над дверью, качнулась, как корабельная мачта, железная труба. Постояла секунду и рухнула вниз, проделав дыру в крыше. Правая фара разлетелась в мелкие осколки, но левая раздвигала пелену густой коричневой пыли. Передней стены у дома как не бывало, вместо нее гора битых блоков, сухой глины и песка. Зубов толкнул дверцу плечом, спрыгнув на землю, рванулся вперед, споткнулся обо что-то, едва не выронив пистолет, но устоял на ногах.

Карим, поднявшись с лежака, уже застегивал штаны, когда за окном послышался шум автомобильного двигателя. Санитар насторожился, спросив себя, что за машина разъезжает по городу, улицы которого пустеют уже в первых сумерках. Карим подумал: не иначе как милиция или скупщики скота. И тут последовал такой удар в стену, что оконная рама разлетелась в щепки, самодельные кирпичи превратились в пыль, а крышу повело.

Санитар успел упасть на земляной пол, закрыть голову руками и заползти под лежак. В глаза ударил свет фар, отраженный висящим на стене зеркалом. И в этом отраженном свете Карим увидел «уазик» с разбитым передком и незнакомого человека с пистолетом в руке. Раздались выстрелы. Видно, дядя Гоша успел пальнуть в ответ из своего ТТ, но, кажется, промазал. А в следующую секунду он повалился на спину, дернул ногой и больше не встал. Что происходило дальше, Карим не видел, пружинный матрас, сорвался с подпорок, грохнулся ему на спину. Санитар попытался выползти наружу, высунул голову, но что-то упало на макушку, и свет померк в глазах.

За пеленой густой пыли Зубов почти ничего не видел кроме двух темных силуэтов. Человеческие фигуры двигались, Зубов услышал сухой хлопок пистолетного выстрела. Сообразил, что стреляют в него, когда пуля уже просвистела у виска, он выстрелил в ближнюю цель и не промазал. Кинулся вперед и пропал в пыльном облаке. Суханов снова врубил задний ход, он видел, как на дорогу выбежал человек, кинулся налево, упал, снова вскочил а ноги, хотел дернуть вниз по улице. Но замешкался, ослепленный светом фары. «Уазик» снова рванулся вперед, человек не успел прыгнуть в сторону и оказался под колесами.

Суханов тормознул, когда услышал два выстрела, еще четыре и еще два. Он хотел выскочить из машины, но этого не потребовалось. Зубова уже возвращался. Спотыкаясь и щуря глаза от света, он тащил на руках Панову. Таймураз распахнул заднюю дверцу. Зубов опустил девушку на сидение и крикнул:

– Трогай, Витя.

Через пять минут машина вырвалась из лабиринта узких улиц на простор степи и потерялась в густом мраке.

* * * *

Карим очнулся, когда шум автомобильного двигателя уже не был слышен, но пыль еще не улеглась. С улицы доносились тихие голоса, говорили по-узбекски, кто-то светил фонарем на развалины вахтенной будки. Встав на карачки, Карим натолкнулся на что-то теплое и мягкое, не сразу сообразил, что уперся ладонью в грудь дяди Гоши. Открытые глаза тускло блестели, лицо залито кровью и припорошено пылью. В правой руке зажата рукоятка пистолета. Карим попробовал оторвать пальцы от оружия, разгибая их по одному, но и после смерти дядя Гоша ни в какую не хотел расставаться с любимым стволом. Карим плюнул на эту затею и пополз дальше.

Теперь хорошо видно, что на улице толпился добрый десяток местных зевак, мужчины разговаривали тихо, почти шепотом. Они молча пялились на Карима, пока кто-то, видимо, самый сообразительный, не помог парню подняться на ноги. На дороге лежали чье-то тело, прикрытое плюшевой скатертью. Карим, пошатываясь, подошел ближе, откинул тряпку, глянул на лицо Ришида, на темно-бурый нос, съехавший на сторону, и глубокую пустую глазницу зияющую на месте вытекшего правого глаза и по-звериному оскаленные зубы. В больнице Карим насмотрелся на разных жмуриков, и морды попадались такие, что непривычный человек с перепугу в обморок может грохнуться, но сейчас к горлу подкатила тошнота. Какой-то козел с седой бородой ухватил Карима под локоть, горячо зашептал в ухо:

– И еще один там лежит. Под кирпичами.

– Кто это сделал, не знаешь? – спросил другой мужчина.

Карим неопределенно пожал плечами и поплелся вверх по темному переулку. Через четверть часа он оказался возле управления внутренних дел. Поднялся на ступеньки крыльца и нажал кнопку звонка. Дежурный старшина распахнул железную дверь, хотел обложить неурочного посетителя матом, но узнал в чумазом парне родного брата майора Магомеда Буярова, начальника угрозыска, козырнул, пропустив Карима в помещение, повернул ключ в замке и сказал, что брат в своем кабинете, он сегодня за старшего. В помещении дежурной части, как всегда пусто. Только какая-то женщина с лицом залитым кровью сидела на табурете в темном углу и бубнила себе под нос.

– Он подошел сзади. Я не видела ничего. Он набросился на меня сзади. Господи…

– Насчет происшествия в больнице никто не звонил? – на всякий случай спросил Карим.

– Что за происшествие? – сержант вытянул шею.

– Так, сущий пустяк. Ничего особенного. Если не считать трех мертвяков и разрушенного дома.

Карим быстро дошагал до конца коридора, толкнул дверь и переступил порог кабинета. Старший брат, отодвинув в сторону раскрытую книгу, поднялся из-за стола и удивленно сморгнул глазами. Он не любил, когда чрезвычайные происшествия выпадают на его дежурство, еще больше не любил, когда неприятности случаются с близкими родственниками. А сегодняшним вечером происшествий через край: только что из горотдела ушел местный авторитетный животновод Эльдар Курузов, сопровождаемый родственниками и друзьями. Залетные отморозки на «уазике» разбили ему почти новые «Жигули», так раздолбали машину, что передний бампер к чертям собачим отвалился. Эльдар сделал нарушителям закона невинное замечание, мол, не гоняйте как сумасшедшие. По улицам дети ходят, хоть их пожалейте… Но нет. Эти подонки ограбили заслуженного человека, сняли с головы меховую шапку, а затем приставили ствол к виску и жестоко избили.

Веры Курузову мало. Он всегда сам нарывается на мордобой и брешит, как паршивый пес. Но послать подальше животновода, а заодно его родственников и друзей, похожих на тупых баранов, нет никакой возможности. Этот тип из влиятельного тейпа, по здешним меркам большой человек. С ним надо дружить, а не ругаться.

– Ну, рассказывай…

Магомед терпеливо выслушал младшего брата, своей рукой исписал два листка протокола и распорядился по рации, чтобы патрульная машина выехала к больнице, где только что произошло зверское убийство двух местных парней и одного приезжего, некоего Гоши из Куляба. И еще добавил, что через полчаса сам приедет к месту происшествия. Подумал минуту, снова врубил рацию и выдал описание преступников, составленное со слов животновода Курузова и младшего брата: двое русских, один узбек, с ними девка лет двадцати с небольшим. Бандиты, видимо, угнали машину, принадлежащую буровикам из газовой компании, а самих геологов, надо думать, кончили где-то в степи. Ясно, трупов не найдешь, но убийц задержать можно. Буяров свяжется с военными, да милиционеры, хоть их в городе негусто, точнее, по пальцам считать, должны сделать все, что в их силах.

Магомед отдал подчиненным последнее распоряжение:

– Брать этих отморозков лучше мертвыми, чем живыми. Если заметите серый «уазик» с синей полосой на кузове, надписью «буровая» и разбитым передком, открывайте огнь на поражение. Никаких там устных предупреждений и стрельбы в воздух. Валите всех на месте. Ясно?

Он дал отбой, откинулся на спинку стула и минуту, прищурив глаза, разглядывал согбенную жалкую фигуру Карима. Его морду, перепачканную грязью и кровью, волосы, запорошенные пылью, рваный халат. Карим вздыхал и елозил на табурете, словно на горячей сковороде.

– Протокол мы написали, – сказал Буяров старший. – И хрен с ним. А теперь давай начистоту. Скажи мне для начала: ты девку хоть поимел?

Карим кашлянул в кулак и промолчал.

– А фамилию у той потаскухи спросил?

– Только имя знаю – Лена.

– Лена… Знает он, твою мать. Я тебе говорил, что все эти ночные блядки плохо кончатся, – Буяров прикурил сигарету и выключил настольную лампу, глаза и так устали от света. – На свой грязный конец намотаешь заразу – это полбеды. Но могут быть и другие неприятности. Вроде тех, что сегодня случились. У девчонки оказались такие друзья, к которым лучше на расстояние пушечного выстрела не приближаться. В твою дурную башку не приходило, что рано или поздно все кончится именно этим? Стрельбой и убийством? Отвечай, паразит.

– Не-а.

– Молись, сволочь, что ты жив остался.

Карим молча кивал головой, он не осмеливался вставить слово, потому что авторитет старшего брата был для него непререкаем. Этот авторитет прочнее и выше огромного гранитного памятника, что стоит на улице Восстания в Ташкенте. Магомед – единственный человек в их роду, да что там в роду, во всем этом поганом городе, кто получил высшее образование и сам выбился в большие начальники. Мало того, идут разговоры, хотя сам брат до поры до времени об этом помалкивает, что его берут на повышение, переводят в столицу. Там он получит новые погоны, высокую должность и большую власть. До перевода остается жать всего ничего: пару недель или месяц, не дольше. Если все случится, как говорят люди, а люди врать не станут, Магомед определит младшего брата в медицинский институт без экзаменов, а затем вытянет из глубинки в столицу всех близких родственников и каждому сородичу найдет достойную работу. Только бы выгорело…

– Ты чего хочешь, чего добиваешься? – наседал Магомед. – Чтобы каждых немытый гад на меня пальцем показывал? Вон пошел брат того санитара, который полгорода перетрахал? Твои друзья, вернее, эти наркоманы Рашид и Тимур – они же просто падаль. Ладно, с тобой говорить, как вот с этим, – он постучал костяшками пальцев по столу. – Знай одно: если эти разговоры дойдут до моего начальства, если только… Тогда я тебе легкой жизни не обещаю. И легкой смерти тоже. Привяжу в кашаре к столбу, вожжами спущу с тебя шкуру. И еще до того, как перережу твою глотку, живого заставлю землю жрать. Ты меня знаешь – я так и сделаю. На глазах матери и всех родственников. Понял?

В знак согласия Карим шмыгнул носом. Брат не бросал обещания на ветер. Может быть, до смерти не забьет, но и легким испугом тут не отделаешься. Магомед поднялся на ноги, влез в рукава кителя и надел фуражку.

– А что с теми бандитами будет? – отважился на вопрос Карим.

– А ты мой разговор по рации не слышал? – вопросом ответил брат. – Вот то и будет. Найдут и пристрелят. Сиди здесь и никуда не выходи, пока я не вернусь из больницы.

Хлопнула дверь, Карим услышал удаляющиеся шаги и только тогда перевел дух.

Бывший частный сыщик Николай Павлович Гаврилов занял столик поближе к эстраде и еще до приезда Девяткина успел приговорить ужин: форель на вертеле, графинчик водки и мороженое. Снизу вверх он глянул на своего будущего клиента и протянул для пожатия вялую, как дохлая рыбка, ладонь. Приземлившись на жесткий стул, Девяткин открыл бумажник и протянул сыщику визитную карточку некоего Платона Хабонина, начальника службы охраны коммерческой фирмы «Титан – инвест». Этот человек проходил по одному уголовному делу и буквально на днях скончался в Бутырке от приступа стенокардии. Если у Гаврилова возникнут вопросы после разговора с Девяткиным, он сможет обратиться сразу на тот свет. Сыщик едва глянул на карточку и тут же забыл о ней.

Девяткин около получаса неторопливо отхлебывал пиво из литровой кружки и ждал, когда выступавший саксофонист и певичка в прозрачной ночной рубашке, заменявшей платье, закончат свои вольные импровизации на тему «Серенады солнечной долины» и можно будет перейти к делу. И заодно наблюдал за своим новым знакомым, балдевшим под джазовые ритмы. На вид сыщику лет сорок с гаком, лицо помятое и бледное, будто он неделями не вылезает из этого музыкального подвала. Одет Николай Павлович в броский пиджак песочного цвета в мелкую синюю клеточку, шелковую рубашку с отложным воротничком, разрисованную красными иероглифами, и туфли с белым лаковым верхом и серебряными пряжками. На шее короткое красное кашне, напоминающее пионерский галстук.

Тряпки куплены явно не на блошином рынке, а в дорогом магазине, но с чувством меры и вкусом у Гаврилова большие проблемы.

– Теперь можно пошептаться, – сказал сыщик, когда объявили перерыв и музыканты освободили эстраду. – По глазам вижу, что у вас есть сомнения, ну… Насчет нравственности собственной жены. Или подруги. Я угадал? Или?

– Промазали, – ответил Девяткин. – У меня нет жены и поэтому нет никаких сомнений относительно ее нравственности. А если бы жена была, не стал забивать голову такой белибердой. И тем более тратить на это деньги.

– Не буду спорить. Как я понял, у нас есть общий знакомый. А вы очень настойчиво искали встречи со мной. Так вот, вас должны были предупредить, что я занимаюсь в основном именно такими делами: любовные треугольники, четырехугольники, даже восьмиугольники. А все остальное по боку. Это верный кусок хлеба с маслом. А иногда и с икрой. Все остальное – один геморрой.

– Прежде вы брались за более серьезные вещи.

– Прежде я работал на частные детективные агентства. Мне давали задание, а я рыл носом землю. Вместо гонораров частенько обламывались зуботычины и приводы в милицию. Я поставил точку на позорном прошлом и начал с чистого листа. Больше за старое не возьмусь.

– Имя нашего общего знакомого я не хотел называть по телефону, но сейчас скажу – Леонид Зубов. Бывший летчик. Более двух лет назад его дочь Галя вывалилась с двенадцатого этажа гостиницы «Юность». То есть сама она вывалилась или ей немного помогли – вопрос. Менты не слишком старались, тогда Зубов обратился в частное сыскное агентство, он хотел выяснить обстоятельства гибели дочери. В частности имена людей, которые находились в том номере. Я полагаю, что вы добились определенных успехов, но…

– Дальше можете не рассказывать, – махнул ладонью Гаврилов. – Я не стану говорить об этом, пока не увижу свои пять сотен, о которых мы договаривались. Можете открывать лопатник, на нас никто не смотрит.

Зубов вытащил деньги и положил их на стол. Гаврилов небрежно сгреб бумажки и сунул их в карман.

– Тогда я добился того, что менты заперли меня в подвале местного отделения, – сказал он. – Промариновали там трое суток, били смертным боем каждый вечер. Так отделали, что я неделю ссал кровью, не выходил на улицу, потому что моей синей морды даже собаки пугались. И еще и месяц не мог спать только в сидячем положении, ребра были сломаны с правой и с левой стороны.

– Материалы, которые были собраны, вы передали Зубову?

– И не подумал, – помотал головой Гаврилов. – Менты ясно дали понять, что предупреждение было первым и последним. Если бы я открыл пасть и произнес хотя бы одну фамилию, ну, можно представить, что бы случилось дальше. Мой до неузнаваемости обезображенный труп, к тому же еще и обгоревший, нашли бы где-нибудь в Подмосковье. В придорожной канаве. И я до сих пор числился в ментовский картотеке, как лицо пропавшее без вести.

– Значит, Зубов ничего не знает?

– Возможно – знает, – кивнул Гаврилов. – Возможно – до сих пор не в курсе. Фирма, где я тогда ишачил, расторгла договор с этим летчиком. И еще мое начальство разослало закрытое письмо в другие московские агентства. Мы не советовали коллегам связываться с этим Зубовом. Такая вот дружеская любезность. Куда бы он не обратился, а он стучался и в другие двери, беспокоил многих людей, его везде бортанули. Никому не нужны неприятности. Он пытался поговорить со мной, но я быстро в ту пору быстро бегал. Очень быстро. И все же… У меня сложилось впечатление, что Зубов узнал все, что его интересовало. Без моей помощи.

– С чего вы так решили?

– Ну, судите сами. Он очень настойчивый человек. Он очень хотел поговорить со мной. И добился бы своего. Рано или поздно. Но неожиданно он оставил свои попытки, как говориться, отошел в сторону. В Москве много сыщиков, готовых за деньги выполнить и не такую работу. Короче, я рад, что жив остался, рад, что все это кончилось. Я сделал для себя важные выводы. Вывод первый – не связываться с мокрыми делами. Особенно если там фигурируют парни из Средней Азии. Существуют другие способы заработать. Не такие опасные. И вам дам совет: не суйтесь в эту историю. Иначе плохо кончите. То есть совсем плохо.

– Придется сунуться, раз я уже начал.

– Зачем вам это надо?

– Я вам дал свою визитку. Там написано, что я начальник службы безопасности крупной фирмы. Мой босс хочет предложить Зубову ответственную работу. Но у нас такой порядок – о своих сотрудниках мы должны знать все. У кого лечит зубы, с какой женщиной встречается на стороне, какую водку пьет и так далее. Словом, я должен разобраться, хотя бы поверхностно, в этой истории.

– Слушайте, где у кого вы брали уроки вранья? – Гаврилов усмехнулся. – Набейте морду вашему учителю и заберите назад деньги.

– А вы как человек интеллигентный и образованный, с манерами могли бы сделать вид, что поверили. Я соврал, потому что ответить на ваш вопрос не могу. Давайте начистоту. Это ведь давнее тухлое дело. Ваша информация сейчас стоит недорого. Я не знаю человека, который бы за нее и сотню дал. И зачем ей пылиться в сундуке с нафталином, пусть послужит хорошим людям. Кроме того, ваша анонимность гарантирована, кроме того, вам не придется ничего делать, – Девяткин хлебнул пива и закусил соленой рыбкой. – Мне нужны все материалы, которые вы тогда нарыли. Фамилии людей, что торчали в гостиничном номере и так далее. Я уже дал вам пять сотен и готов выделить еще столько же.

– Пять сотен вы заплатили за консультацию и умный совет: не суйтесь куда не надо. Гонорар за информацию мы еще не обговаривали.

– Совет? Многовато за несколько слов.

– Не думаю. Этот совет спасет вам жизнь. Разве ваша жизнь не стоит пяти сотен? А насчет гонорара, – Гаврилов закатил глаза к сводчатому пожелтевшему от табачного дыма потолку. – Тут надо подумать… Дело – оно вовсе не тухлое, раз им интересуются. Может быть, цена на информацию взлетела до небес. А я еще не в курсе. Давайте так: три штуки. Расчет на месте. Это нормально?

– Не зарывайтесь, – посоветовал Девяткин. – Две тысячи – это потолок. Включая те пятьсот баксов, что я уже выдал.

Гаврилов внимательно посмотрел в глаза собеседника. Что-то решил для себя и спорить не стал. Он поставил на колени кожаный портфель, открыл замок, положив на стол портативный компьютер, стал тыкать пальцами в кнопки, подключаясь к Интернету.

– Результаты расследования меня, надеюсь, не разочаруют? – спросил Девяткин. – Не хочется выбрасывать большие деньги и ничего толком не узнать.

– Я восстановил картину происшествия, ну, насколько это вообще возможно, – ответил Гаврилов, дожидаясь соединения. – Мой отчет – это примерно пять-шесть страниц машинописного текста. В нем есть все, что вы хотите знать.

– Отлично, этого я и ожидал, – Девяткин отсчитал деньги и отвернулся, когда сыщик набивал на клавиатуре пароль.

– Я научен горьким опытом, – сказал Гаврилов. – Поэтому не держу документы дома или в банковской ячейке. В электронном виде информация хранится на одном сервере. Я скачаю файл на флеш-память. И отдам флешку вам. Годится? Все без обмана. Но, как вы понимаете, это сведения, так сказать, оперативного характера. Они не имеют юридической силы. Не могут быть использованы ментами для привлечения действующих лиц этой паскудной истории к уголовной ответственности и так далее. Это просто информация к размышлению, не более того.

Через пару минут он вложил в ладонь Девяткина флеш-память и убрал компьютер в портфель.

– Еще один совет: оставайтесь еще на часик, – сказал сыщик. – Сейчас будет выступать один музыкант. Он настоящий виртуоз. Не пожалеете.

– Возможно. Но два совета за один вечер – это слишком много.

Девяткин оставил на столике деньги за пиво и рыбу и направился к выходу.

Глава седьмая

Фарад Батыров валялся на диване, слушал музыку и разглядывал рисунок ковра, висящего на противоположной стене. Из соседней комнаты слышались мужские голоса и жалобное повизгивание, будто там, за дверью ныла побитая собака. Докурив сигарету, Батыров поднялся, сделал круг по небольшой комнате, обставленной простецкой дешевой мебелью. Едва не споткнувшись о двухпудовую гирю, которой баловались охранники, он выключил магнитолу и, остановившись у кофейного столика, налил в кружку баночного пива. Голоса за дверью сделались тише, а повизгивание и стоны стихли.

Батыров приоткрыл дверь и остановился на пороге. Сквозь пелену густого табачного дыма он разглядывал человека, привязанного ремнями к жесткому деревянному креслу с высокой прямой спинкой и массивными подлокотниками. На мужчине не было одежды, если не считать носка на левой ноге. Подбородок уткнулся в грудь, кровь капала из носа на молочно белые ляжки. Рядом с креслом стояли охранник по имени Тенгиз, казах невысокого роста с квадратными плечами, раздетый до пояса. Другой охранник сидел в темном углу за конторским столом. Он медленно наматывал на руку ремень, разматывал его и снова накручивал на кисть руки.

– Вырубился, – сказал Тенгиз.

– Чего-нибудь сказал?

– Не-а, – покачал головой Тенгиз. – Все то же самое.

– Ладно… Авось, чего вспомнит.

Батыров прошел через комнату к другой двери, и дальше через коридор на открытую веранду. На ходу он снял с гвоздя и накинул на плечи полушубок, спустился вниз по ступенькам, прислушался к звукам ночи, но не услышал ничего. Это место в степи, свое убежище Батыров прозвал Саифом, по имени одной из самых удаленных звезд в созвездии Ориона.

Он отошел подальше от дома к тому месту, где поднимался пологий склон холма. Расстелил на земле полушубок, лег на него спиной и, вдыхая всей запахи выжженной солнцем полыни и ковыля, стал рассматривать темное небо, усеянное крупными звездами. Вон созвездие Дракона, чуть правее Малая Медведица. С небосклона сорвалась звезда и, прочертив прямую линию, погасла за холмом. Батыров загадал желание: чтобы скорее кончились неприятности. За первой упала вторая звезда. И третья.

К четвертой звезде все желания были уже загаданы, оставалось лежать вот так и, глядя в бездонную пустоту космоса, провожая взглядом падающие звезды.

Батыров думал о том, что за последний месяц судьба не сделала ему ни одного мало-мальски стоящего подарка. Началась темная полоса непрухи: локш за локшем валит. Сначала так называемые народные беспорядки в Андижане, когда толпы уголовников и люмпенов громили дома и магазины, убивали всех, кто становился на пути. Затем скорый отъезд в Денау, подальше от всего этого кошмара.

Уже в дороге Батыров узнал, что в его кирпичный особняк на городской окраине ворвались какие-то отморозки, перестреляли овчарок, избили охранников, сперли все, что можно вытащить, а в довершение всего подожгли дом. Ремонт обойдется в копеечку, но это так, семечки и шелуха. Черт с ней с мебелью, коврами и тем особняком, куда Батыров все равно не вернется. У него достаточно денег, чтобы построить еще десять таких домов. По большому счету, дело не в деньгах, а в собственной безопасности. Месяц назад ни один человек в городе не смел близко подойти к глухому каменному забору вокруг владений Батырова, каждый знал, кто живет за этим забором, а менты кормились с ладони хозяина. А теперь уличное быдло творит такие вещи.

Но и в Денау не было ни сна, ни покоя. Подтвердились слухи, что из мест заключения выпустили уголовный сброд, всех беспредельщиков, мокрушников и гопников, оставаться в городе долго нельзя. Легкий на подъем Батыров решил, что на время лучше исчезнуть, спрятаться в одном степном убежище, о существовании которого знает узкий круг верных ему людей. Рано или поздно власти наведут порядок, и он вернется. Но пока надо лечь на дно и выждать. Здесь есть все, что нужно: запас воды и консервов на год вперед, относительно чистый сортир, спутниковое телевидение и много оружия. При доме постоянно находятся десяток парней, живут тут всю осень и зиму, а весной их сменяют новые люди. В этой дыре его сам черт не достанет.

Однако от проблем и здесь не скроешься. Сегодня Батыров узнал от своего человека в Москве, что его порученец Олег Славин нарвался на пулю. Все случилось в баре «Али-Баба», где человеку должны были сообщить адрес съемной квартиры и передать ключи от нее. Бармена тоже грохнули. Славин привез в Москву партию дури для оптовиков, он оставил свою машину на платной стоянке, до проклятой забегаловки добирался на такси. Батырову передали, что машину с товаром сожгли на той самой стоянке. Значит, убийство не было случайным, это не пьяная ссора, не разбой. Славина ждали, и как только порученец появился, тут же прихлопнули. Кто стоит за мокрым делом – вопрос. Врагов у Батырова гораздо больше, чем друзей. Его смерти желает много сволочей, живущих на пространстве от Ташкента до Москвы. Одна версия у него есть, пожалуй, но она нуждается в проверке.

Проклятая работа. Слишком много народа гибнет при перевозке дряни в Москву. Людей Баторова убивают в столице. Их выслеживают и мочат всех, без разбора. Из тез парней, кто начинал вместе с Батыровым, в живых не осталось никого. Славина жалко, он был аккуратным исполнительным работником, и товар жалко, а за свою жизнь – страшно. У проигранного в карты и убитого водителя «Нивы» случайно нашли спутниковый телефон. Если покупают людей Фарада, а его люди стоят недешево, значит, на него объявлена большая охота.

Батыров, чувствуя холод земли через полушубок, лежал на земле и, глядя на звезды, думал, что такой ночью, когда ты один смотришь в бездонную пропасть космоса, можно запросто поверить в существование бога. Он поднялся на ноги, стряхнув пыль со штанов, подумал, что прожил жизнь атеистом и теперь поздно менять убеждения. И снова поднял голову к небу, ожидая, когда упадет звезда. Фарад забыл загадать еще одно желание: чтобы его друг и телохранитель Юра Родимин скорее добрался сюда. Сейчас он торчит в степи возле джипа, ожидая, когда из Ферганы привезут толкового механика. Оставлять машину нельзя, через сутки от нее и винтика не останется. Все растащат. Но через пару дней Родя появится, и они всю ночь будут резаться в карты. И время пойдет быстрей.

В сенях Фарад скинул полушубок, дошагал до двери и пнул ее ногой. Два охранника устроились за столиком в углу, они только что закончили ужин и набираясь сил для дальнейших подвигов. На тарелке в густой мучной подливке плавали какие-то неаппетитные объедки, в кружках остывал зеленый чай. Фарад вопросительно посмотрел на Тенгиза. Тот помотал головой:

– Дурака накатывает, – сказал он. – Вроде как у него крыша съехала. Плюнул на меня кровью, а потом откусил себе язык.

Батыров подошел к человеку, привязанному к креслу. Зачерпнул кружку воды из ведра и вылил ему на макушку. Человек вздрогнул, будто к члену поднесли оголенный провод. И застонал, тихо и жалобно. Парня звали Геной Казначеевым, он состоял в охране около года. Особых претензий к Казначею не было, но он единственный человек, кто поддерживал отношения с убитым водилой, в тряпках которого нашли спутниковый телефон. Мало того, что они с покойным закладывали за воротник, когда ходили в русскую баню, а в свободное время вместе копались в гараже, так у них и баба была одна на двоих. Местная потаскушка, крашенная завитая блондиночка, похожая на пуделя. Говорят, настоящая нимфоманка. Почему одна на двоих – непонятно. Деньги что ли они таким странным способом экономили.

Фарад дернул Казначея за волосы, приподнял голову так, чтобы свет лампочки попадал в глаза. Зрачки сужены, а радужка сделалась из темно-зеленой какой-то серой, водянистой. Нос сломан, а верхняя губа, как у зайца, рассечена надвое. Нижняя челюсть сломана, поэтому рот, наполненный кровью, полуоткрыт. И зубы торчат через один. Теперь ни один дантист, даже очень хороший, не возьмется исправить ему прикус. Впрочем, деньги на дантиста изводить не придется.

– Ты ничего не хочешь сообщить мне лично? – спросил Батыров. – Ты слышал такую фамилию: Олейник? Должен был слышать. Олейник, ну? Вспоминай. Если скажешь правду, я сам сделаю тебе укол. Станет хорошо. И боль пройдет. И умрешь так, будто уснул. Обещаю – так и будет. Это хорошее предложение. Я бы соглашался.

Фарад на секунду задумался над своими словами и добавил:

– Ну, если бы оказался на твоем месте… Тогда бы и согласился.

Глаза, не мигая смотрели на яркую лампочку. Кажется, Казначей света не видит. И слов, разумеется, не понимает. Лучше с чурбаном разговаривать, чем с этим хмырюгой.

– Дай мне нож, – сказал Фарад.

– Тут только столовый, – Тенгиз слизал подливку с пальцев и вытер руки о штаны. – Он тупой как мамина жопа.

– Сойдет и тупой. Подойди сюда. Теперь голову ему запрокинь назад. И так подержи… Крепче…

Через полчаса Фарад лежал в своей комнате. Он отвернулся к стене и закрыл глаза, но сон не шел. Батыров проворочался еще полчаса, включил настенный светильник и взял с ночного столика книгу «Тайны вселенной», раскрыл на первой попавшейся страницы и начал перечитывать главу, посвященную кольцам Сатурна.

Рыжее солнце поднялось над степью, ночную прохладу сдул южный ветер. Зубов, проснувшись еще до восхода, долго сидел у костра, глядя на огонь и перебирая события прошлой ночи. От так называемого города они отмахали сотню верст с гаком, не так уж много. Если организуют погоню, их запросто могут найти менты или солдаты. И тогда все кончится… Чем все может кончится, понятно без долгих раздумий. Если сядут им на хвост, можно мазать лоб зеленкой. Никто не станет разбираться, кто прав и кто виноват. Не будет ни допросов, ни следствия, ни прокурора, ни адвоката, ни тюрьмы. Только одна братская могила на четверых.

В протоколе, что составят после смерти Зубова и компании, напишут, что обезврежены опасные преступники, совершившие бандитский налет на больницу и тройное убийство мирных граждан. Вся надежда на ветер и песок, который занесет следы протекторов. Кстати, любопытно узнать: в этих краях есть адвокаты или их отменили? Впрочем, местные методы ведения судопроизводства и участие в них адвокатуры не имеют никакого отношения ни к судьбе Зубова, ни его спутников. Подхватив фляжку, карабин и сумку с мобильным телефоном, он поднялся и прошагал около километра. Мог бы никуда не ходить и не делать большого секрета из разговора с Олейником, но почему-то не хотелось оставаться рядом с людьми, не хотелось смотреть в глаза Пановой, на ее лицо, грязные бинты на голове, на кровоподтек на скуле.

Всю дорогу она и двух фраз не сказала. Когда пришла в себя, попросила воды, потом смотрела в темноту степной ночи, на степь, убегающую под колеса «уазика» и молчала, но вскоре снова задремала. Лучше бы она материлась, крыла Зубова и Суханова последними словами, но только не молчала. Ближе к утру у нее поднялась температура, Лена впала в забытье.

Зубов размотал кабель антенны, подключил съемные аккумуляторы и убедился, что спутниковый телефон в порядке. На корпусе аппарата засветился дисплей, появились цифры набранного номера. Голос Олейника оказался бодрым, будто он уже вернулся с утренней пробежки в парке, принял контрастный душ и глотнул обжигающего кофе.

– Не вешай нос, все не так уж плохо, – сказал Олейник, внимательно выслушав собеседника. – Вы живы – а это главное. И девчонка нашлась. Про то, что случилось прошлой ночью, она забудет через неделю. Всякое бывает, особенно в этих диких краях.

– Мы облажались, – Зубов смотрел на кончик сигареты, быстро тлеющей на ветру, и думал о чем-то своем. – Но почему нет никаких известий от твоего человека? Он должен позвонить, сказать хоть что-то. Хотя бы слово, полслова…

– Да, должен, – голос Олейника сделался глухим. – Но известий нет. Я боюсь, что и человека тоже нет. Батыров хитрый сукин сын. Мой парень мог как-то проколоться. Не знаю как. Но если бы он остался в живых, то обязательно связался со мной.

– Значит, шансов нет? – переспросил Зубов, хотя и так знал ответ.

– Ну, не достали мы Батырова, ему повезло, а нам нет. Наша затея накрылась. Ну, и что с того? Стреляться теперь что ли? Вам надо возвращаться домой. Для начала избавьтесь от оружия и взрывчатки. Закопайте все – и дело с концом. Ничего не забудьте, ни единого патрона. А потом отправляйтесь в условленное место, в «Первомаец». Там разживетесь повозкой и заберете авиационный бензин в бочках. Останется заправить самолет и вылететь обратно.

– Обратно, – механически повторил Зубов.

– Обещаю, что в Москве у вас будет много неприятностей из-за этой петрушки с самолетом. Возможно, вас на какое-то время засунут в следственный изолятор. Придется многое объяснить. Но я найму хорошего адвоката, найму двух, трех, десять адвокатов. Если Панова не выдвинет против вас обвинений, а она этого не сделает, вы ведь ей жизнь спасли, все закончится не так уж плохо. В пиковом случае вы с Суханов получите по трешнику. И то условно. Но это, поверь мне, лучше, чем безымянная могла на краю света.

– Значит, мы сдаемся?

– Иногда надо отступать, Леонид. Как говориться, на заранее подготовленные позиции. И обдумать тактику дальнейших действий. Если пулю для Батырова еще не отлили, то ждать осталось недолго. А наши шансы… Ну, попробуй рассудить здраво: мне приблизительно известно место, где сейчас Батыров. Приблизительно – это в смысле плюс минут сто километров. При таких допусках невозможно найти стадо белых слонов, не то что человека. Ты понимаешь это не хуже меня. Делай выводы. Но долго не раздумывай. Если за вами вышлют погоню, то все осложнится.

– Я все понял.

– И последнее: больше сюда не звони. Я уже попал на прицел ментам. От меня просто так не отмотаются. Поэтому это последний разговор по спутниковому телефону. К телефону больше никто не подойдет. Поэтому избавься от своего аппарата, он больше не понадобится. На этом все. Делаю удачи, Леонид.

Зубов дал отбой и отсоединил аккумуляторные батареи.

Нужный Девяткину дом находился на окраине Люберец. Шестиэтажное здание, построенное полвека назад, казалось, еще спало, когда он поднялся по лестнице на третий этаж и позвонил в квартиру, где проживала некая Ольга Кочкина, женщина тридцати шести лет, разведенная, без определенных занятий. Послышался грохот опрокинутого ведра, странные звуки, будто кто-то постукивал резиновым молоточком по дереву. Но вот стук киянки стих, цепочка упала, щелкнул замок. В дверном проеме возникла фигура мужчины на костылях, правая штанина подвязана, голубая майка с логотипом футбольной команды «Спартак» обтягивает впалую грудь и костистые плечи.

– Тебе кого? – из под густых бровей на Девяткина темные глаза, полные недоверия и злости. – Или дверью ошибся?

– Кочкина дома? – Девяткин вспомнил, что в трехкомнатной коммуналке помимо Ольги Петровны проживает пожилой инвалид Павел Евстафьев и бездетная семейная пара, которая в настоящее время проводит отпуск в Судаке. – Мне бы ее на минутку.

– Ну, предположим, дома, – Евстафьев пошире расставил костыли, давая понять, что разговор с соседкой не состоится, пока лично он не даст согласия на эту встречу. – А тебе она зачем понадобилась?

Евстафьев хотел вставить пару крепких словечек, но передумал, разглядев приличный костюм утреннего гостя и чистые ботинки. Девяткину пришлось вытащить удостоверение и дождаться, пока сосед внимательно ознакомится с документом.

– А, значит, дождалась, сучка. Ну, поделом… Следуйте за мной, товарищ майор.

Евстафьев распахнул дверь, пропуская милиционера в прихожую. Быстро застучав костылями, промчался по длинному коридору в кухню. Предложил присесть у окна на широкий самодельный табурет.

– Я ведь таки и знал, что этим кончится, – прошептал он, наклоняясь вперед. – К тому все и шло.

– Чего шло? – не понял Девяткин. Сосед слишком сердит, но на что он сердится, понять трудно. То ли встал не с той ноги, то ли похмелиться не успел.

– Потому что вот здесь у меня все это, ее пьянство и блядство, – ребром руки Евстафьев провел по горлу. – Эти бабы и мужики, которые сюда пачками ходят. Все с бутылками. И все мимо унитаза мочатся, прямо на пол. Слышите, как воняет? То-то…

Евстафьев неодобрительно покачал головой и скорчил презрительную гримасу, давая понять, что сам давно не употребляет, потому что печень она родная, а не колхозная. Лично он больше бутылки уважает футбол. Своей единственной ногой инвалид уже давно ступил на широкий прямой путь трезвости и теперь не собирался сворачивать на скользкую пьяную дорожку.

– У вас наручники при себе?

– Само собой, – кивнул Девяткин. – А молодой парень по имени Эльмурад сейчас дома? Ну, такой смуглый, черноволосый. Рост чуть выше среднего.

– А, этот… Я его Эдиком зову.

– Так сейчас он здесь?

– Вечером я его не видел. Уже неделю где-то пропадает. К этому малому у меня претензий нет. Такой тихий, лишнего слова из него не вытянешь.

Евстафьев скрылся в темной глубине коридора. Девяткин подумал, что инвалид внес коррективы в его планы. Теперь придется сказать Кочкиной, что он мент. В любом случае с этой бабой надо договориться по-хорошему, без шума и крика. Эльмурад Азизбеков, он же Эдик – единственный свидетель того, что случилось два года назад с дочерью Зубова. Он привел девчонку в гостиничный номер, а потом бесследно исчез, не появился на съемной квартире, заочно был отчислен из института. Три месяца назад неожиданно вынырнул в Люберцах, оформив временную прописку у гражданки Ольги Кочкиной.

Чем занимался, на какие доходы существовал Эльмураз и от кого скрывался все это время – неизвестно. Приводов в милицию за парнем не числилось и вообще перед законом он чист. В протоколах, составленных после смерти Зубовой, имя Азизбекова вообще не фигурирует. Если бы не частный сыщик Гаврилов, парень так и остался бы вне поля зрения милиции. Непосредственно к Кочкиной нет претензий по линии уголовного розыска. Женщина она общительная, выпивающая и немного легкомысленная, но за это не сажают. Пока не сажают.

Евстафьев замолотил в запертую дверь костяными кулаками.

– Кочкина, подъем, – прокричал он. – За тобой милиция. С вещами на выход.

Девяткин поднялся, дошагав до двери, оттер инвалида плечом и, когда ключ повернулся в замке, втиснулся в полутемную комнату и закрыл дверь. Хозяйка потуже затянула пояс ситцевого халата и молча уставилась на незваного гостя, ожидая объяснений.

– Меня интересует Азизбеков. Где он сейчас?

– Что тебя еще интересует? – Кочкина зевнула. – Говори сразу. Но учти, что с ментами я не сплю. И вообще я замуж собираюсь.

– За Эльмураза?

– Тебе-то что? Хоть бы и за него. А документы ты дома забыл?

Девяткин открыл удостоверение и осмотрелся по сторонам: комната большая, но спрятаться тут негде. Дверцы трехстворчатого полированного шкафа распахнуты настежь, широкая смятая кровать слишком низкая, чтобы под нее мог заползти человек среднего телосложения, есть бельевая тумбочка. Не слишком вместительная. У противоположной стены диванчик, на котором не уляжется и подросток. Значит, Азизбеков и хозяйка делят на двоих единственное спальное место. Больше ничего примечательного. На стене коврик с восточном рисунком и дыркой размером с крупный мужской кулак, на подоконнике батарея пустых бутылок и пепельница с окурками.

– Мне этот парень нужен по делу. Всего десять минут разговора, и я исчезну, как утренний туман. И больше не появлюсь.

– Ты и так исчезнешь. Без всякого разговора. Потому что у ментов нет такого права. Вламываться к честной порядочной женщине и учинять допрос. Я в таких вещах разбираюсь. Если есть претензии, вызывай повесткой. Как положено. А теперь дуй отсюда. То участковый полгода ходил: когда своего жениха пропишешь. Прописала. Теперь новый кекс приплыл. Разговор у него. В пользу бедных.

Бумажник уже оказался в руке милиционера и раскрылся сам собой. Девяткин вытащил зелененькую бумажку. Кочкина отступила назад, плотно сжала губы и уперла руки в бока, давая понять, что она натура волевая, характер дай бог каждому. И вместо сердца у нее не помойное ведро. Близких, дорогих людей она ментам не продает. А если по случаю все же продает, то за большие деньги.

– Кстати, о бедных. Если человек в трудном положении, можно получить разовую помощь. В обмен на информацию. Только достоверную. Иначе бабки придется вернуть.

