Роберт Ладлэм

Предупреждение Эмблера

Неочевидная связь прочнее очевидной.

Гераклит, 500 г. до н. э.

Часть I

Глава 1

Из-за своей заурядности здание было практически невидимым. В нем могла помешаться большая средняя школа или, к примеру, региональное представительство налоговой службы. Неуклюжее строение из желтого кирпича — четыре этажа вокруг внутреннего дворика — ничем не отличалось от других таких же, воздвигнутых в пятидесятые и шестидесятые годы. Случайный прохожий никогда бы не взглянул на него еще раз.

Только вот случайные люди здесь не ходили. Их просто не было на этом закрытом острове в шести милях от побережья штата Вирджиния. Официально остров являлся частью Системы национальных заповедников США, и те, кто проявлял к нему интерес, узнавали, что ввиду особой чувствительности здешней экоструктуры посетители на Пэрриш-Айленд не допускаются. И действительно, часть острова с подветренной стороны служила средой обитания орликов и крохалей: охотников и их жертв, одинаково оказавшихся под угрозой истребления со стороны самого опасного хищника, человека. А вот в центральной его части, на участке площадью пятнадцать акров, среди ухоженных лужаек и холмиков расположилось совершенно невинное с виду учреждение.

Катера, подходившие к острову Пэрриш три раза в день, имели на борту опознавательный знак СНЗ, и люди, высаживавшиеся с них на берег, издалека ничем не отличались от обычных лесников и егерей. Если же к острову пыталось пристать сбившееся с пути или неисправное рыболовецкое судно, его встречали одетые в хаки мужчины с вежливыми улыбками и холодными взглядами. Вот почему никто из посторонних не мог увидеть четыре сторожевые башни и окружавший странное учреждение электрифицированный забор и задаться вопросом: а зачем это нужно?

Те, кто содержался в непримечательной во всех отношениях психиатрической лечебнице на Пэрриш-Айленде, нуждались в защите и изоляции от мира даже больше, чем зверюшки и птицы, поскольку опасность, угрожавшая им, таилась в них же самих, в их расстроенном сознании и неуравновешенной психике. Лишь несколько человек в правительстве знали о существовании заведения, предназначенного, как логично предположить, для пациентов, обладающих в высшей степени секретной информацией. Вполне естественно, что безумцев, чей мозг хранит государственные тайны, необходимо содержать в особо охраняемом месте. На Пэрриш-Айленде все потенциальные риски были сведены к минимуму. Весь персонал, как медицинский, так и обслуживающий, проходил тщательную проверку, а круглосуточное видео— и аудионаблюдение давало дополнительную гарантию от нарушения режима повышенной секретности. Мало того, как дополнительная мера безопасности в лечебнице действовала система ротации медицинских кадров: дабы избежать появления и развития личных, основанных на взаимной симпатии или чем-то еще контактов, штатные сотрудники менялись через каждые три месяца. Согласно требованиям внутреннего распорядка за каждым пациентом был закреплен определенный номер, заменявший ему имя.

Если же — что случалось весьма редко — среди пациентов появлялся такой, кто в силу природы психического расстройства или особого характера скрытых в его мозгу сведений требовал к себе особенного внимания, то его отделяли от других и помещали в изолированную палату. В западном крыле четвертого этажа обитал один такой пациент. № 5312.

Новичок, впервые попавший в палату № 4В, мог судить о нем лишь по тому, что видел: высокий — около шести футов, примерно сорока лет, с коротко подстриженными каштановыми волосами и ясными голубыми глазами, взгляд которых, напряженный и пронзительный, выдерживал далеко не каждый. Вся прочая информация относительно пациента № 5312 содержалась в медицинской карте. Что же касается состояния его смятенного рассудка, то об этом можно было только догадываться.

* * *

Взрывы, паника, крики — всякое случалось в палате № 4В, но этого никто не слышал. Беспокойные видения обретали особую четкость и реалистичность перед пробуждением, с отливом сна. Мгновения, предшествующие оживанию сознания — когда человек воспринимает только то, что видит, когда глаз еще не связан с "я", — заполнялись серией ярких образов, сплавленных воедино, точно кадры застрявшей перед перегревшейся проекционной лампой кинопленки. Душный день на Тайване: политический митинг... тысячи заполнивших большую площадь людей... освежающие порывы долетающего с моря ветерка. Кандидат в президенты на платформе, его речь оборвана на полуслове — выстрелом или взрывом? Только что он говорил — страстно, убедительно — и вот уже лежит на деревянном помосте в луже собственной крови. В последний момент он поднял голову... его взгляд устремлен на человека в толпе: чанг бизи, белого, чужака. Единственного, кто не кричит, не плачет, не бежит. Единственного, для кого случившееся не стало, похоже, неожиданностью — в конце концов он лишь присутствует при реализации собственного плана. Политик на платформе умирает, глядя на того, кто пришел из-за океана, чтобы убить его. Картина смазывается, дрожит, расплывается и исчезает в ослепительной белой вспышке.

Из невидимого громкоговорителя донесся далекий, приглушенный перезвон, и Хэл Эмблер открыл глаза.

Неужели утро? Окон в палате не было, и определить время суток он не мог. Впрочем, это не имело значения — для него наступило утро. Утопленные в потолке флуоресцентные лампы сделались за последние полчаса ярче: в его мире белых стен наступил технологический рассвет. Начинался новый, пусть даже искусственный, день. Комната была небольшая, девять на двенадцать футов; пол покрыт белой виниловой плиткой, стены — белой поливинилхлоридной пеной, плотным, напоминающим каучук материалом, слегка упругим на ощупь, как борцовский мат. Еще немного, и запирающиеся снаружи двери с протяжным гидравлическим стоном откроются. Все, как обычно, в этой размеренной, упорядоченной жизни под замком... если только это можно назвать жизнью. Порой на Эмблера нисходило просветление, и тогда он чувствовал себя так, словно его похитили, изъяв из реального мира не только тело, но и душу.

За свою почти двадцатилетнюю карьеру работающего под прикрытием оперативника Эмблер не раз попадал в руки врага — например, в Чечне и Алжире — и подолгу содержался в одиночном заключении. Он знал, что подобные обстоятельства не благоприятствуют глубоким раздумьям, самоанализу или философским поискам. Сознание заполнялось обрывками рекламных стишков, полузабытых мелодий и острым ощущением некоторого физического дискомфорта. Мысли приходили, кружили, уходили, но, словно привязанные, почти никогда не шли за пределы круга изоляции. Те, кто готовил Эмблера к оперативной работе, постарались приучить его к такого рода случаям. Самое трудное и самое важное, утверждали они, не позволить разуму нападать на себя самого, установить барьер на пути к самоуничтожению.

Однако же на Пэрриш-Айленде он отнюдь не находился в руках врагов; здесь его держало собственное правительство. То самое правительство, службе которому он посвятил карьеру.

Почему? Он не знал.

Почему сюда могли заточить кого-то другого, Эмблер понимал. Будучи членом особого подразделения разведывательной службы США, известного как Отдел консульских операций, он слышал о существовании закрытой психиатрической клиники на острове Пэрриш и понимал, чем обусловлена необходимость такого заведения: душевным расстройствам подвержены все, включая и носителей тщательно оберегаемых государственных секретов. Другое дело, что допускать к этим пациентам рискованно даже психиатров. Примеров хватало. В истории «холодной войны» зафиксирован случай, когда один психоаналитик в Александрии, уроженец Берлина, среди клиентов которого были высокие правительственные чиновники, оказался агентом печально знаменитой восточногерманской «Штази».

Однако это никак не объясняло, почему он, Хэл Эмблер, провел на Пэрриш-Айленде... Сколько? Его учили, как важно вести счет времени в условиях заключения, но на каком-то этапе он сбился со счета, так что вопрос этот был без ответа. Шесть месяцев? Год? Или больше? Не зная даже такой детали, Эмблер все сильнее укреплялся в мысли, что если не покинет лечебницу в ближайшее время, то рехнется уже по-настоящему.

* * *

Рутина.

Каждое утро Эмблер начинал с выполнения самолично разработанного комплекса упражнений, заканчивая сотней отжиманий сначала на одной, потом на другой руке. Пользоваться ванной разрешалось через день, и такой день как раз пришелся на предыдущий.

Эмблер почистил зубы над маленькой белой раковиной в углу. Ручка зубной щетки была изготовлена из мягкого, напоминающего резину полимера, а не из твердой пластмассы, которую можно заточить, превратив в опасное оружие. Из ящичка над раковиной, откликаясь на легкое прикосновение, выскользнула компактная электробритва. На бритье отводилось сто двадцать секунд, после чего, если бритва не возвращалась на место, срабатывал сигнал тревоги. Закончив, Эмблер сполоснул лицо и провел влажными ладонями по волосам. Зеркала, как и какой-либо другой отражающей поверхности, в камере не было. Даже стекло обрабатывалось специальным просветляющим составом. Делалось это, несомненно, с какой-то терапевтической целью. Оставалось только надеть «дневной костюм»: белую хлопчатобумажную рубаху и свободные, с эластичным поясом брюки, что и составляло униформу обитателей клиники.

Раздвижная дверь открылась, и Эмблер медленно повернулся, уловив донесшийся из коридора сосновый запах дезинфицирующего средства. Санитар был тот же, что и накануне: плотный, с торчащими щеткой усами, в серой с сизоватым отливом поплиновой форме. Нагрудную табличку с именем аккуратно закрывал накладной клапан — еще одна мера предосторожности, к которой прибегали штатные сотрудники клиники. Короткие, сжатые гласные выдавали в нем уроженца Среднего Запада, но сквозящие в каждом слове и взгляде равнодушие, скука и полное отсутствие любопытства действовали заразительно — Эмблеру он был неинтересен.

Очередная рутинная процедура.

В руке у санитара был плетеный нейлоновый пояс.

— Поднимите руки, — пробурчал он, подходя ближе и надевая на пациента широкий ремень. Без этой штуки выходить из камеры Эмблеру не разрешалось. Внутри плотной ткани находилось несколько плоских литиевых батареек, соединенных с двумя металлическими зубцами, расположенными над левой почкой заключенного.

Устройство это — официально известное как ДАГТК, т. е. «Дистанционно активируемый прибор контроля», — широко применяется для перемещения особо охраняемых субъектов; по отношению к пациенту палаты № 4В его использовали ежедневно. Активируемый с расстояния до трехсот футов, пояс в течение восьми секунд испускал разряд в пятьдесят тысяч вольт. Этого было вполне достаточно, чтобы свалить на пол и на десять-пятнадцать минут вывести из строя борца сумо.

Застегнув пояс на пациенте, санитар повел его по выложенному белой плиткой коридору к пункту приема лекарств. Шел Эмблер медленно, неуклюже, словно разгребая ногами воду. Такая походка нередко наблюдается у тех, кто подолгу принимает антипсихотические средства, и в клинике ее воспринимают как нечто вполне естественное. Расслабленные, плохо скоординированные движения плохо сочетались с острым, цепким взглядом пациента, но это несоответствие прошло мимо внимания хмурого санитара.

А вот от внимания Эмблера не укрылось ничто.

Хотя само здание простояло уже не один десяток лет, система безопасности в нем постоянно совершенствовалась и модернизировалась: двери открывались чип-картами, а не обычными ключами; миновать же главный вход можно было только после прохождения процедуры сканирования сетчатки глаза. В сотне футов от палаты Эмблера, почти в другом конце коридора, находился так называемый смотровой кабинет с внутренним окошечком из серого поляризированного стекла, которое позволяло врачу наблюдать пациента, оставаясь при этом невидимым. Эмблер регулярно посещал кабинет для неких «психиатрических тестов», цель которых, похоже, представлялась обеим сторонам одинаково туманной. В последние месяцы Эмблер познал настоящее отчаяние, порожденное не душевными расстройствами, а трезвым и реалистическим анализом ситуации со стремящимися к нулю перспективами освобождения. Он чувствовал, что даже сменяющиеся каждые три месяца штатные сотрудники рассматривают его как приговоренного к пожизненному заключению, ветерана клиники, человека, который останется здесь навсегда.

Однако несколько недель назад ситуация изменилась. На взгляд постороннего, все осталось по-прежнему, ничего такого, что можно было бы заметить, обнаружить, зарегистрировать, не произошло. Но факт оставался фактом — Эмблеру удалось установить контакт, наладить связь, и это питало надежду. Точнее, она вселяла надежду. Она работала медсестрой, ее звали Лорел Холланд, и, если коротко, она была на его стороне.

* * *

Через пару минут санитар привел своего неловкого пациента в большое полукруглое помещение, называвшееся гостиной. Название было чисто условное, поскольку никаких гостей здесь, разумеется, не принимали. В одной его половине размешалось кое-какое довольно примитивное тренажерное оборудование и книжная полка с пятнадцатилетней давности «Всемирной книжной энциклопедией». В другой находилась амбулатория: длинная стойка, раздвижное окошечко с армированным стеклом и за ним шкафчик, заполненный белыми пластиковыми бутылочками с неяркими, пастельных тонов этикетками. На основании собственного опыта Эмблер знал, что содержимое этих бутылочек может быть сильнее стальных кандалов. Апатии, которую они насылали, не сопутствовал душевный покой, а медлительность и инертность не сопровождались безмятежностью и просветлением.

Впрочем, главной заботой учреждения был вовсе не душевный покой пациентов, а их усмирение. В это утро в гостиной собралось с полдюжины санитаров. Так случалось часто, потому что, пожалуй, только для санитаров понятие «гостиная» имело какой-то смысл в приложении к этой комнате. В рассчитанном на дюжину человек крыле содержался сейчас только один, в результате чего здесь образовался неформальный рекреационный центр, куда сходились санитары из других отделений.

Эмблер медленно повернулся и кивнул паре сидевших на мягкой скамеечке знакомых санитаров. Взгляд его при этом был затуманен и рассеян, из уголка рта стекала на подбородок струйка слюны. Тем не менее он успел заметить присутствие шести санитаров, психиатра и медсестры.

— Время принять конфетку, — пошутил кто-то.

Эмблер подошел к раздаточному окошку, где его ждали медсестра и утренняя порция пилюль. Неуловимый взгляд исподлобья, легкий наклон головы — обмен сигналами прошел незаметно.

Ее имя Эмблер узнал случайно. Однажды она пролила на себя немного воды из стакана, и под промокшим клапаном, закрывавшим нашивку, проступили буквы: Лорел Холланд. Он произнес это имя вслух, почти шепотом, чем, как ему показалось, смутил ее, но не обидел. И в тот момент как будто искорка проскочила между ними. Эмблер присмотрелся к ней, оценив и черты лица, и позу, и голос, и манеры. Тридцать с небольшим, карие с зелеными крапинками глаза, гибкое тело. Умная и красивая.

Зная, что за ними наблюдают, они переговаривались коротко, шепотом, едва шевеля губами, полагаясь не столько на слова, сколько на улыбки и взгляды. Для всех он оставался только пациентом № 5312, но для нее — Эмблер знал точно — значил больше, чем просто номер.

На протяжении последующих шести недель он культивировал симпатию не действием — рано или поздно она раскусила бы его игру, — а тем, что был с ней самим собой, поощряя к тому же и ее. И в конце концов она признала за ним кое-что, признала его здравомыслие.

Первый успех подкрепил веру в себя и решимость бежать.

— Не хочу умереть здесь, — пробормотал он однажды утром. Она не ответила и лишь удивленно посмотрела на него — этого было достаточно.

— Ваши лекарства, — бодро сказала Лорел на следующее утро, кладя ему на ладонь три таблетки, отличавшиеся по виду от обычных отупляющих нейролептиков. И добавила одними губами: — Тайленол.

Согласно инструкции, Эмблер должен был проглотить лекарство под ее присмотром и затем открыть рот, показывая, что не спрятал их под языком или за щекой. Он так и сделал и уже через час получил доказательства того, что Лорел не обманула. Появилась легкость, улучшилось настроение, прояснилось сознание. Прошло несколько дней — лекарство творило чудеса, Эмблер как будто ожил, и теперь ему уже приходилось притворяться: имитировать тяжелую походку, пускать слюни, изображать человека, находящегося под действием прохлорперазина.

Будучи режимным заведением, психиатрическая клиника Пэрриш-Айленда обеспечивалась системами безопасности последнего поколения. Но, как известно, нет такой технологии, которая обладала бы полным иммунитетом против так называемого человеческого фактора. Став спиной к камере наблюдения, Лорел осторожно просунула свою чип-карту под эластичный пояс его брюк.

— Я слышала, сегодня утром будет Код Двенадцать, — прошептала она. Код Двенадцать означал экстренную ситуацию, требующую неотложного перевода пациента в медицинский центр за пределами клиники. Эмблер не стал спрашивать, откуда ей это известно, предположив, что скорее всего кто-то из пациентов пожаловался на боли в груди — ранние симптомы серьезного сердечного заболевания. В случае ухудшения ситуации, появления признаков аритмии больного нужно будет перевозить в отделение интенсивной терапии, то есть эвакуировать с острова. Такое на памяти Эмблера уже случалось — пожилой пациент пострадал от геморрагического инсульта, — и он помнил, как вел себя персонал. Как ни прискорбно, но несчастье больного вело к отступлению от привычного протокола, нарушению нормы, которым можно было бы воспользоваться.

— Слушайте, — прошептала она, — и будьте готовы действовать.

Два часа спустя — Эмблер провел их в полной неподвижности, уставясь остекленелым взглядом в потолок, — громкоговоритель напомнил о себе мелодичным перезвоном, после которого электронный голос провозгласил: «Код Двенадцать, Восточное крыло, палата два». Записанный на пленку голос напоминал голос диктора в пригородных поездах и вагонах метро. Санитары моментально вскочили. Должно быть, тот старикан во второй. У него уже второй инсульт, да?Большинство из них отправились в палату второго этажа. Объявление прозвучало еще несколько раз.

Как и можно было предположить, жертвой сердечного приступа оказался престарелый пациент. Эмблер почувствовал, как на плечо ему легла рука. Тот же самый, что и утром, угрюмый санитар.

— Стандартная процедура. Все возвращаются в свои палаты.

— Что происходит? — едва ворочая языком, спросил Эмблер.

— Вам беспокоиться не о чем. Идите со мной.

Долгий путь закончился у двери камеры. Санитар вставил карточку в ридер, серое пластмассовое устройство на уровне пояса, и дверь открылась.

— Проходите.

— Помогите... — Эмблер сделал пару неловких шагов к порогу и, повернувшись к санитару, показал на фарфоровый ночной горшок.

— О, черт! — недовольно проворчал санитар и, брезгливо поморщившись, вошел в палату.

У тебя только одна попытка. Ошибки быть не должно.

Эмблер сгорбился и слегка согнул ноги, сделав вид, что вот-вот упадет. Когда санитар остановился рядом, он неожиданно и резко выпрямился, ударив своего охранника головой в челюсть. На лице санитара отразились растерянность и паника: накачанный наркотиками, едва таскающий ноги заключенный проявил вдруг бурную активность — что случилось? В следующее мгновение он тяжело рухнул на покрытый виниловой плиткой пол, а Эмблер оказался сверху и уже шарил у него по карманам.

Ошибки быть не должно. Ошибка — непозволительная роскошь.

Забрав у санитара чип-карту и значок-пропуск, Эмблер торопливо переоделся в его серую рубашку и брюки. Размер оказался не совсем тот, но форма все же сидела неплохо и по крайней мере не привлекала внимания. Если только никто не станет присматриваться... Он быстро подвернул штанины, замаскировал внутренний шов. Подтянул брюки, чтобы спрятать ДАПК. Конечно, от пояса стоило бы избавиться, но у него не было на это времени. Оставалось лишь надеяться, что никто ничего не заметит.

Эмблер вставил чип-карту санитара в ридер, открыл дверь и выглянул из палаты. В коридоре никого не было. Объявление Кода Двенадцать означало, что весь вспомогательный персонал обязан прибыть к месту происшествия.

Закрывается ли замок автоматически? Он не мог положиться на случай. Выйдя в коридор, Эмблер вставил карточку уже во внешний ридер, и дверь, щелкнув пару раз, закрылась.

Он метнулся к двери в ближайшем конце коридора.

Дернул за ручку — закрыта. Эмблер снова воспользовался карточкой санитара. Что-то щелкнуло, загудело. И ничего. Дверь не открылась.

Ясно — сюда санитарам вход запрещен.

Теперь он понял, почему Лорел Холланд дала ему свою чип-карту: медсестра могла попасть на этаж через любую дверь.

Логика не подвела — дверь открылась.

Эмблер оказался в узком служебном коридорчике, скупо освещенном флуоресцентной лампой. Оглядевшись, увидел тележку для белья и пробрался к ней. Похоже, уборщик сюда еще не приходил — на полу валялись окурки и целлофановые обертки. Под ногой что-то хрустнуло... смятая банка «Ред булл». Он инстинктивно поднял ее и сунул в задний карман. На всякий случай.

Сколько у него времени? Хватится ли кто-нибудь приписанного к его палате санитара? Речь могла идти о минутах. Как только Код Двенадцать будет отменен, за ним пошлют. Значит, из здания нужно выбираться как можно скорее.

Пальцы нащупали какой-то выступ. Эмблер присмотрелся — крышка люка, через который спускают грязное белье. Он пролез внутрь, слегка расставив ноги и придерживаясь за стены руками. Вопреки опасениям, спускной желоб оказался широким. Никакой лесенки не было — голые стальные стенки. Чтобы не упасть, пришлось тормозить подошвами.

Мышцы задрожали от напряжения, тело пронзила боль, но о том, чтобы дать себе передышку, нечего было и думать — он мог запросто рухнуть вниз.

Спуск вряд ли занял более двух минут, которые показались ему часами. Трясущимися руками Эмблер разгреб мешки с грязным, засаленным бельем, задыхаясь от зловонного запаха человеческого пота и экскрементов. Он как будто вылезал из могилы, извиваясь, морщась, проталкивая себя сквозь сопротивляющуюся, упругую массу. Тело требовало паузы, остановки, но времени на отдых у Эмблера не было.

В конце концов он все же выбрался из груды тряпья на жесткий цементный пол и оказался — где? — в низком, душном, полутемном подвале, заполненном грохотом работающих стиральных машин. Эмблер вытянул шею. В самом конце помещения, у дальнего края длинного ряда гудящих белых автоматов двое рабочих загружали в машину очередную порцию белья.

Эмблер поднялся и зашагал по проходу, мысленно контролируя готовые лопнуть от напряжения мышцы — если его увидят, походка должна быть уверенной и твердой. Оказавшись вне зоны видимости рабочих, он остановился у выстроенных в ряд тележек и постарался определить свое местонахождение.

Больных перевозили с острова на материк на скоростном катере, который должен был вот-вот подойти, если уже не подошел. В данный момент жертву приступа, вероятно, погружали на каталку. Время — вот ключевой фактор. Чтобы выбраться с острова, нужно спешить.

Он должен попасть на катер.

Но для этого надо еще найти путь к причалу. Не хочу здесь умереть. Эмблер сказал это Лорел Холланд не для того, чтобы сыграть на ее сочувствии. Он действительно не хотел закончить жизнь в клинике для душевнобольных. Больше всего на свете он хотел вырваться на свободу.

— Эй, — раздался у него за спиной голос. — Какого хрена ты здесь делаешь?

В голосе слышались командные нотки. Так разговаривают мелкие начальники, основное предназначение которых — переброска дерьма: получая от боссов задание, они стараются как можно быстрее свалить его на подчиненных.

Эмблер выжал из себя беззаботную улыбку и повернулся — перед ним стоял маленького росточка человечек с лысиной, невзрачной физиономией цвета прессованного творога и глазами, вращающимися, как камеры наблюдения.

— Успокойся, приятель. Честное слово, я там не курил.

— Это у тебя шутки такие? — Коротышка подошел ближе и уставился на значок с фотографией на груди Эмблера. — А как тебе понравится, если я... — Он запнулся, поняв, что фотография на значке не имеет ничего общего с лицом человека в форме. — Чтоб тебя...

В следующий момент он сделал нечто странное: отступил футов на двадцать и снял с ремня какой-то приборчик. Точнее, радиопередатчик, активирующий электропояс.

Нет!

Этого Эмблер допустить не мог. Если пояс будет активирован, на него обрушится волна боли, противостоять которой невозможно — она собьет его с ног, швырнет на пол и заставит биться в судорогах. Все планы полетят к чертям. Он умрет здесь — безымянный пленник, пешка в руках неведомых, ведущих непонятную игру сил. Не дожидаясь мысленного приказа, рука сама скользнула в задний карман, пальцы сжали смятую банку. Подсознание опережало мысль на долю секунду.

Снять пояс невозможно, но можно подсунуть под него металлическую прокладку. Именно это он делал, торопливо заталкивая банку под брюки, не замечая, как она царапает кожу. Теперь два зубца электрошокера уперлись в проводник.

— Добро пожаловать в мир боли, — ухмыльнулся коротышка, нажимая кнопку активатора.

Эмблер услышал похожее на скрежет жужжание, уловил запах дыма. И все.

Пояс замкнуло.

В следующее мгновение Эмблер бросился на противника и повалил его на пол. Голова коротышки глухо стукнулась о бетон. Он тихо застонал и потерял сознание. Эмблеру вспомнились слова одного из инструкторов, работавшего с ним в Отделе консульских операций: «Неудача — оборотная сторона удачи. Даже ошибка дает шанс на успех». Отыскать в этом поучении логический смысл было нелегко, но его интуитивный смысл Эмблер постиг на собственном опыте. Судя по инициалам на нагрудном значке, коротышка исполнял обязанности менеджера по материально-техническому снабжению — проще, завхоза — и контролировал приход-расход всего, что только поступало на остров. А значит, имел доступ во все подсобные помещения. Что, конечно, открывало перед ним все двери, включая те, где для пропуска требовалась биометрическая подпись. Взглянув на лежащего, Эмблер торопливо заменил значок санитара значком интенданта. Коротышка мог стать его билетом на материк.

Красно-белый знак над служебным входом в западное крыло ясно и недвусмысленно предупреждал: «Только для лиц, имеющих право доступа». Здесь не было ни замочной скважины, ни даже ридера для карточки — их заменяло кое-что пострашнее: укрепленное на стене устройство, весь интерфейс которого состоял из горизонтального стеклянного прямоугольника и кнопки. Прибор для сканирования сетчатки глаза. Сторож, которого невозможно обмануть. Конфигурация отходящих от зрительного нерва и пронизывающих сетчатку капилляров уникальна у каждого человека. В отличие от сканеров отпечатков пальцев, определяющих лишь шестьдесят индексов соответствия, сканеры сетчатки глаза работают с сотнями индексов. Вероятность ошибки в таком случае практически равна нулю.

И все же никакая технология не дает стопроцентной гарантии. Ну-ка, передай привет от лиц, имеющих право доступа, подумал Эмблер, подхватывая интенданта под мышки и подтаскивая его к сканеру. Подняв пальцами веки, он нажал локтем кнопку, и за стеклом вспыхнул красный свет. Через пару секунд внутри стальной двери заверещал моторчик, и она неспешно, с достоинством отошла в сторону. Эмблер бесцеремонно отпустил коротышку, выскользнул из здания и сбежал по бетонным ступенькам.

Он оказался у погрузочной платформы, впервые за долгое время вдыхая свежий, нефильтрованный воздух. День выдался пасмурный: холодный, с дождиком, угрюмый, но Эмблер не замечал непогоды — он выбрался из-за стен. Восхитительное, пьянящее ощущение свободы поднялось в нем, расправило крылья, но тут же осело под тяжким бременем тревоги. Избежав одной опасности, он мог столкнуться с другой, куда большей. Лорел Холланд рассказала ему об идущем по периметру участка электрифицированном ограждении. Выйти за него можно было двумя способами: либо в качестве официально эскортируемого, либо в качестве официально эскортирующего.

Остановившись в нерешительности, Эмблер тут же услышал далекий звук катера и почти сразу другой, близкий, рокот еще одного двигателя. К южной стороне здания двигался похожий на увеличенную модель гольфкара электромобиль с больничной каталкой на буксире. Очевидно, именно на нем больного предполагалось доставить к катеру.

Эмблер сделал глубокий вдох, обогнул угол клиники и, подбежав к электромобилю, постучал в окно со стороны водителя. Сидевший за рулем мужчина настороженно посмотрел на него.

Ты спокоен, ты устал. Ты на работе.

— Приказали сопровождать этого бедолагу-сердечника до медицинского центра, — небрежно, но с оттенком недовольства — мне это нравится не больше, чем тебе — бросил Эмблер, забираясь в кабину. — Везде одно и то же — раз ты новенький, то тебе и дерьмо убирать. — Он вздохнул и, как бы извиняясь, пожал плечами. Потом сложил руки на груди, прикрывая значок с фотографией лысого коротышки. — Я и в других местах работал и скажу так: здесь ничем не лучше.

— Так ты в смене Барлоу? — хмыкнул водитель.

Барлоу?

— Точно.

— Говорят, тот еще говнюк, а?

— Точно, — повторил Эмблер.

В бухточке их дожидался катер с командой из трех человек — рулевым, фельдшером и вооруженным охранником — на борту. Узнав, что у больного есть еще и сопровождающий, все трое скривили недовольную гримасу. Как это понимать? Может, им не доверяют? К тому же, добавил фельдшер, пациент все равно уже мертв, и везти его надо прямиком в морг. Впрочем, спорить никто не стал, тем более что и спорить было не с кем — Эмблер демонстрировал тупое равнодушие, водитель молча пожимал плечами, — а тянуть волынку под накрапывающим дождиком никому не хотелось. Взявшись за алюминиевые носилки и поеживаясь от ветра в легких синих штормовках, они перенесли тело в кормовую каюту, где и положили на нижнюю койку.

Сорокафутовый «Калвер ультра-джет» уступал в размере рейсовым ботам, привозившим и увозившим с острова работников, но, оснащенный двумя пятисотсильными двигателями, превосходил их в скорости. Расстояние до берегового медицинского центра он преодолевал за десять минут, что получалось намного быстрее, чем вызвать вертолет с ближайшей военно-морской или военно-воздушной базы в Лэнгли. Эмблер держался поближе к штурвалу; катер был военной модели, и ему хотелось проверить, сможет ли он в случае необходимости справиться с управлением. Рулевой включил двигатели, выпрямил нос и дал полный газ. Катер сорвался с места, и уже через несколько секунд стрелка спидометра перевалила за тридцать пять узлов.

Десять минут. Удастся ли ему продержаться в своей роли так долго? Эмблер уже позаботился о том, чтобы замазать глиной фотографию на значке. Люди чаще обращают внимание на такие вещи, как голос и манеры, чем на документы. Постояв две-три минуты у штурвала, он присоединился к сидящим на скамье фельдшеру и охраннику.

Первый — парень лет около тридцати, с раскрасневшимся лицом и курчавыми черными волосами — все еще сохранял на лице недовольное выражение, словно воспринимал присутствие сопровождающего как личное оскорбление. Некоторое время он молчал, потом, повернувшись к Эмблеру, проворчал:

— Мне насчет сопровождения никто ничего не сказал. Вы хоть понимаете, что он уже умер? — Южный акцент, раздражительность зануды, недовольного тем, что его послали забрать больного, который уже умер.

— Вот как? — Эмблер притворно зевнул. Боже, у него что, другой темы для разговора нет?

— Да, вот так. Умер. Я сам проверял. Уж теперь-то не сбежит, верно?

Эмблер вспомнил, каким тоном разговаривал с ним тот, кто носил значок до него. Воспользуйся подарком.

— Им не слова нужны, а документ. С печатью и подписями. На Пэррише таких полномочий ни у кого нет. Так что правила есть правила.

— Какая чушь.

— Хватит, Олсон, — перебил его охранник. — Оставь беднягу в покое.

Уже по одной этой реплике Эмблер понял — охранник не солидаризируется с ним, а скорее просто перечит фельдшеру. Мало того, они, похоже, еще плохо знали друг друга и чувствовали себя вместе не совсем комфортно. Возможно, имел место классический случай с неразрешенной проблемой старшинства: фельдшер явно хотел продемонстрировать свое верховенство, но оружие, что ни говори, было у охранника.

Эмблер благодарно кивнул последнему. Плотный, лет двадцати пяти — двадцати шести, с короткой стрижкой военного образца, охранник смахивал на отставного армейского рейнджера. В пользу такого предположения говорил и висевший у него на бедре пистолет «Хеклер-Кох П7» — марка, давно почитаемая рейнджерами. И хотя он был единственным на катере, у кого имелось оружие, Эмблер понимал — перед ним серьезный противник.

— Ладно, — буркнул после паузы фельдшер. Тон его, однако, вовсе не был примирительным — он как будто хотел сказать: «А тебе-то какое дело?»

Наступившее молчание позволило Эмблеру немного расслабиться.

Они отошли от острова на несколько миль, когда рулевой поправил наушники и, прислушавшись, включил громкую связь.

— Это Пэрриш-Айленд. Говорит Пять-Ноль-Пять. — Голос диспетчера звенел от волнения. — Побег заключенного. Повторяю, побег заключенного.

Эмблер напрягся. Ситуация требовала действий. Надо воспользоваться секундами неразберихи, взять инициативу на себя и отвлечь внимание.

— Что за чертовщина! — Он поднялся со скамейки.

В громкоговорителе захрипело, щелкнуло...

— Катер 12-647-М, заключенный может находиться у вас на борту. Пожалуйста, проверьте и немедленно сообщите. Остаюсь на связи.

Охранник в упор посмотрел на Эмблера. Подозрение только зародилось, и его нужно было отвести, направить в другую сторону, пока оно не оформилось окончательно.

— Вот дерьмо! Теперь вы понимаете, почему я здесь. — Пауза. — Сегодня поступил приказ принять дополнительные меры безопасности. Информация о предполагаемом побеге поступила еще утром. Проверяем весь транспорт.

— Могли бы и сказать, — угрюмо проворчал охранник.

— О таких вещах предпочитают помалкивать. Слухи не идут на пользу заведению. — Эмблер поднялся. — Надо проверить тело. — Он спустился на нижнюю палубу. Слева от входа помещался узкий шкафчик для инструментов. На полу валялись перепачканные машинным маслом тряпки. Все еще пристегнутое к носилкам застежками-липучками, на койке лежало тело, распухшее, тяжелое, с бледно-серым лицом.

Что дальше? Действовать надо быстро.

Через двадцать секунд Эмблер взбежал наверх.

— Ты! — Он ткнул указательным пальцем в фельдшера. — Ты сказал, что пациент умер. Что за чушь! Я только что потрогал его шею. И знаешь, что обнаружил? Пульс! Такой же, как у нас с тобой.

— Что вы такое несете, — презрительно скривил губы фельдшер. — Какой еще пульс? Там труп, понимаете? Мертвец.

Эмблер перевел дыхание.

— Труп? С пульсом под семьдесят? Не похоже на мертвеца.

Охранник повернул голову. Эмблер уже знал, какая мысль шевельнулась в его голове: «Этот парень, похоже, понимает, о чем говорит». Теперь у него было преимущество. Надо только не останавливаться.

— Так ты в этом замешан? — Фельдшер попытался подняться, но Эмблер пригвоздил его взглядом. — Отвечай!

— Что за бред? — На пухлых щеках фельдшера проступили красные пятна. Настороженный взгляд охранника разозлил его еще больше, но вместо того, чтобы перейти в контрнаступление против главного противника, он попытался защититься. — Беккер, не слушай его. Уж пульс-то, черт возьми, проверить я умею. Там, на носилках, покойник.

— Покажи нам, как ты это умеешь, — мрачно проговорил Эмблер и, повернувшись, начал спускаться. Употребив местоимение нам, он как бы провел разделительную линию между тем, кого обвинили, и остальными. Сейчас важно было держать всех в напряжении: сеять раздор, поддерживать огонек подозрительности и не давать им опомниться. Стоит им успокоиться, как подозрения незамедлительно падут на него, на чужака. Оглянувшись, Эмблер заметил, что охранник расстегнул кобуру и держит руку на рукоятке пистолета. Спустившись, они втроем подошли к каюте. Фельдшер распахнул дверь и застыл как вкопанный.

— Какого дьявола...

Его спутники заглянули внутрь. Носилки лежали на полу. Тело исчезло.

— Ты, кусок дерьма! — взорвался Эмблер.

— Я... я не понимаю... — растерянно пробормотал фельдшер.

— Зато мы понимаем, — ледяным голосом произнес Эмблер. Правило простое, но эффективное: чем чаще человек употребляет личное местоимение первого лица во множественном числе, тем сильнее его авторитет. Он бросил взгляд на дверцу шкафчика, надеясь, что никто не заметит, как она выгнулась под давлением двухсотпятидесятифунтового тела.

— Уж не хочешь ли сказать, что труп сам отсюда вышел? — Охранник медленно повернулся к побледневшему южанину. Пальцы его сжали рукоятку оружия.

— Может, поскользнулся и свалился за борт? — усмехнулся Эмблер. — Нырнул и не вынырнул. Или решил искупаться. (Дави, не останавливайся. Не дай им подумать, найти альтернативный вариант.) И, главное, что мы ничего не услышали. И не увидели. В таком-то тумане. До берега три мили. Не так уж много, если подумать. Типичное для трупа поведение, а?

— Это какое-то сумасшествие! — запротестовал фельдшер. — Я здесь абсолютно ни при чем! Поверьте, я совершенно ни при чем. — Слова оправдания срывались с его губ автоматически, но при том достигали нужного эффекта: никто уже не сомневался, что беглец — человек на носилках.

— Теперь понятно, почему он так возмущался, когда увидел меня. — Эмблер повернулся к охраннику. — Послушай, надо срочно связаться с Пэрриш-Айлендом. А я пока присмотрю за подозреваемым.

Охранник медлил, на лице его отражались противоречивые импульсы. Эмблер наклонился к нему и заговорил доверительным тоном.

— Знаю, ты к этому отношения не имеешь. Я так и укажу в рапорте. Тебе беспокоиться не о чем. — Смысл в данном случае крылся не словах, а в подтексте. Охраннику еще и в голову не пришло, что кто-то может подозревать его в помощи заключенному, совершившему побег из столь тщательно охраняемого учреждения, как клиника Пэрриш-Айленда. Уверяя потенциального союзника, что ему ничто не угрожает, и упоминая о «рапорте», Эмблер ненавязчиво закреплял за собой право распоряжаться, выступать от имени власти, порядка, дисциплины.

— Понял. — Охранник посмотрел в глаза Эмблеру, словно ища в них подтверждения.

— Дай мне пистолет, — продолжал, не повышая голоса, Эмблер. — Я позабочусь о нашем шутнике. И поторопись — там ждут ответа.

— Сделаю. — События развивались по совершенно невероятному сценарию, и охранник, привыкший действовать по инструкции, еще не заглушил в себе привычный голос осторожности. В последний момент, прежде чем передать человеку в серой форме заряженный пистолет, он заколебался.

Но только на мгновение.

Глава 2

Лэнгли, Вирджиния

Даже отдав службе три десятка лет, Клейтон Кастон не пропускал мимо внимания некоторые детали комплекса Центрального разведывательного управления, такие, например, как скульптуру под названием Криптос, представляющую собой S-образный перфорированный буквами медный экран, плод сотрудничества одного скульптора и некоего шифровальщика Управления. Или барельеф Аллена Даллеса на северной стене с вырезанными под ним словами: «Его памятник вокруг нас». Не все, однако, добавления более позднего времени были столь же приятны. К старому или, как его называли, «оригинальному», комплексу добавился завершенный в 1991-м новый, состоящий из нескольких шестиэтажных офисных зданий. Чтобы попасть в вестибюль нового комплекса, нужно было пройти через четвертый этаж, что само по себе нарушало естественный порядок вещей и, на его взгляд, не служило доброй рекомендацией.

Кабинет Кастона находился, само собой, в старом здании, но вовсе не в той его части, которая могла похвастать яркими, эффектными окнами. Спрятанный где-то в глубине офис, более напоминающий хозяйственное помещение для хранения копировальных аппаратов и прочей канцелярской чепухи, вообще не имел окон. Прекрасное место для того, кто не желает, чтобы его беспокоили, но, к сожалению, такое преимущество понятно не каждому. Даже ветераны Управления склонялись к тому, чтобы считать Кастона жертвой внутренней ссылки. Они смотрели на него и видели посредственность, невзрачного бюрократа лет пятидесяти с небольшим, так ничего и не достигшего приспособленца, перекладывающего с места на место бумаги и считающего дни до выхода на пенсию.

Каждый, кто увидел бы его сидящим этим утром за письменным столом, перед разложенными, словно фамильное серебро, ручками и карандашами, только укрепился бы в этом мнении. Часы показывали 8.54; до начала рабочего дня оставалось — по крайней мере так считал Кастон — шесть минут. Он достал «Файнэншл таймс» и раскрыл ее на странице с кроссвордом. Пять минут. Время еще есть. Первое по горизонтали: Неразлучный приятель фунта. Стерлинг. Первое по вертикали: То, что остается от забора, если его уменьшить. Преграда. Карандаш летал над клетками, изредка замирая не более чем на пару секунд, буквы заполняли пустые квадратики.

Закончил. Часы показывали 8.59. За дверью послышались торопливые шаги: ассистент прибыл-таки вовремя. Наверное, запыхался, пробежав по коридору. Не так давно у них состоялся разговор как раз на тему пунктуальности. Эдриан Чой открыл было рот, словно вознамерившись принести извинение, но в последнее мгновение бросил взгляд на часы и, не сказав ни слова, тихонько занял свое рабочее место. Чуть раскосые глаза еще туманила дымка дремоты, а густые черные волосы поблескивали после душа. Эдриан Чой перешагнул отметку в двадцать один год, и под нижней губой у него красовалась золотая шляпка сережки.

Ровно в 9.00 Кастон отправил «Файнэншл таймс» в мусорную корзину и открыл электронную почту. Несколько не вызвавших интереса уведомлений: новые предложения по программе «Уэллнесс», изменение в условиях страхования стоматологических услуг, интернетовский адрес консультационной службы. Сообщение из офиса отделения Внутренней налоговой службы в Сент-Луисе, начальник которой, заинтригованный запросом из ЦРУ, сообщал некоторые подробности деятельности профильных организаций, образованных в последние семь лет одной промышленной фирмой. Еще одно сообщение из небольшой компании, зарегистрированной в списке Торонтской фондовой биржи, содержало затребованные Кастоном сведения о финансовой деятельности членов совета правления. Инспектор, по-видимому, удивленный тем, что ЦРУ интересует точное время совершения каждой сделки, тем не менее дал полную и исчерпывающую информацию по каждому пункту.

Кастон понимал, что большинству его коллег такая работа представляется унылой, однообразной и смертельно скучной. Бывшие оперативники, как и те, кто еще не потерял надежды стать в ряды оных, относились к нему с мягкой снисходительностью. «Хочешь много знать — будь готов землю топтать» — таков был их девиз. Кастон, разумеется, предпочитал беречь ноги и никогда не разделял точку зрения тех, кто придерживался вышеупомянутой догмы. Нередко нужные сведения можно было найти в бумагах, причем для этого вовсе даже не требовалось вставать из-за стола.

Впрочем, лишь очень немногие из числа его коллег действительно знали, кто такой Кастон и чем он занимается. Уж не из тех ли парней, что проверяют командировочные расходы, выискивая несоответствия в отчетах и счетах? Или в его функции входит контроль над расходованием бумаги и тонер-картриджей? В общем, престижность его работы оценивалась чуть выше, чем тюремного надзирателя. Однако некоторые из знавших Кастона лучше обращались к нему с нескрываемым почтением, едва ли не граничащим с благоговением. Все они принадлежали к близкому кругу директора ЦРУ или верхушке контрразведывательного отдела. Они-то знали, как именно удалось выйти на след Олдрича Эймса в 1994-м. Знали, как едва заметное, но повторяющееся расхождение между заявленными доходами и расходами стало той ниточкой, которая привела к разоблачению Гордона Блейна и помогла распутать тугой клубок зловещих интриг. Знали они и о десятках других побед, некоторые из них могли сравниться по значимости с упомянутыми выше, но так и не стали достоянием широкой публики.

Благодаря уникальному сочетанию умений, знаний и не поддающихся определению качеств Кастон добивался успеха там, где порой терпел поражение целый отдел. Не выходя из-за стола, он пробирался по запутанным лабиринтам человеческой продажности. Как ни странно, мир эмоций, чувств, страстей не представлял для него никакого интереса; все происходящее он воспринимал с точки зрения бухгалтера, имеющего дела со столбцами цифр. Заказанный, но не использованный билет; квитанция об отправке груза по маршруту, отклоняющемуся от обозначенного в отчете; оплата звонка по неуказанному сотовому телефону — таких мелких упущений, о которых хитрец даже и не задумывается, могут быть сотни, а достаточно бывает и одного. Впрочем, те, кому скучно заниматься сопоставлениями и сравнениями — или, если уж на то пошло, проверять, действительно ли первое по горизонтали согласуется со вторым по вертикали, — никогда таких просчетов, собственных или чужих, и не заметят.

Эдриан, волосы которого уже начали подсыхать, подошел к столу шефа с пачкой меморандумов, докладных записок, директив и тому подобного бумажного хлама и принялся объяснять, что и как он рассортировал и что в итоге оставил, а что, по его мнению, следует отправить в корзину. Глядя на ассистента, Кастон отметил и татуировку на предплечье, и сережку на языке — во времена, когда он пришел в ЦРУ, ничего подобного нельзя было и представить. Что ж, времена меняются, а вместе с ними приходится меняться и Управлению.

— Не забудьте отослать для обработки ежеквартальный отчет по форме 166, — напомнил Кастон.

— Супер, — ответил Эдриан. Молодой человек часто употреблял это слово, ассоциировавшееся в сознании Кастона с серединой века, но, очевидно, получившее новую жизнь. В данном случае оно могло означать что-то вроде «Я слышал, что вы сказали, и принял к сведению». Возможно, оно означало нечто меньшее, но определенно не большее.

— Относительно утренних входящих... Что-нибудь незаурядное? Нестандартное?

— Голосовое сообщение от заместителя начальника разведки, Калеба Норриса? — В голосе Эдриана послышалась вопросительная интонация, которой современная молодежь нередко прикрывала утверждения.

— Вы меня спрашиваете?

— Извините. Нет, конечно, не спрашиваю, а сообщаю. У меня такое чувство, что оно вроде как срочное.

Кастон откинулся на спинку стула.

— Вы это чувствуете?

— Да, сэр.

Кастон посмотрел на ассистента так, как энтомолог мог бы смотреть на редкое насекомое.

— И вы... собираетесь поделиться со мной своими чувствами. Интересно. Скажите, я ваш брат, родитель, родственник? Мы с вами приятели? Или, может, я ваша супруга или подружка?

— Мне показалось...

— Нет? Просто проверяю. В таком случае — и давайте договоримся на будущее, — пожалуйста, не рассказывайте мне о том, что вы чувствуете. Мне важно только то, что вы думаете. Что знаете. Что предполагаете. А вот то неясное, неопределенное, что называется чувствами, оставьте себе. — Кастон помолчал. — Извините. Я не задел ваши чувства?

— Сэр, я...

— Не отвечайте, Эдриан. Это был риторический вопрос.

— Спасибо за науку, сэр. — Легкая улыбка скользнула по губам молодого человека, но так и не задержалась. — К сведению принял.

— Но вы говорили что-то. О нестандартных входящих сообщениях.

— Да, из офиса заместителя директора. Под желтым кодом.

— Вы здесь не первый день, Эдриан, и должны знать, что желтого кода в ЦРУ нет.

— Извините, не желтый. Канареечный.

— Который означает... что?

— Который означает... — Ассистент на секунду задумался. — Внутренний инцидент, предполагающий нарушение режима безопасности. Следовательно, к ЦРУ отношения не имеет. Проблемой должны заниматься другие правительственные агентства. Следующий пункт назначения — мусорная корзина.

Кастон коротко кивнул и принял ярко-желтый конверт. Цвет оскорблял его чувство вкуса — яркий, кричащий, как какая-нибудь тропическая птица... канарейка. Он сам сломал печать, надел очки для чтения и быстро пробежал взглядом по отчету. Под нарушением режима безопасности в данном случае подразумевался побег заключенного. Пациент № 5312, обитатель особо секретного медицинского учреждения.

Странно, подумал Кастон. Почему не указано имя пациента? Он перечитал отчет, чтобы посмотреть, где именно это случилось.

Психиатрическая клиника Пэрриш-Айленда.

Он положил отчет на стол.

Звоночек. Тревожный звоночек.

* * *

Эмблер пробился через полосу дремлющей прибрежной растительности — несколько ярдов лебеды, восковницы и еще какой-то травы с острыми, как полоски бумаги, стеблями, колючками и листьями, цепляющими и даже рвущими его промокшую одежду, — потом миновал безжизненную рощу карликовых деревьев. Поежился от порыва сырого, холодного ветра. В туфли набился песок, но Эмблер старался не обращать внимания на такие мелочи. Учитывая близость двух военных баз — военно-воздушной на севере и военно-морской на юге, — вертолеты могли появиться в любую минуту. Примерно в полумиле находится автострада № 64. Отдыхать некогда. Одинокий человек на открытой местности сразу привлекает к себе внимание.

Эмблер прибавил шагу и вскоре услышал полузабытый шум проносящихся машин. Дойдя до обочины, он отряхнул прилипшие к брюкам листья и песок, выставил руку с оттопыренным большим пальцем и изобразил улыбку. Мокрый, грязный, в странной форме... Рассчитывать оставалось только на улыбку.

Долго ждать не пришлось, и уже через минуту рядом с ним остановился грузовик с рекламой картофельных чипсов «Фрито-Лей». Водитель, курносый мужчина с бочкообразным животом, махнул рукой и открыл дверцу. Эмблер забрался в кабину.

На память пришли слова старого гимна: «Сюда нас вера привела».

Грузовик, легковушка, автобус — несколько пересадок, и вот он уже стоит на асфальте в пригороде столицы. Первым делом Эмблер поспешил избавиться от промокшей и выглядевшей неуместной формы. Зайдя в придорожный универмаг, он нашел отдел спортивной одежды, где и купил все, что надо, расплатившись кстати оказавшейся в карманах мелочью и переодевшись за кустиками самшита возле служебного входа. Времени рассматривать себя в зеркало не было, но Эмблер знал, что брюки цвета хаки, фланелевая рубашка и ветровка на «молнии» и есть то самое, во что облачаются тысячи американцев после рабочего дня в офисе.

Пятиминутное ожидание на автобусной остановке — Рип ван Винкль возвращается домой. Глядя в окно на меняющийся пейзаж, Эмблер поймал себя на том, что как-то незаметно превратился из действующего лица в зрителя. Так бывает всегда: на каком-то этапе выработанные организмом гормоны стресса расщепляются, и тогда возбуждение или страх уступают место оцепенению, ступору. Именно это и случилось сейчас с ним. Мысли разбежались. В памяти снова зазвучали голоса из недавнего прошлого; перед глазами встали лица тех, кого он видел в последние месяцы.

* * *

Последним из наблюдавших его психиатров был высокий сухощавый мужчина лет пятидесяти с небольшим, в очках с черной оправой. Волосы на висках поседели, а длинная, по-мальчишески падающая на лоб русая прядь только подчеркивала, как далек он в действительности от беззаботной юности. Впрочем, глядя на него, Эмблер видел не только это.

Он видел человека, который, защитившись аккуратно пронумерованными папками и фломастерами (шариковые ручки, так же как и карандаши, считались потенциально опасным оружием), на самом деле ненавидит и презирает свою работу и место, где работает, потому что здесь, в закрытом правительственном учреждении, на первом плане не лечение, не исцеление пациента, а секретность. Почему он оказался в клинике Пэрриш-Айленда? Каким ветром занесло его на остров? Эмблер мог только строить гипотезы, вычерчивать возможные траектории карьеры: стипендия СПОР[1], учеба в колледже и на медицинском факультете, должность психиатра в военном госпитале. Но планы-то были другие, а? Восприимчивый к сотням самых разных выражений незаслуженно обойденной осмотрительности, оскорбленной гордости, неоцененного благоразумия, Эмблер видел человека, мечтавшего о другой жизни, может быть, о той, которую показывают в старых романах и фильмах: заставленный книгами офис в районе Верхнего Манхэттена, обитая мягкой кожей кушетка, уютное кресло, трубка, достойная клиентура — писатели, артисты, музыканты, — интересные случаи. И вместо всего этого — однообразная поденщина, ненавистная клиника, безымянные пациенты и сотрудники, которым нельзя доверять. Разочарованный в работе, он наверняка искал чего-то еще, что раскрасило бы унылое существование, вдохнуло свежую жизнь, помогло чувствовать себя особенным, не таким, как все, личностью, а не винтиком бездушной правительственной машины. Может быть, он путешествует по свету, проводя отпуск в экзотических экотурах по пустыням и дождевым лесам. Может быть, у него есть чудесный винный погребок. Может быть, он страстный баскетбольный болельщик или поклонник гольфа. Так или иначе, у него должно быть что-то. Когда душа выгорает, всегда остается что-то. Эмблер допускал, что может ошибаться в деталях, но не сомневался в верности базовой структуры чувства. Он знал людей.

Он видел их.

Психиатр невзлюбил его с первого взгляда, как будто на подсознательном уровне ощутил нечто тревожное или даже враждебное. Опыт должен был позволить ему понять и постичь пациента, вместе с чем приходило обычно чувство превосходства: превосходства учителя над учеником, врача над больным. Но в случае с Эмблером никакого преимущества психиатр не чувствовал.

— Позвольте напомнить, что цель этих сеансов исключительно оценочная. Моя работа заключается в том, чтобы наблюдать за процессом, отслеживать возможные проявления побочных эффектов принимаемых вами медикаментов. Так что давайте начнем с этого. Вы заметили что-то новое в своем состоянии?

— Мне было бы легче говорить о побочных эффектах, — медленно произнес Эмблер, — если бы я знал, в чем должен состоять главный эффект.

— Назначение принимаемых вами лекарств заключается в том, чтобы контролировать ваши психиатрические симптомы. Параноидное мышление, диссоциативное расстройство, эгодистонические синдромы...

— Слова... Ничего не значащие слова... Бессмысленные звуки.

Психиатр отпечатал что-то на ноутбуке. Бледно-серые глаза его за стеклами очков оставались холодными.

— Вашей проблемой диссоциативного расстройства личности занимались несколько групп специалистов. Мы изучали вот это. — Доктор нажал кнопку на приборе дистанционного управления, и из скрытых динамиков зазвучал записанный на аудиопленку голос. Голос принадлежал Эмблеру, в этом не было никаких сомнений. И что же он говорил? «Я знаю, за этим стоите вы. Вы все. Они все. След человеческого змея на всем». Голос звенел от напряжения. «Трехсторонняя комиссия... Опус Деи... Рокфеллеры...»

Так мог бы говорить какой-нибудь помешанный на теории заговора. Слушать собственный голос, записанный на одном из предыдущих сеансов, было невыносимо, почти физически больно.

— Остановите, — негромко попросил он, не имея возможности перекрыть фонтан эмоций. — Пожалуйста, остановите.

Психиатр нажал на кнопку.

— Вы все еще верите в эти... теории?

— Это параноидные фантазии, — с трудом, но достаточно отчетливо проговорил Эмблер. — Ответ на ваш вопрос — нет. Я просто... ничего не помню. Не помню, когда говорил такое. Это не я. То есть это не тот, кто я есть.

— Тогда вы кто-то другой. Вас двое. Или даже больше?

Эмблер беспомощно пожал плечами.

— В детстве я хотел стать пожарным. Сейчас я уже не хочу им становиться. Тот мальчик не есть я сегодняшний.

— Во время прошлого сеанса вы сказали, что в детстве хотели стать бейсболистом. Или я говорил с кем-то другим? — Психиатр снял очки. — Я задаю вопрос, который вам следует задать себе самому: кто вы?

— Проблема этого вопроса, — после долгой паузы сказал Эмблер, — в том, что вы считаете его многовариантным и хотите, чтобы я выбрал ответ из предлагаемого списка вариантов.

— Полагаете, проблема в этом? — Психиатр оторвался от экрана ноутбука, посмотрел на пациента и покачал головой. — Я бы сказал, проблема в другом: вы рассматриваете более одного варианта.

Он едва не проехал свою остановку, Кливленд-Парк, но все же успел выйти вовремя. Надел бейсболку и оглянулся — сначала отслеживая любые отступления от нормальности, а уже затем воспринимая саму нормальность.

Вернулся.

Хотелось прыгать и махать руками. Хотелось отыскать тех, кто лишил его свободы, и воздать по справедливости. Расплатиться за все. Думали, я никогда уже не выйду? Думали, я останусь там навсегда?

Жаль только, погода для такого знаменательного события выдалась не самая подходящая. По серому небу ползли угрюмые тучи, моросил противный мелкий дождь, и тротуар был черный и скользкий. Обычный день. Обычное место. Все, как всегда, ничего особенного, но после затянувшегося периода изоляции Эмблера ошеломила казавшаяся безумной суета.

Он прошел мимо бетонных столбов уличных фонарей, опоясанных металлическими лентами, которыми крепились фотокопии афиш и постеров. Поэтические чтения в кафе. Концерты еще недавно выступавших в подвалах и гаражах рок-групп. Новый вегетарианский ресторан. Комеди-клаб под несчастливым названием «Майлс оф смайлс». Шумное, нестройное, громкоголосое, требующее к себе внимания человечество выплеснуло свою творческую энергию на промокшие листки бумаги. Вот она, жизнь снаружи. Нет, поправил он себя, просто жизнь.

Эмблер оглянулся. Улица выглядела как обычно. Так, как и должна выглядеть улица в непогожий день. Опасность была, да. Но если ему удастся добраться до своей квартиры... Сейчас самое важное — возвратиться в привычное окружение, занять прежнее место в обыденной жизни, восстановить свое существование.

Посмеют ли они прийти за ним сюда? Сюда, в то едва ли не единственное место на земле, где люди действительно по-настоящему знали его. Несомненно, самое безопасное из всех. Но даже если они явятся, ему нечего бояться. Скорее наоборот, он даже жаждал такой встречи. Жаждал открытого столкновения, конфронтации. Нет, он не боялся тех, кто упрятал его в клинику — пусть теперь боятся они. Какие-то мерзавцы злоупотребили системой, попытавшись похоронить его заживо, спрятать среди заблудших душ, шпионов, загнанных депрессией в апатию или в безумие манией. Теперь, когда он выбрался на свободу, его врагам не оставалось ничего, как только удариться в бега или приготовиться к обороне. Они просто не могли бросить ему открытый вызов, напасть на него там, где любое столкновение неминуемо привлекло бы внимание местной полиции. Чем больше людей увидят, узнают, вспомнят его, тем больше опасность для врагов.

На углу Коннектикут-авеню и Ордуэй-стрит стоял газетный киоск, мимо которого Эмблер проходил каждое утро, когда был в городе. За прилавком стоял седой щербатый мужчина в красной вязаной шапочке.

— Регги, — окликнул его Эмблер. — Привет, старина. Как дела? Не запарился на работе?

— Привет, — равнодушно отозвался киоскер, не признавая в нем знакомого.

Эмблер подошел ближе.

— Давненько не виделись, а?

Регги взглянул на него, но в глазах его не блеснуло и искры узнавания.

На прилавке лежали утренние газеты. Взгляд остановился на стопке «Вашингтон пост». Эмблер увидел дату и почувствовал, как сжалось сердце. Третья неделя января — неудивительно, что так холодно.

Эмблер моргнул. Почти два года. Они отняли у него почти года. Два года забвения, отчаяния, потери самого себя.

Но сейчас не время для сожалений по поводу утраченного.

— Перестань, Регги! Неужели не узнаешь?

Сморщенная, только что выражавшая растерянность физиономия киоскера напряглась, глаза сузились.

— Проходи, брат. У меня ничего для тебя нет. Ни мелочи, ни бесплатного кофе.

— Хватит, Регги! Ты же меня знаешь.

— Уходи, приятель. Мне не нужны неприятности.

Не говоря ни слова, Эмблер повернулся и зашагал дальше по тротуару к большому многоквартирному дому в неоготическом стиле, в котором жил последние десять лет. Построенное в двадцатые годы минувшего столетия, из красного кирпича и украшенное светло-серыми колоннами и бетонными пилястрами, оно стояло чуть в глубине улицы. Жалюзи в окнах напоминали полуопущенные веки.

Баскертон-Тауэрс. Что-то вроде дома для человека, у которого никогда не было настоящего жилья. Человек, посвятивший себя карьере оперативника высшего уровня доступа, обречен жить под чужими именами. В Отделе консульских операций нет подразделения более секретного, чем ППС, Подразделение политической стабилизации, и члены его знают друг друга только по кодовым именам. Жизнь агента не располагает к тесным социальным узам: работа отнимает практически все время, связь, находясь за границей, поддерживать трудно, а то и просто невозможно, и никто не может сказать, закончится ли неделя выходными или очередной командировкой. Были у Эмблера настоящие друзья? Наверное, нет. А потому случайные, уличные знакомства, заведенные в те редкие периоды, когда он жил здесь, приобретали особое значение. Да и квартира в Баскертон-Тауэрс, как ни мало времени Эмблер проводил в ней, ассоциировалась с обычным человеческим существованием, с той нормальностью, к которой ему хотелось вернуться. Не святая святых, не «мой дом — моя крепость», не домик у озера, но все же доказательство его реальности, подлинности, аутентичности. Место, где можно бросить якорь.

К дому, почти к самому вестибюлю, вела подъездная дорожка. Оглядевшись по сторонам и не заметив никого, кто проявлял бы к нему повышенный интерес, Эмблер подошел к двери. Должен же кто-то узнать его — портье, менеджер, управляющий — и позволить подняться к себе.

Он посмотрел на табличку у входа — черные пластмассовые буквы на белом фоне, список жильцов в алфавитном порядке.

Странно, но никакого Эмблера в списке не значилось. Сразу после Элстона шел Энуэйр.

Неужели его квартиру уже сдали другому? Неприятность, конечно, но, пожалуй, не сюрприз.

— Я могу вам чем-то помочь, сэр? — Из теплого вестибюля появился один из швейцаров.

Грэг Денович. На решительно выдвинутом подбородке, как обычно, лежала тень не поддающейся бритве щетины.

— Грэг, — обрадовался Эмблер. Денович приехал в Америку из бывшей Югославии, и Грэг было, наверное, сокращением от Грегора. — Давно не виделись, верно?

Любопытное повторение ситуации с Регги — на лице швейцара появилось то выражение смущения и легкой растерянности, которое бывает у человека, когда к нему вот так, запросто и по-приятельски, обращается совершенный незнакомец.

Эмблер стянул с головы бейсболку и улыбнулся.

— Не спеши, Грэг. Присмотрись получше. Квартира ЗС, вспомнил?

— Я вас знаю? — спросил после паузы Денович, облекая в вежливую вопросительную форму утверждение. Отрицательное утверждение.

— Похоже, что нет, — тихо ответил Эмблер. И уже в следующий момент досада и недоумение сменились паникой.

За спиной у него заскрипели шины резко затормозившего на мокром асфальте автомобиля. Эмблер повернулся и увидел остановившуюся на противоположной стороне улицы машину. Дверцы открылись и захлопнулись. Из машины вышли трое мужчин в форме охранников. Один из них держал в руках карабин, двое других на ходу вытаскивали пистолеты. И все трое спешили к Баскертон-Тауэрс.

Фургон. Эмблер сразу все понял. Группа из так называемой «службы доставки», к услугам которой прибегали самые разные правительственные ведомства для выполнения щекотливых операций внутри страны. Когда речь шла о задержании агента-предателя или действующего на территории США иностранного оперативника, арест поручали произвести «службе доставки». Главным условием было то, что официальная система правосудия оставалась при этом в стороне. В этот холодный, промозглый январский день «посылкой», за которой примчались трое парней, был он, Харрисон Эмблер. Никто и не собирался вызывать местную полицию, никто не собирался ничего объяснять, никакой открытой конфронтации не планировалось — изъятие «объекта» должно было пройти быстро и незаметно.

Только теперь Эмблер понял, что совершил непростительную ошибку, когда явился сюда. Он позволил себе выдать желаемое за действительное. Больше таких просчетов быть не должно.

Думай.

А еще лучше — прочувствуй ситуацию.

Эмблер отдал оперативной работе два десятка лет и знал множество способов скрыться от преследователей. Однако при выборе средства в каждой конкретной ситуации он никогда не пользовался теми приемами, которые порой навязывают начинающим: «деревом альтернатив», логической решеткой и другими. Эмблер предпочитал не столько просчитывать ситуацию, сколько прочувствовать ее. Без импровизации агент неизбежно попадает в колею рутины, и тогда каждый его шаг становится для противника легко предсказуемым.

Он пробежал взглядом Коннектикут-авеню. Пути отхода были стандартно заблокированы с трех сторон: две группы перекрывали улицу справа и слева и одна заняла позицию перед Баскертон-Тауэрс еще до прибытия фургона. С двух сторон к зданию уже шли вооруженные люди в форме и в штатском. И что теперь? Можно попытаться прорваться в дом и найти запасной выход. Но такой шаг логичен, то есть предсказуем, а значит, необходимые меры уже приняты. Можно смешаться с толпой пешеходов и попробовать уйти в дальний конец улицы в расчете на неповоротливость агентов. Но и в этом случае шансы на успех слишком малы.

Хватит думать, приказал себе Эмблер. Единственный выход вырваться из ловушки — перехитрить противника.

Он внимательно посмотрел на шедшего впереди мужчину с карабином, лицо которого едва проступало из-за пелены дождя. И решение пришло: из всех возможных вариантов нужно выбрать самый опасный.

Эмблер сорвался с места и побежал к нему, к человеку с карабином.

— Почему так долго? Пошевеливайтесь, черт бы вас побрал! Он уже уходит! — Эмблер повернулся и ткнул пальцем в сторону вестибюля Баскертон-Тауэрс.

— Мы и так спешили, — огрызнулся мужчина с карабином. Двое других, как успел заметить Эмблер, были вооружены двенадцатизарядными пистолетами сорок пятого калибра. Не слишком ли, чтобы поймать одного беглеца? Впрочем, они ведь могли иметь и другой приказ. Не взять живым, а уничтожить.

Сутулясь и устало волоча ноги, Эмблер перешел через улицу к стоящему у тротуара фургону. В его распоряжении несколько секунд, пока вошедшие в вестибюль агенты не поймут, что их одурачили.

Он подошел к машине и помахал раскрытым бумажником, который принадлежал коротышке с Пэрриш-Айленда, словно демонстрируя удостоверение. Водитель вряд ли мог что-то рассмотреть, и успех в этом случае зависел от того, насколько убедительным получится жест. Стекло опустилось, и Эмблер увидел того, кто сидел за рулем: жесткий, настороженный взгляд, короткая мускулистая шея тяжелоатлета.

— Вы получили новые инструкции? — начальственным тоном спросил Эмблер и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Живым не брать. И почему так долго? Успели бы на минуту раньше, и все бы уже закончилось.

Секунду или две водитель молчал, потом глаза его сузились.

— Что вы мне показали? Я не рассмотрел. И вас не знаю.

В следующее мгновение Эмблер почувствовал, что его запястье словно попало в тиски.

— Я сказал, что не рассмотрел твое удостоверение, — злобно прохрипел водитель. — Покажи-ка мне его еще раз.

Эмблер сунул руку под куртку, где лежал отобранный у охранника на лодке пистолет, но верзила за рулем отличался не только силой и молниеносной реакцией, но и был отменно подготовлен. Не разжимая пальцы, он ударил по «П7» тыльной стороной кисти, и оружие полетело на землю. В ответ Эмблер вывернул запястье, рванул руку к себе и, используя предплечье в качестве рычага, нажал сверху.

Водитель вскрикнул от боли, однако хватку не ослабил. Эмблер заметил, что его правая рука исчезла под приборной панелью, где, очевидно, лежало какое-то оружие.

На мгновение он расслабился и, позволив наполовину втянуть себя в кабину, свободной левой рукой нанес точно рассчитанный, короткий удар в горло.

Человек за рулем отпустил его и подался вперед, вцепившись обеими руками в воротник. Глаза полезли из орбит, изо рта вырвался хрип — поврежденный хрящ не давал дышать. Эмблер распахнул дверцу и стащил верзилу с сиденья. Тот сделал несколько неуверенных шагов в сторону от фургона и свалился на землю.

Запрыгнув в кабину, Эмблер повернул ключ и тут же выжал газ. Отъезжая, он слышал крики агентов второй группы. Стрелять они, однако, не стали.

Кому сейчас не позавидуешь, подумал Эмблер, так это старшему группы: бедняге придется не только объяснить, как «объект» улизнул из-под носа, но еще и воспользовался для этого машиной группы. При всем том собственные действия Эмблера вовсе не строились на расчете или предвидении. Анализируя их сейчас, он понял, что все решило выражение лица агента с карабином — настороженное, напряженное и... нерешительное. Охотник еще не был уверен, что обнаружил дичь. Группу отправили на задание так быстро, что даже не успели снабдить фотографией. Предполагалось, вероятно, что Эмблер поступит как типичный беглец: побежит и обнаружит себя сам. Он же вместо того, чтобы драпать подобно зайцу, присоединился к гончим и тем спутал преследователям все карты.

Как ни хорош был фургон, Эмблер понимал, что через несколько минут автомобиль станет маяком, притягивающим к себе его врагов. Промчавшись несколько миль по Коннектикут-авеню, он свернул в переулок, где и оставил машину с работающим двигателем и ключом в замке. Если повезет, если приманка сработает, то ее кто-нибудь угонит.

Самыми безопасными для Эмблера были наиболее многолюдные места, такие, где жилые кварталы соседствуют с деловыми и торговыми, где есть посольства и художественные музеи, церкви, магазины и жилые дома. Где сильное пешеходное движение. Что-то вроде Дюпон-серкл. Расположенный на пересечении трех главных улиц города, этот район столицы всегда отличался повышенной человеческой активностью. Эмблер сел в такси, доехал до перекрестка Нью-Гэмпшир-авеню и Двадцатой улицы, вышел и быстро затерялся в заполнившей тротуары толпе. Он уже знал, куда направляется, но не спешил, стараясь не выделяться на общем фоне беззаботности.

Растворившись в гуще пешеходов, Эмблер не забывал об опасности. Взгляд его скользил по окружающим, выискивая малейшие, не заметные для других признаки слежки. В какой-то момент к нему вернулось прежнее чувство, всегда особенно обострявшееся в состоянии повышенной тревоги: стоило остановить взгляд на прохожем, как перед ним будто открывалась страница чужого дневника.

Женщина лет шестидесяти с выкрашенными в персиковый цвет волосами, в темно-синей гофрированной юбке, выглядывающей из-под распахнутого клетчатого пальто; в ушах большие золотые сережки; помеченная возрастом рука крепко сжимает пластиковый пакет. Прежде чем выйти из дому, она пару часов провела у зеркала. Каждый такой выход для нее событие. Каждый такой выход — поход по магазинам. На лице — недовольная гримаска одиночества; капли на щеках в равной степени могут быть и следами дождя, и слезами. Детей у нее нет, и это, возможно, одна из причин печали и сожаления о впустую растраченной жизни. Когда-то у нее был муж, и с ним она связывала надежды на счастье и благополучие, но потом — лет десять или даже больше назад — он устал от нее и нашел кого-то помоложе и посвежее, кого-то, на кого возложил свои собственные надежды на счастье и благополучие. И ей осталось только ходить по магазинам, не позволяя себе ничего лишнего, приглашать знакомых на чай и играть в бридж, хотя и не так часто, как хотелось бы. Эмблер чувствовал ее разочарование в людях. Возможно, подсознательно она догадывалась, что их отпугивает ее печаль, ее неудовлетворенность; для нее они слишком заняты собственными делами, одиночество усугубляет печаль, и ее общество становится все менее приятным для них. Вот почему она ходит по магазинам, одеваясь не по годам, откликаясь на объявления о «скидках» и «распродажах».

Соответствовала ли нарисованная им картина действительности? Неважно. Эмблер знал, что может ошибаться в деталях, но не в сути.

На глаза Эмблеру попался сутулый чернокожий парень в едва держащихся на бедрах джинсах и натянутой поверх банданы кепочке с козырьком; в левом ухе бриллиантовая сережка, под нижней губой узкая бородка. От парня несло одеколоном «Арамис». Взгляд его остановился на другом молодце — прилепившемся к стене магазина кичливом атлете с рельефными бедрами и длинными светлыми волосами, — задержался с очевидным интересом и неохотно ушел в сторону. Полногрудая девушка на высоких тонких каблучках, с кожей цвета какао и слегка вывернутыми, полными и блестящими губками — наверное, ей стоило немалых трудов выпрямить вьющиеся от природы волосы, — едва поспевала за чернокожим молодым человеком, которого — вероятно, с его молчаливого согласия — считала своим бойфрендом. Рано или поздно она задастся вопросом, почему ее парень, такой самодовольный, дерзкий и петушистый на улице, робеет и смущается, когда они остаются наедине. Почему их свидания заканчиваются так рано, и куда он уходит потом? Но вопросы, Эмблер это видел, появятся позже, а пока ей и в голову не приходило, что по-настоящему самим собой он может быть только с себе подобными.

Интернет-кафе осталось на прежнем месте, там, куда Эмблер и шел, на углу Семнадцатой и Черч, в трех кварталах от Дюпон-серкл. Он выбрал удобное место у окна, из которого открывался хороший вид на прилегающую улицу — больше им не удастся застать его врасплох, — сел за компьютер и отыскал «Уочлист», базу данных министерства юстиции, которой пользовались многочисленные федеральные правоохранительные ведомства. Скоро выяснилось, что сохранившиеся в памяти пароли все еще действовали. Он ввел в поисковую систему свое полное имя, Харрисон Эмблер, и откинулся на спинку стула. Ждать пришлось недолго — через несколько секунд на дисплее появилась надпись:

Поиск завершен. Искомый элемент не обнаружен.

Странно. Любой федеральный служащий, даже тот, кто уже не значится в платежных ведомостях, должен оставить в системе след. Разумеется, в такой базе данных отсутствовали какие-либо сведения о сотрудниках Отдела консульских операций, как, впрочем, и о самом отделе, и официально Эмблер числился штатным работником Госдепартамента, что вовсе не было секретом.

Пожав плечами, он перешел на сайт Государственного департамента и, преодолев слабенькую защиту, добрался до базы данных сотрудников. Здесь никаких проблем возникнуть было не должно. На протяжении многих лет Хэл Эмблер терпеливо объяснял — когда его об этом спрашивали, — что является служащим Госдепа и работает в Бюро по вопросам образования и культуры. При необходимости он мог долго и скучно рассказывать о «культурной дипломатии», «сближении через образование» и многом другом, повергая самых любопытных в состояние, близкое к летаргическому.

Иногда Эмблер пытался представить, какой была бы реакция собеседника или собеседницы, если бы на какой-нибудь дружеской вечеринке или полуофициальном приеме он дал на такой вопрос откровенный ответ. Чем я занимаюсь? Работаю в одном сверхсекретном подразделении одной секретной службы под названием Отдел консульских операций. Не слышали? Программа высшей степени допуска. В правительстве о нас знают человек двадцать пять, не больше. Подразделение политической стабилизации. Что мы делаем? Ну, в общем-то, дел хватает. Чаще всего занимаемся тем, что кого-нибудь убиваем. Кого-нибудь, кто, как считается, хуже тех, кого мы от них спасаем. Разумеется, наверняка никогда ничего не знаешь, так что случаются и ошибки. Могу я предложить вам бокал вина?

Он снова ввел свое имя в строчку «искать» и щелкнул клавишей. Еще несколько секунд томительного ожидания.

Поиск завершен. Служащий Харрисон Эмблер не найден. Пожалуйста, проверьте правильность написания и повторите попытку.

Он посмотрел в окно — ничего подозрительного. Тем не менее из пор уже сочился холодный пот.

Что еще?

Он проверил службу государственного пенсионного обеспечения.

Харрисон Эмблер не найден.

Чушь! Такого не могло быть! Он методично продолжил поиски, перебирая одну за другой базы данных, где хранилось его имя, но каждый раз получал один и тот же сводящий с ума ответ, представленный в разных вариациях, но всегда отрицательный.

Харрисон Эмблер не найден.

Совпадений не обнаружено. Совпадений не обнаружено.

Не упоминается.

Сведений нет.

За полчаса Эмблер вскрыл девятнадцать федеральных и местных баз данных. Ничего. Можно было подумать, что Харрисон Эмблер никогда и не существовал.

Безумие!

К нему вдруг вернулись, зазвучав в голове тревожными гудками далекой сирены, голоса психиатров клиники Пэрриш-Айленда, выносивших свой невероятный, дикий диагноз. Чушь, конечно, абсолютная чушь. Иначе не могло и быть. Он прекрасно знал, как его зовут и кто он такой. Он прекрасно все помнил, вплоть до помещения в клинику. Помнил мельчайшие детали; живо, ясно, без провалов и темных мест помнил всю свою прежнюю жизнь. Жизнь, что и говорить, не совсем обычную, отданную служению не совсем обычной профессии, но никакой другой у него не было. Просто где-то возникла путаница, где-то не так переплелись провода, где-то произошла досадная техническая ошибка — не иначе.

Пальцы пробежали по клавишам, набирая очередную последовательность знаков, но и эта попытка, как все предыдущие, привела его в тупик. И тогда Эмблер спросил себя, а не стала ли уверенность роскошью. Роскошью, которую он не мог себе позволить.

В неспешно текущем за окном потоке машин появился вдруг явно спешащий белый фургон. За ним другой. Третий резко остановился прямо напротив кафе.

Быстро же они его нашли! Но как? Если салон зарегистрировал сетевой адрес своей частной сети, а на базе данных Госдепартамента был установлен цифровой триггер, то его запрос активировал контрзапрос, и они мгновенно получили физический адрес.

Эмблер вскочил, пробился к двери с табличкой «Только для персонала», толкнул ее и побежал по лестнице — если повезет, он выберется на крышу, потом перепрыгнет на соседнюю... Но надо пошевеливаться, пока охотники не развернулись и не перекрыли все пути отхода.

Он бежал, хватая воздух открытым ртом, а в голове уже билась новая, только что оформившаяся мысль.

Если Хэла Эмблера не существует, то за кем же они гоняются?

Глава 3

Он всегда был его убежищем, этот простой деревянный домик, а потому, не претендуя на большее, мало чем отличался от окружавшей первозданной природы. Балочные перекрытия потолка и пола, карнизы, крыша, даже камин с обмазанной глиной трубой — все было сделано его собственными руками. На строительство ушло не так уж много времени: один месяц, один теплый, отмеченный небывалым нашествием мошкары июнь. Эмблер не пользовался почти никакими инструментами, кроме бензопилы да топора. Дом предназначался для одного человека, и он всегда приезжал туда только один. Никто из знакомых не знал о существовании этого лесного жилища. В нарушение инструкций Эмблер не только не сообщил начальству о приобретении земельного участка у озера, но и купил его через одну оффшорную посредническую фирму. Дом был его и только его. Иногда, прилетая в международный аэропорт Даллеса и будучи не в силах смотреть на опостылевший мир, он садился в машину и ехал прямиком туда, в лесную глушь, покрывая расстояние в сто восемьдесят миль за три часа. Добравшись до места, он спускал на воду лодку, выгребал на середину озера, в котором водились черные окуни, и забрасывал удочку, стараясь поскорее забыть те лабиринты обмана и хитрости, в которые уводила его им же самим выбранная профессия.

Озеро Эсуэлл вряд ли удостоилось голубого пятна на какой-либо карте, но именно этот затерянный в лесах у подножия гор уголок мира наполнял сердце Эмблера покоем, восторгом и радостью. Когда-то здесь обрабатывали землю, но потом участок забросили, позволили зарасти кустарником и деревьями, и теперь поляну окружали ивы, березы и орешник. Весной все оживало, зеленело, земля покрывалась травой, в траве краснели ягоды. Сейчас, в январе, деревья стояли голые, безлистные и унылые, но во всем сохранялась некая мрачная элегантность: элегантность потенциала. Как и Эмблер, природа нуждалась в сезоне восстановления.

Долгие часы напряжения вымотали его так, что сил уже не оставалось. Город Эмблер покинул в старом голубом мини-вэне, который угнал прямо с улицы в нескольких кварталах от интернет-кафе. Неуклюжий «Додж-Рэм» привлек его внимание только тем, что хозяин оставил своего четырехколесного друга практически без присмотра, понадеявшись на простенькую охранную систему. Мини-вэн Эмблер сменил на двенадцатилетнюю «Хонду», уведенную с круглосуточной стоянки возле железнодорожного вокзала Трентон. Ничем не примечательная модель успешно справилась со своей задачей, оправдав возлагавшиеся на нее надежды.

Выехав из города на автостраду № 31, Эмблер попытался привести в порядок разбегающиеся мысли. Кто стоит за всем тем, что случилось с ним? Вопрос был не нов, он мучил его все месяцы заключения. Против него мобилизованы ресурсы секретных служб. И это означает... что? Что его оклеветали, подставили. Что кто-то убедил высшее начальство в его безумии, в том, что он опасен. Или кто-то — может быть, некая группа, — имеющий выход на самый верх, постарался сделать так, чтобы Эмблер исчез. Кто-то, рассматривающий его в качестве серьезной угрозы, но почему-то не считающий нужным убивать. Разболелась голова, в висках стучало, за глазными яблоками ядовитым цветком раскрывалась боль. Помочь могли бы коллеги по Подразделению политической стабилизации, но где их искать? Эти люди не приходили на работу к девяти, не сидели за столом в офисе, а постоянно перемещались, как фигуры на шахматной доске. К тому же его исключили из всех электронных форумов. Харрисон Эмблер не найден — нелепость, безумие, но и в безумии, как известно, есть свой порядок. Он чувствовал это, ощущал опасность так же, как пульсирующую боль, из-за которой каждое мысленное напряжение превращалось в предсмертную агонию. Они попытались спрятать его. Похоронить заживо. Они! Идиотское слово, пустое местоимение, скрывающее за собой все и не значащее ничего.

Чтобы выжить, нужно было знать больше, но чтобы знать больше, нужно было выжить. Местечко Баррингтон-Фоллз, округ Хантердон, штат Нью-Джерси, расположено в стороне от автострады № 31. Проверяя, нет ли «хвоста», Эмблер дважды сворачивал с нее на безымянные проселки, но ничего подозрительного не обнаружил. Увидев дорожный знак с надписью «Баррингтон-Фоллз», он посмотрел на часы — 15.30. Утром — в закрытой психиатрической клинике на острове, в половине четвертого — почти дома. Неплохо.

В четверти мили от нужного поворота Эмблер съехал с дороги и укрыл «Хонду» в кедровой рощице. От холода спасала украденная по пути коричневая шерстяная куртка. Шагая по устилающему землю ковру из осыпавшейся пружинящей хвои и прелых листьев, он чувствовал, как уходят напряжение и усталость. До озера оставалось уже немного, и Эмблер вдруг обнаружил, что узнает едва ли не каждое дерево. Он слышал, как бьет крыльями сова на огромном лысом кипарисе, красноватый, морщинистый и заскорузлый ствол которого, потеряв по какой-то причине кору, стал похож на шею зажившейся на свете старухи. Он даже рассмотрел трубу над хижиной старика Макгрудера, приютившейся в опасной близости от воды на другом берегу. Казалось, следующая буря непременно снесет его прямо в озеро.

Миновав густую хвойную рощу, Эмблер вышел к той самой волшебной поляне, где семь лет назад решил построить дом. Заслоненная с трех сторон величественными старыми деревьями, она не только обеспечивала уединение, но и дышала покоем и безмятежностью: летом озеро казалось гигантским сапфиром в зеленой оправе.

Вернулся. Наконец-то. Эмблер глубоко, прочищая легкие, вдохнул, раздвинул ветви двух елей, сделал два шага вперед и... оказался на уютной, совершенно пустой поляне, где должен был стоять его домик. Должен был. Но не стоял.

Голова закружилась, к горлу подступила тошнота — накатила волна дезориентации, по земле как будто прошла дрожь. Невероятно. Дома не было. Не было даже никаких признаков того, что здесь когда-то вообще стоял какой-то дом. Растительность выглядела нетронутой. Он прекрасно все помнил, но видел перед собой только клочья мха, жмущиеся к земле кустики можжевельника и низенький, обглоданный оленями тис, простоявший здесь, судя по виду, лет двадцать или тридцать. Эмблер медленно обошел поляну по периметру, отыскивая глазами следы человеческого обитания. Ничего. Девственный участок, пребывающий в таком же состоянии, как и в тот день, когда стал его собственностью. Не в силах больше противостоять давящей силе непонимания, он опустился на холодный, сырой мох. Вдруг стало страшно. Вертящийся в голове вопрос требовал четкой формулировки: может ли он доверять собственным воспоминаниям? Воспоминаниям последних семи лет? Можно ли полагаться на память? Или все происходящее с ним сейчас — всего лишь иллюзия, и он, очнувшись, обнаружит себя в белой, запертой снаружи палате № 4В?

Кто-то когда-то говорил Эмблеру, что человек во сне не чувствует запаха. Если так, то он не спал. Он ощущал запахи: озерной воды, прелых листьев, взрыхленной червями земли, смолистых шишек. Нет, он не спал.

Эмблер поднялся. Ярость и отчаяние, смешавшись в комок, вырвались из горла низким протяжным ревом. Он вернулся домой, в свое убежище, святая святых и... не нашел ничего. Пленник тешит себя надеждой на побег; жертва пыток — он испытал это на себе — рассчитывает на передышку. Но на что надеяться, на что рассчитывать тому, кто утратил святыню, приют души?

Все было знакомым и все было незнакомым. Вот что сводило с ума. Он прошелся по поляне взад-вперед, вслушиваясь в щебетанье и посвист оставшихся на зиму птиц, и вдруг услышал слабый, более резкий и не похожий на птичий свист и одновременно ощутил удар и почувствовал боль под шеей.

Время замедлило ход. Эмблер поднял руку, нащупал торчащий из тела предмет и выдернул его. Это был длинный, похожий на шариковую ручку дротик. Дротик, ударившийся в верхнюю часть грудины, в дюйме от горла, и застрявший там. Дротик, воткнувшийся в него, как нож в дерево.

Эмблер вспомнил: эта часть кости имеет свое название — рукоятка грудины. В руководстве по рукопашному бою говорилось, что она выполняет защитную функцию. Это означало, что ему очень повезло. Он нырнул в заросли тсуги и, почувствовав себя в относительной безопасности, уже внимательнее рассмотрел стрелу.

Она оказалась не просто дротиком, а дротиком-шприцем с зазубринами на острие и состояла из двух частей, стальной и пластмассовой. Маленькие черные буквы на шприце определяли его содержимое как карфентанил, синтетический опиоид, в десять тысяч раз более мощный, чем морфин. Для полного обездвиживания шеститонного слона хватило бы всего лишь десяти миллиграммов; эффективная человеческая доза измерялась микрограммами. Кость грудины так близко подходит к коже, что зазубринам просто не за что было зацепиться. Но что случилось с содержимым шприца? В нем не осталось ни капли, но когда карфентанил вылился, до того, как он выдернул дротик, или после? Эмблер ощупал место ранения. В месте удара остался болезненный след. Пока он чувствовал себя в порядке. Сколько эта штука была в нем? Определенно, не более двух-трех секунд. Но ведь достаточно одной капли, чтобы... И, конечно, оружие такого класса рассчитывалось на молниеносное срабатывание.

Тогда почему он еще не потерял сознание? Возможно, ответ придет сам собой и уже в самое ближайшее время. Эмблер поймал себя на том, что мысли как будто расходятся, внимание рассеивается, голова словно наполняется наркотическим туманом. Ощущение было знакомо — скорее всего, его травили чем-то похожим в клинике Пэрриш-Айленда. И не один раз. Не исключено, что организм даже успел привыкнуть к наркотику, и порог восприимчивости повысился.

Сыграл роль и еще один защитный фактор. Полый наконечник, воткнувшись в кость, заблокировал путь жидкости, не позволив ей свободно проникнуть в кровь. И, конечно, полную дозу при заправке шприца рассчитали так, чтобы она не оказалась смертельной; в противном случае проблему решили бы без хлопот, с помощью обычной пули. Дротик означал, что его собирались похитить, а не убить.

Расчет врагов не оправдался: он не потерял сознание, а лишь ослабел, частично утратил ясность мышления и потерял остроту реакции. И это тогда, когда ситуация требовала полной сосредоточенности. Вдруг захотелось прилечь на подстилку из сосновых иголок. Закрыть глаза. Расслабиться. Вздремнуть. Всего лишь на несколько минут. Отдохнуть и встать бодрым и полным сил. Разве он не может позволить себе небольшой отдых?

Нет! Уступать нельзя. Нельзя поддаваться этим мыслям. Нужно почувствовать страх. Нужно разбудить в себе страх. Эмблер вспомнил, что период полураспада карфентанила равен полутора часам. При получении сверхдозы рекомендуется ввести в кровь препарат, ослабляющий действие опиата, налоксон. При отсутствии такого сделать укол эпинефрина. Того самого эпинефрина, который больше известен как адреналин. Выжить сейчас можно, не поборов страх, а наоборот — прибегнув к нему за помощью.

Ну же, почувствуй страх, приказал себе Эмблер, высовывая голову из укрытия. Тебе страшно. Неизвестно, удалось бы ему испугать самого себя или нет, но тут он услышал тот же короткий, тихий свист, звук разрезанного крылышками стабилизаторов воздуха. Второй дротик разминулся с его головой на несколько дюймов. Эмблер вздрогнул, и тут же ощутил действие впрыснутого в кровь адреналина: во рту пересохло, сердце застучало, а внутренности как будто затянулись в узел. Кто-то ведет на него охоту. Значит, кто-то знает, кто он такой на самом деле. В нем вдруг проснулись выработанные долгими часами тренировок инстинкты.

Оба дротика прилетели с юго-запада — тот, кто стрелял, находился чуть выше по берегу. Но на каком расстоянии? Стандартная процедура требует по возможности избегать сближения, следовательно, его противник должен расположиться на безопасной дистанции. С другой стороны, дистанция эта не может быть большой, поскольку радиус полета дротика-шприца довольно невелик. Мысленно Эмблер совершил прогулку на юго-запад, воспроизводя по памяти особенности рельефа. Большая хвойная роща... гряда камней, по которым можно подниматься, как по ступенькам... узкое ущелье, в сырой тени которого летом обильно произрастает венерин башмачок и скунсовая капуста. И дальше, у старого засохшего вяза, охотничье гнездо.

Ну конечно. Его установили много лет назад для охоты на оленей да так и оставили. Небольшая, около трех квадратных футов, деревянная платформа, крепящаяся к стволу с помощью пары болтов. Гнездо, насколько он помнил, находилось на высоте примерно двенадцати футов от земли. Профессионал просто не мог не воспользоваться его преимуществами. Интересно, долго ли стрелок наблюдал за ним, прежде чем потянуть за спусковой крючок? И, черт возьми, кто его сюда послал?

Предавшись размышлениям, Эмблер успокоился, реактивировав попавшие в кровь микрограммы карфентанила. Здесь можно отдохнуть. Прилечь... вздремнуть... Опиат как будто нашептывал ему на ухо, ненавязчиво предлагая легкий выход. Нет! Он должен заставить себя действовать. Здесь и сейчас. Пока он на свободе, у него есть шанс. О большем Эмблер не мог и просить. Только дать ему шанс.

Шанс заставить охотника познать вкус страха. Шанс самому стать охотником.

Нужно выбраться из укрытия и осторожно, незаметно для противника выйти ему в тыл. Нужно вспомнить то, чему его когда-то учили и чем он так редко пользовался. Слегка приподнявшись, Эмблер медленно вытянул ногу и ощупал землю, чтобы не наступить на сухой прутик, который мог треснуть под его весом.

Медленно и постепенно, приказал он себе. Хороший совет, да вот только «медленно и постепенно» было не в его правилах. Если бы не попавший в кровь кар-фентанил, он наверняка не удержался бы, вскочил и бросился напролом.

Обходной путь занял две-три показавшиеся вечностью минуты, но в конце концов рассчитанная эллиптическая траектория вывела его к старому вязу. Остановившись примерно в тридцати футах от дерева, Эмблер отыскал между ветками просвет и присмотрелся.

Вяз стоял точно на том месте, где он и предполагал его увидеть, а вот охотничьего гнезда не было. Ни гнезда, ни каких-либо признаков его существования. Несмотря на холод, Эмблеру стало вдруг жарко. Что же такое? Если нет гнезда, то...

Порыв ветра донес негромкий, но отчетливый звук, звук дерева, трущегося о дерево. Эмблер повернул голову и наконец увидел. Гнездо было. Но не то, старое, а другое, появившееся, вероятно, недавно, большее по размерам и устроенное выше. Оно было закреплено на стволе могучего платана. Эмблер двинулся к нему. Под деревом разросся куст шиповника, сбросившего на зиму листья, но сохранившего острые, как бритва, колючки.

Вглядевшись между веток — обзор закрывали свисающие с них маленькие щетинистые стручки, похожие на фоне ясного неба на подвешенных морских ежей, — он рассмотрел-таки фигуру человека. Это был крупный мужчина в камуфляже, стоявший, к счастью, спиной к Эмблеру. Похоже, маневр удался, и стрелок полагал, что «объект» все еще прячется где-то там, на пологом, спускающемся к озеру склоне. В руках он держал бинокль «Штайнер» с автофокусом — опять-таки военная модель с покрытыми специальным антиотражательным составом стеклами и зеленым, водонепроницаемым корпусом.

На плече у стрелка висела винтовка, из которой, по-видимому, он и стрелял дротиками-шприцами. Был у него и пистолет; судя по очертаниям, «беретта М92» армейского образца, используемая обычно спецназовцами.

Один ли он здесь?

Вроде бы да: Эмблер не заметил ни уоки-токи, ни рации, ни наушника. Это обстоятельство позволяло сделать вывод, что стрелок работал в одиночку, а не в составе группы. Но Эмблер все же не был уверен до конца — уже темнело, и он мог просто чего-то не увидеть.

Эмблер еще раз огляделся. Рассмотреть противника лучше мешал толстый сук платана. Сук... Если подойти ближе и подпрыгнуть, то можно ухватиться за него и подтянуться. Сук отходил от ствола почти горизонтально, имел длину около двадцати пяти футов и вполне мог выдержать вес человека.

Он дождался еще одного порыва ветра — к нему, от стрелка — и, собрав силы, подпрыгнул. Пальцы мягко и цепко обхватили сук. Еще одна доза адреналина оказалась весьма кстати: она помогла ему подтянуться и забраться наверх.

Дерево напряглось и чуть слышно застонало. Эмблер застыл на месте, прижавшись к стволу, но стрелок — теперь он был полностью на виду — не обернулся. Может быть, ничего не услышал, а может, не обратил внимания: порыв ветра, скрип дерева — вполне логическая последовательность.

Эмблер двинулся дальше и, сделав несколько осторожных, мелких шажков, добрался до нейлонового шнура, которым платформа крепилась к дереву. Расчет состоял в том, чтобы освободить шнур и сбросить платформу на землю. Надежда, однако, не оправдалась. Замок крепления находился на другой стороне ствола, а пройти дальше Эмблер не мог, не выдав себя. Он стиснул зубы, стараясь сосредоточиться. Не бывает так, чтобы все шло по плану. Импровизируй.

Эмблер переступил на другой сук, закрыл на мгновение глаза, сделал глубокий вдох и, оттолкнувшись, прыгнул на стрелка. В последний раз что-то подобное он проделывал в школе, когда играл в футбол.

Попытка не удалась. Услышав шум за спиной, стрелок обернулся, и удар пришелся не в туловище, а в колени. Вместо того чтобы свалиться с платформы, противник упал вперед, успев схватить нападавшего обеими руками. Все, что смог сделать Эмблер, это завладеть «береттой».

Но воспользоваться пистолетом не удалось — стрелок выбил оружие одним коротким ударом, и пистолет полетел вниз. В сложившейся ситуации у Эмблера не было ни малейшего шанса. Лишенный свободы маневра, он проигрывал по всем показателям. Его противник, здоровяк шести футов ростом, с короткой стрижкой и толстой, бычьей шеей, отличался еще и удивительной подвижностью. Подобно опытному боксеру, он обрушил на Эмблера серию мощных ударов, причем после каждого рука молниеносно возвращалась в оборонительную позицию. Эмблер закрыл голову, понимая, что долго продержаться не сможет.

Он отступил, прижался спиной к стволу и опустил руки. Зачем?

Неожиданный маневр не сбил стрелка с толку — по губам его скользнула усмешка. Он сделал полшага вперед и занес руку для последнего удара.

Глава 4

Мышцы дрожали от перенапряжения, тело кричало от боли. Глаза стрелка блеснули, и Эмблер понял: он готов прикончить его одним мощным боковым в челюсть.

И тогда Эмблер сделал то единственное, что еще мог сделать в абсолютно проигрышной позиции, то, что никогда бы не сделал ни один профессионал: в момент, когда рука противника начала движение, он упал. И кулак, просвистев над его головой, угодил в ствол старого платана.

Противник взвыл от боли, и Эмблер, словно подброшенный пружиной, рванулся головой вперед, целя в солнечное сплетение. Одновременно он схватил врага за ноги и рванул на себя. Не удержавшись на платформе, стрелок полетел вниз, увлекая за собой Эмблера. Последнему повезло больше — он упал сверху.

Не теряя времени, Эмблер отцепил от винтовки ремень и связал им руки пленника. Два центральных сустава пальцев правой руки были разбиты в кровь и уже начали опухать. Стрелок глухо мычал от боли.

Эмблер огляделся. «Беретта» угодила в куст шиповника, и он решил пока оставить ее там.

— На колени, приятель. Нога на ногу, скрести лодыжки. Не мне тебя учить — сам знаешь.

Пленник повиновался, неохотно, но четко выполнив команду, как человек, не раз заставлявший делать то же самое других. Судя по всему, за спиной у него был стандартный курс армейской подготовки. И, наверное, еще многое.

— Похоже, у меня что-то сломано. — Он попытался вздохнуть и скривился от боли.

Южанин, решил Эмблер, скорее всего откуда-то с Миссисипи.

— Ничего, переживешь. Или не переживешь. Это уже нам двоим решать, так?

— Ты, похоже, плохо представляешь ситуацию.

— Вот ты мне ее и прояснишь. — Эмблер пошарил у пленника по карманам и наткнулся на складной, военного образца нож. — Предлагаю немного поиграть. В вопросы и ответы. — Он открыл лезвие для чистки рыбьей чешуи. — Видишь ли, времени у меня немного, так что перейдем сразу к делу. Первый вопрос. Ты работаешь один?

— Нет, нас здесь много.

Лжет. Даже отупленный карфентанилом, Эмблер понял это сразу, как понимал всегда. Когда коллеги спрашивали, как у него получается отличать правду от лжи, он каждый раз отвечал по-разному. В одном случае — по дрожи в голосе. В другом — по тону, слишком ровному, уверенному или наигранно беззаботному. Иногда что-то проскальзывало в глазах. Иногда в складках у рта, в движении губ. Что-то было всегда.

Однажды начальство даже призвало специалистов для разгадки удивительного феномена; насколько знал Эмблер, повторить его «фокус» так никому и не удалось. Сам он называл это интуицией. Слово «интуиция» следовало понимать так: «не знаю». Иногда дар оборачивался проклятием: он не мог не видеть. Большинство людей, глядя в чье-то лицо, фильтруют то, что видят, руководствуясь правилом: то, что не синхронизируется с наиболее разумным — на их взгляд — объяснением, следует просто игнорировать. Эмблер такой способностью не обладал, и через его фильтры проходило все.

— Итак, ты один. Как я и предполагал.

Пленник в знак несогласия покачал головой, но его жесту недоставало убедительности.

Даже не зная, кто его враги и что им нужно, Эмблер понимал логику их решений. Шансов на то, что он появится именно здесь, было немного. С таким же успехом он мог отправиться куда-то еще, в любое из примерно полусотни мест. Учитывая, что принимать решения и действовать им пришлось в условиях дефицита времени, наиболее рациональным представлялся вариант с отправкой в каждую точку по одному наблюдателю. Выбор стратегии определялся наличием человеческих ресурсов.

— Следующий вопрос. Как меня зовут?

— Не сообщили, — почти презрительно бросил южанин.

И, как ни странно, не соврал.

— Фотографии я у тебя не нашел. Как же ты собирался меня опознать?

— Никаких фотографий не было. Приказ поступил несколько часов назад. Дали только общее описание: сорок лет, рост шесть футов, каштановые волосы, голубые глаза. В принципе, как мне сказали, если в этой глуши кто-то нарисуется, то только ты. Подумай сам, меня ведь не на конференцию НСА[2] послали.

— Хорошо, — сказал Эмблер, удивленный тем, что столь невероятная версия оказалась тем не менее правдивой. — Ты не обманул. Как видишь, я умею определять, где правда, а где ложь.

— Как скажешь. — Пленник равнодушно пожал плечами.

Не поверил.

А нужно, чтобы поверил. Тогда допрос пошел бы быстрее и с большей пользой.

— Проверь. Я задам тебе несколько простеньких вопросов, а ты отвечай, как хочешь. Потом сам все увидишь. Для начала... У тебя в детстве была собака?

— Нет.

— Врешь. Как ее звали?

— Элмер.

— Верно. А как звали твою мать?

— Мари.

— Неправильно. Отца?

— Джим.

— Снова нет. — Эмблер уже видел, какое впечатление произвела на пленника легкость, с которой он оценил его ответы. — Как умер Элмер?

— Его переехала машина.

— Точно. — Эмблер удовлетворенно закивал. — Правдивый ответ. А теперь будь внимателен, мне нужны только такие. — Пауза. — Перейдем к следующему разделу экзамена. На кого ты работаешь?

— Черт, у меня сломаны ребра.

— Это не ответ. Я уже предупредил: у меня мало времени.

— Спроси тех, кто знает. Пусть они объяснят, а мне сказать нечего. — В голосе стрелка зазвучала утраченная было уверенность. Эмблер понимал, что если не подорвет эту уверенность, то потеряет шанс добыть столь необходимую ему информацию.

— Пусть они объяснят? Ты, похоже, не все понимаешь. Сейчас не они, а я решаю, что с тобой делать. — Он прижал зазубренное лезвие к правой щеке пленника.

— Пожалуйста... не надо, — прохрипел южанин.

На коже выступили первые капельки крови.

— Послушай совет. Где дерутся на ножах, там пистолет лишний. А уж если взял, постарайся победить, — холодно и надменно заявил Эмблер. Одно из правил ведения допроса: докажи свою решительность и безжалостность.

Он посмотрел на лежащую рядом длинноствольную винтовку.

— Забавная штуковина. Только не говори, что сейчас такие у каждого пехотинца. Так что, расскажешь? — Он слегка повернул зазубренное лезвие.

— Не надо...

— Перед вами поставили задачу: обездвижить, взять живьем и... что дальше? Какие тебе дали инструкции?

— Никаких особенных инструкций мне не давали, — почти застенчиво ответил южанин. — Мне показалось, те, на кого я работаю, действительно в тебе заинтересованы.

— Те, на кого ты работаешь, — повторил Эмблер. — То есть правительство.

— Что? — Пленник недоуменно посмотрел на него. — Какое еще правительство? Речь о сугубо частной фирме, понял? На правительство я не работаю и никогда не буду, это уж точно. Ну так вот, они сказали, что ты можешь здесь появиться, и, если появишься, я должен сделать предложение.

Эмблер кивком указал на винтовку.

— Предложением ты называешь вот это?

— Они сказали, что я могу действовать по своему усмотрению, если сочту, что ты опасен. — Стрелок пожал плечами. — Вот и прихватил на всякий случай.

— И?

Он снова пожал плечами.

— Я решил, что ты опасен.

Эмблер продолжал, не мигая, смотреть на него.

— Куда ты собирался меня доставить?

— Заранее мне ничего не сказали. Должны были передать дальнейшие инструкции после доклада. Если, конечно, ты объявишься. Не уверен, что они рассчитывали на такой вариант.

— Они? Должен сказать, не самое любимое мое слово.

— Послушай, меня наняли для определенной работы. Лично я ни с кем не встречался. И я не играю с ними в маджонг по воскресеньям, ясно? Хочешь услышать мое мнение? Они узнали, что ты вышел на рынок, и поспешили перехватить, пока до тебя не добрались другие.

— Приятно, когда на тебя такой спрос. — Эмблер не стал анализировать услышанное — нельзя терять ритм допроса. — Способ связи?

— Отношения у нас не очень тесные. Типа любовь на расстоянии. Утром я получил зашифрованные инструкции по электронной почте. Аванс на мой счет уже перевели. Что еще надо? Обычная сделка. — Он говорил быстро, словно спешил избавиться от всего, что знал, и подвести черту. — Никаких встреч. Никаких личных контактов. Режим полной секретности.

Стрелок говорил правду. Кроме того, его слова несли еще и скрытую информацию, смысл которой был понятен только посвященному. Режим полной секретности. Жаргонное выражение, употребить которое мог только человек, поработавший в военной разведке.

— Ты оперативник, — сказал Эмблер. — Американская военная разведка.

— Бывший. Эм-Ай. — Эм-Ай. Значит, он не ошибся. — Семь лет в «зеленых беретах».

— И теперь работаешь по заказу.

— Так оно и есть.

Эмблер кивнул и отстегнул висевшую на поясе бывшего спецназовца сумку. В ней лежал слегка потертый сотовый телефон «Нокия», предназначавшийся, вероятно, для личных нужд. Эмблер положил его себе в карман. Кроме телефона, в сумке обнаружилась армейская модель устройства для передачи текстовых сообщений «Блэкберри», снабженная системой защиты данных на линии передачи. Таким образом, и стрелок, и прибегнувшая к его услугам организация охотно и не таясь пользовались снаряжением секретных служб США.

— Предлагаю сделку, — сказал Эмблер. — Ты называешь мне почтовый протокол и коды доступа.

Пауза. Потом стрелок медленно покачал головой.

— Размечтался.

Что ж, похоже, придется напомнить, кто здесь хозяин. Изучая отражающиеся на лице бывшего «зеленого берета» эмоции, он понимал, что имеет дело не с фанатиком и не со слепым исполнителем. Стоявший перед ним на коленях человек работал за деньги. Главное для него — сохранить надежную репутацию как гарантию будущих заказов. Задача же Эмблера состояла в том, чтобы внушить пленнику, что его будущее целиком зависит от степени сотрудничества. В данной ситуации спокойная, отстраненная рассудительность не производила нужного эффекта. Скорее требуемое впечатление произвела бы решительность садиста, получившего возможность позабавиться с жертвой на свой особый лад.

— Знаешь, как выглядит человеческое лицо, если с него снять кожу? — бесстрастно спросил он. — Нет? А я знаю. Кожный матрикс — вещь удивительно прочная, но с липидами и мышцами соединен слабо. Стоит отрезать одну полоску, как остальное, можно сказать, отходит само. Примерно то же самое, что снимать дерн с лужайки. А когда кожа снята, под ней обнаруживается невероятно сложное переплетение лицевых мышц. Нож не самый лучший инструмент для такого рода тонкой работы — грубоватый, получается слишком много крови и ошметков, — но дело делает. Увидеть результат ты, конечно, не сможешь, но я тебе расскажу. Общее представление получишь, так что не расстраивайся. Так что? Начнем? Ты почувствуешь что-то вроде пощипывания. Ну, может, не совсем пощипывание... Что чувствует человек, с которого сдирают лицо? Представил?

Глаза стоящего на коленях пленника сузились от страха.

— Ты же сказал, мы можем договориться. Что надо тебе, я слышал. А что получу я?

— Ты? Ну, как бы это сказать... Ты сохранишь лицо.

Стрелок сглотнул.

— Код доступа 1345 Джи-Ди, — хрипло сказал он. — Повторяю: 1345 Джи-Ди.

— Позволь кое-что напомнить. Солжешь — я пойму сразу. Ошибешься хоть в одной цифре, и мы вернемся к нашему уроку анатомии. Ты понял?

— Я не лгу.

Эмблер холодно усмехнулся.

— Знаю.

— Шифрование идет автоматически. В строчке «тема» должно стоять «найти Улисса». Заглавные буквы необязательны. Подпись — «Циклоп».

Он продолжал перечислять детали протокола связи. Эмблер ничего не записывал — память никогда еще его не подводила.

— А теперь отпусти, — сказал южанин после того, как Эмблер заставил его повторить все сказанное трижды.

Эмблер снял коричневую куртку и надел камуфляжный жилет с кевларовой прокладкой. Поясную сумку с бумажником он тоже захватил — большинство ушедших на вольные хлеба оперативников носят с собой значительные суммы наличными, а деньги были ему как нельзя кстати. «Беретта» осталась лежать где-то в кустах.

Что касается винтовки, то она стала бы скорее помехой на пути к ближайшей цели. Эмблер собрал оставшиеся шесть дротиков-шприцев и забросил их в гушу леса. И только тогда развязал ремень на руках пленника и бросил ему свою шерстяную куртку.

— Бери, не замерзнешь.

Что-то укусило в шею — комар? — и он рассеянно махнул рукой. И тут же с опозданием понял, что никаких комаров, никаких насекомых вообще здесь в это время года быть не может. В следующее мгновение он сделал еще одно открытие: его пальцы испачканы кровью. Не от насекомого. Не от дротика.

Шею оцарапала пуля.

Эмблер обернулся. Человек, которого он только что развязал, лежал на земле, на губах еще пузырилась кровь, глаза застыли, а лицо уже превратилось в маску смерти. Пуля снайпера — та самая, что скользнула по его, Эмблера, шее — вошла бывшему спецназовцу в рот и вышла через затылок. Южанину не повезло — один сохранил ему жизнь, другой решил иначе.

Или пуля предназначалась не ему?

Бежать.

Эмблер нырнул за дерево и помчался по лесу. Возможно, свою роль сыграла коричневая куртка, ставшая меткой обреченного на смерть. Притаившийся где-то далеко снайпер, должно быть, ориентировался на цвет. Но зачем посылать одного с заданием взять живым, если другому поручено убить?

Пока ясно было одно: отсюда надо убираться. «Хонду», конечно, уже обнаружили, и там его ждут. Чем еще можно воспользоваться? Он вспомнил, что видел в четверти мили от холма накрытый брезентом «Гейтор», приземистый зеленый внедорожник, не боящийся ни болот, ни речушек, ни крутых склонов.

Эмблер нисколько не удивился, обнаружив ключ в замке зажигания — в этой части света люди еще не привыкли, уходя из дому, запирать дверь. «Гейтор» завелся легко, с пол-оборота, и Эмблер, развернувшись, понесся через лес, сжимая руль, когда машина подпрыгивала на камнях, и пригибаясь, когда впереди возникали угрожающе нависшие ветки. Кусты ему не мешали, как не могли помешать ни мелкие речушки, ни каменистые долины — оставалось только избегать встречи с деревьями. Поездка была не из приятных — его то и дело подбрасывало, мотало из стороны в сторону, как всадника, выбравшего на родео норовистого жеребца, — но, по крайней мере, «Гейтор» не заносило.

Внезапно ветровое стекло хрустнуло, раскололось и покрылось паутиной трещин.

Его все-таки настигла вторая пуля.

Эмблер резко повернул руль в надежде, что скачущую по камням цель труднее поймать в перекрестье прицела. Мысли тоже прыгали, запутавшись в дебрях неопределенности. Судя по траектории полета пули, снайпер стрелял откуда-то из-за озера, скорее всего от лачуги старика Макгрудера. Или с холма. Или — он мысленно просканировал горизонт — с башни зернохранилища, еще выше по склону. Да, пожалуй, он и сам выбрал бы именно это место, если бы получил то же, что и снайпер, задание. По другую сторону холма проходила дорога, так что, добравшись до нее, он будет в безопасности, защищенный от невидимого врага самим холмом.

Неутомимый «Гейтор» легко карабкался по крутым склонам, уже через десять минут Эмблер добрался до дороги. Ехать на нем дальше не имело смысла: внедорожник явно уступал в скорости большинству машин, да и разбитое ветровое стекло могло привлечь ненужное внимание, поэтому Эмблер укрыл его в рощице виргинского можжевельника с выключенным двигателем.

За ним никто не гнался. Было тихо. Только с дороги доносился шум проносящихся мимо автомобилей.

Эмблер достал из сумки персональное информационное устройство. Они узнали, что ты вышел на рынок, и поспешили перехватить, пока до тебя не добрались другие. Так сказал убитый. Сказал правду. Но знал ли он правду? Что, если его заманивали в ловушку? Ясно только то, что организация, обратившаяся за услугами к бывшему оперативнику, предпочитает оставаться в тени. Режим полной секретности. Прежде всего нужно выяснить, что им известно. Следующий шаг должен сделать он сам, но только выдав себя за другого. Чтобы получить ответ от тех, кто скрывался за стеной безопасности, сообщение следует сформулировать таким образом, чтобы оно содержало намек на что-то. На чем сыграть: на интересе или страхе? Что подействует эффективнее: угроза или обещание? Воображение — сильная штука: чем меньше деталей, чем туманнее содержание, тем лучше.

Подумав, Эмблер набрал текст сообщения, короткого, но тщательно сформулированного.

Контакт с «объектом», объяснил он, состоялся, но прошел по незапланированному сценарию. В его распоряжении оказались «интересные документы». Нужно встретиться. От каких-либо подробностей он воздержался.

«Жду инструкций» — напечатал Эмблер и, щелкнув клавишей, отправил сообщение тем, кто находился на другом конце закрытой линии связи.

Закончив с делами, он вышел к дороге. В камуфляжной куртке его вполне могли принять за охотника. Ждать долго не пришлось — через пару минут Эмблера подобрала средних лет женщина, сидевшая за рулем старенького «Джи-Эм-Си» с забитой окурками пепельницей. Проблем у нее хватало, и говорила она безостановочно до самого мотеля возле автострады № 173. Время от времени Эмблер вежливо кивал и поддакивал, но пропускал поток информации мимо ушей.

Семьдесят пять долларов за комнату. Он уже подумал было, что денег может и не хватить, но вовремя вспомнил про бумажник убитого. Зарегистрировавшись под наспех придуманным именем, Эмблер из последних сил добрел до номера. Накапливавшаяся весь день усталость в сочетании с остатками карфентанила грозила свалить его с ног. Больше всего на свете ему был нужен отдых.

Комната не обманула ожиданий — совершенно безликая, ничем не примечательная, обставленная без какого-либо намека на стиль или хотя бы фантазию. Эмблер быстро проверил содержимое бумажника. Из двух удостоверений ему больше понравились водительские права, выданные в Джорджии, где компьютерные системы внедрялись в жизнь со значительным отставанием от других штатов. Выглядели права обычно, однако, присмотревшись и повертев их в руках, Эмблер понял, что сделаны они с расчетом на легкую подделку. Например, на замену фотографии. Достаточно зайти в любой торговый центр, где есть фотоавтоматы, сделать карточку размером с почтовую марку, приклеить ее на место прежней — и вот вы уже обеспечены сносным документом. Правда, цвет глаз и рост не совсем те, но кто обращает внимание на такие мелочи? Завтра... Сколько же дел ему предстоит сделать завтра! Но в любом случае думать о делах сейчас он не мог.

Эмоциональный стресс наложился на физический, и Эмблер чувствовал, что вот-вот отключится. И все же он заставил себя дойти до душевой и включить горячую воду, а потом долго стоял под обжигающей струей, смывая пот, кровь и грязь до тех пор, пока от куска мыла не остался жалкий обмылок. И только тогда он выключил воду и принялся растираться белым хлопковым полотенцем.

Мысли настойчиво стучали в виски, но Эмблер гнал их — не сейчас, не сегодня.

Закончив вытираться и высушив волосы, он подошел к зеркалу над раковиной. Стекло запотело, и ему пришлось подсушить его феном, чтобы получить небольшую овальную прогалину. Эмблер уже не помнил, когда смотрел на себя в последний раз — сколько же прошло месяцев? — и ожидал увидеть худое, изнуренное лицо.

Но стоило ему поднять глаза...

В зеркале было чужое лицо.

Он почувствовал, как пошла кругом голова, как подогнулись, став ватными, колени, но не успел даже ухватиться за раковину и оказался на полу.

Человек в зеркале был ему не знаком. И дело вовсе не в том, что почти двухлетнее заключение изменило его до неузнаваемости. Просто человек с морщинистым лбом и темными кругами под глазами не был Эмблером.

Высокие угловатые скулы, острый, с горбинкой нос — вполне симпатичное лицо, лицо, которое многие сочли бы более привлекательным, чем его собственное, если не принимать в расчет несколько жестокое выражение. Его собственный нос был округлее, шире, мясистее на кончике, щеки — пухлее, на подбородке — ямочка.

Он — не я, подумал Эмблер, и, осознав всю нелогичность такого вывода, глухо застонал.

Кто этот человек в зеркале?

Да, он не мог узнать лицо, но мог его прочитать.

И то, что он прочел, полностью соответствовало тому, что он чувствовал. В его груди, как и в лице чужака в зеркале, притаился страх. Нет, даже не страх, а нечто более сильное. Ужас.

Мозг его — словно хлынув из открывшегося вдруг крана — заполнили фразы, которые на протяжении всех месяцев заточения в клинике повторяли обследовавшие его психиатры: диссоциативная самоидентификация, фрагментация личности и так далее, и тому подобное. Голоса медиков сливались в негромкий хор, настойчиво убеждающий, что он перенес психический срыв и принимает себя за кого-то другого.

Неужели они были правы?

Неужели он все же сумасшедший?

Часть II

Глава 5

Сон, долгожданный и целительный, наконец-то пришел к нему. Но и сон не принес успокоения. Подсознание унесло Эмблера в далекую страну. Образы вспыхивали и гасли...

Чжаньхуа, Тайвань. Горы окружали старинный город с трех сторон; на западе он смотрел на Тайваньский пролив — широкую полоску воды, отделяющую остров от материка. Первыми, в семнадцатом веке, в эпоху династии Цин, здесь поселились эмигранты из провинции Фуцзянь; потом за ними последовали другие. Каждая новая волна приносила что-то свое, но город сам, как некий разумный организм, решал, что из занесенного следует принять и сохранить, а что оставить в архиве истории. В парке у подножия гор Багуа стояла массивная черная статуя Будды, охраняемая двумя каменными львами. Приезжие засматривались на Будду, горожане же с равным почтением относились ко львам, могучим, с бугрящимися мышцами и острыми клыками, хищникам, олицетворяющим защитников города. Когда-то, много лет назад, Чжаньхуа был крепостью, фортом. Теперь этот крупный город стал крепостью иного рода. Бастионом демократии.

На окраине Чжаньхуа, возле бумажной фабрики и цветоводческого хозяйства, воздвигли самодельную платформу. Многотысячная толпа ждала появления человека, которого прочили в президенты Тайваня. Человека по имени Ван Чан Люн. Из соседних городов на митинг прибыли сторонники кандидата, и их маленькие запылившиеся автомобили заполнили прилегающие улицы и переулки. Никогда еще в истории страны политик, претендент на высший государственный пост, не возбуждал к себе такого интереса со стороны простых тайваньцев.

Во многих отношениях он был необычной для политической сцены фигурой. Во-первых, намного моложе прочих кандидатов — всего-то тридцать семь лет. Выходец из зажиточной семьи, сделавшей состояние на торговле, но при том истинный, харизматический популист, сумевший всколыхнуть надежды менее обеспеченных. Основатель и ярчайший лидер быстро растущей и набирающей вес политической партии. Островная республика не испытывала недостатка в партиях и организациях, но партия Ван Чан Люна с первых дней своего существования заняла особую позицию, открыто и ясно заявив о приверженности реформам. Проведя несколько громких и успешных антикоррупционных кампаний на местном уровне, он просил теперь дать ему власть, чтобы заняться борьбой с поразившими политику и торговлю продажностью и кумовством уже на общенациональном уровне. Но и это было еще не все. В то время как другие кандидаты играли на давнем и прочно укоренившемся в обществе страхе перед материковой «Китайской империей», Люн предпочитал говорить о «новом отношении к новому Китаю», делая упор на примирение, развитие торговли и идею разделенного суверенитета.

Многие из тех в Государственном департаменте, кто давно занимался Китаем, относились к молодому политику с недоверием, полагая, что он слишком хорош. Материалы досье, с немалым трудом собранного Подразделением политической стабилизации, подкрепляли это мнение.

Вот почему Эмблер оказался в Чжаньхуа в составе специально сформированной «ударной группы». А это означало, что он был на Тайване не как Хэл Эмблер, а как Таркин — именно такой оперативный псевдоним присвоили ему в самом начале карьеры в Отделе консульских операций. Он и чувствовал себе Таркином, не вымышленной, а реально существующей, полноправной личностью. Выполняя оперативное задание, Эмблер становился Таркином. Это было в своем роде формой психической компартментализации, позволявшей ему делать то, что приходилось.

Один из очень немногих белых иностранцев в море азиатских лиц — а следовательно, как автоматически предполагали многие, западный репортер, — Таркин пробирался через плотно сбившуюся толпу, не спуская глаз с платформы. Тот, кого все ждали, должен был вот-вот появиться. Величайшая надежда нового поколения Тайваня. Молодой идеалист. Харизматический провидец.

Чудовище.

Досье Подразделения политической стабилизации содержало тщательно подобранные, проверенные факты. Из них следовало, что под маской умеренного лидера и доброжелательного оппонента скрывалась личина опаснейшего фанатика. Документы изобличали идеологическую связь Люна с красными кхмерами, его личную вовлеченность в наркоторговлю, одним из мировых центров которой издавна считается Золотой треугольник, и причастность к серии политических убийств на Тайване.

Разоблачить его, вывести на чистую воду было невозможно, не скомпрометировав при этом десятки людей, которым грозили бы пытки и смерть от рук тайных пособников Люна. Но и позволить ему одержать победу на выборах, прийти к власти и занять место у руля Национального конгресса Тайваня тоже было нельзя. Защита жизненных интересов страны, сохранение демократии требовали устранения опасного популиста с политической арены.

Именно на такой работе и специализировались «ударные группы» Подразделения политической стабилизации. Жестокость, неразборчивость в средствах, проявляемые оперативниками в ходе некоторых операций, вызывали неодобрение и даже протесты мягко-сердных и благодушных аналитиков Государственного департамента, не желавших понимать, что порой предотвратить катастрофическое развитие событий можно только с помощью решительных и не всегда безболезненных средств. Глава ППС, Эллен Уитфилд, никогда не изменяла этому принципу, чем, возможно, и объяснялась эффективность работы ее подчиненных. Там, где другие начальники отделов и подразделений предпочитали анализировать, оценивать и вырабатывать рекомендации, Уитфилд действовала, не дожидаясь, пока потенциальная угроза перерастет в реальную. «Раковую опухоль удаляют прежде, чем пошли метастазы» — таков был ее девиз, и им она руководствовалась, когда речь заходила о той или иной политической угрозе. Эллен Уитфилд не верила в бесконечные дипломатические переговоры и компромиссы, когда сохранить мир представлялось возможным с помощью быстрого хирургического вмешательства. Редко, однако, ставки были столь высоки.

В микрофоне Таркина щелкнуло.

— Альфа-Один на позиции, — негромко сообщил голос. Это означало, что взрывотехник расположился на безопасном расстоянии от скрытно заложенного устройства и готов по сигналу Таркина активировать радиоуправляемый детонатор. Операцию готовили долго. Семья Люна, опасаясь за его безопасность и не доверяя государственной полиции, наняла специальную группу телохранителей. Все места, где мог бы укрыться снайпер, были заранее проверены и взяты под наблюдение. Часть охранников, владеющих как секретами традиционных восточных единоборств, так и приемами современного рукопашного боя, рассеялась в толпе, готовая моментально отреагировать на появление в ней вооруженного человека. Люн ездил только в бронированном автомобиле и останавливался только в номерах, охраняемых преданными ему сторонниками. Никто и представить не мог, что опасность кроется в обыкновенном, ничем не примечательном подиуме.

Время пришло.

По нарастающему гулу толпы Таркин понял, что политик вышел на трибуну, и поднял голову.

Встреченный шумными аплодисментами и приветственными криками, Люн широко улыбался. К переднему краю платформы он еще не подошел, а успех операции зависел во многом именно от его положения на помосте. Во избежание ненужных жертв маломощное взрывное устройство заложили так, чтобы сила взрыва ушла в строго определенном направлении. Таркин ждал, держа в руке атрибуты журналистской профессии: блокнот и ручку.

— Жду сигнала, — напомнил металлический голос в микрофоне. Сигнал означал смерть.

Жду сигнала.

Звук изменился. Температура воздуха как будто упала. Еще секунда... другая...

Таркин вдруг понял, что звук, который он слышит и который разбудил его, перенеся с запруженной площади в комнату мотеля, идет с прикроватного столика. «Блэкберри» убитого южанина сигнализировал о поступлении текстового сообщения. Эмблер протянул руку и нажал одну за другой две кнопки, подтвердив получение ответа на свое донесение. Сообщение было короткое, но содержало четкие инструкции. Встреча состоится сегодня в два тридцать пополудни, в международном аэропорту Филадельфии. Выход С19.

Ловко придумано, ничего не скажешь. Назначив встречу в аэропорту, они получили дополнительные гарантии собственной безопасности. Теперь на их стороне служба охраны и металлодетекторы. Пронести оружие он не сможет. С другой стороны, время выбрали с таким расчетом, чтобы в зале было как можно меньше ожидающих. Вместе с тем, учитывая расположение выхода С19, контакту никто не помешает. Молодцы, подумал Эмблер. Знают, что делают. Мысль эта не очень его обрадовала.

* * *

Клейтон Кастон сидел за столом, как обычно, в одном из своих десяти почти взаимозаменяемых серых костюмов. Купил он их по каталогу посылторга фирмы «Джос. А. Бэнк» с пятидесятипроцентной скидкой, так что общая цена оказалась вполне приемлемой. Впрочем, на выбор повлияла не только цена, но и характеристика материала, представлявшего собой практичную смесь шерсти и полиэфира. «Немнущийся, круглогодичный деловой костюм на трех пуговицах» — так говорилось в каталоге, и Кастон поймал производителей на слове: он носил эти костюмы весь год. Тот же принцип распространялся и на галстуки: репсовые, красные в зеленую полоску и синие в красную. Кастон понимал, что некоторые из коллег считают его приверженность единообразию проявлением эксцентричности. Но какой смысл в разнообразии ради разнообразия? Если находишь что-то такое, что отвечает твоим требованиям, то зачем от этого отказываться?

Взять хотя бы завтрак. Кастон любил корнфлекс. И всегда ел утром кукурузные хлопья. Ел он их и сейчас.

— Какая чушь! — взорвалась его шестнадцатилетняя дочь Андреа. Разумеется, обращалась она не к отцу, а к своему семнадцатилетнему брату Максу. — Чип — дешевка. В любом случае он крутит с Дженифер, а не со мной. И слава богу!

— Ты такая простая, — безжалостно заклеймил сестру Макс.

— Для грейпфрута есть специальный нож, — мягко укорила сына мать. — Для этого мы их и покупали. — На ней был махровый халат, на ногах мягкие махровые тапочки, а на голове махровая лента. Для Клея Кастона она была олицетворением очарования.

Макс молча взял предложенный нож для грейпфрута и повернулся к сестре, чтобы продолжить прерванную словесную баталию.

— Чип не переносит Дженифер, а Дженифер терпеть не может Чипа, и ты сама об этом позаботилась, когда рассказала Чипу, что Дженифер наплела про него Ти-Джею. И, кстати, ты ведь рассказала маме про тот случай на уроке французского? Если нет, то мне...

— Не смей! — гневно бросила Андреа, вскакивая со стула. — И раз уж так, то почему бы тебе не рассказать о той маленькой царапинке на крыле «Вольво»? Ее там не было, пока ты не отправился кататься вчера вечером. Или думаешь, мама уже заметила?

— Что еще за царапина? — спросила Линда Кастон, опуская на стол кофейник с черным кофе.

Макс наградил сестру уничтожающим взглядом, лучше всяких слов говорившим, что ее ждут невиданные пытки.

— Скажем так, Безумный Макс еще не освоил тонкости параллельной парковки.

— Знаешь что? — процедил Макс, буравя сестру глазами. — Думаю, мне пора потолковать с твоим дружком Чипом.

Кастон оторвался от «Вашингтон пост». Он сознавал, что в настоящий момент не воспринимается сознанием детей как заслуживающая внимания фигура, и ничего не имел против. Уже одно то, что они были его детьми, представлялось ему в некотором роде загадкой — столь мало перешло к ним от него.

— Только попробуй, гадина.

— Что за царапина? — настойчиво повторила Линда.

Они уже были готовы наброситься друг на друга, как будто отец не сидел с ними за одним столом. Кастон привык. Даже за завтраком он оставался невзрачным бюрократом, тогда как Макс и Андреа, со всей их легкой абсурдностью и зацикленностью на себе, были обычными подростками. Андреа — с выкрашенными малиновой помадой губами, в разрисованных маркером джинсах; Макс — звезда школьной футбольной команды, никогда не выбривающий должным образом шею и благоухающий «Аква вельва». Не благоухающий, мысленно поправил себя Кастон, — воняющий.

Дерзкие, разболтанные, буйные сорванцы, способные сцепиться из-за царапины на дверце машины. Клейтон Кастон любил их, как саму жизнь.

— Апельсиновый сок еще остался? — впервые за утро подал голос он.

Макс передал ему пакет. Внутренняя жизнь сына виделась Кастону сквозь замутненное стекло, но иногда он улавливал в его выражении что-то близкое к жалости: парень пытался соотнести отца с антропологическими категориями каталога средней школы — качок, жеребец, чокнутый, слабак, лузер — и приходил к выводу, что, окажись они в одном классе, приятелями бы точно не стали.

— Да, пап, пара капель осталась.

— Капля капле не пара, — заметил Кастон.

Макс метнул в его сторону беспокойный взгляд.

— Как скажешь.

— Нам надо поговорить об этой царапине, — сказала Линда.

* * *

В кабинете Калеба Норриса в ЦРУ двумя часами позже таких криков уже не было, но приглушенные голоса только подчеркивали усиливающееся напряжение. Норрис был помощником заместителя директора по разведке. Вызвав Кастона к себе на 9.30, он не упомянул, о чем пойдет речь. Впрочем, необходимости в этом не было. После первого сообщения с Пэрриш-Айленда, поступившего накануне утром, последовали и другие сигналы, противоречивые и раздражающе неопределенные, но дающие основание предполагать, что инцидент будет иметь далеко идущие последствия.

У Норриса было широкое лицо русского крестьянина, грузноватое тело и маленькие, широко расставленные глазки. Волосы росли у него везде: черные клочья высовывались из-под манжет рубашки, а когда Норрис снимал галстук, то и из-под воротничка. Хотя Норрис и занимал высшую должность в отделе аналитики и входил в ближний круг директора Управления, посторонний, увидев его фотографию, с уверенностью заявил бы, что на ней изображен либо клубный вышибала, либо телохранитель какого-нибудь мафиози. Грубоватые манеры профсоюзного вожака никак не соответствовали тому, что говорилось в его резюме: выпускник Католического университета Америки со степенью по физике; стипендиат Национального научного фонда, занимавшийся проблемой военного применения теории игр; внештатный сотрудник таких гражданских организаций, как Институт военного анализа и «Лямбда корпорейшн». Норрис рано понял, что для традиционной карьеры ему недостает терпения, однако в Управлении именно его нетерпение стало добродетелью. Он пробивался через заторы и проскальзывал в бутылочное горлышко, оставляя других далеко позади. Норрис сумел понять, что сила организации не в определенных для нее формально полномочиях, а в тех, которые берет на себя ее руководитель. Фраза «мы все еще над этим работаем» Норрисом не принималась. Кастон восхищался им.

Когда он открыл дверь, Норрис в типичной для себя манере, сложив руки на груди, расхаживал по кабинету. Инцидент в клинике Пэрриш-Айленда не столько обеспокоил его, сколько раздосадовал. Раздосадовал потому, что еще раз напомнил, сколько разведслужб находится вне сферы компетенции его непосредственного начальника. Истинная проблема заключалась именно в этом. Каждый род войск — армия, военно-морской флот, военно-воздушные силы, морская пехота — имел собственную разведывательную структуру. К тому же в распоряжении Министерства обороны были ресурсы военной разведки. Особый отдел анализа разведданных существовал в рамках Совета национальной безопасности Белого дома. Агентство национальной безопасности в Форт-Миде располагало собственной инфраструктурой. А ведь было еще Национальное управление разведки. Да и Государственный департамент в дополнение к секретному Отделу консульских операций содержал Бюро сбора информации и анализа. И каждая из служб подразделялась на отделы, подотделы, подразделения и так далее. Трещинок предостаточно, и каждая чревата катастрофическим провалом.

Вот почему такая мелочь, как сообщение о побеге пациента из закрытой клиники, вызвала раздражение Норриса. Одно дело не знать, что происходит в далеких степях Узбекистана, и совсем другое — оставаться в неведении относительно того, что делается у тебя под боком. Невероятно, но никто, похоже, не мог дать четкий и ясный ответ на простой вопрос: кто именно сбежал с Пэрриш-Айленда?

Клиникой пользовались все секретные службы Соединенных Штатов. Человек, которого не просто содержали в ней, но содержали в отдельном крыле и в тщательно охраняемой палате, считался, очевидно, особо опасным, то ли потому, что мог многое рассказать, то ли потому, что мог многое сделать.

И тем не менее, когда заместитель директора поинтересовался насчет личности беглеца, ответа он не получил. Это было уже либо безумие из разряда тех, что не поддаются лечению даже в Пэрриш-Айленде, либо нечто очень похожее на нарушение субординации.

— Дело вот какое, — без предисловий, словно продолжая прерванный разговор, начал помощник заместителя директора ЦРУ, когда Кастон закрыл за собой дверь. — У каждого пациента в этом заведении есть — как это называется? — регистрационный номер, сопроводительный код. Клиника — наш, как говорится, «общий ресурс», а это значит, что каждое ведомство, которое ею пользуется, предоставляет по своему подопечному полную информацию. Если Лэнгли отправляет туда своего свихнувшегося аналитика, оно обязано сообщить, кто он такой. Если человек поступает из Форт-Мида, то АНБ же дает и сопроводительный пакет. И, разумеется, каждое ведомство оплачивает свой счет. То есть человек поступает в Пэрриш-Айленд не просто так, а с сопроводительным двенадцатизначным кодом. В целях безопасности оплата расходов по содержанию пациента проходит по отдельному каналу, но в сопроводиловке должно стоять имя того, кто санкционировал задержание. Так, по крайней мере, должно быть. Но в данном случае в системе произошел сбой. Надеюсь, ты выяснишь, в чем дело. Судя по информации из клиники, с кодом пациента все в порядке — оплата проходит регулярно. Но бухгалтерия Консульских операций отвечает, что не может найти сопроводительный код в своей базе данных. Вот почему мы даже не знаем, кто санкционировал его задержание и отправку на Пэрриш-Айленд.

— Раньше такого не случалось.

Обвисшие было паруса подхватил свежий ветер негодования.

— Они или говорят правду — и в таком случае их отымели, или что-то скрывают — и в таком случае пытаются отыметь нас. Если так, то я хочу знать, как поставить их на карачки. — В состоянии возбуждения Норрис часто использовал конструкцию «или — или». На голубой рубашке уже проступили темные пятна, лоб блестел от пота. — Но драчка эта — моя. От тебя, Клей, я хочу получить фонарь, чтобы не шарить в темноте. Обычное дело, верно?

Кастон покачал головой.

— Если они что-то скрывают, то получили команду откуда-то сверху. Это я могу сказать тебе уже сейчас.

Норрис повернулся, внимательно посмотрел на него и ободряюще кивнул.

— Что еще?

— Понятно, что беглец бывший агент. Причем очень ценный.

— И еще чокнутый.

— Это нам так сказали. Из Консульских операций прислали материалы на пациента № 5312. Там есть и медицинское заключение, подписанное специалистами, наблюдавшими его в Пэрриш-Айленде. Пришлось заглянуть в «Руководство по диагностике» Американской психиатрической ассоциации. Если коротко, у него серьезное диссоциативное расстройство.

— То есть?

— То есть он считает себя кем-то, кем на самом деле не является.

— Тогда кто же он?

— В том-то и вопрос.

— Будь оно проклято! — раздраженно, едва не перейдя на крик, бросил Норрис. — Как можно потерять человека? Это же не носок в стиральной машине! — Глаза его полыхнули злостью. Помолчав, он протянул руку и с вкрадчивой улыбкой потрепал Кастона по плечу. Норрис знал, Кастон может быть и колючим, если его задеть. Давить на него нельзя, а вот завербовать можно. Обидевшись, Кастон прятался под панцирь заурядного, непробиваемого бюрократа, каким предпочитал себя выставлять. Калеб Норрис испытал это на своем опыте и сделал соответствующие выводы. Теперь он попытался пустить все свое обаяние. — Я говорил, что мне нравится твой галстук?

Кастон едва заметно улыбнулся.

— Не надо, Калеб. Не пытайся сыграть на моих лучших струнах. У меня таковых нет. — Он пожал плечами. — Ситуация следующая: все полученные из психиатрической клиники файлы проиндексированы номером 5312, но то, что в них есть, никак не соотносится ни с одним персональным файлом Отдела консульских операций. В системе на него ничего нет.

— То есть данные были стерты.

— Скорее всего не стерты, а закрыты. Думаю, информация где-то есть, но она не связана с идентификационными кодами тех, кто имеет соответствующий допуск. Это примерно то же самое, как если бы человеку перерезали спинной мозг.

— Похоже, ты успел побродить по виртуальному миру.

— Главные компьютерные системы Госдепа не интегрированы, отсюда и много несоответствий. Но для начисления зарплаты, налоговых вычетов, калькуляции расходов, закупок и тому подобного все пользуются той же операционной программой, что и мы. — Кастон оперировал бухгалтерскими категориями с легкостью официанта, перечисляющего блюда из меню. — Если разбираешься в операционной программе бухучета, то без труда найдешь доску, которую можно перекинуть с одного корабля на другой.

— Как Капитан Кидд, когда он гоняется за Синей Бородой.

— Не хотелось бы тебя огорчать, но я не уверен, что Синяя Борода — реально существовавший персонаж. А потому у меня есть сомнения относительно упоминания о нем в резюме Капитана Кидда.

— Так что, Синей Бороды не было? Ну и ну. Ты еще договоришься, что и Санта-Клауса тоже нет.

— Похоже, родители напичкали тебя непроверенной информацией, — с непроницаемым лицом ответил Кастон. — Не помешало бы почистить файлы. — Он неодобрительно посмотрел на разбросанные по столу нерассортированные документы. — Думаю, общее представление ты получил. Если кого-то невозможно переправить с борта на борт общепринятым способом, то стоит поискать обычную доску. Удивительно эффективный метод.

— И что ты раскопал, когда перекинул эту свою доску?

— Пока не очень много. Мы еще проверяем полученные файлы. Выяснилось, что он работал под оперативным псевдонимом Таркин.

— Таркин, — повторил Норрис. — Оперативный псевдоним без имени. Все очень странно. Ладно, что нам известно об этом парне?

— Мы знаем главное: агент Таркин не просто работал в Отделе консульских операций. Он входил в состав команды Политической стабилизации.

— Должно быть, мастер грязных дел.

Мастер грязных дел. Кастон презирал такого рода эвфемизмы. Судя по всему, беглец был опасным социопатом. Только такие и могли успешно работать в ППС.

— Подробностей его оперативных дел крайне мало. Проверка по базам данных Госдепартамента ничего не дала: папка Таркина есть, но только пустая.

— А что подсказывает интуиция?

— Интуиция?

— Да, твой инстинкт, что он тебе шепчет?

Кастон с опозданием понял, что Норрис так шутит.

С самого начала Кастон ясно дал понять, что относится к таким вещам, как «инстинкт» или «чутье», с крайним недоверием. Его раздражало, когда кто-то просил дать ответ на основании «инстинкта» или «интуиции» еще до того, как предоставленная информация укажет хотя бы общее направление: работать, основываясь на подозрениях и предчувствиях было для него равнозначно стрельбе холостыми. Гадание на кофейной гуще мешает логическому осмыслению, основанному на четких и строгих законах здравого смысла и вероятностного анализа.

Норрис не выдержал — губы разошлись в довольной ухмылке.

— Ладно, ладно, это так, для смеху. Но ты все-таки скажи, с кем мы имеем дело? Что говорит твоя... как это... да, матрица решений?

Кастон ответил намеком на улыбку.

— Все это весьма и весьма предварительно. Но некоторые пункты указывают на то, что беглец, как у нас любят выражаться, тухлое яйцо. Ты, полагаю, знаешь, как я отношусь к агентам, которые работают за границей. Если тебе платят, ты обязан соблюдать установленные федеральным законодательством правила. Это не самоуправство. Можно сколько угодно говорить о «грязной работе», но я считаю так: либо это санкционировано, либо нет. И никакой золотой середины быть не может. Хотелось бы знать, почему федеральное правительство принимает на службу таких, как этот Таркин. Когда только наши спецслужбы поймут, что это никогда не срабатывает.

— Никогда не срабатывает? — Норрис вопросительно вскинул бровь.

— Никогда не срабатывает так, как запланировано.

— Как запланировано, ничто не срабатывает. Даже Богу понадобилось семь дней, чтобы навести порядок в мироздании. Я могу дать тебе только три.

— С чего такая спешка?

— Есть у меня чувство. — Норрис поднял руку, предваряя неодобрительный взгляд Кастона. — Разведка получает сигналы — не вполне определенные, но неоднократные, так что не обращать на них внимания уже нельзя, — относительно некоей скрытой активности. Кто за ней стоит? Против кого она направлена? Я пока не знаю. И, похоже, никто не знает. Вроде бы в нее вовлечены высокопоставленные члены правительства. Мы все сейчас ждем развития событий. Ждем, сами не зная чего. Чего угодно, что не вписывается в привычную канву. Ждем, предполагая худшее, потому что предполагать иное — опасно. Через три дня нам нужен твой отчет. Твоя задача — выяснить, кто на самом деле этот парень, Таркин. Помоги нам вывести его на чистую воду. Или убрать.

Кастон сдержанно кивнул. Подгонять его не требовалось. Он не любил аномалий, а человек, сбежавший из психиатрической клиники Пэрриш-Айленда, определенно представлял собой самую худшую аномалию. Ничто не могло доставить Клейтону Кастону большего удовлетворения, чем идентифицировать эту аномалию и уничтожить ее.

Глава 6

Прежде чем покинуть мотель, Хэл Эмблер сделал несколько звонков с сотового телефона убитого оперативника. Первым делом он позвонил в Государственный департамент. Делать какие-либо предположения на данном этапе было рано: Эмблер не знал, как отнесутся к появлению беглеца в отделе, где прошла вся его карьера. Звонить по сохранившимся в памяти номерам экстренной связи было бы опрометчиво: звонок мог автоматически запустить в действие систему отслеживания. В таких случаях безопаснее всего просто постучаться в переднюю дверь. Он набрал номера отдела по связям с общественностью Госдепа и, представившись репортером «Рейтер интернешнл», попросил соединить с офисом заместителя секретаря, Эллен Уитфилд. Не могла бы она подтвердить или опровергнуть приписываемое ей заявление? Помощница, с которой его связали после нескольких промежуточных соединений, извинившись, сообщила, что Эллен Уитфилд недоступна, поскольку отбыла за границу в составе официальной делегации.

— А нельзя ли уточнить, куда именно и на какой срок? — осведомился самозваный репортер.

Помощница еще раз извинилась, но ответила отказом.

Официальное звание «заместителя секретаря Государственного департамента» скрывало действительную административную должность Эллен Уитфилд: начальника Подразделения политической стабилизации. Короче, она была его боссом.

Что известно о нем коллегам? Считают ли его умершим? Сумасшедшим? Пропавшим без вести? Знает ли Эллен Уитфилд о том, что с ним случилось?

Вопросы, вопросы... Если она ничего не знает, то, конечно, хотела бы узнать, верно? Эмблер попытался вспомнить время, непосредственно предшествовавшее заключению в клинику. Однако в памяти сохранились лишь отдельные, разрозненные эпизоды; остальное же скрывал непроницаемый туман. Он постарался уйти в более далекое прошлое. Воспоминания поднимались, как клочки суши после наводнения. Эмблер вспомнил, что провел несколько дней в Непале, где встречался с лидерами тибетских диссидентов, отчаянно добивавшимися американской помощи. Разобщенные, так и не сумевшие согласовать общую позицию, они, как скоро выяснилось, представляли в действительности маоистских повстанцев, оставшихся без поддержки Китая и объявленных вне закона правительством Непала. Потом началась операция в Чжаньхуа — подготовка к устранению Ван Чан Л юна — а потом... Память его можно было сравнить с оторванной страницей: четкой грани, отделяющей воспоминания от забвения, не существовало — только неровный нижний край ближе к концу.

То же самое случилось и когда он попытался заглянуть еще глубже. Многое из более ранних событий сохранилось в виде фрагментов, бессвязных, бессмысленных, оторванных от временной шкалы. Может быть, стоит спуститься ниже, к тому времени, которое запечатлелось ярко, твердо, последовательно, без черных провалов? Вот если бы найти кого-то, кто помнил его тогдашнего. Кого-то, чьи воспоминания стали бы столь необходимым подтверждением его существования, его идентичности.

Повинуясь импульсу, Эмблер позвонил в справочную и попросил дать телефон Дилана Сатклиффа, город Провиденс, Род-Айленд.

О Дилане Сатклиффе он не вспоминал несколько лет. Они познакомились на первом курсе Карлайла, скромного, небольшого либерального колледжа искусств в штате Коннектикут, и сошлись буквально с первого взгляда. Дилан был тот еще приколист и мастер трепа с огромным запасом самых невероятных историй о своем детстве в Пеппер-Пайк, что в Огайо. И еще Дилан жить не мог без розыгрышей.

Однажды утром в конце октября — они были уже на втором курсе — проснувшийся кампус с восторгом обнаружил надетую на шпиль Макинтайр-Тауэр огромную тыкву. Весила тыква фунтов семьдесят, и как она оказалась на шпиле, представлялось для всех полной загадкой. Диковинная ягода долго оставалась источником веселья для студентов и озабоченности для администрации: никто из рабочих не соглашался рисковать собственной шеей, так что в конце концов тыкву оставили в покое. На следующее утро у основания Макинтайр-Тауэр появилось с десяток тыкв поменьше, но полых, с вырезанными глазами и ртами, как делают к Хэл-лоуину. Расположены они были так, словно смотрели вверх, на свою более крупную товарку. На некоторых было написано — ПРЫГАЙ! Радость студентов не разделяло только начальство. Через два года, за несколько месяцев до выпуска, когда гнев администрации уже остыл, по колледжу прошел слушок, что благодарить за удовольствие надо Дилана Сатклиффа, опытного скалолаза. Дилан Сатклифф любил приколоться, но не стремился к популярности. Он так и не признался в содеянном и всегда ценил сдержанность друга. Потому что Эмблер, заметив что-то в лице Сатклиффа при обсуждении темы, первым догадался, кто стоит за шуткой, но никому о своем открытии не сообщил.

Эмблер помнил, что Сатклифф отдавал предпочтение рубашкам в стиле Чарли Брауна — с широкими разноцветными горизонтальными полосами — и коллекционировал глиняные курительные трубки, которыми редко пользовался, но которые выглядели куда как интереснее привычных пивных банок и пленок с подпольными записями «Грейтфул дэд». Еще он помнил, что через год после выпуска ездил к Сатклиффу на свадьбу, что у того была хорошая работа в городском банке Провиденса.

— Дилан Сатклифф, — произнес голос. Эмблер узнал его не сразу, но на душе все равно потеплело.

— Дилан! Это Хэл Эмблер. Помнишь меня?

Долгая пауза.

— Извините, — немного смущенно сказал мужчина. — Не уверен, что хорошо расслышал ваше имя.

— Хэл Эмблер. Лет двадцать назад мы вместе учились в Карлайле. Жили в одной комнате на первом курсе. Я был у тебя на свадьбе. Ну, вспомнил?

— Послушайте, я не покупаю у незнакомцев по телефону. Попробуйте обратиться к кому-нибудь еще.

Может быть, не тот Дилан Сатклифф? По крайней мере от того Дилана в этом не осталось ничего.

— Похоже, я не туда попал. Так вы не учились в Карлайле?

— Учился. Только в моей группе никакого Хэла Эмблера не было.

В трубке щелкнуло.

Злясь на себя самого и чувствуя холодок страха, он позвонил в колледж Карлайл и объяснил ответившему молодому человеку, что работает в отделе кадров большой корпорации и уточняет сведения, содержащиеся в резюме некоего Харрисона Эмблера. Ему нужно лишь знать, действительно ли этот человек закончил колледж Карлайла.

— Конечно, сэр, я сейчас посмотрю. — Молодой человек уточнил написание имени и фамилии, и Эмблер услышал, как он защелкал пальцами по клавиатуре. — Извините, продиктуйте еще раз. По буквам.

Уже предчувствуя неладное, он повторил.

— Вы не ошиблись, когда решили позвонить, — сообщил голос по телефону.

— То есть среди выпускников такого нет?

— Его вообще нет в списках. Харрисон Эмблер к нам даже не поступал.

— Может быть, у вас недостаточно полная база данных?

— Невозможно, сэр. Колледж небольшой, и такого рода проблемы у нас нет. Поверьте, сэр, если бы человек с фамилией Эмблер учился у нас в двадцатом веке, я бы знал.

— Спасибо, — глухо сказал Эмблер. — Извините за беспокойство. — Кладя трубку, он заметил, как дрожит рука.

Безумие!

Неужели человек может ошибаться относительно себя самого? Неужели его представление о себе — иллюзия? Возможно ли такое? Эмблер закрыл глаза, открыв заслонку памяти, и оттуда хлынули, кружась и вихрясь, бесчисленные образы, картины прожитых четырех десятилетий. Все они были воспоминаниями Хэла Эмблера, если только он действительно не сошел с ума. Как он мальчишкой отправился исследовать задний двор и наткнулся на подземное гнездо ос — они взвились из-под ног, словно черно-желтый гейзер! Приключение закончилось вызовом «Скорой», и его увезли с тридцатью укусами. Как жарким летом, будучи в лагере, осваивал баттерфляй в озере Кандайга и как мельком увидел голую грудь лагерной вожатой Уэнди Салливан, переодевавшейся за неплотно закрытой дверью. Как в пятнадцать лет отработал весь август в ярмарочном ресторане-барбекю в десяти милях от Кэмдена и как приставал к клиентам с вопросом «не хотите ли свежей кукурузы?», когда они заказывали всего лишь копченые ребрышки с картофельным пюре. Как после работы подолгу обсуждал с Джулианой Дейчис разницу между жестким и легким петтингом. Были и менее приятные воспоминания, связанные с отцом, ушедшим из семьи, когда Эмблеру едва исполнилось шесть, и со слабостью, которую оба родителя питали к бутылке. Он вспомнил, как на первом курсе колледжа всю ночь играл в покер, и как с тревогой и подозрительностью — как будто он изобрел некий необъяснимый способ мошенничества — посматривали на него и на неуклонно растущую горку фишек старшекурсники, озадаченные его неизменной удачей. Вспомнил он и безумное увлечение на втором курсе Карлайла — горячечные встречи, слезы, бурные обвинения и примирения, лимоново-вербеновый запах ее шампуня, казавшегося тогда таким экзотическим и даже сейчас, по прошествии стольких лет, отозвавшегося сладкой ностальгией и порывом желания.

Он вспомнил, как пришел в Отдел консульских операций, где удивил и заинтересовал инструкторов своим необычным даром. Вспомнил, что числился специалистом по культурному обмену в Бюро по делам образования и культуры Государственного департамента, чем объяснялись его частые отлучки за границу. Все это Эмблер помнил четко и ясно. У него была двойная жизнь. Или это двойной бред сумасшедшего?

Он вышел из комнаты с раскалывающейся от боли головой.

В углу фойе мотеля стоял подключенный к Интернету компьютер — маленький жест любезности по отношению к гостям. Эмблер подсел к нему и, воспользовавшись паролем аналитического бюро Госдепартамента, отыскал газетную базу данных Лексис-Нексис. Единственная выходившая в городке Кэмден — там, где он вырос — газета однажды поместила о нем, ученике шестого класса, небольшую заметку как о победителе окружного соревнования знатоков правописания. Энтальпия. Дифирамб. Чемерица. Он быстро и правильно написал все три слова, став знатоком орфографии не только в своей школе, но и во всем округе Кент. Сделав ошибку, Эмблер моментально понимал, что допустил оплошность, — по выражению лица судьи. Он помнил, что мать — к тому времени она уже растила его одна — была необычайно горда его успехом.

Но сейчас Эмблером руководил не детский эгоизм.

Он включил поиск.

Ничего. Никакого упоминания. Эмблер ясно помнил заметку в «Денвер пост» — помнил, как мать вырезала ее и поместила на дверцу холодильника под магнит в форме арбуза. Бумажка висела долго, пока не пожелтела и не начала крошиться от света. В архиве Лекис-Нексис хранились материалы «Денвер пост» за несколько десятилетий: всевозможные местные новости, сообщения о победителях на выборах в городской совет, о закрытии компании «Сибери хаузьер», о капитальном ремонте городской ратуши. А вот Харрисон Эмблер словно и не существовал. Не существовал тогда. Не существовал и сейчас.

Безумие!

* * *

Аэропорт напоминал знакомые джунгли — бетонно-мозаичные полы, сталь и стекло — с привычным ощущением полностью укомплектованного штатным персоналом учреждения. Всюду, куда ни посмотри, взгляд натыкался на сотрудников авиалинии, офицеров службы безопасности, носильщиков — все в форме, все со значками. Атмосфера, решил Эмблер, то ли почтового сортировочного пункта федерального значения, то ли небольшого курортного городка.

Он купил билет в один конец до Уилмингтона — сто пятьдесят долларов: так сказать, плата за секретность.

Усталая женщина в билетной кассе, подавляя зевок, проставила штамп на посадочном талоне. Предъявленный документ — выданные в Джорджии водительские права с фотографией их нынешнего владельца — вряд ли смогли бы выдержать придирчивую проверку, но ее не последовало.

Выход D-14 находился в конце длинного прохода. Эмблер осмотрелся: в поле его зрения попала едва ли дюжина пассажиров. Часы показывали половину третьего. До ближайшего рейса оставалось около полутора часов. Примерно через полчаса следовало ожидать первых пассажиров на рейс до Питсбурга, но пока здесь продолжался «мертвый час».

Здесь ли уже тот, с кем ему предстоит встретиться? Скорее всего, да. Но кто? «Вы меня узнаете» — говорилось в сообщении.

Эмблер прошелся по залу ожидания, приглядываясь к ранним пташкам. Полная женщина, подкармливающая шоколадкой свою пухлую дочку; мужчина в неудачно пошитом костюме, листающий на ноутбуке презентацию «ПауэрПойнт»; молодая женщина с пирсингом, в разрисованных фломастером джинсах — ни один из них не тянул на роль загадочного связника. Вы меня узнаете. Как?

Взгляд его переместился наконец на сидящего в одиночестве у окна мужчину.

Джентльмен, точнее, самый настоящий сикх в тюрбане, с бородой и усами, читал «Ю-Эс-Эй тудей», едва заметно шевеля губами.

Подойдя ближе, Эмблер заметил нечто странное — под тюрбаном, похоже, вообще не было волос, по крайней мере, он не смог обнаружить ни одного волоска. Застывшее на щеке пятнышко клея позволяло сделать вывод, что густая, окладистая черная борода выросла не сама, а была наклеена, причем относительно недавно. И почему он шевелит губами? Действительно читает или переговаривается с кем-то по оптоволоконному микрофону?

Любой случайный прохожий принял бы его за скучающего в ожидании рейса пассажира. Но Эмблер не был случайным прохожим. Действуя по наитию, он повернулся и, оказавшись за спиной сикха, молниеносным движением поднял тюрбан с его головы. Под ним, на бледном, гладко выбритом черепе, лежал, приклеенный к коже полосками лейкопластыря, маленький «глок».

В следующее мгновение пистолет оказался уже в руке Эмблера, а тюрбан занял привычное место. Притворявшийся сикхом мужчина остался на месте, неподвижный и молчаливый, как и подобает высококлассному профессионалу, знающему, что в такой ситуации лучшая реакция — это отсутствие какой-либо реакции. Лишь слегка поднятые брови выдали его удивление. Обезоруживающий маневр занял не более двух секунд, причем никто из находящихся в зале ничего не заметил.

Оказавшийся в руке Эмблера пистолет казался невесомым, и он сразу узнал модель. Корпус сделан из пластика и керамики, а ударный механизм содержал меньше металла, чем пряжка обычного ремня. Металлодетектор на него скорее всего не среагировал бы, а сотрудники службы безопасности вряд ли осмелились бы прикоснуться к священному для сикха головному убору. Отличное прикрытие, подумал Эмблер, не в первый уже раз отдавая должное изобретательности и эффективности организаторов встречи.

— Браво, — негромко сказал мнимый сикх, позволяя себе улыбнуться. — Прекрасный маневр. Отличное исполнение. Хотя это ничего и не меняет. — Он говорил по-английски, четко произнося согласные, как человек, выучивший язык за границей, пусть даже и в юном возрасте.

— Оружие у меня. И это, по-твоему, ничего не меняет? А по-моему, меняет все.

— Иногда оружие лучше всего употребить, отдав его врагу, — совершенно спокойно и даже почти весело отозвался сидящий. — Ты видишь парня в форме возле рамки? Только что появился.

Эмблер посмотрел.

— Вижу.

— Он один из нас. И готов подстрелить тебя, если возникнет такая необходимость. — «Сикх» поднял голову и посмотрел на Эмблера, который все еще стоял. — Ты мне веришь? — Вопрос прозвучал без малейшей издевки, вполне серьезно.

— Верю, что может попытаться. В таком случае тебе остается рассчитывать только на то, что он не промахнется.

«Сикх» одобрительно кивнул.

— Чтобы ты знал, на мне бронежилет, а у тебя его нет. — Он снова посмотрел на Эмблера. — Веришь?

— Нет, — сказал после секундной паузы Эмблер. — Не верю.

Незнакомец улыбнулся еще шире.

— Ты — Таркин, да? Не посыльный, а «пакет». Как видишь, слухи распространяются быстро. Мне говорили, что тебя чертовски трудно обмануть. Надо было проверить.

Эмблер сел рядом с ним — ни к чему привлекать к себе внимание. Ради чего бы они ни назначили встречу — по крайней мере, убивать его на месте никто, похоже, не собирался.

— А теперь объясни, — сказал он.

Незнакомец протянул руку.

— Меня зовут Аркадий. А объяснять особенно нечего. Видишь ли, мне просто сообщили, что легендарный оперативник Таркин на свободе и к нему можно обратиться.

— Обратиться?

— Да, чтобы нанять. Между прочим, твоего настоящего имени я не знаю. Мне известно, что ты ищешь эту информацию. У меня есть доступ к ней. Или, точнее, у меня есть доступ к тем, у кого есть эта информация. Ты вряд ли удивишься, узнав, что организация, которую я представляю, очень тщательно разделена, и информация поступает только туда, куда ей следует поступать.

Эмблер пристально, внимательно наблюдал за соседом. Надежда, как и отчаяние, может затуманить, притупить восприятие. Его ответы на расспросы изумленных необычным даром коллег всегда звучали одинаково. Мы не видим то, что не хотим увидеть. Перестаньте хотеть. Перестаньте проецировать ваши желания. Просто воспринимайте поступающие сигналы. В этом все дело.

Сикх, сидевший рядом с ним, не был настоящим сикхом. Но он не лгал.

— Должен сказать, меня удивляет твоя осведомленность.

— Мы просто не любим тратить даром время. Думаю, ты тоже. Как говорится, один стежок, но вовремя, стоит девяти. В данном случае птичка пропела вчера утром. — «Птичка пропела» — жаргонное выражение; оно означало, что сигнал тревоги был передан накануне утром всем секретным службам страны. Такой практически незащищенный канал связи использовался только в случаях, когда срочность превалировала над секретностью. Весьма ненадежный, чреватый утечкой способ сообщения. Информация, предназначенная для многих, так или иначе всегда доходит и до чужих ушей.

— Тем не менее...

— Думаю, остальное ты и сам представляешь. Очевидно, поклонники твоего таланта с нетерпением ждали этого момента. Наверное, надеялись зацепить тебя раньше, чем ты скроешься из виду. И, конечно, они полагают, что к тебе уже выстроилась очередь желающих воспользоваться твоими услугами. Поэтому и не хотят упустить момент.

Думаю... очевидно... наверное...

— У тебя нет фактов, только предположения.

— Как я уже сказал, информация в нашем учреждении тщательно дозируется. Я знаю только то, что мне позволено знать. Все остальное — догадки. Да у меня вовсе и нет желания знать больше — хватит и того, что есть. Система работает за всех нас. Она заботится о нашей безопасности. В том числе и о моей.

— Но не о моей. Один из ваших парней пытался убить меня.

— Очень сильно в этом сомневаюсь.

— Пуля зацепила шею — аргумент достаточно убедительный.

Аркадий задумчиво покачал головой.

— Не вижу смысла. Здесь что-то не так.

— Южанин, которого за мной послали, наверное, подумал то же самое, когда эта самая пуля вошла ему в голову, — прошипел Эмблер. — Какую, черт возьми, игру вы ведете?

— Только не мы, — ответил Аркадий и, словно обращаясь к самому себе, добавил: — Похоже, птичку услышали и другие.

— Хочешь сказать, есть и еще одна сторона?

— Должно быть, — согласился после затянувшейся паузы Аркадий. — Мы все проанализируем, проверим, не было ли утечки. Но, по всей вероятности, мы имеем дело с, так сказать, паразитным вторжением. Больше такого не случится. По крайней мере пока ты с нами.

— Это обещание или угроза?

Аркадий качнул головой.

— Боже мой... Похоже, мы сегодня встали не с той ноги, а? Вот что я тебе скажу. Мое начальство будет очень заинтересовано в твоей безопасности — при условии, что и ты позаботишься о его безопасности. Сам понимаешь, доверие должно быть двусторонним.

— В таком случае им придется поверить мне на слово.

— Ну что ты! На это они никогда не согласятся. — В голосе Аркадия послышались примирительные нотки. — Знаю, знаю, неприятно слышать, но такие уж они недоверчивые. Они представляют это себе немного иначе. А точнее, хотят убить одним камнем сразу двух птичек. Для тебя есть небольшая работа. — Впервые за время разговора Эмблер услышал дифтонги родного для Аркадия языка — очевидно, славянского.

— Что-то вроде предварительного прослушивания.

— Вот именно! — с энтузиазмом откликнулся Аркадий. — Работа небольшая, но... довольно деликатная.

— Деликатная?

— Не стану же я тебя обманывать — какой смысл? — Он беспечно улыбнулся. — Ничего сложного, но другие с заданием не справились. Однако ж дело сделать надо. Видишь ли, у моего начальства есть одна проблема. Люди они очень осторожные — увидишь сам и еще будешь благодарен им за это. Как говорится, рыбак рыбака видит издалека. Только вот, как ни жаль, не все их коллеги столь же осторожны и щепетильны. Как ни прискорбно, но не все, что блестит, золото. Представь, что какой-то агент сумел найти подход к кому-то из этих ненадежных коллег и, собрав кое-какую информацию, намерен передать ее в некую правоохранительную службу. Неприятный момент, что и говорить.

— Давайте начистоту. О ком вы говорите? О работающем под прикрытием федеральном агенте?

— Весьма некстати, верно? Могу даже назвать службу — Бюро по контролю за алкоголем, табаком и огнестрельным оружием.

Если таинственный агент действительно представлял АТО, то речь, по-видимому, могла идти о контрабанде оружия. Это вовсе не означало, что организация, которую представлял Аркадий, обязательно занималась нелегальной торговлей — его собеседник употребил слово «коллеги». Логично было предположить, что снабжавшие ее оружием люди попали в устроенную АТО западню.

— Рано или поздно этот человек умрет, — философски рассуждал мнимый сикх. — От сердечного приступа. От рака. От чего-то еще. Предсказать невозможно. Так или иначе он, как и все, смертен, а потому когда-нибудь умрет. Мы всего лишь хотим приблизить этот неизбежный конец. Сделать срочный заказ. Вот и все.

— Но почему я?

«Сикх» скорчил гримасу.

— Ты, право, ставишь меня в неудобное положение.

Эмблер молча смотрел на него, ожидая ответа.

— Ладно. Проблема в том, что мы не знаем, как выглядит этот человек. Сам понимаешь, популярность этим людям ни к чему. А тот, с кем он поддерживал непосредственный контакт, помочь нам уже не в состоянии.

— Потому что мертв?

— Причина не важна — так что давай не будем отвлекаться на детали. Мы знаем, где, мы знаем, когда, но нам не хотелось бы, чтобы пострадал невиновный. Нам не нужны ошибки. Теперь ты видишь, какие мы осторожные? Другие на нашем месте просто расстреляли бы из автоматов всех, кто там появится. Но мы предпочитаем действовать иначе.

— Ты мне кого-то напоминаешь... Да, мать Терезу.

— Я тебе так скажу, Таркин, на место в списке святых мы не претендуем. Но ведь и ты тоже. — Темные глаза вспыхнули. — Возвращаюсь к главному. Тебе будет достаточно одного взгляда, чтобы разобраться в ситуации. Он — мишень, он знает, что уже помечен. На этом ты его и поймаешь.

— Понятно. — Эмблер кивнул — картина прояснялась. Его услуги потребовались каким-то мерзавцам. Предлагаемая работа действительно была проверкой — но только не проверкой его способностей читать по лицам. Они хотели удостовериться в том, что он действительно, на самом деле порвал все связи со своими прежними работодателями и переступил некую моральную черту. А что может быть убедительнее, чем убийство федерального агента? Должно быть, у них имеются веские основания считать, что он достаточно разочарован в бывших хозяевах и обозлен настолько, что готов выполнить любое поручение.

Возможно, их неверно информировали. Но также возможно, что они просто знают то, чего не знает он — возможно, им известно, почему он оказался в клинике Пэрриш-Айленда. Возможно, у него было куда больше причин для обид, недовольства и даже ненависти, чем он мог себе представить.

— Так что, договорились?

Эмблер еще немного помолчал.

— А если я откажусь? Что тогда?

— Кто же тебе ответит? — улыбнулся Аркадий. — Может быть, и следует отказаться. Может быть, все построено именно с таким расчетом. Отказаться и остаться при своем. В полном неведении. Не самый плохой вариант, есть и похуже. Говорят, одну кошку подвело как раз любопытство.

— Говорят также, что она вернулась, удовлетворив любопытство. — Эмблер знал, что не выживет, не докопавшись до правды. А выжить было нужно, хотя бы для того, чтобы отомстить тем, кто пытался стереть его из этого мира. Он бросил взгляд на мужчину в синей форме, с непринужденным видом стоящего у рамки металлодетектора. — Думаю, мы договоримся.

Безумие. Но, пожалуй, только безумие и могло спасти его от другого безумия. Вспомнилась давняя, запавшая в память с урока истории греческая легенда о критском лабиринте, обители Минотавра. Лабиринт был устроен столь хитро, что вошедшие в него не могли, как ни старались, найти выход. Спасся только Тезей, которому помогла Ариадна, давшая герою клубок. Он привязал конец нити к двери у входа и потом нашел путь назад. В данный момент сидевший рядом человек был единственной нитью, которая могла помочь Эмблеру. Неизвестно было только одно: куда она приведет, к свободе или к смерти. И все же лучше рискнуть, чем оставаться в неведении, затерявшись в лабиринте.

Помолчав, Аркадий заговорил тоном человека, которому пришлось заучивать инструкцию на память.

— Завтра утром, в десять часов, у этого агента назначена встреча с прокурором Южного округа Нью-Йорка. Согласно имеющейся информации, к месту встречи, на угол Сент-Эндрю-плаза, возле Фоули-сквер в нижнем Манхэттене, его доставит бронированный автомобиль. Возможно, у него будет какое-то сопровождение; возможно, он приедет один. В любом случае лучшего момента уже не будет — часть пути ему придется проделать пешком по пешеходной зоне. Ты должен быть там.

— Без страховки?

— В помощниках у тебя будет один человек. В нужное время он передаст тебе оружие. У нас одно требование: четко выполнять инструкции. Понимаю, это почти то же самое, что просить джазмена сыграть по нотам, но, повторяю, никакой импровизации. Как говорится, либо по-моему, либо никак. Никаких отступлений от плана.

— Паршивый план, — покачал головой Эмблер. — Слишком открытое место.

— Возможно, в следующий раз мы и выслушаем твое мнение, но сейчас будет только так. К тому же, ты ведь не все знаешь, а мое начальство знает все. Ситуация проанализирована, все учтено. Объект — человек осторожный и прятаться под мостом ради твоего удобства не станет. Шанс выпадает и впрямь уникальный. Другого может и не быть, к тому же нас поджимает время.

— Я уже сейчас вижу с десяток потенциальных проблем, — стоял на своем Эмблер.

— Настаивать не буду. Можешь отказаться, — добавив в голос стальных ноток, сказал Аркадий. — Но если выполнишь все по инструкции, встретишься с кем-то из начальства. Этого человека ты знаешь. Он работал с тобой.

Если так, то этот кто-то может знать всю историю злоключений Харрисона Эмблера.

— Ладно. — Эмблер согласился, не думая, что ждет его завтра. Он не мог не согласиться, понимая, что если упустит ниточку сейчас, то может уже никогда ее не найти. Нить Ариадны — куда же она приведет?

Аркадий наклонился и похлопал его по запястью. Постороннему жест мог показаться дружеским.

— Серьезно, мы ведь немногого просим. Сделай то, что не удалось другим. Тебе ведь такое не в первый раз.

Нет, согласился мысленно Эмблер, а вот в последний вполне может быть.

Глава 7

Лэнгли, Вирджиния

Вид у Клейтона Кастона, когда он вернулся в кабинет, был задумчивый, но не рассеянно-задумчивый, решил, наблюдая за шефом, Эдриан Чой, а сосредоточенно-задумчивый, как будто крючья его мыслей уже зацепились за что-то. Возможно, мрачно подумал Эдриан, за что-то, имеющее отношение к очень длинной крупноформатной таблице.

Многое из того, что окружало Кастона или имело к нему какое-то отношение, ассоциировалось в подсознании Эдриана с крупноформатной таблицей. Нет, он вовсе не думал, что постиг и разгадал своего начальника. Его трудно было представить коллегой, скажем, Дерека Сент-Джона, хулиганистого и отчаянного героя-головореза популярной детективной серии Клайва Маккарти. Очередной роман лежал сейчас в рюкзаке Эдриана, а первую главу он уже успел прочитать за завтраком. Сюжет крутился вокруг ядерной боеголовки, спрятанной в обломках «Лузитании». Книжку пришлось закрыть на захватывающем эпизоде: облаченный в костюм аквалангиста, Сент-Джон пробирается к останкам «Лузитании», чудом избежав встречи с выпущенной вражеским агентом гарпунной гранатой. Еще парочку глав Эдриан надеялся проглотить во время перерыва на ленч. Кастон, как он подозревал, скорее всего займет себя чтением какого-нибудь журнала по бухгалтерии, аудиту или финансам.

Может быть, кто-то наверху решил сыграть злую шутку, отправив его помощником к самому скучному, самому занудливому человеку во всем Центральном разведывательном управлении? Не иначе следовало держаться чуточку поскромнее во время интервью при приеме на работу. Не понравился какому-то педанту в отделе кадров и на тебе — попал, куда попал. А шутник сидит себе да посмеивается.

Если так, то расчет оказался верным. Каждый день человек, с которым Эдриану довелось работать, являлся в кабинет в неизменной, безупречно отутюженной белой рубашке, галстуке в полоску и одном из десятка жутких костюмов, тон которых варьировался от безумно волнующего умеренно-серого до умопомрачительного темно-серого. Эдриан понимал, что работает не на «Джи-Кью», но все-таки не стоит же так перегибать палку! Кастон не только одевался уныло, он и ел соответственно: ленч его неизменно включал в себя яйцо всмятку, слегка поджаренный белый хлеб и стакан томатного сока с «маалоксом». На всякий случай. Однажды он попросил Эдриана принести ленч, и когда тот вместо обычного томатного притащил «V8», состроил такую гримасу, словно его предали. Эй, старина, рискни хотя бы раз в жизни, хотел сказать Эдриан. Ты ведь, наверно, и в руках не держат ничего опаснее заточенного карандаша № 2.

И все же бывали моменты — редко, но такое случалось, — когда Эдриан начинал сомневаться в том, что его представления о Кастоне в полной мере соответствуют действительности. Иногда ему казалось, что в старике есть что-то еще, некая тщательно скрываемая сторона.

— Я могу что-то сделать? — с надеждой спросил Чой.

— Да, вообще-то можете, — ответил Кастон. — Когда мы запросили в Отделе консульских операций файлы, имеющие отношение к агенту с оперативным именем Таркин, нам прислали не все. А мне понадобится все. Вплоть до уровня Директора. Скажите, чтобы проверили еще раз через офис Директора, и принесите. Срочно.

— Сделаю, — пообещал Эдриан. — А у вас есть доступ к уровню Директора?

— Для получения доступа к материалам этого уровня требуется отдельный запрос, но в принципе — да, разрешение у меня есть.

Эдриан постарался не выдать удивления. Ему уже приходилось слышать, что доступ такого уровня имеют не больше дюжины человек во всем Управлении. Неужели Кастон — один из них?

Но если у шефа такой вес, то ведь и его помощник должен кое-что да значить, не так ли? Чой покраснел от удовольствия. По Управлению ходили слухи, что новички, имеющие доступ к секретам высшего уровня, автоматически попадают под круглосуточное наблюдение. Может быть, в его квартире уже понатыкали «жучков»? Перед зачислением в ЦРУ Чою пришлось подписать груду документов; в числе их наверняка был и такой, подмахнув который он отказался от некоторых прав, гарантированных простому гражданину. Но действительно ли за ним ведут слежку? Эдриан задумался и, поразмышляв, признался себе: да, это было бы замечательно.

— И еще мне нужна дополнительная информация по Пэрриш-Айленду, — продолжал Кастон. — Личные дела всех, кто работал в палате № 4В в последние двадцать месяцев: врачей, медсестер, санитаров, уборщиков, охранников. Всех.

— Если личные дела на цифровых носителях, их лучше переслать по электронной почте, — сказал Эдриан. — Это делается автоматически. У нас ведь защищенный канал связи.

— Не думаю, что при той неразберихе, которая творится в нашем правительстве на нижнем и среднем уровне, можно рассчитывать на автоматику. ФБР, СИН, даже чертово Министерство сельского хозяйства — все имеют свою собственную систему, которую оберегают как зеницу ока. Потрясающая неэффективность.

— К тому же какие-то материалы, вероятно, еще только на бумаге. Так что времени может потребоваться и больше.

— Время — ключевой фактор. Вы должны сделать так, чтобы все это поняли.

Эдриан помолчал, потом тряхнул головой.

— Разрешите начистоту, сэр?

Кастон закатил глаза.

— Эдриан, если вы хотите, чтобы вам разрешали говорить начистоту, вступайте в армию. Мы в ЦРУ. Здесь разрешения не спрашивают.

— Следует ли понимать это так, что я могу всегда говорить то, что думаю?

Кастон вздохнул.

— Вы, похоже, перепутали нас с Американским кулинарным институтом. Такое случается.

Иногда Эдриану казалось, что старик совершенно лишен чувства юмора; но иногда оно обнаруживало себя как нечто совершенно сухое, вроде, например, Долины Смерти.

— Ладно. У меня сложилось впечатление, что в Отделе консульских операций не очень-то спешат отвечать на наш запрос.

— Конечно, так оно и есть. Им ведь приходится признавать, что в этой стране есть ЦРУ — Центральное разведывательное управление. Это задевает их гордость. Они же любят задирать нос. Но разбираться в организационной мешанине мне недосуг. Остается только сотрудничать. А это означает, что я должен заставить их сотрудничать. Вынужден. И рассчитываю на их благоразумие.

Эдриан сдержанно кивнул, чувствуя, как его самого наполняет сознание собственной значимости. Рассчитываю на их благоразумие. Это звучало почти как «Я рассчитываю на вас».

Час спустя Пэрриш-Айленд отозвался на предложение о сотрудничестве большим архивированным файлом. После расшифровки выяснилось, что главным компонентом архива является некий аудиофайл.

— Знаете, как работает эта штука? — проворчал Кастон.

Эдриан знал.

— Это двадцатичетырехбитный файл данных, отформатированный в профессиональной звукозаписывающей интегрированной системе. Формат «Paris». Похоже, здесь какой-то пятиминутный аудиоклип. — Он пожал плечами, скромно отказываясь от похвалы, которой, вообще-то, и не последовало. — Знаете, я же был президентом аудиовизуального клуба в школе. Можно сказать, ас в такого рода делах. Если вам когда-нибудь захочется открыть собственное телешоу, обратитесь ко мне.

— Постараюсь не забыть.

Поработав с программой, Эдриан открыл файл и вывел его на монитор Кастона. Клип записали, очевидно, во время психиатрического сеанса с пациентом № 5312 для наглядного подтверждения его душевного состояния.

Они знали, что за номером 5312 скрывается высококлассный, работающий на правительство оперативник. Опытный агент, отбарабанивший около двадцати лет, а следовательно, хранящий в памяти кучу оперативных секретов — процедуры, коды, агенты, источники, информаторы, сети...

Но главное — и это явно демонстрировала представленная запись — он определенно тронулся рассудком.

— Что-то мне не нравится этот парень, — рискнул поделиться мнением Эдриан. — Такое чувство, что с ним не все в порядке.

Кастон нахмурился.

— Сколько раз вам повторять? Я готов слушать, если вы предлагаете информацию, логические выводы, обращаете внимание на факты и свидетельства. Хотите поделиться взвешенным мнением — пожалуйста, я ваш. Но только не предлагайте мне ваши «чувства». Я рад, что они у вас есть. Возможно, они есть даже у меня, хотя это небесспорно. Но в этом кабинете чувствам нет места. Мы ведь уже договорились.

— Извините, — сказал Эдриан. — Но когда на свободе оказывается такой вот...

— Долго ему не гулять, — пробормотал себе под нос Кастон. И, помолчав, добавил почти шепотом: — Долго ему не гулять.

* * *

Пекин, Китай

Будучи шефом Второго управления Министерства государственной безопасности — управление занималось операциями за границей, — Сяо Тань регулярно бывал в Императорском городе. И все равно каждый раз, когда он приезжал сюда, сердце начинало биться чуточку быстрее. История как будто сконцентрировалась в этом месте: великие надежды и великие разочарования, огромные достижения и такие же провалы. Сяо хорошо знал историю, и она, словно тень, следовала за каждым его шагом.

Императорский город, известный также как Город Озер, представляет собой столицу в столице. Огромный, тщательно охраняемый комплекс, где жили и откуда управляли страной лидеры Китая, служил символом империи с тех самых пор, когда монгольские завоеватели обнесли его стеной во времена династии Юань в четырнадцатом столетии. Последующие династии неоднократно перестраивали город, все выше и выше вознося его стены и башни; некоторые делали это ради возвеличивания своей власти, другие — ради собственного удовольствия. Комплекс дополняли огромные искусственные озера, что придавало ему сходство с некоей безмятежной лесной аркадией. В 1949-м, когда абсолютная власть над страной перешла в руки Мао Цзэдуна, комплекс, пришедший к тому времени в состояние запустения и обветшания, подвергся очередной перестройке. За короткий период новые хозяева страны получили новый дом.

То, что было некогда заботливо сохраняемым ландшафтным подражанием природе, отступило перед практическими потребностями современности: вместо лужаек появились тротуары и парковочные стоянки; изысканное великолепие былого сменилось скучным и тяжеловесным блок-декором Востока. Но произошедшие перемены носили по большей части косметический характер; революционеры остались верны давним и глубоко укоренившимся традициям секретности и изолированности. Сейчас, как считал Сяо, вопрос сводился к тому, устоят ли традиции перед напором вознамерившегося опрокинуть их молодого Председатели Китая, Лю Аня.

Сяо знал, что решение сделать Императорский Город своей резиденцией принимал сам Председатель. Его предшественник жил не в Небесном дворце, а в соседнем, находящемся под бдительной охраной, правительственном комплексе. Однако Лю Ань, руководствуясь вескими причинами, предпочел обосноваться там же, где и остальные лидеры страны. Молодой правитель верил в силу личного обаяния, полагался на свою способность преодолевать сопротивление не силой, не прямым нажимом, а убеждением, в ходе неофициальных визитов, во время прогулок по тенистым рощам, в неспешных беседах за непредусмотренной протоколом чашкой чая.

Сегодняшняя встреча, однако, не была ни неофициальной, ни непротокольной. Фактически Председателю ее навязали, но не противники, а сторонники. Навязали, потому что речь шла о безопасности самого Лю Аня и будущем самой многонаселенной страны мира.

Именно страх свел вместе пять из шести мужчин, рассевшихся вокруг черного лакированного столика на втором этаже резиденции Председателя. Сам же он, несмотря ни на что, отказывался воспринимать угрозу серьезно. Ясный взгляд его, обращенный на собравшихся, словно говорил: «Напуганные, трусливые старики». Здесь, в небольшом, укрывшемся за каменными стенами гранитном строении, Лю Аню было трудно поверить в собственную крайнюю уязвимость. Вот почему его сторонники поставили перед собой цель: заставить Председателя уяснить опасность.

Действительно, поступавшим в отдел разведданным не хватало конкретных фактов, но в сочетании с докладами коллег Сяо из Первого управления, занимавшегося внутренней безопасностью и контрразведкой, они однозначно указывали на то, что тени сгустились, превратившись в черные тучи.

Сидящий справа от Лю Аня узкоплечий, с мягким вкрадчивым голосом мужчина обменялся взглядом с товарищем Сяо и обратился к Председателю:

— Простите за прямоту, но какая польза от всего вашего плана реформ, если вы не доживете до их осуществления! — Человек этот, советник главы страны по вопросам безопасности, имел за спиной опыт работы в МГБ, но не во Втором, как Сяо, управлении, а в Первом. — Кто хочет спокойно купаться в пруду, убирает из него кусачих черепах. Дабы очистить воду, озеро спускают, а со дна убирают грязь. Кто желает наслаждаться цветами в хризантемовом саду, вырубает ядовитый плюш. Кто...

— А кто желает посадить зерно мудрости, прорубается через гущу метафор, — с улыбкой перебил его Ань. — Я знаю, что вы хотите сказать. Уже слышал ваши опасения. И мой ответ остается прежним. — Тон его стал решительным. — Я отказался уступать страху. А сейчас отказываюсь предпринимать какие-либо действия, основываясь только на подозрениях и не имея доказательств вины. Послушавшись ваших советов, я лишь уподоблюсь моим врагам.

— Да твои враги уничтожат тебя, пока ты будешь сидеть здесь, разглагольствуя о высоких идеалах! — вмешался Сяо. — А вот потом ты и впрямь уподобишься им — они станут победителями, а ты окажешься среди побежденных. — Он говорил с присущей ему прямотой и искренностью. Ань всегда требовал от них откровенности, а откровенности всегда сопутствует страсть.

— Среди тех, кто оппонирует мне, есть люди принципиальные, — повысил голос Ань. — Больше всего на свете они ценят стабильность, а меня считают угрозой ей. Когда они увидят, что ошибались, то и сопротивление ослабнет. — Председатель верил, что время на его стороне, что победить в споре можно, если, продвигаясь вперед и реализуя планы реформ, доказывать всем, что прогресс возможен и без социального хаоса.

— Схватка на ножах — не литературный спор, — возразил Сяо. — Эти люди обладают властью, есть они даже в государственных органах, и для них истинный враг — перемены. Любые перемены. — Он не стал вдаваться в детали. Присутствующие знали, о ком идет речь — о сторонниках жесткой линии, тех, кто сопротивлялся любому продвижению к транспарентности, справедливости и эффективности по той простой причине, что отсутствие всего этого позволяло им наслаждаться плодами закрытости, коррупции и самоуправства. Особенно опасны были те, кто, давно находясь наверху — в первую очередь в Народно-освободительной армии Китая и Министерстве государственной безопасности, — некогда сами, пусть и с неохотой, содействовали назначению Аня с надеждой на то, что новым Председателем можно будет управлять. Говорили, что такие гарантии дал им наставник и покровитель молодого политика, вице-председатель Коммунистической партии. После того как выяснилось, что новый руководитель не желает быть марионеткой, эти люди почувствовали себя обманутыми. Пока никому не хватило смелости выступить открыто, бросить вызов популярному лидеру и таким образом привести в движение сейсмические силы социального бунта, но они присматривались, наблюдали, выжидали удобного случая и постепенно теряли терпение. Небольшая группа наиболее активных противников Аня призывала действовать, доказывая, что время играет против них, что силы сторонников реформ только крепнут.

— Вы, заверяющие меня в своей преданности, почему вы подталкиваете меня к тому, что чуждо мне и ненавистно? — разгорячился Лю Ань. — Говорят, что власть развращает, но не говорят, как. Теперь я знаю — вот так. Реформаторы начинают прислушиваться к тому, что шепчет им страх. Так вот, я отказываюсь слушать совет страха.

Сяо с трудом сдержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу.

— Ты что, неуязвим? Если кто-то пустит пулю в твой реформаторский лоб, разве пуля отскочит? Если кто-то направит меч в твое горло, разве лезвие согнется? Совет страха, говоришь? А как насчет совета благоразумия?

Сяо был предан молодому Председателю и как профессионал, и как человек, что удивляло и смущало многих. Человек, прослуживший несколько десятилетий в Министерстве государственной безопасности, не очень-то соответствовал представлению о типичном стороннике Аня. Однако еще до возвышения нового лидера, до его избрания Председателем Всекитайского собрания народных представителей Сяо успел оценить потенциал Аня и проникнуться уважением к его энергичности и целостности. На взгляд Сяо, в нем воплотились лучшие качества китайского характера. Вместе с тем опыт общения с партийными кадрами не оставлял у Сяо иллюзий относительно того самого аппарата, разобрать который намеревался реформатор. Аппарат этот не только порождал безделье и отставание, но и самообман, который Сяо считал еще более тяжким грехом.

Этим и объяснялась его горячность на встрече с Председателем. Сяо вовсе не хотел, чтобы Ань наступал себе на горло, изменял принципам — он лишь хотел, чтобы Ань сохранил себя для страны. Деспотизм бывает полезен, когда служит общему благу.

— Вы знаете, что мы с товарищем Сяо нередко расходимся во взглядах по разным вопросам, — негромко заговорил пятидесятилетний Ван Цай, большие глаза которого казались еще больше за стеклами очков. — Но в данном случае я разделяю его опасения. Меры предосторожности необходимы. — Ван Цай был экономистом по образованию и одним из старейших друзей нынешнего главы государства. Именно он убедил Аня, тогда еще молодого человека, работать внутри системы — удар изнутри может быть куда более грозен, чем снаружи. В отличие от других членов личного совета Председателя, Ван Цай не выражал беспокойства по поводу темпа проведения реформ — наоборот, настаивал на его ускорении.

— Давайте обойдемся без эвфемизмов, — сказал Ань. — Вы хотите, чтобы я провел чистку.

— Не чистку! — воскликнул Ван Цай. — А удаление противников. Это защитная мера.

Председатель бросил на наставника резкий взгляд.

— Как сказал Мэн-цзы, какой смысл защищаться, если ты при этом теряешь себя?

— Ты просто не хочешь пачкать руки, — слегка покраснев, возразил Сяо. — И вот что я тебе скажу — скоро все будут восхищаться чистотой твоих рук... на твоих похоронах! — Сяо всегда гордился способностью контролировать себя, но сейчас он уже тяжело дышал. — Я не разбираюсь в юриспруденции, экономике, философии, но знаю толк в обеспечении безопасности. Я сделал карьеру в Министерстве безопасности. И, как сказал тот же Мэн-цзы, когда осел говорит об ослах, благоразумный муж слушает.

— Ты не осел, — усмехнулся Лю Ань.

— А ты не благоразумный муж, — отозвался Сяо.

Подобно другим сидящим за столом, Сяо не только распознал необычайный потенциал Аня, но и помог ему осознать свои способности. Каждый из них связал с новым лидером и свою личную судьбу. В истории Китая были люди, подобные Аню, но ни одному из них не сопутствовала удача.

Беспрецедентная популярность молодого Председателя — никто из его предшественников не занимал столь высокий пост в сорок три года — за пределами дворцового комплекса вызывала сложные чувства в верхних эшелонах власти. Восхищение им внутри страны, как и восторженный тон зарубежных комментаторов, лишь усиливали подозрительность его противников. Практические же действия вызывали откровенную их враждебность. За два года пребывания у власти Ань зарекомендовал себя энергичным проводником либерализма, подтвердив страхи и опасения одних и укрепив надежды других. В короткий срок он превратился в символ обновления и прогресса, одновременно вызвав ненависть приверженцев прежних порядков.

Разумеется, западные средства массовой информации поспешили объяснить его политику на свой лад. Они подчеркивали, что в свое время Ань участвовал в протестах на площади Тяньаньмэнь. Они придавали чрезмерно преувеличенное значение тому факту, что он был первым китайским лидером, получившим образование за границей и проведшим целый год в Массачусетском технологическом институте. Они приписывали ему прозападные чувства и называли имена людей, с которыми он сдружился за время учебы. С другой стороны, те же самые факты вызывали беспокойство в среде его недоброжелателей. Китайцев, проведших какое-то время на Западе, называли хай-гуями. Термин этот имел два значения: «морская черепаха» и «вернувшийся с моря». Враждебно настроенные к иностранцам китайцы называли себя ту-би, «местными черепахами». Для многих из них борьба с чужаком, космополитом, была борьбой не на жизнь, а на смерть.

— Не ошибайтесь на мой счет, — уже без улыбки сказал Ань. — Я понимаю ваше беспокойство. — Он посмотрел в окно на искусственный островок посреди Южного моря, унылый клочок занесенной снегом суши. — Каждый день я смотрю туда и вижу моего предшественника, императора Гуансюя, заключенного на острове в наказание за «Сто дней реформ». Я не забываю об этом ни на мгновение.

События далекого 1898 года давно стали легендой. Именно они положили начало массовых волнений и смут, потрясавших страну на протяжении последующего столетия. Желая положить конец отсталости страны и вдохновленный советом великого ученого и правителя Кан Ювея, император предпринял шаги, на которые не решался никто из его предшественников. За сто дней он издал серию указов, целью которых было превратить Китай в современное конституционное государство. Он пробудил великие надежды и благородные устремления. Через три месяца вдовствующая императрица Цы-си при поддержке губернаторов провинций отправила императора, своего племянника, на островок в так называемом Южном море и восстановила старый порядок. Те, чьим интересам угрожали реформы, сочли их слишком опасными. Но и близорукие победители-реставраторы продержались лишь до тех пор, пока нагрянувшая революция не смела их с безжалостностью и свирепостью, коих и представить не могли свергнутый император и его советник.

— Но Кан был ученым, не имевшим народной поддержки, — заметил, не поднимая глаз, худосочный мужчина у противоположного края стола. — У тебя же поддержка есть, как политическая, так и интеллектуальная. Тебе нечего бояться.

— Достаточно! — бросил Председатель. — Я не могу сделать то, чего вы от меня хотите. Вы говорите, что таким образом я укреплю и защищу собственное положение. Но, прибегнув к чисткам, уничтожив оппонентов только потому, что они мои оппоненты, я стану недостоин защиты. Идти этой дорогой людей вынуждает множество причин, но дорога не имеет ответвлений — она неизменно приводит к одному и тому же. К тирании. — Он помолчал. — Тех, кто противостоит мне из принципиальных соображений, я постараюсь убедить. Те, кто руководствуется иными мотивами... что ж, они оппортунисты. И если моя политика окажется верной, они поступят так, как всегда поступают оппортунисты. Они увидят, куда дует ветер, и соответственно перестроятся. Вот увидите.

— Это голос смирения или высокомерия? — спросил тот же мужчина в конце стола. Звали его Ли Пей, и лицо его, обрамленное седыми волосами, сморщенное и сухое, напоминало грецкий орех. Самый старший из присутствующих, представитель уходящего поколения, он резко отличался от других союзников Аня. Выходец из провинции, «хитрый крестьянин», как непочтительно отзывались о нем завистники, Ли Пей выкарабкался наверх еще во времена Мао и удержался там при его многочисленных преемниках, занимая разные посты в правительственном или даже партийном аппарате. Он пережил Культурную революцию, казни, расправы, чистки, реформы и всевозможные изменения идеологического курса. Многие относились к Ли Пею как к цинику и приспособленцу. Но это лишь часть истории. Подобно многим отъявленным циникам, он был оскорбленным в лучших чувствах идеалистом.

Председатель отпил глоток зеленого чая и поставил чашку на черный лакированный стол.

— Может быть, я повинен и в одном, и в другом. Но в невежестве меня обвинить трудно. Я знаю, что такое риск.

Еще один голос прозвучал за столом, негромкий и спокойный.

— Мы не должны смотреть только внутрь. Наполеон сказал: «Пусть Китай спит. Потому что когда он проснется, народы задрожат». Среди наших врагов есть и иностранцы, не желающие добра Срединному Царству. Они боятся, что при тебе Китай наконец очнется от спячки.

— Это отнюдь не теоретические рассуждения, — раздраженно сказал Сяо Тань. — Доклады, на которые я уже ссылался, вызывают самое серьезное беспокойство. Уж не забыли ли вы о том, что случилось с Ван Чан Люном на Тайване? Многие находили в нем сходство с тобой, а чем все кончилось? Здесь тебе могут противостоять такие же враги, те, кто мира боится больше, чем войны. Опасность велика и реальна. Все указывает на то, что некоего рода заговор уже существует.

— Некоего рода? — эхом отозвался Ань. — Ты предупреждаешь меня о международном заговоре, но понятия не имеешь, кто за ним стоит и каковы цели заговорщиков. Говорить о заговоре, не зная его природы, то же самое, что бросать слова на ветер.

— Ты хочешь знать наверняка? Тебе нужна полная уверенность? — спросил Сяо. — Но полная уверенность приходит только тогда, когда уже слишком поздно. Заговор, детали которого известны, уже не опасен. Но слухов, намеков, шепотов сейчас слишком много, чтобы их можно было игнорировать.

— Совпадения! Выдумки!

— Мне лично ясно, что в дело вовлечены члены нашего правительства. — Сяо с трудом давался спокойный тон. — Есть указания и на то, что определенные элементы в администрации США тоже не стоят в стороне.

— Это все слишком туманно, — запротестовал Ань. — Ценю твою заботу, но не понимаю, что я могу сделать, не подорвав доверие к тому примеру, который хочу подать.

— Пожалуйста, — начал Ван, — подумай и...

— Вы можете еще поговорить, — сказал Председатель, поднимаясь из-за стола. — А меня прошу извинить. У меня есть жена, которая уже начинает подумывать, что Китайская Народная Республика отняла у нее мужа. По крайней мере недавно она на это намекнула. И такая информация, в отличие от вашей, побуждает к действию.

Прозвучавший вслед за этим смех не развеял атмосферу тревоги и беспокойства.

Возможно, молодой Председатель просто не хотел знать об угрожающей ему опасности: реальная угроза пугала его меньше, чем последствия политической паранойи. Но остальные не могли позволить себе такого оптимизма. То, чего не знал Лю Ань, могло убить его.

Глава 8

Сент-Эндрюс-плаза, Нижний Манхэттен

В глаза как будто попал песок, мышцы ныли. Эмблер сидел на скамейке в уголке большой бетонной платформы, окруженной с трех сторон серыми, с одинаково безликими фасадами федеральными зданиями. Как и повсюду в нижнем Манхэттене, гигантские строения теснились друг к другу, словно борющиеся за воздух и свет деревья в густом лесу. В любом городе мира одного из этих небоскребов вполне хватило бы, чтобы стать местной достопримечательностью. Здесь же, в нижнем Манхэттене, ни один не производил какого-либо впечатления — места для индивидуальности здесь просто не оставалось. Эмблер положил ногу на ногу — сидеть было неудобно. Где-то неподалеку застучал отбойный молоток ремонтной бригады «Кон-Эд», и в голове моментально запульсировала боль. Он посмотрел на часы — на скамейке уже лежала прочитанная от корки до корки «Нью-Йорк пост». Уличный торговец с четырехколесной тележкой на другой стороне площади продавал засахаренные орешки. Эмблер уже подумывал о том, не купить ли пакетик, просто так, чтобы занять себя, но тут из подъехавшего черного «Таункара» вышел средних лет мужчина в куртке с вышитой надписью «Янкиз».

«Объект» прибыл.

Это был полноватый, с брюшком тип, заметно потеющий, несмотря на холод. Нервно оглядевшись, он поднялся по ступенькам, которые вели на площадь с тротуара. Человек вел себя так, как будто сознавал свою полную уязвимость и уже предчувствовал нечто зловещее. Его никто не сопровождал.

Эмблер медленно поднялся. И что дальше? Он еще накануне решил, что будет действовать по сценарию Аркадия в надежде на... На что? На что-нибудь. Озарение. Просветление. Инстинкт. Логику. Вполне вероятно, размышлял он, что весь спектакль — не более чем пробный прогон.

Навстречу Эмблеру быстро шла невысокая женщина на высоких каблуках и в зеленом виниловом плаще. У нее были роскошные вьющиеся блондинистые волосы, полные губы и серо-зеленые глаза. Глаза навели Эмблера на мысль о кошке, возможно, потому что, как и кошка, она совсем не моргала. В руках женщина держала совершенно неуместный коричневый бумажный пакет с ленчем. Подойдя ближе, она бросила взгляд на вращающиеся двери федерального здания с северной стороны плазы и, на мгновение потеряв ориентацию, столкнулась с Эмблером.

— О, простите, — негромко прошептала она и засеменила дальше, оставив в руках Эмблера коричневый пакет, в котором, как он уже понял, не было никакого ленча.

Мужчина в куртке «Янкиз» тем временем поднялся на плазу и повернул к одному из федеральных зданий. Оставалось примерно двадцать секунд.

Эмблер расстегнул пуговицы светло-коричневого плаща — такие попадались глазу куда ни посмотри — и достал из пакета оружие. Это был вороненый «рюгер» сорок четвертого калибра. «Пушка» куда более мощная, чем требовалось для данного дела, и слишком громкая.

Оглянувшись, он увидел, что блондинка уже заняла стратегическую позицию на скамейке у входа в здание, откуда ей была видна вся плаза.

И что дальше?

Сердце уже стучало. На пробный прогон не похоже.

Безумие.

С его стороны было безумием согласиться на это задание. Но и с их стороны было безумием предложить ему такое.

Объект резко остановился, огляделся и снова зашагал к зданию. Их разделяло теперь не более тридцати футов.

И в этот миг свет интуиции, как вынырнувшее из-за облака солнце, представил всю картину в ее истинном виде. Эмблер с полной ясностью понял то, что до сих пор казалось не вполне понятным. Конечно, они бы никогда к нему не обратились.

Аркадий, несомненно, говорил искренне, но искренность не гарантия правды. Взятая целиком, история выглядела совершенно невероятной: никакая организация никогда не позволила бы себе дать столь рискованное поручение тому, в ком у нее нет полной уверенности.

Он легко мог сообщить властям о готовящемся покушении, и объект взяли бы под охрану. Следовательно...

Следовательно, ситуация создана искусственно — его проверяют. А значит, патронов в барабане нет.

Объект находился футах в двадцати от него. Мужчина уверенно направлялся к зданию на восточной стороне плазы. Эмблер быстро повернулся к нему, выхватил из кармана плаща «рюгер» и, прицелившись в спину, нажал на спусковой крючок.

Негромкий сухой щелчок совершенно потерялся в шуме машин и стуке отбойного молотка. Изобразив удивление, Эмблер нажимал и нажимал на курок, пока барабан не повернулся полностью.

Блондинка на скамейке не спускала с него глаз, и Эмблер не сомневался, что вместе с ним она уже досчитала до шести.

Внезапное движение в поле периферийного зрения заставило его повернуть голову. Охранник на другой стороне плазы! Мужчина вытащил пистолет из-под короткого синего полупальто и уже занял исходное положение для стрельбы.

А вот его пистолет уж точно заряжен. Эмблер услышал резкий звук выстрела, и пуля с визгом прошла над ухом. Либо везунчик, либо хороший стрелок, успел подумать Эмблер — полтора-два дюйма левее, и он был бы убит.

Метнувшись к ступенькам на южной стороне плазы, Эмблер успел заметить, как торговец орешками, запаниковав, врезался тележкой в охранника. Да так удачно, что сбил того с ног. Эмблер услышал раздраженный крик и металлический стук упавшего на бетон пистолета.

Еще один показательный эпизод: случайный свидетель никогда бы не бросился туда, где стреляют. Следовательно, торговец тоже участник разыгранного здесь спектакля.

Эмблер услышал рев мотоцикла раньше, чем увидел выскочивший словно ниоткуда мощный черный «Дукати-Монстр». Лицо мотоциклиста закрывал щиток шлема.

Друг или враг?

— Садись! — крикнул парень в шлеме, притормозив, но не останавливаясь.

Эмблер не заставил просить себя дважды и прыгнул на заднее сиденье. В следующее мгновение «Дукати» с ревом сорвался с места. Времени анализировать не было — он знал, что должен довериться инстинкту.

— Держись крепче! — снова крикнул мотоциклист, поворачивая к ступенькам на другой стороне плазы. Эмблера подбросило.

Пешеходы на тротуаре с воплями рассыпались перед черным чудовищем. Парень в шлеме, однако, знал, что делает, и уже через несколько секунд мотоцикл влился в поток движения, проскользнув мимо мусоровоза, такси и фургончика Единой почтовой службы. Миновав два квартала, мотоциклист бросил взгляд в зеркальце заднего вида и, убедившись в отсутствии полиции, свернул на Дуэйн-стрит и остановился рядом с припаркованным у тротуара лимузином.

Это был темно-красный «Бентли» с водителем, как успел заметить Эмблер, в оливкового цвета ливрее. Дверца приглашающе открылась, и он быстро прыгнул на мягкое кожаное сиденье. Лимузин оказался полностью звуконепроницаемым — стоило дверце неторопливо, с достоинством закрыться, как городской шум моментально исчез. Просторный салон был устроен таким образом, чтобы пассажир мог не беспокоиться по поводу заглядывающих в машину любопытных пешеходов или мотоциклистов.

Тем не менее, вопреки ощущению отрезанности от мира, Эмблер был не один. Рядом с ним сидел мужчина, который, открыв окошечко в стеклянной перегородке, негромко обратился к водителю на странно звучащем языке.

— Ndik harten. Mos ki frike. Pac fat te mbare. Falemnderit.

Эмблер уже внимательнее посмотрел на шофера: грязные русые волосы, угловатое лицо, ничего примечательного. Лимузин плавно тронулся с места. Пассажир повернулся к Эмблеру и приветствовал его добродушным «Хелло».

И только тогда Эмблер понял, что знает этого человека. Так вот, оказывается, кого имел в виду Аркадий. Этого человека ты знаешь. Он работал с тобой. Правда, знал его Эмблер только по оперативному имени — Осирис. Впрочем, и тот знал его лишь как Таркина.

Крупный, полный мужчина лет шестидесяти с небольшим, лысый, если не считать рыжеватого пуха за ушами и на затылке. Осирис и в те времена, когда они работали в Подразделении политической стабилизации, не отличался стройной фигурой, но был удивительно легок на ногу и подвижен, учитывая его физический недостаток.

— Давно не виделись, — сказал Эмблер.

Осирис слегка повернул голову на голос и улыбнулся. Его голубые, слегка затуманенные глаза смотрели чуть в сторону.

— Да, не виделись давненько, — согласился он. Слепой от рождения, Осирис настолько умело ориентировался в обстановке, что слепота его часто оставалась незамеченной.

Воспринимая свет, текстуру одежды, шумы, он постоянно переводил тактильные и звуковые ощущения в зрительные образы. Впрочем, он вообще был настоящим талантом. Другого такого блистательного лингвиста Отдел консульских операций в своем штате просто не имел. Будучи экспертом по основным языкам, он знал десятки других, включая малоизвестные диалекты, и разбирался в сотне региональных акцентов. Осирис мог легко определить, родился немец в Дрездене или Лейпциге, Гессене или Тюрингии, различал около тридцати разных оттенков «уличного» арабского. В странах третьего мира, где на небольшой территории группировалось множество языков — например, в Нигерии, — умения Осириса оказывались поистине бесценными. Он мог прослушать запись, над которой неделю бились специалисты африканского отдела Госдепартамента, и мгновенно изложить суть какого-нибудь скорострельного монолога.

— Боюсь, наш водитель не владеет английским, — сказал человек, которого Эмблер знал только по оперативному псевдониму. — Зато по-албански говорит как король. Думаю, большинство соотечественников сочли бы его несколько жеманным. — Осирис нажал кнопку, и в разделительной перегородке открылся мини-бар, из которого он уверенно, без малейших колебаний, взял бутылку минеральной воды и разлил ее по двум стаканам. Эмблер взял свой. Осирис, выждав секундную паузу, свой. — Приношу извинения за дурацкий спектакль. Не сомневаюсь, что вам не составило труда во всем разобраться. Моим работодателям хотелось убедиться, что вы не подстава. Хотя с рекомендациями они успели ознакомиться.

Эмблер кивнул. Он и сам уже пришел к такому же выводу. Все случившееся на плазе было проверкой: люди, вышедшие на него, хотели убедиться в том, что он действительно выстрелит в человека, которого ему представили как правительственного агента. Оперативник, состоящий на государственной службе, никогда бы такого не сделал.

— Что «объект»? Парень в куртке «Янкиз»? Что с ним?

— Не знаю. К нам он не имеет никакого отношения. Федералы затеяли какое-то расследование махинаций в строительном бизнесе, а ваш герой согласился дать показания. Если вам показалось, что он напуган, то так оно и есть. С ним многие хотели бы встретиться и поговорить по душам. Но только не мы.

— Аркадий этого не знал.

— Аркадий передал вам то, что ему сказали мы. Человек мнит себя игроком и не догадывается, что его используют вслепую. — Осирис рассмеялся. — Я солгал ему, он солгал вам, но ложь прошла, потому что он верил в то, что говорил.

— Ценное уточнение. Откуда же мне знать, что вы не солгали и в чем-то другом? — Он посмотрел в зеркало заднего вида и снова испытал странное ощущение раздвоенности: рядом с полным, одутловатым Осирисом сидел человек, узнать которого Эмблер сразу не смог. Короткие каштановые волосы, голубые глаза и лицо...

...симметричное, даже симпатичное, если бы не проступающая в чертах жестокость. Чужое лицо. И в то же время свое.

Лицо, которое Эмблер впервые увидел в мотеле и при виде которого у него до сих пор стыла кровь.

— Ответить на ваш вопрос в такой его постановке я не в состоянии, — медленно произнес Осирис. Его голубые глаза невидяще смотрели на Эмблера. — Так что доверьтесь инстинктам. Разве не так вы всегда поступаете?

Эмблер с трудом сглотнул, перевел дыхание и повернулся к слепому оперативнику.

— Тогда контрольный вопрос. Вы знаете, как меня зовут?

— Сколько раз мы с вами работали вместе? Три, четыре? После стольких лет знакомства... Таркин. Настоящее имя Генри Найберг...

— Найберг еще один псевдоним, — оборвал его Эмблер. — Я им воспользовался пару раз. Итак, мое настоящее имя?

— А вот теперь вы похожи на сутенера с Девятой авеню, — протянул Осирис, переключаясь на насмешливый тон. — «Как меня зовут, брат?» «Кто твой папаша?» Послушайте, я понимаю, что у вас есть вопросы. Но я не справочная. У меня нет ответов на все вопросы.

— Почему же?

Невидящие мутно-голубые глаза Осириса казались странно живыми под бледными, почти поросячьими бровями.

— Потому что некоторые ответы вне сферы моей компетенции.

— Я бы хотел услышать те, которые в сфере вашей компетенции.

— Малое знание — опасная штука, друг мой. Слова идут к сердцу. Вам может не понравиться то, что вы хотите узнать.

— Попробуйте.

Казалось, Осирис буравит его взглядом.

— Если хотите поговорить, я знаю место получше, — сказал он.

Глава 9

Пекин

После того как Председатель Лю Ань удалился к себе, разговор за черным лакированным столиком все же продолжился.

— Ты упоминал о каких-то фотографиях? — Ветеран МГБ повернулся к Сяо.

Сяо Тань кивнул, достал из черного портфеля тонкую папку, вынул несколько фотографий и разложил их на столе.

— Я, разумеется, уже показывал их Аню. Реакция оказалась вполне предсказуемой. То есть никакой реакции. Пришлось попросить хотя бы отменить на время зарубежные поездки. Он отказался. Теперь посмотрите вы.

Сяо постучал пальцем по одному из снимков: огромная толпа перед деревянной платформой.

— Снято за несколько минут до убийства в Чжаньхуа. Вы, конечно, помните. Это было около двух лет назад. Обратите внимание на европейца в толпе.

Он положил на стол еще одну фотографию — увеличенный с помощью компьютера крупный план того же европейца.

— Киллер. Та работа — его рук дело. На других снимках увидите его же, но уже в других местах. Там тоже пролилась кровь. Настоящее чудовище. Нашим разведчикам удалось собрать на него кое-какую информацию.

— Кто он такой? Как его зовут? — строго, но с резким деревенским акцентом спросил Ли Пей.

Сяо развел руками.

— К сожалению, нам известно только его оперативное имя, — неохотно признался он. — Таркин.

— Таркин, — повторил Ли Пей. — Американец?

— Мы полагаем, что да, хотя не уверены, кто именно его контролирует. Сигнал трудно отфильтровать от помех. И все же у нас есть основание считать, что Таркин может быть ключевой фигурой в заговоре против Лю Аня.

— Тогда его необходимо уничтожить, — сказал седоволосый старик, подкрепив свое требование ударом кулака по столу. Действительно хитрый, подумал Сяо, но и действительно крестьянин.

— Мы пришли к такому же выводу, — сказал он. — Иногда мне кажется, что Ань слишком хорош для этого мира. — И, помолчав, добавил: — К счастью, я не таков.

Сидящие на столом закивали.

— В данном случае необходимые меры предосторожности уже приняты. Этим вопросом занимается специальная группа из агентов отдела разведки Второго управления. Вчера мы получили достоверную информацию относительно возможного местопребывания Таркина и смогли наконец перейти к действиям. Поверьте, этой проблемой занимаются наши лучшие люди.

Заявление отдавало пустой риторикой, но, как ни удивительно, Сяо действительно говорил то, во что верил. Верил в чисто техническом смысле. Он нашел Джао Ли, когда тот еще подростком занял первое место в областных соревнованиях по стрельбе. Проведенные тесты показали, что паренек, несмотря на то что вырос в деревне, имеет необыкновенные способности. Сяо всегда, где бы ни бывал, выискивал скрытые таланты; он верил, что в конечном итоге главное богатство Китая заключено в численности самих китайцев, но не просто в грубой мускульной силе дешевого труда, а в тех редких гениях, которых неизбежно рождает любая нация. Если вскрыть миллион раковин, любил приговаривать товарищ Сяо, в дюжине обязательно найдется по жемчужине. Он твердо верил, что Джао Ли и есть такая жемчужина, и лично занимался его подготовкой. Во-первых, интенсивное изучение иностранных языков. Джао Ли должен был не просто знать наиболее распространенные западные языки, но и усвоить культуру, манеры, обычаи далеких стран. Во-вторых, он прошел экстенсивные курсы спецподготовки по владению оружием, маскировке и рукопашному бою, освоив не только западные стили, но и секреты боевого искусства мастеров Шаолиня.

Джао Ли ни разу не подвел, не разочаровал наставника. Природа не наделила его крупным телом, но в миниатюрности есть свои преимущества: он выглядел не опасным, безобидным и заурядным, его необыкновенные способности скрывались под панцирем неприметности. Сяо нередко сравнивал его с линкором, замаскированным под ялик.

Было и кое-что еще. Выполняя свою работу с профессиональной отстраненностью и невозмутимостью, Джао Ли отличался глубочайшей преданностью стране и лично Сяо, в чем последний не раз имел возможность убедиться. Отчасти по соображениям безопасности, отчасти имея в виду постоянную нехватку кадров для выполнения операций на высшем уровне, Сяо держал Джао Ли под личным контролем, так что самый искушенный оперативник страны отчитывался только перед ним и никем другим.

— И что этот Таркин, он уже... ликвидирован? — спросил, барабаня пальцами по черному лакированному столу, экономист Цай.

— Еще нет, но скоро будет.

— Как скоро? — не унимался Цай.

— Операции такого рода на чужой территории требуют особой деликатности, — предупредил Сяо. — Но, как я уже упоминал, мы задействовали самого лучшего агента. Этот человек никогда не подводил меня. Мы постоянно передаем ему информацию в режиме реального времени. Что касается Таркина, то отпущенный ему срок уже истекает.

— И много еще осталось? — попытался уточнить Цай.

Сяо посмотрел на часы и позволил себе сдержанно улыбнуться.

— А сколько его в вашем распоряжении?

* * *

Нью-Йорк

Отель «Плаза» на Пятой авеню возвели в начале двадцатого века, и с тех пор он служит главным оплотом манхэттенской элегантности. Карнизы с медным обрезом и роскошные, золото с парчой, интерьеры делают его похожим на величественный французский дворец, чудом перенесенный на угол Центрального парка. Дубовый зал и Пальмовый дворик с их дорогими галереями и бутиками предоставляют людям, даже тем, кто не остановился в одном из восьмисот номеров отеля, все возможности потратиться на его содержание.

Но разговор двое давних знакомых продолжили — по настоянию Осириса — в огромном, поистине олимпийских размеров бассейне «Плазы» на пятнадцатом этаже.

Еще одна хитрость, подумал Эмблер, когда они, сняв одежду, натянули любезно предоставленные заведением купальные трусы. Голому трудно скрыть микрофон, да и вести запись невозможно в помещении, где постоянно присутствует фоновый шум плещущейся воды.

— Так на кого же вы работаете сейчас? — спросил Эмблер, сопровождая Осириса в дальнюю, более глубокую часть бассейна. На мелководье лениво бороздила воды пожилая женщина. Других купальщиков не было. Еще несколько дам вдовствующего вида в закрытых купальниках возлежали на шезлонгах, потягивая кофе и чай и набираясь, очевидно, энергии для других, запланированных на более позднее время предприятий.

— На таких же, как мы с вами, — ответил Осирис. — Только организованы они иначе.

— Очень любопытно. Но понятнее не стало. О ком вы, черт возьми, говорите?

— О нераскрывшихся талантах. О тех бывших оперативниках самого разного рода, которые так и не получили возможности проявить свои способности в полную силу. Теперь они, по-прежнему защищая американские интересы, получают совсем другие деньги, но работают на частную фирму. — В воде тучность не помеха, а преимущество, и Осирис плыл легко, почти без усилий.

— Частная компания. Старая история. Такая же старая, как сказка про гессенских наемников, воевавших во время американской революции на стороне англичан и прославившихся своей продажностью.

— Ну, некоторое отличие все же есть, — отозвался Осирис. — Мы организованы наподобие сетевого товарищества.

— То есть скорее «Эйвон» или «Тапперуэр», чем «Юнион карбайд». Многоуровневая маркетинговая модель.

Ориентируясь на голос Эмблера, Осирис слегка развернулся.

— Я бы, наверно, выразился немного иначе, но общая идея примерно такая. Независимые агенты, независимая работа, но координация и распределение ресурсов осуществляются сверху. Думаю, теперь вам понятно, как они заинтересованы в ваших услугах. Вы нужны им по той же причине, что и я. Я обладаю уникальным набором умений. Вы тоже. А эти люди заинтересованы в привлечении самых разных талантов. Что дает вам хорошую возможность поторговаться, выдвинуть свои условия. Знаете, в ППС о вас ходили легенды. Боссы считают, что даже если половина из того, что вам приписывают, правда, то и тогда вы для них лакомый кусочек. Я знаю лучше, потому что сам видел вас в деле. То, как вы вычислили тех парней в Куала-Лумпуре... Да, так вот и рождаются мифы. Если помните, я тоже там был. В нашем подразделении не многие говорят на малайском.

— Давно это было, — сказал Эмблер, откидываясь на спину.

Куала-Лумпур. С тех пор прошло много лет, но воспоминания вернулись легко, по первому требованию. Конференц-комплекс Всемирного центра находился в финансовом районе города, рядом с зоной Золотого треугольника и Петронас-Тауэрс, знаменитыми башнями-близнецами. Конференция была посвящена вопросам международной торговли, и Таркин официально представлял на ней одну нью-йоркскую юридическую фирму, специализирующуюся на защите интеллектуальной собственности. В тот раз он работал там под именем Генри Найберга. Согласно полученной информации, член одной из иностранных делегаций — но какой? — был террористом, и Таркина направили в Малайзию в качестве живого детектора лжи. Боссы полагали, что выполнение задания может занять все отведенное для конференции время, четыре дня, но ему потребовалось менее получаса. В первое же утро он прогулялся по вестибюлю центра, присматриваясь к толпившимся там людям с синими папками — их получили все участники, — прислушиваясь к разговорам с неизменным обменом визитными карточками, наблюдая за тем, как предприниматели обрабатывают потенциальных инвесторов, и еще тысячами других ритуальных танцев в исполнении бизнесменов, менеджеров и администраторов бизнеса. В воздухе стоял тяжелый запах кофе и теплых утренних булочек. Таркин старался просто наблюдать, не концентрируясь ни на чем конкретном, время от времени кивая и улыбаясь кому-то, кто его не видел, чтобы не привлекать к себе внимания. Через двадцать пять минут он уже знал то, что ему требовалось узнать.

Террористов оказалось двое, и оба входили в состав делегации банкиров из Дубая. Как он их опознал? Таркин не распространялся о неких практически неуловимых признаках скрытности и страха — такие объяснения ни о чем не говорили. Все было проще: он увидел их и узнал. Так же, как всегда. Вот и все. Прибывшая вместе с ним спецгруппа ППС потратила потом целый день, устанавливая то, что он понял с первого взгляда. Выяснилось, что молодые люди были племянниками председателя банка и что, учась в университете, они вступили в некое «Братство джихада». «Братство» поручило им приобрести промышленное оборудование, которое, будучи безобидным само по себе, могло в сочетании с другими, еще более обычными, материалами использоваться для производства военного снаряжения.

Несколько секунд Эмблер неподвижно лежал на воде. Эти люди знают, на что ты способен. Меняется ли от этого все уравнение?

— В Куала-Лумпуре вас спрашивали, как вы это сделали, и вы отвечали, что все было очевидно. Но никто, кроме вас, ничего подозрительного не заметил. Аналитики ППС несколько раз потом просматривали видеоматериалы. По общему мнению, те двое ничем не отличались от других. Такие же немного усталые, такие же деловые, такие же вежливые. И только вы обнаружили в них что-то еще.

— Я просто увидел их такими, какими они и были на самом деле.

— Вот именно. Вы увидели то, чего не увидел больше никто. Мы ведь так по-настоящему и не поговорили об этом. Удивительная способность. Дар.

— Которым я бы с удовольствием поменялся.

— Почему? Ноша оказалась слишком тяжела? — усмехнулся Осирис. — Заключили сделку с дьяволом? Получили амулет от какого-нибудь шамана?

— Об этом не меня надо спрашивать, — нахмурился Эмблер. — Думаю, дело вот в чем. Большинство людей видят то, что хотят видеть. Они все упрощают, во всем ищут подтверждения собственным предположениям. У меня не так. Я вижу то, что есть. И по-другому не могу. Это нельзя включить и выключить.

— Не знаю, благословение это или проклятие. Может быть, и то, и другое. Сотте d'habitude. Состояние, когда знаешь слишком много.

— В данный момент у меня другая проблема: я знаю слишком мало. Вы знаете, что мне нужно. Ясность. — Для Эмблера ясность и впрямь была вопросом жизни и смерти. Он отчаянно жаждал правды, понимая, что иначе его затянет в пучину подсознания, из которой уже не выплыть.

— Ясность приходит постепенно, — сказал Осирис. — Я предлагаю вам не столько информацию, сколько свое субъективное мнение. Изложите факты, и, может быть, мне удастся помочь вам осмыслить их.

Эмблер посмотрел на собеседника — Осирис, похоже, ничуть не устал. На широких плечах держались капельки воды, но рыжеватая бахрома волос на затылке оставалась сухой. Неподвижные голубые глаза смотрели на него благожелательно, даже сочувственно, а сохраняющаяся в них напряженность не была следствием ни расчета, ни обмана. Эмблер понимал, что должен избавиться от чисто автоматической недоверчивости и воспользоваться предлагаемой возможностью.

* * *

Китаец в хорошо пошитом костюме — первоклассная шерсть с едва проступающей клеткой — прошел через вращающиеся двери отеля «Плаза» на Пятой авеню и уверенно зашагал через просторный вестибюль. Невысокого роста, подтянутый, с тонкими чертами лица и ясными дружелюбными глазами, он мимоходом кивнул портье, и она автоматически ответила тем же, решив, что постоялец, должно быть, спутал ее с другой девушкой, той, которая его регистрировала. Потом китаец кивнул консьержу, отозвавшемуся привычной услужливой улыбкой, и, не останавливаясь, прошествовал мимо лифта. Если бы мужчина замедлил шаг, задержался, чтобы оглядеться, сориентироваться, на него непременно обратили бы внимание кружащие по фойе сотрудники, и тогда вслед за вежливым «Чем могу помочь, сэр?» последовали бы другие вопросы. Но молодой китаец знал, что в отеле, насчитывающем восемь сотен номеров, самая надежная маскировка — выдать себя за постояльца, за одного из тех, кто имеет полное право здесь находиться.

Ему хватило нескольких минут, чтобы убедиться в том, что ни в вестибюле, ни в ресторане «объекта» нет; еще через несколько минут он удостоверился в том, что нет его и в других публичных местах нижних уровней: в художественных галереях, магазинах и салонах.

В номере «объект» находиться не мог — такую возможность Джао Ли исключил с самого начала: в заведениях высокого уровня гостю предъявляли ряд требований, и «объект», не имея надежных документов, вряд ли захотел бы рисковать. С учетом всего этого оставалось всего два варианта.

Джао Ли решил начать с фитнес-центра.

Никто из служащих отеля не видел, как он свернул в коридор между двумя лифтами, а потом проскользнул за дверь, помеченную табличкой «Служебный вход». Никто не видел, как он открыл портфель и собрал то, что принес с собой. Никто не видел, как он надел серый комбинезон уборщика, скрывший от посторонних глаз легкий шерстяной костюм, и вошел в кабину служебного лифта, катя перед собой тележку с ведром и шваброй.

Те, кто встретил молодого человека в вестибюле, вряд ли узнали бы его сейчас. Не прибегая к гриму и прочим театральным уловкам, он тем не менее как будто состарился на двадцать лет. Теперь в лифте поднимался понурый пожилой китаец, один из десятков уборщиков, присутствие которых мало кто замечает.

* * *

Осирис заговорил быстрее, немного задыхаясь, хотя признаков физической усталости Эмблер не замечал.

— Вы не понимаете. Есть ведь и альтернативная гипотеза. — Гребя, он изящно, словно дирижер небольшого камерного оркестра, шевелил руками.

— И она не противоречит тому, что со мной случилось за последние двадцать четыре часа?

— Нисколько. Вы все изумительно ясно изложили. Вас смущает тот факт, что ваше представление о том, кто вы такой, не согласуется с миром, в котором вы находитесь. Вы делаете вывод, что с миром что-то случилось, что им кто-то манипулирует. Но ведь есть и другое объяснение. Что, если манипулируют не миром, а вашим сознанием?

Слушая объяснения слепого оперативника, Эмблер чувствовал, как в животе затягивается холодный узел страха.

— Это же «Бритва Оккама», помните? Из двух объяснений выбирайте более простое. Другими словами, проще переменить то, что у вас в голове, чем изменить весь мир.

— Что вы имеете в виду? — пробормотал Эмблер.

— "Блюберд", «Артишок», «Мкультра»... Знакомые названия, не так ли? В пятидесятые таких программ, посвященных изучению поведения человека, было немало. Потом их рассекретили и успешно провалили. Вроде бы любопытный эпизод в истории шпионских служб, не более того. Так, по крайней мере, до сих пор думают люди.

— И правильно думают, — нахмурился Эмблер. — Забавы и глупости «холодной войны», фантазии давно минувшей эпохи. Списано и забыто.

— В том-то и дело, что нет. Названия программ поменялись, но исследования не прекращались ни на день. И история эта не такая уж маловажная. Началась она с кардинала Йозефа Миндсенти. Припоминаете такого?

— Да, одна из первых послевоенных жертв коммунистических режимов. В Венгрии над ним устроили показательный суд, вынудили признаться перед камерой в государственной измене и коррупции. Все, конечно, было фикцией.

— Конечно. Но ЦРУ заинтересовалось. Достали аудио— и видеозапись признания. Прогнали ее через все эти стресс-тестовые индикаторы. Хотели обнаружить свидетельства того, что кардинал лжет. И, странное дело, ничего не нашли. Тесты стопроцентно подтверждали, что Миндсенти говорил правду. Но в ЦРУ знали точно — обвинения сфабрикованы. Тут уж они призадумались. Неужели прелат действительно верил в то, о чем свидетельствовал? Если да, то как им удалось убедить его в этом? Если использовались наркотики, то какие? И так далее. Вот так и начались наши собственные эксперименты по контролю над сознанием. Первые лет двадцать ничего не получалось. Доводили подопытного до комы с помощью пентотала, потом вводили бедолаге декседрин, пока у него глаза на лоб не вылезали. Вопрос ставился так: как сделать испытуемого восприимчивым к наркогипнотическому внушению? Постепенно к решению проблемы подключились самые талантливые, самые умные. К делу привлекли Бюро технических служб. Ресурсов не хватало, и тогда наверху решили перевести исследования в Отдел специальных армейских операций в Форт-Деррике, в Мериленде, где находится Центр биологических исследований.

— А откуда вы так много об этом знаете? — холодея от страха, спросил Эмблер.

— Как вы думаете, почему нас вообще свели вместе? — Осирис пожал плечами. — Я занимался операциями по психологическому воздействию на противника. Как и многие лингвисты. Для головоломов язык — самый большой камень преткновения. В старые добрые времена парни из Пси-Опс увозили русского перебежчика на конспиративную квартиру, накачивали наркотиками, а когда у несчастного начиналась регрессия и он принимался лепетать — на родном языке — о далеком детстве в милой его сердцу деревне, эти клоуны в Управлении в отчаянии разводили руками, потому что ничего из услышанного не понимали и даже нужный вопрос задать не могли. Вот тогда они вспомнили о таких, как я. Землю рыли, чтобы найти нас и привлечь к опытам. Сначала мы участвовали в проектах Пси-Опс. Потом нашими услугами стали пользоваться другие правительственные агентства. У них это называлось коллегиальностью. На самом же деле речь шла о распределении людских и финансовых ресурсов.

— Другие правительственные агентства. Вроде Отдела консульских операций. Или Подразделения политической стабилизации.

— Вы это знаете не хуже меня. В конце концов я попросил об официальном переводе в Государственный департамент. Думал, там будет больше возможностей заниматься языками. И что же? В Отделе консульских операций живо заинтересовались моим предыдущим опытом. В то время они еще относились к вам с большим недоверием и решили, что будет неплохо, если я какое-то время поработаю с вами.

— Значит, вы писали на меня докладные?

— Точно. Вы следили за плохими парнями, а я за хорошим парнем, который помогал ловить плохих. Никаких сомнений я тогда не испытывал. Бизнес есть бизнес, верно?

— Я, кажется, припоминаю, что меня как-то попросили написать что-то на вас, — кивнул Эмблер. — Никак не могли привыкнуть к тому, что у них работает слепой оперативник. Хотели удостовериться, что все в порядке.

Осирис весело улыбнулся.

— Слепой ведет слепого, да? Так что вы знали кое-что про меня, а я про вас. Но мне всегда казалось, что вы слишком хорошо воспитаны, чтобы стучать на коллегу.

— Ну, я-то знал наверняка, что вы не желаете мне зла.

— Не желал, — подтвердил Осирис. — Вообще-то, вы мне даже нравились. После Куала-Лумпура.

— Эпизод слишком уж раздули.

— С поимкой террористов? Нет, я имею в виду другой.

— Какой же?

— Вспомните, что случилось немного раньше.

— Раньше? Хм... Вы работали у двери. Сидели в конце бара, пили что-то вроде шампанского. Помню, что оно больше напоминало пиво. В ухе у вас был микрофон. Идея была такая, что если вы услышите что-то интересное или необычное, то подадите мне знак.

— Да, только никакого знака я не подал. Не пришлось. Но я говорю об одном еще более раннем эпизоде. Мы шли к Торговому центру, все такие важные, деловые, с табличками на дорогих пиджаках... в общем, не подступиться.

Эмблер хмыкнул:

— Вам виднее.

— Эти пальчики никогда не обманывают. Ткань была очень мягкая, тонкая, а значит, дорогая. — Осирис поднял руку и пошевелил пальцами. — Итак, мы идем по тротуару, мы заняты разговором, и тут какой-то крестьянин... бедняга заплутал... спрашивает, как ему пройти к ближайшему железнодорожному вокзалу. Никто, конечно, не обращает на него ни малейшего внимания. Акцент выдает даяка, есть в Малайзии такой небольшой народец. Куала-Лумпур не деревня, все спешат, до даяка никому нет дела, для горожан он все равно что невидимка. И вот несчастный малый — наверняка в дешевых сандалиях и каких-нибудь чудных одежках — обращается за помощью к вам.

— Не помню, так что придется поверить вам на слово, — усмехнулся Эмблер.

— Вы не местный, так что помочь ему не в состоянии. Но вместо того чтобы пройти мимо, вы останавливаете одного из спешащих малайских бизнесменов. Разумеется, они только рады услужить преуспевающему американцу. Вы берете даяка за руку и говорите: «Объясните нам, пожалуйста, как пройти к ближайшему железнодорожному вокзалу». И вы стоите с этим парнем, пока ему рассказывают, как туда попасть. Я тем временем кусаю губы от нетерпения, потому что нас ждет важное задание, а мы теряем время из-за какого-то даяка.

— И что?

— Вам эпизод не запомнился, потому что для вас он ничего не значил. А вот для меня значил. Раньше я воспринимал вас как одного из тех много о себе мнящих деятелей, которых хватает в Отделе консульских операций, и вдруг такое неожиданное открытие.

— То есть вы подумали, что на мне, наверно, и пиджака со значком нет?

— Примерно так. — Осирис снова рассмеялся, и Эмблер вспомнил, что слепой оперативник был еще и большим шутником. — Странная штука память. Что-то мы помним, чего-то не помним. Итак, переходим к следующей стадии экспериментов. Во Вьетнаме вовсю полыхает война. Никсон еще не ездил в Китай. И дальше случается вот что: в игру наконец вступает один совершенно замечательный, крайне опасный и очень влиятельный человек.

— Читаете мне лекцию по истории?

— Почему бы и нет? Говорят ведь, кто забывает прошлое...

— Тот заваливает экзамен по истории. Большое дело. Иногда мне кажется, что только те, кто помнит прошлое, обречены на его повторение.

— Понимаю. Вы говорите о людях, у которых это прошлое застряло как кость в горле. Для них былые обиды, пусть даже многовековой давности, то же, что больной зуб. Но в нашем случае без ложки дегтя не обойтись. И эта ложка попадает не в чью-то, а в вашу бочку меда. Ну, будете слушать дальше?

— К чему вы клоните?

— Тот человек, имя которого я не успел назвать, Джеймс Джизас Энглтон. А среди многочисленных жертв оставленного им наследия есть и...

— Кто, черт бы вас побрал?

— Может быть, вы.

* * *

В фитнес-центре его не оказалось. Джао Ли внимательно все осмотрел, заглянул даже в раздевалку. Его никто не остановил, на него даже не смотрели, как будто, надев халат уборщика, он облачился в волшебный плащ невидимки. Теперь он катил тележку через раздевалку у бассейна. Пока никого. Оставался последний вариант — сам бассейн. Если подумать, не самое плохое место для приватной встречи.

Слегка приволакивая ногу и по-прежнему сутулясь, Джао Ли прошел по коридору и оказался у бассейна. Никто не поднял голову при его появлении, никто не остановил на нем взгляда, никто не заметил ничего подозрительного ни в нем самом, ни в длинной раздвижной ручке швабры. Толкая перед собой тележку, китаец рассеянно посматривал по сторонам. «Объект» ускользнул от него там, у озера. Больше такого не случится.

Если он здесь, задание будет выполнено.

* * *

Эмблер закрыл глаза, нырнул и, коснувшись дна бассейна, быстро поднялся на поверхность. Требовался перерыв.

Энглтон, один из руководителей ЦРУ в период «холодной войны», мастер контршпионажа, гений, чья граничащая с паранойей подозрительность едва не погубила ту самую организацию, которой он служил.

— Энглтон оставил свой след везде, не было такого проекта, в который он не сунул бы свой длинный нос, — продолжал Осирис. — В кратком изложении это звучит так. Когда в начале семидесятых ЦРУ пришлось приостановить работы по программе «Мкультра», Энглтон делает все возможное, чтобы ее не прикрыли окончательно. Исследования просто переносятся под крышу Пентагона. Проходит немного времени, и Энглтона «уходят», но остаются его последователи и приверженцы. Год за годом они тратят миллионы как бюджетных, так и внебюджетных долларов. Ученых находят как в фармацевтических фирмах, так и в академических лабораториях. Их берут на содержание. И они делают свое привычное дело, нисколько не смущаясь тем, что нарушают какие-то там нравственные принципы, и не слушая призывы всяких чудаков из разных комитетов по биоэтике. Работают со сколамином, буфонтенином, коринантином. Со стимулянтами и депрессантами. Совершенствуют модифицированные модели аппарата Уилкокса-Рейтера, предназначенного для лечения электрошоком. Готовят прорыв в области «деструктурирования», при котором вмешательство в мозг человека доходит до такой степени, что испытуемый теряет представление о пространстве и времени и даже о самом себе. Деструктурирование совмещается с методикой «психической забивки», когда подопытного вводят в состояние ступора и заставляют прослушивать записанные на пленку и повторяющиеся сообщения — шестнадцать часов в сутки на протяжении нескольких недель. Да, в те времена работали грубовато. Но Энглтон считал, что все это найдет практическое применение. Естественно, он находился под большим впечатлением от тех успехов, которых добились в области контроля над сознанием русские. Он знал, что наши агенты попадают в руки врага, что на них воздействуют, в том числе и с помощью психофармакологии, и что русские докапываются до самых потаенных секретов. Как защититься? А что, если попробовать изменять содержимое человеческой памяти?

— Невозможно.

— Энглтон так не считал. Новая задача формулировалась так: адаптировать старые исследования к приемам деструктурирования и психической забивки и поднять их на более высокий уровень. И теперь мы переходим в Отдел стратегической нейропсихологии Пентагона, где разрабатывают методику так называемого мнемонического наложения. Никаких бесконечно прокручиваемых пленок. Это в прошлом. Теперь у нас на вооружении «плотная загрузка» — видео, аудио, обонятельные раздражители — и производство сотен дискретных эпизодов памяти. Испытуемый подвергается воздействию психотропных средств, и в него загружается поток ярких фрагментов — как он обмочился, сидя на горшочке, как обжимался во дворе с тринадцатилетней девчонкой-соседкой, как перепил на вечеринке в колледже... В него закладывают новое имя... фактически новую личность. Результат — альтернативное "я", которое всплывет из подсознания в ситуации крайнего стресса. Такой агент защищен от любого допроса. Но вы же знаете, как работают секретные службы. Стоит им придумать что-то новенькое и... всегда найдется кто-то любознательный, у кого руки чешутся испытать это на практике.

— И вы полагаете...

— Да, — сказал слепой оперативник. — Полагаю. И предполагаю. Не констатирую факт. Потому что и сам наверняка не знаю. Я лишь выдвигаю гипотезу.

Вода была прохладная, но Эмблеру стало вдруг жарко. Фрагментация личности... ареактивная эго-дисто-ния... Это говорили о нем.

Безумие!

Пытаясь удержаться за реальность, сохранить остатки здравомыслия, Эмблер позволил себе ощутить холодок воды, тягучую боль в мышцах. Он вытянул голову и огляделся, вбирая в себя мельчайшие детали окружения. Пожилая, лет восьмидесяти, леди в мелкой части бассейна... Девочка, наверное, ее внучка, в красном купальнике... Старушки на шезлонгах, обсуждающие диеты и предлагаемые упражнения... На другой стороне бассейна уборщик с ведром и шваброй. Китаец, неопределенного возраста, сутулый... стоп, в нем что-то не так, верно?

Эмблер мигнул. Сутулость. Уборщик не сутулился, а изображал сутулость. Причем не вполне убедительно. Неубедительно выглядела и швабра, и то, как он осматривался.

Господи!

Уж не начались ли у него галлюцинации? Или это параноидальный бред?

Нет, думать так нельзя. Нужно искать иное объяснение.

— Осирис, я вижу уборщика, китайца. Не ваш?

— Наших здесь быть не может. Решение приехать сюда я принял спонтанно и ни с кем не согласовывал.

— Он кажется мне немного странным. Что-то такое есть... что-то... Не знаю. Но оставаться здесь дальше нельзя. — Эмблер нырнул с намерением вынырнуть в нескольких ярдах в стороне и рассмотреть китайца получше, в то же время не делая это уж слишком явно. Он не мог избавиться от ощущения, что уборщик как-то не вписывался в образ.

В следующее мгновение вода рядом с ним помутнела, потемнела.

Еще не зная, в чем дело, и полагаясь только на инстинкт, Эмблер, вместо того чтобы всплыть, ушел глубже и лишь потом поднял голову.

Пуля попала в Осириса и, судя по скорости и силе, с которой вытекала кровь, перебила сонную артерию. В хлорированной воде, вихрясь, расползалось красное пятно.

* * *

Кевину Макконнелли пришлось использовать все терпение в разговоре со средних лет мужчиной, настаивавшим на том, чтобы он срочно зашел в раздевалку. Раздевалка автоматически означала клиента низшего класса. На то же указывало и крепкое телосложение невесть откуда залетевшего толстяка. «Плаза» делала все для богатеньких зануд, привыкших считать, что мир создан исключительно для них, как будто некий портной с Савил-Роу, вооружившись ножницами и булавочками, обкромсал Западное полушарие в угоду их извращенному вкусу. Цинциннати не мешает, сэр? Сейчас мы его уберем. Мичиган маловат? А мы его вот здесь подраспустим. Вот так они разговаривали. И так же думали. И если на планете существовало место, где их фантазиям потакали, то таким местом была «Плаза».

— Вовсе нет, сэр, — сказал Кевин Макконнелли краснорожему выпендрежнику без заметных признаков шеи. — Если вы думаете, что у вас украли бумажник, то нам, разумеется, придется принять самые серьезные меры. Я лишь хочу сказать, что кражи в указанной вами зоне рекреации случаются крайне редко.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз, — недовольно пробормотал краснорожий.

— Вы проверили карманы пиджака? — осведомился Макконнелли, указывая взглядом на оттопыренный левый карман темно-синего блейзера.

Здоровяк метнул на него сердитый взгляд, но все же похлопал себя по карману. Потом опустил руку и достал бумажник. Он даже открыл его, чтобы удостовериться в подлинности находки.

А чей еще бумажник ты рассчитывал там откопать, жирный хрен? Макконнелли тем не менее удержался от улыбки — это могло быть превратно понято.

— Вот видите, все в порядке.

— Никогда не кладу бумажник в боковой карман, — упрямо проворчал толстяк и посмотрел на Макконнелли так, словно тот был карманным воришкой. Как будто это он был дурак и олух. — Извините, напрасно отнял у вас время. — Сухая улыбка и тон, дающий понять, что виноват во всем все-таки он, Макконнелли.

Отлично сыграно. Макконнелли слегка пожал плечами.

— Не беспокойтесь. Такое часто случается. — Особенно с самоуверенными, наглыми ублюдками вроде тебя, которым не хватает духу признать собственную ошибку. В военной полиции с такими проблемами сталкиваться не приходилось. В военной полиции людям нет необходимости выдавать себя за кого-то. Там место каждого определено нашивками на рукаве.

Он уже взял журнал, чтобы сделать соответствующую запись в разделе «незначительные происшествия», когда со стороны бассейна донесся первый крик.

* * *

Еще одна пуля врезалась в воду, оставив за собой похожую на нитку жемчуга цепочку мелких пузырьков и разминувшись на пару футов с ногой Эмблера. Стрелку помешал коэффициент преломления. Но в следующий раз он примет его во внимание и уже не промахнется. Под каким углом «уборщик» ведет огонь? На каком расстоянии стоит от края бассейна? Оставаясь под водой, Эмблер несколькими мощными гребками подплыл к стенке у той стороны, откуда стреляли — в данном случае чем ближе, тем безопаснее. Теперь чтобы прицелиться, противнику придется сменить позицию.

Эмблер посмотрел назад, туда, где темнело кровавое пятно: Осирис был мертв, раскинув руки и ноги, он покачивался на поверхности.

Боже!

Где безопаснее? Эмблер пробыл под водой примерно пятнадцать секунд и мог задержать дыхание еще на пятьдесят-шестьдесят. В кристально-прозрачной голубой воде спрятаться негде. Разве что... разве что под расплывающимся красным облаком. Тело убитого оперативника оставалось единственной защитой. Эмблер знал, что долго оно не продержится, и тогда он, одетый лишь в купальные трусы, окажется перед киллером как на ладони. Он снова метнулся к стенке, высунул на мгновение голову и, стараясь не производить ненужного шума, сделал несколько глубоких вдохов. Вокруг уже кричали. Отдыхающие вскакивали с шезлонгов и разбегались. На крики должна поспешить охрана, но ему ее не дождаться. К тому же Эмблер подозревал, что с китайцем им так просто не справиться.

Беззащитен... Впрочем, так ли уж беззащитен? Разве вода сама по себе не зашита? У дальней стены ее глубина составляет четырнадцать футов. Вода в тысячу раз плотнее воздуха, и пуля теряет силу и отклоняется, пройдя в ней всего лишь несколько футов.

Эмблер опустился поглубже, а потом, всплывая, оказался под прикрытием кровавого пятна. Ухватив тело за руку, он потащил его к вышкам для прыжков. Третья пуля прошла у левого плеча. Оружие, которым пользовался киллер, имело как преимущества, так и недостатки. Скорее всего перезаряжать его приходилось после каждого выстрела — отсюда и четырех-пятисекундная пауза.

Сквозь затуманенную кровью воду уже просматривались очертания вышек. Бетонные подпорки под ними могли стать укрытием.

Китаец замер в ожидании, прижав к щеке свою похожую на длинный штырь винтовку. Похоже, модифицированная модель «АМТ лайтнинг», подумал Эмблер, складная снайперская винтовка, занимающая совсем немного места.

Сухой щелчок... Эмблер, опередив выстрел на долю секунды, метнулся в сторону и в глубину.

Теперь все зависело от правильного расчета. До следующего выстрела пять-шесть секунд. Успеет ли он добраться до бетонной опоры? И если успеет, что делать дальше?

У него не было никакого плана. И не было времени на составление плана. Выжить или умереть — это должно было решиться в ближайшие мгновения. Выбирать не приходилось. Вперед!

* * *

Кричали все же не от боли, определил Кевин Макконнелли. Беспорядочные, пронзительные, многоголосые крики указывали на панику. Он знал, что набрал лишнего веса и давно потерял форму — зеркало никогда не врет, — но пятнадцать лет службы в военной полиции развили инстинкты выживания. Макконнелли просунул голову в «Le Centre Nautique», как гласила претенциозная вывеска над входом, и поспешно отступил. Профессионал, стрелявший из странного вида винтовки, явно был не из тех, против кого можно идти с пистолетом. Макконнелли заскочил в раздевалку и растерянно огляделся. Он уже вспотел, в животе как будто заработал вентилятор, а в памяти всплыли неприятные сцены далекого прошлого. И все же, как ни крути, ситуация требовала действий. Не от кого-то, а от него.

Что-то нужно сделать. Но что?

Кевин не считал себя большим умником, но то, что он сделал в следующую секунду, было действительно умно. Он нашел автоматический выключатель и выключил свет на половине этажа. Тьма скрыла все, а вслед за ней наступила тишина — вентиляторы и прочие приборы, шума которых обычно не замечаешь, остановились. Макконнелли понял, что темнота поможет киллеру скрыться, но эта проблема интересовала его мало. Главное — прекратить стрельбу, а в темноте ведь не очень-то постреляешь, верно? Теперь бы еще добыть где-нибудь фонарик...

Он услышал звук приближающихся шагов и выставил ногу.

Вбежавший в раздевалку мужчина споткнулся и врезался в шкафчик для одежды. Включив свет, Макконнелли увидел высокого мужчину в купальных трусах. Короткие каштановые волосы, мускулистое тело, возраст около сорока — когда человек поддерживает себя в форме, возраст определить нелегко.

— Вы зачем, черт возьми, это сделали? — недовольно спросил незнакомец, потирая ушибленное плечо.

Не стрелок. Скорее тот, в кого стреляли.

Макконнелли быстро огляделся — стрелявший исчез.

Плохой парень ускользнул: они оба это знали. В любом случае ситуация разрядилась.

— Вот что мы сделаем. — Макконнелли нравилось произносить эти слова, они странным образом производили нужное впечатление даже на самых чванливых гордецов. — Я вызову полицию, а потом ты объяснишь мне и им, что тут произошло. — Он стоял перед незнакомцем, подбоченясь и расстегнув пиджак так, чтобы была видна кобура на ремне.

— Ты так думаешь? — Незнакомец подошел к шкафчику, вытер голову полотенцем и начал одеваться.

— Я так сделаю, — уверенно ответил Макконнелли, не спуская с него глаз.

И тут случилось что-то странное: мужчина посмотрел в зеркало и вдруг побледнел, как будто увидел привидение. Через пару секунд он обернулся и перевел дыхание.

— Позвони в какой-нибудь таблоид. Я бы с удовольствием рассказал им, что здесь случилось. "Стрельба в бассейне «Плазы» — заголовок напрашивается сам собой.

— Не стоит, — сказал Макконнелли, уже предвидя, как отреагирует на такую «рекламу» администрация отеля. Пожалуй, вину за происшедшее могут даже свалить на него. И тогда прощай работа. — В этом нет необходимости.

— А почему ты решаешь, в чем есть необходимость, а в чем нет?

— Я только говорю, что здесь не обойтись без полицейского расследования. А лишний шум нам ни к чему.

— Знаешь, мне только что пришло на ум другое название — «Бассейн, полный крови». Неплохо звучит, а?

— Вам действительно нужно остаться, — уже без прежней уверенности пробормотал Макконнелли, понимая в глубине души, что все пойдет не по его сценарию.

— Вот что мы сделаем, — бросил через плечо незнакомец, делая шаг к выходу. — Ты меня не видел.

* * *

Лэнгли, Вирджиния

Кастон с несчастным видом смотрел на присланный из Государственного департамента список гражданских служащих, для которых работа в нем была всего лишь прикрытием.

Проблема заключалась в том, что нужного имени в списке почти наверняка не было. Имя уже удалили. И как в таком случае найти того, кто не существует?

Взгляд переместился на выглядывающую из мусорной корзины утреннюю «Таймс». Впервые за многие годы Кастон допустил ошибку, заполняя кроссворд, и это убедительно доказывало его неспособность сосредоточиться. Он наклонился, достал смятую газету из корзины, развернул и хмуро уставился на кроссворд. К бумаге прилипли крошечные комочки ластика.

Кастон отправил газету на место, но колесики в голове уже пришли в движение. Стереть означает удалить. Но разве стирая одно, мы не добавляем в итоге что-то другое?

— Эдриан.

— Сэр? — Его помощник с ироничной почтительностью склонил голову.

— Приготовьте, пожалуйста, запрос по форме 1133А.

Эдриан поджал губы.

— Это что-то вроде розыска иголки в стоге сена? Для поиска информации во всех архивах?

— Совершенно верно, Эдриан. — Юноша продемонстрировал способность учиться.

— Вряд ли этим кто-то захочет заниматься. Нудная и долгая работа. Настоящая тягомотина.

Очевидно, именно по этой причине ответы на запрос всегда приходили с опозданием. Тем не менее Кастон не стал демонстрировать сочувствие.

— Так сказано в руководстве?

Эдриан Чой покраснел.

— У меня есть там знакомые.

— Кто же?

— Так, одна девушка, — промямлил Эдриан, уже жалея, что вообще открыл рот.

— Под девушкой следует понимать особу женского пола примерно вашего возраста?

— Да, наверное. — Эдриан опустил глаза.

— Хорошо. Мне действительно нужно как можно скорее получить ответ на запрос 1133А.

— О'кей.

— Вы могли бы назвать меня любезным? Или милым?

Эдриан посмотрел на шефа, как косуля смотрит на свет фар несущегося на нее джипа.

— Э... м-м... нет, — произнес он наконец, осознав, что не может сказать «да» и сохранить при этом бесстрастное лицо.

— Верно, Эдриан. Мне приятно сознавать, что вы еще не утратили связь с реальностью. Преимущество новичка. Один из здешних сотрудников охарактеризовал меня как человека с «дефицитом обаяния», и он действительно относился ко мне с симпатией. А теперь внимательно выслушайте мои инструкции. Я хочу, чтобы вы зашли к своей знакомой в архиве и... — он откашлялся, — охмурили телку так, чтобы она сама стащила трусики. Справитесь?

Эдриан слегка обескураженно посмотрел на шефа.

— Я... да, думаю, что могу. — Он с трудом сглотнул — страна призвала его на помощь! И уже увереннее добавил: — Определенно.

— А потом обработайте мой запрос 1133А так быстро, как не обрабатывали еще ни один запрос в истории этого заведения. — Кастон улыбнулся. — Считайте это испытанием.

— Супер, — отозвался Эдриан.

Кастон потянулся к телефону: нужно поговорить с Калебом Норрисом. Он не вставал со стула несколько часов. Зато вот-вот выйдет на цель.

Глава 10

Гейтерсберг, Мериленд

Старый одноэтажный дом в стиле ранчо отличался от своих соседей только зелеными кустиками падуба, освежавшими унылый зимний пейзаж. Не самое, может быть, надежное место с точки зрения безопасности, но Эмблер все же шел на риск.

Он нажал на кнопку звонка и подождал. Дома ли она?

Словно в ответ на его вопрос за дверью послышались шаги. А если не одна? В гараже стояла только одна машина, старая «Королла», других видно не было. Никаких признаков того, что в доме двое, он не заметил, но это еще ничего не доказывало.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и Эмблер увидел натянувшуюся предохранительную цепочку.

— Пожалуйста, не трогайте меня, — тихим, испуганным голосом попросила Лорел Холланд. — Пожалуйста, уходите.

С этими словами медсестра, благодаря которой Эмблер сбежал из клиники Пэрриш-Айленда, захлопнула дверь.

Он прислушался, но не услышат ни звука удаляющихся шагов, ни треньканья телефона. Дешевая, выкрашенная коричневой краской фибролитовая дверь с наклеенными цифрами. Хлипкая цепочка. Чтобы войти, достаточно слегка нажать плечом. Однако Эмблер не собирался выбивать дверь. Шанс у него был только один, и он намеревался разыграть его правильно.

Отступив от двери, она не ушла, а остановилась в шаге от нее, скованная нерешительностью.

Он снова позвонил.

— Лорел.

В доме было тихо — она слушала. Теперь все зависело от того, найдет ли он нужные слова.

— Если хотите, я уйду. Уйду, и вы никогда больше меня не увидите. Обещаю. Вы спасли мне жизнь, Лорел. Увидели что-то, чего не видел больше никто. Вам достало смелости выслушать меня, рискнуть своей карьерой, сделать то, чего не сделал никто другой. И я никогда этого не забуду. — Он помолчал. — Но вы нужны мне, Лорел. — Еще пауза, уже подольше. — Пожалуйста, простите. Я не потревожу вас больше.

Он вздохнул, повернулся и, спустившись с крылечка, оглядел улицу. Следить за ним определенно не могли, и вряд ли кто-то мог предположить, что он станет навещать медсестру из клиники, но осторожность лишней не бывает. Эмблер добрался сюда из Нью-Йорка, воспользовавшись сначала такси, потом двумя взятыми напрокат машинами, и по пути постоянно проверял, нет ли «хвоста». Прежде чем отправиться к ее дому, он провел самую тщательную рекогносцировку. Ничего подозрительного. Улица в этот час выглядела совершенно пустой. Лишь кое-где у домов стояли машины таких же, как Лорел, кто, отработав ночную или утреннюю смену, уже вернулись и теперь ждали детей из школы. Из окон доносились звуки развлекательных шоу для домохозяек, занимающихся обычными делами вроде глажения или уборки.

Еще не дойдя до подъездной дорожки, Эмблер услышал за спиной негромкий скрип и обернулся.

Лорел Холланд покачала головой:

— Заходите. И поскорее, пока я не опомнилась.

Не говоря ни слова, Эмблер вошел в дом и осмотрелся. Кружевные занавески. Дешевый импортный коврик на полу из «дубового» ламината. Старая софа, застеленная интересной накидкой с восточным узором. Кухня, сохранившаяся неизменной с того времени, как в доме поселились. На столах — линолеум, краны и все прочее — латунные, на полу — кусок пестрого винила.

Лорел Холланд выглядела немного испуганной и сердитой. Сердилась она, похоже, не столько на него, сколько на себя. Заметил Эмблер и кое-что еще. В клинике он видел энергичную, немного резкую, миловидную медсестру; здесь же, дома, с распущенными волосами, в джинсах и свитере, она была не просто симпатичной, а по-настоящему красивой. Сильные, выразительные черты лица смягчали вьющиеся каштановые с золотистым оттенком волосы. В движениях и жестах присутствовала грация и даже элегантность. Узкая талия контрастировала с угадывающимися под свободно сидящим свитером полными, одновременно крепкими и маняще мягкими грудями. Поймав себя на том, что рассматривает ее с жадным любопытством, Эмблер отвел глаза.

И тут же заметил лежащий на полочке со специями маленький револьвер «смит-вессон». Наличие оружия говорило о многом. Но еще более красноречивым был тот факт, что Лорел Холланд даже не подумала подойти к нему поближе.

— Зачем вы пришли? — спросила она, глядя на него в упор. — Вы хоть понимаете, чем это мне грозит?

— Лорел...

— Если хотите выразить благодарность, то сделайте доброе дело — уйдите. Оставьте меня в покое.

Эмблер вздрогнул, как будто ему дали пощечину, и покорно наклонил голову.

— Я уйду, — едва слышно сказал он.

— Нет, — поспешно бросила она. — Не уходите... я не хочу... Я сама не знаю, чего хочу. — В голосе ее звучали и боль, и отчаяние, и смущение.

— Я причинил вам неприятности, верно? Вы многим рисковали из-за меня. Я лишь хочу поблагодарить вас и выразить свое сожаление тем, что все так получилось.

Она рассеянно, привычным жестом провела ладонью по густым, пышным волосам.

— Вы имеете в виду карточку? Вообще-то карточка была не моя. Медсестра ночной смены всегда оставляет ее в шкафчике раздаточной.

— Значит, они посчитали, что я каким-то образом украл эту карточку из раздаточной.

— Да. Видеозапись дала им полное представление о случившемся. По крайней мере, так они решили. Все получили по выговору, и на этом дело закончилось. Вот так. Вы вырвались с острова. А теперь вернулись.

— Не вернулся, — поправил Эмблер. — Пришел к вам.

— Нам объявили, что вы очень опасный человек. Сумасшедший.

Он снова посмотрел на револьвер. Почему она не сняла его с полки? Почему не вооружилась, если считает гостя опасным? Скорее всего револьвер лежит там давно, и положил его туда кто-то другой. Муж или любовник. Оружие не мужское, слишком маленькое. Такое мужчина мог бы купить для своей девушки. Причем не каждый мужчина.

— Но вы же не поверили им, верно? В противном случае не впустили бы опасного сумасшедшего в свой дом. Тем более что живете вы одна.

— Почему вы так в этом уверены?

— Расскажите мне о своем бывшем, — предложил вместо ответа Эмблер.

Она пожала плечами.

— Вы же так много знаете, расскажите сами.

— Попробую. Он бывший военный.

Лорел удивленно посмотрела на него и кивнула.

— Да, верно.

— Воевал. Может быть, немного не в себе, — продолжал Эмблер, кивком указывая на револьвер. — Что-то вроде легкой формы паранойи.

Она побледнела и снова кивнула.

— Хорошо. Попробуем разобраться. Вы медсестра в психиатрической клинике закрытого типа. Почему вы там оказались? Может быть, потому, что ваш приятель вернулся домой после очередной командировки — из Сомали или Ирака — не совсем здоровым? Может, у него начались проблемы с психикой?

— Посттравматическое психическое расстройство, — тихо сказала Лорел.

— Вы пытались лечить его. Надеялись, что он придет в норму.

— Пыталась. — Голос ее дрогнул.

— И у вас ничего не получилось. Но не потому, что вы плохо старались. Что делать? Вы поступаете в медицинское училище, скорее всего в военное медицинское училище. Вам предлагают специализацию, вы соглашаетесь, с жаром беретесь за учебу, а так как вы умны и прилежны, то все идет хорошо. После учебы вас направляют в одно из закрытых учреждений комплекса Уолтер-Рид. В клинику на Пэрриш-Айленде.

— Складно получилось, — резко бросила Лорел, явно недовольная, что стала предметом исследования.

— Вы добры, в этом источник ваших проблем. Как говорится, ни одно доброе дело не проходит безнаказанно.

— Так вы для этого сюда явились? — Она напряглась. — Чтобы наказать меня за помощь?

— Господи, конечно, нет!

— Тогда какого черта...

— Я пришел, потому что... — Мысли кружились, и Эмблер не знал, что ответить. — Может быть, потому, что меня кое-что беспокоит. Я боюсь, что... Вдруг они были правы? Вдруг я самый настоящий сумасшедший? Вы единственный человек из всех, кого я знаю, кто воспринимает меня как нормального.

Лорел медленно покачала головой, но Эмблер видел — страх покидает ее.

— Хотите, чтобы я определила, больной вы или нет? Нет, я не считаю вас психически больным. Но мое личное мнение совершенно ничего не значит.

— Для меня — значит.

— Хотите кофе?

— Только с вами.

— Растворимый устроит?

— Меня устроит любой.

Она пристально посмотрела на него, и у Эмблера в не первый уже раз возникло ощущение, что ее взгляд проникает в самую его душу, туда, где прячется его "я".

Они сидели вместе на кухне, пили кофе, и Эмблер вдруг понял, зачем пришел. В ней было то, в чем он отчаянно нуждался, чего ему недоставало, как недостает ныряльщику воздуха, — тепло и человеческое сочувствие. Рассказ Осириса о мнемоническом наложении и прочих средствах психологического контроля поколебал его уверенность в себе: казалось, земля ушла из-под ног. А жестокое убийство слепого оперативника только подтвердило правоту сказанного им.

Другие видели в нем профессионала, услуги которого можно купить; Лорел же была единственным в мире человеком, верившим в него — неважно по каким причинам — так, как он хотел бы верить в себя сам.

Ирония судьбы: медсестра психиатрической клиники, свидетель его деградации, была одновременно и свидетелем его здравомыслия.

— Я вас понимаю, — медленно сказала Лорел, — как понимаю саму себя. И при этом я знаю, что мы совершенно разные. — Она на секунду закрыла глаза. — Но у нас есть и что-то общее. Не знаю что, но есть.

— Вы мой порт, мое пристанище в шторм.

— Порой мне кажется, что порты сами притягивают к себе бурю.

— Добродетель по необходимости?

— Что-то в этом роде. Кстати, с ним это случилось после «Бури в пустыне».

— С вашим бывшим.

— Да, с моим бывшим мужем. Бывшим морским пехотинцем. Знаете, такое остается навсегда. Он ушел из армии, но так и остался морским пехотинцем. Служба повлияла на него даже больше, чем то, что случилось в Ираке. Как будто поставила неизгладимую печать. И что все это значит? Что я просто притягиваю к себе неприятности?

— Вы познакомились с ним уже после?

— Нет. Мы встретились давно. Еще до войны. Потом он побывал там и вернулся уже другим. Очень сильно изменился.

— И не в лучшую сторону.

— Начал пить. Много пить. Начал бить меня. Нечасто.

— Это дела не меняет.

— Да. Я пыталась помочь, думала, что все можно исправить, что надо только очень хотеть и очень любить.

Я очень его любила. И он тоже любил меня. Любил и хотел защитить. У него развилась паранойя, ему повсюду мерещились враги. Но боялся он не за себя, а за меня. Жаль, ему и в голову не приходило, что если я кого и боялась, то только лишь его. Тот револьвер на полке... Он сам его купил и положил туда. Требовал, чтобы я научилась им пользоваться. А я все время забывала, что у нас есть оружие. Но иногда... иногда я все же подумывала, что, может быть, придется применить револьвер...

— ... против него.

Лорел закрыла глаза и неловко кивнула. Некоторое время они молчали.

— Вот мне и вас вроде бы надо бояться, а не боюсь. Почему? Меня даже пугает, что я вас не боюсь.

— Вы такая же, как я. Вы доверяете инстинктам.

Она развела руками.

— И что? Много мне от этого пользы? Посмотрите, как я живу.

— Вы хороший человек, — просто сказал Эмблер и, не думая, протянул руку и дотронулся до ее пальцев.

— Это вам инстинкт подсказывает?

— Да.

Женщина с карими в зеленую крапинку глазами покачала головой.

— Теперь ваша очередь. Кто вам помогает избавляться от стрессов?

— Мой образ жизни не располагает к глубоким отношениям. Как, впрочем, и к неглубоким. Трудно хранить верность человеку, который исчезает на несколько месяцев, пропадает где-нибудь на Шри-Ланке или Мадагаскаре, в Боснии или Чечне. Трудно заводить друзей, зная, что за ними установят наблюдение, а их связи и личную жизнь будут изучать под микроскопом. Ничего особенного, обычное дело, но если вы работаете по особо засекреченной программе, каждый гражданский контакт означает, что либо вы используете его, либо он использует вас. Отсюда подозрительность, недоверие, страх. Такая жизнь хороша для одиночки. В такой жизни приемлемы только отношения с заранее проставленной датой истечения срока употребления, как на картонке с молоком. Такова цена. Такова жертва, на которую вы соглашаетесь. Но зато, как считается, вы становитесь менее уязвимым.

— И что, срабатывает?

— На мой взгляд, эффект достигается, но только противоположный.

— Не знаю. — Лорел тряхнула головой, и ее волнистые волосы словно вспыхнули медным отсветом. — Я такая невезучая, что мне, наверное, следовало бы всю жизнь оставаться одной.

Эмблер пожал плечами.

— Я знаю, как бывает, когда люди меняют к тебе свое отношение. Мой отец пил. Держался обычно неплохо, но в какой-то момент вдруг резко пьянел.

— И становился капризным, раздражительным и злым?

— К концу дня они все такие.

— Он вас бил?

— Нечасто.

— Это дела не меняет.

Эмблер отвел взгляд.

— Я научился определять его настроение. С пьяницами это нелегко получается, их ведь может завести любая мелочь. Сидит, смеется и вдруг — бац! — бьет тебя кулаком в лицо.

— Боже...

— Потом он всегда каялся, лил слезы. Причем по-настоящему. Вы и сами, наверно, знаете, как это бывает — говорит, что больше не будет, что он бросит пить, и вы ему верите, потому что хотите верить.

Лорел кивнула.

— Ничего другого и не остается. Приходится верить. Как в то, что и дождь когда-нибудь кончится. Вот вам и инстинкты.

— Я бы назвал это самообманом. На самом деле мы игнорируем инстинкты и руководствуемся чувствами. Ты пользуешься моментом и просишь купить новую игрушку, а он смотрит на тебя так, словно ты делаешь ему одолжение. Дает пятерку или десятку и говорит: «Да, конечно. Вот, возьми, купи что хочешь». Говорит, что ты хороший мальчик. Впрочем, бывает и иначе. Он выпил и счастлив, а ты смотришь на него исподлобья, и он мрачнеет, взрывается и...

— То есть вы никогда не знали, чем все закончится. Он был совершенно непредсказуем.

— В том-то и дело, что нет. Я научился точно определять, в каком он настроении, подмечать мелочи, оттенки. К шести годам я уже знал его настроения как свои пять пальцев. Знал, когда лучше не попадаться ему на глаза. Когда можно подойти и что-то попросить. Когда он зол и агрессивен. Когда пассивен и преисполнен раскаяния. Когда лжет мне или маме.

— Тяжелое бремя для ребенка.

— Он бросил нас, когда мне еще не исполнилось и семи.

— Но тогда-то вам с матерью стало полегче?

— Не так все просто. — Эмблер замолчал.

Лорел молча пила кофе.

— У вас была когда-нибудь другая работа? Я хочу сказать, что не всегда же вы были шпионом.

— Да, летом. Работал в барбекю-ресторане на ярмарке. Предполагалось, что людям после русских горок обязательно захочется отведать копченых ребрышек. Вообще-то у меня неплохо получалось. Еще я рисовал. Даже провел год в Париже, надеялся заработать денег уличным художником. Делаешь наброски прохожих и пытаешься продать за несколько франков.

— Это была ваша дорога к богатству, да?

— К сожалению, пришлось свернуть. Людям не очень нравилось то, как я их изображал.

— Получалось не очень похоже?

— Дело в другом. — Эмблер остановился. — Бог мой, как же давно это было. Знаете, я не сразу понял, в чем проблема. Если коротко, то я видел их не такими, какими они привыкли видеть себя. Кто-то получался испуганным, кто-то неуверенным, в ком-то проступало отчаяние. Но они не желали признавать правду. Одних это раздражало, других злило, третьи просто выходили из себя. Я отдавал набросок, и человек, едва взглянув, комкал его, рвал и бросал клочки в урну. В этом было что-то почти сверхъестественное. Как будто они не хотели, чтобы кто-то увидел их такими, заглянул им в душу. В то время я еще не вполне понимал, что происходит.

— А сейчас? Сейчас вы понимаете, что происходит?

Он посмотрел на нее в упор.

— У вас когда-нибудь бывает такое чувство, что вы не знаете, кто вы на самом деле?

— Что они с вами сделали? — прошептала Лорел.

Эмблер криво усмехнулся.

— Вам это будет неинтересно.

— Что они с вами сделали? — повторила Лорел и теперь уже сама взяла его за руку.

Он начал медленно. Поведал о сделанных им открытиях, о том, что имя его исчезло из всех баз данных, потом коротко передал суть разговора с Осирисом. Она слушала внимательно, сосредоточенно, и постепенно ее спокойствие передалось ему.

— Хотите знать, что я об этом думаю? — спросила наконец Лорел.

Эмблер кивнул.

— Похоже, они воздействовали на вашу память, пока вы находились в клинике. В общем-то, я даже уверена в этом. Использовали наркотики, электрошок и еще бог весть что. Но я не верю в то, что личность можно изменить.

— Там, в клинике... я слышал запись. Они записывали меня, а потом давали прослушать. — Он в нескольких словах описал свои впечатления.

— Уверены, что это были вы?

— Ну... да. А кто же еще?

— Это можно объяснить.

— Объяснить? Как?

— В медицинском училище у нас был курс фармакологии. Подождите, я принесу учебник и кое-что покажу.

Лорел вернулась через несколько минут с толстой книжкой в красно-коричневом с выцветшим золотым тиснением переплете.

— Та разновидность психоза, которую вы описали, вызывается, в частности, некоторыми химическими препаратами. — Она открыла книгу на главе, посвященной антихолинергическим средствам. — Посмотрите сами, здесь говорится о симптомах передозировки. Указывается на возможность возникновения психоза.

— Но я ничего такого не помню. Не помню самого психоза. Не помню, чтобы мне давали нечто подобное.

— Они могли комбинировать холиноблокиратор с другим лекарством. Например, с верседом. — Лорел перелистала несколько страниц. — Здесь. — Она указала нужный абзац. — Лекарства типа верседа могут приводить к антероградной амнезии. Другими словами, вы не помните ничего, что происходило непосредственно после инъекции. Теперь понимаете? Приготовив соответствующий коктейль, они погружали вас в кратковременное состояние психоза, о котором вы впоследствии ничего не помнили. Вы могли буйствовать несколько часов и...

Эмблер медленно кивнул.

— И пока вы пребывали в таком состоянии, они могли сделать запись, чтобы доказать, что вы на самом деле сумасшедший, — продолжала Лорел. — Доказать в первую очередь вам. Убедить вас. Не знаю, правда, для чего. Но, наверное, у них были какие-то свои причины.

Какие-то свои причины.

За элементарным вопросом «что?» маячили куда более важные — «кто?» и «зачем?», — но искать ответы на них означало приблизиться к краю черной бездны, грозящей поглотить того, кто осмелиться заглянуть в нее.

Какие-то свои причины.

Какие могут быть причины у безумия? Доведение человека до потери рассудка — такой трюк вполне мог быть в арсенале спецслужб. Действенный метод дискредитации. Пленку можно показать нужным людям — смотрите и делайте вывод: интересующий вас субъект не более чем сумасшедший, безумец, маньяк. И все, вопросов больше нет.

Если так, то перспектив у него нет. А если есть, то их страшно даже рассматривать. Но тогда почему он, Хэл Эмблер, не впадает в отчаяние? Откуда это радостное возбуждение? Почему ему хочется смеяться? Потому что он больше не один. Потому что он складывает кусочки мозаики с кем-то еще.

С человеком, который верит ему. Верит в него. С тем, чья вера помогла ему вернуть уверенность в себе. Пусть Тезей по-прежнему блуждает в лабиринте, но зато теперь рядом с ним Ариадна.

— Тогда как вы объясните базы данных? Почему меня нигде нет? Как будто и не было...

— Вы не хуже меня знаете, на что способны те, у кого в руках власть. Я тоже кое-что знаю. У нас на работе ходили всякие слухи. О том, как создаются документы на вымышленных пациентов. Истории болезни, личные дела, удостоверения, карточки социального страхования. Если человека можно создать, то уничтожить его еще легче. Достаточно поработать на компьютере.

— Вы представляете, как дико это звучит?

— А разве альтернативный вариант представляется вам менее диким? — Прозвучавшая в ее голосе решительность напрочь опровергала гипотезу Осириса. — Вас спрятали в психиатрическую клинику. Вы отрезаны от мира. Теперь им нужно принять меры предосторожности на случай, если кто-то начнет наводить справки. Это как убрать лестницу после того, как вы залезли в окно.

— А то, что я видел у озера? От моего дома не осталось и следа. Его словно и не было.

— С такой задачей легко справится любая крупная компания, занимающаяся ландшафтным дизайном.

— Лорел, послушайте. — Голос его едва заметно дрогнул. — Я не узнаю себя. Смотрю в зеркало и вижу чужое лицо.

Она подалась вперед и дотронулась до его щеки.

— Значит, вам изменили внешность.

— Разве такое возможно?

— Я не пластический хирург, но слышала о методиках, после которых человек даже не помнит, что его оперировали. Вас могли держать под анестезией несколько недель. Обычно это делают в крупных ожоговых центрах. Сейчас много говорят о минимально инвазивной хирургии. Вам изменили лицо, а потом продержали в бессознательном состоянии, пока все не зажило. Даже если вы на какое-то время приходили в себя, они могли вводить вам версед, так что никаких воспоминаний не осталось. Откуда вам что-то знать?

— Просто невероятно.

Лорел подошла к нему почти вплотную, остановилась и провела ладонью по лицу. Она осматривала его минуту или даже дольше: искала шрамы на скулах, за ушами, под волосами, разглядывала веки, нос, щеки. Он ощущал исходящее от нее тепло, а когда ее пальцы пробегали по коже, внутри у него что-то шевелилось.

Боже, как же она красива.

— Что-нибудь нашли?

Лорел покачала головой.

— Шрамов не видно, но это ничего не значит. Я ведь всего не знаю. Есть, например, скальпель, способный проходить слизистую носа; есть методика, при которой переворачивают веко... Это не моя область.

— Вы так думаете, но никаких доказательств нет, — скептически отозвался Эмблер, хотя ее уверенность добавила ему оптимизма.

— Это единственное разумное объяснение того, что с вами случилось, — горячо заговорила Лорел. — Все прочие догадки бессмысленны.

— При условии, — горько добавил Эмблер, — что случившееся не плод моего воображения. — Он помолчал и со вздохом добавил: — Боже, я чувствую себя какой-то жалкой, бессильной жертвой.

— Может быть, на это они и рассчитывают. Послушайте, люди, которые так с вами поступили, — плохие люди. Им нравится манипулировать другими. Думаю, вас упрятали в Пэрриш-Айленд не потому, что вы слабы, а как раз из-за того, что вы сильны. Может быть, вы узнали или увидели что-то такое, что не должны были узнать.

— Вы не заразились от меня безумием? — Он улыбнулся. — Заговор темных сил и все такое...

— Могу я задать вам личный вопрос? — почти застенчиво спросила она.

— Задавайте.

— Как вас зовут?

Впервые за весь день Эмблер рассмеялся — громко, непринужденно, от души и, привстав, протянул руку.

— Будем знакомы, я — Харрисон Эмблер. Можете звать меня просто Хэл.

— Это куда лучше, чем пациент номер 5312. — Лорел погладила его по волосам, провела ладонью по щеке, шутливо, словно играя с манекеном, повернула его голову сначала в одну, потом в другую сторону и, наклонившись, поцеловала в щеку.

Он ответил не сразу, а когда ответил, испытал невероятное облегчение, подобное тому, что испытывает добравшийся до оазиса путешественник по пустыне. Прижав ее к себе обеими руками, он вдохнул аромат, ощутил упругую податливость тела и понял — она все, что есть у него в мире, и ему ничего больше не надо.

Когда они отстранились, у обоих в глазах блестели слезы.

— Я верю тебе, — тихо, но решительно сказала она. — Верю, что ты это ты.

— Ты, может быть, единственная, кто в это верит.

— А как же твои друзья?

— Я ведь уже говорил, что последние двадцать лет прожил фактически одиночкой. Так было нужно. Мои друзья — мои коллеги, но найти их сейчас практически невозможно. Они могут находиться где угодно, в любой стране, в любой точке света. К тому же мы не знаем настоящих имен друг друга, только оперативные. Таковы правила.

— Ладно, пусть так, но есть же еще друзья детства. Ты учился в колледже...

Он рассказал ей о звонке Дилану Сатклиффу.

Несколько секунд Лорел кусала губы, потом решительно тряхнула головой.

— Может, у него болезнь Альцгеймера. Может, он попал в автомобильную аварию и потерял память. Может, он всегда тебя ненавидел. Или просто подумал, что ты хочешь занять денег. Кто знает? — Она взяла ручку, листок бумаги и села за стол. — Напиши имена тех, кого ты помнишь и кто может помнить тебя. Соседского мальчишку, с которым вместе рос. Соседа по комнате в колледже. Кого вспомнишь. Постарайся припомнить кого-нибудь с необычным именем, чтобы было меньше совпадений.

— Но я даже не представляю, как найти сейчас всех этих людей.

— Пиши, — строго приказала Лорел.

И он стал писать. Имен набралось не так уж много, чуть больше дюжины — тех, с кем ходил в школу в Кэмдене, знакомых по летнему лагерю, приятелей по Карлайлу. Лорел забрала у него листок, и они вместе прошли в крохотный закуток рядом с кухней, где стоял видавший виды компьютер, купленный, похоже, при распродаже армейских излишков.

— Соединение по телефонной линии, — извинилась она, — но работает отлично.

— Послушай, — осторожно сказал Эмблер. — Ты, похоже, не совсем понимаешь, что делаешь. — Он уже, сам того не желая, втянул Лорел в свои кошмары и не хотел подвергать опасности ее будущее.

— У себя дома я делаю, что хочу.

Стоя у нее за спиной, он следил за тем, как Лорел вводит имена в строку «поиск». Минут через пять поисковая система выдала полдюжины телефонов, и она аккуратно переписала их на листок.

— Сними трубку и позвони кому-нибудь. — Лорел решительно указала на стоящий рядом с компьютером телефон.

Эмблер покачал головой.

— Нет, только не из твоего дома.

— Беспокоишься, что не сможешь оплатить междугородные звонки? Как мило. Оставишь двадцатку на столе, как Сидни Пуатье в «Угадайте, кто пришел».

— Дело не в этом. — Он помолчал, не зная, как поделиться своими тревогами — она могла счесть их болезненными фантазиями параноика; то, что естественно для оперативника, часто вызывает лишь усмешку у обычного штатского. — Видишь ли, я не уверен...

— Думаешь, мой телефон прослушивается? — Похоже, ее это нисколько не смутило. — А проверить разве нельзя?

— Вообще-то нет.

Лорел покачала головой.

— Боже, в каком мире мы живем. — Она отстучала его имя. Результат не заставил себя ждать. И на Эмблера словно дохнуло неизбежностью.

Поиск завершен. Совпадений по Харрисон Эмблер не обнаружено.

— Я позвоню по сотовому, — сказал он, доставая из кармана «Нокию». — Так безопаснее. — И, глубоко вздохнув, набрал первый из списка телефонных номеров.

— Я могу поговорить с Элейн Лэсситер? — спросил он, когда на другом конце сняли трубку.

— Моя жена умерла в прошлом году, — ответил хриплый голос.

— Мне очень жаль. Извините, — торопливо проговорил Эмблер.

На второй звонок, Грегсону Бернсу, ответили сразу же.

— Я ищу Грегсона Бернса, — начал он.

— Слушаю.

— Грэг! Это Хэл Эмблер. Мы с тобой давно не виделись, но...

— Если вы звоните мне в порядке любезности, то не стоит беспокоиться, — с оттенком раздражения ответил звучный голос.

— Э... вы ведь жили в Кэмдене, на Хоуторн-стрит?

— Да, — устало подтвердил голос, и Эмблер услышал другой, недовольный, женский, донесшийся откуда-то издалека — «Кто звонит?»

— И не помните Хэла Эмблера? Я жил в доме напротив. Вам вообще знакома фамилия Эмблер?

— Есть такой писатель, Эрик Эмблер. О нем слышал. Но он уже умер. Желаю и вам того же, потому что вы отнимаете у меня время. — В трубке щелкнуло.

Пол как будто качнулся под ногами. Тем не менее он быстро набрал следующий номер. Джулиана Дэчис — или Джулиана Дэчис-Мерчинсон, как ее теперь звали — жила все там же, в Делавэре. В отличие от Грегсона Бернса она не стала обрывать разговор, а спокойно и вежливо ответила на его вопросы. И тем не менее...

— Извините, может быть, я плохо расслышала. Ваша фамилия не Сэндлер? — пытаясь помочь, спросила она. — У меня был один знакомый по фамилии Сэндлер... Нет? Мне очень жаль... извините...

К тому времени, когда Эмблер дошел до середины списка, на лице уже выступил холодный пот. Он долго, не мигая, смотрел на список, потом скомкал его, сжал в кулаке и, тяжело опустившись на стул, закрыл глаза.

— Теперь ты видишь? — Слова вырвались из груди подобно стону. — Все бессмысленно. Все бесполезно. Я больше не могу.

— Чтоб их... — выругалась она сквозь зубы. Эмблер открыл глаза — Л орел Холланд стояла рядом, бессильно опустив руки. — Они все против тебя. Или... нет, я не знаю. Неважно. Нам просто не нужно было этим заниматься. Это я виновата.

— Перестань, — прошептал он. — Ты ни в чем не виновата. Извини, мне не следовало...

— Не извиняйся. Ты не должен доставить им такого удовольствия.

— Им. — Снова это пустое, ничего не значащее слово.

— Да, им. Тем, кто все это подстроил. Кто сочинил эту чудовищную шараду. Может быть, они просто пытаются загнать тебя в угол. Так вот, пошли их подальше. Мы в их игры играть не станем. Договорились?

Эмблер неуверенно поднялся.

— Договорились. — Голос его дрогнул от эмоций, сдерживать которые не было больше ни сил, ни желания.

Она крепко обняла его, словно делясь своей решимостью.

— Послушай, может быть, мы все существуем только в голове Бога. Я знала одного парня, который говорил, что единственный шанс на бессмертие — это осознать, что в реальности нас нет. Правда, он тогда был под кайфом. — Лорел прижалась лбом к его лбу, и Эмблер почувствовал ее улыбку. — Я лишь хочу сказать, что иногда мы должны сами выбирать, во что верить. И, черт возьми, я выбираю тебя. Инстинкт, да?

— Но, Лорел...

— Помолчи, ладно? Я верю тебе, Харрисон Эмблер. Верю тебе.

В полночном небе как будто появилось солнце, теплое и сияющее.

Глава 11

Делая левый поворот на забитую плотным потоком машин двухполосную дорогу, Эмблер чувствовал себя потрепанным бурей, но еще танцующим на волнах корабликом. Тяжкое ощущение отчаяния и безысходности осталось позади. И все же задерживаться у Лорел Холланд — как ни желало этого ожившее сердце — он не стал. Не мог. Она и без того слишком многим рисковала ради него — позволять ей приносить дальнейшие жертвы было бы подло.

На очередном перекрестке, уже проехав несколько миль, Эмблер послушно остановился на красный свет, пропуская выскочивший из-под светофора фургон. Красный сменился зеленым, он тронулся с места и, уже миновав перекресток, почувствовал неприятный холодок. Эмблер поднял руку — воздух из вентилятора шел теплый. Взгляд его сам собой метнулся к зеркалу заднего вида и...

Черт! Черт... Черт... Фургон! И суровое, вытянутое лицо водителя. Опергруппа.

Или даже хуже...

Эмблер хотел развернуться здесь же, на месте, но противоположная полоса была занята медленно ползущими автомобилями. Время уходило, а он не мог позволить себе терять его.

Как же это случилось? У себя дома я делаю, что хочу. Компьютер. Конечно, все дело в ее чертовом компьютере: поиск не прошел незамеченным. Разные правительственные агентства имели на своем вооружении разные следящие программы — «Карнивор» ФБР была лишь самой известной, — проводившие мониторинг сетевого трафика. Системы использовали так называемые «анализаторы пакетов» для наблюдения за определенными узлами Интернета. Как и в случае с компьютером в интернет-кафе на Дюпон-серкл, машина Лорел имела собственный цифровой адрес, с помощью которого можно было получить регистрационную информацию и адрес владельца.

Заметив в густом потоке движения небольшой разрыв, Эмблер резко крутанул руль влево. Взвизгнули тормоза. Протестующе пискнул клаксон. «Понтиак» развернулся на сто восемьдесят градусов, но дорогу снова преградил красный свет. Его бы это не остановило, но машины проносились одна за другой, и риск столкновения был слишком велик. Лучше смириться с минутной паузой, чем застрять на полчаса или вовсе не приехать. И все же каждая секунда ожидания казалась Эмблеру вечностью. Он вдавил в пол педаль газа и, не дождавшись зеленого, рванул вперед, через появившийся просвет, не обращая внимания на возмущенный вой сирен.

И почти сразу уперся в очередное препятствие — неповоротливый грузовичок, кативший со скоростью тридцать миль в час при ограничении в сорок пять. Эмблер нетерпеливо постучал по клаксону — ну же, черт бы тебя побрал, уступи! — но грузовичок упрямо не желал ни прижаться вправо, ни увеличить скорость. Стиснув зубы, Эмблер взял влево, выскочил на желтую разделительную полосу и обошел упрямца. Сворачивая на Орчард-стрит, он заметил, что рубашка уже промокла от пота. Пролетев по тихой улочке жилого квартала, как по скоростной трассе, Эмблер резко остановился напротив дома Лорел Холланд, где...

Черт, черт, черт!.. — уже стоял тот самый фургон с приоткрытой задней дверцей. Он услышал крики — ее крики — и глухой стук двери. Двое мужчин в черных рубашках, под которыми играли накачанные мускулы, выносили из дома носилки с бьющейся на них Лорел. Сейчас ее загрузят в фургон и увезут.

Нет! Только не это!

Их было всего двое, но один — Господи! — уже достал шприц, готовясь вколоть пленнице дозу какого-то наркотика. Больше всего Эмблера испугало выражение спокойной, профессиональной уверенности на лицах обоих мужчин.

Что будет дальше, догадаться было нетрудно. Его самого ждала та же судьба: вечное, пожизненное заключение в стерильно белой дыре психиатрической клиники. Теперь пришла очередь Лорел. Она слишком много знала, и они решили заткнуть ей рот. Благородней было бы убить, но они, по-видимому, руководствовались какими-то своими причинами. Ее похоронят заживо. На ней будут ставить эксперименты. Лишат рассудка. И оставят доживать, стерев все следы ее пребывания в мире живых.

Нет, он не допустит такого.

Один из мужчин, тот самый водитель с лицом головореза, уже бежал к Эмблеру.

Выждав секунду, Эмблер рванул рычаг передачи и одновременно выжал педаль газа. Мотор взревел, и «Понтиак», внезапно почувствовав обретенную силу, прыгнул вперед, к стоявшему примерно в сорока футах от него фургону. Мужчина с лицом киллера оказался слева — он замер и напрягся, словно приготовившись выдернуть врага из кабины. В последний момент Эмблер толкнул дверцу и услышал глухой удар. Одним меньше. Надавив на тормоз, он крутанул руль влево. Разворачиваясь в противоположном направлении, «Понтиак» врезался в фургон правым задним крылом.

Выбравшись из машины, Эмблер услышал крики — слава богу, значит, она еще дышит, значит, человек со шприцем еще не успел сделать свое дело — и метнулся туда, где привязанная к носилкам Лорел отбивалась от громилы в черной рубашке.

— Отойди от нее, сукин сын, или сдохнешь! — проревел Эмблер. — Стреляю без предупреждения. — Оружия у него не было, но его с успехом мог заменить уверенный тон. Приехавшие за Лорел люди были профессионалами, но не фанатиками — они работали за деньги. — Ну!

Оперативник подчинился и, подняв руки, начал медленно отступать от фургона. Оказавшись за дверцей, он сделал то, на что и рассчитывал Эмблер: нырнул в кабину и повернул ключ зажигания. Лежащий в стороне товарищ его не интересовал — в первую очередь надо спасаться самому. Мощный фургон сорвался с места и, отбросив «Понтиак», устремился через лужайку к спасительной дороге.

Одни бежали, но другие не заставят себя ждать.

— Лорел! — Эмблер торопливо, но не суетясь, развязал ремни. — Ты как?

— Они убрались? — дрожащим от страха голосом спросила она.

— Да, но нам задерживаться здесь нельзя.

Она приникла к нему, обхватила руками.

— Я знала, что ты за мной вернешься. — Ее горячее дыхание касалось его шеи. — Я знала, что ты за мной вернешься. Ты...

— Нам нужно как можно скорее уезжать отсюда, — перебил ее он. — У тебя есть надежное место, где можно пожить несколько дней?

— Да, мой брат живет в Ричмонде.

— Нет. Они обязательно проверят родственников и выйдут на твоего брата через пару часов. Нужен кто-то еще, кто-то, о ком нет упоминания в твоем досье.

Лорел ненадолго задумалась.

— Есть одна женщина, она мне почти как тетя... лучшая подруга моей матери... я росла у нее на глазах.

Сейчас она живет в Западной Вирджинии, возле Кларксберга.

— Подойдет.

— Пожалуйста... — начала Лорел и осеклась. В ее глазах Эмблер прочел страх и отчаяние — она не хотела оставаться одна.

— Я сам отвезу тебя туда.

* * *

Дорога до Кларксберга заняла несколько часов. Ехали не на «Понтиаке», а на менее заметном стареньком «Меркюри» Лорел, и Эмблер постоянно посматривал в зеркало заднего вида. К счастью, их никто не преследовал; не было и признаков наблюдения. Лорел сначала плакала, потом погрузилась в молчание — происходящее было вне сферы ее жизненного опыта, и она переживала самые разные, возможно, противоречивые эмоции. Эмблер же мысленно клял себя за неосмотрительность. В момент слабости женщина помогла ему, подвергнув себя огромному риску, и вот теперь оказалась в ситуации, когда под вопросом все ее будущее. Сейчас она видела в нем своего спасителя, опору и гарантию безопасности, хотя на деле именно он стал виновником ее бед. Впрочем, убеждать ее в этом было бесполезно. Правда логики зачастую лишена эмоциональной правды.

В момент расставания — Эмблер, оставив «Меркюри» на стоянке, вызвал такси — Лорел вдруг побледнела и вздрогнула, как будто с раны сорвали предохраняющую повязку. Сам он чувствовал примерно то же самое.

— Это я во всем виноват, — прошептал он. — Только я.

— Нет, — твердо, даже со злостью, ответила Лорел. — Не ты. Виноваты они. Те, кто... — Она не договорила и прикусила губу, сдерживая слезы.

— Ты справишься?

Лорел кивнула.

— Обо мне не беспокойся. Доберись до этих мерзавцев, — проговорила она сквозь стиснутые зубы и, повернувшись, зашагала к скромному домику «тети Джил», над крылечком которого уже мерцал желтый свет фонаря. Там ее ждал другой мир — мир покоя и безопасности. Мир, в котором для Эмблера не было места.

Он не мог больше рисковать ее жизнью. Где-то во мраке лабиринта затаилось чудовище. И чтобы спастись, Тезей должен убить Минотавра.

В ту ночь — Эмблер остановился в недорогом мотеле возле Моргантауна — сон долго не шел к нему. Воспоминания возвращались медленно, постепенно, как просачивающаяся из подвала сырость. Мелькало, словно отражаясь в десятках осколков разбитого зеркала, лицо отца: приятное, даже симпатичное и не столь приятное при ближайшем рассмотрении, с прерывистыми синими прожилками лопнувших от долгого пьянства капилляров и загрубевшей, потерявшей здоровый блеск кожей. Лакричный аромат «сенсена»... он постоянно жевал конфетки, чтобы отбить запах алкоголя. Характерное выражение оскорбленного смирения на лице матери — понадобилось немало времени, чтобы различить скрытую под ним, как басовую ноту органа, незатухающую злость. На этом лице всегда лежал слой пудры, под которым она прятала синяки.

Это случилось незадолго до его седьмого дня рождения.

— Почему папа уходит? — спросил Хэл. Они с матерью сидели в темной комнате рядом с кухней, которую называли «общей», хотя и никогда не собирались там всей семьей. Мать вязала шарф, хотя, наверное, знала, что носить его уже никто не будет, и на коленях у нее лежал кроваво-красный клубок шерстяных ниток.

— Что ты такое говоришь? — В ее голосе ему послышались боль и растерянность.

— Разве папа не уходит?

— Это он сам тебе так сказал? Сказал, что уходит?

— Нет. Он ничего не говорил.

— Тогда я просто не понимаю... Что с тобой? С чего это ты взял? — Она начала злиться.

— Извини, мама, — быстро сказал мальчик.

— Что ты такое удумал? Зачем так говорить?

Разве это не ясно? Разве ты не видишь?

— Извини, — повторил он.

Но извинения оказалось недостаточно. Через неделю отец действительно ушел из дому. Из шкафа исчезла его одежда, из ящиков пропали мелочи — заколки для галстука, бронзовая зажигалка, сигары, из гаража — «Шевроле».

Мать, ездившая в торговый центр за подарком ко дню рождения, заехала за Хэлом в школу, и когда они вернулись домой и поняли, что случилось, она разрыдалась.

Сдерживая слезы, мальчик все же попытался утешить ее, и она вдруг вздрогнула от его прикосновения и отпрянула. Ее взгляд остался с ним навсегда. Мать вспомнила, что говорил сын несколькими днями ранее, и лицо ее перекосилось от ужаса.

Потом, уже на его день рождения, она пыталась прикрыться маской веселья, но прежние отношения между ними сломались навсегда. Его взгляд как будто нервировал ее, и она старалась не смотреть на сына. Для Хэла тот случай стал первым в череде подобных. И все они подталкивали его к очевидному выводу: лучше быть одному, чем остаться в одиночестве.

Семилетний мальчик превратился вдруг в тридцатисемилетнего мужчину, и теперь проницательный взгляд был обращен уже на самого Хэла. Так смотрел на него тайванец, и было это совсем в другом месте.

Вы узнали или увидели что-то такое, что не должны были узнать.

Эмблер снова перенесся в Чжаньхуа, в плотную толпу сторонников молодого политика. Он ждал, пока кандидат окажется в нужном месте, ближе к краю платформы. Ждал, чтобы подать сигнал привести в действие взрывное устройство.

Сосредоточенность на технических деталях, строгое соблюдение протокола, максимальная отстраненность от самого кровавого акта — наверное, именно это давало им силы делать то, что они делали.

Ван Чан Люн оказался меньше, чем ожидалось, невысокого роста и почти хрупкого телосложения. Однако толпа воспринимала его, руководствуясь совсем другими мерками, и Таркин, едва кандидат заговорил, проникся общим чувством.

— Друзья мои, — начал Ван Чан Люн. Пристегнутый к лацкану пиджака беспроводной микрофон позволял ему свободно ходить по платформе и не читать с листка. — Я могу называть вас друзьями? Думаю, что да. И еще я надеюсь, что и вы можете называть меня другом. Слишком долго правители нашей страны, Китайской Республики, не были нашими настоящими друзьями. Наверное, они были друзьями иностранного капитала. Друзьями богатых семейств. Друзьями других правителей. Друзьями Международного валютного фонда. Но далеко не всегда вашими друзьями.

Он помолчал, пережидая вспыхнувшие в толпе аплодисменты.

— Все знают старую китайскую притчу о трех скромниках. Они проходят мимо пивной, и один говорит: «Если я выпью хоть один стакан вина, лицо мое сразу покраснеет, и я лишусь чувств». Второй говорит: «Это ерунда. Стоит мне лишь понюхать вина, как я краснею, шатаюсь и падаю». И третий говорит: «Что касается меня, то, как только я вижу кого-то, кто нюхал вино...» — Собравшиеся на площади отреагировали на знакомый анекдот одобрительными смешками. — В эпоху глобализации некоторые страны более чувствительны и уязвимы, чем другие. Тайвань — это третий скромник. Когда начинается бегство капитала, когда американский доллар падает или поднимается, когда мировая экономика демонстрирует нестабильность, наши экономическая и политическая системы краснеют и начинают шататься. — Он сделал паузу и шагнул к подиуму.

Таркин — сейчас он был Таркином — напряженно, как загипнотизированный, наблюдал за молодым политиком. В этом человеке, стоявшем всего лишь в двадцати ярдах от него, не было ничего такого, что соответствовало бы фактам, приведенным в собранном на него досье. Конечно, Таркин полагался только на интуицию, но для него интуиция всегда имела силу истины. В досье описывался человек хитрый, лживый и расчетливый, склонный к мстительности и подверженный приступам гнева, пораженный цинизмом и завистью. Человек, чьи публичные выступления превращались в отвратительные спектакли. Ничего подобного Таркин не обнаружил: ни следа цинизма или искусственности, ни намека на неискренность или сознательный обман. Человек на подиуме получал удовольствие от своего красноречия, но он также верил в то, что говорил.

Вы узнали или увидели что-то такое, что не должны были узнать.

— Тайвань называют маленьким тигром, — продолжал Ван Чан Люн. — Меня беспокоит не то, что мы маленькие. Меня беспокоит то, что тигры — вид, находящийся под угрозой истребления. — Он снова помолчал. — Самодостаточность — прекрасный идеал. Но реалистичный ли? Нам нужны идеалы, но нужен и реализм. Кто-то скажет, что надо выбирать либо одно, либо другое. Но эти же самые люди уверяют, что вкушать плоды демократии вы можете лишь до тех пор, пока позволяете им указывать вам, что делать. Знаете, кого они мне напоминают? Того древнего умельца, который продавал в деревне копья и щиты и при этом утверждал, что его копье не знает преград, а его щит убережет от любого оружия.

Толпа откликнулась смехом и аплодисментами.

— Народ Тайваня — весь китайский народ — ожидает прекрасное будущее. Но только если мы выберем это будущее. Если сами его создадим. Так давайте выбирать, руководствуясь разумом. Большой Китай меняется. Неужели же мы останемся на месте? — Он уже стоял в футе или двух от темного деревянного подиума. В шаге от смерти. Таркин почувствовал, как застучало сердце. Каждый нерв его тела говорил, что операцию нужно отменить. Что где-то произошла ошибка. Что они выбрали неверную цель. Ван Чан Люн не был их врагом.

Держа руки перед собой под прямым углом, политик свел кулаки.

— Видите? Простое противостояние ведет к неподвижности. К параличу. Такими ли должны быть отношения с нашими братьями и сестрами за проливом? — Он переплел пальцы, иллюстрируя свое представление о совместимости суверенитета с региональной интеграцией. — В сотрудничестве, в совместности обретем мы силы. Через интеграцию восстановим единство.

В мини-микрофоне, спрятанном в ухе Таркина, щелкнуло.

— Тебе видно лучше, но, по-моему, цель на позиции, а? Жду твоего сигнала.

Таркин не ответил. Он знал, что момент наступил, что пора активировать детонатор, но инстинкт был против, инстинкт сопротивлялся, не позволял отдать приказ. Стоя в многотысячной толпе одетых в белые рубашки с неизменными белыми футболками под ними тайваньцев, он пытался обнаружить хотя бы малейший признак того, что досье не лжет, и не находил ничего. Ничего.

В ухе снова затрещало, как будто там сидел кузнечик.

— Таркин, ты не уснул? Очнись. Я собираюсь...

— Нет, — прошептал он в микрофон, спрятанный в лацкане пиджака. — Нет.

Но взрывотехник уже был по горло сыт затянувшимся ожиданием. В его голосе Таркин различил нотки цинизма, свойственного едва ли каждому, кто задержался на оперативной работе чуть больше положенного.

— Раз, два, три — беги, кролик, беги.

Взрыв прозвучал тише, чем можно было ожидать. Как будто лопнул надутый бумажный пакет. Изнутри деревянный подиум был укреплен стальными пластинами, чтобы свести к минимуму поражающий эффект и одновременно направить всю силу взрывной волны на человека, стоящего за подиумом.

Дальнейшее развернулось перед Таркином, как сцена из фильма, снятая в замедленном режиме. Ван Чан Люн, надежда миллионов тайваньцев — ждущих реформ горожан и простых крестьян, студентов и лавочников, — на мгновение замер, затем упал на помост с разорванным животом, из которого уже выползали внутренности. Обожженные, почерневшие остатки подиума лежали слева от него, и над ними поднималась струйка дыма.

Несколько секунд распростертое тело оставалось неподвижным. А потом Таркин увидел, как тайванец приподнял голову и посмотрел на застывшую в ужасе толпу. Произошедшее затем поразило и изменило Таркина: взгляд умирающего сместился и остановился на нем.

День был жаркий и влажный, и Таркин вдруг почувствовал, как пробило его холодным потом. В этот же миг он понял, что эпизод останется с ним навсегда, что глаза Ван Чан Люна будут преследовать его вечно.

Он прибыл на Тайвань, чтобы убить человека, и человек этот, как и было предусмотрено планом операции, был убит. Человек, который, сверхъестественным образом дотянувшись до него взглядом, разделил с ним свои последние, предсмертные мгновения жизни.

Даже сейчас лицо его не выражало ни ненависти, ни злобы. Только растерянность и печаль. Это было лицо мудрого идеалиста, сознающего, что умирает, но не понимающего почему.

И Таркин тоже не знал: почему?

Толпа очнулась, всколыхнулась, загудела, заволновалась, и среди всего этого невообразимого шума он разобрал голос птицы. Таркин оторвал взгляд от жуткой картины и увидел перед собой пальму с громко щебечущей иволгой.

Он шевельнулся, вдохнул застоявшийся воздух давно не проветривавшейся комнаты и вспомнил, что находится в мотеле. Открыл глаза. Трели не смолкали.

Звонил телефон. Тот самый, который он забрал у убитого возле озера оперативника.

Таркин нажат кнопку включения и поднес трубку к уху.

— Таркин, — приветствовал его добродушный мужской голос.

— Кто это? — настороженно спросил он.

— Я контролер Осириса.

— Не самая убедительная рекомендация.

— Да уж, знаю. Мы очень озабочены случившимся. Такое нарушение режима секретности.

— Нарушение режима — это когда кто-то вскрывает вашу почту. Когда же убивают оперативника, это кое-что посерьезнее.

— Чертовски верно. У нас уже есть кое-какие соображения по поводу случившегося. Поэтому вы нам и нужны. И немедленно.

— Я понятия не имею, кто вы, черт возьми, такой. Утверждаете, что Осирис работал на вас. А насколько я могу судить, на вас работает тот, кто его застрелил.

— Таркин, послушайте меня. Осирис был нашим ценнейшим агентом. Мы все скорбим по нему. Для меня лично его смерть огромная утрата.

— И вы хотите, чтобы я поверил вам на слово.

— Да, хочу. Мне известно о ваших способностях.

Эмблер молчал. Незнакомец — так же, как Аркадий и Осирис, — знал о его способности распознавать обман. Искренность, напомнил он себе, еще не гарантия правды. Тот, кто вышел на контакт, сам может быть жертвой обмана. С другой стороны, у него не было иного выбора, как только принять предложенную игру. Чем больше он узнает об организации, тем больше шансов докопаться до правды, понять, что случилось с ним самим и кто он такой на самом деле.

Одно лишь гвоздем сидело в мозгу. За время карьеры Эмблеру приходилось принимать участие в так называемых пошаговых операциях: одна информация вела к другой, степень важности каждой последующей детали была выше, чем предыдущей, и весь расчет состоял в том, чтобы привлечь и заманить противника в ловушку. Успех операции зависел в первую очередь от того, насколько достоверной представлялась передаваемая по цепочке информация; чем опытнее противник, тем убедительнее она должна выглядеть. Главная сложность заключалась в умении преодолеть барьер осторожности; искусный и искушенный игрок нередко пользовался услугами посредников, выходивших на контакт с заранее подготовленными и требующими незамедлительного ответа вопросами. Не все ответы обязательно должны были быть правильными — это могло вызвать подозрение, — но они должны были соответствовать определенной схеме. Один неверный шаг, и дверь захлопывалась.

Случалось и так, что враг запускал обратную программу, роли менялись, и уже хвост начинал управлять собакой, а охотник становился добычей.

Сейчас определить тип игры было невозможно, а такая игра, как он знал на собственном опыте, самая опасная из всех. Но если отказаться, что останется?

— Хорошо, я слушаю, — сказал Эмблер.

— Встретимся завтра в Монреале. Воспользуйтесь любыми документами. Те, что вам дал Осирис, должны сработать. Но выбор за вами. — Дав подробные инструкции, незнакомец предупредил, что вылететь нужно уже утром.

Не успел Эмблер закончить разговор, как позвонила Лорел. Она успела заметно успокоиться, но все же в голосе проскакивали нотки тревоги — за него. Он быстро объяснил, что должен отправиться на встречу и что с ним связался контролер Осириса.

— Не хочу, чтобы ты уезжал.

— Ты боишься за меня. Я тоже боюсь. Но еще страшнее никуда не ехать. — Он помолчал. — Я как рыбак на лодке. Закинул удочку и видит — леска натянулась. Но что там? Парусник или большая белая акула? Он не знает, но и отпускать не решается.

Лорел долго не отвечала, потом вздохнула.

— А ты не боишься, что лодка перевернется?

— Боюсь. Но все равно не отпущу.

* * *

Дискавери-Бэй, Новые Территории

Главным достоинством роскошной двенадцатикомнатной виллы, построенной в точном соответствии со стилем двадцатых годов прошлого столетия, была не прекрасная, обтянутая дамассе французская мебель позолоченного дерева и не обитые шелком стены, а цветочная терраса с видом на тихие воды залива Дискавери-Бэй. Розоватые лучи вечернего солнца скользили по уходящей к горизонту переливающейся глади. В конце террасы за накрытым белой льняной скатертью столом, уставленным дюжиной редких, умело приготовленных блюд, сидели двое мужчин. Ароматы кушаний смешивались с ленивым бризом. Один из обедающих, седовласый американец с высоким лбом, с наслаждением вдохнул, закрыл глаза и подумал, что в прежние времена такой пир был доступен лишь очень немногим за пределами китайского императорского двора.

Эштон Палмер только что отведал восхитительное кушанье из птенцов горного бульбуля; неразвитые косточки крошечной певчей птички, напоминающие косточки сардины, приятно дополняли вкус своей нежной текстурой. Как и в случае с блюдом из садовой овсянки, деликатесом, доведенным до совершенства Эскоффьером — французские гурманы знают, что отправлять ее в рот надо сразу целиком, держа за клюв, — бульбуля съедают зараз, пережевывая тонкие косточки, наслаждаясь им так же, как молодым крабом. На мандаринском блюдо называлось чао ньяо ге, буквально — обжаренная в масле певчая птица.

— Великолепно, согласитесь, — прокомментировал Палмер, обращаясь к своему единственному собеседнику, немолодому китайцу с широким обветренным лицом и жесткими, буравящими глазами.

Китаец, отставной генерал Народно-освободительной армии, сдержанно улыбнулся и согласно кивнул.

— Великолепно. Но другого от вас нельзя и ожидать.

— Спасибо, вы слишком добры, — отозвался Палмер, отмечая безразличные лица прислуги. Дело в том, что разговаривали мужчины не на мандаринском и не на кантонском, а на редком диалекте хакка, сохранившемся разве что в родных краях генерала Лама. — Вы, как и я, умеете ценить мелочи. Насколько мне известно, в последний раз это блюдо, чао ньяо ге, подавалось в последние десятилетия династии Цин. Боюсь, ваши друзья в Ваншулу или Императорском Городе сочли бы его декадентским.

— Они предпочитают бургеры, — хмыкнул генерал Лам. — И пепси-колу в серебряных кубках.

— Как вульгарно. — Американец покачал головой. — Но что есть, то есть.

— Впрочем, я в Императорском Городе бываю теперь нечасто, — добавил генерал.

— Если Лю Ань добьется своего, военные будут отправлены в провинции. Он считает армию своим врагом, так оно и получилось. Но, как показывает китайская история, в ссылке перед человеком открываются новые возможности.

— Как было в вашем случае, — заметил генерал.

Палмер улыбнулся, однако возражать не стал. Траектория его карьеры пролегла не так, как ему представлялось вначале, но просчет допустил он сам. В те не столь уж далекие годы, когда он был еще молодым доктором философии и состоял в штате отдела политического планирования Государственного департамента, многие называли его новым Генри Киссинджером и самым многообещающим политиком-интеллектуалом своего поколения. Но, как выяснилось, карьере в «Туманном Дне»[3] помешал один существенный недостаток: приверженность, как он полагал, истине. С поразительной для многих быстротой осыпаемый похвалами вундеркинд превратился в «несносного ребенка». Посредственность всегда спешит избавиться от того, кто угрожает ее комфортному пребыванию у власти. В некоторых отношениях, размышлял Палмер, ссылка была лучшим, что случилось в его жизни. История «взлета и падения», подробно изложенная на страницах «Нью рипаблик», завершалась идиллической картиной: изгнанный из коридоров власти, он «удалился» возделывать академическую ниву. На самом же деле то было стратегическое отступление, предпринятое для перегруппировки сил. Его сторонники — противники презрительно окрестили их «пальмеритами» — постепенно заняли ключевые посты в Министерстве обороны и Государственном департаменте, включая дипломатическую службу, а также вошли в базирующиеся в Вашингтоне научно-исследовательские центры. Он учил их осторожности и предусмотрительности, и уроки не прошли даром. Теперь его протеже занимали едва ли не все определяющие в политическом отношении позиции. Годы шли. Новоявленный гуру держался в стороне и терпеливо дожидался своего часа.

Теперь срок шел на дни.

— Что касается Императорского Города, — заметил Палмер, — то я рад, что наши взгляды на дальнейшие перспективы практически совпадают.

Генерал дотронулся до одной, потом до другой щеки, сопроводив жест китайской идиомой.

— Правый глаз, левый глаз. — В переводе это означало, что на мир они смотрят так же одинаково, как оба глаза одного человека.

— Правый глаз, левый глаз, — эхом отозвался Палмер. — Конечно, видеть — это одно. А вот действовать — уже другое.

— Совершенно верно.

— Вы не передумали? — быстро спросил Палмер.

— Ветер не сдвинет гору, — глубокомысленно ответил китаец.

— Рад слышать. То, что ждет нас впереди, станет истинным испытанием решимости каждого. Ветры придут. И даже бури.

— Что должно делать, то нужно сделать.

— Иногда для обеспечения прочной стабильности необходимо великое потрясение.

— Именно так. — Генерал поднес к губам поджаренную и обильно приправленную специями птичку. Глаза его сузились, оценивая совершенство кулинарного изыска.

— Чтобы подогреть котел с рисом, надо свалить дерево, — поделился мудростью Палмер.

Такое близкое знакомство профессора с фольклором его родной провинции уже не удивляло генерала Лама.

— Только вот свалить надо не совсем обычное дерево.

— Но и котел с рисом не совсем обычный. Ваши люди знают свои роли. Они должны знать, когда выступать, и не колебаться в нужный час.

— Несомненно, — все еще любуясь птичкой, ответил китаец.

Но седоволосый профессор еще не закончил.

— Осталось шесть дней, — напомнил он. — Все должно быть исполнено как по нотам.

— Сбоев не будет. — На скулах генерала проступили желваки. — В конце концов на карту поставлена сама история.

— А история, как мы с вами согласились, слишком важная штука, чтобы оставлять что-то на волю случая.

Генерал кивнул и снова поднял палец.

— Правый глаз, левый глаз, — тихо сказал он.

Глава 12

Монреаль

Согласно полученным по телефону инструкциям, Эмблер должен был прибыть к северо-западному углу Дорчестер-сквер ровно в 11.00. Имея в запасе свободное время, он доехал на такси к перекрестку улиц Сайпресс и Стенли, в квартале от места встречи, и провел рекогносцировку. Сан-Лайф-билдинг на Дорчестер-сквер, бывший когда-то самым большим зданием во всей Британской империи, казался теперь карликом в окружении сгрудившихся вокруг площади современных небоскребов. Наверное, именно поэтому Эмблер чувствовал себя не в своей тарелке — уж слишком много вокруг высоток.

С пакетами из «Плейс-Монреаль траст» и камерой на плече он выглядел самым обычным туристом. Прошвырнувшись по прилегающим улочкам и не обнаружив ничего подозрительного, Эмблер наконец отважился выйти на площадь. Расчищенные от снега пешеходные дорожки сходились в центре, где возвышалась статуя Джона А. Макдональда, первого премьер-министра страны. Другой монумент прославлял роль Канады в Бурской войне, а неподалеку от него приютилось католическое кладбище, принявшее жертв разразившейся в начале девятнадцатого века эпидемии холеры. Потускневшие от времени и стихий, тронутые мхом могильные камни казались еще угрюмее на фоне белого снега. Над кладбищем, гордо вознесшись ввысь, нависал железобетонный гигант — «Банк империал». Перед Доминион-сквер-билдинг, массивным строением в стиле ренессанса, остановился красный автобус с надписью «Le Tram du Montreal».

Как ни осматривайся, ясно было одно — ситуация могла кардинально измениться в любой момент. Не потому ли контролер Осириса и выбрал именно это место? Поднеся к глазам камеру, Эмблер вглядывался в тысячи выходящих на площадь окон. Все они, учитывая погоду, были закрыты. Он предусмотрительно оделся потеплее, но морозец все равно пощипывал уши. Услышав за спиной звук приближающихся шагов, Эмблер резко повернулся.

— Извините, мистер.

Перед ним стояла пожилая пара в ярких зимних куртках. Ветер шевелил посеребренные годами пряди.

— Да? — как можно равнодушнее отозвался Эмблер.

— Вы не сфотографируете нас? — Мужчина протянул желтый одноразовый фотоаппарат вроде тех, что продаются в каждой лавчонке. — На фоне сэра Джона Макдональда, ладно?

— С удовольствием, — согласился Эмблер, смущенный собственной подозрительностью. — Вы американцы?

— Да, из Сакраменто. Провели здесь когда-то медовый месяц. Угадайте, когда?

— Не стану и гадать, — со всей возможной любезностью сказал Эмблер.

— Сорок лет назад! — пискнула женщина.

— Что ж, поздравляю. — Он отступил на пару шагов, навел объектив и нажал на кнопку.

В этот момент какой-то человек, стоявший у памятника, быстро шагнул за статую, как будто не хотел, чтобы его увидели. Маневр был странный и совершенно непрофессиональный — так мог поступить только любитель, а он, конечно, имел дело не с дилетантами.

Вернув фотоаппарат супругам, Эмблер решительно шагнул к памятнику.

Спрятавшийся за ним молодой человек — нет, скорее подросток лет четырнадцати-пятнадцати — поспешно отступил.

— Привет, — небрежно бросил Эмблер.

— Привет.

— Ну, какие проблемы?

— Похоже, я облажался, — с легким квебекским акцентом сказал паренек.

— Уверен, все не так плохо. — Эмблер не сводил глаз с лица мальчишки, отмечая каждую деталь выражения его лица. — Может быть, еще поправим?

— Я не должен был попасться вам на глаза. Раньше одиннадцати.

— А кто об этом узнает?

Паренек просиял.

— Так вы не скажете?

— С какой стати?

— Ладно. Все просто. Ваш друг сказал, что речь идет о сюрпризе.

— Что ты должен мне передать? Говори. И не беспокойся, я тебя не подведу — изображу удивление. Обещаю.

— Ну...

— Сколько тебе заплатили? Я дам столько же.

Мальчишка заулыбался.

— Сколько мне заплатили? — повторил он, хитро посматривая на Эмблера.

— Да, сколько?

— Сорок, — неуклюже соврал юный посредник.

Эмблер скептически вскинул бровь.

— Тридцать?

Эмблер покачал головой.

— Двадцать, — поправился паренек.

— Держи. — Двадцатка перешла из рук в руки. — А теперь говори, что за инструкции.

— Инструкции такие: место встречи изменилось. Вы встречаетесь в Подземном Городе.

— Где?

— Le promenades de la Cathedrale. He забудьте, вас ждет сюрприз.

* * *

Кто-то счел бы это знаком времени, кто-то злой шуткой, но огромный торговый центр, Le promenades de la Cathedrale, расположился под собором Крайст-Черч. Так случилось, что знаменитому, но обедневшему англиканскому приходу ничего не оставалось, как продать ту самую землю, на которой он расположился. Речение «На сем камне Я создам Церковь Мою» пришлось перевести на язык коммерческой эпохи, когда церковь, чтобы поддержать себя, не нашла другого средства, как продать этот самый камень.

Спустившись на эскалаторе вниз, Эмблер попытался сориентироваться в незнакомом месте, когда кто-то тронул его за плечо. Он обернулся.

И увидел перед собой плотного рыжеволосого мужчину.

— Вот и встретились, — с добродушной улыбкой сказал незнакомец.

Эмблер не ответил. Он знал этого человека, хотя и не лично. Впрочем, знали его многие. Репутация Пола Фентона была столь же туманна и темна, сколь ясен и чист его взор.

Пол Фентон. Видный американский промышленник, сделавший имя в начале восьмидесятых, когда основал в Техасе электронную фирму для выполнения крупных заказов оборонного ведомства. С тех пор его бизнес значительно расширился, а в конце восьмидесятых Фентон уже «прославился» как один из главных сторонников правых повстанцев в разных странах мира. Среди тех, кто пользовался его покровительством, называли «контрас» в Сальвадоре, «Ренамо» в Мозамбике и ангольскую «Униту».

Одни видели в нем патриота, человека, служащего не столько всемогущему доллару, сколько своей стране. Другие называли опасным фанатиком, весьма вольно обходящимся с законами США об экспорте вооружений и напоминающим тех бизнесменов, которые в начале шестидесятых поддержали провальное вторжение в Заливе Свиней. Никто не ставил, однако, под сомнение его репутацию смекалистого, удачливого и агрессивного предпринимателя.

— Вы ведь Таркин, верно? — спросил Фентон и, сочтя молчание знаком согласия, протянул руку. И все же вопрос прозвучал не риторически — в нем сквозила некоторая доля неуверенности.

Фентон не знает, как я выгляжу.

Эмблер пожал протянутую руку и, шагнув в сторону, негромко сказал:

— Какая глупость — назначать встречу в таком месте. Вас же, черт возьми, все знают.

Фентон лукаво подмигнул.

— По-моему, люди не видят то, что не ожидают увидеть. Я ведь не голливудская знаменитость. К тому же иногда лучше всего спрятаться в толпе, согласны? — Он отступил на шаг и сделал широкий жест рукой. — Добро пожаловать в самую большую в мире пешеходную зону. — У него был приятный, глубокий баритон, обветренное лицо с пористой, но при этом удивительно гладкой кожей — вероятно, результат дермабразии — и аккуратно уложенные, как у куклы, волосы.

Здоровый, поддерживающий себя в форме мужчина. К тому же богатый. Спортсмен, солдат, бизнесмен и красавчик. Его нетрудно было представить играющим в поло в Аргентине, раскатывающим в танке «Абрамс» по болотам Чада и принимающим минеральные ванны в Пэррот-Кей. Закаленный, суровый, видавший виды, но при том... ухоженный. Образец современного крутого парня-миллиардера.

— Подземный Город, — обронил Эмблер. — Самое место для подпольщика.

Фентон не преувеличивал: так называемый Подземный Город представлял собой двадцать миль коридоров и переходов, около тысячи шестисот бутиков, пару сотен закусочных и дюжину кинотеатров. Хотя наверху стояла минусовая температура, здесь было тепло и светло. Эмблер осмотрелся. Вытянутые арочные окна, несколько уровней эскалаторов, балконы — все это создавало впечатление огромного свободного пространства. Из Подземного Города можно было легко попасть в расположенные наверху торговые галереи «Корс Монт-Руайаль» и «Итон-Центра», в комплекс Дежарден и даже во Дворец Конгрессов, громоздкое, гаргантюанских размеров строение из стали, стекла и бетона, расположившееся над скоростной трассой Вилль-Мари.

Теперь он понял, почему Фентон выбрал именно это место: оно создавало ощущение безопасности; вряд ли кто-то рискнул бы проводить операцию захвата на глазах сотен людей.

— Скажите, вы здесь действительно одни? Человек такого... положения?

— А вы проверьте.

Эмблер огляделся, пройдясь взглядом по десяткам лиц и мгновенно отсортировывая лишние. Мужчина с тяжелым, квадратным лицом в скучном шерстяном пальто, лет сорока с небольшим, короткие волосы. Другой, футах в двадцати от него, явно чувствующий себя неловко в дорогом двубортном пальто из верблюжьей шерсти, из-под которого видны черные фланелевые брюки.

— Я нашел двоих. И один из них, похоже, к таким приключениям непривычен.

Фентон кивнул.

— Гиллеспи у меня что-то вроде секретаря. Хороший распорядитель и все такое. — Он указал взглядом на человека в верблюжьем пальто, который едва заметно кивнул в ответ и слегка покраснел.

— Вы собирались рассказать об Осирисе. Для беседы тет-а-тет не лучшая обстановка.

— У меня есть на примете совершенно идеальное местечко, — негромко сказал Фентон и повернулся к чрезвычайно дорогому на вид бутику. В витрине висело всего одно платье, шелковое, переливающееся всевозможными оттенками пурпурного, с вывернутыми наизнанку швами и торчащими небрежно зелеными петлями. Выглядело оно так, словно портной еще не закончил работу, но Эмблер понимал: вещь уже готова для продажи, и окажись она на какой-нибудь тощей, анорексичной модели, знатоки высокой моды из глянцевых журналов непременно издали бы восторженное «вау!». Название заведения он прочел на элегантной медной вывеске: «Systeme de la mode».

Мысленно Эмблер еще раз похвалил выбор Фенто-на. Бросающийся в глаза магазинчик откровенно отпугивал любопытных демонстрацией своих претензий и цен. Из тысячи прохожих не нашлось бы, пожалуй, и одного, кто набрался бы смелости переступить его порог.

У входа их встретил обычный идентификатор, два пластмассовых столбика с электронной начинкой для предотвращения краж. Эмблера устройство приветствовало негромким попискиванием.

— Извините, наверное, ему не понравилась ваша камера.

Эмблер понял, что имеет дело не с простым идентификатором, и, сняв камеру, шагнул внутрь.

— Вообще-то было бы неплохо, если бы вы задержались чуть дольше. — Фентон развел руками.

Эмблер остановился. Дверь за ним беззвучно закрылась.

— Вот теперь все хорошо. Милости прошу в мое скромное заведение. Жаль, вы не знаток высокой моды — здесь есть на что посмотреть. Вряд ли найдется ярлычок с ценой без запятой.

— Покупатели, наверное, валом валят?

— Представьте, совсем наоборот. — Фентон лучезарно улыбнулся. — Мы почти всегда закрыты. А когда открыты, здесь у меня особая продавщица — ее зовут Бригитта. Отпугивать клиентов — ее специализация. Смотрит на каждого так, словно он дерьмо на туфлях притащил. Сейчас она на ленче, так что познакомиться вам, к сожалению, не удастся. Хотя оно того стоит. Бригитта — это нечто. Вроде бы молчит, ничего такого не говорит, но в ее присутствии люди сами чувствуют — ошиблись дверью, здесь таких не обслуживают.

— Понятно. Другими словами, устраивая конспиративную квартиру, не нужно вешать табличку «Посторонним вход воспрещен». И, если не ошибаюсь, устройство на входе на самом деле не идентификатор и даже не металлодетектор, а средство от «жучков».

— Совершенно верно. Покрывает весь спектр. Мощная штука. Мы ее постоянно проверяем — так вот, подслушивающее устройство протащить еще ни разу не получилось. Намного приятнее, чем заставлять гостей раздеваться, устраивать обыск, проверять полости тела. И, конечно, эффективнее. Впрочем, даже если какой-то хитрец и отыщется, толку мало. Посмотрите на стекло.

Эмблер подошел к стеклянной витрине и, приглядевшись, обнаружил в лаковом покрытии тончайшую металлическую сеточку. Выглядела она как декоративная, но настоящее ее предназначение было исключительно практическое.

— Экран, — восхищенно пробормотал он. Вся комната была затянута тонкой заземленной ферромагнитной паутинкой, блокирующей любые радиосигналы.

— Заметили, да? Видите ту черную блестящую стену? Двенадцать слоев лака. Каждый полируется, и только потом накладывается следующий. Здесь поработали настоящие мастера. А что под этими двенадцатью слоями? Штукатурка и металлическая сеточка.

— Осторожный вы человек.

— Поэтому мы и встречаемся лично, один на один. Разговаривая по телефону, никогда не знаешь, просто ли болтаешь о делах или наговариваешь кому-то на магнитофон. Сами знаете, какая сейчас техника. Я, видите ли, сторонник компартментализации. Для каждой информации свое место. Стараюсь не отступать от этого принципа. — Миллиардер довольно хмыкнул — похоже, ему было важно произвести на гостя впечатление принятыми мерами предосторожности.

Держи его в оборонительной позиции.

— В таком случае как вы объясните случай с Осирисом? — подпустив в голос злости, спросил Эмблер.

Фентон даже побледнел.

— Я надеялся, что мы не будем останавливаться на этой неприятности. — Теперь Эмблер видел перед собой выбитого из колеи торговца. Но что он собирался ему продать? — Послушайте, то, что произошло с Осирисом, трагедия. Настоящая, черт возьми, трагедия. Мои люди уже занимаются этим, и хотя вопросы остаются пока без ответа, скоро мы все узнаем. Осирис был истинным чудом. Гением. Один из самых замечательных оперативников из всех, с кем я имею честь быть знакомым.

— Приберегите хвалебные речи для похорон, — перебил его Эмблер.

— Должен также добавить, он был большим поклонником вашего таланта. Как только до нас дошли сведения, что Таркин свободен и открыт для предложений, Осирис первым сказал, что мне нужно связаться с вами и привлечь к нашему делу.

Нить Ариадны — куда она ведет?

— Вы, похоже, много обо мне знаете, — заметил Эмблер, рассчитывая, что Фентон расскажет то, чего пока не знал он сам.

— Трудно сказать. И много, и мало. А если точнее, то практически ничего. Все знают вас только как Таркина. Рост — ровно шесть футов плюс каблуки. Вес — сто девяносто фунтов. Возраст — сорок лет. Каштановые волосы. Голубые глаза. — Он улыбнулся. — Но это все просто факты. Сведения. Ни вас, ни меня информацией такого рода не впечатлишь.

Дай ему выговориться. В детстве Эмблер нередко уходил с удочкой на речку и часами просиживал на берегу. Поймать крупную рыбу нелегко — прежде чем вытащить, ее надо измотать, попеременно натягивая и отпуская леску, подводя ближе и позволяя почувствовать иллюзию свободы.

— Вы слишком скромны. Думаю, вам известно намного больше, чем вы готовы признать.

— Не скрою, кое-что о ваших подвигах я слышал.

— От Осириса.

— И от других тоже. У меня много контактов. Вам еще расскажут. Я знаком практически со всеми... из тех, кто что-то значит. — Фентон помолчал. — Очевидно, что у вас есть влиятельные враги. Но есть и влиятельные друзья. Мне бы хотелось попасть в число последних. — Он снова усмехнулся и покачал головой. — Должен признать, я был поражен. По-моему, вы настоящий кудесник. Волшебник. Или фокусник. Оп! — и слона на сцене уже нет. Оп! — и нет самого фокусника. Исчез, вместе с плащом, палочкой и прочим. Как вам это удается?

Эмблер опустился на металлический стул и посмотрел на собеседника. Кто ты, друг или враг? И приведешь ли ты меня к цели?

— Что вы имеете в виду? — устало спросил он.

— Профессиональные секреты, да? Мне говорили, что Таркин — человек не одного, а многих талантов, но я и понятия не имел, каких именно. Incognito ergo sum, a? Вы уже догадались, что мы проверили ваши пальчики?

Эмблер вспомнил сцену в «Бентли», когда Осирис предложил ему воды.

— И?

— И ничего. Пусто. Ноль. Прочерк. Вы удалили себя из всех существующих баз данных. Мы пробили биометрические показатели — ни одного совпадения. — Фентон взмахнул рукой и внезапно продекламировал: — Человек, которого нет, повстречался на лестнице мне...

— И сегодня его я увидел опять, — продолжил Эмблер.

— Пусть бы он согласился со мной поиграть! — Фентон рассмеялся, закончив стишок собственной строчкой. — Думаю, я не удивлю вас, если скажу, что получил доступ ко всем персональным файлам Государственного департамента. Помните Гора?

Эмблер кивнул. Гор, перетренированный здоровяк с длинными, свисающими чуть ли не до колен руками и прыщавой спиной, — результат злоупотребления стероидами, хорошо справлялся с грубой работой, когда ситуация требовала скорых решений. Эмблер работал с ним три или четыре раза. Друзьями они не были, но ладили неплохо.

— Знаете его настоящее имя?

— Конечно, нет. Правила есть правила. Их мы не нарушали.

— А вот я знаю. Харольд Найдерман. Чемпион по борьбе. Родился и учился в Саут-Бенде. Некоторое время зарабатывал борьбой, женился, получил степень в двухлетней школе бизнеса во Флориде, развелся, вступил... Впрочем, детали значения не имеют. Я лишь хочу сказать, что мог бы много чего порассказать о Харольде Найдермане. Помните Тритона?

Тритон. Рыжий, веснушчатый, с удивительно тонкими запястьями и лодыжками, но при этом специалист по бесшумным убийствам; ловко орудовал как ножом, так и гарротой — к таким средствам приходилось прибегать, когда выстрел даже из пистолета с глушителем мог оказаться слишком громким. Эмблер кивнул.

— Настоящее имя Феррелл Симмонс. Из армейской братвы. Детские годы провел в Висбадене, потом учился в публичной школе в Лоутоне, это возле Форт-Силла, в Оклахоме. Такие файлы спрятаны очень глубоко, обычной сетью их не захватишь. Но я пользуюсь кое-какими привилегиями. Думаю, вы понимаете. Так что получить номер домашнего телефона Таркина особого труда не составляло, верно? И что в результате? Пустота. Потому что вы фокусник. Колдун. Волшебник. — Восхищение его было искренним. — А это, разумеется, значительно увеличивает вашу цену как оперативника. Если вас схватят — вряд ли, конечно, но вдруг, — то получат не человека, а просто шифр. Колечко дыма. Человек, Которого Не Было. Вас совершенно не с кем связать. Гениально!

Эмблер промолчал, не желая развеивать иллюзии Фентона. Миллиардер и сам был далеко не прост. У меня много контактов. Это еще слабо сказано.

— Конечно, хороший волшебник всегда может сделать так, что исчезнувшее вернется, — осторожно заметил он и, повернувшись, посмотрел на бесшумно проходящих мимо покупателей. Можно ли использовать Фентона? И не используют ли самого Фентона другие? Если враги узнали об этой встрече...

— Вам такие фокусы уже удавались, верно? Лучшее подтверждение — ваше присутствие здесь. Но понимаете ли вы, что для меня значит ваш талант? Если верить слухам и вашим бывшим коллегам, то получается, что вы чуть ли не мысли читаете. И при этом официально не существуете!

— То-то я чувствую себя таким опустошенным, — сухо пошутил Эмблер.

— У меня такое правило: пользоваться только самым лучшим, — продолжал Фентон. — Я не знаю, что такое вы натворили. Не знаю, из-за чего ваши неприятности. Не знаю и знать не хочу.

— Верится с трудом, — сказал Эмблер, хотя уже поверил.

— Видите ли, Таркин, я окружаю себя первоклассными специалистами, настоящими мастерами своего дела, независимо от того, в какой сфере проявляются их способности. А вы, друг мой, просто вне сравнения. Не знаю, как у вас это получается, но вы мне нравитесь.

— Вы думаете, что я люблю играть не по правилам.

— Я это знаю. Величие в понимании, когда и как ломать правила.

— Похоже, вы собираете новую Грязную Дюжину.

— Нет, кое-что покрупнее. Слышали о Группе стратегических услуг?

Эмблер кивнул. Нить Ариадны — куда она приведет? Наряду с «Маккинси», «Бейн», «КПМГ», «Эксентур» и десятками других, это была консалтинговая фирма, предлагающая фиктивное решение иллюзорных проблем. Ее рекламные афиши встречались во многих крупных международных аэропортах — крупными буквами инициалы ГСУ и под ними, более мелкими, — Группа стратегических услуг. Слоган на фоне озадаченного вида бизнесмена звучал так: ПРАВИЛЬНЫЕ ОТВЕТЫ НЕ ПОМОГУТ, ЕСЛИ ВЫ НЕ ЗАДАЕТЕ ПРАВИЛЬНЫХ ВОПРОСОВ.

— Рад слышать. Думаю, это и есть ваше будущее.

— Я не специалист по управлению бизнесом.

— Вот что, Таркин, я не из тех, кто ходит вокруг да около. Здесь нас никто не слышит, и приватность беседы стопроцентно гарантирована. Лучшего места для откровенного разговора не найти и на Луне.

— Да и атмосфера здесь получше.

Фентон нетерпеливо кивнул.

— ГСУ — примерно то же самое. Кое-какие услуги фирма предлагает публично, но существует она ради другого. Может быть, Осирис успел вам что-то рассказать. Я играю роль, так сказать, распорядителя шоу. По крайней мере так меня называют — распорядитель.

— Где же шоу?

— Международная административно-консалтинговая фирма — что это такое? Кучка разъезжающих по всему свету парней в темных костюмах и галстуках. Их можно встретить в любом аэропорту. Их за милю узнают таможенники и контролеры: это профессионалы, люди, научившиеся жить в самолете. Но знаете ли вы, в чем отличие ГСУ?

— Правильные ответы не помогут, если вы не задаете правильные вопросы, — процитировал Эмблер запомнившийся лозунг.

— Настоящее отличие в том, что ядро команды составляют бывшие оперативники высокого класса. Асы. Я отбирал сливки из лучших парней из Подразделения политической стабилизации.

— То есть это что-то вроде клуба для отставников? — Он намеренно попытался спровоцировать Фентона.

— Они не отставники, Таркин. Они делают то, что привыкли делать. Делают лучше. Разница в том, что никто не мешает им делать настоящую работу.

— То есть работать на вас.

— Они работают во имя свободы. Во имя правды, справедливости и, черт возьми, американского образа жизни. Делают настоящее дело. Не составляют отчеты в трех экземплярах, не заполняют формуляры и не извиняются каждый раз, когда задевают чьи-то национальные интересы, как того требуют вашингтонские бюрократы. Когда требуется пустить в ход кулаки, они пускают в ход кулаки. У вас с этим проблемы?

— Никаких. — Отпусти леску.

— Еще ни разу не встречал оперативника, у которого было бы иначе. Видите ли, я последовательный патриот. Но меня всегда сводила с ума наша неспособность освободиться от всех тех регуляций, правил и договоров, которые навязали нам чиновники, ООН и другие страны. Наша осторожность, наша робость в проведении тайных операций доходит до неприличия. Это уже граничит с государственной изменой. Наши люди — лучшие в этом бизнесе, но бюрократы связывают их по рукам и ногам, буквально не дают и шагу ступить! Я вижу свою задачу в том, чтобы снять с них оковы, а потом все увидят, на что они способны.

— Но в таком случае вы становитесь врагом правительства, которое стараетесь защитить, — заметил Эмблер.

— Вы хотите знать, не топчусь ли я у правительства под ногами? — Фентон вскинул брови, и на лбу у него четко проступили четыре морщины, такие же ровные, как и складки на тщательно отутюженной рубашке. — Я отвечу вам так: и да, и нет. Несомненно, есть немало таких, кто относится к моей деятельности, мягко говоря, неодобрительно. Но в Вашингтоне есть и умные люди. Люди, которые имеют настоящий вес, понимаете?

— И которые рассчитывают на вас?

— Вот именно. — Миллиардер взглянул на часы. Похоже, он ориентировался на какой-то временной график. Но на какой? Куда спешит Фентон? — Послушайте, в такого рода отношениях уже существует давно установившаяся и общепринятая модель. Думаю, вы в курсе того, как возросла в последние полтора-два десятка лет роль частных военных фирм, ЧВФ.

— Вспомогательные операции, тыловое обеспечение, прикрытие... — начал Эмблер.

— Чушь! — Фентон хлопнул ладонью по хрупкому на вид стеклянному столику. — Не знаю, как долго вы были не у дел, но от времени, похоже, отстали. Мир изменился, сейчас он совсем другой. Ситуация изменилась, когда «Дифенс сервис лимитед» — британцы, главным образом парни из САС — объединилась с американской компанией «Армор холдингс». Они охраняли посольства, шахты, прииски, объекты нефтедобычи в Южной Африке, проходили спецподготовку в Индонезии, Иордании, на Филиппинах. Потом «Армор» приобретает «Интерсек» и «Фалконстар». Следующий шаг — покупка «ДСЛ». Фирма выходит на международный рынок, оказывает услуги по управлению рисками, причем весь их спектр, от разминирования до сбора информации. Затем они покупают русскую «Альфу».

Основной штат «Альфы», как знал Эмблер, составляли бывшие офицеры элитной советской дивизии, русского эквивалента американской «Дельта форс».

— Спецназ спецназа.

Фентон кивнул.

— Дальше — больше. «Дифенс системе Коломбиа» — экс-военные из Южной Америки. «Армор» становится одной из самых быстро развивающихся компаний в данном секторе бизнеса. Приобретает «Груп 4 флэк», датскую компанию, владеющую «Вакенхат», «Левдан» и «Виннелл». И, наконец, ПВРИ. Она-то меня и вдохновила. ПВРИ, «Профессиональные военные ресурсы инкорпорейтед», — фирма, базирующаяся в Вирджинии, известна тем, что сохранила мир и стабильность в Боснии. Думаете, это сделали «голубые каски» ООН? Черта с два. А случилось вот что. В один прекрасный день специальный советник Министерства обороны в Боснийско-Хорватской Федерации уходит в отставку. На следующее утро он возвращается на Балканы, но уже как представитель ПВРИ. В 1995-м хорваты неожиданно для всех переходят в контрнаступление и дают сербам пинка под зад. Как? Почему? Когда эти оборванцы успели научиться воевать? Так или иначе, но сербам пришлось сесть за стол переговоров. Конечно, сыграли роль и авианалеты НАТО. Так что речь идет уже не о приватизации войны, а о приватизации мира, comprende? Частный сектор работает ради всеобщего блага.

— Раньше мы называли их наемниками.

— Ну и что? Мы же не открыли что-то новое. Вспомните историю. Когда Рамзес II воевал с хеттами, ему помогали военные советники-нумидийцы. А как называть Десять Тысяч Ксенофона? Кто они такие? Горстка отставных греческих воинов, нанятых специально для того, чтобы надрать задницу персам. Даже в Пелопоннесской войне участвовали наемники-финикийцы.

Скользнув взглядом по заполненному прохожими тротуару за витриной, он снова посмотрел на собеседника. Почему Фентон так часто поглядывает на часы?

— Вы никогда не задавались вопросом, что случилось с так называемым «дефицитом мира»? Сейчас в американской армии втрое меньше солдат, чем было на пике «холодной войны». Мы говорим о масштабной демобилизации. Уходим из Южной Африки, Британии. Расформировываются целые полки. Что остается? ООН? Смешно. Как говорили о средневековых папах: много бумаги, мало штыков.

— Поэтому мы собираем армию бывших.

— Все не так просто. Военный сектор меня больше не интересует — на мой взгляд, рынок слишком переполнен. Полу Фентону больше по душе уникальные проекты.

— Этим вы сейчас и занимаетесь?

— Конечно. ГСУ не конкурирует с частными военными фирмами. У них открытый бизнес. У нас закрытый. Вот в чем вся прелесть, понимаете? Мы не воюем, мы проводим операции. А это поважнее войн. Считайте, что имеете дело с «Консульскими операциями, инкорпорейтед».

— Наемные шпионы.

— Мы работаем во имя Бога, Таркин. Укрепляем США. Делаем их такими, какими они и должны быть.

— То есть вы как бы и часть правительства, и в то же время вне его.

— Мы делаем то, за что не может взяться правительство. — Глаза Фентона блеснули. Поначалу Эмблеру показалось, что глаза у него бесцветные, но теперь он понял, что ошибался: один глаз у промышленника был серый, другой зеленый. — Разумеется, бюрократы в Форт-Миде и Лэнгли, не говоря уже про «Туманное Дно», всегда готовы поливать меня грязью, но в глубине души они рады, что я делаю то, что делаю.

— Думаю, некоторые свою радость особенно и не скрывают. У вас ведь, должно быть, сохранились тесные связи с весьма высокопоставленными генералами. — Включая тех, кому известно, что сделали со мной. И почему.

— Абсолютно верно. Эти люди часто и охотно пользуются нашими услугами. Происходит, так сказать, перераспределение заказов.

— Только вкус и никаких калорий. — Эмблер с трудом подавил в себе отвращение. Фанатики вроде Пола Фентона опасны в первую очередь тем, что считают себя героями. Оправдывая пышной риторикой самые отвратительные, самые бесчеловечные поступки, они быстро утрачивают способность отделять собственный интерес от Великого Дела, которому посвятили себя. Присосавшись к общественным фондам, они воздают хвалу преимуществам частного предпринимательства. Они ставят себя над законами, над самим представлением о справедливости и уже в силу этого представляют угрозу той самой безопасности, о которой так рьяно пекутся.

— Всем известно, что враги свободы — включая свободный рынок — это и враги Пола Фентона. — Миллиардер посерьезнел. — Многие наши операции могут показаться незначительными. Но сейчас мы ведем охоту на более крупную дичь. — В его голосе послышались нотки волнения. — Сейчас мы получили по-настоящему ответственный заказ.

— Вот как? — Играть следовало осторожно: не отпугнуть излишним энтузиазмом и не остудить чрезмерным равнодушием. Пожалуй, лучше всего продемонстрировать сдержанную расчетливость. Пусть рыбка поплавает вокруг крючка.

— Поэтому вы нам и нужны.

— Что вы слышали обо мне? — спросил Эмблер, сосредоточенно наблюдая за Фентоном.

— Много чего. Даже то, что некоторые считают вас опасным безумцем, — откровенно ответил миллиардер.

— Тогда почему не отказались от своей затеи?

— Наверное, потому, что у нас с правительством разные представления о том, кто такие опасные безумцы. А может, потому, что только опасный безумец с вашими способностями имеет шанс выполнить это задание. — Фентон помолчал. — Так что? Договорились? Поработаем вместе? Попробуем починить этот расшатавшийся мир? Как вам мое предприятие? Только откровенно!

Нить Ариадны, куда ты приведешь?

— До знакомства с вами, — сказал Эмблер, пробуя на ощупь одно из висящих на «плечиках» платье, — я понятия не имел, что можно сделать с гофрированной вуалью.

Фентон рассмеялся — громко, глуховато, немного в нос. Потом, помолчав, поднялся.

— Таркин, я бы хотел, чтобы вы пошли со мной. Согласны? Хочу кое-что показать.

— С удовольствием. — Эмблер окинул взглядом холодные, выкрашенные стальной краской стены и застеленный серым ковром пол. — На мой размер здесь все равно ничего нет.

* * *

Выйдя из бутика, они влились в бурлящий, но не шумный мир Подземного Города. Шагая вслед за Фентоном к эскалаторам, Эмблер думал о том, как странно сочетаются в его новом работодателе рвение и пыл фанатика, ловкость и искушенность политика и открытость рубахи-парня. Немногие люди его положения отважились бы разгуливать по городу вот так, практически без охраны. Фентон как будто выставлял напоказ свою уверенность в себе. То же необычное сочетание грубоватого индивидуализма и рафинированного эгоизма миллиардер демонстрировал едва ли каждым своим поступком. Может быть, именно благодаря такому набору качеств он и стал магнатом.

Над головой у них, под самым потолком, у светового люка, висел огромный рекламный постер фирмы «Гэп». Повсюду, куда ни глянь — киоски, магазинчики, бутики, огни и покупатели. Пробившись наконец через заполнившие коридоры и переходы толпы, Эмблер и Фентон добрались до выхода к Дворцу Конгрессов на Билль-Мари. Они поднялись по эскалатору, вышли на тротуар и как будто вернулись на холодную, обледеневшую планету. Даже сам комплекс походил на застывшего левиафана из стекла, стали и бетона.

Фентон подвел спутника к тротуару. Только теперь Эмблер заметил, что здание окружено довольно плотным кольцом охранения.

— Что происходит?

— Встреча «Большой семерки». — Точнее, Джи-7 плюс один. Министры торговли. Как всегда, представлены Соединенные Штаты, Канада, Франция, Великобритания, Италия, Германия и Япония. Да еще специально приглашенные гости. Большое событие. Место встречи никогда не объявляют заранее, чтобы не привлекать антиглобалистов, но и большого секрета здесь нет.

— Не помню, чтобы меня приглашали.

— Вы со мной. — Фентон подмигнул. — Идемте. Будет что посмотреть.

* * *

У окна одного из офисов на верхнем этаже здания, примыкающего к закованному в стекло комплексу Ги Фавро, Джао Ли подстроил наводку бинокля. Согласно полученной информации, объект мог попытаться попасть на международную встречу. На столе рядом с Джао лежала китайская снайперская винтовка калибра 7,62. Ли тщательно проверил ее утром.

В поле зрения появился тот, кого Ли знал как Таркина. Погода была хорошая, если не считать небольшого бокового ветра, так что выстрелу ничто не мешало.

Но с кем это Таркин? Джао Ли подкрутил резкость, наведя фокус на краснощекого, плотного спутника Таркина.

Действовать или анализировать? Вечная дилемма: пока будешь взвешивать варианты, либо сам погибнешь, либо других погубишь. И все же на сей раз Ли склонялся к тому, что прежде чем действовать, надо бы запросить дополнительные инструкции. Это было не по нему: его воспитывали, обучали, тренировали и выбрали не для сомнений, а для дела. Живое оружие, так назвал его однажды товарищ Сяо. И все же для того, чтобы быть эффективным, действие не должно быть поспешным: нужно уметь выбирать правильный момент, нужно уметь адаптироваться к меняющимся обстоятельствам.

Джао Ли убрал палец с курка, поднял цифровой фотоаппарат, поймал в объектив краснолицего незнакомца и нажал кнопку. Снимок будет отправлен для анализа.

Он редко испытывал страх, но сейчас ощутил что-то вроде тревоги. Основания для беспокойства были: враги Лю Аня вполне могли найти нового и грозного союзника.

Джао Ли посмотрел на винтовку — что же делать?

Анализировать или действовать?

Глава 13

Следуя за Фентоном в конференц-центр, Эмблер почти физически ощущал исходящие от миллиардера волны нетерпения.

Холл Дворца представлял собой высокий атриум из срезанного под углом стекла над шестиугольной гранитной плитой, так что фойе и три балкона над ним были залиты серовато-серебряным мерцанием зимнего неба. Табличка с белыми буквами на черном фоне позволяла определить, где в данный момент проходят те или иные мероприятия.

— Сейчас, — пробормотал Фентон, — сейчас вы убедитесь, как мы работаем.

Из ближайшего холла донеслись негромкие голоса, скрип, стук задвигаемых стульев — похоже, там только что закончилось какое-то заседание. Люди вставали, двигались к выходу, кто-то спешил воспользоваться перерывом, чтобы напомнить о себе, кто-то шел выпить кофе, кто-то покурить.

— Сколько времени, Таркин?

— Одиннадцать пятьдесят девять... нет, уже двенадцать.

Внезапно по атриуму эхом разлетелись пронзительные крики. Разговоры мгновенно оборвались, сменившись тамтамом ужаса: «О боже! О боже! О боже!» Шум нарастал. Фентон безмолвно стоял у застеленной дорожкой лестницы, приобняв Эмблера за плечи.

По коридору заметались агенты секьюрити в черных пиджаках, через несколько минут появились санитары. В общей суете понятно было одно: кого-то убили.

Стараясь не проявлять эмоций, Эмблер повернулся к Фентону.

— Что там произошло?

Промышленник коротко сказал что-то по сотовому и кивнул.

— Убитого звали Курт Золлингер, — негромко ответил он. — Брюссельский чиновник, торговый представитель Евросоюза.

— И?

— По имеющейся информации, он представляет... представлял реальную угрозу. Учась в школе, связался с остатками группировки Баадер — Майнхоф и впоследствии вел двойную жизнь. Первоклассный экономист, невероятно обаятельный парень — это вам все скажут. Пользуясь своим положением в ЕС, лоббировал интересы Ай-Би-Си, группы международных компаний, занимался отмыванием денег, поступавших из некоторых сомнительных стран, и направлял немалые суммы на организацию и подготовку террористических ячеек. Получил кличку Казначей. Оплачивал взрывы, политические убийства.

— Но почему вы...

— Сегодня особенный день. — Взгляд Фентона стал жестким. — Своего рода годовщина. Помните убийство заместителя министра финансов США?

Эмблер кивнул. Несколько лет назад в Сан-Паулу был убит, расстрелян на глазах толпы, заместитель министра, выпускник Гарвардской школы экономики и один из главных архитекторов оздоровления валютных систем двух латиноамериканских стран. Его считали одним из самых светлых умов в правительстве США. Тем не менее убийцу так и не задержали. Власти подозревали, что к делу причастны экстремисты из лагеря антиглобалистов, но долгое и тщательное расследование результатов не принесло.

— Его убили ровно пять лет назад. День в день. Час в час. Ровно в двенадцать часов. В зале отеля. Публично. Они хотели показать, что могут сделать все, что их планам никто не способен помешать. С наемниками, действовавшими в Сан-Паулу, и теми, кто стоял за ними, расплатился Курт Золлингер. Расплатился через тех, кто когда-то сотрудничал с «Фракцией Красной Армии». Мы узнали об этом совсем недавно. Получили убедительные улики. В суд их не предъявишь, но нас они убедили. Вы понимаете.

— Боже... — прошептал Эмблер.

— Ровно пять лет назад, в полдень. Будьте уверены, сигнал этим ублюдкам дан ясный. К тому же мы только что отправили сообщение на их радиочастоте. Теперь они запаникуют, рассеются, перегруппируются и затихнут. Готовящиеся операции будут приостановлены. Сеть контактов попадет под подозрение. А остальное сделает их собственная паранойя. Вот эти крики, вопли — звукоряд тот же, что и в Сан-Паулу. Есть в мире справедливость.

Эмблер молчал. Фентон не просто срежиссировал убийство, он еще и лично появился на премьере. Это уже смахивало на рисовку.

Миллиардер как будто прочитал его мысли.

— Спрашиваете, почему я здесь? Отвечу — потому что могу себе это позволить. Нам в ГСУ бояться нечего. Я хочу, чтобы вы это поняли. Пусть мы и работаем скрытно, но мы, черт возьми, не преступники. Мы — закон.

Фентон мог так говорить — никому бы и в голову не пришло связать миллиардера с только что произошедшим преступлением.

— Но для вас у нас рыбка покрупнее. — Фентон достал из кармана тонкий листок бумаги, нечто среднее между луковой шелухой и уже вышедшей из употребления бумагой для факсов. По запаху Эмблер понял — бумага специальная, легковоспламеняющаяся, и если ее поджечь, сгорит за доли секунды. — Или, лучше сказать, акула.

— Значит, вы хотите, чтобы я убрал этого человека? — Ему удалось задать вопрос ровным тоном, хотя внутри все кипело.

Нить Ариадны — куда ты ведешь?

Фентон кивнул.

Эмблер быстро пробежал глазами страницу. Объект — Бенуа Дешен. Он знал это имя. Генеральный директор Международного агентства по атомной энергии. Действительно, дело серьезное.

— Что не так с этим парнем? — осторожно, стараясь не выдать чувств, спросил Эмблер.

— Дешен занимался разработками ядерного оружия для французского правительства. Сейчас, пользуясь своим положением в МАГАТЭ, передает материалы исследований таким странам, как Иран, Сирия, Ливия, Алжир и даже Судан. Чем он руководствуется, я не знаю. Может быть, считает, что на этом поле должно быть побольше игроков. Может, хочет подзаработать. Неважно. Главное, что он нечист. Опасен. И его надо убрать. — Фентон затянулся сигаретой. — Информацию усвоили?

Эмблер кивнул.

Фентон взял бумажку и поднес к ней кончик сигареты. Листок полыхнул розовато-белым пламенем — как роза, появившаяся внезапно в руке у фокусника, — и исчез, практически не оставив следа. Эмблер огляделся — никто ничего не заметил.

— Помните, Таркин, мы хорошие парни. — Слова слетели с губ колечками белого пара. — Вы ведь мне верите?

— Верю, что вы верите себе.

— И вот что я вам скажу: это только начало. Дальше вас ждет нечто особенное. Позаботьтесь о Бенуа — и вы займете в нашей организации прочное положение. Вот тогда мы и поговорим.

На мгновение Эмблер закрыл глаза. Ситуация была деликатная. Он мог бы предупредить правительство относительно Дешена, но какой смысл? Ведь заказ Фентону на француза поступил именно из правительства. К тому же ему никто не поверит. Таркина бывшие боссы определили в сумасшедшие, а что касается Харрисона Эмблера, то его ведь никогда и не было. Без причины человека в психиатрическую клинику не определяют. И эпизод с параноидным бредом записан не случайно: в случае необходимости пленка послужит доказательством его невменяемости. Фентон же просто поручит исполнение другому.

К ним вдруг направился полицейский.

— Вы, сэр! — рявкнул он, обращаясь к Фентону.

— Я?

— Вы! — Лицо стража порядка приняло оскорбленное выражение. — Вы что, считаете себя особенным? Думаете, закон не для вас?

Фентон недоуменно пожал плечами.

— Извините?

— Здесь не курят, — наставительно, но с оттенком угрозы произнес полицейский, едва ли не дыша в лицо миллиардеру. — В этом городе курение запрещено во всех муниципальных зданиях. И не изображайте невинность. Не прикидывайтесь, что вы об этом не знали. Здесь повсюду таблички.

Эмблер, повернувшись к Фентону, покачал головой.

— Ну вы и попались.

Через пару минут мужчины уже шли по пешеходной дорожке, выложенной плитами из голубого песчаника. По обе стороны от нее лежал снег, кое-где из-под него выглядывали куцые кустики.

— Так мы договорились? — спросил Фентон.

Вступить в организацию, чьи базовые принципы деятельности совершенно неприемлемы для него? Присоединиться к людям, ставящим себя над законом? Безумие! Но отказаться означало бы выпустить из пальцев нить Ариадны, а этого Эмблер позволить себе не мог. Не мог, пока оставался в лабиринте. Потерять нить — потеряться самому.

— Договорились. Расплатитесь со мной информацией, — услышал Эмблер собственные слова.

Фентон кивнул.

— Обычная история, да? Вас кто-то подставил. Вы хотите выяснить, кто и почему. Что-то вроде этого, верно?

Нет, это совсем не обычная история, подумал Эмблер, но вслух сказал другое:

— Что-то вроде того.

Небо потемнело, потяжелело, стало свинцово-серым. Казалось, глядя на него, нельзя было даже представить, что оно когда-то было или может быть иным — например голубым.

— При ваших способностях проблем, полагаю, не возникнет, — заговорил Фентон. — А если возникнут, если вас схватят — что ж, вы ведь Тот, Кого Не Было. Официально вы не существуете. Никто ничего и не узнает.

— Разумный план, — сдержанно согласился Эмблер. — Удобный. Для всех. Кроме Того, Кого Не Было.

* * *

Лэнгли, Вирджиния

Клей Кастон неодобрительно посмотрел на серовато-желтое ковровое покрытие в кабинете заместителя начальника разведки: в паре футов от кожаного диванчика красовалось темное пятно. Присутствовало оно и в его прошлый визит сюда. Мало того, у Кастона были все основания предполагать, что оно не исчезнет и к следующему разу. Калеб Норрис решительно отказывался его замечать. И так везде и во всем. Люди не видят что-то не потому, что это что-то скрыто, а потому, что у них, как говорится, «замылился взгляд».

— До сих пор мне все было понятно, — сказал Норрис. — Ты получил данные из клиники и провел... э... как его...

— Дисперсный анализ.

— Вот именно. Дисперсный анализ. Ты просматриваешь финансовую отчетность и находишь некие скрытые взаимосвязи... — Норрис выдержал паузу. — Понятно. И что ты там откопал на сей раз?

— Ничего.

— Ничего, — со вздохом повторил Норрис. — Что ж...

— Именно это меня и заинтересовало.

— Вот как?

— Именно. Понимаешь, странно, когда тебе попадается пес, который не лает. Специальная операция даже низкого уровня секретности не проходит без кучи согласований, запросов и прочих бумаг, даже если реально потрачено всего лишь полсотни долларов. Любой сотрудник низшего уровня, если речь идет о расходовании бюджетных средств, заполняет с десяток разных форм. Другими словами, оставляет след. Чем выше исполнитель, тем меньше бумажек от него требуется, а следовательно, тем меньше и следов. Им не нужно делать запросы, потому что они сами и распределяют ресурсы. Я хочу, чтобы ты понял, Калеб, что отсутствие каких-либо отступлений от норм, как и отсутствие следов, указывает на присутствие в деле игрока высокого уровня. Никто сам по себе не поедет в клинику Пэрриш-Айленда, чтобы сдаться на милость врачей. Пациентов туда привозят люди в белых халатах. А это уже перераспределение материальных и людских ресурсов. Я смотрю в документы, пытаюсь найти хоть какое-то эхо этого события и ничего не нахожу. Как будто ничего и не было.

— И насколько, по-твоему, высок уровень этого игрока?

— По крайней мере Е17. То есть кто-то твоего ранга или даже выше.

— Это сужает список претендентов.

— Неужели? Видимо, правительство провело решительные сокращения, пока я посещал туалет.

— Хм. Кстати, о туалетах. Помню, как ты прищучил того парня из Оперативного управления, тайком слетавшего в Алжир. Воспользовался фальшивым паспортом, замел все следы так, что и комар носа не подточит. Мы-то все считали, что он провел неделю в Адирондаке. Но ты его поймал! И на чем? Заметил перерасход туалетной бумаги в туалете рядом с его офисом!

— Ну, не заметить было трудно — каждый день расходовал по целому рулону!

— И ты пришел к выводу, что у него диарея. Жиардиаз — эндемическое кишечное расстройство вирусного характера, характерное для Алжира. Через пару дней мы его раскололи. Боже, попасться на перерасходе туалетной бумаги. — Норрис ухмыльнулся. — Но расскажи, что ты выяснил насчет нашего беглеца?

— Немного, но пара интересных деталей есть.

— Хорошо. Я вот думаю, что бы такое подбросить ему в качестве приманки. На что он клюнет.

— Не так-то это легко. Случай не совсем обычный. Любопытное обстоятельство: с этим парнем никто не садился играть в карты.

— Вот как? Жульничал? — Калеб Норрис ослабил узел галстука, но снимать его не стал. Теперь он походил на типичного редактора какого-нибудь скандального таблоида. Под расстегнутым воротничком курчавились черные волоски.

Кастон покачал головой.

— Вам знакомо немецкое слово Menschenkenner?

Норрис, прищурившись, посмотрел на аудитора.

— Кто-то, кто много знает о других?

— Не совсем. Menschenkenner — человек, умеющий определять чувства других людей, оценивать их истинную сущность.

— То есть он их читает.

— Как книгу. Если есть что скрывать, от такого лучше держаться подальше.

— Живой детектор лжи. Не отказался бы приобрести.

— Люди, с которыми я разговаривал, сомневаются, что Таркин сам знает, как у него это получается. Но, разумеется, исследования проводились.

— И что? — Норрис плюхнулся на диванчик.

— В феномене такого рода приходится учитывать множество переменных величин, но если коротко, то картина выглядит следующим образом: Таркин способен улавливать или регистрировать так называемые «микровыражения» — выражения лица длительностью не более тридцати миллисекунд. Большинство из нас их просто не замечают. Специалисты пользуются такими терминами, как «утечка» и «символ». По их мнению, скрыть эмоции полностью невозможно. Просто мы не настроены на прием широкого спектра передаваемой лицом информации. В большинстве случаев срабатывает защитный механизм, предохраняющий нас от эмоциональной перегрузки.

— Боюсь, Клей, мне за тобой не угнаться, — вздохнул Норрис, вытягивая ноги на многострадальный кофейный столик. Кастон имел все основания предполагать, что до перемещения сюда со склада отдела офисного снабжения столик выглядел значительно свежее. В кабинете Норриса вещи вообще несли на себе отпечаток не только возраста.

— В общем-то, это практически все, что мне удалось узнать. Исследованиями занимались многие психологи. Например, записывается чье-то выступление, а потом запись просматривают уже в замедленном режиме или кадр за кадром. Вы смотрите и вдруг замечаете выражение, которое не соответствует тому, что говорится. Человек вроде бы печален, но в какой-то момент на лице проскакивает радость. Обычно это выражение столь мимолетно, что мы его пропускаем. Ничего мистического здесь нет — человек просто непроизвольно реагирует на что-то, что выпадает из логической связи.

— Итак, он видит больше, чем мы. Но что именно он видит?

— Интересный вопрос. Ученые-физиогномисты открыли определенные комбинации мускулов, участвующих в передаче эмоций. У одних, когда они начинают улыбаться, моментально опускаются уголки рта. Но когда человек делает то же самое принужденно, в действие приходит подбородочная мышца, которая в первом случае остается неподвижной. У других фальшь выдают лобовые мышцы. Гнев или удивление вызывают сокращение мышц лба и век. Так что если вы не высококлассный актер, если не прошли соответствующую подготовку по специальной методике, если не чувствуете по-настоящему, а лишь притворяетесь, то те или иные мускульные движения обязательно вас выдадут. В большинстве случаев никаких несоответствий мы не замечаем. Существуют сотни комбинаций взаимодействия лицевых мышц. Мы как будто смотрим на красочное полотно, но, не различая красок, видим только оттенки серого. Такой же человек, как Таркин, наблюдает все многообразие цветовой гаммы.

— Чертовски опасное оружие. — Темные, кустистые брови Норриса сдвинулись к переносице. Небольшая лекция по физиогномике явно навела его на мрачные размышления.

— Несомненно. — Кастон решил пока не делиться с ним своими подозрениями: не стали ли необыкновенные способности Таркина причиной заключения и исчезновения всех следов его физического существования. Логической связи он пока не обнаружил, но ведь еще не вечер.

— И этот Таркин двадцать лет работал на нас.

— Верно.

— А теперь, как можно предположить, работает против. — Норрис резко тряхнул головой, словно отгоняя неприятные мысли. — Не хотел бы я видеть его на другой стороне.

— Какой бы она ни была, — хмуро добавил Кастон.

Глава 14

Когда позвонила Лорел, сумрак монреальского вечера как будто рассеялся.

— У тебя все в порядке? — первым делом спросил Эмблер.

— Все хорошо, Хэл, все хорошо, — с наигранной бодростью ответила она. — У меня все в порядке. И у тети Джил все в порядке. И с ее шестьюдесятью баночками консервированных персиков тоже ничего не случилось. Да и что с ними случится, если на них никто не покушается? — Он услышал, как Лорел, прикрыв трубку ладонью, сказала что-то в сторону. — Тетя Джил спрашивает, любишь ли ты консервированные персики.

Эмблер напрягся.

— Что ты рассказала ей о...

— О тебе? Ничего. — Она понизила голос. — Тетя Джил думает, что я разговариваю со своим бойфрендом. Точнее, не с бойфрендом, она таких слов не употребляет. С кавалером. Представляешь?

— Ты уверена, что не заметила ничего необычного? Вообще ничего?

— Ничего, — ответила Лорел и поспешно добавила: — Ничего.

— Расскажи мне об этом ничего.

— Ну... нет, правда, ничего. Минут двадцать назад позвонил какой-то мужчина из нефтяной компании. Они проверяют данные по своим клиентам, и он задал мне несколько вопросов. Потом спросил, какое у нас оборудование и какой нагреватель. Я пошла посмотреть и увидела, что тетя Джил пользуется не мазутом, а природным газом. Хотела объяснить, но они уже повесили трубку. Должно быть, что-то перепутали.

— Как называется компания?

— Как называется? — Лорел помолчала. — Знаешь, вообще-то они не сказали.

В груди похолодело. Знакомый подход: обычный деловой звонок — возможно, один из нескольких десятков, — внешне невинные вопросы и голосовой анализатор на одном конце провода.

Они ее вычислили.

Эмблер помолчал.

— Когда это было?

— Я же сказала, минут двадцать назад. — Она все же уловила его волнение.

Двенадцать слоев лака. Двенадцать слоев страха.

— Слушай меня очень внимательно. Тебе нужно немедленно уехать.

— Но...

— Тебе нужно немедленно уехать. — Он коротко и четко продиктовал, что именно ей надо сделать. Отвезти машину в автомастерскую. Попросить отрегулировать рулевое управление. Уехать на любой машине, какая только у них найдется. Это был самый дешевый и самый легкий способ получить «незасвеченный» автомобиль.

И уехать куда-нибудь. В любое место, где ее не станут искать. В любое место, которое никак с ней не связано.

Лорел выслушала странные инструкции, потом повторила их, успокаивая себя переводом опасности в набор подлежащих исполнению указаний.

— Хорошо, я сделаю, — сказала она, переведя дыхание. — Но мне необходимо тебя увидеть.

— Невозможно, — мягко сказал он.

— Иначе я просто не смогу. — Лорел не угрожала, не шантажировала, а спокойно констатировала факт. — Просто не смогу. — Голос ее все же дрогнул.

— Завтра я уезжаю.

— Тогда увидимся сегодня.

— Лорел, я не думаю, что это хорошая идея.

— Мне нужно увидеть тебя. Сегодня, — твердо повторила она.

* * *

Поздно вечером Эмблер стоял у окна в номере мотеля неподалеку от аэропорта имени Кеннеди на двадцатом этаже — он выбрал его специально, попросив повыше и обязательно с окнами на север, — наблюдая за снующими по 140-й улице машинами. Дождь уже час лил как из ведра, потоки переполняли водосточные желоба. Здесь было потеплее, чем в Монреале, но все равно холодно и вдобавок еще сыро. Лорел сказала, что приедет на машине, а погода не располагала к путешествиям. И тем не менее он ждал ее, не позволяя себе замерзнуть, как будто уступив холоду, он потерял бы всякую надежду согреться хоть когда-нибудь. Ему казалось, что сейчас согреть его может только она.

Ровно в одиннадцать окуляры бинокля поймали подъезжающий седан «Шевроле». То, что это Лорел, он понял еще прежде, чем рассмотрел за мутным ветровым стеклом ее темные с рыжинкой волосы. Она в точности исполнила полученные инструкции: выждала минуту перед мотелем, потом проехала до следующего перекрестка и развернулась в обратную сторону. Эмблер внимательно наблюдал за дорогой; если за ней следят, он засечет «хвост».

Минут через десять «Шевроле» подъехал к мотелю, и Эмблер сразу же позвонил Лорел по сотовому, чтобы сообщить, что слежки нет. Она вышла из машины, прижимая к груди что-то, завернутое в пластиковый пакет. Еще через три минуты в дверь постучали. Едва переступив порог, Лорел сбросила промокшую насквозь голубую нейлоновую парку и положила на тумбочку пакет. Не говоря ни слова, она шагнула в его объятия, и они еще долго стояли, прижавшись друг к другу, чувствуя гулкое биение двух сердец. Эмблер вцепился в нее, как тонущий цепляется за спасательный канат.

Лорел подняла голову и нашла его губы.

Он первым прервал поцелуй.

— Лорел, тебе нужно отступить. После всего, что случилось... Ничего еще не кончилось.

Она умоляюще смотрела на него и ничего не говорила.

— Лорел, пойми, я не уверен, что мы... что у нас...

Эмблер знал, что после перенесенной психологической травмы у человека может развиться та или иная форма зависимости, выражающаяся в искаженном восприятии действительности. Лорел все еще видела в нем спасителя и отказывалась признать, что именно он-то и был первопричиной ее несчастий. И еще он знал, что больше всего она нуждается сейчас в утешении. Просто так отодвинуть ее, предоставить самой себе Эмблер не мог, да и не хотел.

Чувство вины и желание захлестнули его. Охваченные единым порывом, они упали на кровать и, избавившись от одежды, предались любви, находя друг в друге то тепло, в котором оба так остро нуждались. Когда же все закончилось и они, обессиленные, потные и запыхавшиеся, разомкнули объятия, пальцы их остались сплетенными — словно ни он, ни она не желали смириться с мыслью о расставании.

Несколько минут они лежали молча. Потом Лорел повернулась к нему.

— Я заехала кое-куда по пути, — шепнула она и, встав с кровати, подошла к столику, на котором оставила привезенный с собой пакет. Ее обнаженный силуэт на фоне завешенных штор отозвался в Эмблере сладким позывом желания. Боже, как она прекрасна.

Лорел достала что-то из пакета и протянула ему. Какой-то большой, тяжелый альбом.

— Что это?

— Посмотри сам. — Она едва заметно улыбнулась.

Эмблер включил настольную лампу. Книга в темном матерчатом переплете оказалась ежегодником карлайлского колледжа со знакомым девизом на корешке. Запечатанный в целлофан, он казался неким древним фолиантом.

— Оригинал. Нетронутый, в первоначальном виде. Возьми. Здесь твое прошлое. То, до чего они не сумели добраться.

Так вот почему она задержалась — заезжала в колледж Карлайла. Он ощутил прилив благодарности и чего-то еще, более острого и сильного.

— Ты сделала это ради меня.

Лорел пристально посмотрела на него, и Эмблер прочел в ее взгляде боль и что-то похожее на любовь.

— Я сделала это ради нас.

Эмблер взял в руки увесистый, сделанный основательно и на десятилетия том. Вера Лорел в него проявилась и в том, что она не вскрыла целлофановую обертку.

Во рту пересохло. Лорел нашла-таки способ пробиться через завалы лжи, раскрыть обман, разгадать зловещую шараду. Лорел Холланд.

Моя Ариадна.

— Боже мой... — прошептал он.

— Ты рассказывал о колледже, называл год поступления, вот я и задумалась. Не думаю, что они уж очень старались стереть твое прошлое. Скорее всего прошлись по верхам и решили, что этого будет достаточно.

Снова это они. Как написанная дымом вывеска над пропастью неопределенности. Эмблер согласно кивнул.

— Уничтожить все следы человека не так-то просто, верно? Я много об этом думала. Это как уборка на скорую руку. Ты вдруг узнаешь, что сейчас у тебя будут гости, хватаешься за пылесос и быстренько приводишь дом в порядок. На первый взгляд все чисто и аккуратно. Но времени не хватило, а потому где-то что-то пропустил, что-то не заметил — пыль под ковром, коробку под диваном. Надо только присмотреться повнимательнее. Наверное, они успели изменить компьютерную базу данных в канцелярии колледжа. Поэтому я сразу пошла в архив и купила ежегодник. То есть реальный, физический предмет. Между прочим, заплатила шестьдесят долларов.

— Боже мой, — повторил Эмблер и, вскрыв ногтем затвердевшую от времени целлофановую обложку, сел поближе к свету. Альбом сохранил запах дорогой печати — чернил, ткани, кожи. Он листал страницы, улыбаясь при виде знакомых фотографий: громадной тыквы на шпиле Макинтайр-Тауэр; живой коровы гернсийской породы, которую кто-то привел в библиотеку. Больше всего его поразило, какими худыми выглядели большинство ребят. Впрочем, он сам, наверно, выглядел не лучше.

— Прошлое возвращается, а? — Лорел пристроилась к нему сбоку.

Эмблер кивнул. С замирающим сердцем переворачивал он плотные страницы, обретая уверенность уже в одних лишь прикосновениях к этому хранилищу истории. Он помнил себя в том далеком прошлом, помнил свою фотографию и подпись под ней, цитату из Маргарет Мид, навсегда врезавшуюся в память: «Никогда не сомневайтесь в том, что небольшая группа активных граждан способна изменить мир. Вообще-то только так всегда и случалось».

Он дошел до буквы "Э" и провел пальцем по длинной колонке крохотных черно-белых снимков, под которыми стояли знакомые фамилии: Эллен, Элгрен, Эндерсон, Эндерсон, Эзариа... Улыбка растворилась.

На каждой странице помещалось по двадцать фотографий: четыре ряда по пять штук. Но там, где согласно всем законам логики должна была быть фотография с подписью «Харрисон Эмблер», не было ничего.

Ничего. Не было даже пустого места. Не было даже примечания: «Фото не представлено». Только другое лицо, лицо студента, которого он смутно помнил.

Ему вдруг стало не по себе. Закружилась голова. К горлу подступил тошнотворный комок.

— В чем дело? — спросила Лорел и, опустив взгляд на страницу, где остановился его палец, побледнела.

— Я купила не тот ежегодник. Конечно. Перепутала год, да? Какая глупость.

— Нет. — Эмблер медленно покачал головой. — Год тот. Это я — не тот. — Он глубоко вздохнул, на мгновение зажмурился и открыл глаза, заставляя себя увидеть то, что не увидел раньше. То, чего не было.

То, чего не могло быть.

И еще раз, торопливо, отчаянно, пробежал взглядом по списку. Эллен, Элгрен, Эндерсон, Эндерсон, Эзариа...

Никакого Эмблера.

Он листал страницы, пока не нашел групповую фотографию карлайлской команды по гребле. Знакомая форма, знакомая лодка — слегка потертая «восьмерка» — на заднем фоне. И знакомые лица ребят в желтых футболках и шортах. Все они, его товарищи, были здесь — уверенные, серьезные, гордые. Все на месте. Кроме него.

Не желая признавать очевидное, Эмблер переворачивал страницы, находил групповые фотографии и всматривался, всматривался, всматривался... Бесполезно.

В памяти всплыли слова Осириса. Это же «Бритва Оккама», помните? Из двух объяснений выбирайте более простое. Другими словами, проще переменить то, что у вас в голове, чем изменить весь мир.

Харрисон Эмблер был... выдумкой. Блестящей интерполяцией. Жизнью, составленной из тысячи реальных фрагментов и запечатанной в память другого человека. Искусственным образованием, заменившим настоящую, подлинную жизнь. Плотная загрузка. Поток ярких эпизодов, представленных в хаотичном, постоянно меняющемся порядке.

Доску вытерли, а потом сделали на ней новую запись.

Он глухо застонал, обхватив голову руками, объятый ужасом и растерянный.

— Ты не должен сдаваться.

Эмблер поднял голову — Лорел стояла над ним с мокрым от слез, но решительным лицом.

— Ты не должен отступать перед ними.

— Лорел... — В нем как будто сломалось что-то. Как будто некое астральное тело рухнуло на землю, не выдержав собственной тяжести.

Лорел обняла его и тихо заговорила:

— Помнишь стихотворение? «Я — Никто? Кто ты? Тоже Никто?» Будем двумя никто. Вместе.

— Лорел, я не могу так с тобой поступить.

— Ты не можешь так с собой поступить, — ответила она. — Потому что тогда они победят. Не знаю, как выразиться... Наверное, все дело в инстинкте, верно? Иногда мы чувствуем правду, хотя и не можем ничего доказать. Послушай меня. Когда я смотрю на тебя, то уже не чувствую себя одинокой. Со мной такое очень редко бывало. С тобой я в безопасности. С тобой мне спокойно. Я знаю — ты хороший человек. Я знаю это потому, что видела и других. У меня был муж, превративший мою жизнь в ад на земле. Мне пришлось искать зашиты от него у закона, но закону было плевать на меня. Те двое вчера... Я видела их лица, их глаза... Они смотрели на меня, как на кусок мяса. Им было наплевать, что со мной случится: останусь я в живых или сдохну. Один из них сказал что-то вроде: «Я бы попрыгал на этих подушечках». Второй добавил, что он бы «тоже не отказался». Они решили, что никто ничего не узнает. Вот что меня ожидало. И это только для начала. Так бы и случилось, да только они не рассчитали, что есть ты.

— Но если бы не я, с тобой бы вообще ничего...

— Прекрати! Ты говоришь так, словно они ни в чем не виноваты. Но это же не так, не так. И они должны заплатить по счету. Прислушайся к своим инстинктам и ты поймешь, что правда, а что нет.

— А что правда? — глухо спросил он.

— Правда — это ты. Начнем с этого. — Лорел привлекла его себе. — Я верю. И ты должен поверить. Должен поверить ради меня.

Тепло ее тела придало ему сил. Вот с кого он должен брать пример — с Лорел. Боже, какая же она сильная.

Они долго молчали.

— Мне нужно отправиться в Париж, — сказал наконец Эмблер.

— Это бегство или охота? — с оттенком вызова спросила она.

— Пока не знаю. Так или иначе, я должен спуститься в лабиринт и пройти по нему. Куда бы он ни вел.

— Согласна.

— Но нам необходимо быть готовыми ко всему. Может выясниться, что я действительно не тот, кем себя считаю. Что я кто-то другой. Кто-то, кого не знаем ни ты, ни я сам.

— Ты меня пугаешь, — тихо сказала Лорел.

— Может быть, тебе есть чего бояться. — Он взял ее за руки и тихо добавил: — Может быть, нам обоим есть чего бояться.

* * *

Сон долго не приходил, а придя, принес картины из прошлого, которое он еще считал своим.

Лицо матери со скрытыми под слоем крема и пудры синяками... в голосе боль и растерянность.

— Это он сам тебе так сказал? Сказал, что уходит?

— Нет. Он ничего не говорил.

— Тогда я просто не понимаю... Что с тобой? С чего это ты взял? — Она начала злиться.

— Извини, мама, — быстро сказал мальчик.

— Что ты такое удумал? Зачем так говорить?

И его невысказанный ответ: «Разве это не ясно? Разве ты не видишь?»

Лицо матери растаяло... Вместо него появилось сосредоточенное, напряженное лицо Пола Фентона... в глазах — холодный расчет, в голосе — непритворное изумление.

— По-моему, вы настоящий кудесник. Волшебник. Или фокусник. Оп! — и слона на сцене уже нет. Оп! — и нет самого фокусника. Исчез, вместе с плащом, палочкой и прочим. Как вам это удается?

Действительно, как?

И еще одно — расплывчатые черты и ясные глаза. Глаза, в которых застыли прощение и достоинство. Глаза Ван Чан Люна.

— Знаете, кого они мне напоминают? Того древнего умельца, который продавал в деревне копья и щиты и при этом утверждал, что его копье не знает преград, а его шит убережет от любого оружия.

Память вернула, забросила его в Чжаньхуа. Забытые, вытесненные из сознания образы хлынули, словно прорвавший плотину поток.

Он не знал, почему не мог вспомнить их раньше, как не знал, почему смог вспомнить сейчас. Картины, возвращаясь, несли боль, и боль пробуждала еще более ранние воспоминания о боли...

Видя в глазах умирающего на трибуне человека величие, прощение и достоинство, он сам не испытывал ничего похожего. Им овладела ярость, подобной которой он никогда еще не испытывал. Его использовали. Им и его товарищами бесстыдно манипулировали — это было ясно. Досье — гобелен лжи, сотканный из слабых нитей обмана и подтасовок.

Вы узнали или увидели что-то такое, что не должны были узнать.

К концу дня правительство Тайваня сообщило об аресте нескольких членов леворадикальной группировки, якобы стоящей за убийством; сама организация была внесена в официальный список террористических. Таркин знал о ней кое-что: группа состояла из примерно десятка студентов, вся деятельность которых сводилась к распространению маоистских брошюр и обсуждению неких заумных вопросов революционной доктрины за чашкой жидкого зеленого чая.

В течение последующих четырех дней, пока его коллеги один за другим покидали остров, отбывая к пунктам очередных назначений, Таркин пытался выяснить, что же произошло на самом деле. Мечась от одного центра власти к другому, он почти не замечал того, что происходило вокруг. Тайвань остался в его памяти расплывчатым пятном, в котором проступали очертания пагод с изящными и красочными крышами, заполненные людьми городские улицы, шумные рынки и тесные лавки. Остров был, как ему показалось, перенаселен: повсюду, куда ни посмотри, — люди, люди, люди... на мотороллерах, в крохотных автомобильчиках, в стонущих автобусах, из окон которых любители пожевать бетель шумно сплевывали прямо на тротуар отвратительную, похожую на кровь массу.

Эмблер встречался с информаторами и агентами влияния из местных военных, которые едва скрывали радость от убийства Л юна. Он разговаривал с коррумпированными политиканами, бизнесменами, представителями так называемой элиты, с теми, кто по-настоящему управлял страной, и получал от них нужную информацию, откровенно запугивая одних и беззастенчиво льстя другим. Он слишком хорошо знал их и им подобных, чтобы ошибиться в выборе средств. За осторожными, тщательно подобранными словами Эмблер легко читал их истинные чувства. Да, он знал этих людей.

Теперь пусть и они узнают его.

На третий день Эмблер отправился в Пейту. Расположенный в десяти милях к северу от Тайбея, Пейту был когда-то городом-курортом, известным своими горячими источниками. Позднее город превратился в недоброй славы район красных фонарей. Сейчас в нем совмещалось и первое, и второе. Посетив дом чайных церемоний и забросив вещи в номер дешевого отеля, Эмблер отправился в местный «музей» горячего источника, что-то вроде современной купальни. На четвертом этаже его ждала встреча с круглолицым молодым человеком, племянником влиятельного генерала, вовлеченного в торговлю наркотиками и помогающего организовывать поставки героина из Бирмы на Тайвань, а с Тайваня в Токио, Гонолулу и Лос-Анджелес. Годом ранее этот молодой человек решил баллотироваться в парламент, и хотя он лучше разбирался в марках коньяка, чем в политических вопросах, проблем у поддерживаемого партией власти кандидата возникнуть было не должно. Тогда же ему стало известно о переговорах, которые Люн вел с другим кандидатом. Новость сильно опечалила перспективного политика: в случае поддержки соперника Люном его собственное будущее оказывалось под вопросом. Мало того, в случае успеха антикоррупционной кампании Люна и вынужденных мер правительства тучи сгустились бы и над его дядей-генералом.

Погруженный по грудь в горячую, «дымящуюся» воду, молодой человек пялился остекленелыми глазами в экран телевизора, когда подошедший Таркин вынул из ножен шестидюймовый титановый кинжал с зазубренным лезвием. Упирался начинающий политик недолго и после нескольких надрезов на черепе, когда вода вокруг стала мутной, проявил желание сотрудничать. Таркин хорошо знал, что чувствует человек, ослепленный собственной, стекающей в глаза кровью.

Рассказанное подтвердило подозрения. Содержащаяся в досье информация была заготовлена и предоставлена политическими противниками Люна, а содержащиеся в ней факты позаимствованы из биографии другого соискателя высокого поста и умело вплетены в полотно лжи для придания достоверности и убедительности. Но оставалась еще одна загадка. Каким образом грубо сработанная дезинформация попала в сети Отдела консульских операций? Как удалось вовлечь в обман ППС?

Профессионалы разведслужб хорошо знакомы с приемом информационной подножки: у каждого политика есть враги, готовые сообщить нечто такое, что способно содействовать его падению. Но при отсутствии подтверждения незаинтересованных сторон такие сведения просто не принимаются во внимание. Шквал обвинений и инсинуаций в адрес политика-реформатора был почти ожидаем. Неожиданным и необъяснимым выглядел полный провал аналитической службы ППС.

Таркин понимал — переполняющие его чувства опасны. Опасны как для других, так и для него самого.

* * *

Эмблер проснулся совсем разбитым, как будто вовсе и не спал, и виноват в этом был не приглушенный рев самолетов, доносящийся с расположенного неподалеку летного поля. Его не покидало ощущение, что он подобрался к чему-то важному, к некоей тайне; мысль промелькнула в голове, как утренний туман, но быстро испарилась. Накануне Эмблер ничего не пил, но чувствовал себя словно после загула: глаза воспалились, в висках тупо пульсировала боль.

Лорел встала раньше и уже оделась — на ней были брюки-хаки и мягкая голубая рубашка. Эмблер посмотрел на часы.

— Времени у нас еще много, так что не волнуйся — рейс мы не пропустим, — сказала она, когда он, поднявшись, направился в ванную.

— Мы?

— Я лечу с тобой.

— Я не могу тебя взять. Я не знаю, что меня ждет, и не имею права подвергать тебя опасности. К тому же...

— Я все понимаю, — перебила его Лорел. — Насчет опасности. Поэтому ты мне и нужен. А я нужна тебе. Лишняя пара глаз не помешает. Кто-то же должен прикрывать тылы.

— Об этом не может быть и речи.

— Да, я не профессионал. Но именно поэтому на меня никто и не станет обращать внимания. К тому же, ты их не боишься. Ты боишься себя. А со мной тебе будет легче.

— Ты представляешь, как я буду себя чувствовать, если с тобой там что-то случится?

— А как ты будешь себя чувствовать, если со мной что-то случится здесь?

— В твоих несчастьях виноват я, — резко бросил он.

Лорел покачала головой.

— Не бросай меня, ладно?

Эмблер взял ее за плечи. То, что предлагала Лорел, было безумием. Но одно безумие могло спасти его от другого. Кое в чем Лорел права: находясь за океаном, он не сможет ее защитить.

— Если с тобой что-то случится... — Предложение осталось незаконченным.

Она в упор, не мигая, смотрела на него.

— Зубную щетку я куплю в аэропорту.

Глава 15

Париж

Увидев за окном Гар дю Нор, Эмблер ощутил прилив беспокойства и одновременно ностальгии. Характерный запах — каждый город запоминался ему именно запахами — вызвал к жизни воспоминания давно ушедшей юности, когда он провел здесь девять месяцев, за которые узнал жизнь лучше, чем за предыдущие пять лет. Выйдя из вагона, Эмблер сдал чемодан в камеру хранения и вошел в Город Света через величественные ворота железнодорожного вокзала.

Исходя из соображений безопасности, они путешествовали отдельно. Он полетел в Брюссель по полученным от Фентона документам на имя Роберта Малвэни, а уже в бельгийской столице сел на скоростной поезд «Талис». Лорел воспользовалась паспортом, который Эмблер едва ли не в последнюю минуту купил на Тремонт-авеню в Бронксе. Указанное в паспорте имя, Лурдес Эскивель, плохо подходило кареглазой американке, но Эмблер знал, что в суете крупного аэропорта такое несоответствие останется незамеченным. Так и случилось.

Бросив взгляд на часы, Эмблер прошел в зал и почти сразу увидел ожидавшую его на условленном месте Лорел. В миг, когда их глаза встретились, ее лицо осветила радостная улыбка.

Сердце замерло и застучало с удвоенной силой. Лорел явно устала после долгого перелета, но ее красота нисколько от этого не пострадала.

Вместе они вышли на площадь Наполеона III. Лорел с восхищением уставилась на великолепный фасад с коринфскими колоннами.

— Эти девять статуй представляют главные города северной Франции, — тоном заправского гида сообщил Эмблер. — Вокзал был построен как ворота на север: в северную Францию, Бельгию, Голландию и даже Скандинавию.

— Восхитительно... — выдохнула Лорел. Обычное, затертое слово, но в ее устах оно прозвучало свежо, искренне и душевно. Глядя на мир ее глазами, он как будто видел знакомые места в первый раз.

Символические ворота предстали перед ним квинтэссенцией человеческой истории. Одни всегда отчаянно искали способ открыть их, другие с не меньшим рвением пытались наглухо запечатать. В свое время Эмблер делал как одно, так и другое.

Час спустя Эмблер оставил Лорел в своем любимом кафе «Де Мажо» с большой чашкой капуччино и видом на старейшую в Париже церковь. Он объяснил, что должен заняться кое-какими делами и скоро вернется.

Путь его лежал в Седьмой округ столицы. Несколько раз Эмблер отклонялся от маршрута, бросал взгляд в витрины магазинов, проверяя, нет ли слежки, всматривался в лица прохожих. Признаков наблюдения не обнаружилось. До встречи с людьми Фентона никто не должен был знать, что в Париже он не один. В конце концов Эмблер оказался перед элегантным особняком девятнадцатого века на улице Сен-Доминик и нажал кнопку звонка.

На квадратной латунной дощечке у двери — девиз Группы стратегических услуг. В какой-то момент перед ним мелькнуло отраженное в табличке чужое лицо — всплеск адреналина, — и лишь секунду спустя он понял, что не узнал себя самого.

Взяв себя в руки, Эмблер еще раз посмотрел на дверь со встроенным в раму стеклянным прямоугольником, напоминающим экран выключенного телевизора. Так и есть, новейшая система аудиовизуального наблюдения: в силикатной пластине вмонтированы сотни микролинз с общим сектором обзора почти в сто восемьдесят градусов. В результате получалось что-то вроде многофасеточного глаза, встречающегося в природе у насекомых. Сигналы от сотен визуальных рецепторов поступали на компьютер, где интегрировались в единый мобильный образ, который можно было поворачивать и рассматривать под разными углами.

— Est-ce-que vous avez un rendezvous? — прозвучал из динамика мужской голос.

— Меня зовут Роберт Малвэни. — Произнести фальшивое имя оказалось легче, чем то, которое он еще считал своим настоящим.

Через несколько секунд, в течение которых компьютер, несомненно, сравнил его образ с полученным от Фентона цифровым, гостя впустили в фойе. Подошедшему лысеющему служащему Эмблер назвал требуемое оборудование и необходимые документы, включая паспорт со всеми соответствующими печатями на имя Мэри Малвэни. Страницу для фотографии следовало оставить чистой. Полчаса спустя ему вручили средних размеров кейс. Проверять содержимое Эмблер не стал — в эффективности подручных Фентона сомневаться не приходилось. В ожидании исполнения «заказа» он просматривал досье на Бенуа Дешена, а возвращаясь в кафе, обдумывал его содержимое.

На приложенных к досье трех качественных фотографиях был изображен седой, с резкими чертами лица мужчина лет пятидесяти пяти. У него были длинные волнистые волосы, а на одном снимке и пенсне, придававшее ему вид несколько претенциозный. Жизнь «объекта», изложенная сухим брошюрным стилем, уместилась на нескольких страницах.

Дешен, живший в настоящее время в апартаментах на улице Рамбюто, был, несомненно, очень талантливым человеком. Он изучал ядерную физику в Политехнической школе, самом элитном научном университете самой элитарной из стран мира, а затем продолжил работу в лаборатории в СЕРНе, европейском центре ядерных исследований. В тридцать с небольшим Дешен вернулся во Францию, где в скором времени заинтересовался политическим аспектом использования ядерной энергии. Когда в Международном агентстве по атомной энергии появилось вакантное место инспектора, он подал заявление и был немедленно принят. За короткое время новоиспеченный инспектор зарекомендовал себя одаренным администратором, умеющим обходить рифы ооновской бюрократии, и талантливым организатором. Карьера его быстро шла по возрастающей, и вскоре Дешену предложили пост генерального директора МАГАТЭ. Оставалось лишь заручиться поддержкой членов французского представительства в этой организации.

Противников у Дешена хватало, особенно среди руководства Министерства обороны, озабоченность которого объяснялась участием Дешена в Движении за ядерное разоружение, которое выступало за полное запрещение ядерного оружия. Озабоченность эта была столь велика, что после назначения ученого инспектором МАГАТЭ министр обороны Франции поставил под вопрос «объективность его суждения». Несомненно, ему пришлось выслушать сильную критику, но без поддержки своей страны шансы занять столь почетную и ответственную должность были крайне невелики.

Согласно общепринятому мнению, ему во всем сопутствовал успех. Хотя секретариат МАГАТЭ размещался в Международном центре в Вене, на Ваграмер-штрассе, никто не удивлялся тому, что почти половину времени француз проводил в парижском офисе организации. Такие уж французы — об этом в ООН знали все. Он часто ездил в Вену, а кроме того, регулярно появлялся в лабораториях МАГАТЭ в австрийском Зайберс-дорфе и итальянском Триесте. За три года пребывания в должности Дешен проявил умение избегать ненужных противоречий, заметно повысив при этом престиж агентства. В приложенной к досье короткой статье аналитик «Тайм» называл Дюшена «Доктор Сторожевой Пес» и приписывал ему «главную заслугу в сдерживании самой опасности угрозы современности — расползания ядерного оружия».

Чего не знала широкая общественность, так это того, например, что около года назад генеральный директор МАГАТЭ провел тайную встречу с неким ливийским физиком-атомщиком. Содержание разговора, ставшее известным ЦРУ, позволяло сделать вывод, что, отстаивая публично политику нераспространения ядерного оружия, Дешен в то же самое время занимался весьма прибыльным бизнесом, помогая некоторым странам получить доступ к ядерным технологиям. Таким образом работа во главе агентства была прикрытием, а яростные антиамериканские выпады времен далекой юности — проявлением истинных убеждений.

От Фентона Эмблер знал, что источником информации был некий высокопоставленный сотрудник американских спецслужб. В представленном им анализе содержались характерные для специалистов ЦРУ осторожные фразы и обтекаемые выводы. Так, собранные улики не «доказывали» правильность сделанного вывода, а лишь «подтверждали возможность» или «давали основание предположить». Фентона это, разумеется, не останавливало. Если ЦРУ, скованное в своих действиях правовой практикой Вашингтона, не может защитить страну, то роль защитника исполнит он. Сделает для Соединенных Штатов то, на что у других не хватает смелости.

Три четверти часа спустя Эмблер вернулся в «Де Мажо». В кафе было тепло, в воздухе держался аромат кофе и сигарет, кухня еще не перешла на вечернюю смену. Лорел, увидев его, облегченно вздохнула и подозвала официанта. Он сел рядом с ней за столик, поставил у ног кейс и взял ее за руку.

Рассказав, что документы для нее почти готовы, а ламинирование фотографии займет не более минуты, Эмблер добавил:

— Теперь, когда с паспортами у мистера и миссис Малвэни все в порядке, мы можем вести себя как супружеская пара.

— Как семейная пара? Во Франции? Разве ты не должен завести себе любовницу?

Он улыбнулся.

— Иногда, даже во Франции, любовницей может быть жена.

По пути к остановке такси Эмблер почувствовал, что за ними следят. Дойдя до угла, он свернул в переулок. Лорел, не задавая лишних вопросов, последовала за ним. Сама по себе слежка еще не была поводом для беспокойства: люди Фентона просто хотели убедиться, что он не исчез. Пройдя еще пару улиц, Эмблер заметил следующего за ними по другой стороне широкоплечего мужчину.

И все же что-то было не так. Миновав очередной квартал, он понял, что не дает ему покоя: мужчина вел себя уж слишком демонстративно и даже не пытался замаскироваться. Во-первых, он не выдерживал нужное расстояние между собой и «объектом», а во-вторых, был одет, как американец, в темный костюм от «Брук бразерс» и пестрый полосатый галстук, делавший его похожим на члена законодательного собрания из какой-нибудь глухой провинции. Мужчина явно хотел, чтобы его заметили. Это означало, что на самом деле он только приманка, а настоящее наблюдение ведет кто-то другой. На то, чтобы обнаружить подлинный «хвост», Эмблеру понадобилось еще несколько минут: им оказалась стильная брюнетка в темном длинном пальто. Отрываться не имело смысла. Эмблер вовсе не собирался скрывать от людей Фентона, куда отправляется. Более того, он даже позвонил из офиса ГСУ в отель «Дебор» и подтвердил сделанный ранее заказ.

Погуляв, «супруги Малвэни» взяли такси, забрали вещи из камеры хранения на вокзале Гар дю Нор и поднялись в номер на третьем этаже отеля. Заведение не относилось к числу первоклассных; от ковров попахивало плесенью. Тем не менее Лорел осталась довольна и уже начала распаковывать чемодан, когда Эмблер остановил ее и знаком попросил подождать.

В кейсе, который вручил ему лысоватый служащий ГСУ, обнаружились разобранная на части снайперская винтовка «TL-7» — этим оружием чаще всего пользовались оперативники ЦРУ — и «глок-26», компактный автоматический пистолет, стреляющий девятимиллиметровыми пулями. В боковом отделении лежали запрошенные документы.

То, что искал Эмблер, на виду не лежало. Сначала он внимательно осмотрел чемоданчик снаружи, чтобы убедиться в отсутствии нефункциональных деталей. Потом, убрав черный пенопласт, в углублениях которого лежало оружие, тщательно прощупал подкладку. Ничего подозрительного. Простучал ногтем ручку. Проверил швы. Ничего. Подумав, Эмблер вернулся к пенопласту. Здесь его ждал успех — пальцы наткнулись на небольшой комочек. Вооружившись перочинным ножом, он разделил два слоя и наконец нашел то, что искал. Это был блестящий овальный предмет, похожий на завернутую в фольгу витаминную таблетку, но в действительности представляющий собой миниатюрный приемопередатчик GPS. Устройство испускало радиосигналы на определенной частоте, что позволяло определять его местоположение с достаточно большой точностью.

Покачав головой в ответ на недоуменный взгляд Лорел, Эмблер осмотрел комнату. Внимание его привлекла маленькая, обтянутая зеленым цветочным гобеленом софа под окном с двумя подушечками-сиденьями и резными деревянными ножками. Он поднял одну подушку и положил транспондер под нее. Судя по обнаружившемуся под ней количеству монет и поднявшейся пыли, подушку не трогали по меньшей мере год. Логично было предположить, что и в ближайшие месяцы ее ждет такая же участь.

Эмблер взял кейс и чемодан с одеждой, Лорел захватила свой багаж; они молча покинули номер, прошли по коридору, завернули за угол, спустились вниз на служебном лифте и оказались в пустой в этот час подсобке. Тяжелая стальная дверь была открыта. Эмблер выскользнул первым, огляделся и сделал знак Лорел. Через несколько секунд они уже шли по пустынной боковой улочке.

Такси отвезло их к отелю «Бобур» на улице Симона Лефрана, неподалеку от Центра Помпиду. Здесь любили останавливаться американцы, интересующиеся современным искусством; к тому же квартира Дешена находилась рядом, в доме за углом. Свободных номеров хватало — январь не самый популярный месяц у желающих посетить французскую столицу. Эмблер расплатился наличными — деньги убитого у озера оперативника оказались как нельзя кстати, — кредитная карточка на имя Малвэни, полученная от Фентона, могла оставить ненужный след. Отель оставлял желать лучшего: ресторана в нем не было, только столовая в подвале, где постояльцам подавали завтрак. Недостаток удобств компенсировали дубовые потолочные балки и удобная ванная. Здесь, по крайней мере, он почувствовал себя в безопасности. Лорел, похоже, была с ним согласна.

Она заговорила первой.

— Хотела спросить, что все это значит, но теперь уже, кажется, догадалась.

— Всего лишь дополнительные меры предосторожности. Будем надеяться, этого хватит.

— У меня такое чувство, что ты многое утаиваешь. Наверное, правильно делаешь.

Обустройство на новом месте не заняло много времени. Близился вечер, и Лорел, несмотря на усталость, предложила сходить куда-нибудь пообедать. Пока она принимала душ, Эмблер нагрел нашедшийся в номере утюг и осторожно вклеил в паспорт ее фотографию. Надежность американских паспортов достигается в первую очередь за счет используемых материалов: бумаги, пленки, голографической металлической полоски, расход которых тщательно контролируется. Запасы Фентона пополнялись, по-видимому, его высокими покровителями.

Лорел вышла из ванной, стыдливо завернувшись в полотенце, и Эмблер поцеловал ее в шею.

— Пообедаем и пораньше ляжем спать. Завтракаем в одном кафе на углу. Человек, которого я ищу, живет в трех кварталах отсюда.

Она повернулась и вопросительно посмотрела на него. Эмблер видел, что ей хочется спросить его о чем-то, что очень важно для нее. Он ободряюще кивнул.

— Спрашивай. Отвечу на любой вопрос. Готов на все, лишь бы стереть с твоего лица это обеспокоенное выражение.

— Ты уже убивал, да? Ну, когда работал на правительство.

Он кивнул.

— Да.

— Это... очень трудно?

Трудно ли убивать? Эмблер давно не задавался таким вопросом. Но были и другие, не столь прямые, но на ту же тему. Что означает убийство для того, кто убил? Что значит оно для человеческой души? И во что обошлись убийства ему самому?

— Я не знаю, как ответить на твой вопрос, — мягко сказал он.

Лорел смутилась и даже слегка покраснела.

— Извини. Просто... Понимаешь, мне приходилось сталкиваться с пациентами, психика которых пострадала от того, что они сделали с другими. Нет, они не выглядели какими-то разбитыми, уязвимыми — большинство подверглось экстенсивной психологической обработке, прежде чем их послали для выполнения задания. Мне они напоминали керамическую чашку с тоненькой, практически невидимой трещинкой. Кажется, крепче и быть ничего не может, но потом чашка падает и разлетается на кусочки.

— Так вот чем была для тебя клиника Пэрриш-Айленда — ящиком с надтреснутыми керамическими солдатиками?

Она ответила после паузы.

— Наверно, это подходящее сравнение.

— И я был одним из них?

— Нет. Ты не сломался. Хотя они и пытались тебя сокрушить. И все же не смогли. Точнее, ты им не поддался. Это трудно передать словами. — Лорел посмотрела ему в глаза. — Но тебе же приходилось делать не очень хорошие вещи, и это было нелегко?

— Мой инструктор говорил, что есть два мира, — медленно начал он. — Есть мир, в котором убивают, взрывают и обманывают. Но хватает в нем и другого: скуки, безделья, бесконечного ожидания, планирования, часто оборачивающегося просчетами, ошибками и потерями. И все же главное в нем — жестокость. Реальная жестокость, лишь кажущаяся порой случайной.

— Какой бессердечный мир. Какой холодный.

— Но есть и другой мир. Нормальный мир, где течет нормальная, повседневная жизнь. Люди в нем встают по утрам, чтобы пойти на работу, рассчитывают на повышение, ходят по магазинам, чтобы купить подарок сыну, и меняют тарифный план, чтобы звонки дочери в колледж не обходились так дорого. В этом мире люди обнюхивают фрукты в супермаркете, чтобы выяснить, спелые они или зеленые, сомневаются в качестве апельсинов, потому что на них снизили цену, и спешат к внучке на первое причастие. — Он помолчал. — Иногда два этих мира пересекаются. Предположим, кто-то собирается продать технологию, с помощью которой можно отправить на тот свет сотни тысяч и даже миллионы человек. Безопасность обычного, нормального мира зависит от того, удастся хорошим парням обезвредить плохих или нет. Иногда для того, чтобы их остановить, требуются экстраординарные меры.

— Экстраординарные меры. Ты говоришь об этом, как о лекарстве.

— В каком-то смысле так оно и есть. На врачей мы похожи больше, чем на полицейских. В той организации, где я работал, было простое кредо: будешь действовать по полицейским правилам — проиграешь. Проиграешь позицию. Проиграешь войну. Да, войну. Присмотрись к любому крупному городу мира — Москва, Стамбул, Тегеран, Сеул, Париж, Лондон, Пекин — и увидишь непрекращающееся ни на минуту сражение. Мы живем для того, чтобы эта война не вырвалась наружу, не коснулась обычных людей. Если в твоем мире все идет, как надо, значит, мы работаем не зря.

Эмблер замолчал. Без ответа оставалось еще слишком много вопросов. Участвует ли в этой войне Бенуа Дешен? Может ли он, Эмблер, убить чиновника? И должен ли? Если информация Фентона верна, то Дешен не просто предает свою страну или Объединенные Нации, но и вообще все человечество, существованию которого угрожают безответственные диктаторы.

Молчание нарушила Лорел.

— А если что-то не срабатывает? Если в вашем мире сражение выиграют плохие парни?

— Тогда одна игра переходит в другую, только играют уже не десятки и сотни, а миллионы людей.

— И ты до сих пор в это веришь.

— Я уже не знаю, во что верить. Я ощущаю себя мультяшным зайцем: его столкнули со скалы, и заяц, если только не подрыгает ногами и не помашет руками, улетит на самое дно ущелья.

— Ты злишься. Ты не знаешь, что делать.

Он кивнул.

— Я чувствую себя так же, — задумчиво произнесла она. — Но только есть кое-что еще. У меня появилось ощущение цели. Казалось бы, все вокруг потеряло смысл, казалось бы, в этом безумии не разобраться, но впервые за всю мою жизнь у меня есть понимание того, что надо делать. Да, мир раскололся, его надо склеить, и если это не сделаем мы, то больше уже будет некому. — Лорел оборвала себя. — Не слушай... я сама не знаю, что говорю.

— А я даже не знаю, кто я на самом деле. Подходящая парочка, верно? — Они одновременно посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Выше голову, заяц, — сказала Лорел. — Не смотри вниз — смотри вперед и дрыгай ногами. Ты же прилетел сюда не просто так. Не забывай об этом.

Не так все просто. Знать бы еще, на чьей он стороне.

Они еще немного посидели, а потом решили прогуляться, подышать свежим воздухом и отправились к Центру Помпиду. Здание, огромный стеклянный монстр с как будто вывернутыми внутренностями, восхитило Лорел.

— Знаешь, оно похоже на парящий над площадью наполненный светом куб. На громадную детскую игрушку с разноцветными трубками внутри. — Она покачала головой. — Ничего подобного в жизни не видела. Давай обойдем его вокруг.

— Конечно. — Эмблеру было приятно видеть ее радостной и веселой, но прогулка вокруг Центра также давала возможность проверить, не появился ли снова «хвост». Он шел, то и дело посматривая в окна, однако на этот раз ни мужчина в костюме от «Брук бразерс», ни женщина в темном пальто в них так и не отразились. Сигнал тревоги сработал лишь однажды, когда Эмблер наткнулся на напряженный, пристальный взгляд высокого, с коротко подстриженными волосами и резкими чертами лица человека лет сорока с небольшим.

Ему даже не стало легче, когда он понял, что видит себя самого.

* * *

В половине восьмого следующего утра американская пара приветствовала портье жизнерадостным «Bonjour». Портье попытался направить их в столовую, но Эмблер отбил атаку, объяснив, что их ждет «ип vrai petit dejeuner americain». Из отеля они отправились в кафе на углу улицы Рамбюто, которое приметили еще накануне вечером. Устроились за столиком у окна. Эмблер сел так, чтобы видеть вход в дом № 120. Наблюдение началось.

Выспались хорошо, и Лорел выглядела удивительно свежей и бодрой.

В кафе «Сен-Жан» они заказали полный завтрак: круассаны, сваренные «в мешочек» яйца, апельсиновый сок, кофе. Эмблер развернул купленную по пути в газетном киоске «Интернэшнл геральд трибьюн».

— Спешить нам некуда, так что не торопись.

Лорел кивнула и положила на кованый железный столик свою половину газеты.

— Так, мировые новости, — протянула она. — Интересно, из какого мира. Как ты думаешь?

Он бросил взгляд на заголовки. Ведущие политики и бизнесмены выступили с обращением к участникам ежегодного Всемирного экономического форума в Давосе. Обозреватель подробно излагал их платформы. Забастовка на заводе «Фиат» парализовала производство автомобилей на заводах Турина. Взрыв бомбы во время проведения религиозного фестиваля в Кашмире — обвиняются индусские экстремисты. Срыв очередного раунда переговоров на Кипре.

Ничего не меняется, подумал Эмблер.

Долго задерживаться не пришлось. Около восьми из дома № 120 вышел Дешен. Несколько секунд он постоял, оглядывая улицу, потом сел в ожидавший его черный лимузин.

Прикрыв глаза от утреннего солнца, Эмблер попытался рассмотреть его, но ничего необычного не заметил.

— Извини, дорогая, — громко сказал он. — Я, кажется, забыл в номере путеводитель. Доедай завтрак, а я скоро приду.

Лорел, не видевшая фотографии Дешена, растерянно посмотрела на него, но быстро взяла себя в руки и широко улыбнулась.

— Да, милый, конечно. Ты так любезен. — Игра, похоже, пришлась ей по вкусу, подумал Эмблер, передавая «жене» список покупок, состоявший главным образом из одежды.

Через пару минут он уже вошел на станцию метро Рамбюто. Дешен, судя по всему, отправился на работу, и Эмблер сел на поезд до станции Эколь-Милитэр. Он вышел возле регионального представительства МАГАТЭ, размещающегося в угрюмом модернистском здании на площади Фонтенуа. Само здание никак не соответствовало великолепному окружению. В соответствии с требованиями ЮНЕСКО оно было окружено стальным забором и отталкивающей аурой модернизма: конфигурация металлических балок, камня и стекла не столько привлекала, сколько отпугивала.

Эмблер занял наблюдательный пост на площади Комбронн, время от времени поднося к глазам компактный полевой бинокль и угощая голубей крошками купленного у уличного торговца пирожка. Рассеянный и беззаботный, как могло показаться постороннему, турист, он тем не менее зорко следил за выходящими из дома № 7.

В час дня из офиса вышел Дешен. Ланч в одном из ближайших ресторанов? Догадка не подтвердилась. Француз повернул к станции метро Эколь-Милитэр — весьма неожиданный маневр для генерального директопа влиятельнейшего международного агентства. В представлении Эмблера чиновник такого ранга был просто обязан передвигаться соответствующим его положению способом. И почему он один? А главное, что делать столь важной персоне в метро? Все это вызывало подозрения. Тем более что утром Дешен не произвел на него впечатления человека, находящегося под стрессом или озабоченного исходом некоего сомнительного рандеву.

Следуя за чиновником, Эмблер доехал до станции Бусико, дошел до конца квартала, повернул влево и оказался на тихой улочке, застроенной жилыми домами в классическом стиле «паризьен», и остановился, наблюдая за тем, как Дешен достает из кармана ключ и открывает входную дверь одного из них.

Итак, все свелось к банальной интрижке, причем в не самой продвинутой ее версии, cinq a sept. Рутинное свидание в пригретом любовном гнездышке. Перейдя на другую сторону улицы, Эмблер навел бинокль на окна унылого строения из перенесшего немало погодных бурь известняка. В одном из них, на четвертом этаже, загорелся свет. Он посмотрел на часы. Двадцать минут второго. За неплотно завешенными шторами промелькнула тень. Похоже, Дешен был один, а его любовница — чье свободное время, возможно, ограничивалось перерывом на ланч — еще не пришла. Может быть, она появится в половине второго, и чиновник приводит себя в порядок. Слишком много может быть... Интуиция подсказывала действовать без промедления. Эмблер прикоснулся к кобуре на поясе, в которой покоился маленький «глок», и, оглядевшись, заметил цветочника на углу. Через три минуты он уже стоял перед дверью с элегантным букетом в руке.

— Oui? — ответил из домофона настороженный мужской голос.

— Livraison.

— De quoi? — требовательно спросил Дешен.

— Des fleurs.

— De quoi?

Эмблер изобразил равнодушие.

— Monsieur J'ai des fleurs pour Monsieur Benoit Deschesnes. Si vous n 'en voulez pas...

— Non, поп. — В домофоне загудело. — Troisieme etage. A droit[4].

Дверь открылась. Эмблер вошел.

Дом пребывал не в лучшем состоянии и, похоже, давно не ремонтировался: стертые за десятки лет ступеньки, сломанные в двух местах перила. Очевидно, что ни Дешен, ни его любовница жить бы в таком не стали, но в качестве временного пристанища он имел свои преимущества и не слишком обременял бюджет.

Приоткрыв дверь, чиновник увидел перед собой мужчину в солидном зимнем пальто с букетом цветов в левой руке. Эмблер вряд ли походил на типичного рассыльного, но открытая, любезная улыбка перевесила возможные сомнения.

Едва Дешен протянул руку, как Эмблер выронил букет и выставил вперед правую ногу. В следующий момент в руке его оказался «глок», дуло которого уставилось французу в живот.

Дешен вскрикнул, подался назад и попытался захлопнуть тяжелую деревянную дверь. Она и захлопнулась, но уже за спиной ворвавшегося в комнату Эмблера.

Отброшенный на несколько шагов, чиновник побледнел. Глаза его шарили по комнате в поисках какого-нибудь оружия или хотя бы средства защиты. Эмблер накинул на дверь предохранительную цепочку и задвинул засов.

Шагнув к Дешену, он заставил француза отступить в гостиную.

— Тихо. Или мне придется воспользоваться вот этим, — по-английски сказал он. Главное в такой ситуации — продемонстрировать силу и решительность, подавить волю противника.

Дешен действительно был один. Пробивающийся через большое окно тусклый зимний свет наполнял серебристым сиянием бедно обставленную комнату. Книжная полка с десятком книг, заваленный газетами и журналами кофейный столик. Оставаться здесь было небезопасно — помещение просматривалось с улицы.

— Спальня?

Дешен кивнул в сторону дверного проема.

— Туда.

Войдя в комнату вслед за французом, Эмблер огляделся.

— Вы один?

Дешен снова кивнул.

Перед Эмблером стоял крупный, но, как говорят, «сырой» мужчина, полнота которого свидетельствовала об излишнем увлечении дорогими блюдами и пренебрежении физическими упражнениями. Досье Фентона рисовало образ человека, несущего в мир зло. Позаботьтесь о Бенуа — и вы займете в нашей организации прочное положение. Вот тогда мы и поговорим. Если Фентон прав, такой человек по праву заслуживал смерти, и Эмблер, исполнив негласный приговор, получал шанс проникнуть в самое сердце тайной организации. Получал доступ к знаниям, которые искал. Получал возможность узнать, кто он на самом деле.

Держа француза в поле зрения, Эмблер подошел к окну и опустил жалюзи. Потом сел на подлокотник софы, заваленной грудой мятой одежды.

— Садитесь. — Он указал пистолетом на кровать.

Продолжения не последовало, и Дешен, наткнувшись на пристальный взгляд непрошеного гостя, истолковал его по-своему. Нарочито медленно он опустил руку в карман и достал бумажник.

— Уберите, — сказал Эмблер.

Чиновник замер. Напуганный, он еще и не понимал, что происходит.

— Я слышал, вы вполне сносно говорите на английском, — продолжал гость, — но если что-то не поймете, скажите.

— Зачем вы здесь? — выпалил Дешен.

— Разве вы не понимали, что рано или поздно этот день настанет? — спокойно спросил Эмблер.

— Понимаю. — Лицо француза приняло печальное, почти скорбное выражение. Он вдруг обмяк, как надувная игрушка, из которой выпустили часть воздуха. — Значит, вы Жильбер. Не знаю почему, но я всегда думал, что вы француз. По крайней мере, она не говорила, что вы не француз. Впрочем, мы о вас и не разговаривали. Да, я знаю, что она любит вас, что всегда любила только вас. Жоэль... У нас с ней было по-другому. Не всерьез. Я не рассчитываю, что вы поймете или простите, но должен сказать...

— Мсье Дешен, — оборвал его Эмблер, — я не имею к Жоэль ни малейшего отношения. Мой визит никоим образом не связан с вашей личной жизнью.

— Но тогда...

— Но он имеет прямое и непосредственное отношение к вашей профессиональной деятельности. К вашей тайной жизни. Вот где есть по-настоящему liaisons dangereuses[5]. Я говорю о ваших контактах с людьми, мечтающими обладать ядерным оружием. С теми, кому вы всегда рады угодить.

Теперь лицо чиновника выражало совершенно искреннее, неподдельное недоумение. Может быть, Дешен плохо понимал английский? Может, он пропустил какой-то нюанс, неправильно что-то истолковал?

— Je voudrais connaitre votre role dans la proliferation nucleaire[6], — четко проговаривая слова, пояснил Эмблер.

Дешен ответил на английском.

— Моя роль в распространении атомного оружия прекрасно известна и не является тайной. Я всегда боролся против этого. Вы... — Он замолчал и снова вдруг насторожился. — Какой-то бандит врывается в мою квартиру, пугает меня пистолетом, и я еще должен давать отчет о своей работе? Кто вас послал? Кто вы такой? В чем, черт возьми, дело? Как это все называется?

— Назовите, как хотите, но либо вы ответите на мои вопросы, либо замолчите навсегда. Игры закончились.

Дешен прищурился.

— Так вас послали «Аксьон де Франсез»? — спросил он, имея в виду организацию активистов за безъядерный мир. — Вы хотя бы представляете, насколько это непродуктивно? Вы ведете себя так, словно я — враг.

— Ближе к делу! — рявкнул Эмблер. — Расскажите мне о вашей встрече в Женеве с доктором Абдуллой Аламуди прошлой весной.

Чиновник недоуменно уставился на гостя.

— О чем вы?

— Здесь я задаю вопросы! Хотите сказать, что не знаете, кто такой доктор Аламуди?

— Конечно, знаю! — с видом оскорбленного достоинства ответил Дешен. — Вы, по-видимому, имеете в виду ливийского физика, имя которого значится в нашем «черном» списке. У нас есть основания считать, что он вовлечен в программу разработки секретных видов оружия, которую финансируют некоторые арабские страны.

— Тогда почему генеральный директор Международного агентства по ядерной энергии встречается с таким человеком?

— Действительно, почему? — фыркнул француз. — Скорее мышь встретится с кошкой, чем Аламуди со мной.

И снова Эмблер не распознал признаков неискренности.

— И как вы объясните вашу прошлогоднюю поездку в Хараре?

— У меня нет объяснений.

— Ну, вот мы и сдвинулись с мертвой точки.

— У меня нет объяснений, потому что я никогда не был в Хараре.

— Никогда? — Эмблер не сводил глаз с Дешена.

— Никогда, — упрямо повторил француз. — Откуда у вас такая информация? Кто снабдил вас таким враньем? Я должен знать. — Он помолчал. — И все же «Аксьон де Франсез», да? — По его губам скользнула лукавая усмешка. — Когда-то они сослужили хорошую службу. Считают меня перебежчиком. Они во всем сомневаются, ничему не верят. А ведь чтобы узнать мою точку зрения, выяснить, где я был и что делал, достаточно включить радио или развернуть газету.

— Слова не всегда соответствуют делам.

— Exactement. Передайте вашим друзьям из «Аксьон де Франсез», что они принесли бы больше пользы, если бы оказали давление на выборных чиновников.

— Я не из «Аксьон де Франсез», — ответил Эмблер.

Дешен посмотрел на пистолет в руке гостя.

— Нет. Конечно, нет, — медленно сказал он. — Эти ксенофобы никогда бы не доверили важное дело американцу. Тогда вы из... ЦРУ? Кто еще может так напортачить. — Эмблер понимал, чиновник пытается удержать под контролем эмоции и одновременно успокоить незнакомца, чье оружие направлено ему в живот. И все же верх брали чувства. — Передайте вашим хозяевам, пусть для начала соберут правдивое досье. Потому что именно пренебрежение правдой со стороны западных стран и составляет величайшую из угроз, с которыми столкнулся современный мир. И Америка здесь не исключение: она главный нарушитель.

— Не припоминаю, чтобы вы демонстрировали такую откровенность, выступая перед Советом Безопасности ООН, — иронично заметил Эмблер.

— Мои доклады в ООН — это перечисление фактов. Риторику я оставляю другим. Но и одних голых фактов вполне достаточно. Северная Корея располагает количеством плутония, которого хватит на несколько атомных зарядов. То же и Иран. Более двадцати государств имеют в своем распоряжении так называемые реакторы для исследовательских целей, на которых можно проводить обогащение урана. Сотни атомных бомб хранятся на складах, которые практически не охраняются. Да что говорить! Шелковую блузку в каком-нибудь универмаге стерегут лучше, чем русские свои атомные боеголовки. Вот вам моральная деградация. Мир должен был бы ужаснуться, а вы делаете вид, что все в порядке! — Дешен тяжело дышал, лицо его раскраснелось от злости, от недавнего страха осталось разве что воспоминание.

Открытие потрясло Эмблера: сомневаться в искренности чиновника означало не доверять самому себе.

Если так, то Дешена подставили.

Но кто?

Фентон? Или тот, кто передал Фентону сфальсифицированное досье? Куда уходят корни интриги? И что за ней стоит?

Кто? Почему? Вопросы, вопросы... Но если кто и мог помочь Эмблеру найти ответы, этим человеком определенно был не Дешен.

Выглянув в окно, Эмблер увидел идущую к дому миниатюрную темноволосую женщину. Жоэль.

— В квартирах наверху кто-нибудь есть? — спросил он.

— Соседи на работе. Раньше шести они не вернутся Но у меня все равно нет ключа. И Жоэль...

— Боюсь, разговор еще не закончен. Я бы предпочел обойтись без Жоэль. Если только у вас нет возражений...

Дешен кивнул.

Держа пистолет в руке, Эмблер последовал за французом вверх по лестнице. Дверь действительно была заперта на ключ, но непреодолимым препятствием не выглядела — замок с мелким латунным язычком едва держался в трухлявом дереве. Эмблер резко ударил по ней ногой, и она с сухим треском подалась. Жоэль, наверно, уже была на нижней площадке. Отсутствие любовника ее, конечно, удивит, но объяснение придумать нетрудно, и в конце концов, решил Эмблер, пусть Дешен выпутывается сам.

Квартира на четвертом этаже выглядела почти необитаемой: овальный джутовый коврик на полу, кое-какая видавшая виды мебель — такая не нашла бы спроса и на блошином рынке.

— Предположим, — тихо заговорил Эмблер, — меня снабдили неверной информацией. Предположим, у вас есть враги, которые хотят вас подставить. Вопрос: почему?

— Я бы сформулировал его иначе: почему бы тебе, черт возьми, не убраться отсюда и не оставить меня в покое, — холодно, едва сдерживая ярость, ответил Дешен. Он уже решил, что опасность миновала и что стрелять в него никто не станет. По крайней мере сейчас. — Мой вопрос звучит так: почему ты размахиваешь передо мной пистолетом? Хочешь знать, кто мои враги? Так посмотри в зеркало, ты, ковбой американский! Ты — мой враг!

— Я уберу пистолет, — сказал Эмблер и, опустив «глок» в карман, добавил: — Но от этого ничего не изменится.

— Не понимаю...

— Я не единственный, кого они послали к вам. Таких там еще много.

Дешен побледнел.

— Там? И... где... там?

— Неважно. Важно другое: весьма влиятельные официальные лица убеждены в том, что вы представляете угрозу международной безопасности. И опять-таки следует логичный вопрос: почему?

Француз покачал головой.

— Невероятно. Я ничего не понимаю. — Он помолчал. — Как генеральный директор МАГАТЭ я в некотором смысле символическая фигура. Так сказать, олицетворяю собой отношение мирового сообщества к данной проблеме. Не будем говорить о том, что заявленное отношение — это одно, а реальные дела — совсем другое. Мое представление о ядерной угрозе основано на здравом смысле, и его разделяют миллионы людей и тысячи физиков.

— Но ведь общественности известна не вся деятельность. Не сомневаюсь, что в вашей работе есть и скрытая сторона.

— Мы, как правило, не сообщаем публично о предварительных результатах некоторых расследований. Но рано или поздно доступной становится вся наша информация. — Он снова помолчал. — Сейчас я работаю над докладом о роли Китая в распространении ядерного оружия. Это, пожалуй, главная из не преданных пока гласности тем.

— И что вы раскопали?

— Ничего.

— Что значит «ничего»? — Эмблер встал и подошел к окну — брюнетка, неуверенно оглядываясь на дверь, возвращалась к тротуару. Вопросы у нее, конечно, возникнут, но с ответами придется подождать.

— Вопреки утверждениям американского и французского правительств, вопреки заявлениям НАТО, у нас нет никаких доказательств того, что Китай занимается распространением ядерных технологий. Насколько мы можем судить, Лю Ань решительно против расползания атомного оружия. Вопрос лишь в том, способен ли он удержать под контролем китайских военных.

— Сколько человек работает над докладом?

— Немного. Около дюжины наших штатных сотрудников в Париже и Вене. Хотя, разумеется, мы перерабатываем огромный поток информации, поступающей от инспекторов и аналитиков. Но основной автор доклада — я. Только у меня одного есть право говорить от имени агентства.

И снова ничего. Эмблер был разочарован. Все указывало на невиновность Дешена. А это означало, что в ведущейся игре он никак не может быть главной фигурой. Обычный человек, уже немолодой, но еще пытающийся противостоять возрасту француз с сомнительными, может быть, нравственными устоями, но, несомненно, честный и неподкупный в своем публичном качестве.

И тем не менее кто-то — возможно, не одиночка, а группа людей — распорядился убрать его со сцены. Без причины такие приказы не отдают. И если он, Эмблер, не выполнит задание, другие колебаться не станут.

Он на мгновение закрыл глаза и в этот миг понял, что нужно делать.

* * *

— Vous etes fou! Absolument fou.[7] — Такой была первая реакция Дешена на предложенный вариант выхода из ситуации.

— Возможно, — невозмутимо ответил Эмблер. Ему нужно было во что бы то ни стало завоевать доверие француза. — Но подумайте сами. Те, кто послал меня сюда, серьезные люди. У них есть все необходимые ресурсы. Если я не убью вас, они дадут такое же поручение другому. Но если нам удастся убедить их в том, что вы мертвы, а вы сумеете на время исчезнуть, я постараюсь выяснить, кто именно отдал приказ. Кто вас заказал. Кто подставил. Это единственный способ остаться в живых.

Дешен недоверчиво посмотрел на него.

— Безумие! — Он задумчиво пожевал губу. — И как именно вы собираетесь все устроить?

— Я свяжусь с вами через несколько часов, когда продумаю детали. Вам есть где укрыться на неделю или около того? Место, где вас не найдут?

— У нас с женой домик за городом и...

— Да, возле Кагора, — нетерпеливо перебил его Эмблер. — Им это известно. Туда вам нельзя.

— Родители Жоэль купили усадьбу неподалеку от Дро. Зимой они там не бывают... — Он покачал головой. — Нет, нет, я не могу подвергать ее такому риску. Я не стану втягивать Жоэль...

— Послушайте меня, — заговорил после долгой паузы Эмблер. — На все дела мне понадобится неделя или две. Возьмите напрокат машину — только ни в коем случае не пользуйтесь собственной — и отправляйтесь на юг. Например, в Прованс. На пару недель. Если план сработает, искать вас не станут. Номер телефона сообщите по электронной почте. Вот адрес. — Эмблер написал несколько слов на клочке бумаги. — Я позвоню, когда ситуация разрешится.

— А если не позвоните?

«Тогда меня на этом свете уже не будет», — подумал Эмблер.

— Я позвоню, — сказал он и сдержанно улыбнулся. — Даю слово.

Глава 16

Лэнгли, Вирджиния

Ничего с собой поделать Клейтон Кастон не мог: взгляд его сам собой то и дело соскальзывал к кофейному пятну на серо-желтом, цвета овсяной каши ковре в кабинете Калеба Норриса. Возможно, наилучшим решением проблемы было подождать, пока такие же пятна не покроют его целиком, придав, по крайней мере, всему ковру новый единый оттенок. Неплохой способ спрятать что-то: изменить природу или характер окружения. Пожалуй, в этом что-то есть.

Дальнейшему развитию идеи помешал нарушивший ход мыслей голос хозяина кабинета.

— Так что случилось?

Кастон мигнул. В луче пробившегося через окно утреннего света плавали крохотные пятнышки пыли.

— Как вам уже известно, мы нашли людей, в то или иное время работавших с ним в одной команде. И я попытался определить, каким было последнее оперативное задание Таркина. Оказалось, командировка на Тайвань. Оставался вопрос, кто был контролером операции. Это важно, потому что именно контролер операции подписывает итоговый отчет. Я решил, что этот человек должен был знать Таркина еще до того, как он стал Таркином. Не исключено, что именно он и привлек Таркина к оперативной работе.

— И кто же оставил на бумажке свои губки?

— Подпись отсутствует. Имя лица, санкционировавшего операцию, зашифровано. Кодовое имя — Транзьенс.

— Так кто такой Транзьенс?

— Неизвестно.

— Работать было бы куда легче, если бы ЦРУ имело список агентов ОКО, — проворчал Норрис. — Но мы такого доверия, видно, не заслужили. Этот их драгоценный принцип дробления — каждый знает только то, что ему положено знать — слишком часто приводит к тому, что тебе на задницу цепляют ослиный хвост.

Аудитор повернулся и посмотрел Норрису в глаза.

— Я не смог подобраться к Транзьенсу. Так что это сделаешь ты. Я хочу, чтобы ты позвонил шефу Подразделения политической стабильности, Эллен Уитфилд, и задал ей прямой вопрос. Ты большой начальник, и тебе она отказать не сможет.

— Транзьенс, — повторил Калеб Норрис. — Что-то у меня нехорошее предчувствие... — Он остановился, заметив кислую гримасу Кастона. — Э... я только хотел сказать, что в этом деле много неизвестного. Как ты говоришь, есть большая разница между риском и неопределенностью, да?

— Конечно. Риск поддается исчислению. Неопределенность — нет. Одно дело знать, что мы имеем пятьдесят шансов на успех. И совсем другое, когда не знаем, каковы эти шансы и есть ли они вообще.

— Значит, проблема в знании того, что ты не знаешь. Или незнании. — Норрис тяжело вздохнул и повернулся к Кастону: — Меня беспокоит, что в данной ситуации мы не знаем даже то, чего мы не знаем.

* * *

Вернувшись в кабинет, Кастон испытал острое ощущение — да, иначе не скажешь — неуверенности. Эдриан казался не к месту оживленным и веселым — впрочем, как обычно, — а его собственный, аккуратно убранный письменный стол выглядел каким-то заповедником покоя и порядка: карандаш и ручка лежали рядом, но не касаясь друг друга, тонкая бумажная папка была отделена от них ровно двумя дюймами пространства, монитор компьютера выровнен точно по краю стола.

Кастон тяжело опустился на стул и... Пальцы повисли над клавиатурой. Риск, неопределенность, неуверенность, неведение: идеи прорастали в мозгу, как сорняки на клумбе.

— Эдриан, — неожиданно для себя самого сказал он, — у меня есть керамическая ваза с черными и белыми шариками.

— Вот как? — Молодой человек опасливо осмотрелся.

— Предположим, что есть, — проворчал Кастон.

— Супер.

— Вам известно, что ровно половина шариков черные и другая половина белые. В вазе тысяча шариков. Пятьсот черных, пятьсот белых. Вы собираетесь вытащить наугад один шарик. Каковы шансы, что вам достанется черный?

— Ну, пятьдесят на пятьдесят, правильно?

— А теперь предположим, что у меня есть еще одна ваза с шариками. Вам известно, что шарики в ней либо черные, либо белые, либо и те, и другие. Может быть, все черные. Может быть, все белые. Может быть, их поровну. Может, в вазе только один шарик. Может, их там тысяча. Вы не знаете.

— То есть в данном случае я ни фига не знаю. Кроме того, что в вазе есть шарики, черные и — вариант или — белые. Такой расклад?

— Все верно. Итак, каковы ваши шансы вытащить черный шарик?

Эдриан попытался нахмурить девственно чистый лоб.

— Откуда же мне это знать? Может, вероятность составляет сто процентов. Может, ноль. А может, серединка на половинку. — Он провел ладонью по густым черным волосам.

— Верно. А если бы вам пришлось держать пари? Вы бы согласились поставить десять против одного, что вытащите черный? Или сто против одного? Или один против ста? Что бы вы выбрали?

Молодой человек пожал плечами.

— Ну, я бы сказал... опять же пятьдесят на пятьдесят.

Кастон кивнул.

— Именно так сказал бы любой эксперт. Во втором случае, когда вы не знаете почти ничего, поступать следует так же, как и в первом, где вы знаете почти все. В двадцатые годы прошлого века один экономист, Фрэнк Найт, определил различие между «риском» и «неопределенностью». Имея дело с риском, говорил он, мы случаем случайность с вероятностью. Имея же дело с неопределенностью, мы ничего не знаем даже о вероятности. Но вот какое дело. Как полагали фон Нойманн и Моргенштерн, даже незнание поддается измерению. В противном случае наши системы не могли бы работать.

— Это имеет какое-то отношение к вазе под названием «Таркин»?

Кастон отозвался звуком, напоминающим то ли смешок, то ли сопение, и поднял фотокопию тайваньской газеты, обнаруженную в пришедшем утром конверте. Прочесть ее он не мог, а приложить перевод никто не потрудился.

— Позволю себе предположить, что вы знаете китайский, — с надеждой сказал он.

— Надо подумать.

— Извините, вы ведь говорите по-корейски, не так ли? — смутился Кастон.

— Ни слова.

— Но ваши родители были корейскими эмигрантами, разве нет?

— Поэтому и не говорю. — Эдриан ухмыльнулся. — Они все время учились говорить «уберите вашу комнату» по-английски.

— Понятно.

— Извините, что разочаровал. Но я даже не люблю кимчи. Невероятно, правда?

— Что ж, по крайней мере, у нас есть что-то общее, — сухо заметил Кастон.

* * *

Париж

Дел было много, а времени мало. Обратиться за помощью к людям Фентона Эмблер уже не мог — теперь он вел двойную игру. Так что укомплектованный всем необходимым склад пришлось заменить изобретательностью и предприимчивостью.

В качестве мастерской он решил воспользоваться любовным гнездышком Дешена. Из трех банок из-под бульона Эмблер вырезал три стальных кружка. К каждому приклеил тонкий слой пенопласта, в который были вмонтированы дешевые радиочасы. На мешочки для «крови» пошли сверхтонкие латексные презервативы; саму кровь заменила вязкая жидкость красного цвета, бутылочку которой он купил в специализированном магазине в Девятом округе.

Самым трудным оказалось извлечь капсюли из патронов к снайперской винтовке. Они были как бы утоплены в гильзах, а из инструментов у Эмблера имелись только плоскогубцы и гаечный ключ, купленные в ближайшем скобяном. Действовать пришлось с крайней осторожностью, потому что при любом пережиме ободка гильзы капсюль мог взорваться. Работа продвигалась медленно и со скрипом. Заряд содержал менее грана взрывчатой смеси, и для получения нужного количества вещества для одной хлопушки надо было разобрать четыре гильзы.

Прошло еще полтора часа, прежде чем все было готово: мешочек с кровью приклеен к заряду, соединенному коротким проводком с девятивольтной батарейкой.

Подготовка реквизита для трагедии — театра смерти, предназначенного заменить саму смерть, — заняла несколько часов, так что с Лорел Эмблер встретился уже под вечер.

Поначалу она отнеслась к его рассказу с недоверием, но очень скоро сомнения отступили перед ее замечательным самообладанием. План имел один существенный недостаток, и именно Лорел, внимательно слушая объяснения, указала Эмблеру на слабое место.

— Если люди увидят, что в человека стреляли, они вызовут «Скорую помощь».

Эмблер нахмурился; он и сам, мысленно прокручивая сцену, постоянно спотыкался на этом.

— Медикам хватит одного взгляда, чтобы понять, что произошло. Весь план пойдет насмарку. Этого допустить нельзя. — Он негромко чертыхнулся. — Нам нужна собственная «Скорая». Машину необходимо приготовить заранее. И найти где-то водителя.

— Где-то? — эхом отозвалась Лорел. — Это что, какой-то специфический шпионский термин?

— Так-то ты мне помогаешь, — жалобно пробормотал Эмблер.

— В том-то и проблема. Или, может быть, решение. Тебе не обойтись без моей помощи. Я сяду за руль.

Он открыл было рот, чтобы с порога отвергнуть ее предложение, но не смог произнести ни слова. К чему спорить? Она права. Другого выхода нет. Детали обсудили чуть позже, прогуливаясь рука об руку вдоль Сены. Спешить было нельзя — мужчина в костюме от «Брук бразерс» уже появился на горизонте.

Эмблер повернулся к Лорел и замер, залюбовавшись тонкой, гибкой фигурой, вьющимися волосами, теплыми карими глазами с вкраплениями зеленых, как сколы топаза, пятнышек. Каждый ее взгляд, каждый вопрос, каждое прикосновение говорили, что она доверяет ему и готова на все. Он понимал, что Лорел вступила в опасную игру не по своей воле, но ничего другого и не оставалось. Переместившись из одного мира в другой, ей предстояло освоиться в нем.

— Ладно, — заключила она, когда он изложил весь сценарий. — Теперь надо только раздобыть «Скорую».

Он посмотрел на нее с нежностью и восхищением.

— Знаешь, ты поразительно быстро учишься.

* * *

«Клиник дю Лувр» представляла собой элегантное здание, занимавшее большую часть городского квартала — высокие арочные окна на первом этаже, двустворчатые окна поменьше этажом выше, большие бежевые камни в сочетании с маленькими бежевыми же кирпичиками, — и располагавшееся между Лувром, главным парижским музеем, и «Ле Гран магазен де ла Самаритен», главным парижским универмагом. Напротив клиники, к северу, возвышалась церковь Сен-Жермен-Осер; южнее протянулась Луврская набережная, а в нескольких сотнях ярдов от нее перекинутый через реку Пон-Неф. Такое положение в центре города открывало множество вариантов подхода к клинике со всех сторон. Был у клиники и еще один плюс: согласно установленным муниципалитетом правилам при ней состоял целый парк самых разнообразных медицинских машин, намного превышающий действительные потребности.

Эмблер стоял у стены больницы, изо всех сил изображая спокойное равнодушие, вдыхая смоляной аромат сырого тротуара, металлический дух отработанных газов и более слабый, органический запах собачьих экскрементов, поскольку Париж — город собаководов и весьма мягких законов, регулирующих их выгул.

По сигналу Эмблера Лорел подошла к охраннику, сидевшему в стеклянной будке у входа в гараж. Она играла роль заблудившейся туристки. Охранник, непривлекательной наружности парень с носом, как будто позаимствованным у попугая, и родимым пятном цвета портвейна на лысеющем черепе, сидел один, если не считать телефона, старенького компьютера и блокнота на пружинках, в котором он отмечал прибытие и выезд автомобилей. Бросив на Лорел настороженный, но не враждебный взгляд, страж смягчился — для человека, заключенного в будку, появление женщины почти праздник. Она с трудом изъяснялась по-французски, его английский тоже оставлял желать лучшего. Через минуту Лорел развернула огромную карту города.

Улучив момент, когда карта скрыла охранника, Эмблер тихонько прошел под низкой аркой ворот и направился к выстроившимся шеренгой автомобилям «Скорой помощи» — выкрашенным в белый «санитарный» цвет, с оранжевой полосой и голубыми буквами. Неуклюжие, похожие на коробки, с низким шасси и укороченным капотом, они использовались нечасто, но содержались в рабочем состоянии. Эмблер остановил выбор на самой старой из всех. Вскрыть панель удалось быстро, а вот с ключом пришлось повозиться. Тем не менее через десять минут все было готово. Он дважды проверил ключ и убедился, что звук мотора совершенно теряется в шуме других машин.

И все же чувство удовлетворения быстро померкло на фоне ожидающих впереди трудностей. Слишком многое могло пойти не так.

* * *

Два часа спустя в номере отеля «Бобур» Эмблер разобрал снайперскую винтовку «TL-7» и, убедившись, что все части смазаны и в полном порядке, снова собрал ее, оставив только ствол. В сложенном состоянии винтовка легко умещалась в спортивной сумке. Эмблер переоделся в спортивный костюм, надел кроссовки и, проходя через фойе, приветливо помахал сидящему за столом консьержу.

— Джоггинг!

Консьерж улыбнулся и пожал плечами. Выражение на его лице говорило яснее слов: «Американцы все помешаны на спорте».

— Счастливо, мистер Малвэни.

Лорел присоединилась к нему через несколько минут на площади у Центра Помпиду, и они еще раз, торопливо и вполголоса, согласовали план действий. Разговаривая, Эмблер незаметно посматривал по сторонам. Все было, как всегда. По крайней мере, ничего подозрительного он не обнаружил. Меньше всего ему хотелось бы сейчас вносить изменения в уже утвержденный порядок действий.

Верный своей привычке гулять вечером по Люксембургскому саду, Бенуа Дешен появился без четверти пять. Расположенный в Шестом округе, Люксембургский сад — это шестьдесят акров тишины, покоя и несуетных игр. Наблюдая за «объектом» в полевой бинокль, Эмблер с облегчением отметил, что француз ведет себя естественно, в движениях его не чувствуется напряжения и спешки. Глава МАГАТЭ шел неторопливо, словно погруженный в какие-то свои мысли. Возможно, так оно и было.

Когда-то Эмблеру рассказали, что в былые времена те, кого прозвали потерянным поколением, ловили здесь голубей, дабы унять голос желудка. Сейчас детей здесь было куда больше, чем художников. Следуя требованиям французского стиля, сад отличался тщательной планировкой, и деревья располагались в геометрическом порядке. Даже зимой дети имели возможность покататься на стареющей карусели или посмотреть кукольное представление.

Сцены эти лишь фиксировались сознанием, не оставляя в нем сколь-либо заметного следа; внимание же было целиком сосредоточено на спектакле, которому предстояло разыграться здесь в ближайшие минуты. Эмблер с удовлетворением отметил, что главный свидетель, мужчина в костюме от «Брук бразерс», уже занял свое место — американец стоял у одной из статуй, делая вид, что читает табличку. Вдалеке небольшая группа французов развлекалась игрой в петанк. Несколько пар склонились над шахматными столиками. В общем, публики было немного.

Дешен, четко соблюдая инструкции, прошел по дорожке, расстегнув пальто, под которым белела рубашка, и на минутку присел на скамейку перед работающим даже зимой фонтаном. День выдался ясный, и на пустые цветочные клумбы уже ложились длинные вечерние тени. Физик поежился.

Эмблер надеялся, что Дешен не забыл сделать на рубашке небольшие надрезы, имитирующие следы пуль.

— Помните, — предупредил он француза, — когда заряды взорвутся, не пытайтесь изобразить что-то драматическое. Забудьте, что вы видели на сцене и на экране. Не заваливайтесь на спину, не падайте вперед, не прижимайте руки к груди. Просто расслабьтесь и соскользните на землю. Представьте, что вы вдруг уснули. — Эмблер знал, что хотя стальные кружочки и защитят Дешена от ран, они не уберегут его от боли. В каком-то смысле это было даже хорошо: реакция на «выстрелы» получится более достоверной.

Эмблеру понадобилось несколько минут, чтобы обнаружить в одном из окон выходящего на сад жилого дома человека с биноклем. Очевидно, еще один «зритель», еще один агент Фентона. В момент выстрела он мог видеть Дешена только со спины, но и этого должно оказаться достаточно. Что касается самого Эмблера, то только профессионал сумел бы отличить его от обычного энтузиаста спорта, направляющегося в гимнастический зал. Продолжая наблюдение, он заметил наконец и брюнетку в неизменном черном пальто. Ждать оставалось недолго.

Сцена готова, зрители на местах, артисты тоже. Убедившись в отсутствии поблизости посторонних, Эмблер проскользнул за зеленый куст в шестидесяти ярдах от фонтана и приготовил винтовку. Дешен все еще сидел на скамейке. Эмблер достал из сумки и включил переговорное устройство.

— Дешен, — негромко сказал он, поднеся микрофон к губам, — если вы меня слышите, почешите ухо.

Через пару секунд физик поднял руку.

— Я начну обратный отсчет с пяти. Когда услышите «один», сожмите прибор в кармане и замкните цепь. Не беспокойтесь. Все скоро кончится. — Он поднял голову. Мимо скамейки прошла молодая женщина. Группа из трех человек приближалась к фонтану с другой стороны, но до них было еще примерно тридцать ярдов. Пригодятся как свидетели. Эмблер поднял винтовку так, чтобы дуло на пару дюймов высунулось из куста. Брюнетка должна заметить. — Пять, четыре, три, два, один... — Он дважды потянул за крючок, потом выстрелил еще раз. Из дула вырвался дымок газов.

Все получилось как нельзя лучше: из груди Дешена ударил фонтанчик крови, затем еще два. По рубашке расползлось темное пятно. Француз всхрипнул — Эмблер видел мелькнувшее на лице удивленное выражение — и, обмякнув, сполз со скамейки на холодную землю.

Игравшие в петанк мужчины первыми увидели, что случилось, и побежали было к телу, но тут же, осознав опасность, повернули назад. Эмблер быстро сложил винтовку и убрал ее в сумку. Минута ожидания показалась ему вечностью. Наконец послышался звук сирены «Скорой помощи». Он достал из сумки белый халат, надел его и приготовился.

Лорел, как и договаривались, остановила машину в назначенном месте и, выскочив из кабины, побежала к телу.

Эмблер метнулся к машине, открыл заднюю дверь и схватил носилки. На это у него ушло тридцать секунд. Он подбежал к Лорел, которая, словно оцепенев, стояла над телом Бенуа Дешена.

— Он мертв, — дрожащим голосом произнесла она.

— Правильно. — Эмблер наклонился и подхватил тело, чтобы погрузить его на носилки.

Что-то было не так.

— Нет, он по-настоящему мертв. — Лорел испуганно посмотрела на него.

В горле у Эмблера как будто застрял кусок льда. Не может быть.

Тем не менее безжизненная тяжесть вялого, грузного тела подтверждала ее слова.

— Надо увозить его отсюда, — пробормотал Эмблер, переворачивая Дешена. И тут он увидел.

Тонкая струйка крови стекала из-под волос, где чернела маленькая дырочка. Эмблер отвел липкую прядь. Входное отверстие в паре дюймов надо лбом могла оставить только пуля малого калибра. Смерть настигла физика мгновенно. Откуда именно стреляли, определить сейчас было невозможно — удобных для снайпера местечек здесь хватало. Киллер мог находиться либо в парке, либо в одном из соседних домов. И он знал свое дело.

Ничего не говоря, они погрузили тело на носилки и задвинули их в машину. Оставить Дешена было нельзя, не выдав весь провалившийся план. Но и времени прошло уже слишком много. Присутствие «Скорой помощи» привлекло любопытных. Эмблер захлопнул дверь и начал снимать с Дешена одежду. Убрал стальные кружочки, вытер краску на груди и...

В заднюю дверь постучали. Громко и требовательно. Он поднял голову.

— Ouvrez la porte! С 'est la police.

Что ему нужно? Может быть, полицейский хочет поехать вместе с ними в больницу? Что у них здесь делают в таких случаях? Какова общепринятая процедура? Так или иначе, выход оставался один: бежать. Два американца в украденной карете «Скорой помощи» да еще с трупом... Эмблер быстро перебрался вперед и сел за руль. К счастью, Лорел не выключила двигатель. Они планировали уехать из Парижа в Булонский лес, где Дешен оставил арендованную машину. Теперь ехать туда не имело смысла. Главное — убраться куда-нибудь. Эмблер включил передачу. На разговор с жандармом времени не осталось.

Прежде чем надавить на педаль газа, Эмблер бросил взгляд в зеркало заднего вида. Полицейский кричал что-то в рацию. В конце парке, чуть в стороне от собравшейся толпы, женщина в черном пальто разговаривала по сотовому телефону — возможно, докладывала начальству о том, что задание выполнено. И...

По спине как будто пробежали холодные пальцы. Ярдах в десяти от брюнетки, смешавшись с толпой зевак, стоял человек, лицо которого Эмблер предпочел бы не видеть. Потому что лицо это принадлежало китайцу, приятному, неопределенного возраста и почти хрупкого сложения мужчине.

Киллеру из отеля «Плаза».

Глава 17

Вашингтон, округ Колумбия

Главное здание Государственного департамента Соединенных Штатов Америки № 2201 по С-стрит на самом деле состоит из двух корпусов, один из которых был построен в 1939-м, а другой в 1961-м — то есть первый накануне мировой войны, второй — в разгар войны «холодной». У каждой организации есть своя особая история, своя институциональная память, сохраняемая и лелеемая за освященными стенами, но, может быть, утраченная за ними. В Госдепартаменте есть аудитории и залы, носящие имена покинувших этот свет деятелей — например, Зал Лоя Хендерсона, заведовавшего в сороковые отделом Ближнего Востока и Африки; Зал Джона Фостера Даллеса, занимавшего пост государственного секретаря в нелегкие годы «холодной войны». Что же касается более нового корпуса, то его конференц-залы не почтены таким вниманием и известны не по славным именам, а по присвоенным им буквам и цифрам. Самое охраняемое и защищенное помещение скрыто за номером 0002А, и случайно оказавшийся на нижнем уровне посетитель может подумать, что за дверью с этим кодом находится какой-нибудь склад отслужившего свое оборудования. Стены коридора, сложенные из шлакобетонных блоков, выкрашены в унылый серый цвет, по ним проложены медные трубы и алюминиевые воздухопроводы, на них же, ближе к потолку, закреплены лампы дневного света. Встречи здесь обставлены чисто по-деловому; входя в комнату с тремя нолями, не стоит ожидать, что вас встретит столик с пирожными или сандвичами. Надеяться не стоит и на приятную беседу за тяжелой металлической дверью — лучше набраться терпения и рассчитывать, что за время разговора не случится ничего такого, что потребует его продления.

Так что тема данного утреннего совещания не настраивала никого на благодушный лад. Итан Закхейм, старший наспех созданной группы, обвел взглядом сидящих за столом восьмерых человек, высматривая признаки невысказанного несогласия. Собранные вместе люди часто проявляют тенденцию к единому мнению, общей интерпретации проблемы, даже если имеющаяся информация не поддается однозначному толкованию — именно такого «группового мышления» он сейчас и опасался.

— Все согласны с прозвучавшими здесь выводами? — спросил Закхейм.

Несогласные, если они и были, промолчали.

— Эбигейл. — Закхейм повернулся к плотной женщине в блузке с высоким воротничком. — Вы уверены, что правильно истолковали поступившие сигналы?

Женщина кивнула, причем ее густая каштановая челка осталась неподвижной, словно приклеенной ко лбу.

— Сами по себе они не позволяют делать далеко идущие выводы, но определенно указывают в одном направлении. С учетом же информации, поступающей из других источников, мы можем существенно повысить уровень их достоверности.

— Что у нас с визуализацией? Рэндалл? — Закхейм обратился к щуплому молодому человеку в синем блейзере.

— Мы проверили полученную информацию двадцатью различными способами, — ответил Рэндалл Деннинг, специалист по компьютерной визуализации. — Полная аутентичность. На пленке мы видим человека, в котором люди Чэндлера опознали Таркина, прибывающего в монреальский аэропорт Дорваль за несколько часов до убийства Золлингера. Аутентичность видеозаписи, сделанной камерой наблюдения, также полностью подтверждена. — Он протянул фотографии Закхейму, который внимательно посмотрел на них, прекрасно понимая, что разглядеть что-то невооруженным глазом практически невозможно.

— То же относится и к снимкам из Люксембургского сада, сделанным четыре часа назад, — продолжал эксперт.

— Насколько можно доверять фотографиям? — Закхейм бросил на молодого человека вопросительный взгляд.

— Все дело в способности интерпретировать их, а за последние годы мы добились в данном направлении впечатляющего прогресса. Современные компьютеры позволяют замечать вариации, которые никогда не обнаружил бы ни один эксперт. Пограничный анализ, градиентная закраска...

— Попроще, черт возьми! — вскипел Закхейм.

Деннинг пожал плечами.

— Считайте, что перед нами информационный пакет. Положение веток, цветовая насыщенность листвы, состояние травяного покрова — все это меняется изо дня в день. Даже такой простой объект, как дерево, не может быть совершенно одинаковым на протяжении двух суток. Здесь перед нами комплексный набор объектов, участок с ярко выраженным, специфическим контуром, определяемым, в частности, рисунком теней, позволяющим не только установить время суток, но и дающим информацию относительно конфигурации тысяч дискретных объектов. — Он постучал пальцем по нижнему углу фотографии. — Здесь, например, увеличение позволяет рассмотреть бутылочную пробку, находящуюся примерно в трех сантиметрах от пешеходной дорожки. Пробка от «оранжины». Еще накануне ее не было.

Закхейм поймал себя на том, что барабанит по столу.

— Довольно сомнительная улика, насколько...

— Такого рода детали в моем отделе называют суточными отложениями. Именно на них и построена археология реального времени.

Закхейм пронзил его взглядом.

— Мы планируем операцию, сравнимую по сложности с операцией на сердце, так что важна каждая мелочь. Назад ходу уже не будет. Я хочу убедиться, что у нас все учтено. Прежде чем Таркин будет объявлен «безвозвратно утраченным», мы должны удостовериться, что довели дело до конца. Никакой неопределенности не должно быть.

— Определенность есть только в школьных учебниках по арифметике, — заговорил пожилой мужчина с круглым животиком и близкой к форме шара головой. Это был Мэтью Уэкслер, ветеран разведывательного бюро Госдепартамента с двадцатилетним стажем, простодушный на вид человек славянской внешности. При всем том он отличался впечатляющим интеллектом, который один из прежних госсекретарей сравнил с зерноуборочным комбайном: поглощая огромные количества сложной информации, Мэтью Уэкслер перерабатывал ее, очищал и предъявлял в готовом к употреблению виде. Помимо всего прочего, он умел переводить слова в термины действия и не боялся принимать решения. В Вашингтоне такие качества встречались редко, спрос на них был велик, и ценились они соответственно. — В реальном мире, где и принимаются решения, нет ни определенности, ни уверенности. Тот, кто ждет полной определенности, отодвигает действие до такой черты, за которой само действие уже не имеет смысла. Как говорится в старой пословице, «кто не принял решение, тот его уже принял». Принимать решение, не имея информации, невозможно, но и дожидаться полной информации нельзя. Между двумя понятиями есть некое соотношение. Способность принимать решение есть способность выбрать верный пункт частичного знания.

Закхейм постарался не выказать раздражения — аналитик цитировал свой принцип каждый раз, когда появлялся хоть малейший повод.

— По-вашему, мы уже вышли на этот пункт?

— По-моему, мы давно уже его миновали. — Он слегка напрягся, подавляя зевок. — То, что он делает сейчас, ставит под сомнение его прошлые операции. Такого человека нужно остановить. Без лишнего шума и не привлекая внимания. Пока он не создал проблем своим работодателям.

— Полагаю, вы имеете в виду его бывших работодателей. — Закхейм снова повернулся к Рэндаллу Деннингу. — С идентификацией трудностей не возникло?

— Никаких, — ответил бледнолицый молодой человек в синем блейзере. — Как мы уже отмечали, Таркин изменил внешность. Хирургическим способом.

— Типичный ход для предателя, — вставил Уэкслер.

— Но базовые лицевые индексы постоянны, — продолжал эксперт-визуалист. — Невозможно изменить расстояние между глазными впадинами или наклон надглазничных каналов. Нельзя изменить изгиб нижней и верхней челюстей, не повредив при этом зубы.

— Вы это к чему? — рявкнул Закхейм.

Эксперт посмотрел в его сторону.

— К тому, что пластическая хирургия не затрагивает основную костную структуру черепа. Нос, щеки, подбородок — это поверхностные выпуклости. Компьютерная система лицевой идентификации позволяет смотреть глубже, сосредотачиваться на том, что не поддается изменению. — Он протянул Закхейму еще одну фотографию. — Если это Таркин, — на снимке был мужчина лет тридцати, единственный белый в толпе азиатов, — то и это тоже он. — Рэндалл постучал пальцем по снимку из монреальского аэропорта.

Заместитель начальника Отдела консульских операций Франклин Рансиман пока отмалчивался. Это был сурового вида мужчина с пронзительными голубыми глазами, резкими, выразительными чертами лица и тяжелым лбом, в дорогом серо-синем костюме. Сейчас он откашлялся.

— Не вижу причин откладывать решение.

Присутствие Рансимана раздражало Закхейма; в конце концов руководство группой поручили ему. Он выжидающе посмотрел на старшего по чину.

— Уведомить все наши резидентуры, — продолжал, ни на кого не глядя, Рансиман. — Поставить задачу. — Он произнес эти слова с нескрываемым отвращением. — Взять живым или уничтожить.

— Я бы предложил задействовать другие агентства, — процедил сквозь зубы Закхейм. — ФБР, ЦРУ...

Заместитель начальника отдела медленно покачал головой.

— Если понадобится, мы обратимся с просьбой о выделении дополнительных ресурсов, но втягивать наших коллег не станем. Я человек старой школы. И всегда верил в принцип самокоррекции. — Он помолчал и затем обратил пронизывающий взгляд на Итана Закхейма. — Мы здесь приучены сами убирать свое дерьмо.

Глава 18

Париж

Когда это случилось — и что именно случилось? Сюрприз за сюрпризом. И один из самых больших — сама Лорел. Снова, не в первый уже раз, на нее обрушилось нелегкое испытание — и снова она вышла из него целой и невредимой. Ее устойчивость, выдержка, способность противостоять внешним воздействиям поражали. Близость смертельной опасности лишь обострила уже проснувшиеся в них чувства. Одним из них был страх, но открылись и другие. Все чаще и чаще Эмблер ловил себя на том, что думает во множественном числе первого лица — мы, нас, нам, а не я, меня, мне. То, что случилось с ними, сплелось из слов, взглядов и общих эмоций — восторженных и угнетенных. Из боли и передышки от боли. И тихого смеха. То, что сплелось, было легкой, почти невидимой паутинкой, и он знал — ничего крепче и прочнее на свете нет.

То, что случилось, было маленьким чудом. Они сотворили нормальность там, где ее не было; они разговаривали так, словно знали друг друга многие годы. В постели — он сделал это открытие прошлой ночью — их тела идеально и совершенно естественно, словно созданные одно для другого, слеплялись в одно целое. Соединение их в любовном порыве рождало блаженство, а иногда даже что-то более эфемерное — что-то вроде небесной безмятежности.

— С тобой мне покойно, — сказала Лорел, когда они лежали, обнявшись, под простынями. — Странно, да?

— Нет, хотя искушать судьбу, может быть, и не стоит, — улыбнулся Эмблер. Вообще-то он уже подумывал о том, чтобы перебраться в другой отель, но потом решил остаться на месте — риск новой регистрации был слишком велик.

— И опять же, ты ведь уже знаешь, что я чувствую, да?

Эмблер не ответил.

— Иногда мне кажется, что ты знаешь обо мне все, что только можно, хотя такого не может быть.

Моя Ариадна. Моя прекрасная Ариадна.

— Есть факты, а есть правда. Я не знаю факты. А вот правду о тебе, возможно, знаю.

— Не всем, думаю, это нравится. Ощущение, что тебя видят насквозь. — Она помолчала. — Наверно, я тоже должна чувствовать себя немного неуютно. Как будто какое-то твое тайное прегрешение становится вдруг явным, только в тысячу раз хуже. Но я почему-то ничего такого не испытываю. Может быть, потому, что мне все равно, узнаешь ты о моих прегрешениях или нет. Может быть, потому, что хочу, чтобы ты увидел меня такой, какая я есть. Может быть, я устала от того, что мужчины, глядя на меня, видят только то, что им хочется видеть. А когда тебя видят насквозь... это что-то необыкновенное.

— Мне достаточно и того, что видят все, — с улыбкой сказал Эмблер, привлекая ее к себе.

Их пальцы переплелись.

— Знаешь, дети иногда говорят: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю...» — Губы ее растянулись в улыбке, как будто его улыбка передалась ей. — Расскажи, что ты знаешь обо мне.

— Думаю, ты очень тонкая, чувственная и впечатлительная.

— И все? Мог бы вытянуть и побольше, — усмехнулась она.

— В детстве ты отличалась от других детей. Может быть, держалась чуть в стороне. Не чуралась других, но ты, наверно, могла видеть то, что не замечали другие. Ты и в себе такое находила.

Лорел уже не улыбалась — словно зачарованная, смотрела она на него.

— Ты заботливая, честная, но и закрытая. Ты редко позволяешь людям заглянуть в тебя, узнать настоящую Лорел Холланд. А когда ты все же впускаешь кого-то, то уже навсегда. Ты верна такому человеку. Ты трудно сходишься с людьми, но если сходишься, то для настоящей, а не показной дружбы. Иногда ты жалеешь, что не умеешь строить другие отношения, менее прочные, такие, которые легко создавать и легко прекращать. — Эмблер помолчал. — Ну как? Не промахнулся?

Она молча покачала головой.

— Ты доверчива и надежна. Не святая — можешь быть эгоистичной, можешь проявлять характер, иногда даже обижать близких. Но в серьезном деле на тебя можно положиться. Ты понимаешь, как важно быть хорошим другом. Для тебя важно, чтобы другие думали, что ты всегда контролируешь себя, но порой это только видимость. Ты приучила себя оставаться спокойной и контролировать ситуацию, а значит, приучилась контролировать себя. У тебя сильная воля.

Она моргнула, но ничего не сказала.

— В прошлом случалось, что ты была слишком искренней в своих чувствах, — продолжал Эмблер. — В такие моменты ты проявляла свою суть, обнажала душу. Из-за этого ты порой бываешь немного осторожной, даже зажатой.

Лорел глубоко вздохнула.

— Есть еще кое-что, чего ты не заметил, а может быть, счел невежливым упомянуть, — тихо сказала она. Голос ее дрогнул. Он увидел, как расширились ее зрачки.

— Не все нужно облекать в слова, — прошептал Эмблер и обнял ее, крепко и нежно. Он знал, то, что переполняет и согревает его, переполняет и согревает и ее.

Потом, когда они опять лежали под сбившимися простынями, липкие от пота и счастливые, Лорел заговорила, глядя в потолок.

— Мой отец воевал во Вьетнаме. — Голос ее звучал глухо, как будто доносился издалека. — Он был хороший человек, но что-то в нем сломалось. Примерно так же, как и в моем муже. Ты еще подумаешь, что меня тянет к определенному типу, но это вряд ли. Просто такая мне выпала судьба.

— Он бил твою мать?

— Никогда. Никогда. Знал, что потеряет ее навсегда, если хотя бы раз поднимет на нее руку. Иногда говорят о неконтролируемых вспышках гнева. В действительности такие случаи крайне редки. Прилив накатывает на берег, но дальше защитной линии, дальше мешков с песком вода не идет. У большинства людей есть такие мешки. То, что не скажешь, то, что не сделаешь. Отец вырос на молочной ферме, и будь у него возможность выбирать, он бы и меня предпочел видеть с подойником в руке. Но семью надо было как-то содержать. Некоторые экономические реальности просто не обойдешь. Так что я выросла в Вирджинии, неподалеку от Норфолка. Он работал на заводе электронного оборудования, а мама в приемной в больнице.

— Оттуда у тебя и тяга к медицине.

— По крайней мере, в ту сторону. — Лорел на секунду закрыла глаза. — Местечко, где я росла, было так себе, но школа там хорошая. Отличные программы по искусству. Родители думали, что мне будет интересно. Мама всегда заботилась обо мне, направляла, нацеливала. Может быть, даже слишком обо мне пеклась. И об отце тоже. Считала, что он мог бы добиться большего. Постоянно говорила, что ему нужно пойти к начальству, попросить повышения. А потом однажды разговорилась с кем-то, кто работал с ним на заводе — это случилось на каком-то празднике в школе, — насколько я знаю, ей дали понять, что его держат там только из жалости, из-за того, что он служил во Вьетнаме. Так что о повышении не могло быть и речи. После того случая мама немного изменилась. Сначала загрустила, а потом решила взять инициативу на себя. То есть на него как бы махнула рукой.

— И у нее осталась только ты.

— Единственная надежда? — Она горько усмехнулась. — Да. А когда я получила первый в своей жизни «Оскар» и поблагодарила ее перед миллионами телезрителей... в общем, ее мечты сбылись.

— Она умерла? — мягко спросил Эмблер. — Они оба умерли?

— Думаю, она никогда в жизни не испытывала такой гордости, как в тот день, когда увидела меня в роли Марии в школьной постановке «Вестсайдской истории». — Эмблер, даже не глядя на Лорел, знал, что в глазах у нее выступили слезы. — Я и сейчас слышу, как отец свистел и стучал ногами, когда опустили занавес. Они поехали домой, и вот тогда это случилось.

— Можешь не рассказывать, Лорел.

Слезы уже катились по ее щекам и капали на подушку.

— В одном месте, на перекрестке, дорога обледенела, а перед ними шел мусоровоз. Водитель притормозил, а отец не заметил. Он уже выпил пару бутылок «Миллера», и они оба были счастливы, так веселы, что за дорогой и не следили. Ехали на папином рабочем грузовике, и в кузове лежали ящики с оборудованием. Когда они врезались в мусоровоз, все эти ящики полетели вперед. Их просто раздавило. Пару дней лежали в коме в больнице, а потом умерли оба, почти одновременно.

Она зажмурилась, сдерживая слезы.

— Может быть, это меня и изменило. А может быть, и нет. Но оно стало частью меня, понимаешь? Как капля диоксина в водозаборе.

Эмблер знал, время лечит, но есть раны, которые так никогда и не заживают окончательно. Знал он и то, почему ей так важно было рассказать ему обо всем. Она отчаянно хотела, чтобы он не только знал, какая она, но и как стала такой. Ей нужно было поделиться с ним своей сущностью. Тем, что складывалось из сотен тысяч мозаичных плиток, из сотен тысяч случаев и воспоминаний, но при всем том оставалось единым целым, тем, что не ставилось под сомнение и не могло распасться на части, — ею самой.

Он ощутил в себе что-то, что далеко не сразу распознал как зависть.

* * *

Пекин

Возможно ли, укрывшись от опасности, не чувствовать себя взаперти, не страдать от изоляции? Для Председателя Лю Аня этот вопрос был чем-то вроде коана[8]. Город в городе, каким был Императорский дворец, часто казался ему отрезанным от мира. Подобно пребывавшему в ссылке императору Гуансюю, Председатель не раз спрашивал себя, а не заточен ли он в позолоченную или, по крайней мере, лакированную клетку. И все же было бы эгоистично не принять хотя бы элементарные меры предосторожности: ставки слишком велики, гораздо выше, чем его жизнь. Как же быть? Согласиться с теми, кто предлагает отказаться от поездок за границу? Воздержаться от запланированного выступления на Всемирном экономическом форуме в Давосе? Никогда. Прислушавшись к голосу страха, он собьется с ритма, потеряет инициативу, необходимую для проведения реформ. Председатель посмотрел в окно. Зимой оба искусственных моря, Северное и Южное, выглядели застывшими, сонными, как глаза убитого великана. Лю Ань поежился, словно ощутив зловещий пульс истории.

Да, его первоочередная забота — обеспечить выполнение намеченной программы, защитить то, что останется после него. Даже ценой собственной жизни. Было бы глупо приносить первое в жертву второму. Если его смерть откроет новую эру, эру свободы и демократии, к чему он страстно стремится, то так тому и быть — лишь бы хватило мужества достойно ее встретить. Впрочем, в данный момент достижению цели он мог бы содействовать скорее живой, чем мертвый, и это не было пустым тщеславием. Да и какое тщеславие, если есть «хитрый крестьянин». Его острого языка побаивались все, шепчась втихомолку, что язык-то острый оттого, что его слишком долго приходилось прикусывать. Так или иначе, но старик действительно никого больше не боялся.

Председатель обвел взглядом собравшихся за черным лакированным столиком — знакомые лица со знакомым озабоченным выражением.

Особенно угрюмым выглядел в это утро Сяо Тань, шеф Второго управления Министерства государственной безопасности.

— Есть новая информация, — сказал он.

— Достоверная или просто новая? — беспечно поинтересовался Председатель.

— Боюсь, и достоверная, и новая. — Товарищ Сяо был явно не расположен шутить, но, впрочем, он вообще отличался серьезностью. Достав из тонкой папки несколько фотографий, контрразведчик показал их Председателю, потом раздал другим.

— На снимке человек, известный нам как Таркин. Фотография была сделана в Канаде, на встрече министров стран «Большой семерки». Обратите внимание на запись времени — через несколько минут был убит один из членов европейской делегации. Курт Золлингер. Наш друг. Активно занимался подготовкой экономического соглашения, нацеленного на развитие торговли между нашей страной и Европейским Союзом.

Сидевший слева от Лю Аня человек с тихим, вкрадчивым голосом, занимавший должность специального советника по вопросам внутренней безопасности, покачал головой.

— Когда древесная сова убивает курицу, хороший крестьянин берется за оружие.

— Я думал, древесные совы — исчезнувший вид, — сухо заметил Председатель.

— Еще нет, но скоро исчезнут, если не принять мер по их защите. У тебя есть с ними кое-что общее, — фыркнул Ван Цай, седовласый наставник Лю Аня, и его большие, водянистые глаза мигнули за стеклами очков в металлической оправе.

— А вот еще одна фотография Таркина, — продолжал товарищ Сяо, — сделанная в Люксембургском саду, в Париже, за несколько минут до убийства генерального директора МАГАТЭ, Бенуа Дешена. Доктор Дешен, как выясняется, готовил доклад, в котором собирался опровергнуть обвинения в распространении атомного оружия, выдвигаемые в адрес нашего правительства.

Седоволосый советник по безопасности, и без того пребывавший в не лучшем расположении духа, нахмурился.

— Будущая безопасность Китая под прицелом убийцы.

— Вопрос в другом, — сказал Председатель. — Почему?

— Ты оптимист. Вопрос может быть и таким: когда? — Товарищ Сяо положил перед Лю Анем две фотографии Таркина, сделанные на площади в Чжаньхуа. — Это тоже он.

— Но я вижу двух разных людей!

— Нет. Наши эксперты-физиогномисты изучили те характеристики обоих лиц, которые невозможно изменить хирургическим путем — расстояние между глазами, расстояние от глаза до рта и так далее, — и пришли к выводу, что здесь один и тот же человек. Он изменил внешность, вероятно, чтобы обмануть своих врагов. Есть данные о том, что, сделав пластическую операцию, Таркин вышел из-под контроля. Согласно другим сведениям, он остается на правительственной службе.

— На правительство можно работать по-разному, — проворчат старик.

Председатель бросил взгляд на часы.

— Информация принята к вниманию. Спасибо. Но я не могу опаздывать на встречу с Промышленным комитетом НОАК. Им бы это не понравилось. — Он поднялся, коротко кивнул и вышел из-за стола. — Извините.

Совещание, однако, на этом не закончилось.

— Предлагаю вернуться к вопросу Председателя, — сказал Ван Цай. — Отмахнуться от него невозможно. Почему?

— Вопрос, конечно, важный. — Тот, кого называли хитрым крестьянином, повернулся к Сяо. — Почему? Почему убийца еще жив? На нашей прошлой встрече вы обещали принять меры.

— Возможно, он просто оказался еще хитрее, чем вы, — негромко ответил товарищ Сяо.

* * *

Четырнадцатый округ, протянувшийся от бульвара Монпарнас, был некогда излюбленным местом жительства парижских американцев. Впрочем, Фентон выбрал его для своей конспиративной квартиры вовсе не по этой причине — Эмблер считал, что их у миллиардера несколько. Поток машин, струящийся по лабиринту улиц с односторонним движением, уходил в сторону Орли и расположенных еще дальше к югу промышленных пригородов. Протестующие — столь же характерная черта для Парижа, как и бездомные для Нью-Йорка — давно облюбовали для своих сборищ Денфар Рошеро, у перекрестка главных транспортных артерий. Но и менее шумные улицы предлагали на выбор бретонские ателье, ночные клубы и кафе. Тихие жилые кварталы располагались в глубине округа. Дом под номером сорок пять по улице Пуленк находился в одном из таких кварталов. Адрес Эмблер получил от Фентона еще в Монреале, и именно сюда он должен был прибыть после выполнения задания. В офис местного отделения Группы стратегических услуг приходить запретили.

Дом номер 45 если и выделялся чем-то на фоне остальных, то лишь своей полной невыразительностью, обшарпанностью и серостью. Здесь мог помещаться кабинет дантиста или офтальмолога. В окнах первого этажа виднелись пыльные жалюзи; за другими висели кашпо с унылым, поникшим паучником — попытка поднять дому настроение определенно провалилась.

Эмблер позвонил и ждал еще целую минуту, в течение которой за ним, несомненно, наблюдали либо через «глазок», либо с помощью скрытой видеокамеры. Наконец что-то тренькнуло, оповещая, что дверь открыта. Он повернул ручку и вошел в прихожую. Никого. Ведущая вверх узкая лестница справа была застелена дорогой на вид дорожкой, которую прижимали к ступенькам латунные стержни. Из интеркома у основания лестницы послышался голос Фентона:

— Я внизу. В конце коридора.

Эмблер прошел через незапертую дверь, спустился по другой лестнице к закрытой двойной двери и постучал.

Ему открыл Пол Фентон. Переступив порог, Эмблер оказался в комнате, напоминающей школьный кабинет. Повсюду стояли книги. Не те книги, которые ставят ради декора, а серьезные, предназначенные для чтения: с потертыми, выцветшими переплетами.

— Садитесь. — Фентон указал на офисный стул на колесиках и сам опустился на металлический складной.

— Мне нравится, как вы тут устроились. — Эмблер ощущал странное спокойствие. Машину «Скорой помощи» они отогнали на закрытую автоматическую стоянку; в отеле «Бобур» по возвращении их никто не ждал. Все было так, как будто ничего и не случилось. Они снова вернулись в «нормальную» жизнь.

— Вы будете смеяться, но это почти точная копия офиса Пьера дю Пре в Коллеж де Франс. Наверху — такая же, то есть почти один-в-один, копия кабинета монпарнасского дантиста. Здесь можно снимать кино. Этим занимались два специалиста. Мне просто захотелось посмотреть, возможно ли такое. Должен сказать, все не так просто.

— Как говорится, одна голова хорошо, а две лучше. — Эмблер медленно повернулся на вращающемся стуле. — Вы, похоже, считаете, что и две пары рук лучше одной.

— То есть?

Эмблер с напускной беззаботностью посмотрел магнату в лицо.

— Меня немного удивило, что вы решили поставить в Люксембургском саду второго стрелка. Без моего ведома. Может быть, считали, что поддержка не помешает, но, на мой взгляд, такие шаги неразумны. Я ведь мог по ошибке подстрелить и вашего парня.

— Не понимаю. — Фентон слегка нахмурился. — О чем вы говорите?

Эмблер не спускал с него глаз.

— О том, что я не работаю с теми, о ком сам ничего не знаю. Я не нуждаюсь в страховке.

— В какой страховке?

Странно — никаких признаков обмана, ни малейшего напряжения. Удивление — да, непонимание — да, недоумение — да, но никакого притворства.

— А что касается того китайского джентльмена...

— Какого еще китайского джентльмена? — мягко перебил его Фентон.

Эмблер помолчал.

— Вы ведь понятия не имеете, о чем я говорю, да? — спросил он.

— Боюсь, что нет. Там был кто-то посторонний? Кто-то, кем мне нужно заняться? Если у вас есть основания подозревать утечку...

— Нет, вам беспокоиться не о чем. Поверьте, если бы я что-то заподозрил, вы узнали бы об этом первым. Понимаю, ваши люди находились там в качестве наблюдателей.

— Разумеется, но это же стандартная процедура, — запротестовал было Фентон.

— Никаких проблем. Просто у нас в ППС я обычно знал всех, кто со мной работает. Извините, немного разнервничался. Поверьте, вам действительно не о чем беспокоиться.

— Хорошо, — бросил Фентон, подведя черту. Своим успехом он был отчасти обязан способности сосредотачиваться на главном и не отвлекаться на второстепенные мелочи. — Я уже немного встревожился. Вы сработали в высшей степени профессионально. Подтвердили репутацию. Я очень доволен. Сделали все, как надо. Быстро и чисто. Проявили изобретательность, четкость, способность мгновенно принимать решения. Думаю, вас ждет большое будущее. Считайте, вы уже в списке. И имейте в виду, в ГСУ никакой бюрократии нет. Тот, кто схватывает все на лету, должен сам быть хищником. Такова моя философия. — Фентон остановился, поднял руку. — Но я не забыл о нашем разговоре возле Дворца Конгрессов. Вы хотели кое-что выяснить. Я думал, что у вас есть влиятельные враги и могущественные друзья, и оказался прав. У меня состоялся разговор с партнером из Госдепа.

— И?

— Что-то у них есть, но что именно, говорить не хотят. В каждом ведомстве свои порядки и свои секреты — я это понимаю. Но есть и хорошая новость. Мой партнер из Госдепа согласился встретиться с вами тет-а-тет. Обещал ответить на все ваши вопросы. Попробуем организовать такую встречу в самое ближайшее время. Может быть, даже здесь.

— А кто он, этот ваш партнер?

— Не могу сказать. Пока. Связан обещанием. Но вы скоро поймете, что имеете дело с человеком, умеющим держать слово.

— И я не позволю вам об этом забыть, — раздраженно бросил Эмблер. — Черт возьми, Фентон — мы же договорились, что вы расплатитесь со мной информацией. А теперь выходит так, что вместо наличных мне предлагают чек в конверте? Со мной такие отговорки не пройдут.

Кровь бросилась Фентону в лицо, но миллиардер умел держать себя в руках.

— Ничего подобного, Таркин, — ровно сказал он. — Мой партнер очень хочет с вами встретиться. Вопрос решится в ближайшие дни. И скучать эти дни вам не придется. Я понимаю, оперативник вашего калибра не должен маяться без работы, тем более что вы наверняка успели соскучиться по большим делам. Я готов доверить вам любое. В нашем мире далеко не каждый продукт соответствует рекламе. Но вы, Таркин, мои ожидания оправдали на все сто процентов.

— Так чего еще вы от меня хотите? — с напускным равнодушием спросил Эмблер.

Нить Ариадны, куда ты приведешь?

— Намечается один по-настоящему захватывающий проект. Но не торопитесь, кое-что еще требует уточнения. А пока у меня для вас небольшое поручение.

— Еще одно?

— Есть человек, которого действительно надо убрать как можно скорее. Сразу хочу предупредить, это будет не просто.

— Вот как...

— Скажу больше, ОКО уже отдал приказ о его ликвидации. Сформирована спецгруппа из лучших оперативников. Но когда становится особенно жарко, когда в воздухе пахнет гарью, они всегда обращаются ко мне. Привлекайте к делу Фентона, и успех гарантирован. Лучшие — у меня. И в данном случае это вы.

— Расскажите об объекте.

— Речь идет о высококлассном профессионале, прошедшем специальную подготовку. Настоящий ас. Но, как говорится, сорвался с поводка.

— Похоже, у кого-то серьезные неприятности.

— Точно. Хуже не придумаешь.

— Кто он?

— Психопат, много лет выполнявший важнейшие правительственные задания. Огромный опыт работы. Имел доступ к самой секретной информации. — Фен-тон покачал головой. — Знает все: пароли, коды доступа, оперативные процедуры... И при этом, представьте, сумасшедший. Настоящая угроза для страны. Пока он жив, мы все не можем спать спокойно.

— Спасибо, что просветили. Но я бы предпочел для начала знать хотя бы имя.

— Разумеется. Конечно. — Фентон кивнул. — Имя объекта — Харрисон Эмблер.

Эмблер побледнел.

Фентон вопросительно вскинул бровь.

— Знаете его?

Эмблер сделал глубокий вдох.

— Скажем так, приходилось встречаться.

Часть III

Глава 19

Лэнгли, Вирджиния

Вернувшись к доставленному утром пакету с личным делом загадочного пациента, Клейтон Кастон бегло просмотрел небольшие цветные фотографии. Приятное, но не запоминающееся лицо с резкими, угловатыми чертами, в которых словно затаилось что-то жестокое, беспощадное. Впрочем, задерживаться на снимках он не стал — Кастон был не из тех, кто пытается читать по лицам, воображая, что может проникнуть в «душу». Электронные подписи и финансовые отчеты говорили ему куда больше, чем снимок, из которого следовало лишь то, что у объекта расследования есть два глаза, нос и рот.

— Эдриан?

— Да, шифу. — Молодой человек сложил ладони в молитвенном жесте и с насмешливой почтительностью склонил голову. Шифу, насколько знал Кастон, буквально означало «инструктор» — так ученики обращались к наставнику в фильмах про боевые искусства. Довольно странное чувство юмора, подумал Кастон.

— Есть что-то новое по пациенту из палаты 4В?

— Ничего. Но у вас ведь есть 1133А, верно?

— Да, получил. Невероятная оперативность.

— Плюс к тому, как видите, я раздобыл копию личного дела с его фотографиями.

— Вижу.

— Что касается списков персонала... мне сказали, их нужно уточнить.

— Нас они устроят в любом виде.

— Я именно так и сказал. Ничего не вышло. — Эдриан задумчиво прикусил губу, под которой поблескивал золотой лабрет. — Надо признать, разговор был трудный. Они буквально задраили все люки.

Кастон приподнял бровь.

— "Буквально" означает в прямом смысле или фигурально?

— Не беспокойтесь, я еще не сдался.

Кастон с едва заметной улыбкой покачал головой и откинулся на спинку стула. Беспокойство не уходило. Наоборот, оно только усиливалось. Что-то в полученной информации было не так. Похоже, ее уже «пережевали». Обработали. Подчистили. Словно специально для него. Материалов по Таркину было много, и все они касались его работы в Подразделении политической стабилизации Отдела консульских операций. Но нигде, ни в одной бумажке, не содержалось и намека на то, кто же такой на самом деле этот Таркин. Точно так же не было в них и ответа на вопрос, как он попал в психиатрическую клинику Пэрриш-Айленда. Обычно такая процедура сопровождается немалым бумагопотоком. В данном же случае какие-либо документы, касающиеся заключения Таркина, просто-напросто отсутствовали. Клиника Пэрриш-Айленда была закрытым правительственным учреждением, но как ни старался Кастон получить доступ к личным делам медицинского и обслуживающего персонала клиники, перед ним снова и снова вырастала глухая стена. Разумеется, возводили эту стену не простые клерки. Сомнения вызывало и то, что препятствия расследованию мог чинить кто-то на уровне среднего звена Госдепартамента. А если так, то саботажник находился на каком-то другом уровне: либо столь низком, что его, как сказал бы Эдриан, и радар не брал; либо очень высоком, где запросы из ЦРУ просто-напросто игнорировались.

Телефон на столе негромко тренькнул двойным тоном, означавшим внутренний звонок. Провода донесли голос Калеба Норриса. Звучал он невесело. Просьба прийти больше походила на приказ явиться немедленно.

Заместитель начальника разведки встретил его хмурым взглядом.

Норрис сидел за столом, сложив на груди узловатые руки с торчащими из-под манжет рубашки черными волосками. Широкое лицо выражало крайнюю степень недовольства.

— Позвонили сверху. Приказано свернуть расследование. — Говоря это, Норрис смотрел мимо Кастона. — Вот так-то.

— Ты что такое говоришь? — удивился Кастон.

— Сам знаешь. Директор поговорил кое с кем из Госдепа. На своем уровне. — Влажный от пота лоб Норриса блестел в косых лучах клонящегося к горизонту солнца. — Нам ясно дали понять: расследование мешает проводимой прямо сейчас сверхсекретной операции.

— И что это за операция? Тебя в нее посвятили?

Норрис выразительно пожал плечами. Лицо его потемнело от негодования, направленного отнюдь не в сторону Кастона.

— Сверхсекретная, понимаешь? Чтобы что-то узнать, требуется специальный доступ. Нам такие сведения не доверяют. — Он вздохнул. — Говорят, Таркин в Париже. Там они его и подберут.

— Подберут? Или уберут?

— Черт его знает. Короче, дверь захлопнули. Прямо перед носом. Больше мне ничего не сказали.

— Когда тебя что-то возмущает, надо возмущаться.

— Ты разве не понял, Клей? У нас нет выбора. Это не игра. Сам Директор говорит: руки прочь или голова с плеч. Ты меня слышишь? Сам Директор.

— Этот сукин сын не знает разницы между полиномом и полипом, — бросил Кастон. — Дело в другом.

— Я и сам знаю, что в другом! — вскинулся Норрис. — У них там, наверху, все решают, кто главнее. Никто не желает признавать, что ЦРУ — это Центральное разведывательное управление. И без поддержки главнокомандующего и Сената мы им ничего не докажем.

— Вообще-то я не люблю, когда мне ставят палки в колеса. Расследование начато...

Норрис раздраженно посмотрел на него.

— Что ты думаешь или что думаю я, это их меньше всего волнует. У них там речь идет о процедурных принципах. Директор принял решение, и наше дело взять под козырек и встать в строй.

Некоторое время Кастон молчал.

— Ты не думаешь, что это все ненормально?

Норрис поднялся со стула и прошелся по кабинету.

— Да уж.

— Совершенно ненормально. И мне это не нравится. Есть должностные инструкции...

— Мне тоже не нравится. Но нравится или не нравится — от этого ничего не изменится. Так что мы с тобой собираем бумажки, складываем в стопочку и чиркаем спичкой. А потом забываем, что вообще что-то видели и слышали. Таков приказ.

— Совершенно ненормально, — повторил Кастон.

— Клей, сражения надо уметь выбирать, — тоном проигравшего изрек Норрис.

— А ты не думаешь, — ответил аудитор, — что получается всегда наоборот? Что это сражения выбирают тебя? — Он повернулся почти по-военному и шагнул к двери. — И вообще, черт возьми, кто тут отдает приказы?

Вернувшись в кабинет в мрачном настроении, он еще долго обдумывал услышанное. Непоследовательность есть нарушение установленного порядка, отступление от нормы. Один шаг в сторону может повлечь за собой... Возможно, на непоследовательность нужно отвечать тем же. Взгляд его переместился на далекий от идеального рабочего порядка стол Эдриана, и колесики в голове пришли в движение.

Говорят, Таркин в Париже. Там они его и подберут.

Он пододвинул к себе лист бумаги и начал составлять список. Пепсобисмол. Ибупрофен. Маалокс. Имодиум. В путешествие не отправляются неподготовленным. Кастону приходилось слышать жуткие рассказы о тех, кто не принял предусмотрительно элементарных мер предосторожности. Кастон поежился, представив, что летит в самолете. Он не боялся высоты, не боялся, что самолет разобьется, не боялся оказаться в замкнутом пространстве. Страх вызывало то, что дышать придется одним воздухом с теми, у кого может оказаться туберкулез или какая-нибудь другая передающаяся воздушно-капельным путем инфекция. Там же такая антисанитария. Возможно, ему достанется кресло, с которого всего час назад вытерли чью-нибудь рвотную массу. Вытерли, но не продезинфицировали. Микробы способны затаиться где угодно. Ему дадут одеяло с оставшимися на нем пораженными спирохетой волосами. В нижнем ящике стола лежал медицинский справочник «Мерк мэньюал», и Кастону стоило больших усилий не взяться за него прямо сейчас.

Он шумно вздохнул, сопротивляясь накатившей волне страха, и отложил ручку.

И ведь самолетом дело не закончится. В Европе ждет встреча с отвратительной пищей. Франция устроит ему настоящий парад ужасов, отвертеться от которого будет невозможно. Улитки. Лягушачьи ножки. Плесневелый сыр. Рыхлая печень перекормленного гуся. Языка он не знает; с общением возникнут неизбежные проблемы. Закажешь, например, цыпленка, а тебе подадут нечто тошнотворное, Пахнущее Как Цыпленок. В этой стране люди до сих пор болеют туберкулезом — вот и еще один потенциальный источник опасности.

Его передернуло от отвращения. Какую тяжкую ношу он собирается принять на плечи! Кастон знал, что никогда бы не решился на такое, если бы не понимал — ставки чрезвычайно высоки.

Он снова взял ручку.

Исписав первую страницу четким, аккуратным почерком, Кастон поднял голову и натужно сглотнул.

— Эдриан, я отправляюсь в путешествие. В Париж. В отпуск. — Он поздравил себя с тем, что проговорил это, не выдав страха.

— Супер, — с неуместным энтузиазмом откликнулся Эдриан. — На неделю? Или больше?

— Думаю, недели мне хватит. Что обычно берут с собой, когда отправляются в такую поездку?

— Это что, вопрос с подвохом?

— Мне не до шуток.

Эдриан задумчиво пожевал губами.

— А что вы обычно берете с собой, когда уезжаете в отпуск?

— Я провожу отпуск дома, — бесстрастно ответил Кастон.

— Ладно, но куда-то же вы ездите.

— Я не люблю дальние поездки. И никуда не езжу. Разве что за детьми в лагерь. Но это, наверное, не в счет?

— Нет. Думаю, это не в счет. Но Париж... Здорово. Вас ждут незабываемые впечатления.

— Сильно сомневаюсь.

— Тогда зачем ехать?

— Я вам говорил, Эдриан. Отпуск. На работе делать совершенно нечего. Расследование, которое мы с вами вели, приказано прекратить.

На лице молодого человека появилось наконец осмысленное выражение.

— Но это же... ненормально?

— В высшей степени.

— Почти аномально.

— Совершенно верно.

— Инструкции будут? — Эдриан вооружился шариковой ручкой. — Шифу? — В глазах его блеснул лучик надежды.

— Вообще-то, раз уж вы спросили, да. — Кастон позволил себе улыбнуться и откинулся на спинку стула. — Слушай внимательно, мой Маленький Кузнечик.

Глава 20

Париж

В нескольких сотнях ярдов от площади Согласия есть уютный, застроенный в эпоху Хауссманна квартал с элегантными зданиями, украшенными ажурными балкончиками из кованого железа, которые, в свою очередь, служат украшением высоких, многорамных окон. Под красными навесами прячутся витрины современных библиотек и парфюмерных салонов. Кое-где между ними вклиниваются представительства иностранных фирм и организаций. В доме № 2 по улице Сен-Флорентен располагался консульский отдел посольства Соединенных Штатов. Пожалуй, последнее в списке мест, куда Эмблер рискнул бы обратиться. Именно на этом кажущемся безрассудстве и строился его расчет.

После происшествия в Люксембургском саду все зарубежные офисы Отдела консульских операций были оповещены о случившемся и, несомненно, получили соответствующие ориентировки в отношении «опасного преступника» Таркина. В этом Эмблер нисколько не сомневался. Именно на этом он и надеялся сыграть.

Успех операции во многом зависел от точного знания, что и где искать. Эмблер это знал. Ему было прекрасно известно, что услуги, предлагаемые «консульской службой», служат прекрасным прикрытием для резидентуры Отдела консульских операций. На первом этаже консульства стояли в очереди и заполняли полученные бланки несчастные туристы с потерянными паспортами. Руководивший процессом администратор походил на уставшего от жизни директора похоронного бюро. Выдачей виз заведовал копуша с подозрением на болезнь Паркинсона.

Ни посетители, ни служащие не задавались вопросом: а что же происходит на этажах повыше? Никто не спрашивал, почему работающие там пользуются отдельным входом и чем их не устраивают уборщики, обслуживающие первый этаж. А дело все было в том, что там размещался так называемый Парижский сектор Отдела консульских операций. Того самого отдела, руководство которого, как подтвердил Фентон, пришло к выводу, что бывший агент под кодовым именем Таркин, выражаясь профессиональным языком, «спасению не подлежит».

Эмблер решил попытаться проникнуть в логово льва, но только тогда, когда самого льва там не будет.

Подо львом в данном случае подразумевался некто Кейт Левальски, толстяк лет шестидесяти, управлявший Парижским сектором железной рукой и проявлявший при этом такую подозрительность, которая была бы более уместна в средневековой Москве, чем в современной Западной Европе. Недовольство и даже враждебность, возбуждаемые такими методами в среде подчиненных, не оказывали на него ни малейшего впечатления; те же, перед кем он отчитывался, считали его крепким менеджером, в послужном списке которого отсутствовали упоминания о каких-либо провалах. Достигнув всего, чего хотел, Левальски совершенно не стремился подняться выше, а потому и не рассматривался стоящими над ним как потенциальный конкурент. Эмблер знал его только понаслышке, но того, что он слышал, было вполне достаточно, чтобы не ставить слухи под сомнение.

Сейчас все в руках Л орел.

Не допустил ли он ошибку? Не подверг ли ее опасности?

С другой стороны, иных вариантов у него просто не было.

Сидя за столиком в ближайшем, через дорогу, кафе, Эмблер снова и снова посматривал на часы. Если все прошло, как планировалось, Лорел вот-вот должна появиться.

А если нет? Его окатила холодная волна страха.

Он дал ей совершенно четкие инструкции и убедился, что она все запомнила. Но сможет ли Лорел, не будучи профессионалом, сымпровизировать, если что-то пойдет не так?

Если бы все прошло по плану, она бы уже позвонила из американского посольства на улице Габриель; он бы и сам это сделал, но не мог рисковать — коммутаторы в консульстве могли быть оборудованы голосовыми анализаторами.

Они обсудили разные варианты, разные предлоги, разные случайности. Лорел должна была явиться в отдел по связям с общественностью в качестве личного ассистента известного музейного куратора, имеющего отношение к программе Международного партнерства музеев и отправившего ее за материалами очередного собрания. Предлог простой и одновременно туманный, но вполне благовидный и позволяющий разузнать кое-какие детали. Эмблер рассчитывал на то, что отдел посольства по культуре, как обычно, дезорганизован до состояния дисфункции. Его сотрудники постоянно натыкались друг на друга, хватаясь за одну работу и забывая о другой. При такой неразберихе ассистентку куратора отправили бы на четвертый этаж, где ее, решив, что произошла какая-то ошибка, попросили бы позвонить своему шефу и объяснить ситуацию.

Далее Лорел должна была набрать номер, который дал ей Эмблер, и передать, используя определенные фразы, срочное сообщение для Кейта Левальски. Из Вашингтона прибыл некий высокопоставленный чиновник Государственного департамента, требующий немедленной встречи с мистером Левальски. В консульстве звонок из посольства никаких подозрений вызвать был не должен.

Поручение не требовало большого актерского таланта, но требовало точности и четкости в исполнении инструкций. Смогла ли она это сделать? Сделала ли?

Эмблер снова посмотрел на часы, стараясь не думать о том, что могло пойти не так. Еще через пять минут из дома № 2 по улице Сен-Флорентен спешно вышел пожилой и, похоже, страдающий одышкой мужчина и сел в ожидающий его лимузин. Эмблер облегченно вздохнул. Получилось.

Получится ли у него?

Едва лимузин свернул за угол, как Эмблер с видом измученным и решительным вошел в консульство.

— По паспортному вопросу налево, за визами направо, — привычно сообщил мужчина в форме, сидевший за столом, похожим на школьную парту. На столе лежал с десяток заточенных карандашей. За день их расходовалось, наверно, не меньше пары дюжин.

— По официальному делу, — бросил Эмблер и, не обращая внимания на очередь, направился к столу с табличкой «Справки».

— Арни Кэнтор здесь?

Рыхлая молодая женщина, делавшая какие-то пометки на листке бумаги, подняла голову.

— Секундочку. — Она оглянулась, и из-за приоткрытой двери тут же появился ее ровесник с серьезным лицом.

— Это вам нужен Арни Кэнтор? А кто его спрашивает?

Эмблер закатил глаза.

— Или он здесь, или его нет, — небрежно бросил он. — Начни с этого.

— В данный момент его нет, — осторожно ответил молодой человек. Волосы у него были коротко, но не по-военному подстрижены, натянутая улыбка, изображать которую он, наверно, учился перед зеркалом, плохо сочеталась с недоверчивым взглядом.

— То есть он в Милане, развлекается с принцессой? Ладно, можешь не отвечать.

Глаза молодого человека блеснули.

— Никогда не слышал, чтобы ее так называли. — Он уже внимательнее посмотрел на гостя. — Я могу вам чем-то помочь?

— Ты — вряд ли, — язвительно усмехнулся Эмблер и взглянул на часы. — А, черт! Ну, вы здесь шутники, да?

— Извините?

— Что мне толку от твоих извинений.

— Если вы назовете себя...

— Так ты не знаешь, кто я?

— Боюсь, что не знаю.

— Так подумай и, может быть, поймешь, что тебе это знать и не положено. Давно из инкубатора? Наверно, пару недель, не больше. Сделай себе одолжение. Когда чего-то не понимаешь, позови старшего.

Инкубатором в Отделе консульских операций называли специальную, обязательную для всех оперативных агентов программу подготовки. Молодой человек криво усмехнулся, признавая в госте своего.

— Что вы от меня хотите?

— Выбор у тебя невелик. Можешь позвонить Арни — телефон принцессы, если у тебя его нет, я дам. Или можешь побеспокоить кого-то из тех ковбоев, что протирают штаны наверху. У меня для них новости, comprendez-vouz? Посмотри, сколько здесь штатских. Чем скорее ты меня отсюда уведешь, тем лучше. Так... — Он снова посмотрел на часы и поморщился, изображая нетерпение. — Вот что, пойдем-ка вместе. У меня времени в обрез. Если в вы здесь были порасторопней, мне бы вообще не пришлось тащиться через весь город.

— Вы можете показать мне какой-то документ? — неуверенно, почти с мольбой спросил молодой агент, переминаясь с ноги на ногу.

— Дружок, ты огорчаешь меня уже в третий раз. Документов у меня хватает, могу предъявить целых четыре и все на разное имя. Ты что, не понял? Я прямо с операции. Или думаешь, я везде таскаю с собой свой паспорт? — Эмблер оглянулся. — Послушай, не ищи приключений на свою задницу. Я понимаю, в каком ты положении — сам когда-то стоял на этом месте.

Эмблер шагнул за перегородку и нажал кнопку лифта.

— Вам нельзя туда одному!

— Я и не собираюсь. Поднимешься со мной.

Молодой человек пожал плечами, но, тем не менее, вошел в кабину вслед за гостем. Уверенная манера поведения, властность и несколько ключевых слов подействовали лучше всяких бумажек. Эмблер нажал кнопку третьего этажа. Несмотря на приметы старины — раздвижную решетку, обтянутую кожей дверь с небольшим окошечком, — механизм работал четко и бесшумно, а когда кабина остановилась и Эмблер вышел, он как будто оказался в другом здании.

Не совсем, впрочем, незнакомом. Примерно то же самое Эмблер видел в десятках других офисов бюро разведки Государственного департамента: ряды столов, плоские мониторы компьютеров, телефоны. И повсюду бумагорезательные машинки — их в обязательном порядке установили в 1979-м после захвата американского посольства в Тегеране. Впечатление узнаваемости дополняли сидевшие за столами люди — в белых рубашках, практически одинаковых галстуках, — которые вполне могли бы сойти за служащих «Ай-Би-Эм» начала шестидесятых, эпохи, когда профессия инженера была едва ли не самой востребованной и популярной.

Эмблер пробежал взглядом по лицам, отыскав старшего за мгновение до того, как тот — щуплый, с впалой грудью, широкими бедрами, узким, самодовольным лицом с густыми черными бровями и романтической челкой — поднялся со стула. Первый после Кейта Левальски сидел за угловым столом в комнате, где рабочие места не были отгорожены друг от друга.

Эмблер не стал ждать, пока он подойдет.

— Вы, — окликнул он, буравя взглядом мужчину с впалой грудью. — Идите сюда. Надо поговорить.

Ничего не понимая и не скрывая этого, старший послушно исполнил приказ незнакомца.

— Вы здесь давно? — тоном, не допускающим возражений, спросил Эмблер.

— А вы кто? — после короткой паузы осведомился человек с челкой.

— Давно или нет, черт возьми?

— Шесть месяцев.

— Вам сообщили о Таркине? — Эмблер понизил голос.

Неуверенный кивок.

— Тогда вы знаете, кто я... кто мы. Так что не задавайте больше вопросов.

— Так вы из спецгруппы? — Мужчина с челкой перешел на шепот. Лицо его приняло обеспокоенное выражение, в глазах мелькнуло что-то похожее на зависть — зависть бюрократа, столкнувшегося с профессиональным убийцей.

— Никакой спецгруппы здесь нет, и вы меня не видели, — коротко кивнув, предупредил Эмблер. — Это вам понятно? Если из-за нас возникнут какие-то проблемы — любые проблемы, — обращайтесь напрямую к замсекретаря. Ясно? Хотя на вашем месте, если вы еще хотите остаться здесь, я бы этого делать не стал. Вы здесь протираете штаны, а там парни подставляют себя под пули. Я сегодня уже потерял одного человека. Если станет известно, что вы препятствуете проведению спецоперации... Короче, вам никто уже не позавидует. Позволю напомнить: сейчас все решает время.

Мужчина протянул руку.

— Я — Сэмпсон. Что могу для вас сделать?

— Нам нужно прибрать за собой.

— Хотите сказать...

— Да. Таркин уничтожен. В 9.00.

— Быстро сработано.

— Быстро. Но и грязно.

— Понимаю.

— Сомневаюсь, Сэмпсон. — Эмблер говорил быстро, уверенно, не оставляя чиновнику времени на раздумье. — Сейчас нас беспокоит ваша лоханка. Похоже, где-то протекает.

— Что? Не может быть! Вы шутите?

— Мне не до шуток. Дело серьезное. Объяснение есть только одно, но нам нужно кое-что проверить. Таркин слишком много знал. Как я уже сказал, все прошло не так гладко, как планировалось. Мне нужен закрытый канал связи с Вашингтоном. Абсолютно закрытый, ясно? И никаких розовых ушек за дверью.

— Но я должен обсудить это...

— Немедленно, черт бы вас побрал.

— Тогда вам лучше пройти в башню... я имею в виду в информационный центр. Это наверху. Мы соблюдаем все предписанные меры. Проверяем каждое утро. Обеспечиваем визуальную, акустическую и электронную безопасность. Все по инструкциям департамента.

— Я сам участвовал в составлении этих инструкций, — оборвал его Эмблер. — Инструкции — это одно, а их соблюдение — совсем другое.

— Я лично гарантирую...

— Мне нужно срочно отправить отчет. И заодно кое-что проверить. А потом... что будет, то и будет. Кое-кто еще поплатится.

— Конечно, — вставил Сэмпсон.

Эмблер наградил его суровым взглядом.

— Пошли.

* * *

Информационный центр, имеющийся в большинстве консульских зданий, представляет собой комнату, в которой хранится, обрабатывается и откуда передается информация. В последние десятилетия, когда главным источником распространения американского влияния стало Объединенное центральное командование, располагающее более широкими, чем прочие ведомства, возможностями, роль дипломатической службы в этой сфере заметно понизилась. Однако перемены, произошедшие в мире после «холодной войны», прошли незамеченными для людей вроде Сэмпсона; они все так же корпят над аналитическими отчетами, считая, что по-прежнему находятся на переднем крае, хотя фронт уже давно прошел мимо.

Помещение информационного центра находилось за двумя отдельными дверьми. Устроенная особым образом система вентиляции создавала в нем положительное давление, так что когда двери открывались, это моментально ощущали те, кто в нем находился. Гумированный фланец на дверях, изготовленных из особо прочной стали и выдерживавших удар взрывной волны, обеспечивал полную звукоизоляцию. Стены в соответствии с инструкцией представляли собой несколько чередующихся слоев стекловолокна и бетона.

Эмблер перешагнул через порог и нажал кнопку, активировавшую действие магнитных замков. Его встретила полная тишина. Неприятное ощущение изолированности усиливалось за счет слабого освещения и духоты. Но уже в следующую секунду он услышал, как зашуршали вентиляторы, а под потолком замигали флуоресцентные лампы. Помещение было относительно небольшое, около четырехсот квадратных футов. Два сдвинутых стола, покрытых белым ламинатом. Два рабочих стула с овальными сиденьями и обитыми черной синтетической тканью спинками. На столах — плоские, как и внизу, компьютерные мониторы и черные клавиатуры. Бежевые башни стояли не на полу и не на столе, а на полке. Обмен зашифрованной информацией с Вашингтоном осуществлялся с помощью скоростной волоконно-оптической связи.

Эмблер включил монитор, подождал пару секунд, зная, что связь уже установлена, и пододвинул клавиатуру. Ему удалось проникнуть в самое защищенное, самое чувствительное место резидентуры, но разоблачение могло последовать в любую секунду. По его прикидкам, поездка Левальски в посольство на улице Габриэль должна была занять около двадцати минут, а то и меньше. Так что на счету каждая секунда.

Ван Чан Люн.

Он напечатал имя, и на экране почти мгновенно появилась стандартная биография политика, подготовленная бюро разведки Госдепартамента. Выделенные цветом гиперссылки вели к отдельным файлам на родителей Люна, содержавшим биографические данные, сведения об их коммерческих интересах, политических и деловых связях. Ничего особенно интересного эта информация собой не представляла. Разумеется, их сделки не отличались безупречной чистотой — сбор пожертвований на поддержку выборной кампании, скромные выплаты иностранным чиновникам, имевшим возможность ускорить совершение той или иной финансовой операции. Документальные подтверждения отсутствовали, но, учитывая общепринятую на Востоке практику, такие не вполне законные махинации вполне могли иметь место. Эмблер торопливо пролистал биографию самого Ван Чан Люна.

Ни слова, ни малейшего намека на обвинения, приводившиеся в досье, подготовленном Подразделением политической стабилизации, а уж он-то был хорошо знаком с методами работы профессиональных аналитиков из бюро разведки. Они никогда ничего не утверждают наверняка и всегда подстраховываются фразами вроде «вопреки слухам о связи с...» или «хотя имеются свидетельства его участия в...». Здесь ничего подобного не было. Аналитиков прежде всего интересовали его перспективы как политического лидера национального масштаба и влияние «определенно лишенной воинственных ноток риторики» на будущие отношения с Китаем. Взгляд Эмблера перепрыгивал с параграфа на параграф, как несущийся по ухабистой горной дороге джип, останавливаясь на потенциально значимых пассажах.

Ван Чан Люн твердо верит в будущее «конвергентной либерализации», полагая, что развивающийся в направлении демократии континентальный Китай установит с его страной более тесные политические отношения. Его противники, наоборот, придерживаются прежней, менее гибкой позиции, основанной на враждебности и подозрительности, — позиции, подкрепляемой, несомненно, враждебностью и подозрительностью определенных кругов внутри Коммунистической партии Китая и Народно-освободительной армии. Взгляды Ван Чан Люна по данному вопросу были бы губительны для любого другого политика, не пользующегося в стране такой огромной личной популярностью.

Сухие, тщательно подобранные слова, но они полностью совпадали и с личным представлением Эмблера о молодом кандидате-идеалисте, о человеке, выражавшем свои убеждения открыто и искренне и заслужившем этим общее уважение.

Файл Курта Золлингера оказался куда менее информационным. Посредник в торговых переговорах, он на протяжении пятнадцати лет занимался экономическими вопросами европейского масштаба — в Общем рынке, Европейском экономическом сообществе, Европейском Союзе. Родился в 1953-м в Дьерне, пригороде Антверпена. Отец — остеопат, учился в Лозанне. Мать — библиотекарь. В средней школе и колледже участвовал, как и многие его сверстники, в левом движении. Образование получил в Лицее ван Дьерна и Католическом университете Лювена. На приложенном к биографии снимке — в толпе протестующих против размещения в Германии ракет среднего радиуса действия (начало восьмидесятых). Подписывал различные манифесты в защиту окружающей среды, распространявшиеся «Гринпис» и другими активистами «зеленых». Впрочем, после двадцати пылу у него поубавилось. Золлингер целиком и полностью посвятил себя академической карьере, работая над докторской диссертацией под руководством профессора Ламбрехта. Тема — европейская интеграция локальных экономик. Эмблер скользил взглядом по строчкам, пытаясь найти, зацепиться за... За что? Он и сам не знал. Но что-то должно быть. Что-то общее, объединяющее всех троих. И найти это общее можно было только здесь. Он не может уйти с пустыми руками. Он должен увидеть.

А если нет?

Эмблер прокручивал странички, бегло пробегая назначения, должности, поручения... Доктор Курт Золлингер знал несколько языков, и работы у него хватало. Карьера его пусть и не стремительно, но постоянно шла вверх. В кругу высокопрофессиональных чиновников-технократов он приобрел репутацию человека умного, способного и честного. Очередной раздел очерка шел под заголовком «Восточная команда», и в нем освещалась деятельность Золлингера в должности председателя специального комитета по вопросам торговли Запад — Восток. Интересно. В заметке говорилось, что группа под его руководством, проведя огромную работу, практически подготовила специальное торговое соглашение между Европой и Китаем, подписание которого, однако, откладывалось на неопределенный срок из-за смерти главного участника переговоров с европейской стороны, Курта Золлингера.

Сердце заколотилось, и Эмблер понял, что нащупал нечто важное. Он ввел имя Бенуа Дешена. Учеба в лицее и университете... научная работа и преподавательская работа... бюрократические детали сотрудничества в качестве эксперта с различными международными организациями... И вот вершина карьеры — стремительный взлет, назначение директором Международного агентства по атомной энергии.

Теперь он знал, что искать, и нашел это в конце файла. Дешен назначил специальную комиссию, поставив перед ней задачу расследовать выдвинутые в адрес китайского правительства обвинения в распространении ядерного оружия. Одни считала, что эти обвинения сделаны в политических целях; другие выражали беспокойство, ссылаясь на то, что дыма без огня не бывает. На посту главы МАГАТЭ Дешен зарекомендовал себя человеком неподкупным, объективным и независимым. Основываясь на информации из многочисленных источников, аналитики Госдепартамента пришли к выводу, что доклад, составление которого заняло не меньше года, полностью очистит китайское руководство от всех подозрений. В дополнении к статье, сделанном буквально несколько часов назад, утверждалось, что публикация материалов и выводов комиссии откладывается на неопределенный срок из-за гибели ее председателя.

Китай.

Все нити паутины сходились в одной точке. Китай. Это слово говорило ему многое и одновременно ничего. Ясно стало одно: устранение Ван Чан Люна не было результатом ошибки, упущения или преступной халатности, невероятной доверчивости, проявленной кем-то наверху к распространяемым про молодого политика слухам. Наоборот, дезинформацией сознательно и ловко воспользовались. Судя по всему, смерть Ван Чан Люна была частью некоего более масштабного плана по устранению, физической ликвидации всех влиятельных фигур мировой политики, настроенных позитивно в отношении нового китайского руководства.

Но зачем?

Вопросы и выводы. Если его использовали втемную против тайваньского политика, то подобный же прием могли применить и в отношении других. Например, в отношении Фентона, фанатизм и неуемная энергия которого лишь облегчали задачу. Слепая вера часто подавляет в людях естественную настороженность, делая их марионетками в чужой игре. Все, что требовалось, это воззвать к его патриотизму и подсунуть специально составленную дезинформацию — а потом сиди и жди результатов.

Но опять-таки — зачем?

Эмблер взглянул на часы. Он уже превысил лимит времени, и теперь каждая лишняя секунда многократно увеличивала риск. И все же, прежде чем выключить монитор, он набрал еще одно имя.

Через десять долгих секунд напряженной работы жесткие диски остановились, признав тщетность своих усилий.

Харрисон Эмблер не найден.

Глава 21

Выйдя из остановившегося на посыпанной щебнем парковочной площадке лимузина «Даймлер», Эллен Уитфилд на секунду замерла перед величественным зданием.

Замок де Гурнэ, находящийся всего в сорока минутах езды от Парижа, настоящее сокровище архитектуры восемнадцатого века, может быть, не столь показушное, как расположенный неподалеку Версаль, но не менее впечатляющее в том, что касается деталей. Спроектированный Франсуа Мансаром для некоего герцога времен правления Людовика XIV, замок входит в число наиболее замечательных памятников своего времени. Его зал — апофеоз классицизма, его выточенный из камня буфет растиражирован в тысячах фотографий. Одиннадцать спален сохранились в неприкосновенном виде, как и появившиеся в более позднюю эпоху теннисный корт и пруды. В последнее полстолетия замок не раз становился местом проведения международных конференций, совещаний крупнейших промышленников и медийных магнатов. В данный момент его арендовал щедро финансируемый консервативный научный центр со штаб-квартирой в Вашингтоне. В свою очередь, центр всего лишь отозвался на просьбу профессора Эштона Палмера, возглавлявшего одну из программ «Тихоокеанского Кольца» и всегда предпочитавшего декорации, которые выражали наилучшие достижения цивилизации.

В фойе заместителя государственного секретаря встретил одетый в ливрею слуга.

— Мсье Палмер ожидает вас в Голубой гостиной, мадам, — сказал француз. Это был мужчина лет пятидесяти шести — пятидесяти восьми со сломанным носом, квадратной челюстью и фигурой борца, обладавший, похоже, опытом не только слуги. Уитфилд не удивилась бы, узнав, что Палмер нанял ветерана Французского Легиона; профессор всегда верил в прислугу «двойного назначения» — камердинер мог знать несколько языков, а дворецкий исполнять обязанности телохранителя. Такая склонность к многообразию объяснялась увлечением Палмера эстетикой эффективности: он верил, что человеку по силам играть на сцене истории больше одной роли; что тщательно рассчитанное действие может иметь не один, а несколько эффектов. Именно доктрина множественности лежала в основе разыгрываемого сейчас сценария.

Голубая комната оказалась восьмиугольным залом с видом на конюшни. Высокий, по меньшей мере в двенадцать футов, сводчатый потолок, широкие старинные ковры, достойные места в музее канделябры. Заместитель госсекретаря подошла к окну. Бывшие конюшни, при строительстве которых камень удачно сочетали с деревом, были давно превращены в жилые помещения.

— Кое-что они умели, верно?

Голос Эштона Палмера.

Эллен Уитфилд повернулась — профессор появился в комнате незаметно, пройдя через боковые двери — и улыбнулась.

— Как вы всегда говорили, дело не в умении, а в степени умения.

— Это и есть самая примечательная черта двора Короля-солнце: высочайший уровень цивилизованности, умение ценить достижения литературы, искусства, науки. И в то же время они не видели того, что представляется нам таким очевидным: критической нестабильности общественного порядка. Того базиса революции, которая спустя всего столетие поглотила их детей. Они жили в иллюзорном мире, содержавшем семена саморазрушения. Люди быстро забыли то, чему учил нас еще Гераклит: «Война привычна, соперничество неизбежно, и все происходит из-за раздоров и нужды».

— Я так рада встрече с вами, Эштон, — с теплой улыбкой сказала Уитфилд. — Мы живем, как говорили китайцы, в интересные времена.

Эштон Палмер тоже улыбнулся. Его посеребренные волосы изрядно поредели с тех пор, когда Уитфилд была его студенткой, лоб как будто стал еще выше, чуть прищуренные глаза лучились интеллектом. В нем ощущалось что-то вневременное, что-то выходящее за пределы обыденности. За свою карьеру Эллен Уитфилд встречала немало тех, кто претендовал на место в истории, но всегда считала, что только Эштон Палмер, во многих отношениях истинный провидец, достоин подлинного величия. Как ей повезло, она понимала еще тогда, когда встретилась с ним в свои двадцать с небольшим.

— Пока все идет точно так, как вы и предрекали. — Глаза ее блеснули. — Нет, лучше сказать, как вы и предвидели. — Она повернулась к большому венецианскому зеркалу. Проникающий через освинцованное стекло жидкий свет французской зимы подчеркивал ее высокие скулы и сильные, выразительные черты. Аккуратно разделенные пробором каштановые волосы были тщательно завиты; для визита Эллен Уитфилд выбрала светло-вишневый костюм, из украшений — нитку жемчуга. Мягкие тени выявляли голубизну глаз. — Удачное место.

— Центр политических исследований собирается провести здесь конференцию. «Валютные регуляции: Восток — Запад». Как вы объяснили свою поездку?

— Конференция в нашем плане мероприятий, так что не беспокойтесь.

— Мы не должны забывать о мерах предосторожности.

— Понимаю. — Заместитель госсекретаря села за позолоченный столик. Профессор присоединился к ней.

— Помню вашу первую лекцию, — глядя в окно, заговорила она. — Я была студенткой колледжа Рэдклифф, а вы вели обзорный курс по «глобальному господству» в театре Сандерса. Вы написали на доске три немецких слова: Machtpolitik, Geopolitik и Realpolitik. Кто-то из задних рядов крикнул: «Мы что, будем говорить на немецком?» — и вы ответили, нет, не будем, но есть язык, который нам придется выучить, и что лишь немногие научатся говорить на нем достаточно бегло, — это язык политики.

Палмер кивнул.

— Я считал своим долгом предупредить вас.

— Верно. Вы сказали, что у большинства из нас просто нет необходимых способностей. Что только некоторые освоят этот язык на высшем уровне, тогда как остальные собьются на вялые клише исторической ничтожности, приняв точку провинциального олдермена. Я не ошиблась? Вы нас не жалели.

— Вы и тогда отличались ментальной выносливостью. Это дано не многим.

— Помню, говоря о Чингисхане, вы сказали, что он, выражаясь современным языком, был ярым сторонником либерализации торговли и свободы религии, потому что именно с этих позиций управлял империей.

— Именно потому он был так опасен. — Профессор провел ладонью по украшавшей столик инкрустации.

— Да. Потом вы показали нам карту империи Чингисхана в ее границах 1241 года, когда его сын и наследник, Огадай, взяв Киев, разгромив германскую армию на востоке и пройдя через Венгрию, подошел к воротам Вены. Орда остановилась там. Монгольская империя почти полностью совпала с границами Восточного блока. Нас это ошеломило. Вы показали нам две территории — Монгольской и Советской империй — от Северной Кореи и Китая до Восточной Европы. «Подошва истории» — так вы это назвали. И то, что монголы остановились у ворот Вены, было чистой случайностью.

— Чистой случайностью, — повторил Палмер. — Огадай умер, и армия решила вернуться, чтобы помочь в избрании преемника.

— Вы показали нам, что великие империи строятся по единой модели. В шестнадцатом веке во главе Оттоманской империи стоял величайший из султанов, Сулейман Великолепный, человек, приверженный базовым принципам справедливости, равенства перед законом и свободной торговли. Вы доказывали, что восточные империи всегда представляли особую угрозу для Запада, когда шли по пути внутренней либерализации.

— Очень многие оказались не способны разобрать письмена на стенах. Особенно когда это китайские письмена.

— И еще вы объясняли тем полусонным мальчишкам, что на протяжении последних столетий Китай, Срединное Царство, никогда не угрожал западной гегемонии, хотя, в принципе, мог быть его величайшим противником. Председатель Мао оказался на деле бумажным тигром. Чем тоталитарнее режим в Китае, тем более он осторожен, тем менее агрессивен вовне. Сильный материал. И подан он был сильно. Кто поумнее, те уже больше не спали. Помню, у меня самой мурашки побежали по спине, когда я поняла, что за этим стоит.

— И тем не менее кое-что не меняется. Ваши коллеги в Государственном департаменте до сих пор отказываются признавать очевидное: что Китай, восприняв западные методы управления, превратился в серьезную угрозу, как экономическую, так и военную. У китайского Председателя приятное лицо, и оно мешает нашим правителям видеть реальность: что он, как никто другой, способен разбудить спящего дракона. — Профессор взглянул на часы, тонкий, элегантный шедевр «Филип Патэ». Уитфилд заметила, что они показывают не только парижское, но также пекинское и восточное поясное время.

— Даже в те годы, когда я была студенткой, вы понимали то, чего не понимал никто другой. Семинар по международным отношениям на первом курсе... я словно прозрела.

— Да, ко мне записалось пятьдесят человек, но я принял только двенадцать.

— Я, наверно, даже не была самой умной.

— Нет, не были, — согласился он. — Но вы были самой... способной.

Эллен Уитфилд вспомнила первый день семинара. Профессор Палмер говорил о том, каким представлялся мир британскому премьер-министру Бенджамину Дизраэли в конце девятнадцатого века. Дизраэли считал Британскую империю несокрушимой силой, а ее военно-морской флот основой наступающего Pax Britannica. Наступающий век должен был стать веком английского господства. Но прошло всего лишь несколько десятилетий, и Англия опустилась в разряд второстепенных держав. Профессор Палмер сравнивал произошедшую на глазах одного поколения трансформацию с превращением Римской империи в Италию.

Двадцатый век стал веком Америки. Ее промышленное и экономическое превосходство после Второй мировой войны не вызывало сомнений и никем не оспаривалось, а созданный через размещение военных баз сложный механизм военного влияния позволял держать под контролем самые удаленные уголки земного шара. Но, предупредил Палмер, было бы ошибкой полагать, что и следующее столетие по праву принадлежит Америке. В действительности, указал он, если Срединное Царство пробудится от спячки и поднимется в полный рост, двадцать первый век останется за ним; центр глобального превосходства может сместиться на восток. А инструментом укрепления Китая и ускорения его возвышения может стать именно политика «конструктивного сотрудничества».

Подобно Марксу, который, наблюдая французских социалистов, заявил, что не считает себя «марксистом», Палмер однажды тоже признался, что не является «пальмеритом». Он неодобрительно относился к тем, кто, вульгарно интерпретируя его идеи, пропагандировал историческую неизбежность. Метод Палмера позволял совместить долгосрочную историю — историю протянувшихся на столетия эпох — с микроисторией. Его учение не могло быть сведено к лозунгам, формулам и призывам. Но главное — в истории нет ничего неизбежного. Принять исторический детерминизм означало бы обречь себя на пассивное созерцание. Мировая история, всегда говорил он, это история человеческих деяний. Именно поступки людей и делают историю, наполняют историческое пространство.

Появившийся у двери слуга негромко откашлялся.

— Профессор Палмер, для вас сообщение.

Палмер повернулся к гостье.

— Извините, но я вынужден ненадолго вас оставить.

Он исчез в конце длинного коридора, а когда вернулся несколько минут спустя, глаза его возбужденно блестели.

— Все становится на свои места. Давление поднимается.

— Понимаю.

— Как насчет Таркина?

— С ним никаких проблем.

— А его спутница... на этом фронте все в порядке?

— Ни малейших причин для беспокойства. Мы все держим под контролем.

— Хочу лишь напомнить, что у нас остается семьдесят два часа. Каждый должен четко сыграть свою роль.

— Пока, — заверила Уитфилд, — никаких сбоев нет. Все играют по плану.

— Включая Таркина? — уточнил Палмер.

Заместитель госсекретаря кивнула и позволила себе улыбнуться.

— Включая Таркина.

* * *

Глядя прямо перед собой, как и полагается человеку, у которого на счету каждая минута, Эмблер торопливо вышел из дома № 2 по улице Сен-Флорентен. Впрочем, особенно притворяться не пришлось — у него действительно не было времени. Выйдя из консульства, он сбавил шаг, принял вид беззаботного прохожего и, оставив позади элегантные особняки с сияющими витринами, повернул от площади Согласия на улицу Сен-Оноре.

Опытный оперативник полагается не только на глаза, но и на уши. Меняя скорость движения, он вслушивается в шаги за спиной, улавливая малейшие отступления от привычного ритма.

Не пройдя и сотни ярдов, Эмблер понял — у него появился «хвост». Кто-то шел за ним. Смущал лишь ритм шагов — преследователь, похоже, даже не пытался замаскироваться. Оперативник прислушался: шаги, быстрые и мелкие, сопровождались легким посапыванием, свидетельствовавшим о незавидном физическом состоянии.

Странно было и то, что он не почувствовал тревоги — человек двигался с суетливой поспешностью официанта, преследующего забывшего расплатиться клиента. Возможно, смысл как раз в этом — очевидность ведь тоже может быть завесой.

Эмблер прибавил шагу и, дойдя до конца квартала, свернул сначала влево, на узкую улочку Камбон, потом вправо, на Мон-Табор. Впереди был узкий, пустынный переулок. Он остановился, сделав вид, что смотрит на часы, и увидел преследователя в стекле циферблата. Резко повернувшись, Эмблер схватил мужчину за воротник плаща, втащил в переулок и прижал к разрисованной граффити блочной стене.

Незнакомец представлял собой на редкость непримечательную личность: бледный, с мучнистым лицом, редкими темными волосами и наметившимися под глазами кругами. Дышал он тяжело, на лбу выступил пот. Низкорослый, с брюшком и далеко не молодой, он менее всего походил на работающего под прикрытием агента. Мало того, он вообще казался существом из другого мира — в дешевом светло-коричневом плаще, белой рубашке из какого-то синтетического материала, сером неприглядном костюме из тех, что продаются только со скидкой. Эмблер следил за его руками — потянутся или нет к скрытому оружию или какому-нибудь сигнальному устройству.

— Вы ведь Таркин? — устало отдуваясь, спросил бледнолицый.

Эмблер вдавил его в стену — незнакомец протестующе застонал — и быстро пробежал пальцами по одежде. Оружием могло оказаться все что угодно: слишком длинная ручка, слишком толстый бумажник.

Ничего.

Он посмотрел на него, пристально, настороженно, отыскивая знакомые признаки хитрости и коварства.

— А кто интересуется?

— Уберите руки, вы, кусок дерьма, — с едва заметным бруклинским акцентом бросил незнакомец.

— Я задал вопрос. Кто вы такой?

Мужчина подтянулся, расправил плечи и принял выражение оскорбленного достоинства.

— Клейтон Кастон.

Руки он не предложил.

Глава 22

— Только не говорите, — с нескрываемым презрением процедил Эмблер, — что вы мой друг и примчались сюда, чтобы помочь мне.

— Вы, должно быть, шутите, — язвительным тоном сказал бледнолицый. — Я не ваш друг. И я здесь только для того, чтобы помочь себе самому.

— С кем вы? — Полная некомпетентность невесть откуда взявшегося чудака не вызывала сомнений и не была наигранной. Но его вполне могли использовать. Хотя бы для того, чтобы усыпить бдительность Эмблера, заставить его расслабиться и заманить в ловушку.

— Что вы имеете в виду? Где я работаю?

— Я имею в виду, с кем вы сейчас, здесь. Сколько их? Кто вас подослал ко мне? И где, черт возьми, эти люди? Рассказывайте все или, обещаю, вы уже никогда не откроете рот.

— А я-то еще удивлялся, почему у вас нет друзей.

Эмблер поднял руку, нацелив сжатые в подобие копья пальцы в горло дерзкого американца и ясно давая понять, что готов в любой момент нанести сокрушительный удар.

— С кем я здесь? — продолжал человек, назвавшийся Кастоном. — Сколько их? Примерно одиннадцать миллионов, если считать всю территорию метрополии.

— Хотите сказать, что действуете один?

— Ну, в данный момент, — нехотя допустил американец.

Эмблер ослабил хватку — лицо Кастона не выдало ни малейшего намека на ложь. Он действительно говорил правду. И, признаваясь в том, что действует в одиночку, американец вовсе не старался успокоить его, Эмблера, подозрения.

— Но имейте в виду, я работаю в ЦРУ, — сердито предупредил Кастон. — Так что не тешьте себя надеждами, что вам все сойдет с рук. Если я пострадаю, вам тоже не поздоровится. Управление не любит оплачивать счета за лечение. Так просто они это не спустят. Так что... держите руки от меня подальше. Вы совершаете большую ошибку. Что плохо для меня, плохо и для вас. При таком сценарии проигрывают обе стороны.

— Да вы шутник.

— Суждение столь же поспешное, сколь и ошибочное. Послушайте, здесь неподалеку, возле Парижской Оперы, есть «Макдоналдс». Мы могли бы поговорить там.

Эмблер недоверчиво уставился на него.

— Что?

— Ну и ну. Это что же, в вашем ведомстве не могли придумать лучшего места?

— Откуда мне знать, какое место лучше, а какое хуже! Просто мой желудок не принимает местную жратву. Если вы еще не догадались, я не из этих... — он неопределенно пошевелил пальцами, — так сказать, рыцарей плаща и кинжала. Не мой профиль.

За разговором Эмблер не забывал держать под наблюдением переулок. Никаких изменений в плавном потоке уличного движения, указывающих на появление пешего патруля — высланной на место группы «топтунов», — он пока не заметил.

— Ладно, поговорим в «Макдоналдсе». — Никогда не соглашайтесь на встречу в месте, выбранном другой стороной. — Только не в этом. — Эмблер выудил из нагрудного кармана костюма Кастона сотовый телефон. «Эрикссон», стандартная модель. Внутри обнаружилась оплаченная вперед французская сим-карта. Он нажал несколько кнопок, и на дисплее высветился номер, моментально отправленный в соответствующую ячейку памяти.

— Позвоню через пятнадцать минут и назову адрес. Кастон посмотрел на часы, дешевые электронные «Касио».

— Отлично, — проворчал он.

Через двенадцать минут Эмблер вышел из метро на станции Пигаль. «Макдоналдс» находился напротив. Лучшего пункта для наблюдения нельзя было и придумать. Эмблер набрал номер американца и сообщил координаты.

Оставалось только ждать. Специализирующиеся на визуальном наблюдении агенты знают десятки способов незаметно выйти на позицию. Смеющаяся парочка у газетного киоска, угрюмого вида мужчина, с сомнением рассматривающий представленные на витрине «эротические средства» из латекса и кожи, молодой человек с розовыми, как свежее яблоко, щеками, закованный в джинсовую курточку, турист с фотоаппаратом на шее — все они могли исчезнуть в одну секунду, уступив место людям с одинаковым профилем, избегающим визуального контакта друг с другом, но при этом словно соединенным невидимой нитью, концы которой находятся в руках скрытого от глаз координатора.

Однако такое внедрение всегда нарушало общий пейзаж, вносило дисгармонию в хаотичный, но естественный ритм движения, и внимательный наблюдатель мог это заметить. Поведение человека в толпе определяется закрепленными в подсознании правилами и моделями, и тот, кто старается следовать им целенаправленно, зачастую выдает себя именно этим.

Два человека в лифте никогда не становятся рядом; если в кабине оказалось более трех человек, каждый старается избежать зрительного контакта. Когда в кабину входит еще кто-то, остальные перегруппировываются, сохраняя между собой максимально возможную дистанцию. Этот маленький танец исполняется всегда и повсюду, во всех лифтах мира: люди ведут себя так, словно их специально этому обучили, но при том совершенно бессознательно, даже не думая о том, что заставляет их отступить немного вглубь, сделать полшага вправо или влево. Тем не менее модель поведения очевидна для того, кто с ней знаком и обладает даром наблюдения. Схожие модели — эластичные и аморфные, но вполне реальные — можно обнаружить везде, в том числе и на улице. Они проявляются, в частности, в том, как люди собираются у витрины магазина или выстраиваются к журнальному киоску. Агент, занявший пост там, где обычно останавливаются из чистого любопытства, незначительно, но все же нарушает естественный порядок. Разумеется, заметить это может лишь достаточно восприимчивый человек с развитой интуицией. Эмблер знал, выразить словами, что происходит, невозможно — это просто чувствуешь. Сознательная мысль логична и неспешна. Интуиция срабатывает мгновенно и чаще всего точнее. Ему хватило нескольких минут, чтобы удостовериться в отсутствии выдвинувшихся на позиции наблюдателей.

* * *

Бледнолицый прибыл на такси, которое остановилось около «Макдоналдса». Выйдя из машины, он неуверенно потоптался на месте, поозирался по сторонам и в нерешительности остановился. Вести себя так мог только полный профан, не понимающий, что выдает себя с головой.

После того как Кастон исчез за дверью ресторана, Эмблер проводил взглядом отъехавшее такси и выждал еще пять минут, наблюдая за улицей. Ничего. Никаких признаков скрытой активности. Никаких примет развертывания оперативных сил противника.

Он перешел запруженную толпами прохожих улицу и проследовал в «Макдоналдс». Внутри было сумрачно, а красноватые лампы вызывали невольную ассоциацию с кварталом красных фонарей. Кастон сидел в угловой кабинке с чашкой кофе.

Эмблер купил пару гамбургеров с беконом и занял место за столиком в задней трети зала, откуда был хорошо виден вход. Потом, перехватив взгляд американца, кивком пригласил его к себе. Судя по всему, Кастон выбрал кабинку только потому, что она находилась в углу.

Такую ошибку не мог бы позволить себе даже начинающий агент. Если противник появляется там же, где и ты, то это потому, что он знает, где тебя искать. В таком случае предпочтительнее увидеть его первым, чтобы успеть предпринять защитные действия. Оставаясь вне поля зрения, ты лишаешь себя единственного преимущества.

Американец опустился на стул напротив Эмблера. Вид у него был далекий от счастливого.

Эмблер внимательно оглядел зал. Оставалась еще возможность, что Кастона используют вслепую, что где-то в одежде или обуви спрятан сигнальный радиомаяк — в таком случае опергруппа могла держаться в стороне, ориентируясь на сигнал и дожидаясь удобного момента.

— А вы больше, чем на фотографии, — заметил Кастон. — Хотя и фотография была маленькая, три на пять.

Эмблер пожал плечами.

— Кто знает, что вы здесь, со мной? — нетерпеливо спросил он.

— Кроме вас, никто, — проворчал бледнолицый. И снова в его голосе не было ничего, что выдало бы фальшь. Лжецы, соврав, часто смотрят на вас, чтобы проверить вашу реакцию на ложь, решить, клюнули вы на нее, или для убедительности надо добавить еще порцию. Те же, кто говорит правду, полагают, что им верят на слово, а потому к дополнительным приемам воздействия не прибегают. Внимание Кастона привлекал не столько собеседник, сколько лежащие на подносе гамбургеры.

— Собираетесь съесть оба?

Эмблер покачал головой.

Американец кивнул и, взяв «ройял», набросился на него с жадностью изголодавшегося путешественника.

— Извините, — пропыхтел он, набив рот. — Давно не ел.

— Неужели во Франции так трудно с хорошей едой?

— А вы как думали? — не замечая сарказма, ответил Кастон.

— Неважно, что я думаю. Расскажите мне о себе. Кто вы такой? На церэушника не очень-то похожи. Впрочем, вы вообще не похожи ни на агента, ни на полицейского. — Он скользнул взглядом по сидящему напротив странному субъекту — покатые плечи, животик. — Знаете, вы смахиваете на бухгалтера.

— Так оно и есть. — Американец выхватил из кармана автоматический карандаш и нацелил на Эмблера. — Со мной шутки плохи. — Он улыбнулся. — До ЦРУ работал в Аудиторской палате. В Управлении уже тридцать лет. Просто я из тех, кто обычно держится в тени.

— В тылах?

— Не всем же быть на передовой.

— И все-таки, как вы попали в Управление?

— Нам что, больше поговорить не о чем?

— Рассказывайте, — приказал Эмблер, добавив угрожающих ноток.

Кастон кивнул, поняв, что тот, кого он знал лишь по оперативному псевдониму, спрашивает не из любопытства.

— Если коротко, история такая. Сначала я работал по корпоративным мошенничествам на Бирже. Потом проверял «Эрнст и Янг». Между тем какому-то умнику в Вашингтоне пришло в голову, что Управление и само представляет собой, по сути, компанию. Вот они и решили, что им нужен человек именно с моим набором способностей. — Он отхлебнул кофе. — Оказалось, что не ошиблись.

И снова полное соответствие слов и мимики.

— Получается, что меня нашел не профессионал-оперативник, а самый заурядный любитель. Ветеран канцелярской службы. — Эмблер покачал головой. — Уж и не знаю, смеяться или трепетать от страха.

— Я, может быть, и ветеран канцелярской службы, но это не значит, что я полный идиот.

— Нет-нет, как раз наоборот, уверяю вас. А теперь расскажите, как вы меня нашли и зачем.

В уголке рта аудитора мелькнула и тут же исчезла самодовольная улыбка.

— Все было просто после того, как я узнал, что вы в Париже.

— В городе, как вы сами упомянули, с одиннадцатимиллионным населением.

— Вот и я об этом подумал. Спрятаться в Париже не так-то легко, в городе действуют разведки нескольких стран. Я бы даже сказал, что для человека в вашем положении это последнее место, куда можно было бы податься. Раз так, то вы там не для того, чтобы уйти под землю. Тогда для чего? Работа? Но если вы ее выполнили, то должны были скрыться. Оставалось предположить, что вы что-то ищете. Некую информацию. И где же вы наверняка не стали бы ее искать? Где меньше всего можно ожидать появления бывшего сотрудника Отдела консульских операций? Разумеется, в представительстве этого самого отдела, расположенного, как известно, в парижском консульстве. Так, по крайней мере, рассуждали бы мои коллеги.

— И вы, действуя вопреки логике, отправились туда и заняли наблюдательный пост на лавочке через дорогу.

— Я исходил из того, что информация, которую вы ищете, имеет какое-то отношение к ОКО и что вы скорее всего попытаете счастья там, где чувствуете себя как дома.

— То есть вы действовали по наитию, а?

В глазах Кастона вспыхнуло пламя негодования.

— По наитию? — Голос его задрожал от возмущения. — По наитию? Клейтон Кастон ничего не делает по наитию. Он не руководствуется чувствами, инстинктами, предчувствиями или...

— Можно потише.

— Извините. — Кастон покраснел. — Просто вы задели меня за живое.

— Так или иначе, замечательная цепь логических умозаключений...

— Я бы не говорил о силлогистической логике. Скорее о вероятностной матрице.

— Называйте как хотите. Короче, постучали в бубен, покурили трубку и решили покараулить у вполне определенной двери. И тут вам крупно повезло.

— Повезло? Вы, похоже, плохо меня слушали. Говорить нужно не о везении, а о практическом применении теоремы Байеса для расчета условных вероятностей с учетом априорных вероятностей во избежание ошибочного...

— Теперь вопрос потруднее. Зачем? Зачем вы меня искали?

— Вас ищут многие, так что я могу говорить только за себя. — Кастон помолчал. — Как бы вам объяснить... Несколько дней назад меня интересовало только одно: найти вас, чтобы вывести из дела... устранить, скажем, ненормальность, определенное отступление от заведенного порядка. Но потом выяснилось, что существует ненормальность покрупнее. В моем распоряжении есть определенная информация. То, что называется отправными точками. Полагаю, вы тоже владеете определенной информацией, но уже другого рода. Сложив то, что знаете вы, с тем, что известно мне, мы получим, выражаясь научным языком, более широкое пространство выборок и, возможно, узнаем что-то новое.

— И все-таки я не понимаю, почему вы здесь, а не в кабинете, где могли бы спокойно затачивать карандаши.

Кастон хмыкнул.

— Все дело в том, что меня ткнули носом в стену. Есть плохие парни, которые хотят найти вас. Я хочу найти их. Возможно, у нас общий интерес.

— Давайте кое-что уточним, потому что я не уверен, что правильно вас понял. — Эмблер говорил тихо, зная, что сказанное теряется в общем шуме уже на расстоянии трех футов от стола, и не забывая наблюдать за залом. — Сначала вы хотели выследить меня, чтобы убрать. Теперь вы хотите выследить тех, кто хочет меня убрать.

— Правильно.

— И что потом?

— Потом? Ну, потом... потом наступит ваша очередь. Сначала сдам их, потом сдам вас. А уже потом вернусь в офис, затачивать карандаши № 2.

— Вы говорите мне, что в конце концов собираетесь сдать меня? Вывести меня из дела? Почему вы мне об этом рассказываете?

— Потому что это правда. Понимаете ли, вы представляете все, что мне отвратительно.

— Лесть ничего вам не даст.

— Дело в том, что такие, как вы, подобны заразе. Вы — ковбой. Вас используют другие ковбои, люди, не считающиеся с законами и установлениями, люди, которые каждый раз выбирают кратчайший путь. Но это еще не все. Я знаю, что вы практически всегда определяете, когда вам лгут. Так какой смысл что-то скрывать?

— Вы много обо мне знаете. И что, вас это не пугает?

— На мой взгляд, так легче жить. Уловки не моя сильная сторона.

— Тогда позвольте задать еще один вопрос. Вы сообщили кому-нибудь, где я?

— Нет, — ответил Кастон.

— Тогда скажите, почему я не должен вас убить.

— Потому. Я уже объяснил. В ближайшей перспективе у нас с вами есть общий интерес. В долгосрочной же перспективе... Как сказал Кейнс, в конце концов мы все умрем. Полагаю, вам есть смысл заключить временный союз.

— Исходя из того, что враг моего врага мой друг?

— Господи, конечно, нет. Отвратительная философия. — Он взял салфетку и стал складывать журавлика. — Давайте определимся. Вы не мой друг. А я уж, черт возьми, никак не ваш друг.

* * *

Вашингтон, округ Колумбия

Глядя на лица собравшихся за столом в конференц-зале 0002а аналитиков и специалистов, Итан Закхейм в какой-то момент подумал о том, сколько же тонн камня, бетона и стекла лежит над ним — шесть этажей неуклюжей постройки 1961 года. Сейчас он чувствовал на своих плечах их сокрушающий вес.

— Ладно, ребята, цели мы не достигли, так по крайней мере расскажите мне что-нибудь приятное. Что-то же должно быть. Эбигейл?

— Мы проанализировали его загрузку. — Взгляд Эбигейл тревожно метнулся из-под нависших над глазами каштановых завитков. Тот факт, что Таркин проник в считавшийся недоступным для посторонних информационный центр в парижском консульстве, стал для всех тяжелым ударом и вызвал всплеск разлетевшихся во все стороны обвинений. Обсуждать эту тему еще раз никому из присутствующих не хотелось. — Он запросил информацию на Ван Чан Люна, Курта Золлингера и Бенуа Дешена.

— Все трое — его жертвы, — фыркнул Мэтью Уэкслер. Ветеран Госдепартамента с двадцатилетним стажем претендовал на право прерывать кого угодно и когда угодно. — Преступник идет по следам собственных преступлений.

Закхейм ослабил галстук. Здесь действительно так жарко или жарко только мне? Озвучить вопрос он не решился. Почему-то у него было чувство, что жарко только ему.

— И что из этого следует?

— Его связь с жертвами становится более очевидной. Даже для тех, кто не просматривал ее раньше. — Уэкслер подался вперед, насколько позволял его круглый животик. — Я хочу сказать, что косвенных улик у нас и раньше хватало, но теперь сомнений уже не осталось.

— Не согласен, что компьютерный анализ изображения можно классифицировать как косвенную улику, — негромко, словно с единственной целью отметиться на протокольной записи, отреагировал Рэндалл Деннинг. Голубой блейзер за последние часы как будто увеличился в размере и едва не сползал с плеч. — Он определенно связывает Таркина с местом преступления.

— Мэтью, вы исходите из предположения, что мы все с вами согласны, — заметил Закхейм. — Но в этих загрузках есть что-то такое, что не дает мне покоя. Зачем ему влезать в биографии тех, кого он убил? Разве с такого рода информацией знакомятся не до того, как убрать кого-то?

Взятое Закхеймом направление явно пришлось не по вкусу человеку, сидящему за противоположным концом стола. Заместитель начальника Отдела консульских операций Франклин Рансиман сухо откашлялся.

— Вы правы, Итан, толкований может быть много. — Взгляд его из-под тяжелого лба казался еще пронзительнее. — Так бывает всегда. Но мы не можем предпринимать действия по нескольким направлениям. Нужно выбрать одно, учитывающее все имеющиеся доказательства. У нас нет времени на то, чтобы заниматься анализом противоречий.

Закхейм стиснул зубы. Сильно напоминающее тычок в спину замечание Рансимана разозлило его: в конце концов они собрались здесь именно для того, чтобы определить, что есть факт, а что фактом не является. Но возражать не имело смысла. В любом случае Рансиман прав: интерпретировать поведение Таркина можно было по-разному. И все же сообщение Эбигейл посеяло в нем неясные сомнения. Таркин, кто бы он ни был, делал то же самое, что и они, — он действовал так, словно вел расследование, а не был его объектом. Закхейм сглотнул. Ход дела ему определенно не нравился.

— Проблема не в нем, а в Фентоне, — сказал Уэкслер. Закхейм уже заметил, что аналитик не потрудился застегнуть воротничок. Конечно, если у тебя такая светлая голова, то на пуговицы можно уже не обращать внимания.

— В отношении Фентона сомнений нет — идентификация полная, — вставил Деннинг. — Человек, сопровождающий Таркина к месту убийства Курта Золлингера, определенно Пол Фентон.

— С этим никто и не спорит, — высокомерно, словно имея дело с туповатым учеником, ответил Уэкслер. — Мы знаем, что он там был. Вопрос в другом: что это значит? — Аналитик повернулся к остальным: — Что-нибудь новое есть?

— Возникли кое-какие проблемы с допуском, — осторожно ответила Эбигейл.

— Проблемы с допуском? — Закхейм не верил своим ушам. — Мы кто, писаки из «Вашингтон пост»? Какие могут быть проблемы с допуском? Чушь! — Он посмотрел на Уэкслера: — Что у вас? Получили информацию по Фентону?

Аналитик пожал плечами.

— Файлы Фентона закрыты. Похоже, требуется специальный допуск. — Он метнул взгляд в сторону Рансимана.

— Объясните. — Закхейм обратился непосредственно к Рансиману. Бюрократическая логика подсказывала, что заместитель начальника отдела либо уперся в те же барьеры, либо сам же их и установил.

— Данный вопрос отношения к расследованию не имеет, — твердо ответил Рансиман. Его костюм из темно-серой фланели в приглушенную клетку выглядел дорогим даже в тусклом свете флуоресцентных ламп.

— Не имеет отношения? — Закхейм едва не поперхнулся. — А разве не мы должны это решать? Черт возьми, Фрэнк! Вы же сами попросили меня заняться расследованием. Вы привлекли в группу всех наших асов, а теперь вдруг вы же не даете нам делать свою работу?

На лице Рансимана не дрогнул ни один мускул, но взгляд приковал Закхейма к месту.

— Мы уже собрали достаточно фактов. Эта стадия расследования завершена. Теперь ваша работа заключается в том, чтобы добиться исполнения уже согласованного решения. Не разговоры разговаривать, не рассуждать по поводу и не в архивах копаться. Когда задача поставлена, ваше дело — обеспечить ее решение. Предоставить оперативную поддержку, в том числе информационную, нашим агентам, чтобы они смогли выполнить то, что мы им поручили.

— Но у нас ведь вырисовывается другая картина. Мы...

— Картина? — с нескрываемым пренебрежением перебил его Рансиман. — Наше дело, Итан, стереть этого мерзавца, чтобы на картине от него и следа не осталось.

* * *

Париж

Полчаса спустя оперативник и аудитор встретились уже в отеле «Сторбридж», куда прибыли порознь. Выбирая его, Кастон руководствовался, по-видимому, тем, что «Сторбридж» принадлежал к одной из американских гостиничных сетей. Стараясь по мере возможности надежнее изолировать себя от местной среды, он поселился в большом по парижским стандартам, но при этом совершенно невзрачном, напоминающем офис номере. Такой же отель мог быть где-нибудь в Форт-Уорте. Усадив гостя в обтянутое горчичного цвета вельветом кресло, хозяин первым делом сложил бумаги на маленьком, «под дерево», дешевом столике с необоснованными претензиями на роскошь.

Кастон задал Эмблеру несколько сухих, протокольных вопросов относительно того, чем тот занимался после Пэрриш-Айленда, и получил такие же сухие, протокольные ответы.

— Весьма необычное... состояние, — заметил Кастон. — Я говорю о вас. Вас как будто стерли. Человек, наделенный способностью сочувствовать, сказал бы, наверное, что вы испытали эмоциональное потрясение. Что-то вроде весьма необычного кризиса самоидентификации.

— Кризис самоидентификации? — усмехнулся Эмблер. — Перестаньте. Когда какой-нибудь программист забирается в глиняную хижину где-нибудь в Нью-Мексико и запоем читает Карлоса Кастанеду — вот это кризис самоидентификации. Когда директор компании из списка «Форчун 500» бросает работу и начинает продавать вегетарианские оладьи — это кризис самоидентификации. У нас кое-что другое, согласны?

Кастон неуверенно пожал плечами.

— Послушайте, в последние дни я только тем и занимался, что собирал информацию. Я знаю, чем вы занимались в Подразделении политической стабильности. По крайней мере, у меня есть ваш послужной список. — Он протянул Эмблеру несколько сколотых скрепкой страничек.

Оперативник пролистал их со странным чувством: пот, кровь и слезы его трудов трансформировались в сухие выводы, малопонятные аббревиатуры и усеченные формулировки. Его наполнило гнетущее ощущение пустоты. Двадцать лет жизни были отданы делу, о котором подавляющее большинство граждан не имели ни малейшего представления. Тайный героизм и полная безвестность. Как и многие другие, он купился на обещание: «Деяния ваши, пусть и скрытые, могут изменить мир. Вы — невидимая рука истории».

А если это все иллюзия? А если жизнь в тени — жизнь, ради которой пришлось пожертвовать тесными человеческими узами, тем, что и составляет смысл жизни, — прошла впустую, бесполезно, без каких-либо реально значимых последствий?

Кастон перехватил его взгляд.

— Сосредоточьтесь, хорошо? Если заметите что-то сомнительное, дайте мне знать.

Эмблер кивнул.

— Итак, профиль вырисовывается довольно ясно: вы обладаете необычайной способностью к «аффективной инференции». То есть можете распознавать малейшие проявления эмоциональности. Вас называют «живым полиграфом». Это повышает вашу ценность как оперативного агента. Вы начинаете карьеру в Отделе консульских операций и вскоре переходите в Подразделение политической стабилизации. Занимаетесь самыми разными делами. Вас используют везде, где считают нужным. — Кастон даже не пытался скрыть неприязни. — Потом вы получаете задание на Тайване. Отправляетесь в Чжаньхуа. Успешно его выполняете, если судить по имеющимся отчетам. И после этого исчезаете. Почему? Что случилось?

Не сводя с Кастона глаз, Эмблер коротко рассказал ему свою историю.

Некоторое время Кастон молчал, но взгляд его становился все жестче.

— Расскажите подробно, что именно случилось в тот вечер, когда вас забрали. Все, что вы сказали... все, что вам сказали... Постарайтесь вспомнить все... и всех, кого видели.

— Извините, но я не могу. — Голос дрогнул. — Не помню. Лорел говорит, что это последствие ретроградной амнезии.

— И все равно это должно быть где-то в голове. Разве не так?

— Не знаю. В какой-то момент жизнь как будто оборвалась... остались только клочки.

— Потерянный уик-энд.

— Только в другом масштабе.

— Может, вы просто не очень стараетесь, — проворчал аудитор.

— Черт бы вас побрал, Кастон! Я потерял два года жизни. Два года кто-то копался в моей голове. Два года отчаяния. Два года безнадежности.

Кастон прищурился.

— Получается шесть лет.

— Вот что, если когда-нибудь надумаете кому-то помочь, не надо, ладно? Вы понятия не имеете, через что я прошел...

— Вы тоже. Именно это я и стараюсь выяснить. Так что поберегите нытье для тех, кто притворяется, что им есть до вас дело.

— Вы не понимаете. Я пытаюсь вспомнить, но там ничего. Ясно вам? Ничего. Картинки нет — пустой экран. Только «снег». — На него вдруг накатила волна усталости. Полного изнеможения. Не было сил разговаривать. Не было сил думать.

Эмблер поднялся, лег на кровать и уставился в потолок.

Кастон хмыкнул.

— К черту картинку. Начнем с мелких деталей. Как вы возвращались с Тайваня?

— Понятия не имею.

— Каким видом транспорта?

— Будьте вы прокляты, я же сказал, что не помню! — взорвался Эмблер.

В висках запульсировала боль. Он приказал себе успокоиться, восстановить нормальный ритм дыхания.

— Проваливайте... слышите?

— Каким видом транспорта? — упрямо повторил Кастон. В голосе его не было и нотки сочувствия, только раздражение.

— Очевидно, я улетел.

— Значит, какое-то представление у вас все же есть. Возьмите себя в руки и перестаньте хныкать. Откуда именно вы вылетели?

Эмблер пожал плечами.

— Наверное, из аэропорта имени Чан Кайши. Это возле Тайбея.

— Каким рейсом?

— Я не... — Эмблер прищурился и вдруг услышал собственный голос. — «Кэтей Пасифик».

— Хм, коммерческий рейс. — Кастон не выразил удивления. — Коммерческий рейс. Двенадцать часов. Вы пили на борту?

— Должно быть.

— Что бы вы выпили сейчас?

— "Уайлд терки", наверное.

Кастон поднял трубку телефона и набрал номер обслуживания. Через пять минут в дверь постучали.

Аудитор плеснул виски в стакан и протянул Эмблеру.

— Выпейте и расслабьтесь, — строго, сведя брови к переносице, приказал он. Бухгалтер исчез — вместо него появился бармен из ада.

— Я не пью, — запротестовал Эмблер.

— С каких пор?

— С...

— С тех самых, как попали на Пэрриш-Айленд. Пили раньше, выпьете и сейчас. До дна!

— Но зачем?

— Научный эксперимент. Пейте.

Эмблер выпил. Бурбон слегка обжег горло. Эйфории он не почувствовал — только легкое головокружение и тошноту.

Кастон налил еще на два пальца. Эмблер снова выпил.

— Когда вы прилетели? — продолжил допрос безжалостный счетовод. — Утром или вечером?

— Утром. — В животе как будто заворочался угорь. Память возвращалась, словно из другого измерения. Он не мог ее вызвать, она еще не подчинялась ему, однако же возвращалась.

— По возвращении вы отчитывались перед контролером?

Эмблер замер — конечно, он должен был отчитаться.

— Следующий вопрос, — неумолимо давил Кастон. Он как будто составил перечень вопросов и теперь шел по списку, ставя рядом с каждым пунктом галочку. — Кто такой Транзьенс?

Комната сдвинулась с места и пошла по кругу. Эмблер закрыл глаза, и она завертелась еще быстрее. Какое-то время он лежал молча. Вопрос Кастона, как выстрел в Альпах, обрушил висевший над склоном камень, за которым последовала настоящая лавина. Тьма пала на него.

А потом в темноте забрезжил свет.

Глава 23

Он снова был в Чжаньхуа. Тень прошлого легла на настоящее. В беспорядочном мелькании образов вырисовывалась картина бурной деятельности. Он нашел то, чего страшился.

И снова серия отрывочных, бессвязных эпизодов. Стюардесса на борту лайнера «Кэтей Пасифик», гейша воздушных линий; махнул рукой — и вот уже очередной стакан на подносе. Таксист в аэропорту Даллеса, тринидадец с впалыми щеками и собственным представлением о том, что такое короткий маршрут. Квартира в Баскертон-Тауэрс, показавшаяся ему в тот день такой крохотной, такой стерильной. Перевалочный пункт. Место, где можно принять ванну, переодеться и приготовиться к бою.

К бою.

Какому бою? И снова густой туман укрыл воспоминания. Туман, сквозь который проступали неясные детали. И все же Эмблер... нет, Таркин — он был Таркином — знал: сквозь туман просвечивает какое-то сильное чувство. Если бы только вытащить его оттуда — тогда вместе с ним вернулись бы и воспоминания. Чувство было особенное, в нем переплелись горечь вины и клокочущая ярость. Да, ярость.

Туман рассеялся. Из него выступили здания и люди; послышались голоса: сначала неразборчивые, растворенные в потоке белого шума, потом громкие, отчетливые. То, что вело его, что раскручивалось в нем тугой пружиной, прояснилось, обрело краски, сделалось реальным.

Лишенный морального нарциссизма, Таркин никогда не питал иллюзий относительно чистоты собственных рук, но его разозлило, что запятнавшая их кровь пролилась в результате непостижимой профессиональной оплошности.

Нужно доложить Транзьенсу.

Так и не успокоившись, Таркин вернулся в штаб-квартиру в Вашингтоне. Обычный мужчина с галстуком, как и сотни других, попавших в каменный муравейник. Никуда не заходя, он направился в кабинет заместителя государственного секретаря, начальника Подразделения политической стабилизации. К Транзьенсу.

И вот тогда непостижимое сделалось непростительным. Он хорошо — может быть, даже слишком хорошо — знал ее, Эллен Уитфилд, заместителя госсекретаря и многолетнего шефа ППС. Привлекательная женщина с волевым подбородком, маленьким прямым носом, высокими скулами, каштановыми волосами и глубокими голубыми глазами. Да, привлекательная; когда-то он даже находил ее почти красивой. Это случилось много лет назад, в начале его карьеры, когда и она еще занималась оперативной работой. Их роман, развертывавшийся главным образом в бывшей временной казарме на одном из северных Марианских островов, продолжался почти месяц. «Что случается на Сайпане, — с улыбкой сказала она, — то на Сайпане и остается».

Вскоре после того Эллен подала заявление на административную должность в Государственном департаменте, а он получил очередное задание и отправился куда-то на край света, где требовались его способности. В последующие годы их пути, расходясь в одном, сходились в другом. В ОКО Эллен знали как незаменимого организатора: немногие администраторы могли так перерабатывать информацию и определять на ее основе направления и приоритеты. К тому же она проявила талант в кабинетной политике — умела, не уронив себя, польстить начальству; подставить подножку тем, кто стоял на пути карьерного роста, опять-таки ничем не выдав своих намерений. Уже через год пребывания в административной должности Эллен Уитфилд стала помощником директора отдела Восточной Азии; через два заняла место заместителя начальника Отдела консульских операций; а через три получила в свое полное распоряжение воссозданное Подразделение политической стабилизации, расширив его права и сферу оперативной активности.

В самом отделе ППС считали «боевым» и «активным» — критики использовали слово «безрассудный», — и с приходом Уитфилд эта репутация укрепилась. На взгляд тех же критиков, оперативники ППС слишком легко нарушали правила и установления и вели себя излишне агрессивно, относясь к международному праву с таким же пренебрежением, с каким бостонские водители относятся к дорожным знакам. Тот факт, что случившейся буквально на глазах трансформацией подразделения руководил такой умелый, строгий и ответственный администратор, как Эллен Уитфилд, удивил многих ее коллег. Но не Эмблера. Он одним из первых заметил в ней склонность к агрессии, редкое соединение порывистости, расчета и того, что раньше называли дьявольщиной. Когда-то, душным августом на Сайпане, его это даже возбуждало.

И вот теперь Уитфилд, получившая должность заместителя секретаря Государственного департамента, вела себя непонятно уклончиво. Много лет назад Эмблер, наверное, списал бы такое поведение на неловкость, испытываемую некоторыми женщинами в обществе бывшего любовника, но она не подходила под такой тип и, кроме того, никогда не выказывала ни малейшего признака того, что для нее их связь была чем-то большим, чем обычное приятное времяпрепровождение.

Что было, то прошло. Услышав в четвертый раз, что «госпожа заместитель секретаря» на «совещании», Эмблер понял, что его попросту не допускают к ней. Он уже составил и отослал отчет по делу Люна, указав в нем на допущенный опасный и непростительный просчет. Теперь ему хотелось получить ответ. Хотелось услышать, как она пообещает провести полное и всестороннее расследование и принять меры для недопущения подобного в будущем. Хотелось успокоить себя.

Разве это так уж много?

Через пять дней после возвращения в «Туманное Дно» Эмблер узнал из неофициальных источников, что Уитфилд даже не зарегистрировала его рапорт, как того требовала стандартная процедура. Это его возмутило. Уитфилд славилась своей скрупулезностью, своей устремленностью к совершенству. Неужели провал так подействовал на нее, что она не смеет облегчить душу перед госсекретарем? Неужели надеется скрыть случившееся — после того, как он все выяснил? Эмблер решил, что должен встретиться с Уитфилд и потребовать объяснений.

Встретиться не заочно, а лицом к лицу.

Затихшая было ярость вскипела с новой силой. Ярость и негодование. Его как будто предали. Была пятница, конец недели, но он не собирался отправляться на уик-энд. Извините, но госпожа заместитель секретаря на совещании. Если хотите, можете оставить сообщение. Он позвонил еще раз через час и снова услышал бесстрастный голос секретаря. Извините, но мисс Уитфилд уже уехала. Сегодня ее не будет.

Безумие! Неужели она думает, что может избегать его — избегать правды! — до бесконечности? Он сел в машину и поехал к ней домой, в Фокс-Холлоу, городок к западу от Вашингтона. Уж там-то ей от него не отделаться.

Полчаса спустя Эмблер свернул на длинную, обсаженную грушевыми деревьями подъездную дорожку.

Высокое и элегантное здание из красного кирпича, выстроенное в стиле Монтичелло, украшали изящные карнизы, угловые балкончики и большие эркеры. Особняк окружали умело подстриженные магнолии и рододендроны. К передней двери вели широкие каменные ступеньки.

Эмблер вспомнил, что в девятнадцатом веке семья Уитфилдов разбогатела сначала на производстве стали, а потом умножила состояние экспортом промышленной продукции. В послевоенные годы семейные капиталы уменьшились, потому что представители ее стали искать иные сферы приложения своих талантов и способностей, выбирая сектора, где ценилось не столько богатство, сколько интеллектуальный и культурный престиж — Уитфилды появились в музее «Метрополитен», в Национальной галерее, в Гудзоновском институте, некоторые занялись международными финансовыми операциями. При этом солидный и умело управляемый трастовый фонд заботился о том, чтобы ни один представитель семьи не оказывался перед необходимостью зарабатывать, чтобы тратить. Как и у Рокфеллеров, у Уитфилдов на протяжении десятилетий превыше всего ставилась семейная этика служения. Тот факт, что такое служение вовсе не обязывало их отказываться от презренного металла и жертвовать земными благами, подтверждался хотя бы отличным состоянием, в котором пребывал их особняк. И пусть он был скорее величественен, чем роскошен, позволить себе содержание такого дворца мог лишь тот, кто имел доходы помимо правительственного жалованья.

Эмблер подъехал к большой двойной двери, выключил мотор, вышел из машины и позвонил. Через несколько секунд ему открыла женщина — филиппинка? — в черном с белым передником костюме горничной.

— Хэл Эмблер к Эллен Уитфилд, — отрывисто бросил он.

— Мадам никого не принимает, — ответила горничная и тут же поправилась: — Мадам сегодня нет.

Она, конечно, лгала — Эмблер понял это с первого слова. К тому же из глубины дома доносился голос самой Уитфилд. Отодвинув плечом протестующую филиппинку, он прошел через выложенное мозаичной плиткой фойе и решительно распахнул дверь в библиотеку.

За столом с разложенными аккуратно бумагами сидела сама Эллен и рядом с ней пожилой мужчина, показавшийся Эмблеру знакомым. Посеребренные волосы, высокий лоб... красный галстук с тугим узелком, застегнутая на все пуговицы жилетка, твидовый пиджак... Типичный профессор.

— Мадам, я говорила ему, но...

Эллен Уитфилд и ее гость замолчали и одновременно подняли головы. Увидев Эмблера, мужчина явно смутился.

— Черт бы вас побрал, Эмблер! — вскрикнула Уитфилд. Удивление первых секунд быстро отступило перед набирающим силу гневом. — Что вы здесь делаете?

Тем временем ее гость отвернулся, как будто заинтересовавшись вдруг книгами на полке.

— Вы прекрасно знаете, что я здесь делаю, госпожа заместитель государственного секретаря! — Он произнес название должности с нескрываемой издевкой. — Мне нужен ответ. Я сыт по горло вашими фокусами. Думаете, удастся вывернуться? Не выйдет. Что вы пытаетесь скрыть?

От злости лицо ее пошло пятнами.

— Да вы параноик! Убирайтесь из моего дома! Немедленно! Как вы смеете являться сюда! — Выброшенная рука указала на дверь. Эмблер заметил, что она дрожит. От злости? Страха?

— Вы получили мою докладную записку, — холодно произнес Эмблер. — В ней правда. Думаете, правду можно похоронить? Думаете, меня можно похоронить? Так вот, забудьте об этом. Не сомневайтесь, я принял меры предосторожности.

— Посмотрите на себя. Послушайте себя! Разве так ведет себя профессионал? Вы же сумасшедший! И имейте в виду, вам меня не запугать. Хотите высказаться? Хорошо, я дам вам такую возможность. В понедельник. Но сначала выслушайте меня. И выслушайте очень внимательно. Если вы сейчас же не покинете мой дом, я вышвырну вас со службы. Навсегда!

Эмблер тяжело дышал. Гнев его отступил под напором ее ярости. Такой вспышки он не ожидал.

— В понедельник. — Оперативник повернулся к выходу.

В нескольких милях от Фокс-Холлоу дорогу ему перегородил фургон с «мигалкой». Пришлось съехать на обочину. Сбоку тут же появилась «Скорая», сзади возник тяжелый «Бьюик». Выскочившие из машин люди — некоторые были в форме санитаров — вытащили его из автомобиля, и пока он соображал, что к чему, кто-то воткнул в руку шприц. Четкие действия выдавали в них профессионалов, привыкших к подобного рода работе. Но кто они? Что им нужно от него?

Туман в голове еще не рассеялся полностью, скрывая то, что случилось потом. Уже лежа на носилках, он услышал короткие, отрывистые реплики, которыми обменивались санитары. А затем мир начал терять четкость и расплываться. Начинались долгие сумерки.

Сумерки.

Когда Эмблер снова открыл глаза, в комнате царил полумрак.

Несколько дней назад он был «пациентом» в закрытой психиатрической клинике. Теперь между ним и Пэрриш-Айлендом лежал океан. Но был ли он свободен?

Глава 24

Эмблер открыл глаза, сфокусировал взгляд на бледнеющем в полутьме лице аудитора и заговорил. Он рассказывал подробно, перечислял детали, высказывал предположения. Не все всплыло из памяти, кое-где в ней еще зияли пустоты, но в целом картина получилась вполне ясная.

— Я немного испугался, когда вы отключились, — сказал Кастон, выслушав пятиминутный, без пауз рассказ. — Рад, что вернулись в мир живых. — Он отложил журнал, но Эмблер успел прочесть название — «Журнал прикладной математики и вероятностного анализа». — Не хотите освободить мою кровать?

— Извините. — Эмблер потянулся, поднялся и сел на горчичный стул. Должно быть, он действительно уснул. Судя по часам, прошло четыре часа.

— Итак, Транзьенс — это сама Эллен Уитфилд?

— Да, это ее оперативный псевдоним. Пользовалась она им давно, а когда файлы стали переводить на цифровые носители, все это потерялось. Сейчас уже ничего не найти, бумаги давно уничтожены. Она была сама в этом заинтересована — полная зачистка. Говорила, что приняла меры предосторожности.

— Теперь понятно, почему поиск ничего не дал. — Секунду-другую Кастон молча смотрел на оперативника. — Хотите еще выпить?

Эмблер пожал плечами.

— В мини-баре должна быть минералка.

— Уж конечно «Эвиан». При нынешнем соотношении евро и доллара выходит 9,95 за пятьсот миллилитров. Это будет 16,9 унции. То есть 55 центов за унцию. Пятьдесят пять центов за унцию воды? Меня стошнит от таких цен.

Эмблер вздохнул.

— Восхищаюсь вашей точностью.

— О чем вы говорите? Я же округляю.

— Только не говорите, что у вас есть семья. — Кастон покраснел. — Вы, должно быть, сводите их с ума.

— А вот и нет. — Аудитор почти улыбнулся. — Потому что они совсем меня не слушают.

— Так это они сводят вас с ума.

— Вообще-то, меня это вполне устраивает. — Всего на мгновение на лице Кастона появилось и тут же исчезло выражение, близкое к обожанию, и Эмблер с удивлением понял, что перед ним любящий отец. Впрочем, уже в следующую секунду Кастон вернулся в свою привычную ипостась. — Тот мужчина, которого вы видели в доме Уитфилд... опишите его поподробнее.

Эмблер закрыл глаза, вызывая из памяти образ гостя Эллен Уитфилд. Лет шестидесяти. Посеребренные, тщательно причесанные волосы. Высокий, на редкость чистый лоб. Тонкие черты, высокие скулы, четко очерченный подбородок. Похож на ученого или преподавателя.

Выслушав Эмблера, Кастон с минуту помолчал. Поднялся. Взволнованно прошелся по комнате. На лбу у него проступила голубая пульсирующая жилка.

— Не может быть!.. — выдохнул он.

— Таким я его помню.

— Тот, кого вы описали... Нет, это невозможно.

— Выкладывайте.

Кастон включил стоявший на столе ноутбук и, отщелкав на клавиатуре несколько слов, отступил в сторону и жестом подозвал Эмблера. На экране был тот самый человек из дома Эллен Уитфилд.

— Это он.

— Вы его знаете?

Эмблер покачал головой.

— Эштон Палмер. Уитфилд училась у него в университете.

Эмблер пожал плечами.

— И что?

— Потом она отреклась от него и от всего, что он проповедовал. Не поддерживала никаких контактов. Иначе — прощай карьера.

— Не понимаю.

— Эштон Палмер, не вспоминаете?

— Смутно.

— Ну, наверно, вы тогда были слишком молоды. В свое время, лет двадцать-двадцать пять назад, его считали ярчайшей звездой на небосводе американской внешней политики. Написал несколько пользовавшихся большой популярностью статей в «Форин эффиарс». Его обхаживали обе политические партии. Вел семинары, читал лекции. Люди слушали Палмера с открытым ртом. Ему дали должность в Госдепартаменте, но он был слишком велик для бюрократических кабинетов. В нем уже видели следующего Киссинджера, одного из тех, кто приходит в мир, чтобы оставить в нем свой след.

— И что же случилось?

— Одни говорят, что он погубил себя сам. Другие думают, что просчитался. В нем признали экстремиста, опасного фанатика. Вероятно, Палмер решил, что достиг такого уровня политического и интеллектуального авторитета, который позволяет ему выражать свои взгляды откровенно и покорять людей одной лишь магией своего имени. Так или иначе, но получился скандал. Взгляды его были таковы, что, приняв их, наша страна вступила бы в противоречие с остальным миром. После особенно провокационной речи в Институте Макмиллана ряд стран, посчитавших, что он выражает точку зрения правительства США или отдельной его части, пригрозили отозвать своих послов. Представляете?

— С трудом.

— Государственный секретарь всю ночь вел телефонные переговоры. К утру Палмера объявили персоной нон грата. Он ушел из Госдепа, преподавал в «Лиге плюща», построил собственную академическую карьеру, вошел в совет директоров какого-то малоизвестного исследовательского центра в Вашингтоне. Эта картинка с сайта Гарвардского университета. Но любой, кто поддерживает с ним тесные отношения, рискует навлечь на себя подозрения.

— Поэтому его людям хода никуда нет.

— Сторонников Палмера хватает во всех правительственных учреждениях. Прекрасные студенты, выпускники Гарвардской школы Кеннеди и так далее. Но если кто желает сделать карьеру, симпатии к опальному профессору ему лучше держать при себе. И, разумеется, никаких отношений со старым проказником.

— Разумно.

— Однако же вы видели их вместе. А это уже непонятно.

— Объясните.

— Речь в данном случае идет о том, что одну из влиятельных фигур в Госдепартаменте, заместителя госсекретаря, видели в компании профессора Эштона Палмера. Понимаете, что это значит? Понимаете, насколько это опасно, катастрофически опасно для нее? Как сказал один великий американский юрист, «солнце — самый лучший дезинфектант». Они не могли допустить, чтобы такая информация вышла наружу.

Эмблер прикрыл глаза, вспоминая искаженное злостью лицо и дрожащую руку Эллен Уитфилд; теперь он понимал, чем был вызван ее страх.

— Так вот в чем все дело.

— Я бы не стал говорить, что в этом все дело, — поправил Кастон. — Но для высокопоставленного чиновника Государственного департамента связь с Палмером равнозначна самоубийству. Тем более для начальника Подразделения политической стабильности. Уитфилд просто не могла позволить себе даже намека на какие-либо отношения с ним.

Эмблер откинулся на спинку стула и задумался. Искушенная в искусстве лжи и притворства, Эллен, возможно, могла бы объяснить присутствие Палмера кому-то другому. Но она понимала, что ложь не пройдет в случае с тем, кого называли «живым полиграфом».

Вот почему его засадили в психушку — чтобы губительная для нее информация не вышла наружу. Пленка с записью его бредовых речей была подстраховкой, доказательством того, что его заявлениям нельзя верить.

В тот вечер Уитфилд, должно быть, запаниковала и активировала 918PSE, редко используемый протокол экстренного психиатрического вмешательства, применяемый в отношении тронувшихся рассудком агентов спецслужб. А так как он упомянул о «принятых мерах» — имея в виду, что информация будет разглашена в случае его смерти, — она пришла к выводу, что единственное решение проблемы — упрятать ставшего опасным подчиненного за решетку клиники Пэрриш-Айленда. А потом постараться сделать так, чтобы он вообще исчез.

Но почему относительно незначительный, как ему тогда представлялось, инцидент вызвал такие бурные последствия? В чем истинный смысл случившегося? Что пыталась скрыть Эллен Уитфилд? Личные отношения с Эштоном Палмером или нечто более важное?

Извинившись перед Кастоном, он позвонил Лорел и, назвав два имени, попросил поискать относящиеся к ним материалы в архивах Национальной библиотеки Франции. К концу разговора он немного успокоился и, уже сложив телефон, поймал себя на том, что звонил ей не только и столько ради того, чтобы передать поручение. Ему нужно было услышать ее голос. Только и всего. Лорел Холланд стояла между ним и бездонной пропастью отчаяния; в свихнувшемся мире только она оставалась маяком здравомыслия.

— Можно задать вам личный вопрос? — Неожиданный вопрос Кастона прервал его размышления.

Эмблер рассеянно кивнул.

— Как вас зовут?

* * *

Полу Фентону — только самое лучшее, подумала Эллен Уитфилд, когда миллиардер пригласил ее в свои Императорские апартаменты в роскошном отеле «Георг V». Расположенный между Триумфальной аркой и Сеной, восьмиэтажный отель по праву считался самым знаменитым в ряду ему подобных. В большинстве комнат воспроизводился легкий, воздушный стиль Людовика XVI. Впрочем, к Императорским апартаментам это не относилось. По сравнению с ними остальные номера выглядели строгими и функциональными, будто их дизайнеры следовали принципам школы Баухауза. Пышное фойе переходило в просторный салон, к которому примыкали столовая и гостиная. Здесь даже была дамская комната, предназначенная для гостей именитых постояльцев. Апартаменты украшали картины и статуи, изображавшие Наполеона и Жозефину. Доминирующими тонами, если не считать обитых желто-золотистой тканью стен, были зеленый, представленный самыми разнообразными оттенками, и темного дерева. Взгляд гостя притягивали собранные во множестве бронзовые украшения и вазы с цветами. Из окна открывался величественный вид на Город Света с Домом инвалидов, Монпарнасом и, конечно, Эйфелевой башней.

Вид Эллен Уитфилд оценила. Что же касается апартаментов, то их она нашла отвратительными: во всем ощущался перебор, роскошь била через край, напыщенность резала глаз. Впрочем, сама карьера Фентона была подтверждением мысли о том, что любая чрезмерность порочна.

Фентон — краснощекий, рыжеволосый, энергичный — провел ее в салон, где они уселись в кресла, разделенные маленьким стеклянным столиком. Гостья провела пальцем по деревянному подлокотнику, в позолоченном резном орнаменте которого проступали египетские мотивы.

— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь в полной мере выразить вам свою признательность за все, что вы делаете для нас уже многие годы. — Уитфилд произнесла это с той теплотой искренности, которая растапливала даже ледяные сердца. Глаза ее влажно блестели. Подавшись к собеседнику, она заметила, какая гладкая, упругая и розовая у Фентона кожа. Может быть, по утрам у него сеансы пелоидотерапии? Мощная грудная клетка и мускулистые руки предполагали ежедневные занятия на тренажерах. Фентон разрабатывал много проектов, одним из которых было, очевидно, его собственное тело.

Он скромно пожал плечами.

— Будете кофе?

Заместитель госсекретаря повернула голову в сторону буфета.

— Вы так внимательны. Вижу, кофе уже готов. Я сама принесу поднос. — Она поднялась и вернулась уже с подносом, на котором стояли серебряный кофейник со свежесваренным кофе, керамический кувшинчик со сливками и сахарница.

— Позвольте мне поухаживать за вами. — Гостья разлила кофе по изящным чашечкам из лиможского фарфора. Взяв свою, она вернулась на место и сделала глоток. Эллен Уитфилд предпочитала черный. Фентон же, как она знала, всегда добавлял сахар. Вот и сейчас он отправил в чашку две полные ложечки.

— Столько сахара, — тоном заботливой матери пробормотала она. — Он вас убьет.

Фентон только усмехнулся.

— Интересные времена настали, а? Знаете, для меня всегда было честью оказывать помощь своей стране. Приятно работать с теми, кто разделяет твои взгляды. Мы оба понимаем, что Америке нужно обеспечить безопасное будущее. Чтобы отвратить завтрашнюю угрозу, в бой надо вступать уже сегодня. Ранняя диагностика, так это называется?

— Да, чем быстрее обнаружишь болезнь, тем больше шансов на успешное лечение, — согласилась Уитфилд. — И никто не умеет делать это так же хорошо, как ваши люди. Без ваших оперативников, без ваших систем сбора информации мы бы не добились столь важных успехов. На наш взгляд, вы не просто частный подрядчик, но полноправный партнер в нелегкой миссии сохранения и защиты американских ценностей.

— Мы с вами во многом схожи. Оба любим выигрывать. Этим мы и занимаемся: побеждаем. Ради команды, в которую верим.

Фентон допил кофе и поставил чашечку на блюдце.

— Выигрывать легче, когда противник даже не знает, что ты в игре. — Заместитель госсекретаря наградила миллиардера благодарным взглядом.

Тот рассеянно кивнул, закрыл и тут же открыл глаза, как делает человек, чтобы сосредоточиться.

— Я знаю, что вы пожелали встретиться не только для того, чтобы сказать приятные слова, — с легкой запинкой произнес он.

— Вы собирались рассказать о Таркине, — напомнила гостья. — Полагаю, он не знает, что вы остановились в этом отеле. Вы же не забываете об осторожности?

Фентон снова кивнул.

— Я встречался с ним на конспиративной квартире. Этот Таркин... он и впрямь хорош. — Миллиардер зевнул. — Простите. Наверное, еще не адаптировался к разнице во времени.

Она подлила ему кофе.

— Вы просто очень устали. Столько всяких дел в последние дни.

Фентон снова зевнул, вскинул голову и сонно посмотрел на нее.

— Странно. Глаза сами закрываются.

— Не сопротивляйтесь. Расслабьтесь. — Ее агентам не стоило большого труда добавить в сахар быстродействующий депрессант CNS — кристаллическое производное гидроксибутирата, — который, вводя человека в бессознательное состояние, не вызывает подозрения медэкспертов, поскольку следы его распада естественным образом присутствуют в сыворотке крови млекопитающих.

Словно реагируя на холодный тон ее последних слов, Фентон на мгновение открыл глаза и прохрипел что-то неразборчивое.

— Мне действительно очень жаль. — Уитфилд взглянула на часы. — Нам с Эштоном нелегко далось это решение. Дело не в том, что мы сомневаемся в вашей преданности. Нет. Просто вы знаете, кто я. А зная это, сможете связать концы с концами, и то, что получится, боюсь, вам не очень понравится. — Она посмотрела на безвольно обмякшего в кресле миллиардера. Услышал ли он ее?

На сей раз сказанное Эллен Уитфилд было правдой. Узнав истинные цели операции, в которой он принял активное участие, Фентон мог счесть себя обманутым. Одно предательство нередко влечет за собой другое. Развязка приближалась, и они просто не могли допустить, чтобы что-то пошло не по плану. Каждая роль должна быть сыграна идеально.

Глядя на неподвижное тело Пола Фентона, Эллен Уитфилд подумала, что он свою роль уже сыграл.

Глава 25

— Чувствую, ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал Эмблер. Мужчины шли по бульвару Бон-Нувель, причем аудитор, чтобы согреться, спрятал руки под плащ. Ни один оперативник так бы не поступил, но, с другой стороны, за стенами офиса руки Кастона были годны не на многое. Идя по улице, он все время смотрел под ноги, чтобы не вляпаться в собачье дерьмо, тогда как Эмблера больше беспокоили другие возможные опасности.

— Что? — Кастон бросил на своего спутника испепеляющий взгляд.

— Вы слышали.

— И откуда же у вас такое чувство? Может быть, ваш гороскоп указывает на несчастливое расположение звезд? Или получили предупреждение от какого-нибудь жреца, увидевшего знак беды в кишках жертвенного животного? Послушайте, если вы знаете что-то, чего не знаю я, то так и скажите — обсудим вместе. Если в основе вашего чувства есть что-то рациональное — честь вам и хвала. Но сколько же раз можно твердить одно и то же? Мы взрослые люди. Мы должны реагировать на факты, а не на чувства.

— Реальная ситуация другая: у вас нет преимущества своего поля. Мы играем не на компьютере. И вокруг не колонки цифр, а настоящие дома из стекла и бетона. И если в нас выстрелят, пуля тоже будет реальная, так что просчитывать возможные траектории полета будет некогда. Между прочим, откуда такой человек, как вы, вообще знает что-то о конспиративной квартире? Если исходить из принципа «каждый знает только необходимое», вы о ней и слышать не могли. Такая информация просто не для ваших глаз.

— Вы никак не поймете. Кто оплачивает аренду? Кто просматривает счета? Передо мной проходит все, что касается расходов Управления. Я — аудитор. И ничто, поддающееся исчислению, мне не чуждо.

Эмблер помолчал.

— Откуда вы знаете, что квартира свободна, что там сейчас никого нет?

— Оттуда, что срок аренды истекает в конце месяца, а следующая группа должна прибыть только через неделю. Следовательно, квартира пуста, но все оборудование на месте. Перед отъездом я просмотрел документы по Парижу и могу сообщить, что резиденция на улице Бушардон, которую мы снимаем последние сорок восемь месяцев, обходится нам в среднем в две тысячи восемьсот тридцать долларов. Включая оплату дополнительных услуг, из которых на первом месте в порядке убывания стоит международная связь, которая, в свою очередь...

— Ладно-ладно, достаточно. Я вас понял.

Здание на улице Бушардон выглядело унылым и необитаемым, на каменном фасаде виднелись пятна лишайника и сажи, оконные рамы почернели от копоти. Ртутная лампа на фонарном столбе искрилась и жужжала.

— Как войдем? — спросил Эмблер.

— Это уже не моя проблема. — Кастон принял оскорбленный вид. — Хотите, чтобы я делал все? Вы же, черт возьми, оперативник. Вот и действуйте.

Черт! Легко сказать. Место было открытое, не то что гараж у Луврской клиники, а значит, сработать требовалось быстро. Эмблер нагнулся и развязал шнурок на левом ботинке. Когда он выпрямился, в руке у него был длинный, тонкий и плоский, не считая пяти крохотных бугорков между бороздками, ключ. Успех в работе с такой отмычкой требовал не только умения, но и удачи. Эмблер сомневался, что у него в запасе есть оба компонента.

— Стойте здесь.

Прогулявшись до стоявшего неподалеку мусорного бака, он вернулся с выброшенной кем-то засаленной книжкой в бумажной обложке. Ей предстояло сыграть роль молотка.

Ключ, называемый ударным, действовал следующим образом: при ударе по нижней чеке верхняя чека на мгновение отскакивала, пропуская ключ, повернуть который нужно было в этот самый момент, до того, как пружина вернет чеку на место.

Теоретически все просто.

В действительности успех зависел от нескольких факторов, в том числе точной синхронизации движений.

Эмблер приставил отмычку к замочной скважине и с силой ударил по ней корешком книги. Едва она проскочила в замок, как он повернул ключ...

Невероятно! Он не верил своим глазам — сработало с первого раза! Так ловко у него еще не получалось. Ключ повернулся, убрав язычок, и дверь открылась.

Переполненный чувством гордости, Эмблер повернулся к аудитору и самодовольно улыбнулся.

— Наконец-то, — проворчал Кастон, подавляя зевок. — Надо же так долго возиться. Могли бы и побыстрее.

Усилием воли Эмблер заставил себя промолчать.

Оставалось еще попасть в квартиру, но теперь их никто не видел, а в самом доме никого не было. Проблема снова заключалась в замке, на сей раз массивном, врезном. Эмблер внимательно изучил дверную пластину. Браться за работу без инструментов не имело смысла. Он отступил.

Комментарии не заставили себя ждать.

— Вы хоть что-нибудь умеете делать? Вас же учили. Опытный оперативник, ценный агент, двадцать лет службы... И что? Не понимаю, как...

— Кастон?

— Да?

— Заткнитесь.

Ничего не придумав, Эмблер направился в захламленный задний дворик, куда выходили несколько окон первого этажа. Не самый элегантный способ проникновения, но ничего другого не оставалось.

Воспользовавшись все той же книгой, Эмблер выбил стекло и аккуратно удалил из рамы осколки. Постоял, прислушиваясь. Ничего. Ни единого шороха. Ни малейших признаков жизни. Никто не спешил на звук разбитого стекла.

— Вы только что нанесли Соединенным Штатам Америки ущерб на четыреста долларов, — негромко пробормотал Кастон. — По самым скромным подсчетам. Само стекло стоит недорого, а вот услуги стекольщика в Париже...

Эмблер не слушал. Опершись на выступ, он резко оттолкнулся, подтянулся и бесшумно проскользнул в окно. Под окном обнаружилась массивная книжная полка, и ему пришлось совершить кувырок. Осторожно ступая в темноте, Эмблер пересек комнату, включил свет и открыл дверь.

Кастон, сложив на груди руки, стоял на пороге, всем своим видом выражая крайнее нетерпение.

— На улице холодно, а вы разбили это чертово окно.

— Входите. — Эмблер впустил аудитора, закрыл за ним дверь и машинально задвинул засов. Сигнализации в квартире скорее всего не было — приход полиции представлял большую опасность, чем визит случайного воришки.

Осмотрев квартиру, они обнаружили крохотную комнатушку с большим телевизором, а под ним то, что Кастон принял за обычную кабельную коробку. Эмблер объяснил аудитору, что на крыше здания есть спутниковое оборудование, соединенное с квартирой оптоволоконным кабелем, а в коробке установлено дешифровальное устройство.

Прибор не был рассчитан на прием особо секретной информации, а потому и не отличался сложной системой защиты.

Порывшись в ящиках тумбочки, Кастон нашел клавиатуру и улыбнулся, как будто встретился с приятелем. Потом включил телевизор и на несколько минут занялся делом.

Экран засветился, но показал только «снег».

— Посмотрим, помню ли я еще, как это делается, — пробормотал аудитор, нажимая на кнопки пульта. В какой-то момент экран очистился, и на нем появились числа, обозначающие объем и время серии загруженных файлов.

Кастон перестал дуться и посерьезнел.

— Собираюсь взять кое-что из раздела «Открытый источник». Материалы по большей части незасекреченные. Хочу, чтобы вы увидели Эштона Палмера в его родной стихии. Вы ведь эксперт по части физиогномистики? Я покажу вам его лицо в натуральную величину, в цвете и при максимальном разрешении. — Он пощелкал кнопками, устанавливая нужные параметры. Внезапно экран мигнул и ожил — прямо на них смотрел стоящий у кафедры Эштон Палмер.

— Это одно из его довольно давних выступлений в середине девяностых, — продолжал Кастон. — Конференцию спонсировал Центр стратегических исследований. Ссылка на нее была в одной журнальной статье. Послушайте. Думаю, вы легко поймете, что скрыто за вежливыми фразами.

На экране Эштон Палмер — темно-синий костюм, малиновый галстук и бледно-голубая рубашка — выглядел уверенным в себе, властным, невозмутимым. За спиной — занавешенные шторы.

— Традиционной формой китайского городского жилища был сихейюань, что в буквальном переводе означает «загороженный с четырех сторон двор». В других цивилизациях крупные центры были также центрами космополитического устремления вовне. Китайцы же никогда не стремились вовне ни с целью завоевания, ни ради удовлетворения естественного человеческого любопытства. В данном случае сама архитектура служит символом национального характера. — Эштон Палмер посмотрел в зал. Его слегка прищуренные глаза блестели. — На протяжении тысячелетия, век за веком, династия за династией, Срединное Царство оставалось царством, чей взгляд был направлен внутрь. Глубоко укоренившаяся ксенофобия была, возможно, самым постоянным, самым устойчивым элементом из разнообразного набора традиций и обычаев того, что мы называем китайской культурой. В китайской истории мы не найдем ни Петра Великого, ни императрицы Екатерины, ни Наполеона, ни королевы Виктории, ни кайзера Вильгельма, ни Тодзио. Со времени падения монгольского ига мы не видим ничего такого, что можно было бы назвать Китайской империей. Только Китай. Огромный — да. Сильный — несомненно. Но при этом все равно представляющий собой огороженный с четырех сторон, громадный, необъятный двор. Кто-то может сказать, что такая укоренившаяся ксенофобия пошла на пользу китайскому народу. Я выражусь немного иначе — это несомненно пошло на пользу всем нам.

Эмблер подвинулся ближе к пятидесятидюймовому высокочастотному экрану, вглядываясь в лицо красноречивого, будто лучащегося интеллектом ученого.

— Некоторые политологи полагали, что Китай изменится с приходом к власти коммунистов, — продолжал профессор, сделав глоток воды из стоящего на кафедре стакана. — Конечно, международный коммунизм интернационален в своей ориентации. И его экспансионистские горизонты повернут Китай вовне, откроют его, по крайней мере, в сторону коммунистических собратьев. Так полагали знатоки политики. И, разумеется, ничего подобного не случилось. Председатель Мао сохранил и даже ужесточил контроль над соотечественниками, превратив себя в подобие бога. При всей своей воинственной риторике он не только изолировал народ от ветров модернизации, но и проводил, по сути, глубоко консервативную, даже реакционную политику, крайне осторожно используя военную силу. Если не считать нескольких мелких пограничных стычек, остается лишь два достойных внимания случая. Один из них — конфликт на Корейском полуострове в начале пятидесятых, когда китайцы действительно поверили, что Соединенные Штаты планируют вторжение. Корейское противостояние — результат не наступательной, а оборонительной позиции. На деле же Председатель Мао был последним императором, упрямо смотревшим только вовнутрь.

На протяжении выступления лицо Палмера оставалось бесстрастным, но слова его лились с завораживающей плавностью.

— И только в последние годы увидели мы происходящий в Китае сейсмический сдвиг, настоящий поворот вовне, подкрепляемый невероятно быстрым включением в систему мирового капитализма. Мы увидели то самое развитие, на которое так горячо надеялись сменявшие одна другую американские администрации и которому они так истово содействовали. Но, как говорят китайцы, будьте осторожны в своих желаниях. Мы разбудили тигра, надеясь прокатиться на нем. — Палмер взял короткую паузу и позволил себе сдержанную улыбку. — Мечтая прокатиться на тигре, мы забыли, чем чревато падение. Стратеги политической мысли убеждали самих себя, что экономическая конвергенция приведет к конвергенции политической, к гармонизации интересов. Верно же, пожалуй, обратное. Двое мужчин, влюбленных в одну женщину, — рецепт мирного сосуществования? Не думаю. — Слушатели отозвались смехом. — То же самое верно и в отношении двух держав, ставящих перед собой одну и ту же цель, будь это экономическое главенство в той или иной области мира или политическое господство над Тихоокеанским регионом. От внимания наших близоруких прогнозистов ускользнуло, что Китай, все более подгоняемый требованиями рынка, становится и все более воинственным. После смерти Председателя Мао прошло десять лет, и вот уже Китай топит три вьетнамских корабля в районе островов Спратли. В 1994-м мы наблюдаем столкновение американских судов и китайской подводной лодки в Желтом море. Затем следуют захват рифа Мисчиф у Филиппин, пуск ракет в международных водах у берегов Тайваня и так далее. Китайский флот укрепился за счет французского авианосца и британских радарных систем. Китай построил дорогу из провинции Юнань, получив выход к Бенгальскому заливу. Сами по себе эти действия кажутся обманчиво малозначительными. На самом же деле они представляют собой не что иное, как зондаж, попытку оценить реакцию и решимость международного сообщества. И каждый раз Китай убеждался в беззубости своих конкурентов и противников. Да-да, я не оговорился, мы — впервые в истории — противники. — Взгляд его стал напряженнее, жестче. — Китай в огне, а топливом его снабжает именно Запад. Сдвинувшись в страну экономической либерализации, Китай привлек миллиарды долларов иностранного капитала. Мы видим десятипроцентный экономический рост — такого, без крупных потрясений, не удавалось еще ни одной стране. Мы видим гигантский скачок потребления: через несколько лет пробудившийся тигр будет потреблять десять процентов добываемой в мире нефти и треть производимой стали. Даже в простом качестве потребителя Китай уже оказывает непропорциональное влияние на страны Юго-Восточной Азии — Корею, Японию, Тайвань. Наши компании впадают во все большую зависимость от китайского потребления, жизненно необходимого для их роста. Вам это ничего не напоминает, леди и джентльмены?

Палмер снова замолчал, скользя взглядом по невидимой аудитории. У него было великолепное чувство ритма.

— Позвольте мне ответить за вас. Представьте страну, пережившую то, что называется второй промышленной революцией. Страну с дешевой рабочей силой, капиталом и богатыми ресурсами. Страну, сумевшую преобразовать свою экономику в самую эффективную и динамично развивающуюся в мире. Я имею в виду... — он слегка повысил голос, — Соединенные Штаты Америки на заре двадцатого века. Мы все знаем, что последовало за этим. Период неоспоримого военного, промышленного, экономического и культурного превосходства; период мощи и процветания, названный нами «Американским веком». — Профессор снова оглядел аудиторию. — Американский век — вещь приятная. Но никто не обещал, что он будет вечным. Скорее есть основания полагать, что он не будет длиться уж очень долго и что двадцать первое столетие назовут, может быть, веком Китайским.

Слушатели заволновались.

— Я всего лишь ученый, и не мне судить, должны ли мы радоваться такому исходу или горевать. Я лишь позволю себе заметить, что эта ситуация — плод наших усилий. Благонравные американцы, составляющие большинство в той части нашего руководства, которое определяет внешнюю политику, делали все, чтобы разбудить тигра. И они повернули тысячелетнее царство к миру. Результаты увидят наши дети. — И негромко добавил: — Или не увидят.

Эмблер поежился, силясь вспомнить, когда еще видел лица, источающие такую же фанатичную самоуверенность. Приходящие на память образы не вызывали приятных ассоциаций: доктор Абимайль Гусман, основатель перуанской террористической группировки «Сияющий путь»; Дэвид Кореш, самопровозглашенный мессия из «Ветви Давидовой». То, что отличало профессора Эштона Палмера от явных фанатиков — учтивость, фальшивая мягкость, — делало его потенциально еще более опасным.

— Снова и снова наши доморощенные «эксперты по Китаю» путались в значении зеленых листочков чая. Присутствующие здесь наверняка помнят, какие протесты прокатились по стране, когда в ходе налета американской авиации на Белград пострадало китайское посольство. Миллионы китайцев отказывались верить в то, что это произошло по чистой случайности. В Вашингтоне заламывали руки и едва ли не извинялись. Проявление антиамериканизма сочли дурным знаком. Те, кто так считал, не усвоили мудрость того, что один китайский философ назвал «двоякостью». На самом деле расцвет ксенофобии, возможно, пошел бы на пользу Америке. Все, что замедляет интеграцию Китая в сообщество наций, замедляет и его экономический рост. Скептик скажет, что такое развитие событий идет на благо Америке и всего мира. Я всего лишь сторонний наблюдатель и беспристрастный ученый, и не мне выносить суждения в пользу той или иной точки зрения. Но если, как я полагаю, мы вышли к развилке, то, может быть, мне будет позволительно обратить ваше внимание на то, что лежит в конце пути. Конфликт с Китаем неизбежен. А вот исход его еще не предрешен. Он зависит от выбора. Того выбора, который мы делаем сегодня.

Клейтон Кастон опустился на колени и склонился над клавиатурой. На экране появился другой клип. Качество было похуже; наверное, запись сделали пару лет назад во время трансляции по Си-СПЭН.

— Слушайте, сейчас он запоет по-другому, — сказал аудитор. — Конференция, организованная Центром стратегических исследований, была, разумеется, закрытой для посторонних — там Палмер выступал перед своими. Си-СПЭН вел трансляцию другой дискуссии, проходившей в Вашингтоне и представлявшей более широкий спектр мнений. Может быть, он решил предстать в ином обличье.

В группе из пяти принявших участие в обсуждении синологов Эштон Палмер выделялся выражением холодной невозмутимости.

Дискуссия началась с вопроса, заданного неуклюжим молодым человеком с густой бородой.

— Не считаете ли вы, профессор Палмер, что политика Америки в отношении Китая не в полной мере отвечает нашим собственным национальным интересам в силу ее недостаточной критичности? Я имею в виду то, что многие официальные лица, в том числе высокопоставленные чиновники Государственного департамента, объявляют возвышение Председателя Лю Аня большим успехом и результатом проводимой ими политики «конструктивного сотрудничества».

Камера вернулась к Палмеру. Профессор улыбнулся.

— В значительной степени так оно и есть. Лю Ань действительно замечательный политик. Остается только надеяться, что он представляет будущее.

Палмер снова улыбнулся, продемонстрировав ровные белые зубы. Эмблер почувствовал холодок: вглядываясь в лицо профессора, он находил — да что там, просто видел — глубокое презрение и враждебность к тому, о ком шла речь. В тот самый момент, когда Палмер произносил имя Лю Аня, на лице промелькнуло выражение, совершенно противоположное словам.

— ...вот почему я лишь могу сказать, что те, кто сейчас празднует триумф, имеют для этого достаточно прочное основание, — закончил Палмер. — В любом случае, нам приходится работать с ним.

— Что ж, звучит вполне убедительно, — хмыкнул Кастон. — Крепкий орешек, такого не расколешь.

Теперь уже Эмблер склонился над клавиатурой. Аппаратура позволяла получать покадровый просмотр, и он вернул запись к тому моменту, когда Эштон Палмер произнес имя китайского лидера. Есть! В микропаузе между «Лю» и «Ань» лицо профессора приняло совершенно другое выражение. Напрягшиеся глаза, опущенные уголки рта, взметнувшиеся крылья носа — все указывало на ненависть и злость. Еще два кадра — и проявившиеся столь явно чувства исчезли под искусственной улыбкой, словно стертые невидимой рукой.

— Господи... — прошептал Кастон.

Эмблер молчал.

Аудитор покачал головой.

— Я бы никогда это не заметил.

— Есть многое на небе и земле, чего нет в ваших таблицах и графиках.

— Не надо меня недооценивать. Рано или поздно я бы до него добрался.

— И, может быть, даже успели бы собрать еще теплые гильзы. Знаю я таких. Вы работаете с бумажками, компьютерами, разбираетесь в цифрах, но не имеете дел с людьми. Вам ближе и биты, и байты.

Кастон усмехнулся.

— Вы мне еще про Джона Генри расскажите. Проснитесь, мир давно вступил в информационный век. Технологии раздвигают горизонты. Они наблюдают.

Слушают. Регистрируют, сравнивают и обнаруживают скрытые от глаза закономерности. Так что если мы...

— Слушают, но не слышат. Наблюдают, но не видят. И уж точно не умеют общаться с людьми. Что бы вы там ни утверждали, а человеческому общению замены нет.

— Исходя из собственного опыта, могу определенно сказать, что изучение финансовой отчетности дает больше пользы, чем разговоры с большинством людей.

— Вам — да, — бросил Эмблер и, поднявшись, прошелся по комнате. В крохотном помещении было душно. — Ладно, хотите поговорить о логике и «вероятностных выводах»? Что происходит сейчас в Китае? Почему это так важно для Эштона Палмера? Отчего он ненавидит Лю Аня?

— Я разбираюсь в числах, а не в геополитике. — Кастон пожал плечами. — Но газеты читаю. Мы слышали, о чем он говорил на конференции. Поэтому на ваш вопрос я бы ответил так. Ли Ань прежде всего необычайно популярен в своей стране. К тому же он — главная сила происходящей там либерализации. Его стараниями открыты рынки, установлены справедливые торговые отношения, приняты меры против медиапиратства и производства контрафактной продукции.

— Но ведь это происходит в рамках градуализма, постепенно? По-китайски.

— Да, его стратегия — стратегия градуализма, но градуализма ускоренного.

— Противоречие в терминах.

— Во многих отношениях Лю Ань парадоксальная фигура. Помните, какое словечко употребил Палмер? Двойственность. Если следовать логике аргументации профессора, нас ждет Китайский век. И вспомните его прогноз на будущее, на опасности, связанные с пробуждением дремавшего столетиями царства, с его интеграцией в мировое сообщество. Для Палмера Лю Ань худший из кошмаров.

— На месте Палмера, — вставил Эмблер, — вы бы сложа руки не сидели.

— В газетах писали, что Лю Ань собирается нанести визит в Америку в следующем месяце. — Кастон надолго замолчал. — Думаю, мне необходимо сделать несколько звонков.

Эмблер перевел взгляд на экран с застывшей картинкой.

Кто ты? Что ты хочешь?

Он опустил голову.

И в этот момент Эштон Палмер исчез с экрана.

Исчез, потому что телевизор взорвался, разбрасывая в стороны кусочки стекла. Что-то громко хлопнуло.

Время замедлило бег.

Что случилось?

Пуля. Крупнокалиберная. Стреляли из автомата с глушителем.

Обернувшись, Эмблер увидел замершего в дальнем конце коридора человека в черном. В руках у стрелка был автомат. И не просто автомат, а «Хеклер-Кох Г-36» с магазином на тридцать патронов, оптическим прицелом и корпусом из особо прочной, сверхлегкой черной пластмассы. Удобное и точное оружие.

Стандартный образец из арсенала оперативников ОКО.

Глава 26

Эмблер бросился на пол за долю секунды до того, как стрелок успел выпустить в его сторону еще одну очередь. Краем глаза он увидел, что Кастон метнулся в угол комнаты.

Пронесло.

Но легче не стало. По глазам стрелка Эмблер понял — он не один. Если спецгруппа, то из скольких человек она может состоять? Обычно, когда речь шла о гражданском «объекте», в группу включали от четырех до шести спецназовцев, но в экстренных случаях собрать успевали только двоих или троих. В дом они проникли разными путями, кто-то через окно, кто-то через дверь. Определить позиции остальных сейчас было невозможно.

Удивительно, что он еще остался в живых.

В то время как первый боец застыл с прижатым к плечу автоматом, мимо него пробежал второй — стандартный фланговый маневр.

Резко выбросив ногу, Эмблер захлопнул дверь.

— Я знаю, что вы думаете, — прошептал бледный как снег Кастон. — Но поверьте, я здесь ни при чем.

— Знаю. Скорее всего, когда мы загружали файлы, сработала сигнализация. Идентификатор выдал адрес. Зная, что в квартире никого не должно быть, вывод сделать было нетрудно.

— И что теперь?

— Ситуация не из лучших. Мы имеем дело с профессионалами. Вооруженными автоматами «Хеклер-Кох Г-36». Представляете, что это такое?

— "Хеклер-Кох Г-36", — повторил Кастон. — При заказе на тысячу штук мы платим договорную цену — восемьсот сорок пять долларов. Однако учитывая стоимость патронов...

— Автоматы у них с глушителями, — оборвал его Эмблер. — Эти парни — чистильщики.

Короткая очередь разорвала верхнюю половину двери, разметав щепки и наполнив воздух запахом обугленного дерева.

Эмблер вскочил, хлопнул ладонью по выключателю и бросился на пол.

Почему его не убили? Почему он остался жив?

Объяснение могло быть только одно: их двое. Инфракрасные прицелы показали им двух человек. Эмблера не застрелили потому, что не были уверены, кто из двоих «объект». Им дали приказ: идентифицировать и ликвидировать. Инструкции не предусматривали присутствие второго лица.

— Нам нечего им противопоставить, — задумчиво произнес Кастон. — Придется сдаваться.

Еще одна очередь проделала в двери огромную дыру.

Эмблер знал, что будет дальше. Коммандос подберутся ближе и через дыру спокойно разберутся, кто из двоих им нужен.

В его распоряжении оставались считанные секунды.

Единственное оружие Эмблера, маленький «глок-25», было совершенно бесполезно против автоматов, детская прыскалка против водяной пушки: ни прицела, ни точности боя на расстоянии, ни реальной силы боя — его пуля вряд ли смогла бы пробить даже легкую защитную броню. То есть в данной ситуации пистолет вообще ничего не значил.

Импровизируй!

— Вообще-то у вас есть кое-что, чем можно воспользоваться, — прошептал Эмблер сжавшемуся от страха аудитору.

— Не думаю. Пульт ДУ против этих ребят не действует. Я уже нажимал кнопку «пауза».

Оперативник покачал головой.

— У вас есть заложник.

— Что? Вы спятили.

— Молчите и слушайте. Сейчас вы громко, как только умеете, крикнете им, что у вас заложник и что вы убьете его, если они сделают хотя бы шаг. Действуйте.

— Я не смогу.

— Сможете и сделаете. Ну же!

Кастон, казалось, побледнел еще сильнее, но все же кивнул и набрал воздуху.

— У меня заложник! — крикнул он неожиданно громким и уверенным голосом. — Подойдете еще на шаг, и я его застрелю.

В наступившей тишине было слышно перешептывание коммандос.

Эмблер вынул из кобуры «глок» и сунул его в руку аудитору.

— Прижмите пистолет мне к затылку, ясно?

— Легко вам говорить, — прошептал Кастон. — Стрелять-то они в меня будут.

— Положитесь на меня. Пока у вас отлично получается.

Несмотря на очевидную тревогу и растерянность Кастона, Эмблер видел, что похвала пришлась ему по душе.

— Закрывайтесь мной как щитом. Главное, чтобы они вас не увидели. То есть постоянно держитесь за мной. Я помогу, но и вы должны понять маневр.

— Не понимаю. Они же за вами охотятся.

— Положитесь на меня, — повторил Эмблер, — и играйте свою роль. — Времени на объяснения не оставалось. В подобного рода операциях заложники всегда осложняющий фактор. Когда нервы натянуты до предела, разбираться, кто где, никому и в голову не придет. Даже если спецназовцам дали его фотографию, вряд ли они станут рассматривать ее сейчас в полутьме. В руках у них автоматы, в крови бушует адреналин, а в голове стучит мысль: как выполнить приказ, не совершив губительной для карьеры ошибки. Такой ошибкой могла стать смерть заложника. Боязнь сделать ложный шаг лишит их инициативы, создаст проблему, которая отодвинет на задний план такие детали, как цвет волос и рост.

Выслушав дальнейшие инструкции, Кастон снова кивнул и глубоко вздохнул.

— Я хочу поговорить с вашим командиром! — громко крикнул он. Прозвучало решительно и убедительно.

Ответа не было.

Съежившись и изображая совершенный ужас, Эмблер рывком, как будто его толкнули в спину, подался к полуразбитой двери. Кастон спрятался у него за спиной.

— Не дайте ему убить меня! — захныкал он, просунув голову в дыру. — Пожалуйста, не дайте ему убить меня. — Взгляд метался из стороны в сторону, выпученные глаза едва не вылезали из орбит, в голосе прорывались истерические нотки.

Спецназовцев было всего двое: крупные, мускулистые, темноволосые парни с квадратными подбородками. На него они почти не смотрели, пытаясь заглянуть за спину и явно не догадываясь, что тот, кто им нужен, стоит перед ними.

— Я хочу поговорить с вашим командиром, — громко и требовательно повторил Кастон. — Немедленно!

Парни переглянулись, и Эмблер почувствовал, как заколотилось сердце. Командира нет. Еще нет. Приказа никто не ждал, и к месту отправили только тех, кто оказался под рукой. Конечно, подкрепление скоро будет, но пока эти двое действовали без поддержки.

— Пожалуйста, не дайте ему убить меня, — снова захныкал Эмблер, повторяя одно и то же, как некую мантру ужаса.

— Отпусти заложника, и поговорим! — крикнул один из спецназовцев.

— Держишь меня за придурка? — отозвался, все глубже входя в роль, Кастон.

— Тронешь его, и тебе конец, — предупредил второй спецназовец. Обычно в программе подготовки ситуациям с заложниками уделялось лишь немного времени, и сейчас оперативник, видимо, пытался вспомнить хотя бы основные правила поведения.

Внезапно Эмблер отшатнулся назад и осел, как будто его ударили сзади.

— Ох! — вскрикнул он, словно от боли.

Им хватило нескольких секунд, чтобы выработать план дальнейших действий. Все должно было быть разыграно без малейшего сбоя. Кастон слушал внимательно, сосредоточенно, как и положено человеку, превыше всего на свете ценящему точность.

Эмблер снова приблизился к двери и высунулся в дырку.

— Пожалуйста, выпустите меня. Позвольте мне уйти. Я не знаю, кто вы и что здесь происходит. Только не дайте ему убить меня. — Он шмыгнул носом и даже постарался выжать слезы. — У него здесь какой-то длинный автомат. Он говорит, что разнесет мне голову. Я американец, у меня дома жена и дети. — Короткие предложения, рваный ритм, частое повторение одного и того же — все признаки панического состояния. — Вы же любите кино, правда? Я занимаюсь кинобизнесом. Приехал подобрать натуру для съемок. Да еще посол мой хороший друг. И тут вдруг этот... этот... о господи... Господи...

— Слушайте меня! — загремел из темной комнаты голос Кастона. — Один из вас может подойти к порогу. Но не ближе пяти футов. Я выпущу заложника за дверь, чтобы вы убедились, что он в порядке. Но буду держать его на прицеле, понятно? Лишний шаг, неосторожное движение, и мой «магнум лапуа» продемонстрирует, на что способен.

Эмблер распахнул дверь и сделал несколько неуверенных шагов из комнаты в коридор. На лице его застыла маска ужаса. Расчет строился на том, что коммандос воздержатся от активных действий до подхода подкрепления, чтобы не подвергать опасности жизнь заложника. Время было на их стороне, и они могли позволить себе ждать. Возможно, смерть гражданского лица — не такая уж высокая цена за уничтожение Таркина, но ответственность должен был взять на себя командир.

Эмблер шагнул к спецназовцу повыше, крупному парню с сине-зелеными глазами, темными волосами и двухдневной щетиной. В глазах коммандос он был досадной помехой, неизвестной величиной, затруднявшей решение уравнения. Они даже расслабились и опустили автоматы.

Эмблер оглянулся назад и вздрогнул, словно увидел глядящее в спину дуло «магнума». Потом медленно повернулся и умоляюще посмотрел на одетого в черное спецназовца.

— Он убьет меня... убьет... я знаю... знаю... Я это понял по его глазам. — Заламывая в отчаянии руки, Эмблер приблизился к спецназовцу еще на пару шагов. — Вы должны мне помочь. Боже, помоги мне. Позвоните в американское посольство. Спросите Сэма Херлбата, он поручится за меня. Сделайте что-нибудь, только не отдавайте меня этому маньяку. — Еще шаг...

— Успокойтесь, — раздраженно прохрипел спецназовец, с трудом скрывая отвращение к жалкому, хнычущему штатскому, слишком близко подошедшему к нему и мешающему видеть дверь.

Возможность представится. Надо только ею воспользоваться.

— Вы должны мне помочь... должны мне помочь... должны мне помочь... — Слова лились бессмысленным речитативом. Эмблер был уже так близко от спецназовца, что чувствовал резкий запах его пота.

Хватай оружие за приклад, а не за магазин. Магазин может отщелкнуться, а пуля останется в стволе. Он даже не держит палец на крючке. Ну же!

Одним неуловимым для глаза движением Эмблер вырвал автомат из рук спецназовца и ткнул дулом ему в грудь. Парень упал на спину, а оперативник уже направил оружие на второго спецназовца, слишком ошеломленного происходящим, чтобы успеть что-то сделать.

— Брось автомат!

Спецназовец беспрекословно выполнил приказ, отступив при этом на пару шагов. Эмблер разгадал маневр.

— Стоять.

Но спецназовец продолжал пятиться назад, по-прежнему держа руки над головой. Если операция сорвалась — отходи. Это правило действовало до получения другого приказа.

Отступив еще на шаг, спецназовец повернулся, выскочил из квартиры и помчался по улице. Эмблер знал, что большой передышки не будет, а значит, им тоже надо спешно отходить. Убивать безоружного в данном случае не имело смысла.

Он не сомневался, что желающие ликвидировать «маньяка» уже выстроились в очередь.

* * *

Пекин, Китай

Сяо Тань поднимался рано и вынуждал к такому же распорядку дня подчиненных, назначая рабочие совещания на самые утренние часы. Работавшим под его непосредственным руководством чиновникам Министерства государственной безопасности не оставалось ничего другого, как приспосабливаться к привычкам шефа; забывались мало-помалу вечеринки с рисовым вином, отходили в сторону и другие веселые и шумные ночные забавы, которые могли позволить себе члены правительства. Удовольствие уже не кажется таким соблазнительным, когда за него расплачиваешься головной болью в шесть часов утра. Постепенно заспанных глаз и помятых лиц на утренних «летучках» становилось все меньше, а сами совещания уже не казались невыносимым наказанием, наложенным суровой рукой деспота.

Впрочем, сейчас Сяо Тань думал вовсе не о предстоящем совещании с непременным подведением итогов достигнутого и анализом причин отдельных неудач. Сидя в центре связи, он размышлял над срочным сообщением, поступившим всего лишь час назад и предназначавшимся ему лично. Содержание донесения вызывало глубочайшее беспокойство. Если верить Джао Ли, ситуация, с которой они столкнулись, представлялась еще более рискованной и опасной, чем можно было предполагать. Рассказ товарища Ли о происшествии в Люксембургском саду заставлял отвергнуть старые предположения и принять новые. Вопрос «почему?» тяжким бременем лежал на плечах начальника Второго управления.

Может быть, Джао Ли ошибся? В это не верилось. Донесение нельзя было просто сбросить со счетов. Сяо Таню приходилось иметь дело со многими врагами, но самым сильным из них было время. Он просто не мог позволить себе ждать, пока Лю Ань придет в чувство.

Сяо понимал, что должен взять инициативу на себя и предпринять действия, которые многие сочтут если не прямой изменой, то, по крайней мере, непростительным и вопиющим превышением полномочий.

И тем не менее упрямство Лю Аня не оставляло ему другого выхода.

Сяо глубоко вздохнул. Сообщение необходимо доставить как можно скорее, но при этом с соблюдением полной секретности. Ясное и четкое, оно должно послужить руководством к действию. Ставки слишком высоки, чтобы связывать себя процедурными нормами.

Передавая зашифрованный текст, Сяо убеждал себя, что всего лишь принимает диктуемые ситуацией меры. Если расчеты неверны, он совершает величайшую в жизни ошибку. Мысли метались, подстегиваемые тревогой и предчувствием беды.

Снова и снова возвращался он к донесению Джао Ли. Кто еще знал об этом донесении? Доставивший его утром Чень Ван выглядел и вел себя как обычно. Поначалу Сяо относился к нему настороженно. В рамках сложившейся практики и в целях недопущения ведомственной разобщенности руководство НОАК регулярно откомандировывало своих молодых офицеров в гражданские министерства и ведомства. Отказаться от такого назначенца было практически невозможно, не вызвав серьезного недовольства военной верхушки. Чень Вану предстояло провести в Министерстве государственной безопасности год. Правда, и МГБ имело право направлять своего «стажера» в центральный аппарат Народно-освободительной армии, но пользовалось этим далеко не всегда.

Разумеется, в МГБ к стажеру относились с подозрением, не без оснований считая соглядатаем, докладывающим своим хозяевам-военным обо всем, что делается в министерстве. Чень Ван был протеже генерала Лама, заносчивого ретрограда, к которому товарищ Сяо всегда относился с недоверием и неприязнью. Подозрения, однако, постепенно рассеялись, а молодой человек — ему вряд ли исполнилось и двадцать пять — завоевал его симпатии трудолюбием, предприимчивостью и полным отсутствием столь распространенного в молодежной среде цинизма. В конце концов Сяо пришлось признать, что Чень Ван напоминает ему самого себя времен далекой юности — такой же идеалист.

Возникший в дверях молодой человек негромко откашлялся.

— Прошу извинить, вы, кажется, чем-то озабочены. Сяо пытливо посмотрел на стажера. Заглянул ли он в донесение? В ясных, честных глазах Чень Вана не было и намека на чувство вины за совершенное должностное преступление.

— Дела давно идут не совсем так, как хотелось бы. Сегодня утром ситуация еще больше осложнилась.

Чень Ван склонил голову.

— Вы слишком много работаете. Думаю, вы самый трудолюбивый человек из всех, кого я знаю.

По губам Сяо скользнула тень улыбки.

— Вы вполне можете превзойти меня в этом качестве.

— Я не знаю, какие именно государственные дела обременяют вас, — продолжал Чень, — но уверен, что ваши плечи выдержат и эту ношу.

Граничащий с лестью намек на старую китайскую пословицу не показался товарищу Сяо неуместным.

— Будем надеяться.

— Товарищ Сяо отменяет поездку?

— Я о ней уже забыл. Напомните.

Чень Ван заглянул в рабочее расписание шефа.

— Торжественный обед во Дворце Героев.

— Тогда мне пора. — Даже короткая поездка по запруженным улицам города отнимала кучу времени, а человек, занимающий столь высокое положение, как товарищ Сяо, всегда ездил в неуклюжем бронированном автомобиле, за рулем которого сидел прошедший специальную подготовку водитель.

Устраиваясь на заднем сиденье черного лимузина, Сяо Тань подумал, что его стажер приятно отличается от других проницательностью и хорошими манерами. Пожалуй, он мог гордиться тем, что первым распознал потенциал молодого человека, которого, несомненно, ждало большое будущее.

Лишь через десять минут, в течение которых они ползли с черепашьей скоростью, седан вырвался наконец на относительный простор. Дорога была пуста, если не считать стоящего на противоположной полосе огромного желтого бульдозера. Опять какие-то ремонтные работы, подумал товарищ Сяо. К сожалению, отложить поездку до более удобного времени было невозможно. Что ж, по крайней мере, бульдозер застыл на другой полосе.

— Сегодня нам еще повезло, — заметил водитель.

Ответить начальник Второго управления Министерства госбезопасности уже не успел. Из груди его вырвался крик — бульдозер с опушенным ножом вдруг свернул со своей полосы. Уклониться от столкновения лимузин, зажатый с трех сторон другими машинами, не мог. Переднее стекло лопнуло, разметав по сторонам шрапнель острых, пронзающих глаза и взрезающих артерии осколков; металл заскрипел, встретившись с металлом; нож бульдозера оторвал от земли смятый седан, бросил его на дорожное ограждение и подтолкнул. Лимузин, перевалившись через парапет, рухнул на бетонную площадку. Столб пламени и черного дыма взметнулся вверх.

Выждав секунду-другую, водитель бульдозера набрал номер на сотовом телефоне.

— Уборка завершена, — сказал он на диалекте, распространенном в северных провинциях страны.

— Благодарю, — отозвался Чень Ван. С учетом состояния движения и количества дорожных происшествий на улицах Пекина смерть товарища Сяо не должна никого удивить. — Генерал будет доволен.

* * *

— Что это? — В глазах Лорел вспыхнула тревога. Они находились в номере отеля, и Эмблер только что снял рубашку. — Откуда? — Она провела пальцем по синяку у него на плече.

— Конспиративная квартира, о которой говорил Кастон, оказалась не совсем безопасным местом.

— Ты уверен, что можешь доверять ему? — В ее голосе прозвучали нотки страха.

— Приходится.

— Но почему, Хэл? Почему ты так в нем уверен?

— Потому что если я не смогу доверять ему, то не смогу доверять и себе. — Он помолчал, подбирая слова. — Это трудно объяснить.

Лорел медленно кивнула.

— И не надо. Я понимаю. — Она вздохнула. — Сама не знаю, из-за чего так беспокоюсь. Мир уже давно сошел с ума.

— Всего несколько дней назад, — поправил Эмблер.

— Нет, раньше.

— После того, как в твоем мире появился я. Чужак. Чужак, не знающий собственного имени.

— Не надо. — Пальцы Лорел пробежали по его груди, плечам, рукам, как будто подтверждая, что он настоящий человек из плоти и крови, а не иллюзия. Взгляды их встретились, и он заметил, что глаза ее повлажнели. — Я никогда не встречала такого, как ты.

— Свалился тебе на голову.

Лорел покачала головой.

— Ты хороший человек. — Она постучала его по груди. — С добрым сердцем.

— И чужой головой.

— К черту, — усмехнулась она. — Они пытались стереть тебя, но знаешь что? Для меня ты реальнее любого другого мужчины.

— Лорел...

— Когда я с тобой, это... Я как будто лишь теперь узнала, что такое чувствовать себя по-настоящему счастливой. Раньше я жила, не сознавая, насколько это прекрасно — быть вместе с кем-то. С тобой я не одинока. И я больше не могу вернуться к прежней жизни. Не хочу. — Голос ее дрогнул. — Хочешь поговорить о том, что ты для меня сделал? Я расскажу. Но ты должен знать, что я не хочу жить по-другому.

От чувств у него перехватило горло.

— Больше всего я боюсь потерять тебя.

— Ты никогда меня не потеряешь. — В ее янтарных глазах как будто вспыхнули зеленые огоньки. — Ты спас мою жизнь.

— Ты моя единственная, Лорел. Все, что у меня есть. Без тебя жизнь теряет смысл. Это ты спасла меня. Ты — особенная. А я всего лишь...

— Харрисон Эмблер, — с улыбкой произнесла она. — Ты просто Харрисон Эмблер.

Глава 27

В путеводителе «Мишлен» музей Армандир квалифицируется всего лишь как «заслуживающий посещения», явно проигрывая своим более знаменитым собратьям. Но Эмблер имел на сей счет собственное мнение. Он хорошо помнил Армандир с того времени, когда провел в Париже целый год, и сомневался, что за минувшие годы в нем что-то кардинально изменилось. Будучи одним из немногих сохранившихся во французской столице частных музеев искусства и поддерживая свой статус, он регулярно открывал свои двери перед потенциальными посетителями. Тем не менее внутри царило запустение; скорее всего большей популярностью его залы и гостиные пользовались в конце девятнадцатого и начале двадцатого века, когда особняк служил частной резиденцией. Само здание — спроектированное в стиле неоитальянской виллы, с глубоко посаженными в пурбекский песчаник величественными арочными окнами и частично закрытым двориком — не было лишено изящества и грации. Построенное разбогатевшим во времена Второй Империи банкиром-протестантом, оно находилось в той части Восьмого округа, которую раньше баловали своим вниманием бонапартистская знать и только что народившийся класс финансистов и которая до сих пор оставалась достаточно тихой, чтобы привлекать современных состоятельных людей. Время от времени музей Армандир оккупировала та или иная киностудия, снимающая костюмированную драму, но по большей части он оставался одним из самых мало посещаемых публичных мест Парижа.

Удобное местечко для свидания — Эмблер улыбнулся, вспомнив давно забытое, — но лишенное того, что обычно интересует широкие массы туристов. Главная проблема заключалась в коллекции. Жена Марселя Армандира, Жаклин, питала слабость к стилю рококо начала восемнадцатого века, определенно вышедшему из моды к середине девятнадцатого. Мало того, в рококо ее привлекали второстепенные авторы, а потому на стенах висели полотна практически никому не известных Франсуа Буше, Николя де Ларжийера, Франческо Тревизани и Джакомо Амикони. Ее купидоны, пухленькие и гладенькие, красовались на фоне лазурного неба, ее пасторальные пастушки представляли высшее состояние безмятежной идиллии, ее пейзажи отличались такими размерами, как будто она оценивала их в первую очередь по площади приобретаемых угодий.

Превращая дом в музей, Жаклин, пережившая супруга на десяток лет, надеялась, должно быть, что дорогие ее сердцу вещицы будут радовать и восхищать еще не одно поколение. Получилось же так, что если собрание и привлекало внимание случайно забредшего искусствоведа, то удостаивалось не восторженных эпитетов, а неодобрительных причмокиваний или, что еще хуже, злорадно-издевательских комментариев.

Эмблер ценил музей по другой причине: по большей части безлюдный, он служил идеальным местом встречи, а из огромных окон хорошо просматривались прилегающие тихие улочки. К тому же скромный бюджет заведения не позволял нанимать больше одного смотрителя, который редко забредал выше второго этажа.

Поднявшись по лестнице на четвертый этаж, Эмблер прошел по коридору, украшенному позолоченными статуэтками и широкими картинами, на которых богини с отстраненными лицами перебирали струны лир, расположившись на лужках, вполне пригодных для проведения турнира по гольфу. В конце коридора находилась комната, где он должен был встретиться с Кастоном.

Расстеленный по полу персикового цвета ковер приглушал звук шагов, и, приблизившись к залу, оперативник услышал голос аудитора.

Эмблер застыл на месте. В шею как будто впились тысячи мелких иголочек. С кем разговаривает Кастон?

Он бесшумно переступил порог и снова остановился.

— Хорошо... Неужели?.. Так у них все получается?.. — Аудитор разговаривал по сотовому телефону. Секундная пауза. — Спокойной ночи, милая. Я тоже тебя люблю. — Он сложил телефон, убрал его в карман и, повернувшись, увидел Эмблера.

— Рад, что добрались.

— Милая?

Заметно смутившись, Кастон посмотрел в окно.

— Звонил в офис, просил проверить базу данных пограничного контроля. — Он помолчал. — Доктор Эштон Палмер прибыл вчера в Руасси. Он здесь.

— Вы сказали «офис». А им можно доверять?

— В офисе у меня всего один человек. Помощник. Я ему доверяю.

— Что еще вы узнали?

— Я не говорил, что узнал что-то еще.

— Сказали. Хотя и не словами.

Кастон провел взглядом по увешанным картинами стенам и нахмурился.

— Да, кое-что есть, но все такое неопределенное, обрывчатое... выводы делать не на чем. То, что у нас называется «болтовней»: перехваты, куски, фрагментарные, сами по себе незначительные.

— Но взятые вместе?

— Что-то происходит. Или, скорее, что-то вот-вот произойдет. Что-то, имеющее отношение к...

— К Китаю, — вставил Эмблер.

— Да. Но это наиболее легкая часть головоломки.

— Вы и сами говорите загадками.

— Более трудная часть — вы. Если подходить к проблеме логически, с нее надо и начинать. Назовем это вариантом антропического принципа. Или, по-нашему, эффектом созерцательного выбора.

— Послушайте, Кастон, вы можете говорить по-английски?

Аудитор сердито нахмурился.

— ЭСВ — явление совершенно обычное. Вы никогда не замечали, что в супермаркете мы часто оказываемся в более длинной очереди к кассе? Почему так происходит? Потому что в этих очередях больше людей. Предположим, я говорю, что мистер Смит, о котором нам совершенно ничего неизвестно, стоит в очереди к кассе, и прошу определить, в какой именно, на основании лишь одного факта: мы знаем, сколько человек в каждой из них.

— Ответа нет. Я не смогу это определить.

— Но вы можете обосновать предположение вероятностью. Скорее всего мистер Смит окажется в той очереди, где больше всего людей. В этом легко убедиться, если отойти в сторону и занять позицию стороннего наблюдателя. Самое медленное движение на той полосе, где больше всего машин. Закон вероятности подсказывает нам, что любой из выбранных наугад водителей скорее всего окажется именно на этой полосе. То есть вы. И если вам кажется, что по другим полосам машины движутся быстрее, то это не иллюзия и не знак судьбы — так оно и есть. Чаще, чем реже, машины на других полосах действительно движутся быстрее.

— Ладно. Это мне понятно.

— Это очевидно. Но только потому, что вам на это указали. Точно так же, если вы, ничего не зная о человеке, кроме того, что он живет на нашей планете, ответите, что он китаец, то скорее угадаете, чем нет. А все потому, что китайцев на свете больше всего.

— Внимание, экстренное сообщение, — перебил его Эмблер, — я не китаец.

— Нет, но вы оказались втянутым во что-то, имеющее отношение к китайской политике. Вопрос: почему вы? В случае с очередями к кассам вы ничем не отличаетесь от других покупателей. Но в данном случае список пригодных кандидатов разжижен гораздо сильнее.

— Я сам никого и ничего не выбирал. Меня выбрани.

— Опять-таки почему? Какой информацией они располагали, выбирая вас? Какие пункты оказались решающими?

Эмблер задумался. Почему он? С точки зрения тех, кто имел отношение к Группе стратегических услуг, он отличался от других.

— Пол Фентон сказал, что я ценен для них потому, что я стер себя.

— Пользуясь вашим термином, я бы сказал, что вас стерли. Но тогда логично предположить, что им требовался как раз такой, которого невозможно идентифицировать. Но и это еще не все. Им был нужен агент с исключительной способностью. Агент с особым навыком распознавать скрытые эмоции. Живой полиграф.

— У Фентона есть кое-какие данные из моего досье. Он не знает моего настоящего имени, но знает, какие задания я выполнял, где и когда.

— Тоже немаловажный фактор, так что учтем и его. Итак, их у нас два, индивидуальный и исторический. Важны могли быть либо оба, либо только один.

— Не хотите попробовать угадать, а?

Кастон вяло улыбнулся. Взгляд его, скользнув по стене, остановился на широком полотне, изображавшем зеленый луг с пятнами коров на заднем плане и русоволосой молочницей с подойником.

— Слышали анекдот об экономисте, физике и математике? Они едут в машине по Шотландии и видят из окна бурую корову. Экономист говорит: «Любопытно, что в Шотландии коровы бурые». Физик качает головой: «Боюсь, ты делаешь обобщение на основании недостаточных данных. Мы лишь знаем, что в Шотландии есть бурые коровы». Математик выслушивает их обоих и качает головой: «Снова неверно. Вывод не обоснован фактами. Мы можем лишь утверждать, что в этой стране существует, по крайней мере, одна корова, у которой, по крайней мере, один бок бурый».

Эмблер закатил глаза.

— Я ошибся, когда сказал, что вы придете подбирать теплые гильзы. Скорее вы появитесь через тысячу лет, чтобы провести здесь археологические раскопки.

Кастон выразительно посмотрел на него.

— Я лишь хочу, чтобы вы попытались увидеть закономерность. А она определенно просматривается. Чжаньхуа. Монреаль. И вот теперь Париж — убийство Дешена.

— Чжаньхуа... Я хотел остановить операцию. Не успел.

— Важно не то, что вы не успели, а то, что вы там были.

— То есть?

— То есть вероятнее всего имеются фотографические свидетельства вашего присутствия там. Одна бурая корова дает нам слишком мало исходной информации. Но три подряд? И вот здесь в игру вступает закон вероятностей. Вопрос в том, зачем им вы. Что они от вас хотели? Чжаньхуа. Монреаль. Париж. Это не просто цепочка событий. Это последовательность.

— Отлично, — раздраженно бросил Эмблер. В музее было натоплено, и он начал потеть. — Пусть будет последовательность. И что дальше?

— А дальше то, что нам надо заняться математикой. Ноль, один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один, тридцать четыре, пятьдесят пять — это последовательность Фибоначчи. Ребенок, взглянув на эти цифры, может не заметить систему. Но система есть, и она бросается в глаза. Каждое число в этой серии представляет собой сумму двух предыдущих. И в каждой серии, какой бы случайной она ни выглядела, присутствует некая система. Система, правило, алгоритм. То, что создает порядок из кажущегося хаоса. Нам нужно ее обнаружить. Увидеть, как каждое предыдущее событие связано с предыдущим, потому что тогда мы увидим, каким будет следующее. — Кастон был абсолютно серьезен. — Тогда мы сможем ждать, что произойдет дальше. Тогда все, может быть, станет ясно. Видя, куда показывают стрелки, мы поймем, куда они нас приведут.

— Тогда не исключено, что время уже упущено, — пробормотал Эмблер. — Итак, у нас есть прогрессия. А это значит, что вы, по сути, понятия не имеете, какова ее логика.

— Значит, мы должны найти логику, — сухо возразил Кастон. — Будь я суеверен, сказал бы, что вам не повезло.

— Удача переменчива.

Аудитор качнул головой.

— Истинная последовательность не меняется. По крайней мере, до тех пор, пока вы ее не измените.

* * *

Лэнгли

Сидя в офисе за столом шефа, Эдриан Чой рассеянно поиграл серьгой, украшавшей мочку правого уха. Сидеть за этим столом было куда приятнее, чем за собственным, а по коридору в этой части здания никто обычно не проходил. Кабинет Кастона не то чтобы ютился где-то на задворках, но определенно лежал в стороне от оживленных магистральных путей. Эдриан поднял трубку телефона.

Кастон не оставлял надежды добраться до личных дел персонала клиники Пэрриш-Айленда, и когда Эдриан спросил, на что ему рассчитывать там, где неудача поджидала самого шифу, аудитор невнятно посоветовал пустить в ход обаяние. Конечно, у него не было тех ресурсов власти, которыми распоряжался Кастон, но ведь есть и неформальные подходы. Набирая номер ассистентки в Едином информационном центре, Эдриан Чой вооружился самой лучезарной из своих улыбок. Шеф уже разговаривал с ее боссом, но наткнулся на глухую стену. Он ворчал, фыркал, протестовал и неистовствовал. Эдриану предстояло испытать иной метод.

Голос молодой женщины, снявшей трубку в информационном центре, прозвучал настороженно. Без хорошей разминки не обойтись.

— Да, я помню, запрос по коду ПФПА 34. Извините, но мне нужно обработать заявку и получить разрешение...

— Нет-нет, копии файлов мы уже получили, — солгал Эдриан.

— Получили? От нас? Из Единого информационного центра?

— Да, — беззаботно сказал Эдриан. — Дело в том, что я прошу еще одну копию.

— О, извините. — В ее голосе уже не ощущалось недавнего холодка. — Наверное, наша ошибка. Бюрократия.

— Можете не объяснять. — Эдриан подпустил доверительных, интимных ноток. — Я бы мог сослаться на угрозу для национальной безопасности, но на самом деле все проще: приходится думать, как прикрыть собственную задницу.

— Что вы имеете в виду?

— Видите ли, Кэтлин... вас ведь так зовут?

— Вы не ошиблись. — Ему показалось или она действительно начала оттаивать?

— Судя по всему, вы из тех, кто никогда не прокалывается, у кого всегда все в порядке, так что на понимание я не рассчитываю.

— Это у меня-то все в порядке? — Девушка хихикнула. — Шутите?

— Нет, я просто знаю ваш тип. У вас все под контролем. Каждая бумажка на своем месте.

— Без комментариев, — отозвалась она, но он услышал в голосе улыбку.

— Все правильно, так и должно быть. Нужно же на кого-то равняться, брать с кого-то пример. У меня даже сложилось определенное представление, так что позвольте держать вас за образец.

— Смешной вы парень.

— Должно быть, так. Только клоун мог отправить единственную копию в офис заместителя Директора и оставить без нее своего шефа. — Нажимать не стоит, а вот сыграть на жалости можно. — Знаете, моего босса чуть удар не хватил. Такого я за все годы в Стэнфорде не слышал. — Он помолчал. — Послушайте, это моя проблема, а не ваша. Вы же ни при чем. Правда. Так что...

Женщина на другом конце вздохнула.

— Вам просто не повезло. У них там в последние дни полная запарка. Уж и не знаю, из-за чего. Ваша информация на уровне Омега, а к нему доступ сейчас закрыт.

— Внутривидовое соперничество всегда самое яростное, верно?

— Пожалуй, — неуверенно согласилась она. — Послушайте, я посмотрю, что можно сделать, о'кей?

— Вы спасаете мою жизнь, Кэтлин. Я серьезно.

* * *

Бертон Ласкер в очередной раз посмотрел на часы и прошелся по залу аэропорта. Фентон никогда не опаздывал. Однако посадку на рейс «Эр Франс» уже объявили, а шеф еще не появился. Ласкер уже справлялся у контролера, и сейчас в ответ на его вопросительный взгляд он лишь отрицательно покачал головой. Ласкер раздраженно поморщился. Конечно, задержку можно объяснить сотней причин, но Фентон, готовясь к путешествию, всегда принимал меры, сводящие такие причины к минимуму. Человек с развитым чувством ответственности, он всегда держался в границах допустимого, не позволяя себе испытывать терпение подчиненных. Так где же он сейчас? И почему не отвечает на звонки?

Ласкер работал на Фентона около десяти лет, причем в последние годы исполнял обязанности ближайшего помощника. Любой план требует наличия человека, который целиком и полностью посвящает себя исключительно исполнению задуманного, реализации конкретной поставленной задачи. Ласкер справлялся с этим отлично. Ветеран спецслужб, он никогда не относился к штатским с презрением, свойственным многим военным: Фентон был для него патроном, покровителем оперативников, сродни меценатам художников или музыкантов. А уж голова у него работала! Миллиардер был, возможно, одним из немногих, кто по-настоящему понимал, как частно-государственное партнерство может трансформировать силу Америки в тайные операции. Фентон, в свою очередь, уважал Ласкера за огромный опыт и знания, полученные в годы службы в различных контртеррористических подразделениях. Именно годы сотрудничества с могущественным магнатом бывший оперативник считал самыми плодотворными за всю свою взрослую жизнь.

Так где же он? Посадка уже закончилась, и служащий компании, сочувственно пожав плечами, закрыл выход. Впервые за долгое время Ласкер ощутил холодок страха. Что-то случилось. Он позвонил в отель, где они с Фентоном остановились несколько дней назад.

— Нет, мсье Фентон не выписывался, — вежливо сообщил портье.

Теперь Ласкер уже не сомневался — случилось что-то очень серьезное.

* * *

Лорел Холланд присоединилась к ожидавшим ее в зале на четвертом этаже мужчинам на несколько минут позже условленного времени.

— Вы, должно быть, Клейтон Кастон, — сказала она, протягивая руку. Слова эти, как и сдержанный жест, выдавали настороженность по отношению к чиновнику, представлявшему, что ни говори, Центральное разведывательное управление. Вместе с тем Лорел полностью доверяла мнению Эмблера. Раз он решил объединить силы с Кастоном — что ж, она последует его примеру. Эмблеру оставалось лишь надеяться, что он не ошибся в новом союзнике.

— Просто Клей. Рад с вами познакомиться, Лорел.

— Хэл сказал, вы впервые во Франции. Я, как ни странно, тоже.

— Да, я здесь в первый и, смею надеяться, в последний раз, — проворчал Кастон. — Эта страна не по мне. Представьте, в номере поворачиваю кран с буквой "С" и на меня низвергается кипяток! Клянусь, я даже услышал, как смеются сразу все пятьдесят миллионов французов.

— Пятьдесят миллионов французов ошибаться не могут, — с серьезным видом объявила Лорел. — Так здесь, кажется, говорят?

— Пятьдесят миллионов французов могут ошибаться одновременно в пятидесяти миллионах случаев, — укоризненно качая головой, возразил Кастон.

— А кто ведет счет? — весело спросил Эмблер, наблюдая из окна за редкими прохожими. Взгляд его остановился на газете, которую принесла с собой Лорел. «Монд дипломатик». На первой странице была помещена статья некоего Бертрана Луи-Кона, очевидно, авторитетного интеллектуала. Эмблер пробежал глазами по строчкам. Статья посвящалась открывающемуся в Давосе Всемирному экономическому форуму, но содержала довольно туманные рассуждения общего характера о нынешней экономической конъюнктуре. Что-то насчет «la pensee unique», определяемого некоторыми, отмечал Луи-Кон, как «la projection ideobgique des interets financiers de la capitate mondiale» — идеологическая проекция финансовых интересов мирового капитала — или «l'hegemonie des riches», гегемония богатых. И так далее, и тому подобное; обычная левая критика «l'orthodoxie liberate», не содержащая ничего нового. Вся заметка оставляла впечатление некоего стилизованного интеллектуального бессмысленного умственного упражнения, стилизованного интеллектуального театра кабуки.

— О чем здесь? — поинтересовалась Лорел.

— О встрече современных титанов в Давосе. Всемирный экономический форум.

— И что автор? Он за или против?

— Боюсь, я так и не понял.

— Я был там однажды, — вставил аудитор. — Всемирный экономический форум пожелал услышать мое мнение о некоторых способах отмывания денег. Им нравится приглашать людей, которые знают, о чем говорят. Это что-то вроде обязательной зелени в цветочной композиции.

Эмблер снова выглянул в окно — ничего подозрительного в поле зрения не появилось.

— Итак, к делу. Мне надоело играть вслепую. Мы знаем, что существует некая система... как вы выражаетесь, прогрессия или последовательность. Но мне нужно знать, что дальше, чего еще ждать.

— Мой ассистент пытается сейчас добыть кое-какую информацию, — сказал Кастон. — Думаю, нам стоит подождать и посмотреть, что он раскопает.

Эмблер снисходительно посмотрел на аудитора.

— Вы и сами знаете не больше нашего, Кастон. Как я уже сказал, это не ваш мир.

* * *

By Цзингу никогда не повышал голос, но при том его всегда внимательно слушали. Карьера в Министерстве государственной безопасности утвердила за ним репутацию трезвого аналитика, не склонного ни к безудержному оптимизму, ни к беспричинному паникерству. Его мнение принимали во внимание. И тем не менее Председатель Лю Ань пренебрег его советом. Неудивительно, что узкие плечи By не выдержали легшей на них нагрузки — мышцы как будто сплелись в узлы.

Лежа лицом вниз на узкой кушетке в массажном кабинете, куда он приходил дважды в неделю, By старался очистить мозг от неприятных мыслей.

— У вас так напряжены мышцы, — заметила массажистка, разминая плечи клиента сильными пальцами.

Голос был незнакомый, и By, выгнув шею, посмотрел на новенькую.

— А где Мэй?

— Ей сегодня нездоровится. Меня зовут Зен. Все в порядке?

Зен знала дело даже лучше, чем Мэй. Движения ее были уверенными, прикосновения ласковыми. By молча кивнул. В элитном салоне «Каспара», сравнительно недавно открывшемся в центре Пекина, работали только самые лучшие. Он опустил голову на подушечку и постарался сосредоточиться на успокаивающих звуках медленно перекатывающейся воды и едва слышных переборах гуцзеня. Напряжение как будто растворялось в пальцах девушки.

— Отлично, — пробормотал By. — Иногда ради блага корабля нужно успокоить бурные воды.

— Мы этим и занимаемся, — негромко сказала Зен. — Вы так напряжены — должно быть, на вас лежит огромная ответственность.

— Да-да, огромная ответственность, — подтвердил аналитик.

— Но я знаю, что нужно сделать.

Пальцы прекрасной массажистки перешли на ступни, и по телу By разлилась необыкновенная легкость. Отдавшись приятной полудреме, советник Министерства безопасности даже не сразу почувствовал, как тонкая игла шприца вошла под ноготь левой ноги — резкая боль никак не соотносилась с тем состоянием, в котором он пребывал. А уже в следующую секунду на него как будто накатила волна оцепенения. В оставшиеся секунды By даже не успел определить различие между релаксацией и параличом. Мир как будто перестал существовать для него.

Впрочем, как равнодушно констатировала Зен, он тоже перестал существовать для мира.

* * *

В кабину лифта Бертон Ласкер вошел вместе с моложавым дежурным менеджером отеля «Георг V». Поднявшись на седьмой этаж, они прошли по коридору и остановились перед апартаментами. Менеджер постучал, потом, не дождавшись ответа, открыл дверь специальной карточкой. Осмотрев комнаты, мужчины никого не обнаружили, и только когда менеджер заглянул в ванную, лицо его вдруг побелело, он пошатнулся и отступил. Ласкер отодвинул француза в сторону.

От увиденного грудь словно перехватило обручем.

— Вы его друг? — спросил менеджер.

— Друг и деловой партнер, — подтвердил Ласкер.

— Мне очень жаль. — Он растерянно огляделся. — Извините, я должен позвонить.

Ласкер остался на месте. Нужно было успокоиться. Пол Фентон лежал в ванне совершенно голый. От воды еще поднимался парок. На полу валялась пустая бутылка из-под водки — реквизит любительской постановки, которая могла бы обмануть жандармов, но только не опытного оперативника.

Пол Фентон — замечательный, выдающийся человек — был убит.

Кое-какие подозрения уже роились в голове Ласкера, а после знакомства с электронным дневником убитого они превратились в уверенность. Фентон называл этого человека Таркином, и Ласкер знал Таркина. Знал слишком хорошо.

Служа в Подразделении политической стабилизации, Ласкер — он носил тогда оперативный псевдоним Кронус — пару раз имел несчастье попадать в состав его группы. Таркин всегда ставил себя выше других, не замечая, что своими успехами во многом обязан бескорыстной помощи коллег. Причиной его взлета, его особой ценности в глазах руководства ППС был особый дар, умение распознавать чувства — некоторые утверждали даже, что и мысли — людей. Находясь под впечатлением того, что казалось едва ли не чудом, стратеги ППС не понимали простую истину, известную любому опытному агенту: успех операции в конечном итоге определяется силой мышц и огневой мощью.

Теперь Таркин убил величайшего из людей и должен расплатиться по счету. Расплатиться он мог единственной приемлемой для Ласкера валютой: своей жизнью.

Больше всего Кронуса угнетало то, что однажды, лет десять тому назад, он спас Таркину жизнь, причем спасенный воспринял это как нечто само собой разумеющееся и даже не выразил благодарности. Ласкер до сих пор помнил ту душную ночь с москитами в джунглях Шри-Ланки. Тогда он рискнул собственной жизнью, чтобы вырвать Таркина из лап планировавших расправиться с ним террористов. На память пришло старое изречение: «Ни одно доброе дело не проходит безнаказанно». Он спас чудовище, монстра, совершив ошибку, которую и должен был теперь исправить.

Фентон не посвящал его в детали своих планов. Однажды, когда Ласкер попросил объяснить причину некоей операции, миллиардер беззаботно ответил:

— Ваше дело выполнять и убивать.

Что и как нужно сделать, Ласкер понял, когда просмотрел журнал сообщений. Он отправит убийце сообщение. Но прежде обзвонит с десяток надежных людей, в ту или иную пору сотрудничавших с ГСУ. Их необходимо срочно привлечь к операции.

Боль потери полоснула по сердцу, но позволить себе предаваться горю он мог лишь после того, как свершит суд. Сейчас от него требовались расчет, выдержка и дисциплина. Встречу с Таркином лучше назначить на вечер, после заката.

И для Таркина, решил Ласкер, это будет последний закат.

* * *

Закончив разговор, Калеб Норрис отключил сотовый. То, что ЦРУ разрешило пользоваться в штаб-квартире мобильными телефонами, было, на его взгляд, большой глупостью. Их присутствие фактически сводило к нулю все предпринимаемые усилия по соблюдению и усилению режима безопасности — что толку затыкать дыры в решете? Впрочем, в данный момент это обстоятельство сыграло ему на руку.

Сунув в бумагорезательный аппарат несколько листков, он надел пальто и открыл стальной сейф. Длинноствольный пистолет прекрасно поместился в кейсе.

— Счастливого пути, мистер Норрис, — прогнусавила Бренда Валленштейн, более пяти лет верно исполнявшая обязанности его секретарши и примерно внедрявшая в жизнь все новинки, призванные сократить опасность производственного травматизма. Откликаясь на появляющиеся в газетах статьи о тех или иных заболеваниях и расстройствах, она то надевала на запястья специальные браслеты, то пользовалась давящими повязками. В последнее время Бренда пристрастилась носить специальные наушники, придававшие ей сходство с телефонисткой и предохранявшие шею от неких страшных опасностей. В свое время ее постигла аллергия на запахи, не развившаяся только по причине ограниченного объема внимания.

Норрис давно пришел к выводу, что все дело в чересчур богатом воображении секретарши: работа с телефоном и компьютером представлялась ей чем-то сродни несению караульной службы в морской пехоте.

— Спасибо, Бренда, — поблагодарил Норрис. — Постараюсь, чтобы так и было.

— Не обгорите на солнце, — предупредила секретарша, наделенная инстинктом обнаруживать темные стороны любой ситуации. — У них там даже напитки подают под маленькими зонтиками. Солнечные лучи могут быть очень опасны. Я проверила прогноз погоды для Сент-Джона и Виргинских островов — вас ожидает ясное небо.

— Как раз то, что и хотелось бы услышать.

— Мы с Джошуа летали однажды на Сент-Круа. Он так обгорел в первый же день, что лицо пришлось мазать мятной зубной пастой. Можете себе представить?

— Не хотелось бы. — Норрис подумал, не взять ли вторую коробку патронов, но решил, что не стоит. Мало кто знал, что он, вдобавок ко всему, еще и отличный стрелок.

— Кто предупрежден, тот вооружен, верно? Но Сент-Джон — это как раз то, что доктор прописал. Голубое небо, голубое море и белый песок. Я только что уточнила — ваша машина уже на месте, с багажом, стоянка 2А.

Движение сейчас небольшое, так что в Даллес доедете за полчаса. Прокатитесь с ветерком.

Бренда оказалась права — при всей болтливости и склонности видеть во всем скрытые опасности она отлично справлялась с обязанностями, — так что в аэропорту в распоряжении Калеба Норриса оказалась еще куча времени, значительную часть которого пришлось потратить на улаживание формальностей, связанных с провозом оружия. Очередь к паспортному контролю тоже двигалась быстро.

— Добрый день, — сказала девушка за стойкой, встречая его запрограммированной улыбкой. — Куда направляетесь сегодня?

Норрис протянул билет.

— В Цюрих.

— Покататься на лыжах. — Она проверила паспорт, посмотрела на билет и лишь затем поставила штамп на посадочном талоне.

Норрис украдкой взглянул на часы.

— А зачем же еще?

* * *

Выйдя из музея на улицу и бросив взгляд по сторонам, Эмблер почувствовал вибрацию пейджера во внутреннем кармане пальто. Сообщение от Фентона или кого-то из его людей. Он быстро просмотрел текст на крохотном экране. Помощник Фентона предлагал встретиться вечером, на этот раз на открытом воздухе. Возвращая пейджер в карман, Эмблер ощутил неясное беспокойство.

— Где? — спросила Лорел.

— Пер-Лашез. Не самый интересный район, но у него есть свои преимущества. К тому же Фентон не любит встречаться два раза в одном месте.

— А мне не нравится. Сама не знаю почему.

— Наверное, потому что это кладбище? Но, знаешь, народу его посещает не меньше, чем парк развлечений. Поверь, я знаю, что делаю.

— Жаль, я не разделяю вашей уверенности, — сказал Кастон. — Фентон — человек совершенно непредсказуемый. Все эти его договоренности с федеральным правительством плохо пахнут. Я попросил кое-что проверить, так выяснилось, что кто-то покрывает его делишки плотным занавесом секретности. Находясь здесь, я ничего поделать не могу. А хотелось бы. Держу пари, с отчетностью там полный хаос. — Он поморгал. — Что касается ночного рандеву на кладбище Пер-Лашез... Такие встречи выходят за рамки установленных категорий риска и погружаются в темные сферы неопределенности.

— Черт бы вас побрал! Я уже живу в темных сферах неопределенности, — вспыхнул Эмблер. — Или вы до сих пор не заметили?

Лорел положила руку ему на плечо.

— Я лишь хочу, чтобы ты был осторожен. Вы ведь по-прежнему не знаете, что задумали эти люди.

— Я буду осторожен. Но мы приближаемся к разгадке.

— И тогда мы узнаем, что они сделали с тобой?

— Да. Но еще мы узнаем, что они запланировали для остального мира.

— Береги себя, Хэл. — Лорел искоса посмотрела на Кастона и, наклонившись, прошептала Эмблеру на ухо: — У меня и вправду нехорошее предчувствие.

* * *

Пекин

— Мы должны немедленно сообщить Председателю Лю. — Налитые ужасом глаза Ван Цая казались еще больше за выпуклыми стеклами очков в простой металлической оправе.

— А если смерть товарища Сяо все же была случайной? — спросил Ли Пей. Мужчины сидели за столом в рабочем кабинете Ван Цая. — Что, если так?

— Ты сам-то в это веришь?

Старик вздохнул, и в груди у него захрипело и заклокотало.

— Нет. Не верю. — Ли Пею было далеко за семьдесят, но сейчас он как будто постарел еще больше.

— Мы сделали все, что могли. Передали информацию по всем соответствующим каналам. Подняли тревогу. И что? Он, оказывается, уже в воздухе, на полпути к месту назначения. Его необходимо вернуть.

— Да вот только он сам не пожелает возвращаться, — прохрипел старик. — Умен, как сова, и упрям, как осел. — На изборожденное морщинами лицо легла тень тревоги. — И кто знает, не ждут ли его дома еще большие опасности.

— Ты разговаривал с By Цзингу, коллегой Сяо?

— Никто, похоже, не знает, где его искать. — Экономист с натугой сглотнул.

— Как же так?

Ван Цай потряс головой.

— Повторяю, никто ничего не знает. Я уже со всеми переговорил. Всем хотелось бы считать, что смерть Сяо досадная случайность. И никто не может в это поверить. — Он провел ладонью по густым, обильно тронутым сединой волосам.

— Пора бы заняться поисками By Цзингу, а то, боюсь, будет поздно, — тихо сказал старик.

Внешне Ван Цай еще сохранял спокойствие, но в глазах уже металась тревога.

— Кто отвечает за безопасность Ли Аня?

— Ты не хуже меня знаешь, кто, — ответил тот, кого называли хитрым крестьянином.

Экономист на мгновение закрыл глаза.

— Значит, военные.

— Да, специальная команда, подчиняющаяся непосредственно армейскому руководству. Везде одно и то же.

Взгляд Ван Цая пробежал по стенам просторного кабинета, по фасаду Императорского дворца за окном. Двери, стены, ворота, решетки — для чего они? От чего они защищают? Или уже не защищают, а стерегут?

— Я поговорю с генералом, обеспечивающим охрану делегации. — Ван Цай положил руки на стол. — Постараюсь убедить его лично. Многие из военных — честные, достойные люди, независимо от политических взглядов.

Через несколько минут он связался с тем, кто в данный момент обеспечивал безопасность лидера Китая. Ван Цай не стал скрывать своей тревоги, признав, что опасения за судьбу Председателя еще не получили достоверного подтверждения, и попросил передать Ли Аню срочное сообщение.

— На этот счет можете не беспокоиться. — Генерал говорил на мандаринском с сильным акцентом, выдававшим в нем уроженца северных провинций. — Для меня нет ничего важнее, чем безопасность Председателя Ли Аня.

— Я лишь прошу учесть, что все мы, работающие с Ли Анем, крайне обеспокоены, — повторил в конце разговора экономист.

— Полностью с вами согласен, — ответил генерал Лам. — Как говорят в моей деревне, правый глаз, левый глаз. Безопасность нашего любимого руководителя — для меня первейший из приоритетов.

Глава 28

Кладбище Пер-Лашез был открыто в начале девятнадцатого века и названо по имени исповедника Людовика XIV, отца Лашеза. Теперь на нем покоится прах таких легендарных личностей, как Колетт, Джим Моррисон, Марсель Пруст, Оскар Уайльд, Сара Бернар, Эдит Пиаф, Шопен, Бальзак, Коро, Гертруда Стайн, Амадео Модильяни, Стефан Граппелли, Делакруа, Айседора Дункан. Посмертный стиль богатых и знаменитых, подумал Эмблер, входя на его территорию.

Занимающее площадь более ста акров, кладбище покрыто сетью мощеных дорожек. Зимой оно больше всего напоминает некий питомник каменных плит.

Он посмотрел на часы. Встречу назначили на 5.10. В Париже в это время года солнце садится около половины шестого. Дневной свет быстро тускнел. Эмблер поежился — не только от холода. Никогда не соглашайтесь на встречу в месте, выбранном другой стороной. Одно из основных правил оперативной работы. Но в данном случае у него не было выбора. Он не мог выпустить из рук единственную нить.

Согласно карте, кладбище Пер-Лашез разделено на девяносто семь участков, своего рода миниатюрных графств, но основные маршруты имеют свои названия, так что заблудиться здесь нелегко. Поправив черный рюкзак, Эмблер прошел по авеню Сиркюлер, внешней кольцевой дорожке, до ее пересечения с авеню Шапель, а потом свернул налево, на авеню Фейан. Дорожки и тропинки, напоминающие маленькие домики-мавзолеи и надгробия, делали кладбище похожим на игрушечный городок. Городок мертвых. Некоторые могильные памятники были вытесаны из красного гранита, другие из светлого песчаника, третьи из травертина, четвертые из мрамора. Наступающие сумерки лишь усиливали общее безрадостное, гнетущее впечатление.

Эмблер не сразу направился к указанному в сообщении пункту, а прежде обошел его по периметру. Деревьев было много, но, голые в эту пору, они не могли служить укрытием. Если люди Фентона и скрываются где-то поблизости, то скорее всего за надгробиями. Впрочем, они могли рассредоточиться и смешаться с туристами и обычными посетителями, которых, несмотря на поздний час, здесь было немало.

Подойдя к ближайшей скамейке — выкрашенным зеленой краской стальным полосам, — Эмблер незаметным движением сбросил с плеча и сунул под нее рюкзак. Отошел в сторону. Постоял, посматривая по сторонам, за высоким надгробием. Потом скрылся в туалете, где быстро снял куртку и переоделся в свитер. Выйдя, обогнул туалет и укрылся за десятифутовым памятником некоему Габриэлю Лалли, откуда можно было вести наблюдение, оставаясь незамеченным.

Не прошло и шестидесяти секунд, как парень в джинсах, коричневой кожаной куртке и черной рубашке лениво опустился на скамейку, зевнул, медленно поднялся и беззаботно двинулся дальше по дорожке. Рюкзака на прежнем месте уже не было.

Молодой человек в кожаной куртке — несомненно, один из так называемых «сторожей» — сделал именно то, на что и рассчитывал Эмблер, проявив при этом удивительную ловкость и четкость движений. Ведя наблюдение за «объектом», они заметили, что он оставил под скамейкой рюкзак, и, руководствуясь соображениями безопасности, решили его забрать.

В данном случае птичка клюнула на приманку, то, что на языке профессионалов называлось «птичьим кормом». Назначение приманки — привлечь внимание агентов противника, заставить их проявить себя. То, что с ними сыграли шутку, они поймут сразу же, как только, открыв рюкзак, обнаружат пакетик с семечками подсолнуха и просом.

Выявив одного из «сторожей», Эмблер решил проследить за ним и выяснить, приведет ли он к другим.

Изменив внешность — теперь на нем были джинсы и серый свитер, а лицо наполовину скрывали массивные очки с обычными стеклами, — он двинулся по мощеной дорожке. Снятая и плотно свернутая одежда лежала в свисавшей с плеча маленькой нейлоновой сумке на «молнии». Самый обычный, ничем не примечательный посетитель.

По крайней мере, он на это надеялся.

Держась на расстоянии в двенадцать ярдов от парня в коричневой куртке, Эмблер проследовал за ним к небольшой площадке, заполненной туристами, гуляющими, почитателями усопших гениев и просто любопытными бездельниками из местных. Не останавливаясь, но и не выказывая спешки, молодой человек прошел мимо собравшейся толпы. Время от времени он посматривал по сторонам, но даже профессионал вряд ли заметил бы, что взгляд его не так уж и рассеян, что, скользнув равнодушно по лицам, он на долю секунды остановился сначала на крупной женщине слева, потом на невысоком, тщедушном мужчине справа. Эмблер, однако, заметил. Эти двое были из той же команды. Он присмотрелся к женщине. Жидкие, мышиного цвета короткие волосы, джинсовая куртка с подстежкой. Как и многие посетители, она принесла с собой бумагу и угольные карандаши, чтобы срисовывать выбитые на надгробных плитах эпитафии. Но могилы ее не интересовали; глаза бегали из стороны в сторону, замечая все, кроме камней.

То же относилось и к тщедушному на вид типу с длинными, темными, разделенными прямым пробором и засаленными на концах волосами. Поправляя время от времени сползающие наушники, мужчина покачивал головой, как будто в такт звучащей в них музыке, но Эмблер знал, что слушает он не музыку, а инструкции, передаваемые по радио. Женщина же с мышиными волосами действует в паре с ним и следует его указаниям.

Дойдя до следующей площадки, Эмблер ощутил неприятное покалывание в затылке.

Их было больше, чем трое.

Он знал это наверняка. Понял по одному лишь взгляду — слишком внимательному для обычного прохожего, слишком быстро ушедшему в сторону. Понял по мимолетному зрительному контакту между двумя вроде бы незнакомыми друг с другом и принадлежащими к разным слоям людьми.

Эмблер как будто проник в некий социальный организм — внешне аморфное сборище людей, соединенных незримыми нитями, за которые дергал невидимый кукловод.

По коже поползли мурашки. Он не удивился бы, обнаружив на месте небольшую группу переодетых в штатское оперативников — государственный чиновник столь высокого ранга, как заместитель госсекретаря, не мог появиться без надежной охраны.

Но здесь все было не так; само размещение агентов не соответствовало характеру согласованной встречи. Во-первых, их было слишком много. Во-вторых, позиции, которые они занимали, указывали не на готовность к отражению возможного нападения, а на спланированный активный маневр. Просматривающаяся схема была знакома — именно так действовал бы и он сам, если бы имел задание захватить или уничтожить «объект».

Ему вдруг стало не по себе. Нужно что-то придумать. Но сначала сосредоточиться. Парень в кожаной куртке уже передал рюкзак двум мрачным типам в темных пальто, которые поспешно удалились, по всей вероятности, к припаркованной поблизости машине.

Эмблер видел два возможных варианта. Либо встреча скомпрометирована — общие враги получили информацию и устроили западню. Либо — и этот вариант представлялся более реалистичным — назначенное рандеву было подставой с самого начала.

Неужели Фентон все это время лгал ему? Исключить такую возможность полностью Эмблер не мог, хотя, допуская ее, приходилось признавать серьезный сбой в работе его природного детектора лжи. Может быть, Фентон талантливый актер, наученный не просто играть, а переживать изображаемые чувства? Сознавая, что его способности эмоционального восприятия необычны и даже уникальны, Эмблер не питал иллюзий относительно их непогрешимости. Его могли обмануть. Но, с другой стороны, обмануть могли и миллиардера. И скорее всего так оно и есть. По крайней мере, провести Фентона было бы намного легче, чем его, Эмблера.

Так или иначе, сложившаяся ситуация диктовала только один выход: немедленное отступление. А жаль — ведь каждый из мобилизованных на скорую руку агентов мог владеть столь необходимой ему информацией. Каждый враг был потенциальным источником. Но какой толк от информации, даже самой важной, если ты не можешь ею воспользоваться? Мертвецу правда ни к чему — это Эмблер понимал ясно.

Ускорив шаги, он свернул направо, в сторону ближайшей к кладбищу станции метро. Со стороны его можно было принять за опаздывающего на встречу бизнесмена.

На сей раз чутье подвело. Эмблер осознал опасность, когда было уже слишком поздно: два плотных мужчины в темных пальто — те самые, что приняли от «сторожа» рюкзак — взяли его в клещи и, сомкнув плечи, развернули в нужном им направлении.

— Je m'excuse, monsieur. Je m'excuse, — громко повторяли они. Случайный прохожий не обратил бы на происходящее ни малейшего внимания — обычная уличная сценка, люди спешат, люди сталкиваются. Оперативники были выше и сильнее, им не составило труда столкнуть Эмблера с дорожки и прижать к задней стене ближайшего надгробия. Он попытался вырваться, но тщетно. Через несколько секунд они встали по обе стороны от него, крепко держа за руки, не позволяя даже шевельнуться. Тот, что справа, незаметно показал наполненный янтарной жидкостью шприц.

— Ни слова, — негромко предупредил он, — или я воткну иголку тебе в плечо. — Судя по голосу, это был американец — плотный, широколицый культурист, приверженец протеиновой диеты.

В следующую секунду откуда-то сбоку появился еще один — с редеющими курчавыми волосами, близко посаженными глазами и морщинистым лбом. Эмблер помнил его несколько другим — помоложе, с гладким лицом и густой, непокорной шевелюрой. Неизменным остался длинный, прямой и широкий нос с раздувающимися ноздрями, придававший лицу некоторое сходство с лошадиной мордой. Ошибки быть не могло — Эмблер знал этого человека под именем Кронус.

Сейчас Кронус улыбался, хотя улыбка, больше напоминавшая оскал, не обещала ничего хорошего.

— Давно не виделись, а? — почти дружелюбно спросил он. — Даже слишком давно.

— Может, и не слишком, — равнодушно ответил Эмблер, оценивая ситуацию. Пока было ясно лишь то, что старший здесь Кронус, а двое других действуют по его приказу.

— Десять лет назад я сделал тебе подарок. Сейчас, боюсь, придется его забрать. Не очень-то благородно, да? Наверно, таких, как я, называют «индейскими дарителями»?[9]

— Не понимаю, о чем ты.

— Не понимаешь? Неужели? — Глаза Кронуса пылали ненавистью.

— Довольно-таки странное выражение, тебе не кажется? — Эмблеру требовалось выиграть время. Время, чтобы оценить ситуацию и придумать, как из нее выпутаться. — Мы говорим об «индейских дарителях», но на самом деле ты думаешь о тех несчетных случаях, когда белый человек заключал договор с краснокожим, давал обещания и гарантии, а потом поступал по-своему. Может быть, тебе больше подошло бы противоположное выражение? В том смысле, что ты принимаешь что-то только для того, чтобы это что-то потом забрали. Согласен?

Кронус презрительно посмотрел на него.

— Неужели ты действительно надеешься, что я клюну на такую чушь?

— На какую чушь?

— Заткнись, ты, дерьмо вонючее, — злобно прошипел Кронус. — Думаешь, убил и прославился? Черта с два. Как был червяк, так и остался. И я раздавлю тебя, как червяка.

Эмблер вгляделся в черные глубины пышущих ненавистью глаз. Кроме ненависти, там было что-то еще. Ярость? Да. Злость? Да. И... печаль, боль потери.

— Кронус, что случилось? — негромко спросил он.

— Ты убил Пола Фентона. Вопрос: зачем?

Фентон убит? Мысли заспешили, побежали по кругу.

— Послушай меня, Кронус. Ты совершаешь большую ошибку... — Теперь все стало ясно: рандеву на кладбище с самого начала было только западней. И зловещий план мести родился в голове верного служаки, потрясенного смертью щедрого хозяина.

— Нет, черт возьми, это ты меня послушай, — оборвал его Кронус. — Ты расскажешь все, что мне нужно. Либо сам выложишь, либо я из тебя вытащу. Знаешь, я даже надеюсь на второй вариант. — Мрачную физиономию расколола ухмылка садиста.

* * *

Величественная гробница наполеоновского генерала и государственного деятеля Максимилиана Себастьяна Фуа привлекала внимание не только опирающимися на массивное основание четырьмя колоннами, но и изящной статуей покойного. Что же касается Джао Ли, то он выбрал ее исключительно из-за скатной крыши над фронтоном и антаблементом. Укрывшись за декоративным парапетом, Джао Ли потянулся, разминая затекшую спину, и снова приник к окулярам бинокля. Лучший наблюдательный пункт трудно было и придумать: гробница стояла на возвышении, а деревья и кустарники зима превратила в голые скелеты. Рядом с ним лежала снайперская винтовка китайского производства. Мастера-оружейники корпорации «Чайна норт индастриз» не просто воспроизвели русский образец, но и существенно его дополнили и улучшили. Джао Ли и сам внес кое-какие усовершенствования, в результате которых оружие стало более мобильным, легким и компактным.

Глядя в бинокль, он видел окруживших Таркина людей. Джао Ли отдавал должное профессионализму врага, продемонстрировавшего замечательную способность выбираться из самых трудных ситуаций. Но и Таркин был всего лишь смертным. Существом из плоти и крови. И, по всей видимости, исчезающему за горизонтом солнцу еще предстояло увидеть пролитую кровь.

Последний сеанс связи с Пекином оставил неприятный осадок. Его контролер проявлял нетерпение — в прошлом Джао Ли всегда достигал быстрых результатов. И все же он не привык объяснять причины задержки. Еще меньше Ли привык сталкиваться с осложнениями, которыми изобиловало данное поручение. Но ведь и Джао Ли был не просто исполнителем — он сам имел голову на плечах. Он собирал и изучал информацию. Он обладал аналитическими способностями. Таркин представлял собой слишком грозную цель для обычного шашу, стрелка. И ставки были слишком высоки, чтобы позволить себе допустить ошибку.

Задание оказалось куда более сложным и неоднозначным, чем представлялось вначале.

Снова и снова вглядывался Джао Ли в лицо человека, на котором сходились окулярные нити.

* * *

— Из чистого любопытства, сколько вас здесь? — спросил Эмблер.

— Чертова дюжина, — бросил Кронус.

— Понятно, ретикулярное развертывание. — Согласно принятой в ППС стандартной конфигурации размещения агентов каждый оперативник поддерживал связь — визуальную, звуковую или радио — по меньшей мере с двумя коллегами. Несколько человек имели также связь с удаленным центром. Наличие множественных связей обеспечивало возможность скоординированных действий даже в том случае, если два или три агента выбывали из операции. Старомодная вертикальная структура давно доказала свою низкую эффективность в условиях, когда противнику удавалось отсечь верхушку пирамиды. Ретикулярная система была лишена такой слабости.

— Неплохо, если учесть, что времени у вас было в обрез, — признал Эмблер.

— Ресурсов у нас повсюду достаточно. Фентон позаботился. Мы все отдали бы за него жизнь. Таким, как ты, этого не понять.

— Таким, как я? — Эмблер осторожно перенес вес тела с одной ноги на другую и как бы невзначай отступил на полшага. Стать вершиной треугольника, заставить их выровняться — тогда появится шанс. Он пожал плечами и взглянул на стоящего слева. Агент смотрел на Кронуса, ожидая сигнала.

Он заговорил быстро, горячо, язвительно, помня, что вербальный протест обычно не сочетается с физической агрессией.

— Ты слишком многое принимаешь на веру, Кронус. Ты не в состоянии анализировать факты. Такое с тобой и раньше случалось. Вот сейчас ты совершаешь очередную ошибку, но в силу слепоты или глупости даже не понимаешь этого.

— Самую большую ошибку я совершил, когда спас тебе жизнь в Ванни. — Кронус имел в виду район в северной части Шри-Ланки, где активно действовали террористы из организации «Тигры освобождения Тамил Илама».

— Думаешь, что спас мне жизнь? Неужели ты сам в это веришь? Из-за тебя я едва не погиб, ты, чертов ковбой.

— Чушь! — прошипел, брызжа слюной, Кронус. — Встреча была подставой. Там было с полдюжины боевиков. Вооруженных, готовых убить тебя, Таркин.

Эмблер хорошо помнил тот давний случай. После долгих и тяжелых, продолжавшихся несколько недель переговоров ему удалось наконец условиться о встрече с несколькими руководителями так называемых «Черных тигров», партизан, первыми в мире взявшими на вооружение метод использования «живых бомб». Таркин рассчитывал применить тактику, уже принесшую успех в Северной Ирландии, где самых твердолобых террористов Шин Фейн удалось в конце концов изолировать от широкого общественного движения. Один из лидеров повстанцев, Арвалан, уже осознал бессмысленность террора. Он и его приближенные надеялись повести с собой и других — на определенных условиях. На встрече как раз и собирались обсудить эти условия.

Кронус входил в состав небольшой группы поддержки, которую навязало Таркину начальство. Спрятанный под одеждой Таркина микрофон позволял Кронусу слышать весь разговор с партизанами. Через несколько минут Арвалан начал ругать американцев. По выражению лица «тигра» Таркин видел, что в комнате разыгрывается спектакль. Он ничего не имел против — каждый участник исполнял свою роль, — но те, кто только слышал горячие речи террориста, решили, что переговорщику угрожает опасность.

Дверь в тростниковую хижину внезапно распахнулась, и ворвавшийся с автоматом на изготовку Кронус с ходу открыл огонь. Второй оперативник дал очередь через окно. Через несколько секунд все было кончено. Из партизан не уцелел никто, включая Арвалана, — лишь один из его охранников исчез в джунглях.

Таркин был вне себя от гнева. Все усилия пошли насмарку из-за бездумных действий одного туповатого оперативника. Мало того, известие о кровавом побоище быстро дошло до руководителей ТОМИ, после чего перспективы каких-либо переговоров противоборствующих сторон, как и посреднических услуг Запада, предстали в очень бледном свете. Все понимали, что ни один из «тигров» никогда больше не согласится на личную встречу; а трагические последствия случившегося проявились очень скоро.

Единственным, кто, похоже, так ничего и не понял, был Кронус, который, раздуваясь от гордости, самодовольно отвергал то, что принимал за благодарность «спасенного». Тогда Таркин решился на крайнюю меру. В докладе на имя Уитфилд он подробно объяснил, что именно произошло, указал на Кронуса как на источник опасности и потребовал его незамедлительного отзыва с оперативной работы и принудительной отставки. Уитфилд, однако, поступила по-своему и перевела провинившегося в аналитическую группу на том основании, что расставаться со столь опытным и ценным сотрудником было неразумно. Таркин принял объяснение, но так и не простил Кронусу самоуверенности и импульсивности.

— Ты и тогда, на Шри-Ланке, не понял, что натворил. Ты был слишком высокого мнения о себе. Ты был опасен. Поэтому тебя и сняли с оперативной работы.

— Да ты спятил! — огрызнулся, теряя терпение, Кронус. — Надо было оставить тебя там, с «тиграми». Признаю, моя ошибка. Но дважды такое не случится.

— Ты вообразил, что спас мне жизнь, а на самом деле из-за тебя меня едва не убили. Ты сорвал операцию. Если бы не режим секретности, тебя бы просто отдали под суд. И теперь эти бедняги исполняют твои приказы? — Таркин знал — весь фокус в том, чтобы атаковать, продолжая при этом говорить. — Думаешь, что заслужил мою благодарность? — Он вывернул из тисков правую руку. — Сейчас я покажу, как ты заблуждаешься. — Выброшенная вверх кисть копьем вонзилась в горло здоровяка слева. Усилие далось нелегко, но Эмблеру удалось сохранить тон разговора. Несоответствие между голосом и действием смутило врагов, дав ему несколько решающих мгновений. Он знал, что должен использовать эти мгновения, прикрывшись, как щитом, уже начавшим задыхаться агентом. Таркин нанес удар второму, но тот, блокировав выпад, выронил шприц и потянулся за оружием. Следующий удар в висок достиг цели — боль отдалась в локте. Второй агент сумел все же остаться на ногах. Мало того, он метнулся в сторону. В ту же секунду Кронус отпрыгнул в другую, и Таркин понял, что остался один на линии огня.

Падая на землю, он услышал четыре приглушенных выстрела — откуда? — и за его спиной разлетелись осколки мрамора и комья грязи. Заставив себя поднять голову, Таркин увидел густые заросли рододендронов и за ними выдвинутое вперед плечо.

Время почти остановилось. Он вырвал из кобуры упавшего агента длинноствольную «беретту», тщательно прицелился и трижды спустил курок.

За кустом взметнулась окровавленная рука, а еще через секунду раненый метнулся из-за ненадежного укрытия под защиту соседнего надгробия.

Но легче не стало. Нужно было двигаться — оставаясь на земле, он мог легко попасть в перекрестье прицела. Сорвавшись с места, Таркин бросился в ту же, что и Кронус, сторону. Ухо царапнули осколки камня. Еще одна пуля, выпущенная расположившимся где-то вверху снайпером, прошла рядом. Он огляделся на бегу — вокруг было слишком много мест, где могли бы расположиться стрелки.

Чертова дюжина. Похоже, Кронус не блефовал.

И все бывалые оперативники. И перед всеми одна задача: устранить «объект».

Таркин понимал, что должен склонить чашу весов в свою сторону, изменить баланс сил, а для этого использовать себе на пользу особенности местности. Но как?

Сражаться за жизнь на кладбище? Ему было не до смеха. К тому же кладбище Пер-Лашез представляло сейчас нечто большее: гигантское игровое поле с причудливым переплетением дорожек и тропинок, с кустами и деревьями, статуями и плитами, которые могли служить как препятствиями, так и укрытиями. И на этом поле враги раскинули сеть.

Ее надо обнаружить. Найти узелок и потянуть.

Перебегая от могилы к могиле, Таркин с удивлением обнаружил, что практически не привлекает к себе внимания.

Думай... Нет, чувствуй. Доверься инстинктам.

Как бы он развернул группу на месте Кронуса? Куда бы поставил людей? Несколько человек на атакующих позициях, остальных на высотках — для наблюдения и ввода в игру лишь в крайнем случае. Противопоставить им он мог только одно — свои необычные способности. Победить, воспользовавшись этим относительным преимуществом, — или умереть. Погибнуть здесь, на кладбище. А этого, зайдя так далеко, Таркин допустить не мог. Страх уже отступал перед поднимавшимся в нем более сильным чувством — гневом.

Как они посмели так поступить с ним! Сначала обманули в Чжаньхуа. Потом заточили в клинику на острове, где попытались отнять саму душу. Эти самоуверенные, надменные стратеги, привыкшие передвигать фигуры по шахматной доске геополитики!

Нет, он не готов, не хочет умирать здесь. Только не сейчас. Только не сегодня. Пусть умирают другие. К тем, кто пришел убить его, жалости не будет.

Таркин пронесся мимо указателя с какой-то надписью, пробежал по влажному, скользкому дерну и выскочил на авеню Агуадо. Сейчас он находился в северо-западной части кладбища и видел перед собой большую часовню в мавританском стиле с широкой галереей под круглым куполом. Вообще-то это был колумбарий, выстроенный для хранения урн с прахом кремированных. Ступеньки, начинавшиеся прямо у главного входа, вели вниз, к открытому подземному склепу.

Место могло стать как укрытием, так и смертельной ловушкой. Оставить ее без внимания люди из ГСУ не могли. Футах в тридцати от колумбария высилось еще одно сооружение, напоминавшее полузакрытый пассаж. Таркин метнулся в галерею и остановился. Слева от него замер японец с карманного размера цифровой камерой и злобным взглядом. Турист, недовольный тем, что ему испортили кадр. Чуть дальше — юная блондинка и немолодой мужчина с оливковой кожей и тронутыми сединой висками; эти стояли обнявшись, причем девушка не сводила глаз со своего спутника, а мужчина бросал тревожные взгляды на Таркина. Он явно не хотел, чтобы его увидели; муж, обманывающий жену, или — это ведь Франция — любовник, изменяющий любовнице. Следующие два алькова пустовали. Таркин прошел по галерее. Широколицая немолодая женщина с томиком стихов коротко взглянула на него и, не проявив интереса, вернулась к чтению.

Минут десять или пятнадцать назад, когда солнце еще не зашло, ее маскировка выглядела бы убедительнее. Твердые черты, суровое выражение, одна нога слегка согнута, как того и требует ситуация. Последние сомнения исчезли, когда любительница поэзии сунула руку под парку.

Таркин сделал вид, что не заметил ничего подозрительного, но, проходя мимо, неожиданно повернулся и бросился на женщину. Оба рухнули на пол, однако он оказался сверху и, выхватив «беретту», приставил дуло к ее горлу.

— Молчи.

— Пошел ты! — прошипела она сквозь стиснутые зубы. Еще одна соотечественница. Широкое лицо исказила гримаса, и женщина стала похожа на готовую ужалить змею.

Он двинул ее коленом в живот. Женщина охнула от боли. В глазах горела ярость, но злилась женщина, скорее, на себя за то, что не угадала маневр противника. Таркин схватил книгу — «Les fleurs du mal» — и, открыв ее, обнаружил то, что и ожидал: миниатюрный радиоприемник, уютно устроившийся в вырезанной в страницах формочке.

— Скажи своим, что я спустился в колумбарий.

Женщина неуверенно моргнула, и он сдвинул дуло «беретты» к скуле.

— Делай, что говорят, или получишь пулю, как те. — Женщина на мгновение закрыла глаза, а когда открыла их, Таркин понял — сломалась. — Попытаешься играть, я сразу пойму, — предупредил он.

Женщина нажала кнопку.

— Созвездие. Созвездие восемьдесят семь. — Кладбище было поделено на девяносто зон, и часовня находилась в восемьдесят седьмой. Стало полегче. То, что она назвала себя просто восемьдесят седьмой, а не восемьдесят седьмой А или восемьдесят седьмой Е, означало отсутствие в данной зоне ее коллег.

Он вынул у нее из уха крохотный беспроводной наушник.

— Что у вас? — проскрипел сухой металлический голос. Таркин кивнул женщине.

— Объект укрылся в подземном колумбарии.

— И он вооружен, — шепнул Таркин.

— Он вооружен, — послушно добавила она.

Они уже знали об этом, так что дополнительная летать только придавала достоверности сообщению. Таркин потянул вниз нейлоновую парку — теперь ее руки были лишены свободы маневра.

Громкий голос заставил его оглянуться.

— Мат 'selle. Il vous ennuie, се тес ci? Этот человек пристает к вам?

Посреди прохода стоял высокий, худощавый, неуклюжий на вид парень, наверно, студент какого-нибудь университета. Решение пришло автоматически. Таркин наклонился и прижался губами к ее губам.

— Так ты согласна, дорогая? Ты выйдешь за меня? — с восторгом произнес он, обхватив женщину за плечи. — Я так рад!

Если молодой человек и не знал английского, он все понял и без слов — сцена получилась достаточно выразительная.

— Excusez-moi, — смущенно пробормотал он и, залившись краской, поспешно отвернулся.

Таркин вытер рукавом губы и повернулся. Как раз вовремя — рука женщины застыла на пристегнутой к поясу сумочке. Разжав стиснутые пальцы, он сорвал сумку, расстегнул и сразу узнал содержимое.

Kleinmaschinenpistole. Складной автомат, известный как «автомат бизнесмена». Смертоносное оружие, модель «ПП-90», разработанная конструкторами КГБ в Тульском оружейном бюро и отличающаяся повышенной скорострельностью. И вдобавок чудо миниатюризации: поворотный механизм, пружинная защелка, магазин на тридцать девятимиллиметровых патронов от парабеллума. Длина — десять с половиной дюймов. Таркин нажал на кнопку, и задняя часть продолговатой металлической конструкции отскочила назад, превратившись в приклад.

Не говоря ни слова, он рубанул женщину по шее ребром ладони. Потом втащил обмякшее тело на мраморную скамью и прислонил к стене. Со стороны могло показаться, что она просто уснула. Развязал и вытащил шнурки, связал лодыжки, пропустил шнурок через спусковой крючок и завязал свободный конец петлей на запястьях. Очнувшись, она попытается встать или поднять руки, шнурок натянется и спустит курок.

Покончив с одним делом, Таркин быстро прошел пару сотен футов по галерее к другому алькову. Здесь было темнее, но зато отсюда открывался вид на ступеньки у входа в колумбарий.

Ждать пришлось недолго. Первым появился парень в кожаной куртке, тот самый, что забрал рюкзак из-под скамейки. Сунув руку под куртку, как будто у него заболел живот, он быстро спустился вниз. Следующим был лысоватый мужчина средних лет с изрытым оспой лицом и выпирающим животиком. Спускаться он не стал, а занял позицию у часовни, чуть в стороне от входа, откуда ему была видна нижняя площадка. Все как по учебнику.

Третий подоспел через две минуты. Таркин узнал в нем второго из двух мужчин, которые остановили его у выхода с кладбища. Раскрасневшееся лицо блестело от пота — беготни и беспокойства ему сегодня хватило.

В наушнике зашуршало.

— Созвездие восемьдесят семь, — произнес тот же, с металлическим оттенком голос. — Подтвердите, что «объект» остался на позиции. — Наблюдая за мужчиной в пальто, Таркин заметил, что губы у него шевелятся. Очевидно, голос, передаваемый скрытым микрофоном, принадлежал ему.

— Восемьдесят седьмой, жду подтверждения, — с раздражением, оглядываясь по сторонам, повторил он.

Таркин поднял «беретту», прицелился, всматриваясь в сгущающиеся сумерки, и... опустил руку. Расстояние было слишком велико даже для чемпиона по стрельбе из пистолета — прицельного выстрела не получилось бы. Скорее всего он бы лишь раньше времени обнаружил себя.

Он выждал еще немного, и, когда в зоне восемьдесят семь появился еще один оперативник — теперь здесь собралась почти половина группы, — осторожно покинул укрытие и двинулся через поросший ежевикой участок на север. Вдали уже виднелись высокие зеленые ворота, за которыми лежал город. На улицах загорались казавшиеся такими близкими огни, но Таркин знал — впечатление обманчиво.

Тишину за спиной рассекла короткая очередь. Послышались крики. Любительница поэзии пришла в себя, шевельнулась, и автомат выпалил все тридцать патронов. Для рассыпавшихся по кладбищу оперативников выстрелы стали сигналом тревоги — сейчас все они, вероятно, сбегались в покинутую им зону восемьдесят семь.

Таркин прибавил шагу, не обращая уже внимания на бесчисленные надгробия, голые деревья и шуршащие вечнозеленые кусты. Тени удлинились, розовое сияние над западным краем горизонта слабело, как затухающий костер. Тем не менее расслабляться было рано. Маневр оказался удачным; давление сил противника, выражаясь жаргонным языком, снизилось, но кто-то еще мог оставаться на позиции, продолжая визуальное наблюдение. И прежде всего опасность поджидала у точек выхода, к одной из которых он как раз и приближался.

Таркин перешел было на бег, но поскользнулся на подвернувшейся под ногу кочке и едва не упал. Не успел он выпрямиться, как услышал — нет, скорее почувствовал — двойной удар. Стоящий рядом памятник брызнул острыми осколками. Не поскользнись — по крайней мере, одна из пуль попала бы в цель.

Бросившись на стылую землю, Таркин перекатился к шестифутовому обелиску. Где стрелок? Вариантов было слишком много.

И снова сухой треск расколотого камня. Уже с другой стороны. С той, на которой он попытался укрыться. Где спасение?

Таркин повернул голову. Учитывая окружающие его надгробия, стрелять могли только с близкого расстояния.

— Почему бы тебе не встать и не принять смерть, как подобает мужчине?

Кронус.

Оперативник выступил из тени, отбрасываемой высокой мемориальной плитой.

Таркин скользнул взглядом по сторонам. Впереди виднелась спина одетого в зеленую форму уборщика. На плече и ободке глубоко надвинутой шапочки надпись белыми светящимися буквами — Pere-Lachaise Equipe d'Entretien. За высокими зелеными воротами — такими близкими и такими безнадежно далекими — приглушенный шум вечерней парижской улицы. Туристы тянулись к выходу — фотографировать было уже невозможно, — не подозревая о разворачивающейся рядом смертельной игре. Игре, подходящей к концу.

Пистолет Кронуса смотрел ему в грудь. Можно было бы попытаться выхватить «беретту», но Таркин знал, что не успеет — помешает удлиненное глушителем дуло.

Жизнь продолжалась, как обычно. Уборщик — его лицо скрывал длинный козырек — наклонился, сгребая мусор. Голоса стихали, туристы, негромко переговариваясь, выходили за ворота.

Кронус поднял руку, подавая кому-то знак — видимо, снайперу.

— Не беспокойся, — хищно ухмыльнулся он, не сводя глаз с жертвы. — Я сам тебя прикончу. Мы так договорились с самого начала, так что лишать меня удовольствия никто не станет.

Уборщик подходил все ближе, и Таркин подумал, что его присутствие здесь может стоить бедняге жизни. Если дело дойдет до схватки, Кронус не будет смотреть, кто перед ним: враг или случайный прохожий.

И в это мгновение он ощутил опасность — распознал ее в неспешных, неловких движениях уборщика.

Едва ли не последний луч света отразился от ветрового стекла проезжающей машины и на мгновение коснулся лица уборщика. Таркина как будто окатила волна страха. Он уже видел это лицо. У бассейна в отеле «Плаза». В Люксембургском саду.

Китайский киллер.

Шансы на спасение — и без того невысокие — упали еще ниже.

— Чего тебе никогда не понять, — начал он, пытаясь выиграть время, — так это...

— Хватит, я достаточно тебя слушал. — Таркин увидел, как напрягся палец на курке пистолета. Но уже в следующее мгновение выражение злобы и ненависти на лице Кронуса уступило месту полному безразличию.

Фонтанчик крови ударил из-под левого уха. Совок на длинной ручке в руках уборщика превратился вдруг в винтовку с глушителем, а сам китаец успел опуститься на колено. Все произошло так быстро, что Таркин смог связать два события лишь ретроспективно.

Китаец резко повернулся к Таркину и выстрелил еще раз. В какой-то момент оперативнику показалось, что в его жизни поставлена точка... но китаец смотрел в оптический прицел, а профессионал никогда не стал бы этого делать, если цель у него перед носом, в каких-то пятнадцати футах. Таркин понял, что жив, только когда услышал, как звякнула о камень отстрелянная гильза.

Киллер стрелял вовсе не в него, а в снайпера.

Мысли разбегались. Происходящее просто не укладывалось в голове.

Тот, кого он сначала принял за уборщика, а потом за своего злейшего врага, снова прицелился. Вести огонь по прячущемуся снайперу, пользуясь вместо сошки собственной рукой... для этого надо обладать невероятными способностями.

Два глухих щелчка, две выброшенные гильзы упали на землю. Вдалеке, за спиной у Таркина, кто-то вскрикнул.

Стрелок в зеленом комбинезоне уборщика выпрямился и ловко сложил винтовку.

Сбитый с толку, Таркин растерянно смотрел на него.

Киллер дарил ему жизнь.

— Не понимаю, — пробормотал он.

Китаец повернулся и посмотрел на него серьезными карими глазами.

— Знаю. Поэтому ты еще жив.

Таркин посмотрел на него внимательнее и увидел перед собой человека, исполняющего то, что он считает своим долгом, человека, гордящегося своими убийственными способностями, но не получающего удовольствия от вида пролитой крови. Тот, кто стоял перед ним, ощущал себя не воином, но защитником, сознающим, что на протяжении человеческой истории всегда были такие, как он — будь то преторианский префект, рыцарь-храмовник или самурай, — готовые стать стальным клинком, чтобы другим не приходилось этого делать. Эти люди были тверды и жестоки, чтобы другие могли быть мягки и добры. Эти люди убивали, чтобы другие могли жить без страха. Защищать — таким был его девиз; защищать — таким было его кредо.

Таркин не успел ничего больше сказать — горло китайца как будто взорвалось кровавым облаком. Невидимый снайпер, даже раненный, нашел в себе силы сделать последний, может быть, выстрел, поймав в прицел того, кого посчитал наиболее опасным для себя.

Медлить было нельзя. В любую секунду из-за надгробий и статуй этого сада смерти могли появиться другие. Ему представилась возможность выбора между жизнью и смертью. Таркин рванул к зеленым воротам и остановился, только когда добежал до взятой в аренду машины, которую оставил в квартале от кладбища. Петляя по парижским улицам, поминутно проверяя, не увязались ли за ним преследователи, Таркин пытался осмыслить случившееся.

Детали головоломки не совпадали, слишком многое оставалось неизвестным и непонятным. Кто-то убил Фентона. Кто-то из членов его организации, «крот»? Или кто-то из тех, с кем работал миллиардер, кто-то из правительства США?

И этот китаец... Противник, ставший вдруг союзником. Человек, отдавший жизнь, чтобы защитить его, Эмблера.

Зачем?

Почему?

На кого он работал?

Вариантов было слишком много, тем более что казавшееся невозможным оборачивалось возможным. Таркин — нет, теперь он снова стал Эмблером — подошел к той линии, за которой любое предположение могло увести в сторону, любая догадка — обернуться смертельной ошибкой.

И еще кое-что пугало его: прилив адреналина вызвал далеко не неприятное ощущение. Что же за человек он сам? Сегодня вечером он убивал и сам едва не погиб. Тогда почему он ни о чем не жалеет? Откуда в нем это чувство полноты жизни?

* * *

— Не понимаю, — повторила Лорел. Они втроем собрались в унылой комнате отеля «Эндрю».

— Я тоже, — сказал Эмблер. — Все как-то не так, как должно быть.

— Не складывается, — добавил Кастон.

— Минутку. — Лорел подняла палец. — Вы говорили, что все убийства так или иначе связаны с Китаем. Вы говорили о какой-то прогрессии, последовательности, указывающей на некое приближающееся событие. Вы решили, что следующей целью может быть Лю Ань.

— Через месяц его ждет большой визит в Соединенные Штаты, — кивнул Кастон. — Речь идет о событии исторического значения. Речи, обеды, встречи с разными людьми. Куча возможностей. Но...

— Что?

— Неувязка со временем. Слишком большая задержка, если принять во внимание плотность последних событий.

— Никакой задержки. — Лорел открыла сумочку и достала сложенную в несколько раз «Интернэшнл геральд трибьюн». — Вы говорили о статье в «Монд», вот я и подумала...

— О чем?

— О завтрашнем вечере. О большом вечере Председателя Лю Аня.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Эмблер.

— Я имею в виду Всемирный экономический форум. Который проходит сейчас в Давосе.

Эмблер прошелся по тесной комнате.

— Председатель Лю Ань впервые за то время, что находится у власти, покидает Пекин и отправляется на Запад. Он прилетает в Давос и выступает с программной речью, рассчитанной на то, чтобы все вдруг прониклись доверием к «большому тигру».

— Лучше не сказал бы и сам Палмер, — съязвил Кастон.

— И в самом разгаре всего этого торжества его убивают.

— Вычеркивают из уравнения. — Кастон задумчиво кивнул. — Но кто?

Намечается один по-настоящему захватывающий проект. Но не торопитесь, кое-что еще требует уточнения.

После долгого молчания оперативник повернулся к аудитору.

— Мог ли Фентон думать, что это сделаю я?

— А это возможно?

— Здесь вот в чем дело. Я размышлял над смертью Фентона. Для меня убийство — свидетельство чего-то. Что-то вроде свободного конца, который обрезают, когда операция входит в завершающуюся стадию.

— Вы говорите об этом так сухо, так бесстрастно, — заметил Кастон. — Уверены, что никогда не были бухгалтером?

— Спишите это на службу в ППС, — откликнулся Эмблер. — Еще один важный фактор — киллером может быть человек, которого я знаю. Кто-то, с кем я уже работал.

Лорел с сомнением покачала головой.

— ППС гордилось тем, что привлекало лучших. Фентон гордился тем, что привлекал лучших из ППС. Кому можно поручить убийство китайского Председателя, если не самому лучшему?

— И ты считаешь, что если киллер — оперативник ППС, то ты сможешь его обнаружить?

— Конечно.

— Послушайте, — вмешался Кастон. — Вы хотя бы представляете, о чем говорите? Если о Давосе, то мы уже опоздали.

— Нам надо вычислить...

— Нам надо вычислить, что произойдет потом, — угрюмо перебил аудитор. — Потому что последствия... Господи. Последствия... Председатель Лю Ань чрезвычайно популярен в Китае. Как Кеннеди, Папа Римский и Джон Леннон в одном лице. Если его убьют, по всей стране — а это миллиард четыреста миллионов человек — пройдет волна возмущения. И это будет такое возмущение, от которого оглохнет полмира. А если появится что-то — что угодно! — указывающее на связь убийцы с кем-то из американского правительства, возмущение мгновенно превратится в гнев. Представляете, какой понадобится предохранительный клапан, чтобы выпустить гнев миллиарда и четырехсот миллионов возмущенных граждан? Событие такого масштаба способно погрузить мир в войну. Власть в Императорском дворце вполне могут взять военные.

— Такой риск может позволить себе только фанатик. — Лорел покачала головой.

— Например, Эштон Палмер и его сторонники. — Эмблер почувствовал, как кровь отлила от лица.

Глядя в окно, Лорел повторила слова, которые когда-то выражали его юношеские надежды и устремления.

— Никогда не сомневайтесь в том, что небольшая группа активных граждан способна изменить мир. Вообще-то, только так всегда и случалось.

— Будь оно проклято, — прошептал Эмблер. — Ничто не закончено, пока не закончено. Я не позволю, чтобы им все сошло с рук.

Теперь уже Кастон соскочил со стула и прошелся по комнате.

— Они все тщательно продумали. Все учли. Приняли во внимание все возможные сценарии. Кто знает, как долго они это планируют? Для такой операции нужен не только глубоко законспирированный агент, но и дублер. Я проводил аудит нескольких таких операций и знаю, что они все строятся по одному стандарту. Для них обязательно наличие скрытого антиаварийного механизма и кода отмены. И еще их разработчики применяют стратегию отвода удара. Обязательно должен быть крайний. Козел отпущения. Конечно, проще всего сделать таким козлом отпущения исполнителя. Но нам нужно исходить из предположения, что они учли все параметры. Все параметры.

— В любую операцию всегда вовлечены люди, — с ноткой вызова заговорил Эмблер. — А люди никогда не ведут себя абсолютно предсказуемо. Человеческий фактор измерить нельзя, Кастон. По крайней мере, с высокой точностью. Таким, как вы, это не понять.

— А таким, как вы, никогда не понять...

— Мальчики, — вмешалась Лорел, нетерпеливо постукивая пальцем по газете. — Мальчики. Здесь сказано, что он выступает в Давосе завтра в пять часов дня. У нас меньше двадцати четырех часов.

— Боже! — вздохнул Эмблер.

Лорел перевела взгляд с Эмблера на Кастона и обратно.

— Разве мы не можем кого-нибудь предупредить?

— Поверь мне, они все предусмотрели, — ответил оперативник. — Подготовка шла на очень высоком уровне. Председатель получал столько угроз, что на предупреждения уже никто не обращает внимания. Новая опасность? В этом нет ничего нового. И Лю Ань не желает больше принимать меры предосторожности. Иначе он остался бы дома.

Лорел в отчаянии всплеснула руками.

— Но вы же можете объяснить, что на этот раз все по-другому, что опасность реальна?

Кастон посмотрел на нее исподлобья и кивнул.

— Я так и сделаю. Уверен, меня послушают. — Он повернулся к оперативнику: — Вы действительно полагаете, что сможете опознать киллера?

— Да, — просто ответил Эмблер. — Думаю, они планировали привлечь меня к этой работе. Но вы, конечно, правы: Фентон не работает без надежной страховки. Теперь задание передано дублеру. А взяли этого дублера из того же питомника.

Некоторое время все трое молчали.

— И даже если он не оттуда, — неуверенно заговорила Лорел, — ты все равно сумеешь его обнаружить. Ты же делал нечто подобное раньше... у тебя ведь дар.

— Да, я делал нечто подобное, — не стал отрицать Эмблер. — Просто ставки никогда еще не были так высоки. Но ведь выбирать не приходится, верно? Что еще нам остается?

Лорел вдруг вспыхнула.

— Ты никому ничего не должен, Хэл! Не каждому же быть героем. Давай просто... исчезнем? Уйдем в сторону?

— Ты и вправду этого хочешь?

— Да! — выпалила она и тут же еле слышно прошептала: — Нет. — В глазах у нее блеснули слезы. — Я не знаю. Не знаю. Но куда идешь ты, туда пойду и я. Без тебя мне не выжить. Ты же знаешь.

Эмблер шагнул к ней, привлек к себе и крепко обнял.

— Хорошо, — тихо проговорил он. — Хорошо.

Кастон отвернулся от окна.

— Вы хоть представляете, как это можно сделать?

— Конечно, — нарочито бодро ответил Эмблер.

Аудитор опустился в горчичного цвета кресло и в упор посмотрел на оперативника.

— Тогда позвольте кое-что уточнить. У вас менее двадцати четырех часов, чтобы ускользнуть от ищеек ГСУ и вашего любимого ППС, пробраться в Швейцарию, проникнуть в охраняемый комплекс, где собралась мировая элита, и идентифицировать убийцу, прежде чем он нанесет удар.

Эмблер кивнул.

— Что ж, тогда я скажу вам кое-что еще. — Кастон скептически вскинул бровь. — Это будет не так легко, как вам могло показаться.

Часть IV

Глава 29

Когда очередной дорожный знак сообщил, что до швейцарской границы осталось тридцать километров, Эмблер свернул с автострады на узкую местную дорогу. Он не знал, следили за ним или нет, но, хотя явных признаков наблюдения не обнаружилось, элементарное чувство осмотрительности подсказывало, что проходить паспортный контроль ему, человеку, едущему на арендованном «Опеле», небезопасно.

Лорел Холланд и Клейтон Кастон отправились в Цюрих по железной дороге, на скоростном поезде, который должен был прибыть к месту назначения через шесть часов. Из Цюриха до Давоса они планировали добраться на автобусе — еще два часа. Железнодорожное сообщение пользовалось здесь большой популярностью, путешествовали они порознь, так что никаких проблем Эмблер для них не видел. Да и не на них охотились оперативники Консульских операций и агенты Стратегических услуг, безликие и безымянные враги, коим не было числа. Выбрав массовый вид транспорта, Эмблер, несомненно, попал бы в раскинутую ими сеть. Так что оставалось одно: сесть в машину и попытаться затеряться среди тысяч автомобилей, движущихся по Солнечной автостраде. Пока все шло хорошо, но Эмблер понимал, что самый опасный пункт еще впереди — пересечение границы. Швейцария упрямо держалась в стороне от европейской интеграции, так что никаких послаблений на контрольно-пропускном пункте он не ожидал.

В городке Кольмар ему посчастливилось найти водителя, который, увидев перед собой веер соблазнительных купюр, согласился подбросить путника до деревушки Сен-Мартен по ту сторону границы. Звали шофера Люк. Это был невысокий малый с плечами заядлого любителя боулинга, грязными, слипшимися волосами и запахом немытого тела — любопытной смесью древесных опилок, прогорклого масла и навоза, — который упрямо перебарывал густой аромат цветочного одеколона. При всем том Люк подкупил Эмблера прямотой и бесхитростностью, которые, в сочетании с жадностью, внушали доверие.

Едва они тронулись, как Эмблер опустил стекло, впустив в кабину морозный утренний воздух. Дорожная сумка лежала рядом, на сиденье.

— А не замерзнешь? — поинтересовался шофер, похоже, даже не чувствовавший удушающей вони. — Не лето все-таки, mon frere. Как говорят у вас в Америке, свежее, чем в заднице бурильщика.

— Порядок, — вежливо ответил Эмблер. — По крайней мере, не усну. — Он застегнул «молнию» на зимней куртке, купленной специально с расчетом на возможные экстремальные условия.

До приграничного городка Сен-Моранси оставалось семь миль, когда Эмблер снова ощутил позыв неясного беспокойства. Что это? Обычная паранойя? Или... Кое-какие основания для тревоги все же были, хотя и весьма неопределенные. Джип, упрямо держащийся за ними на одной и той же дистанции. Вертолет, ни с того ни с сего появившийся в небе в неурочный час. Эмблер знал, что мозг человека в режиме повышенной бдительности фиксирует малейшие несоответствия даже в самых, казалось бы, обычных ситуациях. Но какое из этих несоответствий имеет отношение к нему?

В паре миль от швейцарской границы он обратил внимание на голубой фургон со знакомыми номерами — они уже попадались ему на глаза. Или опять разыгралось воображение? Солнце еще не встало, и рассмотреть лицо водителя было невозможно. Эмблер попросил Люка сбросить скорость — голубой фургон отреагировал почти мгновенно, держась на том же расстоянии, гораздо большем, чем диктовали соображения безопасности. Беспокойство переросло в тревогу. Он понимал, что должен довериться инстинкту, чутью. Сюда нас вера привела. Именно вера, вера в себя, спасала его до сих пор в самых невероятных ситуациях. Колебаться нельзя. Нужно признать и принять правду, какой бы неприятной она ни была.

Его нашли.

Над горизонтом протянулась красная полоска, но температура воздуха оставалась низкой, как в морозильнике. Эмблер сказал Люку, что передумал и решил прогуляться по холодку пешком. Что? Да, отсюда, прекрасное место, верно?

Некоторое количество денежных знаков снизило откровенную подозрительность до кислого скептицизма. Люк знал, что изображать святую простоту от него не требуется, но если объяснение и не выдерживало критики, то купюры ни малейших сомнений не вызывали. Он не протестовал. Скорее наоборот, получал удовольствие от игры. Мало ли почему кому-то не хочется проходить пограничный контроль. Может, человек не желает платить непомерный таможенный сбор, которым эти швейцарцы обложили «предметы роскоши»? Главное, что его машину не собирались использовать для перемещения незарегистрированных грузов. А все остальное Люка не касалось.

Затянув потуже шнурки тяжелых кожаных ботинок, Эмблер подхватил сумку и выпрыгнул на шоссе. Вариант пешего перехода границы предусматривался с самого начала, так что ничего неожиданного не случилось. Уже через несколько минут он скрылся за заснеженными елями, пиниями и лиственницами, вытянувшимися параллельно дороге на расстоянии добрых двух сотен ярдов от нее.

Пройдя с полмили, Эмблер заметил два фонарных столба по обе стороны шоссе: мощные лампы прикрывали круглые плафоны из матированного стекла. Таможня — сооружение из темного дерева с зелеными ставнями и поржавевшими решетками на окнах под двускатной крышей — формой напоминала треугольник. Из-за деревьев ему были видны оба флага: французский — сине-бело-красный триколор и швейцарский — белый крест на красном поле. Выложенные вдоль дороги грубо обтесанные булыжники, почти невидимые под укрывшим их снегом, служили дополнительным физическим препятствием наряду с виртуальным юридическим. Проезд контролировался с помощью ярко-оранжевого шлагбаума. Как с одной, так и с другой стороны границы стояли открытые будки. На обочине, неподалеку от таможни, пристроился грузовичок, водитель которого, вероятно, воспользовался возможностью привести в порядок забарахлившее транспортное средство. Эмблер видел живот и короткие, толстые ноги склонившегося над двигателем механика. Рядом, на расчищенном от снега пятачке, лежали инструменты и изъятые механические внутренности. Время от времени из-под капота доносились приглушенные проклятия.

Парковочная площадка находилась на другой стороне. Рассмотреть что-либо еще Эмблер не успел — небо потемнело, — зато ясно увидел крохотную вспышку. Кто-то из пограничников зажег спичку. Он посмотрел на часы — начало девятого. Восход в январе наступал поздно, а в гористой местности тем более.

Туча прошла, тьма рассеялась, и оперативник увидел на стоянке знакомый джип с дрожащим на ветру брезентовым верхом. Скорее всего на нем к началу смены приехали французские таможенники. Их швейцарские коллеги прибыли с противоположного направления. Эмблер устроился за невысокими кустиками, закрывавшими от посторонних глаз куда лучше, чем ели или сосны, и поднес к глазам бинокль. Пограничник глубоко затянулся, расправил плечи и, позевывая, огляделся. Впереди еще один скучный, ничем не примечательный день.

Через окно таможни Эмблер видел и других — они пили кофе и, судя по выражению лиц, обменивались местными новостями. Компанию им составлял мужчина в ярко-красной фланелевой рубашке, грушевидная фигура которого указывала на сидячий образ жизни, — вероятно, водитель грузовика.

Движение нельзя было назвать оживленным, а раз так, то зачем торчать на пустой, открытой для ветра дороге, когда даже солнце еще не встало? Даже не слыша разговора, Эмблеру не составляло труда догадаться, что в таможне царит атмосфера несуетного покоя и благодушия.

Один мужчина держался, однако, в стороне и, судя по поведению, не принадлежал к здешнему сообществу. Одетый в форму старшего офицера французской таможенной службы, он скорее всего прибыл сюда с инспекционными целями. Если его присутствие не смущало остальных, то, вероятно, потому лишь, что инспектор ясно выразил свое индифферентное отношение к тяжкой и неблагодарной работе. Возможно, высшее начальство отправило его в провинцию в порядке очередности для надзора за соблюдением пограничного режима, но кто приглядит за надзирающим?

Через минуту, когда чиновник в форме повернулся лицом, Эмблер подстроил резкость и мгновенно понял, что был не прав в своих предположениях.

Мужчина этот вовсе не служил в таможенном ведомстве. В каскаде мысленных образов мелькнуло и его лицо. Еще несколько долгих секунд, и за узнаванием пришло опознание. Имя не имело значения — он использовал множество имен. Родился и вырос в Марселе, подростком связался с наркодельцами. Повзрослев и уже заработав репутацию опытного убийцы, подался наемником в Южную Африку. Служил где-то в районе Сенегамбии. В последнее время работал на заказ, соглашаясь выполнять особо деликатные поручения. Мастерски владел разнообразным арсеналом средств: стрелковым и холодным оружием, гарротой. Нечего и говорить, что спрос на услуги столь неразборчивых профессионалов никогда не падает ниже определенного уровня. Среди людей своей профессии он был известен под кличкой Специалист. Эмблер помнил его блондином — сейчас Специалист предпочитал темный цвет. Впалые щеки под выдающимися, с туго натянутой кожей скулами, узкий, напоминающий шрам рот остались неизменными, хотя и несли отпечаток возраста. Внезапно мужчина поднял голову и посмотрел на Эмблера. Оперативник почувствовал, как вспыхнуло лицо под действием впрыснутого в кровь адреналина. Неужели увидел? Нет, конечно, нет. Ни угол зрения, ни освещение не позволяли Специалисту увидеть его — киллер просто выглянул в окно; зрительный контакт был мимолетным и случайным.

То, что Специалист находился в здании, должно было бы успокоить, но Эмблер понимал — причин расслабляться нет. Скорее наоборот. Вероятнее всего, киллера отправили сюда не одного, а в составе группы. Находясь в помещении, Специалист мог поддерживать связь с размещенными в лесу наблюдателями. Ощущение безопасности моментально испарилось. За Эмблером охотились бывшие коллеги, такие же профессионалы, способные предусмотреть каждый его маневр и ответить контрмерами. И пусть главный далеко, его подручные где-то рядом. А Специалиста вызовут, когда в том возникнет необходимость.

Враг действовал предусмотрительно, перекрыв дорогу и взяв под наблюдение прилегающую территорию. План выдавал работу профессионалов. Но каких — агентов Стратегических услуг или оперативников Консульских операций?

Перед опущенным оранжевым шлагбаумом остановился белый «Рено», и к нему почти сразу подошли два швейцарских пограничника. Один из них наклонился, чтобы поговорить с водителем и задать стандартные вопросы. Проверили паспорт. Ничего необычного. Швейцарец обменялся взглядом с французским коллегой. Безмолвный обмен мнениями, едва заметный кивок — и решение принято. Шлагбаум поднят, жест рукой, и машина пересекла границу.

Двое в будке поправили куртки.

— Баба в «Рено» такая толстуха, что я сначала принял ее за твою жену, — сказал по-французски один.

Второй изобразил гримасу негодования.

— А ты уверен, что там была не твоя мамаша?

Обычный треп, непритязательные шуточки, но и это помогает скрасить долгий и скучный день.

Марсельский киллер вышел из здания, остановился и осмотрелся. Следи за глазами.

Эмблер проследил направление взгляда. Специалист смотрел на скалистый выступ примерно в двухстах футах над его головой. Похоже, сообщник укрылся где-то там. Должен быть еще и третий, наблюдатель, готовый вступить в игру только в крайнем случае.

Марселец прошел мимо фонаря и, спустившись к стоянке, исчез в невысоком строеньице, предназначенном, очевидно, для хранения какого-то оборудования. Может быть, там тоже кто-то есть?

Времени на размышления и анализ вариантов не оставалось — нужно было действовать. Его преимущество — сумерки. Как только рассветет, враги обнаружат его без труда. Сюда нас вера привела. К скалистому выступу вела узкая петляющая тропинка. Эмблер выбрался из-за укрытия и, пробравшись вдоль дороги на пару сотен ярдов, спрятал сумку под кустом, замаскировав ее снегом. Потом прошел по узкому каменистому гребню, развернулся и, оглядевшись, ухватился за сук ближайшего дерева, чтобы перебраться на другой гребень, повыше. Но стоило ему оттолкнуться от земли, как сук, не выдержав веса, с резким сухим треском подломился, и Эмблер упал на спину. От сползания по склону спасло только то, что он успел вовремя раскинуть руки. Мягкий, выпавший ночью снег проваливался, не давая подняться, и медленно смещался вниз. Эмблер понял, что при малейшем неверном движении соскользнет по склону и просто-напросто свалится с холма. Зацепиться, ухватиться было не за что. И что дальше? Позволить подстрелить себя, как выскочившего на охотника зайца? Ему вспомнились прощальные слова Лорел. И эти слова придали сил.

«Береги себя, — сказала она. — Ради меня».

* * *

Кошмары никогда не досаждали Калебу Норрису; в стрессовые дни спалось даже спокойнее, чем обычно. За час до посадки самолета в Цюрихе он проснулся и посетил туалет, где умылся и почистил зубы. Спустившись по трапу и выйдя в светлый и просторный зал аэропорта, Норрис выглядел ничуть не более растрепанным и взлохмаченным, чем в своем кабинете в Лэнгли.

Удивительно, но получить багаж ему удалось даже быстрее, чем прочим пассажирам, и именно из-за оружия. Обратившись в офис, занимавшийся оформлением такого рода дел, Норрис не в первый уже раз подивился четкости и слаженности действий швейцарских чиновников. Стоило всего лишь поставить подпись на двух бумагах, как ему моментально выдали и сумку, и оружие. В этом офисе он оказался не один, а с еще несколькими типами, смутно знакомыми по какой-то совместной с ФБР конференции, посвященной борьбе с терроризмом. Одного из присутствующих Норрис узнал еще до того, как тот повернулся к нему лицом, — не по темно-серому в мелкую полоску костюму, но по характерному оттенку зачесанных назад волос, оттенку, приближающемуся, пожалуй, к оранжевому. Словно почувствовав взгляд, мужчина оглянулся и улыбнулся, не выразив, однако, никакого удивления. Звали его Стэнли Графтон и работал он в Совете национальной безопасности. Они несколько раз встречались на брифингах в Белом доме. В отличие от большинства членов СНБ Графтон предпочитал слушать, хотя, как подозревал Норрис, сказать ему тоже было что.

— Калеб. — Графтон протянул руку. — Не помню, чтобы я видел твое имя в числе членов делегации.

— Твоего я там тоже не заметил.

— Все решилось в последнюю минуту. Ора Сулейман что-то там сломала. — Сулейман занимала пост председателя Совета и имела склонность выступать с громкими заявлениями, как будто представляла себя персонажем того или иного исторического телеспектакля.

— Надеюсь, не подъязычную косточку.

Графтон невольно улыбнулся.

— Так или иначе, им пришлось довольствоваться дублером.

— У меня та же история. Все в последнюю минуту. Какие-то отмены, какие-то замены. Что поделаешь? Да от нас ничего особенного и не требуется — достаточно рот открывать.

— А это у нас лучше всего получается, верно? — усмехнулся Графтон. — Послушай, тебя подвезти?

— Конечно. А за тобой прислали лимузин?

— Вертолет, парнишка. Железную птичку. Мы, ребята из СНБ, привыкли путешествовать стильно.

— Приятно видеть, на что идут наши налоги, — хмыкнул Норрис. — Веди, Стэн. — Он поднял кейс, ощутив приятную тяжесть девятимиллиметрового пистолета.

— Отдаю должное, Калеб. Для человека, только что прилетевшего из-за океана, ты отлично выглядишь. Прекрасен, как роза. Ну, или, по крайней мере, свеж, как огурчик.

Норрис пожал плечами.

— Как сказал поэт, немало миль еще пройти, дабы покой мне обрести. А уж про остальное лучше помолчать.

* * *

Достигнув выступа, с которого открывался хороший вид на контрольный пункт, он задержался, чтобы еще раз проверить, где кто находится. Марселец стоял посреди дороги, посматривая по сторонам. Пограничники в будке скучали, их коллег-таможенников развлекал историями водитель грузовика, у которого все еще копался толстенький механик.

Спускаться легче, чем подниматься: увлекаемый силой гравитации, Эмблер то скользил, то катился, тормозя при необходимости руками и ногами. Закончилось путешествие там же, откуда и началось.

— Это Бета-Лямбда-Эпсилон. Обнаружили объект? — Американец, с техасским акцентом, определил Эмблер. — Нет? И какого же черта меня вытащили из постели? Чтобы я тут задницу отморозил?

Ответа слышно не было — переговоры велись через электронное устройство, напоминающее уоки-токи, с беспроводными наушниками и микрофоном. Техасец зевнул и прошелся по обочине дороги, вероятно, с единственной целью — размяться и согреться.

От контрольного пункта донеслись крики. Эмблер повернул голову. У шлагбаума остановилась машина. Шофер остался за рулем, а раздраженный пассажир — лысый, розовощекий, в дорогой одежде — вышел по требованию пограничников.

— Бюрократы! — кричал он, объясняя, что проезжает здесь каждый день и еще никогда не подвергался таким оскорблениям.

Пограничники вели себя вежливо, но были неумолимы. У них приказ. Начальство потребовало ужесточить меры контроля. Гражданин может обратиться к властям — кстати, их представитель как раз находится здесь. Претензии можно адресовать ему.

Розовощекий бизнесмен повернулся к инспектору и натолкнулся на холодный взгляд, в котором равнодушие граничило с презрением. Он вздохнул, и протесты стихли, растворившись в общем выражении недовольства. Через минуту шлагбаум поднялся, мотор взревел, и шикарный автомобиль продолжил путь, увозя оскорбленного господина.

Разыгравшаяся сцена позволила Эмблеру совершить задуманный маневр.

Прокравшись по тропинке к дороге, он едва не наткнулся на дородного мужчину с дорогими часами, золотой браслет которых блеснул под лучом показавшегося из-за тучи солнца. Техасец собственной персоной. Такие часы никак не подходили обычному оперативнику: похоже, перед Эмблером был отставной агент с приличным счетом в банке, которого привлекли к операции в последний момент лишь потому, что никого другого под рукой не оказалось. Выступив из тени, Эмблер прыгнул на него, обхватил шею правой рукой и замкнул обе на левом плече противника. Вскрикнуть техасец не успел — оперативник сдавил сонную артерию, вызвав практически моментальную потерю сознания. Агент захрипел и обмяк! Эмблер быстро опустил его на землю.

То, что он искал, нашлось в кармане черного, подбитого мехом кожаного пальто, вещи, несомненно, дорогой, но едва ли рассчитанной для ночной вахты в зимних Альпах. Другое дело, что пальто отлично сочеталось с золотыми часами. А вот уоки-токи, доставшийся ему, по-видимому, вместе с заданием, из общего ансамбля выпадал — это была скромная модель в твердом пластмассовом корпусе, с ограниченным радиусом действия, но мощным сигналом. Эмблер нацепил наушники, глубоко вздохнул и постарался вспомнить манеру речи техасца. Потом нажал кнопку и лениво протянул: — Это Бета-Лямбда-Эпсилон. Сообщаю...

Его перебил грубый голос с сильным акцентом уроженца Савойи.

— Тебе же сказали не выходить на связь. Ты ставишь под угрозу всю операцию. Мы имеем дело не с любителем. Но, похоже, любитель здесь все же есть — ты!

Голос принадлежал не марсельцу. Вероятно, говорил другой, тот, кто и руководил операцией.

— Заткнись на хрен и слушай! — Современное оборудование работало отлично, обеспечивая четкую связь, но воспроизводить индивидуальные особенности тембра оно не могло, так что отличить один голос от другого было практически невозможно. — Я видел этого гада. На другой стороне дороги. Бежал к стоянке, ублюдок чертов... как красный лис. Этот мудак нас дразнит.

Несколько секунд на другом конце молчали. Потом осторожно:

— Где именно он сейчас?

Что сказать? Эмблер не успел продумать ответ и ляпнул наугад.

— Залез в джип. Под брезент.

— Он еще там?

— Если в вылез, я бы видел.

— О'кей. — Пауза. — Хорошая работа.

Щеки окоченели от холода, и улыбка не получилась. Ему противостояли коллеги, такие же профессионалы, люди, думающие так же, как он сам. Взять верх над ними можно было только за счет импровизации, игры, построенной не на расчете, а на следовании инстинкту.

Не бывает так, чтобы все шло по плану. Импровизируй.

Марселец уже спускался от шоссе к стоянке с пистолетом на изготовку. Порыв ветра, набрав силу в ущельях, вырвался на автостраду и ударил Эмблера в спину.

Что дальше? Эмблер понимал, что чувствует сейчас Специалист, как напряжены его нервы, как обострено внимание. Этим можно воспользоваться, спровоцировать реакцию. Оперативник пошарил взглядом по земле, отыскивая камушек или что-нибудь, что можно было бы бросить. Все смерзлось, сцементировалось под обледенелой коркой. Он вытащил из кармана «магнум» техасца и, достав патрон, бросил по высокой дуге в сторону стоянки. Ветер отнес его еще дальше, так что патрон упал точно на брезентовую крышу джипа. Звук получился слабый, совсем не пугающий, однако Специалист отреагировал на него, как могло показаться со стороны, совершенно неадекватно. Киллер упал на колени и, вскинув пистолет и поддерживая правую руку левой, несколько раз выстрелил в джип.

Наблюдая в бинокль за этой бессмысленной атакой на пустую машину, Эмблер не забывал о французе. Где он? Механик, укрывшись от ветра за капотом грузовика, продолжал возиться с двигателем — спешить ему было некуда, потому что его заработок напрямую зависел от продолжительности ремонта. Оба пограничника, французский и швейцарский, все так же сидели в будке, потягивая кофе, перебрасываясь избитыми шуточками и демонстрируя апатию, характерную для игроков в шашки, изо дня в день разыгрывающих одни и те же незамысловатые комбинации.

Эмблер перевел дыхание. Теперь все зависит от четкости действий. Шоссе он мог бы пересечь за несколько секунд. Почему бы и нет? Его главный противник — марселец, человек безжалостный, решительный и упрямый. Если добыча ускользнет из ловушки, он не успокоится, пока не настигнет ее. На карту поставлена его профессиональная честь, и гордость не позволит ему прекратить охоту и признать поражение. Сейчас Эмблер уже понимал, что именно Специалист и придумал этот капкан на шоссе.

Пришло время вернуть должок.

Эмблер промчался через дорогу, укрылся за кирпичным складом и, оглядевшись, двинулся к парковочной стоянке. Изрешетив брезент, Специалист убедился, что в кузове никого нет, отступил от джипа и повернулся. Дуло «магнума» смотрело ему в грудь. Эмблер, зная, что выстрел привлечет внимание остальных, медлил.

— Ни с места, — предупредил он.

— Как скажешь, — ответил марселец.

Стреляй, стреляй...

— Ты здесь главный, — с деланым равнодушием добавил Специалист.

— Что здесь, черт возьми, происходит? — Голос прогремел у них за спиной. Один из швейцарских пограничников вышел из будки и, привлеченный, должно быть, странными звуками, спустился к парковке.

Специалист повернулся к нему, как будто собираясь ответить.

— Какого черта? — повторил швейцарец по-французски.

Марселец выстрелил, не поднимая руки, и на лбу у пограничника расцвел аккуратный красный кружок. Швейцарец мягко осел на землю.

В тот же миг — но на долю секунды позже — Эмблер спустил курок...

И ничего. Лишь теперь он вспомнил про брошенный на джип патрон, про то, что патронник пуст. Этой упущенной доли секунды Специалисту хватило, чтобы повернуться и направить пистолет ему в лицо. С такого расстояния не промахнулся бы и новичок, а киллер из Марселя был профессионалом.

Глава 30

Если бы он не промедлил... Если бы прислушался к голосу не рассудка, а инстинкта... Если бы выстрелил сразу... Да, тогда пограничник был бы жив, а ему самому в лицо не смотрела бы смерть. На секунду Эмблер закрыл глаза. А открыв их, заставил себя смотреть и видеть. Наблюдать. Говорить. Теперь оружием должно стать его лицо, глаза, голос. Сейчас все решится.

— Сколько тебе обещали? — спросил он.

— Достаточно, — бесстрастно ответил Специалист.

— Ошибаешься. Ты ничего не получишь. Тебя решено убрать.

Еще не решив, зачем это делает, Эмблер разжал пальцы, и тяжелый «магнум» упал на землю. Странно, но сразу же стало легче. Безоружный противник не воспринимается как реальная угроза.

Иногда лучший способ применить оружие — избавиться от него.

— Не болтай. — Но в глазах марсельца мелькнул интерес, и Эмблер понял, что выиграл несколько секунд жизни.

— Тебя уберут после того, как ты уберешь меня. Операция ПСО. Знаешь, что это такое?

Специалист сделал шаг вперед; его прищуренные, немигающие глаза напоминали глаза кобры, рассматривающей замершего перед ней в ужасе грызуна.

— Полная самоочистка. Слышал такое выражение? Операция планируется с таким расчетом, что все ее участники должны быть ликвидированы. Обычная мера предосторожности. Механизм отработан.

Киллер молчал, по-прежнему настороженно глядя на противника.

Эмблер усмехнулся.

— Потому-то тебя и выбрали — ты идеально вписываешься в ситуацию. Достаточно хитер, чтобы убить. Слишком туп, чтобы остаться в живых. Как раз то, что надо.

— Вранье. — И тем не менее марселец выслушал его — удивленный, может быть, наглостью безоружного противника.

— Можешь мне поверить, я и сам разрабатывал такие операции. Помню, послали парня вроде тебя убрать некоего муллу на одном малайзийском острове.

Ловкач отмывал деньги для приятелей-террористов, но при этом пользовался большой популярностью, так что наследить было никак нельзя. Вслед за первым парнем отправили второго, взрывотехника. Он должен был пристроить пакет семтекса на «Сессну», которую первый парень собирался использовать для эксфильтрации. Каждый справился со своим заданием. Первый ликвидировал муллу. Второй заложил в «Сессну» семтекс с высотным взрывателем. Только вот второй не знал, что первому поручено ликвидировать и его. Первый так и сделал. А потом сел в самолет. Три минус три равно нулю. Такая вот математика. Здесь то же самое уравнение. И минус ты увидишь слишком поздно.

— Болтай, болтай. Ничего другого тебе в твоем положении не остается.

— В моем положении? Не забывай, мой друг, мы в одинаковом положении. И я могу это доказать.

Наконец-то. В глазах марсельца блеснул интерес.

— Как?

— Во-первых, я могу показать тебе распоряжение с кодом Сигма А23-44Д. Оно у меня во внутреннем кармане.

— Руки! — Глаза Специалиста превратились в щелочки, тонкий рот искривила ухмылка. — Ты за кого меня принимаешь? Стой, как стоишь, и не шевелись.

Эмблер пожал плечами и поднял руки на уровень плеч.

— Тогда возьми сам. В правом верхнем внутреннем кармане, под «молнией». Руки я буду держать на виду. Понимаю, верить на слово ты не обязан. Но если хочешь еще пожить, без моей помощи тебе не обойтись.

— Сильно сомневаюсь.

— Поверь, мне-то наплевать, будешь ты жить или сдохнешь. Просто без тебя мне не на что рассчитывать.

— Вот это уже похоже на правду.

— Ладно, как говорил наш президент, доверяй, но проверяй. Попробуем другой вариант: не доверяй, но проверяй. Или тебя пугает правда?

— Шевельнешься — и я вышибу тебе мозги, — рявкнул марселец, подходя ближе и держа пистолет в правой руке. «Молния» на куртке была застегнута до самого верха, ползунок прятался под воротником, так что Специалисту понадобилось две попытки, чтобы сдвинуть его вниз. Теперь он стоял совсем близко от Эмблера. Лицо марсельца напоминало маску, как будто на череп натянули резину. Теплое дыхание отдавало чем-то несвежим, прокисшим. Немигающие глаза были холоднее горного воздуха.

Все должно было решиться в одно мгновение. И подсказать это мгновение мог только инстинкт. Усилием воли Эмблер заставил себя отвлечься от всего постороннего. Окружающий мир — горы, воздух, земля под ногами и небо над головой — все исчезло. Реальность свелась к двум парам глаз и двум парам рук. Реальность составляло все, что двигалось.

Между тем Специалист обнаружил, что внутренний карман тоже застегнут на горизонтальную «молнию», справиться с которой никак не могла его неуклюжая левая рука, — ползунок цеплялся за ткань и отказывался двигаться дальше. Пока марселец возился с замком, Эмблер слегка согнул колени и опустил плечи — усталый, смирившийся с поражением человек.

Он даже закрыл глаза и поморщился, словно от головной боли. Специалист должен понять — враг не только сломлен, не только добровольно отказался от оружия, но даже и не наблюдает за ним. Иногда лучший способ применить оружие — избавиться от него. Внушение шло на глубоко подсознательном уровне — так пес подставляет горло более агрессивному противнику, признавая поражение и отдаваясь на милость победителя.

Ждать... Досадуя на собственную неловкость, марселец вытащил левую руку. Эмблер еще немного подогнул колени и еще больше опустил голову. Теперь он стоял в позе провинившегося ребенка.

Ждать... Киллеру ничего не оставалось, как переложить пистолет из правой руки в левую, то есть произвести операцию, которая заняла бы не более секунды. Даже с закрытыми глазами Эмблер ощущал каждое его движение. Счет времени шел сейчас на миллисекунды. Он ни о чем не думал, ничего не слышал, целиком доверившись чутью...

Действуй! Эмблер резко распрямил ноги — вперед и вверх. Голова его врезалась в подбородок марсельца. Лязгнули зубы. Сила удара передалась через череп на позвоночник, шея дернулась назад, пальцы рефлекторно разжались, и пистолет упал на землю.

В следующее мгновение Эмблер резко кивнул головой, ломая лбом переносицу врага.

Специалист завалился на снег, потеряв сознание еще до того, как его лицо успело отреагировать на случившееся. Эмблер подобрал оружие, пробрался по лесу мимо таможни с занесенными снегом ступеньками и осторожно вышел на обочину. Формально он, наверное, уже пересек границу между Францией и Швейцарией. На вымощенной каменными плитами площадке лежали аккуратно рассортированные части двигателя, но пузатого механика под капотом не было — прижав ладонь к уху, он спокойно, насвистывая популярный мотив Сержа Гинсбурга, шел навстречу Эмблеру.

На обрюзгшем небритом лицо застыло характерное выражение скуки и недовольства. Подняв голову, механик равнодушно кивнул встречному.

Что-то как будто толкнуло Эмблера в спину. В острых ситуациях он почти всегда действовал, не думая, следуя внезапному, необъяснимому с рациональной точки зрения импульсу. Именно так произошло и в этот раз. Эмблер выхватил из-под куртки пистолет и... — черное дуло крупнокалиберного «магнума», словно материализовавшегося из воздуха в руке «механика», уже смотрело ему в лицо.

— Салют, — с легким тевтонским акцентом, распространенным среди уроженцев Савойи, сказал мужчина в перепачканном рабочем комбинезоне.

— Салют, — ответил Эмблер и, выбросив в сторону ноги, как подкошенный рухнул на землю. Но и падая, он успел трижды нажать на курок. Глухие, как покашливание, выстрелы сопровождались неадекватно сильной отдачей. Почти одновременно длинноствольный «магнум» француза выплюнул порцию свинца, прошившего воздух над головой оперативника.

Приземление прошло не так мягко, как хотелось бы, но «механику» повезло еще меньше. Кровь брызнула из трех ран на груди, и три крохотных облачка пара повисли в морозном воздухе. Савоец дернулся, всхрапнул и затих.

Эмблер снял с ремня убитого кольцо с ключами, один из которых подходил к фургону, стоявшему ярдах в тридцати от таможни и украшенному надписью на французском и немецком: garagiste/automechaniker. Через несколько секунд он, захватив спрятанную у дерева дорожную сумку, уже мчался по шоссе к швейцарскому городку Сен-Мартен. Контрольный пункт, как и сама Франция, скоро исчез из зеркальца заднего обзора.

* * *

Фургон оказался на удивление мощным, по-видимому, заводской двигатель заменили или модифицировали, добавив лошадиных сил. Сама ремонтная фирма существовала, вероятно, только на бумаге, а двуязычный логотип позволял машине появляться практически везде, не вызывая подозрений. Где автомобили, там и поломки. Да и полицейские редко останавливают ремонтников за превышение скорости. Как прикрытие автомобиль техпомощи уступал разве что «Скорой».

По крайней мере на время он в безопасности. Время превратилось для Эмблера в неудачно смонтированный эпизод — свет и тени, заполненные людьми улицы и забитые машинами дороги. Сознание выхватывало лишь то, что мешало движению. Фургончик отлично держал скорость, зимние шины обеспечивали уверенное сцепление, коробка передач работала без сбоев, мотор не взвывал.

Иногда Эмблер неясно отмечал великолепную, ослепительную красоту природы: уходящие в небо сосны, превращенные зимой в заснеженные башенки Нойшванштайна; горные пики на горизонте, казавшиеся парусами далеких кораблей; придорожные речушки, питающиеся стекающими с гор ручейками. Но все это оставалось на периферии сознания, сконцентрированного на главном — скорости. Эмблер решил, что в запасе у него два часа, после которых от фургона придется отказаться, и что за это время ему нужно покрыть как можно большее расстояние. Там, в конце пути, его ждала опасность — опасность, от встречи с которой нельзя было уклониться и которую нужно было отвратить. И там же его ждала Лорел.

Лорел. Он знал, что она уже там. При мысли о ней сердце отзывалось сладкой болью. Господи, как же он любил ее, свою Ариадну. Она не только спасла ему жизнь — она спасла его душу. Пейзаж мог быть сколь угодно прекрасен — сейчас ему было противно все, что отделяло его от Лорел.

Эмблер посмотрел на часы, как делал каждые несколько минут после пересечения границы. Время истекало. Еще один крутой подъем, еще один крутой спуск. Снова и снова он вжимал в пол педаль газа, отпуская ее только при крайней необходимости. Совсем близко и еще так далеко. Сколько преград позади и сколько еще впереди.

Глава 31

Давос

На земле не так уж много мест, значение которых в массовом сознании настолько превосходит их физические размеры. Давос — крохотный городок с населением чуть больше двенадцати тысяч человек и практически одной-единственной улицей. Громадные заснеженные ели обступают его, точно часовые. Географам Давос известен как самый высокогорный курорт в Европе, но причина славы местечка в другом. Ежегодно оно на несколько дней становится центром экономической и политической жизни. Название городка ассоциируется с регулярно проводимым в нем Всемирным экономическим форумом — глобальная элита собирается здесь в конце января, чтобы ярче блистать на унылом фоне сезонного затишья. Хотя форум и посвящен вопросам свободного передвижения капитала, рабочей силы и идей, со стороны он напоминает тщательно охраняемую крепость. Сотни швейцарских полицейских составляют несколько кордонов безопасности вокруг Конгресс-Центра, где проводятся конференции и устраиваются дискуссии; десятки временных ограждений блокируют пункты неформального проникновения.

Оставив фургон на парковочной стоянке за старой неприметной церквушкой с колоколенкой, похожей на остроконечный колпак ведьмы, Эмблер прошел по узкой Регинавег к главной улочке городка, Променаду. Тротуары здесь регулярно очищались от снега, что стоило немалых усилий — даже если снег не падал с неба, его приносил ветер с ближайших склонов. Променад представляет собой что-то вроде пассажа с магазинчиками, отелями и ресторанами. В витринах первых, впрочем, трудно обнаружить что-то необычное и оригинальное — здесь представлены только всемирно известные брэнды — «Бали», «Шопар», «Родекс», «Пол и Шарк», «Прада». За магазинчиком, торгующим бельем, высилось современное здание с тремя развевающимися флагами. На первый взгляд консульство, на самом же деле филиал «Ю-Би-Эс» с флагами Швейцарской конфедерации, кантона и компании. В том, чьим в действительности интересам служит банк, у Эмблера сомнений не было. Пожалуй, только отели — «Пост-отель» с символическим рогом над огромными буквами и «Морозани-Швайцерхоф» с традиционными зеленым и черным горными сапогами над входом — выражали исключительно местный колорит.

Казалось бы, глухой уголок, и тем не менее мировая элита собралась здесь, о чем можно было судить хотя бы по проносящимся на огромной скорости автомобилям с шипованными шинами и включенными на дальний свет фарами. За несколько минут Эмблер успел увидеть темно-синюю «Хонду», серебристый «Мерседес», грузный внедорожник «Опал», фордовский мини-вэн. Если бы не они, теснящиеся друг к дружке витрины можно было бы принять за голливудские декорации, съемочную площадку, воспроизводящую какой-нибудь Додж-Сити — взгляд здесь постоянно натыкался то на видимые едва ли не из любой точки величественные горные склоны, то на как будто низвергающийся с невидимых вершин поток обледенелых, заснеженных деревьев. На фоне здешнего рельефа — мрачноватых, скрывающихся за дымкой облаков хребтов, неровных, острых пиков, бездонных расщелин — все остальное казалось мелким, искусственным, ненатуральным. Самым старым из попавшихся на глаза Эмблеру зданий оказалось не претендующее на звание самого элегантного кирпичное строение с надписью Kantonspolizei. Но и его обитатели были здесь только гостями — ни недвижные скалы, ни человеческие души регламентациям и установлениям неподвластны.

А что же его собственная душа? Усталый, обессиленный, раздавленный не поддающейся анализу информацией, Эмблер ощущал свою беспомощность, незначительность и ненужность. Человек, которого не было. Негромкие язвительные голоса звучали в его ушах, подбрасывая вопросы, на которые не было ответа. Здесь, едва ли не у вершины горы, подъем на которую отнял столько сил, он снова чувствовал себя щепкой на гребнях волн.

Даже земля уже не казалась достаточно стабильной опорой, она качалась и уходила из-под ног. Что же такое происходит? Наверно, гипоксия, горная болезнь, вызванная кислородным голоданием; у людей, не успевших акклиматизироваться, резко понижается содержание кислорода в крови, следствием чего становится гипотаксия, или спутанность сознания. Эмблер сделал несколько глубоких вдохов и огляделся по сторонам, стараясь сориентироваться в новой обстановке, но горы вдруг поднялись, сжались, надвинулись, окружили плотной стеной, и он как будто вновь оказался в замкнутом, тесном пространстве палаты. Волна клаустрофобии захлестнула его, в ушах зазвучали сухие и страшные термины приговора: диссоциативное расстройство личности, фрагментация сознания, паранойя, ареактивная эгодистония. Безумие. Но не его — их безумие. Он понимал, что может победить болезнь, что уже победил ее — хотя бы для того, чтобы обрести самого себя и докопаться до правды. Той правды, которая привела его сюда.

Если только вся его одиссея не была одним сплошным безумием.

Тени не просто окружали Эмблера, они теснились и в голове, затмевая мысли, и их тоже нужно было изгнать.

В уши бил звенящий от восторга голос Фентона: «Тот, которого не было!»

Ему вторил слепой Осирис: «Это же „Бритва Оккама“, помните? Из двух объяснений выбирайте более простое. Другими словами, проще переменить то, что у вас в голове, чем изменить весь мир... В пятидесятые таких программ, посвященных изучению поведения человека, было немало... Названия программ поменялись, но исследования не прекращались ни на день».

И за ними четкие, сухие, словно прикосновения электроножа, слова психиатра в квадратных очках: «Я задаю вопрос, который вам следует задать себе самому: кто вы?»

Эмблер свернул в переулок, прижался к стене за мусорным баком, зажмурился и глухо застонал. Он должен выгнать эти перебивающие друг друга, звенящие и гудящие голоса. Нельзя сдаваться. Нельзя отступать. Снова и снова вдыхал он холодный воздух, говоря себе, что глаза слезятся от пронизывающего ветра. Снова и снова он уверял себя, что затмение пройдет, что тьма рассеется. И снова и снова в голове у него возникал образ компьютерного монитора — нет, десятков мониторов — с мигающим в конце единственной короткой строчки курсором:

Харрисон Эмблер не найден.

* * *

Он согнулся, и его вырвало. За первой волной тошноты последовала вторая. И третья. Эмблер стоял, прислонясь к стене, опустив плечи, не замечая холода, дыша, как пес в августовскую жару. Другой голос зазвучал в голове, другое лицо встало перед глазами, и тени отчаяния отступили, разбежались, спасаясь от лучей поднявшегося солнца. «Я верю в тебя, — говорила Лорел Холланд, прижимая его к себе. — Я верю в тебя, и ты тоже должен в себя поверить».

Еще немного, и тошнота ушла. Эмблер выпрямился. Силы вернулись к нему, а вместе с ними и решимость. Он выплыл из черных глубин собственной души, прорвался вверх, избавился от кошмара.

Теперь ему предстояло вступить в еще один кошмар, и он знал, что если потерпит неудачу, то весь мир погрузится во мрак, из которого, может быть, уже не выберется.

* * *

Посмотрев на часы и убедившись, что идет по графику, Эмблер направился к самому большому из давосских отелей, «Штайгенберген-Бельведер», расположенному по адресу Променад, 82, в двух шагах от главного входа в Конгресс-Центр. Раньше в этом огромном здании, построенном в 1875 году, размещался санаторий. Узкие арочные окна напоминали бойницы приготовившегося к осаде средневекового замка. Но сейчас здесь сражались между собой только корпоративные спонсоры. Над входом гордо веяло сине-белое знамя «КПМГ»; рядом с ним соперничала в борьбе за внимание вывеска с рекламой транспортных услуг, украшенная четырьмя переплетенными кольцами логотипа «Ауди». Пульс заметно участился, когда Эмблер увидел выстроившиеся по периметру подъездной площадки военные грузовики и мощный внедорожник с полицейской «мигалкой» на крыше и белыми буквами на дверце — Militar polizei. Тротуар на противоположной стороне улицы перегораживал стальной барьер в десять футов высотой. Закрепленная на нем полосатая табличка недвусмысленно предупреждала, что ПРОХОДА НЕТ, на трех государственных языках страны: sperrzone, zone interdicte, zona sbarrata.

Из полученного от Кастона голосового сообщения Эмблер уже знал, что аудитор сумел получить официальный доступ в конференц-центр, ухитрившись внести себя в список приглашенных. Ничего нового ему узнать не удалось, так что в решении задачи рассчитывать приходилось не на логику, а на остроту восприятия.

Или, может быть, на чудо.

У входа в вестибюль гости стряхивали снег на циновку из сизаля и ступали на густой, пушистый ковер, выполненный в мягких цветочных тонах. Несколько соединенных друг с другом салонов; обеденный зал, отгороженный красными бархатными канатами и стойками с декоративными латунными шишками... Пройдясь по вестибюлю, Эмблер устроился в глубоком кожаном кресле неподалеку от конторки портье, откуда мог незаметно рассматривать входящих. Стены над панелями красного дерева были обтянуты шелком в черную и красную полоску и украшены аркадами. Глянув на себя в зеркало, Эмблер с удовлетворением отметил, что вполне соответствует роли гостя форума в дорогом темно-сером костюме. Его вполне можно было принять за одного из тех многочисленных бизнесменов, которые, не удостоившись звания «участника», выкладывали немалые деньги за право присутствовать при столь знаменательном событии, становясь, таким образом, первоочередными соискателями свободных мест. В рафинированном мирке Всемирного экономического форума такого гостя встречали с той едва скрываемой снисходительностью, которой удостаивается нищий стипендиат при приеме в эксклюзивное учебное заведение. У себя дома такие люди, главы местного бизнеса или мэры среднего размера городов, могут воображать себя властелинами вселенной, в Давосе же они — «мелкая сошка».

Поймав пробегавшего мимо официанта, Эмблер попросил черного кофе и, получив чашечку, принялся перебирать лежащие на столике газеты: «Файненшл таймс», «Уолл-стрит джорнэл», «Фар-Истерн экономик ривью», «Ньюсуик интернешнл», «Экономист». В последней его внимание привлекла помешенная на первой странице фотография улыбающегося китайского Председателя под заголовком «ВЕРНУТЬ НАРОДНУЮ РЕСПУБЛИКУ НАРОДУ».

Эмблер быстро пробежал глазами заметку, останавливаясь на смелых подзаголовках. «МОРСКАЯ ЧЕРЕПАХА ВОЗВРАЩАЕТСЯ» — гласил один; «АМЕРИКАНСКОЕ ВЛИЯНИЕ ПОД ВОПРОСОМ» — утверждал второй. Время от времени Эмблер отрывал взгляд от газеты, наблюдая за приходящими и уходящими гостями. Не прошло и десяти минут, как он заметил подходящего кандидата: англичанина лет сорока с небольшим, с русыми волосами и умело подобранным желтым галстуком. Мужчина только что вошел в отель и выглядел слегка недовольным собой, как будто оставил что-то нужное в номере. Круглые щеки порозовели от холода, а на черном кашемировом пальто лежали снежинки.

Оставив на столике рядом с чашкой несколько франков, Эмблер поспешно поднялся, нагнал англичанина, когда тот уже входил в кабину лифта, и шагнул вслед за ним. Когда мужчина нажал кнопку четвертого этажа, Эмблер нажал ее же, сделав вид, что не заметил вспыхнувшей лампочки. Коротко взглянув на попутчика, он прочел на значке участника конференции его фамилию — Мартин Хиббард. Выйдя из лифта на четвертом этаже, Эмблер прошел по коридору вслед за англичанином, отметил номер комнаты, у двери которой тот остановился, и двинулся дальше, до ближайшего холла. Там он остановился и прислушался. Дверь хлопнула. Через минуту-полторы она хлопнула еще раз. Англичанин вышел с кожаным портфельчиком и направился к лифту. С учетом времени и поспешности гостя можно было предположить, что его ждет деловой ленч, для которого и понадобились некие документы в портфеле. Заседания в Конгресс-Центре возобновлялись после ленча в половине третьего, и, следуя той же логике, англичанин должен был вернуться не раньше пяти или шести.

Спустившись в вестибюль, Эмблер с минуту понаблюдал за дежурными портье. Их оказалось трое, и его внимание привлекла женщина лет двадцати семи — двадцати восьми с чересчур яркой помадой. Двое других — выбритый наголо мужчина около сорока и пожилая седоволосая женщина с искусственной улыбкой и покрасневшими глазами — показались ему более опасными противниками.

Выждав, пока молодая женщина разберется с очередным постояльцем — африканцем, недовольным тем, что ему не меняют найры на швейцарские франки, — Эмблер с застенчиво-растерянным выражением направился к ней.

— Я такой растяпа. Заметно, да?

— Извините? — Она говорила на английском с легким акцентом.

— Это вы меня извините. Оставил в номере карточку-ключ.

— Не беспокойтесь, сэр, — любезно ответила портье. — Такое часто случается.

— Только не со мной. Марти Хиббард. Точнее, Мартин Хиббард.

— В каком вы номере?

— В каком я номере? — Эмблер наморщил лоб. — Ах, да, в четыреста семнадцатом.

Женщина за стойкой мило улыбнулась и набрала номер на компьютере. Через несколько секунд автомат за ее спиной вытолкнул из себя новую карточку. — Вот, возьмите. — Портье протянула карточку. — Надеюсь, вам у нас понравится.

— Мне уже нравится. И во многом благодаря вам.

Женщина благодарно улыбнулась — видимо, комплименты выпадали на ее долю не часто.

Комната № 417 оказалась светлой, просторной и обставленной по высшему разряду: высокий комод, уютное кресло, изящный письменный столик и стул в дальнем углу. Снять в Давосе такой номер в последнюю неделю января было невозможно.

Эмблер сделал звонок, выключил свет, задернул шторы и стал ждать.

Постучали через десять минут, и он тут же прижался к стене в метре от двери, так, чтобы сразу увидеть входящего. Стандартная процедура, то, что у оперативников вроде Харрисона Эмблера становится второй натурой.

Если только он действительно Харрисон Эмблер.

Тревога поднялась в нем ядовитым облаком, как дым из трубы. Эмблер отодвинул задвижку.

В комнате было темно, но ему и не надо было видеть — он узнал ее запах: аромат шампуня, медовый запах кожи.

— Хэл? — осторожно шепнула Лорел, закрывая за собой дверь.

Чтобы не напугать ее, он ответил почти так же тихо.

— Я здесь.

В комнате как будто стало светлее.

Лорел шагнула на голос, как слепая, протянула руку к его лицу, погладила по щеке и остановилась в нескольких дюймах от него. Он ощутил ее тепло, а когда их губы встретились, между ними словно проскочила искра. Эмблер обнял ее и прижал к себе. Он целовал ее волосы, лоб, шею, вдыхал ее запах, наслаждаясь каждым мгновением близости. Новое, неведомое чувство рождалось в нем, и вместе с этим чувством пришла и крепла уверенность: пусть даже ему не суждено увидеть следующий день — он не умрет нелюбимым и никому не нужным.

— Лорел, я...

Она не дала закончить, запечатав рот долгим и глубоким поцелуем.

— Знаю.

Он отстранился, сжимая ее лицо ладонями, вглядываясь в повлажневшие глаза.

— Не надо ничего говорить, — тихо сказала Лорел срывающимся голосом и снова, поднявшись на цыпочках, приникла к его губам, будто надеясь в поцелуе обрести решимость и смелость, то, чего ей так не хватало сейчас. На какое-то время Эмблер позабыл обо всем на свете, воспринимая лишь ее: ее тепло, ее аромат, ее плоть, упругую, мягкую, дрожащую, биение ее — или его? — сердца. Мир отступил, исчезла комната отеля, растворился город, забылось то, что привело его сюда. Остались только они двое, соединяющихся в одно новое целое. Лорел все еще не отпускала его, но отчаяние уже ушло, сменившись тем особенным покоем, который рождается уверенностью и осознанием неизбежности.

Они наконец разжали объятия, и каждый снова стал самим собой. Эмблер щелкнул выключателем. Вместе со светом изменилась и сама комната: она сделалась меньше, уютнее, а насыщенные тона и мягкая текстура тканей привнесли атмосферу интимности. И только Лорел осталась прежней; перед ним как будто материализовался тот образ, который он держал постоянно в памяти: большие карие с зелеными крапинками глаза, наполненные желанием, любовью и тревогой; мягкая, словно светящаяся кожа и полные, слегка полуоткрытые губы. Ее лицо, казалось, излучало преданность и страсть, редко встречающиеся за пределами кинозалов, но оно было реальным, оно было рядом — ему стоило лишь протянуть руку, чтобы убедиться в этом.

— Слава богу, ты жив, мой милый, — негромко сказала она. — Слава богу, любимый, с тобой ничего не случилось.

— Ты прекрасна, — вырвалось у него помимо воли.

Моя Ариадна.

— Давай уедем. Просто уедем отсюда. — Ее лицо вдруг вспыхнуло надеждой. — Возьмем лыжи, спустимся с горы и уже не вернемся больше.

— Лорел...

— Только мы вдвоем. Пусть будет, что будет. У меня есть ты, а у тебя — я.

— Все так и будет. Через несколько часов.

Она заморгала, стараясь удержать то ли слезы, то ли страхи, но и то и другое поднималось неудержимо и уже выплескивалось через край.

— Ох, милый, у меня какое-то плохое предчувствие. И я ничего не могу с собой поделать. Не могу от него избавиться. — Голос ее дрогнул, глаза заблестели.

Эмблера вдруг окатила волна страха — страха за нее, за ее жизнь.

— Ты разговаривала об этом с Кастоном?

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Разговаривать с Кастоном о чувствах? Он ведь признает только вероятности и возможности.

— Да, ты права.

— Только об этом и говорит. — Лорел больше не улыбалась. — Но, по-моему, ему тоже не по себе. Просто он не хочет признаться, что что-то чувствует.

— Некоторым кажется, что так легче.

— И еще он говорит, что ты пойдешь до конца, сколь бы ни были малы шансы на успех.

— Это он тоже на калькуляторе просчитал? — Эмблер покачал головой. — Впрочем, здесь Кастон прав.

— Я не хочу потерять тебя, Хэл. — Лорел на мгновение закрыла глаза. — Не могу потерять тебя. — Голос ее звучал все громче.

— Господи, Лорел... Я тоже не хочу терять тебя. И, странное дело... — Он замолчал, потому что не мог выговорить вертящиеся на языке слова. Раньше Эмблер относился к жизни легко и ценил ее недорого. Жизнь была пустяком, с которым не так уж жалко расстаться. Теперь он вдруг понял, что не хочет отдавать ее задешево. Жизнь обрела смысл, потому что в ней появилось нечто бесконечно ценное. Потому что в ней появилась Лорел.

Но именно из-за Лорел он и пришел сюда. Именно из-за нее он и должен был сделать то, что собирался сделать. Он не мог просто исчезнуть, раствориться бесследно где-нибудь в Сан-Паулу или Буэнос-Айресе, бесстрастно наблюдая оттуда за схваткой мировых держав. Мир, в котором жила Лорел, стал вдруг невероятно ценен для него.

Эмблер смотрел на нее, не говоря ни слова, и она смотрела на него, как будто оба набирались сил к тому, что ожидало их впереди.

Никогда не сомневайтесь в том, что небольшая группа активных граждан способна изменить мир. Вообще-то только так всегда и случалось.

Нет, он не мог, не хотел даже и думать о том, что случится, если фанатикам во главе с Палмером удастся реализовать свой план.

Эмблер подошел к окну. Перед зданием Конгресс-Центра тут и там виднелись группки военных полицейских. Одетые в темно-синюю форму (темно-синие брюки, такого же цвета нейлоновые куртки и шерстяные шапочки) — выделялась только бирюзовая полоса на воротниках да высокие черные ботинки на шнуровке, — они как будто принесли с собой ночь. Высокие стальные ограждения были расставлены так, чтобы регулировать поток гостей, направляя его в точно обозначенные пункты пропуска. Эмблеру доводилось видеть тюрьмы, где даже заключенные чувствовали себя повольнее.

— Может, Кастон что-нибудь придумает, — сказала Лорел. — Меня же он провел. Хотя толку...

— Кастон провел тебя? — изумился Эмблер.

Она кивнула.

— Да. Он рассчитал, что, строго говоря, я ведь тоже работаю в ЦРУ и имею довольно высокую степень допуска. В офисе ВЭФ проверили и получили официальное подтверждение. Дело в том, что в таком учреждении, как Пэрриш-Айленд, весь персонал проходит самую тщательную проверку и получает допуск к особо секретной информации. Я не знаю толком, как все делается, но Кастон в таких вещах просто волшебник. К тому же он знает, как работает система.

— Кстати, а где он?

— Должен быть с минуты на минуту. Я пришла пораньше. — Она не стала объяснять почему — это было понятно без слов. — Может быть, Кастон что-то обнаружил, какое-то, как он это называет, отклонение.

— Послушай, Кастон хороший человек, но он аналитик, для него существуют только цифры. Мы же имеем дело с людьми, а не с виртуальными следами, которые они оставляют.

В дверь стукнули три раза. Узнав условленный сигнал, Лорел открыла дверь. На плечах Кастона еще лежали снежные эполеты, быстро превращающиеся в тонкие ручейки. Вид у аудитора был усталый, даже изнеможенный, лицо бледное. В руке он держал большую черную сумку с логотипом Всемирного экономического форума. При виде Эмблера аудитор не выразил никаких чувств.

— Что-нибудь раскопали?

— Кое-что, — с мрачным видом ответил Кастон. — Пробыл в Конгресс-Центре полтора часа. Я уже говорил, что бывал здесь и раньше, участвовал в работе бюро по оффшорным финансовым институтам и отмыванию денег. Они всегда устраивают довольно интересные семинары. Так вот сегодня я побывал на нескольких. Лорел тоже кое-куда заглянула, но, похоже, на золотую жилу ни она, ни я не наткнулись.

— Честно говоря, мне было немного не по себе, — призналась Лорел. — Столько лиц, которые раньше я видела только в журналах и на экране. Просто голова идет кругом. Представь, киваешь человеку, который показался тебе знакомым, а потом вдруг понимаешь, что он только кажется знакомым, потому что знаменит.

— Да, — согласился с ней Кастон. — Билдербергская конференция на фоне Давоса выглядит заседанием муниципальной торговой палаты.

— Меня все время не покидало чувство, что я как-то выделяюсь, что все видят во мне постороннюю, — продолжала Лорел. — А если еще представить, что среди всех этих людей есть один... маньяк...

— Мы имеем дело не с маньяком, — осторожно возразил Эмблер, — а с профессионалом. Что намного хуже. — Он помолчал. — Но есть и хорошие новости — это прежде всего то, что вы все же пробрались туда. Даже не представляю. Кастон, как вам это удалось.

— Не забывайте, что я как-никак не последнее лицо в Центральном разведывательном управлении. Позвонил в офис, попросил моего помощника связаться с исполнительным председателем и добавить мое имя к официальному списку участников. Звонок из Лэнгли, если его как следует обставить, производит, знаете ли, впечатление. Так что никто не возражал.

— И их не смущает, что придется сидеть за одним столом со шпионом?

— Смущает? Да они в восторге. Вы никак, похоже, не поймете главное: Давос — это власть. Во всех ее проявлениях. Они бы с превеликим удовольствием приняли и директора ЦРУ — кстати, он был здесь пару лет назад, — но и такому, как я, тоже рады.

— Лорел вы так же провели?

— Этим, опять же, занимался мой помощник. Мы представили ее как специалиста-психиатра из Объединенной службы разведки, что, строго говоря, соответствует ее официальному статусу. У нее высокий уровень доступа — код 12A-56J, — обязательное требование для персонала Пэрриш-Айленда. Конечно, обычно такие дела в последнюю минуту не делаются, но в ЦРУ лишние вопросы задавать не принято. Остальное, скажем так, вопрос элизии.

— Но ведь служба безопасности ВЭФ не поверила вам просто так, на слово?

— Разумеется, нет. Они позвонили в Лэнгли, в мой офис — через коммутатор, конечно, это стандартная процедура, — им перезвонили оттуда, а потом они обсудили все с моим ассистентом. Он, как я могу предположить, сослался на директора ЦРУ и госсекретаря, ввернул что-нибудь насчет «особой важности» и «крайней секретности» — им такое нравится, — а потом дал пароль для подтверждения полномочий. Видите ли, существует система ограниченного доступа, созданная специально для сотрудничающих спецслужб, войдя в которую, можно проверить ту или иную информацию на уровне С. Они ввели мое имя и получили подтверждение. Потом ассистент выслал мою цифровую фотографию — и мы в гнездышке.

— Я почти понял, что вы сказали. Итак, система безопасности вполне надежная, так? На дурачка ее не пройдешь.

— А разве я похож на дурачка?

— Но тогда как вы сделаете то же самое для меня?

— Для вас? Хм, дайте подумать. Вы значитесь в списках сотрудников ЦРУ? — Кастон закатил глаза. — Ваше имя стоит в списке Объединенной службы разведки? Если они позвонят в Лэнгли и попросят дать подтверждение, что им скажут?

— Но...

— Харрисон Эмблер не существует, — отрезал Кастон. — Или вы уже забыли? Не хотелось бы портить вам настроение неприятной новостью, но вас стерли, верно? Мир Всемирного экономического форума — это мир информации, мир битов и байтов. Мир цифровых подписей, цифровых записей и цифровых подтверждений. Мне легче получить значок участника на имя Бигфута, Йети или Лохнесского чудовища. Они тоже не существуют, но их, по крайней мере, можно найти в Интернете.

— Закончили?

— Боюсь, мы все закончили. — Аудитор сверкнул глазами. — Все это время я надеялся, что вы придерживаете от меня какую-то важную информацию, что у вас уже есть план. И что же? Вы еще беспечнее, чем мне представлялось. Вы вторглись, очертя голову, в зону крайнего риска, не имея никакого плана действий! Вы не способны думать наперед... черт, вы просто не способны думать, точка. С самого начала наши шансы колебались между незначительными и нулевыми. Что ж, теперь они уже не колеблются. Никаких незначительных у нас нет.

Сила земного притяжения как будто возросла по меньшей мере вдвое; Эмблер чувствовал себя так, словно тело налилось свинцом.

— Расскажите, как здесь организована система выдачи удостоверений. Только попроще.

— Думаете, сможете в нее вломиться? — фыркнул Кастон. — Чепуха, напролом ее не взять. Ваши трюки здесь не пройдут. Система проста и чертовски надежна. — Он расстегнул пуговицы на своем сером пиджаке — Эмблер уловил слабый запах камфарных шариков от моли — и показал идентификационный значок на белом нейлоновом шнурке. Выглядело удостоверение обманчиво просто: белый пластмассовый прямоугольник с фотографией и фамилией Кастона: внизу — серебристая квадратная голограмма, вверху — голубая полоска. Он перевернул карточку и увидел магнитную нашивку.

— У меня такой же, — заметила Лорел. — Вроде бы ничего особенного. Может быть, просто украсть и подделать?

Кастон покачал головой.

— При входе карточка вставляется в считывающее устройство. На карточке есть цифровая подпись, соответствующая файлу в базе данных компьютера. Компьютер имеет высшую степень защиты, он не подключен к Интернету, следовательно, проникнуть в него невозможно. Возле монитора постоянно дежурит охранник. Вы вставляете карточку, и на экране появляются ваши фотография и имя. Другими словами, если вас нет в базе данных, то получите хрен в зубы.

— Это технический термин?

— К тому же на входе стоит металлодетектор, как в аэропорту, — не обращая внимания на язвительную реплику, продолжал Кастон. — Пиджаки, ключи и все такое идет по конвейеру.

— Думаете, это остановит убийцу? — взволнованно спросила Лорел.

— Операцию планировали несколько месяцев, если не дольше, — ответил аудитор и посмотрел на Эмблера. — У вас около двух часов.

Тот отошел к окну, туда, где только что стояла Лорел. Сгущались сумерки. Падал снег.

Какие у него варианты? Эмблер знал, что нельзя поддаваться панике, но чувство беспомощности, растерянности становилось все сильнее. Стоит уступить, поддаться ему — и конец; паника задушит, скует инстинкты, как лед воду.

— А если сказать, что ты потерял карточку?

— Извинятся и препроводят к выходу, — ответил Кастон. — Я сам был свидетелем такого случая, когда приезжал сюда несколько лет назад. Им плевать, что вы, может быть, король Марокко. У всех должна быть карточка на шее.

— Даже у глав государств? — не отступалась Лорел.

— Я видел сегодня вице-президента Соединенных Штатов. На нем был сине-серый костюм с желтым галстуком. И идентификационная карточка в пяти дюймах под узлом. Просто и надежно. Эти парни не в игрушки играют. За три десятилетия у них не было ни одного прокола.

Повернувшись, Эмблер встретил вопросительный взгляд Лорел.

— Но что-то должно быть? Человеческий фактор... Ты говорил о человеческом факторе.

Он слышал ее голос как будто издалека. В голове мелькали десятки сценариев, каждый из которых прокручивался за считанные секунды и... отбраковывался. Монотонность, повседневная рутина — вот главный враг режима безопасности любой функционирующей на протяжении достаточно долгого периода времени организации. У тех, кто отвечает за его соблюдение, просто снижается порог бдительности. Но в случае со Всемирным экономическим форумом данное правило не срабатывало. Это было особенное, разовое событие, растягивающееся всего лишь на неделю. Здесь все были начеку. Секьюрити просто недоставало времени, чтобы у них, как говорится, замылился глаз.

Эмблер посмотрел на сумку, которую принес с собой Кастон и в которой лежали обычные справочные материалы. Расстегнул «молнию» и высыпал содержимое на кровать. Специальный выпуск журнала «Глобальные вопросы», посвященный очередному форуму, и брошюры, брошюры, брошюры... В том числе программа мероприятий с указанием даты, времени и места проведения. Эмблер пролистал страницы: фамилии докладчиков и выступающих, темы дискуссий — «Распределение водных ресурсов», «Строительство всемирной системы здравоохранения», «Будущее внешней политики США», «Безопасность личности и национальная безопасность: друзья или враги?», «К новому Бреттон-Вудсу?» Здесь приводился график речей Генерального секретаря ООН, вице-президента США, президента Пакистана и других. Кульминацией должно было стать выступление руководителя китайской делегации, Председателя Лю Аня. Отложив журнал, Эмблер взял в руки толстенькую книжицу со списком «участников» ежегодного собрания МЭФ: почти полторы тысячи страниц с фотографией и набранной мелким шрифтом биографией каждого.

— Вы только посмотрите, сколько здесь лиц.

— Как в полицейском журнале, — вставила Лорел. — Ну, когда свидетелю показывают фотографии подозреваемых.

Эмблер почти физически ощущал сгущающуюся атмосферу отчаяния.

Кастон вдруг выпрямился.

— Как в полицейском журнале, — повторил он.

Оперативник повернулся к нему и увидел нечто такое, что почти напугало его — глаза аудитора бешено вращались.

— О чем это вы? — негромко спросил он.

— Их следует запретить, — сказал Кастон. — Я имею в виду эти журналы. Сколько невинных людей пострадало только из-за случайного сходства с каким-то преступником. Уровень ошибок неоправданно велик.

— Вы устали, — быстро вмешалась Лорел и посмотрела на Эмблера. — Он совсем не спал в поезде.

— Пусть говорит.

— Дело в том, что на очевидцев нельзя полагаться.

Они слишком часто ошибаются, — продолжал Кастон. — Вы увидели, как кто-то совершил противозаконное действие. Вам говорят, что подозреваемый может находиться в числе людей, которых вам сейчас предъявят. Вы смотрите на них и... дальше большинство людей следуют одному правилу: они выбирают того, кто более всего напоминает человека, которого они видели.

— Так в чем проблема? — поинтересовалась Лорел.

— В том, что самый похожий не обязательно тот самый. Свидетель может указать на номер четвертый или номер второй. Иногда под этим номером может оказаться полицейский или посторонний человек. Ничего страшного тут нет. Полиция благодарит свидетеля и отправляет его домой. Но иногда под этим номером скрывается подозреваемый. Не настоящий преступник, но подозреваемый. Ему просто не повезло — он более других похож на того, кого видел свидетель. Такое случается и в суде. «Вы можете указать человека, которого видели в ту ночь?» Балаган повторяется, а присяжным больше ничего и не надо — все и так ясно. Что делать? Способ есть, и он хорошо известен: фотографии следует предъявлять не все сразу, а последовательно, одну за другой. Показываете фото и спрашиваете: «Этот? Да или нет?» При таком методе процент ошибочных идентификаций снижается с семи до одного. Возмутительно, что люди, обеспечивающие правопорядок, незнакомы с элементарной статистикой. — Кастон вскинул голову. — Все это к тому, что в реальности похожесть часто принимается за идентичность. В нашем случае вывод ясен: нам нужно найти похожего на вас человека. Выбор есть — полторы тысячи лиц.

Эмблер ответил не сразу.

Открыв книжку, он кивнул Лорел и принялся методично перелистывать страницы.

— Я хочу, чтобы ты тоже на них посмотрела. Если встретится похожее, говори сразу. Не думай. Просто смотри.

Через несколько секунд Лорел подняла руку.

— Подожди.

Кастон заложил страницу.

— Продолжайте.

Эмблер пролистал сотню страниц, прежде чем задержался на еще одной. Кастон заложил и ее. Дважды оперативник останавливался на фотографиях, не имевших прямого отношения к тому, что они искали. Эштон Палмер и Эллен Уитфилд. Оба выглядели так, как им полагалось: первый — солидный исследователь, вторая — симпатичная женщина. Не более и не менее. Изощренный ум и неуемное тщеславие остались за рамками строгого и небольшого, размером с почтовую марку, снимка.

К тому времени, когда Эмблер закрыл книгу, они отметили четыре страницы. Эмблер повернулся к Кастону.

— У вас свежий взгляд. Посмотрите.

Аудитор пролистал все четыре.

— Третья, — сказал он, передавая книгу Лорел, которая сделала то же самое.

— Пожалуй, третья, — не столь уверенно предположила она.

Эмблер вырвал страницу и пробежал взглядом по биографии.

— Не сказал бы, что сходство уж такое сильное, — пробормотал он. — Но, с другой стороны, я, возможно, и сам бы себя сейчас не узнал. — С черно-белого снимка на него смотрел человек, в глазах которого читались жесткость и надменность. Но были ли эти качества свойственны ему вообще или просто проявились на данной конкретной фотографии?

Йозеф Врабель был президентом братиславской компании «V&S Словакия», специализирующейся на «оказании услуг в области беспроводной связи и защите сетей от несанкционированного доступа».

— Не хотелось бы портить вам праздник, — нарушила молчание Лорел, — но как мы получим его карточку?

— Вопрос не ко мне, — пожал плечами Кастон. — Спросите у Мистера Человеческого Фактора.

— Мы можем его найти? — Эмблер посмотрел на аудитора и перевел взгляд за окно. На крыше соседнего здания, двумя этажами ниже, расположились два снайпера. Но какой толк в оружии, если неизвестна цель? В первую очередь, по иронии судьбы, ему предстояло перехитрить тех, кто преследовал ту же, что и он, цель. Враги его врагов были его врагами.

И еще одно препятствие стояло перед глазами — высокий металлический барьер закрывал вход в Конгресс-Центр. По всей его длине шли белые прямоугольные таблички с голубым логотипом «Всемирный экономический форум».

Страх, отчаяние и злость вскипели в Эмблере одновременно. Вскипели, смешались, сплавились, и то, что получилось в результате, было сильнее каждого из компонентов: решимость.

Словно издалека доходили до сознания слова Кастона.

— Чудеса технологии, — вещал укротитель цифр. — В конференц-центре, как и в отелях, есть компьютеры, через которые можно найти нужного человека. Такая местная сеть существует уже несколько лет. В Давосе многие налаживают связи, именно работая в сети.

— Вы тоже этим занимались, Кастон?

— Я не работаю в сети. Я анализирую сети. Все предельно просто: вы выходите в вестибюль, включаете компьютер, вводите в систему поиска нужное имя и узнаете, в каких программах он участвует. Потом...

— Потом вы находите его и под любым предлогом выманиваете из центра.

Кастон откашлялся.

— Я?

— Вы как, умеете врать?

Аудитор на секунду задумался.

— Я бы оценил свои способности на троечку.

— Нам больше и не надо. — Эмблер наклонился и ободряюще похлопал Кастона по плечу. Аудитор отпрянул. — Когда что-то стоит сделать, это надо сделать.

— Может быть, я... — начала Лорел.

— Ты понадобишься мне для тыловой поддержки, — ответил Эмблер. — Мне нужен бинокль или какой-то другой оптический прибор. В зале будет более тысячи человек. Если верить официальной программе мероприятий, президент Китая выступит в Конгресс-Холле.

— Самый большой зал, — заметил Кастон. — Вмещает тысячу человек. Может быть, больше.

— В том-то и дело. Я просто не смогу подойти к каждому.

— Но и расхаживать с биноклем на шее тебе вряд ли позволят, — предупредила Лорел.

— Ты имеешь в виду камеры слежения?

— Я имею в виду, что там будет не одна камера.

— То есть?

— Я поговорила с одним оператором. Оказывается, организаторы ВЭФ записывают многие выступления и дискуссии ради собственных целей, а на главных мероприятиях — пленарных заседаниях и некоторых открытых форумах — съемку ведут крупные телекомпании: «Би-би-си», «Си-эн-эн», «Скай-ТВ», «Си-би-эс». У них такие мощные объективы — мне разрешили посмотреть одним глазком в видоискатель, — объяснила она.

Эмблер молча кивнул, ожидая продолжения.

— Вот я и подумала, что ты мог бы воспользоваться для наблюдения не биноклем, а камерой. Это намного лучше, чем бинокль, и к тому же на оператора никто не обратит внимания.

— Боже мой, Лорел... — с восхищением произнес Эмблер.

— Удивлен, что и я на что-то сгодилась? — улыбнулась она. — Но тут есть и проблема: разве не странно, что глава «V&S Словакия» приходит на выступление с телекамерой?

— Главное — попасть внутрь, — ответил за Эмблера аудитор. — Чтобы попасть внутрь, нужен значок. А в зале на такие мелочи никто внимания не обращает. К тому же на значке указано только ваше имя, а не то, чем вы занимаетесь.

— А где мы раздобудем камеру? — спросил оперативник.

— Не проблема — я знаю, где можно найти парочку. Те ребята, операторы, показали мне комнату, где этих камер полным-полно. Я даже успела познакомиться с парнем, у которого ключи от этой комнаты. — Заметив удивленные взгляды мужчин, Лорел лукаво усмехнулась. — У меня, может быть, нет ваших умений, но зато есть свои... достоинства.

Эмблер развел руками.

— Что ж... Я только не представляю...

Она успокоила его легким кивком.

— Я представляю.

* * *

Странное дело, размышлял Эдриан Чой, сидя за восхитительно аккуратным столом Клейтона Кастона, как это шеф, находясь в Европе, ухитряется придумывать для него столько работы. И вел он себя очень странно, даже загадочно: звонил в самое неподходящее время, говорил быстро, давал кучу срочных поручений и при том ничего не объяснял. За всем этим явно скрывалась какая-то тайна.

Нечего и говорить, что Эдриан Чой был в восторге.

Этим утром он получал удовольствие даже от ощущения легкого похмелья. Похмелья! Кто бы мог подумать! Эдриан чувствовал себя... да, немного Дереком Сент-Джоном. Герой триллеров Клайва Маккарти всегда отличался склонностью к излишествам. «Я не понимаю, что такое слишком много» — одна из его любимых фразочек. Другая — «Мгновенное вознаграждение — слишком тяжкое испытание для моего терпения». Служение долгу постоянно оборачивалось для него долгими вечерами в обществе прекрасных женщин и дорогих французских вин, названия которых Эдриан не смог и произнести, результатом чего и было утреннее похмелье. В арсенале обаятельного супершпиона имелся даже рецепт от похмельного синдрома, детально описанный Клайвом Маккарти в романе "Операция «Атлантида», однако в состав целебного коктейля входили сырые яйца, а при мысли о поглощении сырых яиц Эдриана начинало поташнивать.

Нет, Эдриан вовсе не провел предыдущий вечер в компании длинноногой блондинки-супермодели, работающей на злобного паралитика, живущего в условиях невесомости на вращающемся вокруг Земли спутнике, как это случилось с его героем в "Операции «Атлантида». Все было гораздо приземленнее. Мало того, вспоминая о своем приключении, Эдриан испытывал некоторое чувство вины, что было совершенно несвойственно Дереку Сент-Джону. Ее звали Кейтлин Истон, и она работала в Информационном центре. В голосе ее — после соответствующей обработки с его стороны — зазвучали откровенно кокетливые нотки, но при личной встрече в «Гренвиль-Гриль» Эдриану пришлось приложить определенные усилия, дабы скрыть разочарование. Кейтлин оказалась немного массивнее, чем ему представлялось при общении по телефону, а на кончике носа у нее явно намечался прыщик. Да и заведение, куда он ее пригласил, не отличалось изысканностью: обычная забегаловка в районе Тайсонс-Корнер, где официанты швыряют на столик ламинированное меню, подают жареный картофель в маленьких, выстеленных салфеткой корзиночках и втыкают зубочистки в клубный сэндвич. Впрочем, Эдриан и не выбирал — «Гренвиль-Гриль» просто попался им по пути домой. При всем том, у Кейтлин обнаружилось живое чувство юмора, так что жалеть о проведенном времени не пришлось.

Она много и охотно смеялась, даже когда шутки получались не слишком удачными, и ему это нравилось. С ней было весело.

Тогда откуда же чувство вины? А разве он ее не использовал? Разве не он сказал: «Послушайте, если вы никуда не спешите после работы, мы могли бы посидеть где-нибудь, а? Выпить и перекусить?» Он ведь не сказал: «У вас есть то, что нужно моему боссу». В результате получилось что-то вроде операции под прикрытием. При том Кейтлин Истон вовсе не была вражеским агентом; она была... да, именно так, обычной служащей.

Зазвонил телефон. Кейтлин?

Да, звонила Кейтлин.

Эдриан глубоко вздохнул.

— Привет, — сказал он и сам удивился — голос прозвучал бодро и совсем не напряженно.

— Привет.

— Вчера было здорово.

— Да, здорово. — Она понизила голос. — Послушай, у меня, кажется, есть для тебя кое-что.

— Правда?

— Не хотелось бы, чтобы вас с боссом посадили на сковородку...

— Так ты говоришь о...

— Угу.

— Кейтлин, не знаю, как тебя и благодарить...

— Что-нибудь придумаешь, — хихикнула она.

Эдриан покраснел.

* * *

При первом взгляде на живого, во плоти, Йозефа Врабеля Эмблер испытал что-то вроде разочарования: человек, выбранный им в качестве двойника, не производил уж очень приятного впечатления. Он был мал ростом, примерно пять с половиной футов, имел солидный живот и непропорционально широкие бедра. Впрочем, если верить Кастону, обращать внимание следовало только на лицо, так как прочие параметры в идентификационной карточке не отражались. Что же касается лица, то сходства было, пожалуй, вполне достаточно, чтобы удовлетворить охранника, настроенного на поиск совпадений, а не различий.

— Не понимаю, — повторял словацкий бизнесмен, следуя, тем не менее, к выходу из Конгресс-Центра за настойчиво тянущим его за рукав Кастоном. Затянувшие небо угрюмые тучи превратили улицы в серое отражение самих себя.

— Знаю, вам это кажется безумием, — отвечал Кастон, — но Управление уже провело переговоры со «Словакия-Телеком», и вы наш последний шанс. Срок, отведенный на проведение юридической и финансовой экспертизы, истекает сегодня. Если мы опоздаем, новый договор, согласно условиям контракта, вступит в действие уже в конце дня.

— Но почему вы не обратились к нам раньше? Это смешно — решать такие вопросы в последнюю минуту. — Словак говорил по-английски свободно, но с сильным акцентом.

— Вы удивлены тем, что правительство Соединенных Штатов не смогло разобраться в заявке на предложение? Вам хочется знать, как вообще могло случиться, что соответствующие федеральные агентства выпустили из-под своего контроля весь ход переговорного процесса?

Словак хмыкнул.

— Ну, если вы ставите вопрос таким образом...

Стоявший на другой стороне улицы Эмблер поспешно подошел к ним с протянутой рукой.

— Мистер Врабель? Энди Хендерсон, представитель администрации «Дженерал сервис». Клейтон утверждает, что мы совершаем крупную ошибку. Мне бы хотелось удостовериться в правильности его суждений.

Кастон осторожно откашлялся.

— Нынешнее предложение предусматривает двадцатипроцентное повышение расходов по сравнению с действующим. Даже с учетом включения в страховое соглашение дополнительных пунктов по гарантии безопасности я не могу согласиться с тем, что мы получаем наилучшую из возможных цен.

— Возмутительно! — воскликнул словак. — Вам следовало сразу же обратиться к нам.

Кастон выразительно пожал плечами, как бы говоря: «Ну, я же предупреждал».

Эмблер играл роль бюрократа, который, с одной стороны, опасается возможных упреков за неудачную сделку, а с другой — старается сделать все возможное, чтобы предотвратить кризис, пока еще возможно.

— У нас эту сделку вели с десяток человек. Теперь я понимаю, что ни одному из них не пришло в голову съездить в Братиславу. Дело в том, что нас с самого начала уверили, будто рынок единолично держит «Словакия-Телеком».

— Года два назад, может быть, так и было, — заметил Кастон, поглядывая на покрасневшего от возмущения Врабеля. — Странно, Энди. Вы собираетесь подписывать контракт на двести миллионов долларов, а твои парни полагаются на анализ двухлетней давности. Скажу тебе откровенно, я рад, что объясняться перед Конгрессом придется кому-то другому.

Между тем Врабель преображался на глазах: выпрямился, расправил плечи, подтянул живот. От первоначального раздражения — Кастон вытащил его с семинара «Две экономики, один союз» — не осталось и следа; более того, слушая взаимные упреки, которыми перебрасывались влиятельные американские чиновники, словак удовлетворенно улыбался, а в глазах его уже мигали отблески соблазнительного контракта на двести миллионов долларов.

— Джентльмены, — вмешался он наконец, — час поздний, но время еще есть. Думаю, мы можем договориться.

Втроем они направились в небольшой конференц-зал на втором этаже «Бельведера», который, как выяснил Кастон, занимала отправившаяся на обед «рабочая группа» АСЕАН. Озадаченные появлением двух серьезных американцев и думая в первую очередь о том, чтобы не оскорбить гостей, сотрудники отеля выдали карточки-ключи по первому требованию, решив, что напутали где-то сами.

Лорел, одетая в строгую серую юбку и белую блузку, встретила их у порога и сразу же подошла к Врабелю с неким продолговатым черным устройством.

Эмблер развел руками.

— Извините, это всего лишь формальность. Инструкцией предусмотрено при обсуждении вопросов, имеющих отношение к государственной безопасности, проводить сканирование на предмет выявления подслушивающих устройств.

Лорел провела прибором — его сконструировали из двух пультов дистанционного управления — вдоль ног и туловища гостя. Дойдя до идентификационного значка, она остановилась.

— Если не возражаете, сэр, я сниму вашу карточку... боюсь, чип создает помехи.

Врабель кивнул, и Лорел зашла ему за спину.

— Все в порядке, — сказала она через несколько секунд, возвращая значок на место, под лацкан пиджака. Словак, разумеется, и не заметил, что на груди у него висит теперь карточка члена «Американской автомобильной ассоциации».

— Пожалуйста, садитесь, — предложил Эмблер, указывая на кресло. — Будете кофе?

— Чай, пожалуйста.

— Пусть будет чай. — Оперативник посмотрел на Лорел и повернулся к Кастону: — Проект соглашения у тебя? Со списком требований?

— Ты имеешь в виду здесь? Мы, конечно, можем загрузить зашифрованные файлы, но чтобы их вскрыть, все равно придется воспользоваться одной из наших машин. — Времени на репетицию текста у Кастона не было, но некоторая скованность, с которой он подавал реплики, могла сойти за растерянность. — У парней в офисе прямое подключение.

— Боже! — воскликнул Эмблер. — Тащиться в Шатцальп? Неужели ты думаешь, что мистер Врабель горит желанием прокатиться на фуникулере? Нет, это слишком далеко. Он деловой человек. У нас у всех куча дел. Ладно, забудем. Пусть будет, как будет.

— Ты понимаешь, сколько мы теряем? — возразил Кастон. — Нельзя же так...

— Я сам за все отвечу. — Эмблер повернулся к словаку: — Извините, что отняли у вас столько времени.

— Джентльмены, — тоном великодушного дядюшки объявил Врабель, — ваша страна заслуживает уважительного отношения, которого невозможно ожидать от кучки грязных мошенников. Думаю, интересы моих акционеров совпадают с вашими. Я поеду с вами на фуникулере. И с удовольствием взгляну на Шатцальп. Мне много о нем рассказывали.

— Уверены, что не пожалеете?

— Абсолютно уверен, — с улыбкой на двести миллионов долларов ответил словак. — Абсолютно.

* * *

Очередь к входу в Конгресс-Центр продвигалась быстро под бдительным наблюдением розовощеких от холода военных полицейских. Сразу у входа каждого ожидала первая линия контроля, проход через металлодетектор. Эмблер неторопливо снял пальто, озабоченно похлопал себя по карманам и покачал головой. Сейчас на нем был блейзер без галстука. Карточка висела на шее, закрывая третью пуговицу рубашки. Время оперативник тянул только для того, чтобы подойти к столику контроля не в одиночестве, а в толпе.

— Холодно! — пожаловался он с акцентом, который с натяжкой мог сойти за среднеевропейский. — Но вы-то, наверное, привыкли. — Вставив карточку в ридер, Эмблер потер щеки. Контролер взглянул на монитор и коротко на него. Лампочка у турникета вспыхнула зеленым светом.

Прошел!

Внутри у него что-то дрогнуло и затрепетало. Что-то крошечное, как маленькая птичка. Надежда.

Надежда. Возможно, самая опасная из всех эмоций. Та, без которой невозможно жить.

Глава 32

Хмурые сумерки остались позади; Эмблер как будто вышел из полутемного театрального зала на залитую светом площадь. Полы и стены переливались теплыми, яркими золотистыми, кремовыми, охряными тонами. Стену слева от первого большого атриума украшали панели с изображением континентов, перечеркнутых коричневыми линиями параллелей и меридианов. Эмблер прошел дальше. Высокий, не менее двадцати футов, потолок был выложен вогнутыми узкими деревянными планками. Надпись на коричневой стене приглашала заглянуть в «Уорлд-кафе», за круглыми стеклянными столиками которого десятка два человек потягивали кофе. Пространство между столиками занимали декоративные горшки с орхидеями. Кроме того, стену украшали написанные горизонтально названия стран и вертикально — столиц. «Польша» пересекалась с «Варшавой» на букве "а", «Мозамбик» с «Мапуту» на букве "М", «Индия» с «Дели» на "и". Интересно, подумал Эмблер, что они придумали для, например, Перу.

Внимание организаторов к деталям действительно впечатляло. Форум длился шесть дней, после чего стены, как правило, перекрашивались, а скульптуры и прочие декорации отправлялись на склад. И тем не менее все здесь было на своем месте, все отличалось продуманностью, во всем чувствовалась основательность и солидность. Взгляд Эмблера скользнул по людям, сидящим на плексигласовых стульях за миниатюрными столиками. Симпатичная, хотя и слегка мужеподобная женщина в темно-синем костюме, с тяжелым перстнем на пальце и шарфом вокруг шеи привлекла его внимание. Подойдя ближе, Эмблер заметил, что карточка у нее не белая, как у других, но голубая, а то, что показалось шарфом, на самом деле телефон с наушниками. Чуть дальше сидел мужчина с приятным, открытым, но уже начинающим тяжелеть лицом, в очках с матовыми стеклами и застегнутом на все пуговицы пиджаке, сдерживающем округлый животик, — немец или австриец. Толстячок разговаривал с мужчиной — пышные седые волосы, синий костюм, — сидевшим спиной к Эмблеру. Оба смахивали на банкиров, довольных пребыванием — пусть даже в качестве гостей, а не участников — на конференции столь высокого уровня. За соседним столиком расположилась компания из трех человек. Один, преуспевающего вида джентльмен с редкими, подернутыми сединой волосами и усталыми глазами за стеклами очков в тонкой металлической оправе, рассеянно перебирал какие-то бумаги; второй, в светлом костюме, что-то говорил первому, не удостаиваясь, впрочем, особого внимания; третий — в клетчатой рубашке и галстуке в горошек — молча слушал, сохраняя за собой право в нужный момент вступить в разговор. Под внешним дружелюбием, однако, крылось беспокойство человека, ощущающего себя третьим лишним.

Эмблер отвернулся — его человека здесь не было.

* * *

В конце длинного коридора на нижнем уровне Конгресс-Центра Кастон прижал к уху сотовый телефон, стараясь запомнить все, что диктовал ему Эдриан Чой. Время от времени аудитор хмуро прерывал поток инструкций, вставляя вопрос.

Слушая своего до недавних пор простодушного ассистента, Кастон все больше укреплялся в подозрении, что Эдриан получает удовольствие от своей роли шифу.

Спустившись по широкой лестнице из красного гранита, Эмблер попал в помещение, напоминающее мезонин, что-то вроде бельэтажа в театре. Змеящийся голубой лентой указатель направлял внимание на двери с надписью «Телестудия», где репортеры, наверное, устраивали транслирующиеся в прямом эфире интервью с присутствующими знаменитостями. Другой указатель вел к комнатам, предназначенным для приватных дискуссий. Людской поток увлек Эмблера влево, в ту часть мезонина, где на широкой открытой площадке стояли столики и плетеные стулья, а бар предлагал огромный ассортимент бутылочек и банок, главным образом с содовой, фруктовыми соками и прочими напитками. Установленные высоко на стене телевизионные мониторы напоминали о главных событиях дня и показывали отрывки выступлений. Подойдя ближе, Эмблер увидел, что спектр предлагаемых напитков вполне отвечает глобальному характеру мероприятия: лимонная «Фруксода» — из Швеции, яблочный «Эпплтайз» — из Южной Африки, манговая «Мазаа» — из Индии и даже крыжовенный «Титан» — из Мексики.

Но еще большей, чем бар, популярностью пользовался компьютерный салон. Расставленные в радиальном порядке стулья у подключенных к Интернету машин были разделены тонкими стеклянными резервуарами с прозрачной жидкостью, пронизанной струйками медленно всплывающих пузырьков. Десятки пальцев щелкали по клавишам; лица выражали скуку и радость, неуверенность и агрессию. Ни одно из них не привлекло Эмблера. Глянув вниз с балкона, он обнаружил еще более просторный зал, настоящий террариум власти. Две громадные скульптуры, африканская и полинезийская, странным образом соседствовали с флагами Всемирного экономического форума, развешанными вдоль противоположного балкона.

Эмблер сошел вниз, посмотрел на часы и двинулся через зал, прокладывая путь в плотной гудящей толпе.

Многие, пользуясь перерывом между заседаниями, спешили подкрепиться крохотными канапе, которые разносили на серебряных подносах шустрые официанты. Не оставались без внимания и хрустальные стаканы с официально одобренными конференцией напитками. Воздух здесь пропитался ароматом дорогих одеколонов, лосьонов и лаков, не говоря уже о неистребимом запахе Bundnerfleisch[10], подаваемого на треугольных хлебцах из непросеянной ржаной муки, местном кулинарном шедевре.

Впрочем, Эмблера интересовало другое: человеческое окружение.

Молодой, плотного сложения мужчина в немодном, но хорошо пошитом костюме — о качестве последнего свидетельствовал хотя бы тот факт, что тучность его владельца не бросалась в глаза с первого взгляда — в окружении не столь хорошо одетых соотечественников. Мужчина рыскал взглядом по залу, словно стараясь заметить и запомнить всех. Время от времени он говорил что-то стоящей рядом тучной темноволосой женщине. Скорее всего, решил Эмблер, новый глава одного из прибалтийских государств, охотник до иностранных инвестиций. В какой-то момент взгляд его остановился на пышной молоденькой блондинке в другом конце зала, очевидно, жене стоящего рядом с ней маленького, ссохшегося плутократа. Эмблер кивнул новичку, и тот кивнул в ответ, приветливо и настороженно, словно спрашивая: «А ты что собой представляешь?» Чувства его читались легко. Окружение служило ему одновременно источником уверенности и унижения. У себя на родине он привык быть самым главным, здесь же, в Давосе, представлял низшую лигу, и то, что это понимали и приближенные, доставляло ему дополнительный дискомфорт. В паре ярдов от него возвышался пожилой поджарый американский миллиардер, предпринимательский талант которого давно стал эталоном коммерческого продукта для всего мира. Желающие перекинуться с ним хоть словом роились вокруг, как свистящие и чирикающие модемы, пытающиеся установить связь с всемирным мозгом. Миллиардер напоминал планету-гигант, притягивающую к себе спутники. А вот взгляд балтийского политика не стремился перехватить никто. В Давосе лидеры мелких государств занимали куда более низкие ступеньки неофициальной иерархии, чем главы крупнейших корпораций. Глобализация, понимаемая как процесс реинжиниринга бизнеса, отнюдь не «сглаживает иерархии», как утверждают ее сторонники, — она лишь устанавливает новые.

Кружа по залу, Эмблер повсюду замечал одно и то же: одни надуваются, разбухают от чрезмерного внимания и осознания собственной важности, другие съеживаются, ссыхаются, ощущая свою незначительность. Были, однако, и такие, кто веселился уже оттого, что дышал одним воздухом с сильными мира сего. Официанты приносили все новые подносы с канапе, и те неизменно исчезали, проваливались в ненасытные глотки, хотя Эмблер и сомневался, что кто-то способен оценить их вкус. В воздухе распространялся запах внимания.

«Социальные предприниматели» — как называли себя умники из благотворительных и неправительственных организаций, вовремя признавшие, что в новую эру шансы на успех имеет только лексикон бизнеса, — оживленно переговаривались друг с другом и энергично обрабатывали настоящих предпринимателей, чьи чековые книжки могли обеспечить продвижение их программ.

Приятного вида молодой индиец энергично атаковал западного бизнесмена с густыми белыми бровями.

— Мы выясняем, что не работает, а потом устраняем причину, — говорил индиец. — Ликвидируем заторы. Вы ведь занимаетесь тем же самым в «Ройял голдфилдс».

— В каком-то смысле, — проворчал его собеседник.

— Знаете пословицу: «Дай человеку рыбу, и он ее съест. Научи его рыбачить...»

— И получишь конкурента, — бесстрастно протянул европеец, очевидно, глава какого-то крупного горнорудного консорциума.

Белозубая улыбка прорезала темно-коричневое лицо индийца; похоже, он не замечал то, что ясно видел Эмблер: его внимание неприятно собеседнику.

— Но настоящая проблема — это перестройка всей рыбной индустрии. Перевод ее на рациональную основу. Обеспечение самоокупаемости. В метафорическом, конечно, смысле. Мы находим долговременные решения. Мы не занимаемся ремонтом на ходу.

Лавируя в толпе, Эмблер улавливал обрывки разговоров — «Вы были вчера на завтраке у генерального прокурора?»; «Нас можно, конечно, назвать мезонинным фондом, но мы можем войти в дело и раньше, если будем знать параметры риска»; «Я уяснил, почему с африканскими министрами-франкофонами легче найти общий язык, чем с их французскими коллегами: первые всегда говорят медленнее и разборчивее, как нас и учили в школе», — всматривался в лица, зачастую мелькавшие полумесяцами за скрывавшими их тучными фигурами.

У бара внимание Эмблера привлекла пара сочащихся злобой глаз. Пробившись к стойке, он увидел мужчину, рядом с которым вертелся тип в дешевом, из универмага, костюме и плохо повязанном галстуке. Первый — очевидно, влиятельный и знающий себе цену представитель научного сообщества — говорил:

— При всем уважении, я очень сильно сомневаюсь, что вы действительно сознаете смысл происходящего здесь. — Фраза «при всем уважении» в данном контексте имела противоположное своему буквальному смыслу значение; так выражение «вполне хорошее» употребляют по отношению к молоку с истекшим сроком хранения. — Я хочу сказать — при всем уважении, — что, возможно, именно по этой причине вы, Стью, и не попадали ни в одну администрацию со времен Картера.

Его собеседник прищурился и попытался улыбнуться, чтобы скрыть досаду и обиду.

— Никто и не пытается оспорить факт впечатляющего роста китайской экономики. Вопрос в другом: насколько стабилен этот рост и каковы его глобальные последствия? То, что мы наблюдаем, может оказаться мыльным пузырем, раздутым за счет иностранных инвестиций.

— Проснитесь и принюхайтесь — жасмином пахнет! — едко возразил «академик». — Никакого мыльного пузыря нет. Есть приливная волна, цунами, и скоро — вы не успеете и глазом моргнуть — она смоет все ваши песочные замки. — Слегка гнусавый, вероятно, в силу какой-то чисто физиологической причины, голос звучал резко, почти грубо. Эмблер подумал, что «академик», гордясь своей прямотой и откровенностью и убаюканный всеобщим почитанием, вероятно, и понятия не имеет, насколько его манеры раздражают других.

Он повернулся и, придав лицу озабоченное выражение, двинулся к выходу. Внезапно перед Эмблером вырос какой-то человек, в глазах которого читалось явное недоумение. Незнакомец быстро выпалил несколько фраз на непонятном, похоже, каком-то славянском языке.

— Извините? — Эмблер поднес палец к уху, демонстрируя непонимание.

Мужчина — краснощекий, полный, почти лысый — переключился на ломаный английский.

— Я сказал, что не знаю вас. Но вы не тот, что говорит ваш значок. — Он ткнул пальцем в карточку на груди Эмблера. — Я знаю Йозефа Врабеля. Вы не он.

* * *

В другом конце зала Клейтон Кастон попытался замаскировать страх ледяной улыбкой.

— Мисс Уитфидд?

Заместитель госсекретаря Эллен Уитфилд повернулась к нему.

— Извините? — Она взглянула на аудитора так, как будто перед ней возник карлик.

— Меня зовут Клейтон Кастон. Я из ЦРУ. Отдел внутреннего контроля. — Женщина рассеянно кивнула. — У меня срочное сообщение от директора Управления.

Уитфилд обернулась к импозантному африканцу, общению с которым помешал Кастон.

— Прошу извинить. — И, обращаясь уже к соотечественнику, вежливо спросила: — Как дела у Оуэна?

— Думаю, у нас у всех бывали времена получше, — сдержанно ответил Кастон. — Пожалуйста, пройдемте со мной. Это очень важно.

Она наклонила голову.

— Конечно.

Через несколько секунд они остановились в конце коридора перед дверью с табличкой «кабинет № 2».

Переступив порог и увидев сидящего в белом кожаном кресле Эштона Палмера, Уитфилд резко повернулась к вошедшему вслед за ней Кастону.

— В чем дело? — не повышая голоса, спросила она.

Аудитор закрыл дверь и сделал приглашающий жест в сторону второго кресла.

— Я объясню.

Перед тем как начать, он набрал в легкие побольше воздуху.

— Госпожа заместитель госсекретаря, профессор Палмер, позвольте мне обойтись без подробностей. Хотя полностью без них, конечно, не обойтись. Ничего не поделаешь, порой случается так, что и в ходе простой бухгалтерской проверки вскрываются факты, которым лучше бы оставаться невскрытыми.

— Извините, уж не совершил ли я что-то недозволенное? — поинтересовался седоволосый мужчина с высоким лбом мыслителя.

Кастон слегка покраснел.

— Разведывательные службы США, как вы знаете, трудно обвинить в излишнем стремлении к сотрудничеству. Одно подразделение может быть в полном неведении относительно операции, проводимой другим. До тех пор, пока лица, проводящие эти операции, действуют в рамках закона, с соблюдением установленных процедур, характер и цели самих операций остаются вне сферы моей компетенции. Проблема в том, что секретные службы в своей работе...

— Секретные, — подчеркнула Уитфилд.

— Совершенно верно. Давайте представим, что анализ открытых источников информации дает основание предположить, что последствия данной конкретной операции потенциально опасны, особенно в случае ее разоблачения. — Он сделал короткую паузу.

— В таком случае, — спокойно продолжила Уитфилд, — лицо, раскрывшее операцию, должно считать себя ответственным за ее последствия. Это ведь логично, не так ли?

Элегантная женщина, подумал Кастон, но есть в ней что-то губительное. Каштановые волосы смягчали выразительные черты лица, синие глаза походили на бездонные озера.

— Вы обсуждали это с директором ЦРУ? — спросил Палмер.

— Я хотел вначале поговорить с вами.

— Мудрое решение. — Профессор смотрел на аудитора настороженно, но без страха. — Очень мудрое решение.

— Вы не понимаете, — продолжал Кастон. — Проблема в том, что если я смог соединить точки — выстроить график, — то это могут сделать и другие.

— Соединить точки? — Палмер слегка нахмурился.

— Да, соединить точки, проиграть всю гамму — я, как вы понимаете, выражаюсь гипотетически — от покупки билетов на тот или иной рейс до перечислений неких сумм на счета иностранных чиновников. Есть многое — это касается неучтенного расходования финансовых средств ППС, — на чем я предпочел бы не останавливаться.

Уитфилд и Палмер обменялись взглядами.

— Мистер Кастон, — заговорил профессор, — мы понимаем и ценим вашу обеспокоенность и вашу осмотрительность. Но, боюсь, вы позволили себе увлечься проблемами, которые, говоря вашими же словами, вне сферы вашей компетенции.

— Проблемами, решением которых занимаются на самом высоком уровне, — добавила заместитель госсекретаря.

— Вы так и не поняли, что меня беспокоит.

— Беспокоит? Вас? — Она презрительно улыбнулась.

— И этой обеспокоенностью я, несомненно, буду вынужден поделиться с директором Управления.

Улыбка моментально растаяла.

— Скажу прямо, вы были небрежны, неряшливы. Вы наследили. То, что обнаружил я, обнаружат и другие. Любая следственная комиссия, будь то внутренняя или международная. Сейчас я спрашиваю себя, а допускали ли вы вообще такую возможность, когда планировали свою безрассудную операцию.

Уитфилд нахмурилась.

— Я не понимаю, что за вздор вы здесь несете, и сомневаюсь, что вы сами отдаете отчет в собственных словах. Я устала выслушивать ваши намеки и...

— Намеки? Речь идет об устранении Председателя Лю Аня. Я достаточно ясно выражаюсь?

Палмер побледнел.

— Вы сами не понимаете, что говорите. Это неслыханно!

— Перестаньте. То, что раскопал я, раскопает любой достаточно компетентный следователь. По завершении операции обвинения будут предъявлены нашему правительству. Насчет этого можете не сомневаться.

— Римский риторик Квинтилиан говорил, что нечаянный каламбур есть солецизм.

— Черт бы вас побрал! — взорвался Кастон. — Вы, бойцы невидимого фронта, все одинаковы. Вы никогда не думаете наперед. Вы так поглощены своими играми, всеми этими комбинациями с жертвами и выходом в ферзи, что, когда получаете по носу, это для вас всегда сюрприз. Я уважал принцип ведомственного разделения и помалкивал, надеясь, что вы рассеете мои опасения. Теперь я понимаю, что ошибался. Мне ничего не остается, как незамедлительно подать рапорт на имя директора ЦРУ.

— Мистер Кастон, мне импонирует серьезность вашего подхода к работе, — совсем другим, теплым и даже сердечным тоном заговорила Эллен Уитфилд. — Приношу извинения, если обидела вас. Операция, которую мы здесь обсуждаем, относится к программе с уровнем доступа «Омега». Мы, разумеется, полагаемся на ваше благоразумие и здравый смысл — ваша репутация хорошо известна, — но вынуждены руководствоваться собственными суждениями.

— Вы никак не хотите мне помочь. Говорите, как школьники, которых поймали с сигаретой в зоне для некурящих. Ваша так называемая программа специального доступа столь же частное дело, как свадьба Лиз Тейлор. Я спрашиваю: что вы собираетесь делать? Потому что я не смогу помочь вам, если вы не поможете мне понять смысл этой чертовщины.

— Не надо недооценивать уровень тех, кто планировал операцию, — сказала Уитфилд. — Как не надо недооценивать и значение итоговых результатов.

— И что же это за результаты?

Она повернулась к профессору.

— Мы говорим об истории, мистер Кастон. Об истории и ее преобразовании.

— Вы — историк, — проворчал Кастон. — Историки изучают прошлое. А что вы знаете о будущем?

— Очень хороший вопрос, — усмехнулся Палмер. — Но я скажу вам так: опасно пытаться изменить ход истории, но еще опаснее не пытаться это сделать.

— Не складывается.

— История, особенно в наше время, подобна автогонкам. Садиться за руль опасно.

— Да уж.

Палмер снова улыбнулся.

— Но еще опаснее не садиться. Мы всего лишь предпочли не быть пассажирами в неуправляемом автомобиле.

— Довольно абстрактных рассуждений. Мы говорим о главе государства. Человеке, которого знают и уважают в мире.

— О людях нужно судить по результатам их действий, а не по намерениям. А результаты и последствия деяний политиков можно оценить методами исторического анализа и прогноза.

— Другими словами, китайского деспота вы предпочитаете китайскому демократу? — спросил Кастон.

— С точки зрения мировой истории вопроса здесь быть не должно. Деспотизм, понимаемый как традиции автократии, монархической или тоталитарной по форме, помогал удерживать крышку на ящике Пандоры. Вам не говорили в детстве, что, если все китайцы одновременно подпрыгнут, земля может сойти с оси? Деспотизм, как вы выражаетесь, это и есть то, что не позволяет китайцам прыгать. Деспотизм связывает им ноги.

Кастон чувствовал, как колотится сердце.

— То, что вы намерены сделать...

— Пожалуйста, имейте в виду, — улыбаясь, перебила его Уитфилд, — что мы ничего не делаем. Нет-нет. Мы ведь здесь, а не там, где может случиться... некий инцидент. Мы здесь. И это многие могут подтвердить. Мы здесь, мистер Кастон. С вами.

— Совещаемся, — вставил Палмер, и по его тонким губам скользнула холодная усмешка. — С сотрудником ЦРУ.

— И это тоже могут подтвердить десятки людей, — подхватила Уитфилд. — Так что если мы что-то и замышляли, то логично предположить, что вы с нами заодно.

— Впрочем, таких предположений никто выдвигать не будет, — заключил Палмер. — Предположения будут другие.

— Именно это я и пытаюсь объяснить, — начал Кастон. — Под подозрением сразу же окажется правительство Соединенных Штатов.

— Совершенно верно. На это мы и рассчитываем. — Уитфилд вздохнула. — Жаль, но такие геополитические расчеты обычно не входят в сферу компетенции бухгалтера. Все, что от вас требуется, это благоразумие. Вам ведь не платят за то, чтобы иметь мнение по столь сложным вопросам. А что касается возможных последствий, то все они изучены и проработаны нашими лучшими умами... или, лучше сказать, нашим лучшим умом. — Она взглянула на Палмера.

— Минуточку. Если США попадут под подозрение...

— Под подозрение — да, но не более того, — взялся объяснять профессор. — Государственный департамент называет нашу политику двух Китаев политикой «конструктивной двойственности». Здесь мы имеем дело с тем же самым. Подозрение, но без доказательств. Догадки, предположения, версии... сцементированные подозрением, они складываются в очень прочную стену.

— Вроде Великой Китайской стены?

Палмер и Уитфилд снова переглянулись.

— Хорошо сказано, мистер Кастон. — Седоволосый ученый одобрительно закивал. — Еще одна Великая Китайская стена. Да, именно об этом мы и говорим. Лучший способ удержать «тигра». И, как показывает история, есть только один способ окружить Китай стеной.

— Заставить строить ее самих китайцев, — медленно произнес аудитор.

— Что ж, мистер Кастон, вы, похоже, сами того не зная, стали членом нашей команды. Мы ведь оба признаем верховенство логики, не так ли? Мы оба считаем, что интуиция, в том числе и моральная, должна капитулировать перед неодолимой силой разума. Для начала очень неплохо.

— И все-таки вы меня не убедили, — сказал Кастон. — Что, если мир менее контролируем, чем вы думаете? Вы считаете себя творцами истории. А на мой взгляд, вы пара детишек, балующихся со спичками. А горючего материала в мире хватает.

— Поверьте мне, мы с Эштоном очень тщательно просчитали все возможные риски.

— Дело не в риске. Дело в том, чего такие, как вы, никак не можете понять. Дело в неопределенности. Вам кажется, что вы способны рассчитать вероятность будущих событий. Обычно мы так всегда и делаем. Но это чушь, самообман. Риск предполагает измеряемую вероятность. Неопределенность — это когда вероятность будущих событий просто не просчитывается. Неопределенность — это когда вы даже не знаете, что вы не знаете. Неопределенность есть смирение перед лицом невежества. Хотите поговорить о разуме? Начнем вот с чего: вы совершили базовую концептуальную ошибку. Вы перепутали теорию с реальностью. Ваши теории не оставляют места для основного фактора в череде событий человеческой истории: неопределенности. И он, этот фактор, вернется к вам бумерангом и даст под зад всему миру.

— И это вы называете определенностью? — вспыхнул Палмер. Впервые за все время он потерял контроль над собой. Но только на секунду. — Или риском? Вы, может быть, позабыли принцип Гераклита: единственное, что постоянно, это перемены. Ничего не делать — это тоже что-то делать. Вы твердите об опасностях действия, как будто есть некая нулевая альтернатива. Но ее нет. Допустим, мы решим, что Лю Ань должен жить. Это ведь тоже действие. И что тогда? Разве мы избавим себя от ответственности? А вы оценили риск такого варианта? Мы оценили. В одну реку нельзя войти дважды — все течет, все изменяется. Гераклит понял это еще за пять столетий до новой эры, и это остается истиной в нынешнем, цивилизационном порядке, постигать который мы еще и не начали. Полагаю, в данном случае наша логика достаточно ясна.

Кастон хмыкнул.

— В вашей логике больше дырок, чем в решете. А на деле вы просто подталкиваете страны к открытой войне.

— Соединенные Штаты всегда добивались наиболее впечатляющих успехов в военное время, — тоном лектора, повторяющего избитые истины, возразил Палмер. — Паника и депрессии — неотъемлемые атрибуты мира. А «холодная война» — фактически период бесконечных локальных конфликтов — закрепила наше глобальное превосходство.

— Идея мирового господства действительно не очень-то по вкусу большинству американцев, — заметила Уитфилд. — Точнее, она им совсем не по вкусу. Но еще меньше им понравится перспектива господства кого-то другого.

— Но перспектива мировой войны... — начал Кастон.

— Вы, похоже, не допускаете даже саму возможность конфликта и не замечаете парадокс, на который я позволю себе обратить ваше внимание, — вмешался Палмер. — Состоит он в том, что народ, уклоняющийся от войны, на самом деле поощряет войну. Это, кстати, понимал Гераклит. Он говорил: «Война — отец всего, царь всего. Кого-то она делает богами, кого-то мужчинами, кого-то рабами и кого-то свободными».

— Вы надеетесь стать богом? — осведомился Кастон.

— Вовсе нет. Но, будучи американцем, я не хочу становиться рабом. А рабство в двадцать первом веке — это не стальные кандалы, а политические и экономические барьеры, не поддающиеся никакому ключу. Двадцатое столетие было веком американской свободы. Бездействие содействует установлению века американского рабства. Можно рассуждать о неизвестном. Я допускаю неизвестное. Но это не оправдывает пассивности перед лицом агрессии. Зачем подчиняться ходу событий, если можно изменить этот ход? Понимаете ли, мистер Кастон, ход истории слишком важная вещь, чтобы оставлять его на волю случая.

* * *

Эмблер видел: растерянность и недоумение на лице словака неумолимо, как застывающая на воздухе смола, трансформируются в подозрение. Он взглянул на значок — Ян Скодова. Кто он такой? Правительственный чиновник? Коллега по бизнесу? Конкурент?

Эмблер широко улыбнулся.

— Вы правы. Мы познакомились на конференции. В шутку обменялись значками. — Пауза. — Вы тоже там были, верно? — Он протянул руку. — Билл Беккер, из ЭИС, Техас. А вы откуда знаете моего друга Джо?

— Я тоже бизнесмен. «Словакия ютилитиз». Так где же Йозеф? — Его глаза блестели, как антрацит.

Проклятие — времени уже нет.

— У вас есть визитка? — Эмблер опустил руку в карман, притворившись, что ищет свою.

Словак достал карточку из нагрудного кармана пиджака и настороженно протянул Эмблеру.

Короткий взгляд...

— Минуточку! Так вы тот парень из Кошице? Джо рассказывал мне о вас.

Скодова замялся. Воспользовавшись моментом, Эмблер усилил давление.

— Если не заняты, пойдемте со мной. Мы с Джо заняли кабинет в конце коридора. Я вышел промочить горло. Не люблю толпу. Идемте, потолкуем. Может быть, договоримся. Слышали про «Электронные информационные системы»?

— Где Джо? — стоял на своем словак.

— Я отведу вас прямо к нему, — пообещал Эмблер, — но сначала прихвачу бутылочку сливовицы. — Повернув к выходу, он снял бутылку сливового бренди с подноса следующего в противоположном направлении бармена. Выйдя в коридор и заметив первую приоткрытую дверь, оперативник шагнул за порог.

Ян Скодова вошел за ним и, оглядевшись, повернулся к Эмблеру.

— Я жду объяснений.

— Только что был здесь. Наверное, отлучился на минутку. — Оперативник закрыл дверь.

Через минуту он вышел в коридор уже один. Скодова остался в комнате. Эмблер усадил его в кресло, полив рубашку бренди и оставив бутылку на столе. Возиться с пьяным вряд ли кому-то захочется — уж лучше найти другой кабинет. Вариант далеко не идеальный, но другого не было. Лишь бы словак не очнулся раньше времени.

Эмблер быстро прошел через толпу, сначала по часовой стрелке, потом против, ловя каждый оттенок эмоций, выходящий за круг привычных: беспокойства, недовольства, зависти, тщеславия, задетого самолюбия. Он снова посмотрел на часы. Без четверти пять — до выступления президента на пленарной сессии оставалось пятнадцать минут. Люди уже стягивались в зал заседаний, вход в который находился напротив лестницы. Возле задних дверей собирались операторы со своим оборудованием. Сердце ускоряло бег. Взгляд наткнулся на женщину в скромной рубашке и джинсах, с растрепанными золотисто-каштановыми волосами, и в груди снова затрепетала крохотная птичка.

Надежда!

На этот раз она уже почти расправила крылья.

Лорел. Она сделала все, как обещала, прибыла вовремя и принесла то, что нужно. Боже, что бы он без нее делал.

Вскоре они уже стояли на пустом пока балконе.

— Операторы вот-вот подойдут, так что приготовься — сними пиджак, убери галстук и сойдешь за своего. — Она говорила одно, а глаза, наполненные любовью, говорили другое, то, что невозможно передать словами.

Эмблер стащил пиджак, развязал галстук и запихнул вещи в пустую коробку из-под камеры. Лорел, приподнявшись на цыпочках, растрепала ему волосы — то, что обязательно для участника Форума, не соответствовало облику репортера.

— Вот теперь порядок, — удовлетворенно сказала она. — Что-нибудь есть?

— Пока нет, — ответил он, подавляя нахлынувшее отчаяние. — Где Кастон?

— Наверное, разговаривает со своим ассистентом — он уже звонил ему несколько раз.

Эмблер молча кивнул. Еще немного, и все будет решено: он победит или проиграет.

— У нас две камеры. Вот эта твоя, с сорокавосьмикратным оптическим масштабированием. — Лорел подала ему громоздкую камеру со складным штативом.

— Спасибо. — Я люблю тебя больше жизни.

— Думаешь, он сядет где-то впереди?

— Может быть. — Эмблер едва узнал собственный, хриплый голос. Он откашлялся. — А может быть, и сзади. Трудно сказать.

— Не волнуйся. Главное, что ты здесь. Делай то, что всегда. — Стараясь подбодрить его, Лорел даже попыталась улыбнуться. Но Эмблер видел — ей тоже страшно.

Стресс проявляется по-разному, порой совершенно непредсказуемо. Сейчас все зависело от ближайших минут. Делай то, что всегда. А если не получится? Если он не сможет сделать то, что всегда?

Лю Ань был самым популярным лидером самого многочисленного народа. Надеждой не только своей страны, но и всего мира. Один лишь выстрел, и с надеждой будет покончено. Что тогда? Китай просто-напросто свернет с тщательно проложенных рельсов мирной эволюции и устремится по гибельному маршруту. Столкновение станет неизбежным, а результаты его будут поистине катастрофическими. Разъяренный народ потребует мести. Слепая ярость, помноженная на силу сотен миллионов, — с такой опасностью планета еще не сталкивалась.

Внизу под ними сильные мира сего — сила не всегда несет добро — дожевывали канапе, посматривали на дорогие часы и, распространяя аромат власти, стекались в огромный зал. Конечно, они волновались, хотя и не показывали этого. Лю Ань был, возможно, самой важной фигурой мировой политики и почти наверняка самым эффективным руководителем. Мечтателей и фантазеров хватало во все времена, но Лю Ань уже доказал, что способен воплощать мечты в реальность. Мысли роились, поднимая песчаные бури, и Эмблер знал: он должен избавиться от них, запретить себе думать — чтобы обрести ясность видения.

Никогда еще ставки не были так высоки. И вряд ли они могли быть выше.

* * *

Зал оказался больше, чем представлялось на первый взгляд. Только на то, чтобы расставить стулья, потребовалось больше часа. Каждое посадочное место было снабжено пластмассовыми наушниками; речь выступающего переводилась на десять языков.

По мере того как участники форума заполняли зал, Эмблер скользил взглядом по рядам. Он уже решил, что попробует обойтись без камеры и начать с первых рядов. Невооруженный глаз видит, может быть, не все, но сейчас слишком многое зависело от времени. По бокам от сцены — две огромные голубые панели со знакомым логотипом Всемирного экономического форума. Задник напоминал шахматную доску с белыми и голубыми квадратами, украшенными тем же логотипом, — эффект получался тот же, что и на картинах Чака Клоуза. Центральную часть сцены на две трети закрывал большой экран, на который ради удобства сидящих на задних рядах передавалось изображение выступающего.

Эмблер снова посмотрел на часы и окинул взглядом весь зал — помещение было заполнено почти до отказа, и произошло это удивительно быстро, — до появления у подиума китайского лидера оставалось несколько минут.

Он прошелся перед первым рядом, делая вид, что отыскивает свободное место. Взгляд перепрыгивал с лица на лицо, но находил лишь банальные признаки самомнения и чванства. Толстенький мужчина с высоким блокнотом прямо-таки сочился беспокойством, вполне понятным у журналиста, оказавшегося свидетелем исторического события. Сухощавый британец в ярком клетчатом костюме едва скрывал восторг средней руки менеджера, ожидающего появления знаменитости. Блондинка с идеальной прической — Эмблер смутно помнил, что видел ее фотографии в журналах — рассеянно смотрела куда-то в сторону, словно повторяя основные аргументы предстоящего разговора. Седоволосый старичок в очках с толстыми стеклами, с темнеющими на лбу печеночными пятнами и густыми, кустистыми бровями изучал страничку с инструкцией по пользованию наушниками. Вид у старичка был слегка унылый, как будто ему только что сообщили об обвале на фондовом рынке. Эмблер медленно двинулся по проходу. Его внимание привлек фотограф с однообъективным зеркальным фотоаппаратом, занявший удобную позицию у стены и явно намеренный защищать ее от любых поползновений конкурентов.

Взгляд направо... взгляд налево. Как много, слишком много народу. И с чего это он решил, что сможет... Эмблер тряхнул головой, отгоняя мысли. Мысли — враги. Думать нельзя. Он постарался сосредоточиться исключительно на восприятии, достичь того состояния, когда мозг принимает только внешние сигналы определенного эмоционального спектра. Он как будто плыл над залом невидимым облаком.

Какой калейдоскоп человеческих чувств.

Мужчина с прилепившейся к губам жалкой улыбкой — Эмблер видел, что ему отчаянно хочется сбегать в туалет и так же отчаянно не хочется терять место. Женщина в состоянии нерешительности — пытаясь завести разговор с соседом, она удостоилась оценивающего взгляда и не получила ответа. Не желая мириться с оскорблением и не смея вступать в конфликт, она старалась объяснить ситуацию простым лингвистическим недопониманием. Раскрасневшийся джентльмен слегка растрепанного вида — явно недовольный тем, что не успел пропустить стаканчик. Суетливый всезнайка, рассуждающий о современной политике Китая, — слушающие его с трудом скрывали досаду за вежливыми улыбками.

И таких сотни. Сотни лиц, представляющих всю многообразную палитру человеческих чувств: любопытства и нетерпения, скуки и равнодушия, тревожного ожидания и самодовольства. Не было среди них лишь того, кого он искал. Того особого, лица убийцы. Эмблер не сомневался, что узнает его, как только увидит. Нет, не узнает — почувствует, почует. Узнавание приходило, как холодная волна воздуха, когда открываешь дверцу морозильника. Киллера всегда выдает ледяная сосредоточенность человека, напрягшегося в ожидании не самого события, а того, что ему предстоит сделать. Эмблер всегда ощущал это.

Всегда. Но сейчас, когда от него зависела судьба планеты, встроенный детектор давал сбой. Ничего. Ни малейшего сигнала. Паника поднималась в нем клубящимся туманом. Он почти пробежал до конца прохода и поднялся по узкой лестнице на балкон. Здесь уже стояли три стационарные камеры и толпились с полдюжины операторов крупнейших телекомпаний мира. Для убийцы балкон был бы идеальным местом — сделать точный выстрел с такой позиции не составляло труда. Эмблер посмотрел на Лорел — так путешественник по пустыне припадает к источнику в заброшенном оазисе — и снова обратился к залу. Ничего. Счетчик Гейгера молчал. Поплавок уснул на тихой озерной глади.

Оставалось только прибегнуть к помощи видоискателя. Он подошел к Лорел и, не говоря ни слова, взял у нее камеру. У нее для прикрытия остался старенький двухобъективный аппарат, еще более обшарпанный, чем тот, что достался ему.

Собрав в кулак волю, Эмблер навел объектив на аудиторию. Логика подсказывала, что убийцу следует искать в передней половине зала. Ему предстояло просмотреть примерно пять сотен кандидатов. Невероятно. Невозможно. На что он рассчитывал? У него нет никаких шансов. Дышать стало вдруг труднее, как будто обруч перехватил грудь. Шансы... Нет, шансы пусть подсчитывают такие, как Клейтон Кастон. Эмблер дышал другим воздухом. Нужно отогнать все мысли, запретить себе думать.

Он не может проиграть.

Если внутренний полиграф давал сбои, то камера, по крайней мере, работала отлично. Автоматическая фокусировка позволяла получать совершенно четкую «картинку». Не думай. Смотри. Лица представали перед ним то неясными силуэтами, то под неподходящим углом, но хитроумная электроника практически мгновенно компенсировала недостатки освещения. Эмблер разглядывал каждое, прислушиваясь к себе, ожидая ощутить то знакомое пощипывание, которое даст сигнал остановиться, вернуться, приглядеться еще раз.

— Все получится, дорогой, — тихо произнесла у него за спиной Лорел.

Ее теплое дыхание касалось его шеи, и, наверно, только оно рассеивало поднимающиеся миазмы черного отчаяния. В мире лжи и фальши только Лорел была настоящей, его путеводной звездой.

Веря в нее, он все сильнее сомневался в себе. Просматривая ряд за рядом, Эмблер все больше укреплялся в мысли, что интуиция в конце концов отказала. Может быть, киллера здесь нет, и он ворвется в зал в последний момент? Или убийца спрятался так, что его лицо еще не попало в объектив?

Между тем по залу как будто прошел шелест. Боковые двери закрылись. Эмблер знал, что откроют их только после окончания выступления.

Основатель и директор Всемирного экономического форума, высокий лысоватый мужчина в очках, вышел на сцену, чтобы представить долгожданного оратора. На нем был синий костюм и голубой с белым — цвета представляемой им организации — галстук.

Эмблер поднял голову и посмотрел на Лорел, приникшую к видоискателю камеры. В душе его открылась бездна, прикрыть которую было уже нечем.

Он знал, что не сможет обмануть ее фальшивой улыбкой. Она поймала его взгляд и прошептала одними губами: «Я тебя люблю» — для него эти беззвучные слова были проблеском надежды в темном туннеле.

Сдаваться нельзя. Он должен победить.

Убийца был здесь, готовый повернуть историю человечества одним движением пальца.

Дело Эмблера — найти киллера, но сделать это он мог, только став Таркином.

И он стал Таркином.

Он снова приник к видоискателю. Звуки утихли, наступила тишина, в которой слышались лишь медленные, гулкие удары его собственного сердца.

Оно отсчитывало последние секунды.

* * *

Эдриан Чой листал присланные Кейтлин личные дела. Те самые личные дела персонала психиатрической клиники, заполучить которые жаждал Кастон. И что же? Ничего. Дурацкие резюме и практически ничего больше. И зачем только их надо было так прятать?

Тем не менее потрудиться пришлось немало, а то, что достается тяжело, заслуживает самого пристального внимания. И Эдриан решил, что пройдется по досье частым гребнем.

Вскоре он уже зевал от скуки. Такую чушь только на ночь и читать. Занудливое перечисление училищ, колледжей, мест службы — это что касается санитаров. У психиатров — списки степеней и почетных званий. У медсестер — дипломы об окончании экзотических учебных заведений вроде Военно-морской школы здравоохранения в Майами. Загадочные коды и аббревиатуры в послужных списках охранников — Группа-6 ВП, 202 (?) и почти у всех ОУР. Отдел уголовного розыска? Вот так.

Исключение составляло лишь одно досье. Кастон, пожалуй, назвал бы это — как? — аномалией?

Да, определенно аномалией.

Кто-то решительно постучал в дверь. Эдриан резко выпрямился. Черт возьми, в дверь Клейтона Кастона никто не стучал так громко.

Ориентируясь на неясный голос интуиции, он решил не отвечать и через несколько секунд услышал звук удаляющихся шагов. Все правильно — здесь никого нет, только мы, цыплятки. Скорее всего какой-нибудь олух, забредший сюда в поисках картриджа для принтера. Или... что-то другое. В любом случае выяснять это сейчас Эдриану не улыбалось.

Он взял телефон и начал набирать номер Кастона, позаботившегося о том, чтобы достать его можно было в любой точке мира. За последний час они успели поговорить уже трижды.

Кастон ответил сразу, и Эдриан коротко изложил последние новости. Потом шеф попросил повторить то же самое, причем без обычного в таких случаях сарказма.

— Я провел дополнительную проверку, — сказал Эдриан. — Номера карточек социального страхования не совпадают. — Он помолчал, слушая торопливый ответ Кастона и спрашивая себя, что могло настолько взволновать его невозмутимого шефа.

— Да, я тоже так подумал, — успел вставить Эдриан Чой. — Аномалия, верно?

* * *

Образец достоинства и солидности, директор Всемирного экономического форума завершил свое короткое и велеречивое выступление под теплые аплодисменты и занял место справа от сцены. Между тем аплодисменты не смолкли, а, наоборот, усилились — к подиуму легкой, пружинистой походкой уже шел сам Лю Ань.

Невысокий — вопреки, по крайней мере, ожиданиям Эмблера, — он отнюдь не выглядел маленьким: в нем ощущались достоинство, терпение, мудрость и та великая доброта, которая, как известно, сильнее жестокости. Поблагодарив директора Форума на мелодичном, переливчатом английском, Лю Ань заговорил по-китайски. Да, он обращался ко всему миру, но значительную часть этого мира составляли его соотечественники, и Председатель хотел, чтобы они знали — он выступает от их имени, на их родном языке, звучащем гордо и веско. Лю Ань хотел, чтобы они знали — он не возвращающаяся морская черепаха, не хайгуй, но гражданин Китая, такой же, как и все они. Эмблер не пони-мат того, что он говорит, но видел, как он говорит.

Председатель был разным — то эмоциональным и красноречивым, то серьезным и бесстрастным, — и аудитория то вспыхивала аплодисментами, то затихала, внимая аргументам. Лю Ань понимал и принимал правду, которую хотел донести до других. Он не старался продать им что-то, он стремился к пониманию. Голос его не был голосом обычного политика. Это был голос настоящего государственного деятеля, голос человека, стремящегося к миру и процветанию и приглашающего остальной свет разделить с ним это будущее. Этот человек верил в то, что сотрудничество и взаимопомощь могут быть столь же продуктивными, как и соревновательность и конкуренция. Этот человек нес терпимость и просвещение не только Срединному Царству, но и всему человечеству.

И этот человек был приговорен кем-то к смерти.

Где-то здесь, неподалеку, убийца выжидал удобный момент, а Эмблер не мог ничего поделать, потому что его чутье не срабатывало, его внутренний голос молчал. Снова и снова, прильнув к видоискателю, всматривался он в лица собравшихся, а когда в глазах стало расплываться и шея начата неметь, поднял голову и, почти непроизвольно, повернулся в ту сторону, где стояли операторы.

Лорел тоже была там и тоже, как и все остальные, зачарованно наблюдала за оратором. Она не сразу почувствовала взгляд Эмблера, а почувствовав, оторватась от камеры и посмотрела на него с выражением, в котором соединились и любовь, и преданность, и верность, и пошатнувшаяся уверенность. Но еще раньше, за мгновение до того, как их глаза встретились, по лицу как будто прошла легкая дрожь. Эмблер моргнул, словно что-то повисло на ресницах. Но нет, ничего не повисло. Тогда... Тогда что же он только что видел?

Ему вдруг стало зябко, словно в спину ударил порыв арктического ветра.

Нет, это безумие! Он не мог видеть то, что ему показалось.

Эмблер зажмурился, воспроизводя последний эпизод. Лорел, его возлюбленная Лорел, спокойно смотрела на сцену через видоискатель камеры, а потом, за мгновение до теплой улыбки, на ее лице промелькнуло странное выражение. Какое? Мысленно он промотал пленку памяти назад и наконец увидел то, что искал.

Необъяснимое, но кристально ясное выражение абсолютного презрения.

Глава 33

Эмблер бросил еще один взгляд на Лорел — ее палец лежал на том, что он принял сначала за рычажок и что в действительности было скрытым под объективом спусковым крючком. Озарение пришло, как удар молнии.

Как же слеп он был!

Вот она, недостающая деталь запутанной мозаики. Деталь, которую он так тщетно искал. Об этом говорил Кастон: «Обязательно должен быть крайний. Козел отпущения». Без него в такого рода схемах не обходится никогда. А значит... Он пошатнулся, словно от удара. Значит, его удел не предотвратить убийство.

Его удел — принять на себя вину за убийство.

Камеры — идея Лорел. Ее «озарение». Старая модель в стальном корпусе. Десятки таких каждый день проходят через рентгеновские детекторы. Но лучи не проникают через металл. Камера Лорел не скрывала оружие — она сама была оружием.

Невероятно, но факт. Голова шла кругом.

Теперь он видел: из отверстия вверху уже выступало короткое дуло. Ничего сложного: длинный корпус камеры и двухфутовый объектив служили стволом, второй объектив использовался в качестве прицела. И, конечно, то, что он принял поначалу за рычажок, было спусковым крючком... на котором лежал сейчас ее палец.

Во всей ее позе чувствовалась уверенность профессионала. Должно быть, это она, Лорел, застрелила в Люксембургском саду Бенуа Дешена. Должно быть, свидетелем того убийства и был китайский снайпер, понявший тогда, от кого на самом деле исходит угроза его народу.

Как же невнимателен, как слеп, как недогадлив он был, не замечая очевидного! С ясностью прозревшего пророка понял Эмблер то, что случится дальше. Выстрелы последуют с балкона, практически с того места, где стоит он сам. Охранники возьмут его без труда — в этом им, несомненно, помогут. Косвенные улики укажут, что убийца американец, но твердых доказательств не найдут. Личность его останется не установленной.

Потому что об этом уже позаботились. Потому что его стерли.

Нет ничего взрывоопаснее, чем бездоказательные подозрения. Когда американцы случайно сбросили бомбу на китайское посольство в Белграде, Пекин ответил бурными демонстрациями протеста. Убийство популярного лидера человеком, подозреваемым в принадлежности к американским спецслужбам, отзовется настоящим пожаром. И Соединенные Штаты не смогут даже принести извинения, не смогут признать то, что будет думать весь мир, — потому что Харрисон Эмблер не существует.

Человек, которого нет,

Повстречался на лестнице мне.

И сегодня его я увидел опять,

Хорошо бы мне больше его не встречать.

Беспрецедентные волнения захлестнут КНР, и армии ничего не останется, как только вмешаться, чтобы навести порядок. Но проснувшийся великан уже не впадет в спячку; по крайней мере, не раньше, чем пробудит весь дремлющий мир.

Мысли сбивались в темное облако, однако все это время — в действительности секунды — они с Лорел неотрывно смотрели друг на друга. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь...

Время превратилось в сироп.

Но Эмблер уже не сомневался — секьюрити получили на него наводку и вот-вот появятся на балконе.

Что ж, он во многом ошибался, но кое в чем был прав. Лю Ань погибнет... Китай поднимется... армия вступит в игру, навязав стране привычный маоистский режим. Но вопреки ожиданиям ослепленных фанатизмом заговорщиков на этом события не остановятся. Пламя возмущения растечется по планете, и мир погрузится в бездну войны. Есть то, что не поддается контролю, и именно это не способны понять мастера закулисных игр. Заигравшись с огнем, они в конце концов от него же и погибнут.

Боль, гнев, ярость, сожаление переплетались в нем, как нити стального каната.

Все — начиная от «побега» и дальше — прошло по плану. Их плану. Словно ребенок, в руки которому попала карта спрятанных сокровищ, шел он по проложенному ими курсу. И этот курс привел его в Давос. К смерти.

В какой-то момент разум зашелся от боли, и в этот миг Эмблер почувствовал себя простой раскрашенной и обряженной в тряпки деревяшкой.

А разве нет?

Разве не был он жалкой марионеткой?

* * *

Небольшой монитор в кабинете для частных бесед показывал китайского лидера, выступление которого транслировалось с английским переводом. Странно, но ни Эштон Палмер, ни Эллен Уитфилд почти не смотрели на экран. Как будто, отрепетировав весь спектакль самым тщательным образом, эти двое потеряли интерес к премьере.

Кастон закрыл телефон.

— Извините, мне надо выскочить на минутку. — Он неуверенно поднялся и направился к двери. Невероятно! Дверь была закрыта изнутри.

Эллен Уитфилд тоже захлопнула телефон.

— Извините. С учетом особой деликатности нашего разговора, я подумала, что будет лучше, если нам никто не помешает. Вы бы беспокоились из-за принятых нами мер предосторожности. Как я уже объяснила, они намного шире, чем вы, похоже, предполагали.

— Понятно, — обреченно пробормотал Кастон.

Она укоризненно покачала головой.

— Мистер Кастон, вы слишком о многом беспокоитесь. То, что мы устроили, называется, говоря техническим языком, взрывом уступа. Лю Ань убит. Подозрения неминуемо падают на правительство США. Оно, разумеется, все отрицает.

— Потому что убийца как бы и не существует, — спокойно подытожил Палмер.

— Вы говорите о... Таркине, — осторожно, наблюдая за обоими, произнес Кастон. — Вы говорите о... Харрисоне Эмблере.

— Харрисоне... как вы сказали? — равнодушно спросила Уитфилд.

— Вы его запрограммировали.

— Пришлось. — В синих глазах не было и намека на сомнение. — Надо отдать ему должное. Он справился с работой просто великолепно. Мы проложили для него весьма непростой курс. Немногие прошли бы столько препятствий. Мы даже поручили Таркину устранить некоего Харрисона Эмблера. Жаль, я не смогла присутствовать при разговоре — было бы интересно понаблюдать за реакцией. Но это детали.

— И как же вы подставили Эмблера? — стараясь сохранять спокойствие, спросил аудитор.

— О, это был наш самый красивый ход, — глубокомысленно изрек Эштон Палмер. — «Und es neigen die Weisen/Oft am Ende zu Schonen sich», как написал в свое время Гёльдерлин. «И в конце мудрость часто уступает красоте».

Кастон склонил голову — блеф не был его сильной стороной.

— Я видел платежные документы, но так и не понял, как вы нашли ее. Лорел Холланд.

Уитфилд любезно улыбнулась.

— Да, Таркин знает ее под этим именем. Она великолепно сыграла свою роль. Настоящий талант. Лорна Сандерсон. Впрочем, они были достойны друг друга. Вы, наверно, знаете, что обмануть такого человека, как Харрисон Эмблер, практически невозможно.

Кастон прищурился.

— Но Лорна Сандерсон сумела.

— Да. Необыкновенно одаренная актриса. Признание получила еще в колледже. Звезда. Протеже знаменитого последователя Станиславского.

— Кто такой Станиславский?

— Легендарный театральный режиссер, разработал концепцию Метода. По этому Методу актеров учат переживать те самые эмоции, которые они проецируют на зрителей. В результате получается нечто большее, чем просто игра. Весьма полезный навык, если, конечно, овладеть им в совершенстве. Она овладела. Получила первоклассную подготовку, подавала огромные надежды. После окончания музыкальной школы Джульярда играла в ибсеновской «Гедде Габлер» и имела грандиозный успех. Могла бы стать второй Мерил Стрип.

— И что же случилось? — Вообще-то его больше интересовало, что происходит за дверью. С того места, где сидел Кастон, были слышны какие-то неясные звуки, напоминающие... да, возню.

— Обычная проблема. Лорна пристрастилась к наркотикам. Сначала амфетамин, потом героин. Стала приторговывать, главным образом, чтобы иметь постоянный запас для собственных нужд. Когда Лорну арестовали, жизнь ее фактически закончилась. Вы же знаете, какие в Нью-Йорке на этот счет законы. Продажа двух унций героина уже считается особо тяжким преступлением. От пятнадцати лет до пожизненного. Причем пятнадцать — это минимум. Вот тут мы и вступили в игру. Видите ли, такой талант встречается не каждый день. Нам удалось договориться с окружным прокурором. Лорна Сандерсон стала нашим особым проектом и оказалась весьма способной ученицей. Она разделяла наши цели.

— Итак, все прошло по плану. — Взгляд Кастона метался между Палмером и Уитфилд. Какие умники! И еще говорят о «наших целях»! Безумцы! Больше всего аудитора пугало, что оба совершенно ничего не боялись.

Внезапно дверь распахнулась. Плотная, широкая фигура заслонила собой проем. За спиной мужчины толпились какие-то люди.

Кастон повернулся.

— Тебя разве не учили, что нужно стучать?

— Привет, Клей. — Калеб Норрис посмотрел на Уитфилд и Палмера. Посмотрел так, словно его совершенно не удивляло их присутствие здесь. — Наверное, ломаешь голову, как это я додумался, во что ты влип?

— Вообще-то, Калеб, — уныло сказал Кастон, — мне бы хотелось знать, на чьей ты стороне.

Норрис хмуро кивнул.

— Что ж, думаю, сейчас узнаешь.

* * *

Пространство и время, здесь и сейчас, все стало вдруг другим. Зал заседаний — холодным, безвоздушным пространством, время — медленным ритмом глухих ударов натужно пульсирующего сердца.

Харрисон Эмблер. Он так стремился вернуть себе это имя — имя, которое совсем скоро будет всего лишь синонимом позора и бесчестья. Его переполняло отвращение к самому себе, тошнило от стыда, и все же он не мог, не желал отступать.

Должно быть, она увидела это — их зрительный контакт продолжался, — и Эмблер заметил, или почувствовал, перемену в ее лице, сокращение мышцы, предшествующее движению пальца. А может быть, он, ничего не увидев и ничего не почувствовав, понял это, потому что на какую-то долю секунды стал ею, а она стала им, и этот миг стал мигом озарения и просветления, мигом полной взаимной прозрачности, мигом слияния в единое целое, мигом общего чувства, но уже не любви, а ненависти.

Эмблер бросился на нее еще до того, как осознал, что делает. Он бросился на нее в тот самый момент, когда она потянула спусковой крючок.

Сухой треск выстрела вернул его в реальность.

Громкий взрыв вверху, последовавший вслед за выстрелом — хлопок, звон разбитого на мелкие кусочки стекла, слабое, но все же заметное падение освещенности, — подсказал, что пуля ушла в сторону и попала в лампу под потолком. Но еще прежде чем Эмблер успел понять это, острая боль пронзила живот, и только еще через мгновение сознание связало эту боль с молниеносным движением ее руки и сверкнувшим стальным лезвием. Сбитый с толку, ошарашенный, он опомнился только тогда, когда ощутил второй удар. То, что невозможно было представить, то, во что он отказывался верить, происходило наяву — охваченная дикой яростью, она била его ножом, снова и снова втыкала в него лезвие — сильнее, глубже...

Кровь вытекала из него, как вино из переполненного кубка, но это не имело значения, потому что он должен был остановить убийцу — или потерять все: имя, душу, себя самого. Собрав остававшиеся силы, Эмблер навалился на нее, стиснул ее запястья, прижал руки к полу. Вокруг кричали и визжали, но звук доходил до него словно издалека. Мир отступил, осталась только она, женщина, которую он любил, убийца, которую он не знал, и она билась и металась под ним в гротескной пародии на любовный экстаз. Глаза ее горели злобой, лицо не выражало ничего, кроме ненависти и яростной решимости загнанного в угол хищника.

Мысли его начали путаться от потери крови, силы уходили, так что рассчитывать оставалось только на собственный вес.

Издалека, из шипения белого шума, словно пробиваясь с другого континента, пришел голос.

Знаете, кого они мне напоминают? Того древнего умельца, который продавал в деревне копья и щиты и при этом утверждал, что его копье не знает преград, а его щит убережет от любого оружия.

Копье. Меч.

Фрагменты прошлого вспыхивали и тут же тускнели, меркли, как будто пленку памяти прокручивали через неисправный диапроектор. В клинике Пэрриш-Айленда именно ее тихие слова ободрения и поддержки внушили ему мысль о побеге, и даже день был выбран ею. Именно она на каждом повороте уводила его в сторону и одновременно направляла на цель. Таркин, Mensthenkenner, столкнулся с достойным противником.

Боль от открывшейся в душе раны затмила боль физическую. На мгновение он зажмурился, а потом, напрягая все силы, поднял веки.

Он всматривался в ее глаза, отыскивая в них женщину, которую знал, но видел только черноту, отчаяние проигравшего и неутихающую враждебность, и лишь в последнее мгновение, перед тем как потерять сознание, в этой черноте, в самой ее глубине. Эмблер рассмотрел мерцающее отражение — он нашел себя.

Эпилог

Харрисон Эмблер закрыл глаза, наслаждаясь ласковым прикосновением мартовского солнца. Лежа на шезлонге, он слышал мягкий, убаюкивающий плеск воды у борта рыбацкого катера, тихий свист брошенной лески. И другие звуки.

Теперь он понимал, что такое быть семейным человеком, и душу его омывали волны покоя и умиротворения. На корме негромко, насаживая на крючок наживку, переругивались сын и дочь. Мать, читая газету, время от времени посматривала то на свой поплавок, то — когда уровень шума на корме опасно повышался — на детей.

Эмблер зевнул, ощутил легкий позыв боли и поправил футболку. Повязки на животе еще оставались, но после двух операций дела шли на поправку; он сам это чувствовал, чувствовал, как возвращаются силы. По притихшей водной глади небольшого озера в долине Шенандоа прыгали солнечные блики, и хотя был еще март, воздух уже достаточно прогрелся и пропитался запахами весны. Эмблер уже решил, что не станет восстанавливать свой домик, но ему по-прежнему нравились катера, озера и рыбалка, как нравилось быть с другими, с теми, с кем можно было поделиться опытом. Впрочем, полной идиллии не получалось. Демоны в его памяти еще гонялись друг за другом. А тут еще два не умолкающих ни на секунду подростка и их острая на язык, симпатичная мамочка. Но все равно так было лучше. Реальнее.

— Папуля, эй! — В свои семнадцать мальчишка уже становился мужчиной. — У меня имбирный эль. Еще холодный. — Он протянул банку Эмблеру.

Эмблер открыл глаза и улыбнулся.

— Спасибо.

— Может быть, пива? — спросила женщина. Не молодая, но элегантная и очень забавная. — У нас где-то есть «Гиннес».

— Нет, — отозвался Эмблер. — Лучше начать с чего полегче.

Да, быть семейным человеком не так уж плохо. Пожалуй, он мог бы привыкнуть.

Жаль, семья была не его.

Стоило волне едва заметно качнуть катер, как с нижней палубы поднялся Клейтон Кастон, потный и слегка позеленевший. Бросив на Эмблера злобно-укоризненный взгляд, он положил в рот таблетку драмамина.

Линда, по крайней мере, немного разбиралась в рыбалке, а соблазнить детей большого труда не стоило. Побороться пришлось только с Клеем. Кастон оказался прав в своем скептицизме насчет тишины и покоя, хотя лишь такой законченный ипохондрик, как он, смог бы убедить себя в том, что страдает от морской болезни при полном штиле.

— Не могу поверить, что поддался на уговоры и притащился на эту тошнотворную посудину... — заныл аудитор.

— Я тебе завидую, Клей.

— А ты знаешь, что шансы утонуть в пресноводном озере намного выше шансов утонуть в море? По крайней мере, согласно статистике страховых компаний.

— Ох, перестань. Рыбалка — любимое времяпрепровождение миллионов американцев. Где еще ты получишь такое удовольствие? Может быть, тебе даже понравится.

— Я и так знаю, что мне нравится, — проворчал Кастон.

— Ты полон сюрпризов. Держу пари, иногда и сам себе удивляешься. Кто бы мог подумать, что ты разбираешься в электронике.

— Я уже говорил, — устало отмахнулся аудитор. — Помог ассистент. Все, что я знаю о коаксиальных кабелях, это их цену за метр и рекомендуемый амортизационный график. — Губы его тем не менее растянулись в самодовольной ухмылке. Эмблер и сам улыбнулся, представив лица Уитфилд и Палмера в тот момент, когда они поняли, что кабинет для частных бесед оказался, по сути, телестудией, и весь их разговор с Кастоном передавался в пресс-центр Форума.

Профессору и его протеже не понадобилось много времени, чтобы осознать последствия случившегося не только для их собственного будущего, но и для всего плана. Подобно многим другим темным авантюрам, эта не выдержала испытания светом.

Как рассказал Кастон, несколько раз посетивший Эмблера в больнице, заговорщиков по указанию Калеба Норриса арестовала швейцарская полиция. Сам же Норрис получил предупреждение от китайского контрразведчика по имени Сяо Тань. Известно, что высшие чины секретных служб серьезно изучают своих визави, но отважиться на прямой контакт с потенциальным противником способен далеко не каждый. Норрис и Тань никогда не встречались лично, но знати о существовании друг друга, и в момент крайней опасности китаец решил попросить американца о помощи напрямую. Сомнения Норриса рассеялись, когда он узнал о гибели начальника Второго управления МГБ. Кастону пришлось рассказывать историю несколько раз, прежде чем висевший между жизнью и смертью Эмблер понял, что это не сон и не наркотический бред.

Потом, когда Эмблер достаточно окреп — хотя и не настолько, чтобы вставать, — последовали и другие визиты, организованные не без участия аудитора. Дважды приходил задававший много вопросов парень из Госдепартамента по имени Итан Закхейм. Пару раз его навещал ассистент Кастона. Этот смотрел на оперативника большими глазами, часто употреблял слово супер и сравнивал Эмблера с каким-то Дереком. Побывал в больнице даже Дилан Сатклифф, настоящий Дилан Сатклифф, набравший фунтов пятьдесят лишнего веса, отчего Эмблер узнал его не с первого взгляда. Они долго разглядывали фотографии в альбоме и вспоминали давние проделки, версии которых у них несколько разнились.

— Да, — заметил, помолчав и немного переменив позу, Эмблер, — твоя карьера режиссера оказалась короткой, но весьма эффективной. Солнце — наилучший дезинфектант, верно?

Кастон вдруг заморгал и повернулся к жене.

— Дети намазались кремом от загара?

— Клей, сейчас март, — с легкой улыбкой ответила Линда. — Никто ведь не загорает.

С кормы донесся пронзительный вопль и вслед за ним крики:

— Я ее поймал!

— Нет, я! Она — моя!

Голос Андреа звенел от гордости.

— Твоя? — Баритон Макса еще не был достаточно убедителен. — Твоя? Извини, но кто забросил леску? Кто насадил червя? Я всего лишь попросил тебя подержать эту чертову удочку, пока...

— Потише, — вмешалась Линда, поднимаясь и направляясь к ссорящимся отпрыскам. — Что за выражения?

— Какие еще выражения? — огрызнулся Макс.

— В любом случае рыбешка слишком мала, и ее лучше бросить в воду.

— Слышал, что сказала мама? — обрадовалась Андреа. — Брось свою мелюзгу в озеро.

— Вот как? Теперь, значит, она уже моя? — возмутился Макс.

Эмблер повернулся к Кастону.

— Они всегда такие?

— Боюсь, что да, — со счастливым видом ответил аудитор, украдкой посматривая на жену и детей. Впрочем, теплые чувства быстро охладели. Через несколько минут, когда катер встряхнула невесть откуда взявшаяся волна, Кастон упал на стул рядом с Эмблером.

— Послушай, давай повернем к берегу, — с мольбой обратился он к оперативнику.

— С какой стати? Такой прекрасный день, чудесная вода, у нас великолепный катер — что еще надо?

— Согласен, все хорошо, но мы ведь отправились на рыбалку, верно? А сейчас вся рыба, по-моему, ушла к берегу. Вообще-то, я даже уверен в этом.

— Перестань, Клей. Твое заявление противоречит элементарной логике. — Эмблер скептически выгнул бровь. — Наиболее вероятное распределение рыбных ресурсов в это время года...

— Поверь мне, — перебил его Кастон. — Вся рыба ушла к берегу. Я это просто чувствую.

Примечания

1

СПОР — служба подготовки офицеров резерва. (Здесь и далее прим. пер.)

2

НСА — Национальная Стрелковая Ассоциация.

3

«Туманное Дно» (англ. Foggy Bottom) — ироническое название Государственного департамента США.

4

— Да.

— Доставка.

— Что там?

— Цветы.

— Для кого?

— Цветы для мсье Бенуа Дешена. Вы не...

— Нет, нет. Третий этаж. Входите (фр.). (Прим. ред.)

5

Опасные связи (фр.). (Прим. ред.)

6

Я говорю о вашей роли в распространении ядерного оружия (фр.). (Прим. ред.)

7

Вы с ума сошли!

8

Коан — в буддийской философии парадоксальное утверждение или вопрос.

9

Считающееся оскорбительным выражение, обозначающее человека, который сначала дает что-то, а потом забирает.

10

Подсоленное вяленое мясо (нем.).

Content

Роберт Ладлэм
Предупреждение Эмблера

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть II

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть III

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть IV

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Примечания