Уорнер Мунн

Корабль из Атлантиды

КРЕСТНЫЙ СЫН МЕРЛИНА

По хронологии Ацтлана шел год Кролика и – поскольку день был благоприятным – великое празднество проходило в нескольких милях от того места, где Мисконзебе, Прародительница всех рек, мешает свои воды с солеными водами Залива.

В течение целого месяца приглашенные стекались к крепости Толлан, охранявшей начало широкого водного пути, который вел на север, к плодородным землям Тлапаллана. Заросли тростника, давшие этой местности название, исчезли, втоптанные в грязь тысячами ног или пущенные на строительство временных жилищ для гостей. Вдоль берега выстроились многочисленные суда.

Челны из кожи буйвола и березовой коры, каноэ из вяза, выдолбленные из бревен лодки стояли у берега на якоре или лежали вверх дном у воды в ожидании времени, когда в них возникнет надобность. Украшенные затейливыми узорами суда тянулись разноцветными рядами неподалеку от тесного скопления вейк-ваумов, шалашей и шатров, которые выросли вокруг крепости, обнесенной земляным валом с частоколом наверху. Но мало кто из прибывших на величайший из мирных советов удостаивал этот флот взглядом, более пристальным, нежели просто мимолетный. Подобное зрелище было уже не в новинку.

На прибрежной отмели, надежно закрепленное на месте в сносящем течении реки, стояло судно, в котором любой британец опознал бы саксонский пиратский корабль. В этом году, шестьсот шестнадцатом от Рождества Христова подобные суда бороздили реки и моря Британии, но в Алата (так в те времена называлась Северная Америка) был только один такой корабль. Построенный почти двадцать лет назад из прочных дубовых досок, просмоленный и проконопаченный шерстью бизона, он бережно хранился в ожидании этого дня.

Корпус его, покрытый наборной обшивкой, имел семнадцать футов в длину. На носу и корме высились мостики. Между ними на более низком уровне тянулась главная палуба или площадка для боя, а яма для гребцов оставалась открытой и доступной для дождя. В ней стояли ряды скамей, по пятнадцать с каждой стороны, с проходом посередине. К бортам для защиты гребцов от стрел и высоких волн были прикреплены деревянные щиты с изображениями тотемов молодых ацтеков, избранных держать в руках вырезанные из дерева весла.

Это было добротное судно – каковым ему и надлежало быть – ибо на нем сын Повелителя Края Мира отправлялся на восток в поисках новых земель. От драконьей головы с золотой гривой до хвоста на корме украшенное блестящими пластинками слюды судно переливалось всеми цветами радуги. Корпус его был раскрашен в красную и белую полосу, вместо знамен и флюгеров развевались на ветру лисьи хвосты, и единственная мачта была окольцована полированной медью.

Отверстия для весел закрывались специальными заслонками во избежание протечек при плавлении под парусами. Подобными заслонками были снабжены крохотные окошки в каюте начальника на полуюте, а склады оружия и продовольствия находились в носовой части судна. Толпам, безостановочно бродящим взад-вперед по берегу, «Пернатый Змей» представлялся великим чудом.

Собравшиеся здесь люди столь же различались внешне, как их жилища и лодки. Представители многих племен и народов сошлись у крепости Толлан в сей торжественный день. Вон вышагивают касики из Ацтеки: у бедра мечи с зубцами из вулканического стекла, в руках красивые отделанные перьями щиты, на головах шлемы с плюмажем. А вот идут покрытые шрамами воины из западных пустошей, вооруженные каменными ножами и томагавками, с закинутыми за спину короткими луками из рога. Некоторые мужчины носят шапки из шкуры бизона, другие – военные головные уборы из перьев, свидетельствующие о количестве боевых заслуг.

Прибывшие с севера, с великих болот, имели при себе костяные трубки для метания отравленных стрел, пращи и сумки с камнями. А Люди Длинного Дома Пяти Племен смотрели на своих младших братьев по оружию несколько свысока. Эти могучие воины, носящие в виде знака отличия единственное орлиное перо в средней пряди волос, оставили далеко на севере свою родину, дабы присутствовать на сем собрании. Свирепым нравам отличались эти ходеносауни, но никто из них не украсил себя боевой раскраской, ибо ныне принесли они пояса мира в красные земли Тлапаллана, через которые некогда прошли под боевыми знаменами Мерлина-Колдуна, дабы помочь сокрушить ненавистных майя, строителей курганов, и их жестокую Империю.

За порядками в лагере следили Воины Псов, но им не приходилось утруждать себя работой. То было мирное собрание людей. Смех и праздник царили здесь. Воины раскуривали трубки на совете и беседовали со старейшинами на универсальном языке жестов, общем для многих племен. Молодые люди состязались друг с другом в борьбе, прыжках, а также метании томагавка, копья или дротика атлатла. Они сгибали длинные луки на стрельбище, с проворством рыб переплывали наперегонки реку или скользили по глади вод в каноэ.

Темные глаза многих девушек радостно и гордо сияли при виде этого зрелища и по окончании торжества множество обутых в мокасины ножек протоптало новую тропу к новому дому. Как всегда счастье мешалось с печалью. Стройные девушки смотрели на высокий уступчатый курган у реки, вздыхали в тщетной тоске по недосягаемым возлюбленным – и оставались безутешными.

На кургане стоял сильный юноша, выделявшийся среди своих сверстников каштановыми волосами и светлой кожей. Одежда его, как и у всех, состояла из короткой юбки из оленьей кожи, расшитой бисером головной повязки, гетров и мокасин – ибо погода была теплая, и он недавно принимал участие в состязании. Лицо юноши хранило серьезное выражение: наступил последний день праздника и собрание обратилось к главному вопросу совета.

Вперед выступил главный жрец Бога Войны и нараспев заговорил;

– О, Тлалок, Ты, Дающий Рождение Вещам, и Ты, жена его, Пена на Воде! Взгляните благосклонно на дело сего юноши, сына вашего брата Уитцлипотчли, Грозного и Ужасного Бога!

Уитцлипотчли явился к нам в дни нашей слабости. Словно кролики, прятались мы среди скал. Он дал нам оружие, научил жить гордо и положил конец нашему страху. Он создал народ Ацтлана. За ним выступили мы против наших угнетателей майя. С помощью дружественного ему божества Кетцалькоатля, Повелителя Ветра, и братского народа ходеносауни мы убили Кукулькана майя и изгнали сие племя обратно в Атала.

Да, мы – воинственный народ, но сегодня Тлапаллан пребывает в мире – как желал того Кетцалькоатль, ибо он любил мир так же сильно, как мы любим его самого. Сегодня нигде в Алата не ведутся войны. Наш Бог и Водитель Уитцлипотчли созвал нас почтить сына своего, Гвальхмая, Орла, который отплывает по Великим Водам на сем корабле-Змее. Повесть о наших сражениях и нашей доблести отвезет он народу своего отца.

Мы молим тебя, Тлалок, даруй юноше свою благосклонность, попутный ветер, быстрый переход через моря, и скорейшее возвращение к нам, не желающим расставаться с ним даже на краткое время.

Жрец воздел руки жестом благословения и отступил в сторону. Его место занял другой человек. Он вскинул вверх унизанную медными браслетами правую руку в римском салюте, и сильные мускулы заиграли под бронзовой кожей воина, хотя волосы его под шлемом с гребнем уже отливали серебром. Толпа восторженно взревела. Мановением руки человек призвал людей к молчанию.

– Перед вами стоит мой сын и мой посланец. Крестным отцом его был Кетцалькоатль, который ушел от нас в Страну Мертвых, но который может еще вернуться. Сегодня мы помним Повелителя Ветра и помним, как колдовством он помог всем нам: и вам, жителям Алата, и нам, римлянам, потерпевшим кораблекрушение у ваших берегов. Мы знали его как человека великих знаний. Он не боялся идти в бой и не боялся говорить о милосердии по окончании битвы. Дабы о величье его узнали и другие народы, моя супруга и я посылаем нашего единственного сына в Рим с тем, чтобы он принес туда повесть о мудрости своего крестного отца и вернулся обратно с новыми отрядами моих соплеменников. Золотой Цветок Дня…

Вперед выступила грациозная женщина и нежно улыбнулась мужу и сыну. Поверх хуальпилли – платья из тонкого белого полотна на плечи ее был накинут прекрасный плащ из перьев колибри. Черные длинные волосы женщины, уложенные подобием цветка тыквы вокруг каждого уха, блестели. На запястьях ее позвякивали браслеты из ракушек каури и с шеи свисала плоская брошь из пригнанных друг к другу жемчужин. Талию женщины, все еще тонкую, охватывал пояс из монет, не виданных в Алата. То были римские серебряные динарии и медные сестерции, спаянные золотыми звеньями. Монеты эти достали ныряльщики с затонувшего «Придвена», военного корабля короля Британии Артура, на котором Мерлин Амброзии пересек Атлантику в поисках новых земель. С ним и девятью его Бардами пришел в сии земли и Вендиций Варрон, центурион Шестого Легиона, дабы стать здесь королем и живым богом.

Золотой Цветок Дня поцеловала сына и приняла из рук Вендиция меч и пояс. Слезы стояли в ее глазах, когда она застегивала пряжку пояса на талии сына, – но то были слезы гордости. Она крепко обняла Гвальхмая один раз и отпустила. Толпа одобрительно загудела, раздался громкий треск тыквенных погремушек и трели костяных свистков.

Вендиций снова вскинул руку. Супруга его отступила назад, и шум в толпе стих. Старый воин поднял бронзовый цилиндр высоко над головой, так чтобы все могли видеть его.

– Здесь находится описание всех происшедших в сей земле событий. Наши бои в Ацатлане, объединение онгайских народов в Длинный Дом, наш поход на Майяпан, наша победа над тлапалланскими армиями и уничтожение Империи майя.

Я посылаю сие донесение своему Текутли, своему Повелителю, обитающему за морем, – пусть к радости своей узнает он, что смелые люди живут и здесь, как и в его стране. Дабы послание достигло места назначения, я отдаю его на хранение своему сыну. Пусть употребит он все свои физические силы и унаследованную от крестного отца мудрость на то, чтобы с помощью своих товарищей доставить сие послание в Рим в целости и сохранности. Да помогут ему попутные ветры и спокойные воды доплыть до Рима и благополучно вернуться назад.

Вендиций протянул бронзовый цилиндр молодому человеку. Гвальхмай положил его в поясную сумку. Затем отец и сын обняли друг друга за плечи и взгляды их встретились. На этом обряд прощания закончился.

Они медленно спустились по ступеням теокалли и в сопровождении жрецов прошли через тихую коленопреклоненную толпу. Тридцать молодых ацтекских воинов, приставленных к длинным веслам, уже отвели драконоголовый корабль на небольшое расстояние от берега, и Гвальхмаю пришлось идти к нему по колено в воде.

Когда «Пернатый Змей» выходил на середину потока, юноша стоял на помосте рулевого, положив руку на рукоять руля, и смотрел на стоящих у воды родителей. Внешне они казались столь же спокойными, как и сын, – гордость римлянина могла соперничать с достоинством ацтеков – но если сердца умеют плакать, незримо для окружающих, то они исходили слезами в этот момент.

Тридцать весел отсалютовали храму. Поднялся тяжелый полотняный парус, окрещенный «Мантией Ветра», с изображением крылатого красно-зеленого змея, угрожающе взвившегося вверх и готового к нападению. Ветер наполнил парус, весла ударили по воде и корабль, задрав драконью голову с костью в зубах, понесся по течению реки навстречу волнам Залива.

Вендиций и его жена неотрывно смотрели вслед кораблю, который удаляясь становился все меньше и меньше. Гробовая тишина висела над толпой. И даже дети притихли, чувствуя важность момента. Вдали коротко вспыхнул яркий блик. Блеснул ли то солнечный луч на мокром весле или сверкнула волна? А может, то мелькнуло крыло чайки, ныряющей в воду? Или взметнулся на ветру подвижный язык дракона? Никто не мог сказать наверняка – но светлая точка уже исчезла вдали.

Супруги повернулись и пошли прочь от реки сквозь ожидающую толпу. Вендиций обнимал Золотой Цветок Дня, и та шла, без всякого стыда прижимаясь к мужу, с глазами полузакрытыми, но сухими.

Два воина выступили из толпы навстречу супругам и молча пошли рядом с ними: Га-но-гоа-да-ви, Человек Поджигающий Волосы, могущественный эмиссар от Народа Кремня, и Хайонвата, Роянек онондагов. Вендиций поднял взгляд от земли, увидел их, и черты лица его смягчились.

Золотой Цветок Дня улыбнулась и ласково протянула к ним руки.

– Старые друзья, дорогие друзья… вы всегда оказываетесь рядом во дни печали. Теперь мы снова остались вдвоем и нуждаемся в вас как никогда.

Вендиций наклонился и поцеловал жену.

– Нет, любимая, нас всегда будет трое. Amavimus, Amamus, Amabimus. Мы любили. Мы любим. Мы будем любить. Неизвестно, что обретет Гвальхмай в конце путешествия. В конце своего путешествия я нашел тебя.

И четверо друзей двинулись сквозь толпу к своим жилищам. И празднество продолжалось.

Выйдя из мутных протоколов дельты Мисконзебе, драконоголовый корабль взял курс на восток. Дул попутный ветер, и парус так и рвался с мачты. По пути постоянно приходилось огибать маленькие островки и мели и обходить стороной устья других рек, несущих в Залив сплавной лес и прочий мусор. Поскольку путь их некоторое время лежал вдоль берега, Гвальхмай доверил руль кормчему и приказал ему держаться на безопасном расстоянии от суши. Итак, в течение долгого дня плыли они, держась едва заметной вдали полоски зелени по левую руку.

К вечеру путешественники подняли весла и стали на стоянку у отмели возле кораллового берега в спокойной бухте. Здесь в море впадал ручеек пресной воды. Глубокие следы на размокшей земле указывали на то, что здесь излюбленное место водопоя оленей. Пока некоторые матросы искали в воде устриц, моллюсков и крабов, другие вытащили из сундуков, стоящих под скамьями для гребцов, охотничье снаряжение и отправились в лес. И очень скоро оленина уже жарилась над раскаленными углями от сплавных бревен.

После обильного ужина, полностью добытого на берегу, большинство матросов устроилось на ночлег возле костра. Ночь была теплой, никакого укрытия спящим не требовалось – хотя, как у большинства саксонских судов, легкая мачта у «Пернатого Змея» снималась и укладывалась верхним концом в вилку гюйс-штока на носу. На мачту накидывался и закреплялся парус – и под образованной таким образом палаткой яма для гребцов оставалась совершенно сухой. Команда могла ночевать там в тепле и уюте, дрейфовало ли судно на плавучем якоре или лежало до утра на песке, вытащенное на берег.

Часовые стояли в дозоре и регулярно сменялись – но ночь прошла без всяких приключений. На следующий день Гвальхмай, следуя инструкциям своего отца, направил корабль строго на юг, параллельно береговой линии Флориды, хотя в те времена полуостров не имел названия.

Некогда то была земля ужаса. И даже сейчас представители человеческого рода редко встречались здесь. При свете дня прибрежные леса оглашались щебетом и криками птиц самых разных видов, а по ночам над болотами разносился рев аллигаторов. Время от времени с берега раздавался пронзительный визг вышедшей на охоту пантеры, но ничто не тревожило команду «Пернатого Змея».

Погода оставалась прекрасной. Бог Хуракан по всей видимости спал. Путешественники миновали множество островков и коралловых рифов, по-прежнему держась на некотором отдалении от суши и высаживаясь на берег лишь для ночлега, охоты и пополнения запасов воды в больших глиняных кувшинах. Затем, когда они уже собирались обогнуть Мыс Тьмы, подули встречные ветры и отнесли корабль на юго-запад, за пределы видимости берега.

Если бы не маленькая железная рыбка, которая, плавая в ведре с водой, некогда указавшая «Придвену» путь на запад через океан к Алата, они основательно сбились бы с курса. Так или иначе, море успокоилось, и к великой своей радости путешественники вновь увидели землю и почувствовали под ногами сушу. На этом острове была пышная растительность и изобилие фруктов. Недалеко от воды матросы поймали гигантскую черепаху и приготовили из нее богатый ужин.

Когда все заснули, Гвальхмай занялся изучением карт в своей маленькой каюте. Остров сей обозначен на них не был, как, впрочем, и сотни других, оставленных путешественниками позади. Да и сама береговая линия в действительности не соответствовала представленному здесь изображению. Гвальхмаю пришлось прийти к заключению, что всецело доверять картам нельзя. Наконец юноша свернул эти куски полотна с нанесенным на них рисунком и убрал их обратно в сундук Мерлина.

В этом сундуке хранились и другие, более полезные, вещи. Мерлин называл их своими инструментами, и все их Гвальхмай знал как свои пять пальцев: волшебные растения, зелья и амулеты. В шкатулке, покрытой резными узорами, вечно меняющими очертания, хранились порошки и пилюли, которые нельзя было принимать без предварительных молитв и заклинаний. А на маленьком подносе лежал магический жезл Мерлина и волшебное кольцо, с которым провидец никогда не расставался! Гвальхмай задумчиво взвесил его на ладони и надел на палец.

Он смутно помнил, как сидел на коленях старца и дергал за длинную белую бороду – предмет его детских восторгов. Мерлин смеялся и называл его Боевым Орлом. Сын Варрона был тогда совсем маленьким. Теперь Мерлин умер, и Гвальхмай владеет всеми его инструментами.

В сундуке лежали книги с листами из тонкого пергамента, содержащие заклинания, и тома с рецептами приготовления взрывчатых порошков и разноцветных огней. Под ними на дне сундука хранились Тринадцать Волшебных Сокровищ острова Британия, которые Мерлин увез с собой, дабы они не достались саксонским пиратам. Гвальхмай снял с Котла Изобилия Мантию-Невидимку и вдруг встрепенулся, заслышав крик с берега. Выхватив подаренный ему отцом короткий меч, юноша выбежал на палубу и стал свидетелем ужасной сцены.

За миг до этого недалеко от места, где матросы свежевали черепаху, из моря вынырнули странные чешуйчатые головы, и невиданные существа запрыгали по воде к берегу, вдыхая запах крови. При этом на головах их поднимались и опадали колючие гребешки, похожие на хохолки попугаев, а под скошенными, лишенными подбородка челюстями наливались зловещим неровным багрянцем мешочки, подобные петушиным бородкам.

Мерзкие существа исступленно разрывали и разбрасывали в стороны пропитанный кровью песок когтистыми перепончатыми конечностями, которые едва ли можно было назвать руками. Чудовище свирепо водили по сторонам круглыми глазами без век и со свистом выпускали воздух через рудиментарные жабры.

Вендицию Варрону не пришло в голову предупредить сына о возможной встрече с этими наводящими ужас созданиями. Известные юго-восточным народам и иллини как пьяса, сами они называли себя гронками. Вендиций воевал с ними и считал их племя полностью истребленным. Только несколько уцелевших гронков нашли убежище на сем дальнем острове, и продолжали жить здесь, являя миру свидетельство того, какие ужасы способны создавать Природа в миг безумия.

При виде корабля несколько гронков пошли к нему на кривых ногах, щелкая длинными острыми клыками в предвкушении хорошей добычи. Остальные поскакали на четвереньках в сторону спящего лагеря. Обойдя костер – ибо лишь огонь внушал страх сим хладнокровным чудовищам – они окружили несчастных матросов. Тела гронков дрожали от страстного желания приступить к пиршеству, и их короткие, похожие на обрубки хвосты резко дергались из стороны в сторону, словно хвосты разъяренных аллигаторов, – но чудовища ждали сигнала.

В ожидании команды гронки переговаривались между собой тихим урчанием и шипением – и это обстоятельство свидетельствовало о том, что существа сии по развитию своему превосходили животных, пусть и уступали человеку. Наконец вожак их взревел, и все как один гронки бросились на лагерь.

Сонный часовой пал за миг до этого натиска. С самого начала конец схватки был предрешен. Ни один воин Алата никогда не ложился спать без оружия, и оказавшись сейчас перед лицом кошмара, знакомого их отцам, воины Гвальхмая смело схватились со страшным врагом. Разрываемые на части и пожираемые, пока теплая плоть их еще хранила дыхание жизни, они сражались до последнего и погибли там, где спали.

Звучал яростный боевой клич ацтланских Героев «Ал-а-ла-ла! Ал-а-ла-ла!» Но он становился все тише по мере того, как умирали воины, Даже не имея времени для предсмертных песен.

К тому времени как Гвальхмай достиг берега, бой уже почти завершился. Юноша понял, что не успеет присоединиться к товарищам, и бросился обратно к кораблю. Теперь можно было рассчитывать лишь на помощь колдовства. Когда юноша во второй раз пробивался сквозь меньший по численности отряд гронков, бронзовый цилиндр выскользнул из его поясной сумки и упал в песок. Гвальхмай достиг палубы, но враги гнались за ним по пятам.

Завидев карабкающихся на борт чудовищ и слыша предсмертные крики друзей, Гвальхмай на миг потерял присутствие духа. Увернувшись от когтистых рук первого из преследователей, он погрузил меч по рукоять в слабо защищенное брюхо гронка – перекрывающие друг друга чешуйки сомкнулись вокруг клинка, когда враг согнулся пополам в агонии, и юноша обнаружил, что не в силах извлечь меч из тела.

Он метнулся в каюту, с грохотом захлопнул дверь и заложил ее засовом. Тяжелые тела ударились в преграду с наружной стороны. И, вновь обнаруживая разумность сродни человеческой, один из гронков вытащил за веревку из воды каменный якорь и швырнул его в дверь, сокрушая прочные дубовые доски.

К этому времени полчища чешуйчатых существ хозяйничали в лагере, откуда более не доносились ни боевые кличи, ни вообще какие-либо звуки, за исключением гнусного злобного бормотания. Пытаясь проникнуть в каюту, гронки теснились и толкались в дверном проеме, но Гвальхмай уже добежал до сундука Мерлина и схватил с маленького подноса могучий волшебный жезл.

Жезл извивался в руке, словно живое существо, когда юноша произносил заклинание, пробуждающее в талисмане силу. От обожженной ладони поднимались струйки дыма, но Гвальхмай стоически сжимал жезл до тех пор, пока не кончил заклинание. Один из гронков снова поднял каменный якорь и метнул его в человека, но это было уже предсмертное конвульсивное движение. Умирающее чудовище повалилось на палубу и начало разлагаться, едва коснувшись ее. В считанные секунды плоть отделилась от костей скелета. То же самое происходило на всем острове. Пирующие погибали за едой, а спешившие утолить голод так и не успели достичь лагеря. Даже те, кто обитал на другом конце острова, умерли, так и не поняв, что случилось.

Гвальхмай лежал без сознания в луже собственной крови на полу взломанной каюты. Вокруг него и на палубе валялись скелеты гронков, но в живых не осталось никого, кто мог бы угрожать его жизни. Он лежал, невнятно бормоча какие-то слова, и когда глаза его открывались, смотрел по сторонам бессмысленным взглядом. В конце концов юноша заснул.

Начался спокойный прилив. Нос «Пернатого Змея» поднялся из желоба на песчаном дне и, поскольку все каменные якоря были вытащены из воды нападающими, ничто не удерживало корабль у острова.

В то утро легкий бриз дул с берега, и драконоголовый корабль поплыл прочь, медленно вращаясь вокруг собственной оси, ибо ничья рука не управляла им. Позже сильный восточный ветер понес его прочь от острова в открытый океан.

Спустя многие часы корабль подхватило течение Гольфстрима и быстро повлекло его прочь от Алата, прочь от родины и прочь от острова Смерти. Веками позже на сей остров высадились испанцы и дали ему имя Кайо де Хуэссос, Остров Костей. Ныне мы называем его Ки Уэст.

ЗОЛОТАЯ ПТИЦА

Гвальхмай очнулся, но он не помнил своего имени.

Юноша знал, что он человек и находится на корабле. Но как он очутился на нем и что это за корабль – не помнил. Однако ничто вокруг не казалось ему незнакомым.

Гвальхмай знал: вот это мачта, а это парус. Он тронул штурвал, и «Пернатый Змей» послушно повернул – правда, медленно, ибо парус его был свернут. Гвальхмай поднялся на мачту, обрезал найтовы и закрепил полотнище. Теперь легкий ветер уносил судно на восток. Юноша почувствовал, что движется в верном направлении, но не понимал, почему он так считает.

Причина этой удовлетворенности таилась глубоко в недрах его поврежденной памяти. Юноша нахмурился, пытаясь вспомнить, – при этом собравшаяся складками на лбу кожа потянула за собой волосы, присохшие к ране у правого виска. Гвальхмай потрогал больное место пальцами и поморщился. Рана была глубокой и опухшей. Он выбросил за борт кожаное ведро, зачерпнул им воды и смыл с виска кровь. Соленая вода жгла и разъедала рану, но после этого наступило облегчение.

Внезапно Гвальхмай ощутил страшный голод. Он едва держался на ногах от слабости и, когда нашел склад продовольствия, не смог открыть туго завязанный мешок пеммикана. Юноша вспомнил, что видел на палубе среди костей длинный нож и отправился за ним. Поход сей показался ему необычайно долгим. Отыскав нож и спустившись с ним в трюм, Гвальхмай сел напротив мешка, который так вкусно пах, и попытался вспомнить, зачем ему понадобился нож. После непродолжительного раздумья он взрезал лезвием мешок, и из разреза хлынула питательная масса.

Юноша жадно поедал ее обеими руками, пока не насытился. Размолотое в порошок постное мясо антилопы, смешанное с сушеными дикими вишнями, костным мозгом и рыбной икрой, усваивалось почти мгновенно. Очень скоро силы вернулись к Гвальхмаю. Он вложил короткий меч в ножны, которые до сих пор болтались у него на поясе, открыл кувшин с водой и напился. Некий инстинкт подсказал ему, что пить воду, по которой плыл корабль, не следует.

Затем юноша снова заснул и проспал вечер и ночь напролет. Все это время ветер по-прежнему дул с запада. Он продолжал увлекать корабль на восток и утром следующего дня, но дул теперь редкими легкими порывами и окончательно стих к полудню. «Пернатый Змей» лег в дрейф в экваториальной штилевой полосе.

При полном безветрии стало очень жарко. Смола размягчалась и вытекала из швов палубы. Парус безжизненно свисал с мачты. По мере медленного продвижения судна вперед Гвальхмай заметил, что разрозненные клочки плавучих водорослей, соединяясь, образуют зеленые островки, по которым ползают крабы и насекомые. Дни шли, не принося с собой перемен. Гвальхмаю удалось очистить палубу от скелетов, но при этом он подхватил лихорадку и, измученный болезнью, долго лежал в каюте при смерти.