– У бизнесменов свистнул? – хозяйка глядела на гладкую кожу портмоне как удав на кролика и корчила плаксивые гримасы. – Ясный хрен, с ментовской зарплаты такие бабки не заначишь.

– Ну, зачем же так вульгарно? Деньги из внебюджетных фондов. Коммерсанты добровольно выделяют. Вносят свою посильную лепту в дело укрепления законности и правопорядка. Их и просить не надо. Потому что и среди бизнесменов попадаются сознательные граждане.

– Свисти больше. Сознательные граждане ему попадаются. Да где ты видел сознательных граждан? Рассказывает… Будто я на свете первый день живу.

Женщина выхватила бумажку из рук милиционера, отошла к тумбочке и на тетрадном листке огрызком карандаша накарябала название улицы и номер дома.

– Только ты туда один не суйся, – сменив гнев на милость, посоветовала Кочкина. – Там парни бедовые трутся. Если порежут морду или перо в бок сунут, на меня не обижайся.

– А что это за хата?

– Частный дом. Собираются всякие сволочи. Ширяются и кайф ловят. Элик уже неделю как там залип. Клещами не вытащишь. На это дело у него деньги есть, а за квартиру я должна платить. Два раза туда ходила. Все попусту. У них там какой-то основной хрен по кличке Примус. Здоровый такой дылда, наглый как падла. Сказал мне, мол, еще раз сюда сунешься, бабушка, и кровь тебе пустят изо всех дырок. И обозвал меня на букву Б. Скот…

– Примус, говоришь? – кивнул Девяткин. – Учту.

Инвалид проводил Девяткина до двери, когда понял, что соседку не станут запирать в кандее, горестно покачал головой.

– Эх, милиция, – сказал он, выпуская Девяткина на лестницу. – За какие подвиги вам зарплату выдают, раз вы с бабой сладить не можете.

Зубов шел обратно на дымок костра и с горечью думал, что Олейник прав. Шансов найти Батырова практически не осталось. Отсюда до точки, где их ждет бензин и чистая вода еще ехать и ехать. Если «уазик» не сломается, возможно, они доберутся туда под вечер. Отдохнут немного, а к утру будут уже у самолета. Можно заправиться и вылетать. Если повезет с попутным ветром, они вскоре приземлятся в России. Все так. Но слишком много всяких «если».

Панова спала в синтепоновом мешке, Суханов ковырялся в моторе «уазика». Зубов, присел у костра, прикурил от сухой веточки. Он минуту наблюдал, как Таймураз снял с огня котелок с закипевшей водой, распечатал пачку галет. Зубов отвернулся и стал смотреть на дальние холмы, над которыми кружила крупная птица.

– Что за птица? – спросил Зубов.

– Ястреб, – ответил Тайм. – Вы бы разрешили мне уйти. Дали немного харчей на дорогу и отпустили. На кой хрен я вам упекся?

– Потерпи один день, твоя помощь еще понадобится. Завтра ты станешь свободным человеком. Мы оставим тебе все продукты и еще заплатим, как обещали. И вали на все четыре. Может быть, украдешь или купишь новый паспорт. Перестанешь заниматься мародерство и людей мочить. Тогда и жизнь пойдет другая.

– Где тут паспорт украдешь? – Тайм с тоской осмотрелся по сторонам и вздохнул. – Или купишь?

Кружкой он зачерпнул кипятка из котелка, бросил в воду шепотку чая. Тайм думал о последних злоключениях, о своей несчастливой судьбе, которая ведет его от одной беды к другой. Вот и сейчас надо бы уйти, но Зубов не позволит. Скоро проснется девчонка, которая ночью не успела разглядеть физиономию Тайма, но сейчас, при свете дня, точно узнает в нем человека, которого встретила в доме той сумасшедшей бабы. Тогда Вакс пару раз приложил Панову рукояткой пистолета по голове. Когда кровь пошла из раны, решил, что девка откинулась, или скоро откинется, но она оказалась живучей. Наверняка решит, что во всех ее несчастьях виноват бедный Таймураз. Возьмет ствол у своих дружков и шлепнет его на месте, не дав слово сказать в свое оправдание. Рубль за сто, так и случится. С другой стороны, Тайм не сделал Пановой ничего плохого, пальцем ее не тронул. Так за какие прегрешения лишать его жизни? Вопросов набиралось много, вот только ответов не густо.

Тайм, отхлебывая из кружки горячий чай, стал прикидывать, куда направит стопы, если обещания Зубова окажутся не пустым звоном. Для начала он вернется к тому месту, где похоронил Вакса и Богата. Раскопает яму и вытащит из сапога бывшего кореша деньги. А денег, по всем прикидкам, там порядочно. Вакс взял общую долю за проданный перекупщику скот, да и еще кое-что прихватил. Если удастся добраться до тех денег, Тайм снова станет настоящим человеком, а не лишенцем. Пара недель уйдет на то, чтобы добраться до Учкудука, там купит новый клифт, прохаря и, если повезет, обзаведется хоть какими-то документами. А дальше по железной дороге двинет на юг к заочнице, с которой переписывался на зоне. Если ждет, как обещала, – хорошо, а нет, так с такими деньгами Тайма любая баба приласкает. Из желающих очередь выстроится на три километра. Но так далеко лучше не загадывать, иначе не сбудется.

– Ремень вентилятора я поставил самодельный, еще поработает, – сказал Суханов, присев к костру. – А теперь я вас очень огорчу – радиатор подтекает. Поэтому движок перегревается. Я заделал эту дырку, но все на соплях держится. И воды у нас не так чтобы много. Короче, на этой колымаге мы недалеко уедем. Командир, надо менять транспорт.

– Если бы ты сказал это в Москве, я тебя послушал, – отозвался Зубов. – Менять транспорт… С чувством умора у тебя все в порядке. Только на что менять? Тут у нас нет даже хромого лошака.

Суханов склонился над картой, вычисляя, сколько верст до места, где их ждет бензин. Если по прямой – сто с лишним. Но по прямой никак не получалось, впереди холмы, которые надо объехать стороной, а это еще лишних километров десять-пятнадцать, а дальше овраги, значит, еще крюк получается.

– Бросим «уазик», когда он совсем сдохнет, а дальше пешком, – сказал он.

– Далеко же мы уйдем, – мрачно покачал головой Зубов. – У Лены то ли лихорадка, то ли что… Я дал ей лекарство, но температура держится. Она вряд ли сможет идти. Из куска брезента, ручек лопаты и кирки можно сделать носилки. Но это тоже не выход.

Тайм слушал разговор в пол-уха. Мысленно заглянув в свое светлое будущее, он вернулся обратно, в темное прошлое. В то проклятое утро, когда они с еще живыми Богатом и Ваксом наткнулись на двух путников, повозку и хромающего лошака. Это была не слишком жирная добыча, зато очень легкая. И они сдуру тормознули, Вакс показывал пальцем на идиотский полосатый халат Суханова и все посмеивался. Теперь дружки лежат в могиле, а Тайм гоняет чай с их убийцами. Примерно за час до той злосчастной встречи, они наткнулись на шикарную черную машину с затемненными стеклами. Джип стоял в голой степи, дымил костерок.

Помнится, Вакс присвистнул от удивления, в его глазах вспыхнули дьявольские огоньки. Он тормознул и выразительно посмотрел на ружье, лежавшее сзади. Мол, заряжайте, чего попусту время теряете. Тайм и Богатом тоже разинули варежки. Сколько тысяч километров за свою жизнь Таймураз намотал по степи, но такая тачка ему еще не попадалась. Наверное, на всю республику похожих джипов и десятка не наберется. И ездят на них не лохи с колхозного рынка, а конкретные гангстеры, с которыми лучше не связываться. Но с этим случилась неприятность, капот поднят, и багажник открыт. А водила неопытный, для него любая мелкая поломка – уже катастрофа.

Кажется, Вакс мыслил в том же направлении, прикидывал цену джипа. Но огоньки в его глазах потухли, когда подъехали чуть ближе. И разглядели двух русских парней, стоявших возле машины. Первый, здоровенный амбал в спортивном костюме, держал в руках снайперскую винтовку с оптическим прицелом. На плече второго мужика висел автомат. Возможно, в тачке сидела еще парочка вооруженных парней, теперь этого не проверишь. Жалкая двустволка и пара пистолетов против автоматического оружия, – не вариант. Человек махнул рукой, мой, подъезжайте, не бойтесь.

Тайм притормозил, не доехав до джипа метров сто. Машина хорошая, слов нет, но своя шкура дороже этой железяки. Один из парней снова помахал рукой, мол, чего вы встали, давайте сюда. Но Вакс, сидевший за рулем, газанул, резко развернулся и погнал в противоположном направлении. Тогда он не предполагал, что ехал навстречу своей смерти.

Тайм, присев на корточки рядом с Сухановым, склонился над картой. Вот тот пыльный городок, из которого они бежали ночью, вот место, где они сейчас находятся. Вот холмы, дальше степь и снова холмы. А вот приблизительно та точка, где стоял джип. По местным меркам, отсюда рукой подать, всего-то верст тридцать.

– А иностранные машины вам доводилось чинить? – спросил Тайм. – Я-то в этом деле не особенно петрю.

– А у тебя есть иностранная машина? – Суханов растянул в улыбке растрескавшиеся губы, даже хохотнул. – Какой марки? «Ягуар», а, может быть, «Порше»? Или что-то покруче? Ты наверняка любишь навороченные тачки. По тебе это заметно. Наверняка уже собрал большую коллекцию. И ожидается пополнение, да?

Тайм решал, что шутка плоская.

– Вчерашним утром, еще до встречи с вами, вот здесь я видел иностранную тачку, – он ткнул в карту желтым от табака пальцем. – Она стояла в степи. Черный джип, темные стекла. Горел костер. А рядом двое вооруженных парней. Махнули рукой. Но, когда мы увидели автомат… Короче, нечего было ловить. Как говориться, бесплатный номер. И мы уехали. Пока «уазик» не превратили в решето. Но теперь можно попробовать. Только небольшой крюк дать придется. Если тачка на том же месте…

– Подожди, – Суханов поправил тюбетейку и взглянул на Тайма с интересом. – Ты говоришь: видел машину сутки назад. А почему она стояла, а не ехала?

– Спроси что-нибудь полегче, – нахмурился Тайм. – Я не такой умный как ты. И эти парни мне не докладывались, почему застряли. Может, бензофильтр засорился. Или еще проще: бензин кончился. Хрен поймешь.

Тайм хотел еще что-то добавить, но Зубов подсел ближе, положил руку на плечо.

– Чего ты там говорил насчет черной машины? – в эту минуту Зубову показалось, что земля ушла из-под ног, а сердце подскочило кверху и заколотилось у самого горла. – Это был джип? Может быть, «Ленд Ровер»? Давай сначала. А то я не слушал…

Глава восьмая

К дому на улице Почтовой, где собирались местные наркоманы, Девяткин и старлей Саша Лебедев подъехали в пятом часу вечера, когда прозрачные сумерки еще не напоминали о приближении вечера. С виду все нормально, притон как притон. За штакетником забора и старыми корявыми вишнями виднелся вросший в землю дом с застекленной верандой и пустая собачья будка. Окна темные от копоти, на фонарном столбе болтается кабель, видимо, должникам отрезали свет за неуплату. Калитка сорвана с петель и лежит в канаве, дверь на веранду распахнута настежь, но людей не видно. Мелкий дождик сеялся на асфальт и старые тополя, росшие на обочине. Прямо по курсу, откуда-то из-за деревьев пускала в небо ядовито желтый дым фабричная труба, пешеходов не видно, и машины куда-то подевались.

Девяткин сунул снаряженную обойму в рукоятку пистолета и, передернув затвор. Застегнул перепонку подплечной кобуры и посмотрел на часы. Местный участковый капитан Василий Кабанов обещал подойти на четверть часа раньше московских ментов, но, видно, забыл сюда дорогу или никогда ее не знал.

– Будем дожидаться этого хрена или как?

Лебедев с комплекцией борца тяжеловеса сковано чувствовал себя на переднем сидении «Жигулей». Хотелось выйти и размять ноги. Кажется, одним прицельным ударом он мог остановить бегущего быка, поэтому брать ствол на встречу с несчастными ханыгами или наркоманами, считал унижением своего профессионального достоинства.

– Пошли, чего зря время терять, ответил Девяткин. – Может, этот Кабанов и не придет.

Он вышел из машины первым, прихватив фонарь с длинной тяжелой рукояткой, который в ближнем бою лучше резиновой палки. Прошагав широкой натоптанной тропинкой до крыльца, поднялся на три ступеньки, постучал в дверь ногой и, дожидаясь, когда откроют, осмотрелся. Веранда завалена стопками истлевших газет и деревянной рухлядью, когда-то называвшейся мебелью. Возле двери два пластиковых ящика, наполненные пустыми бутылками из-под ацетона, которым выпаривают из лекарств лишние компоненты, оставляя в сухом остатке чистый кадеин. Значит, производство самодельной дряни, проще говоря, винта, поставлено тут на широкую ногу.

В доме послышались шаги, но дверь не открывали. Девяткин постучал сильнее, но ответа не было.

– Ломаю? – спросил Лебедев.

– Подожди, откроет.

Два года назад хозяин этой берлоги некто Олег Студнев по пьяной лавочке попал под колеса тяжелого грузовика, и дом покойного с земельным наделом в восемь соток отошел единственному племяннику Максиму Студневу, больше известному как Примус. Некоторое время сруб пустовал, но год назад, когда за какие-то темные дела или долги бандиты вытряхнули наследника из московской квартиры, Примус перебрался сюда и встал на якорь. Жил тем, что бодяжил и перепродавал героин и, судя по бутылкам, сам не сидел сложа руки. Местные менты собиралась прихватить Примуса за теплое место, но все руки не доходили.

Скрипнули петли, Девяткин увидел плотного парня лет двадцати семи, бритого наголо. Ожидая объяснений, Примус подтянул обрезанные по колено джинсы и одернул застиранную майку. Он давно наблюдал за «Жигулями» через окно, прикидывая, что за гости пожаловали, бандиты или мены, но подойти к двери решился, когда спрятал под половицей чеки с дурью. Девяткин раскрыл удостоверение.

– Ты что ли Студнев?

– Я самый.

– Вот что, Максим, – Девяткин говорил тихо, чтобы не услышали в доме. – Мы тебя беспокоить не станем. Если будешь умным парнем – никакого шухера. Обещаю. Заберем Эльмурада Азизбекова и отчалим. Надо с ним пошептаться. Он ведь у тебя?

– Торчал тут дня три-четыре, – Примус попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. Он обреченно подумал, что веры ментам никакой, пришли они не за Эльмурадом, а за ним, отсюда Примуса увезут в наручниках. И пятилетка за колючей проволокой, считай, уже в кармане. – Но вчера как ветром сдуло. Ушел и не оставил даже визитной карточки.

– Ничего не путаешь?

– Как можно.

– Тогда мы осмотрим дом.

Примус хотел что-то сказать, но Девяткин молча толкнул его в грудь, заставляя войти в дом, Лебедев захлопнул дверь. В тесной кухне на плите три сгоревшие кастрюли, пахнет химией. Подталкивая хозяина в спину, прошли в просторную комнату, захламленную настолько, что некуда ногу поставить. Возле двери на стуле сидел мужик в телогрейке на голое тело, при появлении чужаков, он выплюнул и растоптал окурок папиросы. Девяткин посветил фонарем в лицо мужика и пошел дальше. На окнах вместо занавесок какое-то тряпье, тусклый свет едва пробивается. Впереди огромная печка, сложенная из красного кирпича. Слева и справа вдоль стен железные кровати в два яруса, какие стоят в солдатских казармах, двери в смежные комнаты закрыты неплотно, кажется, там еще темнее. Девяткин посветил фонарем, сдернул с человека, лежавшего на нижней койке лоскутное одеяло.

– Какого хрена, отлепитесь, – человек с русыми волосами отвернулся к стене. Рукой он закрывал глаза от света. – Хрена вам надо…

Споткнувшись о ящик, Девяткин шагнул вперед, заглянул на верхний ярус. Там лежали двое чумазых парней лет семнадцати. Тот, что был с краю, попытался плюнуть в мента, но промахнулся. Девяткин, сграбастав его за ворот свитера, стащил вниз, заставил сесть, заглянул в лицо второго парня. Ничего общего с Азизбековым. Парнишка застонал и, зевнув, обложил незваных гостей матом. Девяткин засунул руку под подушку, уколол палец об иголку, кинул на пол использованный шприц. Тем временем Лебедев копался с парнями, валявшимися на второй койке.

Хозяин дома, скрестив руки на груди, встал посередине комнаты.

– Клянусь, тут нет Азизбекова, – крикнул он. – Ушел и с концами…

– Заткнись и не порти воздух, – Девяткин обернулся. – Кто в другой комнате?

– Сами посмотрите, вы мне все равно не верите, – Примус шмыгнул носом, потер кулаком глаза, будто слезы вытирал. – Ребята отдыхают, а вы тут как дома…

Девяткин заглянул под койку, когда из соседней комнаты послышался треск рассохшейся рамы, скрипнули петли. Он кинулся вперед, проскочив порог, увидел, как худощавый человек с темными волосами на секунду замешкался, перелезая подоконник, и в следующее мгновение спрыгнул вниз. Девяткин запутался ногами в тряпках, и, потеряв равновесие, растянулся на полу, выронил фонарь.

– Саша, оставайся здесь, – поднимаясь, крикнул он Лебедеву.

Подхватив фонарь, залез на подоконник. Человек добежал до дыры в глухом заборе, перешагнул перекладину и пропал из вида. Внизу кусты шиповника, оттолкнувшись ногами от подоконника, Девяткин прыгнул в сторону, стараясь не напороться на колючки. Добежал до забора, едва пролез в дыру между досками, зацепился штаниной за ржавый гвоздь, вырвал клок ткани. Забор выходил в переулок, спускавшийся вниз, к территории ткацкой фабрики. Человек уже успел перебежать на противоположную сторону и, промчавшись до угла дальнего забора, повернуть направо. Девяткин бросился следом, подметки ботинок скользили по мокрой глине, словно по льду, не позволяя набрать скорость.

Лебедев наклонился над человеком, лежавшим на нижнем ярусе дальней койки, попытался сдернуть с него прожженную сигаретами скатерть, но человек не хотел показывать лицо, вцепившись в тряпку мертвой хваткой.

– Отпусти, отпусти, падла, – шипел он, закрывая бородатую морду.

Лебедев дернул скатерть на себя, разорвав ее надвое.

– Ну чего, скот, тебе по рогам втереть?

Старлей хотел ответить, что не сделает человеку ничего плохого, даже документы не спросит, только глянет разок на его морду и дело с концом. Неожиданно мужик отпустил скатерть, резко подскочил, выхватив из-под матраса сапожный нож с коротким скошенным лезвием, выбросил вперед руку, стараясь поразить противника в живот. Лебедев успел отступить в сторону, но хозяин дома, подскочивший сзади, навернул его по затылку велосипедным насосом. Развернулся и ударил снова, но попал по шее. Лебедев, не оглядываясь назад, вскинул ногу и успел пнуть человека, сидевшего на кровати, подметкой в лицо. Мужик вскрикнул от боли, ножик вывалился из руки, отскочив в темный угол.

– Мочи его, – заорал Примус.

Бросив насос, повис на плачах Лебедева, стараясь просунуть запястье под подбородок, выполнив удушающий захват. Кто-то из обитателей комнаты кинулся в ноги старлею, кто-то захватил левую руку, крутанул руку по часовой стрелке, норовя вывернуть предплечье из сустава. Лебедев успел освободить руки, захватив Примуса за шкирку, рывком натянул его на свое правое плечо, резко наклонился вперед и перебросил противника через себя. Хозяин рухнул на доски пола так тяжело, что подпрыгнули железные койки, а в окнах зазвенели стекла.

Перед старлеем выросла фигура мужика с бородой, Лебедев не успел замахнуться, когда получил кулаком в лицо, отступил назад, зацепился за Примуса. Взмахнул руками, чтобы сохранить равновесие, и снова бородатый мужик успел ударить кулаком в лицо, а костистой коленкой в пах. Сзади долбанули табуреткой по спине. Лебедев еще стоял на ногах, когда кто-то из обитателей комнаты повис у него на загривке, опрокинул на спину. Снова звякнули оконные стекла, это старлей рухнул рядом с Примусом, тот зашевелился и полез на лейтенанта, навалился грудью, норовя вцепиться лапами в лицо и выдавить глаза.

Лебедев притянул противника ближе, ударил лбом в основание носа, отпихнул в сторону. Попытался подняться, но успел только сесть на полу, когда спереди ударили ногой в живот, а сзади огрели по голове кухонной кастрюлей. Лебедев подумал, что надо подняться, иначе эти черти затопчут его ногами или доберутся до ножа, и тогда из этого шалмана только один путь – на погост вперед ногами.

– Дай я ему мушку смажу, – звенел чей-то тонкий пронзительный голос. – Дай я его… Дай…

Лебедев оттолкнулся рукой от пола, но бородатый мужик так пнул ногой в грудь, что старлей снова увидел закопченный потолок и прозрачную грушу лампочки. Удары посыпались слева и справа, били ногами по ребрам, по животу, Лебедев закрывал предплечьями голову, понимая, что надо подниматься. Не чувствуя боли, он снова сел на полу, когда кто-то невидимый со спины набросил на голову пластиковый пакет и стянул на шее его края. Из носа пошла кровь. Лебедев закашлялся, почувствовав, что дышать стало нечем, а в глазах потемнело, будто наступила ночь.

Девяткин успел пробежать метров пятьсот по пересеченный местности. Он видел перед собой темные коротко стриженые волосы убегавшего, синюю куртку и залепленные грязью подошвы ботинок. Хотелось крикнуть: «Стой, Азизбеков. Я не стану тебя на части резать. Несколько вопросов. Всего несколько вопросов». Но кричать не осталось сил, а воздуха не хватало. Парень бежал резво, но сбавлял темп. По всему видно, что надолго его не хватит. Но стоит Девяткину, поскользнувшись на мокрой глине, растянуться на дороге, потерять несколько секунд, и клиент наверняка уйдет.

Девяткин перестал осторожничать и прибавил скорости, когда грунтовка кончилась и пошла асфальтированная дорога. Малый со всех ног несся вниз по улице, вдоль фабричного забора из бетонных плит, по периметру которого натянули колючку. Но и Девяткин прибавил обороты. С правой стороны старые трехэтажные дома с палисадниками, где разросся «золотой шар», наверное, фабричные общежития. За ними – склон оврага, спускавшегося к мелководной речке. Стоит только парню свернуть туда – и ему крышка. На голом месте от Девяткина не спрячешься, не уйдешь.

А впереди только этот забор и автомобильный мост через реку. Возможно, малый плохо знает окрестности, побежал не в ту сторону. Ему бы вверх по переулку, а там через заборы, через дачные участки. Или он надеялся, что легавый не сможет за ним угнаться без машины. Мент слишком старый и ленивый, он давно разучился передвигаться на своих двоих. Но вышло иначе. Дистанция хоть и медленно, но сокращалась. Иногда беглец оглядывался за спину, старался прибавить хода, но после недели жизни в притоне сил оставалось только на донышке. Дыхание вырывалось из груди с хрипами и свистом, а каблуки стучали по асфальту все медленнее и тише.

Женщина с сумками шарахнулась в сторону на проезжую часть, уступая тротуар. Какой-то старик погрозил палкой, но тоже убрался с дороги. Мелкий дождик все сеялся на землю, асфальт отливал алюминиевым блеском. Влажность такая, что чувствуешь себя рыбой, выброшенной на берег. Воздуха нет, а легкие просто разрываются. До парня всего метров десять или того меньше. Теперь Девяткин видел впереди мост, уходящий направо и крутой спуск к речке.

Может быть, на то весь расчет. Добежать до моста, а дальше налево, вниз по склону – и в воду. Река хоть и мелкая, но быстрая. За несколько секунд течение вынесет на противоположный берег, где начинается территория кладбища. Высокие деревья, а за ними могилы, кресты и новые деревья. Если эта сволочь все же добежит до откоса, тогда точно оторвется, – решил Девяткин. Речку он, пожалуй, переплывет, но на том все и кончится. Ищи на том берегу парня. Надо не упустить шанс. При этой мысли все силы, что ушли, казалось бы, безвозвратно, вернулись.

Девяткин рванул вперед, сократив дистанцию до метра. И ударил парня фонарем по затылку, когда до крутого откоса оставалось всего ничего. Сбил его с ног, схватил за шкирку, повали на грудь. И заехал кулаком в верхнюю челюсть.

– Убежал, сука? – прохрипел Девяткин. – Лежать…

Стараясь отдышаться, он привстал, уперев колени в грудь парня. И вгляделся в его лицо. Фонарь вывалился из руки, а рот открылся. Девяткин никак не мог справиться с дыханием. Перед глазами плыли разноцветные круги. Хотелось застонать или выругаться последними словами, но сил не осталось. Голубые глаза, шрам на подбородке…

– Ты кто? – спросил Девяткин.

– А ты кто? – парень лежал на асфальте и мелко дрожал, то ли от напряжения, то ли от страха. – Я ничего не делал… Отвянь, падла…

– Какого… Какого хрена ты удирал?

– А ты? Ты чего за мной бежал?

Когда в дом ввалились менты, Эльмурад Азизбеков отсыпался в темной крошечной комнатенке. Услышав близкие голоса и свое имя, он продрал глаза, сбросив одеяло, натянул куртку, где за подкладкой были спрятаны бумажные деньги и пара доз дури. Забился в тесный закуток между стеной и полированным шкафом, хорошо понимая, что убежище выбрал плохое, здесь его рано или поздно все равно найдут. Но выбора все равно не было. В шкафу не спрячешься, обе дверцы сорваны с петель, сидеть под кроватью – тоже не вариант. А люк, ведущий в подвал – в соседней комнате.

Через полуоткрытую дверь он хорошо слышал все разговоры, голоса хозяина и незваных гостей. Слышал как бьется сердце, готовое выскочить из груди. Кто эти люди? Бандиты с милицейскими удостоверениями или настоящие менты? Разницы почти никакой: бандиты кончат его сразу, только увидят. А менты продадут информацию тем же бандитам. И в тот день когда Эльмурада выпустят на волю из КПЗ, его прихлопнут. Он бегал от убийц больше двух лет, – это много. Менял хаты, жил по съемным углам, у случайных женщин. И все-таки его достали.

Эльмурад стоял за шкафом, прикидывая, что делать дальше. Когда один из Ментов, вбежав в соседнюю комнату, вылез в окно и помчался за кем-то в погоню, Эльмурад сдвинул занавеску, выглянул на задний двор. Мужик в костюме зацепился штаниной за гвоздь, разорвал брюки и исчез за забором. Когда в соседней комнате начались дикая возня с воплями и матерщиной, Эльмурад понял, что жизнь подбрасывает ему еще один шанс. Если так называемому менту не пришли на помощь, значит, во дворе никого нет. Можно уходить.

Он сорвал занавеску, приколоченную гвоздями к стене, поднял шпингалет и, толкнув оконную раму, залез на подоконник. Через секунду спрыгнул вниз, на бочку, валявшуюся под окном. Осмотрелся, и решил не удирать через лаз в глухом заборе. Обогнув дом, он пробежался по тропинке, остановился на тротуаре, огляделся по сторонам. Улица просматривается хорошо. Но пешеходов не видно. Еще не веря в такую фантастическую удачу, Эльмурад пересек дорогу, нырнул в узкий переулок. Тут до трассы всего ничего. Через десять минут он остановил машину и, договорившись с водителем, двинул к Москве.

На секунду Лебедев потерял сознание, но пришел в чувство, когда кто-то из наркоманов ударил ногой в грудь. Старлей нашел в себе силы оторвать от шеи чьи-то руки, сбросить с головы пластиковый мешок, но в ту же секунду понял, что подняться ему все равно не дадут. Тот бородатый мужик, который пытался пырнуть его сапожным ножом, стоял над Лебедевым в позе дровосека, подняв над головой арматурный прут.

– В сторону, – крикнул бородатый. – Все в сторону.

Парни расступились. Секунда – и голова Лебедева разлетится надвое. Сидя на полу, старлей закрыл глаза и поднял кверху предплечья.

– Не двигаться, твари. К стене.

Голос был незнакомый. Что-то звякнуло, железяка упала на доски.

– Все к стене, – крикнул мужчина. – На колени. К стене, сволочи…

Один за другим ударили пистолетные выстрелы. На голову старлея посыпалась труха. Лебедев встал на карачки, поднялся на колени, кто-то протянул ему руку. Через пять минут он сидел на табуретке, привалившись плечом к печке, и, поплевывая на платок, вытирал кровь с лица. Шестеро парней и мужиков стояли вдоль кроватей у противоположной стены. Участковый капитан Василий Кабанов обыскивал обитателей притона, еще два милиционера, младший лейтенант и сержант, вооруженные автоматами, держали всю шоблу под прицелом.

Вскоре прибыл десяток милиционеров из городского УВД, наркоманов стали выводить по одному и заталкивать в машины для перевозки задержанных. А потом появился Девяткин. Он подталкивал в спину какого-то молодца закованного в наручники. Лебедеву сделалось лучше, он, скинув разорванный на спине пиджак, вышел на воздух и без посторонней помощи уселся на переднее сидение «Жигулей».

– Ты как? – спросил Девяткин.

– Бывало и лучше.

– К врачу поедем?

– Брось… Только время тратить. На последних соревнованиях по борьбе мне досталось побольше. А сегодня я дешево отделался. Жаль, что костюм испортили. Господи, хоть бы кто угостил валидолом.

– Да, встреча не в нашу пользу, – вздохнул Девяткин. – Но хоть не зря пробежался. Хмыря, которого я привел, разыскивают за убийство сожительницы. Его рожа во всех ориентировках попадается. Правда, нам от этого не легче.

Со склона холма черный джип отлично виден. До цели около километра, с этого расстояния не разглядеть лиц двух мужчин, сидящих у костра. Но ошибка исключена в принципе. Именно эту машину Зубов и Суханов ждали трое суток, но не дождались. Джип сломался в степи, а «нива» сопровождения, очевидно, поехала дальше. Люди дожидаются помощи, и эта помощь должна скоро прибыть. А дальше машину потащат на тросе или отремонтируют на месте. Это как получится.

Зубов передал бинокль Суханову. Тот пару минут оценивал ситуацию, посчитывал варианты. Впереди степь, ровная и гладкая, местами попадаются заросли сухих кустов, но за ними опять открытое пространство, где даже суслик не спрячется. О том, чтобы средь бела дня скрытно подойти к людям, не может быть и речи. Дожидаться ночи – это слишком долго, до заката еще семь часов. Кто знает, что произойдет за это время. Рисковать нельзя, значит, надо действовать прямо сейчас.

– Их только двое, командир, – сказал Суханов, закончив наблюдения. – Хороший расклад. Если они не станут стрелять по «уазику» с большого расстояния, то…

– Ждать нельзя, – согласился Зубов.

Он отполз в сторону и поднялся на ноги. Внизу с этой стороны холма стоял «уазик», Таймураз сидел на земле, приложив к уху транзисторный приемник. На спальном мешке лежала Панова, она прикрыла голову от солнца куском марли и, кажется, спала. Суханов молча забрался на заднее сидение, хлопнул дверцей. Положив карабин на колени, вставил обойму на десять патронов в направляющие и передернул затвор. Тайм выключил приемник, поднялся на ноги и вопросительно посмотрел на Зубова.

– Мы вдвоем поедем, – сказал тот. – Ты оставайся здесь с Леной.

– А если…

Тайм замолчал и поскреб затылок, прикидывая, что делать ему, если случится худшее. Зубов наклонился над Пановой, приподнял марлевую тряпку. Шея и щеки Лены: на коже выступила багровая россыпь аллергической сыпи. Наверное, это от плохой воды, которая и здорового человека вгонит в гроб. Зубов отстегнул от пояса фляжку и бросил ее на землю. Вытащил из кармана кошелек и, отсчитал шесть сотен зелеными, подумал и добавил еще две сотни.

– Тут полный расчет, – сказал он. – Даже больше. Экономь воду. Потому что в этой фляжке все, что у нас осталось. Перед тем, как пить, прокипяти.

Тайм завернул деньги в тряпочку и спрятал в карман.

– Если вы не вернетесь, я один не смогу о ней позаботиться, – он показал пальцем не Панову. – Я и сам тут загнусь.

– Не скули, – ответил Зубов. – Мы вернемся. Кстати, ты в бога веришь?

– Не верю, – покачал головой Тайм.

– Все равно помолись. Только не за помин моей душе.

Он сел в кабину, хлопнул дверцей и повернул ключ в замке зажигания. «Уазик» тронулся с места рывком, над капотом поплыло облачко пара. Перегревшийся движок еще не успел остыть, в радиаторе воды всего ничего, к тому же самодельный ремень вентилятора снова готов разорваться.

Уже третьи сутки Юрий Родимин и парень из охраны босса по имени Коля Шаров, среди своих известный как Шара, скучали возле черного джипа, ожидая, когда из Бухары привезут автомеханика, и он, если очень постарается, поставит тачку на ход. Шара привычный к долгим разъездам, переносил все трудности на ура, всегда находил себе какое-то занятие. Следил, чтобы на ночь оставался запас хвороста для костра. Днем варил кофе, разогревал в котелке еду. И наблюдал в бинокль за окрестностями. В свободную минуту, лежал на спальнике в тени автомобиля, переворачивая страницы какого-то женского романа.

А Родя переживал приступы болезненной хандры. Баночное пиво выпито, Шара проиграл в карты все до последнего гроша, книг Родя не читал, потому что берег зрение. И с Шарой, по жизни тупым и жадным, разговаривал мало. Оставалось валяться в палатке, спасаясь от солнца и пыли, и ковыряться с любительской видеокамерой. Чудо японской техники сломалось, не проработав и недели. Когда Родя вставлял кассету, камера перематывала ее туда и обратно, а потом выплевывала. Ругаясь последними словами, Родя листал инструкцию с картинками, снова вставлял кассету, но все без толку.

Временами ему казалось, что время остановилось, человеческая цивилизация бесследно сгинула в море песков, да и сам Родя уже умер. Только стрелки наручных часов почему-то двигались. Они напоминали о том, что жизнь, как ни странно, продолжается. И ее космическую пустоту надо чем-то заполнять.

После полудня по спутниковому телефону позвонил босс. Сказал, что механика везут, ждать осталось максимум сутки. Родя вздохнул с облегчением, проверил запасы воды, убедившись, что питья хватит только дня на два, ровно до приезда механика. И все из-за этого Шары, он пьет слишком много, как корова, точнее, как две коровы. Родя сел у костра и прикурил сигарету. Он поймал на себе взгляд Коли, страдальческий, жалкий. И, сделав вид, что ничего не замечает, отвернулся. Вчерашним вечером, оставшись без денег, Шара, заядлый курильщик, проиграл в карты весь запас сигарет, три полных пачки и одну открытую. И теперь жестоко страдал без курева.

– Ты в видеокамерах разбираешься? – спросил Родя и, вытащив из пачки сигарету, протянул ее Шаре. – Ну, ты ведь раньше работал кем-то… Ну, бытовую технику вроде как чинил?

– Чинил, – Шара сладко затянулся. – Давай посмотрю. Как говориться, чем смогу.

Добрые сорок минут Шара, без остановки угощаясь проигранным куревом, сосредоточено ковырялся с камерой, вставлял и вытаскивал кассету. Тяжело вздыхал, листал инструкцию, морщил лоб и чесал затылок, изображая напряженную работу мысли. Наконец попросил последнюю сигарету и сказал:

– Вообще-то я больше по бытовым приборам. Нагреватели или кипятильники – с закрытыми глазами починю. Это по моей части. А тут… Сам черт не разберется. По-моему, она заржавела.

– Это как же: заржавела? – удивился Родя.

– Обычно – заржавела. Надо ее разобрать и счистить всю накипь и ржавчину. Наждаком счистить.

Родя вырвал камеру из лап Шары и спрятал ее в чехол.

– Эта видеокамера – новейшая японская разработка, – сказал он. – Последнее слово техники. Продукт высоких технологий, а не кипятильник. Ты лучше разбери свою репу. И к едрене матери наждаком счисти ржавчину с мозгов. И накипь тоже счисти. Сразу полегчает. Заржавела… Грабли у тебя не из того места растут.

Родя поднялся, шагнул к палатке и остановился как вкопанный. У костра он сидел лицом к ветру, поэтому не слышал, как сзади подъезжает «уазик» без одной фары, с побитым передком и мятым капотом. Через треснувшее стекло хорошо видна физиономия водителя и куртка, серо-желтая от въевшейся пыли. На заднем сидении, кажется, кто-то есть. Ничего хорошего Родя не ждал, все незапланированные встречи в степи – это всегда опасность. Эти мысли ураганом пронеслись в голове. Он запоздало пожалел, что позволил незнакомцам подъехать так близко, оказался не готов к встрече. И теперь не может вспомнить, где оставил автомат. Все эта проклятая камера и Шара, страдающий врожденным идиотизмом.

Родя наткнулся взглядом на снайперскую винтовку, лежавшую на куске брезента и прикрытую полотенцем. Сделав пару шагов вперед, бросил камеру и подхватил оружие. Но события развивались быстрее, чем действовал Родимин. Не доехав пятидесяти метров до лагеря, «уазик» тормознул. С заднего сидения вывалился какой-то тип в полосатом узбекском халате, вскинул карабин, плотно прижал тыльник приклада к плечу.

Завидев чужую машину, Шара успел найти автомат, передернул затвор. Он продолжал стоять в полный рост, словно не понимал, что превратился в отличную мишень. Шара хотел дать очередь от бедра, но выронил оружие. Человек в халате выстрелил первым. Сухой хлопок выстрела. Первая пуля попала в грудь Шаре. Вторая пуля ударила в лобную кость над левой бровью. Родя видел, как Шара, стоявший в пяти метрах от него, опустился на колени и упал лицом вниз, разбросав руки по сторонам. Наверное, он умер еще до того, как оказался на земле. И еще Родя подумал, что тот мужик в полосатом халате – отличный стрелок.

Родимин слишком поздно понял, что не успеет прицелиться и выстрелить. Он хотел бросить винтовку, поднять руку кверху и сдаться на милость победителя. А там уж как фишка ляжет. Но ничего не успел сделать.

Пуля обожгла правое бедро десятью сантиметрами выше колена, нога подломилась. Родя, вскрикнув, повалился на бок, скользкими руками он зажимал рану, старясь остановить кровотечение. И ждал последнего выстрела, пули, которая его прикончит. Родя зажмурил глаза, чувствуя, как правая штанина пропитывается горячей кровью, застонал и лишился чувств. Теперь ему казалось, что кости сделались легкими, как пенопласт, все тело наполняется воздухом, оно раздувается, словно шарик, становится невесомым. И уже готово оторваться от земли, как только налетит первый порыв ветра.

Кто-то перевернул Родю на спину, стащил с него брюки, наложил повязку на бедро. Значит, жизнь еще не покинула бренное тело. Он пришел в себя, посмотрел в лицо человека, сидевшего на корточках. Русский мужик, куртка военного образца с накладными карманами, обветренное лицо, губы потрескались. Нет, этого типа Родя не встречал. Человек подложил под голову раненого сумку, прикурил сигарету. Усевшись на землю, продолжал внимательно разглядывать Родю. Второй мужик в полосатом халате залез под капот джипа.

– Можешь не беспокоиться, пуля не задела бедренную артерию, – сказал Зубов. – Кость зацепило, но артерия цела. Иначе ты бы давно истек кровью. Я наложил повязку. Рана чистая. И крови вытекло немного, всего стакан.

– Чего тебе надо?

Родя попытался пошевелить ногой, но не смог, заскрипел зубами от боли. Приподнял голову, посмотрел на ногу и отвернулся. Сейчас его тошнило от вида крови. Стакан вылился… Как же. Не меньше литра. И кровотечение до конца не остановлено. Рана кое-как перевязана сомнительной грязноватой тряпкой. Поверх нее на бедро наложен жгут из брючного ремня.

– Ты меня никогда не видел, – сказал Зубов. – А вот я знаю, кто ты такой. На кого работаешь. Много чего знаю про тебя. Я прилетел издалека, оказался здесь, чтобы встретиться с твоим хозяином. С Фарадом Батыровым. Но мы разминулись, потому что степь слишком большая. А вот с тобой встретились. Чисто случайно. И нам придется потолковать.

– Ты кто? – спросил Родя.

Зубов вытащил из кармана фотографию белобрысой коротко стриженной девчонки. Вздернутый нос, голубые глаза, совсем молоденькая.

– Узнаешь?

– Первый раз вижу. Брось… Не пудри мне мозги, скажи сразу, чего тебе надо. У меня есть деньги. Мы сможем договориться. Если ты умный человек, то получишь сверх того, что у меня есть хорошую премию. Я обеспеченный человек, любого спроси, – он покосился на мертвого Шару и подумал, что говорит глупости. – До денег я не жадный и слово умею держать.

– Узнаешь? – Зубов пропустил монолог мимо ушей и пнул Родю носком ботинка в раненую ногу. – Не болтай попусту, только отвечай на вопросы. Посмотри на фотографию. Только внимательно.

– Не узнаю, – в глазах Роди выступили слезы.

