Андрей Константинов

Дело об отравлении в буфете

Рассказывает Алексей Скрипка

"Скрипка А. Л., 1970 г.р., заместитель директора Агентства по административно-хозяйственной части, убежден, что обладает врожденными талантами не только в области коммерции, но и в сфере расследовательской журналистики.

Известен своими беспорядочными связями с представительницами противоположного пола. В последнее время безуспешно пытается прекратить служебный роман с сотрудницей Агентства Горностаевой В. И.".

Из служебной характеристики

Я сразу понял, что день будет плохим. Так оно и вышло. День оказался мерзопакостным.

Утром по коридорам Агентства бродила толпа незнакомых мне людей.

«Стажеры!» — ужаснулся я, вспомнив, что именно сегодня ожидался большой заезд собиравшихся постажироваться в «Золотой пуле» журналистов. Обнорский, объездивший уже почти всю страну со своими лекциями о том, что такое настоящий расследователь, что он ест, с кем спит и как работает, всегда в конце семинаров приглашал слушателей — а особенно слушательниц — приезжать в Петербург посмотреть на то, как устроена жизнь в Агентстве. Вот они и приезжали.

Нам с Повзло с трудом удавалось направить этот поток в более-менее организованное русло. Сегодня по плану должны были приехать шестеро стажеров — по-моему, из Хакасии, Удмуртии, Магадана и Эстонии.

— А где Повзло? — спросил я у секретаря Обнорского.

— Болен. Сегодня не появится.

Это была очень несвоевременная болезнь. Поскольку именно Повзло и должен был заниматься стажерами — по крайней мере распределить их по отделам.

Впрочем, я решил эту проблему за пять минут. Двоих отправил к Спозараннику.

Двоих — к Соболину в репортерский отдел. Одному велел дожидаться Агееву.

Только с последним стажером возникла заминка. Он решительно не хотел говорить по-русски.

— Вы кто? — спросил я молодого человека (правда, определить, молодой это мужчина или молодая женщина я с первого взгляда не смог, ну да какая, в конце концов, разница, подумал я).

— Тере, — ответил он.

— Значит, ты — Тере, а я — Леша. Насколько я понимаю, ты из Таллина. И как там у вас?

— Кюльм.

— Это хорошо, что у вас кюльм. Вот моему приятелю недавно подарили собаку — какой-то жутко редкой китайской породы. С родословной, все честь по чести. И в этой родословной уже было написано имя собачки — что-то типа твоего кюльма, только в три раза длиннее. Так вот он это слово выговорить не мог.

И звал собачку то ли хунвейбином, то ли хуйвенбином. В общем, тоже не по-русски, но приятелю моему почему-то нравится. Его, правда, один раз пытались в милицию забрать за оскорбление общественной нравственности, но милиционеры оказались ребята лингвистически подкованные, водки с ним выпили и домой отпустили. Вот у тебя в Эстонии как собак называют?

Стажер не ответил. То ли своим рассказом я задел какие-то струны его души, то ли он действительно не знал русского языка.

Тут меня осенило. Я понял, что единственным человеком в Агентстве, который мог методически правильно провести стажировку лица, не владеющего русским языком, был Глеб Спозаранник — потому что всем известно, что у Спозаранника разработаны методики на все случаи жизни.

Но главный расследователь Агентства оказался хитрым евреем, хотя по паспорту и значился молдаванином. Он начал торговаться.

— Конечно, Алексей Львович, — оказал Спозаранник, — я могу пойти вам навстречу и взять на стажировку еще одно физическое лицо, но и вы должны выполнить мои просьбы, которые я излагал в служебных записках за исходящими номерами 22-4 и 143-5. А именно: во-первых, обеспечить меня пейджером и, во-вторых, разрешить мне взять на работу в отдел референта.

— А зачем вам референт? — не удержался я, хотя знал, что задавать подобные вопросы Спозараннику глупо, он сейчас начнет говорить про пользу, которую данный референт будет приносить Агентству.

— Референт, о котором я говорю, будет приносить пользу мне, а значит, и моему отделу, а следовательно, и всему нашему Агентству, и, в частности, вам, Алексей Львович, — сказал Спозаранник.

— А какой пол будет у этого референта — мужской или женский?

— Какое это имеет значение?

— Один мой знакомый — большой, кстати, в прошлом начальник, постоянно менял секретарш. Поработают они у него от силы месяца два, и он их увольнял — говорил, что пользы от них никакой, сплошной интим, а через это постоянные скандалы в семье. И вот решил он взять на работу не секретаршу, а секретаря, то есть мужчину. И что вы себе думаете, Глеб Егорович? Буквально через месяц у них начался жуткий роман, знакомого моего уволили из больших начальников, и теперь он показывает свой безволосый торс в клубе «96». Поэтому я ваше желание обзавестись референтом не одобряю, о чем и сообщил Обнорскому. И пейджера вам тоже не дам.

Потому что я отвечаю в Агентстве за хозяйственную безопасность, что означает неуклонное стремление к повышению рентабельности и вытекающей отсюда экономии средств. К тому же один пейджер у вас уже есть.

— Если так, — сказал молдаванин Спозаранник, оказавшийся при ближайшем рассмотрении лицом иной национальности, — ничем не могу вам помочь, стажируйте своих иностранцев сами.

Так Тере стал моим личным стажером.

* * *

Потом появился Обнорский. Он не поздоровался и сухо предложил проследовать в его кабинет, — это не предвещало ничего хорошего.

За мной в кабинет Обнорского зашел и мой стажер. Теперь он не отходил от меня ни на шаг.

— Это кто? — хмуро спросил Обнорский.

— Стажер. Он по-русски не понимает.

Обнорский тут же перестал обращать на стажера внимание. Он сказал, что вчера в агентском буфете получили отравление четыре сотрудника — три отравились серьезно. Соболин вообще лежит в реанимации.