Каждый поход к кувшину с водой и обратно давался ему с великими муками. И только упрямая решимость выжить заставляла его через силу давиться пищей. Шли недели. «Пернатый Змей» выбрался из течения Гольфстрима и вышел на спокойные морские просторы. Дождя не было. Островки водорослей постепенно разрастались в целые острова. Острова соединялись друг с другом и препятствовали движению позабытого ветром корабля.

Физические силы вернулись в Гвальхмаю, но в памяти его по-прежнему оставался провал. В один прекрасный день юноша сидел на юте с чашкой воды в руке, задумчиво смотрел на горизонт через море водорослей и вдруг увидел, что зеленый травянистый покров простирается повсюду, насколько хватает глаз. Рядом с застрявшим кораблем еще можно было различить полоски чистой воды, но дальше, в направлении, куда медленно дрейфовало судно вместе с травянистыми островками, никаких разрывов в плотной массе водорослей уже не виднелось.

Ничто не тревожило гладь моря. Лишь изредка через разные промежутки времени прокатывался по его поверхности длинный медленный вал – где-то на неизмеримой глубине шел по своим делам некий гигантский обитатель подводного мира. Спокойствие царило вокруг. И волны не разбивались с плеском о берега сего травянистого континента, и ветра не гуляли над ним. То было Саргассово море, ужасная гавань мертвых кораблей. Здесь солнце и безмолвие совместными усилиями сводили человека с ума прежде, чем голод дарил несчастному милосердную смерть.

Вдали лучи заходящего солнца сверкали на каком-то увязшем в водорослях предмете красно-золотистого цвета. Отхлебывая воду из чашки, Гвальхмай смотрел на золотой блик и размышлял над природой непонятного явления.

Спустившаяся тьма скрыла загадку от глаз, и юноша отправился спать. На следующий день предмет стал немного ближе.

В монотонном круговороте приходили и уходили дни. И ничто не отмечало ход времени, кроме понижения уровня воды в кувшинах и все более плотного сплетения водорослей под ленивым напором далекого Гольфстрима. Затем, как и следовало ожидать, кувшины опустели: запасы воды иссякли.

Медного цвета небо не обещало дождя, и Гвальхмай утолял жажду лишь росой, выпадающей на парусе за ночь, но те несколько капель, которые ему удавалось собрать, больше разжигали желание, нежели утоляли его. Юноша порылся в сундуке Мерлина в поисках какого-нибудь питья и нашел маленькую склянку, содержащую чуть больше ложки прозрачного сиропа. На вкус он оказался приятным, сладким и едким одновременно – и Гвальхмай выпил все.

Многие годы с помощью этого снадобья Мерлин сохранял свое здоровье и поддерживал силы, принимая его по капле. И, будь Гвальхмай в здравом уме и в других обстоятельствах, он, вероятно, поступил бы так же. То было бесценное зелье, стоящее всех сокровищ королей мира. Юноша почувствовал лишь, что жажда больше не мучит его, и не знал, что опорожнил единственный в мире пузырек, содержащий Эликсир Жизни.

Больше пить ему не хотелось! Потрескавшиеся губы его зажили, и сила и бодрость вернулись к нему. Каждый вечер Гвальхмай отмечал постепенное приближение блестящей точки, очертания далекого сверкающего предмета стали уже почти различимыми, но опознать их пока не представлялось возможным.

Однажды, наблюдая за медленным закатом солнца, юноша вдруг увидел на фоне полускрытого за горизонтом сияющего диска вынырнувшее из моря чудовище с огромной лошадиной головой на длинной гибкой шее с косматой гривой, с которой стекала вода и свисали стебли водорослей. Оно застыло вдали, оглядываясь по сторонам в поисках добычи, но, не заметив судна, вновь погрузилось в воду. Вместе с ним исчезло за горизонтом и солнце.

Несколько недель назад Гвальхмай, устав от тяжести меча, перестал носить его. Теперь же он задумчиво спустился в каюту и вновь прицепил его к поясу и с того времени, днем ли, ночью ли, никогда не расставался с оружием.

Юноша соскользнул с верхушки мачты мимо полусгнивших красно-зеленых лохмотьев паруса и задумался на миг. С недавно облюбованного наблюдательного пункта на мачте он обнаружил, что теперь появилась возможность приблизиться к интересующему его таинственному предмету.

Луна прибыла и убыла с тех пор, как в положении «Пернатого Змея» произошли сколько-нибудь заметные изменения, но в это утро странное влекущее сияние стало значительно ближе. Теперь, отделенный от Гвальхмая не более чем на милю предмет походил на скользящую по поверхности воды длинношеею водоплавающую птицу, заснувшую со склоненной на грудь головой. Но существуют ли в природе птицы, столь огромных размеров?

Несколькими днями ранее прошел дождь, и теперь за едой и питьем юноша изучал путь, которым следовало идти дабы достичь цели.

Как если бы желая заманить Гвальхмая к объекту его стремлений, в ковре из водорослей за ночь образовалась дорожка чистой воды – хотя накануне, когда юноша отправлялся спать, ее и следа не было. Сей канал проходил в ста футах от «Пернатого Змея» и сворачивал на восток, прямо к загадочной птице.

По силам ли Гвальхмаю пробиться на своей маленькой лодке сквозь водоросли к протоку? Попытаться стоило. Внутренний голос подсказывал юноше: там ожидает его нечто прекрасное и желанное, но если он собирается действовать, надо спешить.

После часа наблюдений Гвальхмай заметил, что водная дорожка стала уже, нежели ранним утром. Внимание юноши должен был бы привлечь и тот факт, что края протока рваны, неровны и к ним прибиты вывороченные снизу пласты гниющей растительности – словно здесь, разрывая в клочья покров из водорослей, прошло некое огромное мощное тело и оставило за собой полосу чистой воды. Это обстоятельство ускользнуло от внимания Гвальхмая. Он видел перед собой лишь путь к цели – и ничего больше.

Молодой человек спустил за борт маленький челн и оттолкнулся от драконоголового судна. Поднимать парус он не стал, ибо ветра не было, и не взял с собой ни воды, ни пищи, хотя знал, что назад не вернется. Его по-прежнему слегка замутненное сознание не находило это странным. Неким таинственным образом Гвальхмай чувствовал себя ведомым – но не мог сказать кем или чем. Казалось, какой-то тихий голос разговаривает с ним без слов: указывает, приказывает и направляет его действия. И юноша всецело положился на волю голоса.

Сначала Гвальхмаю приходилось трудно. Водоросли собирались у носа челна и препятствовали его движению. Гвальхмаю пришлось часто останавливаться и раздвигать веслом травянистый покров перед лодкой, дабы иметь возможность плыть дальше. Спустя полчаса он добрался до протока, и тогда ему оставалось просто грести двумя веслами или одним.

Полоса чистой воды тянулась подобием канала прямо к сияющему лебедю вдалеке. Очень скоро юноша удостоверился, что хотя это и не живое существо, но настолько точное его подобие, насколько в силах создать человек.

Положение головы и шеи загадочной птицы не изменилось. Клюв ее был приоткрыт, а глаз над ним закрыт. Веко казалось подвижным. По мере приближения к лебедю молодой ацтланец разглядел на обращенном к нему крыле перья, искусно отлитые и резные. Само крыло было повреждено: часть его оторвана, а края неровны и зазубрены, хоть и без следов ржавчины.

Гвальхмай подгреб ближе. Теперь, когда стало ясно, что предмет сей, безусловно, является кораблем, он не очень удивился. Нос «Пернатого Змея» оставленного им, представлял собой голову мифического чудовища с клыками и болтающимся языком. Вполне естественно, другие корабли могут быть сделаны в виде птиц.

Но где же открытая часть судна? Есть ли вход в него? Вдруг там находится какой-нибудь одинокий путешественник, подобный Гвальхмаю? Ему стоило обследовать корабль с другой стороны и выяснить это.

Молодой человек еще не успел пошевелиться, когда в мозгу его внезапно прозвенел тонкий голосок – словно крохотный набат, бьющий тревогу.

– Посмотри назад! – предупредил он, и Гвальхмай обернулся. Навстречу ему быстро приближалось существо, проложившее в водорослях ту самую дорогу, которой он воспользовался.

На высоте тридцати футов над водой поднималась огромная голова, облепленная зелеными водорослями, пиявками и тучами насекомых. Глаза – каждый из которых превосходил размерами человеческую голову – злобно смотрели на Гвальхмая сверху вниз; веслообразные плавники били по воде, и волны вскипали белой пеной вокруг длинной шеи. Чудовище стремительно приближалось. Юноша не знал названия сего ужасного создания, но понял: то плывет сама Смерть!

Он вскочил на ноги в качающейся лодке и выхватил меч, когда над ним раздвинулись челюсти, более широкие, нежели челюсти дракона на носу «Пернатого Змея». Гвальхмай мельком увидел остроконечный язык, надвигающиеся на него страшные клыки и задохнулся в струе зловонного дыхания. Шипение, звучащее громче вопля, оглушило его.

Молодой ацтланец ударил один раз изо всей силы и почувствовал, как острая сталь разрубает какой-то хрящ. Затем, потеряв равновесие от резкого движения, он упал на нос челна, а ужасная костлявая голова, подобно огромному валуну, с грохотом обрушилась на корму.

Высоко-высоко в воздух взлетел Гвальхмай, с решимостью отчаяния продолжая сжимать рукоять меча. Кувыркаясь в высоте, он бессознательным усилием вышел на прямую для входа в воду вниз головой и в стремительном падении пробил толстый слой водорослей, скопившихся вокруг золотого корабля.

Глубоко внизу, в прозрачной воде, по-прежнему крепко держа меч в руке, проплыл Гвальхмай под днищем корабля и даже успел заметить, что сходство с птицей сохранено и в нижней части корпуса. Резьба, имитирующая перья, покрывала металлическую обшивку, и, проплыв сначала под одной, потом под другой гигантской птичьей лапой, он увидал огромные металлические перепонки, которые дрожали и шевелились в колеблемой им воде.

Отталкиваясь от воды сильными ногами, Гвальхмай поплыл вверх. Ковер водорослей довольно быстро расступился под ударами острого клинка. Юноша вынырнул рядом с другим крылом огромной птицы – неповрежденным, но тоже бессильно плещущимся в воде, По волнистой резной поверхности крыла Гвальхмай вскарабкался на широкую спину птицы, быстро огляделся и убедился, что чудовище ушло на глубину. Бурное волнение под зеленым покровом водорослей покачнуло золотого лебедя и подняло наверх пузырьки газа, образующиеся при гниении растительности. Широкий чешуйчатый хвост ударил по открытой воде протока, и судно заплясало как щепка на поднятых волнах.

В тот же миг ужасная голова вынырнула прямо под челном Гвальхмая. Огромные челюсти сжали его, встряхнули, раздавили в щепки и выплюнули остатки.

Гвальхмай распластался на раскаленной под лучами солнца металлической поверхности, покрытой сухой соленой пылью. Он видел, как мутная слизь стекает с одной стороны драконьей головы. Чудовище ослепло на один глаз. Одним яростным ударом Гвальхмай рассек роговую оболочку глазного яблока.

Снова поднялась высоко над кипящей водой извивающаяся длинная шея. В поисках врага чудовище вертело головой. Юноша понял, что обнаружен, вскочил на ноги и застучал острием меча по спине птицы. Металл нежно звенел под ударами.

– Сюда! Помогите мне! – закричал он и занес над головой меч, дабы нанести морскому дракону мощный удар, который, безусловно, был бы последним.

Но что это? Металлическая поверхность задрожала под его мокасинами, дрожь передалась всему телу – и трепет пробежал по всему корпусу корабля – если это был корабль!

Птица содрогнулась всем телом, как если бы напрягая мускулы. Мокрые крылья приподнялись и ударили по воде. Прекрасная лебединая шея выпрямилась вверх и откинулась назад. Сверкнули раскрытые глаза. Ослепительный белый свет полился из хрустальных зрачков, и птица, словно живая, устремила взгляд на свирепого титана.

Затем, пока молодой человек, обливаясь холодным потом, ожидал прикосновения к телу страшных клыков, клюв птицы раскрылся еще шире и из него с треском хлынул поток огня. При этом раздался удар грома столь мощный, что Гвальхмая, ослепленного блеском молнии и оглушенного грохотом, швырнуло навзничь на металлическую спину лебедя.

Змеиную голову сорвало и со страшной силой отбросило назад.

Рваные куски мяса, обожженные и обгорелые болтались вокруг обрубка шеи, из которого фонтаном била кровь. Затем туша чудовища, конвульсивно разрывая покров водорослей, слепо бросилась на покинутый драконоголовый корабль, разнесла его в щепы и утонула среди обломков.

Когда Гвальхмай очнулся, солнце стояло уже низко. Он по-прежнему лежал, где упал, и пальцы его по-прежнему крепко стискивали рукоять меча. Юноша поднялся на ноги и осмотрелся. Море было совершенно спокойным. Края протока уже сомкнулись и ни следа не осталось от него на ковре из водорослей. И ничего больше не напоминало о существовании «Пернатого Змея».

Гвальхмай занялся поисками входа в сей необычный корабль. Он искал долгое время и ничего не нашел.

Незадолго до наступления сумерек юноша пришел к выводу, что вход, открывающий доступ к сокрытым внизу тайнам, находится сразу за шеей, между плечами диковинной птицы, где на поверхности металла различимы едва заметные прямоугольные очертания. Но как именно можно проникнуть внутрь, Гвальхмай не понимал. Он пытался засунуть поглубже в тонкую щель лезвие меча, дабы отжать рычагом край люка, но, хотя материал казался эластичным и поддавался давлению, ни поцарапать, ни сдвинуть с места крышку не представлялось возможным.

Наконец с наступлением темноты юноша оставил свои попытки и улегся спать на этом загадочном металлическом покрытии, устойчивом против воздействия силы, но одновременно как будто мягким. Теперь металл казался упругим, теплым – и живым. Гвальхмай не мог отделаться от мысли, что огромная птица знает о присутствии человека, жалеет его и будет опекать и защищать его в течение ночных часов.

Хотя волшебное зелье сохранило юноше жизнь, оно не могло навсегда устранить нужды его тела. Голод и жажда заснули вместе с ним и вместе с ним проснулись под палящими лучами утреннего солнца. На рассвете Гвальхмай снова попытался вскрыть предполагаемый люк, но безуспешно. К полудню страдания его стали нестерпимы.

Красновато-золотой металл, столь удобный ночью, превратился под тропическим солнцем в раскаленную сковороду. Прежде Гвальхмай лежал на койке в дрейфующем драконоголовом корабле, над ним зыбко дрожали испарения смолы, и спертого горячего воздуха не хватало для дыхания – но там была тень и вода для питья. Здесь же не было ни того, ни другого, и Гвальхмай страдал.

Мозги его под незащищенным черепом, казалось, испеклись. Ему стоило великих трудов произнести слово или просто сглотнуть. Дважды окунулся Гвальхмай в тепловатую морскую воду и почувствовал некоторое облегчение. Но на третий раз ему едва хватило сил, чтобы вскарабкаться по широкому крылу обратно на птицу, и больше он не осмеливался спускаться к воде.

Наконец, окончательно отчаявшись получить откуда-либо помощь, Гвальхмай прохрипел: «Откройте! Откройте!» – и осекся, потрясенный. Крышка люка, перед которой оказались бесполезными все его усилия, легко и беззвучно поднялась. Короткая лестница вела вниз, в прохладные сумеречные недра птицы – и звонкое журчание воды приветствовало юношу. Ни на лестнице, ни внизу не было ни следа человека, поднявшего люк.

Без колебаний Гвальхмай спустился вниз, и едва он успел сойти с нижней ступеньки лестницы, крышка люка опустилась на место – так же бесшумно, как и поднялась.

СТАТУЯ В НИШЕ

Это напоминало погружение в воду спокойной чистой заводи. При прохождении сквозь полупрозрачные стены корабля солнечные лучи становились еще более золотыми. Сквозь борта отчетливо виднелась линия уровня воды, и пляшущие в ней блики всех оттенков меняли свой цвет от янтарного наверху до нефритового, постепенно переходящего в аквамариновый, с увеличением глубины.

Пол был выложен черными и белыми плитками. Внутри корабля царила тишина до тех пор, пока Гвальхмай не шагнул вперед, влекомый вожделенным журчанием воды.

В тот же миг нежно зазвенели колокольчики – слитными аккордами и одиночными трелями. Гвальхмай остановился в растерянности, и музыка тут же смолкла. Очевидно, между его движениями и волшебными звуками существовала какая-то связь. Юноша заметил, что в данный момент он стоит на белой шашке.

Гвальхмай попробовал тронуть одной ногой черный квадрат.

В ответ на это движение раздался тихий перезвон серебряных нот, который повторился громче, когда молодой человек перенес всю тяжесть тела на черную плитку. Гвальхмай отступил назад на светлый квадрат. Снова воцарилось молчание. Теперь загадка получила объяснение. Лоб юноши разгладился – он смело двинулся вперед, и каждый шаг его вызывал к жизни музыкальную гармонию.

Пение арф и цимбал сопровождало Гвальхмая, когда он углублялся в недра корабля все дальше, восхищенный изображениями прекрасных сцен и пейзажей на стенах. Изображения сии – не нарисованные и не высеченные – производили впечатление волшебных окон, за которыми открывались виды мраморных городов с улицами, полными красивых сильных мужчин и очаровательных женщин, изображенных настолько достоверно, что, казалось, их ниспадающие свободными складками одеяния, колышутся под ветром.

По мере его продвижения вперед монотонный гул деревянных духовых инструментов зазвучал аккомпанементом высоким голосам скрипок и монохорда. Звуки сливались, затихали и превратились наконец в ропот набегающих на берег волн, когда Гвальхмай остановился перед картиной с видом порта. Огромные суда, подобные тому, какой он исследовал сейчас, боролись с волнами залива или стояли у длинных причалов, где толпы темнокожих рабов занимались их разгрузкой.

Другие корабли парили высоко в небе, чувствуя себя так же уверенно среди облаков, как и на воде. А у входа в гавань одно из судов садилось на воду: крылья полусложены, перепончатые лапы широко расставлены, словно у чайки, готовой встретить удар волны.

Гвальхмай двинулся дальше. Пронзительно запели трубы, угрожающе загудели барабаны, когда он приблизился к изображению сцены военных действий. Корабли-лебеди метали с неба яркие стрелы лучей, а навстречу им из маленьких городков внизу летели ввысь зигзагообразные молнии. Военный корабль с обгорелыми крыльями падал, вращаясь, чтобы исчезнуть в облаках огня и дыма, висящими над разрушенными стенами и башнями.

Гвальхмай отвернулся. Это была всего лишь картина. Жажда снова погнала его вперед. В конце длинного зала два коридора расходились в разные стороны. Юноша наступил на белую шашку, и музыка смолкла, пока он раздумывал.

Левый коридор резко сворачивал и вел назад, вдоль стены зала, который Гвальхмай только что пересек. Пол и стены его, некогда белые, ныне приобрели теплый оттенок старой слоновой кости, ибо толстый слой пыли покрывал их. Другой коридор уходил прямо вперед, к шее и голове огромной птицы, но конец его терялся во мраке.

Стены и потолок этого коридора, некогда сверкающие, словно полированное эбеновое дерево, тоже потускнели под слоем пыли. Однако среди сих явных свидетельств многолетней заброшенности и запустения отчетливо виднелись безошибочные доказательства существования где-то здесь, в сумрачных недрах корабля, жизни!

Свежие следы человеческих ног небольшого размера вели в обоих направлениях. Гвальхмай наклонился, призывая на помощь весь свой опыт охотника и воина. Отпечатки остались от босых ступней изящной формы – и обладатель их спешил. В направлении к залу отпечатались одни носки ног, и лишь иногда пятка чуть смазывала пыль, касаясь пола. Следы частично перекрывались другими, ведущими в противоположном направлении: четкими отпечатками целой ступни. Это свидетельствовало о том, что человек шел назад спокойным шагом.

Таких двойных цепочек следов, оставленных одними и теми же ногами, было две. Следовательно, человек дважды выбегал из коридора и затем возвращался более медленно. Не он ли впустил Гвальхмая в корабль?

Юноша колебался всего несколько секунд, хотя чувствовал: там, в темноте подстерегает его некая неопределенная угроза, подобная хищнику, притаившемуся у тропы в ожидании ищущего за ней по пятам охотника. Гвальхмай едва заметно улыбнулся одними уголками губ – это незначительное свидетельство нервного напряжения приводило в трепет многих знавших юношу людей.

Меч его бесшумно выскользнул из ножен: лучше заблаговременно приготовиться к встрече с неизвестным и либо договориться с ним по-доброму, либо выяснить, каким еще образом возможно существовать с ним в мире. Гвальхмай шагнул в коридор – ив тот же миг затаившийся до времени хищник набросился на свою жертву.

Оглушительно загремели барабаны и духовые инструменты аккомпанементом к ведущей партии призывной трубы. Этот грохот заглушил журчание фонтана, который искал Гвальхмай. Почти в тот же миг пол коридора резко пошел под уклон. В устрашающей тьме юноша начал спускаться вниз, тщательно выбирая точку опоры для ног при каждом шаге.

По мере его продвижения вперед по узкому коридору странные угрожающие ноты появились в звучании музыкальных инструментов. Диссонирующие яростные голоса разрушали гармонию мелодии и, казалось, вырастали до почти членораздельного вопля, предостерегавшего Гвальхмая от дальнейших дерзких попыток. Может, впереди находится нечто запретное?

И снова почудилось юноше, что огромный корабль-птица представляет собой нечто большее, нежели простое изделие из металла. Не был ли он в конце концов живым существом, а эти звуки – его голосом? Может, гармоничной музыкой он выражал свое согласие с действиями человека, а неистовыми диссонансами давал знать о своем недовольстве и гневе?

Снова Гвальхмай почувствовал себя затерянным в самом чреве гигантского существа, но упрямо стиснув зубы, продолжал на ощупь продвигаться по коридору, исследуя почти физически ощутимую темноту перед собой острием меча. Все глубже погружался он в оглушительный грохот, состоящий из отчаянного дребезжания литавр и мучительно фальшивого рева духовых. Все дальше уходил он в дикую какофонию, терзающую его слух и все его существо. Каждый звук болезненно отдавался в его мозгу. Но вперед! Вперед шагал Гвальхмай, дабы внезапно очутиться в другом зале, уступающем размерами первому, мирном, спокойном и залитым зеленым светом.

Сияние ослепило Гвальхмая; неожиданная, неуловимо зловещая тишина оглушила его, подобно сильному удару. Интуитивно юноша понял: он находится там, где ему не следует быть. Именно от сего святилища пытался отпугнуть его пронзительный голос корабля. Напряжение спало, это правда – но теперь Гвальхмай чувствовал, что приобрел себе непримиримого врага. Атмосфера ненависти сгустилась вокруг юноши, дабы отныне сопровождать его всюду в пределах корабля. Впоследствии Гвальхмай постоянно ощущал присутствие некоего враждебного ему начала. Возможно, то был «genios Ioci», которого он обидел и который, будучи беспощадным, сильным и терпеливым противником, выжидал подходящего момента для мести.

Но в настоящий момент юноша не думал об этом. Увидев фонтан, зазывное журчание которого и привлекло его сюда, он бросился бегом через зал и сунул гудящую голову в прохладную чистую воду бассейна. И столь свежа и прозрачна была вода, и столь неутолимой казалась жажда, что лишь значительным усилием удалось молодому ацтланцу заставить себя оторваться от бассейна.

И лишь подняв голову, он заметил наблюдавшую за ним девушку.

Она стояла на слегка приподнятом над полом помосте в нише, в дальней стене, начисто лишенной любых украшений. Девушка была совершенно обнаженной. Никакие одежды ничего не могли прибавить к красоте ее тела, и ничего похожего на смущение не отразилось на ее безукоризненно правильном, но совершенно бесстрастном лице. Обеими чуть вытянутыми вперед в просительном жесте руками она как будто приглашала юношу подойти поближе.

Несколько долгих секунд Гвальхмай напряженно всматривался в лицо девушки. Никто из них не произнес ни слова, и тишину нарушал лишь мелодичный плеск струй в бассейне.

Солнечный свет, лившийся сквозь полупрозрачный изумрудный потолок на розоватый пол, отражался на прекрасном женском теле и превращал его в восхитительное подобие нежно-розовой жемчужины в перламутровой обители. Время замерло в ожидании…

Затем Гвальхмай поднялся с коленей и, зачарованный красотой девушки, начал огибать бассейн, не глядя себе под ноги. Что-то хрустнуло и сухо треснуло под его мокасинами. Он опустил глаза и без особого удивления (ибо странным здесь казалось все) увидел, что наступил на груду человеческих костей.

Юноша осторожно переступил через них и остановился напротив девушки. Она не пошевелилась и никаким образом не выразила страха перед вторжением незнакомца в ее одинокую обитель.

С робостью, неожиданной для воина, столь доблестно сражавшимся с морским драконом, Гвальхмай положил ладонь на плечо девушки – и отшатнулся с коротким разочарованным смешком. Создание это не имело ничего общего с человеческим существом, способным стать ему другом среди бескрайнего моря!

То была всего лишь статуя, сделанная из того же странного металла, что и корабль: красноватого оттенка, как и его собственная кожа, теплого, превосходящего прочностью бронзу и сталь, но едва ли не более упругого и мягкого на ощупь, чем живая плоть. Обладал ли сей металл жизнью… своей, особенной жизнью?

Гвальхмай не был в этом уверен. Снова потрогал он статую – щеку, шею, грудь. Волосы девушки легко рассыпались в ладони и шевелились от его дыхания. На золотом теле появлялись ямочки, когда он осторожно надавливал на него пальцем. Но точно так же поддавалась при нажатии и стена ниши. Да! Девушка была изваяна из металла. Из странного, чудесного, сверхъестественного металла – но без признаков жизни.

У Гвальхмая оставалась еще одна возможность удостовериться в этом – пусть и кощунственная. Юноша приставил острие меча (по-прежнему зажатого в его руке) к боку девушки и резко провел лезвием сверху вниз, до бедра. Ничто не дрогнуло в золотом лице. Гвальхмай приставил меч к изящно округленному бедру и с силой повернул его.

Ни царапины, ни вмятины не осталось на алмазно-твердой поверхности тела: то была статуя из металла – и ничего больше!

Глубоко разочарованный и одинокий Гвальхмай, томимый желанием разгадать дразнящую тайну, исследовал кости с целью выяснить по возможности больше. Сухие, хрупкие, почти обратившиеся в прах, они рассыпались в пыль при прикосновении – каковое обстоятельство, безусловно, наводило на мысль о глубокой древности останков.