– Тогда я напомню. Последний раз ты со своим боссом приезжал в Москву два с половиной года назад. Эту девчонку привел в ваш гостиничный номер некий Эльмурад Азизбеков. Этот парень был мелким сбытчиком дури. Он пообещал девчонке дозу героина. И она пошла, потому что была наркоманкой. На следующий день тебя и Батырова задержали в аэропорту, промариновали несколько дней в камере, допросили. И дали под зад коленом. Теперь вспомнил?

– Не вспомнил.

– Я отец этой девочки.

– С чем тебя и поздравляю. А теперь пошел на хер, козел.

В следующее мгновение Родя закричал от боли и пришел в себя только через пару минут, когда на лицо плеснули водой.

– Возьми деньги, – сказал Родя. – У меня в кошельке две штуки баксов. Неплохая компенсация за дальнюю дорогу. За твою работу: пиф-паф… И за твою дочь. Эту шлюху, которая не стоит и сотни. Она давала за дозу. За один чек всем желающим давала. Всем, кому приспичило потрахаться…

– Заткнись.

– Ты хотел услышать. Я рассказываю. Она лежала на кровати, я подошел. Поднял ее на руки. Окно уже было открыто. Все кончилось через секунду. Я просто отпустил ее. И она упала вниз. И вся любовь. Звук такой, будто на асфальт с высоты уронили пакет молока. Шлеп. Смачный звук. Приятный.

– Но зачем?

– А просто так. Взял, да и выкинул ее к такой-то матери. Другой бы на твоем месте мне спасибо сказал. Избавил тебя от этой головной боли. Господи, поверить не могу, что ты приперся на край света из-за этой подстилки. Нашел и подстрелил меня. Этого не может быть. Нет, не могу поверить. Что тебе надо? Ну, скажи? Твою шлюху все равно не воскресишь. Так чего тебе надо?

– Я хочу знать, где искать твоего хозяина.

– Ничего не получится. Ты близко к нему не подступишься, даже не мечтай. У него много людей, они умеют стрелять и попадают в цель. А подойдешь ближе, чем на километр, тебя в одну секунду грохнут.

– Меня уже грохнули, – процедил Зубов. – В тот день, когда погибла моя дочь.

Родя вытер слезящиеся глаза кулаком и взглянул на ногу, чувствуя, что сил остается совсем немного. Кровотечение продолжается и его уже не остановить. Никто из этих ублюдков не станет ему помогать. Даже жгут не затянут.

– Сука ты, – сказал Родя. – Сука и тварь. Подстрелить меня из-за этой говеной девки. Из-за этой наркоманки. Она все равно бы кончила под забором. Или подохла от дурной болезни. Что б ты сдох, паскуда… Как твоя дочь…

Зубов поднялся на ноги, понимая, что разговор окончен. Распахнув куртку, вытащил из-под ремня пистолет. Опустил ствол и разрядил обойму в голову Родимина.

Часть третья. Большая охота

Глава первая

После обеда Девяткина вызвал к себе начальник следственного управления Николай Николаевич Богатырев. Полковник бросил на приставной столик для посетителей пару газет и сказал:

– Еще не читал? Тогда возьми, у себя посмотришь. История с самолетом до сегодняшнего дня не попадала в газеты. Но когда-то это должно было случиться. Корреспонденты строят догадки, маразматические версии. Додумались, что журналистку Панову похитили, но требований о выкупе преступники пока не выдвинули. Полная ахинея, но от этого не легче. Завтра меня вызывают наверх. Из министерства уже звонили.

– Откуда же, интересно…

Богатырев раздраженно махнул рукой.

– Кто-то из наших или прокурорских слил информацию и, надо думать, неплохо заработал. Заметки вышли на второй и третьей полосе. Не сразу заметишь. Но через пару дней, если Панова не найдется, все это дерьмо дадут на первых полосах. И поднимется такая вонь, что работать будет некогда, надо будет только отписываться и отбрехиваться. Что у тебя по делу?

Девяткин рассказал о своих скромных успехах и, подумав, что правду нужно говорить всю и сразу, а не мелкими порциями, добавил:

– Главным подозреваемым остается Олейник. Но к нему не подступиться. Я взял информацию у налоговиков. У него чистый бизнес: большая фирма грузовых и контейнерных перевозок «Вектор». Раньше в собственности были предприятия по производству жидкого полимеров, стекла и пенопласта. Но сейчас эти актив проданы, остался один «Вектор». У налоговой к Олейнику никаких претензий. Как его разговорить? Вот вопрос. Этого типа можно колоть месяц – и не расколешь.

– Какие у тебя мысли? – Богатырев нахмурился.

– Я попросил ребят из технического отдела послушать телефонные разговоры Олейника. В порядке дружеского одолжения. Без санкции судьи, потому что санкцию все равно не дадут, а если и дадут, то не скоро. Надеялся, что он хоть словом проговорится. Но тут все глухо. Олейник почти не пользуется линейным телефоном. А разговоры по мобильнику и спутниковому телефону кодируются. Нужна санкция на их прослушку. И еще неплохо бы установить за этим типом наружное наблюдение. Вы обещали помочь…

– Так, еще что? – Богатырев нетерпеливо постучал карандашом по столу, не дал Девяткину закончить мысль.

– Группа оперативников из трех человек под началом старшего лейтенанта Лебедева осуществляет наружное наблюдение за юристом Рувинским. По моим данным – он правая рука Олейника. По крайней мере, в курсе многих его дел. Но пока результата нет. За последние пять дней Рувинский бывал в бане, в питейном заведении и в теннисном клубе. С подозрительными личностями, состоящими у нас на учете, не встречался. Сейчас выясняем его деловые контакты. Мне понадобятся еще люди.

– Наружка, прослушка отменяются, – покачал головой Богатырев. – Результат этих мероприятий – сомнительный. Кроме того, все это может растянуться надолго. Неделя, другая. У нас лишнего часа нет. Ты рассказывал про юриста Рувинского. Может, за него зацепиться?

– Зацепиться-то можно, но… Тогда предоставьте мне свободу действий. Хотя бы некоторую.

Богатырев задумался, распечатал пачку сигарет и, прикурив, сказал:

– Ты знаешь, Юра, твои методы работы мне не слишком нравятся. Это мягко говоря. Я считаю их неприемлемыми. Особенно в свете новых требований, которые выдвигают сверху, – он показал пальцем на потолок. – Но сейчас, похоже, нет другого выхода. Нужен быстрый результат. Поэтому действуй, как считаешь нужным. Возьми этого юриста за яйца и… И так далее.

Через пять минут, помахивая свернутыми в трубочку газетами, Девяткин вышел из кабинета и заспешил в другое крыло здания. Заперев дверь на ключ, он открыл сейф, достал записную книжку и, полистав ее, записал на отрывном листке два телефонных номера. Связавшись с внештатными осведомителями Говоровым и Марчуком, которых привлекал к делам изредка, чтобы эти два типа не примелькались в московских судах и следственных кабинетах, назначил встречу на Гоголевском бульваре

Девяткин сделал еще один звонок, приказав старлею Лебедеву составить подробный список передвижений по Москве юриста Рувинского за последние трое суток. Через час, когда три листка, напечатанных мелким шрифтом, легли на стол, он внимательно почитал текст. Подошел к карте города, висевшей на стене, красными зелеными и синими флажками отметил точки в тех районах, куда юрист ездили по делам или развлечься. Покончив с этим, отправил Лебедева в дежурную часть, приказав принести сводку происшествий по городу за последние трое суток. Мокрых дел набролось всего-то девятнадцать, из них три раскрыты по горячим следам. Убийство подростка – не годится, старуха с проломленной башкой – тоже не подходит, бандитская разборка в кафе – мимо кассы. Господи, ну до чего же измельчали убийцы. Пьяная поножовщина возле проходной завода, и снова мертвая старуха, известный в узких кругах гомосексуалист с перерезанным горлом найден на лестнице возле своей квартиры… Все не то.

А вот некая гражданка Людмила Стаценко, двадцати шести лет, разведенная, крашенная блондинка, вес, рост… Род занятий – проститутка индивидуалка. Второго дня задушена в своей квартире чулками, после смерти жертве нанесли три удара кухонным ножом в область груди и два удара в живот, труп найден соседкой по этажу, так как дверь в квартиру оказалась приоткрытой. Что ж, эта может подойти. Судя по фотографии – женщина симпатичная.

И вот еще неплохой вариант: предприниматель Барановская, брюнетка двадцати девяти лет, найдена мертвой в ванной комнате. Снимала квартиру для деловых встреч на Мичуринском проспекте. Разведена, бездетная. Причина смерти – отек мозга, наступивший в результате закрытой черепно-мозговой травмы. В то время когда женщина чистила зубы, сзади кто-то шарахнул по голове утюгом. Пропали деньги и ценные вещи. Наверное, бывший муж или любовник постарался, но сейчас личность убийцы не имеет значения.

Лебедев развалился на стуле, с интересом наблюдая за начальником.

– Что, Рувинский догуливает на воле последние дни? – спросил он.

– Последний день, – уточнил Девяткин.

– И что думаешь ему приклеить?

– Что-то долгоиграющее, разумеется. Торговля наркотиками – отпадает. Наркота – самый простой вариант и к тому же беспроигрышный. Но это не наше поле деятельности. Значит, подберем мокрое дело. Убийства мужчины – не годится. В принципе. Рувинский не гомосек. Значит, нам нужна женщина. Не очень старая и не слишком страшная. Рувинский много ездит по городу, всегда сам за рулем. Желательно, чтобы маршрут его передвижений совпал с одним из убийств, которые случились в городе за последние трое суток. Свидетелей я уже подобрал, вечером их проинструктирую. Работа ответственная, поэтому придется задействовать наш золотой фонд – осведомителей. Чтобы наверняка.

– А с вещдоками что? Как всегда, ни фига?

– Не угадал, тут как раз у нас есть козырная карта. На месте преступления найдут лопатник Рувинского. А в нем тысяча баксов. На каждой купюре его пальцы. Жирные отпечатки. У экспертов не возникнет никаких сомнений. Юрист мажет волосы какой-то дрянью, гелем или мазью. А потом хватается жирными руками за деньги. Такая у него дурная привычка.

– Откуда у тебя штука баксов?

– Так тебе все и расскажи, – Девяткин погрозил старлею пальцем.

– Значит, мы не зря пасли этого козла?

– Конечно, не зря, – майор отступил от карты, залюбовался своей работой. – Вопрос стоит ребром: или он сдает с потрохами своего босса Олейника. Или проведет лучшие годы жизни за Полярным кругом. Лет десять будет стирать подштанники какому-нибудь лагерному пахану.

Девяткин сел за стол, снова сверился с бумагами. Тут его ждало разочарование: за последние трое суток юрист близко не подъезжал ни к Профсоюзной улице, где жила покойная проститутка, ни к Мичуринскому проспекту, где снимала хату женщина предприниматель. Впрочем, это не беда. Второго дня, Рувинский ночевал в своей квартире один. Он мог выйти ночью из дома, потому что захотелось… И поехал на поиски приключений. Стаценко стояла на обочине под мачтой дорожного освещения. И он тормознул. Ну, а дальше все пошло как по писанному. Проститутка сказала гостю что-то обидное, Руинскому это не понравилось, он придушил женщину чулками. И для верности потыкал ее ножиком. В суматохе выронил бумажник, когда обнаружил пропажу, сильно забеспокоился, но не рискнул возвратиться.

Его пальцев нет в милицейской картотеке, а искать убийцу какой-то шлюхи никто не станет. И он решил – на этот раз пронесет. Два гражданина Говоров и Марчук, отдыхавшие на лавочке возле дома, запомнили номер «Мерседеса». Ночной гость вел себя слишком подозрительно: выбежал из подъезда, подлетел к машине, уронил ключи и долго искал их в темноте. Граждане оказались сознательными и, когда случайно узнали об убийстве женщины, пришли прямо на Петровку. В общем и целом все складно, а детали можно будет отшлифовать уже в ходе следствия.

– Стаценко больше подходит на роль жертвы, чем бизнесменша, – сказал Девяткин. – Как тебе моя идея?

– Сыровато, но общем и целом годится, – ответил Лебедев. – Купюры с пальцами – это сильный аргумент.

– Значит так: ты отправляйся в райотдел милиции на Профсоюзной. Я позвоню туда, скажу, что мы забираем дело об убийстве этой бабы. А ты напишешь расписку. Как положено. И быстро назад. Бумажной работы будет много. Надо переоформить протоколы осмотра места происшествия и другие бумажки, что составили сыщики. Когда все закончим, отправишься домой. Предвидится специфическая работа. А с фонарем под глазом ты смотришься очень живописно. Те шмотки, в которых ты сидел в камере внутренней тюрьмы, ну, когда прессовал того убийцу Васю Полипова, они у тебя целы?

– Даже не стирал. Как знал, что опять в тюрьиу садиться. Пять дней к отпуску за трое суток работы. Это моя такса.

– Лады, – кивнул Девяткин. – Думаешь, двух-трех суток хватит, чтобы этого хрена обломать?

– Хватит, если постараться.

– Что бы я делал без тебя, – вздохнул Девяткин.

Ближе к вечеру на Гоголевском бульваре он встретился с осведомителями, подробно объяснил, что от них требуется на этот раз, показал фотографии Рувинского и отпустил людей по домам. Завтра они появятся на Петровке, у них примут заявление задним числом. Перекусив по дороге, Девяткин вернулся в кабинет и начал листать розыскное дело об убийстве гражданки Стаценко. Материалов кот наплакал, и это хорошо.

За Рувинским пришли под утро, когда он досматривал последний сон с участием одной интересной дамочки, взаимности которой добивался уже второй месяц. Во сне все сладкие мечты адвоката сбылись, самые смелые ожидания осуществились. Но вот зазвенел электрический звонок, и все кончилось. Через дверь приказали открыть замки, снять цепочку, а самому лечь на пол в прихожей, заложив руки за голову. Обыск закончился около десяти утра. На квартире не было найдено ни оружия, ни наркотиков. Рувинского, закованного в наручники, отвезли по известному адресу, снова прошмонали с ног до головы и засунули в камеру внутренней тюрьмы. Помещение на четыре человека с двухярусным койками и слепым окошком под потолком оказалось довольно тесным и вонючим.

На правой шконке сидели два худых мужика с одутловатыми мордами, судя по виду, – алкаши, убийцы бытовики. На левой нижней койке растянулся амбал в мятом спортивном костюме. На бандитской морде пара кровоподтеков, царапина на скуле, под левым глазом расплылся фиолетовый овал синяка. Когда дверь захлопнулась и лязгнула задвижка, Рувинский застыл на пороге, не зная, что делать дальше. Сесть на табуретку у окна или сначала представиться. Он был просто раздавлен событиями прошлой ночи и сегодняшнего утра, унижениями и страхом, что довелось пережить. От волнения все человеческие слова куда-то исчезли, вместо приветствия адвокат выдавил из себя странный звук, похожий мычание больной коровы.

– Ну-ка ты, фусан, сделай доброе дело, – амбал говорил низким простуженным баритоном.

Рувинский механически кивнул.

– Слышь, я же к тебе обращаюсь, – уголовник показал пальцем на свой ботинок. – Шнурок завяжи. Только чтобы бантик был аккуратным.

Рувинский снова кивнул и с тоской подумал, что в этой камере ему житья не будет. Или убьют или искалечат.

– Я к тебе говорю, мода. Или ты без слухового аппарата не врубаешься?

– Мне? – удивился Рувинский.

Мужик богатырского роста поднялся со шконки и сжал литые кулаки.

Ближе к вечеру Суханов закончил ремонт «Лэнд Ровера», к этому времени Зубов на «уазике» перевез к месту стоянки Панову и Таймураза. Вдовом они вырыли могилу, сбросили вниз два трупа и сровняли холмик с землей. В бардачке джипа Зубов нашел военную карту, на которой красным фломастером вычерчен маршрут следования от Денау до места в степи, не имевшего названия. Жирная точка, обведенная в кружок, – и короткое слово, написанное печатными буквами, похожее на восточное имя – Саиф.

Ближайший кишлак в двадцати пяти километрах к югу, до границы с Туркменистаном около пятидесяти километров. Рубль за сто, Батыров сейчас там. Лучшего места, чтобы лечь на дно и переждать неспокойные времена, просто не придумаешь. До этого Саифа на хорошем джипе они доедут к утру. Оставят машину степи, а дальше пешком на разведку. Сколько дней придется проторчать там – неизвестно. А чем все кончится – лучше не загадывать.

Зубов напоил Панову чаем, от еды Лена отказалась. Посидела несколько минут у костра, недобро поглядывая на Таймураза. Если и узнала его, то вслух не сказала ни слова. Молча выкурила сигарету и отошла в сторону, села в тени джипа. Температура спала, но осталась слабость и равнодушие к происходящему.

Суханов запустил мотор «Лэнд Ровера» и снова полез под капот.

– Работает как зверь, – сказал он. – И какого черта эти деятели загорали из-за такого пустяка?

– Спроси у них, – Зубов показал пальцем на могилу.

Он бросил в огонь оставшийся хворост и задумался. В джипе еды на неделю, бак почти полный и еще в багажнике четыре сорокалитровых канистры с бензином, а вот с водой по-прежнему проблемы. Всего пять литров – этого хватит на полутора суток, не больше. Значит, надо завернуть в кишлак Первомаец, где их ждет бензин. Там они оставят Панову, потому что с собой ее лучше не таскать. Пусть лежит и поправляется. И человек, который их ждет в Первомайце, некий Рифат Гафуров убытке не останется. В кишлаке они с Суховым наполнят емкости водой, заберут бензин и двинут дальше к тому месту, где оставили самолет. Разгрузятся, закопают бочки с горючим и поедут дальше, к Саифу. Пожалуй, этот, второй вариант, лучше первого.

Таймураз перелил в котелок содержимое банок с консервированным супом, сдобрил это дело банкой тушенки и картофельным пюре из пакетика, получилось что-то вроде мясной каши. Он снял варево с огня, наполнил миску. И, не дожидаясь остальных, стал есть.

– Если бы на зоне так кормили, и на воле делать нечего, – сказал он, прикончив первую порцию, а за ней и добавку. – Сидел бы себе… И в хрен не дул.

– Ты поедешь с нами или останешься? – спросил Зубов.

– С вами, – ответил Тайм.

– И даже не спросишь, куда мы направляемся?

– Не спрошу, – Тайм стучал ложкой о дно миски, доедая кулинарный шедевр. – Я не любопытный.

– Ты ведь получил свои деньги. Чего тебе с нами болтаться?

Тайм показал пальцем за спину Зубова. На небе появилась блеклая далекая точка, это взлетела зеленая сигнальная ракета, оставив за собой дымный шлейф. Воздух сухой и горячий, на небе ни облачко, видно далеко. Ракету запустили километрах в двадцати отсюда или чуть дальше.

– За ними погоня, – сказал Тайм. – Солдаты или менты пускают зеленые ракеты. Это сигнал к общему сбору. Может быть, нашли следы протекторов или что-то еще. Надо отрываться. Они могут оказаться здесь через пару часов. Если с пути не собьются. На двух ногах я от них не убегу.

Зубов вытащил из планшета свою карту, развернул ее и поманил Тайма.

– Нам надо добраться вот сюда, кишлак Первомаец, – он показал пальцем крестик на карте. – Тут живет свой человек по имени Рифат Гафуров. Он даст нам воды, на время у него оставим Панову. А дальше наши пути с тобой расходятся. Тебе на север – прямая дорога через границу с Казахстаном. А нам с Сухановым вот сюда, южнее.

– В этом месте не живет никакой Гафуров, – сказал Тайм. – Там вообще никто не живет. Я сам родом из этих мест, поэтому знаю. Раньше там был аул. Но люди давно ушли или умерли. И Гафуровы там никогда не жили.

– Там нас ждет человек, – повторил Зубов, удивляясь про себя упрямству Таймураза, граничащему с непроходимой тупостью. – Я знаю только его имя, я никогда не встречался с этим Гафуровым. И паспорт его не смотрел. Не представляю себе, женат он или холост. Есть дети или их нет. Все это не имеет никакого значения. Понимаешь? Но я точно знаю, что у него для нас есть вода. И во внутреннем дворе одного из домов закопана пара бочек с бензином. Ну, чтобы заправить самолет…

– Какой самолет? – встрепенулся Тайм.

– Вот черт: я проболтался, – Зубов улыбнулся. – Ты думал, как мы сюда добрались? Ни дорог, ни путей. А мы здесь. Прилетели из России. На легком самолете. Теперь понятно?

– Ты летчик? – обрадовался Тайм. – Это хорошо. Это здорово. Никогда не видел летчиков. И по воздуху не летал. На поезде ездил, было дело. Значит, на этом самолете вы можете и меня отсюда вывезти? Хитрый… А еще говоришь, чтобы я с вами не ходил.

– Слишком много пассажиров набирается, – ответил Зубов. – Ты сможешь забрать джип. Ну, когда все кончится. По рукам?

– Джип? Тогда по рукам.

Тайм протянул закопченную ладонь и с чувством потряс руку летчика.

Марина Суханова проводила гостя в комнату и предупредила, что времени у нее всего ничего, в шесть начинается ночное дежурство в больнице. Девяткин никак не отреагировал на это замечание, расположился в кресле, осмотрелся по сторонам и сказал:

– А у вас уютно.

– Вы пришли, чтобы сообщить мне это?

– Ну-у-у…

– Тогда спасибо. Что-то еще?

– Не совсем. Я завернул, как говориться, на огонек. Просто оказался в ваших краях. Думаю: почему бы не зайти.

Марина присела на стул у окна и нетерпеливо постучала острыми ногтями по подоконнику. За последнюю неделю в ее квартире побывали четверо милиционеров, и душевные разговоры с ними уже вызывают приступы мигрени. Сначала приперся участковый, сказал, что не хочет вызывать ее повесткой. Он действует по поручению ГУВД и, чтобы сэкономить время, предложил прямо здесь, на дому, ответить на несколько вопросов касательно супруга Виктора Суханова. И началось… Когда видела его последний раз? Что он сказал? Что вы ответили? А он? Канитель растянулась на два с лишним часа. Но это только начало. Участковый появился через день с новым списком умных вопросов. И опять тот же тягучий беспредметный разговор.

Чуть позже возник дознаватель с Петровки, в портфеле молодого человека лежали листки, исписанные старушечьим почерком участкового. Дознаватель перечитал эту писанину и задал те же самые вопросы, один в один. Когда видела мужа? Как он выглядел и что сказал? Еще через день приперся оперуполномоченный старший лейтенант Лебедев, амбал, похожий на бандита. И все пошло по четвертому кругу. Блюстители закона ничего не объяснили и не сообщили Марине: ни слова о судьбе ее мужа, ни о той истории, в которую он влип. Только сказали, что возбуждено какое-то дело, и Виктор проходит по нему, то ли в качестве свидетеля, то ли не поймешь кого.

И вот теперь приплыл какой-то майор Девяткин со спортивной сумкой, украшенной тремя полосками и логотипом известной спортивной фирмы. Наружу выглядывает край махрового полотенца. Надо думать, на дне сумки лежит несколько банок пива, чекушка водки и вьетнамские шлепанцы. Потому что прямиком от Марины этот великий сыщик собирается в недорогую баню, что в двух кварталах отсюда. До сеанса еще далеко, поэтому можно совместить приятное с полезным.

– Вы, наверное догадались, что я по поводу вашего супруга.

– Я все уже рассказала, а потом десять раз повторила тем людям, которые приходили до вас. Виктор ушел…

– Да, да, – кивнул Девяткин. – Я читал рапорт участкового инспектора. И другие произведения. Ваш муж отпросился в школе. Сказал, что заболел. Собрал сумки и отбыл в неизвестном направлении. Не объяснил, куда собрался. Так?

– Совершенно верно. Есть дополнительные вопросы? Наверное, я обязана рассказать все сначала. Но только подробнее. Во что Витя был одет, как причесан, начистил ли ботинки. И каким кремом. Вы ведь за этим пришли?

– Не надо волноваться.

– Я не волнуюсь, – голос Марины дрогнул. – Но мне все осточертело. Эта квартира превратилась в помещение для допросов. Я не могу сообщить ничего нового. Поэтому повторяю: деталей одежды мужа я не помню. Что он сказал перед уходом – не помню. Если вы меня спросите о наших с ним отношениях, отвечу, что строились они исключительно на лжи. Он мне лгал, и я отвечала тем же. В наше время – это нормальные человеческие отношения. Если вы спросите о его характере, скажу, что он в общем и целом положительный мужик. Но бывает свободен двадцать минут в неделю. Вот и все.

– У нас есть данные, что ваш муж вылетил из Москвы на любительском самолете, за штурвалом которого сидел его давний приятель Леонид Зубов. Суханов не должен был нал находиться на борту, не имел права. На одном из аэродромов в Волгоградской области человека, похожего на вашего мужа, видел водитель бензозаправщика. У нас были серьезные сомнения по этому поводу. Суханов якобы сидел в кабине самолета, водитель с ним не разговаривал, близко не подходил. Но лицо разглядел и запомнил. Мы отправили фото Суханова в Волгоград. Из семи предъявленных для опознания фотографий тот водитель показал на фото вашего мужа. Узнал его за полсекунды. Без раздумий.

Девяткин расстегнул сумку и выложил на журнальный столик махровое полотенце, джинсы, треугольный вымпел с приколотыми к нему значками, пару толстых тетрадей, записную книжку и две фотографии. На одной – белобрысая коротко стриженая девчонка с вздернутым носом, на другой карточке, в металлической рамке под стеклом, жена Марина. Фотография сделана то ли в осеннем лесу, то ли парке. Марина стоит в пол-оборота к объективу, ворот плаща поднят, волосы треплет ветер. На заднем плане ствол старого тополя и куст боярышника с желто-красными листьями.

– Это дочь Зубова, – Марина взяла в руки фотографию девчонки, затем свою фотографию. – Она Витькина крестница. Девочка погибла два года назад. Он очень ее любил.

– Я знаю, – кивнул Девяткин.

– А я думала: куда делась из альбома моя фотография. Я не фотогеничная, а на этой хорошо получилась. Откуда они у вас?

– Я заехал в авиационную школу, – ответил Девяткин. – Там оставались вещи вашего мужа. Конспекты к занятиям по теоретической подготовке курсантов, записная книжка. На полке стояли эти фотографии. Я забрал, чтобы не потерялись, решил завезти. Вот и все.

Девяткин застегнул сумку и поднялся. Марина тоже встала, шагнула к нему. В глазах блестели слезы.

– Значит, нет шансов, что он вернется? Никакой надежды? Только не врите. Скажите честно.

– Самолет пропал без всяких следов. Надежда была в первый день, во второй. Теперь – не знаю.

– Но ведь они могли совершить вынужденную посадку. Рация могла сломаться. Но у Вити золотые руки. Он сделает самолет из швейной машинки. Он все починит. И обязательно свяжется, он даст знать… Похожий случай был, когда он служил на севере. Самолет нашелся через неделю, когда Витю уже заочно похоронили. У них сломалась рация. То же самое и сейчас. Случай один в один.

– Все возможно, – кивнул Девяткин. – Но вещи пусть останутся у вас.

Девяткин шагнул к двери, но Марина схватила его за руку.

– Подождите, – сказала она. – Я, наверное, неправильно объяснила насчет наших с мужем отношений. Просто у нас не было детей. Я не могу… Короче, это моя вина. Он переживал из-за этого. И меня жалел. Устроился в школу, потому что ему нравилось возиться с детьми. Преподавал историю в средних классах. И вел кружок умелые руки – это на общественных началах. В последнее время от меня он как-то отдалился. Замкнулся в себе. Я стала думать, что между нами все кончилось. Что я ему больше не нужна. Впрочем, что я говорю? Вы не за этим пришли. Спасибо за фотографии.

– Не за что, – Девяткин пожал плечами. Он испытывал неловкость, не зная, что нужно и чего нельзя говорить в такой ситуации. – Будем надеяться на лучшее.

– Пообещайте мне: если Витя как-то свяжется с вами… Ну, я не знаю, как это случится. Пусть ему скажут, что я его очень люблю и жду. И если его арестуют, я буду ждать его. Сколько дадут, столько буду ждать. Пусть простит меня. Передадите? Это очень важно. Пусть простит.

– Если ваш муж найдется, вы сама ему все скажете.

Девяткин освободил руку, попрощался и ушел.

Глава вторая

Свет автомобильных фар в ночной степи виден издали. Темный джип с запылившимся кузовом и затемненными стеклами едва полз, переваливалась с кочки на кочку, поднималась по склонам оврагов, снова терялась в их глубине и выползая наверх. Скорость не выше четырех-пяти километров, фары дальнего света включены. Каким ветром занесло такую шикарную тачку в эту глушь, где люди давно не живут, – это вопрос. Но, судя по всему, машине едет именно сюда, в бывший поселок Первомаец.

Рифат Гафуров сидел на крыше старой вытянутой вдоль улицы кошары, где в свое время содержалось общественное стадо овец. Он опустил бинокль и призадумался. Люди, которых он ждет, скорее всего, придут пешим ходом, потому что у них нет ни машины, ни осла. Так кого же несет сюда среди ночи? И что делать с незваными гостями, если встреча состоится? Вечер и первая часть ночи выдались неспокойными. В небе одна за другой загорались и гасли сигнальные ракеты. Огоньки приближались к Первомайцу. Рифат решил, что менты или вояки ищут по степи беглых бандитов, которых сами же выпустили из тюрем во время народных беспорядков.

Он утешился мыслью, что бандитам в поселке делать нечего, потому что последний колодец здесь высох года три назад. И люди ушли. Если бандиты, а следом за ними и солдаты с метами, куда и двинут, то на юг, в сторону, где остается какое-то воспоминание о человеческой цивилизации и воде. И точно, сигнальные ракета стали удалять в сторону и вскоре совсем пропали из вида. Но вот появился этот долбанный джип.

Поднявшись на ноги, Рифат повесил на плечо автомат Калашникова и по приставной лестнице спустился в темный двор. От костра осталась лишь зола и мелкие розовые угольки, дававшие немного света. Завернувшись в шерстяное солдатское одеяло на земле беспокойно ворочался Илья Голубев, человек, которого Рифат выбрал себе в помощники. Парень всегда спал беспокойно, наверное, мучили страшные сны. Рифат пихнул приятеля подметкой башмака в зад.

– Ты слишком много спишь. Так можно и не проснуться.

– Чего тебе? – Голубев зевнул.

– Вставай, какие-то черти едут.

– На машине? – переход от сна к бодрствованию занял секунду. Голубев сел на одеяло, сунул ноги в кеды. – Это наши?

– Черт их знает, – пожал плечами Рифат. – Черный джип. Откуда он взялся?

Месяц назад на окраине Ташкента, где Рифат снимал полдома, его нашел человек из местной бандитской бригады и назначил встречу с воровским положенцем Агапом. Суть разговора такова: надо выполнить работу, которую хорошо знакома Рифату, то есть покрошить в винегрет и закопать двух русских парней, не имеющих в Узбекистане ни авторитета, ни влияния, никак не связанных с воровским миром. Анонимный заказчик, по слухам, он из самой Москвы, значительный богатый человек, платит большие деньги: штуку баксов за одну голову. Но есть одна тонкость: надо ехать далеко, в безводный край, за сотни километров от Ташкента. И ждать жертв в заброшенном поселке Первомаец. Заказчик доплатит за бензин и харчи.

Оружие Рифат получит у местной братвы. Если есть сомнения, что справится один, он может взять с собой помощника. Остальное – его проблемы. «Почему бы и нет, – кивнул Рифат. – Но если я никого не дождусь?» «Отпадает, – ответил положенец. – Они нарисуются. Но, а если все же не найдутся, получишь компенсацию за потерянное время».

Следующей ночью Рифат взял аванс в двести долларов, фотографии будущих жертв, выбрал оружие и отправился к Голубеву. Замочить двух чужаков – это легко. Но в дальней дороге, когда ты один на один с голой степью и песками, без верного друга и помощника никак не обойтись. Голубев калач тертый-перетертый, такое дело для него, все равно что кружку пива опрокинуть, к тому же из своей прокуренной дыры он не вылезал второй месяц и совсем заржавел от скуки. И еще у Голубева есть «нива», машина не новая, но очень приличная.

На предложение старого кента он откликнулся сразу и без колебаний. Голубь идеально подходит для такой работы: он силен и вынослив как верблюд, хорошо стреляет и умеет сварить кашу из топора. Правда, у него есть физические недостатки. Он говорит неразборчиво, шепелявит: в привокзальном шалмане ему сломали челюсть в трех местах, и кость неправильно срослась. А в другой жестокой потасовке выбили правый глаз, место которого занял стеклянный протез. Но, по большом счету, – все это мелочи.

– Иди на свое место, – приказал Рифат. – Я внизу останусь. Надо убедиться, что это наши клиенты. Завалим чужаков – потом расхлебывай.

Ташкентские бандиты строго предупредили Рифата, что надо сработать чисто, то есть избежать случайный жертв. И без мародерства. Вещей убитых не трогать, тела закопать. Он дал слово и не собирался нарушить обещание. Впереди будет еще немало хороших заказов, портить отношения со своими работодателями нельзя.

Голубев застегнул ремень с патронташем, вытащил из чехла двустволку двенадцатого калибра и, повесив ее на плечо, по приставной лестнице забрался туда, откуда только что спустился его друг, на плоскую крышу кошары. Он решил не пользоваться биноклем, испугавшись, что по отблескам света в линзах его заметят из машины. Машину отлично видно без всякой оптики, слышно, как пыхтит движок. В ту минуту Голубев не подумал, что стеклянный глаз тоже отражает свет фар.

С вечера в степи поднялся северный ветер, он приносил с собой тучи пыли и песка, так забивавшего глотку и нос, что трудно сплюнуть. Распластавшись на плоской крыше, Голубев откашлялся в кулак и за ремень подтянул ближе ружье. Здоровенный джип, покрытый толстым слоем красноватой пыли, уже съехал в ближний овраг, медленно поднялся по пологому склону. Последние сотни метров до ближнего дома машина едва ползла. Фары дальнего света вырвали из темноты глинобитную постройку, вроде как телятник или кошару, засыпанную песком по самые окна. Напротив через улицу ветхая лачуга без дверей, за ней вторая… Машина остановилась, постояла пару минут, тихо хлопнула дверца, тачка поехала дальше. Свернула в тесный проулок и снова встала. Водила не знал, куда рулить. Впереди слева стена кошары, напротив – обвалившиеся саманные заборы, лачуги с потрескавшимися стенами. И еще песок, засыпавший улицу.

Голубев переполз на другую сторону крыши. Если пришли чужие, надо сидеть тихо и ни о чем не беспокоиться. Проезжий люд тут надолго не задержится, – страшно. Если явились те самые люди, которых они ждут, Рифат даст знак: он выстрелит первым, с близкого настояния, чтобы наверняка. Или выкрикнет фамилию одного из гостей – Зубов. Тогда Голубев сверху угостит дорогих гостей картечью. Завтра чуть свет они соберут манатки и отправятся в обратный путь. Хорошо бы так.

Когда джип вылез из оврага и впереди показались стены глинобитных домов с темными провалами окон, Тайм сзади толкнул в плечо Зубова, сидевшего за рулем.

– Останови. На крыше того дома что-то блеснуло. Вроде как стеклышко.

– Какое стеклышко? Не дури, – Зубов все же нажал на тормоз и обернулся. – Сейчас ближе подъедим.

– Я тебе говорю: что-то блеснуло и пропало, – Таймураз беспокойно ерзал на сидении. – Будто стекло. Не нравится мне все это. Я тебе сказал, что в этом Первомайце живых людей нет. А с мертвяками я встречаться не хочу.

– Ты веришь в оживших мертвецов?

– Верить – не верю, – Тайм вытер нос рукавом пиджака. – Но опасаюсь. Подожду вас здесь, в овраге. А вы катитесь дальше, если жить надоело. Послушай меня, – Таймураз вцепился пятерней в куртку Зубова. – Надо дождаться рассвета в степи, в овраге. А утром мы вернемся.

– Нет времени дожидаться рассвета, – Зубов едва не выругался. – На хвосте погоня. Дорогой ты молчал, а сейчас моча в голову ударила. Мертвецов испугался.

– Послушай я что скажу, – не отставал Тайм. – В прежние времена, давно, тут был поселок, не самый маленький. Даже спецшкола стояла для сирот и трудных подростков, ее открыли на территории мастерской по выделки шкур. Однажды ночью сироты повесили директора на спортивном турнике. Во дворе, прямо под окнами учебного корпуса. Директор был женатый немолодой человек, из местных. Щуплый такой, костлявый. Всегда ходил как-то неуверенно и сильно сутулился. Лет пятьдесят ему было или около того. А парни сделали кроткую петлю из стальной проволоки и вздернули беднягу. Но сначала железным прутом сломали ему руки, чтобы не хватался за перекладину. Из-за чего все случилось, никто уж не помнит. Наверное, тот директор влепил двойку или затрещину трудному сироте. Ему нашли замену, но и новый директор не долго проработал. Тоже сироты постарались. Такая страсть… Не дай бог во сне приснится.

– Откуда тебе это известно? – спросил Зубов.

– Ну, земля слухами полнится, – Тайм загадочно шмыгнул носом. – Поэтому я туда не ходок.

– Хрен с тобой. Если призраки не дают покоя, оставайся. Лена, и ты выходи с ним. Береженого бог бережет. Я свистну, когда разбужу этого Гафурова.

Панова покосилась на Таймураза, скорчила брезгливую гримасу.

– С этим гадом я не останусь. В овраг он со мной пойдет. Размечтался…

Таймураз распахнул в дверцу, отступил в сторону и пропал в кромешной темноте. Мигнув стоп-сигналами, машина тронулась. Постояв минуту, Таймураз медленно побрел к оврагу. Он прошагал метров сто, остановился, оглянулся назад. Фонари джипа скрылись за углом ближней хибары. Свет фар растаял в темноте почти без остатка. Тайм постоял минуту в задумчивости. Ветер дул в лицо, глаза слезились от пыли, на душе было неспокойно. Он повернул назад, но взял левее, чтобы зайти с другой стороны. Через пару минут перелез невысокий забор, оказался в каком-то дворе.

Глаза уже привыкли к темноте. Чтобы различать контуры строений, хватало тусклого света луны. Тайм раскрыл самодельный нож с обоюдоострым клинком, зажав рукоятку в левой руке, медленно двинул дальше в темноту.

Рувинского выдернули из камеры под вечер, засунули в следственный кабинет, конвойный закрыл дверь, и наступила тишина. Юрист просидел в одиночестве полчаса, ожидая, когда появится некто Вадим Сергеевич Кобзев, мужик, который вел его дело. Когда, утомленный ожиданием, недобрыми предчувствиями и головной болью, он смежил веки и стал массировать кончиками пальцев глазные яблоки, дверь неожиданно распахнулась, на пороге появился Девяткин. Рувинский обрадовался как ребенок, подскочил с места, но Девяткин, мрачный и усталый, махнул рукой, мол, сиди и не рыпайся.

– Читал материалы розыскного дела, – он уселся на край стола и закурил. – Ты ушел в несознанку. Все отрицаешь. Или отказываешься давать показания. Твое право.

– Я защищаюсь как могу, – выпалил Рувинский. – По закону я имею право не давать показания против самого себя.

– Кстати, как тебе следователь? Он у нас новенький. Из области перевели, с повышением в звании. Говорят, настырный.

– Следователь? – переспросил Рувинский. – Господи, если это следователь, то я солист оперного театра. Совершенно тупой, кондовый мужик. Сразу видно, что его от сохи только что оторвали. И упрямый, как последняя сволочь. Он не допускает на допросы адвоката. Он не верит ни одному моему слову. Пока он только пыхтит в две дырки и сжимает свои кулачищи. Еще немного и начнется рукоприкладство. Я боюсь боли. А меня истязают. В камере сидит какой-то уголовник беспредельщик. Настоящий садист.

Рувинский расстегнув рубашку, потер ладонью печень и тихо застонал.

– Сделайте что-нибудь, – он всхлипнул. – Помогите.

– Чем? Ты хочешь, чтобы я притащил сюда пару правозащитника из Хельсинской группы? Активиста общества зеленых? И заодно уж какую-нибудь полоумную бабу из Комитета солдатских матерей?

– При чем тут баба? И Комитет солдатских матерей?

– А при чем тут твоя демагогия? Вот что скажу. Я сам в уголовке не первый год. И знаю точно: никто не отмажется, если у обвинения в колоде одни тузы. Два гаврика торчали во дворе и видели, когда ты выходил из подъезда, где жила покойная гражданка Людмила Стаценко. И случилось это в тот самый час, когда и произошло убийство. Они запомнили номер твоей машины. Мужчины серьезные, непьющие. Один – кандидат наук. Другой…

– Я не знаю, каких сраных наук он кандидат, только меня там не было. Понимаете? Я ночевал дома. Один. Я не хожу по всяким сомнительным бабам.

– На квартире пострадавшей найден бумажник и пистоны с твоими пальцами. Сотенные купюры. Отпечатки свежие. Ну, чего еще надо?

– И вы мне не верите, – взвился Рувинский. – Произошла ошибка. Это не моя машина. Не мой бумажник.

– Так все говорят. Хоть бы чего свеженькое придумал.

– И денег моих там быть не могло.