Об отравлении я знал, поскольку вчера сам отвозил по домам страдавших животами Агееву и Горностаеву. Оказалось, что ночью Агеевой стало хуже — ее отвезли в больницу. Так же были госпитализированы Повзло и Соболин. Все они обедали в нашем буфете.

— Если с ними что-то случится, я тебя под суд отдам, — заявил Обнорский угрожающе.

Я понял, что Обнорский говорил совершенно серьезно.

Шеф считал, что в отравлении виноват я, поскольку именно я отвечал за закупку продуктов в буфет. Естественно, соблюдая режим экономии, я старался покупать продукты по самым низким ценам. И вот теперь Обнорский кричал, что именно это мое крохоборство и привело к столь ужасающим последствиям.

Я пытался объяснить шефу, что дешевые продукты еще не значат некачественные, но он ничего не слушал.

Я решил, что дальнейший спор только усугубит мое положение и лучше уйти.

Стажер вышел вслед за мной.

— Ну, что скажешь? — спросил я его.

— Коле лугу, — сказал он.

Надо было что-то делать. Надо было спасать мое честное имя — имя главной хозяйственной опоры Агентства «Золотая пуля». То есть проводить собственное независимое расследование.

Сам я в нашем буфете не питаюсь, поскольку давно исповедую принцип: не пей, где живешь, и не ешь, где работаешь.

Тем не менее я ни на секунду не верил, что столь массовое отравление могло случиться из-за меня.

— Надо выяснить, кто и что вчера ел, — сказал я своему стажеру.

Он кивнул, как будто что-то понял.

* * *

Итак, мне надо было поговорить с отравившимися: Горностаевой, Агеевой, Соболиным и Повзло.

Ехать домой к Горностаевой мне не хотелось. Наши отношения длились уже слишком долго, впрочем, Горностаева, в отличие от меня, явно не собиралась их заканчивать. Поэтому я попросил проведать Горностаеву Шаховского, сказав, что Валя замечательная девушка и, по моим наблюдениям, давно смотрит на него с вожделением. «А рыжие девушки (Горностаева, как известно, была рыжей), — сказал я ему, — жутко страстные особы».

И рассказал ему историю про одну рыжую женщину, которая имела мужа, трех любовников, четырех телохранителей и шофера с «мерседесом» в 140-м кузове и успешно справлялась со всей этой небольшой армией.

Шаховский выслушал весь этот бред и радостно попрыгал к Горностаевой. Я пожелал, чтобы все у них получилось.

А сам поехал в 46-ю больницу, где одновременно, хотя и в разных палатах, лежали Повзло и Агеева.

Николай чувствовал себя неплохо, рассказал, что вчера ел куру-гриль и салат оливье, запивая все это томатным соком из пакета.

Агеева, в отличие от Повзло, почему-то лежала в индивидуальной палате. Она была одета в цветастый халатик, разрисованный неизвестными мне, но, видимо, известными Агеевой животными, и была похожа на домработницу, прилегшую отдохнуть после протирки рояля.

— Ах, Лешенька! — сказала она. — По-моему, я умираю.

— Понос? — спросил я участливо.

— Сердце. Тахикардия, наверное. Дайте вашу руку. Вы должны это почувствовать.

Она взяла мою руку и положила себе на грудь.

— Чувствуете? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Ну, как же, — сказала Агеева, — это, наверное, халат мешает. — И убрала мешавшую правильной диагностике болезни ткань.

— Чувствую-чувствую, — сказал я, испугавшись, что мое независимое расследование может остановиться, едва начавшись, — ужасная тахикардия. Но вы мне лучше скажите, что вы вчера ели?

— Разве я ем, — ответила Агеева. — В моем возрасте есть нельзя.

Я попытался вспомнить возраст Агеевой — что-то за сорок. Решил, что еще в самый раз, но взял себя в руки — настоящий расследователь, как учит Обнорский, должен помнить, что сначала расследование, а бабы — потом, так сказать, в качестве приза.

— Марина Борисовна, не отвлекайтесь, — попросил я. — Так что вы вчера ели?

— Рагу. Немножко. Два раза. Салатик витаминный. Две оладушки. Пирожок с мясом.

— А кто с вами обедал?

— Да масса народу. За моим столиком — Горностаева, Соболина и Соболин.

За соседним — Повзло с какими-то мужиками. Еще, по-моему, Спозаранник с Гвичией заходили…

* * *

В реанимацию к Соболину меня не пустили, хотя и сказали, что его состояние уже не внушает опасений и уже завтра его переведут в общую палату. Я попытался выяснить, чем отравился Соболин, — мышьяк, там, цианистый калий или еще какая гадость? Но мне сказали, что никаких мышьяков или цианидов в Соболине сроду не было. Простое пищевое отравление, ну, в крайнем случае, какой-нибудь органический яд.

— Жалко, — сказал я по-прежнему сопровождавшему меня стажеру Тере, — что это не мышьяк.

— Яа, — сказал стажер.

— Вот если бы это был мышьяк, — продолжил я свои размышления вслух, — мы бы с тобой в два счета доказали, что это было преднамеренное отравление.

Но надо было выяснить, чем же все-таки вчера питался Соболин и почему не отравилась его жена?

Я решил идти напролом и, прижав Аню Соболину к стенке, спросил страстным шепотом:

— Вы что вчера ели?

Соболина не пыталась сопротивляться и ответила тоже шепотом:

— Соболин борщ и жареную печенку.

Я — борщ и салат.

Следующий допрос я учинил Шаховскому:

— У Горностаевой был?

— Был.

— Получилось?

— Не получилось.

— Так ты небось с ней о культуре говорил?

— Не говорил я с ней о культуре — я о ней ничего не знаю.

— Это ты зря, брат. Горностаева, она хоть и рыжая, а о культурных вещах — про Мопассана, например, или про Таню Буланову — поговорить любит. Она после таких разговоров страстная становится — жуть. Уж я-то знаю.

— Так Таня Буланова — это тоже культура, — обрадовался Шаховский.

— А ты думал! — подтвердил я. — Ну ладно, выяснил, что она вчера ела?

— Выяснил: рагу и лимонный пирог.

* * *

Кто — то потянул меня за рукав. Оглянулся — стажер.

— Кус ма саан сюйа? — о чем-то своем спросил он.

— Кушать хочешь, — понял я. — Сейчас зайдем в кафе, а потом — по домам. Ты, кстати, где устроился?

— Ма тахан магада.

— Понял — нигде. Ладно, пока можешь пожить у меня.

Стажер оказался на редкость хозяйственным человеком — посуду помыл и на кухне подмел пол.

— Ну, садись, — сказал я ему, когда он закончил занятия домоводством. И достал из холодильника бутылку водки. — Сейчас составим план расследования, как учит наш великий учитель Андрей Викторович Обнорский.

Стажер поднял стопку с водкой и сказал:

— Тервисекс!

— Э, брат, ты загнул, — тут же отреагировал я. — Это, может, у вас в Эстонии секс между малознакомыми молодыми людьми — дело плевое. А я человек с устоями. Я не могу так — первый день и сразу секс.

Что обо мне в Агентстве скажут? Да и ориентация у меня вроде другая. По крайней мере, была.

Но водку мы все же выпили. И я быстро набросал план расследования.

— Значит, Тере, — пояснил я стажеру, — знаем мы с тобой пока немного. Отравились четыре человека. Они ели: двое рагу, двое — борщ, один — печенку, один — куру-гриль, трое — салаты. Ну, скажи, не мог же я купить все это некачественное — и печень, и куру, и свеклу для борща.

— Кус мина маган? — о чем-то своем спросил стажер и клюнул носом в стол.

— Ты не спи. Ты стажируйся. Нам надо будет завтра отыскать какой-то общий отравляющий ингредиент. Придется опять говорить с нашими больными. И заодно выяснить, что это за мужики обедали вместе с Повзло.

Утром в Агентстве меня ждал сюрприз в виде Глеба Спозаранника, который сообщил, что Обнорский уехал в Москву и поручил ему, Спозараннику, довести до моего сведения, что теперь закупка продуктов в буфет будет контролироваться лично Спозаранником.

— Так ты, Глеб, и закупать все это будешь?

— Нет, — сказал Спозаранник, — закупкой продовольствия будешь по-прежнему заниматься ты, а я буду контролировать твои действия.

Я уже решил было расстроиться и пойти в свой кабинет написать длинное — страницы на три — заявление об уходе, где ненавязчиво упомянуть все недостатки Обнорского и его пса-рыцаря Спозаранника. Но потом решил повременить.

— А Обнорский разъяснил вам, Глеб Егорович, методику осуществления контроля за качеством закупаемого мною продовольствия?

— Нет. Я думаю, что мы сейчас с вами найдем взаимоприемлемую формулу.

— Я ее уже нашел. Как заместитель директора Агентства по административно-хозяйственной части я поручаю вам, господин Спозаранник, лично пробовать все продукты, которые я буду покупать для буфета. Сейчас напишу соответствующий приказ.

Я уже предвкушал, как Спозаранник будет пробовать на зуб сырую свинину и нечищеную картошку, а потом с периодичностью в десять минут бегать в туалет, но Глеб почему-то отказался выполнять мое распоряжение и пошел писать докладную шефу.

Я со своей сторону тоже написал докладную на Спозаранника. Мы положили их на стол Обнорского, чтобы он, когда приедет, рассудил нас. А до этого момента я повесил на двери буфета большое объявление: «Закрыто в связи с проведением независимого расследования».

Мой стажер, естественно, присутствовал при нашем разговоре со Спозаранником — на него теперь никто не обращал внимания, в Агентстве, наверное, считали, что мы с ним что-то вроде единого организма — Скрипка с эстонским имплантантом.

— Ну что скажешь? — спросил я у стажера.

— Мулле эй меэльди сеэ инимене.

— Точно. Но нам надо ускорить наше расследование. А то вернется Обнорский и за шутки со Спозаранником нас по головке не погладит.

Впрочем, все было не так плохо. Горностаева уже окончательно поправилась и даже вышла на работу (впрочем, я старался не заглядывать в ее кабинет). Агеева перебралась из больницы домой. Соболин шел на поправку.

Я проинструктировал Шаховского, что надо выяснить у Горностаевой, а сам вместе со стажером отправился к прочим пострадавшим.

Я долго мучил Повзло на тему позавчерашнего обеда. К уже известному добавилось лишь то, что он активно солил и перчил все потребляемые блюда.

А в буфете он был с двумя мужиками — хозяевами фирмы «Рита», которые предлагали Агентству расследовать историю с угрозами, которые они периодически получают.

— Расследовать там было особенно нечего, — пояснил Повзло. — Ничего интересного — кто-то звонит, что-то говорит.

Я предложил им вариант расследования на коммерческой основе, они сказали, что подумают, и ушли.

Володя Соболин тоже ничего интересного не рассказал: пообедал, почувствовал себя плохо, никого не подозревает, считает, что отравление — случайность.

— А перцем или солью ты пользовался? — решил спросить я у него для очистки совести.

— Конечно.

* * *

К Агеевой пришлось ехать домой в ее огромную квартиру в центре. Начальница архивно-аналитического отдела была одна — муж с детьми на даче, объяснила она. Халатик на ней был уже другой — поскромнее и, видимо, подороже.

Стажера мы посадили в уголке на кухне, а я начал процедуру допроса:

— Прошла ли тахикардия, Марина Владимировна?

— Прошла, но чувствую себя ужасно.

А во всем виноваты вы, Алексей, — зачем вы купили такое мясо для рагу?

— А зачем вы его ели два раза? — парировал я. — Вот одной моей знакомой сказали, что если питаться кактусами, то можно сбросить килограммов двадцать за неделю.

— Разве мне нужно худеть? — спросила Агеева. — Давайте я вам покажу, у меня все в норме.

— Покажете — но потом, сейчас у меня расследование. Так вот, эта моя приятельница стала лопать кактусы, стала зеленая и противная. И только потом выяснилось, что она их ела не правильно — надо было запивать текилой и не вынимать колючек.

— У меня кактусов нет, — отреагировала Агеева, — а текилой могу напоить.

— Что ж, можно и выпить, — согласился я.

Агеева ловко разлила текилу. Стажер поднял свой бокал и произнес:

— Тервисекс!

Я посмотрел на него с удивлением:

— Ну ты, Тере, просто половой гигант.

Я же тебе объяснял, что сейчас не до секса, сейчас надо расследованием заниматься.

— Ну-ка, Марина Борисовна, перечислите еще раз, что вы ели позавчера, — попросил я.

Агеева перечислила. Выяснилось, что вчера она забыла упомянуть две трубочки с шоколадным кремом и бутерброд с ветчиной. Я поразился ее прожорливости, но деликатно спросил:

— Перец, соль?

— Что?

— Употребляли?

— Я ем только пресную пищу. А перцем, по-моему, немножко посыпала.

Напоследок я спросил, нет ли в домашней библиотеке Агеевой какой-нибудь книжки про яды.

— Конечно, есть, — с радостью сказала она и повела меня в недра своей квартиры.

Она поставила изящную лесенку около уходящей к недоступным высотам потолка книжной полке и ловко забралась по ступенькам.

— Держите меня, — крикнула она сверху, — это на самом верху.

Я обхватил ее за лодыжки, Агеева потянулась вверх. Халатик стал коварно подыматься. Я внимательно осмотрел колени Агеевой — они мне понравились. Открылись бедра что-то внутри меня заволновалось. Я запрокинул голову и стал смотреть на главного архивного аналитика Агентства снизу, забыв о необходимости удерживать Агееву в нужном положении. Впрочем, она тут же напомнила мне об этом:

— Леша, вы меня плохо держите. Держите выше и крепче!

Я переместил свои руки выше. Агеева, видимо, осталась довольна, потому что на время указания сверху перестали поступать.

Наконец Марина Борисовна закончила свои поиски и скомандовала:

— Держите крепче, я спускаюсь.

Через пару минут спустившаяся с потолочных вершин Агеева оказалась у меня в руках. «Пора реализовывать советы стажера. Немного секса хорошему расследованию не помеха», — подумал я, и тут на пороги библиотеки показался мой стажер:

— Ма тахан сюйа, — сказал он.

Я отпустил Агееву. Я не мог допустить, чтобы у стажера сложилась не правильное восприятие расследований по методу Обнорского.

— А мы тут книжками балуемся, — пояснил я стажеру наше поведение.

— Торе, — сказал он.

— Кстати, Марина Борисовна, где та книга, которую мы искали, — спросил я, заметив, что в руках у Агеевой ничего нет.

— Я вспомнила, Алексей Львович, — сказала она официально, — я эту книгу кому-то отдала.

— Кому?

— Кому-то из наших. По-моему, Соболиной.

* * *

Первым, кого я встретил в Агентстве, был Шаховский.

— Все получилось! — сообщил он мне возбужденно.

— У вас с Горностаевой была радость секса? — уточнил я.

— Нет, до этого еще далеко. Но я поговорил с ней о культуре, как ты и советовал.

— И что ты сказал?

— Я сказал, что Буланова — это круто.

— А она?

— Она кивнула.

— Да, я вижу ты на правильном пути.

В следующий раз поговори о Сорокине.

— Я его знаю, — обрадовался Шаховский. — Это бригадир такой у Лома был, его застрелили два года назад в Зеленогорске.

— Нет, про этого можешь поговорить с Завгородней. А с Горностаевой поговори о другом Сорокине — он книжки пишет, про сало и всякое такое.

— Ага, — кивнул Шаховский.

— Так ты выяснил у Горностаевой про отравление?

— Выяснил: сок, рагу, перец…

Я открыл дверь буфета и в течение часа обыскивал помещение. Банки с перцем мне найти не удалось. Я опечатал дверь, чтобы никто не мог проникнуть на место происшествия и отправился писать служебную записку Обнорскому. Расследование было закончено, а преступление раскрыто.

* * *

В отчете для Обнорского я написал, что картина отравления мне совершенно ясна: преступник подсыпал в баночку с перцем какой-то органический яд, в результате чего и пострадали несколько сотрудников Агентства. После этого преступник забрал орудие преступления с собой. Таким образом, очевидно, что преступление совершил или сотрудник Агентства, или человек, регулярно бывавший в агентском буфете.

Анализируя личности потерпевших, я пришел к выводу, что злоумышленниками могут быть или Валентина Горностаева, или Анна Соболина. Возможные мотивы: у Горностаевой — месть Скрипке А. Л. (то есть мне), в связи с тем, что наши внеслужебные отношения переживают кризис.

У Соболиной — попытка ликвидировать или мужа Соболина В. А., или бывшего любовника Повзло Н. С., или их обоих.

Кроме того, писал я, мне удалось выяснить, что Соболина интересовалась специальной литературой о действии различных ядов, что является косвенной уликой, подтверждающей ее причастность к данному преступлению. Также стоит обратить внимание на то, что Горностаева сама оказалась жертвой отравления, а Соболина, хотя и питалась одновременно с отравившимися в буфете, не пострадала.

В конце своего послания Обнорскому я резюмировал: «таким образом предлагаю снять с меня все обвинения в закупках недоброкачественных продуктов. Судьбу Соболиной предлагаю решить, не предавая делу огласки…»

— Нравится? — спросил я у стажера, зачитав ему написанное.

— Яма, — сказал он.

Я понял, что он восхищается мной.

Для очистки совести я попросил Родиона Каширина выяснить, кто является учредителями фирмы «Рита». Через двадцать минут он сообщил, что учредителей у этой «Риты» всего двое: Виктор Михайлович Петров, 1969 года рождения и Борис Львович Штатенбаум, 1965 года рождения.

* * *

Обнорский вернулся только через два дня. Все это время я скрытно следил за Соболиной и поражался ее самообладанию — чуть не убила четырех человек, а на лице ни тени страдания и раскаяния. Впрочем, чего страдать — все живы-здоровы.

— Может быть, это была репетиция? — поделился я соображениями со своим стажером. — Надо удвоить бдительность.

Наконец Обнорский появился на работе, я отдал ему свой отчет, ожидая если не благодарности, то хотя бы снятия подозрений в профессиональной непригодности. Благодарности я не дождался. Обнорский орал как недокастрированный кот:

— Сколько раз я тебе говорил, что твое дело — хозяйственное. Не лезь в расследователи, если в этом ничего не смыслишь!

Провинился — получи пару затрещин. Кормил людей дерьмом — повинись, обещай исправиться, может, я и прощу! И нечего спихивать с больной головы на здоровую. Не трогай Соболину!

Я подумал, может, у него роман с Соболиной, а я про это ничего не знаю. Может, даже Соболина травила мужа и любовника по прямому указанию Обнорского?

Я попытался отстоять свою точку зрения: упомянул о книге про яды, которую Соболина взяла у Агеевой, и про то, что баночка с перцем таинственным образом исчезла из буфета…

Обнорский вроде немного успокоился и сказал, что Соболина пишет справку по ядам по его, Обнорского, поручению — в издательстве ему заказали написать книжку про отравления всех времен и народов.

А баночка с перцем могла и сама собой затеряться. В общем, он по-прежнему был уверен в том, что причиной отравления были недоброкачественные продукты.

Итогом нашей беседы стало объявление мне выговора и наложение на меня штрафа в размере одного месячного оклада. Продукты теперь я должен был закупать только те и только там, где мне скажет Глеб Спозаранник и под его личным визуальным контролем.

Впрочем, с должности заместителя директора меня не сняли. Обнорский сказал, что была у него такая мысль, но, все обдумав, он решил пока ограничиться этими наказаниями. А пока Коля Повзло — другой заместитель Обнорского — продолжает лежать в больнице, я должен подумать над вариантами реструктуризации Агентства.

Грядущая реструктуризация была любимым развлечением Агентства последние полгода. Что это такое, толком никто не знал, но слово было красивое и — главное — нужное. «Застоялись мы что-то, — сказал однажды Обнорский, — как-то все слишком тихо в нашем Агентстве, слишком спокойно. Просто застой какой-то. Надо что-то делать, реструктурироваться как-то».

Нам с Повзло идея с реструктуризацией понравилась. Каждый из нас написал по своему варианту реорганизации Агентства, правда, они кое в чем противоречили друг другу. Например, Повзло предлагал создать один большой расследовательский отдел, естественно, во главе со Спозаранником, утверждая, что это улучшит управляемость сотрудниками, добавит штабной культуры и трудовой дисциплины.

Я считал, что при таком варианте реструктуризации главным в Агентстве станет Спозаранник, и скоро и мы с Повзло, и даже сам Обнорский окажемся просто не нужны. Кроме того, лично я терпеть не мог штабной культуры, хотя и понимал всю ее необходимость в ограниченных объемах — например, в объемах кабинета Спозаранника.

Я предлагал другой вариант реструктуризации, предполагавший разукрупнение отделов и создание массы новых подразделений по самым разнообразным направлениям (например, отдел расследований в области шоу-бизнеса, отдел расследований в сфере туризма, репортерская экономическая служба и так далее. Особенно мне нравился придуманный мной отдел сельскохозяйственных криминальных новостей).

Слухи о грядущей реструктуризации будоражили Агентство и порождали самые немыслимые альянсы — например, в борьбе с этим мероприятием объединились Агеева и Спозаранник, которых периодически стали видеть вместе обсуждающих что-то возле туалета. Однажды за этим неприглядным занятием их застал Обнорский, и они сменили явки — я подозревал, что они стали запираться в туалете, впрочем, доказательств у меня не было.

Сейчас — после получения выговора и установления контроля за моей деятельностью со стороны Спозаранника — моя прежняя идея реструктуризации мне уже не нравилась: хотелось придумать что-то более радикальное. Я сел и быстро написал:

"С целью улучшения качества менеджмента, повышения рентабельности отдельных подразделений и Агентства в целом, повышения актуальности и оперативности проводимых расследований, необходимости ведения борьбы с застойными явлениями в «Золотой пуле» и учитывая западный опыт маркетинга, факторинга и проведения фьючерсных сделок, считаю необходимым:

— в кратчайшие сроки провести полную ротацию сотрудников Агентства;

— ни один сотрудник не должен остаться на прежней должности (за исключением руководящего звена, как оплота стабильности и процветания Агентства)…"

Под руководящим звеном я понимал Обнорского, себя и Повзло. Главное, что надо было придумать, — куда определить Спозаранника? Сначала я хотел предложить ему должность охранника, но, представив, что мне придется каждое утро сталкиваться с ним на входе в Агентство, я ужаснулся. И написал: предлагаю назначить Спозаранника на должность руководителя службы «скорой расследовательской помощи» для оказания содействия журналистам-расследователям в удаленных регионах России и СНГ. Сначала я думал передать в распоряжение Спозаранника Валю Горностаеву, но потом решил, что это будет слишком жестоко по отношению к ней — может, полюбит она Шаховского, и наш законченный роман перестанет ее волновать?

* * *

Закончив с планом реструктуризации, я решил продолжить расследование отравления в буфете.

— Только теперь делать все будем тихо, чтобы не узнал Обнорский, — пояснил я своему эстонскому доктору Ватсону.

Он, как всегда, отреагировал положительно:

— Сеэ метсик маа!

Итак, Обнорский запретил мне заниматься Соболиной. Что ж, не будем ей заниматься. Но в запасе есть мужики из фирмы «Рита» — может, они что-то видели или слышали, когда обедали в Агентстве?

Быстренько выяснив их телефоны, я позвонил сначала Штатенбауму — его дома не было, просили перезвонить ближе к ночи, потом Петрову — он оказался в больнице.

— С каким диагнозом?

— Отравление.

Схватив стажера в охапку, я помчался в больницу к Петрову.

Учредитель фирмы «Рита» Виктор Петров оказался бугаистым молодым человеком. Как и совсем недавно Агеева, он лежал в индивидуальной палате с кондиционером и телевизором, но — в отличие от Агеевой — послушать, как бьется его сердце, мне не предложил. Впрочем, я не расстроился и взял быка за рога:

— Что ели? Что видели? Что слышали? Кого подозреваете?

Петров подробно ответил, что ел мясо, использовал ли перец — не помнит. Считает, что отравление было не случайным.

И что жертвами его должны были стать не сотрудники Агентства, а он и его компаньон Боря Штатенбаум. Им уже неоднократно угрожали — и по телефону, и письма приходили. У Петрова в квартире выбили все стекла — кто-то дал по окнам очередь из «Калашникова» — в милиции сказали, что обычное подростковое хулиганство. А у Штатенбаума пытались спалить машину.

— И кто все это делает?

— Люди Лехи Склепа.

— А зачем?

— Хотят, чтобы мы продали им «Риту».

— А что в этой «Рите» такого особенного?

— «Рита» — владелец крупных пакетов акций в уставных фондах двух промышленных предприятий — «Петроэлектроконтакт» и Ленинградский железный завод. Раньше эти заводы были никому не нужны, а теперь все хотят стать промышленниками.

— А кому достанется ваша доля в «Рите» в случае вашей гибели? — поинтересовался я из чистого любопытства.

— Наверное, Штатенбауму. Это лучше у него спросить. Делами фирмы ведь фактически занимается Боря. Но он мне говорил, что все оформлено так, чтобы в случае смерти одного компаньона, все досталось второму.

— А как же родственники?

— Они могут получить денежную компенсацию. Но у меня родственников нет.

* * *

Вечером я добрался и до Штатенбаума. Оказался очень интеллигентный человек — два высших образования — философ и что-то вроде бакалавра менеджментских наук.

— Да, — сказал он. — Угрожали. По телефону звонили противным голосом, говорили, что лучше с ними не ссориться. Машину подожгли.

Про Леху Склепа Штатенбаум знал мало, но если Витя Петров говорит, значит, так оно и есть — он специалист по таким делам.

* * *

Конечно, лучше всего было обратиться к Обнорскому и попросить его по своим каналам выяснить, какой интерес Леха Склеп имеет к фирме «Рита» и к этим железным заводам. Но к Обнорскому обращаться было нельзя.

На счастье, на глаза попался Витя Шаховский. Но оказалось, что я ему тоже нужен.

— Помоги, — сказал он. — О чем дальше-то с ней говорить?

— С кем? — не понял я.

— С Горностаевой.

— О Сорокине поговорил?

— Поговорил.

— И что сказал?

— Сказал, что Сорокин — просто супер!

— А про сало сказал?

— Сказал. Сало, говорю, у него что надо. Настоящее.

— А Горностаева что?

— Она посмотрела на меня с интересом. В общем, все на мази. Надо еще о чем-нибудь поговорить.

— Поговори про Баскова.

— В смысле Басков — это круто?

— Нет, в смысле Басков — это дерьмо.

— Угу, — согласился Шаховский, — поговорю.

— У меня к тебе просьба, Витя, как к бывшему бандиту.

— Зачем оскорбляешь, Леша!

— Виноват, — исправился я, — как к бывшему представителю неформальных бизнес-группировок. Поузнавай у своих ребят, Леха Склеп имеет какой-нибудь интерес к фирме «Рита», «Петроэлектроконтакту» и Ленинградскому железному заводу?

Оставалось ждать известий от Шаховского — чтобы скоротать время, я решил заехать к Агеевой. Конечно, придется тащить с собой эстонца, но куда ж теперь мне без него?

Однако свидания не получилось.

— Ах, — сказала Агеева на пороге, — мне некогда, у меня деловая встреча, меня ждет замминистра.

— Какой зам какого министра?

— Не знаю какого, но министра. Он уже приглашал меня на остров Фиджи, но пока я согласилась только на ресторан «Флора».

— Одна моя знакомая — очень милая женщина в бальзаковском и даже постбальзаковском, заметьте, возрасте — все время путала флору и фауну, хотя и была замужем за доктором биологических наук…

— Леша, расскажете потом, замминистра меня уже заждался. Я и так опаздываю на полтора часа.

— Вот такие обломы, — сказал я стажеру, когда Агеева улетела к своему явно коррумпированному чиновнику.

— Курат, — ответил мой стажер.

И я с ним согласился.

* * *

Обнорский был зол. Иногда это с ним случается. Особенно в те дни, когда его не одолевают студентки и интервьюерши.

Сегодня у него никто не спрашивал автографов и не интересовался его мнением о том, где располагается криминальная столица России. Это пагубно сказывалось на настроении директора «Золотой пули» и, как следствие, на самочувствии его подчиненных.

Мне Обнорский зарубил проект реструктуризации Агентства, сказав, что большего бреда он еще не встречал.

Я благоразумно промолчал.

Затем Обнорский заявил, что с недавних пор дисциплина в Агентстве упала до критической отметки. В частности, недавно он встретил сотрудника — фамилии которого он, впрочем, не назвал, — который имел на лице явные признаки посталкогольного синдрома (как известно, пьянство было самым страшным прегрешением, которое мог совершить человек, работавший в «Золотой пуле»).

Обнорский потребовал от меня срочно — в течение часа — подготовить приказ о борьбе с пьянством и алкоголизмом в Агентстве и немедленно — с момента опубликования на двери туалета — внедрить его в жизнь.

Я мысленно отдал под козырек и сел писать приказ.

Инструкция получилась на диво хороша. Там говорилось о запрете потребления сильно и слабоалкогольных напитков на рабочем месте и в рабочее время. Далее в инструкции содержался запрет на пребывание на рабочем месте в посталкогольном (похмельном) состоянии. При этом каждый сотрудник Агентства должен был осуществлять функции самоконтроля, используя подручные средства в виде зеркала. Сотрудники, отправляясь на работу, должны были тщательно изучить свои реакции и свой внешний облик. Признаками, относящимися к посталкогольному (похмельному) синдрому, считались:

— красный (вариант — синий) нос;

— увеличенные зрачки;

— возбужденное состояние;

— отсутствие координации движений;

— запах изо рта.

Уточнять, какой запах и прочие мелочи я не стал, поскольку ответственным за исполнение инструкции был назначен Спозаранник, а он уж и сам разберется, кто, что и с кем пил.

До Агеевой я решил донести текст новой инструкции лично — хотелось посмотреть, как она выглядит после встречи с замом министра.

— Вы еще не на Фиджи, Марина Борисовна? — спросил я с порога.

— Ах, Лешенька, этот вредный чиновник хотел затащить меня в постель. Но я отбилась. К тому же я все время думала о вас.

Я понимал, что это была ложь, но она была так приятна, что я забыл — на время — обиды.

— Леша, — сказала Агеева серьезным тоном, — у меня к вам конфиденциальная просьба. — У меня, по-моему, порвались колготки. Посмотрите, пожалуйста — вон там, внизу. Нет, наверное, выше…

За этим занятием — ползаньем под юбкой у Агеевой — меня и застала Горностаева.

Она только и сказала: «Ах!», повернулась и хлопнула дверью.

В общем, я так и не нашел дырку на агеевских колготках.

* * *

— Я поговорил с ребятами Лехи Склепа, — рассказывал мне Шаховский, — они первый раз слышат о фирме «Рита». И вообще они клянутся, что всеми этими заводами, которые ты называл, они не занимаются. Они говорят, что недавно Леха Склеп заключил пакт о ненападении с Ломакиным. Они поделили сферы влияния.

Конечно, долго все это не продержится, но пока все соблюдают условия договора.

Так вот, и «Петроэлектроконтакт», и Ленинградский железный завод относятся, скорее, к сфере интересов Лома.

Информация Шаховского ставила под сомнение рассказы хозяев «Риты». Я попросил Шаховского узнать, было ли нападение на квартиру Петрова и поджигали ли машину Штатенбаума.

К вечеру он сообщил, что обстрел из автомата квартиры Виктора Петрова имел место — это подтвердили в местном отделе милиции, а вот с машиной Штатенбаума какая-то неувязка. Об этом происшествии, во-первых, в милиции не знали — но это еще полбеды, может, не захотел бизнесмен иметь дело с органами правопорядка, но и, как уверяют соседи, он вообще не менял свой автомобиль последние два года.

Выходило, что Штатенбаум врет. И от отравления он не пострадал. И Леха Склеп тут ни при чем.

У меня появилась версия: обладатель двух высших образований Боря Штатенбаум решил избавиться от своего прибандиченного компаньона — времена изменились, он был ему уже не нужен. Штатенбаум организовал звонки с угрозами якобы от Лехи Склепа и обстрел окон квартиры Петрова. Чтобы обезопасить себя, придумал историю про подожженный автомобиль, но, наверное, пожалел машину и не стал организовывать настоящий поджог…

Тут я решил, что неплохо было бы получить копии записок с угрозами, которые получал Виктор Петров. Быстро написал ему письмо, вручил его своему стажеру и жестами объяснил, что хочу, чтобы Тере сгонял в больницу и передал письмо Петрову.

Стажер вроде понял — по крайней мере взял мою записку и куда-то исчез.

* * *

Разобравшись с хозяйственно-административными делами, я понял, что пришла пора выводить Штатенбаума на чистую воду. Для начала — решил я — неплохо еще раз поговорить с ним. Позвонил ему домой. Ответил женский голос.

— Его нет.

— А когда он будет? — вежливо спросил я.

— Никогда!

— Он уехал?

— Он умер.

— Как?

— Его сбила машина. Насмерть.

— Когда?

— Два часа назад.

К вечеру о смерти Штатенбаума мне все уже было известно. Он, как обычно, в 14.45 вышел из своего офиса, чтобы пообедать в ресторанчике напротив. Дорога там тихая, движения почти никакого. Неожиданно откуда-то вылетел грузовик — обладатель двух дипломов Штатенбаум скончался практически мгновенно. По крайней мере врачам «скорой», которая приехала на удивление быстро, делать было уже нечего.

Грузовик нашли в километре от места трагедии — его угнали с соседней стройки. Сделать это было несложно. Очевидцы наезда были, но никто не запомнил лицо водителя грузовика…

Несмотря на поздний час, я отправился в больницу поговорить с компаньоном убитого. Петров ничуть не удивился моему ночному визиту.

— Я все знаю, — сказал он. — Борю убили люди Склепа. Теперь жду, когда придут ко мне. Но я готов. — Он откинул одеяло и показал мне пистолет. — Я живым не дамся, хотя моя смерть им не выгодна — мертвый не сможет продать фирму.

— Вы получили мою записку?

— Какую записку?

— Я посылал вам мальчика-стажера.

— Не было никакого стажера.

«Странно, — подумал я, — наверное, Тере заблудился или вообще меня не понял».

Стажер ждал меня в Агентстве.

— Ты где был? — закричал я на него.

— В больнице, — неожиданно по-русски ответил Тере.

— Ты что, по-русски говоришь? обалдел я.

— Мало.

— А почему раньше не говорил?

— Не люблю.

— Петров говорит, что тебя в больнице не было.

— Врет.

— Тогда почему ты ему не отдал записку?

— Его не было.

— Не было в палате?

— Да.

— А потом где ты был?

— Ждал.

— Петрова?

— Да.

— Когда он пришел?

— В 15.20.

— Значит, в момент нападения на Штатенбаума Петрова не было в палате.

А он врет, что был. И валит все на Леху Склепа. Значит, так, Тере, ситуация меняется: это Петров все устроил — и отравление, и убийство. Зачем ему нужно было устраивать отравление? Черт его знает, наверное, хотел продемонстрировать своему компаньону, что им действительно угрожают. Но мы его поймаем.

Стажер почему-то удивленно посмотрел на меня.

— Все очень просто — его надо спровоцировать.

— Ныус, — опять перешел на эстонский стажер.

— Значит, так, — решил я, — мы напишем ему письмо: мол, мы знаем, что ты причастен к убийству, у нас есть неопровержимые доказательства. Если ты принесешь две, нет три тысячи долларов к такому-то месту, то мы будем молчать. Хорошо придумано?

— Сеэ он охтлик, — ответил стажер.

— Вот и я думаю, что хорошо.

* * *

Этой же ночью я с помощью трафарета изобразил письмо шантажиста и бросил его в почтовый ящик Петрова. Стрелку назначил на одиннадцать вечера за концертным залом «Октябрьский».

— Ты, Тере, не беспокойся, — я к нему подходить не буду. Увижу, что пришел — значит виноват. Если не придет, будем дальше думать. Да и место там неопасное центр города, люди ходят. Иногда.

За час до свидания я уже был на месте и спрятался во дворе на другой стороне Греческого проспекта. Тере я оставил дома, чтобы не мешал своей эстонской медлительностью. В одиннадцать у «Октябрьского» никто не появился. Я решил подождать еще полчаса — на всякий случай. Тридцать минут прошло. Я подождал еще десять. Потом вышел из укрытия и направился к метро.

— Я так и думал, что это ты, — услышал я голос за спиной.

Обернулся. Сзади стоял Петров с пистолетом в руках.

— Ну, какие у тебя доказательства?

— Тебя видели, — решил врать я. — В грузовике.

— И за это ты хочешь три тысячи? — удивился он.

— Не только, — смело сказал я, судорожно пытаясь придумать что-нибудь похожее на правду.

— Ну прощай, брат, — сказал похожий на бандита Петров и поднял пистолет.

Сам не желая того, я зажмурил глаза.

Выстрела не было. Я приоткрыл правый глаз. На месте Петрова стоял мой стажер.

Я открыл оба глаза: действительно — стажер стоял, Петров лежал. В руках у стажера была довольно длинная и, наверное, тяжелая труба. В голове у Петрова небольшая дырка.

— Он живой? — спросил я.

— Не знаю, по-русски ответил стажер.

— И что теперь делать? — глупо спросил я у стажера, хотя спрашивать подобные вещи должен был он.

— Политсей, — ответил он.

Тут силы вернулись ко мне. Я оставил Тере охранять Петрова, быстро подогнал к месту происшествия наряд милиции, объяснив милиционерам, что на нас напал человек с пистолетом. Защищаясь, нам пришлось в пределах самообороны шмякнуть его трубой по голове…

* * *

Петров сидит в «Крестах» в ожидании суда. Ему предъявили обвинение в незаконном ношении оружия. Доказать его причастность к убийству Штатенбаума вряд ли удастся, хотя я рассказал следователю все, что знал.

Обнорский по-прежнему не верит в то, что в отравлении в агентском буфете вино-, ват бизнесмен Петров. В последнее время в этом начинаю сомневаться даже я. Может, действительно, мясо тогда некачественное попалось? Но где же тогда банка с перцем? Возможно, эта тайна не будет раскрыта никогда.

Шаховский недавно сообщил мне расстроенно, что, наверное, у него с Горностаевой ничего не выйдет, поскольку он дал маху на культурном фронте. Он сказал ей, что Борхес — это круто. А она спросила, что он написал. Шаховский брякнул: симфонию, мол, ля минор. Горностаева перестала ему улыбаться.

А я подумал: «Может быть, культурный досуг с Горностаевой лучше поиска зацепок на колготках Агеевой?» Но это была минутная слабость.

Наконец-то выписавшийся из больницы Повзло нашел бумаги на наших стажеров.

— Ты знаешь, — спросил он меня, — как зовут твоего Тере?

— Тере его и зовут, — ответил я, улыбаясь.

— Его зовут Эвита.

— Разве есть такое мужское имя?

— Нет, это женское имя.

— Значит, у них в Эстонии мужчинам дают женские имена?

— Как раз наоборот — у них в Эстонии женские имена дают женщинам.

— Но мы же с ним — то есть с ней — уже десять дней спим валетом на одной кровати! — ужаснулся я.

Повзло ехидно улыбался.

— А что такое Тере? — решил спросить я напоследок.

— Насколько я понимаю, тере по-эстонски — «здравствуйте».

Теперь я сижу и думаю, что значит по-эстонски тервисекс?

* * *

Краткий эстонско-русский словарь:

Terviseks — За здоровье! (традиционный эстонский тост).

Тоrе — хорошо.

Halb — плохо.

Jaa — да.

Nous — согласен.

Кulm — холодно.

Kurat — черт.

Ma tahan shuua — Я хочу есть.

Kus ma saan suhua? — Где я могу поесть?

Ma tahan magada — Я хочу спать.

Kus mina magan? — Где я буду спать?

See metsik maa — Эта дикая страна.

Mulle ei meeldi see inimene — Этот человек мне не нравится.

Politsei — полиция.

Kole lugu — ужасная история.

See on ohtlik — это опасно.

Jama — чушь.

Content

Андрей Константинов
Дело об отравлении в буфете