Один скелет – с золотым ожерельем тонкой работы на шее – явно принадлежал женщине, а второй – мужчине: у левого бедра его лежал короткий кинжал, а у правого – небольшой инструмент с раструбом. От пояса, некогда поддерживающего эти предметы, не осталось и следа, как не уцелело ни одной ниточки от одежды мертвецов. Но против металла время оказалось бессильным.

Гвальхмай поднял незнакомый инструмент и с любопытством осмотрел его. Может ли этот предмет быть оружием? Для боевой дубинки он слишком легок. Возможно, это приспособление для метания каких-нибудь снарядов? Но раструб был перекрыт толстым диском, вырезанным из тяжелого кристалла. Никакой снаряд из раструба не вылетит! Жизнь внезапно стала полной загадок. Гвальхмай заметил, что обе голени воина перебиты, и вспомнил, что на ноги скелета он не наступал. Юноша наклонился с целью получше рассмотреть места переломов. При этом палец его случайно скользнул в паз на рукоятке инструмента и надавил на него.

В следующий момент яркая вспышка света почти полностью ослепила Гвальхмая. Оружие (в природе предмета теперь сомневаться не приходилось) резко дернулось в слабо сжатых пальцах, и в зале поднялись клубы пыли.

Когда к Гвальхмаю вернулась способность видеть, он обнаружил, что оба скелета исчезли вместе с золотым ожерельем и ножнами кинжала. Клинок же, отлитый из таинственного сверкающего металла, не пострадал от выстрела, как не пострадал и пол под ним – хотя и покрылся сажей и копотью от сгоревших костей.

Юноша с уважением посмотрел на зажатое в руке смертоносное оружие. Подобное приспособление, но значительно больших размеров, поразило чудовище, с которым он сражался. Но если к этому раструбу следовало прикладывать силу, дабы заставить его выстрелить, значит, из другого орудия кто-то выстрелил сознательно, желая спасти человеку жизнь. Но кто именно?

В настоящий момент ответить на сей вопрос не представлялось возможным, но юноша решил тщательно обследовать корабль и найти своего неизвестного благодетеля, столь застенчиво избегающего причитающихся ему благодарностей.

Тремя днями позже Гвальхмай продолжал поиски, но уже без особой надежды.

За это время он обшарил все пыльные углы на корабле, начиная от камбуза в хвосте птицы, кончая крохотной кабиной за огромными выпуклыми глазами, по-прежнему открытыми. Из них он выглянул. Клюв лебедя был полуоткрыт. Гвальхмай потянул за рычаг и увидел, как молния с грохотом врезалась в море, и потрескивающие языки пламени начали лизать гниющие водоросли.

Значит, таким образом оружие приводилось в действие. Но где же стрелявший, где его неизвестный спаситель? Не было его ни в оборудованной лестницей шее, ведущей вниз к залу с фонтаном, ни в большем зале при входе в корабль. Гвальхмай свернул в левый коридор, который, огибая большой зал, уводил вниз.

Помещения внизу были более темными, хоть и тоже освещенными переливчатым мерцанием, которое испускали все стены судна. В передней, грудной части птицы размещался просторный грузовой отсек, забитый сундуками из эластичного листового металла толщиной с лист бумаги, который невозможно было ни порвать, ни разрезать мечом. Сундуки легко открывались, если их потянуть за небольшое ушко, всегда находящееся в верхнем правом углу. Когда крышка откидывалась, раздавалось шипение входящего внутрь воздуха: то есть сундуки были загерметизированы.

Эта находка спасла ему жизнь. В некоторых сундуках Гвальхмай нашел сушеные фрукты, в других – густую мясную пасту, похожую на пеммикан, вкусную и питательную. Любой продукт следовало лишь размочить в воде: тогда он разбухал и превращался во вкусную пищу. За прошедшие три дня юноша научился распознавать знаки на крышках, обозначавшие два вида продуктов. И хотя он был уверен в существовании и других запасов съестного, уже найденная им пища вполне удовлетворяла его нужды.

Случайно прислонившись к кнопке на стене, Гвальхмай обнаружил в камбузе печь: при нажатии кнопки установленная в металлическом ящике у стены решетка начала мерцать красным светом. Над этими раскаленными прутьями Гвальхмай готовил нехитрую пищу в горшках необычной формы и ел ее с помощью рук и ножа из мисок, подобные которым ему никогда не приходилось видеть прежде.

Из труб в стене лилась вода, поступавшая, как полагал юноша, из резервуара в верхнем зале, где постоянно бил фонтан.

В центре корабля, ниже уровня воды размещалось машинное отделение. Здесь Гвальхмай был совершенно сбит с толку. Назначение механизмов, очевидно, состояло в приведении корабля в движение по воде.

Юноша мог проследить систему массивных стержней и рычагов, которые тянулись от лап огромного лебедя. Он рассудил, что до повреждения крыла судно это могло летать, подобно судам, изображенным на стенах большого зала, и утвердился в этой мысли по ходу дальнейшего исследования. Часть стержней, способных эксцентрически двигаться и сгибаться, приводила в движение рычаги оперенных крыльев, что подтверждало правильность этой догадки. Но Гвальхмай по-прежнему оставался в недоумении, будучи не в состоянии понять природу двигающей корабль силы.

Машинное отделение приводило Гвальхмая в трепет. Постоянное жужжание и гул порой перекрывались угрожающим ворчанием, доносившимся из глубины механизма. В такие моменты кольцо Мерлина, которое юноша по-прежнему носил на пальце, становилось горячим. Объяснить причины этого явления Гвальхмай не мог, но интуитивно чувствовал, что это предупреждение об опасности, и настораживался. Кроме того, время от времени без видимой на то причины металлические детали при трении друг о друга высекали жирные голубые искры – и это тоже заставляло звенеть напряженные нервы Гвальхмая. Под металлическими пластинами пола, здесь совершенно прозрачного, юноша увидел маленькую рыбку, метнувшуюся прочь. Он ничего не стал здесь трогать, хотя жадное любопытство и заставило его лавировать между рычагами и заглядывать в каждую щель в безуспешных поисках иной жизни.

Все-таки жизнь здесь была! Юноша ощущал ее присутствие в воздухе: что-то легко покалывало его кожу, обжигало скальп, заставляло вставать волосы дыбом и пощипывало ступни. Но то была не известная ему форма жизни.

Ничего человеческого не ощущалось в пронизывающих его волнах холодной ярости. Гвальхмай не испытывал страха. Смелость его никогда не ставилась под сомнение. Но тревога охватывала его в сем вместилище силы, и он теперь не находил возможным допустить наличие эмоции, хотя бы отдаленно напоминающей человеческие, в качестве составной части сей дикой ненависти, которая давила и плотно облегала его со всех сторон, словно вторая кожа.

На третий вечер Гвальхмай почти окончательно убедился в бесполезности дальнейших поисков. Он сидел в зале с фонтаном, рассеянно плеща руками в воде, и хмуро разглядывал прекрасную статую. Зеленый свет, тускнеющий по мере того, как солнце опускалось за горизонт, наполнял зал покоем и красотой. Есть в этом цвете некое целительное свойство. Это цвет всего живого, цвет самого жизненного сока Матери-Земли, благословение и блаженство сокрыты в нем. В этом, и только в этом зале Гвальхмай чувствовал себя желанным гостем.

Вдруг одиночество показалось юноше просто нестерпимым, и воспоминания бурным потоком хлынули в его сознание. Ацтлан, отец и мать, важная миссия и клятва выполнить ее, лица мертвых товарищей, приходящихся ему братьями – все это и больше этого вспомнил Гвальхмай в потоках струящегося света и уронил лицо в ладони, и застонал от сознания безнадежности своего положения.

Затерянный в водных просторах пленник на таинственном корабле, прочно застрявшем в море водорослей! Одинокий, не имеющий возможности выполнить свою клятву. Здесь он нашел лишь одного товарища: слепое бесчувственное изделие из металла, прекрасное, как сон ангела, но лишенное голоса, эмоций, души.

И тишина тяжело висела над ним. Не летали в тех небесах птицы, не выпрыгивали рыбы из-под покрова водорослей, не жужжали насекомые в горячем воздухе. После того как Гвальхмай проник в это святилище в первый день, никакие звуки, кроме журчания фонтана, да угрожающего рева, доносящегося из вместилища загадочной силы, не нарушали мертвую тишину корабля. Юноша наступал на белые и черные квадратики, топал по полу темного коридора – но ни тончайшим звоном, гармоничным ли, нет ли, не отвечал корабль на его усилия. И Гвальхмай слышал лишь шум, производимый собственными ногами.

Сидя и рассматривая искусное произведение какого-то давно умершего художника, юноша понял, что даже прошлое одиночество на безлюдном драконоголовом корабле предпочел бы он настоящему – ибо там не было этого подобия жизни, призванного дразнить и мучить его.

Гвальхмай вспомнил, как в далеком детстве развлекал его старый седобородый крестный, Мерлин, заставляя похожий на человечка корень мандрагоры прыгать и скакать перед ним.

Он помнил то заклинание. Не попробовать ли его? И вдруг словно тихий шепот раздался над ухом Гвальхмая: ему внезапно пришло в голову, что никакой нужды в магии – черной ли, белой ли – вовсе нет. На этом корабле ему стоило лишь отдать приказ, чтобы любое желание его исполнилось. Ничто не подтверждало подобную мысль – то была лишь случайная фантазия. На корабле не было ни человека, ни вещи, способной исполнять приказания. Тем не менее, данное соображение подвергло Гвальхмая на дальнейшие раздумья.

Ожидая нападения чудовища на спине корабля-лебедя, он не молил о помощи. Он требовал.

– Помогите! – воззвал юноша, и неизвестный благодетель откликнулся.

Криво усмехаясь своему смехотворному безумию, Гвальхмай мрачно взглянул на прекрасную статую и с трудом выдавил:

– Подойди сюда и заговори со мной, если можешь.

И металлическая девушка легчайшей поступью сошла со своего пьедестала, направилась к Гвальхмаю, в двух шагах от него опустилась на колени со склоненной головой и проговорила нежным голосом, звучащим словно приглушенный золотой колокольчик.

– Я здесь. Что хочет мой повелитель от своей служанки?

КОРАБЛЬ ИЗ АТЛАНТИДЫ

Нельзя сказать, что Гвальхмай не удивился. Он отшатнулся, как сделал бы на его месте любой другой человек, – но оправившись после первого потрясения, не чувствовал больше никакого трепета. Девушка была так прекрасна, что ее доброта и милосердие не вызывали сомнений, и нежный голос, хоть и металлический по тембру, совершенно обворожил Гвальхмая.

– Расскажи мне о себе, – попросил он. – Как ты здесь оказалась и из какой страны прибыла? Не ты ли выстрелила в морского дракона? Есть ли на судне еще кто-нибудь из тебе подобных существ, и могу ли я рассчитывать на их благорасположенность?

Девушка начала говорить, не меняя выражения лица и не поднимаясь с коленей:

– Когда я была живым человеком, теплым от дыхания жизни, меня звали Коренис. Я жила вместе со своим отцом, Кольраном, астрологом, на горной вершине в затонувшей ныне земле Посейдонис. Знакомо ли тебе это название?

Ацтланец отрицательно покачал головой.

– Именно этого я и боялась, – печально вздохнула девушка. – Даже память о моей погибшей родине канула в вечность, и я одна помню ее. Знай же, о человек: Посейдонис, островной континент, обширный и могучий, каким он был во времена моей юности, являлся всего лишь ничтожным осколком великой земли Атлантиды, которая приняла гибель за свои грехи.

В наказание за зло, чинимое обитателями Атлантиды, Дух Волны из века в век поглощал мили морского побережья, отдавая пастбища, фермы, деревни и города народу подводного царства.

Но люди продолжали творить зло, ибо не видели греховности в своем образе жизни – и пространства суши неуклонно сокращались с течением времени.

– В чем же состояла их греховность? – с любопытством вопросил Гвальхмай.

– Убийство, непростительный грех! Бессмысленное умерщвление человека человеком – грех, который люди называют войной!

Атлантида была владычицей мира. Ее колонии и вассальные государства простирались по всему земному шару. Она покорила их мечом – видя в этом свое величие! – и стала в глазах богов не более чем отвратительной язвой, оскверняющей даже то, что еще осталось чистым. В течение долгих веков боги карали Атлантиду землетрясениями, пожарами, извержениями вулканов, потопами – пока, наконец, от континента не остался единственный остров, Посейдонис.

Только тогда, хоть и с опозданием, очередное поколение отказалось от войн. Оно выросло, не зная бесхитростного поклонения зримому миру и его символам, и стало почитать Духа Волны. И сразу же народ начал процветать. Море перестало поглощать сушу. Когда же жители Атлантиды научились жить в мире, прекратили воевать и требовать дани, Ахуни-и, Дух Волны, принял человеческий облик и пришел к людям в образе прекрасной женщины.

В продолжении сего повествования девушка ни в малой степени не изменила выражения лица и позы, и голос ее, хоть и мелодичный, звучал монотонно. Гвальхмай прервал рассказчицу:

– Ты не могла бы подняться на ноги и вести себя пораскованней? Тебе ни к чему стоять передо мной на коленях.

Девушка не пошевелилась.

– Находясь в этом теле, я могу только повиноваться конкретным приказам. Оно предназначено для служения человеку и его действия ограничиваются схемами, встроенными создателем. Если тебе хочется, чтобы я встала с коленей, ты должен приказать мне сделать это или дать моему сознанию возможность управлять сим искусственным телом самостоятельно.

– Как это делается?

– Между лопаток у меня находится выступ. Поверни его трижды вправо – и я смогу действовать по собственной воле.

Найти выступ не представляло труда, ибо это была единственная выпуклость на безукоризненно гладкой спине девушки, но повернуть ее оказалось непросто, ибо он был округлым и скользким. Наконец Гвальхмаю удалось повернуть выступ нужное число раз – и золотая девушка поднялась на ноги.

Теперь из металлического изваяния она превратилась в живого человека. Коренис обратила лицо к Гвальхмаю и улыбнулась. Сейчас она показалась молодому человеку гораздо более красивой, нежели прежняя бездушная статуя. Девушка отошла на несколько шагов и возвратилась на прежнее место. Музыкальный звон нежных колокольчиков сопровождал каждое ее движение, производимое с легкостью, сродни человеческой.

Гвальхмай пришел к выводу, что в Атлантиде некогда жили великие мастера.

Девушка потянула Гвальхмая за руку и усадила рядом с собой на край бассейна. Рука ее казалась живой и теплой, но в мягких пальцах чувствовалась сила, способная стирать камни в пыль. Модуляции, интонации и чувство появились в нежном голосе. Коренис была живой!

– Ах! Когда бы ты видел великую красоту длинных зеленых волн, катящихся в священную гавань Коликиноса, ты бы тоже преклонился – как и все посейдонцы – перед Духом Волны. Именно здесь, как гласит древняя легенда, Ахуни-и явилась смертным, выйдя из кипящей пены, и они, все еще темные духом, пали ниц и поклонились ей. В Коликиносе жила она, пока смертное ее тело не состарилось и в слабости своей не утратило способность отвечать ее желаниям. В Коликиносе же вернулась Ахуни-и в Волну: она уходила все дальше и дальше вместе с отливающим морем, пока, наконец, не схватилась за белую гриву сереброногого коня, который унес ее в коралловый дворец. Там, вечно молодая, живет она и поныне в ожидании часа, когда снова наступит для нее пора пробудить доброе начало в сердцах избранного народа.

Жрец Ахуни-и, многие годы служивший богине, залил следы ее маленьких ног на песке расплавленным золотом и возвел вокруг них дорогу из многоцветного мрамора, которая уходила от прибрежного луга далеко за низкую точку отлива. Это самое красивое место в Коликиносе – вернее, было им, ибо Посейдониса более не существует!

– Не существует? – эхом повторил Гвальхмай. – Но почему?

Глубокая скорбь зазвучала в голове Коренис.

– Проклятье пало с небес на наш древний мир. Мужчины научились ненавидеть войну, стали мягкими, миролюбивыми и служили искусству. Однажды сухой горячий ветер подул на Город Золотых Ворот, и жителей его охватило безумие. Они бесчинствовали на улицах, бросались друг на друга без причин и, подобно диким зверям, разрывали на части как случайных встречных, так и друзей. Они проклинали и убивали встречных в горячечном бреду ненависти и неукротимой ярости. Внезапно ветер стих – и с ним прошло безумие…

Но этот ветер появился вновь на другой стороне земного шара: он спустился на землю прямо с небес, как никогда не дул ни один из известных доселе ветров. Он дохнул на Бассалонию – и народ ее, пораженный безумием, хлынул через границу своей страны. Шандагоа сгорел в одну ночь, и Форфар, и Ниназар, сей могущественный город! От всех них остались лишь пепел, руины да могилы. Жители их пали от мечей, дубинок и безжалостных рук убийц – а ведь никто из вовлеченных в войну людей не питал друг к другу никакой неприязни прежде.

Зимба Буи, Город Золота, ощутил горячее дыхание этого ветра, обжигающее сильней полуденного тропического солнца, – и чернокожие пришли с топорами и копьями в нашу колонию рудокопов и не оставили от нее ничего, кроме костей и развалин.

Забили барабаны в Шамбале. Валузия раскололась на враждующие государства и взревела от страшной боли гражданской войны. Охваченная ненавистью и недоверием ко всему миру, страна Посейдонис вооружилась в одну ночь!

Виманы, наши мирные корабли-лебеди, были спешно оборудованы орудиями – и огромный флот, застивший при взлете сияние дня, устремился на север, в Киммерию, навстречу вражескому флоту, который, как мы знали, собирался направиться в нашу сторону. Два флота столкнулись возле Конгора, и по свидетельствам историков море вскипало от жара, излучаемого при взрывах кораблей. Ни один, ни другой флот домой не вернулся.

Подобные сражения происходили на всем земном шаре. И лишь когда силы всех народов истощились, обнаружилась причина сего великого раздора. Однажды небо над Белым Островом в море Гоби вдруг превратилось в подобие перевернутой огромной чаши, полной густой огненной массы. Прежде, чем ошеломленные люди внизу сгорели заживо, они успели увидеть гигантский черный корабль, спускающийся на землю.

То был проклятый Повелитель Темного Лика! Явившись с утренней Звезды, он, невидимый, парил над густонаселенными территориями и с помощью своего коварного искусства сеял раздор между народами. Когда же все государства ослабли, и их способность к сопротивлению иссякла, космический корабль Повелителя спустился с высот, дабы покорить обескровленную Землю.

Он шел на посадку в море огня! Мощные вибрации звука и раскаленного воздуха обрушились на море Гоби и превратили его в мертвую соленую пустыню. Белый Остров выгорел дотла, и все живое на нем погибло. Но Повелитель Темного Лика населил его своими подданными.

Большинство их являлись воплощениями его собственной порочной мысли, но они обладали своей собственной жизнью, целиком и полностью отданной Злу. Их посланцы, принимая облик представителя того или иного народа, ходили по всем странам с проповедью темного Евангелия Королевства Пан. Долгим путем постепенной деградации, ведущим к полному вырождению, прошли все люди в жажде греха телесного и величайших мерзостей, доступных лишь духу.

Только в Посейдонисе было оказано действительное сопротивление пришельцам. Долгое время в темных подземных пещерах, откуда открывался доступ в самые недра земли, существовал тайный культ жрецов Полночного Солнца. Там под покровительством Богов нижнего Мира практиковалась черная магия, и искусство жрецов Полночного Солнца нашло применение в сих ужасных обстоятельствах. Жители Посейдониса с полным единодушием вооружились всем, чем только было можно, дабы выступить войной против Одуарпы, Повелителя Темного Лика.

Сияющие храмы Ахуни-и опустели, их покинули даже жрецы, когда пришли известия о том, что полчища обманутых людей со всей Земли, ведомые в боевом строю пришельцами из космоса во главе с Одуарпой двинулись в нашу сторону, чтобы отплыть к Посейдонису с ближайших берегов. В тот отчаянный час люди забыли взглянуть в квадратные, полные сострадания глаза Духа Волны, дабы утвердиться в мудрости и смелости. Они даже не верили, что Ахуни-и может спасти их. Они бросились в самые недра Земли, в пещеры под Силуанскими Холмами, и там, в Царстве вечной ночи, обрели то, что искали.

Никто из спускавшихся под землю не делился впоследствии своими впечатлениями об увиденном, но они нашли там страшную Страну Темного Солнца и внешне стали очень похожи на ее обитателей.

Из длинных подземных туннелей возвратились они наверх когтистыми длиннорукими чудовищами. У некоторых выросли кожистые крылья, а иные потеряли способность передвигаться на двух ногах и превратились в рогатых, покрытых шипами и вдвойне опасных существ. В безумных их взглядах горело желание убивать. В подземной стране телесная форма каждого обитателя становилась подобием его духа. Дух же искажали и уродовали жрецы Полночного Солнца с помощью своего богопротивного искусства до тех пор, пока тот не превращался (независимо от того, насколько милосерден был прежде) в грязную душу убийцы.

И вот войско, состоящее из мужчин и женщин, пересекло море и встретилось с захватчиками у Гебира. В своих Виманах обрушились они на вражеские армии, разбили и уничтожили их. Хлопья огня сыпались с неба, подобно снегу. Целые страны превратились в выжженные равнины. Одуарпа был убит, и со смертью Повелителя Темного Лика исчезли все военачальники пришельцев, ибо их псевдожизни являлись всего лишь продолжением его собственной воли. А безжалостные убийцы из Посейдониса продолжали бродить по изуродованному лику Земли, разоряя, без нужды убивая, растаптывая целые цивилизации, сокрушая произведения вечности.

Белый Император отозвал их на родину, но многие не вернулись и вошли в пантеоны других народов как наводящие ужас божества, которых можно умилостивить лишь кровью и слезами. Чудовища с головами ястреба, и собачьими мордами, с телами обезьян, львов или быков! Наши возлюбленные граждане Посейдониса, которые дрались, претерпевали муки и потеряли свои души во спасение родины, оказавшейся в опасности!

Несколько тысяч воинов вернулись назад. Белая магия боролась с черной в целительных храмах, дабы спасти от зла наших защитников и одновременно величайших наших преступников. Иные уже не подлежали исцелению и были милосердно умерщвлены. Остальные вновь обрели человеческий образ, но души их остались безнадежно изуродованными. Поведение их было непредсказуемым, и малейшее раздражение разрешалось приступами неуправляемой ярости.

Однако невзирая на порочность, явившуюся следствием предыдущего опыта, народ почитал сих людей за героев. Дабы они могли по-прежнему жить и наслаждаться жизнью по возможности полно, правительство выделило для них остров недалеко от побережья Алата.

Остров сей был окружен силовой стеной, преодолеть которую не представлялось возможным, – таким образом изгнанники не могли более разносить по свету свою ужасную болезнь. С ссыльными обошлись весьма мягко и создали им все условия для безбедного существования. Целые семьи отправились жить с теми, кого любили, и на протяжении многих последующих веков обитатели сей земли обретали счастье в выполнении своего предназначения. То был плодородный остров, и время от времени новые обитатели появлялись на нем: туда ссылали осужденных убийц, ибо разве может государство убить убийцу, не став убийцей само?

Долгие годы правительство посылало на остров запасы продовольствия. Но в конце концов изгнанники научились сами добывать себе средства к существованию и, поскольку помощь островитянам больше не требовалась, посейдонцы почти забыли о них. Молодая страна, оставшаяся единственной цивилизованной страной на планете, претерпевала страшные страдания в течение многих последующих веков.

Весь мир впал в состояние первобытной дикости. Люди снова вернулись в леса и пещеры. Кое-где они даже утратили знание об использовании металлов и огня. Дух Волны, считающий Посейдонис в какой-то мере виноватым в общем упадке цивилизации, вызвал таяние ледников и отступил на север. Поднимающиеся воды его негодования поглотили крупные острова Рута и Даитья, уцелевшие после предыдущего потопа.

Вода наступала на сушу и в других местах. Тревога объяла людей. Снова отказались они от войн – и последний счастливый период настал для умирающего континента Атлантида. В это-то время я и появилась на свет.

Несколькими веками ранее исследовательская экспедиция пересекла мертвое дно моря Гоби в поисках легендарного Белого Острова. Подробные сведения об этой экспедиции утрачены, но ее участники нашли в пустыне космический корабль Одуарпы и исследовали связанные с ним тайны. Корпус его был сделан из металла неземного происхождения. Материал сей назвали орихальк.

Это единственный металл на свете, который обладает жизнью. При добавлении крохотной частицы его к большому количеству свинца последний превращается в ртуть, ртуть – в золото и наконец золото – в орихальк. Из этого металла сделано мое тело и весь корабль Вимана до последней детали!

Любое тело или вещь из орихалька питается солнечной энергией и покорно подчиняется приказам человека.

После этого открытия, сделанного с помощью обнаруженных на космическом корабле записей, жизнь обитателей Посейдониса стала намного легче. Искусственные мужчины и женщины, почти неотличимые от настоящих, без всяких жалоб выполняли всю необходимую тяжелую работу, не требуя за это платы. Не знающие устали, прекрасные и быстрые корабли-лебеди бороздили небеса, перенося людей с места на место согласно их капризной воле! Жизнь стала слишком легкой. Она потеряла цель. Наступила скука.

Как я уже упоминала, Кольран, мой отец, был астрологом. Я помогала ему в его работе в обсерватории, расположенной высоко в Силуанских Холмах, наблюдая из ночи в ночь за звездным небом, как это делали тысячи других астрологов, дабы новые гости из космоса не застали нас врасплох.

Мы обращали наши взоры в небо, земля безмятежно дремала вокруг, и на глади темных вод близлежащего залива отражался мягко сияющий серп луны. Никто и не подозревал, что опасность уже крадется к нам из подземного царства.

После великой войны народов посейдонцы в страхе завалили вход в страну Темного Солнца, опечатали его талисманами и закрыли доступ в недра земли, как они полагали, навеки. Но теперь скучающие праздные глупцы вновь отворили врата к скверне и спустились под землю, а по проложенному ими пути вышли наверх обитатели Темной Страны, дабы захватить Верхнюю Землю.

Мощный подземный толчок сотряс нашу обсерваторию, и мы с отцом увидели вспышку огня над разверзающейся горой Гартола. Отец развернул в ту сторону небольшой телескоп и навел резкость. Но и невооруженным взглядом я могла видеть, как чернокрылые существа выбираются из недр горы и устремляются вниз, на равнину, к спящему городу.

С побелевшим от страха лицом отец уронил телескоп, схватил меня за руку и потащил на посадочную площадку, к нашей Вимане.

Подземные толчки почти сбивали нас с ног. Вимана покачнулась и упала с площадки. Но без нашей помощи восстановила равновесие и взмыла в воздух, расправив крылья.