– Быть не могло, но они там оказались. Ладно, ты это все следователю расскажешь, а потом на суде, – Девяткин устало махнул рукой, давая понять, что дальше слушать ему скучно. – Ты мне вот что скажи: эта девчонку, ну, которую ты прибрал… Она хоть стоит того, чтобы из-за нее на казенную баланду садиться? Можешь говорить, тут нет прослушки.

– Бросьте, ни одна баба этого не стоит.

– Ну вот, до тебя начинает доходить. М-да… Жаль, что ты поздно понял эту простую истину. Ты вообще-то ревнивый? Чего между вами случилось? Я не для протокола. Из любопытства интересуюсь. У нее другой мужик нарисовался? А ты сразу за нож, да?

– Господи… Если так дальше пойдет, я скоро с ума спрыгну. Я знал, что менты сумеют в пять минут сшить любое дело. На заказ. Но чтобы так нагло… Слушайте, бога ради, свяжитесь с Олейником. Расскажите ему обо всем. Он не пожалеет денег, чтобы вытащить меня отсюда. Вы неплохо заработаете. Впрочем, что я говорю. Вы обеспечите себе старость… Речь идет о больших деньгах. Я вас умоляю. Хотя бы устройте мне перевод в другой СИЗО.

– Это вне моей компетенции.

– Сейчас ночь. А ночные допросы запрещены законом.

– Когда убийцы вспоминают о законе – это смешно.

– Бросьте пороть ахинею, я не убийца, – Рувинский всхлипнул. – Хоть что-то вы можете сделать? Неужели вам не нужна солидная премия? Неделя такой жизни и вы не получите ни шиша, потому что к тому времени меня вынесут отсюда вперед копытами. И упакуют в сосновый ящик.

Юрист опустил локти на стол, уткнулся лицом в раскрытые ладони. Девяткин терпеливо ждал, когда кончится сцена со слезами. Толкнув Рувинского в плечо, протянул ему свежий платок. Всхлипнув последний раз, адвокат вытер щеки. Девяткин вложил в дрожащую ладонь трубку мобильного телефона.

– На, говори. В телеграфном стиле.

И отвернувшись, стал смотреть в темный угол кабинета. Дозвонившись, Рувинский повторил в трубку все, что сказал пару минут назад, снова пустил слезу. Подумал и добавил, что Девяткин, пожалуй, поможет выйти из сложной ситуации, надо только найти с ним общий язык и не поскупиться.

Через пару минут Девяткин вышел из следственного кабинета, дошагал до конца коридора, где следователь Вадим Кобзев резался в шашки с дежурным офицером.

– Твой клиент освободился, – сказал Девяткин. – Можешь начинать. Построже с ним, но по голове не бей. Голова у него – самое слабое место. Впрочем, ученого учить – только портить.

Кобзев распрямил спину и в предвкушении скорой разминки потер одна о другую ладони, похожие на лопаты.

После полуночи в квартире Девяткина раздался телефонный звонок. Олейник предложил встретиться в одном тихом ресторане и за завтраком обсудить некоторые вопросы, касающиеся дальнейшей судьбы адвоката. Девяткин легко согласился, но перенес обсуждение из перворазрядного кабака в неприметное питейное заведение в районе Замоскворечья.

– Так мне спокойнее, – сказал он. – В этом деле вы ничем не рискуете. В отличие от меня.

Суханов и Зубов вылезли из машины и двинулись вперед по улице. Прозрачное облако набежало на желтую луну, окружающий мир окрасился с холодный серо-голубоватый свет. Споткнувшись о невидимое препятствие, Зубов выругался шепотом, помянув бога, душу и мать. Вытащил из-под куртки плоский фонарик и двинулся дальше. Ноги утопали в песке чуть не по щиколотку, свет фонаря натыкался на стены глинобитных домов, покрытые паутиной глубоких трещин. Справа вход в чей-то двор закрывала разбитая арба с деревянными колесами.

Дальше поперек улицы – остов сгоревшего автомобиля, рядом пара ржавых бочек, заметенных песком. Если приглядеться, заметишь, что крыша автомобильного кузова и бочки, прошитые то ли картечью, то ли автоматными очередями, похожи на сито. Такая тоска и запустение, что, кажется, последний человек тут появлялся лет двадцать назад. Или все двести. Возможно Таймураз прав: в Первомайце нет ни единой живой души.

– Эй, тут есть кто-нибудь? – крик Зубова прозвучал глухо, будто доносился откуда-то из-под земли. Он сам не узнал своего голоса, откашлялся и сплюнул. – Кто есть?

Суханов прошагал по левой стороне улицы метров тридцать и, остановившись возле автомобильного остова, прислушался и пошел дальше. В эту минуту ветер стих, в наступившей тишине он услышал мерный стук своего сердца. Показалось, откуда-то сверху долетел странный металлический звук, будто кто-то переломил надвое охотничье ружье, загнал патроны в патронник, щелкнули затвор и подствольный крюк. Суханов поднял голову, вгляделся в темноту. И не увидел ничего кроме темного неба, россыпи крупных звезд и прозрачного облака, закрывшего луну.

Рифат Гафуров прятался за углом четвертого с краю дома. Он стоял, прислонившись плечом к стене и, чуть выставил вперед руку, зажал в ладони крышку женской пудреницы с круглым зеркальцем посередине. Поворачивая зеркальце, он, оставаясь незамеченным, мог наблюдать за тем, что творится на улице бывшего поселка Первомаец. Джип остановился, не дотянув до него сотни метров. Из машины выбрались двое мужиков, один, в узбекском полосатом халате и тюбетейке медленно двигается по противоположной стороне улицы. На московского гастролера этот кекс в тюбетейке не похож. Видно, кто-то из местных. На плече то ли ружье, то ли карабин.

Второй мужик, что остановился за углом, виден хуже. Не разберешь, русский это или узбек. Оружия у него, кажется, нет, а в руке только полудохлый фонарик. Впрочем, темно, как у цыганки под юбкой, хрен чего разглядишь, тем более через мутное зеркальце, да еще луну туча заслонила. Из чувства осторожности или еще по каким соображениям чужаки выключили фары джипа, даже габаритные огни и те вырубили. Но тут и без света понятно: в Первомаец прибыли не те люди, которых ждали. Или все же те?

Рифат сунул зеркальце в карман. Пятясь задом, отошел подальше от угла и, повернув голову в сторону, тихо крикнул.

– Эй, кто звал? Кто тут? Отзовись.

Услышав незнакомый голос, Суханов вздрогнул. Левой рукой он сжал цевье карабина, палец правой руки положил на спусковой крючок. Почему-то ладони сделались скользкими и влажными, будто намыленными. Эти ночные похождения активно не нравились Суханову, в душе, как навозные черви, копошились дурные предчувствия. Пожалуй, теперь он был готов послушать Таймураза, вернуться обратно и переждать ночь в степи. Но боялся, Зубов поднимет его на смех. Не хочется признаваться в этом даже себе самому, – а страшно.

На дорогу легла и пропала чья-то бледная тень. То ли ночная птица пролетела над головой, то ли лунный свет играет, пробиваясь через облако. Куда идти дальше? Свернуть в темный двор или, перебравшись через разбитую арбу, двинуть дальше по улице? Снова налетел ветер, бросил в лицо мелкие песчинки. Проклятый песок, от него никуда не спрятаться. Он Суханов почувствовал резь в глазах и зажмурился.

– Мне нужен Рифат Гафуров, – ответил Зубов. Он застыл на месте, вытащил из-под куртки пистолет. – Слышь, ты кто есть?

Тишина длится минуту, Зубов прислушался и повторил вопрос.

– А ты кто? – крикнул в ответ Рифат. – Имя свое назови. Или фамилию.

– Зубов моя фамилия. А имя – Леонид.

Рифат не ответил. Он поднял ствол автомата, шагнул вперед: все в порядке, даже лучше, чем можно было ожидать. Появились долгожданные гости. Сейчас он срежет очередью того идиота в полосатом халате, что стоит у дома на противоположной стороне улицы. А Голубев прикончит с крыше этого Зубова. Вместе с напарником они заранее предусмотрели все до мелочей. Договорились о том, кто и где должен находиться, и куда стрелять. Остается нажать на спусковой крючок и кончить дело. Жалко джип здесь бросать, но забирать трофей нельзя, – это против уговора.

В темном дворе Таймураз натолкнулся на чью-то темную «ниву», машина стояла вплотную к сараю. Приложив ладонь к стеклу, Тайм заглянул в салон, но ни черта не разглядел в темноте. Зато он увидел, как на плоской крыше ближнего дома появилась человеческая фигура. Высокорослый мужик с широкими плечами, согнувшись в поясе, стоял спиной к Тайму и, видимо, наблюдал за улицей, куда заехал джип. В правой руке то ли ружье, то ли автомат. Минуту человек маячил на фоне звездного неба, потом, положив оружие, опустился на четвереньки и пропал из виду.

Тайм огляделся по сторонам, прикидывая, как лучше забраться на эту проклятую крышу, но не увидел ни лестницы, ни бочки, на которую можно залезть и, подпрыгнув, зацепиться за край крыши. Присев на песок, Тайм скинул ботинки, подвернул рукава пиджака. Он забрался на капот машины, осторожно, чтобы не обнаружить себя, перелез на крышу автомобиля и медленно выпрямился. С этой позиции стрелок хорошо видел. Он находится у противоположного края крыши, стоит на коленях, готовый нажать на спусковые крючки, словно дожидается команды. Ясно: патроны уже в патроннике и курки взведены.

Чтобы освободить руку, Тайм зажал в зубах клинок ножа, отжался ладонями от крыши кошары. Через пару секунд он оказался на ногах, сделал шаг вперед и остановился, услышав слабые человеческие голоса. Один голос – Зубова, а вот второй, кажется, незнакомый. Человек с дробовиком поднялся во весь рост, приложил тыльник приклада ружья к плечевой впадине. Наклонил голову, почувствовав щекой полированную поверхность дерева. Стрелка и Тайма разделяли метров десять. Это много, когда счет на доли секунды.

Когда Голубев приложил ружье к плечу, стволы точно зафиксировались в направлении его взгляда. А взгляд единственного левого глаза был направлен на человека, который только что назвался Зубовым. Сам выкрикнул свое имя, – спасибо. Он стоял внизу у стены и в своей куртке был хорошо заметен на фоне серой стены. С такого расстояния не промажет и мальчишка, который впервые взял в руки двустволку.

А Голубев, хоть он и одноглазый, в охоте на двуногих зверей не зеленый новичок. И оружием он всегда, в отличие от Рифата, пользуется только своим, обычно это двустволка двенадцатого калибра с горизонтальными стволами производства Тульского завода. Штука простая и надежная в условиях степи и пустыни. И патроны он сам снаряжает. Восемь самых крупных картечин в каждую гильзу, и мощный заряд дымного пороха. У противника не остается ни единого шанса на спасение, ни малейшей возможности сделать ответный выстрел.

Услышав короткую автоматную очередь, Голубев плотнее обхватил левой рукой шейку ложи, а правой цевье. Оставалось нажать указательным пальцем на спусковой крючок, срезать цель первым выстрелом и добить вторым. Голубев повернул голову назад, услышав за спиной странный шорох, будто мышь пробежали или кто-то босыми ногами наступил на мелкие камушки. Он допустил ошибку, обернулся через правое плечо, словно забыл, что глаза нет. Снова крутанул головой, на этот раз на левую сторону. И потерял пару драгоценных секунд, которые решили исход схватки. Он открыл рот от неожиданности. Прямо на него несся низкорослый человек в пиджаке и узеньких в обтяжку штанах.

Голубев не успел до конца повернуть корпус в сторону нападавшего. Он нажал на спусковой крючок раньше времени. Грохнул выстрел. Заряд картечи попал в крышу дома. В то же мгновение человек налетел на него, как ракета. Голубев вскрикнул, почувствовав, как острие клинка застряло справа, между нижними реберными хрящами. На секунду он потерял ориентировку в пространстве, ослеп от боли. Таймураз вытащил нож и снова ударил, на этот раз противник отбил его руку, клинок ткнулся в плечевую кость. Голубев выронил ружье, сграбастал нападавшего за лацканы пиджака, но не устоял на ногах.

Вместе с Таймом сорвался с края крыши. Упал неудачно, спиной на кучу песка, а головой приложился обо что-то твердое, то ли на саманный кирпич, то ли на камень. И в то же мгновение получил еще один удар ножом, в левую сторону груди. Клинок прошел между ребрами, как нож сквозь масло, разорвал легкое. Голубев закашлялся, плюнул кровью, густой, как клубничный кисель. И почувствовав, что задыхается. Последним усилием он сбросил с себя человека, тяжело навалился на него грудью. Ткнул кулаком в лицо и постарался вцепиться в горло и разорвать его надвое. Но Тайм вывернулся и сумел еще раз ударить противника ножом. Разрезав кожу, клинок скользнул вниз, проехался по плечевой кости и сломался в основании.

Голубев, даже не вскрикнув, перехватил руку противника, выверну по часовой стрелке. Тайм вскрикнул от боли, и получил еще один удар, на этот раз сильный, кулаком в лицо. И подумал, что дела его плохи. Противник здоровый, как буйвол, несколько ножевых ранений ему все равно что пара царапин. И этот гад не остановится, пока не его придушит. Тайм с тоской решил, что доживает на этой земле последние мгновения.

– Помогите, – тихо пискнул он. – Помоги…

Суханов услышал странную возню на крыше у себя над головой. И тут же в десяти метрах от него на противоположной стороне улицы из-за угла появилась темная человеческая фигура. Он не успел направить ствол карабина на незнакомца. Вспышка огня ослепила, треск автоматной очереди показался неестественно громким. Пули прошли вдоль стены дома, справа налево и слева направо, оставляя глубокие пробоины в саманных кирпичах. Суханов успел дважды нажать на спусковой крючок и подумал, что промазал. Пуля ударила в правую сторону груди и прошла навылет. Суханов выронил карабин, шагнул назад. И не упал, потому что оказался отброшенным к стене. Вторая пуля попала в живот, обожгла, заставила согнуться. Перед глазами поплыл розовый туман, растворивший в себе голубую звездную ночь и лунный свет.

В первое мгновение Зубов не понял, что произошло, откуда стреляли и в кого. Суханов коротко вскрикнул и пропал из вида. В следующую секунду из-за угла выбежал человек с автоматом наперевес. Вспышка света и короткая очередь. Пуля ударила в бок и сбила с ног. Зубов выронил фонарь и дважды выстрелил из пистолета в темноту. Теперь почему-то он видел перед собой не улицу, а небо, усыпанное звездами. А в руках не оказалось ствола. Он лежал на спине, стараясь подняться, когда над ним нависла мрачная тень. Человек пнул его подметкой в грудь. Передернул затвор. Зубов закрыл глаза, зная, что произойдет дальше. Но выстрела не последовало. Рифат уже расстрелял все патроны из магазина.

Коротко размахнувшись, он ударил Зубова прикладом в голову и побежал вниз по улице. Рифат был напуган и сбит с толку. Он видел, как между Голубевым и каким-то человеком завязалась борьба на крыше дома, как, сцепившись, оба полетели вниз с крыши, но не подумал придти на помощь. Что за люди в Первомайце? И сколько их? Все вооружены… Казалось, что за каждым углом его поджидает опасность. И теперь самое время уносить ноги. Сбавив темп, Рифат поменял пустой рожок автомата на снаряженный. Надо бы бежать к «ниве» через дворы. Но это слишком далеко, а ключи от машины у Голубева. Но остается темный джип. Если ключи в замке зажигания – Рифат вырвется отсюда.

Через несколько секунд Суханов пришел в себя, подумал, что по какому-то недоразумению еще жив. Он лежал на животе и видел перед собой казенную часть карабина. Со стоном перевернулся на спину, сел на землю, привалившись спиной к стене. Он гадал про себя, что произошло в те секунды или минуты, пока он был в отключке. Суханов подумал, что легких ранений в живот и грудь не бывает. Его дела так себе, не позавидуешь. Но голова еще оставалась ясной, а боль в животе и груди такая, что ее можно перетерпеть. Только дышится тяжело.

Луна вышла из-за туч и стало так светло, что хорошо, во всех деталях, видна стена дома через улицу. А справа в десяти метрах от него какой-то детина огромного роста навалился на Таймураза, невесть как оказавшегося тут. Тайм пищал, как резиновая кукла, а мужик хрипел и плевался кровью. Откуда-то доносились странные хлюпающие звуки, будто где-то рядом на огне бурило густое варево. Суханов не сразу сообразил, что хлюпающие звуки вылетают из его груди, разорванной пулей. Он дотянулся рукой до оружия, попробовал подтянуть к себе карабин, но пальцы не слушались, скользили по прикладу.

Тогда он распахнул полы халата, тяжелые и липкие, вытащил из-под брючного пояса пистолет. Поднял руку и дважды выстрелил в голову детине. Голубев харкнул кровью, повалился на бок и затих.

Ноги сами несли Рифата к черному джипу. Пробежка не длинная, но дыхание сбилось, а сердце выпрыгивало из груди. Волна животного страха, накатившая на него, замутила рассудок. Дважды он спотыкался, увязая в песке, падал, но тут же вскакивал на ноги и бежал дальше. Когда от машины его отделяли всего несколько метров, Рифат обернулся через плечо и перевел дух. Кажется, никто не за ним не гонится. Он постучал ладонью по капоту, дернул на себя переднюю водительскую дверцу.

– Черт, закрыто, – прошептал он и шершавым как наждак языком облизал верхнюю губу. – Твари…

Он дернул сильнее. Сорвал с плеча автоматный ремень и, размахнувшись, ударил прикладом в стекло, разлетевшееся в осколки. Он заглянул голову в салон. Темно, как в могиле. И, кажется, никого нет. Рифат просунул руку внутрь, дернул ручку и потянул дверь на себя. Все в порядке, ключи в замке зажигания. Он перевесил автомат на левое плечо, наступив коленом на водительское сидение, пролез в салон так, чтобы заглянуть на задние места. Не мешает до конца убедиться, что салон пуст.

– Черт, – сказал Рифат. – Сука…

Он увидел, как из-за сидения появилась физиономии женщины. Голова замотана серыми о грязи бинтами. Рифат опустил плечо, сбрасывая автомат. Но не успел коснуться пальцем спускового крючка и дать очередь через переднее сидение. Он увидел глаза женщины, полные страхи и ярости. Увидел дуло пистолета и вспышку выстрела. Пуля ударила между глаз, и наступила вечная темнота.

Глава третья

Девяткин появился в пивном ресторане с получасовым опозданием, когда Олейник, ожидавший встречи за дальним столиком в углу, уже проглотил овощной салат, выпил чашку темной безвкусной жижи под названием кофе и просмотрел утреннюю газету. Заведение оказалось паршивой дырой, расположенной в полуподвале старого дома купеческой постройки, больше похожего на бомбоубежище или тюрьму. Сводчатые потолки, узкие бойницы зарешеченных окон. Бар еще не работает, ресторан открывают после шести вечера, но с утра здесь можно скоротать время за кружной пива и рыбной закуской. Посетителей всего раз два – и обчелся: командировочные из ближней гостиницы, да парочка местных потаскушек, заступивших на утреннюю вахту. Пахнет суточными щами и бочковым пивом.

Извинившись за опоздание, Девяткин присел и, поманив заспанного официанта, заказал пару бутербродов и кружку пива. Сделал жадный глоток, стер пену салфеткой и снова глотнул.

– Не рано ли начинаете? – спросил Олейник.

– Я с утра, – Девяткин щелкнул себя пальцем по горлу, выбив смачный звук, – привык немного освежаться. А сегодня еще и голова раскалывается.

Он допил пиво и, позвав официанта, заказал новую кружку. Олейник, выпивавший редко, по большим праздникам, глядел холодно, делал про себя какие-то выводы. Кажется, этот мент, жадный до денег, тупой и драчливый, ко всем своим достоинствам еще и алкаш. Он видите те ли привык освежаться. С утра пораньше заправляется пивом по самые жабры. И в таком состоянии отправляется на службу шить заказные дела и ломать бейсбольные биты о спины подозреваемых.

– Вот уж не думал, что встречусь с вами по такому случаю, – сказал Девяткин. – Еще история с самолетом не закончена. А тут адвокат такие кренделя выделывает.

– На истории с самолетом можно ставить крест, – ответил Олейник. – Тут новостей уже не появится. Если бы Зубов остался жив, он давно дал о себе знать. Жаль мужика… А денег, которые я вбухал в самолет, разве не жаль? Короче так: я подсчитал убытки и списал их.

– Но дело еще не закрыто. Мне начальство каждый день мозги вправляет. Газеты об этом пишут. Читали?

– Полная лабуда, – поморщился Олейник. – Ну, попишут еще неделю. А потом появятся другие новости. Посвежее и поинтереснее.

– Возможно, – кивнул Девяткин. – Однако я рад, что история с самолетом помогла нам свести знакомство.

– И я рад, – через силу улыбнулся Олейник. – Рувинский вчера по телефону сказал, что вы можете чем-то помочь. Я правильно понял? И хорошо… Но прежде чем мы начнем беседу, придется соблюсти некоторые меры предосторожности, – он кивнул начальнику службы охраны Алексею Озерову, сидевшему за столиком у двери. – Понимаете о чем я?

Девяткин обернулся на назад, добродушно усмехнулся и похлопал себя ладонями по груди, давая понять, что ни диктофона, ни камеры, вмонтированной в заколку галстука, на нем нет. Вот разве только тощий бумажник и грошовая самописка, купленная в магазине «Школьник».

– Я согласился встретиться на вашей территории, – покачал головой Олейник. – Ваша очередь сделать шаг навстречу. Минутное дело. Пройдите в туалет. Мой человек убедится, что все в порядке. Иначе…

– Что «иначе»?

– Разговора не получится.

– Бросьте. Даже если бы нашу беседу писали на пленку – все это туфта на постном масле, а не доказательство вашей или моей преступной деятельности. Мы можем говорить о чем угодно. Наш треп – это всего лишь набор слов. Ни один суд никогда…

– Запись разговора – это оперативный материал, но не доказательная база. С этим я согласен. Но судьи принимают такие вещи во внимание. Так сказать, держат в голове. Вчера вы сказали, что я ничем не рискую. Готов с вами поспорить. Итак: ваше решение?

Молча кивнув, Девяткин поднялся и следом за водителем отправился в туалет. Он вернулся через пару минут, пережив не слишком болезненную, но унизительную процедуру личного обыска. Сделал знак официанту и заказал еще одну кружку пива. Олейник наблюдал за Озеровым. Тот, махнув рукой, мол, все в порядке, поднялся по лестнице наверх и вышел из ресторана.

– Еще Рувинский сказал, что с вами можно иметь дело, – Олейник прикурил сигарету и стряхнул пепел в пустую чашку, потому что пепельницу на стол никто не поставил. – Я по своим каналам навел справки о ночных похождениях моего адвоката, но, честно говоря, ни фига не понял. Женщина легкого поведения, которую Михаил Семенович якобы придушил и пырнул ножом. А потом скрылся с места происшествия. Все это на него непохоже. Не его стиль. Как-то несерьезно и странно… Рувинский никогда не связывался с проститутками и вдруг среди ночи отправляется на поиски приключений. А потом хватается за нож.

– Но факты – упрямая вещь.

Девяткин коротко обрисовал ситуацию, особо отметив, что на руках следствия неоспоримые прямые доказательства, от которых будет очень сложно отпереться, даже если нанять пяток лучших в городе адвокатов с астрономическими гонорарами. Обвинение Рувинскому будет предъявлено не сегодня, так завтра. И вытащить его из этого дерьма – задача чертовски трудная. Если не сказать – невозможная.

Со свидетелями обвинения, гражданами Говоровым и Марчуком, договориться можно. Люди они, так сказать, из интеллигентов, не слишком обеспеченные. Один – кандидат наук, заведует лабораторией научно-исследовательского института, другой осветитель на киностудии. У Говорова две дочери учатся в частных вузах, плату за обучения повысили с этого семестра, и бедолага не может вписаться в семейный бюджет. А Марчуку деньги еще нужнее: больная мать живет на импортных лекарствах. Некоторая сумма наличными, и эти люди смогут запутаться в своих показаниях или что-то забыть.

Труднее с доказательствами, собранными следствием. Их из дела не выкинешь. Тут грошовыми подачками не обойдешься, потому что придется выходить на людей в прокуратуре, искать с ними общий язык и, разумеется, платить. Кроме того, следователь Кобзев, который занимается делом Рувинского, – человек жесткий, не склонный к компромиссам. Служака и педант. Недавно его перевели в главк из области, поэтому он роет носом землю, боится проколоться даже в мелочи. Словом, это крепкий орешек. Купить можно любого мента, но этот будет стоить недешево.

Олейник внимательно выслушал собеседника и спросил:

– Как по-вашему, в какую сумму мне вылезет вытащить Михаила Семеновича? Сколько получится на круг? Хотя бы приблизительно.

Девяткин вытащил из пластикового стаканчика салфетку, нарисовал на ней несколько цифр и передвинул бумажку на противоположный край стола. Олейник округлил глаза и присвистнул. Он хотел сказать вслух: «Тогда лучше пусть сидит. На зоне у него будет хороший подогрев». Но сказал совсем другие слова:

– Трудновато будет наскрести такую сумму. Как вы понимаете, деньги у меня не в сейфе пылятся. Все вложено в дело.

– Понимаю, что трудно, – кивнул Девяткин. – Так что ему передать?

– Передайте привет. И мои соболезнования. Пусть держится и не вешает носа. Скажите, что я помню о нем и сделаю все, что в моих силах. Но сразу, вот здесь, в эту минуту, дать ответ не готов. Я рассчитывал на другие деньги.

Олейник подумал, что у мента разыгрался какой-то нечеловеческий звериный аппетит, Девяткин просто потерял чувство реальности. Набраться наглости и спросить такие деньги. После этого он просто сумасшедший, законченный идиот, которого надо на казенной машине отвезти не на Петровку, а в желтый дом, в отдельный бокс закрытой психушки. Неужели этот майор всерьез думает, что Олейник готов выложить такие бабки за свободу хорошего парня Миши Рувинского? Существует некий негласный прейскурант, расценки на такого рода услуги. Сколько стоит прекратить уголовное дело об убийстве какой-то жалкой потаскушки, Олейник себе смутно представляет. Впечатление такое, что Миша не шлюху зарезал, а министра федерального правительства пришил. И сделал это с особой жестокостью. Но откуда взялась цифра на салфетке? Почему Девяткин сам устанавливает беспредельные цены? Господи, какой он все-таки идиот.

– Ваш друг будет разочарован, – сказал Девяткин. – Он очень на вас надеялся.

– Лучше бы немного подумал перед тем, как баб резать, – раздражено выпалил Олейник. – Пусть займет денег, если своих нет, и купит себе немного мозгов.

– Хорошая идея, – улыбнулся Девяткин. – Кстати, Рувинский просил передать, что в случае вашего отказа, он молчать не станет. Ему одному тонуть в дерьме не хочется. Ему за компанию веселей.

– Это в каком смысле? – Олейник округлил глаза.

– В том смысле, что ему есть, что рассказать следствию, – спокойно ответил Девяткин. – А взамен получить некоторые поблажки. Одиночная камера, заключение судебно-психиатрической экспертизы о том, что убийство было совершено в состоянии аффекта. Или переквалификация убийства на нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть потерпевшего. И в сухом остатке – всего три года колонии. Он информированный человек, хорошо знает законы, умеет торговаться с милицией. И, если вы откажетесь помочь, он выложит многое. И начнет как раз с той темы, которой я занимаюсь. Ваши отношения с Зубовым, пропавший самолет. И многое другое. Он так и сказал: я один на зону не пойду.

– Сволочь, мразь, – процедил Олейник. – Мешок с блевотиной. Передайте ему: пусть болтает, пока не устанет язык, скотина. Грош цена его болтовне. Впрочем, нет… Ничего не говорите. Ни слова.

Олейник откинулся на спинку стула и плотно сжал губы, переваривая новость. Девяткин смотрел в дальний угол. Что, собственно, ему известно об Олейнике? Бизнесмен, владелец фирмы грузовых и контейнерных перевозок. Отправляет за границу грузы, ввозит в Россию импортную сантехнику, строительные материалы и бытовую электронику. Перед налоговыми органами чист или почти чист. Числились за ним какие-то недоимки, но на сегодняшний день все долги погашены. Член Ротари клуба и Союза промышленников и предпринимателей. Человек, имеющий такой бизнес, надо думать, завел хорошие связи в городской администрации, а то и выше, на правительственном уровне. Он играет по правилам, платит всем, кому положено платить. И у него нет больших проблем.

Родители умерли. В разводе со второй женой. Сын учится в американском колледже где-то в Калифорнии. Приезжает в Москву редко. Олейник увлекается авиацией и футболом, к выпивке и азартным играм равнодушен. Из недвижимости две квартиры в Москве, загородный дом на Рижском шоссе, что-то есть и за границей. Ведет уединенный образ жизни, не любит всякие тусовки, не замечен в громких скандалах.

– Я всегда говорил, что Рувинский – продажная тварь, – Олейник взял себя в руки и снова заговорил спокойно. – Ничем не лучше той покойной шлюхи. У него один интерес в жизни – собственная выгода. Всегда бежит к тому, кто больше платит. Человеческие отношения, мужская дружба, – этих понятий для него не существует. Я вот что думаю: его свобода стоит слишком дорого. Наверное, смерть этого придурка обойдется дешевле? А?

– Вот тут уже мне надо подумать, – Девяткин хмыкнул. – Это ведь не так просто сделать. Кроме того, я не специалист по мокрым делам.

– Я и не говорил, что это просто. И не говорил, что лично вы должны… Ну, понимаете. Его наверняка переведут в Бутырку или Матросскую тишину, заткнут в камеру, набитую уголовным сбродом. Бедный Миша может проснуться со сломанной шеей или дыркой в горле. Такой сплошь и рядом случается. И концов не найдешь. Как вы думаете?

– Случается, – кивнул Девяткин. – Но не так часто, как вам хотелось бы. И не с адвокатами. Для справки: в уголовном мире немало людей, которые… Ну, постукивают. Поэтому ваше предложение насчет камеры, где с Рувинским может случиться несчастье, оно не годится. В принципе не годится. Если уж делать – только своими силами. Чтобы знали только вы и я. И третий человек, который выполнит работу. У вас есть на примете толковый исполнитель? Если нет, я могу порекомендовать человека.

– Не понял. Что вы задумали?

– Если Рувинскому в камере нанесут травму, скажем, ногу сломают, его перевезут в обычную городскую больницу. Потому что в нашей медсанчасти переломами не занимаются. Он будет неделю лежать в отдельном боксе. Охрана: два милиционера. Или один. Который может отлучиться по своим делам. Спуститься в столовую или еще куда. Ведь его подопечный со сломанной ногой никуда не денется… У вас будет четверть часа или около того. Это много. И расходы уменьшатся на порядок. Ну, как вам такой сюжет?

– Я подумаю, – ответил Олейник. Вариант, безусловно, неплохой, но он не привык сходу без раздумий принимать даже самые заманчивые предложения. – И позвоню вам. В ближайшее время. А теперь всего наилучшего.

Олейник поднялся, бросил на стол пару мятых купюр и вышел из ресторана. Девяткин допил пиво, покинул зал тем же маршрутом, постоял во внутреннем дворике. И вернулся назад через служебный вход. Прошел в конец коридора, до двери, обитой красным кожезаменителем. В кабинете директора ресторана сидели два сотрудника технической службы ГУВД и заспанный парень в фартуке, оперативник, исполнявший роль официанта. На столе стоял магнитофон, усилитель и еще какая-то аппаратура в двух плоских коробках.

– Как успехи? – спросил Девяткин.

– Запись разговора нормальная, нет лишних шумов и помех, – ответил один из технарей. – Голоса разборчивые. Мы использовали два направленных микрофона, замаскированных под декоративные тарелки. Они стояли за барной стойкой, на зеркальной витрине. С нашей техникой можно слушать разговор двух людей с расстояния в сотню метров. Даже если эти люди говорят тихо и стоят на самой шумной городской площади. Скажем, у трех вокзалов. А тут задача простая.

Сегодня Девяткин не был скуп на похвалы.

– Молодцы, орлы. А теперь сматывайте удочки. И отправляйтесь в контору. Через пару часов, когда прослушаю запись, расскажу, как ее смонтировать. Какие реплики оставить и что убрать. К шести вечера готовая запись должна лежать у меня на столе. Вот так.

Девяткин повертел в руках записанную кассету и опустил ее во внутренний карман пиджака.

С рассветом тело Суханова, завернутое в кусок брезента, опустили в неглубокую яму и забросали землей и песком. Зубов стоял у могилы и тер ладонью щеку, заросшую щетиной. Минуту назад он хотел что-то сказать вслух, но в последний момент все важные подобающие случаю слова куда-то пропали, в голове осталась одна чепуха. Но подумал, что слушателей, кроме Таймураза и Лены Пановой, все рано нет, а этим людям его пафосная риторика сейчас до лампочки.

Зубов воткнул в землю самодельный крест, две деревяшки, скрепленные одна с другой куском медной проволоки и сказал:

– Я вернусь, Витька, и увезу отсюда. Похороню тебя по-человечески. В русской земле, – Зубов задумался над этими обещаниями и поправил себя. – Вернусь, если жив буду.

Он повернулся и зашагал к джипу. Ветер дул в лицо, взгляд туманили слезы, и трудно понять природу этих слез. То ли пыль попадала в глаза, то ли Зубов и вправду плакал от горя. Он сел за руль, хлопнул дверцей и глянул в зеркальце. Тайм шел к машине, едва волоча ноги. Одной рукой он запахивал на груди пиджак, залитый чужой кровью, другой рукой придерживал тюбетейку, снятую с головы Суханова, чтобы ее не унесло ветром. Узкие в обтяжку штаны продрались на коленях, кроме того, ночью Тайм потерял ботинок, а когда рассвело так и не нашел его. И натянул на свои маленькие женские ноги солдатские башмаки с высокими берцами, почти новые, но слишком большие, которые завалялись в багажнике чужой «Нивы».

Следом за Таймом, пошатываясь, брела Панова. Бритая голова, замотанная бинтами, мотается из стороны в сторону. Ночью она не спала, сидела возле костра и клацала зубами, будто в ознобе. Смогла говорить, когда Зубов заставил ее выпить сто грамм спирта напополам с водой. Сейчас хмель еще не выветрился. И это хорошо, без спирта такие приключения пережить непросто, особенно женщине.

Машина тронулась с места и покатила по степи. Путь пролегали по равнине, иссеченной оврагами. На горизонте показались пологие холмы, Зубов взял напрямик, решив, что на этой тачке осилит любой подъем.

Таймураз, сидевший сзади, дважды просил остановиться и выходил на воздух справить большую нужду. То ли от грязной воды, то ли от душевных переживаний у него расстроился желудок. Таймураз рылся в аптечке, что нашел в джипе. Лекарств много, но все какие-то иностранные, с непонятными названиями. Пришлось из каждой упаковке доставать инструкцию по применению препарата и долго перечитывать забористые ускользающие от понимания фразы и спрашивать значение слов у Зубова.

– Эффект достигается при приеме двух таблеток, – вслух читал Таймураз. – Основные выделения препарата происходят с калом. С мочой выделяется только четырнадцать процентов препарата. М-да…

– Ты когда-нибудь заткнешь пачку, – обернулась Панова и посмотрела на Тайма с такой ненавистью, что он поперхнулся. – С тобой рядом сидеть невозможно. Воняет как от умного козла. Который читать научился.

Таймураз скомкал бумажку, бросил ее в коробку.

– Только четырнадцать процентов выделяется с мочой, – с горечью повторил он, положил в рот две таблетки и запил их глотком солоноватой воды из фляжки.

Через полчаса он попросил Зубова остановиться. Таймураз едва успел вывалиться из машины, как горлу подступила кислая жижа, и его вырвало.

После неудачного эксперимента с таблетками, пришлось попробовать спирта. И это помогло. Еще через четверть часа наступило неожиданное облегчение, желудок успокоился настолько, что Тайм начал сладко вздыхать, представляя себя, как он вскоре станет хозяином джипа. Так обещал Зубов, а летчик слово сдержит, потому что вранью не обучен, да и машина ему без надобности. Он улетит отсюда на своем самолете. Хоть бочек с бензином в Первомайце им никто и не думал оставлять, в багажнике джипа канистры с девяносто пятым. И топлива летчику хватит, чтобы вырваться отсюда. И, совершив посадку, дозаправить самолет где-то в пути. Хватит и еще останется.

А Таймураз на «ленд ровере» рванет через границу с Казахстаном, там, в Байнеу он двинет джип за хорошие деньги. Выручить за шикарную машину сомнительного происхождения и без документов можно две тысячи баксов. Крайняк – две с половиной. Больше не дадут. А если Тайм будет упрямиться, его живым закопают и заберут джип забесплатно. Тачки они как люди. Их уважают, если бумаги в порядке. Но даже две тысячи зеленью в этих краях – целое состояние. Тайм купит или спроворит документы и спокойно перезимует в Казахстане. А по весне видно будет, что делать дальше.

Планов много. Надо найти могилу Вакса и Богата. Выкопать тела и забрать деньги. А потом… Правда, теперь эта затея представляется сомнительной. Если могилу глубоко не замело песком, ее вскроют или уже вскрыли те солдаты или менты, что сейчас рыщут по округе в поисках беглых заключенных. И деньги уже прибрали и поделили. Офицерам – основная сумма. А прапорщикам и сержантам – мелочь на папиросы. Поэтому нечего губы раскатывать. Если могилу не нашли солдаты, найдет ли ее Тайм в следующем году, когда ветер передвинет с места на место песчаные холмы. Сомнительно.

Но в запасе есть и другие соблазнительные варианты грядущей жизни. С новыми документами и деньгами, вырученными за джип, он не пропадет. Купит кусок плодородной земли где-нибудь под Ташкентом. В этой стране владелец земли с голоду не опухнет. Правда, плодородной земли в Узбекистане – с гулькин клюв. И стоит она недешево. Но если уж купил, – ты уважаемый человек. Таймураз наймет трех работников и вместе с ними познает радость нелегкого крестьянского труда. Будет встречать в поле рассвет, честно вкалывать, хотя честных людей никто не любит. За год можно собрать до трех урожаев мака, с выгодой сбыть все выращенное перекупщикам дури. И еще он посадит немного марихуаны, всего несколько кустов. Не для продажи, для души. Тайм представил себе, как перетирает пальцами молодые соцветия, как мешает канабис с табаком. И голова закружилась от удовольствия безо всякого ширева и пырева.

Чего доброго так он и разбогатеет по-настоящему. Можно забрать к себе старика Саида Афлатуни, единственного родственника, правда, очень дальнего, который остался у Тайма. У деда бельма на обеих глазах и куча разных болезней. И еще у него на черный день заначены большие деньги. Скоро старик врежет дуба, а Тайму за его хлопоты, за уход за стариком отойдут его сбережения и полдома под Бухарой. Да, у Таймураза нет под рукой карты, где указан маршрут, как проехать к городу по имени Счастье. Но с деньгами он точно не заблудится.

Захотелось переброситься словом с Зубовым, рассказать ему о своих планах. Может быть, наступят времена, когда летчик приедет к нему в гости. И они, усевшись под навесом, станут пить зеленый чай и травить похабные анекдоты.

– Слышь, ты как к старикам относишься? – Тайм дотронулся до плеча Зубова.

– Нормально отношусь.

– А то я тут думаю одного старика, ну, вроде как родственника, приютить, – Тайм раскрыл пачку с папиросами, найденными в кармане убитого, и пустил дым. – Ну, вроде как взять его на воспитание. Это когда домом обзаведусь. Он ничего себе старик. Богатый. В свое время держал скобяную лавку. Торговал, да. Старый такой старик, даже детей своих пережил. И почти ни хрена не видит.

– А что это ты вдруг возьмешь его на воспитание? – заинтересовался Зубов. – С чего у тебя разыгрался приступ великодушия?

– Я же говорю: он богатый. Поживет немного и приберется. А старики что… Я против них ничего не имею. Им много не надо. Миску риса за день – и ту не съест. Старики, они слабые, безответные, – Тайм вздохнул, будто представил себе нелегкую стариковскую долю. – Треснешь такого мухомора кулаком по репе. И шабаш. Всех дел на копейку. И владей его имуществом.

Панова подскочила на сидении и заорала:

– Заткнись, вонючка. Чертова помойка. Если он скажет еще слово, я выйду и дальше пойду пешком.

Таймураз поджал губы и замолчал.

К высохшему озеру приехали быстрее, чем рассчитывал Зубов. Самолет стоял на том же месте, под крутым склоном холма. Ветер неожиданно стих, а солнце выбралось из-за тучи и стало припекать. Соль, покрывавшая дно озера, заблестела, как снег в горах. Оставив джип внизу, втроем поднялись на ровную площадку между двумя холмами. Возле кострища лежал хворост собранный еще Сухановым.

Зубов притащил снизу боевые трофеи, взятые в Первомайце: двадцатилитровую пластиковую канистру с чистой питьевой водой, две вязанки настоящих дров, полмешка угля. Вместе с Таймуразом они поставили палатку, развели огонь, в котелке сварили кофе и разогрели банки с консервированным бобовым супом. Панова, отказавшись от супа, перекусила галетами и выпила кружку кофе. Она сидела у костра, глядя на огонь тоскливыми темными, как осенние омуты, глазами.

