Иван Медведев

Повесть южных морей

Глава 1.

Высочайшее повеление

– Превосходная идея, – сказал высокородный ботаник, советник Георга III по науке, сэр Джозеф Бенкс. – Уверен, она понравится королю.

Сэр Джозеф сладко улыбнулся, вспомнив кругосветное плавание с капитаном Куком двадцатилетней давности, благосклонно посмотрел на Данкена Кемпбелла, плантатора и купца из Вест-Индии.

– Я рад, сэр, что нашлись люди, готовые оплатить все расходы по этой экспедиции. Я сам ел плоды хлебного дерева и нахожу их вкуснее картофеля.

Через несколько дней Бенкс делал доклад Его Величеству. Как президент Королевского Общества сэр Джозеф считал своей прямой обязанностью держать английского монарха в курсе последних достижений науки. Но Георг III скучал. Бенкс тщетно пытался завладеть рассеянным вниманием короля. Георг оживился только тогда, когда в конце доклада сэр Джозеф зачитал петицию плантаторов Вест-Индии.

– Я встречался с их представителем Данкеном Кемпбеллом. Деловые люди с Ямайки заинтересованы в дешёвой еде для негров, а два-три хлебных дерева с острова Вашего Величества[1] обеспечивают питанием человека в течение года.

Проект, сочетающий в себе пользу и романтику, увлёк короля. 5 мая 1787 года он повелел Адмиралтейству послать корабль на Таити за саженцами хлебного дерева, чтобы удовлетворить отменные аппетиты своих заокеанских подданных и удешевить производство хлопка и сахара.

Для перевозки достаточного количества всхожих саженцев из Тихого океана в Атлантический требовался и не совсем обычный корабль. Строить судно долго, на это уйдёт несколько лет. Решили купить. Сэр Джозеф Бенкс и мистер Кемпбелл с опытными экспертами Адмиралтейства лично осмотрели суда, выставленные судовладельцами на торгах, и остановили свой выбор на почти новом трёхмачтовом корабле «Бетиа» водоизмещением в двести пятнадцать тонн. Кемпбелл оплатил сделку, и уже в конце мая купленный корабль пришёл на военную верфь Дептфорда для переоборудования и снаряжения в долгий путь.

Были назначены первые участники экспедиции: протеже сэра Джозефа ботаник Дэвид Нельсон, участник третьего кругосветного плавания Джеймса Кука, и садовник Уильям Браун. Под присмотром своего патрона они превратили офицерскую кают-компанию на корме в оранжерею с продуманной системой вентиляции, освещения, креплений, полива и обогрева, чертежи которой выполнил сам Джон Эллис, ученик великого Карла Линнея. В ней предусматривалось разместить тысячу горшков с молодыми побегами хлебного дерева.

Работы шли полным ходом, днище корабля покрывали медным листом – защита от червя и нарастания ракушек в тропиках, – но ещё не был назначен глава экспедиции. От него во многом зависел успех всего предприятия. Вложенные деньги плантаторов давали право Данкену Кемпбеллу самому выбрать капитана. Богатый американец вежливо отклонил несколько рекомендаций Адмиралтейства.

31 июля в доме высокопоставленного лондонского чиновника Бетема, родственника мистера Кемпбелла, царило приятное оживление: из Вест-Индии приехал зять хозяина Уильям Блай, муж красавицы Элизабет. Командуя одним из торговых кораблей Данкена Кемпбелла, он привёз в Англию какао и сахар. Именно Блае остановил свой выбор мистер Кемпбелл.

Коренастый тридцатитрехлетний валлиец обладал как раз теми знаниями и опытом, которые требовались.

Сын таможенного инспектора, он начал службу в шестнадцать лет гардемарином[2] на кораблях королевского флота. У Блая не было влиятельных покровителей, как, например, у Горацио Нельсона, которые заботились о своих протеже и продвигали их по службе. В итоге и пять лет спустя он оставался гардемарином. Но энергичный, с сильным характером юноша верил, что упорство и терпение в сочетании с прилежной учёбой тоже приносят плоды. В двадцать два года он с блеском сдал офицерский экзамен и получил назначение на корабль «Резолюшн» капитана Кука, отправляющийся в кругосветное плавание. Под началом великого мореплавателя Блай прошёл лучшую в мире штурманскую школу. Кук лестно отзывался о молодом, толковом и добросовестном офицере, доверял ему незадолго до своей трагической гибели составление карт Гавайского архипелага.

Вернувшись в Англию осенью 1789 года, Блай получил отпуск, который проводил у друзей на острове Мэн. В новогоднюю ночь на балу у местного графа он познакомился с Элизабет Бетем, миниатюрной двадцатисемилетней красавицей в английском вкусе, которая засиделась в девушках. Она дольше, чем того требовали приличия, задержала восхищённый взгляд на мужественном голубоглазом морском офицере, но этого хватило, чтобы Блай штурмом взял крепость.

Самые знатные семейства острова Мэн говорили в гостиных, что для крошки Элизабет этот брак мезальянс – офицер беден. Отец невесты, познакомившись с избранником дочери, нашёл его совершенным джентльменом, правильно говорящим не только на английском, но и на латинском языке. Симпатия к будущему зятю и желание счастья любимой дочери заставили старика Бетема не принимать во внимание болтовню скучающих провинциальных салонов.

Через десять дней после свадьбы Блай выехал в Портсмут, где его ждал отбитый у французов фрегат «Бель Поль». Шла война. Английскому флоту противостояли объединённые морские силы Франции, Испании и Голландии. За два года Блай отличился в нескольких сражениях, и когда в 1783 году Англия, как всегда, заключила выгодный для себя мир, Уильям предстал перед женой уже лейтенантом. Правда, радость супругов была омрачена тем, что Блая уволили в запас с сохранением половинного жалованья – обычная практика в британском флоте в период мирного времени. Иногда такой «отпуск» мог длиться годами.

А семья увеличивалась, как и расходы. Миссис Блай ждала второго ребёнка. Два шиллинга в день не хватало даже такому бережливому человеку, как Блай. Особенно невыносима для деятельного офицера была полная неизвестность относительно будущей службы.

Выручил богатый американский дядюшка Данкен. Он не мог отказать в просьбе очаровательной племяннице и назначил Блая, которого почти не знал, капитаном одного из своих кораблей. Однако за четыре года ему ни разу не пришлось пожалеть об этом. Ближе узнав моряка, Кемпбелл по достоинству оценил такие его качества, как твёрдость и решительность характера, трезвый ум в сочетании с предусмотрительностью, честностью и сильно развитым чувством долга.

Праздничный ужин в доме мистера Бетема подходил к концу. Когда подали десерт и коньяк, разомлевший дядюшка Данкен раскурил сигару и, поглаживая себя по пышным бакенбардам, сообщил родственникам последние новости по подготовке экспедиции. Уильям Блай, до сегодняшнего дня вообще ничего не знавший об этом, слушал с удвоенным вниманием.

– По желанию короля корабль переименовали в «Баунти»[3]. Думаю, новое название вполне отвечает нашим задачам.

Дядюшка замолчал, сделал несколько глотков кофе.

– А кто возглавит плавание? – спросил Блай.

– Вы, Уильям.

– Ах, – радостно воскликнула миссис Блай, – дядюшка, я так вам благодарна. Вы столько для нас сделали…

– Дело не в моей доброте, Элизабет. Твой муж именно тот человек, который нам нужен. Принимай Адмиралтейство во внимание только заслуги и достоинства, он всё равно победил бы всех других кандидатов, добивающихся назначения на должность капитана «Баунти».

– Благодарю, сэр, – сказал Блай. – Выпьем по этому случаю. Я всё сделаю, мистер Кемпбелл, чтобы доставить саженцы с острова Георга в Вест-Индию.

Утром Блай и Кемпбелл отправились в Дептфорд, чтобы взглянуть на корабль. Для кругосветного плавания, планировавшегося Адмиралтейством на два года, «Баунти» был сравнительно небольшим судном. Длина верхней палубы двадцать девять метров, ширина – восемь, высокие борта, мостик возвышался над килем почти на шесть метров. Нос тупой, широкий, корма срезана, под бушпритом красовалась фигура женщины в голубом костюме для верховой езды.

– Я знаю, о чём вы подумали, Уильям, – говорил мистер Кемпбелл, поднимаясь по трапу со стапелей. – «Баунти» похож на сутулого толстого юнца, но уверяю вас, он очень устойчив и резв при попутном ветре. Убедитесь в этом сами.

Блай не замедлил воспользоваться предложением. Как только закончили все работы и установили четырнадцать пушек, капитан опробовал корабль в Ла-Манше. Тайные опасения Уильяма были напрасны: «Баунти» оказался превосходным маневренным судном. Блай сделал только одно профессиональное замечание:

– У корабля слишком высокие мачты. Надо подрезать их на пять-шесть футов. Это увеличит устойчивость и не повлияет на скорость.

Блай занялся подбором команды. Всем было известно, что сам король благословил экспедицию. В случае успеха предприятия его участников ждали милости монарха, поэтому в желающих отправиться в плавание не было отбоя. Блая осаждали влиятельные лица, оказывающие покровительство своим креатурам, а также многочисленные родственники и близкие друзья семьи Бетемов. По правилам английского общества нельзя было отказывать в просьбах подобного рода, если не желаешь нажить смертельных врагов до конца жизни. В традициях флота практика протежирования особенно процветала. Высокопоставленные чиновники Адмиралтейства навязали Блаю штурмана экспедиции – Джона Фрайера, совершенно незнакомого Уильяму человека. Родственники жены горячо рекомендовали Кристиана Флетчера на должность помощника штурмана. Кристиан был родом с острова Мэн, происходил из старинного помещичьего рода и шестнадцатилетним юношей присутствовал на свадьбе Блая. В 1782 году они вместе служили на военном корабле «Кембридж», а три года спустя Блай взял гардемарина Флетчера в плавание в Вест-Индию, относился к нему с отеческой заботой, обучал навигации и астрономии. Обаятельный, открытого доброго нрава, молодой моряк пользовался всеобщей любовью, особенно женщин. Высокий, атлетического сложения красавец и сам был к ним неравнодушен.

Место канонира Блай предложил Уильяму Пековеру, участнику всех трёх кругосветных плаваний Джеймса Кука. Опыт ветерана необходим морякам, которые в большинстве своём не ходили дальше берегов Северной Америки. Вместе с Пековером Блай завербовал парусного мастера Лоренса Лебога и старшину Нортона, которых также хорошо знал и мог положиться на них в трудную минуту.

В штатном расписании «Баунти» предусматривалось только два гардемарина, и Блай поначалу не собирался брать больше. Но различные ухищрения и настойчивость матушек честолюбивых дворянских отпрысков, действовавших через миссис Блай и Данкена Кемпбелла, вынудили командира «Баунти» взять пять гардемаринов. Тем же способом попал в списки экипажа зять штурмана Роберт Тинклер. Все они были джентльменами, поэтому не лазили по вантам и реям, не делали чёрную работу.

К концу сентября Блай окончательно укомплектовал команду. Её средний возраст оказался довольно молодым: две трети моряков не достигли ещё тридцати лет. Самым старшим был сорокалетний парусный мастер Лебог.

Подвозилось продовольствие: солонина, сухари, мука, горох, масло, сыр и последнее достижение технологии консервирования – бульонные брикеты. Опыт кругосветных плаваний Кука не прошёл мимо способного ученика. Блай лично проверял качество продуктов, уделяя особое внимание противоцинготным средствам – лимонному соку, солоду и кислой капусте. Для меновой торговли с полинезийцами на борт погрузили сто сорочек, четыреста килограммов гвоздей, шестьсот ножей и около трёх тысяч топоров, набор пил, напильников, свёрл, двести зеркалец и сорок килограммов стеклянных бус.

Всё было готово, но запаздывали инструкции Адмиралтейства. Только в конце ноября Джозеф Бенкс вручил официальные бумаги командиру «Баунти». Лейтенанту Уильяму Блаю предписывалось идти через Атлантику мимо мыса Горн в Тихий океан к островам Общества[4], взять там на борт побеги хлебного дерева, пройти через Торресов пролив в Индийский океан, миновать мыс Доброй Надежды и высадиться на Ямайке, где мистер Кемпбелл и его друзья плантаторы примут столь необычный груз. Блая немного разочаровало, что ему не присвоили чин капитана Королевского флота, но и великий Джеймс Кук отправился в первое кругосветное плавание тоже лейтенантом. Награда ждала по возвращении в Англию.

Глава 2.

К острову Георга

29 ноября 1787 года, в холодное пасмурное утро, «Баунти» выбрал якоря и вышел в пролив Ла-Манш. Штормило. Английский канал с его туманами, переменчивыми течениями, мелями, подводными скалами и изрезанными скалистыми берегами, далеко вгрызающимися в море, – наиболее опасный район для судоходства в северной Европе. Ежегодно, застигнутые штормом, здесь гибли десятки кораблей. С самого начала природа препятствовала плаванию, но надо было спешить: опытные капитаны советовали огибать мыс Горн в январе-феврале, когда в южном полушарии разгар лета и грозный мыс не так сердит на проходящие суда. Почти месяц Блай, рискуя разбить корабль, боролся со встречным ветром, маневрировал, возвращался, и только перед Рождеством ветер переменил направление и «Баунти» вырвался на просторы Атлантики.

По распоряжению капитана[5] кок Томас Холл приготовил для всей команды рождественский обед. Не успели моряки доесть традиционный пудинг, как дудка боцмана Коула сыграла «все наверх». Шторм усиливался. Тяжёлые грозовые тучи наваливались одна на другую. Молнии били в чёрные гребни волн прямо рядом с кораблём. Между небом и водой разворачивалось настоящее сражение.

Блай не рискнул лечь в дрейф. Оставил зарифлённые паруса только на фок-мачте и шёл с ветром дальше. Валы захлёстывали палубу.

Первый серьёзный шторм всегда испытание для несработанной ещё команды, когда возможности отдельных моряков не выявлены в полной мере. Блай, не сходивший с мостика две вахты подряд, убедился в полной неподготовленности к морской службе трёх гардемаринов – Томаса Хейворда, Джона Хеллерта и Эдварда Янга. Прав был Кук, когда говорил о многочисленных джентльменах на флоте: «Без них можно легко обойтись, ведь они ни к чему не пригодны».

Подобно тому, как друзья познаются в невзгодах, свойства судна окончательно определяет настоящая буря. К всеобщей радости «Баунти» оказался другом, на которого можно положиться в беде.

Через несколько суток шторм сбавил обороты. Начали подсчитывать потери. Волны сорвали с креплений и унесли в океан бочки с пивом, запасные вёсла для лодок. Разбили кормовую надстройку. Джон Сэмюэль, эконом и доверенное лицо капитана, доложил, что большая часть провианта, хранившаяся в кладовке, под кают-компанией, намокла и пришла в негодность.

– Зайдём на Канарские острова, – решил Блай. – Отремонтируемся и пополним припасы.

Погода наладилась. Свежий пассат гнал «Баунти» к экватору.

Великолепный пик Тейде острова Тенериф показался ещё за сто миль. По мере приближения к Канарам исполинская гора вырастала прямо из моря. Покрытая льдами острая вершина сверкала на солнце, как бриллиант, устремляясь всё выше к синему небу.

Корабль обогнул северный мыс, прошёл вдоль обрывистых берегов застывшей много веков назад лавы и лёг в дрейф на рейде порта Санта-Крус. Остров вот уже триста лет принадлежал испанцам. Живописный город, разбросанный по скалам, защищала мощная крепость. Десять лет спустя эскадра Нельсона безуспешно попыталась овладеть ею. Знаменитому английскому адмиралу во время ожесточённого штурма ядром оторвало руку.

Несмотря на натянутые отношения между Англией и Испанией, власти колонии разрешили Блаю войти в порт. Капитан послал Кристиана Флетчера к губернатору за разрешением для закупки продовольствия. Помощник штурмана успешно выполнил свою миссию, завоевав манерами и любезностью особое расположение испанского гранда, пригласившего английских джентльменов на новогодний обед. Впрочем, торговля только способствовала процветанию колонии.

Пока под руководством плотника Перселла команда занималась ремонтом кормы, Блай осмотрел сонный городишко. Поражало обилие церквей и монастырей. Пьяные монахи и нищие толпами бродили по плохо вымощенным грязным улочкам. Белокаменные особняки чиновников администрации соседствовали с покосившимися лачугами простого люда.

Вместе со свежим мясом, мукой и овощами на корабль, к радости моряков, погрузили двадцать бочек превосходного местного вина взамен унесённого морем пива, и 10 января англичане отсалютовали испанцам прощальным залпом.

«Баунти» тянул свой след всё дальше и дальше на юг. Судно сопровождали дельфины и большая золотистая рыба бонито[6]. А по ночам океан устраивал великолепную иллюминацию: бесчисленное множество крохотных фосфоресцирующих животных усеивало чёрные волны огненными красками.

Днём была ясная солнечная погода. Редкие дожди пополняли запасы пресной воды. Когда наполнялись бочки под искусно установленными тентами для сбора влаги, Блай объявлял банный день. Борьбу за чистоту командир вёл с первого дня. Всякий, у кого на утреннем обходе оказывалась грязная одежда, лишался вечерней порции рома. Кубрик и каюты регулярно мыли раствором уксуса для истребления тараканов и прочих насекомых. За спиной капитана всюду следовал писарь Сэмюэль и заносил в специальную тетрадь все распоряжения капитана по внутренней службе на корабле, которых строго должен был придерживаться вахтенный офицер. Порядок, чистота, здоровая пища – лучшая защита от цинги. Матросы пять раз в неделю получали свежее мясо, овощи и сушеные фрукты. Заступившему на вахту выдавалась порция лимонного сока. Поначалу матросы воротили носы от такого новшества в рационе, как кислая капуста, – сильного противоцинготного средства. Находчивый Блай приказал офицерам есть капусту на глазах подчинённых, всячески расхваливая её. Результат оригинальной пропаганды превзошёл все ожидания.

Вместо моциона с четырёх до восьми вечера на верхней палубе устраивались танцы. Признанный негодным к службе полуослепший матрос Майкл Бирн виртуозно играл на скрипке, и вся команда без исключения под присмотром самого капитана отплясывала английские национальные танцы.

Блай был взыскательным, строгим командиром. Малейшая небрежность в несении службы приводила его в ярость. Высшую доблесть для английского моряка он видел в честном исполнении каждым своего долга. Особую требовательность капитан проявлял к младшим офицерам, справедливо обвиняя в нерадивости и неспособности к несению службы штурмана Фрайера, доктора Хаггена, который оказался пьяницей, и трёх гардемаринов.

У экватора «Баунти» попал в область штилей. Жара становилась обременительной. Блай распорядился натянуть тент над палубой, чтобы свободные от вахты матросы могли проводить личное время на свежем воздухе, развлекаясь карточной игрой и ловлей акул. Вечером сюда приходили юные гардемарины послушать истории бывалых моряков, уже ходивших в дальние плавания. Однажды на «огонёк» забрёл канонир Уильям Пековер. Молодые джентльмены обступили его плотным кольцом и потребовали рассказов о Таити. Всей команде было известно, что этот флегматичный и добродушный моряк совершил со знаменитым капитаном Куком три кругосветных путешествия и не раз бывал на этом удивительном и прекрасном острове.

Пековер не спеша набил трубку, прокашлялся, выпил поднесённую гардемаринами кружку вина и, как опытный рассказчик, выдержал паузу.

– Когда я впервые увидел Таити, усы у меня, как и у вас, только начали пробиваться. Я был нетерпелив и полон жажды жизни. Во время своих долгих скитаний с капитаном Куком я видел много самых разных стран, но ни одна из них не сравнится с Таити. – Канонир, улыбнувшись, подмигнул шестнадцатилетнему Питеру Хейвуду, не сводившему глаз с опытного моряка. – Я догадываюсь, что тебя интересует, малыш, поэтому сразу приступлю к делу.

Как только мы отдали якоря в тихой голубой бухточке, с берега к нам устремилось несколько туземных лодок. На вёслах сидели мужчины, а приветствовали нас молодые женщины…

– Правда, что они ходят голые?.. – не утерпел Хейвуд.

Пековер кивнул головой.

– Почти. Те юбочки, которые на них болтались, развевались на ветру и раздвигались под напором бёдер, так разожгли моё любопытство, что я, несмотря на строгий запрет капитана, сбежал в ту же ночь с местной красоткой…

Таитянка обещала всего за один гвоздь открыть моряку самые дивные моменты на свете. Предвкушая необычайное приключение, Пековер вплавь добрался до берега, где в условленном месте его ждала смуглая соблазнительница. Но едва он ступил на землю, как его окружила толпа туземцев. Англичанина схватили и раздели донага. Матрос, перепугавшись до смерти, считал себя уже погибшим, зажаренным на костре со вставленным в рот пучком петрушки. А островитяне, никогда ещё не видевшие белого человека, устроили ему всего лишь антропологический осмотр. После тщательного анализа, сопровождавшегося ощупыванием всех частей тела, Пековеру вернули одежду, подвели к нему ту самую местную красотку и стали торопить его выполнить то, ради чего он ослушался приказа. Но после перенесённого потрясения моряк имел жалкий вид и ни на что не годился. Он вернулся на корабль, покаялся перед капитаном. Кук простил моряка, расценив подобное испытание как само по себе тяжкое наказание.

Дружный хохот моряков долго разносился над волнами океана, гардемарины просили ещё занимательных историй, но явился боцман Коул с двумя старшинами и разогнали весёлую компанию, мешавшую отдыхать сменившимся с вахты матросам.

Восьмого февраля «Баунти» пересёк экватор. Попав в полосу ровных и сильных пассатов, корабль ринулся на юг, преодолевая за день до ста пятидесяти миль. В хорошие солнечные дни далеко на горизонте иногда показывались берега Южной Америки, но «Баунти» не заходил ни в один порт. Капитан спешил к мысу Горн. В южном полушарии уже заканчивалось лето, а в зимнее время ещё никому не удавалось обогнуть страшный чёрный мыс

Удары склянок отмеряли время. Пошёл третий месяц плавания.

Каждая трапеза на корабле сопровождалась характерным стуком – это моряки колотили галетами о край свисавшего с потолка стола, выбивая из них мучных жучков. Некоторые матросы демонстративно отказывались есть нетронутые насекомыми сухари, полагая, что они несъедобны. Но сегодня обед проходил в непривычной тишине: по распоряжению капитана кок Холл заменил галеты пареной тыквой. Овощи быстро портились, а сухари могли ещё пригодиться.

Жизнь английского военного моряка конца восемнадцатого столетия – горькая доля. Дело не только в том, что профессия моряка сама по себе тяжёлая физическая работа, которая находилась в прямой опасности столкновения с врагом, кораблекрушениями и неизлечимыми болезнями. Жестокая дисциплина, наказания за малейшее непослушание, презрение офицеров… Через десятилетие всё это выплеснулось в массовые восстания на флоте Его Величества.

Но даже в таких неравных условиях простые матросы находили различные способы ответного давления на официальную власть. Например, после обеда половина вахты делала вид, что мается животом, вынуждая капитана отменить своё распоряжение о замене галет на тыкву.

Блай видел насквозь все эти хитрости. Доверенное лицо капитана, писарь и эконом Сэмюэль, оказался превосходным шпионом. Он выяснил и доложил Блаю, что воду мутят четверо матросов -Хиллбрант, Кинтал, Томпсон и МакКой. Наряду с моряками, которых Блай знал по прежним плаваниям, в экипаж корабля попали и матросы со стороны, через вербовочное бюро. Очень часто это были люди, находившиеся в неладах с законом. В матросском кубрике на палубе между лафетами пушек ковалось негласное право командовать, которое достигается сильным характером и физически крепкими матросами в постоянном и тесном общении, завоёвывается не сразу, не требует никаких чинов, эполет и плети.

По уставу каждую новую бочку с провиантом вскрывали при всей команде, чтобы каждый видел недостачу. При массовом воровстве и жульничестве, процветающих в английском флоте, это давно уже стало традицией. Однажды эконом Сэмюэль, сбив крышку с бочки с сыром, обнаружил, что не хватает двух головок. Блай заявил, что сыр кто-то украл. Тогда матрос Хиллбрант бесстрашно напомнил капитану, что бочку уже открывали однажды, ещё в Англии, когда «Баунти» дожидался хорошей погоды, и две недостающие головки сыра по приказу эконома отправили на квартиру Блая. Кинтал и МакКой подтвердили слова моряка, осмелившегося кинуть обвинение в лицо капитана.

Блай побледнел, его холодные голубые глаза потемнели, предвещая грозу.

– Вы хотите сказать, что это я украл сыр?

– Нет, сэр. Я только сказал то, что видел. Откуда мне знать, куда потом девался сыр?

Выпад Хиллбранта и поддерживающих его матросов против капитана, который был на судне вторым после Господа, – поступок неординарный. Так иногда нижние чины прощупывают своих командиров, выясняя, из какого они сделаны теста. В бешенстве Блай изрыгал самые отборные ругательства, на какие только был способен, а способен он был на многое. Богатый портовый лексикон подействовал на матросов, с уважением относившихся к крепкому слову. Напоследок Блай обвинил собравшихся в неблагодарности – питание в плавании, благодаря стараниям и предусмотрительности капитана, было хорошим.

Конечно, этот случай с двумя головками сэра не украшает Блая. В его оправдание можно только сказать, что очень многие многодетные капитаны королевского флота кормились за счёт казны, прожить на жалованье было невозможно. Блай получал всего три шиллинга в день, а семья всё увеличивалась, жена ждала пятого ребёнка.

В южной Атлантике погода стала меняться. Небо часто заволакивало тучами, ветер сделался переменчивым и порывистым, заметно похолодало. По утрам туман скрывал горизонт, вечерами накрапывал дождь. Стали попадаться киты и огромные чёрные птицы альбатросы – спутники бурь.

Готовясь к штурму мыса Горн, капитан позаботился об усиленном питании экипажа. Завтрак состоял из традиционной овсянки. На обед в течение нескольких дней съели купленных на Канарах свиней и двух бычков, которых содержали в специальных загонах на носу судна. Животные всё равно бы не выдержали низких температур высоких широт. На офицерский стол кок подавал жареных кур. Вечером, перед восьмичасовой вахтой, наступала самая приятная минута для матросов: сигнал боцманской дудочки «Все к вину» проливался бальзамом на многие души. Помощник кока Лемб приготавливал грог из рома, тёплой воды, лимонной кислоты и сахара. Матросы строго следили за соблюдением установленных пропорций. На корабле этот напиток ценился выше денег, грогом платили друг другу долги, и ничто другое так не согревало зачерствелую от суровой жизни душу моряка. Непьющих гардемаринов Хеллерта и Томаса Хейворда морские волки жалели, как убогих.

2 марта Блай распоряжением по кораблю произвёл на время плавания помощника штурмана Кристиана Флетчера в лейтенанты и сделал его своим первым помощником. Штурман Фрайер, который по должности вправе был рассчитывать стать вторым человеком на судне, счёл себя несправедливо обойдённым, затаил обиду. Но Блай не обращал внимания на желания и амбиции штурмана, считая, что дело превыше всего, а Флетчер оказался знающим и способным моряком, офицером, на которого капитан мог положиться. Приказы Кристиана охотно выполнялись, матросы относились к нему с симпатией и уважением.

Экипажу «Баунти» выдали тёплые вещи. Ледяное дыхание Южного полюса становилось всё ощутимее, в море плавали айсберги, похожие на острова. Там, далеко на юге, в стране вечного холода, лежал ещё никому неизвестный континент Антарктида.

На широте Огненной земли встретили сильный шторм. Огромные серые волны надвигались на корабль со всех сторон. Ветер непрерывно менял направление, и через каждый час по свистку боцмана матросы с ловкостью обезьян взлетали на мачты, прыгали по вантам и реям, ставя и убирая паруса. Казалось, разбушевавшийся океан неминуемо поглотит небольшой кораблик, но "Баунти" бесстрашно отбивал все атаки стихии.

Вторую неделю не выглядывало солнце. Дождь и снег беспрерывно сменяли друг друга. Блай из-за непогоды не мог точно определить местоположение корабля, но чувствовал, что мыс Горн близко. Наконец, после десяти дней борьбы со штормом небо посветлело, выглянуло бледное негреющее солнце. Ветер внезапно прекратился, но море продолжало клокотать. Далеко на севере просматривалась чёрная цепь базальтовых утёсов, ощетинившихся остроконечными вершинами, покрытых вечными льдами и окружённых пропастями. Это и была южная оконечность Америки.

– Чего рты пораззявили?! – загремел на матросов простуженным басом боцман Коул. – Нас несёт прямо на эту вершину дьявола. Она будет последним клочком земли, который вы видите, если будете стоять, как в очереди за вечерней порцией грога. Поворот оверштаг[7]! Иначе всем нам понадобится последний лоцман – на тот свет.

Как только «Баунти» отошёл от мыса на безопасное расстояние, налетел ураган со снегом и заставил признать даже самых опытных моряков, что все виденные ими раньше бури не могут идти ни в какое сравнение с этим шабашем ведьм. Маленький кораблик мужественно сражался с противным секущим ветром. Ледяная вода заливала палубу и лестницы, врывалась потоками в кубрик, растекаясь кругом, а затем выплёскивалась фонтаном между рундуками[8] и оловянными жбанами, в которых матросы хранили паёк. Паруса отяжелели, набухли от снега и льда. Судно ежеминутно зарывалось носом в пятнадцатиметровые волны.

С трудом преодолевая за день несколько десятков миль на север, «Баунти» в итоге опять сносило на юг, и всё повторялось снова. Целый месяц Блай, следуя инструкциям Адмиралтейства, пытался прорваться в тёплые Южные моря через мыс Горн. Вконец измученным матросам приходилось сутками работать в лютую стужу со стёртыми в кровь о парусные канаты руками. Блай, не щадивший ни себя, ни экипаж, уступил свободным от вахты свою каюту – единственное сухое место на корабле, – чтобы изнурённые люди могли поспать хоть несколько часов перед новой битвой.

Сумрак окутывал одинокое судно на краю земли даже днём. Слабые лучи далёкого солнца только изредка заглядывали в разрывы несущихся по серому небу чёрных косматых туч.

За четыре недели Блай, не покидавший капитанский мостик по 18-20 часов в сутки, выжал из команды всё, на что она была способна. Моряки походили на призраков. И только в конце апреля, убедившись, что дальнейшие попытки бесполезны, капитан смирился и выбрал запасной, более далёкий путь – на восток, мимо мыса Доброй Надежды, через Индийский океан. Когда Кристиан Флетчер передал приказ рулевому поворачивать назад, команда вздохнула с облегчением.

К концу мая английский корабль пересёк Атлантику. Сделал остановку в голландском Кейптауне. Блай докупил в богатой колонии первосортное продовольствие, включая виноград и апельсины. «Баунти» отправился дальше на восток по пути, проложенному голландцами в середине семнадцатого века. Устойчивый пассат, знаменитые ревущие сороковые позволяли кораблю развивать крейсерскую скорость – до 180 миль в сутки. «Баунти» установил своеобразное достижение: первым пересёк южную часть Индийского океана в зимнее время.

Говоря о последующих трагических событиях на корабле, многие историки и литераторы опирались на свидетельские показания процесса военного суда на борту линейного судна «Дюк». Штурман Фрайер, плотник Перселл, гардемарины Томас Хейворд и Хеллерт, некоторые активные участники бунта рассказали суду, что капитан Блай морил команду голодом. Достаточно быть беспристрастным и вспомнить, что во время плавания до Таити заболел и умер только один матрос Валлентайн, и то лишь потому, что судовой врач был в запое, как это и обвинения в садизме рассыпаются. Невозможно при плохом питании пройти свыше двадцати семи тысяч морских миль и потерять при этом только одного человека во времена, когда в подобных путешествиях гибель трети экипажа было нормой. Многие свидетели на суде, такие, как Хейворд и Хеллерт, говорили не всю правду, ложными показаниями оправдывали своё жалкое поведение во время мятежа. Фрайер и Перселл мстили капитану за прошлые обиды и унижения. Достаточно сравнить по судовым журналам количество наказаний на кораблях Кука, известного своим гуманным обращением с матросами, и на «Баунти» за один промежуток времени, чтобы убедиться: Блай не был садистом, которому доставляло наслаждение измываться над командой. Двадцать ударов «девятихвостной кошкой»[9] матрос Кинтал получил за неповиновение лейтенанту Флетчеру. По морскому уставу такое наказание соответствовало проступку. Придирки капитана к младшим офицерам, плохо исполняющим свои обязанности, понятны: подчинённые, не знающие свою работу, не вызывают симпатий. Блай не стеснялся в выражениях, когда приходил в раздражение, а это случалось довольно часто. Но даже такого выдержанного и уравновешенного командира, каким был великий Кук, в длительных путешествиях, особенно во время третьего кругосветного плавания, охватывали приступы безудержной ярости по самым незначительным поводам. Это объясняется длительным совместным сосуществованием людей на небольшом пространстве, связанных жёсткими рамками правил, продиктованных Британской Империей любимому сыну – флоту, где каждый нёс свою нелёгкую ношу физических и психологических нагрузок. Тяжелее всех она была у простых матросов. Характер внешнего принуждения неизбежно приводит к глухому раздражению каждого члена экипажа. Чтобы в конце концов она не выплеснулась наружу фонтаном ненависти, на флоте имелись силы для подавления подобных вспышек очагов занявшегося мятежа. На каждом корабле Кука, например, во время плаваний находился взвод морской пехоты, который нёс чисто полицейские функции. На «Баунти» же эти обязанности выполнял один капрал Черчилль. Блай не мог взять с собой даже десяток морских пехотинцев из-за тесноты на «Баунти»: треть площади судна была занята под оранжерею.

Напряжение на корабле росло.

В начале сентября запасной гардемарин Тинклер, молодой джентльмен, зять штурмана Фрайера, увидел из «вороньего гнезда» горы Вандименовой Земли, открытой знаменитым Абелем Тасманом в 1642 году. Остров Тасмания в те времена ложно считался полуостровом Австралии. Блаю удалось побывать здесь раньше с Куком. Капитан привёл корабль в бухту Эдвенчер, чтобы запастись свежей водой и дровами.

На берегу произошла стычка Блая со старшим плотником. Уильям Перселл по лености отпиливал слишком длинные поленья. На замечание капитана, что они не влезут в печку камбуза, плотник выбросил пилу.

– Я не могу работать, сэр, когда вмешиваются в мою работу.

– Тогда отправляйтесь на корабль и помогите матросам поднять на борт бочки с водой. А здесь справятся и без вас.

– Я плотник, сэр, а не простой матрос.

Старший корабельный плотник по рангу приравнивался к младшим офицерам, и Блай не имел права просто его выпороть за отказ выполнить приказ, как поступил с Кинталом. А взять под арест и возить с собой узника до суда в Англии тоже не улыбалось – Перселл был лучшим плотником-специалистом на корабле. Но у Блая имелось много других способов воздействия. Он лишил плотника рациона и запретил команде что-либо подавать ему. Перселл, незаконный сын эсквайра[10], считал себя несправедливо обойдённым судьбой, что не добавляло мягкости и человеческого расположения его колючему характеру. По этой причине плотник не пользовался особой любовью команды и догадывался, что никто не осмелится ради него нарушить запрет капитана. На следующий день, обдумав своё положение, Перселл выкинул белый флаг, попросив у капитана разрешения приступить к работе.

– Приступайте, но делайте её так, чтобы у меня не было поводов вмешиваться в неё.

– Слушаюсь, сэр.

«Баунти» достиг Тихого океана. Капитан повёл корабль дальше по длинной плавной дуге вдоль «неистовых пятидесятых», оставляя за собой новые сотни миль огромного пустынного океана. Только однажды на всем пути встретили группу необитаемых скалистых островов, которые капитан нанёс на карту[11]. У 135° восточной долготы «Баунти» круто повернул на север. Попав в октябре в тёплые широты, люди почувствовали приближение окончания первого этапа путешествия.

По традиции капитан поочерёдно приглашал на обед младших офицеров. Первым отказался от такой чести штурман Фрайер.

– Я не желаю больше выслушивать ваши оскорбления, сэр. Достаточно того, что я общаюсь с вами во время службы.

– Вы не годитесь к морской службе на кораблях Его Величества, Фрайер, – сказал Блай. – По возвращении в Англию я доведу это до ваших покровителей.

Примеру Фрайера последовал доктор Хагген, который не сумел вылечить Валлентайна и заслужил гнев капитана. Блай не мог равнодушно видеть вечно пьяную физиономию эскулапа.