Отец направил ее к горе Гартола. Мы парили над полчищами омерзительных существ и поливали их огнем из орудия. Вимана летала взад-вперед вдоль линии их наступления. Очевидно, он надеялся загнать сих чудовищ обратно под землю, но если так, то надежды его не оправдались. Дух Волны наконец окончательно разгневался на глупость грешных жителей Атлантиды.

Далеко в море мы увидели вскипающий белый вал, который неуклонно приближался к суше, пока мы описывали круги над Гартолой, истребляя врагов. Гребень волны поднимался выше любой горы, виденной мной прежде. Она обрушилась на Коликинос, и в тот же миг навстречу ей устремились с гор потоки пламени. Море хлынуло в Темную Страну, Посейдонис с грохотом взорвался. Что-то ударило по крылу Виманы. Раздался страшный треск и я поняла, что мы падаем, но удара корабля о воды не помню.

Очнулась я от страшной боли. У меня был сломан позвоночник, жить мне оставалось считанные секунды. Отец лежал рядом и тоже страдал от боли. У него была сломана рука, обе ноги и несколько ребер. Он находился в ужасном положении.

– Дочь моя, – с трудом прошептал он. – Тела наши умирают. Все же нам нет нужды умирать прежде, чем мы сами не пожелаем этого. Давай возьмем себе тела наших слуг.

Он говорил о двух телах из орихалька, предназначенных для служения человеку. Одно из них, всегда доступное для хозяина в случае необходимости, украшало сей зал, как произведение искусства. Другое же, упакованное, хранилось про запас. Тела-слуги обычно являлись точными копиями членов семьи, владеющей ими. Сведущий человек мог переселить свое астральное тело в механизм, становясь таким образом эго последнего. Подобные вещи часто практиковались, когда физическое тело человека уставало от жизни и мешало духу, по-прежнему полному энергии, разрешить какую-либо проблему или закончить некий эксперимент. Привыкнуть к новой телесной оболочке и взглянуть новыми глазами на окружающий мир ненамного труднее, чем прижиться в новом доме после переезда.

– Я знаю, – перебил девушку Гвальхмай. – В колдовских книгах моего крестного отца, Мерлина, рассказывается о таких вещах. Это называется переселением души.

– Да, это называется переселением души. И вот мы решили взять себе тела из орихалька, а их сущности заставить переселиться в наши собственные. Качка на бурных волнах океана причиняла мне мучительную боль. «Все что угодно, отец, – задыхаясь проговорила я. – Но только делай это быстрей!»

Отец устремил пристальный взгляд на женскую фигуру в нише, и я тоже сосредоточила на ней свои мысли. Внезапно боль отпустила меня. Я открыла глаза (хотя не помнила, как закрывала их) – и обнаружила, что стою, глядя сверху вниз на два искалеченных тела на полу. Эксперимент прошел удачно. «Подойди ко мне», – слабым голосом велел отец.

Я подошла к нему, чувствуя себя при этом обычной земной девушкой, что казалось весьма странным, хотя данное металлическое тело создавалось как мое точное подобие. Отец приподнялся насколько мог, пытаясь дотянуться до кнопки у меня на спине. Прежде подобные эксперименты никогда не проводились без ассистента, который должен был находиться поблизости и повернуть кнопку по завершении обмена телами. Я могла бы поднять отца, но он не дал мне приказа сделать это, а сия зависимая оболочка подчиняется только командам. Я не могла помочь ни ему, ни себе самой.

Добрая рука отца поднялась до моих коленей, потом до талии. Воздух с тяжелым хрипом вырывался из легких умирающего. Отец уже дотронулся до моей спины – и вдруг рука его бессильно упала, я услышала удар тела о пол и поняла, что он мертв, но ничего не могла поделать. О, Ахуни-и! Я не могла даже заплакать.

Затем металлическое тело, не получив никаких дальнейших указаний, вернулось на свое место в нише – как делало всегда по выполнении команды. Сойти с этого постамента по собственной воле я никогда не смогла бы. Здесь, удерживаемая в вертикальном положении тяготением магнита, простояла я бесчисленные годы. Волны швыряли корабль из стороны в сторону, ветры носили его по морям, наконец водоросли тесно обступили его – но ничто не могло заставить меня пошевелиться. Я посылала свое астральное тело во все концы мира. Дух мой странствовал по свету. Иногда я на короткое время взглядывала на мир чужими глазами и прислушивалась к нему чужими ушами. Я узнала любовь, ненависть и смерть – но узнала через чувства других людей, а не через свои собственные.

Я видела, как великие народы восстают из варварства и уходят в забвение, и как другие народы десятки раз возводят новые гордые города на руинах старых, самые имена которых давно стерлись в памяти людской. Я видела, как поднимаются и опускаются континенты, подобно морским волнам, как на месте лесов появляются пустыни, а озера обращаются в сушу, и суша вновь в озера. И я стояла здесь и ждала.

Развлечения ради я выучила наречия, ни одного слова которых не слетает ныне с языка живого существа – но странствуя по свету и накапливая знания, я оставалась заточенной в своей тюрьме.

И вот однажды, озирая море глазами альбатроса, я заметила твое маленькое деревянное судно, дрейфующее с морем водорослей в сторону Виманы. Я пристально наблюдала за тобой. Тебя надо было подманить ближе, и я заставила морского змея проложить дорогу сквозь водоросли, рассчитывая, что любопытство погонит тебя по ней. У тебя сильный ум, когда он не болен. Мне не удалось заставить тебя выполнять мои желания – и это удивило меня.

Остальное ты знаешь. Но знай также и следующее. Я ничем не смогла бы помочь тебе, не отдай ты этому непокорному моей воле телу определенных приказов. Я глубоко благодарна тебе, ты можешь требовать от меня любых услуг – и я охотно сделаю все, что в моих силах. Наконец-то я стала сама себе хозяйкой! Хозяйкой своего тела!

– У меня нет никаких просьб, – сказал Гвальхмай. – Я не знаю, кто я и как попал сюда. И я устал от одиночества.

Коренис пристально взглянула в лицо молодого человека. Потом сжала его виски ладонями и притянула голову Гвальхмая к своей груди. Прикосновение золотых рук было нежным и успокаивающим, а волосы Коренис, упавшие на плечи Гвальхмая, казались мягкими и шелковистыми, как волосы девушки из плоти и крови.

Юноша почувствовал, как некая целительная сила льется в его мозг. Внезапно память его наполнилась воспоминаниями. Он снова обрел себя. Он вспомнил своих родителей и свою миссию. Он вспомнил свою клятву выполнить долг во что бы то ни стало.

И вот Гвальхмай, в порыве благодарности упав на колени, поведал девушке свою историю и выразил надежду на то, что теперь с ее помощью для него станет возможным выполнение данной им клятвы. Конечно, судьба уберегла Гвальхмая от смерти на острове, где погибли тридцать его товарищей, только для того, чтобы он смог успешно осуществить свою миссию.

К удивлению юноши Коренис согласилась помочь ему. Молодая веселая улыбка озарила девичье лицо, ибо облик молодого ацтланца радовал ее сердце. Гвальхмай заметил эту улыбку и на миг усомнился в правдивости истории, поведанной девушкой. Возможно ли, чтобы она не была живым человеком? Он внимательно рассматривал ее. Все, за исключением крохотных золотых вспышек под полупрозрачной кожей и золотистого оттенка тела, обличало в Коренис живую девушку, подобную любой из тех, кого он знал в Ацтлане.

Нагота ее не смущала Гвальхмая. Выросший в жарком климате, он видел в любой одежде лишь средство украшения тела или защиты его от ненастья. Это казалось естественным, как и должно было быть. И когда Коренис начала заплетать свои металлические волосы и укладывать их венчиком на голове, на локтях у нее появились ямочки. У Гвальхмая перехватило дыхание – настолько женственным был каждый жест девушки, стоящей перед ним с чуть откинутой назад головой.

Самое незначительное движение Коренис было исполнено грации и красоты, и молодой ацтланец почувствовал волнение, подобное которому не вызывала у него ни одна из девушек в столице Майяпан – а ведь они являлись гордостью Империи.

– Коренис, а при жизни ты выглядела так же, как видишься мне сейчас?

– Ты хочешь посмотреть, какой я была тогда? – спросила она почти застенчиво.

– Да, хотел бы, будь это возможно. Но ведь с тех пор прошло столько лет.

Коренис выдвинула ящик стола и вынула оттуда прозрачный кубик. В нем находились две маленькие фигурки.

– Так выглядели мой отец и я в последний мой день рожденья. Поднеси это к глазу и прижми поплотнее.

Теперь фигуры показались Гвальхмаю нормального человеческого роста. Они зашевелились и улыбнулись друг другу. Мужчина что-то сказал. Девушка рассмеялась в ответ и закружилась, окутанная волнами белого шелка, под восхищенным взглядом мужчины. Лицо последнего выражало великую любовь. Девушка поцеловала его в щеку.

Потом они обнялись и стали, глядя прямо в глаза Гвальхмаю. Молодой человек ахнул: девушка в кубе как две капли воды походила на живую статую.

– Это ты – и там, и здесь! Ты совершенно не изменилась!

– Я же говорила тебе, что скульптура изваяна с моего живого тела. Теперь, благодаря твоей помощи, я снова жива.

– Сколько лет тебе было тогда, Коренис? Сколько лет тебе сейчас?

Но Коренис, занятая своей прической, явно не расслышала вопроса, и, хотя молодой человек повторил его дважды, ничего не ответила. Закончив поправлять волосы, девушка серьезно взглянула на Гвальхмая.

– Я помогу тебе сдержать клятву. И буду чрезвычайно рада исполнить все твои просьбы, насколько это в моих силах. Но я тоже связана некоторыми обязательствами, не менее серьезными, чем твои. После долгих веков наблюдений за греховностью мира я дала своим предкам одну клятву. На мир надвигается угроза, противостоять которой могу лишь я одна. А иначе многие другие страны погибнут, подобно Атлантиде и по той же причине. Я поклялась любым способом отвести это зло от мира, если когда-либо обрету свободу, – и Ахуни-и вняла мне и послала тебя на помощь. Это обещание связывает меня теперь.

Наблюдая за тобой – с этим мечом и этим кольцом на пальце, – я убедилась, что твоя поддержка может оказаться ценной. Если ты не желаешь последовать за мной, я сейчас же доставлю тебя к месту твоего назначения, помогу тебе завершить твою миссию и отвезу обратно на родину. Но я была бы рада видеть тебя рядом, когда буду выполнять свой долг – ибо мне сможет понадобиться содействие, а время уходит.

– И куда же повлечет нас сейчас твоя клятва? – спросил Гвальхмай.

– На Север! На север, к побережью Алата! На север, к последней уцелевшей на Земле колонии Атлантиды – к Нор-Ум-Бега, острову Убийц!

– Я пойду с тобой, Коренис из Коликиноса! Клянусь своим мечом, которым ты всегда можешь располагать в случае нужды!

Возможно, с тех пор, как человек впервые познал связующую силу рукопожатия, никогда еще не скреплялось подобным образом соглашение более странное и чреватое столь далеко идущими последствиями.

ЛЮДИ РАССВЕТА

Разговаривая таким образом, молодые люди снова присели на бортик бассейна. Вдруг Коренис вскочила на ноги с мелодичным звоном, сопровождавшим каждое движение ее тела.

– Следуй за мной! – воскликнула она голосом, подобным колокольчикам эльфов, и направилась вниз, в машинное отделение. Там, как и прежде, под прозрачным полом проплывали рыбы, лучи золотисто-зеленого света дрожали над гудящими механизмами, и стебли водорослей лениво шевелились под днищем судна в медленных струях течения. Вырабатываемая машинами энергия с глухим ворчанием толчками исторгалась в море, как это происходило в продолжение нескончаемых веков. Наконец пришло время ей подчиниться разуму и снова заработать на человека.

Впервые неприятное чувство, будто здесь за ним тайком наблюдает враг, покинуло Гвальхмая. Это помещение теперь внушало ему не больше страха, нежели любое другое, – разве что оставалась в воздухе некоторая напряженность, заставлявшая юношу держаться от машин подальше.

– Из-за сломанного крыла лететь мы, к сожалению, не можем, – сказала Коренис. – Тем не менее, как ты сам можешь видеть сквозь прозрачные панели пола, лапы лебедя не повреждены. Наше путешествие займет чуть больше времени, но мы достигнем места назначения по воде так же успешно, как достигли бы его по воздуху.

– Но как насчет этих густых сплетений водорослей? В силах ли судно преодолеть их сопротивление?

– Можно выжечь огнем канал через сей покров, но при этом энергия Виманы может иссякнуть прежде, чем мы успеем выйти из моря водорослей. Но существует и более простой способ.

Коренис нажала пять клавиш на расположенном горизонтально пульте управления, и Вимана очнулась от своего долгого забытья. Из-под днища корабля с шумом вырвался воздух и кипящими пузырями начал подниматься вдоль прозрачных бортов. Стебли водорослей забились и заметались в восходящих потоках, и тени их заплясали на стенах. Вода хлынула в потайные резервуары судна. Подобно ныряющей птице, Вимана погрузила под воду голову на длинной изогнутой шее – и ушла на глубину, оставив после себя лишь пятно чистой воды среди сплошного ковра водорослей.

Все глубже и глубже по широкой спирали уходил корабль, приводимый в движение мощными ударами перепончатых лап. Все глубже и глубже – и постепенно померк дневной свет, сумерки воцарились в помещениях судна, и вечный холод великих глубин вытеснил из тела Виманы накопленное веками тепло солнца.

Коренис нажала на другие кнопки: раскаленные решетки в стенах начали излучать жар, и снопы ослепительного света ударили из глаз птицы. Морские обитатели, случайно попавшие в яркий луч на пути спускающегося по спирали корабля, бросались врассыпную от неведомой угрозы. Среди них встречались огромные и наводящие ужас существа со щупальцами и мощными грозными челюстями, способными перегрызть любой металл.

Гвальхмай с трудом подавил дрожь. Но девушка сидела неподвижно, глядя сквозь прозрачный пол вниз, где поисковые лучи Вимана разрезали темную воду, словно широкие светлые лезвия.

Внезапно с коротким вскриком она резко нажала на клавишу. Корабль с горящими огнями прекратил погружение и завис на этой глубине. Дно, видное теперь, как берег в туманный день, плавно скользнуло под полом и дрогнуло от колебания воды. Несколько мгновений Гвальхмай видел только волнующуюся тину и широкие борозды, оставленные на дне каким-то пресмыкающимся – но напряженный взгляд Коренис свидетельствовал о том, что она заметила еще что-то.

Затем, словно пелена спала с его глаз: бесформенная куча грязи внизу начала приобретать правильные очертания, и скоро Гвальхмай смог рассмотреть купол, установленный в центре широкого прямоугольного основания. Рука металлической девушки дрогнула на пульте управления. Она указала вниз и пробормотала:

– Атлантида! Узри своих людей!

На куполе покоилось длинное лентообразное туловище, кольцами обвивающее нечто, наполовину сокрытое от взора. Когда существо производило глотательное движение, по расслабленному телу его проходила судорога. Ужасный змей поднял голову, привлеченный незнакомым светом, и Гвальхмай с Коренис рассмотрели зажатые в кольцах его тела кости морского дракона, обглоданные практически уже начисто и все еще перемешанные с обломками саксонского корабля.

Гвальхмай собирался спросить, нельзя ли отыскать среди обломков сундук Мерлина с волшебными сокровищами, но ужасное существо находилось в нерешительности всего несколько мгновений. Затем оно широко раскрыло челюсти с рядами частых клыков и, протяжно извиваясь, поплыло к Вимане, желая исследовать природу странного гостя.

Как ни быстро двигалось чудовище, Вимана оказалась проворней. Она снова устремилась наверх по наклонной прямой и достигла слоя воды, доступного солнечному свету, который пробивался слабыми лучами сквозь сплетения водорослей. Час за часом они быстро шли вперед, держась прямо под ковром из длинных стеблей. Гвальхмай уже утомился, но отчаянно боролся с сонливостью. Наконец девушка, чье металлическое тело не знало усталости, поняла его нужду.

Скоро они уже оказались в зале, где изображения на стенах повествовали о минувшем величии Атлантиды. Ни слова не говоря о том, что она собирается делать, Коренис приподнялась на носки и начала танцевать. Легко как перышко, как лист на ветру, девушка кружась перепрыгивала с одной черной шашки пола на другую, вызывая к жизни мелодии, подобным которым не внимало ни одно человеческое ухо с тех пор, как море поглотило Посейдонис.

Все нежней и слаще звучали волшебные музыкальные гармонии, не нарушаемые ни единым диссонансом. Грациозно качалась и замирала гибкая фигурка, и каждое движение ее являлось гимном Прекрасному. Веки Гвальхмая медленно тяжелели и смежались. Он опустился на мягкую металлическую скамью, и музыка смолкла.

Улыбаясь сама себе, Коренис пошла через зал. Она переступала на цыпочках с плитки на плитку, но теперь в ответ не раздавалось ни звука. Молчали даже нежные колокольчики ее механического тела.

Нажатием потайной пружины девушка откинула от стены мягкую складную кровать, о существовании которой Гвальхмай и не подозревал. Коренис подняла молодого человека легко, как мать поднимает ребенка, и заботливо и осторожно уложила на постель.

Все изделия из тканей давно исчезли с Виманы: об этом позаботились влажный морской воздух и время. Но ложе это по-прежнему оставалось мягким и удобным, словно пуховая перина, ибо было сделано из чудесного орихалька, который мог быть и мягче пуха, и тверже алмаза.

Коренис оставила спящего юношу и направилась в смотровой отсек, расположенный в голове птицы. Она установила приборы судна на восприятие мысленных приказов и сосредоточилась. Скорость Виманы возросла. Широкие перепончатые лапы забили по воде с удвоенной силой, и на глубине пятидесяти футов под уровнем моря Вимана устремилась на север. Странная девушка не мигая смотрела вперед сквозь стеклянные глаза птицы – не знающая усталости, не по-человечески сильная, сосредоточенная и внимательная. Только ей одной были известны ее мысли и мысли Виманы – ибо корабль тоже мыслил, но так, как не умело еще ни одно живое существо и ни один человек от сотворения мира.

Гвальхмай не проснулся, когда, выйдя далеко за пределы моря водорослей, гигантская птица устремилась наверх по отлогой прямой и вынырнула на поверхность спокойных гладких вод. Новый день застал юношу по-прежнему спящим, потом наступила ночь.

По воде лебедь плыл быстрее. Он легко рассекал волны и как мог помогал себе крыльями. Откинув назад длинную шею и положив голову между лопаток, Вимана стремительно неслась вперед.

Гвальхмай спал и спал, словно ровный гул машин успокаивал и убаюкивал его измученное тело. Вибрации судна не тревожили спящего, как не тревожило и мягкое покачивание лебедя из стороны в сторону, происходящее когда два гигантских весла поочередно отталкивались от воды.

Еще одну ночь корабль-лебедь неуклонно стремился на север, но уже медленней – ибо следовал теперь вдоль каменистого берега, заросшего густым лесом. Когда вскоре после восхода солнца Гвальхмай проснулся, постель под ним больше не дрожала, но молодой человек ощущал легкое покачивание судна на воде и слышал плеск мелких волн у бортов.

Для того чтобы одеться, Гвальхмаю понадобилось лишь натянуть мокасины. И оставив оружие внизу, он поднялся на спину Виманы в поисках девушки. Воздух был прохладен, и юноша с удивлением заметил, что ранняя осень уже окрасила листья кленов и дубов, растущих по берегам небольшой бухты, где, укрываясь от морских бурунов, корабль стоял на якоре. До сих пор Гвальхмай не осознавал, сколько месяцев минуло со дня его отплытия, и не догадывался, какое теперь время года. Оказывается, несколько сезонов сменили друг друга, пока «Пернатый Змей» медленно дрейфовал в южном море водорослей. Да, он потерял многие месяцы, из его жизни вычеркнуты сотни драгоценных дней, в течение которых он мог бы далеко продвинуться на своем пути к цели.

Крик с берега оторвал его от мрачных мыслей, и Гвальхмай увидел Коренис.

– О-и! – прокричала девушка и помахала рукой. – Ты действительно вернулся к жизни? Бери свое оружие и сходи на берег!

Гвальхмай смеясь помахал ей в ответ и через несколько секунд снова появился на палубе, полностью вооруженный. Широкое вытянутое крыло птицы касалось кончиком одного из разбросанных в воде у берега валунов. Прыгая с камня на камень, Гвальхмай легко достиг берега, где его ждала Коренис.

От веселости ее не осталось и следа, когда юноша приблизился. Задержавшись лишь на мгновение, дабы коротко пожать товарищу руку, девушка безотлагательно приступила к делу и спешно повлекла Гвальхмая прочь от воды к опушке леса.

Здесь она остановилась и указала пальцем на землю, где начиналась едва заметная узкая тропинка, уводившая в лес.

– Много раз дух мой следовал за людьми, проложившими сию тропу, бессильный предостеречь их от ошибок, которые они намеревались совершить. И вот теперь я нахожусь здесь в физическом теле и здесь начинаю приводить в исполнение свою клятву! Ты должен сказать сейчас, о человек, со мной ли ты? Если мы тронемся в путь с этого места, то уже не повернем назад.

– Веди меня, – ответил Гвальхмай. – Я иду за тобой.

Коренис улыбнулась.

– Я знала, что смогу положиться на тебя. Но сначала нужно сделать одну вещь. Пока ты спал, я немного углубилась в лес по тропе, дабы убедиться, что опознала местность верно.

Поскольку идти нам придется далеко, мы не можем оставить Виману у берега. Ее может обнаружить и захватить какой-нибудь враг. Я отошлю ее в открытое море, за черту горизонта – там она будет ожидать нашего возвращения.

– Я не понимаю тебя.

– Сейчас поймешь.

Коренис повернулась к морю. Сквозь просвет в зарослях деревьев отчетливо виднелась бухта и лежащая на воде Вимана. Не делая ни одного сколько-нибудь заметного движения и не произнося ни слова, девушка устремила на корабль пристальный взгляд.

Гвальхмаю как будто послышалось слабое пощелкивание, донесшееся из прекрасного тела Коренис, – эти звуки ничем не напоминали обычный музыкальный перезвон сопровождавший ее движения. И в тот же миг со стороны бухты донесся резкий лязг. Вимана сама поднимала якорь!

Далеко вытянутое ее крыло сложилось и плотно прижалось к сверкающему корпусу, длинная шея выпрямилась вверх, и лебедь повернул мощную голову к лесу в поисках своей хозяйки. Коренис повелительно взмахнула рукой: огромная птица поколебалась несколько мгновений (почти как человек в нерешительности), потом развернулась, вздымая пенистые буруны, и устремилась в море.

– Но как тебе удалось сделать это? – спросил глубоко озадаченный ацтланец.

Коренис рассмеялась музыкальным серебристым смехом.

– Возможно, в мое тело встроены приборы для управления Виманой на расстоянии. А возможно… – Тихий голос зазвучал насмешливо. – Возможно, корабль просто понимает меня! Ведь мы с ним созданы из одной плоти!

Гвальхмай недоверчиво хмыкнул. Продолжая тихо посмеиваться, Коренис начала углубляться в лес. Недалеко от опушки небольшой ручеек с пресной водой пересекал тропинку – здесь юноша лег на землю и долго жадно пил.

Коренис стояла и смотрела на товарища, понимая его нужду. С легкой завистью она вспомнила, что когда-то века назад она тоже пила и ела, с наслаждением удовлетворяя потребности тела из плоти и крови.

– Ты, наверное, и проголодался тоже? – спросила девушка. – Совсем из головы вылетело. Я-то питаюсь прямо от солнца, мне не приходится поедать растения и животных. Я не взяла для тебя провизии. Но вон там между деревьев растет виноград с фиолетовыми гроздьями. Может, пока ты подкрепишься им?

Коренис подождала, пока Гвальхмай срывал с лоз тяжелые спелые гроздья, чуть подслащенные морозом, и жадно ел ягоды. Некоторые кисти он откладывал в сторону, дабы взять их с собой в дорогу.

– Наверное, эти ягоды сочны и сладки? – чуть печально поинтересовалась девушка. – Помнится, я страшно любила виноград – очень давно, когда была живой.

Гвальхмай кивнул молча – ибо рот его был набит до отказа – и они продолжали уходить по тропе все глубже и глубже в лес, оставляя бухту далеко позади.

Нунганей из племени Абенаки лежал плашмя на высокой ветке дуба – словно гремучая змея, которую он напоминал желтым узором смерти на животе и черными пятнами на спине. Щеки его были вымазаны золой и, наблюдая с высоты за лесной тропой, он тихонько напевал песню смерти.

Этой дорогой обычно ходили рыжеволосые убийцы из Акилинека, Острова Демонов, находящегося где-то в открытом море.

Точного местонахождения острова он не знал. Однажды тридцать челнов отправились на его поиски. Большой военный отряд, цвет трех племен. Никто из воинов не вернулся назад, схваченный либо прожорливыми зелеными волками Сквенты, морской богини с квадратными глазами, либо Хоббамоком Мерзким, который обитал на том острове как проклятие рода людского.

Два раза в год косматые убийцы совершали разорительные набеги на леса Абенаки: через месяц после того, как снег сходил с холмов, и незадолго до того, как выпадал снова. Победить их не удавалось ни разу. Они приходили, когда хотели, – вооруженные тяжелыми топорами, одетые в рубашки, от которых отскакивали стрелы, и военные головные уборы, о которые разбивались каменные томагавки.

Они грабили, убивали, разоряли селения и снова уходили в море – и исчезали за горизонтом в своих странных каменных лодках (ибо Нунганей ничего не знал о металлах), тяжело нагруженных маисом, мехами, мясом и пленниками.

После их ухода люди из племени Нунганея оставались в страшной нужде. Они по-прежнему держались за родные места, за исконные охотничьи угодья, ибо страстно любили свой край и отказывались как переселяться в иные земли, так и согласиться с положением покоренного народа. Они всегда принимали бой, хотя никогда не побеждали.

В ожидании врага Нунганей мрачно размышлял на эту тему, мягко вонзая каменный топорик в толстую кору дерева.

Ороно, вождь, высмеял планы мести, которыми поделился с ним молодой воин после последнего набега убийц, когда Косаннип, его брат по крови, был захвачен в плен. Но Нунганей не позволил себе впасть в уныние. Он продолжал ежедневно взбираться на облюбованное им высокое дерево с сумками булыжников за спиной.

Сейчас на высоте сорока футов над землей висели две огромные сумки из цельных шкур взрослого бурого медведя, доверху набитые камнями. Между ними крепилась решетка, сплетенная из стволов молодых деревьев, утыканная кольями в фут длиной, заостренными и обожженными до твердости камня. Сильный удар томагавком по единственному ремню разом отпускал все хитрые крепления, которые удерживали конструкцию в воздухе над тропой.

Он посмотрит, окажутся ли сии каменные люди столь же неуязвимыми против этого, как против дротика и копья. Затем Нунганей молниеносно спустится вниз по сыромятному ремню, который находится у него под рукой, и спрыгнет в самую гущу врагов, дабы убивать, убивать и убивать, пока не будет отомщен Косаннип и пока сам он не упадет бездыханным.

В том, что он будет убит, Нунганей не сомневался. Не было еще на свете человека из рода людского, который смог бы выстоять против топора Демона. Молодой абенаки не переставал изумляться необычайно скорому возвращению убийц после предыдущего набега. Как правило, они ограничивались одним походом в полугодие, хотя старики говорили, что во времена их дедов враги совершали по три набега в год, а Нкарнаю (во времена еще более отдаленные) приходили в эти земли даже чаще. Нунганей просто надеялся (без всяких на то причин), что убийцы вернутся и попадут в приготовленную им ловушку.

Испокон веков, казалось, эти демоны, эти Чену, преследовали Абенаки, Людей Рассвета. И вот теперь они снова были здесь, и он ждал их. Уон-пи, рыбак, увидел их на берегу и бросился в деревню предупредить людей. Тогда Нунганей отыскал этот могучий дуб и приготовился к встрече.

И вот, наконец, они вышли из-за деревьев, бесшумно ступая по тропе. Неужели эти Чену столь самонадеянны, что посчитали возможным вдвоем проходить между вигвамов, забирая себе приглянувшиеся вещи? Из горла Нунганея вырвалось тихое сдавленное рычание. Он еще посмотрит!

Но кто это такие, во имя Кехтана?

Одеяния мужчины отчасти походило на одежду захватчиков, но волосы его были темными, а не пламенно-рыжими, и кожа бронзовая, а не бледная, как у Чену. Спутница же его не имела ничего общего ни с одной из женщин абенаки. Тело ее, ничем не прикрытое, с виду напоминало прочный покров, который Чену снимали и одевали по желанию. Она была прекрасным демоном – и должна была умереть!

Оба пришельца мало походили на убийц. Однако они пришли с моря, вооруженные незнакомым оружием. Одно это обличало в них врагов!

Еще два десятка шагов… десять… пять!

Темные глаза абенаки сверкнули, и топор его обрушился на ремень, поддерживающий сетку с кольями.

Долгое время Гвальхмай и Коренис шли молча. В лесу было очень тихо, и ничего не предвещало опасности, пока вдруг не вскрикнула поблизости голубая сойка. Затем над головами их раздался шум падения некоего предмета, который заставил металлическую девушку обернуться и прыгнуть к спутнику с ловкостью древесной кошки. Коренис с силой оттолкнула юношу в сторону и, чуть присев, приняла на себя всю силу мощного удара.

Распростертый на спине Гвальхмай выхватил из-за пояса огненное оружие. Луч лиловато-серого света с треском ударил в дерево, и Нунганей, который к тому времени уже повис на ремне, готовый к спуску, полетел вниз в дожде щепок.

Вся верхушка дерева с оглушительным треском повалилась на землю. Гвальхмай увидел, как раскрашенное человеческое лицо упало рядом с ним, вокруг него кольцами лег сыромятный ремень – и тут же все это исчезло под грудой шелестящих листьев. Гвальхмай прыгнул вперед, выдернул из-под ветвей оглушенного Нунганея и, отступив на несколько шагов, уже собирался поразить его смертоносным огнем, когда Коренис воскликнула;

– Не убивай его! Я хочу поговорить с ним!

Гневно сверкнув глазами, Гвальхмай заставил угрюмого пленника замереть под прицелом грозной линзы и обернулся на голос. Коренис с рассыпавшимися волосами, целая и невредимая, без единой царапины, стояла среди обломков решетки. Многочисленные зубья конструкции, поломанные и перекошенные, вонзились глубоко в землю. По обеим сторонам решетки на тропу рухнуло два груза: при ударе сумки лопнули, и булыжники разлетелись далеко во всех направлениях, взрывая при падении плотный дерн, словно рыхлую грязь.

Удивленный малым ростом спутницы, Гвальхмай сначала мог только глупо ухмыляться. Коренис же, оставшаяся женщиной и среди кучи искореженного дерева, в первую очередь позаботилась о том, чтобы стереть пятно грязи с лица. Она безмятежно улыбнулась в ответ юноше и быстро расчистила путь перед собой, легко отбрасывая в стороны толстые ветви могучего дуба изящными руками, столь хрупкими и слабыми на вид.

Затем, оставаясь по-прежнему по колено в земле (куда ее вогнал мощный удар падающей решетки), она сделала семь шагов вперед, взрывая пласты мягкой почвы с такой легкостью, словно это был снег. Когда Коренис приблизилась к Нунганею, у того задрожали колени, хоть он и был настоящим воином. На краткий миг абенаки бессильно оперся спиной о дерево и простонал: «Мтеолин! Волшебница!» Но затем, гордо выпрямившись, он запел песню смерти. Взгляд его выражал отчаяние – но уже не страх.

Гвальхмай удивленно взглянул на Коренис, когда та обратилась к абенаки на его родном языке.

– Человек! Ответствуй! Ты знаешь меня?

– Хо! Бумола, Женщина Ночи ты! Та, которую не поразить копьем и не ранить топором! Убей меня скорей и дело с концом.

Коренис быстро соображала. Легенды абенаки были знакомы ей. Многие зимние вечера, которые принято коротать за рассказыванием сказок, она в тоске по людям, незримая, навещала вигвамы и длинные дома, ища возможности узнать что-нибудь новое и забыть о своем бесплодном существовании. Если она сможет использовать сии легенды для выгоды дела – прекрасно. Тем легче будет ей выполнить свою задачу.

– Верно, Нетоп. Я – Бумола. А это – Глускап Великий, Повелитель Грома. Очень давно поклялась я помочь абенаки в борьбе против врагов и наконец пришла пора сойти к вам на некоторое время. Вы должны относиться к нам, как к простому охотнику и его подруге. Мы хотим жить среди вас, играть с вами, возможно, сражаться за вас, если вы окажетесь достойными этого!

Объятый стыдом Нунганей упал на колени перед Коренис, но девушка положила на плечо воина маленькую руку, словно посвящая его в рыцари, и произнесла:

– Нумчалс! Поднимись! И будь с нами как равный – ибо если мы пришли помочь тебе, то для начала и сами нуждаемся в твоей помощи. Я должна появиться в твоем селении одетой на манер женщин вашего племени. В противном случае меня не признают за представителя рода людского и заподозрят в недобрых намерениях. Скажи, Нетоп, можешь ли ты раздобыть для меня одеяния, приличествующие девушке из абенаки?

На некоторое время Нунганей потерял дар речи от удивления и радости, гордый тем, что создания столь могущественные обращаются с ним как с равным, но наконец ответил:

– Моя сестра Кеона готовилась стать невестой. Один полный год шила она наряд из мягкой оленьей кожи, украшенный иглами дикобраза, желая предстать во всей красе перед очами своего возлюбленного. Но Чену взяли ее в плен, и Кеоны больше нет. Из мальчика, каким я был в то время, я успел превратиться во взрослого мужчину, но моя мать до сих пор хранит сшитые сестрой одежды. Если Женщина Ночи пожелает, она может взять наряд Кеоны, хотя он недостаточно хорош для нее!

Коренис лучезарно улыбнулась воину в ответ на неожиданный комплимент и воскликнула:

– Вурраген! Прекрасно!

Повинуясь знаку Коренис, Гвальхмай опустил оружие, и Нунганей, не дожидаясь дополнительных указаний, исчез среди деревьев. Молодой ацтланец понял большую часть разговора, ибо наречие абенаки несколько походило на язык ходеносауни, которыми правил Мерлин в лесных селениях, – а обладатель кольца Мерлина мог понимать все языки, которые знал провидец.

– Полагаешь, он вернется назад? – спросил юноша.

Коренис не стала утруждать себя ответом – просто знаком велела Гвальхмаю следовать за ней и направилась в ту сторону, куда устремился абенаки.

Они покрыли примерно милю пути, когда заслышали топот ног бегущего навстречу человека. Скоро из-за деревьев появился запыхавшийся Нунганей с тюком за спиной. Он скинул тюк на землю и воскликнул:

– Мой народ встретит вас плясками и пиршеством! Я рассказал всем, что отныне удача покинет Чену, ибо боги возлюбили нас! Абенаки с нетерпением ожидают вашего прибытия!

– Так не заставим же славных абенаки томиться в ожидании, – весело заметила Коренис и скрылась в густых низких зарослях болиголова. Через несколько минут она вновь появилась из-за кустов, и оба мужчины раскрыли рты от изумления при виде произошедшей с девушкой перемены.

Мягкая рубашка из белой оленьей кожи, отороченная пухом диких голубей, открывала ее совершенную шею. Искусный узор из разноцветных игл дикобраза и ракушек виднелся под надетой на рубашку туникой и два узких ремешка, расшитые крохотным бисером, перекрещивались между грудей девушки. Ее туника, короткая юбка и чулки тоже были покрыты затейливой вышивкой и оторочены нитками цвета морской волны. Маленькие ножки были обуты в мокасины из кожи карибу. А сияющие заплетенные в косы волосы прикрывал остроконечный капюшон из оленьей кожи, пришитый к серо-голубому плащу из волчьих шкур, который Коренис накинула на плечи поверх всего наряда.

Девушке польстило восхищение двух мужчин, и она обрадовалась, когда Нунганей застенчиво преподнес суровому ацтланцу широкий ремень и нагрудник из сивана, а также красивую накидку из бобрового меха. На юге Гвальхмай больше привык носить одежду, украшенную перьями, нежели тяжелым бисером. Он принял подарки, но тихо проворчал Коренис:

– Я бы отдал все это обмундирование за хорошо прожаренную ногу оленя с миской тушеной тыквы!

Девушка рассмеялась, и Нунганей встревожено улыбнулся, не поняв, о чем идет речь.

– Ах, мужчины! Вы согласны всю жизнь ходить в лохмотьях, лишь бы была возможность набить животы два раза в день. А для меня это – первый новый наряд, одетый мной за десять тысяч лет. И, полагаю, такой великолепный подарок стоит столь длительного ожидания!

И так, посмеиваясь и перебрасываясь шутками, они снова вышли на лесную дорогу, которая наконец вела их к друзьям.

ОСТРОВ ПОД МОРЕМ

Простой и добрый народ тепло встретил гостей. Гвальхмай научился восхищаться абенаки, людьми благородными и исполненными чувства собственного достоинства. Привыкший на своей родине к более высокому уровню цивилизации, он сначала посчитал абенаки за дикарей, но скоро убедился, что люди сии, хоть и не умеют обтесывать камень и не знают письменности, зато столь же искусны в астрономии, как и он сам. Глаза их не уступали в зоркости глазам Гвальхмая, когда требовалось найти в небе крохотную звездочку в созвездии Маленького Ныряльщика, который абенаки называли «младенцем на спине матери», и они могли рассмотреть на луне мельчайшие пятна, недоступные взору ацтланца. Благодаря своей прекрасной памяти абенаки могли рассказывать об истории родов, гораздо более древних, нежели известные Гвальхмаю, и вести повествование на других языках, а также излагать предания ритмичными строками, напоминавшими прекраснейшие сочинения бардов Мерлина. Люди сии обладали врожденным драматическим чутьем и сопровождали свою речь жестами столь выразительными, что и глухой мог следить за рассказом и наслаждаться им в полной мере.

Как воин, Гвальхмай оценил по достоинству физическую силу абенаки, их ловкость и мужество. Он участвовал в охоте на волка, медведя и росомаху, испытывая смелость новых друзей, в то время как они в свою очередь пристально наблюдали за ним. После того как молодой ацтланец без посторонней помощи убил огромного северного кугуара, он заслужил уважение абенаки как человек и воин, хотя они и так благоговели перед ним как перед Глускапом, грозным божеством гор.

Пришла зима. Дети возились в снегу, боролись, катались на шкурах с ледяных склонов, играли в снежки. Гвальхмай принимал участие в забавах абенаки: они состязались в ловкости и меткости в быстрой и шумной игре под названием «Снежная змея», бросая дротики в длинную корягу, прыгающую вниз по склону.

Коренис, древняя как мир, спустя многие годы одиночества жила в вигвамах человеческой жизнью, подражая движениям людей, насколько позволяло ей металлическое тело. Никто не мог так быстро найти на полу иголку, выпавшую из слабой старческой руки; никто не мог прикосновением мягких нежных пальцев так быстро успокоить боль в суставах, ноющих в зимние холода. Никто не мог так быстро укачать на руках ребенка, уставшего от деревянной колыбели, и погрузить его в спокойный сон.

Приглушенный звон крохотных колокольчиков, сопровождавший малейшее движение Коренис, зачаровывал детей. Волшебные звуки завораживали и взрослых, утверждая их в мысли о превосходстве Коренис над любой земной женщиной. Никто не боялся ее. Абенаки боялись лишь того, что наступит день, когда она с товарищем вынуждена будет покинуть их.

Коренис и Гвальхмай внимали старейшинам на собраниях племени и не осмеливались давать им советы, почитая себя временными гостями. Чуткое сердце Гвальхмая горело от гнева, когда он слышал о зле, причиненном абенаки обитателями Нор-Ум-Бега. И хотя говорил юноша мало, он начал утверждаться в чувстве, которого и ждала от него Коренис. Не без умысла она решила провести зиму с людьми Рассвета. Гвальхмай и так уже согласился помогать Коренис в исполнении задуманного, но кроме этого, юноша теперь проникся любовью к этим людям, чья жизнь во многом походила на жизнь его родного народа. Именно это чувство и хотела развить в товарище Коренис. Теперь он не мог повернуть назад.

В течение зимы Гвальхмай и Нунганей, будучи почти ровесниками, сделались закадычными друзьями. Когда растаял снег в лесах и с реки сошел лед, селение начало готовиться к неизбежному весеннему набегу врагов, срок которого быстро приближался. Молодые девушки печально прощались со своими семьями и уходили в тайные убежища глубоко в горах, а мужчины и мальчики вооружались для обычного безуспешного сопротивления захватчикам.

Теперь Коренис была готова предупредить близящееся нападение врага. Когда двое гостей объявили о своем намерении покинуть селение, никто не удивился. Но Нунганей настоял на том, чтобы отправиться вместе с ними и помогать им в осуществлении задуманных планов.

Итак, теплым утром в месяце Сахарной Луны трое товарищей в прочном выдолбленном из бревна каноэ выгребли на середину реки, преодолевая сопротивление волн до тех пор, пока течение не подхватило лодку и не повлекло ее за собой – прочь от добрых друзей, которые стояли на берегу, выкрикивая вслед отплывающим слова прощания.

Нунганей поднял весло, в последний раз салютуя исчезающей вдали земле, и скоро вокруг них раскинулись бескрайние морские просторы. Молодой абенаки не надеялся вернуться на родину.

В глубине души он считал себя уже мертвым.

Лодка направилась прямо к окну восходящего солнца – в ту сторону, куда, как было замечено, много раз скрывался флот захватчиков. И тут зоркие глаза Гвальхмая заметили золотую точку, вспыхивающую у самого горизонта. Коренис проследила за взглядом юноши и кивнула.

– Да, это действительно Вимана. Она идет встречать нас, и я должна отослать ее назад. Все зимние месяцы я находилась в мысленной связи с ней: наблюдала за тем, чтобы она не подходила слишком близко к берегу во время штормов и помогала ей избежать столкновения с плавающими льдами. Вимана хочет сопровождать нас, но сейчас это не входит в мои намерения. У меня другие планы.

Некоторое время она пристально смотрела в сторону Виманы, и Гвальхмай не заметил, как корабль повернул прочь. Но позже, отвлекшись на миг от размеренной гребли, юноша увидел, что золотая точка у горизонта исчезла.

Они уходили все дальше и дальше от берега – дальше, чем когда-либо осмеливался уходить в морской простор самый отважный рыбак. Нунганей хранил молчание, стиснув зубы, и для поднятия духа изредка поглядывал на свой новый мощный лук. Этот лук помогал ему изготовить Гвальхмай. Но абенаки натянул на него тетиву, сплетенную из волос матери, дабы оружие сие никогда не знало промаха и отомстило за сестру. Нунганей часто вспоминал о сестре, но еще глубже в его душе пустила корни привязанность, более крепкая, нежели семейные узы: любовь к Косаннипу, товарищу и брату по обряду смешения крови.

Коренис по-прежнему носила прочные кожаные одежды, и капюшон покрывал ее великолепные волосы. В качестве дополнительной маскировки девушка покрасила лицо и руки сваренной из ягод и кореньев краской – и теперь цветом кожи не отличалась от своих спутников.

Итак, по внешнему виду их можно было принять (как они рассчитывали) за трех местных рыбаков, унесенных в море.

Величавые валы двигались парадным строем по пустынному простору от дальних берегов Европы, и каноэ размеренно поднималось и опускалось на холмах океана. Вскоре после полудня Нунганей поднял весло и указал им вперед.

В этот момент нос лодки опустился, и Гвальхмай с Коренис не смогли разглядеть, на что указывал абенаки. Но, поднявшись на гребень следующей высокой волны, они ясно различили вдали черный пик скалы, похожей на вертикальное острие иглы, почти полностью погруженной в мягкую ткань.

– Акилинек! – пробормотал Нунганей.

– Нор-Ум-Бега, – мягко поправила его Коренис. Часом позже, благодаря благосклонности попутного ветра, путешественники подошли к острову довольно близко: навстречу лодке оттуда, где волны разбивались о камень, плыли рваные клочья пены. Но вскоре путники обнаружили, что бурлящие воды моря вовсе не задевают скалу. Вместо этого волны на некотором расстоянии от скалы взлетали высоко к небесам и, вскипая, рушились вниз по отвесной прямой – словно между скалой и яростным прибоем находилась стеклянная стена.

Однако ничего материального на месте предполагаемой преграды путешественники не увидели кроме почти незаметного дрожания воздуха, похожего на зыбкое марево, поднимающееся от раскаленного железа.

По левую руку море было поспокойней. Туда путешественники и направили каноэ, стараясь держаться поодаль от грохочущих валов. Здесь лодку качало не столь сильно, хотя гребцам и приходилось бороться с водоворотами и воронками – и отсюда стало видно, что неподалеку проходит невидимая граница, через которую вода не в состоянии перелиться: огромная дыра зияет посреди океана!

По мелким неспокойным волнам, плещущим с подветренной стороны острова, путешественники подошли к незримой преграде ближе и скоро увидели сквозь нее далеко внизу сверкающие крыши каменных домов, сияющие металлическим покрытием шпили, купола и башни, яркие фасады низких дворцов и высоких храмов.

Широкие белые мощеные улицы геометрически разделяли город на кварталы, бархатисто зеленели частые квадраты парков и садов – это было похоже на игрушечный городок, построенный на ковре.

И все это на глубине ста футов под уровнем атлантических вод, и ничего более материального, чем дыхание дрожащего воздуха, не защищало сию чудесную землю от ярости океана!

– Когда Атлантида затонула и ледники растаяли, новые воды хлынули в океан. Уровень морей поднялся всюду. Поднялся он и здесь. В течение веков силовое поле вокруг острова ослабло. Океан еще не мог просочиться сквозь невидимую стену, но островитяне изобрели способ проникать сквозь нее в верхней части, где она ослаблена и менее прочна, – сообщила Коренис.

– Это похоже на волшебное кольцо дымного воздуха, в котором Вивиана своими чарами держала Мерлина в лесу Броселианы, – сказал Гвальхмай. – Никто не мог войти в кольцо или выйти из него до тех пор, пока она сама не решила освободить провидца.

Нунганей только вцепился крепче в свой амулет. Он смотрел вниз, и губы его беззвучно шевелились, пока каноэ подплывало все ближе к жуткому обрыву. Новые картины продолжали открываться взору путешественников, совершенно зачарованных этим чудом.

Мощная стена каменной кладки делила остров на две части и отгораживала город от возделанных полей. Гвальхмай мог разглядеть сверкание мотыг и лопат в руках занятых работой земледельцев. Однако разглядеть их фигуры или одежды с такого расстояния не представлялось возможным.

Посредине стены находились единственные ворота в виде высокой арки. Они были закрыты и охранялись: Гвальхмай видел, как блестят на солнце золотые доспехи расхаживающего возле ворот часового. Золотые вспышки на стене свидетельствовали о том, что она тоже охраняется.

Среди полей стояли вигвамы и бараки для рабов, а дальше, за полями, на многие мили простирались леса. Видневшиеся там и сям каменные руины, очевидно, обозначали места древних поселений, ныне покинутых и заросших деревьями. Среди хвойного массива на склонах холмов и в низменностях встречались островки березняка и дубовых рощ. Из чащи леса выбегал серебристый поток и впадал в большое озеро, которое пересекала высокая каменная стена. Вероятно, испарения озера равнялись его насыщению, происходящему за счет дождей, – так что острову не грозила ни засуха, ни опасность наводнения.

Путешественники были совершенно поглощены открывшимися перед ними картинами, и не замечали ничего, что творилось поблизости, до тех пор, пока громкий оклик не заставил их встрепенуться. Подняв глаза, они увидели на вершине скалы, меньше чем в двадцати футах от каноэ, человека в белых одеждах, который пристально смотрел на них, перегнувшись через ограждение площадки.

Он держал деревянный молоток над спусковым механизмом камнемета, уже заряженного и готового к действию.

– Он приказывает не двигаться – или он потопит нас, – прошептала Коренис.

Они замерли, глядя вверх, и тут поняли наконец, что скала эта искусственного происхождения – ибо теперь стали отчетливо видны швы кладки между громадными блоками черного камня. А часовой поднес к губам длинную трубу, и над городом пронесся резкий неприятный сигнал.

В книгах своего крестного Гвальхмай видел картины с изображением пирамид Кеми, он взбирался на насыпные курганы майя и одолевал мириады ступеней между террасами толтекских теокалли – но это сооружение не походило ни на одно из вышеупомянутых. Оно сильно напоминало вавилонские зиккураты: от его основания до вершины семью спиральными витками поднимался пологий, лишенный ограждения пандус. Однако на месте храма Набу находились механизмы и стоял часовой.

Теперь на пандусе началось оживленное движение. Группы темно– и краснокожих рабов бегом поднимались вверх, подгоняемые белыми рыжеволосыми надсмотрщиками, которые размахивали кнутами с металлическими наконечниками излишне энергично, словно находя удовольствие в своей работе.

Рабы остановились на широкой, чуть нависающей над водой площадке и принялись крутить ручку ворота с таким усердием, будто от этого зависела их жизнь. Верхняя часть башни начала вращаться, и часовой пошел по пандусу назад, дабы каноэ оставалось в поле зрения Из-за башни вывернулась длинная горизонтальная балка, похожая на гигантскую руку. С конца ее свисали на канатах овальный металлический контейнер, напоминающий по форме огромную закрытую раковину моллюска.

Конец балки вошел в зону возбужденного воздуха, который кипел и вихрился вокруг металлической конструкции, пока контейнер с пронзительным скрипом опускался на тросах и наконец рухнул в море, подняв фонтаны брызг и залив его водой по щиколотку.

Створки гигантской раковины раздвинулись. Верхняя поднялась и откинулась назад – и часовой наверху знаком велел путешественникам войти в подъемник. Гвальхмай и Нунганей заколебались: эти разверстые, зияющие чернотой челюсти, казалось, были готовы с хрустом перемолоть их кости.

– Мы пришли сюда именно за этим, не так ли? – бесстрашно сказала Коренис и переступила через край раковины. Мужчины последовали ее примеру, и их маленькое каноэ, уносимое течением, поплыло прочь, качаясь на волнах. И это было последнее, что увидели путешественники, прежде чем крышка захлопнулась над их головами, и контейнер начал подниматься в воздух.

В лишенном окон подъемнике было темно как ночью. Молодые люди ничего не видели, но крепко держались друг за друга, чтобы не упасть, – ибо раковина сильно раскачивалась из стороны в сторону, и весь подъемный механизм трясся и громко жалобно скрипел, пока вращались несмазанные шестеренки, протаскивающие балку назад сквозь силовую стену толщиной с пузырь.

Затем крышка этого транспортного средства снова откинулась, и поток солнечного света ослепил уже привыкших к темноте людей.

Угрюмый страж с костлявым лицом уставился на пришельцев. Взгляд старика был напряжен и дик, и его грязные седые космы развевались вокруг головы и падали на плечи.

– Кто вы, чужеземцы? – проскрипел он на наречии абенаки – Почему вы добровольно пришли в Нор-Ум-Бега?

– Это Глускап и его спутница Бумола, Женщина Ночи, – гордо ответствовал Нунганей. – Они явились навестить Хоббамока Мерзкого. А я – Нунганей, абенаки из Атиниена, их друг и проводник.

Костлявый старик издал смешок – короткий неприятный звук, в котором отчетливо слышалось недоверие, – и стало видно, что губы его искусаны и изорваны. На плечах и руках стражника тоже виднелись следы зубов – белые зажившие шрамы и свежие раны, некоторые едва затянувшиеся – словно в приступах боли или в припадках безумия он с волчьей яростью грыз собственное мясо.

– Я живу на острове с самого рождения, – прорычал старик. – И никогда еще не видел, чтоб кто-нибудь являлся сюда по доброй воле. Но раз уж вы пришли к нам, будьте уверены: назад дороги нет. Нам нужны сильные люди.

Он устремил проницательный взгляд на скрытое в тени капюшона лицо девушки, и Гвальхмай испугался, что стражник распознает ее маскировку, но тот только одарил Коренис язвительной улыбкой.

– И Каранха, наш король, будет особенно рад принять тебя, Женщина Ночи!

Однако старик достаточно вежливо помог девушке переступить через борт подъемника, когда Коренис замялась в притворной нерешительности и протянула часовому руку в перчатке, которая буквально утонула в сморщенной лапе с желтыми когтями. Несколько металлических лодок лежало на площадке вверх дном, готовые к спуску на воду. Рядом находилась и подставка для весел. Обогнув лодки, Коренис отступила в сторону, и ее товарищи без посторонней помощи спрыгнули на площадку, готовые в любой миг схватиться за оружие. Обезоружить их не попытались.

Нунганей, прищурившись, внимательно рассматривал покорных рабов, которые бежали гуськом вниз по пандусу. Судя по печальному лицу молодого человека Косаннипа среди них не оказалось. Трое путешественников последовали за стариком и замкнули эту скорбную процессию.

– Я, Баралдабай, – сообщил страж. – Хранитель Башни. Слишком старый для войны, слишком крепкий для смерти. Я живу здесь, слежу за тем, как уходят и возвращаются убийцы, и мечтаю о смерти. Но она, похоже, забыла обо мне – и я все живу и живу в этой скучной дыре и никогда не отлучаюсь отсюда. Хуже всего бывает в полнолуние, когда ко мне приходит желание убивать. Возможно, я попрошу себе одного из вас. Вы первые люди, которые явились сюда по собственной воле, а не были приведены насильно.

– И, вероятно, последние, – мягко подхватила Коренис, и печальные колокольчики в ее голосе звучали, подобно погребальному звону.

Баралдабай, очевидно осознававший незавидность своего положения, был на свой мрачный манер рад поговорить с кем-нибудь хотя бы несколько минут. В движении вниз по спиральному пандусу они миновали вырезанные в стенах зиккурата площадки. Здесь тесными рядами вверх дном лежали металлические лодки так, что тиски подъемника могли легко зажать любую из них и пронести сквозь наиболее тонкую часть силовой стены.

– Расскажи что-нибудь о вашем прошлом, – попросила Коренис.

– Когда-то мы, норумбежцы, были могущественным народом. Говорят, огромные суда постоянно бороздили океан между этим островом и Атлантидой, нашей родиной…

Коренис и Гвальхмай быстро переглянулись.

– В те времена берега нашего острова еще возвышались над морем. Но потом нашей прекрасной колонии начала грозить опасность. Суша опустилась, а уровень воды поднялся. Для спасения людей была возведена волшебная невидимая стена, чрезвычайно крепкая, совершенно непроницаемая у основания и лишь чуть менее прочная в верхней своей части.

Действительно ли сей ужасный старик настолько безумен, как кажется, подумал Гвальхмай. Или время до такой степени извратило их историю, что вся правда начисто забыта? Неужели он не понимает, что является потомком многих поколений прирожденных преступников и жестоких убийц? Обитателем штрафной колонии?

– Говорят, местное население подразделялось на два класса: на нормальных людей вроде меня и таких невозможно добродетельных, с которыми просто невозможно жить.

Последние-то и являлись первыми поселенцами. Старые солдаты, участники войны, они прибыли сюда со своими женами. Эти глупцы считали убийство грехом, а не достойнейшим способом добывания славы! Мои же предки прибывали сюда уже позднее, по несколько человек в год – и они разбирались в жизни гораздо лучше. Потомки их размножались и наконец превзошли численностью потомков ранних поселенцев.

Высокая, хорошо охраняемая стена поделила остров между двумя классами. Они удерживали стену, а также башню, где поклонялись Хуни-и, ведьме с квадратными глазами, которая теперь является нашей богиней войны. Через башню они поднимали к себе продовольствие, а каменная стена преграждала нам путь к свободе, так что мы не могли покинуть остров, даже если бы захотели. Мы были их пленниками. Но однажды ночью мои предки захватили ту стену и предали смерти всех часовых и всех жителей города.

Это событие отмечает действительное начало нашей великой цивилизации. Норумбежцы тысячами хлынули на материк, возводя города, возделывая пустоши, покоряя дикарей.

Нунганей сдавленно зарычал.

– Мы стерли с лица земли наших соперников, цветущую империю Хорикон. Много лет спустя мы истребили Талагеви – народ, начавший возводить в удаленных от моря долинах города на курганах, строительство которых впоследствии довершили майя, пришедшие из Жарких Земель, с юга. То были прекрасные годы, лучшие годы нашей нации!

Он блеснул глазами, словно злобный паук. Потом голос его упал, и в нем зазвучала печаль.

– Но мне не довелось застать это время. Оно окончилось раз и навсегда еще до моего рождения – дни славы канули в прошлое давным-давно! Постоянные войны истощили наши силы. Никакой враг уже не казался достойным нас. Наши города повернули оружие друг против друга, и, один за другим, лес снова забрал их себе. Женщины наши стали менее плодовитыми, а гордость не позволяла Нор-Ум-Бега жениться на дикарках – разве что на час, причем все внебрачные дети убивались при рождении, дабы чистота белой расы никак не осквернялась.

В конце концов Нор-Ум-Бега, Остров Героев, принял обратно остатки поселенцев с материка. И мы – последние из норумбежцев!

Только один раз за всю свою жизнь познал я радость сражения в рядах огромной Армии. Двадцать лет назад все мужское население острова, стар и млад, заключило союз с дикарями единственно ради азарта войны и помогло уничтожить империю майя, Тлапаллан. Мы сражались по дороге в ту страну, сражались на войне и вновь сражались по пути домой!

Хуни-я! То была великая бойня!

Коренис указала на гладкую, как полированное стекло, стену нефритово-зеленой воды, которая плавной стремительной дугой возвышалась над затонувшим островом, и Баралдабай проследил за ее взглядом.

Солнечный свет пробивался сквозь нее косыми лучами, и те дрожали, преломляясь в пляшущих высоко над головами путешественников волнах. Залитые сим зыбким светом, они продолжили путь. Некоторое время с другой стороны прозрачной стены за ними следовал косяк трески: рыбы смотрели выпученными глазами на странных двуногих обитателей подводного аквариума. Затем, словно по какому-то сигналу, они стремительно развернулись и как одна направились по своим делам.

– Почему вы остаетесь здесь, если жить на материке значительно безопасней?

Баралдабай казался удивленным.

– Как почему? Здесь наша родина.

– А вы не боитесь, что однажды воды океана хлынут на остров и уничтожат всех вас и все ваше имущество – сей прекрасный город и его богатство?

Старик ухмыльнулся.

– Нет, госпожа моя, этого никогда не будет. Очень давно колдуны, которые возвели волшебную стену для защиты острова, предсказали нам, что никогда никто из нас не сможет разрушить ее. Никогда… пока в Нор-Ум-Бега не прилетит Громовый Орел.

– Что это значит? – спросила Коренис.

– Точно никто не знает. Светящееся изображение огромного орла появляется на небе, когда Дети Огня играют на Дороге Призраков в безоблачные ночи холодных зим. Некоторые суеверные люди связывают предсказание с этим явлением. Но до сих пор оно всегда сулило нам удачу. Сей орел был предвестием великих наших побед в прошлом. Должно быть, он любимец Хуни-и. Убийцы приурочивают свои весенние набеги к его последнему появлению в конце зимы. Он совершенно безобиден для нас.

Нунганей знаком велел Гвальхмаю чуть отклониться назад, дабы оказаться вне пределов слышимости.

– Мой народ знает Громового Орла, – торопливо прошептал он. – Птица сия живет на Мысе Спящего Великана, на северном берегу Внутреннего Моря. Если Орел стоит неподвижно над Мысом, война вспыхивает среди северных племен. Но если он движется по небу, битвы начинаются в тех землях, в направлении которых он летит. Появление его всегда предвещает кому-то горе. Иногда он зависает над Акилинеком, и все абенаки радуются.

– Возможно, брат. Но я только что вспомнил одну вещь, которую давно забыл.

– То есть?

– Мое имя! Меня зовут Гвальхмай, не Глускап. А слово это означает – Орел!

Дорога свернула от океана и устремилась в сторону пригорода. И, углубляясь в скопления домов, путешественники обнаружили, что город пленяет красотой лишь издалека – как женщина, некогда прелестная, которая в преклонном возрасте сохраняет лишь общее благородство черт и осанки.

За колоннами портика грязный человек колол дрова на мозаичном мраморном полу. Резные колонны были кем-то бесцельно изрублены и изуродованы, словно в припадке безумной ярости.

Сквозь тонкие швы мощения на дороге пробивалась трава, и корни деревьев разрастаясь поднимали и сдвигали с места многотонные каменные плиты. Часто проходили путешественники мимо бесформенных нагромождений камня – руины сии свидетельствовали о некогда стоявших здесь зданиях, которые разрушились так давно, что среди многих развалин росли могучие дубы, питающиеся перегноем своих предков, поваленных ветром задолго до них.

Многие еще красивые дома стояли без крыш, открытые для солнца и дождя. Сухие листья и земля покрывали прекрасные мозаичные полы, чаши фонтанов и опрокинутые мраморные статуи.

Похоже, здесь никогда ничего не восстанавливалось. Нигде не было видно ничего нового.

Ни собаки, ни кошки, ни какие-либо другие домашние животные не бродили по улицам. А встречавшиеся изредка дети бросали на проходящих такие злобные недвусмысленные взгляды, что у Гвальхмая невольно возник вопрос: играют ли они когда-нибудь, и если да, то в какие игры?

В центре небольшого дворика был устроен очаг, которым, судя по количеству неряшливо разбросанного мусора, пользовались все окружающие дома, – и над ним тушилось мясо к ужину.

Серебряный котел изначально явно предназначался для другой цели, но сейчас глубокую гравировку на нем покрывал толстый слой сажи, и разглядеть рисунок не представлялось возможным.

В ожидании ужина несколько юношей и мальчиков посылали друг другу пинками какой-то круглый предмет. Гвальхмай узнал в нем человеческий череп, на котором до сих пор болтались лоскутки кожи и пучок черных волос. При приближении незнакомцев молодые люди не оставили своего занятия, но с угрюмым ожесточением продолжали мрачную игру. Казалось, сие развлечение является для них обязанностью или привычкой, и они как будто находили в нем мало радости.

Но не успели все четверо пересечь квадратное пространство двора, как стали свидетелями сцены еще более ужасной.

Из развалин здания с глухими стенами с воплями выбежала растрепанная баба, волоча за ногу визжащего младенца. Хотя тому было не больше года, он отчаянно царапался крохотными коготками, кусался и орал, словно разъяренный чертенок.

Наконец женщина, не в силах более выносить его визга, принялась колотить ребенка головой о камни.

Коренис вцепилась в рукав Баралдабая.

– Останови ее! Останови! – закричала она, но старик равнодушно пожал плечами.

– С чего вдруг? Она – мать ребенка. Здесь каждый волен поступать как хочет.

– Но почему? Почему она так делает? – спросил Нунганей, пришедший в ужас при виде бессердечной родительницы, которая могла бы убить ребенка и значительно менее сильным ударом.

– Кто знает? – ответил Баралдабай. – Возможно, он укусил ее, когда сосал грудь. Женские настроения здесь еще более непредсказуемы, нежели где-либо еще. Мы вымирающий народ. Дайте нам умереть так, как мы считаем нужным.

Детский вой постепенно превратился в слабое хныканье и наконец совсем стих. Путешественники не успели отойти далеко, когда услышали протяжный истерический вопль, наполовину смех, наполовину рыдание: приступ безумия миновал, и женщина осознала всю нелепость причин, толкнувших ее на детоубийство. Действительно ли она горевала или просто испытывала садистский восторг от содеянного, никто не понял.

Они продолжали путь, не разговаривая. У Гвальхмая сложилось впечатление, что в доводах Коренис было мало искренности. Она явно желала получше уяснить для себя философию жителей сего огромного, но отвратительно дикого города-государства.

И снова юноша задумался: каковы же причины ее прихода сюда, этого странного миссионера из прошлого? Какие перемены хотела Коренис принести? Что надеялась совершить?

Еще через несколько лет при существующих темпах снижения рождаемости и частых войнах обитатели острова окончательно вымрут. Почему же не позволить им вымереть тем ужасным способом, какой они сами избрали?

Путешественники прошли мимо боковой улочки. В глубине ее старый раб ковылял сквозь строй подростков, которые били его палками и легкими деревянными топорами. Старик упал, мальчики набросились на него – но он не издал ни звука.

Баралдабай заметил исполненные сострадания взгляды незнакомцев и пожал плечами.

– Это их собственность. Так мальчики учатся быть мужчинами.

Погруженный в мрачные раздумья, Гвальхмай больше не замечал ничего вокруг и удивился, когда перед ним открылась широкая величественная площадь. Путешественники пересекли ее, приноравливая свою поступь к хромающей походке проводника, и взобрались по длинным рядам стертых от времени ступеней, ведущих к высокому зданию с колоннадой. Некогда это был храм Посейдона, и он до сих пор неплохо сохранился.

Древний барельеф на цоколе изображал вооруженных луками и копьями всадников, занятых охотой на мамонта. Путешественники не имели возможности рассмотреть его как следует, ибо поспешили за стариком в широкие двери. Не находящий вытяжки удушливый черный дым заклубился над их головами. Они остановились прямо внутри портика: там оружейный мастер установил свою кузницу возле алтаря, перевернутого набок, чтобы освободить место для наковальни. Кузнец сосредоточенно ковал мощный боевой топор в виде полумесяца.

Отвечая на вопрос Баралдабая, он поднял глубоко посаженные налитые кровью глаза.

– Каранха? Король? Он отправился за Стену сегодня утром. Среди полевых рабов начались волнения, и лесные жители дали кров беглецам. Кое-кто хочет отправиться в Скважину.

Он мрачно усмехнулся и снова застучал молотом по остывающему металлу.

Четверо прошли по темному коридору и вышли в открытый двор.

В центре его стояла величественная колесница Посейдона, влекомая по волнам бронзовыми дельфинами, верхом на которых сидели смеющиеся Нереиды. Основание колесницы из золота и серебра украшали стилизованные изображения осьминогов и морских коньков, плывущих по бордюру длинной вереницей. Фонтан перед колесницей не работал, и у статуи бога, по-прежнему сжимавшего трезубец, была отколота голова.

Коренис бросила на скульптурную группу взгляд, полный страдания, и отвела глаза в сторону.

– Все здесь в вашем распоряжении, – отрывисто сказал Баралдабай. – Выбирайте себе любое помещение. Еду вам принесут, Оружие можете оставить при себе – до специальных распоряжений Каранхи. Король может отсутствовать два-три дня. До той поры все выходы отсюда будут охраняться. Если попытаетесь бежать – вас убьют.

Когда Баралдабай ушел, Коренис повернулась к мужчинам.

– Что вы думаете об этих людях, которых Ахуни-и любила, и которые исказили даже само имя богини?

Гвальхмай ответил, и в голосе его звучал металл.

– Им нельзя позволить продолжать существование. Они абсолютно злы и представляют опасность для абенаки.

– Их надо уничтожить, – пробормотал Нунганей.

– Я решила сделать это очень давно, еще там, в моей летающей тюрьме… когда наблюдала за ними из астрального тела, отвращаясь душой от их злых дел. Я знала, что должна сделать, дабы спасти от разрушения мир. И понимала, чем могу заплатить за это. Но мы дадим им шанс, какого они никогда не давали абенаки, брат. Я не помню нынешнего их короля… Возможно, он человек лучшей породы.

Подождем его возвращения. Если тем временем мы обнаружим хотя бы искорку добра в этих людях – или в нем!.. Что ж, попробуем жить спокойно и узнать по возможности больше.

СКВАЖИНА

Каранха, король Нор-Ум-Бега, вернулся в свой город ранним вечером второго дня их заключения. Но когда пленников привели к нему, тьма уже спустилась на остров, отгороженный от низко стоящего над горизонтом солнца исполинской стеной воды.

Огни факелов освещали тронный зал. При первом же взгляде на короля молодой ацтланец понял: этого человека вряд ли смогут обмануть наивные заверения Нунганея о божественном происхождении Коренис и его самого. Незаметным знаком из языка жестов, общего для разноязычных племен Алата, Гвальхмай велел абенаки хранить молчание, и Нунганей кивнул в ответ. Но сделанного не воротишь.

Каранха был гигантом с бычьей шеей и мощной мускулатурой. Руки и ноги его густо заросли рыжими волосами. Огненные космы спадали на яростно блестящие глаза и спутанную бороду короля.

Небрежно развалившись на троне, он угрюмо рассматривал чужестранцев сквозь нечесаные лохмы и время от времени подносил свою мясистую лапу ко рту, чтобы пососать кровоточащую рану на запястье.

Некоторые из присутствующих в зале воинов носили повязки или прихрамывали – отсюда Гвальхмай заключил, что карательная экспедиция правителя против обитателей леса прошла не вполне успешно.

Либо саднящая боль, либо воспоминание о том, каким образом получено ранение, раздражали короля и приводили в настроение, гораздо более скверное, чем обычно. Окружающие Каранху воины относились к нему с боязливым почтением, и трое чужестранцев поняли, что правитель, как и его подданные, подвержен вспышкам неожиданной ярости и склонен к жестоким капризам.

Сопровождавший гостей Баралдабай приблизился к королю и тихо прошептал ему на ухо что-то неразборчивое. Каранха тут же внимательно и заинтересованно осмотрел Гвальхмая и задержал взгляд на огненном оружии у пояса юноши. Затем он повелительно поманил Гвальхмая к себе жирным пальцем, на котором сверкали драгоценные камни, и без лишних предисловий приступил к делу.

– Хранитель Башни доложил мне о том, что я вижу и сам собственными глазами, – прогремел король на языке абенаки. – Ты носишь при себе оружие Древних, основателей этого города. Откуда оно у тебя?

Гвальхмай замялся, придумывая ответ, который не выдал бы происхождения Коренис.

– Впрочем, все равно! Дай-ка его мне, – перебил юношу король, протягивая руку.

Гвальхмай метнул на девушку вопросительный взгляд. Та незаметно кивнула, и молодой ацтланец неохотно отдал оружие.

Каранха принялся неловко вертеть его, и пленники мысленно молили небо, чтобы он ненароком снес себе голову огненным лучом. Наконец, подняв глаза от оружия, великан прорычал слуге:

– Приведи-ка тех полевых рабов!

Группу искалеченных, истекающих кровью людей загнали в зал и выстроили у стены напротив трона. Некоторые рабы находились при смерти и не могли идти самостоятельно – их поддерживали товарищи. Очевидно, то были несчастные жертвы жестокого и бессмысленного насилия со стороны злодеев, находящих удовольствие в зрелище чужих страданий. Облегченный вздох Нунганея свидетельствовал о том, что его друга нет среди этих рабов.

Король устремил на Гвальхмая тяжелый взгляд.

– Наши склады до отказа забиты подобными приспособлениями – и ни одно из них не работает. Если действие твоего оружия соответствует описанному в легендах Нор-Ум-Бега, я назначу тебя главным хранителем оружия и командиром сотни!

Он поднял раструб, прицелился и нажал на спуск. Эхо продолжительного разряда загремело в огромном зале, и обугленные бесформенные массы, которые только что были людьми, попадали на пол, наполовину погребенные под завалами выбитых из стены камней. Не обращая внимания на чинимое им разрушение, Каранха продолжал поливать огнем пространство вдоль всей длины противоположной стены. Он еще не успел закончить, когда луч начал быстро гаснуть: из ослепительного бело-голубого цвет его превратился в темно-красный и затем в угольно-черный.

Каранха в бешенстве обернулся к троим пленникам.

– Ваших рук дело? Как перезарядить это оружие?

– Отправляйся в Миктлампу и выясни это сам, ты, кровавый убийца!

Гвальхмай выхватил меч, а абенаки и девушка прижались к молодому человеку теснее, молчаливо одобряя его действия. Но Гвальхмай оказался недостаточно проворным. Дюжина стражников набросилась на них с Нунганеем и молниеносно скрутила, подавив одним количеством. Молодых людей, безоружных, потащили прочь, а Коренис, которая почему-то не спешила применять свою чудесную силу, мирно повели в другую сторону. Девушка незаметно улыбнулась товарищам, призывая их не падать духом.

Каранха, вне себя от ярости, крикнул вслед пленникам:

– Покажите им Скважину! Спустите их вниз со сменной бригадой, но к утру возвратите в тюрьму. Пускай решают, говорить со мной или умереть!

Молодых людей выволокли на улицу, поставили в строй приблизительно из сорока рабов, израненных не столь сильно, как предыдущие, и сковали длинной цепью с остальными. Затем под надсмотром бдительных стражей их вывели из города через ворота в стене и погнали в открытое поле. Оставив за спиной примерно милю пути, они приблизились к нагромождениям огромных зазубренных камней, превышающим высотой дома.

Насколько мог видеть в сумерках глаз, повсюду слева и справа высились подобные курганы – горы отбросов, оставшиеся после какой-то деятельности, достойной титанов.

Здесь стражники зажгли факелы, и процессия продолжила путь при мерцающем свете огней. Они двигались по хорошо утрамбованной дороге и спустя полчаса энергичной ходьбы вышли из заваленных каменными обломками полей на открытое пространство. Здесь стояла высокая металлическая башня с приводным колесом наверху, через которое проходил трос, и прикованные цепью к ручке ворота рабы ожидали их прибытия.

Без отлагательства стражники отделили от группы десятерых рабов и завели их на платформу, которая мгновенно начала опускаться под землю и скоро исчезла с глаз под оглушительный лязг лебедки и щелканье бичей.

Вскоре она снова поднялась, нагруженная обломком скалы, мокрым и сверкающим при свете факелов. Рабы выступили вперед и убрали валун с платформы, после чего на нее загрузились очередные десять человек и последовали за предыдущими.

Это повторялось снова и снова – и наконец Гвальхмай и Нунганей тоже начали погружаться в недра земли. Стены шахты в верхней ее части были обшиты металлом и досками. Но потом тоннель пошел сквозь скальное основание – там гранитные стены оставались необлицованными. Молодые люди увидели внизу свет, и скоро платформа с металлическим лязгом остановилась.

Но здесь шахта не кончалась: они очутились в широком просторном помещении, где находился другой подъемный механизм, обслуживаемый новой бригадой рабов. В этом помещении их ожидала другая платформа и после того, как с нее сняли обломок скалы, пленники ступили на исцарапанные доски настила и продолжили спуск.

И так они спускались от камеры к камере по огромной шахте, которой, казалось не будет конца. Стало трудно дышать. Малейшее движение требовало огромных усилий. Воздух был словно напитан туманом, и факелы уже не горели на этой глубине.

Они миновали залы, тускло освещенные гроздьями фосфоресцирующих грибов, растущих на специально оставленных здесь для этой цели гнилых бревнах. Гнилушки мерцали на полах, и с потолков свисали на длинных веревках светлячки, которые мигали, словно крохотные звездочки, слабо колеблясь в медленных потоках мертвого воздуха.

Глаза пленников вылезали из орбит, в ушах шумело от давления глубины. На одной платформе поднялось мертвое тело. Вслед за камнем они сняли с подъемника труп и спустились еще на один пролет.

Шахта начала сужаться: платформы теперь едва вмещали пятерых человек и двигались по ней с трудом. Люки-затворы в полу открывались, когда подъемники опускались, и закрывались, когда те двигались вверх. Движение платформ, подобно поршню в насосе, способствовало перемещению потоков затхлого воздуха.

На этой глубине грибы уже не могли расти и их сменила фосфоресцирующая краска – в излучаемом ею туманном мерцании молодые люди едва различали окружение. Другие пленники, хоть и они тоже страдали, все же, казалось, переносили мучения легче. Они продолжали двигаться вниз: убирали с очередного ожидающего их подъемника валун и спускались все глубже и глубже на платформах, приводимых в движение обращенными в животных рабами.

Наконец молодые люди услышали стук кирок и молотов внизу и скоро прибыли в частично недостроенную камеру, вырубленную в базальте на глубине многих миль под самым нижним слоем земной коры, доступном людям ныне. Здесь, в темном чреве Земли, рабы трудились и умирали по приказу Каранхи, короля, который продолжал осуществление планов правителей Нор-Ум-Бега, умерших задолго до его царствования.

В этой пещере находился измазанный светящейся краской человек. Сгорбившись под тяжестью ведра и кисти, он с трудом набирал в измученные легкие воздух. Другой человек, задыхаясь от слабости, склонился в изнеможении над своим молотом. Глаза его были закрыты, и он не открыл их, когда надсмотрщик, сам чувствующий себя немногим лучше, принялся подгонять его кнутом.

Молоты и кирки гулко стучали в густом воздухе. После каждого удара откуда-то снизу, из-под скального основания под ногами рабочих, поднималось эхо. Сначала Гвальхмай и Нунганей посчитали сей отзвук за простое эхо. Но когда работа приостановилась для смены людей, глухие удары продолжали доноситься из недр земли. Было совершенно ясно, что на некоей ужасной глубине шло строительство другой шахты, ведущей наверх, навстречу этой, проложенной ценой непереносимых мучений.

Кроме самой низкой камеры Скважины, два товарища не увидели больше ничего. Едва Гвальхмай успел осознать весь ужас многолетнего изнурительного труда, как у обоих молодых людей из ушей и ноздрей хлынула кровь, и они рухнули без сознания на щербатый пол. Пленники не помнили, как их грубо отволокли на ближайшую груду камней, как торопливо перекладывали с платформы на платформу, которые рывками медленно поднимались по пролетам к верхним уровням шахты.

Дуновение прохладного воздуха привело их в чувство. Открыв глаза, они увидели над собой звезды, сияющие в далеком круглом отверстии с неровными краями. Отверстие становилось все больше и больше, и звезды превратились наконец в яркие факелы. Чьи-то руки подняли молодых людей, несколько ударов привели их в чувство, и затем, подобно бездушным автоматам, они пошли, шатаясь и тяжело переставляя ноги, назад к городу.

По возвращении в Храм Посейдона пленников повели куда-то по круто уходящему вниз темному душному коридору, стены которого блестели при свете факелов от вонючей слизи и плесени.

Каранха встретил их, проводил вниз и проследил, чтобы пленников заперли за железной решеткой. Стражники удалились, и король прорычал.

– Итак, ты могучий Глускап, сын Горы? И явился сюда проведать Хоббамока, как мне доложили! Что ж, здешние рабы что-то болтают о Хоббамоке, но мы такого не знаем. Может, ты рожден быть рабом?

Ты умрешь завтра позорной смертью невольника, Глускап, если не откроешь мне того, что я хочу знать. Возможно, ты вернешься в Скважину и будешь работать там столько времени, сколько сумеешь прожить. Обещаю тебе: живым ты оттуда не выйдешь. Или мы решим разделаться с тобой по очаровательному обычаю твоей страны. Мы должны быть гостеприимны и сделать все, чтобы гость чувствовал себя как дома.

Не обмотать ли тебя раскаленными докрасна цепями? А может, погреть тебе ноги горячими углями? Или насыпать золы в глаза? А? Возможно это освежит твою память.

– Чтоб Владыка Тьмы взял тебя! – проворчал Гвальхмай и с омерзением отвернулся от короля. Казалось, это сильно позабавило Каранху. Он взял факел и пошел прочь по коридору, посмеиваясь в бороду.

Наконец молодые люди как будто остались одни. Тишину нарушали лишь шорох крыс по углам камеры. Нунганей в темноте повернулся к Гвальхмаю и пробормотал.

– Этот Сахем! Это не человек! Говорит, он никогда не слышал о Хоббамоке. По-моему, он-то сам и есть Хоббамок Мерзкий и никто другой! Тело, которое ты выбрал для себя, Глускап, слишком слабо, чтобы сражаться с норумбежцами. Это просто демоны. Как ты полагаешь, Женщина Ночи сможет справиться с ним?

Гвальхмай коротко рассмеялся.

– Кто? Коре… Бумола? Она в состоянии позаботиться о себе. Не беспокойся за нее. Мы окажемся на свободе прежде, чем ты успеешь опомниться. Что же касается этого тупого болвана… этого рыжего медведя! Если бы он только знал, что для подзарядки огненного оружия следует всего лишь поднять пластину на торце ствола и на час дать солнечным лучам доступ во внутренности трубы…

Взрыв дикого хохота прервал Гвальхмая, и в темном коридоре послышался топот босых ног, когда их невидимый слушатель поспешил наверх.

– Наверно, Каранха не знал этого раньше, отрывисто заметил абенаки. – Но скоро узнает. Все, что нам остается, – это молиться Кехтану и раскрашивать тела для смерти.

Гвальхмай застонал. Лишь одна мысль несколько утешала его в этом приступе отвращения к самому себе: кольцо. Мерлина на его пальце оставалось холодным. Значит, опасность была еще не очень близко.

В ту ночь над всей Северной Алата простиралось холодное безоблачное небо. В самом воздухе, казалось, потрескивали электрические разряды, и над Внутренним Морем плясали Призрачные Танцоры, заставляющие бледнеть холодное великолепие луны. Возможно из-за испарений огромных месторождений меди в этих землях или из-за других, более страшных причин, высоко в небесах появились очертания птицы с широко распростертыми крыльями.

Люди на земле поднимали глаза к небу, смотрели на птицу и задавались вопросом: двинется ли она с места, полетит, предвещая войну между народами? Старый Хайонвата, вызванный из своего вигвама в Онондага, увидел зловещее алое сияние дрожащих крыльев, распростертых над Длинным Домом Пяти Народов и, прищурившись, подумал о необходимости собрать совет и выяснить, какая опасность угрожает племенам.

Птица двинулась на восток. Старый вождь облегченно зевнул и с успокоенной душой вернулся к своей меховой постели.

Светящееся изображение не изменило своих очертаний. Оно продолжало двигаться, набирая скорость и мерцая сначала тускло, потом все ярче, излучая странное пульсирующее сияние и меняя цвета. Подхваченный снизу или подталкиваемый сзади таинственными магнитными потоками верхних слоев воздуха, орел быстро летел на восток вдоль Дороги Призраков.

Пролетая над спокойными селениями абенаки, он тускло засиял пастельными тонами, означающими мир, – розово-жемчужными, металлически-голубыми и всеми оттенками желтых – и, описывая широкую дугу, устремился к морю.

Очертания птицы не изменились, когда она зависла над Нор-Ум-Бега, но цвет ее стал сначала кроваво-красным, потом огненным, и зловещий ореол, подобный облаку дыма, окружил ее.

Каранхе доложили об этом явлении, и он спешно поднялся с постели, дабы взглянуть на небо, и рассмеялся от сознания своей силы при виде доброго предзнаменования, которое обещало ему успех в очередном весеннем набеге на материк. Под ним, в подземной тюрьме, откуда ничего не было видно, Коренис незаметно кивнула самой себе, а два ее друга в это время спали в другой камере беспокойным сном, ничего не ведая о предзнаменовании…

БИТВА ЗА БАШНЮ

Трон перенесли во внутренний двор храма, когда к королю привели пленников, которые щурились и моргали от яркого света восходящего солнца. Возле Каранхи спокойно стояла Коренис, по-прежнему в женских одеждах абенаки. Напротив трона в землю были врыты два столба с дочерна закопченными основаниями, с них свисали оплавленные, черные от копоти цепи. Поблизости возле кучи хвороста стояло несколько слуг.

Каранха одарил молодых людей тяжеловесной благосклонной улыбкой и указал на их оружие, брошенное у его ног.

– Поскольку вы открыли мне то, что я хотел знать, – хотя и непреднамеренно – я решил пощадить вас. Отвечайте, согласны вы служить мне. Я назначу вас надсмотрщиками.

Вместо ответа Гвальхмай плюнул в его сторону.

Каранха не пришел в ярость, но знаком велел привязать пленников к столбам. Пока их привязывали, король сказал:

– Раз ты отказываешься, и – судя по молчанию – твой товарищ тоже, о могущественнейший Глускап, являющийся, вероятно, простым самозванцем, позволь мне порадовать тебя: скоро тебе представится прекрасная возможность продемонстрировать доказательства своего божественного происхождения.

Держать час, ты говоришь, под солнечными лучами? И эта игрушка полностью перезарядится? Сначала мы обложим вас хворостом. – Слуги приступили к работе. – А затем, когда все будет готово, мы немного потренируемся, согласны? Если оружие будет заряжено как следует, вы не почувствуете боли, когда мы сожжем вам ноги до бедра! А если и почувствуете… что ж! Горящий хворост быстро положит конец вашим мучениям.

Конечно, коли ты Глускап, огонь не причинит тебе вреда. И, безусловно, бог не позволит своим друзьям страдать, если в его силах спасти их, – или я не прав? Сей вопрос кажется мне не лишенным некоторого интереса.

И вот какую мысль унеси с собой в могилу, Глускап. Весной, когда кленовые листья станут размером с беличье ухо, наступит время войны! И оно уже очень близко.

Тогда мы пойдем на абенаки с топором, ножом и огнем. Мы никого не оставим в живых – даже последнего пса у порога вигвама! Новые рабы нам больше не нужны. Нам не нужна рабочая сила теперь, когда мы умеем заряжать оружие Древних.

Норумбежцы подорвут дно Скважины еще при моей жизни! Мы достигнем Страны Темного Солнца, подобно Древним, овладеем сокрытыми в нем тайнами и станем господами среди язычников! Да, весь мир склонится перед могуществом Нор-Ум-Бега! Остров Героев покорит континенты!

Все же, нам придется еще час в тревоге ждать того момента, когда появится возможность проверить истинность твоих слов. А ожидание – слишком скучная штука. Поэтому, пожалуй, я и твоя женщина, Глускап, удалимся на время, дабы предаться любовным утехам!

Он обернулся к Коренис, которая спокойно стояла у трона с лицом, затененным капюшоном с меховой оторочкой.

– Что же касается тебя… Какое-то время ты будешь принадлежать мне. Потом – командирам сотен. И наконец пойдешь обслуживать рабов у котлов!

Подданные короля покатились от смеха, хватаясь за животы и хлопая себя по коленкам, когда Коренис с подозрительным смирением проследовала за Каранхой в небольшие покои. Тяжелая дверь захлопнулась за ними – и удар ее прозвучал так окончательно, словно с ним завершилась целая глава истории.

Несколько секунд стояла полная тишина. Слуги уже наклонились к вязанкам хвороста, когда их остановил протяжный дикий вопль, донесшийся из темноты королевских покоев. Неподдельный ужас слышался в вопле, предсмертное страдание и удивление!

Не успели потрясенные люди выпрямиться, как Каранха, сорвав дверь с петель, вылетел из комнаты. Правитель был теперь всего лишь изуродованной грудой мяса с торчащими из раздавленной грудной клетки белыми ребрами. Уже бездыханный, он пролетел по воздуху футов двадцать и с глухим ударом рухнул на землю, раскинув безжизненные конечности.

Нунганей испустил исступленный торжествующий вопль, когда Коренис показалась в дверном проеме. А воины короля в ужасе уставились на величаво выступающую женщину: героиню древнейших легенд Нор-Ум-Бега. Коренис откинула капюшон со сверкающих волос и стерла рукавом краску, покрывающую блестящие металлические щеки.

Больше ее нельзя было принять за существо, хотя бы отдаленно напоминающее человека, – при ее приближении сильные мужчины попятились прочь от каменных столбов с пленниками и прижались к огораживающей двор стене. Суровое, непреклонное лицо Коренис напоминало сейчас лик карающего ангела, готового привести в исполнение справедливый приговор. Она подняла огненное оружие и со щелчком отпустила пластину в торце ствола. Лицо ее не изменилось, и рука не дрогнула, когда одним плавным движением она отправила слуг Каранхи к праотцам.

Оружие коротко полыхнуло и мгновенно разрядилось – но одного выстрела оказалось достаточно, чтобы обрушить стену двора. Улица за ней была пуста.

Девушка подошла к связанным товарищам и, не давая себе труда распутать цепи, разорвала толстые звенья с такой легкостью, словно те были отлиты из воска. И только тогда она заговорила – и голос ее звучал, подобно голосу Рока.

– Так погибли первые из врагов Ахуни-и, бесчестящих ее имя.

– Попасть на остров оказалось довольно просто, – мрачно заметил Нунганей. – Но выбраться отсюда, похоже, будет несколько трудней.

Коренис рассмеялась.

– Сказано с присущим тебе оптимизмом, друг мой! Вот дорога, и вот ваше оружие. Так пойдемте же!

– Куда можем мы пойти, дева Атлантиды? – проворчал Гвальхмай. На этом острове нет ни единого уголка, где нас ждали бы друзья, – разве что леса за Стеной Рабов. Там нам придется долго отсиживаться. Ведь нас всего трое!

Коренис склонила прелестную головку.

– Нет, друг мой, нас четверо. Мы сами – и Ахуни-и, во имя которой я действую. Что же до следующего места назначения. Мне приказано взять Башню и ждать там дальнейшего развития событий.

– Мы идем на смерть, – тихо пробормотал Нунганей. И, пока Коренис помогала Гвальхмаю застегнуть пряжку пояса, он тайком соскреб немного копоти с грязных цепей и измазал ей щеки и лоб. После этого, чувствуя себя вполне готовым к своей последней битвы, абенаки поспешил за товарищами, сочиняя на ходу новые величественные строфы предсмертной песни.

Солнце стояло уже высоко в небе, но для обитателей города, затененного стеной темной воды, час пробуждения еще не настал. Никого не встретили трое друзей в бедных кварталах города, лежащих на пути к зиккурату. Последний, будучи самым высоким зданием на острове, отчетливо виднелся вдали. Избегая улиц, которыми их недавно вели ко дворцу короля, молодые люди и Коренис проходили мимо домов с наглухо закрытыми ставнями и дверями, запертыми на замки и засовы из страха перед ночными убийцами.

В Нор-Ум-Бега ни один человек не доверял соседу.

Удача сопутствовала друзьям и на следующей улице: грязной дороге, петляющей между кучами гниющих отбросов. Но так не могло продолжаться долго. Свернув на более пристойную городскую магистраль, они увидели неподалеку идущего навстречу им человека. Он был полностью вооружен и шагал, беззаботно поглядывая по сторонам и весело насвистывая. Молодые люди и девушка отпрянули обратно за угол, в нищий грязный переулок.

– Смена часового у Скважины, – прошептала Коренис. – Можешь убрать его, Нунганей! Только тихо.

Свирепый белозубый оскал послужил ей ответом. Абенаки выхватил боевой топорик и привычно взвесил его в руке.

Ничего не подозревающий стражник, очевидно, не спешил занять свое место в глубокой шахте. Позвякивая оружием, он неторопливо прошагал мимо подворотни. Нунганей выступил из-за угла, дабы обеспечить себе пространство для длинного замаха. Топорик абенаки полетел, стремительно вращаясь, и острое кремниевое его лезвие вонзилось по самую ручку, обмотанное ремнями, точно в место между латным воротником и шлемом, из-под которого выбивались рыжие пряди, теперь перерезанные и более красные, чем обычно.

Раздеть мертвого стражника в ближайшем грязном переулке было делом нескольких секунд. Вскоре из того переулка вышел вооруженный человек с тщательно убранными под шлем волосами и лицом, закрытым опущенным забралом. В руке он держал обнаженный меч, коим подгонял краснокожего раба и девушку в надвинутом на лоб капюшоне. Последние двое несли оружие Гвальхмая и Нунганея, увязанное в нижнюю рубашку убитого стражника.

Замаскированные таким образом, они миновали уже знакомые улицы, обойти которые не представлялось возможным, и прошли по широкому оживленному проспекту, не привлекая к себе особого внимания. Следующий поворот дороги привел их в убогий двор, где снова кипел на огне серебряный котел с завтраком и гуляло несколько проснувшихся детей. Трое друзей пересекли двор беспрепятственно и наконец вышли к широкой, поросшей травой мощеной дороге, проложенной вдоль отвесной стены океана.

Спеша вдоль неподвижной темной плоскости воды, молодые люди и Коренис заметили за неосязаемым барьером некое таинственное неясное шевеление: с другой стороны невидимой стены вслед за ними двигалась размытая смутная тень.

Огибая какое-то препятствие на морском дне, существо повернуло и ткнулось носом в прозрачную плотину, принимающую на себя колоссальное давление океана. И тогда молодые люди смогли рассмотреть его отчетливо: то длиннотелая акула рыскала под водой в поисках пищи – и за ней во мраке глубины маячили другие хищницы! Мягко шевеля плавниками, акула плыла за путниками, не сводя с них пристального взгляда маленьких свиных глазок.

– Морские волки Ахуни-и! – воскликнула Коренис. – Их призвали сюда – и они собираются!

И вот наконец молодые люди и Коренис приблизились к черной каменной башне – целые и невредимые вопреки мрачным ожиданиям Нунганея. Но едва они преодолели первые ступени вьющейся лестницы, как за их спинами послышался шум и крики: беглецов преследовала беспорядочная толпа рыжебородых солдат, бегущих вразброд и без командира.

Было ясно: их вот-вот настигнут. Но трое друзей стремительно взлетели на дюжину ступеней до небольшой площадки, и здесь, заслонив собой Коренис и Нунганея, Гвальхмай повернулся к врагам, готовый принять бой.

Конечно, молодой человек отличался внушительной физической силой и имел преимущество в позиции, ибо находился выше нападающих – но в первой схватке лишь прекрасный римский меч спас его. К счастью, отец Гвальхмая, Вендиций, бывший центурион, хорошо обучил сына. В искусстве владения мечом молодому человеку не было равных среди ацтеков, поскольку их маккаутль с зубцами из вулканического стекла предназначался в основном для того, чтобы бить и сокрушать лезвием, и не имел острия. Римским же мечом, кроме всего прочего, можно было и колоть.

Поначалу у Гвальхмая не представилось возможности для демонстрации боевого мастерства. Мощным натиском враги оттеснили его с площадки и заставили медленно отступать по ступеням все выше и выше. Голубой стальной клинок со свистом описывал круг – и никто из ступивших в него не оставался в живых.

К счастью для ацтланца, доспехи врагов были изготовлены не из таинственного живого орихалька, но из сплава, похожего на него по цвету. Подобно бронзе, металл сей отражал удар мягкого медного клинка и выдерживал удар топора, выкованного из того же сплава, но добрая легионерская сталь разрезала его, словно простое олово.

Выше и выше теснили враги Гвальхмая по широкой лестнице. Но уже на середине первого витка спирали молодой человек услышал звон тугого лука Нунганея. Стрела просвистела над плечом юноши и его противник со стоном повалился наземь, не успев опустить поднятую в замахе руку.

Высокий воин в прекрасных доспехах выбежал из толпы вперед, перебрасывая топор с руки на руку. Голова норумбежца была обнажена, и почти алые волосы его развевались на ветру, словно языки пламени. Экстатическое выражение на лице воина свидетельствовало о том, что он мало дорожит жизнью.

На бегу норумбежец пел песню Солнца:

Небо и Земля нетленны —

Смертен человек!

Годы старости ужасны —

Так умри в бою!

Он захрипел, когда стрела Нунганея вонзилась ему в горло, упал на колени у края лестницы и, перевалившись за низкое ограждение, полетел вниз, освобождая дорогу бегущим за ним людям. Но даже в последние мгновения жизни лицо воина сохранило выражение восторга.

Словно разъяренные ядовитые пчелы, жужжали в воздухе карающие стрелы. И наконец за отсутствием места для сражения норумбежцы были вынуждены прекратить наступление, дабы убрать с лестницы мертвые тела. Тяжело дыша, Гвальхмай прислонился к стене. Коренис вырвала из каменной кладки одну из тяжелых плит и швырнула ее в толпу. Трое друзей получили возможность короткой передышки.

Затем несколько тяжело вооруженных воинов попытались разобрать завал из трупов и расчистить себе путь, в то время как остальные норумбежцы метали в противников длинные ножи, прикрывая своих товарищей. Гвальхмай в отчаянии прыгнул вниз, дабы отвлечь воинов на себя.

Снова поднялся лязг, звон и стук оружия. Но пики с деревянными древками, несмотря на свою длину, не могли сравниться со стальным мечом в руках человека, которого обучал лучший воин из личной охраны Артура, Короля Британии. Наконец Нунганей, истратив все свои стрелы, принялся подбирать летящие со стороны противника ножи и без промаха метать их обратно – этим искусством молодой абенаки владел в совершенстве.

Итак, некоторое время троим друзьям удавалось удерживать лестницу. Новые и новые толпы норумбежцев волнами набегали на подножье Башни от теперь уже полностью пробудившегося города. Бесчисленные полчища воинов – полных сил, не обескровленных и безумно возбужденных от мысли о жестокой схватке, – оттесняли троих героев все выше и выше, к следующей площадке. Наконец Коренис повернулась и бросилась вверх.

Пораженный ударом топора, Нунганей лежал на ступенях – оглушенный, но живой – и Гвальхмай прикрыл товарища, приняв бой с дюжиной разъяренных воинов, похожих на ожившие золотые статуи. Молодой человек знал, что не оставит товарища, и решил умереть достойно.

– Падай на землю, ацтланец! – прозвучал громкий повелительный голос Коренис, и Гвальхмай мгновенно повиновался. Разряд огненного оружия воспламенил, казалось, сам воздух над его головой и с оглушительным грохотом смел прочь всех нападающих норумбежцев. Двадцать футов витого пандуса рассыпались в прах, и в лестнице образовался провал, преодолеть который мгновенно не представлялось возможным.

Но, очутившись за пределами досягаемости, друзья по-прежнему подвергались опасности под дождем копий, ножей и пущенных со страшной силой топоров, которые с грохотом падали на стертые ступени, высекая искры из камня. Отшвырнув в сторону разряженное оружие, Коренис схватила обоих юношей, легко побежала вверх и на следующем повороте витка скрылась от глаз норумбежцев.

Девушка достигла горизонтальной площадки, которая тянулась по всей окружности Башни, и опустила свою ношу наземь недалеко от ведущей на вершину лестницы. Молодые люди постепенно отдышались, и в глазах Нунганея появилось осмысленное выражение. С воинственным кличем абенаки вскочил на ноги и схватился за топорик – единственное оставшееся у него оружие.

И тут Гвальхмаю показалось, что его друг смутился. Было непривычно видеть, как под слоем предсмертной раскраски внезапно смягчилось это суровое мрачное лицо. Гвальхмай ухмыльнулся другу, и медленная теплая улыбка появилась на красиво очерченных губах металлической девушки – первая за долгое время их отступления. Улыбка мгновенно исчезла, когда снизу донеслись крики и щелканье бичей. Трое выглянули за ограду площадки.

Прямо внизу, в полусотне футах от них, зиял провал в пандусе. К нему гнали толпу краснокожих абенаки. Нагруженные тяжелыми деревянными балками и толстыми досками рабы едва переставляли ноги.

Норумбежцы безотлагательно приступили к делу. Длинные доски ставили вертикально и давали им падать к противоположному краю пролома. После того, как несколько досок отскочили при ударе и исчезли в пропасти, одна, наконец, легла прочно. Краснокожий раб проворно перебежал по ней на другую сторону расселины и крепко держал конец доски, пока его товарищи под бдительным оком надсмотрщика осторожно проталкивали по ней толстую балку. Когда та надежно стала на место, эту операцию повторили еще несколько раз, и затем остов моста молниеносно покрыли настилом.

Внезапно Гвальхмай обнаружил, что девушка, прежде стоявшая рядом, куда-то исчезла. Юноша оглянулся: действуя оторванным от подъемного механизма остроконечным брусом, как клином, Коренис выковыривала из мощеной площадки колоссальную плиту.

Гвальхмай подскочил к девушке, дабы помочь ей сбросить камень на мост. Нунганей заметил его движение и, поняв намерение товарищей, прыгнул к ним с искаженным лицом, забыв о своей невозмутимости.

– Это люди моего народа, Бумола! – взмолился он. – Только не на них.

– Это были люди твоего народа. Теперь в них осталось мало человеческого, Нунганей. С ними обращались, как с животными, – и души их умерли. При первой возможности они набросятся на тебя с яростью, достойной своих хозяев.

– Возможно, – согласился Нунганей. – Но пощади их, Женщина Ночи. Подожди, пока по мосту пойдут Чену.

В течение нескольких долгих секунд Коренис пристально смотрела на абенаки, потом швырнула брус наземь и направилась к краю площадки взглянуть вниз.

Было уже слишком поздно. Казалось, некий вездесущий разум, принявший на себя командованием норумбежцами, проник в замысел Коренис: и рабы, и рыжеволосые убийцы смешанным потоком текли по мосту.

Девушка подождала, пока последний раб пересечет провал, и затем метнула тонну резного камня в сверкающую толпу вооруженных норумбежцев. Временный мост с громовым треском обвалился и деревянные обломки посыпались в пропасть. Вслед за ними в бездну с дикими воплями полетели судорожно дергающиеся фигуры; они ударялись о нижние ряды пандуса, подпрыгивали и падали в беспорядочно бурлящую толпу людей на Лодочной Площади, пробивая в ней широкие дыры.

– Слишком поздно, – мрачно сказала Коренис.

Первые из преследователей уже достигли площадки и бежали на них. Это были абенаки. Они яростно размахивали подобранным на ходу со ступеней оружием. По виду и по нраву они казались столь же одержимыми, как и бородатые, ухмыляющиеся убийцы, побудившие их броситься вперед и принять на себя основной удар сражения.

Нунганей резко призвал соплеменников повернуть оружие против поработителей. Но либо проигнорировав его обращение, либо совершенно превратно поняв его слова, рабы бросились на троих героев. Хорошо, что молодые люди успели немного передохнуть, ибо эти противники, не обремененные тяжелыми доспехами, ловко и проворно отпрыгивали в сторону и легко уворачивались от ударов. Гвальхмай и Нунганей сражались ожесточенно, хоть и против своей воли. Наконец нападающие оттеснили их к последней лестнице, ведущей на вершину Башни, откуда пути к дальнейшему отступлению не было.

Снова, отступая в прежнем порядке, молодые люди отстаивали каждую ступень лестницы – и старались лишь оглушать абенаки ударом, но безжалостно убивали атакующих норумбежцев.

К счастью, на последнем витке лестница была уже и круче, ибо Башня резко сужалась к вершине – каковое обстоятельство не давало врагу больших возможностей для метания ножей и топоров. Гвальхмай же здесь получил некоторое преимущество: он наносил противнику колющие удары римским мечом, метясь в щели между пластинами металлических доспехов. Однако норумбежцы знали уязвимые места своих доспехов лучше, и скоро молодой человек, несколько раз уколотый пиками, истекал кровью и чувствовал, как слабеет его рука и постепенно тяжелеет зажатый в ней меч.

Именно поэтому он не смог отразить удар топора, повергший его на колени и сбивший с головы шлем, который со звоном покатился по ступеням.

Одним прыжком Нунганей очутился перед Гвальхмаем и заслонил друга обнаженной грудью. Абенаки взмахнул кремниевым топором и расколол его вдребезги о латы могучего великана. Тот презрительно расхохотался и занес над головой тяжелый топор, намереваясь одним ударом покончить с обоими.

Но тут над головами преследователей взмыл боевой клич абенаки – вопль, от которого стынет кровь в жилах вышедшего на охоту кугуара, – и покрытый шрамами одноглазый воин начал яростно пробиваться сквозь толпу.

– Хо! Хо! Косаннип! – воскликнул Нунганей, падая наземь и хватая убийцу за колени. В тот же миг Косаннип подскочил к врагу со спины и взмахнул ужасным топором с лезвием в виде полумесяца. Один рог его вышел из шеи великана, а другой застрял в зубах нижней челюсти.

Половинки расколотого черепа лежали на обоих плечах норумбежца. Косаннип рывком вытащил топор из мертвого тела, и рыжий убийца рухнул.

Нунганей мгновенно подобрал топор убитого, и плечом к плечу воссоединившиеся братья по крови стали на ступенях лестницы и несколько драгоценных секунд сдерживали натиск толпы. Оглушенный Гвальхмай неверной рукой потянулся к шлему, но все силы, казалось, покинули его. Нунганей наклонился, поднял шлем и нахлобучил на голову друга. Тот с трудом поднялся на ноги, опираясь на меч. Конец был близок.

Вдруг сброшенное сверху человеческое тело просвистело в воздухе и рухнуло среди взвывшей толпы. За ним с истошными воплями вниз полетел другой человек. То был безумный Баралдабай, Хранитель Башни, который сетовал на отсутствие войны. Все глаза устремились на вершину Башни. Там стояла Коренис, подобная живой статуе, олицетворяющей карающую Ярость. Одна развевающаяся на ветру юбка прикрывала сейчас сияющее тело. Девушка пристально смотрела вдаль через морские пространства.

– Смотрите! – вскричала она. – Смотрите внимательней, Убийцы Нор-Ум-Бега, ибо то близится ваша Смерть, посланная Ахуни-и!

Сражение прекратилось. Стон ужаса пронесся над собравшейся толпой. Воины из подкрепления, спешащие через мост, замедлили быстрый шаг, достигнув площадки и очутившись над уровнем воды, в свою очередь смогли увидеть поверхность моря сквозь силовую стену. Доблестные воины выпускали оружие из ослабевших рук и в ужасе падали на колени.

К невидимой преграде, защищавшей их маленький мир, легко подпрыгивая на волнах, стремительно приближалась Вимана.

ПРОЩАЙ, ГРОМОВАЯ ПТИЦА!

Быстро приводим в движение широкими перепончатыми лапами, корабль-лебедь из Атлантиды рассекал мощной грудью морские валы. Когда он подплыл ближе, Гвальхмай и двое абенаки, спешно преодолевающие последние несколько ступеней до верхней площадки Башни, услышали стук и гул его мощного механизма. Сквозь рев прибоя, набегающего на незримую стену, до них донесся и некий новый звук: протяжный, наводящий ужас свист, похожий на шипение гигантской змеи.

И снова Гвальхмай ощутил разлитую в воздухе ненависть, подобная которой царила на борту таинственного корабля, но направленную на сей раз не на него одного. Чужая мысль забилась в его мозгу, и мысль эта была: «Убей, убей, убей!» Он взглянул на Коренис. Лицо девушки было сурово безжалостно.

Вимана подплыла ближе. Длинная изогнутая шея лебедя откинулась назад, и клюв широко раскрылся. Снова засверкали круглые кристаллические глаза птицы, и некая разрушительная энергия в виде двойного потока ослепительного смертоносного огня врезалась в силовую стену. Но этот разряд не походил на прежнюю молнию, ту, что Гвальхмай некогда собственноручно выпустил в море водорослей, и ту, что убила морского дракона. Это был жестокий голубой луч – тонкий, безжалостный и нестерпимо яркий.

Луч ударил в силовое поле, и в невидимом барьере вспыхнуло сияющее радужное кольцо, которое переливалось всеми оттенками, словно мыльный пузырь прежде чем лопнуть. Казалось, целую вечность изливался поток энергии в этот сияющий круг, раскаляя силовое поле, преодолевая его сопротивление, деформируя атомную структуру таинственного материала.

Под сим яростным напором в стене образовалась вмятина, она становилась все глубже и глубже, и наконец, пробив силовое поле, странная молния с треском пронеслась до середины затонувшего острова.

Зловеще дрожа, она зависла в небе Нор-Ум-Бега, подобно огненному предзнаменованию, возвещающему людям внизу пришествие Судного Дня. Затем луч погас, но теперь края ровного отверстия в невидимой стене загорелись.

Сначала медленно, потом все быстрей по мере того, как увеличивалась площадь горения, маленькие бездымные язычки пламени лизали и пожирали силовую завесу. Наконец потоки огня со страшным ревом взметнулись высоко в небо и достигли верхнего истонченного края невидимой преграды, которая так долго защищала Нор-Ум-Бега от натиска океана. В стене образовался широкий разрыв, доходящий почти до уровня моря, и в обе стороны от него устремились превратившиеся в стофутовые столбы языки пламени, спеша обогнуть обреченный остров и встретиться на противоположной его стороне – они двигались со все возрастающим ускорением, дабы слиться в одном исполинском костре и, слившись, исчезнуть навсегда.

Прожорливый огонь устремился и вниз. Он казался холодной и не оставляющей после себя пепла полосой света, которая постепенно опускалась к поверхности моря. Эта полоса двигалась вниз медленно, ибо одновременно от скалистого морского дна начала подниматься навстречу энергия, возникающая при распаде атомных структур, которая насыщала собой силовую стену, – как это и было задумано инженерами Древней Атлантиды. Но процесс уничтожения шел быстрее, чем процесс восстановления.

Набегающие волны уже перекатывались через край стены, но не могли погасить неуклонно опускающуюся полосу пожара. Потоки соленого дождя хлынули на Лодочную Площадь, заливая обращенные к небу лица до смерти испуганных людей. Протяжный вопль ужаса донесся снизу до вершины Башни.

Толпы людей уже текли вверх по пандусам зиккурата. Все понимали: скоро поднимающаяся над уровнем воды Башня останется единственным местом, где можно будет искать спасения. Гвальхмай видел, как люди спешно переворачивают лодки, и понимал бессмысленность всего этого.

Корабль-лебедь спокойно качался на волнах, вытянув шею, – словно наблюдал за происходящим и забавлялся царящим внизу смятением.

Нунганей и Косаннип смотрели на Стену Рабов. Там шло сражение, и темный поток их порабощенных соплеменников уже хлынул через каменную преграду. В толпе, текущей по улицам разрушенного города, не было видно золотых доспехов Убийц. Похоже, они поняли, какую опасность сулит лишняя тяжесть на плечах. Жалобные крики обреченных людей слились в один общий стон, едва ли различимый в торжественном гуле и грохоте потопа, в волнах которого каменные дома рушились, словно сахарные.

Вся верхняя часть силовой завесы была уже уничтожена, и в сотне мест, где энергия восстановления уступила энергии разрушения, вода била сквозь стену фонтанами.

Тоненькие струйки сверкали серебром, когда солнечные лучи отражались в брызгах или негасимый огонь подсвечивал их снизу. Отдельные потоки, встретившись, слились в огромные реки и те хлынули вниз мощными водопадами, когда огромные морские валы начали безостановочно перекатывать через край стены.

Пена и водяная пыль вскипали на зеркальных поверхностях вертикальных потоков, затмевающих своей высотой водопад Не-Ах-Га-а.

Люди на Башне, находящиеся прямо над вспененными струями потопа, могли видеть, как вода хлынула навстречу бегущей толпе рабов и повлекла несчастных за собой. Стремительные потоки уже достигли Скважины и с плеском слились вокруг ее краев.

Лебедки, такелаж и прочее оборудование исчезли в зияющей дыре. Оборудованная блоками и приводами вышка над Скважиной накренилась, рухнула, и кипящий поток мгновенно унес ее прочь. Нагромождения плит и насыпи из земли и камней без следа исчезли в бурлящих волнах. Отверстие Скважины разверзалось все шире и шире, словно измученная жаждой Земля широко разевала рот навстречу воде.

Но даже сквозь мощный рев низвергающегося океана из проклятых глубин Скважины доносился размеренный стук и грохот Рабочих, которые пытались пробить тонкий слой скалы, отделявший их от свежего воздуха и царства прекрасных зеленых лугов наверху.

Водопад со страшным шумом обрушился на тонкий слой скальной породы, и огромная тяжесть сокрушила, разбила вдребезги преграду. Воздушный пузырь начал стремительно подниматься по зигзагообразной шахте. В нем был заключен некий расплывчатый Образ, по форме отдаленно напоминающий человека, но превосходящий последнего размерами настолько, насколько мамонт превосходит мышь! Вместе с ним в пузыре поднималось корявое дерево с совершенно белыми от отсутствия хлорофилла стволом и листьями.

Лишь один раз существо взмахнуло над волнами израненной кровоточащей рукой – и скрылось под водой навсегда.

В то же мгновение воды приостановили свое бурление у разверстой дыры в земле, и оттуда на сотни футов в небеса взмыл мощный фонтан брызг. Потом исполинский столб стал снижаться, уменьшаться и наконец превратился в расходящийся пенный крут, отмечающий место, где находилась самая глубокая шахта, вырытая когда-либо смертным человеком. И ничего больше не указывало на то, что внизу похоронены плоды тысячелетнего изнурительного рабского труда. Навеки погребенной под водой осталась пещера, которая обитателям Страны Темного Солнца показалась бы не более, чем простой прихожей.

Колоссальный вал прилива, несущий с собой обломки строений и мусор, хлынул по центральной улице города на Лодочную Площадь, переворачивая металлические суда, словно щепки, и сметая толпу на своем пути. Волны с ревом ударились о пандусы зиккурата, сбрасывая с них карабкающихся вверх людей и засасывая их в кипящие водовороты.

Бешеный поток завихрился вокруг зиккурата, размывая зеленый холм, служащий ему основанием, подрывая фундамент Башни.

Мощная искусственная гора задрожала, сотряслась и грузно накренилась к морю, величественно склоняясь перед высшей силой и стряхивая со своих плеч облепившие ее толпы людей.

Длинная стрела подъемного устройства со стоном раскачивалась из стороны в сторону над спокойным морем, волны которого совершенно утихли. Вимана, по-прежнему повинуясь мысленным командам Коренис, держалась под концом стрелы, сопротивляясь течению, сносящему ее в сторону огромной воронки. Четыре товарища, убедившись в невозможности использования кабины подъемника, с отчаянной смелостью начали карабкаться вниз по решетчатой конструкции стрелы.

Гвальхмай бросил один взгляд назад. Несколько островитян и рабов ползли следом. А за ними ни единого строения не виднелось над поверхностью моря. Под водой лежали дома, хижины, дворцы и храмы. И над водой поднимался огромный белый столб холодного тумана и брызг – он раскачивался и склонялся к морю, словно гений-хранитель Атлантиды пришел оплакать предсмертные мгновения ее последний одинокой колонии, пусть греховной и забытой всеми.

Товарищи, уже сбившиеся в кучу на спине Виманы, торопили Гвальхмая. Стрела задрожала и опустилась ниже. Молодой человек спрыгнул на мокрую скользкую металлическую поверхность. Коренис поймала его за пояс и оттащила от края палубы.

Снова откинулась крышка люка, и четверо поспешили вниз. Следующие за ними люди уже спрыгивали на спину птицы. Крышка люка плотно стала на место, и мотор загудел громче: судно начало преодолевать мощное течение, увлекающее его к огромной воронке. Страшный удар сотряс Виману, и до четырех товарищей донесся оглушительный грохот: то рушился зиккурат. Затем стрела подъемника обрушилась на Виману во второй раз – корабль на мгновение дрогнул, и его стало затягивать в воронку.

К счастью, глубина моря над островом была уже значительной. Вода затормозила падение Виманы, но ее закружило в водовороте и начало бросать вверх-вниз в перекрестных потоках. Троих мужчин швыряло из стороны в сторону и било о твердые борта корабля. Но Коренис, которая пыталась вывести судно из воронки, сохраняла равновесие у пульта управления, благодаря силам магнитного притяжения.

Незадолго до этого трое молодых людей потеряли сознание. Когда корабль в последний раз перевернулся вверх дном, Гвальхмай ударился головой о металлический потолок, перед глазами его брызнул фонтан искр, затем юноша провалился в темноту. Коренис могла только стоять и смотреть, не в силах помочь другу. Девушка знала, что они – последние из людей, видевшие красоту и ужас Нор-Ум-Бега. Она знала, что над их головами теперь простирались лишь дикие пустынные пространства пляшущих волн.

Так Громовая Птица спустилась на остров Нор-Ум-Бега – как и было когда-то предсказано.

Вимана спокойно лежала в маленькой закрытой бухте далеко к северу от острова. Неделя заботливого ухода вернула здоровье и силу избитым человеческим телам, и двоих абенаки с сожалением и печалью высадили на берег, дабы те возвращались домой. Гвальхмай и Коренис стояли у пульта управления, склонившись над морской картой, вытравленной кислотой на тонком листе металла.

– Обрати внимание, – сказала девушка, любовно глядя на Гвальхмая, – участки суши неоднократно поднимались и опускались с тех пор, как была сделана эта карта. Береговые линии колебались и меняли очертания. Исчезали горы. Однако крупные материковые образования в общих чертах остались прежними. Вот этим путем ты должен идти, чтобы выполнить свою клятву. А я, как обещала, помогу тебе.

На севере и западе здесь обитают Инуиты – дикари, враждебно настроенные к лесным народам. На северо-востоке находится родина Беотуков. Это прекрасная страна, хотя климат там стал холодным с тех пор, как погружение под воду Атлантиды отвело теплые течения от этих берегов. Но упомянутые земли не представляют для тебя интереса. Еще дальше на севере простирается Киммерия, погребенная под снегами десяти тысячелетий.

За этими странами пролегает твой путь. Здесь находятся острова и выступы материка, за которыми начинается Европа. Вот Эстотиланд и Миура, и Земля Греков, древних наших врагов, называемая Фулой. Так что ты достигнешь своей цели в срок.

– Ты говоришь только обо мне, – удрученно заметил Гвальхмай. – Но ведь мы не расстанемся?

Девушка порывисто подалась вперед, словно желая дотронуться до него, – но вместо этого прижала ладонь к боку, где слабое мерцание пробивалось сквозь кожаные одежды.

– Нам придется, дорогой мой, и вот почему. Оба мы, я и корабль, несущий нас, обречены. Жизнь постепенно покидает нас.

Как ты догадывался, Вимана обладает своей собственной жизнью. Ты должен понимать, что человек не может считаться настоящим человеком без Божьей искры внутри: это и ставит его выше животного. Именно этой искре, извлеченной из Духа Волны, Убийцы позволили погаснуть и тем самым обрекли себя на гибель.

Металл любого рода никогда не сможет жить без добавленной в сплав крохотной частицы орихалька, которая подобно дрожжам, воздействует на всю массу металла и преобразует его первоначальную структуру. Изначально Вимана была построена человеческими руками из простого металла, но присутствие моего орихалькового тела в ней преобразовало частицы сплава. Через эти частицы корабль получал солнечную энергию и, постепенно обретая родство со мной, хранил ее в течение тысячелетий нашего плавания над затонувшей Атлантидой. Наконец Вимана стала жить своей собственной жизнью. Эмоционально инертной, – согласна – но настоящей жизнью!

Поскольку ее механизмы рассчитаны на управление мыслью, и поскольку мое тело обладает человеческой душой, Вимана получала команды от меня. Я, Коренис из Коликиноса, значительно превосхожу разумом эту металлическую тварь, и поэтому мне удавалось управлять его волей. У меня есть душа – у Виманы ее нет. И все же, практически без моего приказа она пришла к Нор-Ум-Бега и спасла нас. По-своему Вимана любит меня!

– Я могу понять это, – пробормотал Гвальхмай. Коренис немного смутилась.

– Она возненавидела тебя, ибо поняла, что с твоим появлением наш с ней долгий союз распадется, как оно и случилось. Но, о Гвальхмай! Как хорошо быть живой!

Вимана пыталась отпугнуть тебя от моего зала, единственным доступным ей способом: звучанием музыкальных инструментов, первоначально встроенных в нее для развлечения людей. Ты не отступил и нашел меня. После этого Вимана стала мрачна – я чувствовала ее настроение. Она ненавидела тебя все больше и больше и мечтала уничтожить тебя, дабы я снова осталась одна. Такой возможности ей не представилось, ибо я всегда находилась рядом с тобой и моя воля была сильней.

Но скоро я покину тебя, я тебе придется продолжать путь в одиночестве.

Печаль зазвучала в ее голосе. Гвальхмай хотел что-то сказать, но Коренис подняла руку.

– Ты видел сияние, которое распространяется по всему моему телу. Ореол света переливается вокруг меня, и сияющий живой металл постепенно превращается в тусклый и мертвый от этого излучения. Жесткие лучи смертоносной энергии прошли сквозь меня, когда я оказалась на их пути, и вызвали к жизни реакцию распада. Вимане передалось это от меня. Наши клетки теряют свою жизненную силу и вновь становятся неодушевленным металлом или, разрушаясь, превращаются в обволакивающий мое тело туман мерцающих частиц.

Когда этот процесс закончится, мы с Виманой умрем. Но прежде, чем это произойдет, я выведу тебя на твою дорогу.

Ты не можешь пересечь широкий океан на хрупкой деревянной лодке. Это опасно. Некогда люди Атлантиды отправились в плавание по Морю Змей на деревянных судах и утонули. Змеи прогрызли днища их кораблей, и те шли ко дну. Лишь металл может устоять против зубов чудовищ.

Вимана не успеет доставить тебя через океан к месту твоего назначения. Поэтому мы отправимся на север, в холодные воды с плавучими ледяными глыбами, и будем продвигаться от земли к земле до тех пор, пока корабль еще будет повиноваться моим приказам.

Затем мы расстанемся. Ты пойдешь через незнакомые страны в нужном тебе направлении пешком – обретая друзей среди их обитателей, одалживая лодки для переправы через водные препятствия, – и будешь двигаться по побережью материка непродолжительными переходами до тех пор, пока не достигнешь своей цели и не передашь послание кому нужно. Однако у меня есть предчувствие, что это путешествие займет у тебя значительно больше времени, нежели ты предполагаешь.

– А ты? – спросил Гвальхмай. Коренис улыбнулась.

– Я? Не думай обо мне. Скоро я узнаю, какой конец назначен мне судьбой и Ахуни-и.

Шли дни плавания. Вимана покинула побережье и двинулась на северо-восток, обходя стороной негостеприимные острова. Порой люди в обтянутых кожей челнах выходили на перехват их судна, но оставались далеко позади. В других местах косматые звероподобные дикари спускались к воде, и, ничего не боясь, грозили им дубинками, призывая незнакомцев сойти на сушу и принять смерть.

Они продолжали идти вперед по древней карте. Большую часть времени Коренис проводила у пульта управления и общалась с молодым человеком по возможности меньше, ибо боялась, что его обожжет золотой туман, который выделялся из стен помещения и витал вокруг ее собственного тела, подобно дымке закатного облака.

Зловещий лязг и треск, доносящийся из машинного отделения, свидетельствовал о постепенном разрушении и распаде механизмов, и в один прекрасный день не замечать сии признаки стало невозможно.

Вимана к этому времени пересекла полосу льдов и неуклонно приближалась к полосе более теплого климата. Наконец они подошли к какому-то берегу. То была скалистая земля, которую Коренис не могла найти на своих картах. Но ее местоположение и дым вулканов на горизонте навели девушку на мысль, что это молодая земля, поднявшаяся из моря со времени гибели Атлантиды.

Если эту местность и населяли какие-то люди, то ни следа их не заметили путешественники за все время, что корабль-лебедь медленно двигался вдоль южного побережья. Заливов здесь не было, и удобных мест высадки тоже. Волны разбивались о негостеприимный берег, возле которого плавали принесенные из моря огромные обломки льда. Они были покрыты пылью, оседавшей после многочисленных извержений вулканов, и по ночам небеса озарялись красным светом, Путешественники посчитали данную землю островом. Единственным свидетельством того, что здесь побывал человек, явилась плывущая вверх дном обтянутая кожей лодка. Поблизости от нее никого не было.

Столб вулканического пепла и дыма высотой в десять тысяч футов стоял в середине острова, когда Вимана пристала к берегу. Место это казалось совершенно непригодным для высадки, но у Коренис не было выбора. Дальше плыть они не могли. Двигаясь с великим трудом – поскольку огнеупорное металлическое тело уже едва повиновалось ее воле – девушка помогла Гвальхмаю перенести провизию на отлого спускающийся к воде берег в конце длинного узкого залива, где впадала в море затянутая льдом река.

Волосы Гвальхмая совсем побелели под лучами, постоянно испускаемыми распадающимися клетками корабля. Но юноша убедился, что ловкость и сила его не убыла, когда они с Коренис взобрались по пологому ледяному склону на невысокую скалу.

Снег падал на суровую холодную равнину вокруг огромными мягкими хлопьями. Гвальхмай и Коренис сели и посмотрели вниз, на стоящий в ожидании корабль-лебедь. Облако танцующих золотых пылинок окутывало его, почти скрывая от взгляда. Подобное облако окружало и Коренис.

Каждое движение давалось ей с большим трудом, и у Гвальхмая сжалось сердце, когда он вспомнил, с какой веселой живостью когда-то давным-давно танцевала девушка по черно-белым квадратикам пола, заставляя звучать для него музыку.

– Итак, здесь мы должны расстаться. О Гвальхмай! Неужели я завела тебя так далеко на твоем пути лишь затем, чтобы оставить на смерть? Дух Волны не может быть так жесток к нам.

– Твоя богиня не позволила бы тебе стать настолько дорогой для меня, если бы все кончалось здесь. Теперь я знаю, что выпив волшебное зелье своего крестного Мерлина, я продлил себе жизнь. Ты, бесценная моя, которая странствовала по всему свету и смотрела на мир глазами многих людей в разные эпохи, должна найти способ вернуться ко мне. Конечно, в свое время нам будет позволено встретиться снова!

Коренис с усилием улыбнулась.

– Значит, ты, как и я, чувствуешь, что смерть тела не означает конца жизни? Тело мое умирает, но оно принесло мне мало радости. Чувствовать себя живой и знать, что ты из металла! Сознавать себя живой, ощущать человеческие желания и тосковать о любви! Жить так долго и страстно мечтать о смерти – и теперь умирать и жаждать любви! О Гвальхмай!

Все же эта жизнь значит мало для меня. В ней мы никогда не будем ближе друг к другу, чем сейчас. Если мы встретимся снова – пусть это случится в какой-нибудь будущей жизни.

– Мы должны! Мы обязательно встретимся! – Юноша крепко обнял Коренис. Она легко высвободилась из его рук и продолжала:

– Сейчас у нас нет времени для любви. И нет времени ни на что! Ты должен поспешить в глубину острова, спасая свою жизнь, ибо знай: когда я умру, Вимана может вернуться и убить тебя. Сейчас я собираюсь отвести ее далеко в море и, возможно, уничтожить, прежде чем мои силы окончательно исчезнут, и мое тело умрет полностью.

Я заслужила это наказание. Я исполнила свою клятву. Я убила Убийц и стала Убийцей сама – это непростительный грех, так меня учили. Из-за этого греха я умираю, но – да простит меня Ахуни-и! – я не чувствую себя виноватой!

– Ты не виновата! – простонал Гвальхмай. – О Коренис! Убийств и желания убивать не станет меньше оттого, что Нор-Ум-Бега уничтожен. Борьба – это часть человека, присущая ему от рождения и вовек не отделима от него!

– Возможно, – выдохнула Коренис. – Но любовь лучше. И теперь, когда я умираю, я могу сказать тебе… возможно, это неприлично для девушки, и вообще странно для металлического изваяния… но ты – возлюбленный моего сердца. Я никогда не любила никого другого!

Гвальхмай опустил седую голову и горькие рыдания сотрясли его тело. Тонкие пальчики Коренис дотронулись до щеки юноши. Они были по-прежнему мягкими, но горячими от протекающей реакции распада. Восторженное выражение появилось внезапно в глазах девушки. Она как будто прислушивалась к чему-то. Голос ее зазвучал очень нежно.

– Я получила обещание. Я прощена. Здесь, в этом краю огня и снега, конец еще не наступил для нас.

Гвальхмай снова прижал Коренис к себе, не обращая внимания на боль, причиняемую прикосновением раскаленного металла к телу.

– Позволь мне умереть с тобой, – пробормотал он. – Здесь, вот так!

Девушка вырвалась из его объятий и встала, покачиваясь от слабости, но с видом, напоминающим о былой властности.

– Нет! – воскликнула она, но музыкальные колокольчики в ее голосе звучали до слез нестройно. Затем в мгновенном приступе раскаяния она нагнулась и поцеловала юношу губами, более нежными и сладкими, чем у любой земной девушки из плоти и крови.

– Это не прощание, возлюбленный мой, ибо теперь, когда я знаю, что ты любишь меня, я найду способ вернуться к тебе. Я увижу, как ты исполнишь свою клятву, и как-нибудь помогу тебе в твоем долгом походе. Верь, и мы будем вместе в какой-нибудь следующей жизни. Да, мы встретимся и будем жить и любить снова – пусть это случится через две сотни лет! Ахуни-и защитит тебя теперь, возлюбленный мой, ибо я больше не в силах этого делать.

Коренис повернулась и побежала на неверных ногах вниз по склону к ожидающему ее кораблю, окруженная аурой из сияющих испарений – золотой призрак в золотом облаке.

– Подожди, Коренис! – в невыразимой муке вскричал Гвальхмай, бросаясь следом. – Позволь мне пойти с тобой! Когда мы встретимся? Как я узнаю тебя в другой жизни?

Коренис обернулась через плечо.

– Узнаешь меня по золоту! – крикнула она и исчезла под палубой Виманы. Почти в тот же миг та развернулась и направилась в море.

Гвальхмай вернулся наверх, сел там, обхватив голову руками, и глядел вслед удаляющемуся кораблю, пока тот не исчез с глаз. Кольцо на пальце юноши стало обжигающе-горячим.

Совершенно забыв о последнем предупреждении Коренис, он продолжал неподвижно сидеть на скале, устремив печальный взор на зловещий мрачный горизонт. Из плотных темных туч густо посыпались тяжелые снежные хлопья, и ветер крепчал – но Гвальхмай не пошевелился, чтобы найти укрытие себе, хотя уже быстро сгущались сумерки.

Затем над далекой линией, где сливались небо и море, появилось яркое свечение – словно снова восходило солнце. Гвальхмай вздрогнул и осознал, что сияющая точка быстро увеличивается и становится все более отчетливой. Сверкающее пятно, облако огня неслось по поверхности воды по направлению к юноше.

Вот оно уже приблизилось к входу в залив. То корабль-лебедь вернулся, чтобы уничтожить врага, – свободный наконец от чьей-либо власти!

Не задерживаясь, чтобы захватить что-нибудь из провизии, юноша бросился в глубину острова по поверхности ледника, перепрыгивая через расселины, едва заметные в слепящем снегопаде, который в излучаемом Виманой сиянии стал похож на низвержение ярких искр.

Поняв, что ему не убежать, Гвальхмай в отчаянии обернулся. Вимана достигла берега. Голова птицы была откинута назад, и оглушительное шипение, подобное шипению тысячи змей, наполнило воздух. Гвальхмай стоял неподвижно, готовый к смерти.

В этот миг на льду перед ним появился призрак. Сначала юноша решил, что это Коренис непонятным образом вернулась к нему. Но когда призрак с улыбкой обернулся, Гвальхмай увидел перед собой незнакомку.

Лицо у нее было овальное, но не человеческое! Невыразимо прекрасно было оно – но с глазами квадратными и с кожей, покрытой едва заметными чешуйками, похожими на драгоценные камни. Вода стекала с одеяний цвета морской волны. Девушка была в доспехах и шлеме, но без какого-либо оружия. Вместо этого она держала в руке вогнутый щит, украшенный по краю изображением огромной змеи, проглатывающей собственный хвост.

Она знаком велела Гвальхмаю спрятаться за ней, и сверкание ее доспехов ослепило юношу. Ужасная молния, выпущенная Громовой Птицей, сверкнула надо льдом, но, опередив молнию, странное существо подняло щит, закрывая Гвальхмая, отражая луч и посылая его обратно в Виману.

Вверх до самых грозовых туч с ревом взметнулась стена огня, мощный фонтан жара, когда каждый распавшийся атом корабля отдал свою энергию для создания невиданного факела, направленного в небеса.

Черное и дымящееся дно залива обнажилось, но вода, вытесненная взрывом в море, скоро хлынула обратно. Кипящие волны затопили прежний берег и с силой ударились о ледяной склон.

Ледяной покров сполз со скалы, с плеском рухнул в яростные воды и раскололся. Трещина прошла между Гвальхмаем и его спасительницей, и льдина унесла ее прочь в море, откуда она появилась.

Гвальхмай бросился назад к берегу. От удара огромной волны новые трещины образовались на ледяном склоне. Юноша обогнул их, но в нескольких сотнях футов от берега плотные пласты снега прикрывали старую расселину, которую он не заметил.

Снежный покров разверзся под ногами Гвальхмая, и вместе с пластами снега юноша полетел вниз, в самые недра ледника, ударяясь о стены расселины, отскакивая от них и снова ударяясь, – дабы быть погребенным в беспамятстве глубоко среди ледниковых наносов. Груды снега, сбитого Гвальхмаем в падении со стен расселины, рушились на бесчувственное тело, спрессовывались вокруг – а сверху на его гробницу опускался мягкий саван из снежных хлопьев, отрезая его от внешнего мира.

Крохотная вспышка озарила сознание юноши на краткий миг перед погружением в темноту, над которой он не имел власти.

– Мы встретимся и будем жить и любить снова – пусть это случится через две сотни лет!

Content

Уорнер Мунн
Корабль из Атлантиды

КРЕСТНЫЙ СЫН МЕРЛИНА

ЗОЛОТАЯ ПТИЦА

СТАТУЯ В НИШЕ

КОРАБЛЬ ИЗ АТЛАНТИДЫ

ЛЮДИ РАССВЕТА

ОСТРОВ ПОД МОРЕМ

СКВАЖИНА

БИТВА ЗА БАШНЮ

ПРОЩАЙ, ГРОМОВАЯ ПТИЦА!