– Может быть, в палатку пойдешь, поспишь? – спросил Зубов.

Он расстелил на земле военную карту. Отсюда до места в степи, названного таинственным словом Саиф, какая-то жалкая сотня километров.

– Не хочу, – ответила Панова. – Посижу тут.

– На воздухе благодать, – поддакнул Таймураз. – Солнышко светит.

Он стянул с себя солдатские башмаки, снял влажные от пота носки. Посмотрел на серо-голубое небо и улыбнулся: зеленых ракет не видно со вчерашнего вечера, значит, ветер, разгулявшийся ночью, замел отпечатки протекторов, погоня давно сбилась со следа. Таймураз, подвинулся поближе к огню, воткнул в землю две веточки, повесил на них носки, в которых еще из тюрьмы бежал. Бросив на землю пиджак, пропитанный кровью, улегся на него, зажмурился и блаженно пошевелил пальцами ног.

– Хорошо, – сказал он.

– Так хорошо, что дышать нечем, – бросила Панова. – Лучше пойду в палатку, иначе помру тут от асфиксии.

Тайм подумал, что эта русская баба его презирает, для нее он даже не человек, а лицо мусульманской национальности без определенного места жительства. И пусть себе злится, пусть с ума ходит, – ему это по барабану. Панова изнутри закрыла молнию палатки и стала терзать транзисторный приемник, пытаясь найти в эфире российскую станцию.

Зубов, отмерив пятнадцать шагов от кострища, саперной лопаткой копал яму. Скоро он все закончил, поднял снизу четыре дощатых ящика, промаркированных какими-то цифрами и надписями «вес брутто 10 килограмм» и «взрывоопасно». Он снял крышку, убедившись, что перед ним не куски хозяйственного мыла, завернутые в вощеную бумагу, а тротил фабричного производства, сложил ящики один на другой в тени склона и сказал громко, чтобы и Панова услышала:

– Я к самолету. Заправлюсь и подниму машину в воздух. Когда вернусь, точно не скажу. Может быть, через пару часов. А, может, только утром. Это как повезет. Не скучайте.

И, не дожидаясь ответа, стал спускаться вниз.

Панова выключила музыку и, закрыв глаза, растянулась на спальнике. Надо бы уснуть, потому что ночью она даже не задремала. Но сон не шел. Долетал звук двигателя самолета. Он медленно удалялся и вскоре совсем исчез. Стало слышно, как потрескивают веточки в костре и похрапывает разомлевший на солнце Таймураз.

Она снова закрыла глаза и увидела перед собой лицо человека, которого пристрелила вчерашней ночью. Чернявый мужик в куртке с накладными карманами лежал на земле, разбросав руки по сторонам. Кровь на лице быстро засохла, а в открытый рот ветер надул песка. Зубов сказал: «Не смотри». Посветил фонариком и выключил его. А потом взял Панову за руку, отвел в какой-то темный двор, где разложил костер. «Нас тут ждали, чтобы убить, – сказал он. – И это у них получилось. Почти получилось». Пановой хотелось заплакать, но слез не было. Сердце стучало как отбойный молоток, а ноги дрожали так, что она не могла стоять. Зубов сунул ей в руку кружку с разведенным спиртом и сказал, чтобы она выпила. А потом сам хлебнул, стянул с себя рубаху и позвал Таймураза.

Они долго покопались в аптечке, нашли антисептик, лейкопластырь и бинт. Тайм вытащил из лацкана пиджака иголку, а Зубов дал нитки. Он глотнул еще спирта, лег у огня, чтобы Тайм хорошо видел его рану на боку. А этот новоявленный фельдшер все повторял, что лучше его никто человека не заштопает, он по хирургической части первый человек в округе, запросто сможет вырвать зуб и даже удалить грыжу. Нахваставшись вдоволь, Тайм промыл спиртом свои грязные лапы и взялся за иголку. Зубов закричал один раз, когда Тайм, закончив штопку, плеснул на свежий шов разведенного спирта.

А потом Зубов бледный, как покойник, грел руки у огня и рассказывал Пановой и Тайму свою историю. Про дочь, про жену. Когда кремировали дочь Зубова, стоял весенний день, но почему-то шел дождь. Жена Зубова не могла идти без посторонней помощи, ей становилось плохо, она висла на руках мужчин. Последний раз она лишилась чувств в крематории, когда гроб с телом стал опускаться вниз. Ее не успели подхватить на руки, и она упала на мраморные плиты пола…

Зубов отчетливо помнил, как после трагической гибели Гали он, тогда летчик, обслуживающий международные линии, проходил внеплановое медицинское обследование. Начальник авиаотряда Котов вызвал его на следующий же день в кабинет и сказал, что с результатами обследования он уже познакомился. В бумагах написано, что к полетам Зубов годен, с такими данными можно в хоть космос отправлять. Но до полетов его все равно не допустят. «Я не имею права доверить лайнер и жизни двухсот пассажиров человеку, который… У которого… Короче, смерть дочери – ужасная трагедия. Человек в твоем состоянии летать не должен и не будет. Можешь подать на меня в суд, но ты проиграешь».

Зубов погорячился, о чем потом сто раз пожалел. Приложил начальника кулаком, сломал ему нос и вообще здорово попортил физиономию. Но вся эта мышиная возня уже не имела значения. Путь в большую авиацию оказался закрыт, и в какой бы высокий кабинет Зубов не стучался, везде его заворачивали. С удивлением и страхом он обнаружил, что они с женой почти ничего не отложили на черный день. Как-то вечером Зубов долго сидел за столом, расписывая на листочках все выплаты, полученные на службе за последние три года. Денег много, может, по сегодняшним меркам это не астрономия, но все же… На другом листке он отметил все значительные покупки. Сервант в квартиру, дачная мебель, плата за учебу дочери, за ее лечение… Нет, концы с концами близко не сходились. А долгов уже порядочно набралось.

Расследование смерти дочери зашло в тупик: менты не нашли криминала в гибели Гали, сначала выпустили задержанных, а потом и дело прикрыли. Зубов начал с того, что продал дачу. Он долго мотался по частным детективным агентствам. Вскоре понял, что правду в Москве найти гораздо труднее, чем бумажник, под завязку набитый валютой. Потратив уйму денег и времени, он узнал имена тех людей, что оказались в номере гостиницы в тот роковой день, и обстоятельства гибели дочери. Но это была только первая самая легкая часть долгого пути.

И тут случай свел Зубова с неким Олейником, бизнесменом, у которого к Фараду Батырову были свои счеты. Через него удалось узнать, что Батыров и Юрий Родимин живут в Ташкенте по известному адресу, зарабатывают большие деньги, организуя поставки героина из Афганистана в центральную Россию. Но подступиться к ним нет ни малейшей возможности. Вокруг полно продажных ментов, платных осведомителей и мордоворотов из охраны. В окружении Батырова у Олейника есть свой человек, он даст знать, когда его босс выберется из свой норы. Для охоты на Батырова нужен легкий самолет, взрывчатка и люди, умеющие обращаться с оружием. Олейник все организовал. Но ждать пришлось долго, очень долго. Но и тут помог случай: на южной границе Узбекистана начались народные волнения, что-то вроде мятежа. Испуганный Батыров поспешил смыться из своей охраняемой резиденции…

Застежку молнии дернули снаружи, в палатку просунулась голова Таймураза.

– Я там совсем задубел от холода, потому что ветер переменился, – Тайм шмыгнул носом. – Можно я тут…

– Пошел к черту. Скажи спасибо, что жив до сих пор. Чтобы ты знал: у меня под спальником ствол. Еще раз сунешься и заработаешь дырку между глаз. Теперь мне человека замочить, а тем более такую мразь как ты, – что высморкаться.

– Тогда хоть одеяло дай, – жалобно проблеял Тайм.

– Иди в машину. Там грейся, хрен собачий.

– Ключей нету.

Панова выкинула наружу спальник и застегнула молнию.

Глава четвертая

На высоте в полтора километра Зубов сделал круг над местом, обозначенным на карте, и посадил самолет в трех километрах от Саифа, на ровную площадку, спрятанную между тремя холмами. Здесь разрослись кусты саксаула, шелестела на ветру выгоревшая на солнце полынь, такая высокая, что местами доставала до пояса. Зубов выбрался из кабины, взвалил на спину рюкзак, повесил на плечо карабин и стал подниматься на ближний холм, направляясь строго на юго-восток.

Путь оказался не слишком длинным, перевалив два холма и взобравшись на третий, Зубов увидел внизу, почти у края склона, глинобитный забор, окружавший несколько построек, убогих лачуг с плоскими крышами и довольно большой дом, крытый железом. Опустившись на землю, Зубов вытащил из чехла бинокль с сорока миллиметровым объективом, двенадцатикратным увеличением и дальномерной сеткой. Винтом центральной фокусировки тщательно отрегулировал обе трубки бинокля и начал наблюдение. От объекта его отделяет около трехсот метров. Солнце садится справа, значит, блики линз бинокля снизу не разглядеть, Зубов находится в безопасности. Впрочем, его никто не видит, просто потому что внизу ни души.

Деревянная изгородь делила хозяйство на три части: жилую, хозяйственную и скотный двор. Здесь кошары для овец, сенные навесы, в большом загоне, рассчитанным на целый табун, всего три лошади, две бурой масти, одна серая в яблоках с черной гривой. Судя по виду, животных не использовали на тяжелой работе, слишком ухоженные. На хозяйственном дворе старые покосившиеся постройки, вместо железа или шифера их крыши выложили дерном. Здесь же размещается то ли ангар, то ли гараж. Коробка высотой три метра, кое-как собранная и сбитая из кусков жести и алюминиевого профиля с тяжелыми воротами и отдельной дверью. Поразмыслив, Зубов решил, что это гараж на пять-семь автомобилей.

Через загородку – большой дом с фундаментом из песчаника и стенами из сырцового высушенного на солнце кирпича. Двускатная шиферная крыша и мезонин с полукруглым окошком. Справа к дому пристроена летняя веранда. Слева что-то вроде кухни: лачуга с плоской крышей и высокой железной трубой, пускавшей в небо серую струйку дыма. Неподалеку высокий колодец из природного камня. Под навесом пыхтит дизельный генератор. По здешним понятиям – это просто царские хоромы.

Когда солнце коснулось краем ближнего холма, из дома вышли два мужчины и направились на хозяйственный двор. Один выше среднего роста в длинном овчинном тулупе, накинутом на плечи, держал в руках охотничий карабин. Другой, невысокий кряжистый мужчина с квадратными плечами, одетый в красную рубаху навыпуск и каракулевую жилетку, нес на плече мешок. Люди, повернувшись спинами к Зубову, остановились у дальней изгороди. Человек в жилетке раскрыл мешок, расставил на перекладине загородки пяток стеклянных бутылок и отошел в сторону. Другой человек сбросил с плеч тулуп, передернул затвор карабина и медленно приподнял ствол. Теперь он стоял в пол-оборота к Зубову, так, что хорошо видел маленький приплюснутый нос, щеки, заросшие щетиной и глаза, суженные в прищуре.

Руки Зубова неожиданно дрогнули. Он положил бинокль на землю и сказал себе, что надо успокоиться, потому что лишнее волнение сейчас совсем ни к чему. Он вытащил из кармана скомканный платок, промокнул влажный лоб. Внизу раздался хлопок выстрела. Ближняя бутылка разлетелась в мелкие осколки. Зубов задержал дыхание и поднес к глазам бинокль. Внизу, расставив ноги и прижав к плечу тыльник приклада, стоял Фарад Батыров.

Выстрел. Разлетелась вторая бутылка.

В следственном кабинете внутренней тюрьмы Девяткин второй час обрабатывал юриста Рувинского. Дважды прокрутив пленку, записанную в ресторане и смонтированную в техническом отделе МУРа, Девяткин сел на край стола и, свесив ноги, просвистел мелодию похоронного марша. Юрист сник, как нежный цветок на жарком солнце.

Понурив голову, он загибал и разгибал пальцы, что-то шептал себе под нос, будто решал сложное уравнение с множеством неизвестных. На самом деле решать было нечего. Рувинский чувствовал себя боксером новичком, который вышел на ринг против опасного и опытного соперника, тут же схлопотал тяжелый удар в лицо и рухнул на настил. Он дождался, когда рефери досчитает до восьми, поднялся, чувствуя дрожь в коленках, и получил новый удар, такой сокрушительной силы, что стало ясно: теперь не встать, бой проигран подчистую. А ставка в этой схватке – жизнь Рувинского.

В ушах еще звучал голос бывшего друга и партнера: «Пусть займет денег, если своих нет, и купит себе немного мозгов». Скотина, последняя тварь этот Олейник. А дальше еще хуже, будто заседатели тебе смертный приговор зачитали: «Я вот что думаю: его свобода стоит слишком дорого. Наверное, смерть этого придурка обойдется дешевле? А?» Рувинский загнул и выпрямил большой палец. И снова загнул. Думай не думай, спасение все равно не светит. Если уж Олейник решил избавиться от нежелательного свидетеля, он это сделает. Через ментов, продажных контролеров следственного изолятора, которые наймут за пару доз дури блатного отморозка с пожизненным сроком. И эта тварь зубами перегрызет горло Рувинского.

А, может быть, такая смерть даже лучше будущей жизни? В камере ему не дает житья бандюган беспредельщик, с переводом в Матросскую тишину ничего не изменится. Все те же побои и, в конечном итоге, мученическая страшная смерть, которую тюремного начальство спишет на личные неприязненные отношения, сложившиеся между обвиняемыми, или бытовую ссору. Господи, как не хочется тонуть в этом кровавом дерьме… Рувинский поежился.

– Я на вашей стороне, – Девяткин качнул ногой. – Вопрос встал ребром: или вы или Олейник. Вы лучше меня знаете, что запись приватного разговора в ресторане – не улика для суда. Это всего лишь слова. Информация к размышлению. Не более того.

– Да, предают только свои, – казалось юрист не слушал Девяткина. – Я работал на Олейника столько лет. Служил ему верой и правдой. Как цепной пес. И теперь он прикидывает, что дешевле: моя смерть или моя свобода. Точнее, он все для себя решил. Господи, скорей бы уж…

Рувинский всхлипнул и размазал по щеке мутную слезинку. Расстегнул пуговицу рубашки и помассировал ладонью толстую грудь.

– Шанс на жизнь всегда остается, – бодро ответил Девяткин. – Вы соглашаетесь на сотрудничество со следствием, а лично я сделаю все, чтобы вы дожили до глубокой старости.

– Какое сотрудничество? – голос Рувинского дрогнул. – Менты сшили дело об убитой потаскушке. И мне не в чем каяться. Я еще раз повторяю, что потерпевшую в глаза не видел, ее крови на мне нет…

– Ну, дело об убитой шлюхе мы спустим на тормозах, это в наших силах, – улыбнулся Девяткин. – Свидетели могли обознаться. Если хорошенько подумать, ваши пальцы на банкнотах – косвенная улика. Мало ли какими путями деньги могли попасть к Людмиле Стаценко. Сейчас я занимаюсь делом пропавшего самолета. И, разумеется, взаимоотношениями между вашим боссом и Зубовым. Вы сливаете мне всю информацию, что вам известна, а я отмазываю вас от убийства той шлюхи. Такие пироги. Ну, теперь ваш ход.

– Посадят меня за убийство или нет, выйду я на свободу или не выйду – теперь нет разницы, – ответил Рувинский. – Я реалист и хорошо представляю дальнейшие варианты развития событий. В тюрьме уголовники устроят поножовщину или что еще. И меня со сломанной шеей или вспоротым брюхом отправят в судебный морг. И на воле не лучше. Я недели не проживу. Ничто не сможет убедить Олейника в том, что я не сотрудничал с вами. Мне устроят автомобильную аварию или разбой со смертельным исходом. Это не важно. Итог один: морг и могила. А я хочу жить. Сделайте что-нибудь…

– Я стараюсь, но вариант только один. Вы получаете свободу в том случае, если ваше место на нарах занимает Олейник. Поэтому вы прямо сейчас излагаете в письменном виде все известные вам факты, касательно пропавшего самолета. И начинаете с самого начала. Годится?

– Ваши дальнейшие действия?

– Завтра же вас помещают в одну из городских больниц. Накладывают на здоровую ногу лангетку. Вы лежите в отдельном боксе под охраной оперативников в штатском. Как только Олейник пришлет к вам своих наемных убийц, мышеловка захлопнется. Имея на руках записи разговора и хотя бы одного из киллеров, живого или мертвого, мы сможем выдвинуть против вашего начальника обвинение в организации заказного убийства. А вам для душевного спокойствия мы выдадим документы на другое имя и поселим в Питере. Ну, пока не уляжется пыль. Итак, вы согласны?

– Это самый тупой вопрос, который я когда-либо слышал в жизни.

– Возможно. Но я его уже задал.

Рувинский молча кивнул. Глазами побитой собаки снизу вверх он смотрел на следователя, в этом взгляде светилась ненависть и презрение. Выглядел юрист паршиво, коша желтая, нос заострился, как у мертвяка, под левым глазом расплылся фиолетовый синяк. В таком состоянии он не откажется от самого пустого дохлого предложения, а тут ему предлагают жизнь, здоровье и даже свободу. Наверняка Рувинский думал о том, что дело убитой шлюхи сфабриковано только для того, чтобы вытащить из него показания на босса. Возможно, и шлюхи никакой не было. И денег в кошельке тоже не было. А свидетели – переодетые менты. Но теперь для Рувинского это ничего не меняет. Если он хочет оказаться на воле, а не на секционном столе морга, придется плясать под чужую дудку.

– Давайте бумагу и ручку, – сказал юрист. – И сигареты давайте. Черт бы вас побрал с вашими фокусами.

* * * *

Допрос закончился далеко за полночь. Девяткин снял под столом ботинки, и, перечитывая текст, шевелил занемевшими пальцами. Похоже Рувинский написал все, что знал, или почти все. Пробелы в познании занимали предположения, сделанные юристом, весьма дельные и логичные. В итоге выстраивалась стройная версия, в которую вписывались все поступки Олейника и Зубова и мотивы их действий.

Если отбросить всю словесную шелуху и эмоции, выходило, что Олейник давно связан с транзитом наркотиков из России в страны Западной Европы. Восемь лет назад он открыл собственное агентство крупнотоннажных грузовых перевозок «Вектор», поначалу работал с клиентами внутри России, позднее обновил парк грузовых автомобилей и вышел на европейский рынок. Две автобазы – одна в районе Мытищ, другая в пригороде Реутова. От заказчиков отбоя нет, поставки строительных материалов из Европы ежегодно увеличились чуть ли не в разы, контора процветает. Недавно Олейник продал два прибыльных предприятия, освободившись от непрофильных активов, сосредоточился только на грузовых перевозках. Да, он гребет лопатой, но денег никогда не бывает много.

Несколько лет назад он свел знакомство с неким Фарадом Батыровым и его лучшим другом и телохранителем Юрием Родиминым, больше известным как Родя. Одно время эти люди часто появлялись в конторе «Вектора», но потом визиты прекратились неизвестно по какой причине. Олейник доверял своему адвокату, но не настолько, чтобы раскрывать перед ним душу. Однажды, года три назад, когда отношения Батырова и Олейника еще не испортились, узбек сказал примерно следующее: «Я могу продавать героин в Москве. Но тут есть свои заморочки. Оптовиков обувают как хотят. У меня нет своей сети распространения. Несколько мелких дилеров – это не в счет».

Продолжения разговора Рувинский, сидевший в приемной на месте секретарши, не слышал. Посчитал за лучшее вставить ноги, будто его рядом не было.

– Ты сможешь подтвердить это на суде? – спросил Девяткин. – Ну, что слышал разговор?

– Смогу, – кивнул Рувинский. – Если доживу до того суда. В чем лично я очень сомневаюсь.

– Не сомневайся, – сейчас захотелось сказать юристу какие-то ободряющие теплые слова, но ничего такого в голову не пришло. И Девяткин сморозил первую же пошлость. – Эх, Миша, хороший ты человек. Был бы ты бабой, так я бы на тебе женился. Ей-богу.

– Спасибо большое.

Рувинский хотел ответить, что родись он существом противоположного пола, не подпустил бы к себе такого гада на пушечный выстрел. Но подумал и промолчал. А то этот жених треснет кулаком по башке – и вся любовь.

Раскачиваясь на задних ножках стула, Девяткин снова погрузился в чтение. Через два месяца после этой истории Олейник приобрел дом на Рублевке и «бентли» последней версии. Можно понять, что дело с переправкой дури через границу поставили на широкую ногу. Олейник периодически отстирывал и выводил в оффшорные банки значительные суммы. По жизни скупой человек, он не жалел денег на красивых женщин. Мог подарить молодой любовнице брильянтовое колье или шикарную тачку.

С Батыровом поддерживал отношения по спутниковому телефону, иногда через курьеров и нарочных. Как груз проходил таможенную очистку понятно – Олейник платил всем, кому надо платить. К наркотикам он пальцем не прикасался, для таких дел существовали другие люди. Графики и схемы поставок, – тайна за семью печатями. Об этом Рувинский не знает ничего. Юрист помогал разруливать хозяйственные вопросы, представляя интересы фирмы в арбитражах, – тут никакого криминала.

Плодотворное сотрудничество кончилось примерно года два назад, бывшие партнеры побили горшки, и, как часто бывает, стали злейшими врагами. Почему так случилось, Рувинский может лишь догадываться. Батыров решил, что платит слишком дорого. За курьерские услуги полагалось до двадцати пяти процентов со стоимости товара, а Олейник брал половину, а то и больше. Начались терки, но никто не хотел уступать. Вероятно, Олейник нашел новых поставщиков, но приобрел и нового врага в лице Батырова.

– А ты делал вид, что не в курсе событий? – спросил Девяткин.

– Я ни о чем таком старался не думать, тем более вслух не заикался, – пробормотал Рувинский. – Мой шеф слишком хорошо платил, чтобы я напрягал голову и приставал с вопросами. Лично я занимался только легальными операциями, то бишь экономическими вопросами. Все эти криминальные дела меня краем не касались.

– Хорошо, хорошо, – махнул рукой Девяткин. – Надеюсь, что до суда твоя память не заржавеет.

Однажды после телефонного разговора Олейник швырнул трубку, матерно выругался и вслух сказал, что Батырову не жить. Пусть так и запомнит, так и запишет. Острым гвоздем на своем письменном столе. Он стал готовиться к экспедиции в Узбекистан. Свел знакомство с Зубовым, которого к тому времени уже выперли из большой авиации. Сыграл на том, что летчик потерял свою дочь именно из-за подонка Батырова, и вот пришло время разменять фишки на наличные и оплатить счета. Олейник даже купил подержанный самолет и записался курсантом в авиационную школу, хотя авиацией интересовался больше для понта. Рувинский понимал: готовится что-то серьезное. Батырова в Москву не выманить. Значит, Олейник хочет послать своих людей в Узбекистан, а босс привык доводить до конца все начинания. Так и получилось. Как раз подоспели народные волнения, Фарад Батыров вылез из своей дыры. И Зубов со своим помощником Сухановым вылетели на место.

– Значит, Зубов нужен твоему хозяину, чтобы свести счеты с Батыровым? – уточнил Девяткин. – А Панова случайно попала под раздачу?

– Я же все написал, – устало кивнул юрист. – И подпись проставил.

– Хорошо, – Девяткин вывалил пепельницу, полную окурков, в корзину. – Завтра утром в медсанчасти тебе наложат лангетку на правую ногу. Что-то вроде гипса. И под охраной перевезут в больницу на окраине Москвы. В отдельный бокс без телевизора. Ни о чем не беспокойся. В палате будут неотлучно находиться два мента в штатском. Коридоры, крушу, подземные переходы между корпусами возьмут под контроль омоновцы, переодетые санитарами или врачами. Но, главное, рядом буду я.

– А меня…

– Говорю же: ни о чем не волнуйся. Как только возьмем кого-то из людей Олейника, отправим тебе в Питер. Посидишь там до суда. Дело той шлюхи закроем. Короче, повезло тебе. Теперь иди и отсыпайся.

– Но там в камере этот отморозок…

– Отморозка убрали. И остальных тоже. Твой сон сегодня никто не побеспокоит.

Девяткин вызвал конвой и отправил юриста в камеру, сунув ему в карман пачку сигарет. Оставшись один, он еще раз перечитал отдельные страницы показаний Рувинского и подумал, что только нестандартные методы работы дают положительный результат. Все остальное – фуфло и собачьи сопли. Он вытащил из папки ответ на запрос, отправленный в Госнаркоконтроль неделю назад. Фарад Батыров состоит там на оперативном учете. Подозревается… Предполагается… Но ни черта конкретного нет. Существует только розыскное дело, кое-какой оперативный материал. По большому счету, этому деятелю предъявить нечего. Ни улик, ни живых свидетелей. Кроме Рувинского.

Вытащив трубку мобильного телефона, Девяткин набрал по памяти известный номер и услышал бодрый голос Олейника. Захотелось испортить этому хмырю настроение, но Девяткин сдержался.

– Вы прямо в воду глядели, – отрапортовал он и шлепнул себя ладонью по ляжке. Звук получился смачный, будто любимой женщине пощечину отвесили. – С нашим общим знакомым час назад случилось неприятное происшествие. Задремал, да. И во сне неудачно грохнулся с верхней шконки. Такая вот непруха.

– Ай-ай-ай, – ответил Олейник, сдерживая смех. – Надо же, как угораздило. Впрочем, ничего удивительного. Миши и на ровном месте частенько падал. Этакий олух.

– Перелом правой голени в двух местах. Со смещением. В медпункте его осмотрели, но наша медицина тут бессильна. Короче, нужна операция. Завтра утром с первой машиной его отправят в городскую больницу. Как только узнаю, в какую именно и номер палаты, позвоню. И еще: в больнице его продержат двое-трое суток. Ни часом дольше. Сделают операцию и вернут сюда. Вы довольны?

– Времени немного. Буду доволен, когда все кончится. А теперь спокойный ночи.

– И вам того же.

Девяткин дал отбой и матерно выругался. У этого типа вместо нервов стальная проволока.

* * * *

Зубов вернулся с рассветом. Он вылез из кабины самолета, взвалил на спину рюкзак и поднялся по склону к месту ночевки. Тайм сидел у костра, он уже заправился банкой тушенки и теперь пребывал в состоянии блаженной расслабленности. Ночью приснилось, что на базаре он тянет огромный лопатник из кармана пузатого лоха, но кошелек такой огромный, что не хочет вылезать. Чем кончилось дело, Тайм не доглядел, проснулся оттого, что замерзли ноги и спина.

При появлении летчика он встал и крепко тряхнул его руку.

– Ну, как слетал-то?

Зубов, не жравший со вчерашнего вечера, зачерпнул кофе из котелка и распечатал пачку галет. Он смог говорить, когда приступ первого голода миновал. Вытащил из планшета карту и лист бумаги. Нарисовал схему построек, жилой дом, гараж и загон для лошадей.

– По всему периметру забор из необожженных кирпичей, – сказал он. – Народа там – двенадцать рыл. Это я точно подсчитал. Есть спутниковый телефон, стационарная антенна на крыше дома. Есть даже спутниковое телевидение. Жить можно. Правда, жизнь у этих парней совсем короткая.

– У тебя есть план?

– У меня есть план, – кивнул Зубов. – Хороший план. Но мне нужен помощник. Хотя бы один. А просто ты создан для такой работы.

– Это почему же я для нее создан? – Тайм был польщен.

– Талант в тебе, – развивал наступление Зубов. – Что-то вроде призвания. Искра божья. Ну, родился ты с этим.

– Это с чем же я родился? – допытывался Тайм, напрашиваясь на новый комплимент.

– Ну, родился такой талантливый, способный, – Зубов уже окончательно запутался в словах и теперь не знал, как закруглить разговор. – Умеешь ты это дело… Ну, людей убивать.

– А-а-а, – Тайм накинул на плече пропитанный кровью пиджак. Он думал, летчик о деле говорит, а он о пустяках. Людей убивать, – тоже талант откопал.

– Ну, пойдешь со мной? – спросил Зубов. – Двести долларов дам. Это все, что у меня осталось. И рублей немного.

Он открыл потертый бумажник, вытащил две сотенные и любовно разгладил их на ладони. Таймураз минуту морщил лоб и пялился на огонек костра. Наконец помотал головой. Рисковать шкурой в то время, когда добился того, о чем сроду не мечтал, это глупо. Теперь у него своя машина, у него будет своя земля. И еще много чего. Правда, ту машину еще нужно продать и остаться живым после того, как деньги перейдут из рук в руки. А землю еще надо купить.

– Рад помочь, да не могу, – сказал он. – Надо через границу дергать. Джип продавать. Куплю себе новые шмотки и перекантуюсь до весны. Я теперь честным человеком заделаюсь. Стану мак растить на продажу.

Шелохнулся полог палатки, Панова вылезла наружу, прищурившись от солнечного света, смерила Тайма презрительным взглядом. Она держала в руках грязный, как половая тряпка пиджак с разорванной подкладкой. Одна за другой она достала восемь сотен, потрясла купюрами в воздухе. Таймураз высунул язык в белом нездоровом налете и, неотрывно глядя на деньги, облизал сухие потрескавшиеся губы.

– Вот тут восемьсот долларов, – Панова протянула деньги Зубову и обратилась к Тайму. – Теперь ты, ублюдок, согласишься? Или эту работу выполню я сама. Только деньги сэкономлю. И твою дурную морду больше не увижу.

Восемьсот баксов решил спор.

– А что за работа? – пискнул Тайм. – Вы не подумайте, что я струсил или как… Но за последние годы я столько этой кровищи навидался… Целое море, в нем утонуть можно.

– Займешь позицию на склоне холма, – впервые Зубов улыбнулся. – Там ты будешь в безопасности, потому что до дома триста метров. И все окрестности хорошо просматриваются. Надо только выстрелить из оптической винтовки или карабина. И попасть туда, куда целишь.

– А потом?

– Потом сядешь в машину и махнешь к границе. Можешь на дорогу чайку попить.

– Когда начинаем?

– Сейчас же и начнем, – ответил Зубов. – Начинаем и закончим. Чего тянуть-то? Ты выезжаешь на машине на место и ждешь нас там. К двум часам успеешь. Окончательный расчет, когда все закруглим.

– Но ты говоришь, их там двенадцать лбов.

– Хоть бы двадцать. У нас самолет и сорок килограммов тротила. Я сложу тротил из ящиков в мешки, прочные мешки из синтетической ткани, сброшу их с самолета на двор. А ты прострелишь мешки из карабина. Сначала один, потом второй. Мы ровного места не оставим от их укреплений. Только пыль и песок. Ни живых, ни мертвых…

– Но можно воспользоваться огнепроводным шнуром. Поджечь фитиль и сбросить ящики вниз. Это проще.

– Слишком ненадежно. Огнепроводный шнур наверняка пострадает при падении. Оборвется или еще что… Электрические детонаторы не подходят по понятным причинам. Взрыва не будет. И вот тогда нас поимеют. Теперь дошло?

Таймураз молча кивнул.

– Ну, что теперь скажешь? – спросил Зубов.

– Солнце сегодня красное, – Тайм показал пальцем на небо. – Плохая примета. Это к беде.

– Лучи солнца проходят сквозь большие массы воздушных паров, – вот солнце и становится красным, – ответил Зубов. – Возможно, завтра дождь будет.

– Дождя не будет, – сказал Тайм. – Беда будет.

– Будет, если ты накаркаешь. Ну, чего решил?

– Согласен, – вспомнив о деньгах, Тайм встал на ноги. – Гадом буду, – согласен. Если б кто другой предложил – отказался, не думая. А с тобой пойду. Держи краба.

И протянул Зубову маленькую цепкую лапу.

Получив подробные инструкции, Тайм выехал на место через час. А Зубов, еще долго сидел у костра, смолил сигарету за сигаретой. Бросив в огонь последний окурок, поднялся. Вытащил из-под брезента ящики с тротилом и стал перекладывать бруски в белый мешок из синтетической ткани с надписью «почта». Затем наполнил другой мешок и, спустив поклажу к самолету, загрузил мешки в кабину. Он слил в танки самолета последнюю канистру бензина, лег в тени под плоскостью крыла и посмотрел на часы. Ровно полдень, а все дела уже переделаны.

* * * *

В больнице Рувинскому не понравилось. Не то чтобы он мечтал о шикарных апартаментах в перворазрядном отеле, нет. И на круглую кровать, зеркало на потолке и двух пышногрудых блондинок он тоже не рассчитывал. Он вообще не думал об удобствах или изысканной кухне. Но здесь в этой тесной палате дальнем конце коридора он не чувствовал себя в безопасности, страх сграбастал сердце своей костяной лапой и больше не отпускал. Сама больница больше напоминала не медицинское учреждение, а проходной двор. Длинный прямой коридор, заставленный какой-то рухлядью. Больные в пижамах и спортивных костюмах, слонявшиеся от курилки к палатам, заспанные медсестры и еще какой-то неизвестный посторонний люд, которому нечего тут делать.

Здание похоже на среднюю школу или училище, построенное еще в каменном веке. Множество каких-то закутков, подсобных помещений, процедурных кабинетов. На третий этаж можно попасть по двум лестницам, выбирай любую. Старик вахтер, сидевший внизу у турникета, не смотрит на документы, даже в лица посетителей не заглядывает. Видит только скомканные купюры, что суют ему в ладонь. Все эти детали Михаил Семенович заметил и оценил, когда ранним утром на машине с красной полосой его доставили в приемный покой, заставили расписаться в журнале и проводили на этаж. Передвигался он на костылях, правая нога была зажата между двумя дощечками, забинтована и замазана гипсом, вчерашним вечером постарался тюремный коновал. На плечах Рувинского болталась синяя больничная курточка, пропахшая хлоркой, правая штанина подвернута, а левая не закрывала щиколотку, такая короткая.

Два мента в штатском, сопровождавшие юриста, выглядели так, будто всю ночь провели в вытрезвителе и вышли оттуда только перед сменой. Егор, тот, что повыше сутулый и тощий, все время хмурился и тер ладонью лоб, будто башка раскалывалась от боли. Второй опер, немолодой мужик по имени Сергей Павлович, по-свойски дядя Сережа, теребил седые усы и угрюмо молчал. Опера разрешили Рувинскому лечь на койку у окна, сами передвинули тумбочку к соседней пустой кровати. Повесили пиджаки на спинки стульев.

Сергей Павлович вытащил замусоленную колоду карт и, поплевав на пальцы, начал скирдовать. Рувинский, лежа на спине, пялился в потолок и слушал бормотание картежников, потому что других развлечений не было. Отлежав спину, он поднялся, взял костыли и остановился у окна, выходившего на задний двор. Отсюда хорошо видны мусорные баки, стоявшие внизу, приземистая постройка котельной и какое-то одноэтажное здание с двускатной крышей, наверное, морг.

– Ты отойди от окна, а то снайпер выстрелит. И хрендец, – сказал дядя Сережа и неизвестно чему засмеялся.

– Тут неоткуда снайперу стрелять, – ответил Рувинский. – Все постройки слишком низкие. Меня не видно за подоконником.

– Много ты понимаешь, задница, – добавил Егор. – Не хрена умничать. У тебя нога сломана, вот и лежи.

– У меня не сломана…

– Значит, будет сломана, придурок.

И тоже засмеялся. Рувинский покорно опустился на кровать и подумал, что обязательно умрет. Если не от бандитской пули, то от тоски и этого скотского отношения.

– А майор Девяткин когда приедет? – спросил адвокат. – Он обещал.

– Приедет, – ответил дядя Сережа. – Нам он о своих планах не докладывается. Ты, юрист, не волнуйся: скоро тут будет столько народу, не сосчитаешь. На крыше, в подвале, в коридорах. Плюнешь – и в опера попадешь.

Присев на кровати, Рувинский покопался в тумбочке, нашел там тетрадь в клеенчатой обложке, исписанную аккуратным стариковским почерком. На обложке фломастером выведено: Люсьен Орловский, артист областной филармонии. Очевидно, больной, лежавший здесь до него, позабыл свой дневник или записи, что вел для памяти. Раскрыв тетрадку на середине, адвокат пробежал глазами строчки. «Ночь перед операцией почти не спал. Сказали, что анастезию делают уколом в позвоночник. Сидел в коридоре, когда появился врач. Подошел к нему со своими вопосами, но он сделал вид, что не услышал. И заспешил мимо. И сердце мое снова забилось гулко и неровно». Рувинский зевнул и перевернул несколько страниц назад. «Вышел на край сцены и стал читать стихи Заболоцкого, а потом свои. Слушали невнимательно, шелестели бумажками и зевали. Тогда я рубанул Маяковского. А сердце билось тревожно: а вдруг это провал?».

Рувинский бросил тетрадку в тумбочку, лучше разглядывать потолок, чем читать безграмотные мемуары чтеца-декламатора. Он подумал, что тетрадка наверняка дорога ее хозяину. Так почему же Орловский оставил ее тут, в этой фанерной тумбочке мышам на съедение? Почему не забрал домой? Наверное, бывший чтец-декламатор попросту умер. Если кто и приходил за его вещами, то про тетрадь не вспомнил. От этой мысли на душе сделалось как-то гадостно и совсем тоскливо.

Юрист приподнял голову, когда дверь приоткрылась, и порог переступил мужчина в белом халате, из под шапочки выбиваются волосы с проседью, в левой руке кожаный саквояж, такие в незапамятные времена такие носили земские врачи или акушеры. Доктор поставил саквояж на свободную кровать и расстегнул замочек.

– В картишки поигрываем, – серые глаза блеснули холодно, враждебно. – Это больница, господа. А не казино. И не катран.

Дядя Сережа, решив, что перед ним высокое больничное начальство, одним движением руки смахнул с тумбочки карты, сунул колоду в карман. Егор поступил иначе, он расстегнул перепонку подплечной кобуры. Кажется, его насторожило блатное словечко «катран», это не из врачебной лексики. Опер собирался что-то сказать, но не успел. На подоконник сел жирный голубь, тяжело взмахнул крыльями, собираясь снова взлететь. Но остался сидеть. Рувинский бросил взгляд на окно и тут же услышал странный звук, будто пробка слетела с пивной бутылки. За ним второй хлопок, такой же тихий. Дядя Сережа, обхватив ладонями залитое кровью лицо, медленно сползал со стула на пол. Егор уже лежал возле свободной койки, пуля попала в открытый рот и прошла навылет.

Мужчина шагнул вперед, дважды выстрелил в каждого опера. Затем направил ствол в лицо Рувинского. Юрист, не веря в реальность происходящего, закрыл глаза. Он хотел закричать, но крик застрял в горле. Пуля горячей иглой вошла под сердце.

Глава пятая

С раннего утра Девяткин провел совещание для двенадцати омоновцев, которых предстояло задействовать в больничной операции. В просторном кабинете, похожим на школьный класс, он изложил устные инструкции, продемонстрировал нарисованные на листах ватмана схемы подземных коридоров больницы и те места, где должны находиться оперативники. Девяткин закруглил лекцию последним замечанием.

– Предположительно преступники будут действовать сегодня под вечер, – сказал он. – Или ночью. Но тут возможны варианты. Потому что точного времени мы не знаем. Сколько будет убийц, один, двое или трое, нам тоже неизвестно. Я допускаю мысль, что у бандитов есть сообщники среди больничного персонала. Эти черти наверняка наденут белые халаты или спецодежду рабочих. В хирургическом корпусе ремонт, на работяг никто не обратит внимание. Будьте наготове. Ваша смена закончится в полночь. Теперь желаю удачи. Если есть вопросы, задавайте сейчас. Другого времени не будет.

Вопросов не оказалось. Милиционеры вышли из комнаты и спустились во внутренний двор к машинам. Девяткин дотопал до своего кабинета, упал в кресло и положил ноги на стол. Пока все идет по плану. Где-то через полчаса оперативники займут исходные позиции, а там будет видно. Сегодня Девяткину потребуется немного удачи и очень много терпения. Он нацедил в стакан воды из сифона, сделал глоток и посмотрел на часы. Олейник ждет его звонка. Что ж, пусть немного подергается.

Девяткин просмотрел утреннюю газету, на второй полосе нашел заметку об исчезнувшем самолете и чертыхнулся. По новой версии журналистов, Елену Панову бандиты вывезли в Ингушетию. Пленницу содержат в высокогорной пещере, выкуп могут потребовать со дня на день. Панова работала в солидной газете, поэтому сумма отступного будет весьма значительной, – в этом сомнений нет. Девяткин разорвал газету вдоль и поперек и, скомкав бумажные полоски, отправил их в корзину.

– Недоумки, – процедил он. – Вот же уроды…

Он побродил по кабинету еще минут десять, решив выдержать характер, взглянул на часы и подумал, что оперативники уже в больнице, ждать дальше нет смысла. Он набрал номер и уселся на подоконник. Олейник снял трубку после восьмого гудка.

– Нашего друга поместили в больницу, – сказал Девяткин. – Сегодня ровно в восемь утра он уже лежал в тридцать шестой палате. Помните, что его продержат в отдельном боксе дня три. Есть смысл поторопить события.

Олейник уныло сопел в трубку. Девяткин назвал номер лечебного заведения и его адрес. И добавил, что в больничный корпус легче всего проникнуть из соседнего здания, где расположено хирургическое отделение. Прямо по подземному коридору до указателя «рентген», дальше по лестнице вверх. Опера уйдут на обед около двенадцати и вернутся минут через двадцать, не раньше. Охранников двое. Один слишком старый, второй совсем неопытный мальчишка. Только полгода назад кончил стажироваться. Дневное дежурство заканчивается около девяти, потом на пост заступят другие люди.