На кораблях королевского флота строго велись бухгалтерские книги, в которые заносились все расходы казённых денег по закупкам продовольствия. По заведённому порядку капитан послал писаря Сэмюэля к штурману, чтобы Фрайер поставил свою подпись под некоторыми документами. Штурман давно ждал этого момента, отослал писаря обратно с бумагой, чтобы сначала Блай подписал её. Это была весьма похвальная характеристика Фрайера на время плавания, написанная им самим.

Каюты капитана и штурмана находились на верхней палубе, напротив друг друга, между оранжереей и офицерской кают-компанией. Возмущённый Блай пересёк коридор, распахнул дверь владений штурмана. Фрайер, вытянув длинные ноги, полулежал на прибитой гвоздями к полу узкой кровати и пускал колечки сигарного дыма в потолок.

– Что это значит, Фрайер? До окончания плавания ещё далеко, я не могу сейчас подписать такую характеристику, и потрудитесь принять позу восклицательного знака, когда с вами говорит капитан.

Фрайер медленно поднялся.

– Я не подпишу отчётность по расходам, пока вы, капитан, не подпишите мою характеристику. Можете опять оскорблять меня, если вам это доставляет удовольствие, но на этот раз я не уступлю. Буду с вами откровенен: по злобности характера вы намерены испортить мне карьеру, и я защищаюсь, как могу.

Посмотрев на штурмана, Блай решил поберечь голосовые связки для другого раза и не сотрясать воздух яркими выражениями богатого языка. Капитан сдержал холодную ярость и вышел, сильно хлопнув дверью.

Вечером Блай собрал команду на палубе и применил следующую тактику: в течение часа зачитывал вслух те места из морского устава, где говорилось о страшных наказаниях за неповиновение.

– В заключение я хочу предупредить: если понадобится, весь этот перечень я применю на практике.

Капитан остановил на Фрайере решительный взгляд своих голубых глаз, которые в гневе заметно темнели.

– Если у кого-нибудь из команды, – продолжал Блай, – есть претензии к капитану по поводу питания и расходов, связанных с ним, пусть скажет. Я не обязан их выслушивать, но на этот раз сделаю исключение. Штурман отказывается подписывать бухгалтерские книги, и я хочу знать почему.

Команда молчала.

– Может быть, мистер Фрайер сам объяснит причину? – спросил стоящий рядом с капитаном лейтенант Флетчер.

Блай подал знак писарю, появился Сэмюэль с бухгалтерскими книгами. Капитан предложил штурману либо подписать их, либо в письменной форме изложить свой отказ тут же, при всех. Фрайер испугался последствий и подписал всё, что требовалось.

– Я знаю, что ваши силы уже на исходе, – сказал капитан команде, когда писарь унёс увесистые книги обратно. – Из еды остались только солонина и галеты. Капуста покрылась плесенью, некоторые из вас больны цингой. Я ем то же, что и вы. Но ещё несколько недель пути, и вас ждёт продолжительный отдых на прекрасном острове Георга, заморские фрукты, свежая проточная вода и женщины, которые соскучились по английским морякам. – Блай пришёл в благодушное настроение. – Мистер Пековер, вы не забыли расплатиться в прошлый раз с тамошними красотками?

Гардемарин Янг хихикнул, некоторые матросы заулыбались. Они редко слышали, чтобы капитан шутил.

Глава 3.

Страна счастливых

25 октября 1788 года. Прошло одиннадцать месяцев, как «Баунти» вышел из Англии. Вахтенный офицер Эльфинстон увидел в окуляр подзорной трубы скалистый островок Меету. Таити открыл английский капитан Уоллис[12] за двадцать один год до экспедиции Блая и обозначил Меету как надёжный ориентир в шестидесяти милях к востоку от острова Георга.

«Баунти» достиг вечно цветущего архипелага Общества.

Накануне Блай лично выгреб всё спиртное из запасников доктора Хаггена.

– Это прямой грабёж, капитан, я буду жаловаться в Адмиралтейство, – возмущался пьяница, витая в алкогольных парах.

– Мне наплевать на ваши жалобы, чёртов костоправ. Мне нужен трезвый врач, чтобы обследовать команду. Или вы будете исполнять свои обязанности, получая бутылку в день, или я выброшу конфискованный груз в море.

Протрезвев, Хагген осмотрел команду и доложил, что все совершенно здоровы и не занесут заразные болезни на остров.

– Пожалуйте, капитан, бутылочку, как обещали. Похмелье…

На бизань-мачте Блай распорядился вывесить правила поведения для экипажа:

На островах запрещается говорить о том, что капитан Кук убит дикарями.

Нельзя упоминать о цели экспедиции.

Долг каждого приветливо относиться к туземцам, оружие применять только для самообороны.

Уединяться с женщинами только по обоюдному согласию.

Занималось утро следующего дня, прекраснее которого бессилен вообразить самый великий романтический поэт. За одну ночь со дна моря выросли голубые горы, расцвеченные всевозможными красками. Остров Таити напоминал гигантскую корзину цветов посреди Великого океана.

«Баунти» обогнул мыс Венеры, где экспедиция Кука проводила астрономические наблюдения, миновал длинный розовый риф в бурунах пены и вошёл в самую прекрасную бухту в мире.

Матаваи.

Изумрудная лагуна с прозрачной водой. С берега доносился запах, с которым не сравнятся лучшие французские духи. Пляж чёрного песка вытянулся на несколько километров, волны ритмично разрисовывали его белым кружевом. Амфитеатром вздымался горный пейзаж с водопадами, склоны до самых вершин природа украсила гирляндами пышной растительности. В фиолетовой тени деревьев на кромке побережья проступили очертания бамбуковых домиков, покрытых пальмовыми листьями; между стволов мелькнуло несколько темнокожих фигур.

В ту же секунду из ухоженного лесочка накатился приветственный бой барабанов. Около сотни каноэ с балансирами отчалили от берега и понеслись навстречу английскому кораблю. На вёслах сидели мускулистые темнокожие атлеты и везли они, как того требовали правила местного гостеприимства, самые желанные для путешественников дары – кокосовые орехи, связки бананов, кур, молочных поросят и молодых полуобнажённых женщин, превосходивших красотой европейских красавиц.

– Перетане?[13] – закричали гребцы, подплыв поближе.

Блай, взмахнув руками, крикнул:

– Тайо перетане (английский друг)!

– Параи(Блай)! – узнали островитяне спутника Кука.

Каноэ быстро пошли на сближение. Таитянки, облачённые только в короткие белые юбочки, поднялись в лодках во весь рост и, раскачивая бёдрами, выкрикивали приветствия:

– Поцелуй меня, британец!

С ловкостью обезьян таитяне взбирались на борт по верёвочным лестницам и бросались прямо в объятия моряков. Через несколько минут палуба «Баунти» напоминала галдящий восточный базар. Блай не слышал собственного голоса, и матросы волей-неволей махнули рукой на свои обязанности. На носу, под бушпритом, юная таитянка сбросила с себя одежду, оказавшись в том виде, в каком Афродита вышла из пенистых волн океана. Грациозно поворачиваясь, сложенная как богиня, девушка демонстрировала свои прелести. Непристойные жесты и телодвижения, сопровождавшие необычное для европейцев представление, не оставляли никаких сомнений в цели её визита на корабль. Столпившиеся вокруг темнокожей нимфы гардемарины не могли оторвать глаз от тех участков тела, которые в пуританской Англии тщательно скрывали под одеждой. Шоколадная красавица олицетворяла собой мечту, неотступно преследовавшую безусых джентльменов в долгие месяцы трудного плавания.

А ветер неожиданно стих, судно понесло прямо на скалы. Капитан, сразу оценив опасность, выстрелил из длинного пистолета в воздух. Туземцы мигом захлопнули рты, испуганно заморгали глазами. Боцман Коул со своим помощником Моррисоном пустили в ход линёк вперемежку с кулаками и навели порядок.

Бросили якорь, убрали паруса.

Начались братания. Таитяне по местной традиции обменивались с моряками именами, прогуливались с названными братьями рука об руку по палубе. С интересом рассматривали различные части корабля и расспрашивали англичан об их назначении. Но ничто надолго не могло удержать их внимание. Туземцы сновали взад-вперёд, лазали на мачты, качались на вантах и реях, прыгали в восторге от подарков. Бусинки, блестящие пуговицы и старые шляпы приводили их в состояние эйфории.

Стихийно возникла торговля. За железные предметы предлагались целые кучи фруктов. Моряков приглашали на берег, где к их услугам были дома новых братьев и друзей. Только к вечеру Блай попросил мужчин покинуть судно. Женщинам, к неописуемой радости экипажа, капитан разрешил остаться на ночь.

На следующее утро «Баунти» посетил местный вождь Поино. Блай вручил ему набор топоров и гвоздей, спросил, как поживает его старый друг Помаре[14].

Поино сделал страдальческое лицо и поведал капитану о бедах, постигших приятеля англичан.

– Помаре живёт в изгнании, у своих братьев. Враги вождя отнимают его землю. Я пошлю гонца к нему. Через несколько дней Помаре будет здесь.

В конце визита Поино пригласил Блая на берег в свою резиденцию, где готовился праздничный обед. Надев парадную форму, капитан в сопровождении лейтенанта Флетчера отправился в гости.

Офицеров сопровождала толпа праздно шатающихся по берегу местных жителей. Дворец Поино представлял собой обширный овальный навес на деревянных столбах. Рядом росло пышное растение, напоминавшее иву. Гибкие ветви, пригнутые и присыпанные землёй, образовывали зелёный купол. Поино объяснил, что это его спальня, где он любит отдыхать в жаркие дни после обеда.

Гостей встретили две жены вождя. Флетчера приятно удивили естественные изящные манеры и почти белая кожа женщин, что свидетельствовало о таитянском аристократизме. На и так уже вспотевших в мундирах англичан накинули плащи из крашенного луба – знак глубокого уважения и почтения; предложили вымыть руки и рот перед едой. На циновках лежали фрукты, в скорлупе высушенной тыквы слуги принесли холодный кокосовый сок.

Жёны вождя принялись было по местному обычаю кормить мужчин из своих рук, но гости вежливо отказались от такой чести. На второе подали кашу из плодов хлебного дерева и зажаренную в земляной печи местную нелающую собаку. Флетчер решил пренебречь столь экзотическим блюдом. Капитан, попробовав грудинку, посоветовал лейтенанту отбросить предубеждения и отдать должное мясу собаки, по вкусу уступающему, может быть, только молодому ягнёнку.

На вопрос Флетчера, почему не едят местные дамы, Блай объяснил, что таков таитянский этикет: женщины и мужчины принимают пищу отдельно друг от друга.

Приправой служила морская вода. Поино макал в неё кусочки мяса, а иногда отливал себе в ладонь солёную воду из скорлупы кокосового ореха и отпивал глоточками, смачно причмокивая толстыми губами.

Обед подходил к концу, когда Флетчер обнаружил, что у него из-за пояса кто-то ловко вытащил пистолет.

Поино, догадавшись, в чём дело, начал громко кричать на своих подданных и устроил форменный обыск, но ничего не нашёл. Придворные сказали, что вор убежал.

– Железная палка заряжена молнией, – предупредил Блай. – Вора постигнет смерть, если до захода солнца он не принесёт оружие белых людей на корабль.

Вождь пообещал найти и наказать воришку. Быстро пришёл в благодушное настроение, спросил, полон ли живот у перетане? Получив утвердительный ответ, он изъявил желание отправиться в зелёную спальню, предоставив жёнам проводить гостей до шлюпки.

Таитяне не проявляли враждебности. Двадцать один год назад они закидали камнями «Дельфин» капитана Уоллиса. Англичане дали несколько бортовых залпов и так напугали островитян, что навсегда выбили у них из головы мысль воевать с белыми пришельцами. Капитан Кук добрым отношением к туземцам и полезными делами загладил неприятный инцидент. На Таити давали потомство привезённые из Европы животные, на посаженных моряками огородах росли арбузы, виноград, лимоны, апельсины, капуста, подсолнухи… Каждое своё посещение Кук щедро одаривал местных жителей, которые давно смекнули, как выгодно иметь таких могущественных друзей.

Вечером до англичан донеслись звуки ударов и жалобные крики, доносившиеся с пироги. Блай поднялся на мостик. Капитан увидел, как Поино бьёт изо всей силы по плащу, под которым как будто находился человек. Но капитан без труда понял, что вождь лупит лишь по скамье лодки. Этот фарс продолжался несколько минут, пока не сломалось весло, после чего слуги вождя выбросили «тело» в море. Поино сказал Блаю, что он убил вора, укравшего пистолет, и удовлетворён ли таким наказанием его гость? Капитан, смеясь про себя, подыграл хитрому вельможе и ответил утвердительно. Британцы проделали долгий путь не для того, чтобы ссориться с местными племенами из-за одного пистолета.

Команда в порядке очерёдности получала увольнения на берег, где англичан с нетерпением ждали темнокожие подруги. Те же, кто по долгу службы оставался на «Баунти», не страдал от недостатка женского общества. Вокруг судна постоянно носился рой каноэ, переполненных молодыми девушками, всегда готовыми скрасить морякам их одиночество.

Цена полинезийской ночи любви составляла один гвоздь. Блай заранее предупредил старшего плотника:

– За каждый исчезнувший гвоздь Адмиралтейство вычтет из вашего жалованья, Перселл. Следите за доверенным вам инвентарём.

Приказом по кораблю капитан строго запретил матросам вытаскивать железные предметы из корпуса судна, назначил канонира Пековера, лучше всех знавшего таитянский язык, вести официальную торговлю с островом. Всякие другие торговые операции запрещались, чтобы не сбить цены и не вызвать недоразумений между сторонами мелким мошенничеством. Блай чётко выполнял инструкции Адмиралтейства.

Помаре появился на третий день. Таитянский вождь сильно обрадовался, когда получил известие, что опять приплыли его друзья-англичане, с помощью которых он надеялся поправить свои дела. Предки Помаре владели не только Таити и всем архипелагом. Они объединили под своей властью огромную островную империю, границы которой простирались до Новой Зеландии на юге и до Гавайских островов на севере. Но могущество династии осталось в прошлом вместе с утраченным искусством дальних морских плаваний древних полинезийцев. Уже отец Помаре, король Хаппаи, владел не всем Таити. Ошибочно считая потомка короля полным хозяином острова, английское правительство рекомендовало Блаю проявить к нему должное внимание и договориться с Помаре о покупке саженцев хлебного дерева.

Несмотря на сильно пошатнувшееся нынешнее положение, туземный князёк не потерял важную осанку и царственные манеры великих тихоокеанских императоров. Он не сел в лодку, как местный вождь Поино, а отправил на «Баунти» пловца, чтобы за ним и его женой Итиа выслали катер. Помаре исполнилось тридцать пять лет. Как и большинство таитянских вождей, он был высоким, рост 193 сантиметра, и тучным, что соответствовало местным понятиям о красоте. Раньше он имел дела с Куком и знал Блая. При встрече вождь потёрся с капитаном носами, засвидетельствовав тем самым тёплые чувства.

Блай приказал принести подарки. По причине полного отсутствия на острове железа, бронзы и меди на Таити очень высоко ценились изделия из металлов. Таитяне оценили эти вещи, когда плотник Кука несколькими ударами молотка, вогнав пару гвоздей, починил развалившуюся туземную лодку. Толстая мужеподобная жена Помаре отвергла традиционные женские украшения, потребовав такое же количество топоров, ножей и пил, сколько получил её супруг.

Покончив с подарками, Помаре начал осмотр корабля, заглядывая во все укромные места и выпрашивая у матросов и офицеров всё, что попадалось ему на глаза. Назойливого гостя одаривали грязными носовыми платками, порванными рубашками, сломанными трубками. Вождь брал всё, что давали, и складывал в кучу у грот-мачты.

Когда завершился сбор хлама, Помаре, вспомнив, что он великий вождь, потребовал произвести в его честь салют из пушек. Все жители острова должны знать, что на крылатом корабле чужеземцев есть огненные молнии, которые поразят его врагов. Сам Помаре смертельно боялся грохота пушек и постыдно вздрагивал при каждом выстреле, но поборол в себе трусость ради возрождения могущества предков.

Капитан пригласил гостя в каюту, где кок накрыл праздничный стол, сервированный серебряной посудой. Переживания во время салюта не повлияли на отменный аппетит вождя. Помаре уписывал за обе щёки сменяющиеся заморские блюда и пил мадеру всякий раз, как ему наливали. Он очень гордился тем, что научился у Кука пользоваться вилкой, овладев этим искусством с большим трудом: в силу привычки он подносил руку ко рту, а кусок, наколотый на вилку, проходил мимо уха.

За вкусным обедом Помаре поинтересовался, как поживает капитан Кук, и почему он не прислал ему обещанные красные перья и лошадей. Блай долго не мог понять, о чём говорит вождь, пока последний очень похоже не заржал, подражая великолепным животным, так поразившим воображение таитян.

– Кук скоро сам прибудет и привезёт всё, что обещал, – соврал Блай.

А пока он дарит через Блая своему брату красивый колпак с разноцветными перьями. Помаре шумно обрадовался ещё одному полученному подарку: подобные колпаки были в моде на острове.

Осушив последний стакан вина, вождь попросил капитана сохранить пока полученные вещи на борту: Помаре опасался, чтобы его не обокрали подданные брата, у которого он жил. Блай обещал, что плотник специально изготовит большой сундук, на крышке которого можно спать, охраняя своё драгоценное имущество. Удовлетворённый вождь заглянул напоследок в каждый ящик капитанской каюты и, наконец, покинул судно.

Из разных частей острова каждый день наносили визиты другие туземные князьки. Скоро Блаю стало ясно, что Таити поделён на мелкие удельные княжества, где идёт борьба за сферы влияния. Если вожди северного полуострова, хоть и с большими оговорками, признавали чисто символическую верховную власть Помаре, то князья юга уже давно считали себя независимыми. Одно время они вошли в силу и претендовали на абсолютную власть над островом. Недавнее сражение на узком перешейке, соединяющем северный полуостров (Таити-нуи) с южным (Таити-ити), сохранило пока равновесие сил.

Блай принимал и одаривал всех вождей, уговаривал их жить в мире, признать власть Помаре, ставленника англичан.

Через несколько дней капитан, лейтенант Флетчер, три гардемарина и те матросы, у кого нашлись приличные костюмы, отправились на баркасе к Ариипаеа, брату Помаре, у которого изгнанник нашёл временное пристанище.

Было чудесное голубое утро. Царила нежная тишина, на Таити весна.

Баркас под парусом шёл на северо-запад, к области Паре. Между горами и морем вокруг всего острова тянулась непрерывная зелёная равнина в садах хлебных деревьев, пальм и разноцветных гирлянд цветов. Ручьи, серебряными водопадами сбегающие с гор, орошали плодородную землю, щедро кормившую полинезийцев. Зелёные холмы плавно переходили в крутые вершины в оправе из перламутровых причудливых облаков. В ущельях бродил утренний туман.

Англичане причалили к берегу в середине дня, когда после обеда, искупавшись, все таитяне предавались своеобразной местной сиесте. Тихая изумрудная лагуна играла на солнце тысячами оттенков. Шелест широких пальмовых листьев. Прозрачный, как слеза, воздух был наполнен мягким благоухающим покоем. Вода такая тёплая, что кажется густой.

Блай приказал двум матросам под командой помощника боцмана Моррисона стеречь баркас, а сам с остальными людьми отправился в глубь острова по прелестной тропинке. Из-под пахучих ярких кустов поднимались красивые высокие туземцы, улыбались, радушно предлагали понести вещи англичан; каждый второй желал поменяться именами[15]. Когда на дороге попадались маленькие речушки, таитяне переносили новых друзей на своих спинах. Время от времени моряки одаривали провожатых бусинами. Вместе с получившим подарок радовались все остальные и кричали «о-вэ!»[16].

Путь лежал мимо плантаций ямса, батата, сахарного тростника, под сенью раскидистых хлебных деревьев попадались открытые хижины островитян без стен, только крыши на столбах. От вездесущей цветочной пыльцы щекотало в носу.

У дома правителя прибрежной полосы, подданного брата Помаре, путников пригласили перекусить запечённой рыбой. Сам правитель возлежал на циновке, положив голову на скамеечку, и за всё время разговора не переменил позы. Он спросил, надолго ли прибыли чужестранцы, как называется земля, из которой они приплыли, и с ними ли их женщины. Получив на последний вопрос отрицательный ответ, вельможа позвал жён и дочерей. Блай объяснил, что он торопится, его ждёт Помаре, и продолжил путь.

Хотя Таити удалён от экватора лишь на 17°, здесь нежарко. Днём воздух охлаждается морским бризом, а ночью – ветром с гор. Средняя температура за год составляла 26°С. Здоровый благодатный климат.

В зелёных сводах над тропинкой порхали и пели ярко раскрашенные птички. На Таити не было ни комаров, ни москитов, ни других докучливых насекомых, обычных для тропиков. Полное отсутствие хищных зверей, змей и прочих мерзких тварей. Даже скорпион утратил здесь свою ядовитость.

Жители острова, не обременённые никакими заботами, наслаждались жизнью до глубокой старости. Им не хватало только бессмертия, чтобы сравняться с богами. Англичанам казалось, что они попали в сады Эдема, проклятие Господа не коснулось людей этой удивительной страны счастливых.

Путники прошли ещё около двух миль, достигнув изумительного местечка. С отвесных, поросших пахучим кустарником, скал низвергался водопад в прозрачный гладкий водоём с берегами в пёстрых цветах. Здесь моряков встретила толпа таитян. Верхний край белых накидок на них был приспущен, открывая плечи и грудь, что ещё больше подчёркивало красоту туземных женщин. Блай знал – это знак почтения, который оказывается только королю. Значит, они добрались до убежища Помаре.

Придворные и многочисленные родственники вождя провели гостей под обширный навес, покрытый огромными листьями пандануса, где на единственном расхлябанном стуле, подаренном ещё капитаном Куком, восседал Помаре. Англичане расположились на мягкой траве и больших камнях. С тропинок, разбегавшихся во все стороны, прибывали подданные, напирая на первые ряды. Скоро стало так душно, что королевские слуги стали палками оттеснять любопытных.

После первых приветствий и принятия местных прохладительных напитков Блай подарил Ариипаеа, брату Помаре, кусок красной бязи, топор с широким лезвием, нож, гвозди, зеркало и бусы. Толпа в восхищении шумно комментировала и обсуждала подарки. Ариипаеа оказался добродушным и весёлым, внешне очень похожим на брата, только ниже ростом. Область Паре, своё наследное владение, Помаре подарил ему, когда на недолгое время стал верховным правителем Таити-нуи, но судьба сыграла с ним злую шутку. Лишившись высокого титула и всех регалий, он вернулся на землю, где вырос, строя новые планы, которые надеялся осуществить с помощью британских друзей.

Подали в раковинах вкусно приготовленные овощные закуски, фрукты. Лейтенант Флетчер и гардемарин Стюарт не могли отвести глаз от выставленных напоказ полных упругих грудей обнажённых до пояса принцесс, племянниц вождей и девушек свиты. В венках из душистых гардений, высокие, с полными бёдрами, что не мешало изящным движениям, девушки были настоящими красавицами. Огромные влажные глаза, опушенные длинными ресницами, тоже с любопытством рассматривали молодых англичан.

Во время аудиенции ботаник Нельсон, упарившись, снял парик и принялся небрежно им обмахиваться. Таитяне замерли, в растерянности и величайшем изумлении начали переглядываться, тыкая пальцами в сторону белого человека, который снял свои волосы! Для них это было то же самое, как если б ботаник отстегнул от туловища усталую ногу и положил её рядом отдыхать.

Помаре на кораблях Кука успел познакомиться с париками офицеров, поэтому не прервал торжественной речи. Все полинезийцы – прирождённые ораторы. Вождь умело пользовался аллегориями, метафорами и яркими оборотами, что создавало у темнокожей аудитории необходимый эмоциональный эффект о важности настоящего момента.

Вечером начался праздник. Зелёная лужайка перед навесом превратилась в сцену, на деревьях развесили светильники, которые на острове делают из ядер маслянистых орехов.

В первом отделении представления выступил местный оркестр. Молодой таитянин, сложенный как греческий бог, в сопровождении трёх барабанов дул ноздрями в бамбуковую флейту с тремя отверстиями, извлекая из нехитрого инструмента три-четыре звука. Несмотря на то, что не прослушивались ни мелодия, ни такт, темнокожий солист исполнил песню из чередующихся двух рифмованных строк о белых людях и плывущем в синем небе белом облаке. Следом Блай попросил выступить с сольным номером Майкла Бирна. Матрос-скрипач виртуозно сыграл несколько английских мелодий, чем вызвал восхищение островитян, не слышавших ничего подобного.

Во втором отделении широкоплечие и узкобёдрые юноши продемонстрировали гостям особый вид борьбы, показательное сражение на копьях, стрельбу из лука. Выстрел с колена точно в цель на триста ярдов привёл в изумление англичан, но не показался большим достижением ни одному из местных. Любопытно, что жители острова в войнах между собой не использовали лук и стрелы. Уже тогда на Таити существовал запрет на оружие массового поражения, в то время как в Европе его всё более усовершенствовали.

После комедийного спектакля о заснувшем путнике, у которого воры крадут вещи, подали жаркое. Мясо запечённой в земле местной свиньи напоминало по вкусу молодую телятину, а нежное сало – костный мозг. Англичане и вожди запивали пищу принесённым с корабля вином, а простые таитяне местной брагой кавой, приготовление которой начисто отбило у моряков охоту пробовать экзотический напиток[17].

Опять забили барабаны. На сцене появились молодые девушки, и началась хейва – сладострастный обольстительный танец тимароди, где незамужние женщины демонстрировали пластику, изящество, страсть, обаяние и достоинства женских прелестей, воспламеняя чувства зрителей. Юбочки из растительных волокон то обнажают, то снова прикрывают мерное колыхание крутых бёдер, покрытых узорчатой татуировкой. Современные модницы позавидовали бы таким вечным колготкам. Танец убыстряется, рассыпавшиеся по упругим телам чёрные волосы гармонично вплетаются в гибкие движения танцовщиц. Англичане, как завороженные, следили за этим извержением первобытной страсти. Достигнув апогея напряжения, волна спала, плавные движения рук завершили танец. Утомлённые лесные богини подошли к гостям. Мужчины, в чью честь устраивалась хейва, должны выбрать себе девушек и жить с ними не менее двух суток.

Сердце лейтенанта Флетчера летело вскачь. Он перехватил руку девушки, покрывшей его голову венком.

– Как тебя зовут? – спросил офицер.

– Мауатуа, – обольстительно улыбаясь, сказала таитянка.

– Я буду называть тебя Изабеллой.

Флетчер вынул из подаренного венка самый большой красный цветок, сунул его за ухо танцовщице. По местным обычаям это означало объяснение в любви. Лейтенант утратил чувство реальности. Огромный сад-остров посреди океана, счастливые, сытые и красивые люди, не обременённые ежедневными заботами о хлебе, близость прекрасной таитянки, не скрывающей свои бурные желания под маской европейского жеманства, казались ему волшебной страной, путь в которую долгое время был заколдован, и наконец пали злобные чары – он его отыскал.

Опустившаяся звёздная ночь, восторги любви на тёплой земле с шоколадной красавицей, шорох прибоя, длинные тени пальм под белым светом полной луны…

Капитан Блай ночевал под обширным навесом Ариипаеа. Брат Помаре, следуя таитянскому этикету, предложил гостю разделить ложе с одной из его жён, но Блай отказался. Чтобы не обидеть вождя, капитан объяснил, что тоже женат, а законы его родины запрещают ему любить других женщин.

На завтрак слуги приготовили попоэ[18]. Во время трапезы Помаре разглагольствовал о том, что обожает короля перетане, всю английскую нацию в целом и вообще всё английское, особенно ножи, топоры и гвозди.

Блай, сочтя момент подходящим, спросил:

– Не думают ли братья сделать ответный подарок королю Георгу?

Помаре лихо перечислил всё, что растёт на Таити, включая плоды хлебного дерева. Капитан небрежно заметил, что хорошим подарком были бы саженцы хлебного дерева. Помаре обрадовался, что так дёшево отделался, – государство братьев сплошь заросло этими деревьями.

Визит закончился концертом придворных музыкантов. Трое играли носами на флейтах, а четвёртый бил ладонями в барабан из акульей шкуры. Целый час продолжалось истязание звуков, и англичане облегчённо вздохнули, когда всё кончилось.

Блай сигналом боцманского свистка собрал своих людей. Напоследок Помаре принялся клянчить у капитана два кресла и кровать.

– Это самые подходящие предметы для нашего друга, – насмешливо заметил Блай по-английски не выспавшемуся лейтенанту Флетчеру. – Кристиан, пусть Макинтош отремонтирует ему стул…

Мауатуа и подруга потерявшего невинность гардемарина Стюарта очень мило предлагали английским юношам остаться с ними. Они не могли понять объяснений на чужом языке, хмурили красивые густые брови и долго шли за своими любовниками. Блай под хорошее настроение отпускал грубоватые шуточки по адресу молодых людей:

– Надеюсь, никто из вас не забеременел?

Забавлялся их смущением, когда Пековер переводил замечания таитянок, без стеснения обменивавшихся между собой подробностями прошедшей ночи. Капитан радовался, что так удачно договорился с вождями о покупке саженцев. Начиналось главное дело, ради которого и снарядили всю экспедицию.

Вернувшись на «Баунти», Блай убедился, что дисциплина на корабле упала. Штурман Фрайер, боцман Коул и часть матросов получала на берегу свою часть удовольствий. Корабль превратился в вертеп. Матросы вахты просверлили в винной бочке дырочку и пьянствовали во главе с доктором Хаггеном в обществе местных леди. Кожура бананов, огрызки всевозможных плодов устилали палубу.

Блай в ярости выбрасывал фонтаном самые отборные эпитеты; приказал запереть на сутки всех пьяных в трюме, а таитянок отправил на берег. Утром матрос Айзек Мартин получил восемнадцать ударов «девятихвостки» за то, что ударил во время торга таитянина. Вождь Поино лично просил Блая не наказывать так строго матроса, но капитан был непреклонен. Писарь Сэмюэль доложил, что во время кутежа с катера пропала рулевая петля. Чтобы напомнить матросам об их обязанностях, Блай наказал двенадцатью ударами плети вахтенного Алека Смита – матроса, которому выпала особая роль в последующих удивительных событиях.

Восстановив порядок эффективными методами, которые не прибавили любви большей части команды к капитану, Блай принялся за дело. Поручил ботанику Нельсону оборудовать на мысе Венера временный склад-оранжерею, а лейтенанту Флетчеру сформировать отряд по заготовке саженцев.

– Я не могу больше покидать корабль, Кристиан. Надеюсь, вы справитесь.

На песчаном мысе Венера под руководством лейтенанта четыре матроса поставили палатку. Появившийся через день Помаре сам себя назначил караульным возле неё, чтобы быть поближе к англичанам. Это было кстати: донимали любопытные островитяне, тащили всё, что плохо лежало. Помаре лично догонял воров и бил их палкой.

Однажды к палатке пришёл туземец, расстелил циновку и долго лежал, наблюдая за морем, терпеливо дожидаясь, когда кто-нибудь из англичан обратит на него внимание. Это был Хитихити. Пятнадцать лет назад, ещё мальчиком, он плавал с Куком в моря Антарктики и ещё помнил многие английские слова и обороты. Родом с острова Борабора, Хитихити на Таити оказался случайно, путешествуя по архипелагу. Если судьба опять его свела с перетане, то он хочет передать привет капитану Тути (Куку).

Флетчеру требовался хороший переводчик. Лейтенант предложил Хитихити сопровождать «хлебный отряд» по острову. В таитянском языке не существовало аналога слову «работа»[19], поэтому Хитихити долго не мог понять, за что он будет получать в день по одной бусинке. Выбрав себе в помощники гардемаринов Хейвуда, Стюарта, садовника Брауна и матроса Беркетта, Флетчер отправился в наиприятнейшую командировку.

Целыми днями они бродили по живописным долинам острова, собирая указанные садовником молодые побеги хлебного дерева. Повсюду англичан принимали с истинным таитянским радушием, словно старых друзей. Приглашали в прохладные хижины, угощали кокосовыми орехами. Прелестные женщины были готовы в любой миг сделать гостям таитянский массаж, а по желанию оказать и другие, более интимные услуги. Причём местные путаны откровенно потешались над моряками, когда те пытались утащить их в укромный уголок. Таитянки не имели понятия о женской стыдливости. Любовь была для них только физическим наслаждением, исключающим эмоциональные нюансы в европейском понимании, всякое удовольствие являлось народным праздником, и культ любви не допускал никаких тайн.

Благодатные долины острова дышали покоем. День на Таити начинался с купания под водопадами. Таитяне – очень чистоплотный народ. Моют руки и рот до и после еды, даже сбривают заточенными раковинами волосы под мышками. Хлебные деревья и бананы росли здесь без особого присмотра, а для ухода за таро, бататом и сахарным тростником достаточно было время от времени поковырять в земле палкой. Для посадки кокосовой пальмы нужно лишь зарыть в землю кокосовый орех и избавить себя от забот по его выращиванию. Проголодавшись, туземец брал палку и сбивал пищу с дерева. Когда жители Таити узнали, сколько белому человеку надо работать, чтобы вырастить свой хлеб, они долго смеялись и жалели пришельцев. На острове ели, когда хотели, пили, когда испытывали жажду, спали, когда клонило ко сну, и если до постели далеко, то ложились под первым же кустом, только не под пальмой: если кокосовый орех (весом до 7-8 кг) упадёт на голову – убьёт насмерть.

Таитянин мог часами лежать на циновке, которую всегда носил с собой, изредка меняя положение тела, наблюдать море, щёлкать орехи и слушать пение птиц. Легко удовлетворяя все свои потребности, не обременённые тяжким трудом, таитяне вели упоительную жизнь, вечная сиеста продолжалась до глубокой старости. Больных и немощных англичане почти не встречали. Жизнь, представляющая собой сплошное наслаждение, сделала островитян жизнерадостными, привила им склонность к милой шутливости, легкомыслию и беззаботности. Когда кто-нибудь умирал, они печалились не более часа.

Дети на Таити пользовались особенной любовью. На райском острове, где сама жизнь – сказка, счастливее детей не могло быть. Осиротевшего ребёнка, даже если у него не было родственников, всё равно забирала какая-нибудь семья. Для матросов «Баунти», где каждый третий вырос сиротой, оставшись один на один с жестокой судьбой, подобная жизнь не могла присниться в самом волшебном сне. Черноглазые живые ребятишки бегали по поручениям старших, убирали листья возле домов, извлекали мякоть из кокосовых орехов для обеда. Девочки помогали готовить, а мальчики с необыкновенной ловкостью взбирались на деревья и сбивали плоды. Полинезийцев отличало мягкое, чуткое, всепрощающее отношение к младшему поколению. Англичане ни разу не увидели плачущего ребёнка, зато попадались светловолосые дети, потомки моряков предыдущих экспедиций[20]. Переполненные радостью жизни, юные таитяне выплёскивали её в шумных подвижных играх.

Сады на Таити превосходили сады Эдема: жители острова могли вволю есть свой росший на деревьях хлеб, предаваться любви и развлечениям и, в отличие от Адама и Евы, не чувствовать за собой никакой вины.

Хлебное дерево напоминало клён или вяз – развесистая крона с глубоко вырезанными листьями. Приготовленные на костре плоды, достигающие двадцати килограммов, имели вкус булки с примесью картофеля. Девять месяцев в году деревья приносили свежие плоды, остальные три месяца в пищу шло кислое тесто из них, которое хранили в своеобразных холодильниках – земляных ямах, выстланных листьями.

Но самым удивительным на острове были женщины. Таитянки обладали шармом, придавали изящество и кокетство куску материи, которым прикрывались; использовали косметику из доступных им растительных средств, большую часть времени проводили в изобретении новых причёсок и других разнообразных приёмов искусства женского обольщения. Главная забота таитянки -нравиться своему тане (мужу, любовнику). На солнце они появлялись в очаровательных тростниковых шляпках, поэтому кожа у них светлее, чем у мужчин, черты лица тоньше.

С момента открытия острова моральный кодекс полинезийцев подвёргся ханжескому осуждению, ведь он не вписывался в европейские рамки христианской морали. Однако сама природа способствовала раннему половому созреванию, и жители благодатной страны не видели причин, чтобы не следовать инстинкту, если это доставляет удовольствие. Мораль полинезийцев не хуже и не лучше европейской. Просто она другая. Девушка свободна в своём выборе, и сколько бы она не имела связей, это не препятствует её замужеству. Ей незачем противиться влиянию климата и соблазну примеров. Воздух, которым она дышит, пение, эротические танцы – всё напоминает о прелестях любви и призывает предаться ей.

Островитяне не знали ревности. Муж мог поколотить жену только за то, что она подарила кому-либо свою благосклонность без его ведома. Незамужних матерей здесь не преследуют, не лишают уважения и доверия, как в Европе того времени, а, напротив, окружают заботой. Наиболее склонны к сексу женщины низкого сословия. Добиться любви именитой таитянки так же трудно, как в любой другой стране. Джентльмены с «Баунти» на какие только ухищрения не шли, чтобы соблазнить местных аристократок, но кокетки, принимая подарки и расточая авансы, под конец всегда обманывали надежды распалившихся гардемаринов. Браки заключались так же легко, как и расторгались. Достаточно было сказать супругу «фиу», чтобы снова стать свободной.

В красоте таитянок чувствовалось что-то первобытное, она излучала силу. Воспитанные в гармонии с природой, они сохранили свободную лёгкую походку и кошачью гибкость.

Вечером, когда «хлебный отряд» возвращался к палатке на мысе Венера, девушки развлекали моряков пением и танцами. Таитянки обожали беседы, их любопытство не знало предела. Особенно островитянок интересовало, как выглядят европейские женщины, во что они одеваются, какую употребляют косметику, что едят вместе с мужчинами, а что отдельно, как они любят своих мужчин. Хотя большинство моряков не понимало языка, очень легко объяснялись жестами. Благодаря коммерческим талантам канонира Пековера ежедневно на ужин подавались огромные порции жареной свинины, ямс и плоды хлебного дерева. То, о чём моряки не могли и мечтать в Англии, здесь стало будничным делом. Вкусив райской жизни, очень трудно потом отказаться от неё ради пресловутого чувства долга и неопределённого будущего военного моряка.

Пока маленький отряд лейтенанта набивал палатку саженцами, капитан Блай каждый день принимал в душной каюте вождей острова, куда подавались обильные трапезы. Помаре очень ревниво относился к этим визитам именитых соплеменников и всегда был готов оставить свой пост возле палатки ради доброго обеда.

Железный капитан тоже поддался чувству всеобщего праздника и проявлял известное чувство юмора. Матрос Миллуорд, выполнявший на корабле по совместительству функции брадобрея, захватил с собой из Англии болванку с искусно нарисованным лицом, какие выставляли в лондонских цирюльнях для показа причёсок. Миллуорд аккуратно причесал голову, надел её на палку и с помощью нескольких выкроенных кусков материи придал ей вид женщины.

Когда прибыли очередные гости и увидели манекен на палубе, посыпались возгласы:

– Какая красивая англичанка!

– Это жена Параи?

Одна таитянка подбежала к ней с подарками. Матросы покатывались со смеху. Но даже узнав, что это не настоящая женщина, таитяне продолжали восхищаться манекеном и просили капитана привезти подобных кукол в следующий раз.

Через месяц сбор саженцев был закончен, побеги посажены в горшки, ботаник Нельсон доложил, что все деревца принялись, но капитан не спешил в обратный путь: с ноября по март из-за противных ветров невозможно пройти через Торресов пролив из Тихого океана в Индийский. А возвращаться через мыс Горн не имело смысла – саженцы погибнут от холода. Поневоле Блаю пришлось ещё несколько месяцев дожидаться на острове благоприятных условий плавания. Сама природа вмешивалась в планы капитана, давая возможность психологически созреть мятежу в душах матросов.

Продолжались стычки капитана с плотником. Перселл отказался выточить точильный камень для Хитихити.

– Мои обязанности старшего плотника ограничиваются нуждами корабля и команды, – заявил плотник. – Достаточно того, что я убил целую неделю, сколачивая сундуки для ваших друзей-дикарей. С меня довольно, сэр.

Перселла можно понять: он работал в то время, как его товарищи предавались радостям жизни. Возвращавшиеся из увольнения на берег моряки рассказывали удивительные вещи.

Напившись кавы, матрос Мэтью Томпсон не явился вовремя на корабль, вызывающе разговаривал с капитаном и получил за это двенадцать ударов плетью. Столько же боцман всыпал помощнику кока Лембу, проворонившему кражу кухонного топора. Накапливалась злоба, раздражение, которые усиливались резкой контрастностью между упоительной жизнью на острове и на палубе королевского судна, где царили суровые законы службы.

Начался сезон дождей. Погода переменилась, подул северо-западный ветер.

Десятого декабря, ошибочно предположив, что может один справиться с бутылкой рома, умер доктор Хагген. Ослабленный алкоголем организм эскулапа не выдержал условий тропиков. Предусмотрительный капитан на этот случай ещё в Англии завербовал в команду Томаса Ледуорда, запасного врача, который до недавнего времени исполнял обязанности простого матроса. Блай запретил всем под страхом наказания употреблять спиртные напитки, даже предусмотренную уставом вечернюю порцию рома заменил кокосовым молоком. Ещё великий Кук заметил, как пагубно влияет на человека спиртное в жарком и влажном климате.

Матаваи, несомненно, самая очаровательная бухта в мире, но не самая безопасная. Первый же серьёзный шторм чуть не погубил корабль. Каким-то чудом якорные канаты удержали судно. Лейтенант Флетчер, наблюдая опасную ситуацию с мыса Венеры, невольно подумал: «Если «Баунти» сорвёт с якорей и выбросит на скалы, то можно будет надолго остаться на райском острове».

Блай решил перевести корабль в бухту Тоароа, более защищённую от ветра. Погрузили горшки с саженцами, следом на каноэ прибыл обеспокоенный Помаре, расплакался, думал, что англичане отплывают совсем, ведь на борту оставалось ещё много соблазнительных предметов, например, мушкетов, с помощью которых он надеялся сокрушить своих врагов. Помаре умело играл свою роль, искусно вплетая её в правила местного этикета. Горе и радость на Таити полагалось проявлять чувственно.

Во время перехода при встречном ветре в бухту Тоароа штурман Фрайер, командовавший маневрами, посадил «Баунти» на мель. Всё обошлось благополучно, но капитан был, как всегда, вне себя от неумелых действий штурмана.

На новом месте стоянки, прикрытой от ветров зелёными горами, всё пошло по-прежнему: по два человека Блай ежедневно отпускал в увольнение на берег. Прилегающие земли принадлежали младшему брату Помаре Ваеатуа, и местные женщины здесь были нисколько не хуже красоток с залива Матаваи.

Дух Южных морей опасен для европейца. Влажный зной, праздность поражают не только мышцы, но и мозг. Часть команды находилась в блаженном состоянии размягчающей лени. Жажда деятельности таяла под жарким солнцем, даже боцман и старшины соблюдали только видимость службы, считая дни до увольнения.

Лейтенант Флетчер жил на берегу в небольшом форте из палаток и навесов, где помещались временная оранжерея, торговая лавочка Пековера, корабельная кузница и нечто вроде санатория на несколько мест.

Несмотря на то, что наступил зимний сезон, температура даже ночью не падала ниже 18°С. Переменная облачность смягчала зной тропиков, частые дожди были тёплыми, земля быстро высыхала, и снова выглядывало солнце. Радуги, словно мостики, висели между вершинами, славный бриз с моря морщил воды залива, шелестел пальмами над лагерем англичан.

В бухте, окольцованной полукружием гор, таитяне каждый день катались на досках по волнам прибоя, со смехом старались схватить руками хлопья пены, уносимые ветром с гребней волн[21].

Однажды прелестным свежим утром, пока помощник кока Маспретт готовил завтрак, лейтенант Флетчер с гардемарином Стюартом отправились на прогулку. У тихой заводи, под фиолетовой тенью деревьев они встретили девушку. Она только что искупалась и укладывала влажные волосы в высокую причёску. Непуганые ласточки садились ей на руки, весело чирикали. Заметив моряков, фея заулыбалась, гибко, одним движением, поднялась на ноги, с достоинством расправила плечи. На полных грудях дрожали капельки влаги.

– Разве чужестранец не узнаёт Мауатуу? – спросила статная красавица на своём певучем языке. От неё исходило пленительное благоухание.

– Изабелла? – растерялся и обрадовался в одно и то же время Флетчер. – Что ты здесь делаешь?

Мауатуа пришла проведать своего белого тане, но если он не рад её видеть, она уйдёт и тогда никогда больше не будет любить его.

Таитянки не только страстные, но гордые и своевольные, обидчивые, умели показывать и коготки. Продолжая осыпать любовника женскими упрёками, Мауатуа оделась с искусством профессионалки-стриптизёрки в белоснежную тапу[22], с достоинством подняла подбородок. Флетчер по наигранно-гневному лицу девушки догадался о её чувствах.

– Мауатуа – ароа[23], – рассмеялся офицер. – Кристиан – ароа. Пойдём, Изабелла, с нами завтракать, – добавил он по-английски. – Не бойся, я никому не скажу, что ты ела с мужчинами.

5 января 1789 года при смене вахты в четыре часа утра помощник штурмана Эльфинстон поднял тревогу. Пропала шлюпка, вахтенный офицер гардемарин Томас Хейворд ночтю спал и не мог сказать ничего вразумительного. Блай выстроил команду для проверки. Матрос Миллуорд, Маспретт и капрал Черчилль исчезли. Последний, как никто, обязан был по долгу службы поддерживать дисциплину на борту и не допускать побегов. Дезертирство случалось и на кораблях Кука. По-другому и быть не могло: слишком большой соблазн навсегда остаться на островах счастливых людей. Дезертиры ухитрились выкрасть у Фрайера ключи от сундука, где хранилось оружие, и прихватили с собой восемь мушкетов.

Блай по опыту знал, что в поимке беглецов не обойтись без помощи местных вождей. Помаре, радуясь быть полезным, выяснил, что моряки, захотевшие таким способом вкусить свободы, сбежали на остров Тетиароа, лежащий в тридцати милях к северу от Таити. Братья Помаре обещали выслать погоню.

Разгневанный командир заковал гардемарина Хейворда в кандалы и отправился на берег поручить лейтенанту Флетчеру поиски дезертиров. Флетчер, сняв мундир, прохлаждался с красавицей Изабеллой. Застав своего беззаботного счастливого лейтенанта в блаженной неге, капитан вскипел:

– Кристиан, позволю вам заметить, что мне не нравится ваш образ жизни.

– Я сейчас не на службе, Уильям.

На правах старой дружбы офицеры наедине называли друг друга по имени, но сегодня Блай был не в том настроении.

– В плавании, лейтенант, вы всегда на службе. Немедленно оденьтесь и отправляйтесь на корабль. Я не потерплю, чтобы мои офицеры дурно влияли на подчинённых.

– Я не сделал ничего плохого, Уильям.

Блай раздражённо махнул рукой.

– В то время, когда мне необходима ваша помощь, Кристиан, вы способствуете разложению дисциплины. Три человека сбежали. Я не могу оставить корабль на это ничтожество штурмана. Мне нужны офицеры, лейтенант, а не влюблённые изнеженные мальчики, которые думают только о наслаждениях. Предупреждаю, Кристиан, мою дружбу завоевать трудно, потерять же легко.

Остров Тетиароа меньше всего подходил для надёжного убежища: для мужчин он был табу[24]. Здесь уже много веков находился туземный пансион для девочек из знатных семейств архипелага, но капрал Черчилль этого не знал. Остров охраняли вооружённые копьями свирепые старухи. Возмущённые тем, что белые люди посягнули на табу, они кинулись шипящими змеями на высадившихся беглецов, стащили шлюпку обратно в море.

– Эти ведьмы хотят, чтобы мы убрались.

Поняв, что совершили ошибку, поплыв сюда, Черчилль с двумя матросами вернулись на Таити, причём с большим трудом. В пути штормило, океанские валы вздымали шлюпку, как скорлупку, матросы выбились из сил, борясь с ветром и противным течением, которое чуть не унесло лодку в открытое море.

Утром следующего дня, благодаря шпионам вождя Ваеатуа, Блай уже знал, где затаились дезертиры. Капитан с двумя старшинами и несколькими гардемаринами совершили марш бросок в предгорные районы. Окружив хижину-убежище дезертиров, Блай, вышел на поляну и предложил им сдаться.

– Не усугубляйте свою вину, Черчилль. Попробуйте только выстрелить, и тогда вам конец. Я сожгу вас там живьём.

У беглецов во время опасного плавания намок порох.

– Мы сдаёмся, капитан, – раздался из-за бамбуковой стенки голос Черчилля. Появился сам капрал с виноватой улыбкой на лице. – Поверьте, я сожалею о случившимся, капитан. Сам не знаю, что нашло на меня и этих двух ребят той звёздной ночью.

Церемониал исполнения наказаний служил на флоте определённым целям. Привязанного к грот-мачте, после оглашения вида проступка, секли в назидание при всей команде. Миллуорд и Маспретт получили по сорок восемь плетей, Черчилль, невзирая на унтер-офицерское звание, двадцать четыре[25]. На третьем десятке обычно начинала лопаться кожа, но бичевание продолжалось, если капитан не подаст знак боцману. Потерявшего сознание Маспретта унесли на руках. В заключении Блай произнёс гневную речь:

– Вина ложится не только на дезертиров, но и на младших офицеров. Вместо того, чтобы служить примером, вы сами сплошь и рядом нарушаете служебный долг. Вчера штурман во время моего отсутствия забыл завести хронометр, и он остановился! Будь у меня достойный офицер на вашу должность, Фрайер, я бы разжаловал вас в матросы. Каждый из вас думает только об удовольствиях. Сегодня утром я распорядился просушить топсели. Парусный мастер Лебог ни разу не удосужился проверить их сохранность с тех пор, как мы прибыли на Таити. Топсели прогнили, и теперь их остаётся только выбросить. При таком отношении к парусам мы не доплывём и до Батавии.

Особенно капитана раздражали безответственные поступки и наплевательское отношение к службе тех людей, которых он хорошо знал, плавал с ними раньше и доверял им, как, например, Лоренсу Лебогу. Обманутое доверие в глазах капитана – непростительный проступок, настоящее предательство. Под маской железного командира Блай скрывал сентиментальность и впечатлительность.

Гардемарин Хейворд продолжал сидеть под замком в кандалах.

6 февраля вахтенные матросы обнаружили, что якорный канат перерезан у самой воды и держится на одной пряди. Кто-то совершил преднамеренное злодеяние; судно даже при лёгкой качке могло выбросить на рифы. Блай не знал, что таким способом Ваеатуа надеялся освободить из-под ареста Хейворда, своего тайо[26].

Капитан усилил охрану корабля, каждый два часа заставлял матросов проверять якорные канаты и обыскивать нижнюю палубу, где хранился порох. В редкие часы досуга моряки тосковали в душном кубрике по удивительной стране Таити, в то время как неутомимый капитан составлял карты, регулярно брал высоту солнца, прилежно составлял таитянский словарь. Взаимоотношения командира и лейтенанта Флетчера изменились. Возникшая в плавании дружба испарилась. Блай пришёл к выводу, что панибратские отношения вредят делу, и обращался к лейтенанту подчёркнуто официальным тоном. Флетчеру казалось, что капитан мстит ему за счастливо проведённые дни на острове, завидует ему и придирается без всякой причины, с юношеским эгоизмом посчитал себя обиженным и не заслуживающим такого обращения.

В конце февраля начали готовиться к отплытию. На борту морили крыс и тараканов, чтобы они не испортили саженцы. На помощь мобилизовали два десятка кошек, предки которых сбежали с европейских кораблей на остров и расплодились там в большом количестве.

Флетчер, приманивая рыбой мяукающую компанию, встретил Мауатуу. Девушка, как всегда, была приветлива, весела и никак не могла понять, почему хмурится и грустит её белый тане, когда жизнь так прекрасна. За деревьями у берега тихо шипят волны, колышутся над головой кокосовые пальмы, поют птицы, а перетане думает о чём-то далёком. Может, о своей родине, где у него есть другая женщина?

– Я больше не нравлюсь моему тане? – щебетала девушка. – Когда ты со мной, ты не должен думать о других делах.

Мауатуа комично подражала мимике печального лейтенанта, шутливо кидала в него переспелые бананы и всё ждала. Когда он рассмеётся, побежит за ней, подхватит на руки и унесёт в ближайший лесок, где журчат, скрытые листвой, ручьи. Дитя природы, таитянка жила одним днём, она не могла понять заботы белых людей, их тревогу за будущее и муку расставания с прошлым.

В середине марта ливни прекратились. Блай начал погрузку саженцев в судовую оранжерею. Помаре был безутешен. Он опасался, что его враги отнимут у него все полученные от англичан сокровища, едва скроется за горизонтом его могущественный покровитель. Вождь умолял капитана взять его с собой в страну, где много красных перьев, столь ценимых на Таити[27]. Блаю стало жалко Помаре, он даже успел немного привязаться к плутоватому туземному князьку. Капитан сделал вождю прощальный подарок: два мушкета, два пистолета с тысячей зарядов на каждый ствол и двух корабельных псов. Хитрый Помаре недаром всё это время прикармливал английских собак, надеясь выпросить этих надёжных сторожей, которых его соплеменники очень боялись.

Как только по побережью распространился слух, что англичане собираются в обратный путь, к кораблю устремились гружённые снедью каноэ. Целую корзину кокосовых орехов отдавали почти даром, за одну бусинку. В возникшей на палубе сутолоке таитяне жульничали, сбывали один и тот же товар по несколько раз.

Хитихити, имевший на архипелаге славу великого путешественника и полководца, объяснял соплеменникам управление парусами и назначение всех предметов на судне. Подобно многим европейцам, он заменял знания невозмутимым апломбом и находил ответ на любой вопрос.

Попрощаться прибыли братья Помаре с многочисленной свитой, тайо и подругами англичан. Одни, объятые тихой печалью, пускали слезу, другие соревновались в том, кто из них будет громче кричать, однако внимательному взору было заметно, что в поведении большинства таитян больше притворства, чем истинной печали.

Многие моряки знали, что их темнокожие красавицы скоро принесут им детей. Видя, как убиваются женщины перед разлукой (по таитянскому обычаю, выражая горе, следовало расцарапать себе лицо) матросы невольно сравнивали таитянок с жёнами и подружками, оставшимися дома, и эти наблюдения говорили не в пользу последних.

Помаре на прощание спросил Блая, останутся ли они друзьями, когда перетане вернутся?

– Конечно, – кивнул капитан. – Король Англии щедро наградит своего друга Помаре за саженцы хлебного дерева.

Вождь выразил глубокое удовлетворение ответом, спустился в шлюпку в полной уверенности, что его догадки подтвердились: Британия – бедная страна, и перетане приплывали за едой для Георга III.

4 апреля 1789 года «Баунти», распустив веер парусов, покинул единственную страну в мире, где люди жили в собственное удовольствие.

Моряки со щемящим чувством утраты несбывшейся мечты украдкой поглядывали в сторону погружавшегося в море счастливого острова, где и им бы хватило места. Прощай, Таити, страна любви…

Глава 4.

Мятеж

На смену хейвам пришли суровые будни службы. С каждым проплывающим мимо островом Полинезии всё нереальнее становилась мечта остаться в мире, где нет плетей и каторжного труда. На Таити даже к простым матросам полинезийцы относились как к людям высшего сословия, а здесь, на корабле, снова вышедшем в далёкое плавание, за один день они опять стали людьми низшего класса. После пяти месяцев привольной жизни матросам трудно было вернуться к старому жёсткому распорядку, а капитан особенно строго следил за дисциплиной.

9 апреля, словно символическое предупреждение, в десяти ярдах за кормой с большой скоростью промчался смерч, поднимая в воздух и закручивая в спираль тонны воды.

Поравнявшись с островом Анамука, который Блай хорошо знал по плаванию с Куком, «Баунти» бросил якорь, чтобы пополнить запасы дров и свежей воды. Корабль окружили множество туземных лодок с плечистыми гребцами. Капитан отправил на берег отряд под командой лейтенанта Флетчера и помощника штурмана Эльфинстона.

– Оружие применять только в крайнем случае, – напутствовал Блай офицеров. – Нам не нужны неприятности.

Девять англичан, погрузив пустые бочки на баркас, высадились на остров. Толпа туземцев, окружив маленький отряд Флетчера, стала теснить моряков, нахально выхватывать у них из рук инструменты, срывать шляпы с голов. Лейтенант, первый раз оказавшийся в подобной ситуации, растерялся. Вызывающим поведением дикари сильно отличались от добродушных жителей Таити.

Флетчер приказал отступать. Капитан встретил офицеров убийственными замечаниями:

– Вы испугались… Да, это, конечно, сложнее, чем таскать девочек по кустам, здесь надо иметь мужество, которого вы лишены, лейтенант. Жаль, что это проявилось только теперь…

– Вы сами дали приказ не стрелять, капитан, – побледнел Флетчер. – Я не заслужил ваших оскорблений.

Капитан презрительно пожал плечами.

– Заслужили, Кристиан.

На следующий день за водой отправился штурман Фрайер. На борт прибыли местные вожди, друзья Кука, которые помнили и Блая. Десанту под командой штурмана больше не препятствовали, и матросы принялись за работу. Пока наполнялись бочки, двое дикарей плескались в воде возле баркаса, чтобы замутить её, а третий тем временем нырнул, перерезал трос и стянул якорь. Четвёртый пловец искусно оттягивал трос, чтобы не было слабины, дав возможность виртуозному воришке скрыться с редкостным трофеем.

Взбешенный случившимся, Блай сгоряча распорядился задержать на борту всех прибывших вождей, пока не отдадут якорь, но оказалось, что воры были с соседнего острова. Успокоившись, Блай понял: подобными методами всё равно не вернуть утрату. Капитан велел достать из трюма запасной якорь и загладил свой промах, щедро одарив вождей. Ссориться с дикарями не входило в планы экспедиции.

Во время короткой стоянки к судну вместе с туземцами подплывал и разговаривал с моряками загорелый европеец, беглый матрос с какого-то корабля. Он сказал, что уже несколько лет живёт среди дикарей и даже стал вождём одного из племён. Соблазнительный наглядный пример произвёл впечатление на матросов.

Пополнив запасы, «Баунти» отправился дальше. Слуга Блая Джон Смит и эконом Сэмюэль зорко следили за тем, что происходит на корабле, докладывали капитану о всех нарушениях. С каждым днём атмосфера становилась всё тягостнее. Флетчер особенно ранимо воспринимал колкие, обидные замечания Блая, расстраивался и делал ещё больше ошибок, которых не позволяли себе даже гардемарины. Блай лютовал, в гневе не раз грозился выбросить «сосунков» за борт ещё до Торресова пролива.

Приближался знаменательный день. 26 апреля матросу Кинталу за кражу бутылки рома капитан назначил двенадцать ударов плетью. Приводить порку в исполнение поручил матросу МакКою, другу и напарнику Кинтала. В английском флоте каждый матрос имел «братишку», с которым рядом спал, заботился о нём, если он заболеет, страховал его на службе, делил с ним все тяготы и редкие радости матросской службы. Невольный палач МакКой бил недостаточно сильно, и Блай приказал добавить ещё десять плетей. На двадцатом ударе Кинтал не выдержал, закричал, а бледный, как полотно, МакКой в сердцах выбросил плётку к борту.

«У него нет сердца, – скрипя зубами, думал Кристиан о капитане. – Это чудовище».

Ради благополучного завершения плавания Блай шёл на самые крутые меры, которые помогут ему вытравить из команды опасный для службы расслабляющий вирус Южных морей. Поротые матросы ненавидели капитана, злоба копилась, нарывала с болью, как гнойная язва.

Достаточно было искры, чтобы полыхнуло пламя.

Утром следующего дня, сразу после завтрака, Блай поднялся на палубу для обхода своих владений. Между лафетами пушек лежали кучи кокосовых орехов, закупленных на острове Анамука. Капитану бросилось в глаза, что одна из куч, где были сложены орехи, подаренные вождями лично ему, уменьшилась наполовину.

– Сэмюэля ко мне, быстро, – отрывисто бросил капитан слуге Джону Смиту.

Через минуту эконом предстал пред потемневшими очами Блая. Сэмюэль слишком хорошо знал капитана, чтобы сразу почувствовать: накатывается очередная буря.

– Куда, чёрт возьми, Сэмюэль, делись мои орехи?

– Я не знаю, сэр. Надо спросить кого-нибудь из ночной вахты лейтенанта Флетчера.

– Так спросите, Сэмюэль, – загремел Блай. – Я, что ли, должен заниматься вопросами продовольствия? Ночью исчезают орехи, а эконом даёт советы капитану! Разбудите лейтенанта Флетчера.

Когда Блай начинал бушевать, просыпался и мёртвый. Расслышав сквозь сон своё имя в гневной тираде капитана, Флетчер открыл глаза, в тревоге быстро оделся, выскочив из каюты, встретил у трапа эконома.

– Вас требует к себе капитан, сэр, – пробормотал Сэмюэль.

Блай с закипевшим сердцем расхаживал между пушек, в раздражении вертел в руках маленькую плёточку. Заметив приближающегося лейтенанта, капитан остановился, расставил пошире ноги, набычился.

– Куда делись мои орехи, Флетчер?

– Я не знал, что они ваши, сэр.

– Что это значит, лейтенант? Вы что, сожрали их?

Флетчер облизнул пересохшие губы.

– Ночью я взял один орех, так как хотел пить, но уверяю, капитан, я не знал…

В течение пяти месяцев на палубе «Баунти» лежало изобилие тропических яств, и каждый привык брать для себя, сколько хотел.

– Проснётесь вы, наконец, лейтенант, или нет? Таити давно уже остался за кормой. Вполне вероятно, у нас это была последняя возможность пополнить съестные припасы перед долгой дорогой, а вы продолжаете вести себя так, будто до сих пор у вас над головой раскачиваются пальмы. Вы взяли один орех, вашему примеру последовала вся вахта. Может быть, вас надо взгреть хорошенько один раз, чтобы привести в чувство?

Капитан угрожающе взмахнул плёткой, Флетчер в испуге отступил назад.

– Трус, к тому же и вор, вот ты кто, Кристиан. Презренный вор. Такой же дикарь с островов, не способный задуматься о завтрашнем дне. Пошёл вон, пока я не располосовал твою физиономию.

Кристиан в шоке от пережитого унижения, ничего не замечая вокруг, спустился в свою каюту.

Офицеры и гардемарины сочувствовали Флетчеру, каждый из них мог оказаться в положении лейтенанта. Джентльмены в знак протеста заключили между собой соглашение, опять отказавшись обедать с капитаном. Только гардемарин Хейворд, недавно выпущенный из-под замка, не присоединился к договору.

Как все быстро воспламеняющиеся люди, наделавшие во время горения глупости, Блай уже через час пожалел о своём поступке. В конце концов, вина лейтенанта была не столь ужасной, чтобы подвергать его таким оскорблениям и обвинениям в воровстве. Капитан в знак примирения послал слугу передать Флетчеру приглашение на обед. Джон Смит вернулся, доложив, что лейтенант заперся в каюте и не открыл ему.

Отобедав в обществе одного гардемарина, Блай ещё больше обозлился на команду, в отместку приказал уменьшить норму выдачи рома, ямса и убрать все орехи с палубы в кладовые под замок. На ужин впервые за полгода повара подали одну солонину с сухарями и воду. Проголодавшиеся матросы, разгрызая «всухую» жёсткое, сильно просоленное мясо, недовольно ворчали.

В тот же день произошёл ещё один конфликт между капитаном и Флетчером. У лейтенанта были слёзы на глазах, когда, столкнувшись с плотником Перселлом, в отчаянии сказал:

– Я схвачу его и прыгну с ним за борт. Наш корабль превратился в ад…

«Баунти» шёл в водах архипелага Дружбы[28].

Вечером Кристиан Флетчер пришёл в кубрик, раздал гардемаринам все свои сувениры с Таити. Лейтенант был бледен, глаза горели.

– Что ты задумал? – встревоженно спросил Стюарт друга.

Флетчер признался, что решил бежать с корабля ночью на плоту.

– На каком плоту, Кристиан? Ты не в себе…

– Перселл дал мне гвоздей. Ночью из заготовленных для камбуза дров я сколочу плот… Я больше не могу выносить это чудовище…

– У тебя помутился разум, Кристиан. Даже если плот прибьёт к острову, местные дикари не так добродушны, как таитяне, тебя убьют и зажарят на костре!

– Ну и пусть, – обречённо сказал лейтенант, – это лучше…

– Не дури. – Стюарту показалось, что Кристиан в самом деле сошёл с ума. – Это не выход… Только погубишь себя.

– Нет, я решил… – с упорством маньяка отвечал Флетчер на уговоры друзей отказаться от безрассудной идеи. Никто не доложил о ней капитану, хотя несколько человек были посвящены в безумный план.

С вечера заморосил дождь, но потом прояснилось. Слабый свет молодого месяца упал на тихое тёмное море, лениво катившее валы к полыхающему красным горизонту – на показавшемся острове Тофуа клокотал вулкан.

Первой вахтой командовал штурман Фрайер. По заведённому порядку Блай вышел на палубу, чтобы отдать распоряжения на ночь. Затем спустился через кормовой люк к себе. Он не запирал дверь каюты, чтобы вахтенный офицер мог сразу вызвать его в случае необходимости. А так как ночь выдалась тёплая, капитан даже распахнул дверь настежь.

В полночь на вахту заступил канонир Пековер. Флетчер, с нетерпением карауливший благоприятный момент для побега, каждые полчаса поднимался на палубу. До Тофуа оставалось больше двадцати миль, когда ветер переменился, а потом совсем упал. В половине четвёртого утра Флетчер окончательно потерял надежду сбежать под покровом темноты, спустился в каюту и в отчаянии упал на свою койку. Давно копившаяся в душе лейтенанта ненависть к капитану готова была прорваться наружу, словно лава из кратера Тофуа.

Около четырёх часов утра гардемарин Стюарт, нёсший вахту под начальством Пековера, пошёл будить Флетчера – лейтенанту пора было заступать на службу. Убедившись, что Кристиан не сомкнул глаз и не отказался от побега, гардемарин обронил несколько роковых фраз:

– Есть много других способов избавиться от капитана. Выходки Блая надоели не только тебе. Матросы готовы на всё… Ты только начни…

Эти слова звучали в ушах Флетчера, когда он вышел на палубу и принял вахту у Пековера, который сразу пошёл спать.

Лейтенант расставил своих восьмерых вахтенных по местам: юного матроса Эллисона к штурвалу, помощника канонира Милза на пост вперёдсмотрящего, остальные следили за парусами. Со времени отплытия с Таити под командой флетчера несли службу гардемарины Томас Хейворд и Джон Хеллерт. Последний вообще ещё не явился на вахту. Что же касается честолюбивого Хейворда, месяц просидевшего в кандалах, то он из кожи лез, чтобы загладить перед капитаном свои прежние промахи, но беднягу всё время клонило ко сну. Едва заступив на службу, он нашёл себе тихий уголок, свернулся калачиком и отдался во власть сладких утренних сновидений.

Занималось утро 28 апреля 1789 года. Огнедышащий пик острова Тофуа не просматривался, только шлейф дыма и пепла, поднимавшийся в небо, свидетельствовал, что извержение продолжается.

Лихорадочно работающий мозг лейтенанта искал выход: «Баунти» пройдёт слишком далеко от острова, что же делать?.. Как быть?.. Через несколько часов проснётся капитан, и тогда конец…» И как спасение из глубин подсознания всплыла мысль: «А не лучше ли овладеть кораблём, чем бежать с него?..» Отсутствие Хейворда и Хеллерта, которые в любом случае останутся верными Блаю, было добрым признаком, если не подарком судьбы. Ещё раз вспомнились слова Стюарта. Большинство команды поддержит лейтенанта, если он вступит против капитана.

Ещё раз окинув горизонт внимательным взглядом, Флетчер принял роковое решение. Под кителем мундира лейтенант привязал свинцовую заглушку от пушки. Если дело сорвётся, он не дастся живым, прыгнет за борт и тяжёлый груз увлечёт его ко дну. Будь что будет…

Флетчер отделил вахтенных матросов друг от друга, чтобы без свидетелей поговорить с каждым в отдельности. Повод было найти не трудно, склянки пробили пять часов утра, пора драить палубу. Матросы принялись без особого рвения убирать с палубы канаты и прочие, мешающие уборке, предметы.

Лейтенант подошёл к Айзеку Мартину, над спиной которого не раз свистела «девятихвостка». Услышав крамольные речи, матрос так перепугался, что наотрез отказался участвовать в бунте. Подстрекательство уже само по себе было серьёзным преступлением: стоило матросу донести капитану, и Флетчеру не миновать виселицы. Лейтенант раздвинул мундир, показал привязанный к груди кусок свинца.

– Мне всё равно… виселица или волны океана. Только обещай, Мартин, что не побежишь к капитану, пока я не поговорю с остальными…

Испуганный матрос кивнул головой.

Флетчер решил сделать ещё одну попытку, прежде чем выброситься в море. К счастью, матрос Мэтью Кинтал оказался в восторге от предложения лейтенанта и вызвался привести подкрепление – капрала Черчилля, который спал в кубрике. Через минуту капрал, возненавидевший капитана после неудачного побега, примчался со своим приятелем матросом Томпсоном. Надавав лейтенанту более или менее полезных советов, Черчилль вернулся в кубрик, чтобы уговорить остальных, а Флетчер продолжал «вербовать» свою вахту, кроме плотника Нормана, в котором не был уверен. Все согласились участвовать в бунте, даже матрос Мартин переменил своё решение и присоединился к бунтовщикам. Норман в эти напряжённые минуты увлечённо созерцал акулу, которая шла за судном, и не замечал, что происходит вокруг.

Снова появился Черчилль. Капрал вполголоса доложил лейтенанту, что все матросы в кубрике и садовник Браун готовы бунтовать, если Флетчер согласен вернуться на Таити. Неожиданно сложившийся заговор отвечал их затаенным желаниям.

Заметив, что Флетчер находится в лихорадочно-возбуждённом состоянии и не способен действовать взвешенно и хладнокровно, капрал перерезал у него на груди верёвки, бросил свинцовую заглушку под ноги.

– Возьмите себя в руки, лейтенант. Уж если мы решили поиграть своими головами, здесь нет места сантиментам.

Черчилль быстро набросал план действий. Чтобы победить, надо немедленно арестовать не только Блая, но и всех младших офицеров, которые могли его поддержать, – всего человек десять. Для этого требовалось оружие. Все мушкеты, пистолеты и сабли хранились в сундуке, который стоял в дальнем конце кубрика, где помещались койки пяти гардемаринов, юного Тинклера и помощника штурмана Эльфинстона. Ключи от сундука Блай доверил Фрайеру, но штурман отдал их оружейному мастеру Коулмену, чтобы его не беспокоили всякий раз, когда кому-нибудь понадобится мушкет или сабля.

Флетчер, с трудом сохраняя видимость спокойствия на лице, спустился в кубрик, разбудил Коулмена и попросил у него ключи от сундука.

– Нужен мушкет, чтобы застрелить акулу…

Оружейника не первый раз будили вахтенные офицеры такими просьбами, стрельба по акулам была любимым развлечением моряков в плавании. Поворчав, Коулмен безропотно отдал ключи, перевернулся на другой бок и снова захрапел. Опасаясь, как бы помощник штурмана и гардемарины не проснулись в этот ответственный момент, бунтовщики тихо подкрались к сундуку. На нём безмятежно посапывал вахтенный гардемарин Хеллерт, который обнаружил, что в жаркие ночи на сундуке хотя и твёрже, зато прохладнее, чем на койке. После минутного замешательства Флетчер растолкал подчинённого и строго спросил:

– Какого дьявола вы здесь делаете, Хеллерт, когда ваше место на палубе?

Насмерть перепуганного гардемарина как ветром сдуло, причём от страха он даже не задумался, почему лейтенанта сопровождало так много матросов, в том числе свободных от вахты.

Флетчер быстро открыл сундук и извлёк из него пятнадцать мушкетов, передав их по цепочке своим приверженцам. Оставив двух матросов охранять сундук и присматривать за спящими офицерами, бунтовщики выскочили через люк на палубу.

Уже совсем рассвело. Кок Холл и его помощник Маспретт, ничего не подозревая, нарубили дров для камбуза, рулевой Эллисон и вперёдсмотрящий Милз как ни в чём не бывало оставались на своих местах. Зевая, появился музыкант Бирн. Норман по-прежнему был занят акулой, к нему присоединился проснувшийся гардемарин Хейворд. Хеллерт со скуки наблюдал, как помощник кока ощипывал кур для офицерского стола. Гардемарин, не особенно интересуясь службой, даже не обратил внимания на отсутствие половины вахтенных.

Внезапное появление вооружённых матросов, наконец, отвлекло Хейворда от созерцания акулы. Он с недоумением спросил:

– Что это вы, упражняться в такую рань? Разбудите капитана…

Хейворд с опозданием заподозрил неладное, но тут подошёл Флетчер с саблей в руке и внёс полную ясность, строго приказав обоим гардемаринам помалкивать и не двигаться с места.

Верхняя палуба была в руках мятежников. Теперь надо действовать быстро и решительно. Промедление, малейшая непредвиденная случайность могли оказаться роковыми.

Поручив матросу Алеку Смиту охранять трап за грот-мачтой, ведущий к каютам капитана и Фрайера, Флетчер в сопровождении Черчилля и Томаса Беркетта отправился вниз арестовывать Блая. Следом за ним шагали матросы Кинтал и Самнер, чтобы заняться Фрайером.

Капитан, разметав руки по подушкам, спал сном праведника. Черчилль приставил дуло ружья к капитанскому уху, а лейтенант хриплым голосом сказал:

– Проснитесь, капитан Блай, вы мой пленник.

Блай сразу же открыл глаза, в долю секунды оценив обстановку, начал звать на помощь.

– Заткни пасть, сволочь, пока я не проделал дырку в твоей тыкве, – пригрозил Черчилль, ткнув дулом в щёку капитана.

Беркетт затолкал в рот пленнику угол простыни, но никто не догадался взять верёвку, чтобы связать его, и Черчилль несколько минут упражнялся в красноречии, прежде чем Алек Смит отрезал кусок линя и бросил его вниз.

Когда Самнер и Кинтал разбудили штурмана Фрайера, тот с испугу забыл, что у него под подушкой лежат два пистолета. Не успел он опомниться, как появился вездесущий Черчилль и забрал оружие.

– Я провожу мистера Фрайера на палубу, а вы бегите в трюм, – сказал капрал матросам. – Вопли Блая могли там услышать…

В кормовых каютах трюма помещались доверенные люди капитана – врач Ледуорд, эконом Сэмюэль, ботаник Нельсон и канонир Пековер. Крики капитана действительно разбудили Нельсона. Натягивая парик, он уже выходил из каюты, когда подоспевшие Кинтал и Самнер грубо затолкали его обратно.

– Сиди тихо, как мышь, профессор, если хочешь остаться жив.

Выскочил Пековер.

– Что случилось, Кинтал?

– Корабль захвачен, мистер Пековер.

– Но ведь мы были ещё далеко от берега, когда я сдал вахту.

Самнер рассмеялся.

– Дикари здесь ни при чём, судно захватили мы. Теперь мистер Флетчер капитан.

У флегматичного Пековера от удивления вытянулось лицо, он хотел подняться на палубу, но путь ему преградили саблями.

– Вернитесь в каюту и посидите там, мистер Пековер. В наши планы не входит причинять лично вам вред, если вы сами нас не вынудите.

Блая в одной нательной рубашке вывели на палубу и поставили возле бизань-мачты. Капитан, заметив, что рулевой Эллисон оставил свой пост, начал выговаривать ему. Пятнадцатилетний Томас Эллисон не раз юнгой плавал раньше с Блаем в Вест-Индию, капитан хорошо знал его семью и оказывал покровительство молодому матросу.

– Заткнитесь, вы здесь больше не капитан, – оборвал своего благодетеля Эллисон. Вооружившись мушкетом, он вызвался сторожить Блая.

Арестованный командир «Баунти» внешне оставался спокойным, хотя в его душе всё клокотало. Сохраняя самообладание, капитан ровным голосом попытался образумить мятежников:

– Вы, очевидно, не отдаёте себе отчёта в том, что делаете. Бунт – это не просто выражение недовольства капитаном, это попрание всех существующих законов. Вы никогда не сможете вернуться в Англию, и везде вас будут преследовать как пиратов. Рано или поздно вас всех ждёт позорная смерть бунтовщиков и изменников.

– Другого пути у нас нет, – сказал Флетчер. – Мы не собираемся возвращаться в Англию, и нас не интересуют больше её законы.

Блай продолжал увещевать бунтовщиков и пугать их жестокой карой, если они не одумаются. Видя, что матрос Мартин начинает колебаться, Флетчер рявкнул:

– Ни слова больше, иначе я разрублю вам голову!

Капитан прочёл в пылающем взгляде лейтенанта мрачную решимость и

примолк. С всклокоченными волосами и искажённым лицом предводитель мятежников походил на сумасшедшего.

Флетчер подошёл к матросам, обсуждавшим дальнейшую судьбу капитана и его наиболее ненавистных помощников – гардемаринов Хейворда, Хеллерта, эконома Сэмюэля. Черчилль, у которого до сих пор болела спина от плетей, предлагал прикончить их и выбросить в море на съедение акулам.

– Нет, убийства на судне я не допущу, – воспротивился лейтенант. – Лучше высадим их в шлюпке и предоставим судьбе решать вопросы жизни и смерти.

Черчилль с неохотой согласился, велел Норману и Маспретту подготовить шлюпку к спуску на воду. Тут Кинтал с опозданием вспомнил, что в носовых каютах трюма спят ещё трое: боцман Коул, старший плотник Перселл и парусный мастер Лебог. Кинтал спустился вниз, изложил им корабельные новости.

– Не вздумайте сопротивляться, иначе вам конец.

Не веря своим ушам, все трое поднялись на палубу. Убедившись, что Кинтал сказал правду, они спустились в кубрик, где шесть членов команды – помощники старшины Симпсон и Линклеттер, слуга Блая Джон Смит, матрос Миллуорд, плотник Макинтош и помощник боцмана Моррисон – продолжали спать или лежать безучастно на койках. Гардемарин Эдвард Янг, как только проснулся, сразу с радостью присоединился к мятежникам. Увидев у него в руках мушкет, Блай заметил:

– Это не шуточное дело, мистер Янг. Как бы не пожалеть об этом…

Капитан часто в наказание лишал нерадивого гардемарина пайка. Оскалив гнилые зубы, Янг выкрикнул капитану в лицо:

– Да, сэр, голодать – дело нешуточное. Сегодня у меня есть надежда поесть досыта. А пожалеть вам лучше себя!

Последними о происшедших событиях на корабле узнали помощник штурмана Эльфинстон, гардемарины Питер Хейвуд и Джордж Стюарт.

Хотя многие мятежники колебались, как Мартин, а некоторые, поразмыслив о последствиях, в душе уже сожалели о содеянном, как гардемарин Стюарт, не предполагавший, что Флетчер примет его слова утешения буквально, никто из офицеров не сделал решительной попытки отстоять судно, тем более что заговорщики не слишком строго караулили своих подопечных. Младшие командиры свободно перемещались по кораблю, покорно выполняли распоряжения лейтенанта.

Штурман Фрайер, оказавшийся у бизань-мачты, даже умудрился переброситься несколькими фразами с Блаем. Это не ускользнуло от всевидящего ока Черчилля. Грубо отогнав штурмана, капрал выставил у арестованного капитана дополнительную охрану, полностью изолировав того от команды.

Штурман попытался образумить предводителя заговорщиков.

– Мистер Флетчер, у нас с вами всегда были хорошие отношения, позвольте сказать вам несколько слов. Если вы не поладили с капитаном – это ещё не основание захватывать корабль. Позвольте мистеру Блаю вернуться в свою каюту, и я уверен, что скоро вы опять будете друзьями.

Лейтенант сделал отрицательный жест рукой.

– Последние недели были для меня кромешным адом. Блай сам накликал на себя беду.

– Ну, хорошо, – не унимался Фрайер, – держите его под замком, приведите корабль в Англию – и пусть вас рассудит суд.

– Вы что, Фрайер, за придурка меня держите? – взорвался Флетчер. – Никакой суд не оправдает мои действия, если даже и Блай будет признан виновным. А теперь хватит болтать, ещё одно слово, и я заколю вас…

Бунтовщики заспорили – в шлюпку или катер высадить особенно ненавистных офицеров. Наиболее активные участники мятежа, такие, как Черчилль, Томпсон и Кинтал, требовали тут же прикончить Блая, эконома Сэмюэля, гардемаринов Хейворда и Хеллерта. Старший плотник Перселл хоть и не примкнул к мятежу, с явным злорадством смотрел на представление. Лейтенант приказал Хейворду, Хеллерту и Сэмюэлю живо собрать свои вещи и продовольствие.

– Вы хотите нас высадить, мистер Флетчер? – спросил Хейворд со слезами на глазах. – Я не сделал вам ничего дурного, почему вы так жестоки?

– Делайте, как я говорю, пока вас не прикончили матросы.

Хеллерт всхлипывал. Оба гардемарина тщетно пытались унять дрожь в коленках.

Затем лейтенант пресёк галдёж на палубе и попросил поднять руки тех, кто считает его действия верными.

– Кто хочет навсегда порвать с прошлым и остаться на островах Южных морей?

К удивлению мятежников, таких оказалось меньше половины экипажа. Лейтенант распорядился спустить на воду баркас и дал пятнадцать минут на сборы. Блая продолжали строго охранять, лейтенант велел слуге капитана Джону Смиту принести хозяину камзол и брюки. Разрешил отбывающим взять с собой личные вещи. Сэмюэль захватил в каюте Блая его офицерский патент и судовой журнал, боцман Коул взял компас, а Перселл плотницкий ящик. Черчилль и Кинтал подгоняли тех, кто решил разделить судьбу капитана. Матросы откупорили несколько бутылок рома, чтобы отпраздновать победу.

Около восьми часов утра лейтенант предложил тем, кто не пожелал остаться на вольном корабле, занимать свои места в баркасе.

Первыми «Баунти» покинули старшины, ботаник Нельсон, врач Ледуорд, два гардемарина, парусный мастер Лебог… Матрос Мартин, которого обуревали сомнения в правильности сделанного выбора, опять передумал и тоже спустился в баркас. Заметив это, Черчилль пришёл в ярость. Угрожая Мартину мушкетом, заставил его снова подняться на корабль.

Баркас уже глубоко сидел на воде, а желающих покинуть мятежное судно было ещё больше десятка. Блай, ожидавший своей очереди, сказал им:

– Всем, ребята, места не хватит. Кому-то придётся остаться, но я оправдаю вас, когда доберусь до Англии.

Флетчер забеспокоился, что останется без лучших специалистов, и велел плотникам Норману, Макинтошу и оружейнику Коулмену отойти к другому борту. Матросы не пустили на баркас и скрипача Бирна, они не хотели остаться без музыки в том раю, где собирались прожить в своё удовольствие ещё отпущенные им годы. Гардемарин Стюарт, сыгравший в мятеже роль первого камушка в сошедшей лавине, к большому удивлению лейтенанта, решил остаться верным присяге. Дом, родители, имя и карьера всё же ему были дороже дружбы Флетчера. Юный Питер Хейвуд до последней минуты не знал, на что решиться, боялся погибнуть, очутившись среди океана в открытой лодке.

– Ну, а что вы медлите, мистер Хейвуд? – спросил Черчилль.

– Вы ошибаетесь, если считаете меня сторонником мятежа, но я предпочитаю остаться на «Баунти».

Джордж Стюарт, который шёл в кубрик за своим имуществом, услышал слова Хейвуда.

– Если ты останешься, тебя будут считать мятежником, Питер, – сказал Стюарт. – Идём со мной, заберём наши вещи и спустимся в баркас.

– А я считал вас храбрым человеком, мистер Стюарт, – иронично улыбнулся Черчилль.

– Я не намерен рисковать головой, чтобы взять реванш над Блаем, – ответил Стюарт, – хоть и ненавижу его не меньше вашего. Идём, Питер.

Твёрдость Стюарта произвела впечатление на Хейвуда, и он пошёл за товарищем.

Отпустить этих молодых джентльменов означало потерять двух человек, разбиравшихся в мореходном деле. Черчилль шепнул своему приятелю Томпсону, чтобы задержал парочку гардемаринов. Когда Стюарт и Хейвуд, собрав вещи, появились у трапа на палубе, Томпсон направил на них пистолет.

– Мальчики, отдохните внизу. Билеты на баркас проданы.

– Если вы нас не отпускаете, передайте капитану, что мы задержаны силой, – крикнул Стюарт.

– Ладно, только не дери глотку, передам, – пообещал Томпсон, не собираясь что-либо говорить капитану. Матрос был убеждён, что Блай и все оставшиеся ему верными члены команды рано или поздно найдут свою смерть от голода, в волнах океана или под копьями дикарей. Томпсон откровенно потешался над словами Блая добраться до Англии.

Помощник боцмана Моррисон тоже считал, что шансов уцелеть у капитана нет, но его мучила совесть, и он спросил у своего непосредственного начальника боцмана Коула, как ему поступить.

– Посмотрите, баркас сильно перегружен. Наверное, мне придется остаться…

Коул пожал Моррисону руку, пожелал успеха и ловко спустился по верёвочной лестнице. Моррисон решил, что получил добро начальника.

В баркасе сидело уже семнадцать человек.

– Теперь вы, капитан Блай, – произнёс Флетчер, подводя своего пленника к борту. – Ваши люди уже в лодке. Помните: малейшее сопротивление грозит вам смертью.

Несмотря на угрозу, Блай предпринял последнюю попытку образумить лейтенанта.

– Кристиан, клянусь честью и даю вам слово забыть обо всём, если вы бросите эту затею и вернётесь к исполнению своих служебных обязанностей. Подумайте о том, что в Англии у меня остались жена и дети, малютки не раз сидели у вас на коленях.

Напоминание о детях тронуло Флетчера, но он остался непреклонен.

– Вы сами виноваты, капитан Блай. Если бы у вас осталась хоть крупинка чести, дело не зашло бы так далеко. Если б вы сами чаще думали о своей жене и детях, о жёнах и семьях других, вы не были бы так жестоки и несправедливы к нам.

– Неужели нет другого выхода, мистер Флетчер? – спросил из лодки боцман Коул.

– Нет, слишком долго я страдал. Вы не представляете, какие муки я перенёс. Так больше продолжаться не может.

Целая буря поднялась в душе лейтенанта. Осознание, что он своими руками обрекает на гибель восемнадцать человек, лишает их семьи кормильцев, делает жён вдовами, а детей сиротами, почти заставило его раскаяться в содеянном. Но в то же время Флетчер понимал, что отступать поздно. Вооружённые матросы за его спиной не позволят пойти на попятный, в Англии за такие дела их ждала виселица.

– Это лучшее и единственное решение! – твёрдо сказал Черчилль.

Остальные бунтовщики дружно поддержали его одобрительными возгласами. Капрал взвёл курок, направил мушкет на капитана.

– Живо спускайтесь в лодку.

Блаю развязали руки, он по трапу спустился в баркас. Терзаемый угрызениями совести, Флетчер принёс свой собственный секстант, запасной компас, навигационные таблицы и передал их Блаю. К борту подбежал Джон Смит, слуга капитана, и, прежде чем кто-либо успел помешать ему, прыгнул в лодку к своему хозяину, захватив с собой казённые деньги из личного сейфа Блая.

Борт баркаса возвышался над водой всего на двадцать сантиметров. Царило полное безветрие, на зеркальной поверхности моря играли и слепили глаза солнечные лучи.

Флетчер велел бросить в лодку солонину, сухари, несколько бочонков воды и предложил отбуксировать баркас к появившемуся островку Коту. Захмелевшие от выпитого рома мятежники горланили:

– Да здравствует Таити!

– Счастливого пути, капитан!

– Сдохни, старое дерьмо!

Рискуя перевернуть перегруженный баркас, Блай вскочил на ноги, с ненавистью крикнул:

– Если я останусь жив, клянусь, я найду вас, подонки, чего бы мне это не стоило! Запомните эти слова!

Матрос Ричард Скинер прицелился из мушкета в капитана, но Флетчер успел выбить у него из рук оружие. Агрессивность мятежников нарастала, и Блай, решив не рисковать, приказал штурману обрубить чалку. Моряки в баркасе быстро разобрали вёсла и поспешно пошли прочь от корабля. Опасаясь, как бы подвыпившие бунтовщики не стали палить из орудий, они держались в мёртвой зоне, за кормой «Баунти», где не было пушек.

Прошло три часа с тех пор, как мысль о бунте родилась в разгорячённом мозгу Флетчера. Лейтенант, не разделяя охватившей бунтовщиков радости, стоял у фальшборта, провожая взглядом удалявшийся баркас. С каждой минутой пропасть между прошлым и будущим увеличивалась, мосты, соединяющие жизнь и судьбу человека, догорали.

Глава 5.

Подвиг капитана Блая

Уильям Блай, обратив лицо к безмолвному морю, казалось, ничего не видел и не слышал. С уходящего прочь корабля мятежники выбрасывали в море горшки с саженцами. Каждый всплеск отдавался болью в душе ботаника Нельсона, с любовью ухаживавшего за побегами хлебных деревьев в течение многих месяцев.

Как только «Баунти» скрылся за горизонтом, Блай суровым взглядом обвёл битком набитый свой новый маленький корабль. Ни на секунду капитан не потерял присутствия духа; будничным голосом приказал привести в порядок все съестные припасы и вещи, поспешно сваленные в кучу на дне баркаса.

Капитан сделал перекличку. Из сорока четырёх членов экипажа «Баунти» с ним было восемнадцать человек.

На девятнадцать английских моряков, оставленных в семиметровой лодке посреди самого огромного и почти не исследованного океана планеты, приходилось сто пятьдесят фунтов сухарей, тридцать два фунта солонины, шесть литровых бутылок рома, столько же вина, три бочонка пресной воды на сто двадцать литров, два тесака и две старые ржавые сабли. В баркасе, к счастью моряков, оказались две мачты с парусами.

– Положение не совсем безнадёжное, – сказал капитан. – Можно высадиться на необитаемом островке Коту и ждать, когда появится какой-нибудь европейский корабль. Но, скорее всего, этот остров бесплоден, если на нём не живут туземцы, а ждать, может, придётся годы. Поэтому предлагаю доплыть до Тофуа, он не более чем в тридцати милях от нас, запастись там водой и продовольствием, а затем отправиться на остров Тонгатабу, где находится король архипелага Дружбы. Кук и я встречались с ним десять лет назад, нам оказали хороший приём. Король должен меня помнить и помочь нам…

Блай составил две команды гребцов.

– Моряки дворянского звания, включая мистера Нельсона, будут грести наравне с остальными.

Штурмана Фрайера капитан назначил своим заместителем вместо «предателя Флетчера».

Некоторое время шли на вёслах, потом подняли паруса. Столб дыма из кратера Тофуа служил надёжным ориентиром. Острые гребни главной вершины острова, поднявшегося со дна океана в незапамятные времена, показались к вечеру. Шапка грязно-оранжевых облаков, смешанных с вулканической пылью, прикрывала ещё клокотавший кратер.

За милю до берега упал ветер. Ночь свалилась, как всегда в тропиках, неожиданно и сразу. Теряющийся во мраке берег был усеян каменными глыбами, о которые разбивался могучий прибой.

В полной темноте баркас обогнул южную оконечность острова. Раздавались слова команды, свистки, скрип уключин. Причаливать ночью опасно, все ждали решения капитана.

– Старшина Симпсон, вы хорошо плаваете… – негромко сказал Блай.

– Да, сэр.

Старшина обвязался пеньковым тросом, храбро спрыгнул в чёрную воду и поплыл на разведку, исчезнув во мраке. Долго тянулись минуты. Симпсон вернулся оглушённый и наглотавшийся воды.

– Отвесные скалы, капитан, – отдышавшись, доложил старшина.

Решили не блуждать вслепую в районе возможных рифов и подводных скал, а дождаться утра. Кинули якорь, но глубина здесь была огромна, и англичанам пришлось дежурить всю ночь, удерживая вёслами баркас с подветренной стороны острова, на безопасном расстоянии от прибоя.

Блай велел выдать всем по порции рома, как это издавна делали во всех морях мира капитаны английского военного флота. Старый морской обычай сохранял свою силу. Ром, неизменность традиций и самоуверенный вид капитана несколько ободрили уставших людей. Свободные от вахты моряки улеглись в тесноте на дне баркаса. Но размеренный плеск волн о борт ненадёжного судна не мог убаюкать тревогу в сердцах англичан. Никто не заснул из опасения, что глубоко сидящий в воде баркас из-за малейшего волнения на море мог перевернуться.

Под скалами беспокойно ворочалось море.

На рассвете задул лёгкий бриз. Баркас медленно пошёл вдоль берега. Через несколько часов нашли пустынную бухточку, стиснутую с трёх сторон высокими скалами. Внутрь острова вела крутая одна-единственная каменная тропа.

Блай немедленно отправил на поиски съестного несколько человек во главе с экономом Сэмюэлем, но отряд вернулся ни с чем, если не считать нескольких литров дождевой воды, собранной в углублениях валунов. Её разделили на всех поровну, так же как и небольшое количество хлеба. Плотник Перселл за это время нарастил борта, придав баркасу боольшую остойчивость.

– Надо осмотреть берег с наветренной стороны, – сказал Блай. – Занять свои места.

Нескольким спутникам Блая подумалось, что над их капитаном повисло проклятие за содеянные грехи, когда с другой стороны острова подойти к желанному берегу они не смогли: жгуты бурунов дугой кипели у хищного оскала рифов. На гребне скалы виднелись кокосовые пальмы. Гардемарин Тинклер и матрос Маспретт вызвались добраться до берега вплавь. Два добровольца с большим риском для жизни добыли двадцать кокосовых орехов.

– Прохода между рифами нет, сэр, – доложил Тинклер.

– Возвращаемся.

Ветер начал крепчать. При первом же повороте волна с кормы чуть не потопила баркас.

– Все, кто умеет плавать – за борт! – прогремел голос капитана.

Несколько моряков выпрыгнули в бушующее море. Облегчённая лодка закончила поворот, и плывущие снова заняли в ней свои места.

На обед все получили по одному ореху.

– Будем экономить продукты, – сразу пресёк Блай возможные вопросы проголодавшихся моряков.

Блай решил идти на Тонгатабу, но ветры снова вынудили его вернуться в бухту Высоких скал. Матрос Лемб вывихнул ногу на крупной гальке пляжа.

– Будьте осторожны, чёрт бы вас побрал, – ворчал Блай. – Мы не можем в нашем положении позволить себе больных.

Врач Ледуорд осмотрел больную ногу постанывающего матроса.

– Ничего страшного. Через пару дней будет прыгать.

Блай решил сам отправиться на разведку с Сэмюэлем и Нельсоном. Он отыскал другую тропу. Трудный и опасный подъём привёл к бугристым полям застывшей лавы. Далеко внизу, в дикой круговерти каменной оправы скорлупкой качался на якоре баркас – хрупкая надежда англичан выжить и когда-нибудь вернуться на родину.

Ближе к огнедышащему кратеру они нашли две лачуги и несколько кустов банана, а поблизости хороший родник.

Наступал вечер. Багровый закат залил всё вокруг красным светом.

На обратном пути Блай от усталости – капитан не спал со дня мятежа – потерял на опасном спуске сознание и чуть не упал со стометровой высоты в море. Подоспевший Сэмюэль еле успел подхватить обмякшего командира и прислонить его к отвесной скале.

Штурман доложил вернувшемуся капитану, что боцман обнаружил на берегу сухую пещеру. Моряки развели рядом с ней костёр и расположились на ночлег. Скудный ужин состоял из одной галеты на человека и кружки грога.

На другой день Блай послал в разные стороны две группы по два человека. Гардемарин Тинклер и ботаник Нельсон встретили трёх островитян – двух мужчин и женщину. Туземцы произносили непонятные слова и усиленно жестикулировали. Ботанику с трудом удалось понять, что основная часть населения живёт на противоположной стороне острова. Нельсон сумел пригласить отшельников в гости, где в обмен на две золочёные пуговицы с мундира Блая они согласились дать немного воды, кокосовых орехов и привести завтра других людей.

– Собрать все мелкие вещицы, которые могут служить обменной монетой.

На вторую ночь Блай выставил охрану, чтобы не быть застигнутым врасплох. Фрайер со старшинами стерегли баркас.

На рассвете к пещере прибыли две пироги, а со скал спустились ещё туземцы. Всего собралось человек шестьдесят. Был среди них и вождь – крупный разрисованный мужчина, облачённый в мантию из трав. В руках он держал копьё с наконечником из акульих зубов.

Блай подарил вождю рубашку и перочинный нож. Англичанам преподнесли плоды хлебного дерева и бочонок воды. Затем в ход были пущены носовые платки и пряжки от башмаков.

– Где твоё судно? – спросил вождь.

Местный диалект сильно отличался от языка таитян. Блай с грехом пополам дал понять тонгайцам, что скоро за ним придёт большой корабль с пушками.

На другой день Блай опять послал отряд за водой. Тем временем снова на тропе появились дикари. На большой пироге прибыл главный вождь Тофуа Макакавау. Его воины, вооружённые копьями и луками со стрелами, производили впечатление воинственных людей.

– Где же корабль белого вождя? – спрашивали удивлённо туземцы.

Блай продолжал врать, что их послали за продуктами, а корабль остался в море.

– Белый вождь лжёт, – сказал Макакавау, выслушав тарабарщину гонцов, прибывших с самых высоких вершин острова. – Мои люди сказали: в море нет твоего корабля.

Нельсон на последние пуговицы от кителя командира наторговал клубней ямса. Блай не отвечал вождю. Сказать, что они потерпели крушение, в надежде разжалобить туземцев? Тоже рискованно… Как они поведут себя после того, как поймут, что пришельцы беззащитны? Пока дикари не выказывали ни радости, ни огорчения. Их лица выражали только глубокое удивление, и невозможно было понять, что у них на уме.

Блай вынул из кармана лупу, направив её на солнце, разжёг сложенный костёр, чтобы испечь плоды ямса. Макакавау был поражён, когда дрова занялись пламенем. Пользуясь моментом, Блай спросил у него:

– Далеко ли остров Тонгатабу?

– Два дня пути, – сказал вождь, показав направление.

Придя в себя, он жестами попросил, чтобы ему показали блестящий предмет, который может зажигать огонь, вблизи.

– Это маленькое солнце! – восхищались дикари.

Макакавау предложил за это чудо все оставшиеся клубни ямса. Блай отказался. Вождь настаивал. Капитан почти вырвал из рук царька лупу, давая ему понять, что не расстанется с ней ни за что на свете. Вельможа в перьях разозлился и в окружении воинов направился к баркасу, на котором за старшего оставался штурман Фрайер. Вождя особенно заинтересовал ящик Перселла.

– Что здесь лежит – спросил вождь.

– Мушкеты.

Туземный царёк потребовал открыть ящик и повёл себя так воинственно, что Фрайеру не хватило духу отказать в наглой просьбе. Макакавау убедился, что у белых людей нет оружия, и нахально схватил пилу. Старшина Нортон отнял инструмент.

В это время в бухте появилось ещё несколько вождей с воинами. Среди них был вождь, которого Кук держал заложником на своём корабле за воровство. Блай сразу узнал старого знакомого, как и тот его. Вспоминая старую обиду, вождь потребовал у капитана подарков.

Окрестные скалы зашевелились от расположившихся на них воинов. Они открыто демонстрировали свою враждебность, постукивая камнями для пращей. Назревала атака…

Блай не мог уйти с острова, не дождавшись отряда, посланного за водой. Вожди клялись, что они друзья капитана, и приглашали его сесть рядом с ними, но Блай ещё больше насторожился: в схожей ситуации погиб Кук.

Сохраняя полное спокойствие, капитан вернулся в пещеру, где был, по крайней мере, спокоен за свой тыл. Он хорошо знал, что дикарь, инстинктивно робея перед белым человеком, всегда атакует со спины. Положив перед собой тесак, Блай хладнокровно принялся заполнять судовой журнал. Посланных за водой людей всё не было…

Удары камней становились всё оглушительнее, хриплые крики и враждебные гримасы нагнетали обстановку с каждой минутой.

Вдруг несколько туземцев ухватились за швартов и подтянули баркас к берегу. Блай решительно схватил саблю, подбежал к одному из вождей и приставил к его горлу лезвие.

– Я убью тебя, скотина, если твои воины не оставят лодку в покое!

Отвага капитана повергла в шок дикарей. Они притихли, даже понемногу опять началась меновая торговля.

Около полудня наконец вернулся отряд заготовителей с тремя галлонами воды. Блай распорядился выдать роскошное угощение: на каждого моряка по одному кокосовому ореху и плоду хлебного дерева.

Война нервов продолжалась. Воины всё прибывали. Блай надеялся, что перед закатом тонгайцы уйдут.

– Сейчас можно пробиться только с боем, подождём, переправим пока на баркасе то, что удалось выменять.

Дикари сразу разгадали намерения белых людей. Начали хватать моряков за руки, чуть не отобрали вахтенный журнал, куда белый вождь заносил «магические знаки».

Наступал вечер. Багровое усталое солнце садилось за горизонт. Зловещие блики метались по волнам.

Тонгайцы начали разжигать костры, и тогда Блай решил прорываться. Капитан приказал, не привлекая внимания излишней спешкой, сохраняя полное спокойствие, грузиться на баркас.

Англичанам преградили дорогу.

– Почему гости не хотят воспользоваться гостеприимством и ночевать на берегу острова? – с хитрой улыбкой спросил Макакавау.

– Я привык спать в лодке, – сказал Блай. – Утром вернусь, и мы продолжим торговлю.

– Тогда мы вас убьём!

Капитан снова применил тактику террористов: схватил вождя за руку и держал возле его горла саблю, пока остальные грузились в баркас.

На этот раз вождю удалось вырваться, поднялся оглушительный шум от ударов камней друг о друга, и дикари, испуская вопли, пошли в атаку.

Под градом камней Блай, размахивая саблей, побежал. Фрайер отбивал атаку на баркас. Стрелы впивались в борт.

– Освободите кто-нибудь цепь! – крикнул Блай.

Старшина Нортон, рискуя жизнью, бросился к камню, за который цепью был привязан баркас. Взобравшиеся на борт хватали вёсла.

Нортон совершил геройский поступок, пожертвовал жизнью ради спасения товарищей. Камень, пущенный из пращи, размозжил ему голову. Старшина упал и был добит копьями, но главное он сделал: баркас свободно качался на волнах; под градом камней и стрел начал отходить от берега.

Нападающие бросились к пирогам. Началось преследование. Лёгкая пирога настигала баркас.

Блай крикнул, чтобы стягивали с себя одежду и бросали в море. Пока тонгайцы подбирали трофеи, англичане вырвались вперёд и поймали спасительный ветер.

– Поднять парус!

В сумерках баркас уходил от погони.

Доктор Ледуорд перевязал раненых. У канонира Пековера и плотника Перселла были сильно рассечены головы, гардемарин Тинклер ранен стрелою в ногу. Остальные отделались ушибами.

– Ледуорд, через сколько должен подействовать яд, если стрела была отравлена? – хладнокровно спросил юноша у врача.

– На ваше счастье островитяне, видимо, не знают яда, иначе ваш почерневший труп мы бы уже скинули за борт.

По старшине Нортону хором прочитали заупокойную молитву, потом благодарственный молебен счастливому избавлению. Каждый отдавал должное присутствию духа у Блая, что очень помогло милосердию Божьему.

Всю ночь шли под парусом на северо-восток. Утром, в открытом море, состоялся совет. Учитывая исключительно тяжёлые обстоятельства, Блай пошёл против обычных правил английского флота и выслушал всех, кто пожелал сказать: как быть дальше?

– Сомневаюсь, что на Тонгатабу нам окажут более тёплый приём… – сказал Перселл.

– Может, попробовать вернуться на Таити? – предложил Фрайер.

– Сколько миль до ближайших колоний в Новой Голландии? – спросил Хейворд.

Выслушав все мнения, капитан погрузился в размышления и расчёты. Когда солнце было уже высоко и начинало припекать, Блай объявил о своём решении:

– У нас нет оружия и мы целиком во власти туземцев. Нападение может повториться на любом другом острове. Выменять провиант нам не на что, отнять его силой мы не можем, поэтому нам остаются только наши припасы. Их мало, но не лучше ли довольствоваться ими, чем каждый раз рисковать жизнью?

Вернуться на Таити под встречным ветром с таким парусом невозможно. Нам остаётся один путь – на запад. Я слышал, что несколько лет назад Адмиралтейство послало к берегам Новой Голландии экспедицию с транспортами каторжников, чтобы основать там колонию[29], но не знаю, насколько это предприятие увенчалось успехом. Единственное место, где можно рассчитывать на помощь и место на корабле для возвращения в Европу – это голландские поселения на острове Тимор в Ост-Индии.

– Около четырёх тысяч миль! – в отчаянии воскликнул Хейворд.

– Я не хочу скрывать от вас всю тяжесть нашего положения, но другого пути у нас нет. Такое плавание займёт месяца два. Нам предстоит бороться с несколькими противниками сразу: дикарями, морской стихией, с голодом и жаждой. Унция галет и один джилл воды на человека в день – это всё, что мы можем себе позволить. И то воды хватит только на две недели, вся надежда на дожди. У меня нет морских карт той части Тихого океана, но я берусь довести вас до Тимора при одном условии: пусть каждый ответит мне, согласен ли он терпеть жестокие лишения и выполнять любые мои приказы, какими бы они не были?

– Да, клянусь, – ответил каждый по очереди.

– Скажу вам сразу, – продолжал капитан, – у нас мало шансов добраться до Ост-Индии, но если мы забудем все наши взаимные обиды и пожертвуем личными счётами ради общего спасения, шансы увеличатся.

– Мы согласны, сэр.

– Тверды ли вы в своём намерении?

Все повторили, что готовы положиться на ветры, течения, знания и волю капитана.

– Переложите руль, мистер Фрайер. Курс ост-норд-ост.

Испытывая прилив мужественного духа и уверенности в собственные силы, исходящие от железного капитана, англичане повеселели. Баркас под парусом шёл на запад.

К вечеру погода начала портиться. Море заволновалось, усилилась качка. Баркас терял скорость в ложбинах, а на гребнях всё более вздымающихся волн грозил опрокинуться. Волны хлестали через борт. Чтобы уберечь продовольствие, Блай распорядился непрерывно вычерпывать воду.

Было очевидно, что следует облегчить баркас, иначе при более крупной волне он неминуемо пойдёт ко дну. Утром Блай сделал ревизию имуществу и велел выбросить за борт запасной парус, бухту каната и всю лишнюю одежду. Бедняга Нортон второй раз своей смертью спасал товарищей: он был самым рослым и тучным в команде.

Путь англичан лежал через архипелаг Фиджи. Ветер крепчал, надвигался настоящий шторм. Солнце исчезло, не дойдя до моря. Поглотив его, по небу поднималась косматая туча. Края её вскипали алой пеной, чёрное дымное брюхо отсвечивало жёлтым. Вдруг ломаная молния распорола её надвое, а следом провалился густой и тяжёлый гром.

Над баркасом словно разверзлось небо, и оттуда хлынул поток воды. На минуту стало совсем темно, а потом небо, как огненная скатерть, стало ослепительно вспыхивать. Свет и мрак сменялись с такой быстротой, а удары грома следовали один за другим, что, казалось, лодка попала в центр гигантского сражения, в котором схлестнулись владыки океана и неба.

Волны вздымались всё выше. Баркас, вознесённый ими на немыслимую высоту, на секунду замирал, а потом с нарастающей огромной скоростью под углом 50-60° низвергался в бездну водяной ямы. Каждый следующий ужас такого полёта англичане считали последним в своей жизни, перегруженный баркас мог перевернуться в любой миг или не дотянуть вовремя до вершины следующего вала, и тогда тонны воды обрушатся сверху.

Все без исключения непрерывно вычерпывали воду, сам Блай, подавая пример выдержки, сидел на руле. Малейшая оплошность капитана в управлении тоже привела бы к гибели.

Через несколько часов буря стихла, но дождь продолжал хлестать струями. Утром 4 мая насквозь промокшие и окоченевшие моряки подкрепились ромом и полусгнившими плодами хлебного дерева.

К полудню взошло солнце, согрело измученных людей, высушило одежду и стало нестерпимо жечь. Ночью страдали от холода, днём от жары.

Острова Фиджи ещё толком никто не исследовал, но, по словам Кука, населены они самыми кровожадными каннибалами Тихого океана. Фиджийцы откармливали пленных врагов в бамбуковых клетках, а потом зажаривали их в земляных печах.

Когда англичане проходили между двумя густонаселёнными островами, наперерез им выскочили две большие пироги. Сидящие в них вооружённые дикари показывали жестами, что хотят поговорить с белыми людьми, но моряки дружно налегли на вёсла в помощь парусу. Гонка продолжалась два часа, пока не усилился ветер и прибавил скорость баркасу. На берегу людоеды уже готовили пиршество под названием «длинная свинья», однако в печь угодили оба предводителя с каноэ за то, что упустили редкостную добычу.

Из верёвки и тряпок смастерили подобие лага для измерения скорости. Капитан подсчитал, что они прошли уже более ста миль.

В следующую ночь опять пошёл дождь. Снова моряки, не разгибая спин, вычерпывали воду. Блай распорядился временно снять и расстелить парус. Таким способом собрали двадцать пять литров воды. Впервые за много дней люди вполне смогли утолить жажду.

Дождь не унимался. Из старого брезента на носу смастерили навес, под которым спали по очереди прямо в плескавшейся на дне баркаса воде. Но на такие мелочи уже никто не обращал внимания. Чтобы согреться, моряки время от времени снимали с себя одежду и мочили её в тёплой морской воде.

Блай сконструировал своеобразные весы, чтобы отмеривать паёк: подвесил на палке две пустые скорлупы кокосового ореха; гирями служили две пистолетные пули по 18 граммов, случайно оказавшиеся на дне баркаса. Вес пули – одна порция галет. В день капитан лично выдавал по три порции. Солонину Блай держал про запас, на самый крайний случай. Сухие галеты размягчали в забортной воде, и каждый кусочек долго с наслаждением жевали, прежде чем проглотить.

К корме привязали леску с наживкой, но клёва не было.

В нагрудном кармане капитанского мундира обнаружился молитвенник, и Блай не пропускал ни одной утренней и вечерней молитвы, читая вслух морякам. Показывая пример выносливости, капитан оставался у руля по восемнадцать часов в сутки. В редкие свободные минуты он наспех делал записи в судовом журнале, а когда по пути встречались неизвестные группы островов – наносил их на подробную карту[30]. Впоследствии копиями этих карт пользовалось не одно поколение английских капитанов.

К утру 14 мая немного распогодилось, и выглянуло солнце. На горизонте всплыли острова.

– Это Новые Гебриды, – сказал Блай. – Мы идём верным курсом.

Приблизившись к одному из островов, капитан приказал спустить парус. Люди изнемогали от усталости, каждый мечтал хоть о небольшом отдыхе. Неужели остановка? Никто не смел спросить об этом капитана.

– Мистер Перселл, – обратился Блай к плотнику. – Буря сильно потрепала мачту. Приведите её в порядок. Как только работа будет закончена, отправляемся дальше.

Плотник не шелохнулся. Он сидел на носу и смотрел на зелёный остров. Там, в тени деревьев, можно было отдохнуть, пить воды сколько хочешь и есть досыта.

– Вы оглохли, мистер Перселл?

Всё так же не двигаясь с места, плотник заговорил:

– От имени всех я прошу сделать остановку, по крайней мере, на один день. Люди обессилили, мы все подохнем от усталости.

Блай поднялся со скамьи, полыхнул взором.

– А кто тебя уполномочил говорить от имени всех? Кто ещё так думает?

Блай обвёл грозным взглядом обращённые к нему испуганные бледные лица моряков, прочитал в них мольбу и отчаяние.

– Кто согласен с Перселлом, поднимите руки, – неожиданно смягчился капитан.

Гардемарины Хейворд, Хеллерт, старшина Линклеттер и матрос Лемб поддержали плотника, но согласие светилось во всех глазах.

Блай несколько минут размышлял. Все с надеждой притихли.

– Нет, – наконец твёрдым голосом промолвил капитан, – слишком велик риск быть изрубленными на жаркое. Местные дикари ничем не лучше других.

И хотя решимость командира казалась непоколебимой, Перселл осмелился настаивать.

– Нам необходимо выспаться и хоть раз наесться досыта, иначе протянем ноги. Починить мачту можно и на берегу.

– Ты не имеешь права говорить от имени всех, – ответил Блай. – Если ты действительно так сильно устал, я тебя высажу, но только одного. Я уже говорил, что после событий на Тофуа мы больше не пристанем ни к одному неисследованному берегу. – Сделав паузу, капитан добавил: – Может, всё-таки вы, мистер Перселл, предпочтёте починить грот?

Перселл молча приступил к работе. Когда он уже заканчивал, и моряки готовились поднять парус, на берегу появились туземцы. Выкрикивая явные угрозы, они начали садиться в пироги. На баркасе взвился парус, и при хорошем ветре англичане оставили далеко позади своих преследователей, с остервенением посылающих вдогонку одну стрелу за другой.

Капитан решил побриться. Слуга Смит исполнял роль цирюльника. Вооружившись тяжёлым наточенным тесаком, он оставлял на щеках и подбородке Блая глубокие царапины. Командир улыбался и шутил, подбадривая спутников.

– Самое страшное уже позади. Через неделю мы достигнем Новой Голландии, а там рукой подать и до Тимора.

Чтобы все поверили в его оптимизм, Блай велел раздать по две ложки рома и кусочку солонины на каждого.

Ночью водяной смерч, а за ним ураган захлестнули его оптимизм вместе с баркасом. Окрик капитана поднял всех на ноги, и люди, точно автоматы, привычно принялись вычерпывать воду. Ветер дул со страшной силой, поднявшегося во весь рост моряка могло запросто швырнуть за борт. Волны, перевитые жгутами густой пены, с рёвом и гулом ударялись в низкие борта баркаса, который содрогался и трещал. Кое-кто из моряков в ужасе осенял себя крёстным знамением, моля Господа спасти их души, так как о спасении жизни уже не помышляли. Буря длилась три дня и три ночи, не давая ни секунды передышки. И только несокрушимая воля и мужество Уильяма Блая помогли английским морякам не смириться с судьбой и не отдаться во власть вырвавшейся из преисподней стихии.

К утру 20 мая наступило затишье, но дождь не прекращался. Вычерпав до конца воду, несчастные люди падали в изнеможении на дно баркаса и забывались в коротком беспокойном сне. Несколько человек выглядели скорее мёртвыми, чем живыми. Появились больные. Ботаник Нельсон начал заговариваться в каком-то полубреду.

На приманку, выброшенную в море позади баркаса, попался дельфин. Несколько моряков бросились вытаскивать крупную добычу из воды, но животное сорвалось с крючка и исчезло в волнах. Это окончательно сломило дух несчастных. Жалобы стали всеобщими.

– Капитан, мы умираем с голоду… Выдайте солонину, мы пополним наши запасы в Новой Голландии…

– То, что вы предлагаете – безумие. Откуда вы знаете, что там можно будет достать провиант? Плавая с Куком, я достаточно наслушался рассказов о скудной природе восточного побережья, и нравы аборигенов тоже не предвещают ничего хорошего.

– Но так мы не дотянем до Новой Голландии… Хоть раз перед смертью поесть досыта…

Капитан оставался непреклонен.

Волны обгоняли баркас и захлёстывали. Приходилось постоянно быть начеку, удерживая маленькое судно по ветру. Ошибка рулевого могла стоить всем жизни. Приближение ночи заставляло всех дрожать от надвигавшегося холода.

Блай произвёл ревизию припасов, обнаружив пропажу большого куска свинины.

– Какая-то сволочь ворует еду…

Подозрение пало на матроса Лемба, но прямых улик не было. Блай пригрозил убить вора собственными руками, если поймает с поличным.

Под вечер 22 мая океан угомонился, а утром, к невыразимой радости отчаявшихся людей, выглянуло солнце. Развесили одежду для просушивания. Блай в придачу к обычной порции галет и воды выдал по унции солонины на человека. Это было подлинным праздником.

Появились морские птицы – крачки.

– Значит, недалеко земля, – объявил Блай.

Птицы охотно садились на баркас. Слуга капитана Джон Смит изловчился и поймал одну крачку.

– Кровь её выпьет Нельсон, – сказал Блай. – Он самый больной из нас.

Бедняга Нельсон часами, находясь в полубреду, со всеми научными подробностями отрывисто бормотал о видах рыб, крабах и природе восточного побережья Новой Голландии.

Тело убитой птицы разорвали на восемнадцать кусочков и тянули их по жребию. Сэмюэль указывал на крохотную порцию и спрашивал:

– Кому?

Отвернувшийся моряк называл чьё-нибудь имя.

Ледуорду досталась голова, Блаю лапа с перепонками. Съели даже кожу, внутренности и когти.

Теперь свободные от вахты занялись охотой. В течении двух дней поймали ещё трёх птиц – крачку и двух олушей, желудки которых содержали непереваренных летучих рыб и осклизлые куски спрута. Изголодавшиеся люди не пренебрегли и этим. Самые обессилевшие выпили кровь.

Было солнечно и жарко, и вскоре англичане стали снова мечтать о дожде. Оказалось, что жару куда тяжелее переносить, чем ливни. Блай велел всем сделать чалмы из тряпок, каждые полчаса моряки окунали голову в море. В этот день капитан решил не выдавать ежедневную порцию галет.

– Надо экономить продукты.

Капитан набросал на клочке бумаги карту, показал её Фрайеру и помощнику штурмана Эльфинстону.

– Вот пролив, который разделяет Новую Голландию и Новую Гвинею. Это единственный проход, через который можно одолеть гряду рифов, пройти в Арафурское море и достичь Нидерландской Индии. Выучите карту наизусть. В случае беды кто-нибудь из вас доведёт баркас до Тимора.

– Новая Голландия – бедная земля, – бормотал ботаник, – и там тоже живут дикари…

Австралийские аборигены, встречаясь с кораблями Кука, вели себя странно: оставляемые на берегу англичанами подарки не брали. Предметы европейцев не имели в их глазах никакой ценности, потому что это нельзя было съесть. Бродячие племена австралийцев, всю жизнь занимающиеся собирательством трудно добываемой еды, находились на первой ступени развития человеческой цивилизации.

Высохшие, почерневшие тела англичан походили на мумии, кожа полопалась, ссохшиеся губы напоминали кожуру грецкого ореха. Плавание превращалось в отчаянную борьбу со смертью.

Где же земля?

Ровно через месяц после бунта, 28 мая, в три часа утра сидевший на руле Фрайер услышал отдалённый глухой рокот. Море волновалось, по небу неслись облака. Команда спала. Штурман поднялся во весь рост и долго стоял, всматриваясь в темноту. На мгновение показалась луна, и в нескольких сотнях метрах от баркаса Фрайер увидел фосфоресцирующие буруны прибоя.

Штурман немедленно разбудил капитана.

– Прямо по курсу сплошная каменная стена!

Англичане достигли Большого Барьерного рифа – мощной цепи коралловых скал, протянувшейся на сотни миль северо-восточного побережья Новой Голландии.

Легли в дрейф, но течение всё равно несло баркас на панцирь чёрных утёсов, о который разбивались океанские валы. Мощный голос гигантского прибоя с тяжёлым рокотом нарастал.

– Вёсла на воду!

Собрав последние силы, моряки пытаются противостоять течению, но их не хватает, баркас неуклонно сносит к Барьерному рифу.

Во время кругосветного плавания великий Кук чуть не потерпел крушение, пропоров брюхо «Индевору» в лабиринте чёрных коралловых утёсов. Как хороший ученик Кука Блай знал, что Большой Барьерный риф испещрён более или менее опасными проливами, а за ним, в заливах пятого континента, спокойные воды и много островов. Там он обещает команде отдых.

К рассвету баркас находился менее чем в ста метрах от стены, отделяющей для моряков жизнь и смерть. Течение усиливалось, волны вздымались всё выше. Блай распорядился поставить парус и идти на север.

Через милю капитану удалось рассмотреть место, где волны прибоя образуют не высоченные каскады, а лишь белопенные завихрения. Баркас уже настолько близко шёл от гигантского волнореза, что сидящих в лодке обдавало пеной, из-за гула прибоя были плохо слышны команды капитана.

– Курс прямо на запад!

Баркас устремляется в узкий проход между рифами. Капитан, в несколько секунд оценив ситуацию, мгновенно принимает решения, от которых зависит жизнь восемнадцати человек.

– Вёсла на воду!

Надо успеть до следующей волны подойти вплотную к бурунам, но только у четверых моряков остаются силы взяться за вёсла. Блай, бросив руль, тоже принялся грести. Искусанные в кровь плотно сжатые губы сдерживали стоны обессиленных людей, делающих непосильную работу в бесконечном кошмаре. Скорей! Скорей!

Проскочив впритирку между нависавшими скалами, баркас скрипнул днищем по подводным камням и оказался в обширной тихой заводи, усеянной мелкими бесплодными островами. Два часа спустя обнаружили два острова покрупнее. На одном из них Блай заметил песчаный пляж.

Нос баркаса мягко ткнулся в берег. Шатаясь, словно пьяные, англичане перетащили обессиленных и больных товарищей на тёплый песок. Потом все, кто нашёл в себе силы, встали на колени. Капитан читал благодарственный молебен.

До темноты прямо у берега успели наловить устриц, которыми кишели воды, и съели их сырыми. Насытившись, попадали кто где и заснули на твёрдой земле мёртвым сном.

Утром Блай сделал запись в судовом журнале. Капитан назвал открытый остров Возрождение[31]. Баркас находился в водах, где ещё не плавало ни одно европейское судно. «Индевор» Кука, после заделанной пробоины, этот участок северо-восточного побережья прошёл по ту сторону Барьерного рифа.

Насобирали валежника. Капитан с помощью лупы разжёг костёр. В старом котелке сварили восхитительное блюдо: устрицы с галетами и кусками солонины. Что это было за пиршество после стольких дней голодания! И вода! Родниковая вода в неограниченном количестве!

На десерт насобирали восхитительных ягод, напоминающих крыжовник. Это было связано с некоторым риском: в кустарниках водились ядовитые змеи.

Баркас вытащили на берег. Блай приказал Перселлу произвести починку судна. Плотник, ворча себе под нос, покорился.

Блай грубовато шутил, что в день Реставрации они заслуженно восстановили свои силы, как король Карл династию Стюартов. Наевшись до отвала, люди погружались в целительный сон. Спали весь остаток дня и всю ночь. Охранение не выставляли: нести вахту физически никто не способен. Нельсон начал поправляться.

Ночью кто-то украл последний кусок солонины и сожрал его второпях, как голодное животное. Обязанности больного кока выполнял сам Блай.

– Сегодня каша без сала. Эта каналья продолжает воровать…

Напряжение между людьми, оказавшимися в экстремальной ситуации, между людьми, находящимися в сложных отношениях, росло. Штурман Фрайер, наконец уверовавший, что баркас способен добраться до Нидерландской Индии, воспрянул духом. Он заключил с Перселлом негласный союз в будущей борьбе против капитана. Оба ненавидели Блая. Они заключили бы договор с самим дьяволом. Фрайер, чтобы отмыться за небрежную службу и жалкое поведение во время мятежа, Перселл просто из-за вредности характера и неудовлетворённых амбиций.

– Сэр, если вы повар, то должны были и следить за солониной, – осмелился при всех сказать Фрайер.

– Капитан, вы любите наказывать подчинённых за плохое отношение к своим обязанностям. Почему бы вам разок не наказать себя? – съязвил Перселл.

– Заткните пасть, – отвечал Блай. – Я не виноват, что среди вас завёлся вор. Хватит болтать. После завтрака отправляемся.

– Следовало бы дать людям больше отдохнуть, – сказал Фрайер.

Штурман уже просчитал, что если они всё же доберутся до Англии, то будущие показания спутников о командирах сыграют большую роль. Несколько человек поддержало Фрайера. Часть команды продолжала роптать, когда вдруг из-за камней появились туземцы с копьями. Назревавший ещё один мини-мятеж сразу затух, и англичане срочно погрузились в баркас.

Англичане продолжили путь на север с западной стороны Большого Барьерного рифа, протянувшегося вдоль побережья Австралии на три тысячи километров. Скалистая гряда то почти вплотную подходила к материку, то удалялась в море на две сотни миль. Под баркасом бесконечными лентами стелились кружевные скатерти подводных растений. Дно беспрерывно сменяющихся прозрачных лагун, украшенное кораллами, представляло собой подводную горную страну.

На песчаных холмах материка моряки замечали тёмные силуэты обнажённых людей, неподвижно стоящих на одной ноге и упираясь в неё другой ногой, согнутой под прямым углом. Чтобы значила эта странная поза? Некоторые аборигены держали в руках предметы в виде треугольника[32].

31 мая под вечер был открыт ещё один остров. Скудные запасы сухарей подходили к концу. Необходимо было раздобыть еду, иначе им никогда не дотянуть до Тимора.

– Сделаем остановку, – решил капитан.

На острове обнаружили старые следы от костров и покинутые пальмовые хижины. В глубине острова могли прятаться туземцы. И хотя всех терзал голод, люди предпочли оставаться без обеда, чем рисковать жизнью.

– Если вам, капитан Блай, сильно хочется есть – идите и сами добывайте себе пищу, – заявил Перселл.

– Так, понятно, – негромко сказал Блай. – Это новый мятеж или продолжение старого?

Капитан, на удивление, был совершенно спокоен. Обычно в подобной ситуации следовал взрыв, угрозы и фонтан уничтожающих личность оскорблений, но что-то в командире после мятежа на «Баунти» изменилось: он без надобности не повышал голос, чаще обращался ко всем на «вы» и большую часть времени героического похода проводил в размышлениях о причинах мятежа, то загораясь местью мятежникам, то сутками не вспоминая роковые события, оставившие его и восемнадцать человек команды один на один со смертью. Тогда его вело одно сверхжелание – выжить вопреки всему и спасти не изменивших присяге людей.

– Мы не двинемся с места, – сказал плотник.

Капитан обвёл всех цепким взглядом. Никто не осмеливался смотреть ему в глаза.

Перселл приготовился к обороне, но его сбило с толку непонятное поведение капитана. Плотнику показалось, что стоит немного дожать, и он сломает этого ненавистного ему человека.

– Вы затащили нас сюда, чтобы уморить с голоду, – нервно продолжал Перселл. Будь проклят тот день, когда я согласился сесть в вашу скорлупку, лучше бы я остался на корабле! Лучше стать мятежником, чем трупом!

– Если бы не я, вы все давно отправились бы на дно, – отрывисто бросил Блай.

– Вот именно, если бы не вы, мы бы не оказались сейчас на краю земли подыхающими с голоду.

– Что ты хочешь этим сказать, подлец?

– Я не подлец, я ничуть не хуже вас.

Распалившийся Перселл умолк. Остальные, затаив дыхание, зачарованно следили за рукой капитана, медленно скользнувшей к поясу, на котором висел тесак.

– Что ж, если я для вас уже не авторитет как капитан, и мои приказы ничего не значат, покончим с этим как мужчины.

Блай бросил нож к ногам плотника, сам вооружился другим.

– Защищайся!

– Никаких дуэлей, – вмешался Фрайер. – Вы оба арестованы! Боцман Коул, отберите нож у капитана.

– Клянусь Богом, я убью каждого, кто посмеет коснуться меня, – зарычал Блай. – Защищайся, Перселл, если ты мужчина.

Противники застыли в четырёх шагах друг от друга. Несколько секунд смотрели в глаза, и после того как Блай, выставив руку с ножом, сделал первый шаг вперёд, Перселл бросил свой тесак на землю.

– Нет-нет, вы же мой начальник, простите меня, капитан.

Блай принял капитуляцию и – неслыханное дело! – тоже извинился.

– Хорошо, если вы не имели в виду ничего дурного, я тоже прошу простить мою горячность.

Сделав запас устриц и воды, отправились дальше, огибая бесконечный холмистый и изрезанный берег, опоясанный скалистыми островами и песчаными банками с далеко вдающимися в море мысами. Где же пролив, которым прошёл «Индевор» в Арафурское море? Неужели эта бесплодная земля будет тянуться бесконечно до самой смерти?

Первого июня высадились на песчаном островке, кишевшем птицами. Блай быстро отправил отряд заготовителей. Опасаясь нападения дикарей, приказал ограничиться одним небольшим костром в укромном месте под скалой. Проснувшись через несколько часов, капитан заметил в отдалении ещё один огонь. Это мистер Фрайер развёл для себя личный костёр, изжарил на нём убитую палкой птицу, поужинал и уснул, забыв потушить его.

Возмущённый капитан растолкал штурмана.

– Ваше гнусное поведение недостойно английского офицера, мистер Фрайер. Вы трус и эгоист, каких я ещё не встречал. Немедленно погасите огонь, и, боюсь, вам придётся отвечать за такие поступки.

– Бросьте, капитан, в первую очередь придётся отвечать вам за потерю корабля. – Они были одни, все остальные спали под скалой. – Если хотите, чтобы я дал показания в вашу пользу, поумерьте свой пыл и предоставьте меня самому себе.

Долго сдерживаемая ярость выплеснулась наружу. Капитан пинком отбросил головёшки в воду и хотел уже, как тигр, броситься на струхнувшего штурмана, но тут появились моряки заготовительного отряда.

Нельсон доложил, что матрос Лемб неумелыми действиями спугнул птиц, и удалось убить только пятнадцать крачек. Оставленный охранять добычу Лемб успел съесть девять из них, когда охотники вернулись к месту сбора.

Неостывший после стычки с Фрайером, Блай потерял контроль над собой и, шатаясь от слабости, принялся избивать матроса, не совладавшего с муками голода.

– Скотина, животное, ты подумал о голодных товарищах, пожирая мясо? – приговаривал капитан, нанося удары. – Только такой подонок, как ты, был способен воровать солонину! Лучше бы тебе размозжили башку, чем бедняге Нортону!

Лемб молча сносил побои, только слегка уворачиваясь от кулаков капитана. Матроса жег стыд, слёзы катились по измождённому лицу.

– Простите, капитан… я ничего не мог с собой поделать…

Выбившись из сил, глубоко дыша, Блай пнул ещё несколько раз матроса.

– Сволочь… Тебя следовало бы оставить здесь на съедение дикарям…

На рассвете баркас отчалил.

Через день в виде мелководной береговой полосы, усеянной рифами и шхерами, показался долгожданный мыс Йорк – самая северная оконечность Австралии. Пустынная и неприветливая местность не повлияла на радость моряков.

– До Тимора ещё 10-15 дней пути, – сказал Блай. – Соберите силы для последнего броска.

Капитан провёл баркас через лабиринт узкого пролива между мысом и островком принца Уэльского, ночью последний раз переночевали на берегу, а утром с попутным ветром вышли в Арафурское море и взяли курс на Тимор.

На моллюсков рассчитывать больше не приходилось, сухари были на исходе. Все моряки находились в ужасном состоянии: донельзя исхудавшие, скелеты, обтянутые высохшей шелушившейся кожей, – они походили на оживших мертвецов из фильма ужасов. Особенно плохо себя чувствовали парусный мастер Лебог и врач Ледуорд. У всех без исключения сильно опухли ноги, и каждое движение причиняло мучительную боль. Потерявшие надежду молили Господа о скорой смерти как избавлении от страданий.

Ещё двенадцать дней битвы со стихией, многократное повторение перенесённых страданий и нечеловеческого напряжения духовных и физических сил. Утешало одно: сильный устойчивый ветер позволял проходить около ста миль в сутки.

9 июня наиболее ослабевшим Блай выдал двойную порцию сухарей: истощённые люди могли умереть в любую минуту. Им постоянно хотелось спать, моряки охотно закрывали глаза, чтобы убежать от этого беспрерывного кошмара в мир голодных иллюзий с горячими пирогами.

– Осталось ещё несколько дней пути, – подбадривал павших духом капитан. – Не поддавайтесь страшной старухе с косой, глупо протянуть ноги прямо у цели.

Некоторые уже не верили, что они когда-нибудь достигнут её. Мечтали об одном: один раз наесться досыта и умереть.

Наконец 12 июня при восходе солнца после сорока пяти дней битвы с океаном перед англичанами предстал во всём своём благосклонном величии гористый и желанный остров Тимор. Трудно представить, а тем более описать, что творилось в душах моряков. Блай припомнил, что голландский военный форт Купанг расположен на юго-западе острова, и повёл баркас в том направлении.

Наступила ночь. Полная белая луна освещала панораму цепи высоких гор, на берегу среди буйной растительности просматривались малайские деревушки.

Фрайеру и Перселлу не терпелось сойти на берег, где виднелись кокосовые пальмы и фруктовые деревья. Блай, помня утверждение Кука, что часть острова населена каннибалами, не обращал внимания на нудные просьбы подчинённых. Когда их нытьё стало невыносимым, капитан завернул в ближайшую бухту и предложил штурману и плотнику убираться из баркаса, если они не могут потерпеть ещё сутки. Те отказались.

– Тогда заткните глотки и не действуйте на нервы.

Утром капитан взял высоту солнца и определил, что Купанг совсем близко. Проплывающие мимо берега Тимора поросли могучими деревьями, стоящими сплошной стеной. Небо во второй половине дня затянуло тучами. Опасаясь, что ночью в темноте они могут не заметить голландский форт и проплыть мимо, Блай решил взять лоцмана из местных жителей. Один из малайских рыбаков за остатки рома согласился предоставить свои услуги.

Оставалось всего несколько морских миль, но одолеть их стоило огромных трудов, так как остров прикрыл баркас от ветра, и последнюю часть пути пришлось грести, отдавая последние силы, которые остались у немногих. Боцман Коул, выпустив из ослабевших рук весло, потерял сознание. Тогда Блай покинул своё место у руля и заменил товарища.

В два часа ночи англичане услышали пушечные выстрелы, а перед рассветом 14 июня малаец указал на бухту, в которой плавала стая чёрных лебедей. В глубине под кронами огромных деревьев виднелся голландский форт. Путешествие окончено. Все муки ада остались позади. За сорок семь дней на перегруженном баркасе, с ничтожным запасом продовольствия отважный капитан Блай прошёл три тысячи семьсот одну морскую милю в почти неизведанных водах при каждодневном ропоте и неповиновении отдельных членов команды. История мореплавания не знает подобного подвига.

Но капитан сейчас не думал об этом. Его терзали сомнения: а что, если за время плавания между Англией и Голландией опять началась война? Испытать столько мучений, чтобы оказаться в тюрьме для военнопленных!..

Хотя все они нуждались в немедленном отдыхе и пище, Блай не спешил пристать к берегу. В форте, по всей видимости, спали. Берег был пустынным и безмолвным. Капитан приказал поднять флаг бедствия, как это положено по уставу.

В бухте стояли на якоре несколько кораблей. К большой радости моряков, на одном из них болтался приспущенный стяг Великобритании!

– Эй! На борту!

В ответ ни звука. Вот, кажется, в сумраке на берегу мелькнула какая-то фигура.

– Эй! На берегу! Вы говорите по-английски?

– Кто вы? – раздалась в ответ голландская речь. – Что вам надо?

– Позовите офицера! – громко крикнул Блай. – Мы нуждаемся в помощи.

Фигура на берегу исчезла. Опять повисла гнетущая тишина. Но вот снова появилась размытая тень, за нею следовал человек в морской форме.

Начались переговоры на английском языке. Офицер разрешил под свою ответственность пристать баркасу к острову. Блай доплёлся до старшего по чину голландца и вкратце доложил об обстоятельствах дела. Потом попросил позволить сойти на берег его людям. В любых обстоятельствах капитан оставался военным офицером и соблюдал все принятые правила. По сигналу Блая англичане медленно, передвигаясь, как осенние мухи, начали высаживаться. Больных несли на руках.

Вскоре прибыл голландский губернатор Ван Эсте. Занималась заря. Собралась пёстрая толпа любопытных. Многие не верили рассказам англичан об ужасной одиссее, но страшные измождённые лица, кожа да кости, ноги и руки, покрытые язвами, лохмотья говорили сами за себя. Прослышав о соотечественниках, примчался капитан английского корабля Спайкерман и немедленно распорядился приготовить для них завтрак по английскому обычаю – с овсянкой, чаем и пудингом. Люди Блая плакали от радости и благодарности.

Ван Эсте предоставил Блаю красивый и просторный дом. Остальных из-за нехватки жилья хотел разместить в местной больнице и на корабле Спайкермана, но Блай воспротивился и приютил спутников у себя.

Больше месяца англичане отдыхали, набирались сил и лечились скудными местными средствами. Бедняге Нельсону уже ничто не могло помочь, организм его был слишком ослаблен. Через шесть дней после прибытия на Тимор он умер. Когда гроб с телом несчастного ботаника опускали в могилу, в глазах Блая блеснули слёзы. Железный капитан плакал! Это настолько шокировало присутствующих, что они отказывались верить очевидному, настолько несвойственны были человеческие слабости этому человеку, высеченному, казалось, из камня. Язвительный Перселл после похорон уверял, что просто капитан слишком долго задержал взгляд на ярком солнце, только и всего.

Блай написал доклад Адмиралтейству, письма жене и Данкену Кемпбеллу, в которых обстоятельно рассказал о мятеже на «Баунти». В середине августа капитан зафрахтовал шхуну «Рисорс», вооружил её четырьмя пушками, и двадцатого числа отплыл в Батавию – крупную голландскую колонию на острове Ява, откуда ходили в Европу большие корабли. Баркас взяли на буксир, англичане не в силах были расстаться со старым товарищем.

В плавании, продолжавшимся сорок два дня, возобновились стычки капитана с плотником и штурманом. В порту Сурабая застарелый конфликт разгорелся с новой силой. Чтобы не доводить дело до нового взрыва отношений, Блай вызвал голландских солдат и арестовал обоих смутьянов. Фрайера пересадил на другое судно, а Перселла держал под замком, пока «Рисорс» 1 октября не пришёл в Батавию – огромный голландский порт в Ост-Индии, контролирующий всю мировую торговлю пряностями.

Здесь царили законы Ост-Индской компании, по структуре напоминающей скорее могущественную республику, чем торговое объединение. Голландцы, желая сохранить монополию на торговлю пряностями, крайне подозрительно относились ко всем иностранным судам, появляющимся в их водах. От Блая потребовали подробного письменного сообщения о причинах, побудивших его зайти в Батавию. Только после того, как сабандар[33] ознакомил незваных гостей со всеми строгими голландскими правилами и ограничениями, англичанам, заверившим хозяев, что они неукоснительно будут их соблюдать, в порядке исключения разрешили войти в порт.

– Контрабандный провоз пряностей или семян карается смертью, – ещё раз напомнил сабандар на прощание.

В гавани стояло свыше ста судов. Широкие правильные улицы с мощёными тротуарами, облицованные каналы, обсаженные высокими деревьями, чистота, прекрасные сады и аккуратные живописные домики придавали Батавии вид нидерландского города в Европе. На бульварах и в деловых кварталах жизнь била ключом, а великолепие загородных мест напоминало окрестности Парижа. Блай нанял двухместную коляску и совершил с боцманом прогулку, осмотрев обширные склады пряностей, куда свозилась вся бесценная продукция Молуккских островов.

Всё богатство покоилось на костях. В Батавии – губительный для европейцев климат, вызывающий опасную для жизни лихорадку, ежегодно уносившую в могилу две трети населения. А начался октябрь– время дождливых западных муссонов, несущих эпидемии тяжёлых заболеваний. Пока ждали попутный корабль, заболели и сошли в могилу один за другим помощник штурмана Эльфинстон, кок Томас Холл и старшина Линклеттер. Их подорванный организм не мог сопротивляться болезням, и даже жгучее желание увидеть берега Британии не могло вдохнуть в них жизнь.

На кораблях, идущих в Европу, было мало мест, и англичанам пришлось разделиться. Блай отплыл в Англию 16 октября, взяв с собой только эконома Сэмюэля и слугу Джона Смита, спасшего судовую кассу во время мятежа. Остальным капитан выдал деньги на проезд и пообещал, что они встретятся в Англии.

14 марта 1790 года капитан Блай сошёл по трапу на пристань Портсмута. Матрос Лемб умер во время плавания на родину, корабль, на который сел врач Ледуорд, пропал без вести. Из девятнадцати моряков, высаженных в баркас у острова Тофуа, домой добрались только двенадцать.

После публикации дневников Уильям Блай стал знаменитостью. Один из театров Лондона даже поставил спектакль о мятеже на «Баунти»[34]. Георг III пригласил Блая на аудиенцию, пожелав услышать историю беспримерного плавания лично от него.

– Англия гордится такими своими сыновьями, как вы, лейтенант Блай, – сказал король, выслушав удивительный рассказ. – Есть ли у вас какие-либо желания? Я буду рад исполнить их.

– Главное моё желание, Ваше Величество, побыстрее снова отправиться в Южные моря, отыскать мятежников и передать их в руки палача.

Король склонил голову и подал знак камердинеру, что аудиенция закончена. Моряка вежливо проводили к выходу из дворца.

Семь месяцев Блай находился в неведении относительно своей дальнейшей судьбы и карьеры. К потере судна Адмиралтейство подходило очень строго. В конце октября, как только прибыли все оставшиеся в живых спутники капитана, началось официальное расследование. На дознании Блай придерживался версии о причине мятежа как заранее спланированной и хорошо подготовленной акции. Иное толкование событий, в свете которых капитану пришлось бы отвечать на многие неудобные вопросы и защищаться от ряда обвинений, повредили бы его карьере. По этой же причине он ничего не сказал о жалком поведении во время мятежа гардемаринов Хейворда и Хеллерта, скрыл выходки Фрайера, даже Перселл отделался лишь выговором за упущения по службе.

И хотя лейтенант Блай был полностью оправдан в потере судна, на поиски мятежников был послан 24-пушечный фрегат «Пандора» под командованием Эдварда Эдвардса. Хейворда назначили на фрегат третьим лейтенантом, главной задачей которого было опознание мятежников в случае их поимки.

7 ноября 1790 года «Пандора» отправилась в карательную экспедицию. В тот же день, подсластив горькую пилюлю, лейтенанту Блаю присвоили долгожданный первый чин капитана[35], выплатили жалованье за всё время плавания и отправили в долгосрочный отпуск.

Уильям Блай вернулся домой мрачнее грозовой тучи, швырнул тугой кошелёк на стол.

– Они поставили на мне крест, – пожаловался он жене на Адмиралтейство. – Моя карьера окончена.

– Глупости, – утешила мужа Элизабет. – Просто тебе дают возможность хорошо отдохнуть. Поедем на остров Мэн, наши девочки будут так рады, а я… я горжусь тобой, дорогой!

Глава 6.

В поисках рая.

«Баунти» взял курс на восток. Кристиан Флетчер предложил выбрать нового командира.

– Я охотно уступлю должность капитана, если есть другие претенденты.

Их не оказалось. Флетчера единогласно выбрали капитаном.

На борту корабля оставалось двадцать пять человек, из них восемнадцать активных участников бунта и семь членов экипажа, оставленных на борту насильно или по необходимости.

Флетчер разбил команду на две вахты и одну из них подчинил гардемарину Стюарту, сделав его своим помощником. Новый капитан занял каюту Блая, приказал выбросить за борт все саженцы хлебного дерева. В очищенную оранжерею несколько матросов перенесли свои гамаки и устроились с удобствами. Освободившиеся восемь кают капрал распределил между гардемаринами и унтер-офицерами. Капрал Черчилль занял каюту ботаника Нельсона.

Когда послемятежный пыл угас, мятежники в спокойной обстановке трезво взвесили и рассмотрели со всех сторон своё новое положение. Никто из них не верил и даже не думал о том, что капитан Блай совершит невозможное и когда-нибудь доберётся до Англии.

Но через несколько лет после исчезновения «Баунти» Адмиралтейство могло послать корабль на его поиски, который обязательно зайдёт на Таити. Поэтому первоначальное решение, созревшее во время мятежа, изменили.

– Даже заходить на Таити рискованно. Таитяне болтливы и обязательно расскажут, что «Баунти» ещё раз побывал у них, но без Уильяма Блая, что вызовет у капитана любого английского корабля подозрения, – говорил Флетчер. – Разумнее было бы сразу поискать какой-нибудь другой остров и там затаиться.

– Но, мистер Флетчер, – сказал Стюарт, – вы обещали высадить меня, Хейвуда и ещё пять человек на Таити…

Стюарта никто не поддержал. Моряки, задержанные на судне против своей воли, не слишком этим тяготились и отлично ладили с мятежниками. Плотники и помощник боцмана Моррисон даже радовались в душе, что судьба сделала за них удачный выбор. Никто бы из них не хотел сейчас оказаться в баркасе с капитаном Блаем.

– Мы не можем лишиться лучших специалистов на корабле, – сказал Черчилль. Похоже, он возомнил себя вторым лицом после капитана. – Обустроиться на новом месте без них будет трудно.

На каждом английском корабле, отправляющемся в дальнее плавание, обязательно имелась небольшая судовая библиотека. В отчётах Кука о третьем кругосветном путешествии Флетчер нашёл краткое описание острова Тупуаи, расположенного в трёхстах милях южнее Таити. Сам Кук не высаживался на остров, но видел островитян со шлюпки, которые были очень похожи на таитян.

– Это один и тот же народ. Думаю, нас примут там не менее хорошо, чем на Таити.

Кристиан поставил важное решение на голосование. Все, кроме гардемарина Стюарта, сказали «да».

Мятежный корабль расправил паруса и устремился на юго-восток, навстречу свободе и всем радостям жизни, вкусить которых бунтовщики уже не надеялись, и только трагические события 28 апреля, соответствующие их тайным желаниям, вновь приблизили эту сказочную мечту подобно спасительному оазису в пустыне, принятому сначала измождёнными путниками за мираж. На судне царило благодушное настроение, и только Флетчер становился с каждым днём всё мрачнее и печальнее. Часто капитан запирался в каюте и, стиснув руками голову, предавался тягостным размышлениям, вновь и вновь решая задачу со многими неизвестными, взвешивая на весах совести свою попранную честь и долг военного моряка, совершённое преступление, обрёкшее на гибель ни в чём неповинных людей, и зыбкое будущее, которое он обречён разделить с людьми вне закона. Перебирая в памяти подробности мятежа, ему слышались слова Блая о примирении, обещания капитана забыть обо всём. И Кристиану казалось, что именно в тот момент судьба предлагала компромиссное решение, но у него не хватило духу пойти на попятный.

Чтобы убежать от преследующих совесть дум, Флетчер выполнял свои обязанности капитана с большим рвением, приказал матросам сшить себе форму из лишнего брезента, что было в новинку: в то время её носили только офицеры и солдаты морской пехоты. На борту поддерживался порядок, распоряжения выполнялись быстро, чётко и с большим рвением. Сам Блай не нашёл бы к чему придраться, останься он на борту.

Ровно через месяц после мятежа «Баунти» подошёл к Тупуаи. Живописный остров, опоясанный коралловыми рифами, казалось, отвечал чаяниям и надеждам моряков, ищущих себе пристанища. Горы были не так высоки, как на Таити, пологие зелёные холмы сбегали цепочкой к морю.

Флетчер приказал гардемарину Стюарту промерить единственный видимый проход в рифах. Навстречу пришельцам вышли две пироги с вооружёнными воинами. То, что увидели тупуайцы, им явно не понравилось. Полагаясь на численное превосходство, они попытались захватить людей Стюарта, промеряющих глубину. Неприятно удивлённые таким поворотом событий, англичане открыли огонь из двух пистолетов. Атакующие испугались и поспешно отступили.

На следующий день мятежный корабль бросил якорь в тихой лагуне. Островитяне держались на почтительном расстоянии. Ночью в туземной деревне горели костры, вожди принимали решения по поводу удивительных событий в их жизни: странные пришельцы на крылатом корабле управляли молниями. Местный вождь Таматоа убеждал соплеменников наладить с чужестранцами мирные отношения.

Утром на корабль явился старейшина племени с банановым стеблем в руках, что у полинезийцев соответствовало флагу парламентёров. Он насмерть перепугался двух корабельных собак, коз и свиней: на острове не было крупных животных. Старик собрался было перемахнуть обратно за борт, но собак отогнали, и начались переговоры.

Стюарт на ломанном таитянском наречии дал туманные объяснения, из которых парламентёр с трудом понял, что белые люди больше не будут метать гром и молнии, если им позволят высадиться на остров. Старейшина покивал головой, похлопал в ладоши, заверил пришельцев в дружбе и отбыл. Следом от берега отошла другая лодка. Англичане с восторгом увидели в ней восемнадцать юных девушек с длинными волосами до пояса. Каноэ причалило к борту, и смуглокожие нимфы, выкрикивая приветствия, весело и непринуждённо поднялись на корабль.

Мятежники не настолько увлеклись дамами, чтобы не заметить, как следом от берега отвалило ещё несколько каноэ с воинами. Как туземцы ни старались, им не удалось спрятать от глаз англичан копья и пращи. Дед-парламентёр был просто шпионом, а девушек послали, чтобы отвлечь внимание моряков от военной операции.

Флетчер сразу разгадал все эти неуклюжие хитрости и мигом спровадил прелестных птичек. Расставив вдоль бортов вооружённых людей, он стал ждать развития событий. Кристиан решил проучить дикарей и внушить им с помощью современного оружия почтение к белой расе.

Воины Тупуаи перерезали якорный канат и начали атаку. Несколько камней, выпущенные из пращей, со свистом пролетели над головами моряков, но на этом наступательные действия островитян захлебнулись: по команде капитана помощник канонира Милз произвёл по лёгкой флотилии залп картечью из пушек. Оставляя на воде кровавый след, два десятка каноэ бросились врассыпную. Англичане спустили катер и, преследуя врага, открыли огонь из мушкетов.

Мятежники высадились на прибрежную полосу. Местные жители в панике бежали в горы. Англичане поступили так, как всегда и везде действовал более сильный, вытесняя слабого.

Флетчер не особенно переживал, что колонизация началась с кровавой акции. И раньше первый контакт с туземцами часто заканчивался столкновением. Первооткрывателю Таити капитану Уоллесу тоже пришлось палить из пушек, чтобы навсегда отбить охоту у таитян к нападениям. Впрочем, жители Таити и сами быстро поняли, что дружба с белыми людьми куда выгоднее войны. Поэтому в последующие дни капитан Флетчер подчёркивал свои мирные намерения: оставлял в покинутых хижинах топоры, гвозди, стеклянные бусы.

Весть о богатых и щедрых подарках быстро разлетелась по острову. Убедившись, что пришельцы не помнят зла и не собираются мстить за вероломство, некоторые тупуайцы вернулись в свои дома.

Чем больше Флетчер знакомился с островом, тем больше он ему нравился. Горы не превышали нескольких сот метров, широкие плодородные равнины, занятые под сады и огороды, с избытком обеспечивали всех жителей пищей. Многочисленные чистые ручьи под сенью деревьев делали этот островок посреди Тихого океана удивительно уютным и домашним. Одно смущало капитана: здесь не было крупных животных. Садиться на диету до конца жизни привыкшим к мясу англичанам не улыбалось. Устраиваться, так с комфортом.

Флетчер предложил соратникам сделать один рейс на Таити и запастись там домашними животными. Моряки согласились с предложением капитана, добавив к нему, что не мешало бы взять на Таити и женщин, а то местные красотки могут оказаться менее ласковыми, чем их старые подруги.

Флетчер вспомнил прекрасную Мауатуу, и сердце капитана забилось чаще.

– Согласен, но хочу предупредить: кто попытается сбежать или проговориться на Таити о мятеже и наших планах, понесёт самую суровую кару. Думаю, вы догадываетесь, кого моё предупреждение касается в первую очередь. – Капитан обвёл взглядом Стюарта, гардемарина Хейвуда и ещё пятерых моряков, которые не участвовали в бунте и были оставлены на судне против своей воли. – Мы не можем рисковать. Таитяне обязательно расскажут о нашем поселении на Тупуаи, если на Таити зайдёт английский корабль, и тогда нам всем обеспечено свидание с виселицей. Капрал Черчилль, я возлагаю на вас контроль за исполнением этого приказа.

– Будьте спокойны, капитан, я прослежу за этим. Кому по глупости захочется расстаться с нашей компанией, я сам оторву ноги и укорочу язык тем, у кого он зачешется.

«Баунти» распустил паруса и понёсся на север. Через девять дней мятежники вновь увидели цветущий Таити – землю обетованную, ради возвращения на которую они пошли на ужасное преступление. Зачерствелая совесть большинства матросов молчала. Она давно покрылась толстой коркой, а у таких, как Черчилль, Кинтал и Томпсон её вообще никогда не было, другие просто плыли по течению, стараясь не думать о капитане Блае и остальных младших офицерах. Муки и терзания Флетчера были им чужды и непонятны. Один гардемарин Стюарт сочувствовал Кристиану, догадывался, как мечется душа бывшего друга, но не делал шагов к новому сближению. Мятеж провёл черту не только между прошлым и будущим моряков, но и разбил чисто человеческие отношения между ними. Оказавшись по другую сторону вспыхнувшего пожара, Стюарт не пожелал пройти по ещё тёплому пеплу к поджигателям. Гардемарин считал, что рано или поздно кара настигнет их.

«Баунти» вошёл в бухту Матаваи. Вождь Поино, сияя от радости, поднялся с дарами на корабль и проглотил басню Флетчера о том, что капитан Блай, покинув Таити, встретил в пути капитана Кука, и тот забрал Блая с частью команды и саженцами в Англию, а ему, Флетчеру, велел вернуться на Таити и закупить на острове скот для новой английской колонии в Новой Голландии. Поино бесхитростно радовался неожиданно вернувшимся друзьям, сенсационная весть быстро распространилась по острову, и в Матаваи начали прибывать группами и поодиночке старые друзья и подруги.

За неделю Флетчер скупил четыреста шестьдесят свиней, пятьдесят коз, привезённых Блаем быка и корову, сотню кур, по паре собак и кошек. За капитаном повсюду следовала рослая красавица Мауатуа. Таитянка была до смерти рада, что вернулся её белый тане, предупреждала все его желания и помогала в закупках. Увольнения на берег капрал Черчилль строго ограничил. За двумя гардемаринами и пятью матросами, не принимавшими участия в мятеже, присматривали доверенные люди капрала. Моряки начали уговаривать своих темнокожих подруг покинуть остров вместе с ними, осторожно намекая женщинам, что намерены обосноваться в другом месте, но натолкнулись на решительный отказ. В таитянском обществе родину оставляли только изгои, слабые и побеждённые, люди самых низших каст, кому нечего было терять. Последовать за англичанами для таитянок означало пасть на последнюю ступеньку в социальной лестнице, и только две женщины – Мауатуа и подруга Алека Смита согласились на такую жертву ради своих возлюбленных.

Однако когда корабль снялся с якоря, англичан ждал сюрприз: на борту оказались «зайцы» – знаменитый в Полинезии «путешественник и полководец всех времён и народов» Хитихити, девять таитян-мужчин, восемь юношей и, самое приятное, одиннадцать женщин. Не все таитянки были молоды и красивы, но нужны были руки для ухода за скотиной, поэтому Кристиан распорядился никого не высаживать. Семнадцать мужчин тоже могли пригодиться на Тупуаи.

Мычащий, блеющий и кудахчущий корабль напоминал плавучую ферму. Бык по дороге околел.

Когда «Баунти» вновь прибыл на Тупуаи, местные жители опять убежали в горы, но таитяне постепенно убедили туземцев, что с пришельцами очень полезно дружить, хвастались перед ними всякими полезными вещами, подаренными англичанами, угощали тупуайцев мясом кур и обещали, что их никто не тронет, если они вернутся и будут жить в мире с перетане. Местный вождь Таматоа даже решил побрататься с Флетчером.

Жизнь на новом месте налаживалась. Таматоа выделил пришельцам обширный участок земли для поселения, но соседний вождь Таароа, прослышав о могуществе белых людей, предложил им лучшие земли в своих владениях, и Флетчер, не разобравшись толком в обычаях и политическом раскладе сил на острове, принял крайне неудачное решение. Поселившись на землях Таароа, капитан, по местным законам, нанёс тяжёлое оскорбление своему побратиму, а Таматоа в союзе с Тинару – третьим вождём острова – был грозной силой.

Как только «Баунти» перебрался на новое место стоянки, Самнер и Кинтал без разрешения покинули корабль, чтобы завязать приятные знакомства с местными нимфами. Когда матросы через сутки вернулись, Флетчер строго отчитал их и пригрозил арестом, если подобное повторится.

– Плавание закончено, капитан, – нагло заявил Кинтал. – Теперь мы сами себе хозяева.

Кристиан не стал оспаривать аргументы, а просто вытащил из-за пояса пистолет и приказал кузнецу Джону Уильямсу заковать дерзкую парочку в кандалы. Поразмыслив ночь в трюме над своим новым положением, оба матроса наутро предпочли извиниться перед капитаном.

– Я прощаю на первый раз Кинтала и Самнера, – сказал Флетчер команде, – но запомните все: я не потерплю неповиновения. Дисциплина будет поддерживаться самыми строгими мерами, в ней наша сила.

Недалеко от берега мятежники начали строительство замка-крепости с глубоким рвом и земляным валом, с башнями по углам и подъёмным мостом. Садовник Браун разбил огород и начал выращивать овощи, оружейник Коулмен и Уильямс мастерили лопаты и кирки, матрос Хиллбрант готовил пищу.

Несмотря на энтузиазм, работа продвигалась медленно. Таитяне оказались плохими работниками. Не привыкшие к тяжёлому труду, они падали от усталости к середине дня, лопаты вываливались у них из рук после часа на земляных работах. А вскоре Таматоа и его союзник начали боевые действия. Для начала они блокировали строительный участок, и у англичан возникли проблемы с продовольствием. Тех из местных, кто на свой страх и риск доставляли товары в лагерь, оставалось всё меньше, а взятый на Таити скот ещё раньше опрометчиво был выпущен на волю. Местные женщины, которые днём охотно мешали морякам работать, ночи отказывались проводить на корабле. Англичане нервничали, невесёлые мысли всё чаще посещали их головы.

В конце августа произошло первое столкновение. Таматоа после длительной осады, наконец, решился на штурм, но меткий залп с «Баунти» заставил дикарей развить предельную скорость.

Убедившись, что пришельцев нельзя победить в открытом бою, тупуайцы изменили тактику. Днём они отсиживались в лесах, а ночью, пользуясь тем, что белые ночевали на корабле под защитой пушек, разрушали то, что с таким трудом возводилось за день.

Флетчер собрал совет. Капитан предложил сжечь корабль, а пушки и ценности перенести в крепость.

– Рано или поздно нам всё равно придётся избавиться от «Баунти», чтобы не выдать себя.

Повисла гнетущая тишина: впервые реально замаячила перспектива отрезать себя от внешнего цивилизованного мира и навсегда поселиться здесь.

– Что же вы молчите? – спросил Кристиан. – Ведь многие из вас мечтали об этом?

– Не совсем так, капитан, – сказал Томас Беркетт. – Мы хотели остаться на Таити…

– А здесь нам придётся жить в осаждённой крепости, – поддакнул Маспретт.

– Без наших красоток, – вставил Самнер. – Спросите у Алека, насколько местные женщины коварны.

Два дня назад одна местная путана после долгих уговоров наконец согласилась подарить свою благосклонность Алеку Смиту и завлекла его в лес. Пока матрос занимался любовью, у него украли всю одежду, а потом на голого и безоружного напали. Только быстрые и сильные ноги спасли от гибели Алека. Под улюлюканье дикарей он, голый, ворвался в лагерь со впившейся в локоть стрелой. Увидев своего возлюбленного в такой жалкой роли, таитянка Теехуатеатуаоноа[36], которая ради Смита покинула родину, не простила ему измены и стала жить с Айзеком Мартином.

– Обеспечьте нас всех женщинами, капитан, и мы согласимся остаться здесь с вами, – поставил условие Генри Хиллбрант.

– Я не владелец дома терпимости, – вспылил Флетчер. – Решайте свои мужские проблемы сами.

– Хорошо, тогда похитим женщин, – предложил Джон Миллуорд.

– Это безумие, – воспротивился капитан, – в этом случае тупуайцы навсегда останутся нашими врагами.

– Вам хорошо так говорить, мистер Флетчер, вас ублажает самая красивая девушка Таити. Поделитесь ею с нами, – нагло ухмыльнувшись, заявил матрос Томпсон.

– Я убью тебя, собака!

Кристиан в бешенстве схватился за кортик, а Томпсон поспешил укрыться за широкими спинами своих друзей – Кинтала и капрала Черчилля.

– Прекратите! Тихо! – Остававшийся до сих пор безучастным гардемарин Стюарт встал между капитаном и группой матросов, прикрывших Томпсона. – Не хватало, чтобы мы ещё порезали друг друга. Уберите кортик, мистер Флетчер. Матрос погорячился, он приносит свои извинения. Не правда ли, Томпсон, ты сожалеешь о своих словах?

– Да, сэр, конечно, – пробасил Томпсон из-за спины Черчилля.

– Капитан, – продолжал Стюарт, – поскольку я, гардемарин Хейвуд, помощник боцмана Моррисон, оружейный мастер Коулмен, плотники Норман, Макинтош и музыкант Бирн против своей воли разделили вашу судьбу, мне кажется, будет справедливым выслушать и наше мнение, так как принимаемые на этом совете решения касаются всех нас.

– Верно, – кивнул Томас Беркетт. – Пусть тоже говорят и имеют право голоса. Они не виноваты, что им не хватило места на баркасе.

Три дня и три ночи длился совет. Моряки ненадолго покидали кубрик смягчить ромом охрипшие глотки и возвращались, чтоб продолжить спор. Тщетно капитан взывал к разуму мятежников, напоминал им, что они преступники и им не избежать виселицы, если на Таити зайдёт английский корабль.

– У вас кокосовые орехи вместо голов!

Наконец, когда все аргументы были исчерпаны, началось голосование. Из двадцати пяти человек шестнадцать подняли руки за возвращение на Таити. Флетчер не скрывал разочарования.

– Будь по-вашему. Я доставлю вас, куда хотите, больше я не буду просить, чтобы вы следовали за мной. Единственное о чём я прошу, – оставьте мне корабль. Если разум покинул вас, то меня – нет. Я никогда не соглашусь остаться на Таити, откуда меня могут в кандалах отправить в Англию и публично повесить. Я не боюсь смерти, но такой конец навсегда покроет позором мою семью.

– Я никогда не брошу вас, мистер Флетчер, куда бы вы ни поплыли, – с запалом сказал гардемарин Янг. Помощник канонира Милз, матросы Мартин, Кинтал, МакКой, Уильямс, Смит и садовник Браун тоже пожелали остаться с капитаном.

Прежде чем покинуть Тупуаи, надо было выловить одичавший скот: на Таити англичане скупили большую часть животных, и запастись ими там снова в должном количестве могло оказаться проблематичным. Но тупуайцы уже распробовали и оценили преимущества свежего мяса и тоже начали отлов коз и свиней. Особое соперничество разгорелось за обладание овдовевшей коровой. Вкус молока очень понравился вождю Тинарау, и он не собирался расставаться с этим сытным изумительным напитком. Один из отрядов англичан, выслеживая бурёнку, попал в засаду и еле унёс ноги.

Флетчер собрал карательную экспедицию из двадцати англичан, десятка таитян под началом Хитихити и отправился в глубь острова отбивать корову. Тинарау встретил пришельцев на границах своего государства во главе семисот воинов. Дикари засели среди валунов на поросших кустарником холмах, откуда вылетали булыжники, пущенные пращами. Взять штурмом эту естественную крепость не удалось. Град камней остановил натиск англичан, на левом фланге, которым командовал Стюарт, завязалась рукопашная. Огнестрельное оружие в ближнем бою оказалось малоэффективным, и англичане спешно отступили к краю поляны.

Тинарау оказался плохим полководцем. Выиграв первое столкновение, он вывел воинов из укрытия, полагая, что осталось только догнать и поднять на копья ненавистных врагов.

Как только тупуайцы высыпали толпой на открытое место, их стали косить мушкетным огнём. Обученные таитяне быстро перезаряжали ружья своим союзникам, матросы стреляли с колена и били туземцев, как зайцев. Оставив на поле боя шестьдесят воинов, Тинарау ударился в бегство. У англичан только Томас Беркетт был легко ранен.

Флетчер не решился преследовать вождя. Вверять свои жизни переменчивой воинской удаче ради коровы слишком опасно. Он начал переговоры, выменяв в итоге часть скота на захваченных ранее идолов, которыми очень дорожили островитяне.

Через день, лавируя между рифами и мелями, «Баунти» покинул остров. Дым костров на холмах Тупуаи оповещал местных жителей, что теперь им ничего не грозит. Пришельцы убрались восвояси. На корабле уплыли и двое тупуайцев, которые скомпрометировали себя дружбой с белами и боялись мести сородичей.

22 сентября 1789 года «Баунти» в третий раз за год посетил Матаваи. На берег сошли все шестнадцать моряков, голосовавших за возвращение на Таити, Хитихити и большинство остальных таитян, которые мудро заключили, что лучше остаться на родине, чем подвергать свою жизнь случайностям скитаний в дальних краях. За ними намеревался последовать и часто меняющий решения матрос Мартин, но накануне он видел сон: суровый капитан Блай, которого большинство мятежников считали покойником, совершил невероятное – он уцелел и собирался отомстить. В финальной сцене кошмарного сна на бедного Мартина под звуки барабанов набрасывали верёвку, и, проснувшись в холодном поту, матрос решил, что даже если на самом деле и существует рай и ад, о чём так настойчиво говорят нам слуги Господа, то пусть лучше дьявол утащит его душу в преисподнюю, чем в этой жизни взойти на эшафот.

На следующий день оставшиеся на борту мятежники потребовали встречи с Флетчером в старой каюте капитана Блая. С трудом разместившись в тесной каморке, чтобы их никто не мог подслушать, они поставили перед Кристианом следующие условия.

Первое. Их новым домом, где они проведут остаток своих дней, должен быть необитаемый, уединённый и труднодоступный остров.

Второе. Желательно, чтобы он не был обозначен на карте.

И третье, самое главное: капитан должен согласиться с желанием команды выкрасть женщин на Таити, иначе все матросы останутся на острове, и будь что будет.

Флетчеру ничего не оставалось, как согласиться с этими требованиями. Первые два после приобретённого опыта на Тупуаи были вполне разумны, а третье диктовалось необходимостью: без женщин невозможно создать жизнеспособную колонию. Только две таитянки оставались на борту – Мауатуа и Дженни с длинным труднопроизносимым таитянским именем, которая простила и опять решила любить Алека Смита.

Вечером того же дня на «Баунти» была организована пирушка. Попробовать ром из новой бочки в приятном обществе щедрых белых кавалеров на корабль прибыл целый отряд женщин. Проделав всё то, из чего состоит любая попойка с шлюшками, таитянкам предложили заночевать на борту. Небо было звёздным, ночь бархатная. В полночь, обессиленные от рома и любви, женщины улеглись прямо на палубе, а чуть осторожный рассвет стёр первую звезду, над Матаваи подул лёгкий бриз. Оставшаяся немногочисленная команда потихоньку подняла паруса, и «Баунти», словно вор, уносящий добычу, крадучись скрылся в предрассветной мгле.

Одна из таитянок обнаружила вероломство любовников, когда, мучимая жаждой, проснулась и встала попить воды. Судно медленно проходило мимо острова Тетиароа. Издав пронзительный вопль, она выпрыгнула за борт, решив вплавь добраться до далёкого острова. Несколько очнувшихся из угорелого небытия женщин подбежало к борту, но им не хватило мужества последовать за отважной подругой.

Сонных женщин, страдающих тяжёлым похмельем, сбили в кучу. Гардемарин Янг объяснил им, что те женщины, которые понравятся мужчинам, будут увезены жить на новое место, остальных высадят на острове Моореа. Моряки начали выбирать самых красивых и молодых девушек, которые, завывая, плакали, кривили и царапали ногтями свои лица, чтобы показаться уродинами, но такие уловки не помогли. Накануне англичане при свете полной луны заранее хорошо рассмотрели и выбрали себе будущих жён, а кое-кто провёл уже с ними свою первую брачную ночь.

Заперев избранниц в трюме, мятежники обнаружили на борту ещё четырёх полинезийцев – трёх таитян и вельможу с острова Раиатеа. Мужчины без душещипательных сцен согласились разделить новую судьбу с моряками и тоже потребовали себе женщин. Из девяти оставшихся только три полинезийки были молоды и способны иметь детей. Вождю Тарароа, как представителю знатного рода, выделили персональную супругу, а трём таитянам и двум тупуайцам отдали остальных двух. Шесть пожилых и некрасивых женщин высадили на берег Моореа.

На борту «Баунти» оставалось всего девять метяжников, шесть полинезийцев и тринадцать женщин. Через несколько дней моряки выпустили из трюма смуглых невест, успокоившихся и смирившихся со своей участью.

Тихий океан велик и в то время был ещё недостаточно хорошо изучен. Где на бескрайних водных просторах искать убежища? Где та тихая гавань, что снилась по ночам страждущим странникам?

Кристиан Флетчер развернул карты Тихого океана. В судовой библиотеке было два десятка книг с описанием знаменитых путешествий, в том числе и опубликованные дневники великого Кука.

В одном из английских переводов испанских источников он нашёл отрывочные сведения о двух экспедициях испанского мореплавателя Менданьи. Племянник вице-короля перу, одержимый духом великих открытий, который дул в паруса Колумба и Магеллана, отправился на двух каравеллах в середине XVI века далеко на запад в неисследованные воды Тихого океана, намереваясь отыскать легендарную страну Офир, откуда финикийцы привозили мудрому библейскому царю Соломону золото, серебро, слоновую кость, обезьян и павлинов. Через два месяца пути на 7° южной широты Менданья открыл несколько крупных островов. Испанский мореплаватель не сомневался, что ему удалось найти копи царя Соломона, хотя золота на архипелаге не было. Во время второго своего плавания Менданья открыл Маркизские острова. Флетчер поначалу остановил свой выбор на них.

Продолжая листать фолианты Королевского Общества, Флетчер собрал информацию: маркизанцы – полинезийцы, как и жители Таити, но находятся на более низкой ступени общественного развития. При схожести языков существовали большие различия в обычаях и образе жизни. Маркизские острова – это высокие горы, плодородных долин там не так много, как на благословенном Таити, маркизанцам приходится в поте лица добывать себе пропитание, возделывая узкие полосы плодородной земли, зажатой скалами и обрывами. Бесстрашный воинственный народ. Кровная месть… Обычай: сразить врага и тут же закусить ещё дымящейся его печенью. Большое значение играют родственные связи… И, наконец, Флетчер выяснил, что Маркизские острова посещал капитан Кук. Они достаточно хорошо известны Адмиралтейству, чтобы стать надёжным убежищем.

Тогда, может быть, Соломоновы острова? Сам Менданья не мог найти их во время повторного плавания[37]. Многие учёные-географы считали мореплавателя выдумщиком, а Адмиралтейство официально не признавало этих островов[38]. А что, если они существуют? Если испанский капитан прав и незаслуженно обижен профессорами университетов? Если земля Соломона реальность, мятежников никто не будет там искать. Тогда вперёд, на запад!

Настойчивый бриз прилежно надувал паруса «Баунти». Обширное водное пространство, миля за милей, исчезало за кормой в пенящейся струе кильватера. Через десять дней пути мятежники увидели остров. Часть его была покрыта туманом. Когда в середине дня выглянуло солнце, капитан определил координаты корабля и сверил их с картой. Остров Раротонга лежал на полпути между Таити и архипелагом Дружбы. Навстречу судну вышли на каноэ невооружённые аборигены. Один из них осмелился подняться на борт. Туземец пришёл в восторг при виде перламутровых пуговиц на офицерском кителе Флетчера. Кристиан снял мундир и протянул его в подарок, распорядился наполнить каноэ островитян апельсинами, которыми мятежники запаслись на Таити. Туземец схватил бесценное сокровище, вскочил обратно на борт, и тут раздался выстрел. Матросу МакКою спьяну показалось, что дикарь украл мундир капитана и пытался удрать. Сражённый мушкетной пулей, туземец упал в море. Флетчер с бранью набросился на матроса, а островитяне быстро уплыли. Мирные отношения нарушены, а экипажу необходимо запастись домашними животными.

«Баунти» устремился дальше на запад. На острове Тонгатабу, куда поначалу так стремился на баркасе капитан Блай, удалось немного выменять на изделия из железа свиней, кур, свежие овощи и фрукты. Почти у каждого второго туземца виднелись на скулах отметины проказы, у некоторых они гноились и покрывались струпьями. Низменный остров был густо населён, по берегу гуляли коровы. Значит, эти места посещал капитан Кук, и Тонгатабу обозначен на картах Адмиралтейства. Оставаться здесь небезопасно.

Несколько дней спустя «Баунти» бросил якорь ещё у одного острова – плоского, лишённого даже холмов. Из-за отсутствия гор здесь не было ручьёв, вода скапливалась в ложбинах, образуя илистые лужи. Гнилые испарения создавали вредный для европейцев климат. Хлебное дерево на архипелаге Дружбы – редкость. Местные жители ценят съестные припасы много выше одежды, домашней утвари или оружия. С продовольствием здесь туго. В довершение ко всему англичане видели в одной из деревень отряд хорошо вооружённых воинов. Несомненно, это было не то, что искали мятежники. Но где же Соломоновы острова?

Прошло два месяца, как «Баунти» покинул Таити. Настроение моряков упало, они начали сознавать, что желанный остров будет отыскать не так просто. Корабль, еженедельно меняя курс с северо-западного на юго-западный, выписывал по океану зигзаги, команда уповала на то, что земля царя Соломона в один прекрасный день чудом засверкает на горизонте.

Ещё месяц пути. Судно, сотрясаемое штормами и ливнями, упрямо ползло на запад. Матросы в одну вахту, без отдыха несли службу. Запасы продовольствия иссякали.

Недовольство матросов капитаном усиливалось, но Флетчер пока без труда сохранял власть на борту: кроме него никто не мог обращаться с хронометром. Познания гардемарина Янга в навигации были весьма скудны.

«Баунти» попал в пустынную зону Тихого океана, в гигантский треугольник между архипелагом Дружбы, островом Новая Каледония и Новой Зеландией, обозначенный на современных картах как море Фиджи. Мятежники продолжали жить слабой надеждой, всё труднее было бороться с сильным ветром и Восточно-Австралийским течением, которое сносило «Баунти» на север[39].

Кристиан Флетчер снова обратился к судовой библиотеке. В книге Хаксворта «Путешествия» он наткнулся на описание капитана Картерета острова Питкерн, виденного им четверть века назад с борта английского судна «Сваллоу».

Филипп Картерет, совершавший кругосветное плавание в паре с капитаном Уоллесом, потерял во время шторма корабль своего спутника и продолжил путь в одиночку. Случайно он наткнулся в южной части Тихого океана на уединённый скалистый остров и отметил его на карте. «…Из моря всё выше и выше вздымался могучий утёс. Остров имеет примерно пять миль в окружности и, по всей вероятности, необитаем. Об отвесные скалы с грохотом разбивались океанские валы, мы не заметили ни одной большой бухты, чтобы безопасно высадиться на сушу. Остров покрыт могучими деревьями, по расщелинам сбегали ручьи. Вокруг кружили большие стаи птиц, в море было вдоволь рыбы. Заметил остров молодой джентльмен, сын майора морской пехоты Питкерна, поэтому я назвал остров Питкерн». Кук, возвращаясь из антарктического плавания, пытался отыскать этот затерянный в просторах Великого океана клочок суши, но безуспешно[40].

У Флетчера появилось радостное щемящее чувство: кажется, он нашёл то, что нужно. «Баунти» круто поворачивает курс на 180° и, увеличивая скорость с каждым днём, устремляется по гигантской дуге в три тысячи миль на юго-восток. Матросы тоже воспрянули духом.

После спринтерского забега сроком в два месяца «Баунти» вышел в район, помеченный на карте Картеретом – 25° ю.ш. и 130° з.д. (правильно 134° з.д.). Продовольствие на судне кончалось, ели только один раз в день – заплесневелые сухари и гороховую кашу на воде, несмотря на то, что два десятка кур, дюжина свиней и две пары коз разгуливали по палубе: животных необходимо было сохранить для будущей колонии.

Флетчер сделал скидку на возможную погрешность Картерета, заштриховал на карте зону и принялся квадрат за квадратом утюжить океан. Штормило. Рваные облака неслись куда-то на север.

Двое суток спустя, 15 января 1790 года, Кристиан Флетчер увидел с капитанского мостика зубчатые вершины.

– Взгляните, Янг. – Капитан с волнением протянул подзорную трубу гардемарину, с которым нёс непрерывную вахту. – Мы нашли его!

Солнце клонилось к закату, подсвечивая полосы облаков бурым оттенком. Взяли курс на выступавшую из моря скалу, постепенно принимающую облик лежащего льва. Остров становился всё выше, «лев» медленно поднимался. К вечеру легли в дрейф.

Ночью в кубрике матросы допили последний бочонок рома, но никто не пошёл спать. Моряки часто поднимались на палубу и подолгу стояли там, всматриваясь в темноту.

– Мистер Янг сказал, что видел одни камни… – слышались голоса.

– Кажется, крикнула птица, – прошептал садовник Браун. – Земля близко.

Небо и океан окрашивались в серые тона предрассветной мглы.

Ветер ослабел, «Баунти» удалось приблизиться к острову и обойти вокруг него несколько раз. Крутые скалистые берега придавали острову вид огромного замка высотой в триста метров!

– Да это настоящая крепость!

– Идеальное место для укрытия!

Несмотря на утихший ветер, Питкерн окружало сплошное кольцо рокочущих бурунов, и нигде не было видно ни одной хорошо защищённой гавани. Среди нагромождения крутых утёсов, гигантских скал и уступчатых вершин лишь кое-где виднелись расщелины. Подобравшись к одной из них как можно ближе с подветренной стороны, Флетчер заметил песчаный берег, заваленный валунами и торчащими из-под воды чёрными скалами, о которые в ярости бился океан.

– Крепость неприступна! – сказал кто-то из матросов. – Это замок дьявола…

Моряки и сбившиеся в кучу полинезийцы сверлили взглядами мрачный неприступный берег. Глухой рокот, наполнявший океанскую даль, вдруг сменялся тишиной, когда катившаяся к острову волна сталкивалась со встречной волной.

Вдруг Тарароа, вождь полинезиец, быстро заговорил. Он узнал остров. По таитянским легендам – остров табу, запретное место, куда высаживаться могли только особы священного сана. Предки Тарароа плавали сюда много веков назад. Это дурное место!

– Заткните оратору глотку, – приказал Янг матросам. – У нас нет выбора.

– Похоже, остров необитаем, – сказал Флетчер. – Спускайте на воду катер.

Первые лучи солнца скользнули по утёсам, ярким пламенем легли на воду. Над островом гигантским куполом раскинулось ясное голубое небо, в котором кружили тучи птиц.

Предстояло короткое, но очень опасное путешествие. Катер могло разнести в щепки о скалы, если он не пропорет себе брюхо на рифах. Капитан дождался прилива, взял с собой трёх матросов, садовника Брауна, двух полинезийцев и отправился на разведку.

Катер швыряло на могучих валах и пару раз так тряхнуло, что чуть не вырвало руль из рук Кинтала. Матрос ещё сильнее сжал пальцы. Самая незначительная ошибка в управлении могла кончиться гибелью.

Флетчер осторожно подводил катер к берегу. Рокочущая белая пена бурунов у рифов приближалась. Рассчитали взмахи вёсел. По сигналу капитана катер взлетел на гребень наиболее высокого вала и… на несколько секунд замерли сердца отважных людей. В грохоте и брызгах перелетели с волной через зазубренный риф, налегли на вёсла. Если Питкерн и был убежищем дьявола, то катер проскочил у него прямо над темечком.

Солёная пена капала с лиц и напряжённых рук. Флетчер ритмично командовал. Справа висела гряда утёсов, окаймлявших берег, вода врывалась в большой грот, вытесняя из него воздух. Раздавался нарастающий сильный выхлоп, сменяющийся вздохом циклопа и хлюпаньем, когда вода уходила из пещеры. Это странное явление оставляло тягостное впечатление, усиливало чувство нереальности происходящего.

Слева, под трещиной в базальтах, виднелась узкая песчаная полоса. Матросы, рискуя переломать ноги на мелководье, дружно перемахнули через борт и вытащили катер на камни.

Расщелина, заваленная галькой, круто уходила вверх по склону. Возможно, сюда никогда не ступала нога человека. Мятежники, скользя по осыпавшейся гальке, осторожно начали подъём.

Выбравшись через полчаса на плато, они увидели заросли хлебного дерева, банановые пальмы, ямс… Флетчер знал, что многие из этих растений не распространяются без помощи человека. Прежде чем продолжить разведку, капитан приказал зарядить мушкеты. «Баунти» с огромной высоты казался птичкой, севшей на волны передохнуть после долгого пути. В пропасти монотонно продолжал шуметь прибой.

Нагорье Питкерна сплошь поросло дремучим лесом, вековые деревья были оплетены гигантскими гирляндами цветущих вьющихся растений. Из-под плодородной земли сочилось множество родников. На каждом шагу встречались пещеры и укромные ущелья, где можно легко спрятаться, появись английский корабль у берегов.

Заночевали на суше. На следующий день отряд завершил обход острова, обнаружив поросшие мхом каменные алтари и полинезийских идолов.

– Оро![41] – указал на одного из них Тарароа.

Полинезийцы внимательно рассматривали наскальные рисунки и магические знаки.

– Мата-ки-те-ранги[42], – прочитал вождь одну из надписей.

Свежих следов пребывания человека на Питкерне не было. Если здесь когда-то и жили люди, то давно уже покинули остров. Разведчики в отличном настроении вернулись на корабль. Даже капитан выглядел радостным и счастливым, каким его не видели много месяцев.

– Мы у ворот рая, – поделился он вестью с Янгом. – Или, может быть, дьявола, но этот остров словно создан для нас.

– Не время радоваться, командир, – сказал гардемарин. – Милз подговаривал матросов бросить вас и уйти на Таити.

Флетчер приказал немедленно выгружать провиант и уцелевший скот, паруса и наиболее ценные части корабля. Покончив с перевозками, наполовину разобранный «Баунти», без мачт, палуб и надстроек, отбуксировали дальше в море, просверлили дыры в днище и подожгли, чтобы навсегда пресечь любые мысли о возвращении на Таити и уничтожить все следы, которые могли выдать место пребывания мятежников. Стоявшие на берегу Айзек Мартин и Алек Смит разрыдались, когда языки пламени охватили корпус судна. Место затопления оказалось мелким, и некоторое время из воды ещё торчала обгоревшая корма, пока через несколько дней не разыгрался шторм, утащив «Баунти» на глубину, в страну мрака и забвения.

Глава 7.

«Ящик Пандоры»

Шестнадцать моряков, которые решили остаться на благословенном острове короля Георга, таитяне встретили как любимых родственников, вернувшихся из дальнего плавания. Англичане разбрелись по острову и остались жить там, где им больше нравилось и где их лучше принимали. У каждого моряка на Таити был побратим или верная подруга. Гардемарины Стюарт и Хейвуд поселились у своих возлюбленных, по таитянским законам это означало, что они женаты. Капрала Черчилля и его друга матроса Томпсона приютил вождь Вехиатуа. Помощник кока Маспретт, матрос Хиллбрант, музыкант Бирн, плотники Норман и Макинтош осели на землях Ариипаеа, младшего брата Помаре. Остальные жили в царстве кроткого и добродушного вождя Поино.

В сладкой неге проходил день за днём. Начался сезон дождей. Тёплые ливни приятно освежали, англичане коротали время в обществе друзей, которые ничего для них не жалели. Возлюбленные моряков изощрялись в кулинарии, листья таро в свином жире и жареные бананы в сладком соусе сдабривались поцелуями. Многим казалось, что так будет продолжаться вечно.

Климат, размягчающий мозг, и уклад жизни, парализующий волю, – опасен для европейца. Помощник боцмана Моррисон первый почувствовал скрытую угрозу. Чтобы не превратиться в изнеженных созданий с потребностями животных, он решил построить небольшое судно. Оно могло пригодиться в будущем: не век же сидеть в этом первобытном раю! Тоска по родине, по цивилизации всё чаще укалывала в сердце. Постепенно у Моррисона зародился план: добраться на построенном корабле до Батавии, а оттуда в Англию. Он и ещё шесть моряков не участвовали в бунте и им нечего бояться. Остальные же могут легко затеряться в колониях. Некоторые мятежники уже раскаивались в совершённом преступлении.

Оружейный мастер Коулмен сложил из глины и камней горн для кузнечных работ. Идея боцмана вдохнула энергию в Нормана, Макинтоша, Хиллбранта и Миллуорда. Они взялись за дело, и работа закипела.

Судостроители опять втянулись в знакомый им распорядок дня: установили вахты, торжественно поднимали английский флаг утром и вечером спускали. Моррисон вёл дневник. Появились добровольные местные помощники. Скоро вокруг корабельной верфи в пальмовой роще образовалась целая колония. Рос авторитет боцмана, что не нравилось Черчиллю: капрал сам претендовал на роль лидера. Черчилль с Томпсоном прихватили с «Баунти» три бочонка рома и теперь каждый день пьянствовали. Стюарт разводил сад, Питер Хейвуд составлял словарь таитянского языка. Спустя месяц к Моррисону присоединились ещё четверо матросов, кому сладкая жизнь на острове начала казаться приторной.

Пьянство Черчилля и матроса Томпсона чуть было не осложнило жизнь всем остальным. Мэтью Томпсон под действием винных паров направил свою сексуальную активность на дочь одного из вождей. Красавица отвергла его домогательства. Разъярённый и ещё более распалённый решительным отказом, пьяница изнасиловал знатную таитянку, но поплатился за это. Брат девушки в тот же день жестоко избил матроса. Томпсон пытался сопротивляться, однако реакция алкоголика запаздывала. Сильные точные удары темнокожего атлета вперемежку с приёмами таитянской борьбы не давала насильнику никаких шансов.

Взбешенный унизительным для себя поворотом событий, Томпсон побежал за своим мушкетом. Возле его хижины собралась целая толпа любопытных таитян. Матрос, утирая разбитую физиономию, велел им убираться, но те повиновались не слишком быстро. Томпсон выпустил заряд картечи, убив мужчину и ребёнка, которого тот держал на руках.

Черчилль, узнав о бесчинствах своего друга, прибежал на верфь и предложил Моррисону немедленно организовать оборону, уверяя, что таитяне готовы к нападению. Боцман, выслушав капрала, ответил отказом.

– Томпсон сам виноват. Я не намерен ради него рисковать жизнью других. Я сам отправлюсь к вождю и извинюсь за этого негодяя.

К счастью, всё обошлось. Убитый оказался с южного полуострова, а чужеземец, по законам Таити, не пользовался никакими правами, если против него совершенно преступление. Авторитет Моррисона, уладившего конфликт, ещё больше возрос. Все обрадовались благополучному исходу, кроме Черчилля: при боевых действиях он надеялся взять бразды правления в свои руки. Разозлившись, что его план не удался, капрал вместе с Томпсоном перебрался во владения Помаре, надеясь, что тот оценит его полководческий дар.

Работа по строительству судна возобновилась.

Скоро Черчилль, наконец, получил то, о чём давно мечтал в глубине души: умер вождь Вехиатуа, побратим капрала, и подданные усопшего, выполняя его волю, избрали вождём Черчилля. Капрал стал важной персоной на острове, сам Помаре оказывал ему почётные знаки внимания, надеясь на военную помощь с вождями юга. Черчилль посулил щедрое вознаграждение тем морякам, кто поселится в его государстве. Соблазнились только Маспретт и Томас Беркетт, им надоела утомительная работа на верфи.

Судьба, которая иногда так любит бесцеремонно и жестоко вторгаться с помощью дьявола в нашу жизнь, решила от скуки разыграть роковую партию. Изо дня в день росла в Мэтью Томпсоне чёрная зависть к неожиданно возвысившемуся Черчиллю. Всё больше и больше накапливалась злоба. Подленький голос князя тьмы нашёптывал пьянице: ты тоже можешь стать вождём, если убьёшь капрала. И в один прекрасный день это свершилось. Выстрелив, Томпсон опустил дымящийся мушкет, с интересом рассматривая огромную дыру в спине Черчилля. Заметив вышедшего на выстрел из кустов Беркетта, убийца оскалил зубы и свирепо спросил:

– У тебя есть возражения?

Испуганный свидетель отрицательно замотал головой.

– Тогда иди и скажи им, что дух Вехиатуа вселился в меня.

Группа островитян с криками «Вехиатуа!», «Вехиатуа!» приблизилась к резиденции вождя. Томпсон, уже решив, что стал вождём, пригласил подданных в дом. Неожиданно несколько мускулистых парней кинулись на матроса, прижали его шею доской к земле и… последнее, что увидел Мэтью – занесённый над его головой камень… А дьявол гаденько хихикал за углом.

Время шло. Один день был похож на другой. На верфи начали вырисовываться киль и борта будущего судна. Англичане усвоили местные обычаи, почти все покрыли себя замысловатыми татуировками – это служило признаком достоинства и чести. Гардемарин Стюарт стал отцом, очень любил свою жену и был безмятежно счастлив. Родилось ещё несколько детей, папами которых были англичане, остальные супруги белых мужей находились в радостном ожидании.

С окончанием сезона дождей на острове начались столкновения между вождями. Эта затянувшаяся война за передел крохотных государств длилась уже многие годы, затихая на время муссонов и вспыхивая вновь, как только подсыхали горные тропы.

Больше года продолжалось строительство корабля. Наконец 1 марта 1791 года плотник Макинтош вбил последний гвоздь. Англичане могли гордиться своим творением, напоминавшим очертаниями небольшую изящную шхуну. Судно, названное «Резолюшн», четыреста таитян тянули волоком до воды целый километр, где прилив подхватил новый кораблик. Боцман Моррисон не спешил делиться с товарищами своими тайными планами. Прежде чем пуститься в плавание, предстояло ещё оснастить шхуну парусами. Изготовление местной материи – тапы – дело долгое и трудоёмкое, со сложной технологией, и без содействия местных вождей не обойтись. А пока они сами нуждались в помощи.

К англичанам прибыл гонец от Помаре с просьбой о вооружённой поддержке. Против него выступил тройственный союз вождей южного полуострова. Хитрый Помаре через шпионов давно следил за строительством и рассматривал большую лодку белых людей как мощное оружие. Англичане жили на его земле, пользовались всеми благами, и он видел в них верных и сильных союзников.

Отряд Моррисона поспешил на помощь. В области Паре его встретили братья Помаре с воинами в полном вооружении: с копьями, щитами, в высоких боевых головных уборах. Союзники составили план военной операции: пехота островитян наступает вдоль берега, англичане на шхуне атакуют врага с фланга и тыла.

Помаре собрал значительные силы. За шхуной отправился целый флот из сорока боевых каноэ и двух тысяч воинов под командованием Хитихити. Вожди, объявившие ранее нейтралитет, поспешили нарушить его и перейти на сторону сильного. Поливая вражеские деревни мушкетным огнём со шхуны «Резолюшн», флот Помаре обогнул остров и высадился на юге. После нескольких дней боевых действий, которые, впрочем, не отличались особым кровопролитием или ожесточением, непримиримые вожди юга засели в труднодоступных горных укреплениях.

Помаре решил отпраздновать первую победу и закрепить завоёванные территории за своим малолетним сыном Ту. В назначенный день он приказал всем вождям острова явиться в свою резиденцию и принести присягу их новому повелителю.

Наследник сидел на жертвенном камне, жрец прочитал длинную молитву и опоясал мальчика плетёным поясом из красных перьев – знаком императорского достоинства, который носили великие предки, правители Полинезии. У ног юного императора лежали три человеческие жертвы. На Таити в жертву приносились люди только низших каст, в основном бродяги и рабы, причём обречённый до последней своей минуты не должен был знать о своей участи.

Две недели длился пир. Помаре щедро наградил англичан землёй, называл их дядями. Однако не все вожди пришли на поклон. Помаре решил провести ещё одну военную компанию, чтобы наказать непокорных. На этот раз гардемарины Стюарт, Хейвуд, оружейный мастер Коулмен и матрос Скинер отказались участвовать в карательной операции и вернулись к своим семьям.

Утром 23 мая Питер Хейвуд отправился на прогулку. Поднявшись на холм, он присел, чтобы полюбоваться на открывшийся великолепный вид. Внезапно он вздрогнул и замер, словно статуя. Обогнув мыс Венеры, в бухту Матаваи входил европейский корабль! Сорвавшись с места, гардемарин бросился обратно. На берегу он встретил Стюарта. Оба немедля прыгнули в каноэ. На корабле развивался английский флаг. Это был фрегат «Пандора», посланный Адмиралтейством на поиски мятежников.

Гардемарины без опаски поднялись на борт, сообщили капитану Эдвардсу свои имена и звания. Тот, не дослушав до конца, приказал арестовать явившихся добровольно моряков и заковать их в кандалы.

– Я протестую, капитан! – возмутился Стюарт. – Мы не принимали никакого участия в мятеже на «Баунти»!

– Прекратите истерику, – поморщился Эдвардс. – У меня приказ доставить всех в кандалах. Суд разберётся. Позвольте напомнить вам, что по уставу преступником считается не только мятежник, но и всякий, кто, находясь на борту, ничего не сделал для предотвращения бунта.

За минуту до того, как гардемаринов сбросили в трюм, они в последний раз окинули взглядом синие горы и поросшие пальмами зелёные берега прекрасного Таити, где оставались их жёны и дети. В отчаянии Стюарт горько пожалел о том, что не последовал за Флетчером, где его не достала бы длинная рука закона.

Остальные моряки с «Баунти», получив сногсшибательные новости, в замешательстве и панике решили выйти на построенной шхуне в море и идти куда глаза глядят. Оружейный мастер Коулмен, музыкант Бирн и мятежник Скинер явились на «Пандору» добровольно и были также арестованы.

На поиски остальных бунтовщиков капитан Эдвардс послал две шлюпки. Одна из них, под командованием лейтенанта Томаса Хейворда, бывшего гардемарина с «Баунти», погналась за шхуной, но не догнала. Три дня беглецы скитались по океану. Когда кончился скудный запас продовольствия, боцман Моррисон решил сдаться.

– С таким парусным вооружением нам всё равно далеко не уйти.

С ним согласились плотник Норман и мятежник Эллисон. Их лично связал лейтенант Хейворд и отправил на «Пандору». А те, кто решил до конца бороться за свободу, укрылись в горах.

Эдвардс послал морскую пехоту прочёсывать остров. В это время на фрегат явился хитрый Помаре. Кротко выслушав выговор капитана за то, что скрывает врагов своего друга – короля Англии, вождь поклялся, что ничего не знал о событиях на «Баунти», и предложил помощь в поимке солдат своей армии, которые так верно ему служили. Вездесущие шпионы вождя выследили моряков. Ночью, спящих, их разбудили прикладами, избили и приволокли на «Пандору».

Утром третий лейтенант Хейворд представил капитану список выловленных бунтовщиков.

1. Гардемарин Джордж Стюарт

2. Гардемарин Питер Хейвуд

3. Помощник боцмана Джеймс Моррисон

4. Оружейный мастер Джошуа Коулмен

5. Плотник Чарльз Норман

6. Плотник Томас Макинтош

7. Матрос Майкл Бирн

8. Матрос Генри Хиллбрант

9. Матрос Джон Самнер

10. Матрос Уильям Маспретт

11. Матрос Джон Миллуорд

12. Матрос Томас Эллисон

13. Матрос Ричард Скинер

14. Матрос Томас Беркетт

– Двоих – капрала Черчилля и матроса Томпсона нет в живых, сэр, – добавил Хейворд. – Остальные девять мятежников во главе со штурманом Флетчером восемнадцать месяцев назад ушли с острова на «Баунти» в неизвестном направлении.

Эдвардс опасался, как бы пойманные мятежники не склонили и команду «Пандоры» к бунту. Следовало изолировать узников и держать их под строгим надзором. Капитан дал распоряжение плотникам сколотить на шканцах из толстых досок ящик три на пять метров, куда перевели четырнадцать арестованных моряков. Единственный вход в тесную клетку – небольшой люк в потолке, который открывался только снаружи. В стенах – два окошечка, забранных решётками. У ящика постоянно дежурили двое часовых под командой гардемарина. Разговаривать с арестантами запрещалось, исключение капитан сделал только для старшины корабельной полиции, которые мог отвечать на вопросы, касающиеся рациона. Прочность кандалов проверяли при каждой смене караула. Под страхом расстрела узникам запрещалось разговаривать между собой на таитянском наречии.

Наступившая жара усиливала их мучения. Смрад от двух параш, которые не спешили опорожнять, назойливые мухи, теснота и духота делали страдания арестантов нечеловеческими. С лёгкой руки первого помощника Эдвардса, любителя древнегреческой мифологии, команда стала называть эту тюрьму «ящиком Пандоры»[43].

Таитянские жёны арестованных были вне себя от горя. Каждый день с грудными детьми на руках они поднимались на фрегат и через решётку смотрели на своих мужей. Вечером их силой отрывали от клетки. Женщины рыдали и рвали на себе волосы. Стюарт, не выдержавший душераздирающих сцен, отказался от дальнейших свиданий.

Полтора месяца стояла «Пандора» в Матаваи, пока моряки конопатили корпус судна. Иногда, когда у капитана было хорошее настроение, он разрешал узникам поиграть со своими детьми в тюрьме. Закованные в кандалы матросы плакали, сознавая, что больше никогда не увидят своих отпрысков.

По просьбе Хитихити арестованных хорошо кормили; они даже получали ром. Друзья с острова передавали для них орехи, фрукты и овощи.

8 мая 1791 года под завывания жён и подруг узников, под прощальные крики побратимов «Пандора», плавно развернувшись, направилась в открытое море продолжить поиски мятежников. За фрегатом следовала оснащённая парусами шхуна «Резолюшн» под командой унтер-офицера Оливера. Юная жена Стюарта голосила громче всех, протягивая на руках вслед удалявшимся кораблям семимесячную девочку. Стюарт так никогда и не узнает, что его безутешная супруга через несколько недель умрёт от горя, целыми днями всматриваясь в пустынный горизонт, в отчаянии надеясь на чудо.

На «Пандоре» уплыл домой, на остров Борабора, и полинезийский полководец Хитихити. Он не захотел больше служить Помаре, который так подло поступил с «дядями».

Прочитав ещё раз инструкции Адмиралтейства, Эдвардс начал поиски мятежного корабля. «Пандора» обошла западную часть архипелага Общества и архипелаг Дружбы, Эдвардс изредка высаживался на островах и расспрашивал местных жителей. Полинезийцы, не понимая, как маловероятно появление европейского корабля в их водах, и шестым чувством угадывая, какие ответы наиболее желательны для щедрых гостей, утвердительно кивали головами и указывали различные направления. Задача Эдвардса была безнадёжной: в Тихом океане тысячи островов, на любом из них могли укрыться мятежники. То, что так относительно быстро удалось арестовать четырнадцать человек из экипажа «Баунти», – чудо. Никто не мог предполагать, что капитан Блай совершит невозможное и живым доберётся до Англии. А те, у кого хватило ума как следует спрятаться, исчезли бесследно.

Эдвардс был ограничен и во времени. Продолжать поиски он мог ровно столько, насколько хватит продовольствия. Посетив для очистки совести ещё архипелаг Самоа, капитан «Пандоры» в начале августа решил возвращаться. Единственное, на что он мог рассчитывать, – это обнаружить бунтовщиков по пути домой случайно. Но тот, кто всем управляет, так скуп на чудеса.

Узников не выводили на прогулку, чтобы исключить малейшую возможность для побега. Они томились в своём ящике в ужасной тесноте, в ещё большей степени испытывая весь комплекс страданий арестанта после той привольной и счастливой жизни, которую вели на Таити.

«Пандора» взяла курс на запад к Торресову проливу, всё дальше и дальше удаляясь от Питкерна. Вблизи острова Хатам исчез из виду «Резолюшн», и хотя фрегат несколько дней держался на виду, шхуна так и не появилась.

– Я не могу больше ждать. Оливер опытный моряк, он в состоянии добраться до Ост-Индии самостоятельно, – сказал Эдвардс первому помощнику лейтенанту Джону Ларкину. – Надо признать, что бунтовщики построили неплохое судно. Оно надёжно, обладает превосходными мореходными качествами.

Следуя на запад, Эдвардс открыл к северу от Фиджи острова Фатака и Аната и ещё два острова в восточной части архипелага Соломона[44]. 13 августа «Пандора» проплыла мимо острова Ваникоро. Три года назад в Тихом океане пропала без вести экспедиция французского мореплавателя Лаперуза. Над островом поднимался дым костров, но Эдвардс не обратил на него особого внимания и упустил возможность спасти оставшихся в живых французских моряков, подававших сигнал проходящему кораблю[45].

В конце августа капитан Эдвардс привёл фрегат к Торресову проливу. «Пандора» шла в плохо изученных и едва ли не самых опасных водах в мире. Самые зоркие матросы сидели высоко на мачтах в корзинах, высматривая проливы, которыми ранее прошёл Кук. Эдвардс на капитанском мостике не отходил от карты, делая пометки карандашом.

Капитан приказал лечь в дрейф и выслал вперёд шлюпку с лейтенантом Корнером. Через несколько часов лейтенант подал знак, что проход найден. Наступил вечер, и, как всегда в топиках, быстро стемнело. «Пандора», поддерживая связь со шлюпкой световыми сигналами, осторожно двигалась к Большому Барьерному рифу. Моряки, промеряя глубины, непрерывно кидали лот. Под килем было более ста футов. Эдвардс, полагая, что прямой угрозы нет, не стал ждать утра и решил рискнуть.

Течением фрегат несло на фонарь шлюпки. Нарастал рёв прибоя. «Пандора» в темноте приближалась к неведомому.

Вдруг лотовый крикнул:

– 75 футов!

С другого борта донеслось:

– 50 футов!

Эдвардс побледнел и велел поднять паруса, но уже ничего нельзя было сделать. Фрегат со страшной силой бросило на подводный риф. Раздался самый ужасный звук в жизни матроса: треск ломающегося шпангоута и досок обшивки борта. Заточённые в «ящике Пандоры» попадали друг на друга, многих ранило цепями. В трюмы сразу хлынула вода.

Следующей могучей волной опасно накренившееся судно приподняло и перебросило через риф. Тяжело раненый корабль встал на якорь в небольшой лагуне.

Сохраняя самообладание, Эдвардс распорядился подвести под дно запасной парус, чтобы преградить в трюм доступ воде.

– Ничего не выходит, сэр! – доложил через полчаса Ларкин. – Слишком много пробоин. Две из них большие, парус выдавливает внутрь. Рулевое управление разбито.

Оставалось только безостановочно откачивать воду помпами, чтобы удержать корабль на плаву хотя бы до рассвета.

– Выбросить пушки за борт!

Четыре беспрерывно работающие помпы не справлялись. Вода прибывала. Арестанты тревожно прислушивались к командам, к беготне по палубе. Боясь утонуть, они общими усилиями разбили цепи.

– Выпустите нас отсюда!

Эдвардс, опасаясь, что преступники в суматохе сбегут, снова приказал заковать их, усилил караул у люка.

– Если они ещё раз разорвут цепи – стреляйте, – приказал солдатам.

Исключение Эдвардс сделал только для Коулмена, Макинтоша и Нормана. Их освободили и приставили к работе.

К половине седьмого утра стало ясно, что корабль затонет. В заранее подготовленные шлюпки сгрузили провиант и снаряжение. С палубы покидали в воду плавающие предметы, чтобы было за что держаться тем морякам, кому не хватит места в лодках. Фрегат медленно погружался.

Эдвардс и офицеры, готовясь покинуть корабль, поднялись на крышу «ящика Пандоры». Под ногами капитана узники стучали в стены, умоляя выпустить их. Эдвардс ещё не решил, как поступить с ними. Не лучше ли предоставить арестантов самим себе, чем взваливать на плечи заботы о них и в дальнейшем, на незнакомом берегу, где ещё неизвестно, что ждёт команду «Пандоры»? За минуту до того, как покинуть гибнущее судно, Эдвардс, после некоторых колебаний, приказал оружейному мастеру снять кандалы с арестованных.

Вода ворвалась в пушечные портики, и теперь каждый сам заботился о своём спасении. Матросы прыгали в воду и быстро плыли прочь от корабля. Маспретт и Бирн первыми вырвались на волю и бросились за борт. Следом за ними, не дожидаясь, пока его раскуют, выскочил из ящика Скинер и прямо в кандалах в горячке последовал за товарищами в волны. Начальник корабельной полиции, дежуривший у люка, в панике захлопнул его, чтобы не растерять своих подопечных. Эдвардс, взвалив на подчинённого всю ответственность, умыл руки. Толком не соображая, что делает, и думая только о возможной каре за халатность по службе, страж порядка задвинул засов. Оружейный мастер, лихорадочно разбивавший кандалы, тоже оказался в западне. В эту критическую минуту «Пандора» накренилась, и караул упал за борт.

Охваченные ужасом узники заметались по клетке. Жуткие крики догоняли удаляющиеся шлюпки, но матросы «Пандоры» делали вид, что не слышат их.

Вдруг на крышку ящику кто-то взобрался.

– Спокойно, ребята! Либо я вас спасу, либо пойдём ко дну вместе!

Это был помощник боцмана Уильям Мултер, один из тех подлинных благородных героев, чьи имена должны вписываться золотыми буквами в анналы человеческой истории. Боцман, орудуя железным ломом, сбил крышку люка и, швырнув её за борт, прыгнул следом. «Пандора», задрав корму, погружалась в могилу. Мятежники один за другим выскакивали из люка, а вода уже заливала верхнюю палубу.

Над лагуной носились вопли утопающих. Те, кто умел плавать, хватались за обломки.

Среди скал в нескольких километрах от места гибели корабля виднелся песчаный островок. На нём собрались все уцелевшие.

Эдвардс произвёл перекличку. Не хватало тридцати пяти человек, в том числе четырёх пленников – Стюарта, Хиллбранта, Скинера и Самнера – тех, кого не успели расковать. Гардемарин Стюарт погиб, уступив свою очередь Питеру Хейвуду. Гардемарин Хейвуд, размазывая по лицу слёзы, весь день ходил по берегу и звал товарища. В ответ раздавались только голоса чаек, в которых, по поверью, переселяются души утонувших моряков.

Всего 10 градусов отделяло место катастрофы от экватора. Сильно жгло палящее солнце. Команда «Пандоры» укрылась под тентами из парусов. Для узников же под ними не нашлось места. Чтобы хоть как-то уберечься от ожогов, они зарылись в песок по самую шею. Эдвардс всячески старался умножить страдания пленников. Под предлогом, что запасы воды ограничены, узникам выдавали в сутки только по полпинты живительной влаги. Все те садистские наклонности, которые многочисленные авторы приписывали капитану Блаю, в полной мере были присущи Эдвардсу.

Через несколько дней девяносто девять уцелевших моряков разместились на четырёх шлюпках и пошли на Тимор. Они повторили путешествие Блая на баркасе. Правда, оно было втрое короче и с полным рационом питания.

Путь занял две недели. У берегов Явы встретили шхуну «Резолюшн». Оливер ничего не знал о кораблекрушении и уже давно поджидал здесь своего командира.

В Батавии Эдвардс сел со своими пленниками на голландское судно и всю дорогу до Европы не спускал с них глаз. В Портсмуте он передал их на судно королевского флота «Гектор», где узники три месяца содержались до суда.

12 сентября 1792 года в адмиральской каюте линейного корабля «Дюк» под председательством вице-адмирала Худа началось судебное заседание. На скамье присяжных сидели одиннадцать суровых капитанов. Защитники были только у гардемарина Хейвуда и Уильяма Маспретта. Остальным услуги адвокатов оказались не по карману.

Всем десяти морякам с «Баунти», доставленным в Англию, было предъявлено обвинение в мятеже и дезертирстве со службы Его Величества. Закон предусматривал смертную казнь за такое преступление, а те, кто во время мятежа проявили пассивность и не попытались покинуть корабль, считались соучастниками.

Уильям Блай год назад ушёл в новое плавание за саженцами хлебного дерева и находился на другом конце света. Суд руководствовался подробными письменными показаниями капитана «Баунти». Свидетелями выступали штурман Фрайер, боцман Коул, канонир Пековер, плотник Перселл, слуга Блая Джон Смит и бывшие гардемарины, ныне лейтенанты Томас Хейворд и Джон Хеллерт.

В своих показаниях Блай снял вину с Нормана, Макинтоша, Коулмена и Бирна, зато гардемарин Хейвуд и помощник боцмана Моррисон с ужасом услышали, что их он причисляет к мятежникам.

– Я протестую, ваша светлость, – бойко заявил адвокат Хейвуда. – Капитан Блай находился в баркасе и не видел, как моего подзащитного под дулом пистолета принудили остаться на борту «Баунти». Гардемарин Хейвуд покинул мятежный корабль, как только представилась такая возможность.

– Суд разберётся, – холодно заметил Худ. – Впредь попрошу не перебивать секретаря. Каждый из вас ещё получит слово, чтобы блеснуть красноречием.

Все свидетели единодушно заявили об участии в мятеже Эллисона, Беркетта, Миллуорда и Маспретта. В отношении остальных обвиняемых показания полярно расходились.

Мятеж на «Баунти» широко освещался в прессе. Старший брат главного мятежника Эдвард Флетчер, профессор юстиции Кембриджского университета, внимательно следил за ходом процесса и провёл целую кампанию по дискредитации командира «Баунти». Эдвард Флетчер добился опубликования записок участников плавания, где они пытались доказать, что поведение самого Блая вызвало бунт. Понятно, что брат Кристиана Флетчера был сильно заинтересован в этом. Иная интерпретация событий ложилась пятном на всю семью и могла повлиять на карьеру самого профессора.

Но в ходе следствия выяснилось, что за всё время плавания капитан «Баунти», «зверь в облике человека», только одиннадцать раз применял телесные наказания. По сравнению с тем, что творилось на других английских кораблях конца XVIII столетия, условия на «Баунти» можно считать курортом. За один только побег с корабля на Таити Черчилля, Миллуорда и Маспретта другой капитан мог забить матросов до смерти и не услышал бы ни одного упрёка от командования. Даже великодушный и сердобольный Кук несколько раз приказывал обрезать уши провинившимся матросам, но за великими открытиями такие поступки плохо просматриваются и их стараются не замечать.

После шести дней разбирательства суд признал виновными Питера Хейвуда, Джеймса Моррисона, Томаса Элиссона, Джона Миллуорда, Уильяма Маспретта и Томаса Беркета. Все они приговаривались к смертной казни через повешение. Не успели Хейвуд и Моррисон придти в себя от потрясения, как адмирал Худ добавил, что в отношении них суд ходатайствовал перед королём о помиловании. Георг III удовлетворил прошение.

Для активных мятежников Беркетта, Миллуорда и Эллисона суровый приговор был более или менее справедливым, но не для помощника кока Маспретта, который во время мятежа ощипывал кур для офицерского стола. Дело в том, что никто из свидетелей не подтвердил желание кока последовать в баркас за капитаном Блаем.

Тогда ловкий адвокат, который не зря получал высокие гонорары, заявил, что допущена процессуальная ошибка. Дело Чарльза Нормана и Майкла Бирна надлежало рассматривать отдельно, и тогда они могли быть привлечены как свидетели защиты, которые могли дать показания в невиновности его клиента. Адвокат потребовал отменить приговор в отношении его подзащитного. После того, как целый ряд учёных судей и юристов дали положительное заключение по этому вопросу, Маспретт вышел на свободу. Остаётся только удивляться правовой демократии в Англии того времени.

Казнь состоялась 29 октября 1792 года на линейном корабле «Брунсвик». Беркетта, Миллуорда и Эллисона доставили на борт накануне вечером. Смертники держались бодро. Только Томас Эллисон, которому не исполнилось ещё и восемнадцати лет, испуганно вздрагивал и замирал, напряжённо всматриваясь в пустоту. Джон Миллуорд, самый грамотный из троих, всю ночь читал вслух товарищам по несчастью молитвы, библейские изречения и отрывки из проповедей, чтобы укрепить их дух.

В 9 часов утра раздался пушечный выстрел, одновременно на «Брунсвике» был поднят жёлтый флаг – сигнал стоявшим в гавани Портсмута кораблям эскадры присылать своих представителей. Палубу заполнили матросы и офицеры в парадной форме. Несколько тысяч зрителей собралось на берегу.

Троих осуждённых вывели в сопровождении священника и Моррисона. Боцман старался поддержать друзей, особенно юного Эллисона, который не мог отвести взгляд от болтающихся на рее верёвках.

Было серое пасмурное утро, рассеянный солнечный свет слабыми бликами ложился на волны залива, на рваные полосы тумана.

Миллуорд произнёс длинную речь, убеждая собравшихся моряков служить добросовестно, признав себя и своих товарищей виновными, призывал беспрекословно выполнять приказы командиров. Раскаяние матроса было искренним и полным. Беркетт стоял на ветру с застывшим каменным лицом, Эллисон еле заметно дрожал.

Когда Миллуорд закончил, палач надел петли на шеи приговорённых. Моррисон отвернулся в сторону моря. Вслед за пушечным выстрелом тела закачались под реями.

Порыв ветра принёс первые капли, а потом пошёл мелкий косой дождь.

Глава 8.

Остров Питкерн

После того, как мятежники во главе с Кристианом Флетчером сожгли «Баунти» и с помощью системы блоков подняли на плато снятый с корабля груз, капитан провёл совещание, на котором в общих чертах обрисовал матросам их дальнейшую жизнь.

– С этой минуты каждый из вас должен осознать, что никто никогда не сможет покинуть этот остров. Он станет домом нам и нашим потомкам. Если на Питкерн высадятся наши соотечественники, мы будем защищаться до последнего человека, ибо в Англии нас ждёт только верёвка. Не питайте иллюзий; только глядя правде в лицо, мы справимся со всеми трудностями.

Для поселения Флетчер выбрал уютную долину в северной части острова, которая не просматривалась с моря. Под фундаменты для домов использовали древние полинезийские алтари, уцелевший скот и кур выпустили на волю. Всю плодородную землю острова мятежники поделили между собой на девять равных участков, полинезийцам отводилась роль безземельных крестьян. Такой несправедливый расклад по расовому признаку казался англичанам вполне естественным.

У всех белых были молодые и красивые жёны, а шесть полинезийцев делили между собой трёх женщин не первой свежести.

Мятежники Их женщины

Кристиан Флетчер Мауатуа (Изабелла)

Эдвард Янг Тераура (Сусанна)

Джон Милз Вахинеатуа

Уильям Браун Театуахитеа

Айзек Мартин Теехуатеатуааоноа(Дженни)[46]

Уильям МакКой Теио (Мери)

Мэтью Кинтал Теваруа (Сара)

Алек Смит Пуараи

Джон Уильямс Фаахоту (Фасту)

Полинезийцы

Вождь Тарароа (с острова Раиатеа) Тоофаити (Ненси)

Манарии (с Таити)

Теимуа (с Таити) Марева

Ниау

Оха (с Тупуаи) Тинафанаеа (Тина)

Титахити (с Тупуаи)

Бодро настроенный Кристиан Флетчер намеревался сделать всё, чтобы превратить будущую колонию в цветущее поселение счастливых людей. И хотя поначалу приходилось много и упорно работать, строить дома и распахивать земли, никто не роптал и пока не оспаривал авторитет молодого лидера – Кристиану было всего двадцать два года. Несмотря на то, что дисциплина на острове уже не была такой строгой, как на корабле, матросы продолжали величать Флетчера и Янга «мистером».

На западном склоне Питкерна Флетчер обнаружил просторную пещеру с узким входом – идеальное укрытие на случай опасности. Здесь горстка людей могла противостоять сильному противнику. Кристиан распорядился перенести сюда неприкосновенный запас провианта и подолгу уединялся в пещере, обшаривая океан в подзорную трубу: не появится ли корабль, чтобы разрушить их жизни? Мысль о возмездии не давала ему покоя.

Посевы привезённых семян дали первые всходы, спустя несколько месяцев поселенцы сняли первый урожай. Выпущенные на волю животные быстро расплодились. Через год Флетчер разрешил охоту на них. Проблем с питанием не было. Питкерн давал всё необходимое, в глубине острова вырос маленький посёлок. Казалось, мечта моряков воплощается в реальность. Они чувствовали себя свободными людьми, хозяевами, имели красивых ласковых подруг. Оставалось только насладиться как следует жизнью, но самые гнусные пороки людей – жажда власти, расизм, похоть, ревность, зависть, жадность, предательство и пьянство не сгорели вместе с «Баунти». Они были здесь, притаились до поры до времени в лесах острова, терпеливо дожидаясь своего часа.

В то время, как в Европе после французской революции разворачивалась гигантская бойня народов, на затерянном островке Тихого океана началась своя трагедия, маленькая копия захлестнувших человечество ужасных страстей и неудовлетворённых амбиций.

Через два года Джон Уильямс и Алек Смит стали вдовцами. Фасту умерла от болезни горла, а Пуараи сорвалась со скалы, когда собирала птичьи яйца.

На совете, который проводился раз в месяц, вдовцы потребовали, чтобы полинезийцы уступили им своих жён. Особенно распалялся Уильямс. Он был единственным кузнецом на острове и пользовался большим влиянием. Флетчер колебался, не зная, как поступить. Тогда Уильямс заявил, что слагает с себя общественную обязанность по изготовлению патронов для мушкетов.

– Будете охотиться за козами, прыгая за ними по скалам, пока не переломаете себе ноги.

Влияние Флетчера на моряков начало убывать. Постепенно он утрачивал власть, к которой, впрочем, и не стремился. Кристиан, разделяя утопические социальные взгляды, полагал, что если дать людям всё необходимое, то, счастливые и свободные, они сами справятся с возникающими проблемами без всякого жёсткого внешнего правления.

Угроза Уильямса возымела действие. Поселенцы сочли невозможным протестовать против его требования. Совет принял решение: жена вождя Тарароа Ненси должна переехать к кузнецу, а Тина – к Алеку Смиту. Женщины будут жить у новых мужей, готовить им пищу и раз в месяц посещать бывших супругов.

Тарароа и два тупуайца, лишённые жен, затаили обиду. Смертельно оскорблённый вождь составил заговор против белых людей. Мало того, что его обошли при разделе земли, но ещё и отобрали последнее. Сан вождя не позволяет ему самому себе готовить пищу, поэтому вождь, чтобы не растерять последние крохи достоинства, должен что-то предпринять.

У полинезийцев оставалась только одна женщина – Марева, которая чувствовала себя ущербной – ведь у неё не было белого мужа, как у других соплеменниц. Ночью она подслушала составляемый заговорщиками план убийства. Утром таитянка предупредила жену Флетчера.

Кристиан, прихватив мушкет, решительно подошёл к дому, где жили полинезийцы, чтобы как следует напугать их и вышибить дурь из головы. Тарароа решил, что Флетчер пришёл убить их, и вместе с Оха и Титахити убежал в горы. А затем исчезла и Ненси, которая самовольно решила вернуться к Тарароа.

Вновь собрался совет. Уильямс кричал, что он покинет остров, если ему не вернут жену.

– Мне наплевать, как вы это устроите, мистер Флетчер, но с этого дня я прекращаю кузнечные работы.

Лидер мятежников наконец осознал, как трудно создать счастливую колонию людей, которых связывает только общее преступление. С этого дня рассеялись последние иллюзии, и он решил спасти то, что можно было ещё спасти, не обращая внимания на методы, надеясь на то, что, разделавшись с заговорщиками, на острове снова установится мир.

Таитянин Манарии выследил беглецов. Они спрятались в западной части острова, за высокой грядой, которая пересекает Питкерн с севера на юг. Манарии пообещал Тарароа принести ночью еды и остаться с ним для ведения партизанской войны.

Англичане приготовили пудинг, который очень нравился полинезийцам. В одну порцию положили солидную дозу крысиного яда из запасов «Баунти». Она предназначалась Тарароа – душе заговора.

Иуда Манарии пришёл на место встречи, где его ждали голодные «партизаны». Они сразу набросились на еду, кроме Тарароа, заподозрившего неладное. Вождь потребовал, чтобы Ненси поделилась с ним своей порцией, а отравленный пудинг всучил обратно Манарии.

– Съешь его сам.

Англичане приказали Манарии не возвращаться до тех пор, пока Тарароа не умрёт. На всякий случай иуду обучили стрельбе из пистолета. Манарии зашёл за спину вождя и спустил курок. Осечка! Увидев огнестрельное оружие, Тарароа и Оха пустились наутёк.

Прыткий Манарии догнал вождя. Сбив его с ног, он крикнул Ненси, чтобы она помогла ему прикончить Тарароа.

– Белые уже идут сюда. Если мы не сделаем этого, они убьют нас!

Ненси схватила большой камень и опустила его на голову поверженного мужа. Перепуганный насмерть Титахити счёл за лучшее вернуться в поселение. А через день Манарии и таитянин Теимуа расправились и с последним заговорщиком. Они заверили Оху, что после гибели Тарароа белые люди больше не хотят крови.

– Мареву отдадут тебе в жёны, если ты вернёшься. Прими хумпус-бумпус[47].

Когда Оха расслабился и подошёл, чтобы Теимуа, следуя древним обычаям, причесал ему волосы, Манарии выхватил нож и полоснул по горлу тупуайца. Таитянин хорошо усвоил коварные методы белых наставников.

На этом первый акт драмы закончился, на некоторое время воцарился мир. Ненси вернулась к Уильямсу, Тина жила со Смитом. Появилось на свет несколько детей – два сына у Флетчера, по одному у Кинтала и МакКоя, дочь у Милза. Только четырём полинезийцам, которых превратили в рабов, жилось всё тяжелее. Не приученные к тяжёлому физическому труду, они плохо справлялись с работой, МакКой, Кинтал, Милз и Браун чуть ли не каждый день избивали их за малейшую провинность.

Гардемарин Эдвард Янг держался в колонии особняком. Его дом стоял на отшибе, и по жребию ему достались не самые лучшие земли. Жена Янга Сусанна быстро утратила привлекательность молодости. Ежедневные заботы, которые по лености муж перекладывал на супругу, за несколько лет превратили таитянку в худосочную желчную особу с кривыми ногами и длинным заострившимся носом. Янг охладел к ней, всё чаще поглядывая на красавицу Мауатуу, жену Флетчера.

Доведённые до отчаяния рабским трудом и побоями, Теимуа и Ниау бежали от своих господ в горы, прихватив с собой по мушкету с припасами. Остальные двое полинезийцев оставались на месте. Искусно демонстрируя полную покорность, они втайне поддерживали связь с беглецами. Манарии, который пользовался полным доверием англичан, пообещал Флетчеру уговорить соплеменников вернуться с повинной. Никто не догадывался, что Янг через посредничество Титахити тоже согласился вступить в новый заговор, если его выберут главою колонии и отдадут в жёны прекрасную Мауатуу.

Наступил самый ужасный день в истории Питкерна.

Девять мятежников работали на своих участках в разных концах острова. Титахити сказал, что хочет поохотиться на свиней, взял мушкет и ушёл в горы, где его ждали Теимуа и Ниау. Манарии остался с англичанами, чтобы заманить их в ловушку, если понадобится.

Первой жертвой пал Джон Уильямс. Полинезийцы застрелили его в саду возле дома. Оттуда поспешили на соседний участок, где работали Милз и МакКой. Двое англичан слышали выстрел, и, чтобы они ничего не заподозрили, Титахити вышел из леса к ним один и спросил Милза, не отпустит ли он Манарии помочь отнести свинью, которую он, Титахити, только что подстрелил. Господин не возражал, и четыре полинезийца отправились на плантацию Флетчера.

Они застали его врасплох. Мушкет Кристиана лежал в стороне, в руках была только кирка, которой он рыхлил землю. Заметив упавшую из-за спины тень, Флетчер обернулся.

– Что вы собираетесь делать?

– Убить тебя, – сказал Титахити. – Ты обещал нам хорошую жизнь на острове, а сделал рабами. Ты обманул нас, и сейчас ты умрёшь.

Титахити выстрелил. Предсмертный крик Кристиана донёсся до Милза и МакКоя.

– Кажется, что-то случилось! – встревожился МакКой.

– Да нет, это жена мистера Флетчера позвала его обедать…

Теперь заговорщикам надо было разделить МакКоя и Милза – они опасались нападать сразу на двух англичан. Изобретательный Титахити выбежал на участок МакКоя и завопил, что Теимуа и Ниау грабят его имущество. МакКой помчался домой, где его ждала засада. Две пули просвистели, но ни одна не попала в цель – полинезийцы ещё не достаточно хорошо научились стрелять. МакКой через окно выскочил в сад, где его подстерегал с ножом в руке Манарии. Матрос оказался сильнее. Вывернув таитянину руку, он отшвырнул противника и что было духу помчался к Милзу. Тот наотрез отказался поверить, что его преданный раб Манарии восстал и способен причинить вред хозяину. МакКой не стал долго спорить.

– Ну и чёрт с тобой! Вспомнишь меня, когда тебе выпустят кишки.

МакКой побежал к Флетчеру. И только увидел его труп на земле, как из леса донёсся ещё один выстрел: убили недоверчивого Милза.

Теперь каждая секунда была дорога. МакКой поспешил в дом Флетчера. Сказав потрясённой Мауатуе, что её муж мёртв, он кинулся к Кинталу. Кинтал велел своей жене Саре предупредить других англичан и вместе с МакКоем бросился спасаться в горы.

А тем временем полинезийцы, убив Милза, явились к Мартину. Титахити спустил курок, уперев мушкет ему в живот, причём Мартин так и не понял, что это не шутка. Отброшенный выстрелом, он скатился в каньон и, тяжело раненный, залез под камень, но Манарии спустился следом и пробил обречённому череп железным штырём.

Следующей жертвой стал садовник Браун.

Алек Смит, предупреждённый женой Кинтала, несколько часов отсиживался в лесу. Сильно проголодавшись, он покинул убежище, чтобы взять немного ямса со своего огорода.

Мушкетный залп бросил его на землю. Одна пуля пробила правое плечо и шею. Подбежавший Титахити сунул ему в рот ствол мушкета. Раздался сухой щелчок. Осечка. Тут Манарии вспомнил наказ Янга не убивать Смита.

Пришедший в себя от шока, Алек Смит неожиданно вскочил на ноги и пустился бежать. Вслед ему закричали, что его пощадят. Ослабевший от потери крови, Алек чувствовал, что далеко не уйдёт, и положился на их слово. Его отнесли в дом Янга и сдали на попеченье женщин.

Полинезийцы недолго наслаждались триумфом. Вдовы решили отомстить за белых мужей. Второй акт драмы без всякой паузы перешёл в третий. Ночью, когда победители уснули, таитянки, вооружившись топорами, устроили кровавую бойню.

Через несколько дней МакКой и Кинтал спустились с гор, после того как Мауатуа показала им отрубленные руки Титахити и остальных трёх полинезийцев.

В живых осталось четверо мятежников – Эдвард Янг, Алек Смит, Уильям МакКой и Мэтью Кинтал.

Теперь на острове было много женщин, зато иссякли запасы рома. МакКой в юношестве работал на винокуренном заводе в Шотландии. После долгих поисков шотландец нашёл на острове растение, из корней которого можно было гнать спирт.

Вместе со своим другом Кинталом из котла и металлических трубок с «Баунти» он смастерил самогонный аппарат. Пирушка следовала за пирушкой. Менее чем через год МакКой окончательно спился и в приступе белой горячки, привязав себе шею на камень, бросился с крутой скалы в море – чёртики звали его купаться.

Кинтал продолжил дело собутыльника. Напившись, он не различал свою и чужих жён, пускал в ход кулаки, если кто противился удовлетворять его мужские потребности. Янг, ставший главою колонии, пытался урезонить тирана, но бесполезно. Кинтал откусил ухо жене за плохо приготовленный обед. Сара, не выдержав этого кошмара, покончила с собой.

Буйный пьяница остался без жены, и никто из женщин не пожелал жить с ним. Янг и Смит взяли их под свою защиту. Кинтал в ярости грозился убить обоих. Теперь Кинтал мешал мирному существованию. Таитянки, тревожась за свою судьбу и будущее детей, требовали, чтобы Янг и Смит избавили колонию от тирана.

– Хорошо, пусть это будет последнее убийство на острове, если это необходимо, – решил Янг.

– Не убийство, а казнь, – поправил товарища Алек Смит.

Янг пообещал Кинталу, что все его требования будут удовлетворены, а Смит, возложив на себя обязанности палача, пригласил пьяницу на грандиозную попойку. Когда же гость, как обычно, озверев от спирта. Стал буянить и громить всё, что попадалось под руку, Алек извлёк из-под стола приготовленный заранее заточенный топор.

Первый удар не свалил рассвирепевшего быка. Тогда последовал второй, третий, четвёртый… пока изуродованный Кинтал не упал. Последним ударом Алек раскроил ему череп, мозги с кровью брызнули на стены.

Смит, бледный, покачиваясь, вышел на воздух, где собрались женщины, ожидавшие конца кровавой развязки.

– Он мёртв. Больше вам нечего бояться.

Так закончился последний акт трагедии на Питкерне.

Число детей к этому времени возросло до двадцати человек. Чувство ответственности за их будущее заставило Эдварда Янга прекратить пьянки. В хижине Флетчера он нашёл несколько сохранившихся книг из библиотеки «Баунти», в том числе Библию и молитвенник. Последние годы жизни янг потратил на то, чтобы обучить Смита и подростков грамоте. В 1800 году глава колонии скончался от чахотки – первый мужчина на острове, умерший естественной смертью.

Алек Смит остался один с десятью женщинами и многочисленными детьми мятежников. Чувство растерянности и неотвратимо надвигающейся катастрофы охватило его. Как жить дальше? Что предпринять для того, чтобы в будущем здесь, на острове, не разыгралась ещё одна гражданская война, после которой Питкерн вновь превратится в необитаемый остров.

Алеку Смиту исполнилось тридцать три года. Сын паромщика, сирота, он с детства боролся за кусок хлеба всеми возможными средствами. В его мире все они были хороши, чтобы выжить. Хитрость, ложь, подлость, жестокость, похоть насилие и убийства сопровождали его жизнь. И вот, балансируя на краю пропасти, он понял, что не может оставить всё это в наследство потомству. Заглянув в самые мрачные стороны человеческой натуры, проанализировав собственную жизнь, Алек искренне раскаялся.

Смит сильно изменился. Уединяясь в пещере Флетчера, он искал ответы на мучившие его вопросы в священной книге. Постепенно взор его просветлялся, а дух укреплялся теми простыми истинами, которые две тысячи лет назад проповедовал Иисус из Назарета. Впитав в себя, как губка, христианское учение, Алек Смит приял новое имя – Джон Адамс. С годами он становился всё более религиозным и требовал, чтобы колония жила по библейским законам. Молодое поколение воспитывалось на принципах высокой морали. Из буйного притона Питкерн превратился в воскресную школу. Сам Адамс стал первосвященником, законодателем и королём острова.

Глава 9.

«Ты не знаешь Алека?»

История мятежа на «Баунти» получила широкую известность не только в Англии, но и во всём мире. Её более или менее правдиво рассказывали в портовых кабачках всех пяти континентов, в матросских кубриках и офицерских кают-компаниях. Но о судьбе Кристиана Флетчера и разыгравшейся трагедии на Питкерне долгое время ничего не знали. Через двадцать лет после мятежа считалось, что «Баунти» с оставшимися на борту мятежниками исчезли бесследно, погибнув в бурю, как это часто случалось с кораблями на бескрайних просторах мирового океана.

В апреле 1807 года американский капитан Мейхью Фолджер вышел из Бостона на китобойной шхуне «Топаз» в кругосветное плавание, чтобы разведать новые места охоты на морских животных. После долгого и утомительного плавания, китобои нуждались в свежей воде. Фолджер, обратившись к картам и отчётам мореплавателей, обнаружил, что находится рядом с островом Питкерн, который со времени его открытия капитаном Картеретом в 1767 году, судя по всему, никто не посещал.

5 февраля 1808 года шхуна «Топаз» подошла к острову. Утёсы, каменистые заливы, скалы, нависшие над водой. Длинные океанские валы с грохотом разбивались о рифы. Фолджер не сомневался, что после «Сваллоу» капитана Картерета его «Топаз» – первое судно у необитаемого, Богом забытого острова.

На рассвете следующего дня китобои спустили на воду две шлюпки. Фолджер хотел проверить, нет ли лежбища тюленей среди прибрежных скал, и попытаться высадиться на берег.

Матросы гребли, капитан в подзорную трубу рассматривал берег. Вдруг он вздрогнул: откуда дым на берегу? Остров необитаем… Американец ещё не пришёл в себя от изумления, протирая платком линзы, как от берега отчалила двойная пирога и по волнам ревущего прибоя устремилась к ним. В пироге сидели два молодых парня. Подойдя достаточно близко, один из них крикнул на превосходном английском:

– Доброе утро! Кто вы?

Фолджер окончательно опешил, потом ответил, что он американец из Бостона. Пирога подошла ближе. Лица парней смуглые, но они не были похожи на дикарей, хотя на мускулистых фигурах болтались только набедренные повязки.

– А где Америка? В Ирландии?

– А вы кто?

– Мы англичане. – Переговоры вёл старший из парней.

– Давно вы здесь?

– Мы родились на острове.

– Какие же вы англичане, если этот остров никогда не принадлежал Англии?

– Наш отец был англичанином.

– А кто ваш отец?

– Алек.

– Какой Алек?

– Ты не знаешь Алека?..

– Почему я должен его знать? Он что, президент Соединённых Штатов?

– А капитана Блая с «Баунти» ты знаешь? Наш отец был матросом на его корабле.

Конечно же, Фолджер слышал о Блае. Американца охватило смешанное чувство безмерного удивления и восхищения. Так, значит, штурман Флетчер и остальные мятежники не исчезли бесследно? Они укрылись здесь, на далёком маленьком острове? Американцам не терпелось причалить к берегу и узнать окончание истории мятежников, но Фолджер опасался: уж не заманивают ли их в ловушку? Не решили ли мятежники расправиться с ними, поняв, что раскрыты?

Сыновья Адамса заверили капитана, что все остальные мятежники умерли и ему нечего бояться.

– На острове никто никому не причиняет зла.

– Передайте Алеку, что я охотно встречусь с ним на корабле. В обмен на свежую воду я дам ему всё, в чём он нуждается.

Через несколько часов пирога вернулась.

– Алека не отпускают на корабль женщины. Они опасаются, как бы с ним чего ни случилось.

По английским законам Адамс оставался преступником.

– Не бойтесь. Алек ждёт вас. Наш отец самый добрый, мудрый и справедливый человек на свете.

Фолджер после долгих колебаний всё же решился последовать за пирогой. Он не мог больше противиться снедавшему его любопытству.

На берегу по высеченной в скале тропе он поднялся на плато. Прелестная дорога, обсаженная хлебными деревьями и кокосовыми пальмами, привела его к живописно расположенной деревушке под сенью огромных деревьев. Маленькие, но красивые и удобные хижины поражали чистотой; вместо окон в стенах сверкали иллюминаторы с «Баунти». Тщательно обработанные поля засажены бататом и ямсом.

На холме американского капитана встретила целая толпа женщин и детей во главе с Адамсом. Он и восемь таитянок составляли старшее поколение Питкерна. За их спинами стояли двадцать шесть детей, юношей и девушек не старше 18-19 лет, все высокого роста, сильные, хотя и смуглые, но с ярко выраженным англосаксонским типом лица. Особенно хороши были голубоглазые девушки, а их скромность придавала им ещё большее очарование. Одежда островитян состояла из широкополой шляпы и сплетённого из травы широкого пояса, прикрывавшего бёдра.

Сам Адамс – ещё крепкий мужчина с твёрдым взглядом – производил впечатление настоящего патриарха. Его слово было законом на острове, и никто даже думать не мог ослушаться. Адамс возродил на Питкерне образ жизни первых земледельцев, соединив его с христианской моралью. Каждый на острове трудился, всё, что он выработал, заносилось в список, сделки совершались путём обмена. Браки заключались только с разрешения Адамса и лишь в том случае, если юноша обработал и засадил участок достаточно обширный, дабы прокормить будущую семью. Все поселенцы выглядели здоровыми и счастливыми: их отличали миролюбие, нравственность и благочестие, природный ум, очаровательная непринуждённость и простодушие. Даже такие относительно невинные людские пороки, как лень, сквернословие, зависть и обида, были совершенно неизвестны молодому поколению. Идеальное общество, о котором мечтали Жан-Жак Руссо и Томас Мор.

Адамсу тоже не терпелось узнать, что произошло в мире, который он покинул на «Баунти» в 1787 году. Фолджер рассказал ему о подвиге капитана Блая, карательной экспедиции «Пандоры» и суде над теми, кого арестовал на Таити Эдвардс. Последние двадцать лет в Европе были очень бурными. Адамс, затаив дыхание, слушал двухчасовой рассказ американца о французской революции, о Наполеоне и адмирале Нельсоне. Патриарх пришёл в восторг, узнав о победах английского флота, вскочил на ноги, трижды взмахнул шляпой и прокричал:

– Да здравствует старая Англия!

Шхуну «Топаз» снабдили родниковой водой и свежими продуктами. Адамс преподнёс капитану два сувенира: компас и хронометр с «Баунти». Фолджер подарил островитянам одежду. Вернувшись на корабль, китобой записал в судовом журнале: «Какие бы ошибки и преступления не совершил Алек Смит в прошлом, теперь это честный человек и может быть полезным всем морякам, плавающим в этих водах».

В чилийском порту Вальпараисо Фолджер встретил офицера английского флота и рассказал ему об удивительной колонии на острове Питкерн. Офицер направил рапорт английскому атташе в Рио-де-Жанейро, а тот переслал его в Лондон. Лишь в мае 1809 года чиновники Адмиралтейства вскрыли пакет, прибывший из Бразилии. Англия в это время вела изнурительную борьбу с Наполеоном, и ей было не до прошлых драм с романтическим концом. Донесение до лучших времён подшили в архив.

В 1814 году остров посетили два английских военных корабля – «Бритн» и «Тагус», шедшие от Маркизских островов к берегам Чили. Капитаны Стайнз и Пайпон были не менее Фолджера поражены, когда к ним на борт поднялись сыновья Флетчера и Янга. Адамс, опасаясь соотечественников, отказался встретиться с ними, пока английские капитаны не рассеяли его страхи:

– Ваше преступление за давностью лет не подлежит наказанию: с момента восстания на «Баунти» прошло двадцать пять лет.

– Я не принимал участия в мятеже и ничего не знал о нём до его начала, – слукавил на всякий случай Адамс. – Но во всём виноват капитан Блай. Он довёл мистера Флетчера до отчаяния.

В ходе беседы выяснилось, что население Питкерна признаёт себя подданными британской короны. Английские моряки предложили всем желающим уехать с ними в Англию, но никто не пожелал покинуть остров.

Отчёты Стайнза и Пайпона напечатали газеты, слух о маленькой колонии распространился, её часто начали посещать китобои. Все моряки, посетившие Питкерн, говорили, что Адамс не только король и наместник Господа на острове, но и подлинный отец для островитян, воспитывающий их в духе истинного христианства.

В 1823 году Адмиралтейство отправило на Питкерн корабль «Блоссом» под командованием капитана Бичи. Королева Виктория решила присоединить далёкий остров к своей обширной империи и отправила в дар потомкам мятежников пианино. Бичи тщательно исследовал остров, составил карту. Адамса он нашёл уже седовласым стариком, крепко опирающимся на посох. Патриарх умер в 1828 году. Его могила превратилась для островитян в место паломничества, высказывания Алека цитируются и передаются из поколения в поколение. До сих пор на Питкерне живут далёкие потомки тех, кто в 1789 году поднял мятежный флаг, отправившись на поиски лучшей доли.

…На площади Адамстауна, административном центре острова, стоит поднятый со дна моря большой чёрный якорь «Баунти», возле которого каждый день собираются играть дети, вновь и вновь переживая в детских фантазиях приключения своих далёких предков.

– Вы арестованы, капитан Блай, – слышится голос юного Флетчера. – Сдайте вашу шпагу…

Эпилог

Осталось сказать несколько слов о дальнейшей судьбе некоторых героев этой удивительной истории.

Штурман Фрайер и гардемарин Питер Хейвуд сделали карьеру, дослужившись до самого высокого капитанского чина. Томас Хейворд погиб много лет спустя во время тайфуна, а Джон Хеллерт в одном из плаваний свалился за борт и утонул.

Джеймс Моррисон стал знаменитым благодаря толковым запискам о Таити, плавал канониром на разных кораблях, погиб в 1807 году во время кораблекрушения у Мадагаскара. Плотник Уильям Перселл пережил всех участников плавания на «Баунти», но в конце жизни потерял рассудок и умер в сумасшедшем доме Портсмута в 1834 году.

Хитрый Помаре с помощью английского оружия объединил Таити и близлежащие острова под своей властью. Его сын Помаре II насадил на острове христианство, а в 1847 году при королеве Помаре IV Таити принял протекторат Франции.

Несмотря на нашумевшую историю с «Баунти», доверие к капитану Блаю его покровителей – Джозефа Бенкса и Данкена Кемпбелла – не упало. Президент Королевского Общества настаивал на повторной экспедиции за саженцами хлебного дерева. В августе 1791 года Уильям Блай на корабле «Провидение» снова вышел в море. Были учтены прежние промахи. На этот раз капитану дали в подчинение трёх толковых лейтенантов, на случай бунта на судне находилось подразделение морской пехоты. Экспедицию сопровождал корабль охранения «Хелпэ».

Блай с блеском выполнил свою задачу, доставив девятьсот саженцев на Ямайку. Деревца принялись и начали плодоносить. По выходе из Торресова пролива он открыл группу неизвестных островов, которые назвал архипелагом Кларенса в честь третьего сына короля.

Через два года Блай вернулся в Англию, получив в награду тысячу гиней и памятную золотую медаль Королевского Общества, членом которого стал по рекомендации Бенкса. На «Провидении» значился гардемарином молодой джентльмен Мэтью Флиндерс, будущий знаменитый исследователь берегов Австралии, для которого это плавание оказалось хорошей школой.

Началась война с революционной Францией, и Блай получил под своё командование военный фрегат. Весной 1797 года, в самый разгар боевых действий, мятежный дух охватил сразу несколько английских эскадр. Восставшие моряки требовали смягчения морского устава, увеличения жалованья, которое оставалось неизменным со времён Карла II, назначения офицеров только с согласия команды, введения в состав военных судов представителей матросов…

Капитан Блай решительно и самыми жестокими методами подавил бунт на своём корабле и на судах эскадры, стоявшей в устье Темзы. Многие биографы Блая видят в этом ещё одно доказательство его кровожадности. Не надо забывать, что Англия вела смертельную схватку с могучим врагом и именно от боеспособности флота зависела судьба страны. Прославленный адмирал Нельсон, хорошо знавший нужды простых матросов, расценил их массовые выступления как самое гнусное предательство национальных интересов, несмотря на то, что некоторые требования бунтовщиков считал справедливыми.

– Это нож в спину Англии!

Получив сведения о восстании на базе Грейт-Нор, адмирал, национальный герой Англии, писал начальству: «…Что касается негодяев с базы Нор, то я был бы счастлив командовать кораблём, посланным на их подавление». А когда в среде командования возникли разногласия по поводу приведения смертного приговора в воскресенье зачинщикам мятежа, Нельсон добавил: «Будь это Рождество, не то что воскресенье, я всё равно казнил бы их».

Когда речь идёт о спасении родины, не до чистоплюйства и красивых поз. Грязную работу не все любят, демонстративно отворачивают нос от тех, кто её делает, но именно они – Нельсоны и Блаи – отстояли отечество в трудную минуту.

Конечно, Блай, как и всякий человек, имел недостатки. Позже он привлекался к военному суду по обвинению в тиранстве и недостойном офицера и джентльмена поведении на своём судне. Младшие офицеры знатных фамилий, попавшие на флот из светских салонов Лондона, обвиняли командира в привычке грозить им кулаком, в словесных оскорблениях типа «негодяй, мошенник, подлец, длинношерстный кобель…» Суд вынес порицание капитану и призвал разговаривать с подчинёнными более сдержанно.

Осенью 1797 года фрегат Блая участвовал в бою с голландской эскадрой при Кампердауне и помог потопить флагман противника. В 1801 году Блай уже командовал линейным кораблём в эскадре адмирала Нельсона. В сражении с датчанами у стен Копенгагена Блай действовал так отважно и умело, что после победы Нельсон лично горячо его благодарил.

– Вы достойны всяческих похвал, капитан. Вот вам моя рука. Это наша общая победа!

В 1805 году британское правительство назначило Блая губернатором колонии Новый Южный Уэльс в Новой Голландии. Туда на вечную ссылку отправлялись осуждённые преступники, которые получали на пятом континенте землю. Колонию основали семнадцать лет назад, и, по замыслам Джозефа Бенкса, она должна была сама себя кормить. Но каменистая почва не способствовала этому, к тому же население далёкой колонии не привыкло трудиться в поте лица. Колонисты голодали, всецело зависели от поставок из Англии. Блюдо, приготовленное из крысы или вороны, считалось деликатесом.

Фактическая власть в Новом Южном Уэльсе принадлежала офицерам расквартированного здесь полка. Они монополизировали все торговые операции, ведали раздачей земли, заставляли заключённых гнать спирт и продавали его по баснословно высоким ценам. Скоро они сделали ром валютой страны, приучили всё население к пьянству, прибирали к рукам фермы и лучшие земли, богатели, как крёзы. До Блая сменилось три губернатора, и они ничего не смогли поделать с офицерами полка, получившего название «Ромовый корпус».

Бескомпромиссный Блай начал восстанавливать порядок, как только вступил в должность. Он запретил беспошлинно торговать спиртом, не позволил построить винокуренный завод. Командир полка майор Джонстон попытался подкупить нового губернатора, предложив солидный процент с каждой сделки. Блай пришёл в ярость и вышвырнул майора за дверь.

Офицеры решили свергнуть губернатора. Они собрали полк, развернули знамёна и двинулись к его резиденции в Сиднее. Блай был арестован и заключён в казарму. С него потребовали, чтобы он дал слово джентльмена больше не вмешиваться в дела «Ромового корпуса».

– Джентльмен может дать слово только джентльмену, а вы свиньи, разжиревшие на помоях.

Майор Джонстон, опасаясь, что Блай сбежит из-под ареста, отправил его на Тасманию.

Получив известия, что даже Блай не справился с «Ромовым корпусом», английское правительство, наконец, решило активно вмешаться. В 1810 году в колонию прибыл для наведения порядка 73-й пехотный полк под командованием полковника МакКуори. Блай вернулся в Сидней, ему строили пышную встречу. Салюты, парад, иллюминация и бал в губернаторском доме. МакКуори восстановил в должности Блая, но лишь на одни сутки, чтобы принять у него дела. В Лондоне пришли к мнению, что скандальная слава коммодора Блая не к лицу официальному представителю империи за океаном.

Уильям Блай вернулся в Англию, где, подсластив пилюлю, ему присвоили звание контр-адмирала. В 1814 году после победы над Наполеоном он стал вице-адмиралом, вышел в отставку и поселился в графстве Кент.

В 1815 году он узнал из газет о поселении на острове Питкерн. Целый день старый адмирал молчал, перебирая в памяти события давно прошедших лет.

– Что-нибудь случилось, дорогой? – забеспокоилась жена. – Ты заболел?

Блай постучал пальцем по тому месту карты, где укрылись мятежники.

– Долгое время я жил с сомнением: нет ли и моей вины в том, что произошёл мятеж на «Баунти». Мне казалось, что я всегда только честно исполнял свой долг. И если Господь сам покарал их, то я вижу этому доказательство.

Вице-адмирал Уильям Блай умер в 1817 году в возрасте шестидесяти трёх лет.

Лейтенант Тобин, служивший под его командованием на «Провидении» во время второго плавания на Таити за саженцами хлебного дерева, поделился печальным известием в письме своему другу лейтенанту Бонду. Отрывок из этого письма может служить своеобразной эпитафией на памятнике этому удивительному и неординарному человеку:

«Должно быть, никто и никогда не понимал его как следует. Во всяком случае, я могу утверждать, что на «Провидении» не было никакой организованной тирании, которая вызывала бы всеобщее недовольство. Конечно, бывали у него приступы необузданной ярости, когда он совершенно выходил из себя. Но кто мог быть добрее и интереснее этого человека, когда всё ладилось. Он много выстрадал, но энергия и настойчивость помогали ему преодолевать все трудности. Однако главным его достоинством была предусмотрительность. Я видел много более находчивых судоводителей, но никто не мог сравниться с ним в дальновидности. Забудем же слабости нашего старого капитана, будем помнить о нём как об учёном и выдающемся мореплавателе».

Вызывая восхищение немногих, ненависть большинства, Уильям Блай, бесспорно, остаётся героем одного из самых удивительных приключений, наш рассказ о котором, увы, подошёл к концу.

Примечания

1

Остров Таити – английское название XVIII века – остров Георга.

2

Гардемарин – должность в английском флоте, с которой обычно начинали службу молодые джентльмены.

3

«Баунти» – Bounti (англ.) – щедрость, изобилие

4

Архипелаг назван капитаном Уоллисом в честь Королевского Общества

5

Офицерский чин капитана и должность капитана – понятия разные. Командир корабля вне зависимости от чина именовался капитаном.

6

Бонито – Bonito (исп.) – красивый

7

Оверштаг – поворот судна на другой галс носом против встречного ветра.

8

Рундук -сундучок с личными вещами матросов.

9

«девятихвостная кошка» – плеть, с рукоятки которой свисало несколько ремней с узелками на концах. Просуществовала на английском флоте до XIX столетия.

10

Эсквайр – титул мелких английских дворян-землевладельцев.

11

Острова Баунти.

12

Возможно, за шестьдесят один год до Уоллиса Таити видел испанский мореплаватель Кирос, но не высаживался на остров.

13

В таитянском языке отсутствовали многие звуки европейских языков, особенно согласные. Поэтому жители Полинезии не могли точно произносить английские слова и переделывали их на свой лад: перетане – британцы, Кук – Тути…

14

Помаре – он же Ту (Оту), Теина… На протяжении жизни несколько раз менял свои имена. Автор использует последнее имя, под которым он вошёл в историю.

15

Т.е. побрататься, полинезийский обычай

16

«О-вэ!» – возглас восхищения.

17

Корни кавы (авы) пережёвывают до состояния жвачки, сплёвывают в блюдо, разбавляют водой и процеживают.

18

Попоэ – таитянский пудинг; смесь из плодов хлебного дерева, спелых бананов и протёртых орехов, замешанная на кокосовом молоке и доведённая до густоты заварного крема.

19

Зато было более 10 определений секса.

20

До «Баунти» о.Таити европейские корабли посещали по меньшей мере шесть раз – четыре английские экспедиции, одна французская и одна испанская. Вероятно, были и экспедиции, оставшиеся неизвестными истории путешествий и открытий.

21

Таитянский вид серфинга – оруе.

22

Тапа – местная материя.

23

Ароа – любовь, любить.

24

Табу – запрет на что-либо.

25

Максимальная мера наказаний плетью – до ста ударов, пока между сорванной кожей и кусочками мяса не становились видны рёбра.

26

Тайо – названный брат.

27

Помаре знал полинезийца Омаи, который совершил с Куком путешествие, побывал на Мадагаскаре, откуда привёз много красных перьев больших попугаев.

28

Ныне – Тонга.

29

Новый Южный Уэльс.

30

Блай открыл следующие острова: Янгасу, Моте, Нгау, Наираи, Вити-Леву, Коро и Ясаву в архипелаге Фиджи и острова Садул-Айленд, Риф-Айленд, Ватганаи в группе островов Бенкса.

31

Или Реставрация – в память о возвращении на трон 29 мая английского короля Карла II.

32

Бумеранг.

33

Сабандар – чиновник в колониальной администрации, ведающий связями с иностранцами.

34

В наше время известен голливудский фильм «Мятеж на «Баунти», но он во многом не соответствует действительным событиям.

35

В английском флоте существовало (и существует) несколько рангов капитанского чина.

36

Так как никто не мог запомнить и произнести сложное для европейцев имя, моряки называли её Дженни.

37

В XVI веке, при несовершенных навигационных приборах, подобное случалось часто.

38

В 1767 г. английский капитан Картерет побывал в южной части архипелага, не подозревая о том, что это и есть «Соломоново царство» Менданьи. Испанский мореплаватель так расхвалил открытые им острова, что британцы просто не узнали их.

39

Точно неизвестно какого именно курса придерживался Флетчер после посещения островов Дружбы. Автор даёт свою версию.

40

Картерет из-за плохой погоды неверно взял долготу и ошибся на 4 градуса.

41

Оро – покровитель земледельцев в верованиях полинезийцев.

42

Мата-ки-те-ранги – древнее полинезийское название Питкерна.

43

Пандора – женщина в древнегреческой мифологии, созданная по воле Зевса в наказание людям за похищенный Прометеем огонь у богов. Любопытная Пандора открыла ящик, наполненный бедствиями, которые распространились по земле.

44

Острова Митре и Шерри.

45

Судьбу кораблей Лаперуза, потерпевших крушение у о. Ваникоро (архипелаг Санта-Крус), выяснил английский капитан Питер Диллон, побывавший на острове в 1826 г. Но к тому времени все французские моряки уже умерли.

46

Красавица Дженни опять разлюбила неверного ей Алека Смита и снова вернулась к Мартину.

47

Хумпус-бумпус – полинезийское блюдо, которое подавалось при примирении врагов.

Content

Иван Медведев
Повесть южных морей

Глава 1. Высочайшее повеление

Глава 2. К острову Георга

Глава 3. Страна счастливых

Глава 4. Мятеж

Глава 5. Подвиг капитана Блая

Глава 6. В поисках рая.

Глава 7. «Ящик Пандоры»

Глава 8. Остров Питкерн

Глава 9. «Ты не знаешь Алека?»

Эпилог

Примечания