– Спасибо за информацию, – вежливо ответил Олейник. – Но она лишняя.

– То есть? – Девяткин спрыгнул с подоконника. – Не понял?

– Я уже знаю, где мой адвокат и что с ним. Кстати, это была очень хорошая идея. Ну, насчет больницы. Честное слово, я бы сам не допер. Просто в голову бы не пришло. Короче: спасибо за помощь. Свое вознаграждение вы получите на днях. Скажем, послезавтра. Где будут деньги, узнаете позже.

– Позже? – переспросил Девяткин, чувствуя, что голос сделался глухим, каким-то чужим.

– Как говориться, вы не в церкви. Вас не обманут.

Девяткин дал отбой и помассировал виски кончиками пальцев. Неожиданно сорвался с места, пнул дверь ногой и коридором помчался к лифтам, но в кармане уже звонил телефон. Из больницы сообщали, что в тридцать шестой палате найдены трупы двух оперативников и адвоката Рувинского. Огнестрельные ранения, стреляли с близкого расстояния. И, очевидно, из одного ствола. Выстрелов никто не слышал. Опера не успели оказать сопротивления.

– Какие будут указания?

– Я выезжаю, – ответил Девяткин. – Свяжусь с прокуратурой. Зайду к начальству и выезжаю.

Он постоял пару минут в пустом коридоре, повернулся и поплелся назад.

Силы погони, организованной военными и узбекскими милиционерами, выдохлись, как вчерашнее шампанское. Поискам бандитов, совершивших убийство на территории районной больницы, не было видно конца. А боевой дух сменился дремучим пессимизмом.

Поначалу все шло гладко. Девять местных милиционеров под началом майора Буярова нагнали солдат, уже получивших по рации предписание присоединиться к поискам беглецов. Двинулись по следу, оставленному протекторами «уазика», и ехали всю ночь, пока след, занесенный песком, не потерялся. Капитан внутренних войск Николай Седых предложил разбиться на три группы, двинуть вперед полукругом, прочесывая местность мелкой гребенкой. Следы протекторов рано или поздно появятся снова, и тогда группы солдат смогут соединиться с милиционерами. Взвод военных под командованием Седых возьмет восточнее, второй взвод под началом старшего лейтенанта Петра Местечкина двинет прямо. А милиционеры на трех своих «уазиках» возьмут на себя западное направление. Связь по рации или сигнальными ракетами.

К милицейской группе прибился младший брат майора Буярова санитар местной больницы Карим. Парень шустрый, легкий на ногу, отлично ориентируется в степи и песках. Кроме того, он знает в лицо ту девицу бандитку, из-за которой пролилась кровь трех ни в чем неповинных граждан. На следующий день милицейская группа нашла разбитый «уазик» у подножья безымянного холма. Взялись за лопаты, перекопали грунт, извлекли из ямы двух жмуриков с огнестрельными ранениями. Из-за жары трупы вздулись и распространяли отвратительную сладковатую вонь. В карманах ни шиша, ни документов, ни денег. Кто были эти люди, каким ветром их занесло сюда, сам черт не знает.

Майор Буяров пустил зеленую ракету, по рации связался с солдатами и доложил, что бандиты совершили еще два зверских убийства. На разбитом «уазике» они бы долго не протянули бы, поэтому завладели новым транспортным средством, каким именно, сказать трудно. Покрышки, оставившие следы на песке, широкие с необычным рисунком протектора.

– Нам подъезжать или как? – спросил майор Седых. Он был за старшего, но местность знал плохо, самостоятельные решения всегда принимал с неохотой и к тому же не верил в успех предприятия. – Решай, майор. Хотя… Хотя вот что. Ты давай дальше дуй. По следу. А если что случится, немедленно выходи на связь.

– Добро, – ответил Буяров, отключив связь, обложил армейского капитана трехэтажным матом и добавил. – Без этих придурков лучше. От них одна вонь и вредные насекомые.

Трупы закидали песком и после обеда тронулись дальше. Впереди долгие километры степи и голых песков, жары и пыли. Радиаторы машин закипали, а надежды оставалось только на донышке. Когда прибыли в бывший поселок Первомаец, наткнулись на новые следы пребывания бандитов. В неглубокой могиле закопали двух мужиков, сбросив одного на другого. Огнестрельные ранения. Документов, разумеется, никаких. Во внутреннем дворе нашли обгоревшую «ниву». Очевидно, бандиты ограбили до нитки случайных путников, заблудившихся в этой глухомани и, заметая следы, сожгли тачку. За околицей поселка заметили еще один могильный холмик, в землю воткнут самодельный крест. Это кто-то из своих, из бандитов, раз крест поставили. На человеке старый полосатый халат, прорванный на локтях. Два пулевых ранения. В грудь и живот. Видимо, ограбленные путники оказала головорезам ожесточенное сопротивление.

Майор Буяров подозвал прапорщика Амирова.

– Ты вот что, принеси канистру с соляркой, живо. Облей эту падаль и сожги. Бандиты не заслужили того, чтобы лежать в земле. В нашей земле.

Тело зацепили крючьями и выволокли наверх, облили горючкой. Майор плюнул в лицо трупа и сам бросил горящую спичку и, когда пламя вспыхнуло, обдало жаром, проворно отступил в сторону. Еще долго над бывшим поселком клубился черный зловонный дым, застилая бледно голубое небо. От этого смрада першило в носу, а сухой паек не лез в глотку.

Буяров младший присел в тени глинобитного дома, накрыл ноги шерстяным одеялом, чтобы не заметало песком. Он строгал ножичком ветку саксаула и думал о том, что погоня оказалась не занимательной охотой на человека, а тягучим муторным делом, и конца ей не видно. Зря он напросился сюда, сидел бы сейчас в больнице, днем спал, а вечером, когда наступает прохлада, пересказывал всем желающим события той ужасной ночи, когда бандюки грохнули двух его лучших кентов и дядю Гошу, добрейшей души человека, карман которого всегда был открыт для друзей. А вместо этого Карим глотает чужую пыль и слышит вонь горящего жмурика. Такая жизнь хуже каторги.

И повернуть назад нельзя. Скажут: брат начальника наложил в штаны, насмотревшись на мертвяков, жидко обделался и намылил лыжи. Вернуться нельзя еще и потому, что в распоряжении ментов всего три старых «уазика», чтобы отвезти в райцентр такую большую шишку как больничный санитар, хоть он и брат майора, машину гонять не станут. Карим пересел ближе к углу дома, сюда порывы ветра не долетали. Он расправил на колене газету, оторвал аккуратный прямоугольник, затем вытащил из рюкзака две жестяные баночки из-под плиточного чая. Одна с табаком, другая с канабисом.

Тщательно перемешал дурь с табаком, свернул самокрутку. После нескольких затяжек на душе сделалось немного веселее. Карим подумал, что это хреновое путешествие скоро закончится. Запас бензина быстро таял, ну, еще пару дней – и шабаш. Горючего останется ровно на обратную дорогу. И от солдат никакого проку или помощи не жди. Тычутся, как слепые котята.

Карим прислонился затылком к теплой стене, стал блаженно таращиться в небо. Над дальними холмами парила птица, и еще вдалеке блестел на солнце фюзеляж сине-белого самолетика, издали похожего на игрушечную модель. Карим выплюнул окурок, достал из рюкзака бинокль. Точно, это не обман зрения, а самый настоящий самолет. Небольшая птичка с кабиной летчика и белым хвостовым опереньем. Самолет сделал круг и заложил новый вираж. Карим, как ужаленный, подскочил с земли. Он добежал до палатки брата, растолкал Магомеда, всегда отдыхавшего в полдень.

– Самолет, – крикнул Карим, когда брат сел на спальнике и разлепил глаза. – Я видел самолет. Он и сейчас летает над дальними холмами.

– Самолет. И чего?

– Маленький одномоторный.

– Ты что на солнце перегрелся? Посиди в тени и остудись.

– Послушай, брат, – Карим пучил карие глаза, похожие на маслины. – Это серьезно. Очень серьезно. Та сучка из больницы, когда была не в себе, говорила, что она с друзьями прилетела сюда на самолете. На маленьком самолете. Вроде того, что сейчас летает. Я тогда подумал: врет или бредит. Откуда тут самолет? А теперь своими глазами увидел. Это они…

Проснувшийся окончательно, Магомед оттолкнул брата, вылез из палатки и поднес к глазам бинокль. Самолет виден хорошо. Отсюда до него, пожалуй, верст пятьдесят или около того. Значит, бандиты передвигаются не только на машине. Выходит, хотя в это и трудно поверить, что болтовня той девки насчет самолета – чистая правда. Солнце отразилось в боковом стекле кабины пилота, самолет махнул крыльями и пропал за холмом. Он следует на восток, мало того, он идет на снижение. Значит, у бандитов машина и этот самолет. Хорошо, отлично. Теперь известно направление движения и приблизительное место поисков.

Магомед минуту раздумывал: стоит ли связываться с солдатами, вызывать их на подмогу. Пока солдатня подтянется, – полдня псу под хвост. А там уже вечер. У него под началом девять ментов, все хорошо вооружены. Тут своими силами управиться можно. Тебе одному вся слава, да и добыча лишней не будет. А тех бандюков денежки водятся, раз на самолетах летают.

Магомед вытащил из-под куртки свисток на шелковой тесемке. Трижды свистнул, это был сигнал к общему сбору.

– Шевелись, – заорал майор. – Живо собираться и по машинам.

* * * *

Большой чемодан из натуральной кожи лежал на кровати. Сергей Николаевич Олейник подумал и выложил из него две рубашки в пластиковых упаковках. Он уезжает из Москвы на Кипр всего на неделю, к чему таскать с собой лишние шмотки. Рубашки можно купить на месте, а он привык путешествовать налегке. Только чемодан и портфель с бумагами.

Командировка предстояла нетрудная, даже приятная. Останется время искупаться в море, посетить парочку приличных ресторанов и свести знакомство с какой-нибудь очаровательной скучающей дамочкой. И развеять ее меланхолию на широкой гостиничной кровати с водяным матрасом. Все важные московские дела он успел закруглить перед отъездом, и это хорошо. Олейник поднял чемодан и по широкой дубовой лестнице спустил его вниз, в гостиную и оставил возле камина.

В кресле у двери читал газету начальник службы безопасности Алексей Озеров. При появлении хозяина он поджал круглый живот, бросил газету на журнальный столик, собираясь подняться, но Олейник только рукой махнул, мол, сиди. Я не инвалид и чемодан спустить вниз еще в состоянии.

– Вас можно поздравить? – улыбнулся Озеров.

– Поздравления не принимаются, – поморщился Олейник. – Не тот случай.

Он на минуту остановился у окна, задержав взгляд на прекрасной березовой рощице, что начиналась сразу за площадкой для игры в баскетбол. Погода чудная, земля еще хранит тепло ушедшего лета, светит солнце и только желтые листья на деревьях напоминают о близких холодах. Впрочем, до холодов еще далеко. Олейник потуже затянул пояс длинного халата, расшитого золотой тесьмой, поднялся наверх, толкнул дверь рабочего кабинета, просторной полукруглой комнаты с огромным эркером, выходящим в сторону леса. Разложив на столе бумаги, повертел в пальцах ручку, пробежал глазами несколько строк и, зевнув, отложил бумаги в сторону.

Он передвинул с края стола огромную иллюстрированную книгу «Тайны неба», пошелестел страницами и стал читать главу об использовании телескопов для поиска планет, пригодных для жизни. Он прочитал полторы страницы, когда дверь распахнулась и на пороге появилась Марина, небесное создание с огромными голубыми глазами и светлыми кудряшками, короткий шелковый халатик подчеркивал стройность ног и обтягивал приятные выпуклости груди. Белье Марина надевала крайне редко, считая всякие там трусики и лифчики пережитком прошлой эпохи. Девчонка не отягощена интеллектом, у нее ветер в голове и эрудиция шестиклассника. Зато под шелковым халатиком бьется золотое сердце, и еще у нее живой непосредственный ум. И это не считая ее внешних совершенно потрясающих достоинств.

Олейник боготворил эту девочку, втайне думая, что именно Марина и есть его самое сильное, возможно, последнее чувство. Она молода, чертовски молода, всего на два года старше его сына Максима, который сейчас учится в Америке. И так хороша собой, что мужики оборачиваются ей вслед. Господи, и в каком только инкубаторе выращивают таких белотелых цыпочек…

– Ты уже встала?

Вопрос остался без ответа, Марина лишь тряхнула роскошными волосами и упала в кресло для посетителей.

– А ты в трудах? Не хочешь взять меня с собой на Кипр?

– Там тебе будет скучно, – Олейник не любил таскать в деловые поездки любимых женщин. – Я вернусь и тогда мы придумаем что-нибудь повеселее. Я отведу тебя в одно заведение… Ну, не буду всего рассказывать, тебе там понравится. А потом прошвырнемся по магазинам.

– Что-то ты сегодня веселый, а вчера ходил мрачнее тучи.

– Погода хорошая, и настроение соответствующее, – легко соврал Олейник.

– Что читаем? – Марина заглянула в книгу. – Звезды, планеты… Интересно. Я всегда удивлялась, как это ты с виду тертый жизнью крутой мужик интересуешься неземными материями.

– Я и земными интересуюсь, – Олейник заглянул в разрез женского халатика и неожиданно испытал желание. – Даже очень.

– Нет, я серьезно. Вот тут возле эркера на треноге стоит телескоп. И еще один есть на крыше. Такие игрушки больших денег стоят. Откуда это в тебе? В школе на уроках астрономии заразился?

Олейник не любил затрагивать в разговорах личные темы, но в обществе Марины нарушал все свои писанные и неписанные правила.

– Мой отец однажды привез мне книжку с картинками, называлась она «Космос: пространство загадок». Я перечитал ее раз десять. А потом он подарил мне телескоп. Любительский телескоп, которые в ту пору свободно продавались в магазинах. Кстати, вполне приличная оптика, хорошее разрешение. Осенью я любил смотреть, как падают звезды. А летом мог целыми ночами разглядывать созвездия. Огромный небесный купол, который очень медленно крутится у тебя над головой. Это трудно объяснить словами.

– А ты попробуй.

– Словами – все равно не получится. Это надо почувствовать. Ты крошечная песчинка в бескрайних просторах космоса, ты меньше, чем молекула. Странное чувство. А вокруг только мрак и тайны, которые не могут разгадать лучшие умы человечества. И никогда не разгадают. Только прикоснутся к ним. И застынут в благоговении. Это ощущение, поэзия космоса, оно не притупляется, не проходит с годами. Очень странное чувство. Люди не устают глядеть на огонь или текущую воду. Но звезды притягивает во сто крат сильнее.

– Как здорово. Я подозревала знала, что ты настоящий романтик. А вся твоя крутизна – показная. Почему ты мне никогда не давал посмотреть в телескоп?

– Ты не выражала желания, – пожал плечами Олейник. – Вот вернусь обратно, как раз звездопад будет в самом разгаре. Тогда посмотришь на звезды вместе. Кстати, через телескоп можно делать фотографии. У меня наверху есть несколько альбомов с карточками. Сам снимал и обрабатывал на мощном компьютере. Тот большой телескоп, что стоит наверху, я выписал из Германии. Сделан по моему заказу. Особые линзы, плюс разные электронные навороты.

– Обалдеть можно, – вздохнула Марина.

– Я открою тебе все тайны, ну, когда вернусь, – пообещал Олейник и развел руки по сторонам, показывая руками на стеллажи, заставленные книгами. – Половина моей библиотеки – книги по астрономии. Я их со школы собираю. А самая дорогая та, что отец подарил.

– Твой отец наверняка был знаменитым ученым? – Марина завертелась на кресле. – Астроном или бери выше? Председатель академии самых умных наук?

Олейник повернул к Марине стоявшую на столе фотографию в рамочке. Из-под стекла на женщину глядел человек с вытянутым усталым лицом, узкой полоской усов и большим хрящеватым носом. Железнодорожная фуражка с темным околышком, китель, похожий на офицерский. На носу косо сидят очки в пластмассовой оправе. За их стеклами водянистые глаза кажутся неестественно большими.

– Он всю жизнь проработал на железной дороге, как сейчас бы сказали: руководитель среднего звена. Мотался по всему Советскому Союзу, в быту был неприхотливый, как верблюд. Человек не от мира сего. Его единственное увлечение – это звезды. Отношения с друзьями, с женщинами – это отдельная история. Полная маразма, бытовой неустроенности. Копеечный быт. Впрочем, кажется, друзей у него и не было. Так, только товарищи по работе. Зато было две семьи. Одна в Москве, а вторая в Ташкенте. Каким-то макаром он ухитрился жениться на узбечке. Завел сына Фарада, фамилия у него по матери Батыров. Если живешь в тех краях, русскую фамилию носить не рекомендуется. Брат младше меня на три года. Кстати, отец и ему сумел привить любовь к астрономии. Тоже купил телескоп и всякое такое, книжки, атласы звездного неба. Так отец и катался по стране. Вся жизнь прошла под стук колес. И умер в поезде, во время очередной командировки. На какой-то богом забытой станции.

Олейник подумал, что наболтал лишнего, много такого, о чем не позволял себе разговаривать никогда и ни с кем. Он раздавил в пепельнице окурок и замолчал.

– А ты часто встречаешься с братом? – спросила Марина.

– Уж не помню, когда виделись. Ну, что между нами общего? Он какой-то темный провинциал. Никогда не ставил перед собой высоких целей и задач. И не умел их добиваться. Даже в больших городах бывает редко. Наверняка сейчас пасет в каком-нибудь колхозе баранов. Впрочем, я его судьбой никогда особо не интересовался. А он моей. Мы слишком разные люди.

Марина хотела что-то спросить, но Олейник захлопнул книгу, давая понять, что душевная беседа окончена. Поднялся из-за стола и сказал, что идет в ванную. И неплохо бы составить ему компанию, плескаться одному сейчас не хочется. Ведь они увидятся только через несколько дней, а это долго.

Таймураз ничего не понимал в системе глобального ориентирования, прибор GPS, похожий на трубку мобильника, что отдал ему Зубов, просто электронная игрушка. Тайм знал пески и степи, знал караванные тропы и еще он знал, что прямая дорога из пункта А в пункт Б не всегда самая короткая. Он ехал не быстро и не медленно, давал крюка, объезжая холмы, глубокие овраги и впадины. Двигатель гудел ровно, едва слышно. Так можно было путешествовать до бесконечности, потому что это сплошное удовольствие. В машине есть радио, проигрыватель и еще кондиционер. Только эти штуки не работали, или просто Тайм не понял, как ими пользоваться.

Он дважды останавливался, расправлял на коленях карту, смотрел на часы и на солнце, высчитывая, далеко ли он от цели. Когда Тайм остановился в третий раз и посмотрел на солнце, он понял, что прибыл на место. Впереди возвышался пологий склон холма, слева низина в зарослях колючих кустов и высохшей под солнцем осоки. Тайм погнал машину в низину, оставляя за собой глубокий заметный на травяном покрове след. Этот след не спрячешь в карман, его не заметет песком. Но делать нечего, другого места, чтобы оставить джип все равно не найти. Зато Зубову сверху будет хорошо видны ровные полосы на траве и машина, сюда он и посадит самолет.

Таймураз вытащил с заднего сидения рюкзак с какое-какой мелочью, поверх привязал скатанное шерстяное одеяло. Надел пояс с патронташем и чехлом для ножа, что снял с Суханова. Оставил тюбетейку в салоне джипа, слишком в ней жарко. Смочил водой тряпицу, завязав узелки на углах, прикрыл голову, чтобы солнце не припекало. Осталось сделать выбор, решить, что взять с собой: снайперскую винтовку или карабин. Тайм не умел пользоваться снайперским прицелом, но это не беда, можно использовать открытый прицел. Винтовка тяжелее карабина, но у нее длиннее ствол, следовательно, лучше бой. Взвесив все «за» и «против», Тайм выбрал карабин. Мешок с тротилом – это не муха, в него попадешь легко и прицельные устройства тут без надобности.

Он сложил карту, сунул ее в накладной карман рюкзака, повесил на плечо карабин и пошел вверх по склону. На полпули остановился, бросил взгляд за спину, чтобы еще раз полюбоваться своей машиной. Красотища. Жаль такую вещь продавать. Но и оставлять ее никак нельзя. Тачка слишком приметная, если на нее положит глаз какой начальник или мент со звездочками на погонах, – ни денег, ни машины Тайм не увидит. Он почти добрался до вершины холма, когда заметил крупного суслика. Тот стоял на задних лапах и наблюдал за человеком с интересом, без страха или враждебности. Тайм тоже остановился, глотнул воды из фляжки. А когда вытирал губы, зверек пропал из вида. Тайм глянул на часы, решив, что самолет уже совсем близко, на подлете, и ускорил шаг. Он мог бы идти быстрее, но ноги болтались в чужих ботинках, готовые выскочить из них. Пришлось остановиться, туже затянуть шнуровку.

Тайм сразу облюбовал место, которую следовало занять. Холм неровный, с мелкими впадинами и ложбинками, в них удобно прятаться, но это не позиция для стрелка. Зато есть почти ровная площадка, откуда удобно сделать прицельный выстрел. Ты будешь виден снизу, но, по большому счету, это значения не имеет. Тайм остановился, посмотрел на дом под жестяной крышей, на летнюю веранду, кухню и надворные постройки. Все точно, как описал Зубов. До колодца на глазок как раз метров триста, а вот большой гараж и загон для лошадей – тут прибавляй еще метров пятьдесят, не ошибешься. Внизу ни души, только над кухней чадит высокая железная труба и лошади бродят в своем загоне.

Он сбросил с плеч рюкзак, снял ремень карабина и уже хотел опуститься на колени и залечь. Но тут из-под навеса, что рядом с кухней выбежал человек, сбросив с плеч тулуп, поднял кверху ствол карабина и выстрелил. Все произошло так быстро и неожиданно, что Тайм не сразу понял, что стреляли в него. Второй выстрел, пуля просвистела над головой. Чтобы принять решение оставалась одно короткое мгновение. Третий выстрел. Тайм вскинул руки, по неосторожности отбросил карабин слишком далеко от себя и боком повалился на землю.

Наверняка снизу стрелку показалась, что пуля срезала заблудившегося путешественника. Он или убит насмерть или доживает последние минуты. Батыров выстрелил еще раз и еще. Поднес к глазам бинокль. Цель слишком мала, видно лишь чуть выступающее над землей плечо человека, безжизненно повисшая кисть правой руки и левая нога, обутая в стоптанный пыльный башмак. Наверняка какой-нибудь пастух искал отбившегося от стада барана или просто бродяга, что изредка попадаются в этих краях, тащился куда-то в поисках лучшей доли. Бытыров, не отрываясь, смотрел в бинокль на цель. Человек лежал неподвижно, по всему видно, готов. Иначе бы он не стал отлеживаться, а что есть силы припустил наутек. Или на худой конец пошевелился.

Пять минут назад Батыров, прихватив карабин «Тигр» вышел на воздух разогнать кровь, но тащиться за холмы, чтобы выследить и уложить сайгака, нет настроения. Можно пострелять по бутылкам или повесить мишень на заднюю стену сенного сарая. И тут появился этот хрен на холме. Прямо подарок судьбы. Фарад Батыров, не владевший карабином в совершенстве, на этот раз был приятно удивлен результатом стрельбы. До цели метров триста, а то и больше, а он достал этого хрена третьей пулей. И сразу насмерть. Батыров поставил карабин, поднял с земли тулуп и накинул его на плечи, пальцем подозвал вышедшего из кухни Ашота. Сунул ему в руки бинокль и показал, куда нужно смотреть.

– Возьми с собой Сухбата и прогуляйтесь наверх, – скомандовал он. – Посмотрите, что это за кусок падали. Кого сюда хрен занес.

– Он мертвый?

– Я ему пульс не щупал, – усмехнулся Батыров. – Но если человек лежит без движения десять минут, значит, того… Уже подох.

Таймураз, стараясь не шевелиться, лежал на боку и одним глазом видел человеческие фигуры на дворе. Он молился о том, Бытыров или его люди не вздумали сюда подняться. Пусть думают, что он убит. Пусть так думают… Он долежит до той минуты, когда появится самолет и вниз полетят мешки с тротилом. Сделает прицельные выстрелы и дунет отсюда, как вольный ветер.

Еще он думал о своей несчастливой судьбе. Всегда вот так, в самый последний, самый важный момент, судьба поворачивается к нему широкой задницей. Одни обломы вместо удачи. Тряпка, покрывавшая голову, слетела, и солнце нещадно пекло макушку. Хотелось почесать спину, зудевшую между лопатками, но Тайм и пальцем не пошевелил.

Он видел, как два мужика, вооруженные карабином и охотничьим ружьем медленно двинулись через двор к калитке в саманном заборе. Они шли вразвалочку, с ленцой, видно, не в жилу по солнцепеку карабкаться наверх, да еще неизвестно зачем. Тайм скосил глаза на часы. Самолет должен был появиться минут десять назад, но его нет и приближающегося звука двигателя не слышно. Люди вышли из калитки, потоптавшись у подножья холма, начали подъем.

Бородатый, что держал ружье на плече, споткнулся и упал. Другой, долговязый бритый наголо мужик, помог приятелю подняться. Тайм посмотрел на карабин, лежавший в четырех метрах он него. Неудачно он отбросил оружие, слишком далеко. Тайм глядел то на двор внизу, то на голубое небо и ждал смерти или чуда.

Глава шестая

Едва упала цепочка, Девяткин, не дожидаясь приглашения, что есть силы пнул дверь подметкой башмака. Он вошел в квартиру, повернул замок и включил верхний свет. Посередине прихожей лежал, прижимая ладони к разбитому лбу, бывший частный сыщик Николай Гаврилов. Он глядел снизу вверх на нежданного гостя, дожидаясь нового удара. И получил его, Девяткин врезал хозяину твердым и острым рантом ботинка между голых ягодиц. Гаврилов закричал от боли и получил каблуком в бедро.

Минуту назад хозяин квартиры вышел из ванной, наскоро вытер мокрую голову полотенцем, успел накинуть махровый халат, когда в прихожей тренькнул звонок. И Гаврилов, открыл, даже не заглянув в глазок. Только подумал, что любовница вернулась на полчаса раньше обещанного, но он почти готов к выходу. Осталось надеть костюм, завязать узел галстука и побрызгаться одеколоном. Сегодня в клубе «Синий омар» выступали американские джазмены. Для начала, чтобы разогреть публику, выпустят пару наших инструментальных групп, тоже не последних людей в мире джаз-рока, но вкусное как всегда на третье. Основная программа начнется ближе к ночи. Приглашенным обещали море дорогого шампанского и изысканные блюда из морепродуктов.

Николай Павлович подумал, что на джазовый вечер он сегодня вряд ли попадет, и омаров с авокадо тоже не попробует, куда больше шансов оказаться в судебном морге. Он представил свое еще крепкое жилистое тело, лежащее на мраморном секционном столе. Увидел казенную бирку, привязанную к большому пальцу левой ноги. Со стороны Гаврилов выглядел неаппетитно. Кости, торчащие из-под рваной кожи, обезображенное лицо, съехавший на сторону нос и черный провал беззубого рта. Он представил кровь, стекающую по желобкам стола в помойное ведро.

К действительности его вернул новый удар, носком башмака под ребра. Орудуя ногами, Девяткин что-то говорил, но Гаврилов от волнения, страха и боли не понимал смысла слов. Но теперь надо въехать, надо врубиться. Иначе этот сукин сын затопчет его насмерть, а Гаврилов так и не узнает, за что же его грохнули в собственной квартире.

– Значит, тут и обретаешься? – спросил Девяткин.

– Тут, – пискнул Гаврилов и получил подметкой в зад. – Ой. Обретаюсь.

– Неплохо для частной ищейки. Для твари, которая построила жизнь на чужой беде.

Гаврилов хотел ответить, что чужие беды ему до лампочки. Он просто зарабатывает на кусок хлеба с маслом, а остальное его не скребет ни грамма. Но не успел. Девяткин, вцепившись в ворот халата, поставил сыщика на ноги. И въехал кулаком в морду с такой силой, что Гаврилов задом влетел в комнату, ударившись о кофейный столик, размолотил дорогую вазу богемского стекла. И снова оказался на полу. Гость вошел следом, скинув плащ, расстегнул пуговицы пиджака, словно готовился к долгой тяжелой работе. Бросил плащ на кожаный диван и осмотрелся по сторонам. Слева стойка с музыкальной аппаратурой, усилитель, ресивер, проигрыватель музыкальных дисков и винила. Напольные акустические колонки красного дерева в рост человека, огромная плазменная панель на стене.

На другой стороне комнаты музыкальная коллекция хозяина в изготовленных на заказ полках из пластика и алюминия, пара красных кожаных кресел, на персидском ковре коллекция холодного оружия: сабли, секиры, морские кортики и охотничьи ножи. Девяткин опустился на колени перед бывшим сыщиком, вырвал из банного халата поясок, Ловко перекинул его через голову Гаврилова и стянул концы на шее, встал на грудь коленями.

– Ты слил мне говно вместо информации, – сказал Девяткин. – Сто пудов первосортного дерьма. Да еще вытянул две штуки. Это как, по твоим понятиям нормально? Обычная практика?

– С чего вы так решили?

– Заруби на своем паршивом носу, гнида: я в ментуре работаю. А не в богадельне. Ты натянул не того человека.

– Я готов… Верну все до копейки.

Гаврилов попытался подняться, вывернуться из-под противника, сбросить его с себя. Если получиться, чикнуть по горлу осколком разбитой вазы. Но не успел, получил основанием ладони тяжелый удар в нос. И вдогонку второй удар, по губам.

– Я не мог поступить иначе, – проблеял сыщик, он надавил языком на передние зубы, почувствовав, что они шатаются, а кровь, наполнявшая рот, мешает говорить. Он сплюнул себе на грудь, глотнул воздуха. – Когда я занимался делом Зубова и выяснил обстоятельства гибели той девчонки…

– Эту муйню я уже слышал, – Девяткин с размаху влепил противнику пощечину. – Что дальше? Ну?

– Короче, два с половиной года назад, когда я закончил свое расследование, ко мне пришли два мордоворота. Сказали, что они от Олейника. Один был начальником его службы безопасности Алексеем Озеровым. А второй – хрен поймешь кто. Фамилия Панченко что ли… Они сказали, что из материалов моего досье должна навсегда исчезнуть фамилия Олейника. Якобы его не было в гостиничном номере, когда девку выбросили из окна. Поймите… Мне не оставалось ничего другого. Эти парни не менты. Они пришили бы меня в две секунды. И закатали труп в бетон.

– У тебя богатое воображение, мразь.

Девяткин сдавил поясок халата сильнее. На лбу детектива выступили две синие жилки, они пульсировали в такт ударам сердца.

– Они просто пугнули тебя? И оставили без премиальных?

– Дали немного, – прошептал Гаврилов, но решив, что сейчас врать нельзя, поспешно добавил. – То есть они прилично заплатили. Очень прилично. Это был самый большой гонорар, который…

– Еще о чем они просили? – Девяткин с силой дернул поясок халата в разные стороны и отпустил. И снова дернул, уже сильнее.

– Просили… Ну, чтобы я познакомил Зубова с Олейником. Рассказал, будто у Олейника дочь тоже посадили на иглу. А потом якобы убили за долги. Ну, я наплел сто бочек, повторил слово в слово, что велели. Свел их. Олейник даже возил Зубова на кладбище, где якобы его дочь похоронена. Могилу какую-то показывал.

– Ты откуда знаешь, сука? – Девяткин так надавил коленом на грудь сыщика, что ребра затрещали. – Отвечай.

– Я был вместе с ними, – Гаврилов говорил через силу, чувствуя, что вот-вот задохнется. Пояс халата стягивал шею, как удавка. Лицо налилось краской, вены вздулись, а глаза, кажется, готовы вот-вот лопнуть. – Как бы ассистировал, ну, там, на кладбище. Даже слезу пустил. Все получилось убедительно. Олейнику нужен был верный человек, который бы работал не за деньги… За что-то… Ну, вроде как за принципы. Но Зубова не надо выло заводить и агитировать. Он и так был заведен до предела. Олейник сказал, что при его деньгах и связях можно найти убийц их детей. У него уже есть план, как все обтяпать. Отпусти, не могу больше…

– Что происходил в гостиничном номере?

– Всех подробностей не знаю, – Гаврилов кашлял, брызгая кровью, выдавливая из себя слова, как занозы из мягкого места. – Между Олейником и Батыровым случился большой скандал. Ну, что-то там не поделили. Деньги, чего же еще… Я так понял у них были общие дела, какие-то свои финансовые счеты, а потом пошли терки. Хорошее отношение кончилось. Это и все, что я знаю.

Девяткин бросил поясок, поднялся на ноги. Гаврилов лежал на спине, обхватив руками горло, и тяжело дышал. Он побледнел, как простыня, из носа хлестала кровь, а зубы клацали.

– Ну, крой дальше, – приказал Девяткин. – Какие указания ты еще получил? Только не тяни. Я жду.

Он подошел к стене, где висело оружие. Минуту раздумывал над выбором, наконец снял саблю, вытащил ее из ножен. Дотронулся пальцем до двойной заточки клинка и отдернул руку. Оружие работы конца девятнадцатого века, а наточили будто вчера. Острая, как бритва. Клинок слегка загнут. Девяткин сделал короткий замах, словно примериваясь для удара. Гаврилов выдул изо рта кровавый пузырь, одной рукой закрыл лицо, другой схватился за детородный орган.

– Ну? – повторил Девяткин. – Мое терпение кончилось.

– Когда… Когда вы пытались со мной связаться, я позвонил Олейнику. Спросил, что делать. Он сказал: делай, что хочешь. Но не делай ничего такого, что мне не понравится. Короче, его имя и все тогдашние события должны быть забыты. Навсегда. И я продал вам… Ну, как бы сокращенный вариант своих изысканий. Простите… Это я говорю как детектив с большим практическим опытом: вы ничего не сможете доказать в суде. Против Олейника ничего нет… Ни свидетелей, ни улик. Только ля-ля три рубля. Слова. Которым цена… Грош им цена.

– Еще пикни, – и твой труп не опознают даже близкие родственники.

Девяткин долбанул саблей по акустической колонке, срубив с нее верхнюю крышку, пропорол динамики, опрокинул стойку с аппаратурой. Затем справа и слева ударил по другой колонке. Размахнулся и рукояткой сабли разбил плазму. Подошел к полкам с виниловыми пластинками и дисками, плотоядно облизнулся и приступил к планомерному уничтожению музыкальной коллекции Гаврилова.

Когда сыщик лежал на полу, засыпанный осколками пластика и винила, Девяткин выдохся основательно. Он перевел дух, надел плащ. Воткнул саблю в кожаный диван, вытер пот, высморкался на ковер. И ушел, громко хлопнув дверью. Вслед слышались стенания сыщика меломана.

Двигатель самолета гудел неровно. Машина работала на пределе, это ветер, поменявший направление на встречное, набрал сил и окреп. Зубов не смотрел на доску управления, на авиагоризонт и компас. Он вглядывался в небо, гадая, скоро ли переменится ветер и, стараясь экономить горючее, убавил газ. Когда самолет начинал снижаться, снова увеличивал скорость и брал ручку на себя. Когда ветер налетал стремительными порывами, нос самолета задирало кверху, а вибрация становилась такой сильной, что на заднем сидении мешки с тротилом сами собой передвигался с места на место, а пустые сорокалитровые канистры из-под бензина молотились одна о другую. Панова, пристегнутая ремнями, сидела в кресле, часто сглатывала слюну и прикладывала к губам горлышко фляжки. Делала небольшой глоток горько-солоноватой воды, и на минуту становилось легче.

– Нас сносит на восток, – громко, перекрикивая шум мотора, сказала она. – Надо взять пять градусов западнее.

– Что бы я делал без тебя, – крикнул в ответ Зубов, но курс не изменил.

В нагрудном кармане рубашки лежала старинная медная монета, которую он забрал у Суханова, когда того опускали в могилу. Этот талисман не принес Витьке удачи, но с талисманами всегда так, они штучки капризные, не сработал вчера, авось, сегодня выручит. Зубов вытащил монетку, сжал ее в кулаке с такой силой, что на коже осталась отметина. И снова опустил в карман. Он подумал, что Таймураз наверняка нервничает, потому что самолет не появился в назначенный срок. Но этот проклятый ветер внес свои коррективы в расписание.

– Поднимись вверх, – крикнула Панова. – Иначе эта корыто просто развалится в воздухе. Слышишь?

Зубов молча кивнул. Ему не хотелось объяснять простые вещи. Да, самолет плохо слушается руля, он болтается, как коробка из-под ботинок в аэродинамической трубе и того гляди развалится на части. Но подниматься вверх, на высоту, где нет ветра, сейчас нельзя. До места осталось не так уж много, поэтому надо продержаться на этом эшелоне. Борясь с приступами слабости и тошноты, Панова приникла губами к фляжке и расширенными от страха глазами смотрела на рамку авиагоризонта, показывающую сильный крен на правый борт. На этот раз она ничего не сказала, решив про себя, что своими замечаниями только мешает летчику, и Зубов как-нибудь сам, без ее риторических замечаний, выровняет машину.

Если верить альтиметру, высота сорок четыре метра. Отсюда хорошо просматривается холм с плоской вершиной, местами заросший выгоревшей на солнце травой, похожей на человеческие волосы. И его вершина в полосках песка с темным бесформенным камнем посередине, напоминающая морщинистую плешь старика, на которую нагадила шкодливая ворона. Дальше тянется иссеченная оврагами низменность, песок вперемежку с землей, низкие холмы и новый склон холма.

Нос самолета качнулся вниз, тут же задрался кверху. Панова, выронив фляжку, мертвой хваткой вцепилась в железную скобу над дверью. Показалось, они проваливаются в пропасть, у которой нет дна. Через секунду самолет рухнет на землю и сгорит, как спичка. Зубов плавно потянул рукоятку на себя и прибавил газа. Через пару мгновений он вытащил машину из ямы.

Таймураз лежал на ровной площадке холма, стараясь сохранять полную неподвижность. Люди, поднимавшиеся наверх, едва-едва передвигали ноги, но большая часть пути оказалась уже пройденной. Теперь их отделяли друг от друга метров пятнадцать или около того. Таймураз понимал, что тянуть дальше нельзя, но продолжал лежать, наблюдая прищуренным глазом за своими противниками и стрелкой наручных часов, которая, кажется, замедлила бег и уже готова остановиться навсегда.

Бородатый, тот, что шел впереди, коротко выругался, снял с плеча ружье и тыльной стороной ладони взвел сразу два курка. Кажется, этот тип не собирался лезть дальше, он пальнет из двух стволов в Тайма, чтобы убедиться, что тот мертв, а не ранен. Таймураз нащупал под полой пиджака рукоятку пистолета, крепко обхватил ее ладонью, положил палец на спусковой крючок. Когда бородатый сделал следующий шаг, Тайм приподнялся на локте, вытащил ствол и дважды выстрелил в него. Первая пуля прошла чуть выше головы. Вторая ударила в грудь. Человек выронил ружье. Он не успел ни испугаться, ни удивиться. Заскользил подметками по склону и упал.

Его спутник оказался шустрым малым. Он мгновенно оценил ситуацию, резко развернувшись, кинулся вниз по склону. Передвигаясь не шагами, а длинными прыжками, он каким-то чудом сохранял равновесие, удерживаясь на ногах. Даже не споткнулся. Ремень карабина волочился по земле, оружие нарушало равновесие. Мужчина бросил в сторону карабин. Человек стремительно набирал ускорение, прыжки становились все длиннее. Таймураз, обхватив рукоятку пистолета ладонями, прицелился и дважды выстрелил в спину беглеца, и оба раза точно. Еще метров десять, а то и дольше человек продолжал, перебирая ногами, прыгать вниз по склону. Потом будто споткнулся, полетел грудью на землю и, несколько раз перевернувшись через голову, повис на высоком колючем кусте.

Дальше играть в покойника не имело смысла.

Тайм отполз от края, высунул голову, наблюдая за тем, что происходит внизу. Бородатый мужик, которого Тайм подстрелил первым, лежал ниже на склоне, в неглубокой впадине, сверху его не было видно. Но сюда доносились его стоны и хрипы. Человек звал мать и плакал. Долговязый парень с бритой башкой висел на кусте головой вниз, он был убит наповал еще первым выстрелом. На дворе появились люди, сначала двое вышли из дома. Потом показалась еще парочка крепких парней с ружьями. Они видели голову Таймураза, показывали на него пальцами, но решительных действий никто не предпринимал.

Насвистывая себе под нос, Фарад Батыров сидел на ступенях летней веранды, когда наверху раздались тихие хлопки пистолетный выстрелов. Ашот упал первым. Хорошо был виден Сухбат, бегущий вниз по склону. Пуля достала его, когда парень развил вторую космическую скорость. А потом он полетел головой вниз и так долго переворачивался через голову, что наверняка поломал себе половину костей, пока не повис на кусте саксаула. Батыров открыл рот от удивления. Первое, что пришло в голову: пастух, которого он подстрелил из карабина, каким-то чудом оказался жив. Некоторое время этот гад лежал без сознания, пришел в себя, когда парни Батырова были уже на подходе. И схватился за ствол. Да, смерть к человеку приходит по-разному. Но чтобы так глупо…

Не дожидаясь приказа хозяина, на двор стали выходить люди. Пустили по кругу бинокль, наблюдая за тем, что происходит на склоне. Пастух был жив, его башка видна хорошо. Он смотрит на людей внизу, но почему-то не отползает от края, то ли ранен в ногу, то ли потерял много крови и не может просто так подняться и уйти. Ашот лежал ничком на склоне, ногами вниз и головой вверх. Он был еще жив, вяло помахивал рукой. На груди расплылось кровавое пятно. Пуля попала ниже ключицы, задев край легкого. Батыров подумал, что Ашота еще можно спасти. Но тут же поправил себя. Спасти-то можно, но как быть с долбанным пастухом. Если двинуть напрямик по склону, сколько еще народу положит эта сволота. Одного? Двух? Трех? Нет, это не вариант. Надо обходить холм справа и слева, зайти с тыла. Тогда не умрет никто, кроме этого вонючего козлопаса.

Шум работающего дизеля приглушал человеческие голоса и все посторонние звуки. Поэтому Фарад не сразу услышал звук мотора. Он поднял голову кверху, когда самолет, летевший на высоте пятнадцати метров, оказался совсем близко.

Зубов хорошо видел двор и людей, стоявших внизу. Они смотрели на холм, где сейчас должен находиться Таймураз. Зубов погасил скорость. Панова отстегнула ремни, дернула за ручку двери, сдвигая ее на себя. В кабину ворвался воздушный поток, самолет качнуло, нечем стало дышать. Наклонилась, Лена подняла мешок, лежавший под креслом.

– Давай, – крикнул Зубов. – Чего ждешь?

Панова качнула мешок, двумя руками толкнула его в сторону. Схватила второй мешок. Но первый еще не упал вниз. Он лежал на крыле. Панова пнула его ногой, следом сбросила второй мешок и захлопнула дверцу. Зубов потянул рукоятку на себя, набирая высоту, и ушел в сторону, нажав правую педаль и отклонив штурвал в том же направлении. Он услышал выстрелы внизу, через мгновение они стихли.

Таймуразу, внимательно наблюдавшему за происходящим, хотелось воздать хвалу всевышнему, наверняка он так бы и поступил, если бы верил в бога. Самолет прошел прямо над постройками, так низко, что обшивкой крыла из тонкого дюралюминия едва не зацепил кухонную трубу. Первый мешок свалился прямо на крышу дома, загрохотав по оцинкованному железу, сполз вниз по наклонной плоскости, зацепился за желоб трубы и повис на нем, так и не упав на землю. Люди внизу закричали. Кто-то дал длинную автоматную очередь в сторону Таймураза. Пули разошлись веером, прошли выше. Второй мешок грохнулся где-то между гаражом и скотным двором. Таймураз сморгнул, прищурил глаз. Пора действовать, медлить дальше нельзя. Он плотно прижал щеку к прикладу карабина, через прицел секторного типа обе цели хорошо видны.

Мешки как на ладони, лежат на расстоянии примерно пятидесяти метров один от другого. Нужно решить, в какой мешок стрелять сначала, а в какой потом. Зубов почему-то ничего не сказал об этом. И вообще это важно или нет: в какой мешок стрелять сначала? Тайм задумался, задачка оказалась не из самых легких. Наверное, не очень важно. Иначе бы Зубов обязательно предупредил, все растолковал.

– Эй, ты, – слабый голос долетал снизу. Звал бородатый человек, получивший пулю в грудь. Он хрипел, харкал кровью, но смерть все не приходила, словно забыла о нем. – Добей меня, слышь, ты… Пожалуйста… Не могу больше. Совсем измучился. Добей…

– Заткнись, – сверху крикнул Тайм. Он давно бы добил того мужика, если бы мог. Отсюда, с его позиции, человек с бородой не виден, а подниматься с земли слишком рискованно. Самого запросто могут подстрелить.

– Умоляю… У тебя мать есть?

– Заткнись и не воняй, – от долгого напряжения в руках карабин подрагивал, а дуло выписывало в воздухе восьмерки. – Нет у меня матери. И сил нет слушать твое нытье, собака паршивая.

– О, господи… Что тебе стоит? У меня мать старуха под Бухарой. Слепая совсем. Хоть ее пожалей. Добей меня…

Люди внизу заметались, не зная, что происходит и что им нужно делать, кто-то выстрелил из карабина вслед самолету. Снова дали очередь из автомата по Таймуразу, на этот раз пули легли точнее, срезали куст, росший чуть выше по склону. Стрелок поменял магазин автомата, норовя следующей очередью достать Тайма. Какой-то низкорослый мужик в длинной красной рубахе, подпоясанной шнурком, побежал к мешку, лежавшему на земле у гаража. Издали можно было прочитать слово, выведенное на синтетической ткани черной краской: «почта». Наверное, этот тип решил, что с неба свалилось письмо от любимой потаскушки с ее фотографией, а то и посылка с эротическими журналами. Мужик попытался развязать толстую веревку, стягивающую горловину мешка. Не тут-то было.

Дядька оказался проворным для своей плотной комплекции, подхватив на руки мешок, он побежал обратно. Таймураз выстрелил по движущейся цели и промахнулся. Второй выстрели – и снова мимо. Мужик в красной рубахе остановился, чтобы ловчее перехватить свою ношу. Тайм плотнее прижался к прикладу, плавно повел стволом и нежно надавил пальцем на спусковой крючок. В следующую секунду Тайма ослепила огненная вспышка, такая яркая, что он выронил карабин. Через мгновение уши заложило от грохота взрыва. Животом и грудью Тайм почувствовал, как дрогнула земля, а в лицо дунул горячий ветер.

Он открыл глаза: из низины поднимался высокий и плотный султан пыли и песка. Над ним парил в воздухе чей-то башмак, автомобильная покрышка и разорванный надвое китель военного образца. Еще выше поднялся лист кровельного железа, на мгновение, он повис над землей и полетел обратно.

* * * *

Человек, лежавший внизу на склоне закричал и заплакал в голос. Тайм перевел целик карабина на то место, где должен был висеть, зацепившийся за желоб трубы второй мешок с тротилом. Тайм запоздало подумал, что того желоба больше нет. И дома из необожженного кирпича тоже нет. Наверняка на его месте куча дымящихся камней. Да и живых людей там, внизу, наверняка не осталось. А пыль такая плотная, что в двух шагах ни черта не разглядеть. Но это в теории. А что в натуре?

Тайм точно засек то место, где висел мешок. Наверняка, он валяется на битом кирпиче, квадрат обстрела определен, значит, надо доделать работу. Он, прицелившись, расстрелял остатки обоймы, перезарядил карабин и одну за другой выпустил десять пуль. Оставалось еще две обоймы по десять патронов в каждой. Хрен с ними. Попадет, так попадет. Промажет, не велика беда.

Тайм дважды перезарядил оружие, расстреляв боекомплект до последнего патрона. И с досады плюнул. Ветер сносил в сторону облако красноватой пыли, но дожидаться, пока она уляжется, не осталось времени. Надо уходить тем же маршрутом, к месту, где оставил машину. Тайм поднял голову, самолет нарезал большие круги над местом, где совсем недавно было лежбище Фарада Батырова.

– Эй, земляк, – голос сделался слабее. Человек кашлял часто, взахлеб. – Господи… Что тебе, пули жалко… Тогда хоть воды дай глоток. У меня мать слепая…

Тайм подумал, что карабин он оставит здесь, толку от него все равно никакого. А вот рюкзак заберет, потому что в нем харчи, кое-какая мелочь и, главное, шерстяное одеяло, которое обязательно пригодится. Он поднялся во весь рост, расправил плечи и потоптался на месте, разминая ноги. Глянул вниз на склон холма. Отсюда видны только ноги подстреленного им человека. Что-то тренькнуло в душе Тайма, будто тоненькая струнка оборвалась. Он подумал, что тот мужик ни в чем не виноват, просто ему немного не повезло. А умирать он может долго и трудно. Час, два, а то и целые сутки. И мать у него опять же слепая…

Тайм, хватаясь руками за сохлую траву, медленно спустился вниз. Человек сидел в неглубокой впадине, привалившись спиной к откосу, и кашлял. Грудь рубахи и борода залиты кровью, глаза тухлые, как у магазинской рыбы. Руки на виду, оружия поблизости нет. Тайм подошел на расстояние шага и, наклонившись, вложил в руку мужика фляжку с водой. Тот сделал глоток, закашлялся и снова глотнул. Вода плохо проходила в рот, выливалась обратно.

– Ботинки у тебя какие? – спросил Тайм. – Ну, размер?

Прежде чем ответить бородач долго кашлял и плевался кровью.

– Сорок… Сорок третий.

– Жалко, – вздохнул Тайм. – Велики мне будут. Всегда с ботинками не везет.

Тайм вытащил из-под ремня пистолет, вставил в рукоятку снаряженную обойму и передернул затвор. Он стоял, опустив ствол, дожидаясь, когда раненый утолит жажду, и смотрел вниз. Пыль оседала, но слишком медленно, теперь можно было различить контуры разрушенного дома. Взрывной волной с него сорвало крышу, повалило левую стену. Правая стена разрушалась до половины. От летней кухни и надворных построек, кажется, ничего не осталось. На месте гаража виднелись отвалы саманных кирпичей, искореженные листы жести.

Мужик с бородой зашевелился, отложил фляжку, что-то вытащил из рукава куртки. Тайм повернул голову, заметив краям глаза, как на солнце блеснула заточка ножа. В следующее мгновение он ослеп от боли, отступив на пару шагов, грохнулся на землю. Из икроножной мышцы правой ноги торчала рукоятка самодельного ножа, обмотанная веревкой. Тайм, застонав от боли, с ненавистью глянул на бородатого мужика. Тот сидел спокойно, опустив руки, тихо покашливал, выплевывал изо рта кровь и улыбался. На земле валялась флажка с открытым колпачком, вода успела вылиться.

Человек неотрывно смотрел на Тайма своими тухлыми пустыми глазами, остаток сил он вложил в последний удар и теперь готов был умереть. Тайм, сжав зубы до боли, дернул рукоятку ножа, вытащив лезвие из икроножной мышцы. Дерьмовая работа, рукоятка неровная, клинок короткий и тупой. Таким ножиком разве что картошку чистить. И вот на тебе… Тайм стащил ботинок, отрезал брючину до колена, осмотрел рану. Черт, глубокая. Внешняя вена не задета, но кровищи много.

Ничего, бывали времена, когда Тайму перепадало куда сильнее. Он снял пиджак и рубаху, исполосовал ее ножом. Добрых десять минут накладывал на рану самодельную повязку и крепко перевязывал ногу чуть выше колена, чтобы уменьшить кровотечение. Наконец он все закончил, надел пиджак на голое тело и поднялся. Больно, но это можно перетерпеть. Главное – нога держит, не подламывается.

Бородатый засмеялся странным каркающим смехом. Тайм поднял пистолет с земли и дважды выстрелил ему в морду. Через полчаса он, шагавший обратной дорогой, спустился в низину и начал новый подъем. Он топал так быстро, как только мог. Рюкзак с одеялом он бросил, по пути нашел суковатую палку, побелевшую на солнце, похожую на огромную кость. Подставлял палку под правое плечо, словно костыль, так легче, но кровотечение продолжалась, а повязки едва держались. Приходилось останавливаться, туже затягивать узлы и хромать дальше.

Таймураз чувствовал, что слабеет, а идти еще порядком. Хотелось прилечь хоть на полчаса, отдохнуть, закрыть глаза, пусть кровь немного успокоилась. Но это самая плохая идея, что пришла в голову за последние сутки. Если прилечь, можно и не подняться.

Фарад Батыров очнулся, выбрался из-под завала саманных кирпичей. Сидя на земле, ощупал себя и осмотрелся по сторонам. Кажется, руки и ноги целы. И голова на месте. А вот что творится вокруг – непонятно. Рядом валялся автомат без приклада с погнутым стволом. Чуть поодаль на спине лежит человек, залитое кровью лицо густо припорошено желтой пылью, вместо правой руки пустой рукав, трудно понять кто это. Фарад помнил яркую вспышку, помнил, как подметки ботинок отделились от земли, а тело сделалось невесомым, поднялось в воздух и полетело куда-то. В полете он перевернулся через голову, падая, ударился спиной то ли о стену, то ли о землю. И наступила непроглядная темнота.

Сейчас не время искать ответы на пустые вопросы. С минуту на минуту здесь могут появиться враги Фарада, устроившие это побоище. Они придут, чтобы закончить дело: добить раненых и снять с его плеч голову. Спотыкаясь, Фарад обошел огромную воронку, на дне которой что-то дымилось. Он побежал к гаражу и остановился, когда увидел, что гаража больше нет. Остов, собранный из металлических ригелей, как ни странно, устоял. А железные листы обшивки гаража и ворота как ветром сдуло. Стоявшая внутри «нива» выпускала дым из-под капота, горел моторный отсек и салон. Старенький джип «нисан» уже превратился в огромный факел. Над землей стелился черный удушливый дым, от которого слезились глаза, и тошнота подкатывала к горлу.

Фарад отстраненно с тупым равнодушием подумал, что буквально нескольких метрах от горящих машин должны находиться баллоны с бытовым газом. С минуты на минуту эти баллоны рванут. И тогда… Он не довел мысль до конца, зашагал в сторону скотного двора, перелез через завал камней и тут только сообразил, что не слышит ни единого звука окружающего мира. Он провел ладонями по ушам, посмотрел на окровавленные руки. Во время взрыва у него лопнули барабанные перепонки, вот почему он ни хрена не слышит. Фарад споткнулся об убитую лошадь, кобылу бурой масти, упал и тут же поднялся.

Сквозь пыль и гарь увидел серую в темных яблоках кобылу Айгуль. Лошадь жалась к задней уцелевшей изгороди, обмахивалась черным хвостом и косила на хозяина огромным каштановым глазом, словно не хотела его узнавать. В эту секунду надежда и сила, покинувшие Фарада, вернулись. Он бросился вперед, вцепился пятерней в гриву, оттолкнулся ногами от земли и, вскочив на спину лошади, врезал каблуками башмаков ей по бокам. Айгюль промчалась по хозяйственному двору, перепрыгнула груду камней так резво, что Фапрад едва удержался, обхватив шею кобылы двумя руками.

– Дайвай, Айгюль, давай, – заорал он и не услышал своего голоса. – Давай…

Лошадь не надо было подгонять или управлять ею, теперь она инстинктивно стремилась убежать подальше от опасного места, на свободу, в долину, раскинувшуюся за ближними холмами. Сердце в груди Фарада билось сумашедшее, кровь сочилась из ушей, стекала по подбородку, капала на лошадиную гриву. Дым и пыль рассеялись, впереди видны склоны ближних холмов, а за ними широкая ровная степь.

Глава седьмая

Зубов поднялся до тридцати метров, заложил еще один круг и немного снизился. Порывы ветра уносили прочь красноватую пыль, поднятую взрывом. Теперь можно было разглядеть, правда, в самых общих чертах, что происходит внизу. От дома и хозяйственных построек мало что уцелело. Живых людей, кажется, не видно. И мертвых тоже. В металлическом остове гаража горели две машины, рядом полыхали сложенные одна на другую автомобильные покрышки. В том месте, где когда-то стояли кухня и пристроенная к дому летняя веранда, огнем занялась деревянная рухлядь и стропила крыши.

Темно-серый дым низко стелился над землей, закрывая обзор. Если ветер менял направление, дым не исчезал, не поднимался выше холмов, а висел над пожарищем. Зубов уже выбрал место, где посадить машину. Севернее за холмами начиналась почти песчаная низменность, ровная, как дно тарелки. Пановой придется остаться в самолете, а он отправится на поиски Батырова, живого или мертвого. Если тело завалило саманным кирпичом, кровельным железом и землей, придется помахать лопатой. Надо найти труп и убедиться, что дело доведено до конца. Это затея – рискованная во всех отношениях. Времени слишком мало, чтобы заниматься раскопками. Солдаты и менты, что рыщут по округе в поисках уголовников, наверняка слышали взрыв и заметили дым. Если они далеко, значит, все в порядке. А если близко?

Кроме того, в развалинах могут оставаться люди Батырова, раненые, но способные оказать сопротивление. Если Зубова подстрелят, что станет с Пановой? Сумеет ли она поднять самолет, пролететь две сотни километров и посадить машину в безопасном месте, например, на юге Казахстана? Это большой вопрос. Опыта у нее, считай, никакого, зато характера на двоих хватит. Она настырная и фартовая. Поэтому у нее все должно получиться. Надо только найти правильные слова и объяснить ей, что иначе нельзя. Зубов должен увидеть труп своего врага. Иначе зачем он здесь? И еще надо сказать Лене, чтобы нашла Таймураза и рассчиталась с ним, отдала все деньги, что обещали.

Да, она ненавидит и презирает Тайма, но обещание дороже эмоций. Каким бы подонком Таймураз не был в ее понимании, он должен получить все до последней копейки. Лена все сделает правильно. На полу между сидениями лежал пулемет Калашникова, три коробчатых магазина с лентами на двести пятьдесят патронов каждая и три осколочных гранаты Ф-1. Еще Зубов возьмет фляжку с водой, большую лопату, кожаные перчатки и полотенце. Простреленный бок почти не болит и голова не кружится. Придется обвязать нижнюю часть лица мокрым полотенцем, чтобы не наглотаться вонючего дыма. Зубов найдет то, что должен найти.

– Мы садимся здесь, – крикнул он.

– Зачем садиться? – Панова, повернув голову, посмотрела на Зубова. В ее взгляде застыл испуг и удивление. – Зачем? Неужели мало этой крови?

Зубов хотел ответить резко, мол, крови никогда не бывает мало. Или сказать какую-нибудь грубость, но подумал, что сейчас не самое удачное время для выяснения отношений и смолчал.

– Там нет живых, – крикнула Панова. – Что тебе надо?

– Я не видел Батырова мертвым, – крикнул в ответ Зубов. – Теперь поняла, что мне надо? Я хочу точно знать, что он…

Самолет начал снижение, Зубов медленно менял угол тангажа, до земли оставалось каких-нибудь метров десять, когда прямо перед собой он увидел белую в яблоках лошадь, мчавшуюся справа, почти навстречу самолету. Животное было напугано, оно несло, не разбирая дороги. На спине пятнистой кобылы повис черноволосый небритый мужчина в грязной рубахе, разорванной на груди. Лошадь промчалась мимо и пропала из виду. Зубов сделал глубокий вдох, выпустил из груди воздух, снова вдохнул. Он хотел что-то сказать, крикнуть, но слова застряли в горле.

– Это он, – тихо самому себе сказал Зубов.

– Что ты делаешь? – закричала Панова. – Мы врежемся в эту горку.

Зубов пришел в себя, когда самолет приближался к склону холма с угрожающей быстротой. Он потянул на себя ручку управления самолетом, задрал нос к небу. Перегрузка вдавила Панову в кресло, голова и руки мгновенно налились тяжестью. На несколько мгновений мир пропал из виду. Впереди полупрозрачный полукруг, очерченный пропеллером, и ровное полотно голубого неба. В следующую минуту Зубов спикировал, выровнял машину, стал виден горизонт, подернутый голубой дымкой, дальние холмы и близкая земля. Далеко, где-то в конце равнины затерялся всадник на серой лошади.

– Это он, – к Зубову вернулся потерянный голос. – На лошади, это он. Слышь…

Панова зажмурила глаза, открыла их, и уставилась на альтиметр. До земли семь метров, пять. Всадник на белой лошади виден лучше, самолет стремительно нагоняет его. До земли всего… Резкий порыв восточного ветра сносит самолет вправо, заваливает его на сторону. Но Зубов не дает Табаго уйти в избыточный крен, перемещая рычаг влево. На крыльях пришли в движение элероны. Панова подумал, что подобные трюки хороши, даже забавны на высоте метров в сто или выше, но не на бреющем полете, когда налетевший порыв ветра может ударить самолет о землю.

– Что ты задумал? – крикнула Панова. – Поднимайся выше. Мы разобьемся.

– Не сейчас, – не поворачивая головы, ответил Зубов. – Теперь он мой.

– Мы разобьемся.

– Заткнись, дура.

Зубов увеличил скорость и снизил высоту на один метр. Вибрация усилилась, самолет мчался над самой землей, перед глазами мелькание песка и рыжих проплешин выжженной травы. Высота два с половиной метра. В двадцати метрах перед собой Панова видела спину наездника, вьющиеся на ветру волосы, рубаху, вздувшуюся пузырем. Батыров ведь знает, определяет по звуку, что самолет висит на хвосте, стремительно приближается. Но почему он не пытается маневрировать, резко изменить направление, уйти в сторону? Он скачет по прямой, будто ничего не замечет. Будто оглох.

Солнце било в глаза. Панова опустила защитный козырек. Она сжала зубы и подумала, что теперь, в этой ситуации ничего не может изменить. Всадника и самолет разделяли считанные метры. Хорошо виден оторванный воротник рубахи, руки наездника, вцепившиеся в лошадиную гриву. Два метра…

Фарад Батыров оглянулся только однажды. Он увидел за спиной огромную тень самолета. Поднял голову кверху. Прямо за спиной на расстоянии вытянутой руки крутились лопасти пропеллера. Батыров хотел спрыгнуть с лошади, но не успел и пошевелиться. Только рукой взмахнул.

Панова перевела взгляд на руки ладони Зубова, сжимавшие ручку управления. Запястья кажутся спокойными и расслабленными. Но вот одно едва уловимое движение штурвалом. Самолет словно споткнулся на лету, дернулся и ровно пошел дальше. На лобовое стекло брызнула густая багровая кровь. Размазалась по плоскости стекла, разделилась на сотни и тысячи мелких капель. И снова перегрузка вдавила Панову в кресло, самолет стремительно набрал высоту, развернулся. Лена посмотрела вниз, лошадь мчалась к дальним холмам уже без седока. И еще она увидела нечто походе на очертание человеческой фигуры. Кажется, мужчина лежал на груди. Рубаха до пояса сделалась алой. Одну руку он поджал под себя, а, может, этой руки вовсе не было. Как не было на плечах ни головы, ни шеи.

Самолет заложил вираж, и картинка пропала из вида.

* * * *

Тайм до середины преодолел последний подъем на холм, положил самодельный костыль, сел на землю, решив, что не сможет идти дальше, если не передохнет хотя бы минут десять. Он видел, как над дальним холмом пролетел самолет Зубова. Заходя на посадку, сделал полукруг и пропал из вида.

Хорошо, что все получилось. Зубов и Панова на уже месте. Сейчас он получит расчет за все свои труды. Большие деньги, каких он давно в руках не держал. Когда Зубов и этой бабой улетят, Тайм сядет за руль джипа и будет гнать машину подальше от этого места. Туда, где нет караванных троп, где не встретишь человека. В укромное место, где его никто не найдет и не тронет. А потом позволит себе долгий отдых. Проспит в машине целые сутки, перекусит и снова будет спать. Через два-три дня он окрепнет настолько, чтобы тронуться в путешествие через границу с Казахстаном.

Тайм снял повязку, сделанную из рукавов рубашки, насквозь пропитавшихся кровью. Осмотрел рану и поморщился: выглядит неважно. Мышца отечная, края раны сделались серыми, как олово. Главное, кровотечение не останавливается, а вместе с кровью из него уходят последние силы, Тайм слабеет, идти дальше все труднее. Промыть бы сейчас рану сначала водой, а потом разведенным спиртом. Но под рукой не было ни того, ни другого. Тогда Тайм стащил с себя пиджак, трофейным ножиком срезал накладной карман и, помочившись на ткань, привязал карман к икроножной мышце. Сверху наложил рукава рубахи, заменявшие бинты, стянул концы так сильно, как только смог.

Дождавшись, когда боль немного успокоится, вытащил мятую пачку сигарет, угощение Зубова, чиркнул спичкой и затянулся дымом. Вкус сигарет слабенький, горько-кислый. Со здешним забористым ароматным табаком эта фабричная дрянь, сделанная в Москве, и рядом не лежала. Но сейчас выбирать не из чего. То ли от слабости, то ли от усталости, голова приятно кружилась и от этих дерьмовых сигарет. Тайм дососал окурок и успокоил себя мыслью, что мучиться осталось недолго. До вершины холма считанные метры, а там пойдет спуск, это легче, чем шагать вверх.

Тайм услышал короткую автоматную очередь и не поверил своим ушам. Он поднялся, опираясь на палку, пошел дальше. С вершины холма был хорошо просматривалось плоская равнина, зажатая между трех холмов. Виден темный джип, след в высокой траве, оставленный протекторами. Виден самолет, стоящий в двух десятках метрах от машины хвостом к ней. У въезда на равнину, примерно в трехстах метрах от Тайма, три канареечных «уазика» и россыпь милицейских фуражек. Милиционеры залегли в высокой траве, они не особо прятались, но и приближаться к самолету не рисковали.

– Сдавайтесь, бросайте оружие, – сипло прокричал матюгальник. Звук выходил такой отвратительный, с потрескиванием и какими-то помехами, что слова едва можно было разобрать. – Выходите по одному с поднятыми руками. Повторяю…

Тайм замер от неожиданности, минут он стоял в растерянности вращая головой. Так продолжалось до следующей автоматной очереди. Со стороны ментов выстрелили в воздух. Другая очередь предназначалась Тайму. Он грохнулся задом на землю, укрывшись за кочкой. Но пули прошли выше. Он отбросил палку и, орудуя ногами и руками, стал быстро сползать по склону вниз. Ударила новая очередь, за ней другая. Тайм переполз на другое место, растянулся за плоским камнем и, выжидая, замер.

Зубов с Пановой залегли в высокой траве у самолета, прикидывая, что делать дальше. Встреча с ментами не входила в их планы, но она все-таки состоялась. Надо дождаться Тайма, но за короткое время менты превратят самолет в решето. Тогда остается второй вариант: улететь без Таймураза. Зубов сумеет поднять машину, быстро наберет высоту и уйдет из-под обстрела. Пожалуй, это лучший выбор. Менты не знают о существовании Таймураза, он останется без денег и без машины. Но зато живой. Знакомыми тропами уйдет отсюда на север, а там, если повезут, найдет кого-то из старых корешей. И как-нибудь перекантуется до лучших времен.

На решение этой задачки остается совсем немного времени. Зубов жевал спичку и морщил лоб, призывая на помощь свое воображение, но других вариантов в голову не приходило. Так продолжалось до тех пор, пока по склону вниз не скатился Тайм, в пиджаке на голое тело, весь заляпанный кровью. От самолета его отделяли метров двести пятьдесят или около того. Но голый склон хорошо простреливался, на нем не спрячешься. А на равнине высокая трава, менты никем не замеченные подберутся ближе. Тогда Таймуразу хана.

– Черт, – сказал Зубов. – Тайм пришел получить свои деньги. Или свою пулю. Черт…

* * * *

Майор Магомед Буяров, пригибая спину, перебегал от одного милиционера к другому, проверяя готовность подразделения к решающему натиску. Бандиты заперты в небольшой долине, зажатой между трех холмов с голыми склонами. В этот раз все решили быстрота и милицейский нюх начальника райотдела. Следы протекторов черного джипа вывели милиционеров сюда, но Буяров не спешил сломя голову бросаться вперед. Кое-как замаскировав машины, он приказал подчиненным рассредоточиться и залечь, выбрать удобные позиции, наблюдать за джипом. И без команды не стрелять. Хозяева тачки скоро вернуться, потому что машины, которых на всю республику по пальцам считать, в степи надолго не оставляют.

Когда за холмами эхом прокатился грохот взрыва, Буяров понял: скоро здесь будет жарко. И не ошибся. Не прошло и получаса, как на равнину приземлился любительский самолет, затем на склоне ближнего холма показался один из бандитов, видимо, раненый. Грязный как черт и окровавленный с ног до головы. По человеку дали пару очередей, но, кажется, не зацепили, этот гад он успел укрыться за камнем. Ничего, долго он там не пролежит.

Буяров упал в высокую сухую траву, рукой поманил лейтенанта Кожахметова по прозвищу Кожа и двух прапорщиков. Парни уже подтащили канистры со всем бензином, что оставался в НЗ. И ждали лишь команды. Резкий ветер, налетавший порывами, дул точно в сторону самолета, оставалось воспользоваться выигрышной ситуацией.

– Кожа, начинай, – коротко бросил Буяров. – Давай по центру а вы, – майор кивнул прапорщикам, – вы по флангам. Не жалейте горючки. И еще. Бойцам передайте: если самолет двинется, пусть стреляют в него. А то эти сраные голуби, чего доброго, улететь захотят.

Отдав приказание, он снял фуражку и вытер ладонью горячий пот. Теперь он видел спину лейтенанта, плескавшего бензин на траву. Прапоры тоже старались как могли. Перебегая с места на место, понемногу выливали бензин из канистр и спешили дальше. Огонь должен охватить всю узкую долину от края до края. Сухая трава горит быстро и жарко, а такой ветер быстро разнесет огонь по все площади. Огонь, от которого не будет спасения. Бандюки, сколько бы их ни было, вылезут на голые склоны холмов, потому что деваться все равно некуда. И станут отличной мишенью для милиционеров. И пусть горит синим пламенем их драгоценный джип и самолет заодно. Черт с ними, с трофеями.

Буяров не мог пойти в лобовую атаку и ни за грош потерять половину людей, а то и больше. Его забирают на повышение, считай, одной ногой он уже наверху, в городе, в большом кабинете с кондиционером и портретом президента на стене. Должность подполковника и погоны соответствующие. А там еще выше глядеть на надо. Начальник главка в телефонном разговоре сказал прямым текстом: «На твое место в главке претендует много народа. Заслуженные люди. С деньгами. Но если бы удалось взять тех бандитов, живых или мертвых, это без разницы… Вот тогда вопрос окончательно и бесповоротно решится в твою пользу. Понял? Твоим противникам нечем будет крыть. Только не обосрись, Магомед. И, главное, людей сбереги. Всех до единого. Если будут потери… Короче, их быть не должно». Вот так. И на этом точка.

Трупы бандитов они доставят в райцентр на одной машине, для других «уазиков» бензина не осталось, его позже подвезут. Сбросят этих тварей возле здания городского управления внутренних дел. На самом солнцепеке. Пусть люди приходят, смотрят, как раздуваются и смердят эти твари. И на ус мотают: закон суров, но справедлив. Так будет с каждым бандитом, вором или убийцей. Потому что самый главный начальник в этих краях – Магомед Буяров. У него пощады не выпросишь, его за хороший бакшиш не купишь… Ход стройных правильных мыслей нарушил младший брат Карим. Подбежал, упал рядом.

– Ну, просто класс, – сказал Карим. – Отличная мысль. Поджарить этих сук – самое то. Ну, держитесь…

– Ты бы вставил затычку себе в пасть, – посоветовал Магомед. – И в задний проход. Не вякал и не вонял. Пока старшие не спросят. А то уши болят от этого дерьма.

Карим, вынужденный подчиниться, лишь задвигал носом. Эмоции рвались наружу, не каждый день доводится смотреть, как живых людей поджаривают. А уж участвовать в самом процессе, об этом он и не мечтал.

– Сколько их там? – Карим перешел на шепот. – Человек восемь? Или меньше?

– Я смотрю тебе делать нечего. Раз так, сходи к ним и пересчитай. По головам. Как баранов считают. И паспортные данные заодно узнай.

Магомед улыбнулся своей шутке, плюнул на траву, достал свисток на шнурке и дал сигнал Коже и двум прапорам. Мол, хватит попусту бензин лить. Все и так займется. Пригибаясь к земле, прапорщики и Кожа побежали назад. Залегли где-то за спиной майора. Магомед вытащил ракетницу, загнал патрон в патронник, привстал и, выставив вперед руку, пальнул в траву. Сначала в левую сторону, затем, перезарядив ракетницу, выстрелил вправо. Последнюю ракету пустил точно по центру. Отлетев метров на десять, ракеты попадали на землю, трава вспыхнула. Небо заволокло черным дымом, огонь вспыхнул, поднялся выше человеческого роста, налетевший ветер погнал пламя к самолету.

Карим потными ладонями сжимал бинокль, но из-за дыма ни черта не видел. Он, боясь пропустить самое интересное, сел на колени, но не увидел ничего кроме языков огня и едкого дыма. Магомед обернулся назад, крикнул лейтенанту.

– По выгоревшей земле будем медленно выдвигаться вперед. Ждать моего сигнала. Оружие к бою.

Из-за камня, за которым спрятался Тайм, вся картина как на ладони. Менты подожгли траву. Он бы и сам так поступил на их месте. Правильный ход. Взлететь на самолете не получится. Со трех сторон слишком высокие и близкие холмы. Тут и летчиком не надо быть, и так понятно: машине не хватит места для разбега. Остается одно: взлетать в ту сторону, откуда идет огонь, где залегли легавые. И еще есть вариант: поднять лапки и сдаться на милость победителей. Но Зубов наверняка знает, что живыми их брать не станут. На мертвяков можно списать все преступления, что произошли в районе за последние месяцы, а то и годы. И бумажной волокиты почти никакой. Вооруженная банда… С такими не церемонятся. Их забьют прикладами, затопчут ногами. И перевезут трупы в райцентр. Чтобы люди посмотрели на обезображенные трупы бандитов и убийц.

В обойме пистолета шесть патронов. Есть еще одна снаряженная обойма. Тайм приберет пару ментов, потому что в долгую дорогу на тот свет не хочется отправляться в полном одиночестве. Притворившись мертвым, надо дождаться, когда они подойдут ближе, и стрелять наверняка, с близкого расстояния. Перспектива нерадостная, так себе перспектива. Но другого варианта, кажется, нет. Потому что из этой чертовой западни им не дадут уйти.

Тайм высунул голову из-за камня, стараясь рассмотреть, что происходит с милицейской стороны. Но снизу кто-то выпустил короткую автоматную очередь, за ней еще одну. Таймураз спрятал голову и сжал в ладони рукоятку пистолета.

Лежа в траве, Панова хорошо видела черную полосу огня и дыми, которая становилась все ближе, слышала треск горящих кустов и про себя прикидывала пути отступления. Слева, справа и сзади голые холмы, местами поросшие кустами и клочковатой сухой травой. Открытое место, на котором не спрячешься, откуда не убежишь. Потому что пуля всегда быстрее человека.

– Ты в бога веришь? – спросила она Зубова. Когда тот кивнул, добавила. – И я верю. Только родители меня не крестили. А потом я стала взрослой и решила: поздно креститься. Но ведь для хорошего дела понятие «поздно» не существует. Как думаешь?

– Так и думаю, – Зубов выплюнул спичку.

– Если мы выберемся живыми из этой переделки, я приму крещение. А ты станешь моим крестным отцом. Как тебе идея?

– Мы выберемся, – твердо ответил Зубов.

– Ну, ты обещаешь?

– Что обещаю?

– Что станешь моим крестным?

– Конечно. Без вопросов.

Помолчав несколько секунд, Зубов дотронулся до плеча Пановой.

– Послушай, Лена, – сказал он тихо. – Это очень важно. Ты должна сделать то, что умеешь. Садись в кресло пилота, заведи мотор и разверни машину против ветра. Мотор не глуши. И пересаживайся в другое кресло. Задача понятна?

– Чего уж тут не понять?

– Скажи сразу: ты справишься?

– Конечно, справлюсь, – кивнула Панова. – Это просто. Но нас же перестреляют…

– Молодец, – Зубов не заметил последних слов. – Другого и не ждал. Я скажу, когда начинать.

Он поднялся во весь рост, потому что за дымом его фигуры все равно не видно. Залез в кабину, вытащил с заднего сидения пулемет Калашникова, магазины с летной и три гранаты Ф – 1. Он перекрестился, повесил на левое плечо подсумок, на правое ремень пулемета. Крикнул Пановой, мол, залезай в кабину и заводись. Помахал рукой Таймуразу, делая понятные знаки. Мол беги к самолету, когда он покатится вперед. Таймураз закивал головой и помахал рукой в ответ, но как-то вяло, грустно. Будто затея Зубова представлялась ему пустой авантюрой.

Дым поднимался все выше, а огонь, подгоняемый ветром, подступил слишком быстро. Как только заработал движок Тобаго, со стороны ментов послышались первые одиночные выстрелы. Зубов выдернул предохранительное кольцо из гранаты и, развернувшись плечом, забросил ее далеко, за полосу огня. Грохнул взрыв, поднявший над землей желтую пыль. Выстрелы смолкли, и тут же ударили снова.

Двигатель самолета набирал обороты, краем глаза Зубов видел, как машина тронулась с места, медленно, переваливаясь на небольших кочках, покатилась в сторону, играя опереньем, начала разворот. Пуля попала в фюзеляж самолета, ближе к хвосту, оставив в дюрали продолговатое отверстие. Вторая пуля по касательной зацепила руль направления. Автоматная очередь ударила в джип, посыпались разбитые фонари, лопнули задние покрышки. Зубов развернул плечо и метнул вторую гранату. Секунда – и взрыв… Кто-то громко вскрикнул, кто-то заорал матом. Выстрелы смолки. Следом полетела третья граната. Эта упала ближе других, как раз на полосе огня. Осколки со свистом разлетелись по сторонам, не достав никого.

Зубов быстро оглянулся. Хорошо. Лена, заканчивая маневр, выруливала напрямую.

Тайм сразу понял задумку Зубова, тут других вариантов все равно нет. Оставалось не прозевать мгновение, не упустить время. Как только самолет покатится в сторону ментов, надо, сорвавшись с места, на всех парах мчать вниз. Трава и сухие кусты горели почти на всем пространстве равнины, огонь уже лизал покрышки джипа и приближался к самолету. Тайм наметил точку, где его путь должен пересечься с маршрутом Тобаго. Останется запрыгнуть на крыло и юркнуть в кабину. Все очень просто, проще некуда. Наверно поэтому так страшно.

Главное, не пропустить момент… Следить за самолетом, который заканчивает разворот. Зубов стоит в полный рост и лупит из пулемета, поливает свинцом равнину, не давая противнику поднять головы. Вот он выбросил пустой коробчатый магазин, вставил снаряженный, пулеметная очередь рассекла пространство долины слева направо и справа налево.

Тайм потрогал раненую ногу. Мышца словно одеревенела, впечатление такое, будто трогаешь не живую человеческую плоть, а деревяшку. Тайм крепче затянул узел повязки и засунул пистолет под брючный ремень.

Пулеметный огонь оказался таким плотным, что майор Магомед Буяров потерял контроль над подчиненными. Менты, прячась за кочками, боялись пошевелиться. Майор обложил лейтенанта Кожу матом. Заставил его выползти из укрытия и выстрелить по самолету. Он снова засвистели пули, и Кожа, зарывшись в землю, исчез, словно его и не было. Младший брат тоже куда-то пропал, а потом появился с автоматом в руках.

– Ложись, мать твою, – заорал Магомед. – Ложись не вставай, кретин…

Карим не слушал, увлеченный азартом охотника, присел на одно колено, передернул затвор, прицелился. И, выпустив оружие из рук, повалился на бок, не успев выстрелить. Неизвестно с какой стороны прилетевшая пуля попала в шею брата, вырвала второй позвонок, клок мяса и улетела неизвестно куда. Все произошло так быстро, что Магомед даже не осознал того, что случилось. Он пополз по земле к брату, высоко поднимая зад, остановился и, не помня себя, что-то прокричал. Пуля обожгла правую ягодицы, прошла ее насквозь и засела в левой. Ослепленный болью, Магомед приподнялся на руках, заорал во всю глотку:

– Огонь по самолету. Огонь из всех стволов…

За дымом он ничего не видел, но пулемет продолжал работать.

Полоса огня подошла вплотную к Зубову, когда он бросил расстрелянный пулемет и метнулся к Тобаго. Зубов вскочил на крыло, упал в кресло пилота и нажал на педали. Самолет, раскачиваясь, побежал по полю, набирая ход. Слева остался джип, его покрышки уже горели, языки огня лизали задние и передние крылья и днище, вот-вот должен рвануть бензобак. Зубов глянул налево, на камень, за которым прятался Тайм, уже готовый сорваться с места. Самолет проскочил полосу огня. Зубов сжал в кулаке монетку, опустил ее в карман. Покосился на Панову. Она, забыв пристегнуться ремнями, сидела в кресле и глядела вперед пустыми расширенными от ужаса глазами.

– Пригнись, – закричал Зубов. – Пригнись же…

Кажется, Панова не понимала слов. Или движок шумит слишком сильно…

– Что?

– Пригнись.

Никакой реакции. Только губы дрожат и беспокойные руки не могут найти себе места. Зубов сильно дернул ее за предплечье вниз, заставив наклониться, спрятаться за приборную доску. За полосой огня начиналась черная выжженная земля, над которой поднимался серый удушливый дым, догорающая трава и кусты тлели, местами вспыхивали и снова гасли. Теперь главное разогнать самолет. Зубов скосил глаза налево. Тайм продолжал сидеть за камнем, не решаясь подняться. Пуля пробила лобовое стекло справа от Зубова. И застряла в подголовнике сидения.

– Ну, же, – сказал Зубов. – Давай, мать твою…

Таймураз словно услышал эти слова, резко, словно подброшенный невидимой пружиной, вскочил на ноги и кинулся вниз по склону. Он бежал быстро, как мог, припадая на одну ногу и махая руками. В суматохе последних минут о его существовании менты, кажется, забыли. Самолет двигался по дымящемуся полю, набирая ход. Тайм взял немного левее. Теперь, когда он ушел с голого склона и оказался внизу, за плотной пеленой серого дыма, меньше вероятности нарваться на пулю. Боль в ноге сделалась нестерпимой, эта боль поднималась вверх, до бедра и выше, простреливала поясницу и грудь. И даже за горло хватала. Проклятый бородач с его самодельным ножиком…

Даже сквозь дым Тайм хорошо видел самолет. Он все ближе и ближе. Тридцать метров, двадцать… Нога подломилась. Тайм упал животом на горячую землю, поднялся, его шатнуло в сторону, но он устоял. Сделал вперед пару неуверенных шагов. Обжог левую ступню. Оказалось, во время падения слетел башмак, болтавшийся на ноге. Теперь в этом дыму ботинок не найти. И секунды лишней не осталось на его поиски. Тайм видел, что Зубов тормозит, замедляя ход самолета. Он видел лицо летчика, тот что-то кричал через стекло, но слов не разобрать. Зубов рванул дверцу, сдвигая ее в сторону. Метров пятнадцать, всего-то. И Тайм спасен.

Превозмогая боль, он бросился дальше, напоролся босой ногой на что-то острое, хотел вскрикнуть от боли, но на это не было лишней секунды. Десять метров… Пять… Пуля ударила Тайма в раненую правую ногу, обожгла бедро. Тайм грохнулся на колени. Ему казалось, что шанс еще остается, не все потеряно, еще можно зацепиться руками за крыло, повиснуть на нем. Оттолкнувшись ладонями от земли он поднялся, сделал неуверенный шаг вперед. Треск автоматной очереди. Вторая пуля вошла в бок, под ребра. Тайм растянулся на горячей дымящейся земле. Теперь он видел, что расстояние между ним и самолетом не сокращается, а быстро увеличивается. Тобаго бежал все быстрее и быстрее. Носовая стойка шасси уже оторвалась от грунта.

Тайм подумал, что Зубов, может быть, еще вернется. И заберет его с собой в другую жизнь. Хотя… Это вряд ли. По всему выходит: Тайму оставаться здесь, здесь ему умирать. Сегодня он никуда не летит. Голову туманило, а тело сделалось непослушным. Хватило сил, чтобы перевернуться на спину. Он подумал, что ему не хватило жалкой минуты, чтобы спастись. Даже меньше. Но так всегда: человеку в жизни не хватает одной минуты на самое важное дело. Так уж устроена эта проклятая жизнь, что всегда не хватает самой малости.

Последнее, что увидел Тайм, голубое предзакатное небо, закрытое кисеей серого дыма. И в этом небе двигался, забираясь все выше и выше одномоторный самолет. Фюзеляж блестел в лучах солнца, самолет удалялся, превращаясь в светящуюся точку, похожую на звезду. Тайм закрыл глаза.

Глава восьмая

С утра пораньше Девяткин появился в загородном доме воровского авторитета Игоря Петровича Назарова, для своих Назара. Хозяин в честь приезда московского гостя сменил спортивные штаны и майку на дорогой итальянский костюм и даже, что случалось редко, повязал галстук. Назар давно легализовал свои доходы, открыл несколько фирм, которые занимались не поймешь чем, но окончательно от дел не отошел. Он предоставлял силовую защиту предпринимателем, имел свою долю в подпольном игровом бизнесе, помогал отстирывать грязные деньги. Если верить слухам, на совести Назара были и другие дела, покруче. Но сегодня Девяткин слухам не верил.

Встретив гостя в холле на первом этаже, Назар коротко доложил, что просьба, которой накануне его озадачил майор, выполнена, но придется подождать полчаса, пока подгонят машину. Чтобы скоротать время, можно осмотреть дом и выпить кофе. Девяткин не отказался ни от кофе, ни от экскурсии. Ему понравился зимний сад с фонтаном, бильярдная на втором этаже с шикарным видом на озеро, окруженное желтеющими ивами.

В каминном зале, куда лакей в белых перчатках и сюртуке, сшитым на старинный манер, принес кофе и коньяк, Девяткин устроился в мягком кресле и стал рассматривать наборные полы из итальянского мрамора и портреты работы известного московского художника. На полотнах были изображены сам Назар, облаченный во фрак. Его последняя жена, дети разных возрастов от первой, второй и третьей жены. И старуха мать, величественная седовласая дама с высокой прической в строгом платье, расшитом серебряной ниткой, в норковом палантине на плечах. Шею украшала диадема с крупными камушками. Своего отца Назар не помнил, мужика по пьяни зарезало электричкой, когда сын еще ходить не научился. От предка ничего не осталось, даже фотокарточки.

– Кучеряво живешь, – подводя итоги наблюдениям, сказал Девяткин. – Без бля, завидую. Но…

– Что «но»? – насторожился Назар.

– Но в твоем доме дворцового типа пахнет, как в мертвецкой, – сурово свел брови Девяткин. – Если устроить тут еще два зимних сада, даже три, а на всех подоконниках герань поставить, аромат цветов все равно не перебьет паршивый трупный запах. А поглядишь на твой выводок и твою телку, – Девяткин показал пальцем на портреты детей и жены, – прямо-таки особы голубых кровей. Особенно детки.

После бездарного провала засады в больницы, гибели Рувинского и двух оперативников, Девяткин пребывал в самом гнусном отвратительном настроении. Становилось немного легче, когда жизненный тонус удавалось испортить окружающим людям. Тому же Назару, например.

– Это в каком смысле? – хозяин чутко повел носом, он не сразу понял образные иносказания милиционера.

– В том смысле, что трупов на тебе – без счета. Пролитую кровь надо ведрами мерить. Калькулятором считать. Но со счета все равно собьешься. Вот и воняет тут мертвечиной.

– То дела давно минувших дней, – Назар увял, как засохший цветочек, и беспокойно заерзал на кресле. – Когда я начинал, иначе нельзя было. Времена были волчьи. А дети что… Они за грехи отцов не отвечают.

– Ты так думаешь? – насупился Девяткин. – Не отвечают? А кто тогда отвечает? Ты не отвечаешь. И дети твои тоже не отвечают. И жена. Вот я и спрашиваю: кто тогда отвечает? Может быть, она?

Девяткин показал пальцем на портрет величественно старухи, похожей на герцогиню. Мать Назара всю жизнь до старости проработала уборщицей в булочной на городской окраине. По жизни была похожа на горбатого сморщенного гнома. Теперь она доживала век в крошечном домике, издали напоминающим рубленную баньку с одним окошком, стоящую вдалеке от барской усадьбы. Платьев, расшитых серебром, и диадем с брильянтами она сроду в глаза не видела, и норковых палантинов ей не обламывалось. Саму старуху гостям не показывали, только этот портрет, потому что бабка молола всякий вздор о прошлой жизни, о работе в булочной и муже пьянице. А Назару приходилось краснеть перед людьми.

– Она-то тут при чем? – Назар поставил чашку на столик.

– И она не при чем, – кивнул Девяткин. – Это я к тому, что за грехи отцов дети отвечают. Понял? Дети. Они и только они.

Девяткин вынес этот суровый приговор, решив, что настроение Назару испортил окончательно и бесповоротно. И на сердце сразу стало легче.

– Ну, это ваше мнение, – Назар покашлял в кулак и как-то сжался, переваривая откровение. – Сами просите об услуге. Потом приходите в мой дом и говорите, что дети во всем виноваты. Это как-то… Даже не знаю… Не по-людски. Я ведь старался, пацанов на уши поставил, чтобы сегодня к утру все оформили. А вы…

– Ладно, не дуйся, как мышь на крупу, – смягчился Девяткин. – Это я вроде что-то вроде разъяснительной беседы с тобой провожу. В порядке воспитания.

Звонок мобильного телефона немного разрядил тягостную атмосферу. Назар что-то пробухтел в трубку и объявил, что можно выходить. У заднего входа в особняк стоял темный «сааб» с депутатским номером. Девяткин распахнул заднюю дверцу, развернул темный пластиковый пакет, лежавший на сидении. И осмотрел автомат и два снаряженных магазина. Он вылез из машины, поблагодарил Назара за работу.

– Автомат-то вам зачем? – подколол Назар. – Или милиционерам запретили пользоваться табельным оружием?

– Много будешь знать – недолго проживешь, – ответил Девяткин. – Расскажи поподробнее: что за машина и что за ствол?

– Тачку в угоне уже полгода, стояла где-то в отстойнике у моих парней. Словно вас дожидалась. Номера не перебивали, машину не перекрашивали. Хотели ее пульнуть в другой город, но заказов на такую тачку не было. Номера фуфловые. Но сделаны хорошо. А ствол одного приятеля, которого еще год назад закопали. Как бы бесхозный остался. Куплен с рук где-то на юге. Точно знаю, что из ствола кого-то завалили. Кого – не помню. Подходит?

– Нормально, – кивнул Девяткин. – Спасибо за работу.

– Еще один вопрос можно? Зачем вам депутатские номера?

– А тебе они для чего? Правильно. Чтобы менты не тормозили.

Он пожал руку Назару, сел за руль и поехал к воротам усадьбы. Хозяин проводил машину тяжелым взглядом и сказал водителю.

– Все-таки люди – свиньи. Сам ездит на паленой тачке со стволом, который в розыске. А мне такие понты кидает – во всем, говорит, твои дети виноваты. Ему услугу делаешь, а он… Будто на ментах крови меньше, чем на мне.

– А вы не делайте услуг в следующий раз, – посоветовал водитель.

– Ему не сделаешь, так потом столько неприятностей огребешь, что тошно станет. А Вовка Рогуль – тот и вовсе по его милости на киче заживо сгниет. Ладно… В этот раз хоть «спасибо» сказал, а не в морду съездил. Кстати, в комнатах надо проветрить. Запах действительно неприятный. Будто насрал кто-то.

Назар повздыхал и ушел в дом.

* * * *

Сергей Николаевич Олейник никуда не торопился, потому что привык выезжать в аэропорт заранее. Он не любил выкидывать деньги на ветер, летал эконом классом, а в полете обычно читал газеты или слушал плеер. Выйдя из дома, он устроился на заднем диване «Мерседеса», прикурил сигарету и, когда машина трогалась, помахал рукой Марине. Девица, одетая в белый свитер и сапоги на шпильке, на прощание тряхнула своими роскошными волосами и послала любовнику воздушный поцелуй. Скоро ее отвезут в Москву, Марина не любила оставаться в доме, когда в нем нет Олейника.

«Мерседес» прокатился по центральной улице дачного поселка, выехал к посту охраны, где на вахте дежурили два мухомора в камуфляже и фуражках неизвестного рода войск. Полосатая палка шлагбаума поднялась, машина выехала на узкую дорогу, пересекающую поле и сосновые лесопосадки. Сидевший за рулем начальник службы безопасности Алексей Озеров прибавил газа, но Олейник, тут же сделал замечание.

– Мы, Алексей, кажется, не на кладбище собрались. Всего-навсего в аэропорт.

– Виноват. Привык нарушать…

– Надо отвыкать. И пристегнись, пожалуйста.

Озеров сбавил ход и накинул ремень. До выезда на Рижскую трассу маршрут пролегал через две деревеньки, больше похожие на дачные поселки, а дальше несколько километров по шоссе в два ряда, через хвойный лес. В обычный будний день машин совсем немного. Сеялся мелкий дождь, мокрое полотно асфальта блестело, отражая серое небо. Олейник достал мобильник, перед отлетом он хотел позвонить сыну в Америку, переброситься с ним парой фраз о жизни. Но передумал, решив, что позвонит Максиму из аэропорта, когда сдаст багаж. А сейчас можно просмотреть сегодняшние газеты.

Раскрыв кейс, вытащил первую попавшуюся газету и прочитал заголовок на первой полосе: «Сбежавший из психушки еврей снова убивает». И портрет какого-то мужика с обрюзгшей небритой мордой и глазами навыкате, будто сбежал он не из психушки, а из вытрезвителя. Олейник выразительно поморщился, горничная по ошибке оставила на столике не деловые газеты, а желтые листки, где печатали всякую непотребную дрянь про постельные дела звезд эстрады и убийства. Он подумал, что среди этих заметок наверняка найдется та, где пишут о гибели юриста Рувинского.

Олейник перевернул страницу, но так и не успел найти нужный репортаж. Обгоняя «Мерседес» на встречную полосу вылетел «сааб» с затемненными стеклами. Поравнявшись с мерсом, он почему-то тормознул, повис на заднем бампере и посигналил двумя короткими гудками. Олейник обратил внимание на российский триколор на номерном знаке, не иначе как депутат опаздывает к любовнице или в кабак.

– Леша, пропусти этого отморозка, – сказал Олейник.

Озеров чуть сбавил ход и прижался к обочине. «Сааб» тут же рванулся вперед, выскакивая на встречную полосу, вильнул, царапнул задним крылом переднее крыло «Мерседеса». Свернул направо и остановился так резко, что мерс едва не въехал в него.

– Вот же урод, – крикнул Озеров и обернулся. – Предлагаю ехать дальше.

– Не видишь: у этой мрази депутатские номера.

Олейник молча скомкал газету. Озеров еще не успел отстегнуть ремень безопасности, когда у заднего бампера мерса остановились «Жигули».

– Трогай, это подстава, – крикнул Олейник.

Он на секунду закрыл глаза и подумал, что трогать, собственно, некуда. Машину заблокировали с обеих сторон и теперь черт знает, чем кончится эта история. Ясно, что цветов и коробку конфет Олейнику не подарят. А вот без денег и баз машины можно остаться запросто. Движения по шоссе, как назло, никакого… Он не довел мысль до конца, он даже не успел испугаться. Просто смотрел в затылок Озерова, начальник службы безопасности, одной рукой нажал кнопку центрального замка и заблокировал двери. Другую руку запустил под пиджак, вытаскивая из подплечной кобуры пистолет.

Дверца «сааба» распахнулась, на асфальт ступил Девяткин, одетый в серый плащ и кепку. Он держал в руках продолговатый сверток. Секунда. И пластиковый пакет полетел на дорогу. Олейник, как загипнотизированный, уставился на ствол автомата. Ударила короткая очередь. Пули прошили лобовое стекло. Брызнула кровь, Леша Озеров, все же успевший вытащить ствол, приподнял руку. Еще одна короткая очередь. По салону разлетелись мелкие стекляшки. Озеров выпустил пистолет и осел в своем кресле, навалившись грудью на руль.

Кто-то дергал и не мог открыть заднюю дверцу. Олейник, парализованный страхом, повернул голову налево. Сбоку стоял верзила в темном балоньевом плаще. Убедившись, что дверь не открыть, он врезал рукояткой пистолета по стеклу, но с первого удара не разбил. Олейник с тоской подумал, что мерс никто не угонит и лопатник останется на месте, в левом кармане пиджака. Эти люди пришли по его душу. Им не нужны ни деньги, ни тачка. Брызнуло осколками разбитое стекло. Олейник успел прикрыть лицо рукой.

В следующую секунду он увидел, как в салон заглянул Девяткин. Взгляды встретились. Олейник отвернулся и опустил голову. Автоматная очередь ударила в плечо и шею. Он повалился на сидение, стараясь что-то сказать. С любым человеком можно договориться, любого можно человека купить. Но сейчас, похоже, не тот случай. Короткая очередь полоснула по животу. Ударила в голову.

Лейтенант Лебедев, крутанул колесико зажигалки, поджог тряпку, вставленную в горло бутылки, наполненной бензином пополам с соляркой. Бросил бутылку в салон мерса и заспешил к своим «Жигулям». Девяткин побежал к «саабу», бросил автомат на заднее сидение и, развернувшись, погнал машину подальше от Москвы. Через час в заброшенном песчаном карьере он сжег «сааб», а с ним вместе оружие, свой плащ и кепку. Пересел в «Жигули» Лебедева и сказал, когда машина тронулась:

– Похоже, история подошла к концу. Закроем дело в связи со смертью подозреваемого.

Человек в куртке армейского образца появился на бензоколонке ниоткуда, словно соткался из песка, пыли и знойного марева, висевшего над дорогой. Хозяин заведения Галим Жолдоев, по совместительству кассир и оператор заправки, копался на кухне, складывая в мойку грязные тарелки, накопившиеся за день. Он увидел человека через пыльное окно. Незнакомец подошел к пластиковому столику под выгоревшим от солнца светлым тентом, отодвинул стул и уселся на него. Человек вытянул ноги и прикурил сигарету.

Галим подумал, что ботинки военного образца с толстыми подметками и высокими берцами давно не знали щетки и, потеряв свой первоначальный цвет, казались желтыми. Куртка впитала в себя всю пыль бескрайней степи. Ни ранца ни мешка у мужчины не было. Минуту Галим раздумывал, откуда взялся этот человек. Пешком он придти не мог, потому что до ближайшего населенного пункта полсотни верст, такую дорогу не осилишь. Последняя машина, проезжавшая мимо, остановилась у заправки полчаса часа назад. Водила залил полный бак и поехал дальше. Галим бросил тарелки, вытер руки фартуком и вышел на улицу. С юга дул легкий ветерок, брезентовый тент трепетал как парус.

– Бродягам и нищим не подаем, – Галим встал перед столиком, скрестив руки на груди. – Можешь забрать пакет с объедками.

– Оставь их себе, – ответил Зубов. – Я не бродяга.

Только сейчас Галим разглядел на запястье человека дорогие с виду часы, а на пальце золотой перстень.

– Простите, – сказал хозяин. – Тут разный народ попадается. На прошлой неделе мою собаку отравили. Приходится держать под рукой обрез. И вообще не зевать. И иначе я останусь без всего.

– Дай чего-нибудь попить.

Галим принес бутылку лимонной газировки и наблюдал, как чужак выпил ее из горлышка, смакуя каждый глоток. Подсев к столу, хозяин хотел задать чужаку пару вопросов, просто так, из любопытства. Но человек не был расположен к разговору. Отвечал он коротко и односложно. Приговорив вторую бутылку, сказал:

– Мне нужен девяносто пятый бензин. У тебя он есть?

– Есть, хотя в этих краях на него мало покупателей, – кивнул Галим. Он пришел к выводу, что в машине, на которой путешествует человек, не хватило немного бензина, чтобы доехать сюда. И теперь она стоит где-то неподалеку, за ближайшим поворотом. – Сколько надо?

– Двести литров хватит.

Галим присвистнул. Он хотел сказать, что здесь, в Западном Казахстане, в глубинке, откуда до границы с Россией почти сто километров, свои порядки. Сначала платят деньги, а потом уже получают, что просят. Хоть воду, хоть бензин. Хоть литр, хоть двести. Но человек, словно угадав его мысли, вытащил потертый бумажник и, раскрыв его, бросил на стол пять сотен долларами.

– Сдачу оставь себе, – сказал Зубов и, расстегнув планшет, расстелил на столе военную карту.

– Вот здесь мой транспорт, – он ткнул пальцем в карту. – Примерно десять километров по прямой. Поможешь мне довести до места горючее и заправиться, получишь еще пару сотен.

Галим проворно сгреб деньги, вскочив из-за стола, стал запирать двери заправки и летней кухни. Он выгнал из гаража старый пикап, вместе с Зубовым по доскам закатили в кузов две бочки с топливом и тронулись в путь. Через четверть часа, когда приехали на место, Галим увидел любительский одномоторный самолет с пулевыми отверстиями на фюзеляже. У стойки шасси под плоскостью крыла сидела женщина с перевязанной головой и листали замусоленную книжку в мягкой обложке. Она сухо поздоровалась с Галимом и продолжила чтение.

– А как сюда бензин заливать? – Галим обошел самолет.

– Баки у самолета в крыльях, – сказал Зубов. – Они называются танками. Это такие секции внутри крыла, где находится бензин. Видишь пробоину в крыле? Значит, горючее вытечет только из этого танка, то есть из этой секции. А все остальное останется на месте.

Зубов подсоединил к аккумулятору электрический насос, протянул к бочке резиновый шланг.

– А как это можно, ну, летать на машине с дырками?

– Обычное дело, – ответил Зубов. – Немного хуже аэродинамика, а так все в порядке. Главное, чтобы системы управления работали.

Через полчаса самолет разбежался на ровном пространстве, подпрыгнул на высокой кочке и, оторвавшись от земли, взял курс на север, на Россию. Галим провожал взглядом машину до тех пор, пока она не скрылась из вида. Осуждающе покачав головой, он сел в пикап и поехал обратной дорогой, думая о том, что сумасшедших людей в мире много, пожалуй, даже слишком много. Но такого сумасшедшего, повернутого на всю голову, встречать еще не доводилось. Летает, где попало, на решете с мотором, возит с собой раненую женщину и бросается деньгами, будто у него дома печатный станок работает.

С жиру бесится, – решил Галим. Деньги не знает куда девать. Самолет купил, лицензию на полеты купил, бензин купил. И вот теперь бесится. Но зачем он купил раненую бабу? Почему не выбрал здоровую? Вот это непонятно. Странно все это… Надо бы сообщить об этом типе куда следует. Впрочем, ловить сумасшедших летчиков не его дело. Пусть этим занимаются те, кому положено. Успокоившись этой мыслью, Галим подумал, что и сам сегодня отлично заработал.

Девяткин не любил поздних звонков, но трубку все же снял. Голос лейтенанта Лебедева оказался взволнованным.

– Я еще на работе, – сказал он. – Просматривал сводку происшествий. И наткнулся на знакомую фамилию. Эльмурад Азизбеков, бывший студент, которого мы ловили в притоне. Представляешь, вчера был задержан при попытке забраться в чужую машину. Открыл железной линейкой дверцу, выдернул колонки и свинтил магнитолу. Но тут подъехал наряд вневедомственной охраны, и на этого хрена надели браслеты. Вторые сутки он парится в КПЗ. Парень почти невменяемый, находился в состоянии наркотической ломки.

Лебедев назвал номер отделения милиции, где держат Азизбекова.

– Ты вот что, – сказал Девяткин. – Знаешь, где ключ от моего сейфа? Тогда открой его. На нижней полке шприц с героиновым раствором. Выезжай немедленно и захвати с собой в баян с дурью.

Положив трубку, Девяткин босыми ногами прошлепал на кухню, открыл холодильник и глотнул молока прямо из пакета. На сегодняшний вечер у него были кое-какие планы. В холодильнике остывало пиво, на кухонном столе размораживалась пицца. И одна интересная дамочка, работник службы быта, живущая в двух кварталах отсюда, обещала позвонить, как только муж отвалит на ночное дежурство. Жаль… Ночь наслаждений переносится на неопределенное время. Девяткин допил молоко и, вернувшись в комнату, стал собираться.

Допрос начался после полуночи. Азизбекова доставили в следственный кабинет, находившийся в подвале. Девяткин направил свет лампы в лицо задержанного и убедился, что парень выглядит совсем паршиво. Коже серая, как у мертвяка, под левым глазом расплылся сине-зеленый синяк, губы распухли и потрескались, кровоподтеки на шее и скулах, рубашка в бурых пятнах. Видимо, менты при задержании не слишком с ним церемонились, а потом, когда доставили на место, еще добавили. Для профилактики. Парень, закрываясь от света, уткнулся лицом в ладони.

Лебедев, сидевший на стуле в темном углу, смолил сигарету, стряхивая пепел на бетонный пол. Девяткин нажал на кнопку лампы, поднялся и включил верхний свет. Затем он выложил на стол шприц, наполненный жидкостью цвета крепкого чая. Азизбеов убрал ладони от лица и уставился на шприц, так смотрят на мягкую булку с колбасой люди, голодавшие неделю.

– Тут хорошая доза дури, ну, чтобы поправить твое пошатнувшееся здоровье, – Девяткин упал на стул и задрал ноги на чугунный радиатор. – Уговор такой: ты отвечаешь на наши вопросы. Потом излагаешь свои ответы письменно. Ну, по рукам?

– Давайте наоборот, – Элик говорил тихо, будто его придушили солдатским ремнем, а потом дали немного кислорода. – В этом состоянии я говорить не могу. Тем более писать. Честно…

Он выставил вперед дрожащие руки. Девяткин хотел ответить, что сегодня не базарный день, а со всякими гадами он и в базарный день не торгуется, но, поразмыслив, решил, что парень прав. В таком состоянии он ни фига не вспомнит, даже если очень захочет. Девяткин молча кивнул, мол, валяй, ширяйся. И брезгливо отвернулся, когда Азизбеков скинул куртку, закатал рукав рубашки, поработал пальцами. И стал ловить иглой вену, царапая кожу. Минут через десять он отдаленно напоминал человека, а не сухофрукт с Тишинского рынка.

Девяткин, раскачиваясь на задних ножках стула, задал первый вопрос. Вытащил из сумки термос с кофе и пластиковые стаканчики, сказал Лебедеву, чтобы подсаживался ближе.

Через два часа Девяткин положил перед задержанным стопку бумаги и ручку. И приказал записать все, о чем только что шла речь. С начала и до конца. Прикурив новую сигарету, качнулся на ножках стула и прикрыл глаза, представляя себе тот пасмурный весенний день и Эльмурада Азизбекова, проникшего на территорию частной наркологической лечебницы, где в ту пору лечили Галю Зубову. Она умоляла по телефону принести ей хотя бы одну дозу. Но у Азизбевока не было денег, зато были люди, у которых этой дури через край. И они хотели свести знакомство с симпатичной чистенькой девчонкой, а не потасканной шлюхой их местного притона.

В ту пору Азизбеков сам уже подсел на иглу и не надеялся с нее спрыгнуть. Через открытое окно туалета на первом этаже он просунул внутрь сверток с тряпками: джинсы, легкая куртка, пара кроссовок. Через десять минут переодетая Галя вышла через вахту мимо охраны. Они поймали чайника, Азизбеков назвал адрес ведомственной гостиницы. Через полчаса они поднялись на этаж и вошли в номер, где четвертый день гуляли друзья из Ташкента: Фарад Батыров, его приятель и охранник Юра Родимин, он же Родя. Парни могли позволить себе любой отель, самый крутой, могли передвигаться только на лимузине и не вылезать из самых шикарных кабаков и бардаков. Но людям, связанным с криминальными делами, не в кайф светиться на всех перекрестках, как простым лохам с деньгами. Они давно облюбовали эту гостиницу, в номерах могли делать все, что угодно. Говорить о чем попало, не опасаясь прослушки.

Дверь открыл Родимин, он провел молодых людей в спальню и сказал, что к Батырову с минуты на минуту должен приехать его брат, будет деловой разговор. Поэтому придется немного подождать начала праздника.

– Посидите тихо, будто вас здесь нет, – Родимин вышел и закрыл дверь на ключ.

Азизбевов был удивлен: он никогда не слышал о том, что у Фарада Батырова в Москве есть брат. Около получаса они с Галей сидели на кровати, тихо перешептывались или молчали. Азизбеков хотел сегодня поговорить с Батыровым. Одно время Эльмурад перевозил из Узбекистана в Москву небольшие партии дури: когда полкило героина, когда килограмм. Он отдавал товар одному важному человеку, хозяину большого ночного клуба, имел с каждой сделки приличные комиссионные. Но хорошая жизнь кончилась, когда Батыров узнал, что его курьер сам балуется дрянью. Наркоманов и алкоголиков он на работе не держал. И выгодными перевозками стал заниматься другой человек. Сегодня Азизбеков надеялся выпросить у хозяина прощение, поклясться ему, что больше никогда шприц в руки не возьмет. Ведь они не просто земляки, росли по соседству, они, можно сказать, почти родственники. Он отдаст свою девчонку хозяину. В знак уважения. Пусть попользуется, авось, подобреет и простит. Но вот, как туча на горизонте, появился этот чертов брат…

Когда в соседнюю комнату вошли люди и начался разговор, Азизбеков уже все глаза проглядел в замочную скважину. Голос Фарада Батырова, его характерный нараспев говорок можно было узнать сразу. Второй голос – Родимина. А третий, видно, того самого брата, имя которого удалось узнать позднее, – Сергей Николаевич Олейник. Это был тяжелый муторный разговор. До сих пор Азизбеков помнит почти дословно некоторые фразы.

– Героин – это тоже самое убийство, только в рассрочку, – сказал Олейник. – Я не хочу принимать участие в этом дерьме. Ты несколько раз обращался ко мне со своими заморочками. И я всегда отвечал «нет». И сейчас мой ответ – отрицательный. Пойми, Фарад, у меня свой бизнес. Я не желаю рисковать, ставить под удар репутацию…

– Поверь мне, братишка, героин – это не убийство, – не дал договорить Батыров. – Я даю людям то, чего им не хватает. Дарю им праздник, помогаю вырваться из серой рутины жизни. Не я выбираю за человека, садиться ему на иглу или нет. Этот выбор делает сам человек. Если я уйду с рынка, мое место займет другой поставщик. А я превращусь в босяка с дырявыми карманами и принципами, которые в базарный день за рубль не продашь. Со мной или без меня все останется по-старому, как есть. А твой бизнес – это мышиная возня, помойка. Ты гонишь за границу и привозишь оттуда какие-то контейнеры, с каким-то дешевым барахлом. Клюешь крошки с чужого стола. Десять-пятнадцать процентов доходности – разве это бизнес?

– Мне хватает. Десять процентов – это не так уж мало по нынешним временам.

– Только не смеши мои тапочки, – Батыров нервничал, он не привык, когда ему отказывают. – Сейчас у меня небольшой груз, первая проба, которую ждут в Варшаве. Двести тридцать килограммов чистого афганского героина. Я беру его по пять тысяч долларов за килограмм. В Москве, расфасованный, он стоит на улице уже сто тысяч баксов за килограмм. А в Европе будет стоить как минимум миллион. Пять тысяч на входе и миллион на выходе. Вот это бизнес. При этом половина навара остается тебе. Пятьдесят процентов с оборота и никакого риска. Твои грузовики пересекают границу и проходят таможенную очистку на специальном терминале. Нет контроля в пути. При такой постановке дела дурь можно доставлять в Европу тоннами. Впрочем, любой риск будет оправдан и любые издержки можно будет списать без проблем. Но риска нет… А для начала – всего двести тридцать кило. Я уже обещал людям, я не могу отказаться.

Разговор продолжал вертеться вокруг этих двухсот тридцати килограммов дури. Батыров говорил, что они с Олейником братья, а братья не должны расстраивать друг друга, он ссылался на каких-то незнакомых Азизбекову людей. Он говорил, что ему отрежут голову, если груз в срок не доставят в Варшаву. Он вспомнил отца, свое нищее детство, бедность из которой выбрался, только когда нажил две грыжи и сотню врагов… Но Олейник не хотел ничего слушать. Он ответил, что больше не желает знать брата, эта встреча у них последняя, товар до Варшавы не доедет. По крайней мере, на его грузовиках.

И тогда слово взял Родя. Он сказал, что вариант с отказом Олейника был предусмотрен. На этот случай требовалась страховка. Поэтому сына Олейника Максима сегодня утром пригласили в гости. Он сидел в том самом кресле, где сидит его отец, а потом паренька повезли развлекаться. В Москве много мест, где можно отдохнуть, а мальчик все учится, портит зрение и глотает книжную пыль. Короче, Максим вернется домой, как только просьба Батырова будет выполнена, а груз доедет до Варшавы. Олейник схватил вазу и запустил ею е голову Роди, но тот успел увернуться. В комнату вломились два мордоворота из охраны Батырова и помогли старшему брату придти в себя. Крутили ему лапки, пока он не успокоился. А потом проводили до машины.

Оставшись вдвоем, Родя и Батыров открыли бутылку коньяка и выпили. Посидели немного и еще выпили. А потом вспомнили о девчонке. Они вошли в спальню. Галя сидела в углу на стуле, ее трясло, она не могла говорить. Азизбеков, согнувшись пополам, вышел в туалет, сказал, что прихватило. Он постоял в коридоре и вернулся в номер. Он точно не знает, что происходило в спальне. Оглушенный страхом, он сидел в кресле и тупо смотрел в экран выключенного телевизора. Слышал только какие-то вздохи и матерную ругань. А потом Батыров вышел, совершенно голый. Он накинул халат, упал в кресло и закурил. Минут через десять появился Родя, он был пьян, но не настолько, чтобы не контролировать свои действия.

– Хорошая девочка, – сказал Батыров своему охраннику. – А теперь избавься от нее. Она слышала весь разговор. Она не должна знать того, что знает.

– Как это: избавься? – Родя, пошатываясь, стоял посередине комнаты и отхлебывал из горлышка коньяк.

– В соседней комнате на кровати эта сучка. А рядом окно. Что тебе еще нужно? Подробные инструкции? В письменном виде? А потом соберешь вещи. Через полчаса мы съезжаем.

Родя поставил бутылку на столик. Вошел в спальню и через пару минут вернулся. Все было уже кончено. Он взял бутылку, сделал еще один глоток и пошел складывать чемоданы. Азизбеков выскользнул из номера, по служебной лестнице спустился вниз. Он боялся, что люди Батырова догонят его и прикончат. Позднее через человека, близкого к Батырову, тоже бывшего курьера, он узнал, что Олейник переправил в Варшаву груз. А за ним и вторую партию наркоты, и третью… Так продолжалось полгода, а потом ему вернули сына. Живого и здорового.

Олейник отправил Максима за границу, сначала в Европу, а потом в Америку и решил, что настал его черед сделать свой ход. По слухам, многих курьеров Батырова отстреляли в Москве. Опять же по слухам, его самого дважды пытались достать в Ташкенте, но не получилось. Только случайные прохожие погибли и кто-то из охраны. Конца у этой истории нет. Или Азизбеков просто не знает, чем все кончилось. Он прятался долгих два года. Сначала от своего бывшего хозяина, потом от людей Олейника. Он стал законченным наркоманом и знает, что пути назад нет.

Перечитывая последние страницы, Девяткин качался на задних ножках стула и смолил сигарету за сигаретой. Наконец он положил листки на край стола и спросил Азизбекова, как он себя чувствует.

– Спасибо, гражданин начальник, – Эльмурад шмыгнул носом. – Теперь все в норме.

– И хорошо, кивнул Девяткин. – Тогда вот что. Ты переночуешь здесь, в камере. А утром тебя отпустят. Да, да… Потому что, как я понимаю, тот терпила, ну, автолюбитель, он уже получил назад свою магнитолу и колонки. И вообще претензий лично к тебе он не имеет. Все понял?

– Спасибо, – кивнул Азизбеков и показал пальцем на исписанные странички. – А с этим как же?

– Ну, мы приняли твою важную информацию к сведению, – ответил Девяткин. – Мы осмыслим ее. И, разумеется, используем. Ну, когда понадобится. А ты возвращайся к своей бабе. Ну, как там ее… К Ольге Кочкиной. Прописывайся и постарайся завязать с дурью. Как говорится, другого тебе не дано. Или под забором подыхать или жать дальше. От Олейника и Батырова больше не бегай. Я подозреваю, то есть, я уверен, что этим гражданам сейчас не до тебя. Своих забот хватает.

– Меня вызовут? – Азизбеков сглотнул подступивший к горлу ком, он боялся, что разрыдается. – Повесткой?

– Если понадобишься, вызовут. Повесткой.

Девяткин махнул рукой Лебедеву. Тот выглянул в коридор и позвал дежурного. Через минуту Эльмурада увели в камеру. Девяткин вырубил настольную лампу. Взял исписанные странички, разорвал их в лапшу и бросил в корзину.

– Вот так, – сказал он. – Лишние материалы к делам не подшивают. К чему разводить бумаготворчество и бюрократию? У меня тут кофе остался. Как раз нам по полстаканчика. Махнем на дорожку?

– А у меня коньяка ровно по сто грамм, – Лебедев скрутил пробку, поставил на стол маленькую плоскую фляжку. – За нарушения спортивного режима мне тренер впаяет. И правильно сделает. Но сегодня без допинга трудно. Правильно, товарищ майор?

– Все правильно.

Девяткин разлил коньяк поровну и молча прикончил свою дозу.

Эпилог

Девяткин сидел в домике на краю поля, который занимала контора летного клуба «Крылья», и пил растворимый кофе. Через большое окно просматривалась поляна аэродрома, один из ангаров и вышка аэродромного диспетчерского пункта. Было хорошо видно, как по взлетной полосе, замедляя скорость, пробежал любительский одномоторный самолет. Девяткин сделал последний глоток, вышел на воздух и, остановившись на крыльце аэроклуба, прикурил сигарету. Теплое утро обещало хороший день. Над макушками елей поднимался розовый полукруг солнца.

Девяткин наблюдал, как из самолета выбрался человек в куртке военного образца и женщина с забинтованной головой. Их обступили люди в летных комбинезонах и пара мужиков в гражданских костюмах, эти из аэроклуба. Из темной «Волги», стоявшей у ворот, вылезли два офицера ФСБ в гражданских костюмах и неторопливо двинулись к взлетной полосе. Девяткин выплюнул недокуренную сигарету и напрямик через поле зашагал к фээсбэшникам.

Этой ночью так и не удалось прилечь и поспать хотя бы час. Не удалось даже добраться из отделения милиции до дома, все планы нарушил звонок дежурного по управлению. Лейтенант Горохов сообщил, что нашелся самолет Тобаго борт ТМ – 57. Птичка под управлением пилота Зубова пересекла границу с Казахстаном. И запросила посадку на том самом подмосковном аэродроме, откуда и вылетела. Вопрос разбирало военное начальство, потому что такие вещи только в их компетенции. После короткого совещания было решено не сажать Зубова под Самарой, а позволить ему долететь до Москвы. Чуть позже военные связались с ГУВД Москвы и выдали эту информацию.

Девяткин нагнал офицеров ФСБ, коротко переговорил с ними и направился к самолету. Растолкав плечами группу встречающих, он шагнул к Зубову, представился и протянул руку. Летчик тряхнул ладонь Девяткина и сказал:

– Так и знал, что меня встретят милиционеры. Я в вашем распоряжении. Будем знакомиться…

– Мне кажется, что я с вами уже полжизни знаком, – ответил Девяткин. – А встречаю вас не я. А вас вон те парни из ФСБ.

Девяткин потянул летчика за руку, отвел подальше от людей.

– У нас всего пара минут, – сказал Девяткин. – Я занимаюсь вашим делом с самого начала. И знаю вашу историю лучше, чем ее знаете вы. Я здесь для того, чтобы дать вам пару дельных советов. Сейчас вас будут допрашивать офицеры военной контрразведки. А позже вашим делом займутся в ГУВД Москвы. Так вот: фээсбэшники ничего не знают о ваших делах с Олейником и Фарадом Батыровым. Их интересуют только ваши приключения, связанные с самолетом. Куда летали? Где пропали? И так далее. Поэтому советую вам держать язык за зубами, не говорить ничего лишнего. И не называть никаких имен. Наверняка у вас в загашнике есть какая-нибудь история как раз для такого случая. Романтическая любовная история. Или я ошибаюсь?

– Да, у меня было время придумать целый роман.

– Вот его и расскажите. Даже если ваши показания не убедят парней из ФСБ, вам ничего не смогут предъявить. Все улики против вас – пулевые пробоины в фюзеляже самолета. Но, я думаю, и про эти дырки вы тоже что-нибудь сочините, а?

– Постараюсь, – кивнул Зубов.

– Хотел спросить: а где же ваш друг Суханов?

Летчик на минуту задумался и ответил:

– Он не вернется. Несчастный случай.

– Понятно, – кивнул Девяткин. – И последний вопрос. Можете не отвечать, но мне просто интересно. Как прошла охота? Вы достали Батырова?

Зубов молча кивнул.

– Что ж, значит, не зря летали, – сказал Девяткин. – Вас лишат лицензии, уволят из «Крыльев», но, думаю, не посадят. В конечном счете, все обойдется. И еще, имейте в виду: господин Олейник трагически погиб. Бандиты расстреляли его машину, когда он направлялся в аэропорт. Улетал по делам за границу. М-да… Такие дела. Мы ищем убийц, но шансов, честно говоря, немного. Ну, теперь желаю вам всего наилучшего.

– Почему вы принимаете такое деятельное участие в моей судьбе?

– Я просто занимался делом об исчезновении Пановой, – ушел от прямого ответа Девяткин. – И меня этот процесс так захватил, что уже не мог остановиться, пока всего не узнаю. Вот так-то…

– Благодарен вам за добрые советы. Честь говоря, не ожидал доброго отношения. Особенно от милиционера.

– И напрасно, – Девяткин улыбнулся. – Ну, все мы люди, то есть стараемся быть людьми. Иногда это получается.

– Спасибо, что стараетесь.

Зубов смерил Девяткина оценивающим взглядом.

– А что вы посоветуете Лене Пановой? – спросил он. – Молчать?

– Вот у ворот машина. Это ее встречают коллеги из газеты. Они знают, что делать. В таком состоянии допрашивать Панову не имеют права. Пусть едет домой и обратится за медицинской помощью. Она опытный журналист, во всем разберется лучше нас с вами. А теперь пока.

Девяткин тряхнул ладонь летчика, развернулся и быстро пошел к воротам.

Content

Андрей ТРОИЦКИЙ
КРЕСТНАЯ ДОЧЬ

Часть первая. Лишний багаж

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая. Мертвая петля

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья. Большая охота

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог