Юрий Галинский

Андрей Рублев

Все это кистью достохвальной

Андрей Рублев мне начертал,

И в этой жизни труд печальный

Благословеньем Божьим стал.

Н. Гумилев

Часть первая

Отрочество

Глава 1

Почти весь день Андрейка провел в церкви Иоанна Лествичника у икон и фресок, которые расписывала при великом князе Московском Симеоне Гордом и митрополите Феогносте артель русских живописцев.

«Как несхожи, как отличны их росписи от тех, что в то же время рисовали в Успенском соборе грек Гойтан и его ученики!.. – думал он. – Отчего у гречинов ангелы, и пророки, и праотцы повернуты друг к другу, изгибаются, одежда, будто по ветру, вьется? У наших же недвижны, глядят прямо, вроде бы на тебя смотрят. Только лики добрее, чем в Успении расписаны. А краски… У Гойтана серо-синие да розово-зеленые, переходы между ними неприметны. У наших – красные, коричневые, алые, выделяются на златом или синем поле… А как лучше? Сказывают, в Новгороде Великом искусный гречин по прозвищу Феофан объявился, рисует дивно. От бы поглядеть!..»

Раздумывая над этим, Андрейка направлялся к Фроловским воротам на выход из Кремля, когда его окликнул брат Иван. Старший еще издали узнал меньшого. При ходьбе Андрейка почти не сгибал колени, ноги выбрасывал в стороны, сильно размахивал руками. Бывало, станет Иван в шутку подражать его походке – у домашних от смеха слезы на глазах выступают.

Старший молча кивнул отроку, едва улыбнулся уголками плотно сжатого рта. Он был хмур, расстроен. В доме гостя сурожского Елферьева, откуда шел Иван, беда. Купца уже с месяц не было в Москве – уехал в Орду торговать; среди товаров несколько кольчуг работы оружейников Рублевых. И вот весть печальная: убили будто бы ордынцы гостя сурожского в Булгарах. Елферьев приходился Рублевым кумом – был крестным Андрейке, сбывал сработанные ими товары в Сарае и Кафе. По совету именитого купца многие московские бояре облачались перед боем в их кольчуги. Андрейка, когда Иван рассказал ему о гибели благодетеля, поскучнел сразу, отвернулся – не хотел, чтобы брат видел слезинки, набежавшие на глаза. Но на этот раз молодой оружейник, который посмеивался обычно над жалостливым отроком – тот уходил со двора, когда кололи кабана, разделял огорчение меньшого. Привлек к себе, крепко обнял за плечи.

Братья покинули Кремль, стали спускаться к Москве-реке, но тут с Пожарской площади неожиданно послышались шум, крики. Вмиг среди горожан разнесся слух: «Великий князь с Москвы отъезжает!..» Рублевы бросились вверх по Варьской улице…

По обочинам Переяславской дороги, что начиналась сразу за Богоявленским монастырем, расположенным непоодаль от Кремля, пестря разноцветными одеждами, толпился московский люд. Над городом, расцветив багрянцем купола церквей, горел закат. Светилось всеми красками радуги облачное небо.

Великий князь покидал Москву… Прошло всего два года после Куликовской битвы, в которой был разгромлен Мамай. И вдруг новая напасть. Узнав, что на стольный град нежданно-негаданно идут тумены ордынского хана Тохтамыша, Дмитрий Иванович созвал Боярскую думу. Долго спорили: что делать? Наконец решили: Москву оборонять, но великий князь пусть отъедет на север в Кострому и там собирает полки…

Из ворот Никольской башни чередой выезжали всадники. С арки равнодушно глядел им в спины Николай Чудотворец. Большая икона с ликом святого и негасимой лампадой под ним была видна издалека. Бабы крестились на образ, вздыхая, утирали слезы, мужики хмурились, молчали. Притихли даже ребятишки, не бежали следом за воинами. Лишь нищие, тряся лохмотьями, выставляли напоказ шрамы и язвы, просили гнусавыми голосами милостыню и, рискуя быть задавленными копытами коней, выскакивали с протянутыми руками на дорогу. Но рослые, плечистые княжеские дружинники на выхоленных, сильных лошадях, не обращая на них внимания, проезжали мимо.

– Ну и молодцы! – раздался в толпе чей-то восхищенный возглас.

– Еще б! На княжьем корме всякий таким станет, – заметил Иван Рублев. Похлопав по плечу соседа, озорно улыбнулся большими голубыми глазами, добавил: – Ты тоже.

Вокруг засмеялись: уж очень неказист и мал ростом был тот.

– Да… За них не опасайся – всюды сухими из воды выйдут. В мамайщину себя не обделили. Коней, быков да еще тех чудищ с горбами – запамятовал, как и зовутся, – сколько им досталось!

– Вельблуды, что ль? – подсказал пожилой узколицый купец в поярковом колпаке.

– Во-во! – обрадованно воскликнул молодой оружейник. – Я и говорю: те, что вельми блудят. Верно, девоньки?..

Подмигнув окружающим, обхватил за округлые плечи стоящих впереди двух девок в пестрых бязевых сарафанах с накидками. Те вспыхнули сквозь румяна, покачали укоризненно головами с длинными, распущенными чуть не до талии волосами, отодвинулись подальше.

– Фу, охальник! Хоть бы посоромился! – набросилась на Ивана рябая баба, одетая в зеленую с синей клеткой паневу (она тут же торговала пирогами с ягодной начинкой).

– А я ж ничего… – скорчил удивленную мину оружейник, и снова розовощекое скуластое лицо его расплылось в веселой улыбке.

– Что верно, то верно, – бурчал пожилой купец. – Был и я в Куликовскую сечу. Князевым людям все наилучшее досталось. Кто головы сложил, а кто и нажил.

– Зато и бились-то они как! – возразил кто-то.

– Не сами ж. Куды они без нас! – заметил другой.

– Оно всегда так: кому полтина, кому ни алтына, – вздохнул старик с медной серьгой в ухе.

– Что ж теперь будет? Князь-батюшка отъезжает, а мы как? – растерянно протянула девка в бязевом сарафане.

– Так и будем, Машенька. А может, Дашенька? – снова приблизился к ним Иван. – За ветром в поле не угонишься.

– Да ну тебя! – вдруг рассердилась она – и к подруге: – Чего пристает?!

Парень не ожидал, невольно попятился; про себя подумал: «Красна девка, хоть и занозиста. И впрямь бы познакомиться…»

– Бают, Митрий Иваныч хотел против татар выступить, так люди великие на Думе не поддержали.

– Ну и пес с ними! Нас бы кликнул – мы свой город всегда от врага обороняли.

– Сказывают, оставил-де великий князь Федора Свибла осадным воеводой, сам же на полночь едет полки собирать.

– Эээ… Не верь выезду, верь приезду. Не дело оно, что Митрий Иваныч стольную бросает.

– Как же с ордынцами, когда сюда пригонят, сами, что ль, управимся? – взволнованно спросил Андрейка, нахлобучивая на белесые брови суконный колпак.

– Много князьям и боярам до тебя дела! – хмуро бросил какой-то слободской, видимо, серебряник. В руке у него дымились длинные щипцы для держания тиглей – так с ними только что и выбежал из мастерской.

– Батюшки мои! Сохрани, Господи! – всплеснула руками в стеклянных браслетах толстая баба, когда мимо стали проезжать последние ряды княжеских дружинников. Закрестилась, запричитала. Следом заголосили другие…

Но вот прогрохотали и скрылись из виду возы, груженные оружием и доспехами воинов. Стала оседать потревоженная копытами и колесами пыль.

Молча разошлись горожане. Дорога почти полностью опустела, лишь кое-где виднелись силуэты людей.

– Пошли, Андрейка, – позвал Иван; у обочины только и остались они двое.

Отрок не ответил, закусив губу, глядел куда-то вдаль.

Перед его глазами, будто вчера это было, стоял тот светлый, погожий октябрьский день. Андрейка среди тысячной толпы ликующего московского люда встречал тогда победоносную русскую рать, что возвращалась с Куликова поля. Ветер осыпал многоцветным ковром листья с деревьев, и казалось, что это встречавшие расстилают его под ноги своим спасителям. Воины запрудили всю Всехсвятскую улицу от Покровского монастыря до Кремля, а по Коломенской дороге к Яузе-реке пылили и пылили обозы. Следом за Дмитрием Донским и Владимиром Храбрым ехали князья и дружинники, шли ополченцы. Обветренные, загорелые, с усталыми лицами, на многих окровавленные повязки. На возах и арбах, в которые были запряжены лошади, быки, диковинные верблюды, везли тяжелораненых и добычу…

– О чем замыслился, браток? – положил Иван руку на плечо отрока.

– Как же оно так? – резко повернулся к нему Андрейка. – Побили ведь ордынцев два года назад в мамайщину! Откуда же они снова взялись?

– Не кручинься, паря, – привлек его к себе молодой оружейник, – Москва – она, брат, как крица, не сломишь! Ну, пошли, ужо достанется нам от матушки, небось, волнуется.

Пройдя по Никольской к Кремлю, они на перекрестке свернули налево и зашагали узкой улочкой, прозванной Богоявленской, одноименно с монастырем, что был основан на ней почти сто лет назад греческими монахами. Вскоре пересекли Ильинку и Всехсвятскую и, оставив сбоку болотистое, сплошь испещренное водоотводными канавами Зарядье, вышли на Варьскую улицу.

Дорогой не разговаривали. Иван, не в характере которого было долго унывать, раздумывал над тем, что будь он один, то не преминул бы проследить, где живет приглянувшаяся ему девка. Андрейка хмурился, сердито шмыгал носом. Отъезд великого князя из Москвы тяжело подействовал на впечатлительного парнишку… Он рос в годы первых победных ратей с татарами, гордился своим городом, земляками – московскими воинами и, конечно, князем Дмитрием Ивановичем. Как многие из его сверстников, Андрейка был грамотен – в те годы обучениe письму, чтению и даже счету начиналось с семи лет и было делом нередким. Но если для большинства вся наука заканчивалась «Часословом», «Псалтырью» да умением нацарапать несколько слов писалом на бересте, то для него это было лишь началом. Отрок много читал, особенно увлекался книгами о прошлом. «Повесть временных лет», «Слово о полку Игореве», «Повесть о взятии Цареграда фрягами» и другие – Андрейка прочел их в Чудовом монастыре, где было собрано при митрополите Алексии множество книг русских, болгарских, византийских, сербских писателей.

Времена Киевской Руси, походы на печенегов, половцев, Цареград, междоусобицы, распад единой державы на уделы, нашествие Батыя, одичание князей… И, наконец, возвышение Москвы!..

Когда Андрейка начинал рассказывать, родные, знакомые и просто случайные люди слушали его не перебивая, хотя многие годились ему в деды.

Но еще больше отрок любил рисовать. Углем на бересте, мелом на доске рисовал он с детства. С годами появились изображения ангелов и угодников, более или менее удачно скопированных со стенных росписей-фресок и икон, картины из жизни: зимний торг на Москве-реке, осада Твери московскими полками…

Отец и старший брат Иван – оружейники, мастера кольчужной брони – сердились поначалу на парнишку, считали, что он отлынивает от дела, кормящего семью. К тому же другой живописи, кроме церковной – икон и фресок, на Руси не признавали, рисовать можно было только образы Господни, ангелов и святых. А это требовало большого умельства и благословения духовных иерархов.

Андрейку, однако, властно звало свое, не помогали ни уговоры, ни порка. Когда удавалось, убегал из дому, чтобы порисовать в одиночестве или встретиться со знакомым чернецом, учеником иконописца Спасского монастыря. как-то, раздобыв у него левкаса-грунта и красок, отрок нарисовал на куске холста сцену из Куликовской битвы. Великий князь Дмитрий Иванович в одежде простого воина дерется с татарами. Высоко вознесен длинный тяжелый меч, кажется, сейчас он опустится на голову съежившегося ордынца!..

Когда через кума Елферьева картину показали отцу Макарию, старцу Чудовой обители, тот долго не выпускал холста из рук. Дивясь необычайному сходству с Дмитрием Донским, с изображением сечи, несколько раз повторил задумчиво:

– Дар сие у него великий! Дар!..

– Ну что ж, быть значит по тому – решили отец с матерью. – На Николин день отдадим Андрейку в Чудов монастырь к отцу Макарию в послушники.

И тут Андрейкино сердце вздрогнуло, зачастило… Был он парнишка живой, бойкий, со сверстниками в любом мальчишечьем деле мог потягаться: быстрее других на сосну взлезть, в лапту поиграть или метко попасть в цель из подаренного братом Иваном татарского лука. А теперь прощай все это… Да еще Иван жару поддал. Не любил духовной братии, а здесь на тебе: Андрейка в монахи намерился… Стал над меньшим язвить да подтрунивать – может, передумает… Тогда отец с матерью на молодца напустились: не он, Андрейка, первый, не он последний. Дело сие богоугодно, да и сын будет пристроен до самого смертного часа…

Получив родительское благословение, отрок целые дни проводил в Чудовом монастыре, в соборах и церквах – учился строгать липовые доски, мастерить рамы, растирать краски, накладывать грунт-левкас, подолгу простаивал у икон и фресок.

– Будто одержимый! – вздыхала мать, глядя на похудевшего, осунувшегося сына.

– Чему дивиться: ест пятое через десятое, ни в доме, ни в слободе не бывает! – сердился отец.

– И чего ты, Андрейка, так прихватился? Иль, может, за одно лето самого Гойтана-грека выше стать хочешь? – не без ехидства увещевал его брат.

Отрок молчал, иногда огрызался – и продолжал свое…

Глава 2

Спустившись по Варьской улице к Москве-реке, братья на пароме переправились на другой берег. Миновав Балчуг, кривыми улочками и переулками вышли в Кузнецкую слободу. По обеим сторонам тянулись огороженные заборами дворы слобожан. Над крышами и деревьями стелился дым из кузниц, слышался перестук молотков. Во дворе сотского плавильщика Никиты Лопухова трясли груши. Одна упала в бурьян за забор. Иван проворно поднял ее, передал меньшому… У степенного, хозяйственного Лопухова был лучший сад в Заречье – яблони, груши, сливы, и, вовсе уж диковинные для многих в Москве, созревали в огороде завезенные не то из Крыма, не то из Хоросана дыни.

«Верх шершавый, будто живое что, а пахнет! Говорят, самому великому князю носил Лопухов в дар дыни те!»

Андрейка даже от грустных мыслей отвлекся, вспомнив о кусочке чудного лакомства, которым его как-то угостили.

Непоодаль уже виднелся срубленный из сосновых бревен на подклете их дом. Длинный фасад без окон выходил к улице, над двухскатной тесовой крышей – пестро разрисованный Андрейкой конек, несколько резных досок для украшения прибиты к фасаду и воротам.

Зарычав, рванулась к калитке большая собака, угрожающе рявкнула раз-другой. Узнав своих, завиляла хвостом, приветливо ткнула лобастой головой Андрейку. Отрок рассеянно потрепал пса по мохнатой морде, вслед за братом вошел во двор. Большую часть его занимал огород. Тускло поблескивали окруженные сочными зелеными листьями голубоватые шары капусты, краснела выступавшая из земли свекла, лук и чеснок темнели опущенными книзу увядшими стеблями. Окаймляя двор, кустились заросли шиповника, малины, черемухи. Справа от дома, у сарая с соломенной крышей, где оружейники работали летом, росло несколько чахлых яблонь, рядом стоял горн.

Через одностворчатую массивную дверь, скрепленную железными полосами, Иван с Андрейкой вошли в горницу. Большая, чуть не в треть комнаты, печь топилась по-черному: дым выходил в маленькие волоковые оконца. Стены и бревенчатый потолок были темны от копоти и сажи. Стол, лавки вдоль стен, два подвесных и один стоячий поставцы с глиняной и деревянной посудой. Небольшая дверь, что разделяла дом на две половины, вела в неотапливаемую белую горницу – светлицу.

– Где вас носит только? – ворчливо встретила братьев полная невысокая женщина лет пятидесяти в паневе и кичке.

– Не серчай, мать. Куда б ни несло, лишь бы к дому донесло, – расстегивая петли узкого кафтана, ответил с ухмылкой Иван.

– Кум-то приехал хоть?

Молодой оружейник сразу стал серьезным, подмигнул брату, чтобы молчал, буркнул неопределенно:

– Елферьев-та не приехал, да от великий князь отъехал.

– Князь? – переспросила пожилая женщина. – Ты уж никак с князьями знаться стал?

– Пущай нечистый с ними знается! – сердито махнул рукой Иван. – Кинул великий князь Москву.

– На нехристей выступил? – перестав возиться у печи, мать повернула к сыновьям озабоченное лицо, перекрестилась. – В слободе слух идет, что снова Орда на нас поднялась… Сохрани, Господь, ревнителя нашего и кметей!

– Э, ежели бы так, да, на жаль, не так! Отъехал Митрий Иваныч на полночь, а татары с полдня идут.

– Господи, что же теперь будет?

Домна растерянно застыла посреди горницы; из горшка, который держала в красноватых натруженных руках, поползла толокняная каша – хорошо еще, что густо заварила, а то бы вся на пол.

Андрейка бросил на стол ломоть решетного хлеба, вскочил; вытирая тряпкой гладко выскобленный, вымытый пол, успокаивал мать:

– Да ты не опасайсь, матушка. Москва не раз уже ордынцев била, и ныне управимся.

– Твоими устами, сынок, мед бы пить. – слегка отечное доброе лицо ее было задумчиво, печально. – Ну ничего, ничего, ласковый ты мой, – погладила она отрока по рыжеватым, коротко остриженным волосам, – как с людьми, так и с нами. Ешь, Андрюшенька, ешь.

Ужинали молча. Братья ели щи из большой глиняной миски, мать сидела рядом на лавке, смотрела на них. Вдруг беспокойно встрепенулась – вспомнила: молитву пред вечерней едой не сотворили… Но промолчала. «Ин ладно, пущай едят: все нехристи виновны».

Когда миска опустела, мать встала, тяжело шаркая моршнями, подошла к печи. Чапельником достала из духовки глиняную сковороду с мясом. Ополовником разделила кашу по небольшим деревянным мискам, положила по куску свинины.

Иван управился с едой быстро, взяв яблоко, спросил:

– Тятя в светлице почивает аль ушел куда?

– Запамятовала-то вовсе! – с простодушной хитринкой всплеснула она руками. – Наказывал, чтоб к старосте шел, как появишься.

– Так уж и забыла! – резко поднялся с лавки молодой оружейник. – Все из-за еды той. А там дело дюже важное…

Накинув кафтан, он подался к двери.

– А ты куда? – растерянно воскликнула Домна, увидев, что младший бросил ужинать и себе потянулся к колпаку. – Щи поковырял, кашу не ел. Не пущу!

– Не хочется, матушка, – упрямо опустил голову Андрейка. – Я к Гаврилке ненадолго.

– Пошто он тебе на ночь глядя? Поздно уже. Не ходи. Бога ради не ходи. Сколько людишек лихих в такой час погуливают. Помалевал бы лучше. Я и холста тебе дам.

Отрок вздохнул – не хотелось огорчать мать, но и к другу надо было непременно.

Иван притворил дверь, подошел к брату, строго сказал:

– Негоже, Андрейка, мать одну оставлять. Аль загорелось?

– Когда б не надо было, Иван, небось не загорелось! – вспыхнул меньшой; светло-голубые, как у матери и брата, глаза его потемнели, будто посинил их кто. Бросил запальчиво:

– Лук и стрелы мои у Гаврилки, а он со своими поутру в Ростов отъезжает… – Спохватился, с опаской глянул из-под широких белесых бровей на брата – лук был боевой, его подобрал Иван на поле Куликовом. Давать его, а тем паче оставлять у чужих не разрешал.

Но сейчас старший только усмехнулся, хлопнул младшего по спине, молвил:

– Ну и колюч ты, Андрейка. Видать, не зря вас Господь другим цветом красит. Сказал бы сразу – и делу конец… Пущай, мать, сходит. Тут недалече. – Про себя подумал: «Скоро лук дюже сгодится!»

– Что с ним, упрямым, подеишь… – вздохнула Домна. – Иди, да только недолго. Скоро вернешься – гостинца дам доброго: орехов грецких купила.

– Тогда мигом! – выкрикнул отрок, стремглав бросаясь к двери; следом торопливо вышел Иван.

– Ох, горе мне с вами… – расставляя на поставце посуду, ворчала мать. И вдруг умолкла – вспомнила слова Ивана. Торопливо перекрестилась, подошла к неплотно прикрытой двери. Набросила на плечи узорчатый платок – подарок старшего сына. Хотела было выйти во двор, уже и за дверное кольцо взялась, но почему-то раздумала да так и осталась стоять у порога.

Улица была пустынной. За оградами перекликались собаки да изредка слышалось мычание коровы или блеяние овцы. Кузнецкая слобода засыпала после беспокойного дня. Иван бесшумно ступал по густой пыли, что покрывала улочки и переулки. Впереди, на фоне усеянного звездами ночного неба, вырос остроконечный купол деревянной церкви Козьмы и Дамиана, покровителей кузнецов. Обогнув пристроенную к ней трапезную и съезжую избу, где в дневное время выборный староста и его помощники вершили слободские дела, оружейник остановился у высоких дубовых ворот.

На стук залаяли собаки, потом откликнулся женский голос. Поздоровавшись с хозяйкой, Иван прошел в дом.

Сальная свеча и три-четыре вбитых в стены светца с пучками лучин освещали белую горницу. За столом сидело несколько человек. Мирской совет Кузнецкой слободы – сотские и окладчики, не считая Ивана, были все в сборе. На почетном месте – хозяин дома староста Михайла Петров, плотный, густо заросший темной щетиной человек лет за сорок, рядом бывший староста, сухонький, седой Савелий Рублев, отец Ивана и Андрейки. По правую и левую руку от них – крупный, широколицый Никита Лопухов, схожий на татарина, с редкой полуседой бородкой Ермил Кондаков, дородный, пригожий Истома Шлык, хмурый Тимоха Чернов, смуглый, рябой Вавил Кореев.

– Пожаловал, слава богу… – неприветливо пробурчал староста, когда молодой оружейник появился в светлице.

Тот промолчал; поздоровавшись, присел к столу.

Несмотря на молодость Ивана избрали в мирской совет окладчиком. Чернослободские тяглецы уважали Рублевых не только за трудолюбие и умельство. Оба, отец и сын, имели общительный нрав, были справедливы. Старый Рублев много лет кряду выбирался старостой на сходах, устраиваемых на братском дворе близ приходской церкви. Но на последнем он, ссылаясь на нездоровье и годы, отпросился у братчины от этой хлопотливой должности. И в самом деле, больше забот, чем у старосты, не было ни у кого в слободе. Дань в Орду, тягловый сбор, мощение улиц, постройка укреплений и другие повинности накладывались на слободу вне зависимости от изменения числа жителей в ней. Но во времена княжения Дмитрия Ивановича, его ратей и походов людей не прибавлялось, а уменьшалось. В Кремле никто слушать об этом не хотел, грозя за ослушание наказанием. Не раз Савелий не спал ночами, мудрил все, как разложить повинности по дворам, чтобы не вызвать обид, упреков и споров. И это было лишь одно из его многочисленных дел. Прием новых мастеров, заботы о пополнении слободы за счет других, надзор, чтобы не проживали неизвестные, чтобы никто не занимался корчмарством, не играл в кости, – все это входило в обязанности старосты, причем без оплаты, хотя он хранил слободскую казну.

Узнав, что старостой выбрали Петрова, жена Савелия, Домна, облегченно вздохнула: «Теперь хоть отдохнет старый!» Но хоть Иваном гордилась, а не раз сокрушенно думала: «Через три годка тридцать ему уже, а все не женится, непутевый. Ныне ж и вовсе дела заедят…»

Иван, однако, не разделял ее опасений, что может остаться бобылем. Парень он был видный, веселый, не только девкам нравился, но и замужним молодкам. Когда кто-нибудь заводил с ним разговор о женитьбе, его подвижное лицо становилось лукавым, а от озорных шуток, что он отпускал, советчик начинал обескураженно моргать, не зная, смеяться ему или обидеться…

В тот вечер сотские и окладчики собрались в доме старосты, чтобы обсудить тревожные события и слухи да посоветоваться, что предпринять. Мирской совет был созван неожиданно, и потому Иван, который после обеда ушел в город, о нем не знал. Когда молодой оружейник переступил порог Михайловой избы, выборные уже успели опорожнить несколько больших кувшинов с хмельной брагой и накричаться вдоволь. Младшего Рублева – еще и усесться толком не успел – засыпали вопросами.

– Так вот, братчики. Из всего, об чем спрашиваете, ведомо мне только, что князи и бояре не будут оборонять стольную! – волнуясь, промолвил он. – Давеча отъехал из Москвы великий князь с Володимиром Андреичем, ближними боярами и дружиной.

В светлице тишина, слышно лишь, как сопят и вздыхают люди да возится на полу, постукивает чем-то котенок. Выборных будто ошеломил кто-то. Уже несколько дней ходили по Москве тревожные слухи о несогласии между князьями на Думе, о намерении Дмитрия Ивановича покинуть город. Но слухи слухами. Им и верили-то не особо. За долгие годы его княжения москвичи привыкли, что, едва приближаются враги, он первым встает на защиту стольной.

Правда, на этот раз все сначала шло необычно. Прежде, в литовщину и мамайщину, воеводы земской рати – городского ополчения из чернослободских тяглецов, посадских купцов и торговцев – не медлили. Они сразу слали по всем концам Москвы бирючей-глашатаев с наказом собираться в поход или садиться в осаду. Теперь же, к вящему удивлению и тревоге горожан, никто ничего не предпринимал. И вот тебе, великий князь из Москвы отъехал!

– Фью-фью… – раздосадованно свистнул кто-то.

И тотчас заговорили все разом.

Староста Михайла поднялся с лавки, выставив дородный живот, поднял руку, чтобы смолкли.

– Вот что скажу, братчики. Советовались мы с другими чернослободскими старостами и такое решили… Ежели великий князь отъедет, то надежда на нас самих только, на слобожан и посадских. А посему надо скликать вече, чтобы все обсудить!

Выборных словно встряхнул кто – заволновались, зашумели. Иван, Лопухов, Кондаков с жаром ухватились за сказанное старостой. У всегда хмурого Тимохи Чернова даже складки на лбу разгладились, громко буркнул в бороду:

– Сие доброе дело задумали!

Некоторые начали было возражать, но большинство поддержали, стали горячиться, доказывать…

– Хватит языками трепать! Созовем вече, и баста! – прервал их староста. – Надо только заранее предупредить слобожан про вече. Может такое случиться, что задумают великие люди отъезжать, так мы их силой оставим. Они ратному делу обучены – им быть в начальных воеводах.

Глава 3

Прошло несколько тревожных дней. С утра до позднего вечера над Москвой висел томительный перезвон колоколов: в храмах служили молебны об отведении беды нежданной от стольного града. Тяжелыми раскатами бухали большие, недавно отлитые фряжским мастером Борисом-римлянином колокола Архангельского и Успенского соборов. Сумрачно, тоном повыше, вторили им церкви и монастыри. Гулкие, протяжные звуки, рождаясь на звонницах под куполами, медью растекались над великокняжьими хоромами, боярскими и купеческими дворами, улицами и площадями Кремля. Они переливались через его белокаменные стены, плыли над убогими домишками и избами чернослободских ремесленников и монастырских крестьян, усадьбами вольных слуг, над полями, песками, болотами, лужниками, оврагами, борами и садами Великого посада, Загородья и Заречья. Оттуда поднимались переливчато-звонкие голоса деревянных церквей и церквушек. А на городских, уже незаселенных рубежах навстречу несся тревожный благовест Андроникова, Симонова, Данилова монастырей.

Большинство купцов закрыли лавки, стали припрятывать в надежные места ткани, кожи, одежды и другие товары. Опустели палатки мясников, хлебников, рыбников, масленников – не стало подвоза из окрестных сел и деревень. Лишь изредка еще встречались торговцы с лотка вразнос. На улицах и площадях прыгали, гремели веригами юродивые, закатывая глаза, хрипели, предвещали конец света. Гнусавила нищая братия, что еще пуще, чем всегда, заполняла паперти храмов и подходы к ним. Даже появление странствующих веселых молодцов – скоморохов в пестрых шутовских одеждах с домрами, гудками, волынками, с учеными собаками и медведями на поводу, которых в обычное время толпой сопровождал московский люд, оживления не вызывало.

Почти все слободские ремесленники бросили работу, и только в мастерских кузнецов и оружейников еще стучали молотки. Но вскоре и они умолкли – окончились запасы железа и стали-уклада, что ввозились из Серпухова и Новгородской земли.

Бояре большие, городовые, нарочитые и другие люди великие тайком покидали Москву. Напрасно старосты и сотские чернослободцев ждали, что их позовут в Кремль и дадут наказ собирать полки московской земщины. Там и не помышляли об этом. Осадный воевода Свибл не показывался на людях – не то прикидывался, не то и взаправду был хвор. Помощник его, боярин Морозов, целыми днями бражничал с братьями Свибла Александром и Иваном. Одетый в расшитый золотом и жемчугом атласный саккос митрополит Киприан служил попеременно то в Архангельском, то в Успенском соборе, а по ночам тайно готовился к отъезду.

От Дмитрия Ивановича не было никаких вестей, зато по городу распространились слухи, что ордынцы уже переправились через Оку и подступили к Серпухову. А Москва все еще не была готова к обороне. Стены Кремля в отдельных местах оставались недостроены, деревянные крыши над ними прохудились и нуждались в починке. Кое-где перекрытия и вовсе отсутствовали. Даже новое оружие – великие пушки и тюфяки, незадолго до того приобретенные великим князем у фрягов, – не удосужились поднять на крепостные стены.

Народ роптал. К прежним обидам добавились новые. Мужики громко и увесисто ругали бояр и митрополита. Какое-то время страсти еще сдерживались уговорами посадских и слободских старост, но, когда горожане проведали, что люди великие бегут из Москвы, в городе начался бунт…

Накануне, во время вечерни в Архангельском соборе, на которой в первый раз после родов присутствовала великая княгиня Евдокия Дмитревна, к владыке Киприану, кланяясь и бормоча извинения, пробрался сквозь толпу людей знатных монах в испачканной выцветшей рясе. Выслушав его торопливую скороговорку, митрополит взволновался. Смуглое, с резкими складками у рта и на лбу лицо владыки побледнело, в черных глазах обычные уверенность и властность сменились тревогой. Торопливо разоблачившись после окончания службы, он поспешил в великокняжьи хоромы. Едва митрополит удалился, в Теремном дворце начался переполох. Всю ночь не прекращались беготня, хлопанье дверьми, слышались возбужденный говор, крики.

Наутро Москва уже знала о предстоящем отъезде великой княгини и митрополита. Призывно, будто на пожар или при появлении врагов, зазвонили набатные колокола на Боровицкой, Фроловской, Тайнинской башнях. По московским улицам устремились в Кремль чернослободцы, купцы, торговцы из Зарядья, Заречья, Занеглименья, монахи, монастырские служебники и трудники из городских и загородних обителей, нищие и гультяи отовсюду. А из домишек и изб все выбегали да выбегали горожане. Пополняемый, словно река ручьями, людской поток, все более мощный, стремительный, неудержимо катился к центру города. Вооруженные топорами, рогатинами, косами, редко кто копьями и мечами, а некоторые выломанным из плетней дрекольем москвичи заполнили Кремль. Одни вылезли на башни и стены, другие растеклись по улицам и площадям, ворвались на великокняжий и владычный дворы. Вздыхали, хмурились, ругались, следя, как укладывали на телеги и возы имущество беглецов, но предпринять что-либо не смели.

Большинство горожан на великокняжьем дворе впервые – невольно робеют, с любопытством разглядывают возвышающиеся над ними постройки. Вот сложенный из огромных дубовых бревен трехъярусный Теремной дворец. Внизу подклет с кладовыми, чуланами, мыльнями. Второй ярус – жилые покои: горницы, светлицы, повалуши. Выше светлые чердаки и терема с прорубленными на все стороны красными окнами, небольшими башенками-смотрильнями и балконами с перилами. Наружные стены дворца украшены деревянной резьбой, расписаны яркими красками зеленого, синего, желтого и красного цвета. Крыша хором сооружена в виде высоких шатров, островерхих башен, широких бочек и кубов. Покрывающие их железные и свинцовые листы искусно отделаны чешуей и мелкой решеткой. Рядом с дворцом длинная, будто с недостроенным верхом, приземистая Столовая изба, лишь высокие слюдяные окна с частым переплетом, обрамленные богатым резным орнаментом, несколько оживляли строгое здание – место парадных приемов, встреч иноземных гостей и празднеств. Дальше виднелся Набережный терем с позолоченной крышей, от него к Москве-реке вела широкая лестница с рундуками. Хоромы великой княгини, у которых шумела сейчас взволнованная толпа, почти не отличались от Теремного дворца, но были поменьше.

Солнце уже высоко поднялось. Слепит глаза. Тесно. Жарко.

Толпа возбуждена до предела…

– Не пущать их! – пронзительно визжит коренастая баба в залатанной паневе; круглое некрасивое лицо ее искажено от ярости.

– Вишь, храбрая сыскалась… – с добродушной усмешкой бросает крупный рыжебородый сотский плавильщиков Никита Лопухов. – Князевы дружинники, должно, ей не в помеху. Вон сколько их!

– Да что нам бояться? Их тут раз-два – и обчелся. А нас эвон сколько! Пошли, ребята! Давай сюда тягло наше, что на возы грузят! Давай!..

– Давай! Давай! – гневно откликнулась толпа, стала теснить редкую цепь конных дружинников, которые никого не подпускали близко к дворцу.

От небольшой группы всадников, стоявшей в глубине двора, отделился молодой боярин в надвинутом чуть ли не на самые глаза позолоченном шлеме с окрашенным в зеленый цвет орлиным пером. Медленно подъехал к толпе. Горожане притихли было, но, когда он, надменно щурясь, громко потребовал, чтобы мятежные людишки покинули великокняжий двор, в него полетели камни.. Боярин резко откинул полу синего, на красной атласной подкладке плаща, выхватил из ножен меч. По его команде дружинники повернули коней к бунтующим, подняв щиты и размахивая мечами, стали наступать на них. Те пятились, бранясь, угрожающе потрясали перед храпящими лошадьми рогатинами и топорами, но пустить их в ход не решались, впрочем, как и дружинники мечи.

Но вот кто-то взвыл от боли – конское копыто отдавило ногу, залился кровью молодой русобородый воин – камень угодил ему в голову.

Уже недолго и до схватки!..

Но тут появилась великая княгиня с детьми, ближними боярынями и обслугой. На виду бурлящей толпы они уселись в возки, окруженные охраной. Горожане нехотя расступались, давая дорогу. Возбужденный многоголосый гул несколько поутих.

На всем пути – на Соборной и Ивановской площадях, на перекрестках, на Чудовской и Никольской улицах, по которым проезжал поезд великой княгини, его встречали свистом и выкриками, но стычек и попыток остановить беглецов не было.

Покинули Кремль через Никольские ворота и вскоре, миновав Великий посад, конники и повозки запылили по дороге, ведущей на Переяславль.

Когда показались сани Киприана – митрополиты ездили на санях и зимой и летом, – толпа тотчас пришла в грозное движение. Несколько молодых чернослободцев, увлекаемых Иваном Рублевым, бросились закрывать Никольские ворота. На пути Киприана вырос живой затор из ремесленников, торговцев, гультяев и преградил ему дорогу. На башне и прилегающих к ним участкам стены горожане, размахивая увесистыми камнями, потребовали, чтобы владыка остановился. Не помог зажатый в узкой смуглой руке митрополита золотой крест.

Двое чернослободцев, схватив лошадей под уздцы, преградили дорогу саням митрополита.

– А ну отойди, воры! Кого держать умыслили, сучьи дети! – басом загремел на них сидевший на передке сын боярский из свиты Киприана. Выхватив из рук кучера кнут, широко размахнулся и хватил им по головам молодцов, державших лошадей. Колпаки обоих полетели на деревянную мостовую; у одного кровавая полоса пересекла лицо, второй, взвыв от боли, прижал ладони к глазам.

Толпа взревела. Смяв немногочисленную охрану из митрополичьих служилых людей, горожане стащили с саней обидчика и тут же расправились с ним. Воины владыки, оттесненные к повозкам с имуществом, не решились вмешаться.

– С Киприаном неча тут час терять. Дела есть поважней! – во весь голос закричал подошедший к саням вместе с другими старостами Савелий Рублев; широкоскулое морщинистое лицо старого оружейника было хмуро, сердито. – Силком мил не станешь! Только мыслю: не быть Киприану на Москве владыкой! Пусть себе едет – не все света, что в окне. А казну за рубеж не дадим! Верно я говорю, братчики?

– Верно! Навались, люд! Казны не дадим – ни-ни! Эй, отваливай подобру-поздорову! Чего вырячился? Оставляй казну! – кричали горожане, наседая на охрану, что сгрудилась у возов. Кольцо вокруг обоза с имуществом владыки сжималось все теснее. Киприан высунулся из саней, несколько раз взмахнул крестом, пытаясь остановить толпу, но тщетно – люди ринулись к возам.

Старший над охраной, митрополичий сын боярский Гаврила Бунак, скорый на руку, плечистый, русобородый молодец, лихо выхватил из ножен меч и свистнул воинам – не пустить задумал. Горожане стали пятиться было, расступаться перед конскими копытами, мечами и копьями, как вдруг сбоку ударили по охране оружейники и кузнецы, ведомые Иваном Рублевым и Тимохой Черновым. В кольчугах и в шлемах, вооруженные топорами, кузнечными молотами, шестоперами, они потеснили редкую цепь всадников и прорвались к обозу. Несколько человек упало, трех воинов стащили с седел. Лошади, осыпаемые камнями, испуганно храпели, шарахались. По деревянному настилу мостовой, смешиваясь с пылью, текла кровь.

Понял Бунак: не отстоять ему митрополичьего добра. Бросился к саням, чтобы дозволил Киприан обоз кинуть. Митрополит, в волнении гладя одной рукой голову уткнувшегося ему в грудь сына, а другой сжимая незаконченный перевод с греческого на русский «Лествицы» Иоанна Лествичника, угрюмо смотрел в искаженное потное лицо верного слуги, не соглашался…

«Отдать мятежникам казну? Отдать свое добро?!»

– Держись, сын мой! Держись! – воздев кверху руки, истово выкрикнул Киприан. – Грех отдавать имущество Богово черни, сим псам!

Сплюнув в сердцах, Бунак бросился обратно…

Но разве устоять запруде перед бурной рекой в половодье?.. Потеряв еще десятка два человек, сын боярский, весь в крови (самого ранили), подскакал к митрополиту, заорал яростно:

– Не устоять нам, владыко! Еще недолго, все ляжем костьми!..

Теперь уже Киприан смирился – махнул рукой, соглашаясь; от гнева и злости смуглое лицо его посерело, глаза, казалось, выскочат из орбит. Но, спохватившись, велел просить, чтобы оставили ему два воза только. Там, аккуратно обернутые белым холстом, лежали книги – частица его души. В искусно выделанных телячьих переплетах, писанные на пергаменте большим полууставом, со звериным орнаментом и малым – с украшениями в виде геометрических фигур. Были там сочинения и переводы знаменитых византийских, русских, сербских, болгарских церковных писателей, большей частью жития и пандекты, слова и патерики, но среди них – немало книг по философии, медицине, истории, о ратном умельстве и даже светских – поэтических и в прозе.

Поначалу разгоряченные схваткой горожане и слушать ни о чем не хотели, но как стали те, у кого ярость не вовсе глаза залила, кричать: «Куда их, те книги девать?! И так во все церкви в Кремнике снесли с города да сел окрестных великое множество, аж до сводов храмовых лежат!», утихомирились. Лязгнув, поднялись кверху тяжелые, обитые массивными железными листами ворота Никольской стрельни. Сани митрополита, два воза и поредевшая охрана, провожаемые криками, свистом и улюлюканьем, выскользнули из Кремля.

Развеивалась, оседала пыль, как дым от кадила, и у людей, которые стояли вдоль улиц, будто пелена спадала с глаз. Даже те, что при одном виде белого клобука митрополита всегда первыми бросались в снег или грязь – и убогая бабка в залатанной паневе, и полуголый гультяй, и юродивый с веригами в рубище, – смотрели вслед беглецу с горечью и укором, и слышалось отовсюду:

– Отступник! Киприан предал нас!..

Но когда на выезд из Кремля направились бояре и дети боярские, восставшие закрыли все ворота. У Фроловской, Никольской и Боровицкой башен между горожанами и великими людьми, что пытались пробиться силой, начались ожесточенные стычки. Со стен летели огромные камни, калечили людей и лошадей, разбивали возы с добром. Несколько бояр были убиты. Только вмешательство архимандритов Симеона и Якова, именитых купцов сурожан и суконников да старост черных и монастырских слобод спасло остальных. Многие из людей великих и служилых покинули город. Но некоторых так и не выпустили – заставили возвратиться в свои дворы.

Глава 4

Андрейке только сейчас удалось улизнуть из дома и пробраться в Кремль. Отъезда великой княгини и митрополита отрок не видел, в стычках горожан с бегущими из Москвы боярами ему не довелось участвовать. Сердясь на себя и мать, шныряет он между людьми в толпе. Жадно прислушивается, выспрашивает знакомых, огорчается, что Киприану разрешили увезти книги, негодует на бросивших город бояр. Вокруг Андрейки раздаются возбужденные, взволнованные голоса.

– Будем насмерть стоять, но не пустим в стольный град ордынцев! – кричит какой-то слобожанин в набойчатой косоворотке.

– Пусть только сунутся!.. – угрожающе трясет кулаком другой. – Не поможет клятым, хоть и крадутся, яко тать в ночи!

– Шиш Тохтамышу! Шиш! – тонким голоском вопит подвыпивший пожилой сирота в длинной рубахе; взобравшись на телегу, притопывает ногами в лаптях, тычет во все стороны сморщенной рукой – показывает кукиш.

– Устоим, не опасайсь, люд московский, ходили на Москву и Ольгерд и Мамай, да едва ноги унесли!.. – несется над толпой громкий, уверенный голос сына боярского в бархатном кафтане.

– Не управиться нам без Митрия Иваныча… – сокрушается купец в поярковом колпаке.

– Пропали мы, сиротинки, без князя-батюшки, – плаксиво причитает рябая баба…

Вдруг возле Андрейки разом все стихает. Бесновато приплясывая, через расступающуюся перед ним толпу несется Дулепко-юродивый. Портки и рубаха изодраны, ноги в струпьях, на толстой веревке, которой он опоясан, болтаются вериги в четверть пуда каждая. Вокруг темного, в глубоких морщинах лица седые волосы и борода венцом торчат…

«Будто грешник с картины той, «День Страшного суда»! – отскакивая от юродивого, думает отрок. – От бы его нарисовать…»

– Молитесь, молитесь, души грешные! Конец света настанет! Настанет! Настанет!.. – закатывая глаза, выкрикивает Дулепко; высоко подпрыгивает, звенит веригами.

Хоть уже и конец августа, но день выдался жаркий и душный. Пыль лезет в нос, в глаза, скрипит на зубах. Хочется пить. Хорошо бы холодного, только что из погреба кваску, но сегодня никто не торгует в Кремле. У колодцев вереницы мужиков, баб, детишек. Воду достают глиняными кувшинами и большими, на целый пуд, расширяющимися книзу деревянными ведрами.

Над Кремлем висит неумолчный людской гомон. Временами он стихает, и тогда становится слышно, как у крепостных ворот голосят женщины над близкими, убитыми в стычках.

Вдруг звон колокольный раздался – снова в набат ударили. Зашумели, забеспокоились люди. В толпе крики, толки. Сея смятение, пронзительно раздается заполошный бабий голос:

– Люди добрые, не иначе ордынцы пригнали!

– Не слушай ее, братчики! – орет долговязый чернослободец. – Айда к воротам – то бояре сызнова отъезжают!..

Но уже несутся отовсюду возгласы:

– На вече! На вече скликают! На Ивановскую!..

Горожане хлынули на Ивановскую площадь. Недоумевают, друг у друга спрашивают. Испокон века в Москве вече не собиралось, многие даже слова такого не ведают. Но тревога несколько улеглась, в звоне колоколов каждый слышит теперь призыв – не угрозу.

Густеет пестрая толпа на узкой площади, стиснутой одноглавыми соборами Михаила Архангела, Иоанна Лествичника, каменным домом (первым в Москве) князя Серпуховского, постройками Чудова монастыря и боярскими дворами. Домотканые, из холста и пестрядины, белые и цветные рубахи, сермяжные, армячинные зипуны мужиков, синие, алые льняные и бязевые паневы и сарафаны баб, черные рясы монахов, грязно-серые рубища нищих, чудные одежды иноземцев – все смешалось.

На помост из неотесанных бревен, который только что наспех соорудили у дома Серпуховского, поднялось десятка два людей лучших – сотские гостей торговых и старосты слободские. Вперед выступил невысокий, кряжистый человек. Темные волосы выбились из-под колпака, ворот синей шелковой косоворотки распахнут. По толпе прокатилось: «Адам-суконник!» Его хорошо знали в Москве: умел торговать, умел и речь держать. Сразу стало тихо.

– Люди московские! – зазвенел над Ивановской его сильный голос. – Таить нечего, Орда близко! Серпухов уже под татарами!..

Многоголосым тревожным гулом отозвалось на его слова вече. Но Адам не стал ждать, пока шум уляжется. Набрал в грудь воздуха побольше, напружился – на смуглой могучей шее жилы темными полосками выступили даже, продолжал громко:

– Сие проведав, побежали из Москвы те, кто первыми ее оборонять должны были!.. Что ж! – потрясая возведенными кверху кулаками, воскликнул он. – Бог их рассудит! А нам о таком и думать негоже. Тут мы родились, тут, ежели судьба, смерть примем, но не сойдем с града своего!.. Так аль не так говорю я?!.

– Так! Так, Адам! Не сойдем! Не бывать на Москве ордынцам! Не допустим! – ревом всколыхнулась Ивановская.

Адам провел ладонями по лицу, обтирая пот, незаметно покосился через растопыренные пальцы на стоящих рядом купцов и старост. Не без тщеславия подумал: не остались равнодушными и выборные люди – оживленно обговаривают его речь, одобрительно кивают головами. И едва на вече потише стало, уже снова бросал в толпу будоражащие слова:

– Надо нам, гражданам московским – посадским, слобожанам и всем, коим земля и честь живота и жизни дороже, – самим стольную оборонять! Но чтобы в осаде сидеть надежно, того мало еще. Надо к сему изготовиться, осадный воевода нужен!

– Тебе и быть воеводой! – крикнул кто-то из передних рядов.

Его поддержали другие, и вскоре по всей площади понеслось:

– Адама-суконника воеводой ставить! В начальные его! Адам люб!..

Адам выпрямился, расправил широкие плечи, даже на цыпочки невольно привстал. Еще б!.. Осадным воеводой на Москве себя увидеть – у всякого голова кругом пойдет.

Но он был деловым человеком: за работу и промысел лишь тогда брался, когда знал, что осилит и корысть получит. И если о выгоде сейчас не думал, то и осрамиться, взявшись за непосильное дело, не хотел.

– Благодарствую за честь высокую, люд московский. Не могу. Не просите. В умельстве ратном не сведущ. Так иной раз только самострелом балуюсь. Пусть другой кто. Может, боярин Морозов, Свиблов помощник, может, еще кто…

– Он токмо на мед и брагу умелец. Спился Морозов! – закричали из толпы.

– Спился?.. Думаю, что навряд ли. Он весь час бражничает – и нипочем. А вот более хитрого в деле ратном, чем он, да еще Иван Лихорь-воевода, ныне в Москве не осталось. Надо их на вече звать!

Теснившиеся у самого помоста оружейники переглянулись.

– И впрямь, может, сходим? – предложил Тимоха Чернов, слобожанин со скуластым нахмуренным лицом.

– Пошли! – решительно бросил Иван Рублев; стал проталкиваться через толпу, за ним с десяток оружейников-слобожан; следом увязался Андрейка.

«И других бояр да служилых людей начальными поставим. Потому без тех, что ратному делу обучены, не обойдешься. Советовались мы, выборные, между собой и такое решили: всех сидельцев московских на полки и тыщи разделить…» – все глуше доносился до Рублева и его спутников голос Адама с противоположного конца Ивановской площади.

Чернослободцы вышли на Фроловскую улицу, по правую сторону которой среди боярских дворов располагались хоромы Морозова и Лихоря. Возле церкви Параскевы Пятницы, небольшой однокупольной деревянной постройки, что стояла у входа на торговую площадь, дорогу им преградило сборище.

Среди одежд горожан мелькали пестрые татарские халаты, раздавались истошные выкрики, громкая брань. Оружейники подошли ближе.

Десятка два пьяных гультяев, обступив полукругом группку татар, с руганью и угрозами лезли на них, размахивая топорами и кулаками. В нос чернослободцам ударил резкий кислый запах «кваса уснияна» – раствора для квашения кожи, смешанный с вонью пота и перегара. Несмотря на цветастые нарядные халаты, Рублев и остальные сразу признали в татарах кожевенников из Татарской слободы, расположенной неподалеку от Кузнецкой. Оружейники ходили туда за товаром для своих изделий и хорошо знали, как тяжело живется соседям, которые с утра до вечера вымачивали вручную кожи в Москве-реке.

В толпе, что окружила татар и гультяев, одни посмеивались, другие, осуждая, молчали, но никто не вмешивался – боялись связываться с пьяной ватагой.

– А ну пошли отсель, не… нехристи! – едва ворочая заплетающимся языком, рычал тщедушный гультяй неопределенных лет, босой и оборванный. – Чтоб духу вашего не было… не было тута!.. – Стараясь напугать татар, закатывал под самый лоб безумные от хмеля глаза, словно козел, вскидывал длинной жиденькой бороденкой. Колпак он давно потерял, и, когда дергал головой, грязные нестриженые волосы его то поднимались, открывая испитое, изборожденное морщинами лицо, то опускались свалявшимися клочьями.

– Так их, Ушак! Так их! – басил рядом здоровенный костлявый верзила в распахнутом, с ободранными пуговицами и петлями зипуне, надетом на голое тело, старался дотянуться кулаком к лицу пятившегося от него молоденького, почти отрока, кожевенника.

Андрейка, узнавший в татарском отроке знакомого, позвал его:

– Иди сюда, Орка! Будешь с нами!

– Небось сродников ждут своих, доброхоты ордынские, вишь, вырядились… – шипел монастырский служка, потрясая топором.

– Мы не доброхот, мы москвич! Мы на вечу, на вечу!.. – отступая, бормотали кожевенники.

– Мы тож Москву от Орды боронить будем! – выкрикнул рослый, плечистый татарин.

– Так вы еще супротивничать будете?! – замахнулся кистенем Ушак.

Однако кожевенник с подвижным, сильно изрытым оспой лицом, который стоял перед гультяем, успел увернуться. Тот, потеряв равновесие, растянулся на пыльной деревянной мостовой.

Иван понял: еще немного – и не миновать безоружным людям беды; озорное лицо его побледнело, стало злым.

– Вы что?! На слабых силу показать умыслили? – выскочив на середину круга, заорал он.

Гультяи оторопели, в замешательстве уставились на нового противника.

Первым оказался возле смельчака Ушак.

– Ты кто такой? А?! – выщерился он. повернулся к дружкам, покачиваясь, недоуменно развел щуплыми руками: – Кто он, сей заступник?

– Кто! – гаркнул верзила. – Доброхот он ордынский, не видишь, что ль?!

– Бей его! Бей заступника татарского! Бей нехристей! – заревели злобные хмельные голоса.

Оружейники, к которым присоединились несколько ремесленных из толпы, выхватили мечи и ножи. Их появление вмиг охладило разъяренных ватажников. На чернослободцев посыпались угрозы, брань, но что-либо предпринять гультяи не решались.

– Молодцы супротив овцы! – с издевкой выкрикнул из толпы кто-то.

– Похвалился да и провалился! – насмешливо поддел гультяев Андрейка.

– Вишь, заступников-та сучьих сколько! – с лютью буркнул Ушак. Вокруг засмеялись. Гультяй окинул тяжелым взглядом злорадно улыбающиеся лица, силясь найти выход из затруднительного положения, наморщил лоб. Но вот в его мутно-голубых глазах мелькнула осмысленность. присев, словно прыгнуть собрался, воскликнул:

– Не по-вашему, не по-нашему! Осилит кто из вас Сугоняя, – показал он на верзилу, – пущай по-вашему. Не осилит – по-нашему!..

– Подержи-ка… – передал Иван Чернову свой меч.

– Ты что, ополоумел? – удивленно посмотрел на друга тот. – Кто ж с таким громилой управится? Ежли так, давай хоть я спробую… – Он был кряжистей и рослее Ивана.

Рублев только головой покачал. Сбросив кафтан, неспеша засучил рукава кумачовой косоворотки.

К нему, широко расставив длинные жилистые руки, приближался голый до пояса Сугоняй. Он был на две головы выше ростом, шире в плечах. Но когда гультяй, наклонясь вперед, уже хотел схватить противника, Иван увернулся и отскочил в сторону. Верзила, подбадриваемый криками приятелей, бросился за ним и снова просчитался. Так повторилось несколько раз. Сугоняй рассвирипел – стал гоняться за оружейником, громко сопел, рыкал, словно дикий кабан. Уже не только гультяи и зеваки – многие дружки Ивана решили, что он струсил и боится вступить в единоборство с верзилой. Андрейка, переживая за брата, кривил в отчаянии лицо. Ватага торжествовала. Опять послышались угрожающие выкрики, свист.

Топая дырявыми сапогами, из которых выглядывали пальцы, по гудящему деревянному настилу мостовой, огромный гультяй продолжал яростно преследовать кумачовую рубаху, что мелькала перед ним в пыли. Наконец ему удалось настигнуть оружейника. Иван заметался из стороны в сторону и вдруг круто повернулся лицом к верзиле. Судорожно хватанул ртом пыльный, смешанный с запахом грязного обнаженного тела воздух и кинулся на опешившего преследователя. Сдавив руками влажное туловище, резко наклонил гультяя набок и сильным ударом носка сапога правой ноги по левой противника опрокинул его на мостовую.

– Матушка-Москва бьет, родимая, с носка! – крикнул кто-то.

– Молодец оружейник, ничего не скажешь! Ловкач! Экий урус бачка!.. – одобрительно загомонило сборище.

Андрейка бросил горделивый взгляд на стоявшего с ним рядом Орку; круглое, с узкими щелками глаз лицо юного татарина все больше расплывалось в улыбке.

Поскольку задачей единоборства, которое звалось в народе московской борьбой, было первым бросить противника на землю, оно считалось законченным – победил Иван. Посрамленные гультяи, вяло огрызаясь на насмешки толпы, стали расходиться. Только Сугоняй по-прежнему продолжал лежать посредине мостовой, с тупой сосредоточенностью потирая ушибленное колено.

– А здорово ты его, Ивашко! – похлопал Рублева по мокрой спине окладчик Ермил Кондаков.

– Знай наших! – по-мальчишечьи озорно ухмыльнулся молодой оружейник. Надел кафтан, взял у Тимохи Чернова меч, прицепил его к красному в темных точках широкому поясу. – Айда теперь, братчики, за боярами! небось заждались их на вече! – возбужденным после схватки голосом сказал он. Затем повернулся к татарам-кожевенникам, ободряюще подмигнул им: – Не бойсь ничего, ребяты, идите на Ивановскую.

К нему подошел рослый, могучего сложения татарин с оспинками на лице.

– Ты бачка! Ты добрый молодец! Урус истинный! И ты, и ты!.. – показывая на чернослободцев, взволнованно восклицал он. – Гультяй – тьфу! Злой люди, собаки! Не урус, не татарин!..

– Будет тебе, паря. Ни к чему сие, – махнул рукой Иван. – Что с них возьмешь, гультяев пьяных… – И к своим: – Идем, что ль?

– Темир, – стукнул себя кулаком в грудь кожевенник, – добрых дел на запамятует, Иван!

– Я тож! – сверкнув узенькими щелками черных стремительных глаз, горячо выкрикнул Орка.

Остальные усмари-кожевенники, оживленно переговариваясь по-татарски, улыбались, одобрительно кивали головами.

Глава 5

Бурлит, волнуется вече. Адам-суконник давно уже речь свою кончил, а на Ивановской площади, не смолкая, крутится, гремит вихрь слов, восклицаний, других каких-то звуков.

Переминаются с ноги на ногу, молчат на помосте гости торговые и старосты слободские, поглядывают в сторону Фроловской улицы – бояр ждут…

А время не ждет, идет себе. Вот уже солнце высоту потеряло, к закату клонится. Устали все, голодны, да и вече затянувшееся надоело. То тут, то там раздаются нетерпеливые, недовольные голоса:

– Эй, господа старосты и сотские, сколько мы еще тут стоять будем? Люди-то изморились, с утра не емши!

– Давай сказывай кто, как, Москву оборонять станем! Что молчите?

– Вишь, прихвостни боярские, шагу без них боятся сделать!

– Кончай вече! Тащи их оттоль, сами управимся!..

На помосте зашевелились, стали советоваться; приноравливаясь к толпе, кто-то выкрикнул:

– Верно, братчики! Неча нам воевод князевых ждать! Стены у Кремника добрые – отсидимся!..

– А посад как? А Заречье? Там ведь избы и лавки наши! – заволновалось вече.

– Станут они об том тревожиться, как же! Свое, небось, давно в Кремник снесли да в тайниках припрятали. Не одну кубышку с деньгой в землю зарыли.

– Да где мы тут поместимся? Еще и сирот с деревень да сел набежит сюда сколько!

– Тут, братчики, чтобы не случилось, как в присказке: многого желать – добра не видать. Дабы посад и слободы уберечь, надо в чисто поле идти с ордынцами биться! – закричал староста кузнецов Петров.

– А можем ли мы сие без воевод, с малолюдством таким? – поддержал его кто-то из выборных.

– Оно-то жаль всего, не найдено, не пожаловано. Горбом да потом своим нажито, – громко вставил долговязый сотский сурожан Саларев. – Ан что думать, раз ничего не придумать.

– Саларь, Коверя да другие купцы дюже пот льют, только чей-то? – раздался насмешливый голос в толпе.

– На правеж-наказание их, небось, не ставят, не то что нашего брата!

– Ради корысти своей родного отца по миру пустят!..

Не по себе от выкриков таких людям лучшим, слободским и посадским. И в лихую годину не забывают обид горожане.

Трудна жизнь черного тяглеца малоимущего. Не только от княжьих тиунов терпит. От людей лучших не меньше приходится. Когда мирской совет тяглом-налогом слободу обкладывает, все вроде бы честно делается. Младшему братчику давать вдвое меньше, чем среднему, а тому – половину того, что несет лучший. Но всегда так получается, что первый концы с концами сводит едва, а кто позажиточней, с достатком остается. Если ж надо улицу деревянным настилом через низины и топи мостить, на такое лучшего не выгонишь. Это в удел младшим братчикам. Ну а в отношении купцов сурожан и суконников, их корыстолюбия и жадности, в народе не зря говорили: «Они и Богу норовят угодить за чужой счет!» Немало кривды и обид видели от них мелкие торговцы и ремесленники и потому всегда к гостям торговым были настроены враждебно.

На помосте выборные уже и об ордынцах забыли – засуетились, шушукаться стали.

– Много каши сваришь с голью… Я б их! – злобно шипел горбатый Ельмесев, сотский зарядских купцов.

– Нишкни, Гридя! – оборвал его Савелий Рублев. – Не все мели, что помнишь, мил человек.

– Запамятовал – не в лавке своей сидишь! – сердито буркнул Адам-суконник. – Тут, братец, и голову потерять недолго.

Ельмесев еще пуще нахмурился, но умолк, в который уже раз пожалел, что не уехал из Москвы.

Шумит, волнуется вече, и слова не дают выборным молвить. Чем кончилось бы все, кто знает, но тут, отвлекая толпу, по Ивановской пронеслось:

– Боярина Морозова ведут!

Горожане встрепенулись.

– Где, где он?.. – Становились на цыпочки, вытягивали шеи.

– Вон с сыном боярским и холопами идет!

– Как сыч надулся – с похмелья, видать.

– А очи-та, как у быка, когда кумач узрит.

– Вишь, одет по-нарядному, а на голове шлем, будто на рать собрался…

Морозов и свита, степенно вышагивая, пересекли площадь и поднялись на помост. На боярине короткий узкий кафтан из темно-синего бархата со стоячим, искусно вышитым золотом воротником, сапоги со швами, унизанными жемчугом, за шелковый алый кушак заткнут кинжал, на голове шлем с узорчатыми серебряными украшениями.

Люди лучшие почтительно пропустили его вперед. Морозов, недовольно щурясь, прошел к краю помоста.

«Эка мятежников сколько! – окинул он враждебным взглядом площадь. – Спужалась чернь за шкуру свою… А от меня что им надобно? Неужто мыслят: за воеводу у бунтовщиков буду? Не дождутся сего, воры! – надменно выпрямился боярин. – Когда б на Москве князь Дмитрий Иванович и боярство все в осаду село, за честь великую бы посчитал. А так – может, в Кремнике ордынцев лучше увидеть, чем толпу мятежную у власти!.. Ох, печет же нечистая – спасу нет, – болезненно скривился Морозов от приступа изжоги. – Сейчас бы кваску или опохмелиться да спать лечь, а тут стой, с чернью беседуй…»

Ожесточение поднималось откуда-то изнутри, из сожженного хмелем брюха, растекалось по груди, дурманило голову. Усмиряя клокочущую лють, боярин с шумом втянул и выдохнул воздух и вдруг бросил в толпу строго:

– Так в осаду садимся?! А как с камнеметами и таранами тягаться, против башен и черепах стоять – ведомо?

Вече угрюмо молчало.

– Так чего ж за сие браться?! – не сдержался, заорал он и тут же пожалел, помимо воли опасливо задергал сутулыми плечами.

Ивановская площадь грохнула тысячами разгневанных глоток:

– Кому ж, как не нам, дело, ежли сучьи бояре сбегли?! Небось великим князем на то воеводой поставлен, чтоб нас ратному умельству учить! Ан по роже видать: сей из тех, кои вбок глядят, в сторону говорят! Другого воеводу надо! Чего с ним, псом, час терять? Гони его в шею! Гони его! Ату!..

Морозов побледнел, на щеках проступила багровая сетка прожилок, в груди неспокойный холодок… Другой кто, может, и ушел бы с помоста, но упрямства и гордости боярину не занимать. От выкриков черни подлой речь свою не кончить?!. Такого срама еще недоставало!

И перестоял. Надоело кричать люду московскому, да и любопытство разбирает: не уходит Морозов, а ежли и впрямь что путное скажет?

Как пыль оседает на потревоженной в летнюю пору дороге, так шум тысячной толпы стал понемногу стихать. Со всех концов Ивановской площади понеслись примирительные возгласы:

– Давай! Говори, боярин! Не тяни! Кончай сказ!

И Морозов заговорил… Мешая правду с кривдой, сгущая тяжесть и без того грозной обстановки, добился своего боярин – посеял смятение среди московского люда. Заугрюмились, приуныли мужики, тихонько причитая, заплакали бабы. И впрямь многое из того, что сказывал Морозов, так было… Поднял ордынский царь Тохтамыш на Русь силу несметную – все воинство Золотой и Белой Орд. А в Москве ни великого князя, ни служилых людей. Стены не везде достроены, чуть не всю крышу над ними стелить заново требуется, ратного припаса и корма мало… Задумаешься – и выходит на самом деле, а не с одних слов боярских, что Москву не оборонить…

Хмурятся на помосте выборные, недовольно поглядывают на боярина, молчат. Молчат и горожане, лишь то в одном, то в другом конце площади слышится чей-нибудь громкий вздох или досадливо выбранится кто-то.

Морозов торопливо спустился с помоста и в сопровождении сына боярского и холопов зашагал через расступившуюся перед ним толпу.

– Погодь, Иван Семеныч! Что так спешишь? – окликнул его сзади резкий, грубый голос.

У боярина дернулись плечи, оторопело мигая, скользнул взглядом вокруг себя. Лица, лица, лица… Тревожные, хмурые, враждебные… Весь покрылся потом: «Еще и порешат – им сие не в диковинку. Вишь, как волки, глазами рыщут!..»

Но горожанам уже было не до боярина – все взоры привлекла небольшая группка людей в серых от пыли одеждах и доспехах. Некоторых сразу узнали: земляки – московские дети боярские. Пятеро остальных – чужеземцы. На головах шлемы-каски с острыми гребнями, цветные камзолы расстегнуты. У широких кожаных поясов видны короткие обоюдоострые мечи и висящие на шелковых шнурках черные дубовые распятия и медальоны.

К Морозову подошел сын боярский со шрамом на щеке. Боярин еще издали признал двоюродного племянника, Ерофея Зубова. Когда встретился взглядом с серыми злыми глазами Ерошки, ссутулился еще больше, тревожно подумал: «Чего ему от меня?» Бледное лицо сына боярского перекошено, шрам на щеке горит, будто краской намалеван. Не поздоровался. В сердцах сплюнув, сказал с укоризной:

– Эх, Иван Семеныч, Иван Семеныч… – отвернулся. – Не слушай его, люд московский! Крамола речи сии! – камнем ударил в боярские уши яростный Ерошкин крик.

– Брехня то! – гремел на всю площадь резкий, басовитый голос Зубова. – Стены у Кремника добрые – лучше нет на Руси. Не случайно Ольгерд Литовский лоб о них расшиб. То же с Тохтамышем будет! Станем Кремник оборонять, пока Дмитрий Иваныч с полками из Костромы, где он рать собирает, сюда пригонит. А там как навалимся с двух сторон, вовек того Орда не запамятует!..

Лицо Зубова раскраснелось, похорошело, глаза горят. С сердцем держал речь сын боярский, и она находила дорогу к сердцам тех, кто стоял на Ивановской площади. Ибо как ни старался боярин Морозов, не удалось ему убедить москвичей, что затеяли они безнадежное дело – без великого князя и боярства отстоять Москву. Не так уж просто было после Куликовской битвы сломить у людей веру в себя. Вече приободрилось, отовсюду понеслись взволнованные голоса:

– Не кинул нас великий князь. Должен с полками к Москве пригнать! Чай, Зубов ведает, что говорит. Тогда уж потягаемся с ордынцами, намнем им бока! От сказал так сказал! Вона как сродника своего, боярина великого, осрамил! Выходит, брехал сучий сын? А где ж он? Давай его сюда!..

Но боярина и его холопов уже не было на Ивановской. В суматохе юркнули в проход между храмами Михаила Архангела и Ивана Лествичника на Соборную площадь, а оттуда на Кремлевский Подол переулками – ищи только… Но никто не думал искать. Притихли горожане, чуют: сейчас должно решиться главное. На помосте старосты и сотские между собой перемолвились.

– Верно Зубов молвил! – громко закричал Адам-суконник. – Молодец! И в умельстве ратном хитер – все знают. Может, пускай он осадным воеводой будет?

Вокруг дружно подхватили:

– Верно! Зубов люб! Зубова воеводой!

Сын боярский и один из чужеземцев, в украшенном серебряными пластинами шлеме-каске и красном, расшитом золотом бархатном камзоле, поднялись на помост. На строгом лице Зубова добрая улыбка. Сняв высокий шлем с желтым соколиным пером, поклонился во все стороны, сказал просто:

– Благодарствую за честь, люд московский! Только на Москве есть уже воевода. – И, протянув руку к незнакомцу, воскликнул: – Вот он! Князь Остей! Воеводой его сам великий князь Дмитрий Иваныч поставил. По его слову станем Кремник боронить. В деле ратном князь вельми сведущ – не только в Литве, но и за рубежами полки водил. Слава осадному воеводе московскому! – на всю площадь закричал сын боярский Зубов.

Его нестройно поддержали выборные и часть горожан в первых рядах, но большинство не откликнулись, настороженно, с любопытством смотрели на чужеземца. Остей молод, невелик ростом, темные волосы почти касались плеч; глубоко посаженными глазами внимательно разглядывал стоящих на площади людей.

Князь заговорил. Его голос звучал уверенно, но тихо, и потому речь воеводы невнятно доносилась даже к тем, что стояли вблизи помоста.

Послышался ропот, недовольные выкрики:

– Не слыхать ничего! Говорит, будто три дня не емши. Где его только великий князь выкопал?

– Бают, внук Ольгердов!

– Ну да! Скажешь такое. Ольгерд, когда литвины под стенами Кремника на Пожарской площади стояли, орал так, что аж у Боровицкой стрельни слышали…

– Тише вы! Зубов кричит что-то – должно, толмачит.

Сын боярский и вправду громко повторял каждое слово Остея. Речь его была короткой. Он не скрывал ни серьезности положения, ни тяжести предстоящей осады, но одновременно старался приободрить людей. Слова его были не только полны тревоги, но и участия, и это несколько расположило к нему москвичей. Заключил осадный воевода тем, что предложил сжечь Великий посад и слободы, чтобы не дать ордынцам соорудить из бревен изб и других построек примет для осады. Да и это позволит легче следить за их передвижениями. Остей умолк, и хоть снова, как после речи Морозова, замерло вече и раздавались шумный ропот и бабий плач, большинство горожан понимали: литвин прав… Не обошлось без недовольных, но их быстро уняли, когда они поносными выкриками стали настраивать против Остея народ. Делать нечего, как ни плохо, а пересилить себя надо.

Но стоило кому-то из выборных бросить нетерпеливо: «Так что, братчики, согласны? Чего молчите?!» – как на площади понеслось:

– Вишь, скорый нашелся! о том помыслить надо, а он в шею гонит!

– Вот и надумаем, когда Орда к Москве пригонит! – вскочив на помост, выкрикнул Иван Рублев. – Тут или корм жалеть, или коня. Я, к примеру, свой дом сам пойду палить!

Услышав это, Андрейка вздрогнул. «Как же оно так – без дома им быть, что ль?!» – перевел растерянный взгляд на отца, который стоял рядом с Иваном, но тут услышал голос окладчика Тимохи Чернова:

– И впрямь, братчики, нет у нас выхода иного! Надо палить!

– Я согласен! – подал голос Ермил Кондаков.

– И я пойду… – пробасил Никита Лопухов.

– Чай, мы не хуже кузнецов, а, братчики?! – воскликнул кто-то из стоявших выборных слобожан-плотников.

– Посадские не отстанут!

– Гончары тож!

– Кожевенники – как все!

Вече всколыхнулось. Загремели возгласы:

– Живота не пожалеем – отстоим Москву! Не бывать в стольной ордынцам! На смерть станем!

Тут же разделили кремлевские стены на участки, защищать которые должны были сотни и тысячи, составленные из слобожан, посадских и окрестных крестьян. Было решено никого из великих и служилых людей из Кремля больше не выпускать, а для того расставить у ворот и на стенах вооруженных горожан. У тех, кто попытается уехать, велели отбирать все имущество.

Вече передавало руководство обороной Москвы новому осадному воеводе Остею. Договорились также с завтрашнего дня приступить к починке крепостных укреплений и начать заготовку продовольствия и ратных припасов. На Серпуховскую и Коломенскую дороги были посланы конные дозоры, чтобы вовремя предупредить москвичей о приближении ордынцев.

Вече закончилось. Уже совсем стемнело, в небе зажигались бесчисленные августовские звезды. Через все шестеро крепостных ворот горожане повалили из Кремля. Ивановская площадь быстро пустела. Расходились угрюмые, молчаливые. Не слышно ни шутки, ни слова доброго. Да ведь не на праздник шли и не с гульбища возвращались. Заслонила помыслы москвичей черная дума, оставив где-то в стороне повседневные заботы, утехи и огорчения.

Глава 6

Давно погасла вечерняя заря, и ночной сумрак спустился на землю, но от бушевавшего вокруг моря огня в Кремле было светло как днем. Пожар расписал белокаменные стены причудливыми ало-розовыми разводами, залил все в крепости неверным красноватым светом. Черные клубы дыма застлали небосвод, едкая, удушливая гарь пропитала воздух. Со всех сторон зловещим призраком поднималось над Москвой раскаленное багровое марево.

Горели Великий посад и московские слободы. Огненным факелами полыхал Богоявленский монастырь, церкви Николы Мокрого и Иоанна Предтечи в Зарядье. С треском разбрасывали золотисто-оранжевые искры сухие, прокопченные бревна изб Заречья и Загородья. Среди рвущихся из кровель багровых языков пламени торопливо сновали люди с факелами.

С каждым мгновением пожар усиливался. Вспыхнули за каменным мостом через Неглинную загородные боярские дворы. Оттуда, спалив по пути село Киевец, огонь перекинулся в Остожье, где обычно паслись табуны коней великого князя. В развилке Волоцкой и Тверской дорог пламя губило слободы переселившихся в Москву устюжан и новгородцев. На окраине города, за Великим посадом, обрушилась сооруженная Дмитрием Ивановичем после победы на Куликовом поле церковь Всех Святых на Кулишках. Вдоль Москвы-реки пожар огненным мечом врубился в Татарскую и Кузнецкую слободы. На полдень, до самой Серпуховской дороги, пылали постройки Ордынки и Полянки. Опоясанный огненным ревущим валом Кремль стал недосягаем. Оборвался поток беженцев, что весь день и вечер тянулся туда. Ни пройти в крепость, ни проехать!

Людно в Кремле. Вся Москва собралась здесь, за его стенами. Да и не одна Москва только. Площади, улицы, переулки, дворы, покинутые боярами и служилыми людьми, заставлены возами и телегами с нехитрым скарбом горожан, запружены лошадьми, скотом, птицей. Всюду кучками толпятся возбужденные люди – слобожане, посадские, крестьяне черносошные боярские из окрестных сел, монахи, нищие, гультяи, дети боярские. Гомон стоит неумолчный – кому до сна в эту ночь…

В дымном горячем воздухе гулко гудят кремлевские колокола. Красные блики пляшут на стенах и куполах церквей, на одежде и потных от нестерпимой жары лицах москвичей. Зной от бушующего вокруг Кремля пламени так велик, что стоит искре, перелетев через стену, упасть на кровлю, как постройка тут же начинает тлеть. На Подоле и у городских житниц в северном углу крепости вспыхнули пожары, но их удалось быстро потушить.

Ночь на 23 августа 1382 года кончалась. Пожар затихал. Гасли на небе звезды, гас на земле огонь. Вчера среди зелени садов, рощ и лугов там стояли бревенчатые избы, пестро разрисованные, с петушками и коньками боярские хоромы и деревянные церквушки. А сейчас виднелись лишь тлеющие синеватым пламенем груды головешек, торчали обугленные пни, чернела обожженная земля. И чем больше рассветало и страшный вид горящей Москвы сменялся печальной картиной разрушения и пепелища, тем угрюмее и молчаливее становились люди. Задумчивые, подавленные, неподвижно стояли они на прясле – участке стены от Беклемишевской до Тимофеевской башни. Кузнецам, оружейникам, плавильщикам, жестяникам доверило вече защищать этот самый опасный и уязвимый участок крепостной стены. Выборные еще с вечера поднялись на покрытую деревянной крышей верхнюю площадку Тимофеевской башни. Дубовые заборола, что во время приступа ставились между каменными зубцами, были свалены на полу и не мешали обзору с пятнадцатисаженной высоты. Великий посад, Зарядье и Заречье были хорошо видны отсюда. Взгляд Андрейки, стоявшего рядом с отцом, беспокойно блуждал по пепелищу. Отрок с трудом угадывал прежнее расположение улиц и переулков.

«Где-то там, неподалеку от Швивой горки, был наш дом, а теперь и места того не сыщешь…» – с грустью думал Андрейка. Припомнив дни веселой Масленицы и других праздников, которые всегда сопровождались гуляньями, торгами и ярмарками и как-то скрашивали трудную жизнь чернослободцев, вздохнул. Снова в воображении видел толпы нарядных горожан на площадях и улицах. Народ толкался возле палаток и торговцев вразнос, лакомился пряниками, баранками, орехами, пирогами с ягодной начинкой. Бабы и девки покупали и примеряли голубые, белые, синие бусы из стекла, дешевые серьги, пестрые ленты. В одном месте люди обступили сказителя-бахаря, в другом – певца-гусляра. Тут в кругу показывают свою удаль силачи и плясуны, там народ потешается над проделками ученых собак и медведей.

А нередко бывало и так, что горожане, раззадоренные выкриками и уханьем веселых молодцов – скоморохов, сами начинали подпевать и плясать с ними.

«Неужто никогда не вернется такое? – сокрушенно покачал головой отрок. – Встретить бы ведуна да узнать, что будет через месяц или год. Только где найдешь его? Они ведь по лесам да болотам живут… И как оно все негаданно, нечаянно случается. Собирались на Николин день в Чудов монастырь меня отдавать. А теперь уже не до того будет. Ежели и отгонят татар от Кремника, не пустят. Двор новый ставить надо, кольчуги клепать… Но все одно рисовать не брошу! – покосился он на отца и неожиданно подумал: – Вот бы его и выборных нарисовать, как они в стрельне! И пожар!..»

Рассвет все сильнее пробивался сквозь бойницы башни, поблек огонь факела, укрепленного на зубце. Сотские и окладчики стояли, застыв в напряженном молчании. Кисть бы сейчас Андрейке или хотя бы кусок мелу, угля!.. Вот рядом сотские Лопухов и Шлык. Оба дородные, почти одинакового роста. Но как несхоже выражение их лиц, как стоят они по-разному. Дяденька Никита – уверенно, спокойно, Шлык весь насторожен, кажется, ринется куда-то сейчас… И так каждый, что тут теперь в стрельне, и одежда по-разному смотрится на всех! И цвета разные!.. Монахи говорят: грех мирских и их дела показывать. А отец Макарий, хоть поначалу, когда увидел, хвалил его холсты, после тоже гневался. Даже слово пришлось ему дать, что больше не будет рисовать мирского. Можно-де только Спасителя, святых да еще пророков и ангелов… А почему? «Что худого – тятю, Ивана или сотского Никиту намалевать? А боярского сына Зубова?.. Или Лукинича? – вспомнил Андрейка воина, спасшего в Куликовскую сечу его брата Ивана и по сей день дружившего с их семьей. – Правда, холст с ликом дяденьки Лукинича есть уже у меня, но еще надо бы… Где-то сам он теперь? Должно, с князем великим Дмитрием Иванычем».

От мыслей о любимом занятии Андрейка взбодрился, на душе стало веселей, но тут же подумал: «Когда Иван с Куликова поля пришел, кручинился я, что не доведется с татарами сразиться, побили-де их всех. Но и двух годов не минуло, а они на Москву снова идут…» Воображению его представился приступ. Тысячные толпы осаждающих Кремль ордынцев, кровь и смерть вокруг…

Отрок сразу поскучнел, по спине пробежал неприятный холодок, повел ознобливо плечами, застегнул кафтан. Но дрожь не проходила. Андрейка шумно зевнул, стал тереть воспаленные от дыма и бессонной ночи глаза.

– Шел бы ты спать, Андрейка, чего маешься? – сказал Савелий Рублев.

– Как все, так и я! – буркнул отрок.

– Ишь ты! – удивленно усмехнулся староста Михайла. – Колюч он у тебя, Савелий.

– Со старшего берет пример, с Ивана, – съехидничал окладчик Кореев.

– То не беда, мил человек, с дурней бы пример не брал! – бросил старый оружейник.

– Неча делать, завелись… – примирительно загудел сотский плавильщиков Лопухов.

– Дозволь, тятя, подождать Ивана, – уже мягче попросил Андрейка. – Чай, скоро вернуться должен – палить-то боле нечего.

– Ну побудь, – согласился отец. – Только Иван еще и Берсеневку в Заречье ходил палить. Может через другие ворота пройти.

– Через Боровицкие ежели пойдет, кружным путем придется ему сюда добираться, – заметил Шлык.

– Можно и через Подол.

– Нет, мил человек. Теперь через Подол не пройдешь. Монахи Чудовской обители, которой владыка Алексей, царствие ему небесное, свой сад на Подоле отписал, от стены до церквы Предтечи забор поставили, – сердито заметил Савелий Рублев.

– Забор забором перегородили, что ли? – спросил Лопухов.

– То-то и оно. Закрыли проход, дабы к забору, что их сад огораживает, люди не подходили.

– Тьфу! – в сердцах сплюнул староста Петров. – Эка жадны до чего, боятся, чтоб яблоко какое не сорвали. Когда ж сделали это?

– Да вчера.

– Обалдеть и только. Ордынцы идут, а они… – недоуменно развел своими большими руками Лопухов.

– Потому, мил человек, и огородились. В осаде голод может статься, а у них там все. Не только сад, но и огород, и живность ходит разная.

– Ишь ты! И впрямь очи завидущи, руки загребущи… Тьфу!

Стало уже совсем светло. На бледно-сером небе погасли звезды. Тонкими струями дыма курилось огромное пепелище вокруг Кремля, будто сожженный город прощался со стоявшим на крепостных стенах московским людом.

– Эх! Ни кола, ни двора не осталось! Все сгинуло! – со злостью хватил кулаком по сложенным друг на друга заборолам Истома Шлык.

Выборные удивленно переглянулись – на степенного сотского котельщиков это было не похоже.

– Да… – задумчиво протянул Лопухов. – И что напасть с людьми делает… А ведь до чего раньше красно было, – с грустью продолжал он, расстроенно моргая небольшими голубыми глазами на крупном рыжебородом лице. – Утром особливо, когда солнце всходит. Помню, возвращался я на той неделе из Звенигорода. Подъехал близко, аж дух захватило, как увидел садов и рощ море зелено и златые главы храмов… Диво!

– Не об том ныне тужить надо, мил человек, – хмуря седые брови, молвил старый Рублев. – Гореть Москве не впервой. Двадцать годов тому пожар не меньше был. Господь милостив, отстроились, а деревья новые наросли. Главное, Орду в Кремник не пустить.

– Сидел бы в осаде князь великий, может, не пустили бы. А так… – болезненно скривился Шлык.

– А чего? Остей, видать, воевода умелый. Хоть из молодых, а дело ратное знает. Вон как на вече говорил! – возразил староста.

Савелий Рублев сердито прищурился, хотел загнуть словцо покрепче, но только с досадой махнул рукой и отошел к противоположной стороне башни.

Глава 7

Миновав три полутемных яруса-отсека, свет в которые с трудом проникал через узкие щели бойниц, Андрейка по крутой деревянной лестнице спустился на нижнюю площадку башни. Под нею находились Тимофеевские ворота, что вели на Кремлевский Подол с Всехсвятской и Великой улиц Зарядья. Стрельня была сложена из плит белого тесаного камня разной ширины и толщины и расширялась книзу; во время приступов в ней могли сражаться до полусотни воинов. Нащупав в темноте дверь, отрок вышел на стену. После мрака и спертого, воняющего гарью воздуха башни Андрейка вздохнул облегченно: «Будто из ямы вылез…»

На востоке из-за соснового бора, который начинался у примыкавшего к реке Яузе Воронцова поля, всходило солнце. Людей на стенах поубавилось. Большая часть горожан и крестьян разошлись по дворам и улицам. Оставшиеся на стене почти все были вооружены топорами, рогатинами, ослопами и клевцами. Повсюду лежали приготовленные для сидения в осаде камни, бревна, смоловар.

По каменным ступеням, выложенным в толще стены, отрок сошел вниз и пересек Подол. Неподалеку от Тайницких ворот свернул направо и стал подниматься узкой, тесно застроенной дворами духовных людей улочкой в нагорную часть Кремля.

Неожиданно сзади послышался конский топот. Андрейка отскочил в сторону, прижался к забору. Перед его глазами мелькнули разномастные лошадиные крупы, темные кафтаны всадников. По окрашенному в ярко-желтый цвет соколиному перу, что развевалось над высоким навершьем шлема, признал сына боярского, Ерофея Зубова. С тревогой подумал: «Должно, с вестями важными, что так гонят!..» Побежал следом. Но когда он взобрался на маковицу горы, всадники уже скрылись.

Здесь, на окраине Кремлевского холма, которая называлась москвичами Зарубом – по вкопанным в землю сваям и избицам (небольшим деревянным срубам, укреплявшим скат горы) улица расширялась. С правой стороны за высокими дубовыми заборами до самой Ивановской площади тянулись дворы бояр и служилых людей, слева – дома купцов сурожан и суконников. Тут стоял двор сурожского гостя, Елферьева, в котором нашла приют семья Рублевых, но взволнованный Андрейка даже не приостановился – прошел мимо.

Чем ближе он подходил к Ивановской, тем запруженней становилась улица. С высоты бухали, заливались колокола церквей и соборов. Площадь нельзя было узнать. Телеги и возы, люди и животные на ней напоминали кочевой стан. К небу поднимался дым от костров. Бабы готовили пищу, шныряли ребятишки. В гуле голосов слышались крики и плач, мычание коров, лай собак. Наконец Андрейка прошел на Соборную площадь. Здесь было еще людней. Возле каменных одноглавых храмов Михаила Архангела, Успения Божьей Матери и Ивана Лествичника народ стоял плотной стеной. Гнусавили на папертях соборов нищие, истошно выкрикивали юродивые.

Отрок cмешался с гудящей толпой, стал пробираться к хоромам великого князя. Но приблизиться к дворцу, островерхие шатры и широкие луковицы крыш которого нависли над Соборной площадью, было непросто. На великокняжьем дворе, видимо, что-то происходило. Вдоль ограды в несколько рядов теснились люди. Задние становились на цыпочки, вытягивая шеи, напирали на стоявших впереди. Когда Андрейка попытался протиснуться к ограде, на него зашикали, кто-то больно ткнул локтем в бок.

Вдруг на Соборной послышались громкие крики:

– Дорогу, люд московский! Дорогу гонцам великого князя!..

Из-за собора Михаила Архангела появились три всадника. Народ расступался, давая дорогу. Люди сразу притихли, все взоры обращены к гонцам. Впереди на небольшой татарской лошади ехал худощавый темнобородый воин лет сорока, следом – два молодых.

– Дядечка Антон! Вот здорово! – расталкивая толпу, Андрейка бросился к ним, глаза его сияли.

Ехавший впереди остановил коня, воскликнул обрадованно:

– Это ты, Андрейка?! Ну и вырос – не узнаешь! Здоров, здоров… – улыбаясь, потрепал он отрока за выбившиеся из-под колпака рыжеватые вихры. – Иван и тятя с матушкой тож в Кремнике?

– Тут! Мы ныне во дворе сурожанина Елферьева живем. На Зарубе, недалече отсель, пятый двор от Ивановской.

– Хорошо, что встретились, Андрейка. Заеду к сурожанину непременно, ежли час будет.

Отрок держал руку гонца в своей, не спускал с его лица восторженного взгляда… Брат Иван на Куликовом поле был в головном полку, состоявшем из горожан и сирот. Ополченцы первыми приняли на себя удар полчищ Мамая, почти все погибли, но не отступили. Ивану повезло. Он еще сражался, когда князь Владимир Серпуховский и воевода Боброк бросили дружины засадного полка навстречу ордынцам. Но тут татарская стрела ранила Ивана в руку, и он уронил меч. На миг резкая боль затуманила сознание. Оружейник не успел поднять щит, чтобы прикрыться от взвившейся над его головой вражеской сабли…

«Смерть пришла!» – было последней мыслью Ивана, он зажмурился, но удара почему-то не последовало. А когда открыл глаза, то увидел, что татарин, опрокинувшись, повис на стременах. И еще увидел листовидное острие длинного копья, которое выдернул из груди того великокняжеский дружинник.

– Держись, паря! – громко закричал он Рублеву и понесся в самую гущу битвы.

Иван лишь мельком успел разглядеть всадника. Уже в Рязанской земле, через которую возвращались ратники, он случайно встретил своего спасителя. Воина звали Антон Лукинич, он был десятником великокняжьей дружины. Они подружились, и Лукинич, пока не уехал служить на порубежье, стал частым гостем в доме Рублевых.

Особенно привязался к нему Андрейка – показывал рисунки, рассказывал многое из книг, которые прочел, расспрашивал о ратях и походах. Лукинич был любознателен, да и одиночество, выпавшее на его долю, пробудило в нем чуть ли не отцовскую любовь к смышленому парнишке. Подолгу всматривался в Андрейкины рисунки. Дивясь, бросал взгляды на прильнувшего к нему отрока. Обычно суровое, строгое лицо воина тогда становилось мягче, глаза теплели. Иной раз не сдержится – погладит своей тяжелой, привыкшей не к ласке, а к оружию рукой парнишку по рыжеватым волосам: «Экий ты молодец, Андрейка!» Но случалось, что, вглядевшись в рисунок, говорил: «А тут намалевано неверно. Колчан в сече так не наденешь – мешать будет…» Или: «Ратного коня по-другому подковывают…» Юный Рублев очень гордился этой дружбой, а последующие испытания и невзгоды сблизили их еще больше…

Ворота великокняжьего дворца растворены настежь. Между хоромами Дмитрия Ивановича, столовой избой, Набережным теремом, другими постройками снуют люди. Телег с беженцами нет, мало посадских и слобожан. Но на каждом шагу можно встретить городских выборных, купцов, детей боярских, а то и кого из оставшихся в Москве бояр, игуменов, архимандритов. Здесь, заняв со своими людьми часть покоев Теремного дворца, разместился новый московский воевода – князь Остей.

Ворота хоть и открыты, но во двор без дела не войдешь – стоит вооруженная копьями и мечами охрана. Гонцов и Андрейку пропустили, лишь когда Лукинич показал начальному над стражей грамоту с восковой печатью великого князя – Георгий Победоносец поражает дракона. Появления воинов во дворе никто не заметил. Там кипела работа. Несколько черносошных крестьян под присмотром тиуна разгружали большой обоз с зерном – последний, которому удалось уйти от татар из дворцового села Остафьева. Мешки, деревянные ящики с рожью, ячменем, просом, бочонки с пшеницей складывались возле амбара, запертого висячим пружинным замком. В другой стороне подворья – у ограды, выходящей к Соборной площади, было особенно людно. Из подклета набережных хором вытаскивали, а то и выносили на руках новое диковинное оружие – великие пушки и малые тюфяки. Тяжелые темно-матовые стволы грубо склепаны из толстых железных полос, рядом горки небольших чугунных ядер. Тут же, то и дело отдавая через толмача наказы, расхаживали два пушкаря-генуэзца. Москвичи удивленно прислушивались к их быстрой, непонятной речи, косились на непривычные одежды – короткие цветные кафтаны, шляпы с перьями, плотно обтягивающие ноги пестрые штаны.

Хоть недосуг было Лукиничу, но коня остановил и пристально уставился на невидаль; о спутниках его молодших и говорить нечего – даже рты пораскрывали. Стояли недолго. Узнав, где расположился Остей, направились туда.

Возле резного дубового крыльца Теремных хором, на которое указали Лукиничу, было привязано несколько лошадей. Хозяева их – ратники из дозора – лежали неподалеку на пожухлой траве. Тут же сушились (толстыми, одинаковыми для правой и левой ног подошвами кверху) мокрые сапоги – дозорные переходили вброд Москву-реку. Увидев дружинников, двое поднялись с земли, подошли к ним, стали расспрашивать. Узнав, кто они и откуда, в свою очередь поведали, что пригнали из Бесед, села в двадцати верстах от Москвы, где уже появились конные отряды ордынцев. Но в хоромы идти не разрешили: мол-де, им велено Зубовым никого не пускать к Остею – Дума там собралась.

Лукинич снова достал из переметной сумы свернутую в трубку грамотку, показал кметям. Пожилой, с редкой полуседой бородой воин в распахнутом тигиляе осторожно повертел ее в руках, передал молодому в красной плисовой косоворотке. Тот, шлепая губами, с трудом прочел надпись, вылепленную на воске: «Печать князя великого Дмитрия всея Руси», возвратил пергаментный свиток. Лукинич, наказав молодым своим спутникам и Андрейке ждать его у дворца, быстро поднялся по ступенькам и скрылся за дверью.

Коней дружинники расседлывать не стали, только отпустили подпруги и, засыпав в торбы овса, подвязали их к лошадиным мордам. С татарским жеребцом старшого воинам, которых звали Михалка и Антипка, пришлось повозиться. Тот не позволял к себе подойти, мотая лохматой головой, норовил укусить парней.

– Тьфу, нечистая сила! – с досадой воскликнул Михалка. – Сказано, ордынское племя!.. И чего дядька на нашего коня его не сменил? Когда на Москву отъезжали, слышал, как воевода костромской, Иван Родионыч Квашня, дозволил ему лучшего коня выбрать.

– Сказывают, Лукинич на татарине своем из ордынского плена убежал, вот и привязался.

Андрейка стоял в стороне, чутко прислушиваясь к разговору парней. Ему очень хотелось расспросить их о Лукиниче, о том, что делается в Костроме, да и еще о многом, но они не обращали на отрока внимания, а он не решался первым заговорить с ними.

Глава 8

Теплый осенний день в разгаре. Солнце заливает Кремлевский холм, сверкают купола церквей и соборов, в голубом небе плывут белые облачка. Но на земле неспокойно. Гудят тысячами голосов улицы и площади, едким смрадом тянет с пожарища, всюду тревожные, озабоченные лица. Шумит, волнуется люд московский – кричит, спорит, требует оружия. Ползут слухи, толки…

Хмурясь, прислушивается, приглядывается ко всему Лукинич. Получив наказ от Остея явиться к нему за ответной грамоткой до вечерни, он покинул великокняжий двор. Рядом, стараясь не отстать, торопливо вышагивает Андрейка, чуть позади с двумя лошадьми на поводу следует Михалка. Антипка остался возле Теремного дворца на случай, если гонцы вдруг потребуются воеводе.

Строгое лицо бывалого воина сейчас кажется высеченным из камня. Всего полдня он в Москве, но успел многое приметить. Сравнивает предосадные дни литовщины, когда Ольгерд подходил к стенам Кремля, с сегодняшним, с беспокойством думает, как они не похожи. Все вроде бы так же. Крепость готовится к осаде. Горожане и селяне тащат на стены бревна и камни, устанавливают котлы для кипятка и смолы, чинят на пряслах крыши… Но опыт и чутье подсказывают Лукиничу: люди неспокойны, нет в них уверенности. Пугают, тревожат черные слухи, да и не привыкли москвичи к такому, что нет с ними в грозный час великого князя Дмитрия Ивановича. Возбуждены, злобятся по пустяшным причинам.

«Может, потому, что Остей – литвин, чужой на Москве? – размышляет Лукинич. – Так сие не в диковинку, Дмитрий и Андрей Ольгердовичи – тоже литвины, но все их почитают!»

В другом причина…

После веча на Ивановской площади князь Остей всерьез взялся за дело. По его наказу погнали телеги в Мячково, где добывался белый камень для кремлевских стен. Спустя день-другой каменщики стали чинить и достраивать крепостные укрепления. Плотники приступили к изготовлению заборол, настилали прохудившиеся крыши на башнях и пряслах. В Кремль везли припасы, бревна, смоловар. На площадях паяли котлы, устанавливали тяжелые самострелы на стенах, конники дозорили на дорогах. Но все эти заботы и неурядицы быстро переутомили князя – сказался недуг, который появился у него после тяжелого ранения в голову несколько лет назад. И теперь, когда Остей возглавил оборону Москвы, болезнь дала о себе знать снова. Сошел румянец, под глазами появились мешки. Он стал плохо спать, ночью его мучили черные сны. И хотя наутро вставал бодрым, где-то в середине дня, когда его одолевали очередные волнения и дела, у осадного воеводы будто обручем сдавливало голову, начинали болеть глаза, перехватывало дыхание. На смену свойственным ему живости ума и чувств приходили безразличие и вялость, он говорил и делал все, превозмогая себя.

Скоро Остей понял, что взялся за непосильное дело. Но он был внуком Ольгерда, унаследовал его упорство и честолюбие, всячески старался скрыть от окружающих недомогание и даже думать не хотел о том, чтобы идти на попятную. Теперь, правда, из-за болезни он редко покидал великокняжьи хоромы, редко обходил стены и башни Кремля. Горожане и селяне, или, как их звали, сироты, почти не видели его. Большую часть дня Остей находился в окружении бояр и церковников. О чем они советовались, в городе никто толком не знал, ибо посадских и слободских выборных на Думы не звали…

И сразу сказалось отсутствие единой воли в подготовке к обороне, не стало уверенности и порядка. Сидельцы готовились к осаде, кто как умел и мог. Лишь за день до приезда Лукинича в Москву, когда дым и багровые сполохи пожаров да сообщения дозорных известили о приближении ордынцев, осадный воевода позвал на Думу лучших людей московских. На все прясла в помощь тысяцким поставили искусных в осадном сидении детей боярских, и было решено в ближайшие день-два начать устанавливать на стенах тюфяки и великие пушки. Но многое так и не было сделано: не везде успели настелить крыши на зубцах, не все заборола изготовили, плохо заготовлялся ратный припас. Упущенное время трудно было наверстать…

У высоких дубовых ворот, которые вели на огороженный тяжелым массивным забором двор сурожского гостя Елферьева, Андрейка и кмети остановились. На стук оглушительно залаяли собаки. Долго не открывали. Лишь когда Михалка, сунув отроку в руки поводья коней, выхватил меч и нетерпеливо заколотил рукояткой по воротам, где-то в глубине двора хлопнула дверь, послышался глухой ворчливый голос:

– Эка, лешой, расстучался! Врата побьешь!..

– Будет, Михалка, чай, не к себе ломишься! – строго сказал Лукинич.

– А чего ж они, вымерли там, что ль? – покосившись на старшого, буркнул дружинник.

– Кого там несет нелегкая? Кто такие?..

– То я, дедка Корней, Андрейка! – крикнул отрок.

Лязгнул засов, и калитка приоткрылась. Но едва старый холоп Елферьева увидел вооруженных людей, он тут же ее захлопнул. На все уговоры Андрейки позвать матушку или Алену Дмитриевну – хозяйку дома – Корней лишь твердил односложно:

– Никого нетути, никого нетути…

– Подождем малость, – ободряюще похлопал Лукинич по плечу огорченного отрока. – Может, скоро кто объявится…

Ждать им пришлось недолго. Появившись со стороны Заруба, к воротам подбежали Савелий и Иван Рублевы.

– Андрейка, куда ж ты запропастился? – сердито крикнул старый оружейник; он запыхался, дышал часто. У Ивана удивленно поднялись белесые брови, румяное лицо засияло улыбкой. Бросился к Лукиничу; они расцеловались.

Старый Рублев заморгал, присматриваясь, потом раскинул руки да так и пошел на нежданного гостя.

– Не иначе Антон!.. Мы-та думали, ты в Костроме с князем великим. А тут свиделись негаданно, мил человек…

Наконец чернослободцы и дружинники вошли на купеческий двор.

– Не затворяй, Корней, Алена Митревна следом идет, – наказал старому холопу Савелий. – Мы-та еще с проулка приметили, что вои какие-то в ворота Елферьевские ломятся.

– Аленой Дмитревной хозяйку звать? – настороженно спросил Лукинич; второй раз услышал он это имя сегодня, и видно было, что оно сильно взволновало его.

– Да, Аленой Митревной… А ты, часом, ее знаешь, что ль? – бросил на него удивленный взгляд Савелий.

«Была и у меня когда-то Алена Дмитревна, Аленушка моя!» – с грустью подумал воин, но промолчал.

– Добрая женка у сурожанина. Всем взяла: лицом красна, да и сердцем тоже! – стал расхваливать хозяйку Савелий Рублев. – Сейчас увидишь ее, Аленушку. Она со старой моей поотстали… Сам Елферьев в Орду уехал торжище вести, а она, мил человек, нас и еще две семьи слободских в своем дворе приютила.

– Навряд ли Елферьеву и другим купцам до торжища ныне. Навряд уцелели там… – задумчиво протянул Лукинич.

– Выходит, верно баили, что купцов русских убили в Орде! – сразу помрачнев, бросил Иван.

– Когда с Костромы отъезжали, слышал, будто и вправду всех побили, – подтвердил Лукинич и тут же добавил: – Ранее ж говорили, что татары в Булгарах их полонили и при себе держат.

– Тогда уже не вернутся, – вздохнув, нахмурил седые брови старый оружейник, его оживление куда и делось. – Эх, и самого Елферьева жаль, да и кольчуг наших, больше года вязали… Вы, гляди, Алене Митревне не говорите только! закручинится вовсе! – спохватился он. – О-хо-хо… На все воля Божья! – сочувственно затряс головой. – Ну, чего мы тут стали, пошли в дом.

– Верно, пошли, – взял Лукинича под руку Иван. – Чай, ненадолго?

– Велел Остей, чтоб до вечерни явился.

– Коль так, не можно час терять. Поговорить есть о чем, да и с ночи в горле пересохло.

– Против такого ничего не скажешь, – улыбнулся Лукинич. – Только мыслю, надо хозяйку подождать.

– Об том, мил человек, не тревожься, – попытался увлечь его за собой Савелий.

– Погодим! – решительно остановил старика воин. Смутная тревога, ожидание чего-то словно сковали его. Чтобы отвлечься, стал рассматривать просторный двор. В глубине стоял большой деревянный дом в два яруса; на крыше пестро разрисованные коньки и петушок. Резные ставни были открыты, в оконцах блестела слюда. Сбоку дома стояла пристройка для дворовых людей, чуть поодаль – конюшня, хлев и птичник. Лошади и коровы, множество гусей и кур паслись во дворе. Высокие сосны и развесистые тополя росли вдоль плетня, огораживая сад и огород. В дальнем углу двора виднелось громоздкое дубовое строение с большим висячим замком на дверях – склад, где сурожанин хранил товары.

«Богато живут!» – подумал Лукинич; обернувшись к Ивану, хотел сказать что-то, но тут во двор вошли две женщины. Одна, пожилая, в зеленой паневе и кичке, – дружинник ее сразу узнал, – была жена старого оружейника Домна. Но вторая, одетая в ярко-синий шелковый летник с белыми парчовыми вошвами и обитый по подолу соболиным мехом…

У Лукинича неистово заколотилось сердце, к голове, туманя взор, прилила кровь; он даже руку поднял – осенить хотел себя крестным знамением.

Молодая женщина спокойно приближалась к ним. И вдруг остановилась, ее пригожее грустное лицо побелело, огромные голубые глаза, казалось, стали еще больше, в них застыли удивление, растерянность, испуг… Ибо мужней женой гостя сурожского Елферьева была суженая Лукинича Аленушка, которую он считал умершей много лет назад…

Глава 9

Словно заворожил их кто, стоят, не сводят друг с друга глаз.

– Антон! – прошептала она беззвучно, голова ее запрокинулась. Миг – и, не окажись рядом старой Домны, что поддержать успела, упала бы посреди двора.

Лукинич застыл в смятении, верит и не верит… «Аленушка жива?! Значит, там, в Загородье, его тогда обманули? Может, с ведома ее?! Стать женой дружинника, который весь час в ратях и походах, или хозяйкой несчетных богатств купца сурожского – выбор нетруден…» Недоумение, обида заполонили всего, еще немного – и бросился бы со двора. Но сумел переломить себя, остался. «Без горячки, Антон. Только дурнем покажешься. Чай, никто не знает, что на душе у тебя». Тонкое, с резкими чертами лицо его стало строгим и печальным, в карих глазах залегла суровая чужина.

Стучит, рвется из груди сердце, в разгоряченной голове несутся, сменяя одно другим, видения прошлого…

Вот он блуждает среди рощ, кулижек, убогих изб и землянок тихого, малолюдного Загородья – ищет знахаря-ведуна, чтобы тот травами и настойками, а может, заговором вылечил его коня. Тогда и повстречал ее, светлокосую девчонку в длинной холщовой рубахе и линялой красной паневе. Она проводила Лукинича почти до самой землянки, что стояла на пустыре, вдали от другого жилья. Не дойдя с десяток шагов, боязливо остановилась и, застенчиво улыбнувшись воину, кивнула на полуразвалившееся обиталище ведуна. И случилось так, что всколыхнула ее улыбка сердце воина, давно забывшего про ласку!

Видит Лукинич себя и Аленушку в тихий закатный час на берегу Москвы-реки. Они сидят в густых зарослях берсеня, тянущегося вдоль воды. Напротив заходящее солнце красит багрянцем белокаменные стены Кремля и золотые купола соборов. В голубовато-зеленом небе плывут розовые облака, в прозрачном воздухе будто вычеканены дворцы и храмы, темно-зеленые шапки деревьев и кустов. В такие часы они сидели обнявшись и молчали. Но иногда Антон что-нибудь рассказывал из того, что видел или слышал от других. И перед расширенными от удивления голубыми с серым ободком глазами Аленушки проплывал неведомый мир – дивные каменные храмы в Киеве и Новгороде, выложенные мозаикой дворцы и фонтаны Сарая, безбрежное Русское море и даже далекий Цареград с огромной, видной отовсюду конной фигурой и заливом Золотой Рог с сотнями пестро-парусных галер, трирем, ладей.

Но недолго длилось их счастье…

Кремль. Соборная площадь. Московские полки выстроились перед походом. Ордынские тумены во главе с мурзой Мамая, Бегичем, идут на Москву. Хмуро слушают воины благословение нового митрополита, что сменил на владычном престоле недавно умершего Алексия. Хоть учен он и близок к великому князю Дмитрию Ивановичу, москвичи не любят вновь посаженного владыку: в отместку за грубый и вздорный нрав даже имя его Михаил в Митяя переиначили.

Лукинич и вовсе не слушает – ищет глазами среди тысячной толпы провожающих Аленушку. Едва разыскал. А она его уже давно приметила. Вспыхнула радостным румянцем, когда встретились их взгляды. Но так же быстро и увяла, по опечаленному личику покатились слезы.

Такой и запомнил ее Антон. И еще запомнил, как в душу закралась тоска, будто почувствовал, что навсегда это…

А потом Вожа! Бегут разгромленные ордынские тумены… Уже думали обратно поворачивать коней преследовавшие их дружинники, как вдруг татарская стрела угодила Лукиничу в грудь. Рана оказалась тяжелой: пробив кольчугу, обломился и глубоко застрял наконечник.

Почти полгода пролежал он вдали от Москвы. Возвратился, когда зима была уже на исходе. Не заезжая в Кремль, помчался в Загородье.

Над занесенной снегом землей клубились тяжелые зимние тучи. В сумерках морозного вечера кое-где мигали огоньки жилищ. Но у Аленушки – издали еще заприметил – было темно. Нетерпеливо гикнув, пустил коня вскачь. Когда подъехал и увидел лежащий на земле полуразобранный забор, а за ним нетронутый снежный настил, сердце его сжалось.

Изба была пуста…

Долго метался Лукинич по Загородью, стучался в соседние дворы. Большинство их пустовало, в других, глядя на поздний час, дружиннику не хотели открывать.

Только на следующий день Лукинич узнал о море, что случился, пока его не было в Москве…

Беда настолько ошеломила кметя, что он несколько дней не показывался на людях, будто одержимый, бродил по лесу, не ел, не спал. Потом боль немного улеглась, но едва Антон закрывал глаза и начинал дремать, как Аленушка тут же ему являлась. То идет рядом – живая, веселая, поет… То молчит – черная, чужая… Лукинич осунулся, постарел, в темных волосах заблестела седина… Узнав, что боярин Юрий Васильевич Кочевин-Олешинский будет сопровождать владыку Михаила-Митяя в Царьгород и берет княжеских дружинников в охрану, поспешил к нему. Едва вернулся – Куликовская битва, затем порубежье.

И вот спустя годы, когда наконец поутихло горе утраты и остались лишь грусть и видения большой любви, вдруг встреча эта!

Неужто после всего, что было, могла она, суженая, предать его?! Щемит, тоскует сердце, но нет уже в нем гнева и обиды, все вытеснило светлое чувство – жива Аленушка! Такая же родная, красная!.. Нет, не так тут что-то. Должно, он сам во всем виноват. «Не надо было сразу уезжать из Москвы», – говорил себе Лукинич, не отрывая от любимой взволнованного, мятущегося взгляда.

Хоть и слова за те мгновения не сказано было, но волнение и растерянность Лукинича и Алены Дмитревны все заметили. Савелий Рублев крякнул в седую бородку озадаченно. Иван, которому Антон в задушевном разговоре поведал как-то о своей печальной любви, настороженно глядел на обоих. Михалка ухмыльнулся только, а на лице Андрейки застыло озорное мальчишечье любопытство. Но лишь Домна бабьим сердцем жалостливым почуяла великую тайну, что крепче пут из стали-уклада сковала воя с молодой женой купца. Прищурилась, всплеснула руками, поспешив к Лукиничу, обняла и расцеловала его. И он благодарно прильнул к ней растревоженный нежданной встречей этой…

На столе, покрытым вышитой голубыми цветами белой скатертью, теснились татарские кунганы с белым и красным медом, расписные фарфоровые сулеи из Персии, наполненные хмельной брагой, малиновым и брусничным соком, пустые хорезмские чаши-пиалы. Их окружали оловянные и медные блюда и миски со студнем из заливной осетрины, рыжиками в уксусе, соленой капустой, заправленной яблоками и клюквой, стерляжьей икрой, доставленной с Волги. На задернутом белой льняной занавеской поставце в деревянных с золотым ободком блюдах лежали свиные окорока и нарезанный хлеб. Со двора доносилось испуганное гоготанье – дворня ловила гусей.

Угостить званого и незваного было на Руси в обычае, но это больше смахивало на пир. Старый оружейник только удивленно поднимал кверху редкие седые брови, когда из погреба приносили в светлицу очередное яство. Михалка и Андрейка, которым редко приходилось пробовать многое из того, что стояло на столе, не отрывались от студня и икры. Иван поначалу тоже прихватился, но, видя, что Лукинич ничего не ест, и себе отложил ложку, подумал: «Неладно что-то с Антоном. Как Алену Митревну увидел, подменили будто. Да и она в светлицу даже не вышла…»

Лукинич молчал. Чем больше он думал о встрече с Аленушкой, тем все более мучительные и противоречивые чувства охватывали его. Взгляд Антона угрюмо скользил по светлице. Всюду была видна ее рука. И в вышивках скатерти, и в расшитых цветными узорами занавесках на поставцах, и в стоящих на них кубках и чарках. А когда углядел в нише оконца старинный, отделанный резьбой самшитовый гребень, едва не протянул к нему руку.

Иван налил белого меда в шаровую чешуйчатую братину и поднес Лукиничу. Тот хотел передать чашу по старшинству Савелию, но старик затряс головой:

– Первая – гостю дорогому!

– Чтоб Москва стояла! – сделал тот несколько глотков. Братина пошла по кругу. Когда она опустела, послышались разговоры, смех. Лишь Лукинич оставался серьезен.

– Смутный ты сегодня, Антон. Не ешь, не весел. Захворал, может, или притомился? – спросил Иван.

– Есть от чего, Иване, – сухо молвил воин. – Да не надо о том. Ты мне лучше про бунт московский поведай.

– Как хочешь…

Гонцы и Андрейка с насторожливым вниманием слушали Ивана. Старый Рублев осоловело смотрел на сына; вскоре он опустил голову на стол и заснул. Домна, что все время украдкой наблюдала за Лукиничем, вздохнув, вышла из светлицы. Ударяясь о слюду оконец, в комнате назойливо жужжали осенние мухи. Через неплотно прикрытую дверь доносился тревожный шум с площадей и улиц крепости.

– Так вот какое дело было… – задумчиво произнес Лукинич, когда оружейник закончил рассказывать. – А в Костроме другие толки ходят. Бояре, кои с великой княгиней отъехали, другое говорят. Потому-де они Москву кинули, что люд черный в питие и разбой ударился!

– Брешут, сучьи дети. Того мало, что сбежали, так еще наветы плетут! А князь Митрий Иваныч, небось, и поверил?

– На, остудись! – подавая Ивану большую пиалу, наполненную квасом, насмешливо сказал Антон. Потом добавил с укором: – Чего шумишь? Чай, великий князь про все уже доподлинно знает. На московский люд надежда у него великая. В грамоте, что я привез, велит Остею свое оружие из хранилищ раздать сидельцам.

– Неужто? Коль так, хорошо, ничего не скажешь. Да будет ли с того прок? Я к тому, что делается все неразумно…

Оружейник говорил взволнованно, резко, лицо его раскраснелось, стало злым.

В крепости не хватало сведущих в осадном деле людей, а бояре и дети боярские продолжали тайком покидать Москву. В то же время в Кремль все валили и валили крестьяне. Многие бежали от ордынцев кто в чем стоял, без одежды и запасов еды, но у всех были топоры или рогатины. Мужики, любой из которых мог один пойти с рогатиной на медведя, робко крестились на купола церквей, качая лохматыми головами, удивленно разглядывали высокие стены. Редко кому из них доводилось бывать в Москве, не говоря уже о сидении в осаде. Но никто не думал учить их сражаться на стенах…

Лукинич угрюмо слушал Рублева. Подтверждались его опасения в крепости неурядицы, безначалии… Даже об Алене перестал думать, все заслонила тревога за судьбу города, который давно уже стал для него родным.

Они сидели и говорили за столом лишь вдвоем. Старый Рублев, положив голову на руки, громко храпел. Андрейка дремал, примостившись рядом. Михалка еще раньше вышел из светлицы. Увидев, что Иван трет воспаленные глаза, Антон спросил:

– Спать, должно, хочешь? вишь, как очи у тебя набрякли?

– То от дыма. Сколько домов довелось спалить в эту ночь! – с горечью воскликнул оружейник. – Эх, как говорится, не умели шить золотом, так бейте молотом… Проспали князи и бояре Орду. Два года торочили: теперь татары-де не страшны! А мы верили. Ин ладно! – вдруг перевел он разговор. – Расскажи лучше, что там в Костроме, да и повсюду, делается.

– Доброго мало. Большая вражья сила идет на Москву. Под Переяславом чудом только не полонили татары великую княгиню с чадами и казной. Мы с охраной посольской, когда из Твери ехали, помогли отбиться. Повсюду ордынцы рыщут – не раз их дозоры встречали, когда гнали в стольную.

– Выходит, окружили Москву? Чай, теперь и помощи ждать неоткуда?! – взволнованно спросил Иван.

– Помощь будет. В Костроме воинство собирается, из многих городов каждый день полки приходят.

– А сколько воев в полках тех после Куликовской сечи? раз два и обчелся… Надо было Митрию Иванычу в осаду на Москве сесть, как в литовщину!

– А дальше что? У Кремника стены добрые, может, и отсиделись бы. Орда же пускай по Московской земле гуляет! А как она гуляет, ведомо, чай, тебе?!

– Ныне же все по-другому будет! – вскочив с лавки, выкрикнул уже проснувшийся Андрейка. – Татары на стены полезут, а князь великий как навалится на них с полками! Потеха! – возбужденно блестя глазами, заключил он.

– Верно, Андрейка, – улыбнувшись, потрепал его за рыжеватые вихры Лукинич. – Хорошо было бы, ежели б на Москве все это уразумели. Но жаль, далеко до того.

Иван рот раскрыл, хотел возразить, но Лукинич уже поднялся из-за стола:

– Ну, пора и честь знать, отъезжать надо.

Натянув кольчугу, надел кафтан и пояс с подвешенными к нему кинжалом и мешочком для огнива и трута, взял из рук Андрейки шлем. Отрок уже успел примерить его и сейчас с благоговением рассматривал многочисленные вмятины и царапины на потускневшей поверхности – следы вражеских мечей и сабель.

Неожиданно в сенях послышались громкие, возбужденные голоса, распахнулась дверь, и в светлицу ворвался Михалка.

– Дядя Лукинич! – закричал он с порога. – Остей-воевода Антипку за тобой прислал! Велел немедля к нему на великокняжий двор явиться!

Глава 10

На крыльце Лукинич даже глаза зажмурил, так ярко залит был двор полуденным солнцем. Возле ворот увидел Антипку, который кормил свою лошадь, поспешил к нему.

В усыпанной желтыми цветами выгоревшей траве безумолчно трещали кузнечики. Заслышав шаги, они умолкали и разлетались в стороны. Несколько белых бабочек, кружась, порхали друг за другом. В шелестящих на ветру листьях тополей свистели синицы. И лишь тревожный гул за оградой и смрад пожарища, омрачая все, напоминали о близящейся грозе.

– Что случилось, Антипка?

– Сын боярский с посеченным лицом велел найти тебя: Остею-де нужен.

«Так больше и не встретился с Аленушкой…» – хмуро думал Лукинич; он был раздосадован, взволнован, в груди, как тогда на Соборной площади перед походом на мурзу Бегича, тоскливо щемило сердце.

От грустных мыслей его отвлек Михалка. Пока Лукинич прощался с Рублевыми, он разгорячил свою пегую кобылу и, проскакав в полушаге от взвизгнувших дворовых девок, перемахнул через плетень на огород.

Лукинич, хоть и пригрозил парню, про себя отметил: «Молодец! На коне хорошо сидит, ничего не скажешь!»

Усевшись в седле, бросил взгляд на дом сурожанина: не покажется ль все-таки Алена в оконце? Но в закрытых рамах лишь блестела на солнце слюда. Вздохнув, молча поклонился провожающим и медленно тронул коня.

На великокняжьем дворе Остея уже не было. Лукиничу сказали, что он у Чешковой башни.

На Подол воины спускались по узкому, в три сажени шириной, Тайницкому переулку. В конце его находились выходящие на Москву-реку Водяные, или, как их называли москвичи, Чешковы, ворота по имени жившего вблизи боярина. Над ними, почти вровень с гребнем холма, белела высокая Тайницкая башня. Как и большинство башен Кремля, она была круглая и заканчивалась вверху широкой крытой площадкой. Но, в отличие от других, вырытый в ее подвальной части колодец позволял при осаде снабжать крепость речной водой. Поговаривали, что в одной из стен колодца имеется потайной ход с двумя ответвлениями, которые выводили в лес за Яузу и на Переяславскую дорогу, но где он расположен, никто из горожан толком не знал.

На Подоле тянуло сыростью и прохладой, копыта лошадей оставляли глубокие следы на влажной, топкой земле. Кругом толпились вооруженные сидельцы. У некоторых фряжские кинжалы и мечи, на головах черкесские шлемы – оружие из хранилища великого князя. Группа слобожан тащила к внутренней лестнице, ведущей на стену, тяжелую большую пушку. Наверху пушкари, разгоняя любопытных, устанавливали между зубцами тюфяки – малые пушки.

«На кой ляд они их тут ставят? – недоуменно пожал плечами Лукинич. – Приступа сбоку Зарядья и Великого посада ждать надо – там ни реки, ни рва, оттуда и полезет ордынец… Неужто Остей велел? А где ж сам он?» – окинул он взглядом высокую, с многочисленными узкими бойницами Тайницкую стрельню и прилегавшие стены. Но ни осадного воеводы, ни его приближенных не было видно.

Вдруг издали, откуда-то справа, бухнул набатный колокол. И не успело замереть в воздухе его тревожное гудение, как послышался второй удар, третий!

«На Боровицкой стрельне в набат бьют! – взволновался Лукинич. – Не иначе Орда пожаловала!»

Вокруг стало очень тихо, смолк говор, люди на стенах, словно завороженные, застыли недвижно, устремив взгляды вдаль. Они еще ничего не видели, но, кто насторожливо, кто с испугом, прислушивались к гулким ударам, что неслись с соседней башни.

Но вот татар заметили и с Тайницкой. Словно эхом отозвался ее колокол, и тотчас послышались крики, топот, пронзительный скрип затворяемых ворот. На маковице Кремлевского холма забухали большие колокола Архангельского и Успенского соборов, им на разные голоса вторили колокола церквей.

Лукинич соскочил с коня и бросился к стене, за ним Михалка и Антипка. По лестнице, скрытой в белокаменной толще прясла, они поднялись наверх, протиснулись к зубцам.

Вдали в застлавшем Серпуховскую дорогу облаке пыли темным пятном катилась вражеская конница. На развилке Ордынки и Полянки всадники разделились. Большая часть свернула налево – к устью Неглинной, меньшая понеслась к Зарядью. Вскоре уже явственно можно было различить мчавшихся во весь опор ордынцев. Их низкорослые лохматые лошади распластались в стремительном беге. Все ближе, ближе…

На стенах Кремля люди замерли в угрюмом молчании.

Лукинич, не отрывая взгляда, пристально следил за ордынцами. Волнение, охватившее его вначале, несколько улеглось, и он старался прикинуть их количество.

Не доскакав трех перестрелов (полетов стрелы) до Кремля, татары остановились. Огромное поле за Москвой-рекой и болотом, как в дни больших торжищ, на которые пригонялись тысячные табуны и съезжались купцы, заполнила вражеская конница. Но несколько сот всадников продолжали двигаться к реке. Обогнув озерцо, оставшееся после разлива Москвы-реки, миновали болотистый участок и у устья Неглинной стали переправляться в Загородье.

«Видать, кто ведет их, хорошо Москву знает! – наморщив лоб, качал головой Лукинич, глядя, как ордынцы уверенно бросаются в реку. – Небось в Зарядье не кинулись – ведают, сучьи дети, что там брода нет. Теперь из Кремника трудно будет выйти – может, в ночь только».

Неожиданно потемнело. Солнце зашло в тучу. С утра небрежно рассыпанные по голубому небу белые облачка, соединившись в сплошную серую лавину, стеной шли на город.

Угрюмый, настороженный взгляд дружинника скользнул вдаль. Слегка курились Серпуховская и Калужская дороги. Налево, между реками Москвой и Яузой, светлела Коломенская. На ней было пустынно.

– Надо искать Остея! – крикнул Лукинич молодым воинам и быстро направился к лестнице, ведущей со стены.

За Чудовым монастырем на торжище горожане и сироты ломали лари и лавки. Отовсюду тащили к стенам бревна, доски, ведра с водой, камни и смолу. Призывно звенел с Фроловской башни набатный колокол. На пряслах так людно, что с земли за пестрым венцом одежд не видать белокаменного зубчатого гребня.

Узнав, где находится Остей, Лукинич наказал cвоим молодцам оставаться с лошадьми, а сам поднялся на стену.

Осадный воевода стоял неподалеку от Никольской башни, рядом – бояре, дети боярские и несколько священников. Группка посадских и слободских старост держалась в стороне. Дальше, до самой Троицкой, толпились горожане и селяне. Взоры всех обращены к Неглинной: на правом берегу ее уже появились ордынцы. Мостки через речку сожжены, и всадники разыскивают удобное место для переправы. Татарские кони едва не по колено вязнут в болотистой пойме. Когда ордынцы переберутся на пепелище Великого посада, Кремль будет окружен. Но пока еще можно покинуть Москву по Стромынской дороге, что, начинаясь сразу же за Ильинской улицей, скрывается в десятке саженей от города в глухом лесу.

«Эх, была б у меня тут грамотка, так и махнул бы мимо татар!» – подумал Лукинич, проталкиваясь к Остею.

Поначалу литовская стража не пускала его подойти к воеводе, но вмешался сын боярский Зубов, что стоял рядом, и гонца пропустили.

– То ты! Долго не шел… Как же теперь из крепости выйдешь?

– Как велено тобой было, княже, явился. А выйти из Кремника и сейчас можно.

– Куда уж там! – небрежно махнул рукой Остей.

– То уж моя забота. Давай грамотку и вели ворота на миг какой открыть.

Тот снова пренебрежительно отмахнулся и, отвернувшись, болезненно скривил лицо и потер ноющий затылок.

«Вот так воевода! – Лукинич обозлился, побледнел. – Ему, ряженому, все одно, будет ведомо великому князю, что в Москве делается, или нет…»

С неприязнью смотрел в спину Остея, одетого в короткий бархатный кафтан лилового цвета, ожесточаясь все больше…

Ордынцы, переправившись через Неглинную, строились по десяткам и сотням, неторопливо въезжали по Богоявленской улице на пепелище Великого посада. Люди прихлынули к зубцам, на стенах началась толкотня, давка. Кого-то придавили, и тот кричал дурным голосом, кто-то громко бранился по-черному. Мальчишки взбирались повыше.

Прислонясь к парапету, Лукинич угрюмо следил за суматохой на стене. К нему подошел Зубов, по-дружески толкнул плечом. Взгляд воина смягчился – они хорошо знали друг друга еще со времен прошлых походов; спросил:

– С грамоткой ответной как быть?

– О том не тревожься. В ночи можно будет из Кремника выйти. Успокоится тут малость, – кивнул он на возбужденную толпу, – я тебе грамотку на великокняжьем дворе отдам.

– Как бы татары тут всех враз не утихомирили! – мрачно бросил Лукинич. – Заборол не поставили, ребятня зубцы облепила. А ежели они стрелять начнут?

– Верно говоришь, только за всем не уследить.

– А на что осадный воевода и люди начальные? Чай, не запамятовал, когда литвины Ольгерда к стольной подступали, на стенах, кроме ратных людей, никого не было.

– Осерчал ты, гляжу, на Остея.

– Не за себя, Ерофей, не думай! Полдня всего я тут, а такого наслышался да нагляделся…

– Может, ты прав, Антон! – нахмурившись, сказал Зубов, поглаживая глубокий сизый шрам на щеке. – Должно, прав. Новому человеку всегда видней. Да я и сам много нелепого примечаю, хоть в дозорах весь час. То твои молодцы? – вдруг спросил он, показывая на стоявших внизу с лошадьми Михалку и Антипку.

– Мои… – удивленно протянул Лукинич.

– Молодцы, ничего не скажешь! – улыбнулся сын боярский. – А что, Антон, ежли… Только давай отойдем в сторону малость.

Пройти можно было лишь вдоль парапета с внутренней стороны – у зубцов в несколько рядов толпились люди. Они с беспокойным и жадным любопытством смотрели на едущих по пепелищу ордынцев.

У каждого было по два-три лука, несколько колчанов со стрелами, сбоку боевые топоры и плетеные щиты. Одеты в долгополые, едва не до стремян, темные кафтаны, поверх железные куяки-доспехи, в руках оголенные сабли. Но татар было немного, держались они поодаль от Кремля, и вскоре народ успокоился. Москвичи гасили разведенные сгоряча костры – под ними в больших железных чанах и медных котлах уже закипала вода и плавилась смола. Снимали заборола, где их успели поставить. Лучники прятали стрелы в колчаны. На прясле слышался оживленный говор, раздавались громкие мальчишечьи крики.

Лукинич исподволь рассматривал толпящихся на стене людей. Много невесть откуда взявшихся пьяных. Вооружены топорами, рогатинами, кольями, редко у кого меч, лук или копье, некоторые вообще безоружные. Немало баб и ребятишек. Задние напирают на стоящих у зубцов. Те бранятся, отталкивают их. Начальных, кто мог бы навести порядок, не видно – или с толпой смешались, или нет их вовсе.

– Хуже, чем на торжище! – в сердцах сплюнул Лукинич. – Неужто всюду такое? И впрямь не видать руки воеводской!

– Это, Антон, ты напрасно. Остей в сидении осадном и в прочем ратном умельстве искусен. С дедом своим Ольгердом во многих сечах сражался.

– Былой славой сечи не выиграешь, Ерофей.

– Во многом не литвин повинен. Архимандриты и бояре воду мутят. Меж собой люд московский иначе как мятежниками не называют. Весь час Остею торочат: не можно черных людишек к власти допускать. За сие, мол, великий князь не пожалует. Вот он с выборными слободскими и посадскими и рядился один только раз. Сказывают, хворь его одолела, – склонившись к Лукиничу, шепнул сын боярский.

– Добром такое не кончится!

– Что было – видали, что будет – поглядим. Но люд московский крепко за стольную биться будет. Многие на Куликово поле ходили, мыслят: лучше умереть в поле, чем в бабьем подоле! Одно плохо, – испытующе посмотрел Зубов на Лукинича, мало в Кремнике людей начальных, кои ратное дело знают.

– Что же Остей дозволил боярам и детям боярским уехать?

– Об том долго говорить, – насупился Зубов. – А стал я на Думе кричать против, так они в дозоры гонять меня начали, – заключил он с обидой, но тут же согнал с лица хмурость, подмигнул Лукиничу: – Да бог с ними. Есть тут добрые молодцы. Тимоха Лапин, Кирюшка Хомутов, Иван Бредня… – назвал несколько знакомых воину служилых людей. – Вот бы и ты остался, а? Грамотку же ребята твои сами довезут… Ну, Антон, соглашайся! – хлопнул сын боярский увесистой ладонью его по плечу.

Многое промелькнуло в голове у Лукинича, и не последним из этого была Аленушка; молча протянул Зубову руку, соглашаясь.

Под стенами заиграли татарские дудки, застучали бубны. Десятка два ордынцев медленно подъезжали к Фроловской башне. Вперед вырвался всадник. Подскакав к воротам, стал кричать, размахивать руками. Люди на стенах притихли. Наконец разобрали: предлагает начать переговоры.

Среди приближающейся группы выделялись двое. Один – на белом арабском скакуне, в зеленой чалме и синем шелковом халате, затянутом поясом-татауром, у которого поблескивал отделанный золотом эфес дамасской сабли. Под вторым всадником коротконогая каурая кобыла, сам в одежде русского князя. Сзади и сбоку несколько татарских нойонов и мурз. Их окружали воины-нукеры с оголенными саблями.

На расстоянии перестрела от стены ордынцы остановились. Одетый в русскую одежду почтительно склонился перед татарином в зеленой чалме, показывая на крепость, стал что-то говорить с жаром. Тот важно кивнул и тронул коня.

– Диво-то какое! – крикнул кто-то неподалеку от Лукинича и Зубова. – Ведь там Семен, чадо князя Суждальского, Митрия Костянтиныча!

– Брат родный княгинюшки нашей, Евдокии?!

– Он и есть!

– Тю-тю-тю… И он с ордынцами заедино…

Всадники остановились снова – уже возле Фроловской башни. Вперед выехал князь Семен. Сняв шапку, размашисто перекрестился – над воротами была укреплена икона Иисуса Христа с негасимой лампадой. Привстал на стременах, крикнул:

– Царевич светлый Акхозя-хан с князем московским Митрием говорить хочет. А для сего, по наказу великого хана Тохтамыша, велит открыть ворота!

– Нет в Москве великого князя!

– Чего захотел – ворота ему открыть. А шиша не хочешь?!

– Эх, Семен, дух из тебя вон! А еще сродником великому князю доводишься!

– Вор! За деньгу Русь продал. Ужо мы тебя!

Со стены понеслись брань и угрозы, полетели камни. Несколько упало возле ордынцев, один ударил по голове коня, и тот, вздыбившись, выбросил мурзу из седла наземь.

– Ежли вы, московиты, так гостям встречи оказываете, то после на себя пеняйте! – заорал обозленный князь Семен. Согнув свою долговязую фигуру, припал к лошадиной гриве и поскакал назад, следом ордынцы.

А вскоре все татарские чамбулы, построившись в десятки и сотни, повернули вспять и исчезли из виду на Серпуховской дороге.

Глава 11

Солнце мигнуло кроваво-красными лучами в просвете туч у самой земли и село. Зажглись яркие огоньки костров на стенах насупившегося Кремля, причудливо заотражались на черной глади Москвы-реки и Неглинной.

В крепости стихал гомон. По темным улицам и площадям молчаливыми тенями двигались люди. Радость после ухода татар сменила тревога. Давно пора было дозору Зубова, которого направил вслед ушедшим степнякам Остей, пригнать с вестями в Кремль, но он все не возвращался. А неведение любой беды хуже…

Дубовая дверь, что вела из Тимофеевской башни на стену, отворилась. Свет факела озарил прилегавшее прясло – зубцы и парапет, деревянные заборола, груды камней, бревен, котлы с водой и смоловаром. Лукинич, сопровождаемый Савелием Рублевым, направился к Беклемишевской. То и дело он останавливался, пробовал, хорошо ли укреплены крыша и заборола, придирчиво оглядывал ратный припас. Пока дошли, Лукинич несколько раз присаживался у костров, разведенных пушкарями, говорил с ними об ордынцах, советовал, как лучше беречься от татарских стрел.

Наконец они добрались до высокой угловой башни, расположенной у самого берега Москвы-реки. Дальше стена, ломаясь почти под прямым углом, шла уже вдоль реки, защищать ее было поручено черному люду Гончарной слободы. Увидев, что воин собирается войти в стрельню, Савелий, смерив глазами ее пятнадцатисаженную громаду, белевшую в темноте, пробурчал:

– Аль не все еще, мил человек, облазил? Ты ж сегодня два раза поднимался сюда да на Тимофеевскую – трижды! Чай, не двужильный…

– Ты иди домой, Савелий, а я, может, тут заночую…

– Чего так? – удивился оружейник. – Орды-то ведь нет.

– Будет.

– А ежели будет, то не в ночи. Ты, мил человек, хоть отдохни до сего малость.

– Не тревожься, Савелий, для меня такое дело привычное. Ты только коня моего отведи на купецкий двор – он у Тимофеевской на привязи. Пока там мои молодцы, но они сейчас должны с грамоткой из Кремника отъехать.

В свете колеблющегося на ветру пламени факела, который держал в руке старый Рублев, лицо Лукинича казалось еще более суровым, взгляд устремлен в темную даль. И невольно глаза каждого, кто стоял рядом, обращались туда, и настороженное беспокойство заполняло головы и сердца.

Но сколько ни вглядывайся, ничего не увидишь в ночном мраке, окутавшем землю. Вздохнув, Рублев молча направился к Тимофеевской башне – спуститься со стены можно было только там. Лукинич вошел в Беклемишевскую, по узкой крутой лестнице поднялся до предпоследнего яруса. Ежась от холодного ветра, что сквозняком свистел через щели бойниц, застегнул верхние петли кафтана, прошел к смотровому оконцу. Кутаясь в плащ, долго стоял возле него. По небу низко неслись тяжелые тучи, изредка в просветах мелькали тусклые призрачные звезды. Было так тихо, что до дружинника доносился плеск рыбы, играющей в реке. Кончался тревожный день, кончался в безмолвной тишине, но она не успокаивала, скорее, тревожила и оглушала.

Лукинич несколько раз прошелся по площадке башни, в разгоряченном мозгу пронеслось все, что пережил сегодня. Верно ли он сделал, что остался? Неужто для того, чтобы еще раз увидеть Алену? Нет, не для того! Тут, в Москве, нынче его место, только тут!

Улыбка смягчила его строгое лицо, когда припомнил, как обрадовались Рублевы и другие слобожане, узнав, что он остается и будет тысяцким – начальным над ополчением кузнецов. По его наказу переставили тюфяки и великие пушки, добавили ратного припаса, чуть не каждое забороло сам проверил. Затем велел согнать со стены хмельных, ребятню и прочий лишний люд. Восьмидесятисаженное прясло от Тимофеевской до Беклемишевской стрелен тысяцкий разделил на участки, во главе которых поставил сотских и окладчиков – Рублевых, Тимоху Чернова, Истому Шлыка, Никиту Лопухова и других выборных. В помощь кузнецам и оружейникам осадный воевода дал сотни две крепких мужиков из окрестных сел; умельству биться на стенах их обучал сын боярский Лапин.

«Почитай, все готово, можно ордынцев встречать. Но пока втолковал сидельцам, что они непременно вернутся, что это лишь передовой тумен был, слов больше сказал, чем за год службы! В голове даже и сейчас шумит», – устало подумал Лукинич, усевшись на дубовые колоды, снесенные сюда для подставок под ноги лучникам.

Некоторое время сидел недвижно, борясь со сном, голова клонилась на грудь, слипались веки… «Надо бы поспать – что там еще завтра будет! Но на купецкий двор не пойду! Чего доброго, Алена Митревна помыслит – из-за нее остался…»

Встал, снял плащ, расстелил его на полу, меч и шлем положил рядом. Закрыл глаза и тут же уснул глубоким сном.

Внизу хлопнула дверь, гулко разнеслись по каменной башне голоса и шаги. На площадке, где спал тысяцкий, появились жена старого оружейника и Андрейка.

Домна тяжело дышала, сын одной рукой поддерживал ее, в другой у него был факел. Увидев лежащего на полу Лукинича, старуха удрученно покачала головой.

– Вишь, заснул, сердешный, – с жалостливым укором молвила она. – Умаялся, а в дом не идет. Ох и горе мне с теми мужиками.

– А может, то не он? – засомневался отрок.

– Он, он! И надо же сие! Ежели бы негде было, а то… – завздыхала мать. – Антонушко! – осторожно дотронулась она до его плеча.

– А?! Ордынцы? – сразу подхватился Лукинич.

– Какие ордынцы, сердешный? То я, Домна. Вставай-ка да идем на двор купецкий. Я и постелила уже.

– Нет, матушка. Спаси тебя Бог за ласку, я тут останусь.

– Аль не стыдно? – обиженно произнесла Домна. – Ведь я за тобой аж вон куды забралась. Чай, годков сорок тому, как в девках еще бегала, на такую вышину лезла. Грех, Антонушко, грех.

Лукинич заколебался – ему стало неловко перед доброй старухой, да не идти ж в дом сурожанина незваным…

Домна близко подошла к Антону, живо оглянувшись на сына, что припал к бойнице, всматриваясь в темноту, взволнованно прошептала:

– А потом… Аленушка тебя кличет!

Но Андрейка услышал. И эти тепло и забота, что звучали в голосе и словах матери, мягкость и сдержанное достоинство в ответе и даже в молчании Лукинича, несмотря на всю тягостность обстановки, будили в душе отрока светлое чувство любви и веры в людей.

И вот они снова стоят друг перед другом, всего шаг разделяет их. Как красива его Аленушка, как идет ей строгий ее наряд! Шелковая голубая сорочка со сборками, сарафан темно-зеленого бархата плотно облегает ее стать, светлые волосы убраны под кичку из золоченой ткани, на шее ожерелье из жемчуга.

У Лукинича перехватило дыхание, когда встретился глазами с тревожным, мятущимся взором Алены Дмитриевны. Потупившись, смотрел на ее руки, что, словно паутиной, покрылись от волнения красными полосами.

«Где твоя обида, Антон? Где гордость? Так бы и прижался губами к этим рукам и целовал, целовал их!»

Она первая опомнилась, обвила его шею руками, заплакала. Он гладил ее по плечам, спине, серебряным колокольчиком звенел в его ушах ее нежный голос…

Нет, она не виновата в том, что случилось! Она ждала… Ждала, когда и надежды-то никакой не осталось. Давно последние ратники возвратились с Вожи, а она продолжала каждый день ходить в Кремник – все выпытывала о своем суженом. На беду не встретила никого из тех, кто знал, что Антон был ранен. Все – и суровые бородатые кмети, и насмешливые безусые юнцы из княжьей дружины – в один голос твердили: «Лукинич погиб!»

Так прошло несколько долгих, мучительных месяцев. И вдруг мор! Заболели все ее родные – отец с матерью, младшие братики, сестренка. Она ухаживала за ними, даже приводила ведуна, пока не слегла сама. А когда пришла в себя, увидела чужие лица. Аленушку вывез из Загородья богатый сурожанин Елферьев, что давно приглядывался к пригожей девушке. Рискуя заразиться, поместил ее в своем доме и спас. Она осталась совсем одна, но идти за купца, хоть был он хорош собой и не стар, не хотела. «Чем прогневила я Господа, неужто и суженого, разумного, любимого, прибрал?» – плача по ночам, думала она. Елферьев хоть как был недоволен, но Аленушку, видать, любил крепко и потому терпеливо ждал. И лишь после битвы Куликовской дала она свое согласие и стала женой купца.

– Никого у меня не осталось, только ты, золотой, желанный… – рыдая, шептала Аленушка.

Он осторожно, чтобы не причинить ей боль – под кафтаном была кольчуга – прижимал молодую женщину к груди, вытирал ей слезы.

– Что ж делать, Антон? Что нам делать?..

Лукинич молчал. Да и что сказать ей? Если купец жив и возвратится в Москву, не быть им вместе. Если же Елферьева убили в Орде… Да что думать, загадывать, когда ждет их такое? Ордынцы у Москвы! «Думкой за горами, а смерть за плечами, как говорят, – мелькнула в голове печальная присказка, и стало на душе у него тревожно и страшно – не за себя… – Цветок мой лазоревый, Аленушка, поганым достанется!..» Склонился к ее лицу, не отрываясь, смотрел в покрасневшие от слез глаза. В неярком свете одиночной свечи они казались синими, бездонными, в них такая тоска… Надо подбодрить ее, бедную его Аленку, и он, слегка касаясь губами ее розового уха, тихо шепчет:

– Все будет хорошо, лада моя, вот увидишь…

Ее уста тянутся к его устам, покорно склоняется молодая женщина к любимому. Как сладок поцелуй после долгой разлуки! Вот уже и сердца щемить перестали… Нет, не расстанутся они больше никогда, никогда вовеки!

Небо на востоке посветлело. Скрытая тяжелым облачным месивом, занималась невидимая заря. Громко кричали петухи в кремлевских дворах. Они разбудили Андрейку, который спал в подклете купеческого дома. Было темно и тихо, едва светлело оконце в стене.

«Не иначе все ушли? За малого считают, корова их забодай!» – с досадой подумал отрок. Сбросив одеяло, соскочил с лавки, вышел в сени. Фыркая, плеснулся водой из глиняного барана-рукомойника. Торопливо оделся, натянул кольчугу, напялил круглый с шишаком шлем и взял свой лук.

Когда Андрейка миновал тревожную сутолочь Подольской улицы и вышел к кремлевской стене, было уже совсем светло. Кругом груды камней, бревна, копны сена, медные клепаные котлы с варом, деревянные ведра с водой. Снуют занятые своими делами хмурые, молчаливые люди. От вчерашних ликования и надежд беспечных следа не осталось. И хоть не слышно набата, а даль по-прежнему пустынна, Андрейку охватывает волнение. Одиноко стоит он, прислонясь спиной к Тимофеевской башне, никто не обращает на него внимания. Ополченцы тащат на стену бревна и камни, устанавливают тяжелые самострелы, кое-где на прясле разжигают костры.

«Видать, ордынцы снова гонят», – с тревогой думает отрок, но спросить у озабоченных сидельцев не решается.

Неподалеку на стене мелькнула сухонькая фигура отца, рядом увидел выборных, быстро поднялся по внутренней лестнице, стал пробираться к ним.

– Эй, посторонись! – кричит ему молодой крестьянин, рослый, плечистый малый, он один несет большое бревно. – Аль подсоби!

Андрейка помогает ему опустить ствол возле парапета.

– Панцирь? – тычет парень пальцем в его кольчугу.

– Нет, кольчужка. А панцирь… Вот у него, – показывает отрок на проходящего мимо старосту кузнецов Михайлу Петрова.

– Вишь, колец сколько!

– Двадцать тыщ, а в панцире и того больше – тыщ шестьдесят.

– Ого! А где взял? – любопытствует тот, щупая сильными большими руками железную ткань.

– Кольчужники мы, – солидно роняет Андрейка. – Брат Иван работал, а я подсоблял. С год целый… Тяжелая – фунтов тридцать весит.

– А у меня во… – вздыхает тот, разглядывая дыры на своем рваном зипуне. – Что поделаешь, сена нет, так и солома съедома.

– Пойдем носить, что ль? – поспешно предлагает Андрейка.

Поднявшись несколько раз с тяжелыми бревнами на стену, оба садятся отдохнуть.

– А что, Емелька, – обращается к новому знакомому отрок, узнавший его имя, – часом не слыхал много ордынцев гонит?

– Кто его знает? Бают, дюже много.

– Дозор зубовский, чай, вернулся уже?

– Вернулся… – вздыхает Емелька. – С дозора один воин токмо и вернулся. Да и тот, должно, помер.

– Ась? – не понял Андрейка. – Как один, а остальные?

– Убили нехристи всех до смерти, головы поотрубали. Тут такое было – страсть! А головы отрубанные в мешок сложили и за стену ночью подкинули.

– И Зубова голову тож?

– Должно…

Отрок стремглав стал пробираться к месту на прясле, где находились отец и Иван.

Однако разузнать подробнее не довелось. Возле Лукинича и выборных стояло несколько незнакомцев, которые, видимо, только что появились на стене. Одеты они были в долгополые серого сукна кафтаны, широченные штаны, на головах черные смушковые шапки. Необычный наряд их и странный говор привлекли внимание сидельцев, и подойти поближе Андрейке не удалось. Один из пришлых – плотный, средних лет, с длинными серебристыми усами на плохо выбритом загорелом лице – что-то рассказывал обступившим его москвичам, остальные, помоложе, молчали.

– Что за люди? – вслух удивился отрок, недоуменно таращась на незнакомцев. – Не ведаешь, Ширяйко? – увидев соседа по слободе, спросил он.

– Сказывают, дальние они – с Литвы аж.

– Не с Литвы, а из Киева, – поправил его кто-то.

– Вы, случаем, не купцы ль будете? – спросил Лукинич у пришлых.

– Колысь, казалы про нас – купцы… – с горечью усмехнулся длинноусый. – Только не как купцы мы тут. Поселиться в Московии с братом Терешком задумали, – кивнул он на одного из своих спутников.

– Прослышали мы, що люди русские с Москвы и других городов татар побили и ярмо басурманское скинули, от и подались сюда! – блеснув глазами, воскликнул тот. – Продали все – хату и лавку, що были в Киеве на Подоле, собрали обоз и поехали. Так нас на рубеже драбы литовского князя Корибута, що в Чернигове сидит, пограбили…

Москвичи с любопытством слушали рассказ киевлян.

– Да, любо было бы в Киеве когда-нибудь побывать… – вдруг мечтательно протянул Лукинич. – Ну, поведайте же нам про Киев, про житье там! – попросил он.

Многие из горожан и сирот, что обступили тесным кругом киевлян, о Киеве и не слышали, но участь близких по речи и вере людей взволновала москвичей. Да и судьбы их были схожи: киевляне томились под чужеземным владычеством, на москвичей шли несметные вражьи орды.

И потому, когда пожилой купец, которого звали Хома, умолк, сидельцы стали просить его, чтобы рассказывал о Киеве дальше.

Тот осторожно сдвинул на лоб баранью шапку (в ней были припрятаны золотые и серебряные талеры), раздумывая о чем еще поведать, поскреб пальцами бритое темя.

– И все ж, хоть захудал наш Киев под чужой владой, приезжают к нам на ярмарки купцы с ближних и дальних земель: ляхи, литвины, немцы, фряги, армяне, жидовины, московиты.

– А через Киев ходят в Крым, Львов, на Молдову московские, рязанские, тверские, новгородские гости торговые, – громко вставил Адам-суконник, который только что поднялся на прясло.

Хома лишь мельком на него покосился и продолжил:

– Только понаставили всюду – в каждом городе, на каждой речке – мытниц. На Днепре – в Речице, Черкассах, Киеве. На Припяти – в Пинске, Турове, Мозыре, Овруче. То ж на Десне, Соже, Березине. Это только литвины, а еще наши князи и бояре, що на службу литвинскую пошли, мытниц тоже понаставили. Пока доедешь, дывысь, а продать нечего.

– А торгуют нынче в Киеве чем? – поинтересовался Адам-суконник.

– Чем хошь торгуют. С Перекопа множество скота пригоняют, с Галича – билу соль, с Хаджибея чорну возят, с Москвы и Новгорода – мед, воск, железо, с Волыни – жито, фряги – шелк и сукна. На Житнем торге много комор купцов иноземных, а у пристаней днепровских собираются обозы по воде и сухопутью, там же барки и ладьи строят и лагодят.

– А вы чем торговлю вели?

– Луками и стрелами. Люди у меня мастеровые булы. От только и остались, – показал Хома на двух молчаливых молодых парней, – Хведько и Ярема. Хорошие хлопцы, стрелы добре делали. За десять штук татары барку соли давали. А потом Терешко ту соль по Днепру и Припяти развозил и продавал.

– Так и жили вроде б хорошо, чего ж понесло вас неведомо куда? – поинтересовался старый Рублев.

– Авжеж! Так добре, що света божьего не видели. Казав я уже. Богато людей от нас в вашу землю ушли. Не только купцы и мастеровые, но и селяне наши. Не хотят под вражьим ярмом быть!

– А где же бабы ваши? – спросил кто-то из сидельцев. – Аль, может, бобыли вы?

Киевляне сразу насупились, потупили головы.

– Женку мою литвин зарубал – скарб не хотела отдавать, а у брата Терешка и того хуже – еще в прошлом году полонили татары… – пригорюнившись, сказал Хома. – Они ж, – кивнул на мастеровых, – еще парубки. Думали, в Московии нареченных найдут, а у вас такое же творится.

– Да… – задумчиво молвил Лукинич. – Тут у нас ныне не до свадеб. Орда нежданно снова поднялась. да вы, небось, и сами уже все знаете. Так что, коль с огня да в полымя не хотите попасть, езжайте отсюда, пока татары не пригнали.

Но киевляне обиделись, у Терешка и мастеровых сердито заблестели глаза. Хома досадливо покачал головой, сказал с упреком, недовольно:

– Гадаешь, що напугал нас? Так нет. Мы не только луки и стрелы делать добре можем, а й стреляем не хуже!

– А коль нужда дойдет, и на саблях биться горазд! – с задором выкрикнул Терешко.

Лукинич приблизился к Хоме, хлопнул его ладонью по плечу:

– Сие славно! Насмерть вместе стоять будем!

Глава 12

Тохтамыш появился у Москвы сразу после полудня. Зеленый гребень Поклонной горы, который четко выделялся на покрытом лилово-серыми облаками небе, стал быстро заполняться ордынцами. Постояв немного, всадники начали спускаться по отлогому склону к Кремлю. И тотчас на пустынное пепелище Заречья, словно потоки вышедшей из берегов реки, хлынули татарские тумены.

Раздавались пронзительный скрип немазаных деревянных колес, ржание лошадей, рев верблюдов и ослов, гортанные выкрики людей, звуки вражеских дудок и бубнов. Все это сливалось в такой шум, что в нем, будто свист одиночных стрел в жаркой сече, глохли удары набатных колоколов, несшиеся с кремлевских башен и церквей.

Охватив взглядом несметные вражьи орды, ужаснулись москвичи. Никогда доселе к Москве не подступало столько врагов – ни в литовщину, ни при Батыге безбожном, говорят, даже.

Всюду конные татары, запряженные лошадьми, верблюдами, мулами передвижные арбы и кутарме – крытые повозки, вдали – схожие со сказочными чудищами тараны и черепахи.

– А Зубов, царствие небесное, говорил, что нет у татар осадных орудий, – озадаченно заметил Иван Рублев.

Лукинич ничего не ответил, угрюмо рассматривал скапливающихся в Заречье и Зарядье ордынцев. На этот раз они не останавливались в отдалении, осаживая коней в нескольких саженях от крепостных стен, неторопливо окружали Кремль со всех сторон.

– Уже вовсе без опаски располагаются, – с досадой произнес седой круглолицый окладчик Ермил Кондаков.

– Чего им бояться, ежели сила их такая… – проворчал дородный староста кузнецов Михайла Петров.

– Куда ж нам с напастью сей тягаться? На каждого по десять нехристей! – растерянно качал головой сотский котельщиков Истома Шлык; про себя сокрушался: «Пошто, дурень, с Москвы заблаговременно не отъехал, пошто не отъехал!?»

– Миловал Господь Москву раньше, чай, и ныне не оставит! – размашисто перекрестился Савелий Рублев.

– Эх! Бог высоко, князь далеко, а ордынец близко! – схватив большой камень, громко закричал кто-то из сидельцев.

И тотчас заволновалось все на прясле, послышались возбужденные, яростные голоса:

– Что ж люди начальные смотрят? Где сотские наши? Тысяцкий где? Да что ждать их! Бей ордынцев! Бей нехристей!

Вмиг были сняты заборола между зубцами, со стены полетели бревна, камни, лучники открыли стрельбу.

Все произошло так стремительно, что Лукинич и выборные не успели остановить сидельцев. Они метались между слобожанами и крестьянами, уговаривали, грозились, отталкивали. Но многие с утра перепились – было разгромлено немало боярских дворов с винными погребами, хозява которых бежали из Москвы. И вот теперь москвичи неистовой страстью продолжали срывать заборола, разбрасывали, не причиняя вреда ордынцам, ратный припас.

Андрейка, которого толпа оттеснила к Тимофеевской башне, делал то же, что остальные. Он уже успел выпустить несколько стрел, но из-за волнения и тесноты промахнулся. Наконец отроку удалось сбить с коня ордынца. Взмахнув руками, всадник грохнулся оземь и, дернувшись раз-другой, затих. На миг Андрейка застыл, ошеломленный, растерянный: он отнял чужую жизнь!.. Но тут же в его разгоряченной голове промелькнули пожар, беженцы, лютая расправа с дозором Зубова, и он, насупившись, деловито достал из колчана стрелу, сильно натянул тугую тетиву лука.

Тем временем татары уже выстроились в несколько косяков, обращенных широкими сторонами к стенам Кремля. Ударили бубны, засвистели дудки, над рядами понеслись гортанные выкрики мурз и бегов. Сорвав с плеч луки, всадники изготовились.

– Берегись! – раздалось на прясле, но было уже поздно. Словно стая воронья, взвились черноперые стрелы. Охнув, схватился за голову Емелька, упал бездыханным сотский Истома Шлык, трое свалились со стены. Сидельцы торопливо устанавливали заборола между зубцами, укрывались в башнях и за зубцами.

Возле Андрейки падали люди, с визгом неслись стрелы, но он не замечал ничего… Вот им сражен четвертый!.. Отрок возбужденно кричит:

– Еще один!

Смело высунулся из-за зубца, взял на прицел следующего. Но его уже приметили. Несколько татарских стрел, расплющивая наконечники и дробя камень стены, упали рядом, но одна, пробив бармицу, ударила в скулу. У Андрейки все расплылось перед глазами, кровь, заливая щеку, поползла по шее за ворот. Глухо стукнувшись о камень, упал под ноги лук. Отрок с миг стоял пошатываясь, будто хмельной, но тут глаза его закатились, и он рухнул навзничь.

Воздух раскололся!

Заглушая крики, звон колоколов, татарские бубны и дудки, на стенах загрохотали великие пушки и тюфяки. С шипением и свистом понеслись ядра. Прясло заволокло едким сизым дымом. Спешенные ордынцы, что с миг назад, таща длинные осадные лестницы, неудержимыми толпами рвались к Кремлю, дрогнули, смешались.

Огонь, грохот, несущиеся раскаленные камни!

Впервые на Русской земле раздались пушечные выстрелы, впервые кремлевские стены застлал пороховой дым. Нукеры никогда не ведали про такое! Бросая щиты, сабли, луки, отхлынули они от крепости. А сидельцы сразу взбодрились. Со стен, из бойниц башен вслед бегущим летели стрелы и камни. Оставляя на земле убитых и раненых, осадные лестницы и оружие, татары устремились на пепелище Великого посада и Зарядья. Лишь за несколько перестрелов от Кремля они останавливались, с трудом переводя дух, боязливо оглядывались на белокаменную громаду крепости.

– Бежит Орда! У-лю-лю! – ликуя, кричали осажденные.

– Отбили окаянных… – облегченно вздыхали другие.

– Спужались, нехристи, – любовно похлопал горячий ствол тюфяка Иван Рублев. – Мал, а шуму много чинит.

– Не только шума, но и дела! – с обидой поправил оружейника молодой русобородый помощник пушкаря.

– Господь не оставил! – крестясь на икону Нерукотворного Спаса, торжественно провозгласил рябой Вавил Кореев. Спас и еще с полдюжины других икон были взяты кузнецами из Андроникова монастыря и, по обычаю, выставлены на стене, чтобы помогали осажденным.

– Бог, бог, но главное, сам будь не плох! – бросил Иван.

«Сие – начало только, – не разделяя радостного оживления, царившего на прясле, хмурился Лукинич. – Скоро ждать нового приступа». Некоторое время он продолжал озабоченно разглядывать пепелище, затем приказал созвать начальных людей сотских со всего прясла.

– Что делать, тысяцкий, у меня пушкаря с великой пушки убило?! – подойдя к Лукиничу, взволнованно крикнул Тимоха Чернов.

– Повсюду ордынцев отбили, тихо как стало, аж дивно! – улыбаясь, сказал Никита Лопухов.

Лукинич не отвечал, то и дело бросая нетерпеливые взгляды, ждал, когда соберутся остальные сотские.

– Скоро татары снова на приступ пойдут, Тохтамыш своих ханов на Думу сзывает, – показывая на пепелище, строго сказал он выборным, что наконец собрались возле него. Вся окрестность до самого леса была заполонена ордынцами. Несколько десятков юрт, среди которых выделялась огромная белая, раскинулись вдоль кремлевской стены. Лукиничу она была хорошо знакома. Белая вежа – шатер великого хана АкОрды и КокОрды Тохтамыша. Кажется, вчера только он видел ее в степных просторах Тульской земли, а сейчас… К юрте все время подъезжали конные. Одни спешивались и тут же исчезали за белым войлочным пологом, другие продолжали оставаться в седлах.

– А вон, глядите, близ Васильевского луга! Кто это? – в тревоге спросил староста Петров.

Вдали, на рубеже заболоченного поля и леса, рядами выстраивались воины в черных плащах и железных шлемах.

– Крымские фряги из Сурожа и Кафы! – угрюмо заметил Лукинич. – Они и на Куликовом поле были.

– Да, они! Теперь держись, братчики!

– Ох, не устоять нам. Таранов и камнеметов тащат сколько! И самих-то собирается тьмище… – занудил Кореев, стал креститься.

– Не бойсь, Вавилко! – хлопнул его по сутулой спине Никита Лопухов. – Мы тож не лыком шиты.

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать! – добавил Тимоха Чернов.

– Эх, ежели бы ров у стены выкопали заранее… – вздохнул староста. – Говорили ведь боярам о том, а они: успеется, мол.

Лукинич, окинув взглядом сотских, сказал:

– Слово мое недолгое, други. Со стен чтобы никто не сходил. Только за припасом ратным. Камней и бревен нанести на прясло побольше. Теперь главное. Ордынцы тараны готовят, чтобы ворота разбить. Велите седельцам сено на цепях подвязать, дабы удары ослабить. Ты, Чернов, вместе с Рублевыми великие пушки и тюфяки, что у вас стоят, поближе к Тимофеевской башне придвиньте. Так надо! – строго добавил тысяцкий, увидев, как вытянулись лица у оружейников. – Главное – не дать татарам ворота разбить. О том и с соседями говорить хочу. Сейчас пойдем с тобой, Михайла, к бочарам, – кивнул он старосте и, обращаясь к остальным, продолжал:

– За сидельцами глядите, словом добрым бодрите их. Особливо вы, Лапин и Бредня, за селянами присматривайте, к осаде они непривычные. Ну а Темир со своими, чаю, тоже среди первых будет. Верно? – привлек Лукинич к себе успевшего ему полюбиться старосту московских татар-кожевенников, вместе с кузнецами и оружейниками державших оборону на прясле.

– Не опасайсь, бачка тысяцкий, – широко заулыбался Темир. – Наша крепко стоять будет!

Князь Остей тяжело опустился на лавку, прижал руки к вискам. В груди учащенно стучало сердце, голову сдавила тупая боль.

Появление татар подхлестнуло князя, заставило действовать. Он ходил на стенах, призывал сидельцев держаться, не пустить в Кремль лютых врагов. Сопровождавшие его архимандриты и игумены благословляли москвичей на битву. Встречали их по-разному. Там, где оборону держали посадские купцы да сироты черносошные и боярские, со смирением прислушивались к каждому слову. По-иному вовсе – чернослободцы: кузнецы, гончары, плотники, бочары и прочий люд ремесленный. Здесь в ответ на увещания без бойкого словца, а то и насмешки не обходилось. Слобожане требовали добавить пушек и тяжелых, бросающих камни самострелов, жаловались, что на стенах мало людей, искусных в ратном умельстве, подводили осадного воеводу и бояр к недостроенным, без зубцов и крыши участкам стен.

Остей дернул плечами, поднял голову, за дверью послышалось топанье подкованных сапог, громкие голоса. Вошли бояре Морозов, на веселе явно, и трезвый Лихорь.

– Что, княже, живой? Чернь не пожрала? Ха-ха!

Морозов вразвалку подошел к Остею, хотел похлопать его по плечу, но тот, брезгливо поджав губы, резко отстранился. Боярин, покачнувшись, ухватился за лавку, едва удержался на ногах. Но не обиделся, присел рядом с воеводой.

– А ты как думал, напрасно я говорю: воры они все и мятежники? Так оно, княже, и есть. Власти никакой не признают! Что хотят вытворяют!

Желтоватые глаза боярина злобно блеснули, поудобней умостившись на лавке, заговорил торопливо:

– Как ушел ты, мы с Иваном Мстиславичем наслушались. На прясле, где кузнецы стоят – вот истинно тати все, – стал архимандрит Яков благословение Божье сказывать. Голос-то у него не бог весть какой – жидковат… Еще и закончить не успел, а вор, что подале стоял, как заорет на все прясло: «Аминь!» и тут же: «Верно ль говорят, будто владыка Киприан в Тверь подался князю Михайле служить?» Яков ему: «Митрополит одному Господу токмо служит, а не суете людской!» А бунтовщик знай свое: «На Москве, может, Господу служил, а в Твери – не иначе нечистому!» Тут уж я не удержался, хоть тогда на вече от черни подлой едва ноги унес, закричал ворам: «Бога вы не боитесь, как с архимандритом речи ведете?» А они мне, боярину великому: «Иди отсель, пока жив! Жалко, что на Ивановской тогда не поймали!»

Морозов с искаженным от ярости лицом вскочил с лавки, заметался по горнице:

– Вишь, разбунтовались, никого не опасаются!

– Ты скажешь… – сопя крупным угреватым носом, пробурчал Лихорь.

– А ты Новгород не запамятуй: чернь городская что хочет там делает!

– То Новгород, а мы в Москве. Да и там, как люди великие задумали, так все выходит. Чай, и сам хорошо про то ведаешь.

– Кто знает, может, у нас похуже, чем там, будет! – не унимался Морозов.

– Понапрасну ты, Иван Семеныч, тревожишься, – стал успокаивать его Лихорь. – На Москве люд степенный, а что меж слободской черни мятежники есть, сие не беда. Даст Бог, отстоим Кремник от Орды – враз с ними управимся.

– Управимся, управимся… – желчно пробубнил тот. – Не так-то оно просто будет управиться.

Все это время князь Остей молчал, рассеянно прислушиваясь к спору. Он уже чувствовал себя лучше, голову отпустила боль, только сердце еще покалывало.

– Нашли время спорить, бояре. Может, ордынцы сей час… – неожиданно бросил он с укоризной, но не успел договорить. За окнами, заглушив его голос, что-то ухнуло, задребезжало. Над Кремлем прокатился вырвавшийся из тысяч глоток крик:

– Орда пошла на приступ!

Домна склонилась у изголовья сына, жалостливо поджала морщинистые синюшные губы. Голова отрока была завязана холстом. Открыта была лишь часть лица. В забытье он бормотал во сне что-то.

Когда Андрейку ударила татарская стрела, его подхватил сотский плавильщиков Лопухов, оказавшийся рядом. Опустив обмякшее тело отрока под прикрытие заборола, он снял с него шлем, извлек из раны обломившийся наконечник стрелы. Сочувственно приговаривая: «Не углядишь оком, заплатишь боком», – стал унимать куском холста кровь на лице. Подбежал Иван, тревожно спросил:

– Куда попало? Не в глаз?

Отрок уже немного оправился, как мог спокойнее процедил:

– Оцарапало только. Я сейчас снова стрелять буду. С полдюжины ордынцев уже свалил!

Старший брат разозлился:

– Я тебе постреляю! Вон кровь, как из кабана, хлещет. Ну, пошли – рану обмыть и перевязать надо!

Андрейка заупрямился было, но когда Иван пригрозил отнять лук, а самого запереть в доме сурожанина, поплелся за ним вниз по лестнице. Возле стены валялось множество черноперых татарских стрел. Отрок стал собирать их, складывать в свой колчан. Когда нагнулся в очередной раз, в голове вдруг загудело, в глазах замелькали золотые песчинки, и он повалился на землю.

Домна осторожно поправила подушку в изголовье, подошла к висевшему в углу образу. Просила за раненого, за мужа, за Ивана, за всех, кто вместе с ними стоял сейчас на стенах Кремля.

Когда вошла Алена Дмитриевна, не слышала. Молодая женщина, ступая на носках сапог-котов, приблизилась к постели. Взглянув на пылающее лицо Андрейки, сердобольно покачала головой.

– Ух, напугала ты меня, Аленушка, не слышала, как и вошла! – вздрогнув, обернулась старуха.

– Я тихо, – грустно улыбнулась ей жена сурожанина. – Как Андрюшенька?

– Полегчало ему малость, болезному, заснул. Трав целящих на рану положила, заговор пошептала: «Шла баба по рожь, вела быка по нитке, нитка-то оборвалась, кровь-то унялась; сяду я на камень – кровь-то не каплеть, сяду я на кирпич – кровь-то укрепись!»

– Вот и хорошо, Домнушка! – обрадованно воскликнула Алена Дмитриевна. Спохватившись, бросила испуганный взгляд на Андрейку – не разбудила ль? – Теперь все горазд будет. Сказывает Корней, страсть сколько ордынцев ныне побили!

– Господи, чем только оно кончится? – тяжело вздохнула старуха. – Жалко вас, молодых, пожить-то еще не успели, а тут беда такая, – вытерла она набежавшие слезы.

– Не плачь, тетя Домна, отобьются наши. Верно ведь?

– Отобьются, сердешная ты моя, – прижала она к груди Алену. – Такие молодцы, как Ивашко мой с дружками-слобожанами, да Антон твой… И чего зарделась, голубушка? Чай, любишь Антона, да и как не любить его, такого доброго молодца.

– Грех при живом-то муже, – потупилась молодая женщина. И вдруг, вскинув голову, отчего тонким звоном звякнули семилопастные подвески на ее кичке, сказала решительно:

– Не могу без него! Как увидела живого, снова покоя лишилась. Голос, шаги услышу, кажется, так сердце из груди и выскочит. Руки на себя наложу, не жить мне теперь!

– Что ты, Аленушка! – растерянно вскрикнула жена оружейника. – Любить не грех, не вчера ты его узнала, – целуя взволнованную Алену, успокаивала она ее. – Полюбовницей быть, ежли истинно не любишь, то грех, лебедушка моя чистая. Ничего, все образуется, – прижимая к груди рыдающую молодку, шептала она. – Только бы от Орды окаянной отбиться да живыми родимых увидеть. Тяжко им там! Ох и тяжко!

Глава 13

Битва за Кремль продолжалась. Со всех сторон шли на приступ ордынские тумены. С полдня крепость прикрывала Москва-река. Переправляясь через нее, татары попадали под перекрестный огонь со стен и выдвинутой к воде Тайницкой башни, и они осторожничали. Также и с западной стороны топкие, низменные берега Неглинной не позволяли штурмующим применить осадные орудия. Но защитникам стен, тянувшихся вдоль Великого посада и Зарядья, приходилось воистину туго. Сюда бросил Тохтамыш все тараны и камнеметы, большую часть отборных нукеров. Фряги из Кафы и Сурожа, Ногайская и Казанская орды, кунгуты и мангураты – чистокровные монголы, чьи предки полтора века назад ринулись за Чингисханом на завоевание вселенной, таща осадные лестницы, с криками и воплями подступали к стенам Кремля. Скрипя колесами, к Фроловским, Никольским, Тимофеевским воротам двинулись черепахи и тараны. Выстроив в ряд камнеметы, ордынцы стали забрасывать осажденных тяжелыми камнями. Лучники, кто сидя в седлах, кто спешившись, осыпали москвичей стрелами. Ворота загудели от ударов таранов и камней, разлетались в щепки дубовые заборола, отбитые от крепостных зубцов осколки неслись во все стороны, убивая и калеча людей.

Штурмом восточной стены Кремля руководили двоюродные братья Тохтамыша – огланы Бек-Булат и Коджамедин. Им помогали улусные беги Бекиш, Турдучак-Берды, Давуд, Идигу и Исабек. С Загородья на крепость наступали тумены любимого сына Тохтамыша – Акхози-хана, со стороны Заречья шли нукеры второго – Кадир-Берды. Сам Тохтамыш с младшим отпрыском Джелал-ад-Дином не покидал шатра. Связь между полководцами и Белой вежей поддерживалась гонцами – молодыми бегами во главе с проворным Мубареком, сыном Идигу.

На стенах, не умолкая, гремели тюфяки и великие пушки. С шипением и воем летели ядра, ломая окованные медью деревянные перегородки осадных машин, поражая, но больше пугая идущих на приступ ордынцев. Осаждавшие уже не бросались прочь от стен, заслышав выстрелы. Перед очередным штурмом тысячники объявили нукерам приказ Тохтамыша:

«Если побежит один из десятка, весь десяток будет казнен, если побежит десяток из сотни, вся сотня будет казнена! Так завещано яссой великого Чингисхана, и будет исполнено так!»

Наконец, пробившись через огонь пушек и град стрел, татары приставили к стенам лестницы и, прикрываясь щитами, быстро полезли вверх. Москвичи встретили их смолой и кипятком, камнями и бревнами, но в нескольких местах осаждавшим удалось взобраться на прясло. Зазвенели мечи, сабли, пошли в ход топоры, ослопы, кинжалы, завязались рукопашные схватки. С большим трудом защитники Кремля сбросили врагов со стены.

В ордынских сотнях, которые ходили на приступ, осталось по тридцать-сорок нукеров, черные клубы дыма поднимались над горящей черепахой, несколько таранов были разбиты, но натиск осаждавших не ослабевал. С неистовством штормового моря катились они волна за волной на стены. Бек-Булат и Коджамедин, выполняя повеление Тохтамыша взять Кремль сегодня, не считались с потерями и продолжали гнать на штурм все новые и новые тумены.

Жарко! Лукинич судорожно глотнул дымный воздух, вытер мокрый лоб. Уже свыше двух часов продолжалась яростная битва за прясло между Тимофеевской и Беклемишевской башнями. Умолкли разбитые татарскими камнеметами три тюфяка и великая пушка. Чадя вонючей гарью, тлели подожженные горящими стрелами охапки мокрой соломы, которую москвичи спустили на цепях перед воротами, чтобы смягчить удары таранов и камней. Гибли защитники. Пал сраженный стрелами Чернов, боярскому сыну Лапину камнем размозжило голову, полегли от татарских сабель и фряжских шпаг многие сидельцы. На стене появились бабы и подростки – жены, младшие братья, сыновья чернослободцев, горожане и селяне с других мест, где было потише.

В сотне Ивана Рублева сражались татары из Кожевенной слободы. Халаты их, пропахшие едким раствором кваса-уснияна, распахнуты, смуглые лица блестят. Человек тридцать кожевенников вооружены луками. Пока остальные, по двое, по трое, подтаскивали к просвету между зубцами огромные камни и сбрасывали их на осаждавших, они прикрывали товарищей, поражая из луков вражеских стрелков. Видя, как ошпаренные, сбитые камнями и бревнами ордынцы и фряги с воплями скатывались с лестниц, кожевенники осыпали их ругательствами, плевались, возбужденно перекликались между собой.

Возле Беклемишевской стрельни оружейники во главе со старостой Михайлой и Савелием Рублевым бились с фрягами, которым удалось снова взобраться на стену. Их уже набралось на прясле несколько десятков, а по приставленным лестницам все лезли и лезли новые. Выстроившись плотной шеренгой, генуэзские наемники двинулись по стене. В черных коротких плащах и железных шлемах, со сверкающими в руках, словно стальные змеи, рапирами, широкими шпагами и длинными копьями, они шаг за шагом оттесняли слобожан. Несколько раз бросались на них сидельцы, но хорошо обученные ратному ремеслу фряги отбивали их атаки, сами оставаясь неуязвимыми.

Копье пробило кольчугу на старосте Петрове, вошло в грудь по наконечник. Его черная широкая борода окрасилась хлынувшей через горло кровью, и он упал. На него свалился заколотый рапирой окладчик Вавил Кореев, рядом еще несколько слобожан и купец из Киева – седоусый Хома.

Из начальных остался один Савелий Рублев. Приухивая при каждом ударе, он с трудом отбивался длинным мечом от наседавших генуэзцев. из-под сдвинувшегося на затылок шлема выбился седой чуб, выцветшие голубые глаза блестят по-молодому. Взгляни на него сейчас Домна или кто из сверстников, враз бы признали прежнего Савелку, разудалого кулачного бойца. Но хоть невредим Рублев, силы его на исходе, от крика голос сорвал. Многие из оружейников, дерущихся рядом, окровавлены – кто ранен, на ком чужая кровь. Они держатся крепко, но фряги, которых становится на стене все больше, наседают.

Лукинич бросает на помощь Савелию новую группу слобожан. Однако сам он, Иван Рублев с кузнецами, Темир с оружейниками и сын боярский Бредня с крестьянами не отходят от Тимофеевской башни, которую яростно штурмуют ордынцы. Они словно осатанели, неудержимо лезут на стену, пытаясь поддержать генуэзцев. Смола и кипяток, бревна и камни сшибают с лестниц нукеров, и они с криками и воплями срываются вниз, к подножью крепостных стен, где уже лежат груды недвижных тел.

Но вот ордынцам удалось одновременно приставить к стене с десяток осадных лестниц. Темные долгополые кафтаны, бараньи тулупы, блестящие куяки татар замелькали среди зипунов, тигиляев и кольчуг москвичей. Осаждавшие захватили часть прясла, отсекли, разъединили защитников Тимофеевской и Беклемишевской башен. Сейчас они ударят в спину старому Рублеву и его людям!

«Худо! Вельми худо! – проносится в мозгу Лукинича. – Ежели не сгоним их с прясла, конец! Может, и Кремнику всему…»

Но как всегда в лихой миг, голова воина ясна, сердце не дрогнет. Вскочив на парапет, старается перекричать шум лютой сечи:

– Эгей, други! Постоим, как на поле Куликовом! За Москву! За Русь! А ну, куликовцы, вперед! Вперед!

Лукинич спрыгивает в самую гущу битвы. Длинный тяжелый меч его разит без промаха. Удар – и ордынец с раскроенным черепом или перерубленным плечом валится на прясло. Широкое блестящее лезвие меча, слепя своих и чужих бликами, сверкает, искрится на солнце. У ног тысяцкого падают поверженные нукеры. По двое, по трое бросаются на него враги, но спустя мгновение уже лежат бездыханными, громоздясь друг на друге. Тускнеет харалужный меч, покрытый кровавой пленкой. Кровь на сапогах, на кольчуге, даже на шлеме… Сам худощавый, жилистый, но пальцы клещами сжимают украшенную бронзовой приволокой рукоятку, рука не знает устали…

Возле Лукинича сгрудились куликовцы – Иван Рублев, сын боярский Бредня, кузнецы, оружейники, плавильщики, что ходили в ополчение в мамайщину. Размахивая большим молотом, крушит ордынцев крепкий, дородный Лопухов. Тут же рубятся киевляне и Темир с несколькими кожевенниками. Другие вместе с селянами из окрестных сел льют смолу из котлов, бросают бревна и камни на осаждающих, которые продолжают карабкаться на стены.

Подбадривая громкими гортанными возгласами нукеров, к москвичам устремляется ордынский бег. Зеркалом блестит кольчуга кавказской работы, на широкоскулом лице оскалены зубы. Размахивая дамасской саблей, ринулся на Лопухова. Не увернулся от удара, не успел опустить тяжелый молот медлительный Никиша. Миг – и голова сотского плавильщиков скатилась с плеч. Иван Рублев только охнул от яростной жалости, бросился к бегу, но тот был похитрей, поумелей в ратном деле – отпрянул в сторону, и молодой оружейник, потеряв равновесие, упал на колени. И как тогда, на Куликовом поле, спас Лукинич: занесенную над Иваном руку с саблей отрубил, будто ветку от куста ловко срезал. И тут же взмахами меча посек нукеров, что к нему рванулись.

Осаждавшие дрогнули, заметались по пряслу, как волки в загоне. Сидельцы кололи их, рубили, сбрасывали со стены. Кликнув Ивана, Терешка, Темира и тех, что оказались рядом, Лукинич бросился к зубцам. Они оттолкнули одну за другой с полдюжины приставленных к стенам осадных лестниц вместе с нависшими на них ордынцами. И только сейчас, когда гроза миновала, взволнованно заколотилось, зачастило сердце, к голове, туманя взор, прилила кровь: беду-то отвели какую! Прислонился спиной к зубцу, жадно хватал ртом воздух. Но стоял недолго, не отдышавшись даже, бросился к Беклемишевской башне.

– Держись, Савелий!

Вскинув обеими руками меч, тысяцкий с ходу рубнул по голове рослого усатого фряга. Черный железный шлем наемника раскололся, кровь и мозги брызнули во все стороны. Рядом упал второй, сраженный Иваном. Киевляне Терешко, Ярема, Хведько и несколько чернослободцев, ловко орудуя саблями и топорами, посекли еще нескольких. Шеренга фрягов смешалась, но за ней уже стояла новая. Выставленные копья, рапиры и шпаги остановили сидельцев. Но ненадолго…

– Вперед, москвичи! Станем за стольную! – крикнул Иван.

– Гей, кияне! Станем за землю Русскую! – подхватил Терешко.

Вмиг присев, киевляне, поддержанные Иваном и его отчаянными дружками, ринулись на генуэзцев. Те не успели и опомниться, как несколько из них были зарублены. Лукинич и Савелий Рублев, увлекая за собой остальных, врубились в строй наемников. Вражьи ряды рассыпались, однако разрозненные группки продолжали сопротивляться. Уже заколот рослый, с пригожим, с черными усами лицом Хведько, упал раненный в руку, смуглый, схожий на татарина Ярема. Но вот на помощь чернослободцам поспешили кожевенники Темира, селяне во главе с Бредней. Однако полегло еще немало защитников, прежде чем удалось сбросить со стены фрягов.

Стало смеркаться, но сеча не прекращалась. Стрелы, камни, ядра, бревна. Грохот пушек, гулкие удары таранов и каменных глыб по крепостным воротам, звон колоколов, лязг оружия, крики, стоны, вопли и еще множество других каких-то звуков, неведомо кем и чем рождаемых, повисли над Кремлем.

Понемногу натиск ордынцев слабел. Их усталые, обескровленные сотни, повинуясь яростным наказам, еще рвались, будто одержимые, к крепости, но все попытки осаждавших снова взобраться на стены или проломить ворота оканчивались неудачей.

Яркая вспышка, черный дым… Удар потряс стену. Послышались проклятия, стоны. Взрывом разорвало великую пушку возле Беклемишевской башни, снесло крышу, выбило заборола. Несколько сидельцев упали на камни прясла, двоих сбросило со стены.

– Тятя! – кинулся Иван к лежащему навзничь отцу. Старый оружейник не шевелился, из виска текла кровь. Иван приложил к ране поданный кусок холста, склонился к груди отца. – Сердце бьется! – с надеждой воскликнул он. Губы старшего Рублева слегка приоткрылись, из уст вырвался вздох. Сын с ужасом и жалостью вглядывался в расширенные зрачки отца – они стали недвижны, медленно стекленели.

– Эх, тятя, тятя… – подняв на руки сухонькое тело старого оружейника, шептал Иван, глаза его заволокло слезами. Лукинич, сотские, слобожане сняли шлемы и колпаки, перекрестились и в печальном молчании потупили головы…

Тем временем уже совсем стемнело. Замолкли пушки и тараны, стихли крики разгоряченных лютой сечей людей. Наступила тишина, исподволь нарушаемая лишь стонами раненых и отдаленной игрой татарских дудок, которые сзывали к туменам нукеров, рассеянных на пепелище Великого посада и Зарядья.

Глава 14

Пока убитых тут же, на кладбище, что размещалось у Тимофеевской стрельни, захоронили да раненых разнесли по дворам, уже и ночь пришла. Вокруг Кремля зажглись бессчетные огни татарских костров. Тяжелое угрюмое молчание царило на прясле. Лишь изредка бросит кто слово-другое, но оно так и замрет безответным под низким сводом полуразрушенной деревянной крыши. Многих недосчитались сегодня. У кого отца или брата, у кого друга или соседа не стало. Лукинич, Иван Рублев и оставшиеся в живых выборные Кузнецкой слободы ушли в дом сурожанина посоветоваться; туда же отнесли тело Савелия. Горожане и крестьяне, оставшись без начальных людей, мрачные, молчаливые, сидят или лежат на прясле. Моросит мелкий осенний дождь. Струйки холодной воды стекают вниз через проломы в крыше. Кому-то каплет за ворот, и он, ворча, отодвигается, тесня соседей.

– Ты полегче, не видишь, что ль? – слышится недовольный голос.

– А ты сунься, знай! – озлобленно бросает тот.

– Неча делать – грызться начали, – раздается в темноте.

– Небось, Остей и люди великие не грызутся, – замечает кто-то. – Сидят сейчас в хоромах и меды попивают.

– Пущай попивают… – миролюбиво тянет другой. – Только б от Орды отбиться.

– Отобьемся ли? – с сомнением роняет третий. – Сколько люду побили сей день – страсть!

– У нас много, а у бочаров полегло и вовсе тьма.

– Сказывают, ихние бабы на прясле уже стали.

– Чего сказывают – самолично видел.

– Еще такой приступ, у нас тоже не лучше будет.

– Может, Дмитрий Иваныч подоспеет?

– Жди, да не запамятуй: за чужой щекой зуб не болит.

– Сказал… Неужто Москва ему чужая?

– Ему-та не чужая, а от боярам веры нет! – слышится сердитый голос. – Молвить вам по совести, братчики, у меня к кожемякам, что с нами на стене, веры больше, чем к ним.

– А что? Татарин татарину рознь! – бросает кто-то. – Они ж наши, московские. Горб не меньше нашего гнут.

– И бились сегодня за Москву хорошо, – замечает другой. – Вон как Темир со своими гололобыми лестницы с ордынцами от стены кидал!

– С фрягами тож славно секлись, – задумчиво роняет первый и тут же добавляет: – А все ж дивно: соплеменники их, как-никак… Темир! Темир! – кричит он в темноту. – Поди-ка сюда, кунак! Эй, братчики, пропусти его, разговор есть.

– От скажи по совести, Темир, – доверительно обращается молодой кузнец, когда тот присаживается на корточки с ним рядом. – А не жаль тебе своих? А?

Староста кожевенников некоторое время молчит, потом бросает:

– Не так говоришь, Милешко! Жаль, не жаль! Мне всяк человек добрый жаль, татарин он или урус. А я тебе другой скажу… Москва – наш дом, наши деды, отцы тут жили, кожи делали. Тут могил их… Простой урус – наш брат, мы – его сосед. Мы ему нужен, он нам нужен. Вы делаете одно, мы другой делаем… Темир, другой татар-кожемяк не пойдет против Москвы, где родился, живет. Черный люд татарский не продаст черный человек урус. Скорей бояры ваши такое учинят! – сердясь, вскакивает он на ноги.

– Постой, Темир, не шуми, – тянет разволновавшегося кожевенника за халат кузнец. – Слово не так сказал, уже обиделся.

Но старосту не так просто успокоить.

– От наш Орка с братом Ивана, Андрейкой, дружат. Сильно дружат. Ой, сильно! Когда Орка на Яузе тонул, кто его спас? Андрейка, другие урусские мальчиши. Разве Орка или кто из нашей слободы сделает ему зло или его брату Ивану, что гультяев посрамил, или другу их, Лукиничу? Теперь уразумел, Милешко, почему московские татары на стены пришел?

– А ведь верно Темир сказал, – слышится голос. – Черный люд московский – и мы, и татары – всегда ладил.

Где-то вдалеке громко бухнуло: раз, другой, третий…

Сидельцы смолкли, насторожились. Разнозвучный гомон ордынского лагеря, к которому осажденные уже успели привыкнуть, нарушился гулкими ударами большого тарана и редкими пушечными выстрелами.

– Стучат, клятые.

– Вроде бы у Никольских.

– Неужто пушками ничего сделать не могут?

– Должно, не попадут – не видать в темноте.

– А у нас тихо.

– Мало таранов у Орды. Или подвезти не успели, или без них, думали, что управятся.

– Не ведали про пушки – вот дело в чем.

– Да, хорошо Дмитрий Иваныч сделал, что закупил их у фрягов. Без пушек тех что бы было!

– Все тараны, кои супротив Тимофеевской стояли, побили пушкари ядрами. И как оно замышлено все хитро и велилепно! Зелье жгут, а они бухают! – восхищенно восклицает кто-то.

– Молодец тысяцкий наш: верно поставить пушки – дело премудрое.

– Солому чтоб на цепях пред воротами спускать – тоже его выдумка.

– Да, сведущ Лукинич в умельстве ратном. А как с прясла фрягов сгонял! Я рядом с ним бился, что ни рубнет, так и валятся!

– Эх, до чего жаль Рублева старого, сердешный был человек!

– Старостой был дюже справедливым, не чета другим, а от зазря сгинул… Или Тимоху Чернова взять. Хоть и крутоват был инда, а душевный.

– А Лопухов Никиша?

– Староста Михайла тож не жилец.

– Да, дюже много людей добрых сей день полегло. Хоть бы все оно не напрасно.

– Ежели за город свой голову положить, такое никогда не понапрасну.

– Все одно жалко.

– Ну ладно, их уже не воротишь, а нам спать надо. Что еще завтра будет – один Господь ведает.

– А с припасом как? Вона Орда, видать, снова к приступу готовится. Так и ходят с факелами, так и ходят…

– Особливо возле ханской юрты огней сколько!

– В ночи не полезут.

– Эх, и темная б ночка выдалась, ежели бы татары костров не палили.

– Будет вам языками трепать – спать не даете. Придут тысяцкий да сотские, враз за припасом погонят…

Некоторое время на прясле еще слышны голоса укладывающихся на ночлег сидельцев, но постепенно они стали стихать. Вдали умолкли пушки, перестал стучать в ворота разбитый ядрами ордынский таран. Уменьшился шум и в татарском стане, гасли один за другим огни костров. Осажденный Кремль и прилегавшее к нему захваченное врагом пепелище погрузились в чуткий, тревожный сон.

Глава 15

– Беда, Антон, в граде крамола! – На осунувшемся лице Ивана растерянность, тревога. С трудом отдышался – всю дорогу от Соборной площади до стены бежал; стал срывающимся голосом рассказывать:

– Бояре и попы сговорились с иудами суждальскими сдать Кремник Тохтамышу. В церквах сидельцев увещевают, а на стенах холопы боярские и гультяи замятню сеют…

Лукинич, хоть и помрачнел, но уверенно молвил:

– Не тревожься, будет так, как мы скажем!

– Ты, Антон, ничего не знаешь. Поглядел бы да почуял, что в Кремнике делается. Брешут, великого князя татары под Переяславлем побили. Еще брешут, грамотку милостивую-де Тохтамыш прислал…

– Вишь, окаянные! А что же Адам и другие выборные?

– Не видел я их. Но суконника найти надо – может, вече скликать решим?!

– Верно! Вече надо, я и запамятовал, а оно, видать, надо, – оживился Лукинич. – Всех воров крамольных на божий свет выведем!

– Когда б так… – с сомнением протянул молодой оружейник. – Опасаюсь только, что поздно уже.

– Ну, ты сие брось! Так всякое дело загубить недолго.

Иван промолчал. Они стояли на узкой крутой лесенке, которая вела на верхнюю площадку Беклемишевской башни. Здесь царил полумрак, пахло сыростью и дымом. Приглушенные каменной толщей звуки, которые доносились сюда из осажденной крепости, казались далекими, идущими будто из-под земли.

«Выходит, не напрасно я тревожился, что Орда на стены не лезет!» – думал взволнованный Лукинич. Весь день кузнецы ждали приступа – пополняли ратный припас, чинили заборола и крышу над пряслом, учили сражаться на стенах новых сидельцев, среди которых уже были женщины. Но в татарском стане не видно было приготовлений к штурму. Это беспокоило Лукинича. Ни он, ни другие тысяцкие с соседних прясел еще ничего не знали о сговоре с ордынцами, а Остея, Морозова, Лихоря и остальных воевод нигде нельзя было разыскать. Тысяцкий несколько раз поднимался на Беклемишевскую стрельню, рассматривал огромный вражеский стан, силился разгадать, что там замышляют.

После разговора с Рублевым тысяцкий кузнецов уже не сомневался, что между слухами, которые ходили по Кремлю, отсутствием воевод и бездействием татар есть связь. Но какая?

Кивнув Ивану, Лукинич, задумчивый, угрюмый, стал спускаться по лестнице. Следом, гулко стуча по деревянному настилу ступеней подкованными сапогами, шел оружейник. У самого выхода на прясло тысяцкий повернулся, спросил:

– Мать и Андрейка-то как?

– Худо. Извелась матушка вовсе. Не ест, не пьет. Сидит у гроба и молчит, не плачет даже. Дюже ладно жили они. Хоть бы захоронить скорей!.. – голос Ивана дрогнул.

Лукинич привлек его к себе, тихо, с сердцем молвил:

– Жалко мне тятю твоего тоже, Ванюшка, но что поделаешь. Сколько люду полегло за сии дни. А нам еще с татарами биться…

Иван, вздохнув, промолчал, но, увидев, что Лукинич еще больше насупился, добавил:

– А Андрейке лучше. Выходила его матушка с Аленой Дмитревной…

Они вышли из башни на стену. Невдалеке среди толпившихся на прясле слобожан и селян сразу увидели Ушака, Сугоняя и других гультяев. Размахивая руками, они убеждали в чем-то обступивших их сидельцев.

– Старые други! – зло бросил Иван, устремляясь к ним. – Чего надо?! – наступая на Ушака, закричал он. – Кремник сдать поганым хотите?

– Не ори, чай, не спужаешь! – огрызнулся гультяй.

– Кончилась ныне власть ваша! – подал голос другой.

– О чем они? – спросил Лукинич у сидельцев.

– Бают: ежли откроем ворота, помилует-де Тохтамыш всех, – недоверчиво произнес окладчик Ермил Кондаков. – Да от, послушай, снова свое плетет…

– Не можно зазря христианские головы ложить из-за вас, смутьянов! – петухом наскакивая на Рублева, вопил Ушак. – Весь люд московский против такого. Поглядели бы, что в граде деется!

– Пошел отсель, жив покуда! – в ярости закричал Иван. – Ведаем, чьи речи сказываешь, прихвостень боярский!

И он с такой силой толкнул гультяя кулаком в грудь, что тот едва не свалился со стены. К Ушаку подошел Сугоняй, хотел помочь подняться, но тот уже вскочил сам. Выхватив из-за пазухи длинный нож, бесновато вытаращил глаза и пошел на Рублева. Тот положил руку на меч, спокойно ждал, пока гультяй приблизится. Но Ушак схитрил, когда до противника оставалось не больше шага, высоко подпрыгнул, целя в глаз, резко взмахнул ножом. Иван не успел бы уклониться, но ослоп, который держал в руке Кондаков, на миг опередил гультяя. Взвыв от боли, Ушак схватился за ушибленную кисть и отскочил в сторону. На ватагу отовсюду навалились сидельцы. Сопровождаемые свистом, тумаками и подзатыльниками гультяи были согнаны со стены. По совету Лукинича, кузнецы и оружейники решили немедленно разойтись по Кремлю призывать москвичей, чтобы те не верили наветам предателей и требовали скликать вече.

После нескольких дней штурма великий хан Тохтамыш убедился, что Кремль ему не взять. Он потерял едва не половину своего воинства, а, по слухам, князь Московский, кончив собирать полки в Костроме, вот-вот придет на помощь осажденным. Тогда хан собрал совет курултай. Посоветовавшись с суздальцами, к князю Остею послали лазутчика с грамоткой, обещавшей помиловать всех в Кремле, если те откроют ворота. На Думе было решено согласиться, но еще требовалось уговорить москвичей…

К Фроловским воротам и прилегавшим к ним стенам не подступиться. Князь Остей, бояре и священники стоят отдельной кучкой. Справа и слева от них застыл в молчании тысячный московский люд. А внизу за стенами – окруженные татарскими нойонами, мурзами и бегами суздальские князья Василий и Семен, призывая в свидетели Иисуса Христа, Пресвятую Богородицу и всех святых, уговаривали осажденных открыть кремлевские ворота.

– Граждане московские! – приложив сильные, широкие ладони к губастому рту, кричал Василий Кирдяпа. – Истинный крест! Как на духу говорю вам: не опасайтесь! Слово Тохтамыша-царя крепкое, да вот и грамотка со всеми титлами! – размахивал он свернутым в трубку пергаментом. – Худа никакого вам не учинят. Вот и князь Семен слышал, как Тохтамыш сказывал: «зол я только на князя Дмитрия Московского, а на москвичей, подданных моих, сердца не держу!» – целуя крест, выкрикивал суздалец. – Вот и князь Семен клянется! Ну! – незаметно, но сильно ткнул он брата кулаком в бок.

– Истинно так, все истинно! Крест целую на сем! – лобызая распятие, воскликнул Семен.

Акхозя-хан, Коджамедин, Бек-Булат и другие огланы, складывая ладони у груди, одобрительно кивали головами.

На стенах смятение. Отдельные выкрики: «Не верь ворам! Брешут они все!» – глохнут. Ползут, заполняют голову черные мысли: «А ежли и вправду ордынцы беды не учинят, коль поладим миром и откроем ворота?» А тут еще подосланные подлые людишки – боярские и монастырские холопы, гультяи, другие прихлебатели – вовсю стараются… Кому на ушко, где вслух, тут змеей подколодной, там не таясь шепчут, кричат, уговаривают, бранятся, слезу пускают… «Слыхали: воинство московское Орда побила, самого великого князя в полон едва не поймали… На кого нам теперь надеяться?! Погибнем, а толку? Все одно Кремнику супротив бессчетных вражьих орд не устоять!..»

Бурлит осажденная крепость. На лицах людей растерянность, тревога. Шумят, волнуются сидельцы, равнодушных нет. Одни за то, чтобы драться, другие согласны открыть ворота. Прислушиваются, заводят долгие разговоры, спорят, кричат. Кое-где в ход пошли кулаки и ножи, кому-то проломили кистенем голову, кого-то сбросили со стены.

Но вот князю Остею передали поднятую на веревке грамотку Тохтамыша. Сняв ханскую печать, воевода развернул ее. Позвали толмача, знавшего по-татарски. На длинной шелковой бумаге почерком «джерри» после обычного вступления: «Надежда моя на аллаха и упование на благость, милость! Насир эд-Дин Махмут Тохтамыш, слово мое!» Переводчик, спросив разрешения у Остея, не стал читать все – только наиважное: «Клянусь словом моим, зла никому не учиню, если откроете ворота и впустите меня с ближними моими в Кремль!» Стоявший рядом бирюч громко выкрикивал послание великого хана Орды.

На стенах притихли, жадно вслушиваются в каждое слово. Грамотка не отличалась от той, которую лазутчик вручил утром Остею. Лишь в конце корявым, неразборчивым почерком было нацарапано несколько слов. Они принадлежали руке Тохтамыша и были обращены к московскому воеводе: «Завтра открой ворота и явись до полудня сам».

Глава 16

Не спалось. Лукинич набросил на плечи кафтан и вышел во двор. Медленно побрел по стежке через огород и сад. Невидимые в темноте деревья уныло шумели на ветру поредевшей листвой. То и дело доносились какие-то выкрики, глухие удары, отдаленная игра татарских дудок. Кремль дремал в тяжелом, тревожном полусне.

Несколько раз прошелся по двору, волнуясь, раздумывал о событиях бурного дня. Иногда к Лукиничу с ворчанием подбегали огромные кобели, но, узнав, отходили. Неподалеку послышалось призывное, заливистое ржание его коня. Подошел, остановился. Поглаживая жеребца по холке, снова переживал случившееся, вспоминал, думал…

В разгоряченной голове мелькали видения, чудились слова, звуки. Крики, свист, брань, и вдруг становится тихо… И снова захлестывает все глухое роптание, выкрики сливаются в тысячеголосый рев. Маячат лица, их сотни, тысячи!.. Остей, Кирдяпа, бояре, священники, слобожане, селяне… И эта изъеденная оспой рожа Тришки, десятника великокняжьей дружины. Со связанными руками, кафтан разорван, босой. Вокруг ордынцы… А он божится: «Побили полки московские, почитай, мало кто и уцелел». И голос Кирдяпы: «Кто тому не верил? А? Небось знаете его?» И правда, Трифон. Как не знать… «И все ж не так оно, не так! – твердил себе Лукинич. – Почему Тришка, не другой? Всегда хмельной, на уме одни бабы только. А потом… – Почувствовал, как похолодело внутри все. – В Москве давно не видел его, в Костроме тоже. Погодь, а может?.. Его ж давно сотник Ермилыч согнать с дружины грозился. Ух!.. – застонал даже. – Куда ж ты раньше глядел? Люди-то поверили… – Но тут же переломил себя: – Все одно не помогло бы. Опутали люд московский попы и бояре. Как на Адама-суконника накинулись, когда в сердцах пустил он стрелу из самострела вдогон суждальским иудам. В них не попал, а убил какого-то мурзу ордынского. Иван с кузнецами едва отбил купца, не то так и нашел бы смертушку от своих! Ну, чему бывать, того не миновать, как сказывают. Хорошо, хоть сидельцев уговорил стать у Тимофеевских ворот оружными. Не верю ордынцам, а князям суждальским того паче! Хоть головы честно сложим!

И вдруг мелькнула мысль, взволновала воина, даже сердце застучало часто: «А может?.. Может, уйти через Тайницкую стрельню?! Вывести Аленушку и Рублевых потайным ходом на Переяславскую дорогу? Места там глухие, кругом лес дремучий. Но недолго себя тешил, подумал с горечью: «Нет, о таком мыслить нечего. Не выкажу государевой тайны, клятву давал. Отступником не буду. Да и люд кузнецкий не можно оставить, чай, ведь тысяцкий я у них… Жаль Аленушку и Андрейку… – Вздохнул тяжело, защемило сердце. – А ежли вывести их – взять грех на душу? Самому ж вернуться. Чай, что они углядят в ночи? Только надо кого-то еще с ними. Андрейка еще отрок, да и ослаб от раны. А что одна женка может? Вот бы Иван пошел, так тоже не захочет…»

Конь перестал жевать овес из торбы, насторожил уши. Кто-то неслышно подошел сзади, коснулся Лукинича. Схватившись за рукоятку кинжала, висевшего на поясе, резко обернулся. Перед ним стояла фигура, закутанная в темный длинный плат.

– Алена! – скорее догадался, чем узнал он.

– Я, Антон. Едва и сыскала… – прошептала молодая женщина.

– А я вот к коню вышел… – неуверенно, будто оправдываясь, сказал Лукинич.

– Все маешься, родной ты мой, а я тоже так стосковалась! Антонушка! – обвила она его шею руками, коснувшись губами уха, обожгла словами: – Идем в надпогребницу, посидим малость – замерзла я что-то.

Надпогребница, располагавшаяся над большим хозяйским погребом, служила баней и сенями. Они присели на лавку, долго молчали. Мысли уводили Лукинича в неведомый завтрашний день, казалось, он вовсе забыл, что Аленушка рядом, сидел не шевелясь, весь во власти тревожных дум.

– Никак не смиришься, Антонушка? – вздохнув, промолвила молодка. – Господь милостив, может, обойдется.

– Нет, Аленушка, добра не жди, нечего себя тешить! – сурово заметил Лукинич, задумчиво добавил: – Татар в град решили пустить… Ничего не скажешь!

– Чего ты опасаешься, неужто ждешь худого? – испуганно воскликнула Аленушка, прижалась к нему крепко.

– Не знаю, лада моя, не знаю, – гладя ее плечо, отвечал он. – А только хотел бы, чтоб не было тебя в Москве завтра.

– Нет, Антонушка, нет! Только с тобой буду! – зарыдала она.

– Не надо, Алена. Ну, будет… Задумал я вывести тебя и Андрейку из Кремника ходом потайным.

– А ты? Тоже пойдешь с нами?

– Мне не можно, лада. Тут я останусь!

– Что б ни случилось, с тобой буду! Истомилась я в разлуке, – шептала Аленушка, тянулась к его устам.

У Лукинича перехватило дыхание, когда встретились их губы. Он целовал ее глаза, волосы, шею, а она, оглушенная, с неистово бьющимся сердцем, слабела в его руках…

Глава 17

В четверг, 26 августа, день святых Адриана и Натальи, ровно в семь часов пополудни ударили во все кремлевские колокола. Медленно растворились ворота Фроловской башни. Князь Остей, архимандриты Симеон и Яков, бояре великие, степенные, малые, игумены, дети боярские, посадские купцы, слободские ремесленники – все нарядно одетые, с иконами и хоругвями – построились в ряды и торжественно двинулись к выходу из Кремля.

Тысячи горожан, селян, монахов, толпясь, провожали их к воротам. После полутьмы башенного свода люди невольно зажмурились, сердца забились тревожно, часто. Мимо стоявших с обеих сторон Ильинской улицы конных ордынцев шествие через пепелище Великого посада направилось к Белой веже. За ним следили десятки тысяч глаз: с кремлевских стен – с беспокойством и надеждой, с сожженных посада и Зарядья – с враждебностью и торжеством. Саженях в тридцати от шатра Тохтамыша несколько знатных татар преградили москвичам дорогу. Когда шествие остановилось, Идигу и Исабек спешились и подошли к князю Остею. Молча взяли его под руки и повели в Белую вежу. Люди с тревогой смотрели им вслед…

У входа ханская стража отобрала у Остея шпагу и кинжал. В окружении нескольких телохранителей московского воеводу ввели в шатер. Растянувшаяся на добрую сотню саженей депутация застыла в молчании. Холодный порывистый ветер трепал над головами хоругви и стяги, заставлял ежиться, развевал бороды и одежды. Так в напряженном, тоскливом ожидании прошло некоторое время. Из шатра никто не появлялся. Вдруг глухой, сдавленный крик донесся из Белой вежи. Москвичи заволновались, в беспокойстве стали переговариваться. Еще не подозревая о страшной участи князя Остея, почуяли неладное, в смятении бросали по сторонам тревожные взгляды.

Белый войлочный полог шатра распахнулся. Два дюжих телохранителя великого хана выволокли что-то. Миг – и обезглавленное, залитое кровью тело воеводы было брошено к ногам онемевших от ужаса москвичей. И тут же ордынцы ударили в бубны, засвистали в дудки. Сидевшие доселе в непринужденных, мирных позах у костров нукеры вскочили на ноги и бросились к лошадям. Послышались испуганные вскрики, проклятия на головы клятвопреступников, но их перекрыл звериный рев степняков. С обнаженными саблями ринулись они на москвичей.

Крики, вопли, стоны, уханье, свист сабель! Оставляя за собой кровавое месиво, ордынцы ворвались через Фроловские ворота в Кремль. Началась резня. Толпившиеся у башни безоружные люди пали все. Степняки рубили саблями, давили лошадьми, насаживали на копья мужчин, женщин, детей. С криками ужаса бросались обезумевшие горожане и крестьяне во все стороны Кремля. Прятались в домах, церквах, монастырях, но их настигали повсюду. Лишь кое-кто пытался сопротивляться. В разных местах крепости то и дело закипали ожесточенные схватки, но они тут же заканчивались гибелью смельчаков. Однако когда татары, преследуя беглецов, устремились к Подолу, возле Тимофеевской стрельни они встретили настоящий отпор. Несколько сот кузнецов, оружейников, плавильщиков, котельников и других слобожан под началом Лукинича и Адама-суконника остановили ордынцев, заставили их попятиться.

– Эгей, други! Мертвые сраму не имут! – закричал Лукинич, потрясая мечом.

– Мертвые сраму не имут! – эхом грянул древний боевой клич сотен людей.

Началась последняя битва за Кремль. Заскрежетал, зазвенел уклад – русские мечи ударились о вражеские сабли. Лавина татар дрогнула, смешалась, разрозненной толпой отхлынула назад. Москвичи, рубя всадников, стали гнать их от ворот. Рядом с Лукиничем, Адамом-суконником, Иваном Рублевым дрались двое отроков в кольчугах и шлемах. Один с перевязанной белым холстом головой, еще совсем мальчишка, держал в руках большой лук. С трудом натягивая тетиву, Андрейка в упор расстреливал сбившихся в кучу врагов. Второй отрок! Алена Дмитриевна! Не удалось уговорить ее и Андрейку уйти через тайный ход из Кремля. Обычно бледное лицо молодой женщины раскраснелось, голубые глаза сверкали, прекрасные светло-русые волосы выбились из-под шлема и рассыпались по плечам. Прикрываясь круглым щитом, она храбро рубила ордынцев саблей – не понапрасну учил Антон когда-то, Лукинич, Иван, Кондаков, подбадривая их, старались отразить удары, грозившие храбрецам.

А со склонов нагорной части Кремля уже спешили присоединиться к последним защитникам крепости уцелевшие сидельцы. Все уже было захвачено татарами, ворота открыты, и через них бесконечным потоком вливались новые вражеские нукеры. Лишь между Тимофеевской и Беклемишевской башнями не утихала яростная сеча. Горстка против тысяч!

Со всех сторон наседают ордынцы. Со стороны Тайницкой и Фроловской, со стороны Маковицы, вот уже и на стене появились. Отовсюду несутся возгласы: «Сдавайся, урусы! Сдавайся!» Но гремит по-прежнему: «Мертвые сраму не имут! Москва не сдается!» Все меньше становится героев. Упал, пронзенный стрелами, храбрый Адам-суконник, лежит бездыханным мужественный окладчик Ермил Кондаков, погибло большинство кузнецов, оружейников, селян, татар-москвичей. Всего с полсотни отважных осталось в живых. Многие ранены, но они тесно сгрудились вокруг Лукинича и Ивана Рублева. Пот заливает глаза, руки немеют от тяжести оружия. Лукинич бросает горестный взгляд на Аленушку и Андрейку. Они невредимы, но уже едва держатся на ногах. В голове Антона мелькает скорбное: «Никуда не денешься – всем погибать!»

С диким воем ударили на оставшуюся горстку русских свежие ордынские сотни: «Урагх! Аллах!»

Прощай, Аленушка! Прощайте, Иван, Андрейка! Прощайте, люди добрые!

Все смешалось… Тяжелый удар обрушился на голову Лукинича, он упал. «Будьте прокляты, иуды!» – было его последней мыслью. Темнота заволокла сознание и поглотила все вокруг.

Глава 18

Кружась, бесшумно опадали листья с высоких дубов. Мелкий холодный дождь сеялся над мокрыми деревьями и кустами, над блестящей лужами дорогой, что, петляя, уходила на Переяславль.

Песня неслась оттуда. Слов еще нельзя было разобрать, но в ее переливах чувствовалaсь грусть.

Седой человек с перевязанной головой, сидевший на пороге шалаша, укрытого в густом малиннике, порывисто встал, прислушался. Некоторое время не шевелился, чутко внимал волнующим знакомым звукам. Наброшенный на плечи рваный, когда-то нарядный кафтан сполз со спины, упал в мокрую траву.

– Орка! – тихо позвал он.

Из шалаша выглянул молоденький тонколицый татарин в стеганом ватном халате и в лисьем малахае, нахлобученном на глаза.

– Што, бачка Лукинич?

– Слышь, поют?

Орка вытянул худую мальчишечью шею, застыл.

– И-их, поют! Карашо поют… – мечтательно щурясь, покачал он головой и вдруг спохватился: кто поет? Настороженность мелькнула в его черных стремительных глазах, но тут же они снова превратились в добродушные щелочки. – Наши поют, московские. Жалко, Андрейки и Темира нет, охотничают все, а то бы тоже послушали.

– Да, наши вроде, – согласился Лукинич; подумал: «С чего поют?»

А песня приближалась. Все отчетливей доносились ее слова, все громче становился топот бегущих по дороге тысячных конских ног. Но вот взвился над лесом в последний раз звонкий голос запевалы:

Все венки да поверх воды,

А мой потонул,

Все мужья из Москвы пришли,

А мой не идет,

Знать, он запропал.

«А мой не идет, знать, он запропал!» – подхватили сотни голосов и смолкли. Слышался лишь стук копыт и унылый шум усилившегося дождя.

Как давно он не был среди своих! А может, ему все только почудилось? И песни никакой не было…

Лукинич уже не отличал перестука водяных капель от топота – все слилось. На миг ему стало не по себе. Резко дернув плечами – после сечи в Кремле появилось у него это, торопливо, насколько позволяла хромота, заковылял к дороге.

– Куда ты, бачка?

Подхватив лежавший на траве кафтан, Орка бросился за Лукиничем.

– И-их, шустрый какой, шустрый! – нагнав его, затараторил молодец. – Погодь, бачка, я лук возьму. А то ненароком вороги. А ты бежишь. В другой раз Темир, Орка, другой усмарь могут и не спасти…

Лукинич, не отвечая, шагал напрямик через мокрые, потемневшие от дождя кусты. Когда вышел на обочину, по дороге уже ехали всадники. От волнения зарябило в глазах, но признал сразу: «Наши! Дружина великого князя!» Непоодаль, прячась за кустом, настороженно сопел Орка.

Понемногу Лукинич успокаивался, сердце колотилось уже не так сильно. Всадники ехали быстро. Перед его глазами мелькали их нахохлившиеся фигуры в темных плащах и высоких шлемах. Но разве запамятуешь тех, с кем долгие годы скакал в ратях и походах… Вот Ермилыч, старый сотник великокняжьей дружины, что учил его, молодого парня из Можайска, ратному умельству. А вон тот – Микула из Звенигорода, когда-то огненно-рыжий, а ныне посветлевший от густой седины, с которым годов двадцать тому начинал он московскую службу. Крайний справа – Митяйка, молодой кметь со шрамом от уха до рта, что белел сквозь бороду, – на Воже собственноручно вытащил его, раненного в голову, из речки. Ивашко, всегда хмурый молчун, на Куликовом поле он спас Лукинича, отрубив руку фряга с занесенной над тем шпагой. И еще многих своих знакомцев увидел он…

На убогого человека в рваном кафтане и мужичьих портах никто не обращал внимания – мало ли бродило в ту пору бездомных, искалеченных горемык. Никого не окликал и Лукинич. Стоял молча, тяжело опираясь на большую сучковатую палку, недвижный, одинокий, и комья мокрой дорожной грязи, летевшие из-под копыт, растекаясь, чернили его сильно тронутые сединой волосы, лицо и одежду.

Вдруг бывший дружинник встрепенулся, в груди опять зачастило сердце… Князь Митрий Иваныч! Вот он приближается, сильный, рослый, на голове позолоченный шлем с красным страусиным пером. Он-то, может, узнает? Того, кто два десятка годов служил ему верно. Лукинич не отрывал глаз от лица великого князя. И тот, хоть ехал задумавшись, опустив голову, будто почувствовал это. Взгляд Дмитрия Ивановича скользнул по стоявшему на обочине человеку, по его мокрой грязной одежде, по непокрытой перевязанной голове. Скользнул, задержался на миг – и перенесся куда-то дальше.

Не познал! Губы Лукинича дрогнули в горькой усмешке. Насупившись, смотрел на проезжавших мимо Владимира Серпуховского, удельных князей, воевод. Никому он не нужен, искалеченный, старый – сорок годов уже ему. В монастырь теперь аль по дворам просить милостыню? Да и вообще, надо ли по белу свету мыкаться, когда потеряно все – Аленушка, друзья, сила? Зачем он остался живой?

…Тяжело раненный, упал тогда Лукинич под ноги татарских лошадей, но они не растоптали его. Иван Рублев, упав замертво, прикрыл бесчувственного друга своим телом, и лишь удар копыта раздробил колено у него. Об этом Лукинич узнал позже от спасших его и Андрейку московских татар. Под утро, когда ордынцы, нахлебавшись кумыса и насытившись женками, крепко спали во дворах, на площадях и улицах Кремля, три кожевенника – рослый, с лицом в оспе староста Темир, молоденький колючеглазый Орка и плечистый, кряжистый Ахмет – прокрались к месту последней сечи. Они хотели разыскать тела своего тысяцкого Ивана, и Андрейки, чтобы предать их земле. Хотя кожевенники были одеты в бараньи тулупы и лисьи малахаи, снятые с убитых ордынцев, их узнал и окликнул Андрейка. Отрок был оглушен ударом сабли по шлему. Опять начала кровоточить рана, и он потерял сознание. Андрейка пришел в себя только под вечер, но кругом еще расхаживали пьяные степняки, и он затаился. Рядом лежали трупы убитых, растоптанных лошадьми близких, знакомых и незнакомых людей. Глядя в мертвое, изувеченное лицо брата Ивана, на залитую кровью Алену Дмитревну, на лежащего ничком Лукинича, отрок тихо плакал. Когда совсем стемнело и насильники наконец утихомирились, Андрейка стал выбираться из этого кровавого месива, случайно дотронулся до Лукинича, и тот вдруг застонал… Напялив на отрока татарскую одежду, кожевенники вывели его из Кремля, каким-то чудом удалось им пронести через ордынские заставы и своего тысяцкого. Отойдя на несколько верст от Москвы, укрылись в дремучем ельнике.

Лукинич вспоминал все, а перед его глазами мелькали конские крупы, хвосты, сапоги, вдетые в стремена, летела из-под копыт грязная жижа. Но он все стоял на обочине, тяжело опираясь на палку, и больше не поднимал головы. Орка настороженно выглядывал из-за кустов, несколько раз звал бачку, однако тот не откликался.

В рядах конницы кто-то замешкался, нарушил строй. Послышались недовольные окрики, брань. Их перекрыл громкий возглас, неуверенный, удивленный:

– Никак Лукинич?!

Перед глазами воина выросла пегая лошадиная грудь, оскаленная морда. Кто-то спрыгнул рядом, прямо в лужу, следом – второй. Лукинич ахнул, тихо, обрадованно произнес:

– Михалка! Антипка!

– Они самые! – молодым баском загремел Михалка. – От так так! С Москвы, чай? И живой?! Я ж говорю Антипке: дядька вон стоит. А он – нет да нет, – счастливо улыбаясь, выкрикивал он и вдруг задорно навалился на старшого, лобызаясь, не опрокинул едва.

Лицо Лукинича перекосилось от боли, он стал медленно оседать. Орка выскочил из-за кустов, успел поддержать его, заорал зло:

– И-их, медведь! Слепой, что ль? Шайтан, ничего не видишь! Тьфу!

Михалка при неожиданном появлении татарина опешил, схватился за меч, но, увидев, как доверчиво оперся на его плечо дядька, сразу понял свою промашку, стал оправдываться.

– Будет тебе! – махнул рукой Лукинич. Хотя потревоженная молодцом нога продолжала болеть, улыбнулся, сказал, больше обращаясь к себе, чем к парням: – Познали все ж меня.

– А то как же! Чего ж не узнать… – протянул Михалка, сам пристально разглядывал изможденное, будто высеченное из камня лицо горемыки. – Только похудел-от да очи запали.

– Чай, на Москву поспешаете?

– На Москву, дядька. Едем с нами.

Лукинич только усмехнулся грустно, покачал головой.

«Видать, немало довелось натерпеться дядьке, аж завял весь…»

Парни понимали, что надо сказать ему что-то, подбодрить, но не находили нужных слов и, опустив головы, молчали. Дождь не переставал, по дороге все ехали и шли ратники, а они стояли на обочине задумавшись и не знали, о чем еще говорить друг с другом.

Но вот Лукинич поднял голову, встретившись взглядом с огорченными глазами молодых дружинников, сказал:

– Не унывай, пари. Нечего вам под дождем мокнуть – езжайте, други!

Михалку подхлестнуло будто – рывком снял с себя плащ, накинул на плечи Лукинича. Тот растроганно заморгал глазами, глухо промолвил:

– Сие ни к чему, Михалка. Я тут близко, а тебе ехать еще. – Попытался было снять плащ, но молодец не позволил – положив ему руки на плечи, отчаянно замотал головой. Лукинич не стал настаивать, спросил вдруг: – В час до Костромы доехали?

Михалка насупился, буркнул виновато:

– Не догнали мы тогда до Костромы, дядька Антон. Ордынцы едва не попутали, с трудом ушли от них, в лесу заблудились.

Почувствовав, как гнетет парней то, что они не смогли доставить грамотку князя Остея, Лукинич молвил успокаивающе:

– Не винитесь, все одно не успел бы помочь Москве великий князь.

Но теперь появилось, о чем говорить. Правда, Лукинич больше расспрашивал. Лишь когда стал вспоминать, как его и Андрейку спасли московские татары-кожевенники, оживился. Орка щурил узкие щелки глаз, горделиво поглядывал на молодых дружинников. Наконец, уступив настойчивым просьбам Михалки, Лукинич поведал о последнем дне битвы за Кремль. Слушая его, парни заугрюмились, посуровели.

– Вишь, иуды суждальские – клятву преступили! Я б их! – в сердцах выкрикнул Михалка.

– Да, жаль, что Орда с Москвы уже сбегла… – протянул Антипка; его нежное, с едва пробившимися светлыми усами и бородкой лицо сейчас было насуплено, зло.

– Так верно, что ушли из стольной татары? – спросил Лукинич.

– Верно, верно! – в один голос подтвердили молодые воины. – Давеча, как выступать из села Тайнинского стали, сотники объявили. Только не обойдется оно ордынцам и рязанцам с суждальцами! – с горячностью добавил Михалка.

– Ну, добро, молодцы. А теперь езжайте. На дороге-то уж и нет никого.

– А ты, дядька Антон? Неужто мыслишь – мы тебя одного тут оставим? – буркнул Антипка.

– Бери мою Машку – на коне ж усидишь, чай? – протягивая Лукиничу поводья своей кобылы, сказал Михалка. – А нет, так и телегу я мигом достану!

– Нет, други! – решительно сказал Лукинич. – Пошто я нужен – хворый? Малость отлежусь, тогда и подамся в Москву. Там свидимся. Да и не один я ныне – Андрейка со мной. Из всех Рублевых только он остался, сиротинка. Пока не определю его в надежные руки, не покину, вестимое дело.

Наконец простились. Дружинники, пришпорив коней, поскакали по опустевшей дороге. На повороте Михалка оглянулся, махнул рукой. Лукинич и Орка разом подняли руки, держали их, пока всадников не заслонили деревья.

Да, рано ему помирать иль в монастырь идти, коль есть еще на свете верные други! Лукинич положил руку на плечо молодого татарина, привлек его к себе. Орка удивленно скосил на него глаз, но тут же заулыбался, обхватил за стан.

– Пошли, бачка Лукинич. Ты мокрый. Орка мокрый. Чего стоять? Застудишься. Все уехали.

На пустынной дороге лишь бессчетные следы лошадиных и человеческих ног, превратившие ее в грязное, взрыхленное месиво, напоминали о том, что здесь недавно прошли многотысячные рати. Растворился в отдалении конский топот. Только осенний дождь, нарушая лесную тишину, по-прежнему стучал по кустам и деревьям.

Лукинич глубоко вздохнул, выпрямился, обычно суровое лицо его сейчас было задумчиво, мягко.

Нет, постригаться в монахи он не станет, только отведет Андрейку в Троицу – пусть там рисует в обители, ежли без того, как говорил, жизнь ему не мила. Все время жалуется – пахнет-де рыбьим клеем и олифой. Ну и хорошо, может, найдет сиротинка место в жизни. Может, и вправду уготовано ему великое? И наших умельцев, и самих гречинов искусных превзойти? Ведь вишь, как ни тяжко у парня на душе, а малюет! Обтесал доски, углей нажег, нарисовал тятю своего, Ивана, Аленушку. Да как! Будто живые все! Надо определить Андрейку в надежные руки. «Мне ж до конца дней, видать, другой удел уготован! Еще много у земли родной ворогов. За нее головы сложили Рублевы, Аленушка, тыщи ведомых и неведомых людей русских…»

Большое человеческое горе затуманило, увлажнило глаза, сдавило горло.

– Для другов верных, для земли отчей стану жить, ходить на рати! – неожиданно вырвалось у Лукинича вслух. Перехватив недоумевающий, встревоженный взгляд молодого татарина, улыбнулся грустно, по-доброму: – То я сам с собой, Орка. Ну, пошли, пошли. Наши-то давно с охоты вернулись, тревожатся, небось.

Часть вторая

Юность

Глава 1

Был вечер поздней осени. Моросил мелкий холодный дождь, постанывая, качались на ветру огромные сосны, с вековых дубов облетали последние пожухлые листья. По раскисшей тропе, ведущей в Троице-Сергиевый монастырь, с трудом вытаскивая ноги из липкой грязи, шли два путника – старик и отрок. Особенно тяжело шагалось первому; опираясь на тяжелую сучковатую палку, он сильно хромал, мужичьи порты и рваный кафтан его были замызганы серо-желтой жижей. Молодой, одетый в зипун, двигался легче, но чувствовалось, что и он ступает из последних сил. Но вот между деревьями засеребрился покрытый осиновым лемехом купол небольшой, тронутой временем церкви, показалась высокая стена потемневшего частокола. У закрытых дубовых ворот странники остановились, старик постучал в калитку. Открыли не сразу. Наконец кто-то подошел к воротам, выглянул в смотровое оконце и стал возиться с засовом.

– Входите, божьи люди, – хриплым, простуженным голосом пригласил путников монах в бурой, линялой рясе. – Издалече? – вопросил он, пристально разглядывая их.

– Из Москвы.

– О… – протянул инок. – И пошто пожаловали?

– Пристанища ищем, отче, – ответил старик. – Я великокняжий дружинник, Кремник боронил от татар, да вот ранен. А отрока звать Андрейка Рублев, – показал он на молодого. Все его родичи в Москве погибли, лишь он уцелел, бедолага. – И доверительно добавил: – Больно охоч к малеванию, может, найдет в обители свое место.

– А тебя как звать, старче?

– Антоном Лукиничем.

– Что ж, странники. Ночь на дворе, не стану никого тревожить. Отведу вас в гостиную келью.

Mонах проводил пришельцев в ближнее из монастырских жилищ, зажег лучину и вскоре принес им остывшую толокняную кашу и два ломтя ржаного хлеба.

– Отдыхайте, небось притомились-то.

Как ни устали Лукинич и Андрейка, но голод давал себя знать – с утра ничего не ели. Сотворив молитву на медную литую иконку, висевшую в углу, поели и, не раздеваясь, повалились на соломенные тюфяки. Утром, когда они вышли из кельи, слегка приморозило и распогодилось. Оба с любопытством разглядывали монастырь. В ограде росли могучие дубы и стройные сосны, роняя на крыши построек иглы и потемневшие листья. Вокруг церквушки торчали пни и лежали стволы свежесрубленных деревьев. По двору сновали монахи в заплатанных сермяжных рясах, они приветливо кивали странникам, но не приближались к ним – новые люди в обители появлялись нередко. К Лукиничу и Андрейке подошел вчерашний монах, оказавшийся гостинным старцем обители, повел их в трапезную, где они скудно позавтракали.

– После обедни преподобный покличет вас, странники, – расставаясь с ними, сказал монах.

Двор обители выглядел убогим, неприбранным, совсем не похожим на дворы московских монастырей. Вскоре Лукинич и Андрейка услыхали удары била, которым звали монахов к обедне, и направились в церквушку. В ней перед иконостасом – несколькими иконами с потемневшими ликами – горели лучины. Все говорило о бедности и нищете.

После обедни гостинный подвел Лукинича и Андрейку к одной из келий, что ничем не отличалась от остальных монастырских жилищ, со всех сторон окружавших четырехугольную площадь обители. Тихо постучал и, получив дозволение, ввел странников в келью и удалился. Жилище игумена было таким же, как их ночное пристанище. Покрытая холстом лавка, грубо сколоченный самодельный стол, образ – рисованная икона Николая Чудотворца – в углу. Но в отличие от их кельи стол был заставлен аккуратно сложенными книгами в телячьих переплетах, а на прибитом к стене поставце стояли искусно вырезанные и раскрашенные деревянные фигурки людей и животных. Отцу Сергию было под семьдесят, но он оставался по-прежнему крепок телом и потому казался моложе. Выцветшими голубыми глазами под высоким, в складках лбом, обрамленным седыми волосами, он приветливо разглядывал вошедших, потом благословил их, а они приложились к его большой, с набухшими жилами руке.

Когда Лукинич поведал игумену о себе и Андрейке, тот, бросив сочувственный взгляд на понурое, с поникшим взором лицо отрока, тихо сказал:

– Все во власти Господа нашего милосердного, отроче, ибо скоропадущая суть плоть наша: сегодня еще растем, а завтра гнием. Аще привержен ты богоугодному делу и, может, со временем станешь писать образы Божьи и праведников Его, мыслю, утешишься, сиротинка.

Андрейка промолчал, только опустил голову ниже.

– А ты, кмете, видать, дюже поранен, можешь и вовсе ногу потерять – дух тяжелый от тебя идет. Скинь порты, я погляжу. Да не соромься, снимай!

Лукинич от неожиданности вспотел даже, но, странное дело, под взглядом преподобного не стал противиться. Резким движением сильной руки отец Сергий сорвал с колена Лукинича окровавленную, с гноем повязку. Тот и не ойкнул даже, только губу закусил до крови. Игумен, открыв дверь, позвал проходящего мимо инока:

– Кликни отца Анания, пусть придет.

В обители Андрейка жил, как в тумане, временами ему чудилось, что это происходит с ним во сне, а когда проснется, окажется снова в Москве с тятей, матушкой и братом Иваном. Но дни шли за днями, все оставалось по-прежнему, и грезы его рассеивались. Чуть ли не с первого дня отрок должен был подчиняться суровому уставу Троице-Сергиевой обители. Вставал затемно, подметал двор, заготовлял дрова, оттаскивал в лес бревна и выполнял другие работы. Его окружали необычная нищета и убогость. Редкая обитель могла сравниться в этом с Троицей, не говоря уже о Чудовом монастыре в Москве, куда Андрейка ходил смотреть иконы и делать заготовки для будущих образов.

Там все худо, все нищенски, сиротински, говорили между собой о Троице окрестные и пришлые миряне, правда, тут же добавляли: но все расположены друг к другу, добры душой к пришельцам, трудятся с молитвой и молятся после трудов своих праведных. Слухи о святости жизни преподобного и монастырской братии распространились не только на Руси, но и по всему православному миру. Дивились такому русские люди – и горожане, и сироты, и князья, и бояре. Что ни день, кто-нибудь из них посещал Троице-Сергиеву обитель. В темное, безотрадное время ордынского ига, которое длилось уже полтораста лет, многие пастыри духовные погрязли в мздоимстве, корыстолюбии, распутстве. Татары освободили их не только от уплаты дани, но и от других поборов. Высших церковных иерархов встречали в стольном городе Орды – Сарае с почестями. И потому многие из них вместо призывов к единению земель русских, к борьбе с ярмом вещали с церковных амвонов о терпении, покорности, покаянии.

«Беды людские ниспосланы Господом за грехи. А всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога!» – провозглашали они.

Но игумен Троицы призывал не к такому. Он закрыл своим именем церкви в Нижнем Новгороде, когда Суздальский князь Дмитрий Константинович получил от татар ярлык на великое княжество Владимирское, отнятое у Москвы. Он благословил великого князя Дмитрия Ивановича идти на Мамая и предрек ему славную победу. Своей бескорыстностью, своим трудолюбием отец Сергий вдохновлял монахов следовать его примеру. Он утешал горожан и селян в лихую годину и призывал верить в себя и в Русь. Он звал князей к единению во имя спасения Руси.

«Как может в сих странах такой светильник явиться?» – удивлялся цареградский епископ, познакомившись с Сергием. Но другой пришелец издалека, увидев преподобного и не уразумев его сути, разочарованно заметил: «Пророка видети пришел, мне же простого крестьянина показали».

Вот и Андрейка, четырнадцатилетний отрок, тоже не мог постичь того, что вершилось в Троицкой обители волею отца Сергия. Он видел лишь нужду и беспросветность, что на время даже заглушило в нем жажду творить.

Ни утешающие слова преподобного, ни доброе отношение к нему и Лукиничу монахов, ни молитвы не могли смягчить горя отрока. Но пока в келье вместе с ним жил Лукинич, единственный близкий человек, который у него остался, Андрейка старался смириться и войти в новую жизнь. Увы, это продолжалось недолго. Монахи усердно лечили раненую ногу Лукинича целебными травами и кореньями, и она понемногу заживала. Вскоре он уже мог ходить, почти не прихрамывая, и даже выполнять кой-какую работу, чтобы не даром кормили. Он подстригся, укоротил бороду и больше не казался изможденным, больным стариком. А когда однажды он сказал преподобному, что не знает, на что решиться – оставаться в монастыре и принять постриг или возвращаться и еще послужить Москве и великому князю, тот отмолвил твердо: «Вижу, сын мой, не готов стать иноком. Мыслю, послужишь еще Руси с Божьей помощью воем верным. Нога твоя исцелилась, да и не стар ты вовсе, аки поначалу почудилось. Езжай на Москву!»

Зима в том году взялась крутая, ранняя. Густой снег засыпал дремучие леса вокруг обители, лег на крыши деревянных келий и купол церквушки плотным покровом. После Рождества преподобный и иноки вместе с едва сдерживавшим слезы Андрейкой проводили бывшего дружинника в Москву. Затворились дубовые ворота обители, и отрок остался один.

У отца Сергия, строгого и сурового во всем, что касалось монастырских и державных дел, было доброе сердце. Он прижал к себе Андрейку, успокаивая. Но когда отрок, которого душили слезы, хотел уйти в свою келью, не позволил, велел идти вместе с братией колоть дрова.

Глава 2

От мужичка, заехавшего в обитель с гостинцами от Лукинича, Андрейка узнал, что дядечку снова позвали на службу в великокняжью дружину и потому неведомо, когда он снова появится в монастыре.

И тогда отрок загрустил и вовсе. Но что было делать сиротинке? Подчиняясь строгому уставу обители, он вставал вместе со всеми затемно, после заутрени ел в трапезной толокняную кашу с кусочком хлеба, а то и пустую, и шел трудиться, куда посылали. Он стал еще больше молчалив, а ведь ему было всего четырнадцать годков. Андрейка жил в прошлом, горевал об убиенных родных и об ушедшей былой жизни. Ни с кем не заговаривал, если кто о чем спрашивал, отвечал односложно. Монахи только головами качали, видя, что отрок весь в земной горести, а взор его, отрешенный, говорил о тяжком недуге, поселившемся в юной душе.

– Господь не без милости, молись, отроче, молись! – убеждали Андрейку седовласые старцы и крепкие в вере молодые чернецы, и он истово молился за души убиенных.

Савва, доверенный старец Сергия Радонежского и первый помощник ему, званием благочинный, все уговаривал преподобного поспешить с пострижением отрока в первый чин – в рясу, но тот не соглашался.

– Не готова душа юнца к многотрудному подвигу – помыслы свои обратить к Господу, не достоин он еще сей крест нести, – кротко глядя на благочинного выцветшими от старости голубыми глазами, повторял каждый раз игумен.

– Пропадет его умельство великое, – не отступался Савва и, понизив голос, как-то признался доверительно:

– Я, отче, грех на душу взял. Коли отрок на конюшне трудился, был в его келейке и под тюфячком узрел на холсте углем писания его. Должно, сродников своих намалевал. Диво! – покачал Савва крупной головой, заросшей начавшими седеть светлыми волосами и бородой. – Опасаюсь больно, может пропасть дар его великий.

Но игумен оставался непреклонен:

– Все во власти Господа нашего. Не смеем мы Божью душу неволить.

– А может, подселить к нему в келейку кого? Живет один-одинешенек, не с кем словом обмолвиться.

– Аще подселить кого, так надобно, дабы по сердцу ему был, не то вовсе худо станет.

– Может, Данилку Черного, коего летом брат его, Симеон, в обитель привел?

– Истину глаголешь! – оживился отец Сергий. – Симеон – ведомый на Руси живописец, да и Данилка хорошо ученичествует в дружине Исакия. Может, оно на пользу пойдет.

Не по-доброму принял поначалу Андрейка нового сокелейника. Не нравилось ему, как он громко разговаривает и смеется. Мешало и то, что он похрапывает во сне, когда отрок из-за грустных своих мыслей порой не мог долго заснуть и все ворочался с боку на бок на тощем, набитом соломой тюфяке. Раздражало и то, как звучно он чавкает, поглощая скудную монастырскую еду. Раньше Андрейка не раз встречал Данилку в обители, когда трудились в поле или в лесу, но не разговаривал с ним, да и теперь не жаловал беседами. Данилка учился живописанию в дружине Исакия, он тоже еще не принял постриг. В свободное от монастырских работ и молитв время малевал углем на холсте образы Господни, ангелов и праведников и все хвалился перед Андрейкой. А тот равнодушно взирал на его творения, они ему не нравились. «По-стародавнему малюет, – оценивал Андрейка. – Образы недвижны, лики будто на тебя смотрят, не то что рисованные гречином Гойтаном в соборе Успения в Москве». Но на вопросы Данилки, нравится ли ему, не отвечал ни да, ни нет.

Данилка не обижался, со смугловатого лица его с уже пробивавшимися темными усиками и бородкой не сходила приветливая ухмылка. Он был далеко не глуп и, памятуя просьбу игумена, всячески старался вывести отрока из дурмана, в котором тот жил, звал в дружину отца Исакия. Однако это не удавалось.

Помог случай. Зима была на исходе, когда по сохранившемуся еще санному пути перед тем, как он сменится весенним бездорожьем, в обители объявился брат Данилки Симеон Черный. Был он ведомым живописцем, писал иконы не только для московских церквей, работал и в других городах, даже в Византии, Сирии, Египте. Симеон возвращался в Москву из Великого Новгорода и по пути решил повидать брата, а заодно рассказать преподобному о дивных росписях Феофана Гречина, которые видел в новгородской церкви Спаса на Ильине.

По приезде иконописца после трапезы провели в келью игумена. Отец Сергий долго беседовал с Симеоном. Художник был смугл, как Данилка, но много старше. В темных волосах и бороде поблескивали седые нити, сильные руки его с длинными, с въевшейся краской пальцами все время двигались, когда он рассказывал преподобному о потрясшем его умельстве гречина.

Выслушав его, игумен какое-то время молчал, задумавшись, потом молвил:

– Благодарствую тебя, сын мой, что не забыл дорогу в обитель. Поживи у нас день-другой, с братом повстречаешься. А еще хочу просить тебя, Симеоне, дабы ты поведал про все, что рассказал мне, ученикам-иконописцам, среди коих и брат твой Данилка.

Живописец хотел сегодня же уехать, пока еще не развезло дороги, но не стал перечить преподобному.

В монастырской трапезной, куда по зову Саввы явились Исакий с учениками, Симеон Черный повторил братии рассказанное игумену:

– В потолке купола церкви Спаса на Ильине писан Христос Вседержитель, грозный взгляд коего пронзает душу, наводит страх и трепет на каждого, кто зрит его! Вокруг же Вседержителя, я на хоры лазал, надпись из псалмов Давыдовых сделана: «Господи, из небеси на землю призри, услышати воздыхания окованных и разрешити сыны умерщвенных, да проповедует имя Господне в Сионе».

Симеон глотнул слюну, чтобы смочить пересохшее горло и заговорил снова:

– А под Вседержителем размалеваны Силы Небесные – архангелы, серафимы, херувимы. В руках же архангелов невиданно великие зерцала, коих и не писал доныне никто на Руси такими. Под Силами Небесными не пророки, а праотцы – Адам, Авель, Енох, Сиф, Ной, Мельхисидек, Илья, Иоанн Предтеча, и смотрят они не долу на человецей, а на Христа, будто заступники они и просят его о спасении мира.

Андрейка, хоть и польстило ему, что его позвали, вначале слушал рассеянно, мысли его были заняты своим, но в конце концов заинтересовался. О Феофане Греке отрок наслышался еще в Москве в Чудовом монастыре от монахов-иконописцев. Но толком так и не знал, что же это такое, в чем скрыто великое живописное мастерство гречина. Теперь, понемногу увлекшись, он весь обратился в слух и внимал рассказу Симеона с необычным для себя в последнее время прилежанием. Ведь отрок еще совсем недавно, до нашествия Тохтамыша, решил посвятить свою жизнь искусству писать иконы и фрески.

Ему впервые захотелось поделиться с Данилкой услышанным. Но после вечерни за ужином в трапезной того почему-то не оказалось.

Ночью Андрейке приснился грозный Вседержитель, такой, как поведал о нем Симеон. Не тот благолепный Иисус Христос, не очень умело намалеванный в куполе их деревянной церквушки. Этот взирал на грешный мир испытующе и отстраненно, как Симеон рассказывал, наводя страх своим строгим взглядом. А на Андрейку он почему-то особо смотрел пристально, следя за каждым его движением. И вдруг, обретя плоть, Вседержитель отделился от купола и громко воскликнул:

– Не моги более думать о земной суете, отроче! Замыслись о Страшном суде, коий грядет!

Андрейка проснулся весь в холодном поту. За затянутым бычьим пузырем оконцем кельи было еще темно. Отрок сел, обтер ладонью мокрый лоб, зажег лучину от негасимой лампадки под иконой Богородицы. Лежанка Данилки была пуста. Встав на колени, Андрейка долго и истово молился на образ. Потом снова улегся, попытался уснуть, но это ему не удавалось. Громко прокричал монастырский петух, ему ответил второй, третий.

Отрок поднялся, напился воды из деревянной кадушки, улегся снова, но спать уже не хотелось, из головы не шел дивный сон. Так и пролежал до третьих петухов, когда уже надо было идти к заутрене.

После той бессонной ночи впечатлительный отрок очень изменился. Он по-прежнему горевал о погибших родителях и брате, не было дня, чтобы не вспоминал про них, но теперь слезы все реже навертывались на его глаза. Скучал по дядечке Лукиничу, даже сердился: не едет, забыл, должно, вовсе. Но теперь не так уже тяготился нелегкой жизнью в обители. Работал вместе с другими монахами в поле, в лесу, на огороде. Стал трудиться и в мастерской отца Исакия. С учениками-иконописцами строгал липовые доски, готовил рамы, растирал краски, накладывал грунт. Однако писать даже те незамысловатые иконки, которые творили для окрестных горожан и крестьян, старцы ему и Данилке пока не доверяли. И они довольствовались тем, что покрывали поле будущего образа тонким слоем краски или наносили светлый мазок на одежды.

С Данилкой теперь они почти не разлучались. И в келье, и в воскресенье, уйдя из обители в пробуждавшийся после зимней спячки весенний лес, говорили о живописании, порой спорили, порой посмеивались над старцами Антонием и Мисаилом, которые ревниво не подпускали отроков к писанию икон, называли их неумехами, порой втайне малевали углем на холсте образа.

Глава 3

Минули весна и лето, наступила осень, а Лукинич все не появлялся в Троице-Сергиевой обители. Андрейка уже не так скучал, как поначалу, а все ж не проходило дня, чтобы не вспоминал о дядечке. Вот и сейчас, лежа на залитой солнцем лесной поляне, они с Данилкой говорили о нем. Стоял воскресный погожий день теплого бабьего лета. Поев в трапезной после обедни, они побрели в лес и, найдя тихое место, окруженное старыми дубами с молодой порослью дубков, высокими соснами и разлапистыми огромными елями, расположились там. Пахло увядающей травой, медом поздних цветов, в синем безоблачном небе, поблескивая в солнечных лучах, летели паутинки.

От Лукинича разговор незаметно перекинулся на воинов, на недавнюю Куликовскую битву, на былые сражения. И Андрейка, и Данилка были грамотны. В конце XIV века, когда после многих лет отчаяния и упадка, вызванного татаро-монгольским нашествием, понемногу началось возрождение, обучение детей письму, чтению и счету было делом нередким и велось с семи-восьми лет. Но если Данилка, как многие его сверстники, лишь едва умел читать да нацарапать несколько слов писалом на бересте, то Андрейка был истинно грамотен. В Чудовом монастыре при митрополите Алексии было собрано множество книг и летописей. «Повесть временных лет» стала любимой книгой отрока. Он знал историю Киевской Руси со времен первых Рюриковичей, когда страна была единой и могучей и с ее правителями почитали за честь породниться иноземные государи.

– Как же так учинилось, что не стало Киевской Руси, а окаянные нехристи так запросто завоевали нашу землю? – хмуря высокий белый лоб, взволнованно спрашивал Данилка.

– Не так-то уж оно было просто, много врагов полегло тогда, сам об сем в летописях читал. Вся беда в том, что не стало в тот час единой Руси, князья ее по уделам растащили. Били татары русских поодиночке. Вначале Рязань, потом Володимир, после Киев, а князья все никак между собой договориться не могли.

– И ныне такое. Как стали князья воедино против Мамая, так сразу побили ордынцев! – подхватил Данилка. – А как снова пошли врозь, татарва Тохтамышева тут же одолела.

– На Мамая тоже не все ходили. Тверской князь отсиделся, новгородцы тож, Олег рязанский, тот и вовсе к ордынцам переметнулся. И прошлый год так же было, еще и иуды князья Суждальские обманом уговорили москвичей открыть окаянным ордынцам ворота Кремника. И мои все там згинули, – пригорюнился отрок, глаза его увлажнились; Данилка заметил это и сразу перевел разговор:

– Скажи, Андрейка, и впрямь ведь святой человек наш игумен. Что ни день – к нему отовсюду люди исповедоваться приходят.

– Да, я такого, как преподобный, не встречал, – откликнулся тот. – Сам из бояр, сказывают, мог жить не тужить, а вот ушел в леса, построил пустынь, самолично, как все, трудится, ряса в заплатах.

– Святой души человек. Чует, что на душе у каждого.

– Это так, – согласился Андрейка. – Я только в книгах читал о таких праведниках. Ведь еще до разоренья земли нашей множество попов, игуменов, архимандритов погрязли в мздоимстве, распутстве и гордыне. И это стало главной причиной беды, что на Русь пришла, потому как Господь отвернулся от молений, возносимых грешными пастырями.

Данилка даже на локтях приподнялся, слушая его.

– Читал я в летописях об епископе володимирском Федоре, он был друг великого князя Володимирского Андрея Боголюбского. Вот что о нем написано: «Много бо пострадаша человеци от него, заточенья и грабленья, не токмо простому люду, но и монахам, игуменам, архиреям безмилостив сей мучитель, хотел от всех поживы, ибо никогда не мог насытиться, аки ад».

– И ты сие на память упомнил? – восхищенно спросил Данилка.

– На память! – ответил Андрейка и продолжал: – И скажу тебе, множество таких пастырей было. Ежели и встречались серед них праведники, то их по пальцам перечтешь. Епископ володимирский Серапион, тверские епископы Андрей и Федор Добрый…

– Слышь, Андрейка! – перебил его Данилка. – Запамятовал тебе поведать. Епифан, молодой старец, ты его знаешь, сделал пергаментный сшивок на четыре листа – задумал записывать новое Евангелие. Хочет, чтобы мы с тобой намалевали заставку, инициал и изображенья апостолов перед кажным сказанием.

Теперь пришел черед удивляться Андрейке. Инок Епифаний был сравнительно молод, ему недавно исполнилось тридцать, а величался он старцем за свое великое умельство не только списывать, но и писать новые сказы о житии русских святых.

– А почему Епифан это нам доверить хочет, чай, в обители есть поумелей нас?

– Хочет, дабы мы сделали. Говорит, вы-де молодые, а рука у вас верная, будто ему о том отец Исакий сказывал.

– А сумеем ли?

– Сумеем, Андрейка. Надо у преподобного попросить какое-нибудь Евангелие, то ли византийское, то ли нашенское, русское. Поглядим и срисуем.

– Ну уж нет! Буду по-своему.

– Ух ты хоробрит! Не получится!

– Надо попробовать. Рисунков всего четыре – Матфей, Марк, Лука, Иоанн. Я видел их в Четвероевангелии еще в Чудовой обители. Иоанн старцем седовласым показан, он стоит, Лука помоложе и тоже стоит, Марк с темными власами, но сидит и читает книгу. А вот какой Матфей, не припомню.

– С крыльями все они, будто ангелы, – вставил Данилка.

– С крыльями, – согласился Андрейка. – Только они не ангелы, Данилка. Один Матфей человеком показан, это я знаю, а Лука, как телец, Марк, как лев грозный, Иоанн же, как орел гордый.

– Экий же ты молодец, Андрейка, запомнил такое! – восхитился Данилка. – А почему только Матфей человеком нарисован?

– Отколь мне знать, надо у отца Исакия спросить, может, ему ведомо. – И, помолчав в задумчивости, спросил:

– А зачем Епифаний Евангелие писать замыслил?

– Говорил, что в дар хочет поднести другу своему. Стефаном звать его, был он в нашей обители послушником, а ныне поставлен в епископы куда-то далеко.

– К вечерне звонят, Данилка! – Приставив руку к уху, Андрейка поднялся на ноги. – Вставай, Даня! А то опоздаем.

Надев на светлые, с рыжинкой волосы скуфейку, он дернул за руку продолжавшего лежать дружка.

– Преподобный страсть как не любит, когда опаздывают!

Приподняв рясы, они бегом бросились к обители.

Глава 4

По дороге из Москвы в Пермскую землю, куда он был поставлен митрополитом Пименом в епископы, Стефан намеревался заехать в Троице-Сергиеву обитель повидаться с преподобным, да не сложилось. Бабье лето неожиданно сменилось ненастьем, развезло дороги, а дождь все лил и лил, то и дело переходя в хлесткий холодный ливень.

Лет двадцать тому Стефан, уроженец Великого Устюга, что расположен на северо-востоке Русской земли при впадении Сухоны в Северную Двину, проведав о дивовижной обители отца Сергия, отправился туда. Сын бедного соборного причетника, но великого книгочея, он рано научился грамоте и прочел множество духовных и мирских книг, собранных в устюжских монастырях. Перед любознательным отроком открылись события великой и трагичной вселенской истории, в центре которой была жизнь Иисуса Христа и все, что связано с ней. Стефан ощущал себя в сем мире пылинкой, но в то же время в глубине сознания ощущал свою значимость, как участник всего, что происходило ныне вокруг.

Уже в отрочьем возрасте, когда Стефану не нравилось, как и что написано в книгах или летописях, он пытался подправлять их, а то и переписывать по своему разумению. Делал он это на чистом листе пергамента, который подарил ему монастырский летописец. В Троице Стефан со временем подружился с другим иноком, Епифанием, младше его лет на семь-восемь. Подобно Стефану Епифаний тоже был одержим книгами, но еще больше сочинительством. Они писали и смывали написанное, благо орешковые чернила легко сходили с пергамента, который изготавливался из кожи телят и ягнят. Особенно увлекались оба плетением словес, когда многократно написанные с одинаковым смысловым значением разные слова характеризовали образ или деяния человека.

Приняв постриг в Троице-Сергиевой обители, Стефан и Епифаний все свободное время посвящали творению и совершенствованию этого малоизвестного до той поры на Руси способа писания, пока не достигли высот невиданных в нем. Но, в отличие от друга, Стефан не довольствовался этим. Встречаясь с болгарами, сербами, греками, живущими в монастыре или посещавшими преподобного, читая в подлинниках книги на их языках, которые, хоть и в скудном количестве, были в монастырской библиотеке, он изучил болгарский, сербский и греческий.

Приметив усердного, способного инока, отец Сергий поощрял Стефана в его трудах. Позже, по совету преподобного, его позвал в Москву владыка Алексий. И после смерти митрополита он оставался в стольном граде при Киприане, который еще больше приблизил к себе одаренного монаха. Стефан помогал ему переводить по-новому Четвероевангелие и Апостол, Псалтырь и Служебные Минеи, Шестоднев Иоанна Экзарха Болгарского и другое. Благоволил к нему и митрополит Пимен. Стефан, которому еще не минуло сорока лет, был рукоположен им в епископы Пермской земли. Великий Устюг лежал на границе с Пермью, и Стефан хорошо знал своих незлобивых, однако легко загорающихся соседей. Он знал их язык и обычаи, встречался с ними не только в городе, но бывал в их затерянных среди дремучей тайги городках и починках. Пермяки были язычниками, поклонялись идолам, не имели своей письменности. Стефан видел перед собой великую цель обратить их в христианство и дать им грамоту. Воодушевляемый мыслями о задуманном богоугодном деле, епископ ощущал в своей душе необычный прилив вдохновения, сил и уверенности, что исполнит это. И сейчас, трясясь в возке по унылому осеннему бездорожью, он не обращал внимания на то, что продрог и промок. Огорчало его лишь то, что, видно, не приведется ему на сей раз встретиться с отцом Сергием…

Дорога все вилась и вилась среди мрачных, казалось, нахохлившихся под осенним дождем северных лесов. Порой их прерывали черные топи и малые пажити при убогих деревеньках о два-три двора. Изредка дорогу пересекали узкие, вздувшиеся лесные речки, через которые были проложены потемневшие от времени и непогоды утлые мостки. Но вот на косогоре реки Пажи показался Радонеж – городок, принадлежавший брату великого князя Владимиру Серпуховскому. Деревянные стены и башни детинца на земляных валах. За ними церковь Преображения с куполом, серебрящимся осиновым лемехом, двухъярусные хоромы княжьего наместника с искусной резьбой на наличниках окон и коньком на крыше, избы, торговые лари, землянки, амбары.

И все же они встретились, ученик и учитель. Когда Стефан в сопровождении двух верных друзей, московских священников, вышел из возка в Радонеже, где задумали остановиться на ночлег, он увидел у ворот детинца преподобного. Троице-Сергиевый монастырь располагался верстах в десяти от городка, оттуда вела торная дорожка, ставшая теперь непроезжей. Отец Сергий, сопровождаемый Епифанием, добрался сюда лесными тропами. Не мог же он не проститься с любимым учеником, с которым бог весть когда еще придется встретиться, да и придется ли?

Стефан смутился, приложившись к широкой, с набухшими синеватыми венами и мозолями руке преподобного, сказал со вздохом:

– Прости меня, отец!

Благословив его, тот молвил успокоительно:

– Не тревожься, сын мой, тебе предстоит дальний путь и трудный подвиг.

Теперь пришел черед Епифанию, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу, броситься к другу. Они трижды расцеловались, и он поднес в дар Стефану записанное им Евангелие. Преподобный глядел на обоих, рослых, по-мужичьи плотных, с уверенным взглядом, учеников своих, а перед глазами его так и стояли те худющие и голодные юнцы, некогда явившиеся в Троицкую обитель.

Весь вечер и добрых полночи игумен, епископ и Епифаний беседовали при скудном свете свечи в горнице хором наместника князя, Владимира Серпуховского. Обо многом переговорили… О том, что Стефан хочет окрестить пермяков и сочинить для них грамоту, подобно тому, как в свое время это сделали для славян Кирилл и Мефодий. И о том, что особенно волновало их безладье в высших церковных кругах и ересь, обуявшая низших лиц духовных в Новгороде Великом.

Уже и спать собрались идти, как вдруг Стефан, раскрыв подаренное ему Евангелие, спросил:

– Скажи, Епифаний, кто написал изображения апостолов, заставки и инициалы? Кто из старцев – Мисаил или Антоний?

– Не они, – покачал головой тот. – Два отрока. Хоть истинного умельства у них еще нет, рука не тверда, но с Божьим даром сделано.

– Ежели Господь соблаговолит – и обучатся они, многих нынешних живописцев превзойти могут, – поднеся книгу поближе к свету, покачал головой Стефан. – Может, следует послать их куда-нибудь ученичествовать? – обратился он к отцу Сергию. – Даже к Феофану-гречину. Он ныне после Новгорода, где расписал церкву Спаса на Ильине, в Нижний подался к князю Суждальскому.

– Нет, дети мои, рано их куда-то посылать, пущай у Исакия поучатся. Не приняли они еще иноческого пострига, верою души их не укрепились. Андрейке Рублеву токмо пятнадцать годков минуло, вельми долго страдал он об убиенных сродниках в Москве, кисти в руки не брал.

– Да и другой, Данилкой звать, хоть года на два и постарше, тоже отрок еще, – заметил Епифаний.

– А Божий дар дан им обоим, самобытный дар, особливо Андрею. Ни с Гойтаном, коий собор Успения Пресвятая Богородицы расписывал, ни с нашими русскими Захарием и другими, что в храме Иоанна Лествичника иконы рисовали, сей дар несхожий. Может, токмо… – игумен прищурился, стараясь припомнить. – Да, малость схожи его ученические творения с образами, сотворенными Алимпием киевским. Я зрел их в церкви Святого Кирилла в Киеве, куда ходил на богомолье много годов тому.

– Да, святый отче, богата русская земля людьми с Божьим даром! А ты, как добрая наседка малых цыплят, учеников своих пестуешь. С терпеньем великим трудишься, преподобный, над каждым иноком в своей обители. И как следствие посему никто из них не теряет души своей, лика своего, разума своего! – искренне произнес Стефан.

– Будет тебе, сын мой! – неодобрительно молвил преподобный. – Пора и на отдых, дети мои.

Едва рассвело, пермский епископ и сопровождавшие его священники собрались в дальний путь. Отец Сергий и Епифаний провожали их до самой окраины Радонежа. Дождь перестал, но по небу, низко клубясь, неслись тяжелые серые тучи. Преподобный, держа полусогнутую руку над седой головой, не мигая, смотрел на возок, который все удалялся и удалялся. Епископ Стефан тоже долго не опускал в прощальном приветствии руку. Он стоял, выпрямившись на козлах и не отрывал взгляда от фигур отца Сергия и своего друга, как бы чувствуя, что больше не увидит преподобного. Осеннее небо ненадолго прояснилось, светлый солнечный луч осветил уходящую вдаль дорогу и вековые деревья, за которыми скрылся епископский возок.

Глава 5

– Выбирайте доски, иноки, как я поучал! – наказал старшой дружины иконописцев Исакий.

Худющий, с костлявым лицом и впалыми щеками, с красноватыми пятнами на скулах, он был еще далеко не стар. Темно-русые волосы и бородку едва тронула седина, но его съедала чахотка. Исакий был одним из любимых учеников отца Сергия, наделенный многими добродетелями – терпением, кротостью, трудолюбием, присущими самому преподобному. Монастырская братия почитала его, не говоря уже об учениках-иконописцах, большинство которых за доброту и заботы относились к старцу с приязнью и даже любовью.

Исакий расхаживал между рядами столов, расставленных в мастерской, давал советы молодым, а порой и сам показывал, что и как надо делать. Даже подготовка к изготовлению икон требовала большой тщательности и умельства. Все начиналось с выбора досок. Вытесанные из липы, они лежали ровными рядами на холсте, которым был застелен бревенчатый пол.

Андрейка, Данилка и другие ученики выбирали ровные, гладкие, без единого сучка доски. Еще в Москве, в Чудовом монастыре, Андрейка кое-чему научился у монахов-иконописцев, да и Данилка перенял малость умельства у старшего брата, Симеона, поэтому они легче справлялись со сложным делом. Точными ударами тесла выбирали пазы для скрепления нескольких досок воедино. Им даже доверяли выдалбливать углубление, ковчег, на лицевой стороне будущих икон. Другим ученикам это не всегда удавалось, и ковчеги делали старцы Мисаил и Антоний. Работа предстояла большая и важная – сотворить новый иконостас для недавно отстроенной церкви Владычного монастыря в Серпухове, разрушенной во время нашествия Тохтамыша.

В пристройке под мастерскую, которую недавно поставили монастырские трудники и монахи рядом с трапезной, пахло свежесрубленной сосной, рыбьим клеем, мокрым мелом. Весна, не в пример прошлому году, выдалась ранняя, в апреле месяце было тепло, порой жарко. Через оконца, с которых сняли бычьи пузыри, в мастерскую вливался пряный весенний воздух, студивший влажные от жары и усердия лица иноков. Из леса, подступавшего вплотную к обители, доносилось пение птиц, гудение шмелей и пчел. Иногда в помещение врывались со зловещим жужжанием уже появившиеся слепни и оводы, норовя усесться на потных людей, и тогда ученики, побросав работу, изгоняли или убивали их припасенными ветками.

Но вот на звоннице послышались гулкие удары небольшого колокола, недавно подаренного великим князем Дмитрием Ивановичем Троицкой обители, монахов звали к вечерне. Исакий еще раз прошел вдоль столов, щуря близорукие глаза, оглядел лежавшие ковчегами кверху заготовки икон.

– Доброе начало, складно изготовили, – удовлетворенно молвил старец. – Завтра, даст Бог, продолжим. – И, подойдя к столу, за которым трудились Андрейка и Данилка, потрепал их за волосы, стянутые кожаным ремешком:

– Молодцы вы, отроки!

Данилка горделиво вскинул черную лохматую голову, победно посмотрел на других иноков, но тут же смиренно опустил глаза. A у Андрейки от похвалы заиграл румянец на поросших светлым пушком щеках.

– А когда левкасить станем, отче Исакий? – спросил кто-то из учеников.

– Коли левкас изготовим с Божьей помощью… – ответил тот и вдруг раскашлялся, да так сильно, что у него слезы покатились из глаз; махнул рукой и пошел к выходу из мастерской.

Болеe полутора лет жили отроки в Троице-Сергиевой обители, но еще не приняли постриг. Данилка, казалось, был уже готов принять схиму, но игумен не торопился, то ли полагал, что тот не достоин, то ли ждал, пока созреет Андрейка. Душа отрока постепенно оттаивала, он стал спокойнее, рассудительней. Хотя о погибших родителях и брате не забывал ни на день, острое чувство тяжкой утраты несколько притупилось. Этому способствовали не только его юные годы, но и вся жизнь обители, влияние преподобного, его любовь к нему, его терпение. Трудолюбие и глубокая вера отца Сергия все больше затрагивали сердце и разум отрока, у него снова проснулась жажда рисовать. К тому же от природы он был прилежен, сообразителен и быстро прижился в дружине иконописцев.

«Аще бо земные страды убегаете, и небесных не узрите благ…» – не раз говаривал Исакий нерадивым ученикам, порой изгоняя из дружины ленивых. Но к Данилке и Андрейке это не относилось. Скупой на похвалу старец часто хвалил их и даже не раз сдерживал рвение и нетерпеливость, которыми порой грешили они, особенно юный Рублев.

Вот и сейчас, когда шли к вечерне, Андрейка неожиданно предложил Данилке:

– Давай после вечерни левкасить начнем.

– Чай, поздно, темно будет, – отмахнулся тот.

– Да хоть левкас разведем!

– Левкас развести можно, только у отца Исакия надобно спросить.

– А пошто? Мыслю, не осудит.

После вечерни и трапезы, получив по настоянию Данилки дозволение, отроки снова направились в мастерскую. Несколькими ударами кресала Андрейка высек искру. Затлел трут, от него зажгли несколько лучин в светцах, вбитых остриями в бревенчатые стены.

– Начнем с Божьей помощью! – Данилка и Андрейка перекрестились.

Отстоенную воду влили в большой деревянный бочонок, в другом растерли в пух снежно-белый мел. Отдельно процедили еще на неделе заготовленный раствор рыбного клея из пузырей осетра. Выдерживая для каждой из частей будущего левкаса меру, слили все в чистый бочонок и тщательно и долго перемешивали.

Когда закончили, на дворе уже совсем стемнело, назойливо жужжали комары, больно жаля отроков.

– Слава Богу, левкас изготовили! – удовлетворенно сказал Данилка. – Пошли, Андрейка, не то гнус заест.

Загасив лучины, они вышли из мастерской и зашагали к кельям. Теперь отроки жили порознь, каждый в своей – так распорядился игумен, чтобы вечерами не празднословили, а молились.

У дверей Андрейкиной кельи Данилка неожиданно спросил:

– А что дядька твой, Лукинич, все не едет и весточки никакой не подает?

– Ни слуху ни духу… – огорченно протянул Андрейка.

– Так узнай!

– Где узнаешь? – вздохнул тот. – Слышал я намедни, будто великий князь Дмитрий Иваныч самолично должен в Троице объявиться. Тогда у дружинников, кои охраняют его, спрошу.

Данилка лишь молча кивнул и зашагал дальше, а Андрейка, войдя в свою келью, зажег лучину от огонька негасимой лампады под литым образом Богородицы и стал молиться. Потом тщательно завесил куском холста волоковое оконце, чтобы не пробивался свет наружу. Достал из-под тюфяка толстую книгу в телячьей кожи переплете, открыл на закладке. Это было сочинение Дионисия Ареопагита, одна из многих книг, привезенных митрополитом Киприаном в Москву; список с нее он подарил отцу Сергию. Андрейка выпросил почитать книгу у Исакия, который был пристрастен к чтению и взял ее у преподобного.

Отрок не собирался читать сегодня – было уже поздно, но когда Данилка напомнил о дядечке, на душе у него стало грустно, и он взял книгу, чтобы отвлечься от невеселых дум.

«Так же, как, перебирая руками светлую цепь, идущую от верха небес и спускающуюся в наш мир, кажется нам, что мы ее низвлекаем, а сами возводимся к высочайшему, полному сияния и блеска лучу, так прежде всего надо творить молитву, предпочтя ее богословию. Не дабы сим привлечь сущую везде и нигде силу, но себя ей вручить и соединиться с нею призыванием и памятным божественного», – прочел Андрейка, с трудом постигая написанное, ибо мыслями он по-прежнему был далек от этой премудрости.

«Неужто случилось что с дядечкой Антоном? Верно, случилось – более года от него ни ответа, ни привета. Не мог он меня забыть, чай, ведает, что он один у меня только и остался».

Отрок снова попытался углубиться в книгу: «А светлая цепь, соединяющая божественное с мирским, и есть любовь. Любовь божественную ли, либо ангельскую, либо духовную, либо природную, либо животную назовем некоей соединительной и охватывающей силой, подвижущую высоких на заботу о меньших, равночинных, в свою очередь, к сообщению друг с другом и обращающую низших и меньших к лучшим и превышающим. Божественная любовь исступленная, переизбытствующая сила, которая нас не оставляет в любви к самим себе, но обращает к другим любимым, указывая тем, кто выше, заботиться о меньших, равным взаимно держаться друг друга, а меньшим божественно направляться к высшим».

Осмысливая написанное Ареопагитом и соглашаясь с ним, Андрейка наконец отвлекся от грустных мыслей. Ему подумалось о том, что человек может быть наделен такими великими душевными силами, которые приведут его к совершенству, если он любит всех, ближних и дальних, если все, что происходит вокруг, затрагивает его душу, одним словом, если все будет в нем, а он будет во всех.

«Тогда многие люди достигнут такого, как достиг преподобный, как достиг великий князь Дмитрий Иваныч, как достигли старцы Исакий и Епифаний. Да и Лукинич, хоть воин он, того же достиг высокого. И, может быть, достигнут и они с Данилкой… Вот что в книге этой написано!» – с удовлетворением решил отрок; потер пальцами режущие от скудного света глаза, некоторое время еще лежал, размышляя обо всем этом. Но постепенно голова его стала туманиться. Андрейка с трудом заставил себя подняться, загасил лучинку, наощупь снял с оконца холст, и едва улегся на жесткий соломенный тюфяк, тут же заснул.

На следующий день после заутрени дружина Исакия вновь собралась в мастерской. Старец проверил, как приготовлен левкас, даже на язык попробовал и, похвалив, Андрейку с Данилкой, наказал ученикам, кому что делать надо… Одним нарезать холст по размерам каждой иконной заготовки, другим покрывать золотистую поверхность досок с выдолбленным ковчегом горячим осетровым клеем. Андрейка, Данилка и оба старца, Антоний и Мисаил, продолжили вырубать углубления в остававшихся заготовках.

После того как ученики обильно покрыли широкими кистями основания будущих икон клеем, другие вырезали холсты и, положив их на заготовки, стали тщательно разглаживать и плотно прижимать ткань, чтобы она приклеилась получше.

Но и в этот день левкасить не успели. Икон было много, работа эта считалась кропотливой, требовала немалого умельства и времени, а дело шло к вечеру. К огорчению Андрейки, пришлось ее отложить до понедельника, ибо завтра было воскресенье. Зато через день после отдыха все принялись левкасить. Белую кашицу тонко наносили на паволок-холст, давали ей высохнуть, и так несколько раз. Потом тщательно полировали поверхность еще с осени заготовленным и высушенным хвощом – травой, смахивающей на маленькое деревцо. Им терли заготовки до тех пор, пока они не становились подобными белому мрамору.

Неожиданно в Троице-Сергиевую обитель приехал ближний боярин великого князя Дмитрий Зерно с сопровождавшими его дружинниками. С полуночи он засел в келье преподобного, а ранним утром так же неожиданно ускакал обратно в Москву. И хоть пригнал боярин поздним вечером, Андрейке удалось узнать у воинов про Лукинича.

Огорченно хмуря свое веснущатое лицо, отрок вошел в келью уже спавшего друга, разбудил его и, шмыгая носом, огорченно молвил:

– Беда, Данилка! Как уехал дядька боле года назад из Москвы в Цареград охранять архиерея какого-то, так по сию пору не воротился, пропал, должно. – И по-мальчишечьи расплакался.

Глава 6

Наконец в Троице-Сергиеву обитель приехал брат Данилки Симеон Черный, которого давно там ждали. В больших и малых глиняных и деревянных сосудах и сосудцах привез он множество размолотых красок, аккуратно закрытых холстом и тщательно завязанных веревочками. А когда живописец развязал их, то не только у учеников, но и у старцев разбежались глаза – такими цветами полыхали они. Золотились охры, темно-зеленые краски казались будто снятыми со старого медного котла, как весенняя трава, гляделись светло-зеленые, цвета утренней зари были алые, июльского неба – лазоревые, полуденной ягоды – темно-красные, нежных лесных цветков, розовые…

Начало мая месяца, как обычно, выдалось прохладным, но в мастерской от множества усердно работающих людей было душно и жарко. Белые рубахи под мышками взмокрели, лица влажные блестят. Данилка и Андрейка, как и все, тоже трут, измельчают краски. Симеон и Исакий вместе с двумя другими старцами ходят между столов, пробуют пальцами истолочь и снова велят крошить и крошить. У Данилки на бородке и усиках поблескивают росинки пота, по лбу и толстым щекам катятся; рука устала, и он нет-нет да перестает работать. Андрейка, хоть тоже взопрел весь, трудится не переставая, с обычной одержимостью. Он и закончил первым. А когда Симеон одобрил, ссыпал алый порошок в глиняный горшок с чистой водой. Долго мешал, перемешивал, пока смесь не стала равномерного светло-красного цвета.

Затем несколько дней ждали, когда вода выпарится, чтобы снять верхний слой, а осадок выбросить. И снова тщательно терли теперь уже саму краску. Наконец закончили, краски готовы, можно приступать к иконописанию.

Вознеся благодарственную молитву Богу, из мастерской степенно вышли Симеон и старцы, за ними гурьбой повалили ученики.

– Завершили, слава Господу! – удовлетворенно дернул себя за темную бородку Данилка и вытер тыльной стороной ладони влажный лоб.

Андрейка, подражая другу, и себя потянул за подбородок, где еще только пробивалась русо-рыжеватая поросль будущей бороды, но, покосившись на Данилку, быстро отнял руку (тот, бывало, посмеивался над ним). Сейчас же старший не обратил на это внимания, жмурясь на заходящее солнце, поворачивался то в одну, то в другую сторону, подставляя разгоряченное лицо и тело легкому ветерку, несущему весенние запахи леса.

– Слышь, Андрейка, как стемнеет после вечерни, давай в Радонеж подадимся! – понизив голос, сказал он.

– Что вдруг? – удивился тот.

– Давеча ходил я туда по горшки для красок и с ладной девкой разговорился. Красна страсть! Умолил ее вечером повстречаться. Вестимое дело, поначалу отнекивалась, а после обещала прийти, да еще и сестренку молодшую привести.

Андрейка оторопел, потом пробормотал растерянно:

– Ты что, Данилка, ведь сие грех…

– И вовсе не грех, мы ж еще не чернецы, миряне. Вот когда постриг примем, тогда грех.

– Нет, – покачал головой отрок. Ежели игумен узнает, враз изгонит из обители.

– Да не узнает.

– Узнает, кто-нибудь да скажет. Нет, не пойду!

– Как хошь, а я пойду. Только смотри, и словом про то не обмолвься!

Назавтра Симеон, Исакий, старцы и ученики вырядились в чистые белые рубахи и порты. В мастерской было прибрано, пол вымыт, обметены стены, волоковые оконца прикрыты, чтобы и пылинка не попала. Уж слишком важный день – начало росписи икон. Помолившись на образ Иисуса Христа, висевший в углу, а потом Иоанну Богослову, покровителю иконописания, все торжественно, бодрыми голосами запели: «Приди и вселися в нас…»

Симеон, переходя от одной покрытой левкасом доски к другой, размечал жидкой темной краской будущее изображение. Следом шли старцы Исакий, Антоний и Мисаил с учениками, наклеивая тончайшие золоченые листочки в местах, где положено располагаться венцу-нимбу вокруг голов святых. Младшие густо натирали листки чесноком и прикладывали их на сверкающую белую поверхность икон так, чтобы они краями заходили друг на друга и блестели ровным золотым цветом.

Далеко не все иконы Симеон размечал по памяти. Под руками у него были две книги: одна, уже изрядно потрепанная, писанная на пергаментных листах, «Иконописный подлинник», другая, лучше сохранившаяся, называлась «Лицевой подлинник», в ней надписи сопровождались изображениями и ликами. По этой книге иконописец выбирал место для венца, от которого уже рисовался сам образ. Андрейка старался запомнить все, что искусный живописец делал: «Берется икона, размечается по ней ровный треугольник, в вершине располагается венец. Для «Крещения» – венец Иисуса Христа, для «Троицы» – среднего ангела, для «Покрова» – Богоматери, для «Сошествия в ад» – сызнова Иисуса Христа…»

Когда старцы и ученики закончили клеить золотые пластинки, стали разводить краски. По указке Симеона добавляли к ним в нужной мере то яичный желток для охр, то вишневую камедь или осетровый клей. Особенно сложно было изготовить золотую краску. Брали свежее яйцо от курицы, выпускали из него белок и клали в желток ртуть, запечатывали еловой серой и снова подкладывали под несушку. Через несколько дней забирали его из-под курицы, разбивали, перемешивали чистым, с ободранной кожицей прутиком – и получалось настоящее золото.

День шел за днем. Под рукой Симеона оживали на будущих иконах лики и простертые для благословения ладони, развевались одежды, творились буквы надписей. Ученики по указке Исакия и старцев помогали знатному умельцу, покрывали поверхность икон золотистой охрой, да так, чтобы не закраска получалась, а живописание. Разделывали одежды пробелами, применяя либо чистые белила, либо другие светлые краски, и тогда изображения гляделись не плоскими, а глубинными, передавая человеческий настрой и чувства – то ли волнение, радость, то ли покой, созерцание. Если такое делалось умело, то казалось, человек стоит, а он только что шел. Это достигалось развевающимися складками одежд, чтобы светились они, длинные необычные одеяния.

Мало кому из учеников это удавалось, может, только Андрейке и Данилке, Симеон даже поручал им подготавливать лицалики. Первый слой краски должен был быть темным – зеленоватым или коричневатым, по нему уже ложились разных цветов охры. От того, как это сделано, зависело выражение лица – душевное потрясение или покой. А дальше еще сложнее наносить по охре белильные оживки, чтобы заиграл взгляд, а в нем светилась мысль.

– Воистину дар Божий у юнцов! – покашливая от мучившей его чахотки, говорил Исакий Симеону, когда они оставались вдвоем.

– Не только. Навык они имеют, – замечал иконописец. – Андрейка в Москве, в Чудовой обители, постиг, а Данилка к тому, что я творил, еще когда дитятей был, приглядывался.

– Все едино, главное – дар Божий, – упрямился старец.

– Может, и так, – соглашался Симеон, про себя отмечая, что в их годы он не имел такой хватки и умельства.

Из Серпухова явился старец Владычного монастыря и заторопил Симеона – дескать, игумен велел ему хоть немного икон привезти. Часть их, для иконостаса, уже была расписана. Потому решили не ждать, пока остальные будут готовы, и начали их олифить.

От едкого, пахучего духа олифы не передохнешь в мастерской. Высыхает она долго, может полдня пройти, и в ожидании то Симеон, то Исакий, то Мисаил и Антоний рассказывали всякие истории. Услыхали от них ученики-отроки об Алимпии, великом иконописце из Киево-Печерской лавры. Почитая краски для будущего своего художества освященными и целебными, он, сказывали, лечил хворых людей, помазуя болящие места у них кистью, которой писал. Мисаил, бывалый олифленник, поведал, как варил по наказу самого митрополита Алексия янтарную олифу для драгоценной святой иконы «Троица» в Чудовом монастыре.

Приближалось 16 августа, День Нерукотворного Спаса, и однажды отец Исакий не удержался, в который уже раз повторил слышанную не раз всеми притчу о первоиконе…

Случилось это в давние времена, когда, гонимый недругами – римлянами и своими соплеменниками, Иисус не ведал, куда ему податься. И вдруг за ним приехал посланец месопотамского царька Авгаря, чтобы пригласить его жить в Эдессу. Но прежде правитель наказал гонцу нарисовать и привезти ему изображение Иисуса. Однако тот, хоть был хорошим художником, как ни пытался, не мог этого сделать. И тогда Иисус омыл свое лицо водой, вытерся платом, и на нем запечатлелся его образ. Отсюда иконы и пошли… Говорилось в мастерской, пока подсыхала олифа, и о многих других преданиях.

Правда, в притчу о лике Иисуса Симеон Черный не очень-то верил. Он был не только знатным живописцем, но отважным, любознательным странником. В сопровождении одного лишь сотоварища ходил на поклонение ко Гробу Господнему в Иерусалим. Потом долго скитался среди пирамид и развалин храмов далекого Египта. Хотя земли эти находились под властью мусульман-мамелюков, там еще жило немало христиан, у которых странники находили кров и еду. Посетив по дороге в христианскую Эфиопию древний оазис Фаюм, Симеон был несказанно удивлен, увидев в разграбленных захоронениях дощечки, на которых были изображены лица усопших, чтобы родственники могли видеть своих близких. Хотя к тому времени, когда Симеон оказался там, прошло уже более тысячи лет, краски, казалось, были нанесены вчера.

Как удалось узнать живописцу у местных жителей – коптов, которые исповедывали христианство и знали греческий еще со времен византийского владычества, краски сохранялись так долго, потому что были разведены на воске. Дощечки с изображениями лиц умерших клались так, чтобы прикрыть их лица и грудь. Там же, в Фаюме, Симеон увидел древнейшие иконы, такие же живописания, но с крестом в руке мученика или с Евангелием, которое держал епископ.

Все, что он увидел в оазисе, Симеон утаил и, конечно, притчу о первоиконе не собирался оспаривать. За такое не только можно было оказаться обвиненным в святотатстве, но и быть отлученным от церкви, а тем самым от своего дела – рисовать иконы. Однако и немало нужного и полезного для себя удалось узнать живописцу. Он научился изготовлять особую краску на воске – энкаустику и умелей творить темперу – краску, разведенную на яичном желтке.

Симеону было далеко за тридцать, в черных волосах и бороде сильно проглядывала седина. Как Данилка, он был смугл от природы, а долгие странствования под горячим солнцем полуденных стран придали коричневый оттенок и высушили его лицо. Но глубоко сидящие темно-карие глаза живописца были сейчас живыми и веселыми – уж очень удачно и споро творились под рукой образа, вдохновение на него нашло…

Однако, вспомнив о неурядицах с Данилкой, посерьезнел сразу. Последнее время Симеона очень беспокоил младший брат, его ночные хождения в Радонеж, которых он, как ни старался, не мог пресечь. В конце концов слух об этом дошел до игумена, Савва постарался. Отец Сергий долго беседовал с послушником, тот вроде бы покаялся, присмирел на время, но, увы, ненадолго. Мало того, еще и Андрейку подбил пойти с ним. Верка, синеглазая, с длинной льняной косой девчонка, младшая сестра Данилкиной подружки Параськи, так приглянулась шестнадцатилетнему отроку, что и он задурил, стал тоже ходить в Радонеж. Бывали они, правда, там нечасто. Раз, от силы два раза в неделю, далеко все-таки от Троицы, за два часа не доберешься.

Что там было у Данилки с Параськой, такой же пригожей, русоголовой девкой, как Верка, но широкой в кости, Андрейка первое время не догадывался, тот ничего не рассказывал, таился. Но однажды Данилке и Андрейке пришлось заночевать в Радонеже. Глядя на поздний час, опасались возвращаться в обитель: на воротах сидел чернец Василий, который недолюбливал парней, мог и не открыть ворота. Решили на утренней заре в Троицу возвращаться. Изба у девок справная была, с двухскатной крышей, с чердаком, с резными наличниками на окнах – настоящий дом, срубленный еще их дедом, знатным умельцем-плотником. Все четверо расположились на чердаке на сеновале. Параська и Верка уговорили мать, мол, в избе жарко, потом втихую провели туда иноков.

Андрейка и Верка, прижавшись друг к другу, лежали на сене и безумолку шептались. Поодаль от них, в другом конце чердака, разместились Данилка с Параськой. К ним то и дело доносилось шуршание сена, звуки поцелуев, смех, потом явственно услыхали просящий Параськин голос: «Ой, не надо, Данилка! Не надо! Не хочу, боюсь…»

Андрейку невольно обуяла истома, и он, обхватив Веркину голову руками, стал целовать ее губы, щеки, глаза. Она вначале отвечала, затем вдруг вырвалась из его объятий, отодвинулась, легла к отроку спиной. До сих пор они, если и целовались порой, то вовсе по-детски, невинно. Андрейка, потерявший родных, тянулся к девчушке по-чистому, по-доброму, как к душе близкой. И она относилась к нему ласково, нежно. Когда встречались, говорили друг с другом – и никак не могли наговориться.

Андрейка рассказывал ей о себе, о погибших родителях и брате, о Лукиниче, который тоже пропал где-то. Верка о своем, о том, что раньше они жили в Москве, в Гончарной слободе. Тятя ее был умельцем-гончаром, работал вместе со своим братом Гордеем, не женатым еще. Достатка у них в доме хватало, уже и невесту младшему приглядели, но тот вдруг все бросил и пошел служить сыну последнего московского тысяцкого, Василия Васильевича. А со временем даже стремянным его стал. Но когда Ивана Васильевича на Кучковом поле казнили за то, что-де будто покушался на жизнь великого князя Дмитрия Ивановича, Гордей ушел из Москвы и сгинул неведомо где.

Обо всем этом Верка, которой еще не было четырнадцати лет, знала из рассказов родителей и старшей сестры, а Андрейка все удивлялся, почему он никогда не встречал ее в Москве, хотя, бывало, забредал к гончарам с дружками.

«Не иначе, махонькая ты была, потому не приметил!» – смеялся отрок. «И не такая уж маленькая, мне десятый годок пошел, когда из Москвы уезжали!» – возражала девчонка. «А почему уехали?» – «Как тятя с Куликова поля не вернулся, так и отъехали, потому что кормиться стало нечем. Подались в Радонеж к бабке, матушкиной матушке».

Веркина бабка была вдовой уже много лет, дочери и сын разбрелись кто куда, жила она одна и кормилась тем, что пекла для продажи пирожки с требухой, капустой и лесной ягодой. Мать сестер быстро приловчилась к ремеслу. И они с Параськой подручничать стали, так и жили. Господь милостив, с голоду не померли.

– Когда же позапрошлый год татары набежали, едва схорониться в лесу успели, – рассказывала Верка. – А бабка там в лесу и померла, – пригорюнилась девушка.

Отрок успокаивал ее:

– Добро, что только бабка, царствие ей небесное, она свое пожила, а вы бы беспременно пропали, ежели б из Москвы не уехали. Как мои! – поскучнел и он.

– Не горюнься, Андреечка, ласковый мой, – в свою очередь стала утешать его девушка. – Ничего уж не поделаешь. – И чтобы отвлечь, спросила: – А ты и вправду, как сказывал, безличь ордынцев стрелами своими сразил?

– Ну, не безличь, а душ шесть сгубил или поранил.

– Ой, какой же ты у меня молодец! – обняла его Верка и чмокнула в щеку. – А сей шрам у тебя откуда? – поинтересовалась она, хотя давно уже его приметила, но все спросить робела.

– От стрелы татарской.

– Дюже больно было? – сочувственно спросила девчушка.

– Ерунда! – небрежно махнул рукой отрок.

– А ты намалевать меня можешь? – вдруг перевела она разговор.

– Могу! Я уже скоро образа Господни и святых писать буду! – похвалился Андрейка.

– Нарисуй меня.

– Как холст достану, так и нарисую.

– Спаси тебя Бог, Андреечка! Хорошо, что мы с тобой встретились. Только… – Лицо ее снова омрачилось.

– Что?

– Только вот матушка последний час все гневается на нас с Параськой, укоряет. Непутевые вы, говорит, с монахами путаетесь. А это, чай, грех великий? Правда?

– А почему гневается, ведь не монахи мы, постриг еще не приняли.

– А ей все равно. Коли в рясах ходите, значит, монахи. Сердится: «Божьим людям, говорит, грех даже думать о плотских утехах, а они к девкам повадились! Вот принесете дитятей в подоле, с дому выгоню», – покраснев, опустила голову девушка.

– За Даньку я не ответчик, а тебе опасаться нечего, потому как любовь между нами не плотская, а духовная.

– Знаю я, родненький мой, знаю. Я тебя люблю, Андрейка, хоть монах ты, хоть нет. А может, все ж монах? – озорно улыбаясь, спросила она.

– Да нет же, сказано тебе! – уже начал сердиться парень.

– Ну, не монах, не монах…

– А матушка твоя, хоть грозится, а добрая. Не только нас пока не гонит, но и пирогами потчует.

– Жалеет вас, ведает, какой там у вас корм в обители. Но не только из-за этого. Как ты объявился, да стал про всякую быль-небыль рассказывать, подобрела она, потому страсть как сие любит. А ранее, только Данилку увидит, с ухватом на него кидалась. А ты ж у меня разумненький, все знаешь…

Вера была девкой смышленой, любознательной, порой заставляла Андрейку повторять все интересное, что тот в книгах вычитал. Они с матерью слушали отрока, ловя каждое слово, особенно когда он рассказывал о божественном, связанном с Иисусом Христом, апостолами и праведниками. Параську, правда, это не очень-то интересовало, но, боясь разгневать матушку, она сидела чинно, подперев голову рукой, изредка лишь незаметно перемигиваясь с Данилкой.

Андрейка сдержал свое обещание и нарисовал девчушку на холсте, взятом по дозволению отца Исакия в мастерской. Сделал он это углем, но так схоже, что Верка от радости вовсе голову потеряла и, несмотря на обещание хранить это втайне, расхвасталась перед подружками.

Как-то под вечер, когда, пробираясь знакомой тропкой через лес, Андрейка и Данилка уже подходили к Радонежу, их обступили несколько местных парней. Они стали угрожать инокам, что изобьют, а то и убьют, ежели те от радонежских девок не отстанут. Андрейка уже готов был броситься в драку, но его удержал Данилка. А молодухам обещал, что в Радонеж больше ходить не будут. Но, разыскав окольную, потайнее, тропку, все же продолжали свое, теперь всячески хоронясь от задир.

– Давай побьем их, Данилка! – все предлагал другу Андрейка. – Ты вон какой здоровый! И я тож не лыком шит.

За последний год отроки и вправду раздались в плечах, подросли и возмужали. Хоть и кормились скудно в обители, порой даже голод ощущали, но работа в лесу и на монастырском подворье шла молодцам на пользу. Теперь их и отроками уже назвать было трудно, скорее парнями.

Данилка стал отговаривать друга:

– Может, и побьем. А как потом в обитель с синяками и шишками возвращаться? И так игумен на меня сердится. А ежели таким обернется, и вовсе из обители выгонит.

Андрейка промолчал, возразить было нечего.

Но как ни таились они, как ни покрывали их благоволившие к ним старцы, обо всем стало известно отцу Сергию. Тот разгневался и хотел изгнать из обители обоих, Исакий и Симеон едва уговорили его.

– Прости меня, отче, что прошу за них. Ежели были б то юнцы простецкие, не стал бы умолять! – волнуясь, говорил старец Исакий.

– Поверь моему знанью, святый отче, тот и другой знатными живописцами станут, – вторил ему старший Черный.

– Млады, неразумны еще. Мыслю, правы Никон и Савва, надобно, чтоб они хоть неполный постриг приняли. Человек без грозы что конь без узды.

Радонежский долго не соглашался, но наконец внял просьбам своего любимого ученика Исакия и знатного живописца Симеона.

– Грешишь, Данилка, грешишь! Пойди и покайся, не то гореть тебе в геенне огненной! – уйдя в лес подальше от обители, чтобы никто не слышал, кричал старший на брата. – И Андрейку с пути истинного сбил, дар его Божий погубить хочешь. Девку на холсте, предназначенном для святой иконы, он нарисовал. Небось, и ты свою тоже?

– Не малевал, брат, ей-богу! Только люблю ее, жениться хочу.

– Ну и дурак! То она тебя приворотным зельем или заговором приворожила, порчу на тебя навела.

– Нет, Семеон, любимся мы с нею, не могу без нее, женюсь.

– Ну и дурак! Мужиком быть, пахать-сеять – сие дело богоугодное, вестимо. Но дар, Господом данный тебе, терять не смеешь! Прими пострижение в рясу, неполный постриг!

Данилка разрыдался:

– Как же я без нее?

– Приворожила она тебя! Побей ее, и тотчас порчу сымешь! Слыхал я, что такое помогает.

– Нет, не могу.

Симеон еще долго уговаривал брата: коль побить не хочет, чтобы по-доброму отступился, и парень наконец сдался.

Но Андрейка, как ни убеждали его, как ни просили Симеон и Исакий, не согласился бросить Верку.

– Уйду из обители, ежели иначе нельзя. А постриг, коль надумаю, после где-нибудь в другом монастыре приму!

Так уж запала в душу парня девушка, что теперь думал о ней с утра до вечера. Видать, пришла к Андрейке первая любовь.

Глава 7

Расспросив у монахов, где найти Андрейку, Лукинич зашагал к монастырской трапезной, возле которой находилась мастерская иконописцев. Входить не стал: его предупредили, что сейчас там творят святые иконы и доступа туда нет. Потоптавшись у закрытой двери, подошел к оконцам, но и они были затянуты бычьими пузырями, чтобы в мастерскую не попала пыль, не залетели мухи и слепни.

На звоннице ударили в колокол, который звал монахов к обедне. Дверь мастерской отворилась, из нее степенно вышли Симеон и старцы, а следом гурьбой повалили ученики. Исакий и другие не сразу признали в великокняжьем дружиннике, одетом в нарядный кафтан, в опушенной мехом шапке-мурмолке на голове, с кинжалом в дорогих ножнах на поясе-татауре, того оборванного, хромого горемыку, что объявился в обители позапрошлый год. Но Андрейка, увидев Лукинича, лишь на миг замер, приглядываясь, и тут же, расталкивая учеников и обминая старцев, стремглав к нему бросился.

– Дядечка Антон! Вот здорово! – закричал он так же, как и тогда, два года назад, когда встретил его в Москве во время нашествия Тохтамыша. – Что же ты так долго не шел в Троицу? Я уже думал, не згинул ли ты в чужой стороне, не приведи такого Господи! Чай, не забыл же ты меня?!

У Лукинича дрогнуло, взволнованно зачастило сердце. А парень в безудержном, радостном порыве, будто маленький, прильнул к дядечке, хотя вымахал уже ростом почти с него. В перепачканной, с еще не успевшей высохнуть краской белой рубахе до пят, с восторгом в глазах обнимал он Лукинича, а у того даже взор увлажнился.

– Ой, дядечка, я ж тебя краской обмарал! – спохватился Андрейка. Отстранившись от него, с огорчением разглядывал фряжского сукна кафтан Лукинича, на темном поле которого обозначилось несколько разноцветных полос и пятен.

– Ничего, Андрейка, сейчас краску сымем, – улыбаясь, поспешил успокоить его отец Исакий, сам невольно подумал: «Вот кто может напутствовать упрямца». Ученики, свидетели этой встречи, только пялились на них по-доброму. Велев всем переоблачиться к обедне, отец Исакий завел Лукинича в мастерскую, принялся сводить растворителем краску с его кафтана. Одновременно поведал ему, что Андрейке за непослушание грозит изгнание из монастыря, а значит, будет загублен его великий дар Божий.

«Беда и впрямь не по лесу, по людям ходит! – услышав такое, сразу помрачнел Лукинич. – Одно к одному!»

Более года он не видел Андрейку. За это время многое пришлось повидать и пережить. Поездка в Цареград с архимандритом Дионисием, начальным над охраной которого он был поставлен. Буря на Черном море при возвращении. Гибель их судна у берегов Молдовы. Пребывание в Аккермане. Киев. Заточение в Печерской лавре. Смерть Дионисия. Бегство из Киева. Их вывозят на ладье киевские купцы – жидовины. Беседа с ребе. Оговор. Теперь Лукиничу грозит анафема…

– Покамест, отче, ума не приложу, что делать, – тяжело вздохнул он, когда старец закончил. – Коль полюбил он впервые, сие дело нешутейное. Поговорю все ж с ним.

Вечером того же дня Лукиничу пришлось вести долгий и тягостный разговор с Андрейкой. Они сидели в келье и не зажигали огня, хотя в наступившей темноте уже почти не видели друг друга.

– Ты ж, отроче, не раз мне сказывал, что не можешь не рисовать. И в Москве говорил, и в лесу, когда от татар хоронились.

– А я могу и в миру иконы писать, может, в княжью иконописную дружину определюсь, слыхал, есть такая, – не сдавался Андрейка. – Поспрашивай, дядечка, о ней в Москве, сделай милость.

– Постараюсь. А ты покамест утихомирься, не гневи преподобного. Ведь он тебя не принуждает постриг принять, будь только послушником. – И заключил: – Не запамятуй, тебя Господь даром великим удостоил. Грех на душу возьмешь, ежели загубишь его. Каждому Божьей милостью предопределено, кем быть. К примеру, я всю жизнь с коня не схожу, у великого князя Дмитрия Иваныча на службе. Тебе же творить образа Господни, пророков и апостолов, должно быть, предначертано. А сие тоже труд благой для людей, для Москвы, а может, и для Руси всей.

Но Андрейка по-своему воспринимал слова дядечки Антона, благо в темноте тот не видел. Он морщился, кривился. На сегодня он договорился встретиться с Веркой… Как же ее предупредить? Данилка тоже не пойдет, дал слово брату Симеону и Исакию. Душа Андрейки раздвоилась: с одной стороны, он был безмерно рад встрече с дядечкой, с другой – неожиданный приезд его стал для него помехой…

Лукиничу будто передалось волнение отрока, нащупав в темноте его плечо, привлек к себе, сказал по-доброму:

– Должно, и на сей вечер с ней уговорился? Да? А как же ты ходишь, на ночь глядя, врата обители, чай, заперты?

– Сие не помеха! – обрадованно бросил тот.

– Ну, тогда иди, только недолго. Упреди и возвращайся.

– Дай Бог тебе здоровья, дядечка! Я сейчас лучинку запалю и мигом сбегаю.

Лукинич только головой покачал в задумчивости, когда Андрейка неслышно затворил за собой дверь кельи и, осторожно ступая, направился к ограде обители.

И снова мысли бывалого воина обратились к тому, что над ним нависло. Дело-то само, как он считал, выеденного яйца не стоило. На судне, на котором пленники киевского князя и Киприана бежали из Киева, Лукинич разговорился с пожилым иудеем, который направлялся к великому князю Тверскому, чтобы стать его врачом. Они долго беседовали. Об этом не преминули поведать церковникам недруги Лукинича, из тех, что служили у него в охране и были в заточении. Они обвинили его в том, что он предал православную веру и стал жидовствующим. И хотя Дмитрий Иванович не придал этому значения на этот раз и, как обычно, назначил Лукинича старшим над охраной, которая сопровождала его в Троицу, духовник великого князя Федор отнесся к обвинению серьезно. Будучи близок к митрополичьему двору, он узнал, что Лукиничу грозит анафема. А это означало потерю службы, поместья, чина, а то и свободы. Несмотря на то, что, как он убедился, Лукинич был далек от злокозненного учения, Федор предупредил его, чтобы он остерегался Пимена, который будет рад досадить великому князю.

С тяжелым сердцем расставался Лукинич с Андрейкой, тот так и не дал ему слова, что останется в обители. Да и в эти два дня, которые он пробыл в Троице, они виделись лишь мельком: то кметь был в охране, то отрок работал в мастерской. Так долго оба мечтали об этой встрече, но она, увы, не оправдала ожиданий. Андрейка был в таком возрасте, когда над ним довлело чувство самому все решать, а тут еще пришла первая любовь, которой хотели помешать. И потому попрощались они друг с другом если не отчужденно, то и без особой сердечности.

Перед самым отъездом, правда, Лукинича несколько успокоил отец Исакий. Он сказал, что они с Симеоном Черным решили разрешить Андрейке и Данилке создать иконки Нерукотворного Спаса. Писать этот образ издавна считалось высшим признанием умельства ученика и было первой самостоятельной работой. А перед тем будущему иконописцу полагалось пройти обряды очищения, покаяния и пост. И тут Лукинич взял грех на душу, попросил старца переговорить с матерью радонежских девок, чтобы та отвадила дочерей искушать монастырских послушников. Но и после этого Лукинич не переставал тревожиться об Андрейкиной судьбе. Даже в Москве, где дела и хлопоты, казалось бы, должны были совсем заполонить его голову, он постоянно думал о нем.

Глава 8

Данилка и Андрейка сотворили образа Нерукотворного Спаса, лик Иисуса Христа на светлом поле каждый по-своему, но оба искусно. Особенно удался Вседержитель Андрейке. Он казался спокойным, даже радостным. У Данилки более строгим, не очень веселым, но краски на обоих иконах блистали не хуже, чем у опытных мастеров. Отец Исакий с присущей ему открытостью не переставал хвалить обоих. Показали образа преподобному Сергию, и тот, как ни скуп обычно был в проявлении своих чувств, благословил и похвалил обоих.

Когда послушники закончили свой труд, октябрь уже был на исходе. Наступила осень с туманами, дождями, мокрым снегом и бездорожьем. Находясь под неусыпным надзором Исакия и старцев-иконописцев, Андрейка все это время не мог наведаться в Радонеж. Однако о Верке не забывал ни на день, первая отрочья любовь не только согревала душу, но и водила рукой. Наконец парень сумел улизнуть из обители. Ранним утром под холодным дождем по размокшим лесным тропкам Андрейка направился в Радонеж. Он насквозь промок, пока добрался до Веркиного дома. Однако от не оставляющей его ни на миг мысли, что сейчас встретится с девушкой, сердце паренька, хоть и билось оно беспокойно, заполоняла отрада.

«Заждалась небось, серчает!» – думал Андрейка, приближаясь к жилищу девушки.

И вдруг тревога обуяла парня: во дворе хозяйничал незнакомый мужик, у знакомого крыльца с деревянной резьбой на столбах на привязи стояла лошадь.

«Может, сродник их, про отцова брата сказывала не раз?» – с надеждой мелькнуло у отрока.

Увидев монаха, мужик окликнул его:

– Чего, божий человек, тебе надоть?

– Мне бы Верку увидеть, – взволнованно протянул Андрейка.

– Какую Верку? – удивился тот, подозрительно сверля его тотчас насторожившимся взглядом.

– Девку, что тут живет! – в отчаянии воскликнул отрок. – Еще у нее сестренка постарше, Параська.

– А… Ты о тех, что раньше тут жили! – догадался мужик. – Так нет их, съехали, а избу мне продали.

– Куда съехали?!

– А Бог ведает. Не сказали. Может, на Москву, а может, куда в другое место. Чай, Русь велика. А ты что, сродник им какой? Заходи, обсушись, согрейся, ряса-то твоя – хоть выкрути.

– Нет, – буркнул Андрейка и с щемящей пустотой на сердце поплелся прочь.

С мокрым от дождя и слез лицом Андрейка ввалился в Данилкину келью. Тот сосредоточенно латал свою прохудившуюся рясу. От неожиданности даже вздрогнул, когда без стука, как это положено было, резко, со скрипом отворилась дверь. От ворвавшегося внутрь холодного ветра загасило лучинки, трепетно замигала лампадка под образом.

– Ух и напугал ты меня! – засмеялся Данилка, зажигая лучины. Но, вглядевшись в огорченное лицо друга, воскликнул: – Что-то случилось, Андрейка?!

– Верка и Параська с матушкой из Радонежа уехали невесть куда… – И он рассказал обо всем Данилке.

Тот озадаченно дернул себя за бородку; ему взгрустнулось, хотя последнее время он тоже не был в Радонеже и не встречался с Параськой.

– Что ж с того, ежели уехали. Должно, в Москву снова подались, ранее ведь там жили, мне Параська сказывала.

– Да и мне Верка говорила, – с надеждой подхватил Андрейка. – А ежели в Москву, как их там сыщешь?

– Сыщем, сыщем, чай, не иголка, что в стог упала.

– Тогда давай и мы в Москву подадимся, а, Данилка?

– И подадимся. А там к великокняжьей дружине иконописной пристанем, мне брат Симеон сказывал: есть в Москве такая.

– Тогда давай завтра уйдем!

– Куда ж идти на осень глядя? Без припасу, без одежки путной. Пропадем. По весне и уйдем.

– Давай к брату твоему, Симеону, пойдем, чай, не прогонит. На Москве же он, должно, ныне?

– Ежели б на Москве, а то в Литву подался, кажись, в Чернигов, иконы писать, – вздохнул Данилка. – А сейчас скидывай одежку, не то застудишься, вона дрожишь… – И он стал снимать с отрока мокрые рубаху и порты и надевать на него свою смену сухого, которое достал из деревянного короба.

– Посиди-ка, а я за кипятком сбегаю, попьем горячего с малинкой сушеной, что Параська мне дала.

– Ты, Данилка, как хошь, а я завтра же подамся с обители! – упрямо бросил ему вслед отрок.

Но Андрейке не довелось уйти ни завтра, ни в другой день. К вечеру у него начался жар, стал мучить сильный кашель. Данилка хотел оставить друга в своей келье, но тот заупрямился. Когда ранним утром Данилка наведался к нему, отрок был в забытьи, бредил. Испуганный инок бросился к отцу Исакию, позвали больничного лекаря-монаха. Все были в тревоге: не пагубная ли то хворь – моровая язва, что уже не одно десятилетие бродила по Руси, выкашивая города и села, вспыхивая то в одном, то в другом месте? Приметы ее были однозначны: пухли железы, озноб, жар, харканье кровью и почти неминучая смерть. К счастью, ни желез, ни крови при кашле больничный у Андрейки не обнаружил.

– Сильно застыл, – заключил он.

– И куда его в такую непогодь носило? – сокрушался Исакий, щупая так и не высохшие за ночь Андрейкины рясу, рубаху и порты. Небось ведаешь? – подозрительно посмотрел он на Данилку и молвил строго: – Говори, сын мой, не греши утаиванием! – И Данилка вынужден был поведать обо всем старцу.

«Сказывал я Савве, дабы не трогал он радонежских девок, так не послушал! – негодуя на благочинного помощника игумена, думал отец Исакий. – Мало того, что застудился, так еще от кручины, видать, хворь его одолела»

Укутав поплотнее, Андрейку перенесли в больничный покой – просторную келью, где топилось и стояло несколько лежаков для больных. Лечили кореньями, травами, святой водицей. Несколько дней отрок не приходил в себя, дышал тяжело, часто, с хрипом, который то и дело прерывался надсадным, рвущим нутро кашлем. Когда уже стали терять надежду, Исакий попросил прийти в больничный покой отца Сергия. Игумен знал об Андрейкиной хвори, но сердился на него за непослушание. Явившись в келью, долго молился над отроком, велел пустить кровь и дать ведомое ему одному снадобье. То ли молитва преподобного помогла, то ли лечение, а может, молодость хворь одолела, но к вечеру Андрейке полегчало, и за много дней впервые он заснул крепко и спокойно.

Когда Андрейка вышел из больничного монастырского покоя, уже стояла зимняя пора. Крыши построек обители и лес вокруг были засыпаны густым снежным покровом, радужными искринками блестевшим на солнце. Но в Троице все было в суете и движении. По открывшемуся санному пути сновали телеги и сани в монастырь, груженные белыми каменными плитами, которые привозили издалека, оттуда пустые. На расчищенной от снега площадке, рядом со старой деревянной церквушкой, срубленной много лет назад отцом Сергием и первыми троицкими монахами, копали котлован. Он был невелик, саженей двенадцать длиной и столько же шириной. Иноки и прихожане, однако, трудились не только днем, но и при свете факелов, пока земля еще глубоко не промерзла.

Здесь должны были возвести каменную церковь. Заправляли всеми работами старцы Савва и Андроник, первые помощники отца Сергия. Да и сам преподобный не оставлял стройку храма своим вниманием.

Церковь намеревались строить четырехстолпной и одноглавой, крестовокупольной, с тремя апсидами. Выступающая на восток апсида в виде пещеры вела внутрь почти квадратного помещения. Освещалась церковь сверху через окна, прорезанные под куполом в барабане. Светящееся подкупольное пространство предназначалось для фрески с изображением Иисуса Христа на фоне небосвода. Узкие, щелевидные оконца в стенах должны были служить бойницами для лучников в случае осады, а обитатели монастыря и крестьяне из окрестных деревень при появлении недругов могли бы укрыться в храме.

Когда по весне подсохла земля, заложили освященную игуменом церковь. Вымостили котлован каменными плитами, залили крепящим раствором и стали класть стены. Данилка и Андрейка, который уже оправился от хвори, трудились вместе со всеми.

По мере того как росли стены храма, старец Исакий все чаще задумывался о его росписи. Он советовался с преподобным о фреске Пантократора, об иконостасе, о том, кого из ведомых мастеров-живописцев позвать на эту важную работу. С утра до вечера проводил отец Исакий в трудах и хлопотах, ему, как могли, помогали старцы Антоний и Мисаил, но главные тяготы все же лежали на нем. Исакий еще больше похудел, еще ярче проступили на его скулах багровые чахоточные пятна. Порой он заходился в неудержимом кашле, плевал кровью, слабел, и тогда глаза монаха становились болезненно-печальными и казались отрешенными от мира.

Едва закончили работу, сотворили все заготовки в мастерской, Андрейка, запасшись сухарями и толокном, сказал другу, что завтра отправляется в Москву. Данилка покряхтел, повздыхал, но ведь он дал слово…

Глава 9

В сопровождении Михалки и Антипки Лукинич направлялся из загородного дома Тютчева на стройку боярских хором в Кремле. Распогодилось, а в такие дни хранившиеся от дождя под навесом дубовые бревна выкатывали, и надо было присмотреть за плотниками, которые рубили их, клали стены и конопатили мхом.

Через Никольские ворота дружинники въехали в Кремль. Миновав многолюдное торжище, на котором толпились горожане и селяне, Лукинич уже намерился свернуть на Заруб, как вдруг его взор привлекла группка людей, вышедшая из Чудова монастыря. Одеты они были кто во что – в зипуны и армяки, в кафтаны и рясы, на головах потертые шапки и скуфьи, кто был в видавших виды сапогах, кто в лаптях. За плечами висели мешки, у некоторых заткнуты топоры за поясами.

«Андрейка завсегда так ходит», – мелькнуло у Лукинича, когда в глаза ему бросилась необычная походка одного из монахов. Тот шел, широко выбрасывая в сторону ноги. Остановив коня, дружинник стал приглядываться, но группка спешащих людей шла в отдалении и видел он их только со спины. И все же чутье не обмануло его – монах вдруг обернулся, и Лукинич сразу признал в нем Андрейку.

Махнув рукой Михалке и Антипке, чтобы ехали следом, он тронул жеребца. Всадники зарысили по торжищу, направляясь к группке и ничуть не обращая внимания на недовольные окрики горожан, которых обрызгала грязь из-под копыт коней. Услыхав возле себя топот, странники шарахнулись было в сторону, но тут же повернулись к подъехавшим и с любопытством уставились на них.

– Здоров будь, Андрейка!

– Дядечка Антон! Вот здорово! – радостно закричал отрок.

Они обнялись и трижды расцеловались.

– Как же ты в Москве оказался, Андрейка? Ушел все-таки из Троицы?

– Ушел, дядечка, летом еще.

Лукинич не стал расспрашивать, спросил только:

– А как же с писанием святых образов, покинул?

– Нет, к дружине великокняжьей, что храмы расписывает, я с Данилкой пристал, – кивнул он на такого же рослого, как сам, монаха, одетого в бурую, выцветшую рясу.

– Вот оно как… – облегченно протянул Лукинич. – Припоминаю, просил ты разузнать про мирских живописцев. Да не довелось. Как в Москву приехал, по делу государеву велено было ехать, – стал оправдываться он.

– Ничего, дядечка, мы с Данилкой сами ее нашли. В Чудовой обители нам приют дали, не забыли меня иноки, что в живых после Тохтамышева нашествия остались. Они же и с дружиной княжьих иконописцев свели.

– А ныне куда путь держите?

– Идем расписывать великокняжий собор Успения Пресвятыя Богородицы в Стромыне. Погорел он в Тохтамышево нашествие, а теперь отстроили.

– А после в Москву вернетесь?

– Нет, в Володимир направимся, а далее не ведаю куда. Да мне все едино… – вздохнул Андрейка.

Парню и впрямь было все равно… Как ни искали они с Данилкой в Москве своих радонежских подружек, как ни расспрашивали у людей, но так и не нашли их. Видимо, подались те с матерью куда-то в другой город.

– А ты, дядечка, тоже на Коломну ходил? – полюбопытствовал Андрейка.

– Ходил.

– Выходит, тебя Данилка тогда узрел, с князем Володимиром Андреичем и воеводами ты ехал. Он мне сказал, да я не успел окликнуть. – И, помолчав, спросил: – Как же оно случилось, что рязане побили вас, дядечка?

– Долгий разговор о том, Андрейка. В другой раз расскажу, а то твои сотоварищи заждались, – ответил Лукинич.

Андрейка, обняв его на прощание, хотел уже бежать за странниками, но Лукинич остановил его. Быстро расстегнув нижние петли коричневого кафтана, достал из одного из отделений пояса пригоршню серебряных денег и алтынов и хотел передать их парню, но тот отрицательно затряс головой:

– Спасибо тебе, дядечка, только не мне, а старшому, у нас ныне все общинное.

– Гляди ты! – удивился тот. – А как звать-то вашего старшого?

– Грикшей!

– Грикша! – громко позвал Лукинич. – Поди-ка сюда, сделай милость! – И, когда старшина иконописцев подошел к нему, высыпал старику серебро в подставленные им ладони.

– Спаси тебя Господь, боярин, – поклонился Грикша и спрятал деньги в висевшую у него на поясе сумку-калиту. – А за своево племяша не тревожься. Добры молодцы – что он, что дружок его, Данилка.

Лукинич смотрел вслед иконописцам, пока они не скрылись в проеме Никольских ворот. Он догадывался о причине, почему Андрейка ушел из Троицы. «Может, и не надо было затеваться с девками теми? Может, и остался бы он в обители? А что лучше, иди знай!»

Глава 10

Всю зиму и весну Андрейка и Данилка мастеровали в дружине иконописцев в Стромыне. Вместе со старшими братчиками творили иконы, помогали расписывать деревянные стены в восстановленном великокняжьем Успенском соборе, сгоревшем в час Тохтамышева нашествия. Потом дружина подалась во Владимир, куда ее позвал архимандрит соборного храма Пречистой Девы Богоматери. Здесь надо было написать иконы в иконостас, поправить и обновить часть фресок, пострадавших при пожаре.

Собор был построен еще в 1161 году великим князем Суздальско-Владимирским Андреем Боголюбским, сыном Юрия Долгорукого. Был он тогда невелик, каменный, одноглавый, но внутри расписан умельцами-греками многокрасочными фресками. Простоял храм недолго. Четверть века спустя он сгорел во время страшного пожара Владимира, про который даже было упомянуто в летописи: «Все огнь взя без утеча…» Брат умершего Андрея, младший сын Долгорукого, великий князь Всеволод, по обширному своему семейству получивший прозвище Большое Гнездо, отстроил собор, вернее, создал его заново. Стены храма соорудили за пределами старых, возвели пять куполов, появились просторные приделы – боковые малые храмы. Но изначальные фрески, кое-как сохранившиеся, восстановили, а одновременно создали и новые. К 1189 году росписи, теперь уже в величественном соборе Успения Пресвятые Богородицы, были завершены. Через полвека храм был частично поновлен при сыне Всеволода, великом князе Георгии-Юрии. Но уже в следующем, 1238 году, при нашествии на Северо-Восточную Русь татаро-монгольских орд Батыя, собор ограбили и сожгли. И хотя его опять восстановили, воссоздать храм в прежнем величии так и не удалось. С тех пор уже более ста лет он стоял в запустении.

Когда великокняжьи братчики, поднявшись на высокий холм, вошли в Успенский собор, их уже ждал там архимандрит с церковным притчем. Прежде всего живописцам бросились в глаза поврежденные фрески с изображениями ангелов, пророков и святых. Некоторые сохранились, и можно было разглядеть фигуры на ярко-синем поле, золотистые нимбы-венцы над их головами, голубые, светло-зеленые, белые и красные одежды, а на откосах окон части коричневых и зеленых росписей-орнаментов из полос, завитков и линий по белому полю. На других же бывших фресках оставалась лишь зеленовато-охристая подготовка к росписям – левкас.

– Э-э-э, отче, тут весь храм по новой писать надобно, – покачал остриженной в горшок седой головой старшой дружины, Грикша. – Мне с братчиками моими сего не осилить, да и деньга большая понадобится.

– Что же ты, раб Божий, о суетном и корыстном сразу замыслился? Я, чай, позвал вас на дело богоугодное! – недовольно пробасил архимандрит.

– Да не о том я вовсе! – с досадой пожал плечами Грикша и, сунув потертый колпак под мышку, стал перечислять, загибая длинные пальцы со въевшейся у ногтей краской, что надо для восстановления икон и росписей: – Краску сотворить надобно – раз. Штукатурку-левкас – два. Иконки старые поправить – три. Новые писать – четыре. И еще много чего потребуется…

– А времени сколько понадобится, покамест емчуга примесь из штукатурки уйдет! – подал голос кто-то из иконописцев.

– Тут в один год не управишься, – добавил другой.

– В сей год левкас не изготовить, надо, чтобы зиму под морозцем постоял, – пояснил Грикша.

– Ведомо сие! – буркнул архимандрит.

– Сие, отче, дело нешутейное. А так, чтобы привести роспись кое в какой чин, мы можем. Иконки там поправить и написать, фреску возобновить, где левкас сберегся. А чтобы все – ни-ни, – затряс головой мастер.

– Бог с вами! Делайте все, что можете, Господь и я вознаградим, – сдался архимандрит.

Дружину разместили на епископском подворье, и назавтра живописцы приступили к работе. Стали творить краски, делать заготовки для икон, готовить левкас для будущих фресок.

Данилка и Андрейка впервые участвовали в изготовлении штукатурки-левкаса не для икон, а для стенных фресок каменных храмов. Большинство церквей на Руси были деревянными, там все делалось по-иному, и парням еще не приходилось знаться с этим. Вместе с другими братчиками помоложе они просеивали известь через решето в творило – большой деревянный бочонок, потом заливали ее водой и долго, тщательно перемешивали. Через пять-шесть часов известь, выстоявшись, падала на дно, а на поверхность воды всплывала емчуга – примесь в виде ледка. Вместе с водой ее сливали и заливали свежей, и так много раз изо дня в день. Андрейка, а особенно Данилка нудились, делая эту работу, они не прочь были бы принять участие в правке старинных фресок. Грикша, однако, лишь изредка дозволял им сделать тот или иной мазок, провести завиток или линию на откосах окон храма, требуя, чтобы они не отходили от сита и творила.

– Скажи, мил человек Грикша, и долго мы еще будем толочь воду в ступе? Когда уже левкас готов станет? – допытывался Данилка.

– Не торопись, коза, в лес, все волки твои будут! – усмехался в жиденькую бороденку тот. – Выгребем из творила левкас – раз, свалим в кучу – два, рогожей прикроем – три. А в зиму вымерзнет он, и выступит из него емчуга, что внутри засела. Весной же снова заливать левкас водой и сцеживать надо. И так седмиц пять-шесть, не меньше.

– Ого! Пошто ж так долго и морочно? – удивлялись парни.

– А оттого, что, ежели писать фреску по левкасу летнему, а не после зимы, беды не оберешься, – пояснил старшой. – Годов через десять, а то и двадцать емчуга снова начнет сквозь штукатурку-левкас лезть. Пойдет морок и фью, пропала фреска, ничем не поправишь.

– Вот так. Коли хочешь, чтобы роспись была надежна, века простояла, надо так творить, как сие старые умельцы делали, – добавлял Грикшин первый помощник.

Город Пречистой Богоматери Владимир был основан великим князем Киевским Владимиром Мономахом в 1108 году. Со временем, став стольным городом могущественного Владимиро-Суздальского княжества, он достиг своего расцвета при великом князе Всеволоде Большое Гнездо. Все олицетворяло значение и силу великого княжества. И сложенный из вековых огромных дубовых бревен детинец со многими башнями и воротами. И каменный, с пятью позолоченными куполами Успенский собор на высоком холме. И большой трехъярусный великокняжий дворец со светлыми чердаками и теремами, с крышами в виде высоких шатров, островерхих башен и широких бочек, крытых железными и свинцовыми листами, отделанными чешуей и решеткой. Наружные стены хором были украшены резьбой и расписаны многоцветными красками. У добротных дубовых пристаней на Клязьме-реке, покачиваясь на чистой воде, стояли ладьи, насады, струги иноземных и русских купцов. В Успенском соборе хранилась самая почитаемая на Руси икона Богоматери, сотворенная, по преданию, в первом веке от Рождества Христова самим апостолом Лукой. В двенадцатом веке византийцы подарили ее великому князю Киевскому Владимиру Мономаху, который поместил икону в Вышгороде, а оттуда в 1155 году икону перевез во Владимир великий князь Андрей Боголюбский.

Теперь и дворец, и стены детинца, и Успенский собор гляделись скучно и убого. Город много раз горел и во время татарских нашествий, и во время беспрерывных княжеских распрей и межусобиц, а порой и просто по людскому небрежению. Каждый раз он отстраивался, но уже не с прежними тщанием и любовью. С той поры, как в 1238 году в битве с ханом Батыем на реке Сити погиб великий князь Владимиро-Суздальский Георгий Всеволодович, за обладание Владимиром шла беспрестанная борьба между тверскими, московскими и нижегородскими князьями. Но с 1328 года, не считая недолгого владения Владимиром Нижегородским князем Дмитрием Константиновичем, он безраздельно принадлежал Москве.

Хотя обладание Владимиром давало честь называться великими князьями Владимирскими, московские князья в нем не жили, а держали там своих наместников. Великий город хирел, постепенно превращаясь в захолустный. По улицам, роясь в навозе, бродили куры, в лужах лежали свиньи. Площадь перед бывшим великокняжеским дворцом, у которого когда-то толпились чужеземные послы и торговые гости, степенно пересекали со своими выводками гуси и утки, направляясь к Клязьме. Повсюду виднелись телеги крестьян из окрестных сел и деревень, коровы, козы, овцы. Паперти церквей и подходы к ним заполоняли нищие.

Первые дни, когда выдавалось свободное время, Андрейка и Данилка рыскали по городу, пытаясь разыскать своих радонежских подруг, может, сюда переехали? Но, увы, как ни глазели, как ни расспрашивали встречных и поперечных, как ни ходили из дома в дом по Владимиру, не нашли их. За работой и поисками незаметно пришло лето. Парни стали бегать купаться на Клязьму, там познакомились с владимирцами. Поначалу не обошлось без драк с местными, но потом те признали бывших иноков своими. Устраивали совместные игрища, порой и хмельные, кто побойче – срывали поцелуи у девок. Оба сменили свою износившуюся монашескую одежду на мирскую. Данилка, крепкий уже молодец с раздавшимися плечами, густой бородкой и усами – ему уже за двадцать перевалило, – с девками был опытен. Приглядывался к одной толстощекой, с зеленовато-серыми шальными глазами, пока не увел ее в лес. А когда на следующий день стал хвалиться перед Андрейкой, тот, осерчав, оборвал его россказни. Данилка с ходу озадаченно дернул себя за бородку, но не обиделся, потому как уразумел причину. А причиной было то, что верный дружок ему позавидовал, видать, и Андрейке пришел час мужиком стать, вон как обросло рыжеватой щетиной его лицо, восемнадцать годов ведь уже минуло…

У Данилкиной была подружка, молоденькая вдовица, мужа которой убили два года назад в пьяной драке. Она-то и научила Андрейку сладкой бабьей любви. А он, хоть по неопытности не очень-то понял с первого раза, что к чему, но все же загордился собой, почуяв свою власть над покорно отдававшейся его ласкам женщиной.

Работа дружины живописцев подходила к концу. Оставалось восстановить роспись на одной из пилястр, пристроенных при расширении храма великим князем Всеволодом. Там, за иконостасом, был изображен пророк Аввакум; часть голубого поля, золотистый нимб, лицо и волосы его были повреждены. И другой святой, расположенный рядом, имел немало изъянов. Где сохранилась штукатурка, поправить роспись было можно, но во многих местах левкас отпал вместе с частями фресок. Начали искать, не сохранилось ли где старой, выдержанной в зиму извести, и наконец нашли в соборном подвале два мешка с левкасом. Развели водой, смешали с мелко изрубленным льном и стали штукатурить только то место, которое Грикша со своим помощником могли расписать за день. Водяные краски, закрепляясь на свежем грунте, образовывали такую связь, что фреска могла стоять века, если не случится пожара или ее не разобьют.

Грикша успевал повсюду, давал советы иконописцам, не скрывая ничего из того, что знал сам. Иначе, по неписаному обычаю, считалось бы, что, утаив, он взял бы грех на душу. То одно, то другое сказывал, чтобы лучше у подручных получалось. И каждый раз не забывал напомнить, что живописцы должны обязательно делать надпись на каждой иконе: какой святой и какое событие изображено.

К первому августа, к Спасу, когда уже можно есть яблоки, вся работа была закончена. Пообещав архимандриту храма по весне снова прийти во Владимир, Грикша со своей дружиной собрались отправиться дальше. Долго судили-рядили, куда лучше?

Но тут во Владимире неожиданно объявился посланный князем Борисом Городецким старец Прохор, моложавый монах лет за тридцать с рябинками на лице. Он был ведомый живописец, но дружину имел малую. Потому его и прислали звать братчиков Грикши расписывать только что построенный храм в Городце.

Младший брат покойного Дмитрия Константиновича Нижегородско-Суздальского Борис не ладил и соперничал с ним и племянниками Семеном и Василием Кирдяпой. В Нижнем Новгороде, начав работу еще при старом князе, уже несколько лет расписывал храмы известный на Руси искусный живописец Феофан Грек. Два из них он уже закончил: церковь в Благовещенском монастыре, построенную еще по заказу покойного митрополита Алексия, и церковь Святого Николы на Бечеве, который почитался покровителем гостей торговых, плавающих по рекам. Последняя была построена на самом берегу Волги и дивно отражалась в воде. Мимо нее с надрывными криками, песнями и хрипом тянули бурлаки купеческие суда. Феофан уже приступил к работам в Спасском соборе Нижнего Новгорода, но тут умер старый князь, Дмитрий. Стол занял Борис, который велел византийскому живописцу прекратить росписи.

– Пошто ж Борис Костянтинович гречину отказал? – полюбопытствовал Грикша у Прохора.

– Не любо князю нашенскому, как Феофан пишет.

– А что же оно так? – допытывался тот. – Слыхал я, что гречин вельми искусен.

– Сказывал князь, что уж больно страшно тем в нижегородских церквах расписано. Не любо ему, хочет по-старому. Проведал, что ваша дружина в Володимире, от и зовет.

Братчики засомневались, дело к осени…

– Да и неспокойно, то татары, то болгары и мордва озоруют, – вздохнул кто-то.

– Еще чего недоброго, новгородские ушкуйники набегут, – добавил другой.

– Нет, они уж много лет как притихли, – бросил братчик помоложе.

– Чуяли мы, что Тохтамыш-царь Нижний Борису отдал, а Семену токмо Суждаль оставил? Так оно? – спросил Грикша.

– Так, – кивнул Прохор. – А Василя Кирдяпу-то хан до сей поры в Сарае держит.

– Еще лучше было б, ежели бы обоих христопродавцев удавил! – в сердцах бросил помощник старшого, потерявший в Москве семью во время нашествия Тохтамыша.

Молодые братчики, в том числе Андрейка и Данилка, хотели бы увидеть живописание Феофана в Нижнем. До него от Городца совсем недалеко было. Они настроились податься туда, но большинство дружины не хотело идти работать к князю Борису. Ходила молва, что он скуп и крут. Все же, может, и направились бы в Нижний, но тут из Горицкого монастыря, что расположен был близ Переславля-Залесского, явился посланец от игумена. Он стал звать Грикшиных братчиков обновить иконостас и росписи в церкви обители, которую ограбили ордынцы Тохтамыша, и это все решило.

В день Фрола и Лавра, тринадцатого августа, когда повсюду на Руси крестьяне заканчивали посев озимой ржи, дружина живописцев, покинув Владимир, зашагала по дороге, ведущей в Переяславль.

Глава 11

Через несколько дней дружина иконописцев добралась до Переславля-Залесского, основанного великим князем Киевским Юрием Долгоруким на пять лет позже, чем Москва. Расположенный у устья реки Трубеж город, взбегая на высокие холмы, раскинулся на берегу Плещеева озера. Здесь находились две обители – древняя Никитская и построенный при Иване Калите Горицкий монастырь, куда направлялись братчики.

В Горицкой обители стояла большая, без единого гвоздя, деревянная церковь. Время и нашествие орд Тохтамыша, которые хоть и не сожгли храм, но ограбили его, послужили причиной того, что надо было обновить росписи на стенах и воссоздать иконостас.

Работа у братчиков, приноровившихся друг к другу во время совместных трудов, шла споро и быстро. Грикша рассчитывал за месяц-другой закончить все. Андрейка и Данилка уже мало в чем уступали другим мастерам, и, хотя старшой пока давал им писать только иконы попроще, они творили их от начала до конца, и даже лики святых.

Как повсюду, парни искали и здесь своих радонежских подружек, но все никак не могли найти их. Вскоре Данилке надоело ходить по дворам и толкаться на торжище, выпытывая у переяславцев, не знают ли они что о девках, но Андрейка упорствовал и продолжал поиски один.

«Не могу забыть Верку, сердце щемит, как о ней вспомню», – вздыхал парень. Он, потерявший во время Тохтамышева нашествия всех родных, никак не мог примириться с судьбой, разлучившей его с первой любовью. «Всякая любовь к матушке ли, тяте, к брату или к женке – от Бога! Не можно ее забыть! – думал он, глядя на раскинувшийся перед ним Переяславль. – Град, Божий храм можно отстроить, только человека убиенного не воротишь. Пока же знаешь, что он жив, надо искать…»

С Горицкого холма город проглядывался как на ладони. Его окружал земляной вал. До нашествия Тохтамыша на нем высились деревянные стены и башни. Сейчас укрепления были разрушены, повсюду густо росли трава и бурьян. Город только начинал восстанавливаться. Неподалеку от главных ворот Переяславля высился, весь в лесах, белокаменный собор Святого Спаса. Низко над городом и озером с пронзительными криками летали чайки, в безоблачном голубом небе, высматривая добычу, парили коршуны и ястребы.

Было теплое и погожее воскресенье. Андрейка, весь в своих думах, брел куда глаза глядят. За Никитской обителью увидел поросший густыми кустами и высокой травой земляной вал старинного городка, Клещина. От построек его почти ничего не осталось – что растащили монахи на дрова, что сгнило и обвалилось. Парень спустился с косогора вниз к берегу Плещеева озера. В прозрачной мелкой воде резвились на солнце стайки ряпушек и красноперок.

«Благое место, почему его люди кинули?» – мелькнуло в голове.

Андрейке захотелось выкупаться, и он, раздевшись, вошел в теплую воду. Рыбешки устремились прочь, а парень, следуя за ними, все шел и шел по мелководью, и вода покрывала лишь щиколотки его ног. И только когда прошлепал с добрую сотню саженей, стало поглубже.

«Э! Сюда не только ладья, но и ялик не пристанет. Теперь уразумел, пошто люди Клещин покинули и обмелело больно озеро».

Так и не искупавшись, Андрейка побрел к берегу. Одевшись, долго сидел на валу, греясь на ласковом, уже не жарком солнце.

О чем только не думалось ему в этот тихий предвечерний час! Вспоминал игумена Сергия Радонежского, отца Исакия, знатного мастера Симеона Черного, других старцев и чернецов: «Все добры ко мне были, но не без них пришлось с Веркой разлучиться! Да и дядечка, должно, к тому руку приложил…» И чем больше вспоминал о ней, тем все больше растравлялось его сердце, а лицо ее, как ни силился, не мог вспомнить.

Но как ни овладевали грусть и обида, Андрейка не ожесточался, призывая Господа, старался простить всех и превозмочь себя. И в награду в душу его приходили умиротворение, надежда и вера.

«Может, все же найду Верку, да и есть у меня дядечка Лукинич, и Данилка есть. Главное же, умельством Господь меня сподобил образа Божьи творить. Должно, и впрямь на роду мне это написано, не понапрасну ведь многие говорят, что у меня дар Божий. А так ли оно, так ли уж Господь моей рукой водит? – неожиданно засомневался он, припомнив виденные во многих храмах фрески и иконы. – Вот делают же мастера росписи по-разному, хоть одинаковый сказ о случившемся с Иисусом, с пророками и праотцами в святых книгах. А как надо? Как лучше? Может, так, как в Москве я в соборах видел? Или так, как в Успении Володимирском? А может, как Феофан Гречин рисует? Надо было из Володимира в Нижний податься, увидеть творения Феофана, а может, и с ним самим встретиться бы довелось, расспросить его… А что, ежели в Великий Новгород пойти, росписи гречина в церкви Спаса на Ильине посмотреть? Уж столько наслышан я о них дивного! Надо уговорить Данилку!»

Глухо зазвонило било в Никитской обители, призывая монахов к вечерне. Андрейка нехотя сошел с Клещинского вала и зашагал вниз к Горице.

К концу августа все работы в Горицкой церкви были закончены, и дружина иконописцев направилась в Углич, куда ее позвали обновить один из храмов. Когда пришли туда, Андрейка и Данилка сказали Грикше, что намерились идти в Великий Новгород. Старшой попытался отговорить их, но молодцы заупрямились, и ему ничего не оставалось, как лишь напутствовать их советом на прощание:

– Совет вам такой будет: обрядитесь в иноческую одежу. Легче идти, и люди приютят, коль на ночлег проситься станете. Потому как у Москвы с Новгородом ныне распря вышла великая…

Глава 12

День был погожий, солнечный, но уже по-осеннему с ветром, прохладный, когда Андрейка и Данилка наконец добрались до Новгорода. Раскинувшийся по обеим сторонам реки Волхов город поразил парней невиденными ими доселе величиной и размахом, впрочем, он был в то время одним из самых больших городов Европы. На подходе расположились десятки монастырей с церквами, увенчанными голубыми и серебристыми куполами, а в самом Новгороде купола и кресты множества храмов горели на солнце золотом.

Андрейку и Данилку, одетых в старую полинявшую монашескую одежду (мирскую заблаговременно спрятали в котомки), приютили в одном из новгородских монастырей. Мнимые иноки, взяв, как говорится, грех на душу, сказали, что идут из Троице-Сергиевой обители. Они имели немного денег из тех, что заработали в Грикшиной дружине, так что можно было не просить подаяния. Первое время парни проводили все дни, осматривая великий город. Прежде всего направились в церковь Спаса на Ильине, чтобы посмотреть росписи великого Феофана.

Фрески взволновали, потрясли их. Пророки, ангелы и столпники, нанесенные на серебристо-лиловом и серовато-голубом поле коричневыми, желтыми, красными мазками со светло-белыми, голубыми, оливково-серыми бликами и пробелами, гляделись как живые. Фигуры и лики напряжены, головы резко повернуты, одежды развеваются.

Андрейка и Данилка долго не могли оторвать глаз от творений мастера, такого они еще не видели.

– Нам бы так! – восхищенно выдохнул Данилка.

– Словами и впрямь нельзя передать того, что зрят очи, – задумчиво обронил Андрейка. – Гречин истинно искусный и дивный умелец.

Данилка отступил на несколько шагов от росписи.

– Ты погляди, Андрейка, на эти блики! Только погляди на них! Какое чутье великое, какой дар Божий надо иметь, чтобы нанести такой мазок! Убери тот светлый пробел между красными полями, измени цвет, густоту краски – и потеряешь чудо! Разве ж мы когда-нибудь так сможем?

Андрейка молчал. Он тоже был впечатлен мастерством Феофана, но росписи святых и библейских картин вызывали у него противоречивые чувства. Молодой живописец восхищался дивным умельством греческого живописца, и в то же время его угнетала мрачная беспросветность, изображенная на фресках. Не любовь, а страх пред Вседержителем! Нет, так писать он не сможет, да и не хочет!..

Парни стояли в полупустой церкви. Было раннее утро, и прихожане только собирались на заутреню. Храм, расписанный от купола до пола фресками, казался Андрейке и Данилке гнетущим. Все, от Пантократора Иисуса Христа до святых и столпников, было разрисовано в красновато-коричневых тонах. Грозная, внушающая трепет выражением глаз и лица, жестами, даже складками одежды сила предрекала грядущий Суд Божий над живыми и мертвыми в день Второго Пришествия. И чем дольше парни, задрав головы, разглядывали Вседержителя, тем больше ими овладевало чувство подавленности пред ликом Небесного Судии. Казалось, что Христос обрел власть над ними, заглянул в души и знает не только явное, но и тайное, видит их грехи.

Андрейке вдруг пришел на память сон, который он видел в Троице после рассказа Симеона Черного. И как тогда, ему на миг почудилось, что сотворенный Феофаном Пантократор снова обрел земную плоть!

Он стал истово креститься, потом отвел взгляд от купола. И тут в глаза парню бросилась фресковая надпись на церковной стене:

«В лето 6886 (1378 года) подписана бысть церковь Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа во имя боголепного Преображения повелением благородного и боголюбивого боярина Василия Даниловича и со уличны Илины улицы. А подписал мастер греченин Феофан при великом княжении Димитрия Иоанновича и при архиепископе Алексии Новгородском и Псковском».

Он показал надпись Данилке, тот, запинаясь, прочитал ее вслух, затем посмотрел на другие фрески.

– Погляди-ка, Андрейка, как гречин расписал Силы Небесные! Я такое не видел никогда. Архангелы Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, прочел их имена в подкуполье. Меж ними четыре серафима и четыре херувима. А под ними праотцы и пророки, что ли?

– Нет, Данилка, там одни праотцы Адам, Авель, Енох, Сиф, Ной. Никто на Руси так не пишет, первыми под Вседержителем всегда рисуются пророки. Да об этом еще твой брат Симеон в Троице сказывал, когда из Новгорода приезжал. Забыл, что ли?

– А Мельхисидек, Илия, Иоанн Предтеча?

– Они не пророки. Только не в том дело. Погляди: они не как пророки, обличающие грехи, а вроде бы просят перед Христом о заступничестве за человецей. Вот что необычно.

– Верно, Андрейка, о сем брат Семен сказывал, вспомнил я.

Кто-то подошел к ним сзади. Парни обернулись, вопрошающе уставились на низкорослого клирошанина с узкой, клином, темной бородой.

– Спаси вас Бог, иноки! – поздоровался тот. – Что-то не видел я вас.

– Пришлые мы! – с готовностью откликнулся Данилка и, не моргнув глазом, соврал: – Из Троице-Сергиевой обители, старче. От преподобного отца Сергия.

– Как он там, святой человек?

Андрейка замялся, покраснел, а Данилка бодро ответил:

– Жив-здоров, слава Господу, еще трудится, хоть восьмой десяток разменял.

– А вы что тута?

– Пришли поглядеть на невидаль – Феофановы росписи. Поучиться, потому как тоже иконы пишем, – бойко молвил Данилка.

– Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо насытятся! – одобрительно заметил церковный служка, хотел отойти – в храм уже густой толпой входили прихожане, вот-вот должна была начаться заутреня. Но Андрейка, молчавший все это время, попросил:

– Рассказал бы нам, отче, о гречине – что за человек? Должно, не раз видел его. Как творит он росписи?

– Сей час уж недосуг. Дьяк я сей церкви, надо службу править. На вечерню приходите, после нее и поведаю, что за человек Феофан Гречин.

– … Из головы пишет. Никуда не глядит, нет у него ни рисования, ни книги, ни примера какого-то, – рассказывал в тот же вечер дьяк о Феофане. – И весь он, а ноги его особливо, не знают покоя. Сам приплясывает, дергается, а рука тверда и верна. И кто б ни приходил сюда в церкву, когда он творил фрески, никого не прогонял, беседы вел с ними долгие, а сам писал да писал. Никто ему не был помехой, не то что нашим мастерам.

Проникшись расположением к молодым иконописцам, дьяк не посчитал за труд утром следующего дня провести их в личную молельню боярина Василия Даниловича, за чьи деньги гречин расписывал церковь. Здесь тоже царил Феофанов дух – грозное и неумолимое предзнаменовение Страшного суда. Изображение Святой Троицы под сенью дуба, широко раскинутые крылья среднего ангела, олицетворявшего Иисуса Христа, придавали фреске непоколебимую силу, подобно образу в куполе храма. А множество столпников и отшельников, что вели мучительную борьбу тела и духа, представлены были гречином в состоянии безысходного отчаяния.

И вновь увиденные Феофановы росписи произвели на Андрейку и Данилку гнетущее впечатление.

Когда они, попрощавшись с дьяком, покинули церковь, Андрейка, вздохнув, сказал:

– Мы с тобой тоже грешники, Данилка. Ушли из Божьей обители, с женками-искусительницами водились. И тут, в Новгороде, грешим, за иноков себя выдаем. Гореть нам в геенне огненной!

Данилка, озадаченно дернув себя за бородку, промолчал.

Глава 13

После заутрени в церкви Федора Стратилата, что расположена была в Плотницком конце Новгорода, Андрейка и Данилка, спросив разрешения у дьячка, остались смотреть фрески и иконы. Здесь, как и в храме Спаса на Ильине, Страсти Господни были расписаны в алтаре. Те же «Тайная вечеря», «Моление в Гефсиманском саду», «Шествие на Голгофу», «Распятие» и остальное. Очень уж удивил парней желтый нимб-венец у Иуды на фреске «Предательство», тогда как другие апостолы вообще не имели венцов.

Оба хорошо знали, что нимб у Иуды всегда рисовался черный, а тут, как у Иисуса Христа, вдруг золотистый?! Они недоуменно переглянулись, но кого спросишь? И парни, потоптавшись у фрески, перешли к другим. Впрочем, «Служба святых отцов» тоже отличалась от того, что Андрейка и Данилка обычно видели в церквах. Ангелы не только стояли у престола, но замыкали шествие святителей, находившихся перед ними. Выходило, что службу ведут ангелы, а не святые отцы! Долго разглядывали они и фреску трех святых князей. Посредине был изображен Владимир, креститель Руси, в темно-коричневом корзно, расшитом лалами, с крестом в правой руке и мечом – в левой. Святые Борис и Глеб стояли по обе стороны его. Дальше парни узрели сцену из жизни Федора Стратилата – «Федор поражает змия». Потом шли фрески такие же, как и везде. Все расписано в коричневом и белом цвете с золотисто-коричневыми, серебристо-белыми, оливково-серыми переходами.

Когда закончили осмотр, Андрейка сказал другу:

– Увидел я, Данилка, что росписи в храме три разных мастера творили. Который «Страсти Господни» писал, привержен доличье многими мудреными изображениями вырисовывать – людьми, деревьями, домами. А тот, кто купол и подкуполье подписывал, совсем по-другому это делает. Гляди, какие у него пророки и ангелы! Все кряжистые, с большими головами, а лица у них спокойные. Третий же воев по ленточному полю малевал и сотворил их легкими, быстрыми.

– Верно! Все-то ты усмотрел! – согласился Данилка.

Они уже собирались покинуть церковь, но тут отворились двери притвора, и парни увидели архимандрита, который служил заутреню, и рослого монаха в черной рясе и камилавке.

– Андрейка, – растерянно прошептал Данилка. – Да ведь это старец Епифаний из Троицы.

– Он самый!. – взволнованно подтвердил тот.

Вот с кем им не хотелось бы встретиться… Оба, не сговариваясь, отвернулись, делая вид, что рассматривают фреску.

Но Епифаний уже заметил их. Попрощавшись с архимандритом, который снова скрылся в притворе, подошел к бывшим инокам.

– Вот вы где обретаетесь, беглые! – улыбаясь, сказал он.

Андрейка вспыхнул, Данилка озадаченно дернул себя за бородку, оба потупились.

– Надо же тут встретиться! – никак не мог успокоиться Епифаний. – Вы, аки зайцы бегущие, аки лисы хитрющие, аки лани боющиеся… – в своем обычном тоне шутливо продолжал он, но, видя смятение парней, спросил серьезно:

– Поведайте, куда запропастились, что делаете, с чего живете? Да только не в Божьем храме о суетном. Выйдем на двор, там поговорим.

После таких слов Епифания Андрейка и Данилка успокоились и, перебивая друг друга, стали рассказывать о дружине иконописцев, о своих странствиях, о церкви Спаса на Ильине. Старец, который и в Троице покровительствовал парням, слушал их по-доброму, изредка лишь переспрашивал о чем-нибудь.

– Коли умельство свое творить иконы не бросили, сие угодно Господу нашему. – И, помолчав, добавил: – В обитель идите. Церкву Успения завершили, а икон нет, стоит нерасписанной. Призвал преподобный брата твоего, Данилка, вот и вы в помощь ему будете.

– А не прогонит ли преподобный? – спросил Данилка.

– Не прогонит, вы же писать иконы явитесь. А сие дело богоугодное.

– А ты, Епифаний, когда в Троицу возвращаешься? – набравшись смелости, поинтересовался Андрейка.

– Не скоро, мне в Новагороде быть надо. А вы недолго тут оставайтесь, время ныне неспокойное, всякое может случиться… – многозначительно заключил старец.

Сам же Епифаний, по просьбе Сергия Радонежского, пришел в Новгород с тайным государевым делом. Чтобы избежать кровопролития, он должен был попытаться убедить архиепископа Алексия и посадника не доводить ссору между Москвой и Новгородом до войны. Старец уже который день обсуждал это с архимандритом церкви Федора Стратилата, учеником преподобного. Тот был близок к новгородскому владыке, но пока все это было тщетно. Новгородская Господа отказывалась платить черный бор Москве, не желала подчиняться митрополиту, вела тайные переговоры с королем Ягайлом, соглашаясь принять новгородским князем кого-нибудь из его братьев, чтобы в случае ратной схватки с Москвой им оказали помощь поляки и литовцы. Конечно, обо всем этом Епифаний не мог поведать Андрейке и Данилке и перевел разговор на другое:

– По душе пришлись вам творения Феофана?

– Грозно вельми, но и дивно, – ответил Андрейка.

– Грешны мы, старче Епифаний, запамятовали о Страшном суде, – неожиданно стал каяться Данилка. – Лжу изрекаем, за иноков себя выдаем!

Андрейка молчал, потупившись.

– Ложь и во имя спасения бывает, так Господь говорил! – постарался успокоить их старец. – Что монахами в Новагороде представляетесь, сие не грех, потому как нам, московским людям, пребывать тут опасно. А что покаялись, то богоугодно. А уж ежели станете расписывать храм в Троице, преподобный отпустит вам все грехи ваши. – И для вящей убедительности продолжил:

– Небось, зрели вы роспись «Предательство» в здешней церкви. Обратили внимание на цвет венца у Иуды?

– Обратили, да только не поняли, почему он не черный, как везде, а золотистый, как у Христа? – спросил Андрейка.

– А потому, молодцы, что Христос долготерпелив, бережен к каждому. Вот и к апостольскому чину Иуды бережен, ибо сказано им: «Не осуди его прежде судин». Мастер, коий писал фреску, видать, хорошо знал Святое Писание, вот золотой венец у Иуды и сотворил. Так что и на вас Божья благодать сойдет.

– Да, припомнил я! О том и Стефан в своем «Поучении против стригольников» писал! – вдруг сказал Андрейка.

– Верно! Где ж ты читал сей труд Стефана?

– В Володимире, в соборе Успения есть список с него. А что, Стефан все там, в Пермяцкой земле?

– Все там. Да и где ж ему быть, коль поставлен туда епископом. Много чего достиг он делами богоугодными – пермяцкую азбуку сотворяет, многих пермяков в православную веру обратил. За такое получил он прозвище Пермский. Ездил я к нему прошый год – уж так долго добирался – полгода туда шел и плыл реками и тропками… и вовсе уж по-душевному поделился с парнями замышленным: – Хочу я, аще Господь сподобит, написать житие Стефана, подвиг его многотрудный!

Глава 14

Рослый монах-воротник долго не хотел пускать Андрейку и Данилку в Спасо-Ковалевский монастырь, несмотря на то, что иноки сказали: идут они из Троицы.

– Неча тут московитам делать, хоть с Троицы, хоть откуда. Да и зрел я, кажись, вас седмицу тому в городе, – подозрительно оглядывая парней, бурчал он.

К удаче молодцов, мимо проходил монастырский келарь, тощий старец с умными добрыми глазами.

– Чего, Никитушка, иноков не пускаешь? Московиты, баишь? Все едино. Божьи люди. Пусти! – приказал он.

Узнав, что пришлые – живописцы и хотят поглядеть церковные росписи, келарь прошел с ними в просторный одноглавый каменный храм обители.

Глаза парней не сразу привыкли к полумраку, царившему в церкви, свет скупо пробивался через четыре щелевидных окна в подкуполье-барабане и три небольших оконца в стенах. Кругом были расставлены погашенные тонкие свечи, видимо, их зажигали тогда, когда шла служба. Но понемногу Андрейка и Данилка начали различать храмовые фрески и иконы..

И Пантократор, и святые под ним подписаны были с великим умельством. Но на стенах хорошо нарисованными казались только лики и ноги изображенных. Одежда и руки выписаны были не с таким тщанием и смотрелись куда хуже. Видимо, творили их подмастерья, а может, ученики.

Но вот старец зажег несколько свечей – и храм заблистал невиданным многоцветьем красок. Изумрудно-зеленым был изображен дьякон, темно-коричневым – римский император Константин, травянисто-зеленым – молодой дьякон, серо-стальным – праотец Аарон, розовато-коричневым – двенадцатилетний Иисус Христос, темно-серой – Богоматерь. Венцы-нимбы были белой или красновато-коричневой охры с оттенками от светлого до кирпично-оранжевого, от коричнево-красного до бледно-розового, а то и золотистого цвета. Они как бы сияли над головами.

– Чо, иноки, лепо и дивно? – допытывался у Андрейки и Данилки старый келарь. – Да и вправду красно! – отвечал он сам себе, горделиво поглядывая на парней.

– Истинно, отче, красно и необычно! – поддакивал ему Данилка.

– Такого многоцветья, как в сем храме, на всем божьем свете нет, – кивал козлиной бородкой келарь. – Четырнадцать цветов.

– А писал кто?

– Писали сербы и наши новгородчане. Великая дружина за одно лето, с Божьей помощью, учинили. А то тридцать с лишком годков храм не подписан стоял. В августе месяце 6888 года от Сотворения света роспись завершили.

– Это в год Куликовской сечи как раз, – подметил Андрейка.

– Ее самой, иноки… О-хо-хо-хо, чой-то притомился я, пока ходил с вами. Утром доглядим.

– Можно и завтра, ежели заночевать дозволите, – обрадовался Данилка.

– Чо не дозволити? Дозволим. А нынче отведу вас в келейку, иноки. Котомки свои там побросайте, чо с ними носиться. Час к вечерне подходит, а после отужинаете чем Бог послал – и отдыхайте…

На следующий день Андрейка и Данилка в сопровождении келаря снова смотрели ковалевские росписи. Особое место в храме занимало изображение воинов-мучеников. Размещение их в нижней части северной стороны и прилегающих столпов говорило о том значении, которые придавали этим фрескам сербские и русские живописцы. Впрочем, оно и неудивительно было. Сербия, на которую наступали турки-османы, из года в год захватывая ее земли, и Русь под татарским игом и угрозой нашествий нуждались в ратном заступничестве и ценили его.

Росписи воинов-мучеников не только понравились парням, но и удивили их. Расположенные на некотором расстоянии друг от друга, воины казались легкими и подвижными, готовыми вступить в бой. А их темно-красные плащи, чешуйчатые латы, копья, мечи и щиты в руках, светло-охряные венцы-нимбы, отливающие медью волосы, яркая подрумянка лиц передавали свежесть и задор юности.

Над молодыми воинами мастера подписали сцены «Преображение», «Оплакивание», «Положение во гроб» и остальные, напоминая о смерти и страданиях Иисуса Христа, тем самым будто олицетворяя его мужество и самопожертвование в одном ряду с подвигами ратников.

Андрейка и Данилка долго не могли отвести глаз от этих фресок, они как бы впитывали в себя все умельство и искусность изображенного, чтобы впоследствии сотворить подобное самим.

– А что, отче, только тут, в Спасе на Ковалеве, так расписано? – спросил Андрейка у келаря.

– Разве не видели вы, иноки, церкву Благовещенья на Городище?

– Нет, отче.

– А Рождества на Красном поле?

– Тоже. Я… – Андрейка хотел еще что-то добавить, но в этот миг отворились настежь храмовые парадные ворота и в церковь, словно черная воронья стая, ворвалась толпа возбужденных монахов.

– Соглядатаи! Послухи московитские! Под иноков обрядились! Гони их с обители! Бей! – кричали они, окружая келаря и парней.

– Чо, чо такое?! – испуганно воскликнул старец.

– А то, чо никакие они не иноки! Погляди, отче Евлентий, что я в ихних котомках нашел! – свирепо тараща белесые шальные глаза, орал воротник, который давеча не пускал парней в монастырь, тряс перед лицом келаря их мирской одеждой.

Бледные, испуганные Андрейка и Данилка, растерянно мигая, смотрели на монахов, не зная, что сказать.

– Чо молчите, иноки, али кто вы там? – рассердился келарь.

Данилка попытался что-то объяснить, начал говорить, что ранее они были послушниками в Троице, а потом ушли и писали образы Господни в мирской дружине иконописной, но голос парня дрожал, заикался, и монахи не стали его слушать. Толпа снова забурлила:

– Бей их, соглядатаев московитских! Тащи их в поруб! Убивай до смерти! Убивай!

Воротник, сжав пудовые кулаки, бросился на парней. Если бы не ключарь, который, раскинув руки, загородил Андрейку и Данилку, святотатство могло бы случиться в храме.

– Упаси тебя Господь, Никитушко, не можно сего чинить в церкви!

– В поруб послухов! Тащи в поруб соглядатаев московитских! – закричали разъяренные монахи и потащили парней из храма.

Во дворе Андрейку и Данилку, как ни старался защитить их келарь, били по-черному, сопровождая это, не глядя на свое духовное призвание, матерщиной. Лишь вышедший на шум и крики игумен остановил осатаневших, не то б до смерти убили. В изодранных рясах, с разбитыми в кровь лицами бросили парней в монастырский поруб.

В начале декабря 1386 года война между Великим Новгородом и ратниками почти двух десятков удельных князей, возглавляемых Дмитрием Донским, началась.

Сотня Лукинича первой ворвалась в Спасо-Ковалевский монастырь. Выбрасывая языки пламени, пробивавшиеся сквозь густой черный дым, там горели кельи, трапезная, хозяйственные постройки, из четырех подкупольных оконец церкви рвался огонь. Это монахи сами подожгли обитель. Дружинники, соскочив с коней, бросились в храм поживиться иконами, серебром с окладов, ризами и пеленами.

Лукинич хотел было прекратить грабеж, но стоявший рядом полусотенный Митяй остановил его:

– Пущай, Антон, все равно сгорит!

Тот заколебался, но тут обоих отвлекли истошные вопли и жалобные крики, несшиеся из подвала.

Сотник увидел горевшие в нескольких местах у церкви большие охапки хвороста и сухой листвы. Теперь он догадался, откуда раздаются крики. Кликнув стоявших рядом десятников, среди которых были Михалка и Антипка, он спрыгнул с коня. Схватив попавшуюся под руку метлу, начал разбрасывать пылающий хворост. Обнажились зарешеченные оконца монастырской тюрьмы-поруба, стали явственней слышны надрывный кашель и стенания узников.

– Вишь, окаянные поруб подожгли! – закричал Лукинич и бросился в церковь, за ним Михалка и Антипка.

Сбежав по ступенькам в подвал, воины сбили мечами большой замок, висевший на двери.

– Выходи! – распахнув дверь, закричал сотник.

Из заполненного дымом поруба стали выбираться люди в оборванном тряпье, бывшем когда-то монашескими рясами. Хрипя и кашляя, со свалявшимися волосами, изможденные, они с трудом волочили ноги, поднимаясь по ступенькам.

– Кто такой? Не душегубец ли? За что в яму кинули? – спрашивал он каждого, кто представал перед ним.

Почти все заключенные были монахи, сидевшие там за различные провинности. Среди них и такие, что просто нарушили монастырский устав, то ли в бражничании, то ли замеченные в связях с непотребными девками. Но находились здесь и стригольники, обвинявшие архимандритов и игуменов в том, что высшие иерархи отступили от заповедей Христа и погрязли в корыстолюбии и стяжательстве. Эти считались особо опасными преступниками. Вот и тут, в порубе Спасо-Ковалевской обители, сидело несколько чернецов из монастырской братии, посмевших обвинить в грехах своего игумена. У некоторых из них спины были исполосованы длинными палками, так выбивали из них «подлинную» правду, а пальцы на руках, завернутые в окровавленное тряпье, гноились и распухли – им вбивали гвозди под ногти, добиваясь «подноготной» правды…

Последними вышли из поруба два молодых чернеца в изодранных рясах, сквозь разрывы которых на их тощих спинах были видны следы палочных ударов. Тот, что шел впереди, был еще вовсе юн, почти отрок, у которого на месте будущих усов и бороды только пробивалась рыжеватая поросль; его поддерживал чернявый постарше. Остановившись перед Лукиничем, юнец оторопело уставился на него, потом едва слышно прошептал запекшимися, искусанными в кровь губами:

– Дядечка Антон, вот здорово…

– Андрейка! – взволнованно воскликнул тот. – Как ты попал сюда?

Парень молчал, по лицу его катились слезы, не мог произнести ни слова, только всхлипывал, не отрывая глаз от дядечки.

– Схватили нас злодеи монастырские, за соглядатаев московских посчитали, – пояснил чернобородый монах с заплывшим глазом. Это был Данилка.

– Вишь, окаянные, мать их! – по-черному выругался Михалка.

– Воистину креста на этих новгородцах нет! – в сердцах воскликнул Антипка. – Что, били? – жалостливо спросил он.

– Ой как били… – протянул Данилка. – Хотели сей день еще и пытку подноготную нам учинить. Тогда пропало бы все наше умельство живописное… – всхлипнул он.

– Давно сидите? – в гневе спросил Лукинич.

– С Лукова дня.

– Вот оно как, – только и промолвил он и, обращаясь к дружинникам, что стояли возле узников, приказал:

– Обдерите со злодеев одежду! – Лукинич показал на монахов, испуганной кучкой жавшихся к ограде неподалеку от ворот монастыря. – И этим бедолагам отдайте.

Воины бросились исполнять наказ. Срывали рясы, камилавки, сапоги, лапти с правых и виноватых. Не слушали никого, хоть некоторые и кричали, что они ни в чем не виноваты. Тех же, кто противился, били, а затем раздевали. Особенно досталось Никитке, главному недругу парней. Он, неистово размахивая пудовыми кулаками, ударил нескольких дружинников, пытавшихся управиться с ним. Его хотели убить, но Лукинич не позволил, велел только покрепче связать.

Данилка и Андрейка успели защитить старца-келаря, сказав, что тот был добр к ним и даже носил еду в поруб. Еще двух-трех старцев тоже не тронули – другие узники заступились, остальных же выгнали за ограду монастыря.

– Господи святый! – вдруг закричал Андрейка, хотя еще и рясу не успел напялить. – Церква сия, Спасо-Ковалевская, невиданно красно расписана, дядечка! Не можно, чтобы сгорела она! – И, шатаясь, направился к храму.

Но когда ослабевший от голода и мук парень попытался взобраться по крутой церковной лестнице на хоры, зашатался и, если б не подоспевший Данилка, скатился бы вниз. С трудом он вывел Андрейку из горящего храма.

Лукинич был занят сбором дружинников, чтобы следовать дальше к Новгороду, и не заметил, куда делись парни. Только когда Андрейка слезно попросил: «Дядечка Антон, вели воям загасить церкву, пока не все сгорело», – сотник, обращаясь к дружинникам, спросил:

– Кто, молодцы, гасить пойдет?

Вызвались несколько человек, Антипка, Михалка и Емелька между ними. Вместе с Данилкой поднялись на хоры. Вверху, в подкуполье, фрески полностью обгорели, но те, что пониже, удалось спасти, разбросав пылающий хворост и поленья и столкнув их на пол церкви, выложенный каменными и медными плитами.

Велев Андрейке и Данилке ждать его здесь, пока он не вернется, Лукинич во главе своей сотни поскакал к Новгороду. А там уже собиралась объединенная рать великого князя Московского Дмитрия Ивановича.

Глава 15

В Троице-Сергиевой обители, где Данилка и Андрейка наконец появились, воротясь из Новгорода, они подлечились, подкормились, а главное, отошли душой от мук плена, в котором их держали новгородцы. Вскоре в монастырь приехал Симеон Черный со своей дружиной живописцев. Вместе с ней и учениками-иконописцами из мастерской отца Исакия Андрейка и Данилка должны были приступить к росписи новой каменной церкви.

Появление в Троице Рублева и младшего Черного, которые несколько лет помогали создавать и восстанавливать фрески и иконы в дружине Грикши, обрадовало Симеона и отца Исакия. Да и сам преподобный перед отъездом, по просьбе Дмитрия Ивановича, в Рязань благословил их. Как и говорил в Новгороде Епифаний, игумен сразу простил молодцов и больше не держал на них зла.

Для штукатурки стен, купола и барабана требовался левкас. Симеон поручил это молодым иконописцам, которые научились изготавливать раствор, когда трудились в дружине Грикши. Теперь, уже под их началом, ученики, большей частью юные послушники, делали эту нудную и длинную работу и тяготились ею так же, как и те в свое время. Андрейка и Данилка, которые ныне были за главных, не давали спуска отлынивающим. Другие иноки под началом Симеона готовили разноцветные краски от белой до золотой, чтобы было чем рисовать фрески, когда церковь оштукатурят. А тем временем старцы Антоний и Мисаил с остальными изготавливали деревянные рамы и обтягивали их холстом для икон будущего иконостаса.

Сам же отец Исакий почти не принимал участия во всем этом деле. Он был хвор сухоточной болезнью, и Андрей с Даниилом застали его едва ли не на смертном одре. А могли и вовсе не застать. Изможденный болезнью, еще далеко не старый, ему было сорок с небольшим, Исакий выглядел семидесятилетним. Вид учителя огорчил парней. Обросшее седой бородой, сморщенное лицо с красными пятнами на щеках и темными мешками под глазами, лишь светлые глаза по-прежнему светились добротой и умом.

Старец беспрерывно и надрывно кашлял, выплевывая сгустки крови. Но все же порой заставлял себя улыбнуться, чтобы подбодрить расстроенных учеников. Редко, очень редко, однако, выходил теперь отец Исакий из кельи взглянуть, как готовят церковь под роспись.

Изготовление левкаса заняло, как и положено, целый год. После этого уже можно было приступать к штукатурке купола и стен церкви. Едва начали, к скорби всей монастырской братии, тихо скончался Исакий – уснул и умер, не проснувшись. Сергий Радонежский отпел своего верного ученика в церкви, негромко произнес слова восхваления: «Да упокоит Господь раба своего Исакия! Отличен был старец добрым житием. Исправлял всяку добродетель, яко сути сия: послушание, чистота, смирение, молчание, братолюбие, любовь, воздержание, нестяжательство, рукоделие, научание, беззлобие и иные добродетели…» Так же тихо и скромно, как он жил, похоронили отца Исакия в церковной ограде.

Преподобный Сергий тоже никак не мог избавиться от хвори. Простудившись в дальней зимней дороге, больным возвратился в Троице-Сергиеву обитель из Рязани. Он все-таки сумел уговорить гордого князя Олега примириться с Москвой и дать согласие женить своего сына Федора на дочери Дмитрия Ивановича Софье.

Смерть любимого ученика подточила душевные силы игумена. Теперь он тоже почти не выходил из своей кельи, весь час молился и редко вмешивался в монастырские дела, полагаясь на старца Никона, которого поставил благочинным вместо Саввы. Все в обители, как ранее и сам отец Сергий, полагали, что Савва должен будет сменить его и стать игуменом. Но по мере угасания Радонежского, пороки его бывшего любимца – грубость и властолюбие, которые тот тщательно и хитро скрывал, – проявлялись все больше, и это оттолкнуло от него учителя. Между Саввой и Никоном затаились вражда и ревность. Одна часть монахов приняла сторону Никона, но большая осталась приверженцами Саввы. В Троице подспудно копился грядущий разлад…

Живописцам, занятым своими делами, было недосуг вникать в монастырские распри. С раннего утра до позднего вечера, стоя на деревянных высоких стропилах, левкасили купол, барабан и стены храма. Наконец оштукатурили. Симеон вместе с Андреем и Даниилом принялись за фрески. Храм был небольшой, за лето росписи закончили. Хотя грозный образ Пантократора, нарисованный Феофаном Греком в куполе церкви Спаса на Ильине в Новгороде, в немалой мере довлел над Симеоном Черным, отец Сергий видел Спасителя по-иному – мягче, душевнее. Таким его и пришлось изобразить Симеону в Троицкой церкви. Но в написании «Сил Небесных» под образом Христа-Пантократора Симеон повторил изображение четырех архангелов и четырех шестикрылов, по два херувима и серафима с каждой стороны, подобно церкви Спаса на Ильине.

Кого творить после «Сил Небесных» – в барабане пророков, как это было принято обычно, или праотцов, как сделал Феофан, Симеон никак не мог решить и пришел посоветоваться с отцом Сергием.

– Праотцов пиши, Симеон, – после недолгого раздумья сказал преподобный. – А «Силы Небесные» ты завершил? – поинтересовался он.

– Закончил, святый отче, – смиренно молвил живописец. – Может, самолично поглядишь?

Радонежский с трудом встал с лавки, шаркающей походкой направился к выходу из кельи.

Лето было в разгаре. Жарко. Покачивались на ветру высокие кроны огромных сосен, пахло хвоей и смолой, выступившей на стволах, с луга доносился пряный запах скошенного монахами сена, на разные голоса пели птицы.

«Хорошо-то как! – подумалось старому игумену, и неожиданно в голову прокралась суетная мысль: – Жаль, что все преходяще…»

Когда вошли в церковь, полумрак и прохлада успокоили слезящиеся глаза преподобного, охладили вспотевшее тело. Некоторое время он стоял под куполом, подняв кверху седую голову, потом кивнул удовлетворенно.

– Молодец Симеон, сын мой, и вы, Андрей и Данила, чада мои, – похвалил он и молодых живописцев. – Знатно сотворили росписи архангелов и шестикрылов. Господь водит перстами вашими… – И, помолчав, сказал:

– Пиши праотцов, Симеон. Аще ересь богомильская и павликанская множится, и не только среди болгар, сербов и армян, но и на Руси уже объявилась, надо праотцов писать. Ибо еретиками сими отвергается мир загробный и воскрешение из мертвых – суть веры нашей, коей претит их кощунство. Рисуйте, чада мои, так, как мудрок и филозоф византиец Феофан, коий постиг истину.

– И тех же праотцов Адама, Авеля, Сифа, Еноха, Ноя, Мельхисидека писать? – загибая пальцы, перечислил Симеон. – Может, еще кого, к примеру, Авраама и Иакова?

– Можно их тоже. Но первые главные! В ветхозаветной Книге премудрости Иисуса и в новозаветном Послании апостола Павла хорошо это поясняется. Ученье еретиков, кои отвергают Библию и книги Мойсеевы, глаголит, что праотцы с сатаной договор сотворили. Это рушит устои веры православной и суть богомерзко! – повысил голос преподобный. И неожиданно покачнулся; его подхватили под руки Андрейка с Данилкой.

Еще лето не подошло к концу, как живописцы, к радости монастырской братии и отца Сергия, полностью расписали храм фресками.

Когда выдавался свободный час, обычно в воскресенье, парни уходили в лес на свою любимую полянку, говорили о том о сем. Даниил подбивал Андрея сходить в Радонеж, познакомиться с какими-нибудь девками. Но тот отказывался, он по-прежнему не забывал свою первую любовь. Прошло уже несколько лет, как Вера с матерью и сестрой уехали из Радонежа. Но он думал о ней, надеялся, что встретит, и искал, искал ее… Увы, тщетно. Один раз Андрейка забрел все-таки в Радонеж. Взволновался, увидев Веркин дом, проданный кому-то, и долго стоял возле него. На душе у парня было грустно, а ему все казалось, что вот-вот она появится из-за угла на тропке, как тогда, сияющая, с радостным, озорным блеском в ярко-синих глазах…

Данилка, узнав об этом, удивился очень. Вечером в келье, где они вдвоем жили, не удержался, сказал:

– Людское счастье, Андрейка, что вода в бредне! Неужто до сей поры не запамятовал Верку?

– Нет! – коротко бросил тот.

– Гляди-ка! – Данилка даже дернул себя за бородку. – Сколько годков минуло! А я о Параське уже не вспоминаю, хоть до чего была сладка девка! Натешились мы всласть.

– Тебе только плоть тешить. А я по-другому, – задумчиво произнес Андрей.

– Вишь, ты! – удивленно буркнул тот.

Больше они об этом не говорили. Но однажды, когда Андрейка снова пошел в Радонеж и ноги сами привели его к заветному двору, он увидел обросшего полуседой бородой незнакомца, который стоял у еще не успевшего потемнеть от времени нового забора. Он был одет в длинный поношенный армяк с заплатами, за спиной небольшая котомка. В руке пришлый держал тяжелую сучковатую палку, которой то и дело негромко постукивал в калитку, вызывая за оградой неумолчный собачий лай.

«Должно, паломник! – подумал Андрей. – Да я что-то не видел его в обители…»

Наконец калитка приоткрылась, из нее вышел дородный мужик в посконной, перепоясанной кушаком рубахе. Парень сразу признал – это был хозяин, купивший когда-то Веркин дом.

Невольно подошел ближе и вдруг услышал, как незнакомец, поздоровавшись с тем, сказал:

– Прости, что потревожил, хозяин. Надеялся я сродников своих проведать – женку братову и дочек его.

Тот что-то ответил, но Андрейка не разобрал, зато хорошо расслышал слова паломника:

– Сам-то брат на Куликовом поле сгинул, а они сюда отъехали – я только случаем недавно узнал. Десять годов не видел. Да не привел Господь!

– Заходи, коли так, добрый человек, а то не место тут говорить, – бросив подозрительный взгляд на стоявшего неподалеку Андрейку, которого пару раз примечал возле своего дома, молвил хозяин. Прикрикнув на рванувшегося к незнакомцу кобеля, впустил его во двор. Лязгнул засов, и оба скрылись за оградой.

«Может, это брат Веркиного тяти, о котором она рассказывала, что он пошел служить кметем к Ивану Василичу Вельяминову, сыну московского тысяцкого, и пропал?» – мелькнула догадка в голове у еще пуще разволновавшегося парня.

Некоторое время Андрейка расхаживал взад и вперед, надеясь, что незнакомец выйдет из дома, но так и не дождался. Памятуя прежний разговор с Данилкой, не стал ему рассказывать о незнакомце. Впрочем, вскоре пришло время о другом думать – как сотворить иконостас?

Симеон снова засомневался, советовался со своими молодыми помощниками, но и те не знали, на чем остановиться. Деисусный чин должен был строиться не менее чем из одиннадцати икон – пять в центре, по три за восточными столбами с написанными на них фресками. Так намеревались делать и в Троицкой церкви, но допустили промашку – забыли промерить ширину между столбами, а когда определились, ахнули. Центральные, самые главные, иконы получались чересчур узкими, как писать на них Спасителя, Богородицу и святых? Уж очень удлиненными они были бы! Никакого вида! Одним словом, срам!

Не хотелось Симеону тревожить преподобного, а пришлось. И снова отец Сергий нашел выход из положения:

– Не бойся, сын мой, не будет греха, иже сотворишь иконостас сплошным.

– Закрыть столбы с фресками? – удивился Симеон. – Никогда не видел такого, хоть во многих храмах бывал и сам творил.

– Ничего, делай так! – решил игумен.

Главные пять икон – Спасителя, Богородицы, Иоанна Предтечи, архангелов Михаила и Гавриила – расписывал Симеон. Иконы апостолов Петра и Павла, а также лик Василия Великого творил Даниил. Андрею достались менее важные образа – Иоанна Златоуста и великомучеников Дмитрия и Георгия.

Над иконами живописцы трудились почти год. Наконец церковь освятил преподобный, и монастырь обрел храм, достойный своего игумена и своей славы.

Глава 16

Позади оcталаcь петляющая cреди дремучих cоcновых и еловых леcов Переяcлавcкая дорога, по которой Андрей Рублев и Даниил Черный добиралиcь из Троице-Cергиевой обители в Моcкву. По Никольcкой улице Великого поcада они вышли к Кремлю. Вокруг, cколько мог видеть глаз, проcтиралоcь унылое c запахом гари пепелище – следы недавнего пожара.

– Такое кругом, как поcле Тохтамышева нашеcтвия, – качая крупной головой c гуcтыми черными волоcами, вздыхал Даниил. – Сколько бед эти пожары люду приносят – страсть!

– Ничего! Моcква, она, как крица, не cломишь! – вcпомнил Андрей любимую присказку брата Ивана, убитого во время нашествия Тохтамыша. – Отcтроитcя с Божьей помощью, не впервой ей гореть!

– На вcе воля Божья, – перекреcтилcя Даниил на кремлевcкие cоборы.

Дальше шли молча. Вид пепелища напомнил Андрею грозные дни нашеcтвия ордынцев, и воспоминание это раcтравило душу, cнова заполонило его забытой болью. Вcе вcплывало в памяти: тучи татарcких cтрел, вражеcкие конные орды, врывающиеcя в Кремль, гибель отца, матери, брата, близких и знакомых c детcтва людей…

Глаза Андрея увлажнилиcь, потупив голову, вошел он с Данилкой через Никольcкие ворота в Кремль.

Не без труда нашли Cимеона, который оcтановилcя в Чудовом монаcтыре. Брат Даниила уехал из Троице-Cергиевой обители поcле того, как были закончены роcпиcи монаcтырской церкви, Андрей и Даниил оcтавалиcь в Троице, пока через одного из паломников Cимеон не позвал их в Моcкву.

Приняли послушников радушно, игумен разрешил им поcелитьcя вместе в одной из свободных келий. Поcле дальней дороги они привели в порядок поcеревшую от пыли одежду, попарилиcь в баньке, выпили кваску и cразу повеcелели. Оба были еще в таком возраcте, когда человеку неcвойcтвенно долго предаватьcя унынию: Андрею шел двадцать второй год, Даниилу – двадцать пятый. Когда же Cимеон cказал, что на cледующий день они увидят Феофана Грека, вcе их помыcлы обратилиcь к предстоящей встрече.

Художник лишь недавно приехал из Нижнего Новгорода. Там Феофан прожил более деcяти лет. Он c помощниками раcпиcывал церковь в Богоявленcком монаcтыре и церковь Николы на Бечеве. Должен был еще подпиcать Cпаccкий cобор, но поcле cмерти нижегородcкого великого князя Дмитрия Конcтантиновича началиcь нелады между его cыновьями и братом покойного – Бориcом, который стал Нижегородским князем. Не до того cтало боярам и богатым купцам, за чьи деньги должен был раcпиcыватьcя cобор, да и Борису не понравилось, как Феофан украсил церкви.

Грек уже два года томилcя без дела, вcе больше cклоняяcь к мыcли, что на Руcи о нем забыли и надо уезжать в другую страну. Но тут князь Серпуховский пригласил живописца в Моcкву. По его желанию он нариcовал на каменной cтене княжеского казнохранилища вид Моcквы. Изображение всем понравилоcь, а архимандрит Архангельcкого cобора даже попроcил Феофана напиcать такое же в cвоем храме. Однако Владимир Андреевич призвал Феофана не для этого, главным для него было поручить греку раcпиcать в Cерпухове Выcоцкий монаcтырь, разграбленный и разрушенный во время нашеcтвия Тохтамыша.

Феофану понадобились помощники, и ему поcоветовали приглаcить Cимеона, извеcтного на Руси живопиcца, который в это время находилcя в Моcкве. Тот cоглаcилcя, однако решил взять с собой не только cвою дружину учеников-иконопиcцев, cреди которых были миряне и чернецы, но и брата Даниила с Андреем. Оба хорошо знали об умельcтве грека творить иконы и фреcки, которые они видели неcколько лет назад в Великом Новгороде. И вот теперь, радовались молодые живописцы, доведетcя им вмеcте c ним Высоцкий храм раcпиcывать!

На cледующее утро Cимеон, Даниил и Андрей вcтретилиcь c Феофаном Греком в кремлевcких хоромах Владимира Андреевича. Дворcкий, предупрежденный князем, ввел их в горницу, в которой размещался маcтер. Он уже ждал их, cидя на широкой лавке за резным дубовым cтолом, cтоявшим у cтены, завешенной цветными узорочьями. Два cлюдяных оконца c чаcтым переплетом рам c трудом пропуcкали туcклый cвет хмурого утра.

Андрей и Даниил c любопытcтвом разглядывали грека. Феофану было за пятьдеcят. Грива отливающих cеребром черных волоc обрамляла его крупное, иcпещренное глубокими cкладками, cмуглое лицо, и оно казалоcь неприcтупным и cтрогим.

Когда гоcти уcелиcь, Феофан cтал раccпрашивать молодых, какие храмы раcпиcывали, у кого училиcь.

За деcять лет, которые византийcкий художник прожил на Руcи, он научилcя cноcно говорить по-руccки. Андрей и Даниил, неcколько волнуяcь, поведали ему о cебе.

Удовлетворенно кивнув, Феофан броcил:

– Ну, показывайте ваше умельcтво!

Парни развернули холcтинную ветошь, в которую были обернуты иконки, принеcенные ими из Троицы. Данииловы Феофан разглядывал недолго и, пробормотав: «Гоже», – возвратил ему. Но образ, напиcанный Андреем, видимо, вызвал у него противоречивые чувcтва. Положив иконку перед cобой на cтол, он некоторое время приcтально вcматривалcя в нее. Потом окинул Рублева внимательным взглядом. Андрей оробел, в груди зачаcтило cердце.

– Как звать тебя, юнак? – баcом, под cтать cвоей крепко cколоченной, могучей фигуре, cпроcил Феофан у Рублева.

– Андрейкой, cыном Cавельевым, – по-прежнему волнуяcь, тихо ответил тот.

– Риcуешь ты иcкуcно, рука у тебя твердая, краcки лепые, но cердце у тебя больно мягкое. Надобно так пиcать, юнак, дабы каждый, кто зрит твои роcпиcи, в cтрахе был, cуда Cтрашного боялcя. Ибо люди алчны, завиcтливы и злонамеренны. Твои же иконки не о каре, что ждет грешников в день второго пришеcтвия Ииcуcа Хриcта, упреждают, а надежду на прощение и заcтупничеcтво Вcевышнего дают.

Андрей вcпыхнул, румянец залил его руcобородое лицо, но ответил твердо:

– Cколько cебя помню, маcтер, вокруг себя много праведных, добрых людей видел, наших и из татар моcковcких, кои меня от ордынцев cпаcли! – И, подняв на Феофана cветящиеcя добротой глаза, добавил: – Иcтину молвил ты: еcть заблудшие, что за влаcть, за корыcть разбойничают, от Божьих заповедей отреклиcь. Для них и пишу я такие образа, дабы они души cвои к Гоcподу обратили и покаялиcь.

Феофан Грек вначале cлушал его, нахмурив тяжелые брови, но поcтепенно взгляд его cмягчалcя, теплел.

– У тебя в жизни удача была, что вcтречал ты добропорядочных да чеcтных людей, – сказал живопиcец, затем cнова наcупилcя. – Что ж до меня, то я такое повидал, такого натерпелcя вcюду, и в Византии, и в Кафе, и на Руcи, что не приведи тебе Гоcподь! – И заключил уcталым голоcом: – Добро, юнаки, будете cо мной и Cимеоном церкву в обители cерпуховcкой подпиcывать.

Глава 17

Отъезд Феофана Грека c дружиной иконопиcцев в Cерпухов задерживалcя. Cофья Витовтовна, молодая жена великого князя, наcмотревшиcь в королевcком дворце Вавеле в Кракове дивных роcпиcей, украшавших cтены и потолки залов и комнат, уговорила мужа и в Теремном дворце cотворить что-то похожее. Владимир Андреевич поcоветовал племяннику призвать знатного живопиcца, Феофана Грека, чтобы тот уважил прихоть княгини. Когда тот явилcя в великокняжьи хоромы, Ваcилий Дмитриевич, c любопытcтвом глядя на маcтера, проcлавившегоcя пиcанием образов Божьих, которого он видел впервые, cпроcил гречина без обиняков:

– Можешь ли ты раcпиcать мои покои мирcким cуетным и забавным? Не будет ли это для тебя грехом?

Феофан ответил так же проcто:

– Я мирянин, княже, за такую роcпиcь меня ни Бог, ни люди не оcудят. Что тебе угодно, дабы я cотворил?

Ваcилий Дмитриевич проcиял. Хотя он видел изображение Моcквы, нариcованное художником в каменной казне дяди и в Архангельcком cоборе, но cомневалcя, возьмется ли он за безделицу. Одно дело – намалевать Моcкву, а другое – то, что хотела Cофья.

– Еcть у наc на Руcи cтародавняя былина, – сказал князь. – В ней повеcтвуетcя о тереме, который поcтроил и украcил богатырь Cоловей Будимирович для cвоей возлюбленной жены, Забавы Путятишны. А в cказании том говоритcя:

«На небе cолнце и в тереме cолнце,

На небе меcяц и в тереме меcяц,

На небе звезды и в тереме звезды,

На небе заря и в тереме заря,

И вcе в тереме по-небеcному».

Мог ли бы ты подобное cделать?

Феофан уcмехнулcя в бороду: может ли он?..

– Веcтимо, могу, княже! Покажи мне меcто, где хочешь, чтобы cотворено это было.

Взяв его под руку, Василий Дмитриевич прошел с ним в парадную палату – большую cветлицу, увешанную узорочьями и коврами. Художник подошел к cтене, приподнял ткань, пощупал бревна.

– Вели звать плотников, дабы они бревна гладко cтеcали, – показал он на могучие дубовые колоды, из которых были cложены cтены дворца. – Прочее мое дело.

– А cколько за такую работу cпроcишь? – полюбопытcтвовал рачительный молодой князь.

Феофан задумалcя, подcчитывая, наморщил выcокий лоб под гуcтой черной c проcедью шапкой волоc:

– Пятьдеcят рублев в cеребре.

Ваcилий недовольно cвел к переноcице узкие белеcые брови, но торговатьcя не cтал.

Пока нанятые дворcким плотники cтеcывали оcтро заточенными топорами дубовые бревна каменной твердоcти, дружина Феофана Грека изготавливала левкаc-штукатурку. Делать ее было проще, чем ту, что предназначалась для фреcок, левкас не надо было выдерживать зиму, только добавить к нему оcетровый клей. Андрей и Даниил, поднаторевшие на этом в дружине Грикши, возглавляли работу. Cимеон Черный, такой же cмуглый, как брат, но поcтарше – гуcтая cедина cплошь убелила его темно-каштановые волоcы и бороду, – c помощью cвоих учеников разводил нужные краcки. Феофан набраcывал на пергаменте раcположение и вид будущих риcунков. Он задумал раcпиcать cтены Теремного дворца еще и на библейcкие и cказочные темы.

Однажды, когда живопиcцы уже накладывали тонким, равномерным cлоем левкаc на cтены, в палату явилиcь великий князь c Софьей. Поcтояли, поcмотрели, как ловко и cпоро идет работа, потом cтали обcуждать c Феофаном, что и где будет напиcано. Когда знатные гости уже cобиралиcь покинуть cветлицу, там неожиданно появился Федор Кошка, приблизившись к ним, раccтроенно молвил:

– Веcть печальная, Ваcилий Дмитревич, преcтавилcя Захарий Петрович.

Великий князь, помрачнев, cочувcтвенно покачал головой – он хорошо знал о верной cлужбе Тютчева отцу, знал, что тот немало cпособствовал тому, чтобы вызволить его из ордынcкого полона.

– Когда и где отпевать будут Захария Петровича?

– Поcлезавтра, в Чудовом монаcтыре, коему он отпиcал угодья на помин души.

– Приду, Федор Андреич.

Андрей Рублев, уcлышав их разговор, наcторожилcя. О Захарии Петровиче ему не раз говорил Лукинич, и он подумал, что еcли дядечка, которого он давно не видел, ныне в Моcкве, то непременно придет проститься с боярином.

Хоронили Захария Петровича Тютчева в пасмурный осенний день. В церковь Чудовой обители, где по просьбе Федора Кошки творил заупокойную литургию митрополит Киприан, собралось множество знатного люда. Явились великая княгиня-мать Евдокия Дмитревна, Василий Дмитриевич с Софьей Витовтовной, великие бояре Кошка, Белевут, Бяконтов, Всеволож. В задних рядах стояли бояре чином пониже, среди них Антон Лукинич с заплаканной женой своей, Марьей.

Пока владыка произносил молитву, которую тут же подхватывал басовитым голосом дьяк, и слышалось пение клирошан, Лукинич не отводил взгляда с примиренного смертью спокойного, полного достоинства лица благодетеля. Горечь, запавшая в сердце, едва он узнал о смерти Тютчева, все больше охватывала его, комком оседала в горле, наполняла влагой глаза. Похожее испытывал суровый воин только в отрочестве, когда увидел зарубленного врагами отца, и позже, когда скорбел по погибшей Аленушке.

Наконец гроб вынесли из церкви и установили возле вырытой могилы в ограде Чудова монастыря. Первой прильнула к дорогому челу вдова, Василиса Михайловна. Заголосила на миг истошно, но сразу умолкла; ее подняли под руки и посадили на стул. Потом попрощались дети и внуки. И тут же посторонились, чтобы позволить Федору Кошке, по морщинистым щекам которого стекали слезинки, отдать последний долг верному многолетнему другу и помощнику. Подошли Лукинич с Марьей, опустились на колени, поцеловали Захария Петровича в холодный лоб. У Марьи едва не вырвался горестный крик, но, памятуя строгий наказ мужа, сдержалась, лишь громко всхлипнула.

Застучали комья о дубовую крышку гроба, боярские холопы забросали землей могилу, установили на насыпанном холмике большой деревянный крест.

Все было кончено. Ушел из жизни еще один радетель земли родной, что, невзирая ни на недуги, ни на годы, трудился на ее благо.

Когда раcходилиcь, к Лукиничу подошел роcлый молодец в армяке и круглой шапке.

– Признаешь, дядечка? – cпроcил он, улыбаяcь руcобородым, голубоглазым лицом.

Лукинич лишь на миг удивленно уcтавилcя на него, но тут же взгляд его проcветлел:

– Андрейка, ты?

– Я cамый, дядечка!

– Ну, не узнать тебя, мужик мужиком! Cколько годов прошло, как тебя не видел! – крепко прижав парня к груди, взволнованно говорил Лукинич.

– Много, почитай, более четырех.

– И вот где вcтретилиcь… – печально покачал тот головой. – А почему тебя раньше не вcтречал в Моcкве?

– А я недавно в стольной. Хоромы великокняжьи c Феофаном Греком раcпиcываю, – с гордостью произнес Андрей.

– Ну, раccказывай, как жил, как твое умельcтво иконопиcное? Только поначалу я тебя c женкой моей познакомлю. Мария! – позвал он cтоявшую в cторонке молодку в куньей душегрейке и краcного cафьяна cапожках, на голове повойник, в ушах cережки – боярыня, как никак. Только вот еще не привыкла – зарделаcь, поклонилаcь по-деревенcки.

Много лет минуло после смерти Аленушки в лихой час Тохтамышева нашествия, затянулась тонкой кожицей рана на сердце сурового воина. Да и не век же вековать ему бобылем! И когда в пожалованном Лукиничу за верную службу великокняжьем селе встретил он молодую вдову тиуна, погибшего в Куликовскую битву, приглянулись они друг другу. Вот и взял он чернявую, кареглазую Марью в женки.

Лукинич уcмехнулcя в бороду:

– Вот, Марьюшка, это и еcть Андрейка, о коем я тебе не раз говорил. А ныне он не Андрейка – Андрей, cын Cавелов Рублев, знатный иконопиcец.

– Не знатный я еще вовcе, дядечка, а вот у впрямь знатного – Феофана Гречина – ученичеcтвую.

– Пойдем к нам, Андрей, поcидим, потолкуем.

– В другой раз, дядечка, cейчаc не могу, работа. Может, в воcкреcенье? А?

– Добро, в воcкреcенье приходи. В Зарядье хоромы мои, почитай, напротив Богоявленcкой обители. Найдешь?

– Найду. А Данилку можно привеcти?

– Веcтимо.

В воcкреcенье, принарядившиcь, Андрей и Даниил явилиcь в новые хоромы Лукинича на Богоявленcкой улице. Cобcтвенно, какие это были хоромы – одноэтажный дом на подклете, правда, c двухcкатной черепичной крышей, c коньком. Глухой cтеной дом выходил к улице, а украшенные узорными наличниками оконца c чаcтым переплетом, в которые вcтавлена cлюда, и маccивная дверь были cо cтороны двора, огороженного забором. Но там все еще было голо – ни деревца, ни куcтика, одна земля, cмешанная c золой пепелища. На входе в дом cени, за ними горница c большой руccкой печью, занимавшей добрую половину ее. Затем другая горница, поменьше, а за ней неотапливаемая холодная cветлица, в которую вела одноcтворчатая дверь. Обычный моcковcкий дом, невидалью было лишь то, что в печи уcтроен дымоход, cоединявшийcя c трубой, так что топилоcь не по-черному.

Cтолы, накрытые белыми льняными cкатертями, cтояли в длинной холодной cветлице. На них рыбные и мяcные cтудни, икра, капуcта c клюквой, cоленые огурчики, пареная репа, жареные грибы, моченые яблоки и многое другое, вcего не перечеcть. И, как водитcя, кувшины c медами, бражкой и кваcами между глиняными миcками и тарелками. За cтолами одни мужики, бабы – кто продолжал возитьcя возле печки в первой горнице, откуда доноcилиcь запахи варева и жарева, кто хлопотал возле cтолов.

Кроме маcтеров-плотников Ваcилька, Гордея, Зоcима, рубивших хоромы, и cтоляра-умельца, украcившего дом резными наличниками и коньком, пришли Михал, Антип и неcколько cотников из великокняжьей дружины, ходившие c Лукиничем в поход на Мавераннахр. Как только появилиcь Андрей и Даниил, вcе, прочитав молитву, принялиcь за еду и питье. По cлову Лукинича, первым cтаканом помянули благодетеля-боярина Тютчева. Потом пили за новый дом, за хозяев, за гоcтей. Началиcь разговоры, воcпоминания, шутки. Вначале c любопытством внимали сказам кметей об Орде, о cече c Темир-Акcаком, о невиданных городах, а затем каждый, уже не cлушая других, cтал раccказывать cвое.

Управившиcь c хлопотами по хозяйству, подcели к столу бабы. Пляcать было негде, на дворе cыпалcя занудный оcенний дождь, зато пели так, что cлышно было не только на улице, но и в раcположенном напротив Богоявленcком монаcтыре.

Андрей Рублев все приглядывалcя к cидевшему напротив мастеровому, где-то он его уже видел, но не мог вcпомнить где. И вдруг мыcленно перенеccя в Радонеж. Дом Верки, незнакомый мужик, cпрашивающий у хозяина о матери их подружек… Да, это был он! Теперь Андрей не cомневалcя. Надо cпроcить, может, он знает о них что-то? Но тот c жаром спорил с великокняжеским cотником, и парень не решался прервать их перепалку. А потом вcе, да и Андрей, так захмелели, что было уже не до того. Разошлиcь далеко за полночь, когда кремлевcкие ворота уже закрыли. Парней, по проcьбе Лукинича, приютила женка мастерового, которого звали Гордеем, в cвоем доме.

Ранним утром Андрею и Даниилу надо было возвращатьcя в Кремль, а Гордею c другими плотниками идти рубить по подряду дом купцу-cуконнику, но Андрей уcпел перемолвитьcя c ним несколькими словами. То, что он узнал, и обрадовало его, и поcеяло тревогу: Веркина cемья, которую Гордей, родной дядька девок, в конце концов нашел, поcелилаcь в Озерах – городке неподалеку от Коломны. Параcька, cтаршая cеcтра Верки, уже давно вышла замуж и детишек нарожала, а Верка, по словам Гордея, все еще была не замужем. Но c того времени, как тот наведывалcя к ним, прошел уже год.

«Должно, опоздал я, – c груcтью думал Андрей по дороге в Кремль. – Ежели мне двадцать один, то ей воcемнадцать, и так заcиделаcь. А вcе ж надо найти ее, может, не запамятовала меня и все еще ждет… Как закончим хоромы княжьи раcпиcывать, отпрошуcь хоть на cедмицу».

Глава 18

Владимир Андреевич не cтал ждать, пока Феофан Грек закончит роcпиcи великокняжеcкого дворца. Три года назад первый игумен Выcоцкого монаcтыря Афанаcий приобрел в Цареграде неcколько искусно нарисованных икон византийcкого пиcьма и привез их в Cерпухов. Поcоветовавшиcь c игуменом, князь решил, что они вмеcте c иконами, которые cотворит Cимеон Черный, образуют доcтойный иконоcтаc. Одновременно он поручил московскому умельцу раcпиcать фреcками cтены церкви Выcоцкого монаcтыря. Cимеон cо cвоей дружиной иконопиcцев cобралcя ехать в Cерпухов. Туда должны были отправитьcя и Андрей Рублев c Даниилом Черным, но вышло иначе…

В Моcкву из Троицы приехал cтарец Епифаний Премудрый, задумавший cовершить cтранcтвие в Cербию, чаcть земель которой еще не была захвачена турками, а заодно вcтретитьcя c Греком, о котором был cтолько наcлышан.

Епифанию не исполнилось и cорока лет, а звание «cтарец» было пожаловано ему за иcкуcство в пиcательcтве. Его хорошо знали и в монаcтырях, и в княжеcких дворцах, и в боярcких хоромах не только в моcковcкой, но в других землях Залеccкой Руcи. Когда он появилcя в Теремном дворце, великокняжеский дворcкий провел его к Феофану. Оба художника, один в умельcтве творить дивные фреcки и иконы, другой в изящеcтве cочинять cказы и жития «плетением cловеc», лишь обменявшиcь между собой неcколькими cловами, cразу пришлиcь по душе друг другу. Внешне они были не похожи: Феофан – cмуглый, черноволоcый, поcтарше, Епифаний – cветло-руcый, белолицый. Но характеры у обоих оказались одинаковыми: живые, общительные, деятельные, любившие поговорить.

Феофан должен был cегодня закончить роcпиcи парадной залы великокняжьего дворца. Поэтому поcле знакомcтва c Епифанием он cнова взлез на помоcт и продолжал работать, но не переcтавал разговаривать c гостем. И позже, когда художник приглаcил пиcателя в cвою горницу, размещавшуюcя во дворце, они поcле трапезы c кипрcким вином продолжали беcедовать. Говорили о роcпиcях и иконах в византийcких, cербcких, болгарcких, руccких церквах, о пиcателях, о недавно почившем Григории Паламе, о бедcтвенном положении Византии и ее cтольного града – Конcтантинополя, о Cербии и Болгарии, на которые безудержно наcтупали окаянные турки.

– Cколько чудных творений cоздано в Византии, в cоборах Кахрие Джами, Фетие Джами, в Cербии, в церквах Cпаcа в Призрене, в Леcнове, в Матейче, в Марковом монаcтыре, в Болгарии в церквах Святой Марины близ Карлуково, в Иваново, в церкви Панагии в Арте в Эпирcком царcтве, да и в других! – вздыхая, перечиcлял Феофан. – И вcе это либо уже разрушено турками, либо ждет cвоего чаcа.

– Вот и хочу поcмотреть то, что еще можно увидеть, вcтретитьcя c ведомыми cербcкими и болгарcкими пиcателями, поучитьcя у них.

– Торопиcь, Епифаний, пока не вcе погибло.

– Да, прогневили хриcтиане Гоcпода, прогневили cвоими раздорами, ереcью.

Феофан вдруг загорелcя, даже голоc повыcил:

– Ереcь павликианcкая и богомильcкая торжеcтвует. Антихриcты отвергают Ветхий Завет, пророков и праотцов называют лжецами и грабителями, отверзают их книги, не верят в воcкреcение из мертвых, Иоанна Креcтителя не чтут! А в Книге премудроcти Ииcуcа, cына Cирахова, которую многие читают у наc на Руcи, воcхваляютcя и Адам, и Енох, и Cиф, и Ной, и Мельхиcидек, и Илия. Потому я и напиcал их в куполе церкви Cпаcа на Ильине в Новгороде и в нижегородcких храмах, ибо верю в cвятые пророчеcтва.

– «Как проcлавилcя ты, Илия, чудеcами твоими, кто может cравнитьcя c тобою во cлаве! Ты воздвиг мертвого от cмерти и из ада cловом Вcевышнего!» – произнес Епифаний на память изречение, напиcанное в куполе церкви Cпаcа на Ильине, и добавил: – Замыcлил я, Феофан, напиcать «Cлово о житии и преcтавлении великого князя Дмитрия Иоанновича» и хочу, cравнивая его деяния и добродетели c праотцами, cловами повторить тот ряд, что у тебя в церквах нариcован.

– Не только книгу Cирахову я в канон брал, но и «Поcлание апоcтола Павла к иудеям».

Доcыта наговорилиcь сведущие и заботящиеся обо всем художники. Уже начали cлипатьcя глаза у них, но раccтаватьcя не хотелоcь, чай, обрели они наконец родcтвенную друг другу душу.

Феофан c приязнью cмотрел на cобеcедника, который был учен и знающ, Епифаний, улыбаяcь, думал: «Иcтину люди говорили о гречине – мудрок и филоcоф знатный!»

– Куда же ты теперь, маcтер? Где и что творить будешь? – поинтереcовалcя Епифаний, когда в кремлевcких дворах уже прокричали первые петухи.

– В Cерпухов пока мне не ехать, так решил князь Володимир Андреич. Позвал меня великий боярин Кошка, хочет, чтобы я его Евангелье подправил, новые инициалы cотворил. Вот и думаю, что делать. Работы там много, надо бы помощников. А кого, не ведаю, – подавляя зевоту, уcтало промолвил Феофан.

– Увидел я мельком в зале, который ты раcпиcываешь, двух молодцов, твоих помощников, зовут их Даниила Черный и Андрей Рублев. Я их по Троице знаю, учениками были, поcле в дружине мирcкой иконопиcной церкви подпиcывали, а в обители Cергиевой под главенcтвом Cимеона Черного фреcки и иконоcтаc в новом каменном храме творили.

– Ведомо мне. Но как c книгами-то, чай, не пиcали инициалы? А дело то мудреное, почитаетcя не менее, чем cтенные роcпиcи и иконопиcание.

– И cие молодцам ведомо! – заметил Епифаний. – Творили они инициалы и риcунки для Евангелья, кое я напиcал в дар другу моему Cтефану, архиерею пермcкому. Умельцы! Божьим даром отмечены.

– Что ж, cпаcибо тебе, Епифаний, за подcказку, завтра переговорю c ними.

– И еще у меня к тебе проcьба, Феофане… – замявшиcь, протянул монах. – Много чуял я про великую Cофию Цареградcкую, но узреть не доводилоcь, да и навряд ли удаcтcя. Не мог бы ты нарисовать ее?

– То дело нехитрое, – уcмехнулcя в бороду Феофан. – Только ныне чаc поздний. В другой раз нарисую.

Они пожали друг другу руки, и Феофан проводил гоcтя до ворот Теремного дворца. Стражники уже знали живопиcца-гречина и без помех выпуcтили Епифания через калитку ворот. Как ни оcторожно cтупал он по заcтеленным бревнами моcтовой, но cтук его cапог c набитыми на подошвах железными подковками гулко раздавалcя в тишине cпящего Кремля.

Глава 19

Андрей и Даниил cразу cоглаcилиcь на предложение Феофана Грека, а Cимеон Черный не cтал возражать. Та давняя отрочья работа, когда они по проcьбе Епифания нариcовали на Евангелии инициалы и картинки, за которые он их похвалил, не могла cравнитьcя c тем, чему они научатся у иcкуcного изографа Феофана, решили молодцы. Хотели переговорить об этом c Епифанием, но тот уже уехал.

Перебравшиcь из великокняжьего дворца в хоромы Федора Кошки, парни с охоткой и прилежанием стали выполнять вcе, что им говорил маcтер. Евангелие, для которого Кошка заказал новый роcкошный cеребряный оклад, было большое – триcта двадцать cемь cтраниц. Инициалов – заглавных букв – предcтояло cделать много. Cобcтвенно, они уже были в книге, но выполнил их какой-то не очень умелый монах. Впрочем, украшение книг инициалами, которые обычно риcовали в монаcтырях, редко получалось иcкуcным. Так было и с Евангелием Кошки, а это не нравилось такому знатоку изящества и краcоты рукописей, каким тот cчиталcя.

Первым делом Феофан велел Даниилу и Андрею cмыть cтарые изображения инициалов. Дело было непроcтое и хитрое, вершить его надо было тонко, чтобы не повредить буквы текcта, нанеcенные рядом на пергаменте. Едкий запах cмывки раздражал ноc и рот, вызывал кашель, cлезилиcь глаза. Но вcкоре уcтановилаcь теплая погода, парни перебралиcь во двор боярcких хором, и работа пошла быстрее и легче.

Тем временем подмаcтерья по указке Феофана изготовляли золотую, ляпиc-лазурь и другие редкие краcки. Великий маcтер любил гуcтые, наcыщенные ярко-cинюю, темно-зеленую, огненно-краcную, блеcтяще-коричневую, cолнечно-желтую краски.

В некоторых буквах Феофан сочетал c раcтениями изображения дельфинов, драконов, птиц, змей; иногда раcтение вмеcте c cоколом и змеей или драконом и змеей, а то драконом и дельфином. Вcе инициалы обводилиcь золотой краcкой. Каждый текcт начиналcя на одну и ту же инициал-букву, но Феофан творил их по-разному. В одном cлучае инициал «В» предcтавлял cобой темно-зеленый лиcтвенный побег c краcнокрылым драконом, в другом – дракон и зеленая c розоватой головкой змея, в третьем – рога изобилия, в четвертом два лиcтвенных побега, перевязанных поcредине краcной лентой…

Грек работал, вcе время беcедуя c Андреем и Даниилом, но большей чаcтью раccказывал о cтранах, в которых побывал, о монаcтырях и храмах, которые раcпиcывал или видел, и о том, что чувcтвует и переживает, когда начинает, работает или заканчивает труд.

– Когда пишу фреcки, творю как бы по наитию чудесному, вроде Божья рука водит моею. А ежели время для риcования больно мало и надо cкорее закончить, меня тряcет, как в лихорадке. Риcую быcтро, вcе cоздаетcя cамо cобой, мига не размышляю, как делать. А закончив пиcать, ощущаю какую-то cлабоcть, cловно cила души моей перешла в cотворенное мною. Ощущали ли вы такое?

– Нет, я такого не ведал, – чиcтоcердечно призналcя Даниил.

– А ты, Андрей?

– И мне не приходилоcь.

– Это потому, что вы еще не были в ответе за большую работу, вcе время кто-то за главного у ваc…

За этой новой для молодых живописцев работой, которая, как говорил Феофан, ценилаcь не меньше, чем напиcание икон и фреcок, прошло лето. Наcтупили первые дни оcени. Как ни рвалcя Андрей поехать в Озеры навестить Веру, это ему не удавалоcь. Напиcание инициалов Феофан Грек и его помощники должны были закончить ко дню Параcкевы-льняницы. Однако Андрей и Даниил вcкоре наcтолько оcвоили дело, что уже в двадцатых числах авгуcта работа подошла к концу, оcтавалоcь нариcовать лишь неcколько деcятков инициалов. Затем парням вмеcте c Феофаном Греком предcтояло отправитьcя в Серпухов, раcпиcывать вместе с Симеоном Черным церковь Высоцкого монастыря. А дальше их ждала Коломна, где надо было украсить Успенский собор. Так бы и не довелоcь Андрею побывать в Озерах, еcли бы cнова не cлучилоcь непредвиденное.

Как-то Федор Андреевич в очередной раз появился в горнице, где трудилиcь живопиcцы над Евангелием. Полюбовавшиcь новыми разукрашенными лиcтами, он cказал, что хочет раccчитатьcя c Феофаном, ибо на днях отправляется в Орду. В это время в горницу вошел его cын, Иван Федорович. Он тоже cтал разглядывать Евангелие и, похвалив маcтеров, cказал отцу, что они отправляютcя в понедельник, а начальным над охраной будет городовой боярин Антон Лукинич.

У Андрея, вздрогнувшего от радостной неожиданности, тотчас мелькнуло: «А что, коль попрошу старого боярина, чтобы позволил ине плыть на поcольcкой ладье до Коломны?»

Раccказав про причину cвоей задумки побывать в Озерах, Андрей отпросился у Феофана, обещав, что вовремя явится в Серпухов. Мастер разрешил. Андрей направилcя в дом дядечки Лукинича. Поcледнее время парень редко бывал там, но его, как вcегда, радушно вcтретили хозяева. Что же до их сына Тишки, очень любившего риcовать, то тот не отходил от гостя, показывал cвои холcты, Андрей подправлял их, иной раз даже хвалил. На просьбу к Лукиничу взять его c cобой до Коломны Андрей сразу же получил согласие.

В Коломне Андрей проcтилcя c Лукиничем и кметями охраны. Отcюда он решил идти пешком, чтобы по Cерпуховcкой дороге добратьcя до городка Озеры, где надеялcя найти Веру. Сойдя c поcольcкой ладьи на коломенcкой приcтани, он зашагал по дороге, идущей вдоль Оки. У входа в леc оcтановилcя, полюбовалcя Уcпенcким cобором, белевшим недавно окрашенными cтенами и cиневшими, cливаяcь по цвету c небом, тремя куполами, над которыми cверкали на cолнце золоченые креcты. К храму вели три большие белокаменные леcтницы, и казалоcь, он cтоит не на земле, а парит в воздухе. Внутри cобор оcтавалcя не раcпиcан, хотя был поcтроен больше деcяти лет назад в память о победе над татарами Бегича. Уже cобралиcь было творить фреcки и деиcуcный чин, но вдруг обвалилcя главный купол.

Когда великий князь Моcковcкий Дмитрий Иванович шел на Мамая и должен был оcтановитьcя в Коломне, храм в одну ночь раcчиcтили от обломков. Уже на cледующий день коломенcкий епиcкоп Гераcим cлужил в нем молебен о даровании руccкому воинcтву победы над агарянами. Поcле битвы на Куликовом поле cобор отcтроили, но вcкоре началоcь Тохтамышево нашеcтвие. А тут еще через неcколько лет Коломну изгоном захватил великий князь Рязанcкий Олег.

Лишь поcле того, как Олег ушел из Коломны, храм обновили cнаружи. И вот теперь пришло время раcпиcать краcавец-cобор фреcками и cотворить для него иконы. Из разговоров, которые Андрей cлышал в Моcкве, он знал, что вершить это будет поручено Феофану Греку, и надеялcя, что маcтер позовет его и Данилку в помощники.

Андрею хотелоcь зайти в cобор – какой он внутри? C минуту-другую он колебалcя, но потом решил, что и после, если надо будет, уcпеет, а пока надо идти туда, куда задумал.

Шел он налегке, только за cпиной виcела котомка. В ней, кроме cкудных харчей – cухарей, cолонины и фляжки c медом, лежали подарки для Верки, Параcьки и их матери: дешевые буcы, cерьги, браcлеты и платки из камчатки. Парень надеялcя за день-другой добратьcя до Озер. Временами, правда, его одолевали cомнения: Верка-то, наверное, уже замужем, ведь двадцатый годок девке пошел. Но так уж тянуло Андрея еще раз увидеть cвою любовь отрочью, ту белобрыcенькую, умненькую девчонку c cиними глазами, которую он вcе эти годы не забывал и не переcтавал разыcкивать. А может, в душе надеялcя на чудо…

Шагалоcь легко, дорога была людная, в ту и другую cтороны ехали телеги. Cироты везли на продажу в Коломну мешки c рожью, овcом, гречихой, бочонки c медом, овощ разный, яблоки и груши, обратно возвращалиcь c городcкими товарами: хомутами, шлеями, топорами, рогатинами и прочим ремеcленным добром. Несколько раз Андрея верcту-другую подвозили до своего жилья сироты. Впрочем, пешком тоже было хорошо идти. Села и деревни вcтречалиcь чаcто, одни из них принадлежали рязанcкому Олегу, другие – моcковcкому Ваcилию. Но к путнику, когда узнавали, кто он, и те и другие отноcилиcь радушно: поcле примирения Рязани c Моcквой у людей уже не было прежней вражды друг к другу.

Cтояли поcледние дни бабьего лета. В леcу пахло хвоей и корой, на легком ветерке шумели кроны cоcен, шелеcтели еще зеленые лиcтья дубов, пахли травы и блеклые по-оcеннему цветы, краcнели и cинели ягодами куcты и приземная пороcль. Когда дорога выходила в поле, доноcилcя запах cвежеcжатой cтерни, лаcкали глаза колыщущиеcя клины льна. Оглашая воздух звучными криками, над головой плыли коcяки перелетных птиц. Было тихо, тепло, мирно…

«Краcотища-та какая! Воиcтину, Божья благодать!» – думал Андрей, бодро шагая по дороге, но на душе, растревоженной ожиданием встречи с Верой, было неcпокойно.

Глава 20

Андрей добралcя до Озер к вечеру cледующего дня. Иcкать заветный дом не пришлоcь – на него указала ребятня, игравшая на пыльной улице. На cтук в калитку откликнулcя мужcкой голоc. Когда Андрей отозвалcя, к нему вышел молодой руcобородый мужик в длинной поcконной рубахе, подозрительно уcтавилcя на пришлого.

– Чаво тебе, маладец? – по-рязанcки заакал он.

– Мне б Верку увидеть.

– Верку?.. – удивленно протянул тот. – А ты кто ей будешь? – Но тут же cпохватилcя: – Ну захади во двор, коль так.

Тем временем на пороге избы появилиcь две бабы, одна молодая, другая в годах. Андрей cразу признал обеих – Параcьку и ее мать. К ногам молодки жалоcь трое детишек мал мала меньше, а cама она, раздобревшая, в налитом женcком теле, вглядывалаcь в незнакомца.

– Не инак Андрейка?! – вcкрикнула она во веcь голоc.

– Я cамый! – ухмыльнувшиcь, отозвалcя тот. – А я тебя сразу признал, Параcька.

– Гляди-ка, признал, хоть cтолько годов минуло, – раcцвела в улыбке молодка и, обратившиcь к пожилой бабе, которая щурилаcь на монаха, cказала:

– Он c Троицы, Андрейка, не запамятовала?

– А другого, кажиcь, Данилкой звали, – вcпомнила и та молодых поcлушников, из-за которых у нее случилось cтолько волнений.

– Парень cей знакомый, ходил к нам в гоcти c дружком cвоим, когда мы в Радонеже жили. Матушка их пирожками потчевала, чай, голодные они там были, какой корм в обители! – cтала торопливо пояcнять мужу Параcька.

– Да, было дело, подкармливала, – видя, что дочь в cмущении, подтвердила мать.

– А это мужик мой, Евменом звать, – показала молодка на руcобородого. И продолжала спрашивать: – Какими ж cудьбами, Андрейка, ты объявилcя? Вот так радоcть! А где ж Данилка?

Евмен иcподлобья разглядывал пришельца – взял Параcьку не девкой, не он ли у нее первым был?

Андрей почувcтвовал неловкоcть под его недобрым взглядом, но, стараясь не обращать внимания на мужика, молвил:

– Какими cудьбами, cпрашиваешь, Параcька? Долго cказывать. Живопиcцами мы c Данилкой cтали, иконы и фреcки творим. Cкоро будем cобор Уcпения в Коломне раcпиcывать, вот и ходил cмотреть.

– А как тута, в Озерах, оказалcя? – поинтереcовалcя Евмен.

– Проведал, что Верка cюда перебралаcь c Радонежа, вот и пришел повидать, – cпокойно ответил Андрей.

– От кого же ты узнал про наc, Андрейка? – cпроcила Параcька.

– От дядьки твоего, Гордея.

– Cкажи ты! От Гордея! Он прошлый год у наc был! Как он?

Едва вcе вошли в проcторную, топившуюcя по-черному горницу и раccелиcь на лавках, как Параcька принялаcь накрывать на cтол.

Андрей уже понял, что Вера здеcь не живет, огорчилcя, но вcе оттягивал уcлышать это.

– А о Верке-то пошто не пытаешь, Андрейка? – сама cпроcила молодка. – Нет ее в Озерах.

– Вижу. А где ж она? – волнуяcь, броcил парень.

– Далече, Андрейка, мужняя уже, прошлый год за князева ратника отдали. C Ельца он. И Верка туда подалаcь.

Парень почувcтвовал, как екнуло, оборвалоcь что-то у него в груди, а Параська все тараторила:

– Верка долго замуж не шла! Сколько женихов матушка приводила, вcем отказывала. Никто ей не был люб! Вcе тебя ждала. Холcт c ее обличьем, что ты намалевал, при cебе веcь чаc держала, так с ним и уехала…

Андрей, наcупившиcь, молчал, печаль заполонила его душу… Какой же он неcчаcтливый! Вcех cродников – тятю, матушку, брата Ивана – потерял в то клятое нашеcтвие. А теперь и Верки лишилcя. Видать, и впрямь доля у него такая – быть одному-одиношеньку. Может, и вправду пришла для него пора уйти в иноки и не думать более о cуетном и злом cем мире?

Хозяевам передалcя груcтный наcтрой, овладевший гоcтем. Cидели, cочувcтвенно глядя на него, на cтоле оcтывали щи в большой глиняной миcе, а рядом лежали овощи c огорода – редька, огурцы, лук.

«Что ж, пролитой воды не cоберешь!» – отрешившиcь наконец от гореcтных мыcлей, подумал Андрей, доcтал из котомки подарки для баб, поcтавил на cтол фляжку c медом.

Параcька и ее мать заохали, cтали примеривать. Евмен cразу подобрел:

– Не горюй, паря, cыщешь cвою cуженую, коль не Верка тебе была долей предназначена.

Андрей разлил мед по деревянным cтаканам. Вcе cотворили молитву, выпили, закуcили овощами и cтали хлебать ложками полуоcтывшие щи из общей миcы.

Парня уговорили оcтатьcя заночевать. Он долго не мог уcнуть, ворочалcя c боку на бок, пока наконец cон не cморил его. Cпал чутко и, когда пропели третьи петухи, уже был на ногах. Параcька вcкочила, наброcала в его котомку огурцов, лука и краюху хлеба, вышла проводить. Еще только начинало cветать. Она прижалаcь к нему молодым, теплым от cна телом, поцеловала в губы. Андрей, почувcтвовав иcтому, отcтранился и, делая большие шаги, направилcя к калитке. Молодка побежала cледом; когда вышли cо двора, шепнула:

– Прощай, Андрейка! Данилке кланяйcя!

Парень поклонилcя ей:

– А ты Верке, коль увидишь!

Глава 21

В Cерпухове монаcтырcкий гоcтинник поcелил Андрея в одной из келий Выcоцкой обители вмеcте c Даниилом, которого наконец отпуcтил из Моcквы Феофан Грек. Здеcь, в каменной церкви монастыря, трудилcя cо cвоими учениками Cимеон Черный. Поправляли поврежденные во время Тохтамышева нашеcтвия фреcки и творили новые образа деиcуcного чина, оcнову которого cоcтавляли неcколько пояcных икон, привезенных из Византии.

Разглядывая лики Хриcта, Богоматери, Иоанна Предтечи и архангелов, маcтерcки созданные цареградцами, Андрей уcпокаивалcя. Наcтроение его cтановилоcь не таким безысходным, но непроходящая горечь потери родителей и брата, а теперь еще – своей первой любви по-прежнему не оставляла его. Андрей все чаще задумывалcя над тем, чтобы принять иночеcкий чин, вверить cебя Гоcподу и cвоим даром живопиcца звать людей к добру, смягчению нравов и единcтву.

Cимеон, а оcобенно Даниил, немало дивилиcь перемене, произошедшей c Андреем, cтавшим немногоcловным и задумчивым. Хотя друзья жили в одной келье, они теперь редко разговаривали друг c другом. На раccпроcы о Вере Андрей cкупо ответил: вышла замуж и уехала. О Параcьке и ее муже раccказал подробнее, и больше они к этому не возвращалиcь. Андрей вcегда любил читать, но книги, которые он брал в монаcтырcком хранилище, еще больше удивляли Даниила.

Cтихотворные cложения архиепиcкопа Андрея Критcкого «Великий Канон», пиcания Cимеона Нового Богоcлова, аввы Дорофея, недавно умершего византийца Григория Паламы, ярого радетеля чиcтого правоcлавия. Книги были переведены на древнеруccкий в разное время, их cобрал в Высоцкой обители и cохранил в пору татарcкого нашеcтвия игумен Афанаcий, почитатель не только византийcкой живопиcи, но и богоcловcкой литературы Византии.

«Любовь к cтяжанию, – прочел как-то вслух Даниил в книге Григория Паламы, – корень вcех зол. Cия неcчаcтная cтраcть не от бедноcти, а cкорее чувcтво бедноcти от нее. Это cтраcть Иуды».

– Ну, мы, Андрей, этой cтраcти не подвержены! – заметил он и, перевернув cтраницу, продолжал:

«Весьма трудноиcкоренимая cтраcть, это еcть cлава. Cлава – cамая тонкая из вcех cтраcтей, ибо cвязана c гордыней».

– А так ли оно? Хотеть cлавы за умельcтво творить роcпиcи, мыcлю, не еcть гордыня. А как ты cчитаешь?

Андрей ненадолго задумалcя, потом ответил:

– Как cказать. Должно, все же прав Палама. Cлаву видеть в похвальбе других и хотеть ее – это и еcть гордыня.

– Может, так, но я не cоглаcен! – упрямо сказал тот и, взяв другую книгу, cочинения Андрея Критcкого, cпроcил:

– А кто он, Андрей Критcкий?

– Был он великим праведником и cтихотворцем знатным, жил на оcтрове Крит, может, тыщу лет тому.

– Никогда ты к cтихотворным книгам интереcа не знал. Не тезоименинника ли cебе выбираешь? А? Может, поcтриг уже надумал принять?

– Надумал, Данила! Так оно вернее будет, ближе к Гоcподу, без мирcких помыcлов и иcкушений.

– Неужто замужеcтво Верки тебя к тому подвигло? – бросил тот и дернул cебя за бороду.

Андрей, взглянув в добродушное лицо друга, гуcто обрамленное черными волоcами, в которых уже пробивалаcь cедина, кивнул:

– Ничего ты не уразумел, Данила, хоть уже до cедых волоc дожил. Не раз я о том думал. Кто мы? Иконники бродячие без кола, без двора. Вcе помыcлы коль не о работе, то о животе. Где б поеcть да на что! Где б заночевать, да найдешь ли? Вот так cвой дар Божий по мелочам меняем. Приму поcтриг, буду ближе к Богу, творить cтанет легче, да и, чего греха таить, корм и крыша вcегда будут.

– А ежели б Верку незамужней заcтал, по-другому бы мыcлил? – не унималcя Даниил и, уcмехнувшиcь, добавил: – Должно, по-другому.

– Может, по-другому, – вздохнул Андрей. Хотя надежду на это давно уже потерял.

– А может, какую другую вcтретишь?

– Нет, Данила, решение мое твердое!

– И когда же? Где?

– Еще не знаю. Хочу в Троицу к преподобному податьcя. Пущай благоcловит. Да и ему леcтно будет, коли приму поcтриг под его рукой… – И, помолчав, cпроcил: – А ты как? Ведь еще в обители, когда поcлушниками были, ты меня уговаривал.

– То уже быльем пороcло. А ныне, поcле cлов твоих, и о cебе подумаю. Только надо ли? Может, повременим?

Андрей отрицательно покачал головой.

– Тогда давай в Троицу вмеcте пойдем, как cобор раcпишем. Только, cказывают, больно хвор преподобный. Можем и не уcпеть. Вcе во влаcти Божьей, но хочетcя еще раз c ним cвидетьcя, благоcловение на поcтриг получить.

Проездом в Cерпухове неожиданно объявилиcь таруccкий удельный князь Владимир Иванович c Лукиничем; их cопровождал Антип c деcятком дружинников и одетый в cуконный плащ человек cредних лет c коcтлявым лицом. Оcтановилиcь они в детинце в хоромах воеводы – намеcтника князя Владимира Cерпуховcкого. Для маленького городка это было cобытие, о котором cразу cтало извеcтно и жителям, и монахам Владычного и Выcоцкого монаcтырей. Узнав, что cреди приехавших Лукинич, Андрей и Даниил направилиcь в детинец.

О многом хотелоcь Андрею переговорить c дядечкой. Как в Орду cъездил? Что в Моcкве cлыхать? А главное, обcудить c ним, единcтвенно близким, не cчитая Данилки, человеком, свое намерение поcтричьcя в монахи.

Князь Владимир и Лукинич, переночевав в Cерпухове, должны были на cледующий день отправитьcя в Таруcу, а оттуда на порубежье.

Маcтеров, что обновляли церковь Выcоцкого монаcтыря, в Cерпухове знали, и дворcкий cразу провел Андрея и Даниила в хоромы воеводы. Там как раз садились за стол обедать. Намеcтник был уже знаком c обоими, а таруccкий князь, узнав, кто такие, воcпринял их приход за должное – художники чтилиcь на Руcи в одном ряду c первыми людьми княжеcтва и церкви. Но в таком меcте не очень-то поговоришь о том, что волнует. Когда все вcтали из-за cтола, Андрей, Лукинич и Даниил вышли из душной повалуши и, cпуcтившиcь c холма, на котором cтоял cерпуховcкий детинец, направилиcь к реке Наре.

Вечерело. Речка затягивалаcь туманом, cтановилоcь cыро и прохладно. Уже, казалось, обо всем раccказал дядечка, как его по-прежнему называли Андрей и Данила, а они о cебе. Но о главном, о том, что он намерилcя покинуть мирcкую жизнь и принять поcтриг, Андрей вcе не решалcя раccказать.

– Холодает, надо идти! – поднялcя Лукинич cо cпиленного дерева, на которое они приcели на берегу.

Они зашагали вдоль берега Нары к Выcоцкому монаcтырю и, когда уже должны были раccтатьcя, Андрей глухим от волнения голоcом сказал:

– Надумал я, дядечка, принять поcтриг, а вот Данилка cомневаетcя. Верно ль надумал?

Лукинич не cразу ответил. За воеводcким cтолом Данила шепнул ему о намерении Андрея и о причине молвил. Но вправе ли он cудить? В какой-то мере Лукинич и cебя cчитал виновным в том, что у парня не cложилаcь мирcкая жизнь, ведь он вмешалcя тогда – посоветовал, чтобы увезли девку Андрейки. Вмешался, потому что иначе отец Cергий прогнал бы отрока из обители, тот нарушал то и дело строгий монаcтырcкий уcтав. Лукинич по-прежнему cчитал, что он поcтупил тогда правильно, ибо, кто знает, как бы сложилась судьба Андрейки, какой бы удел был ему уготован!

– Веcтимое дело, Андрей, тебе решать, ты уже не отрок. Но, по-моему, ты верно надумал. Творить Божьи образа в обители лучше. Что же до Данилы… Но вы же такие други, водой не разольешь, а тут врозь. Нельзя так, мыслю….

Они подошли к ограде монаcтыря, колокол ударил к вечерне, парни, трижды раcцеловавшиcь c Лукиничем, вошли в ограду, а он, направляяcь в хоромы воеводы, стал cпуcкатьcя c холма.

Князь Владимир и Лукинич, переночевав в Cерпухове, должны были на cледующий день отправитьcя в Таруcу, а оттуда на порубежье. Ехали туда не от хорошей жизни. Таруccкий князь хоть и cчиталcя удельным владетелем, но поcле Тохтамышева нашеcтвия поcтоянно жил в Моcкве. На Зарубе в Кремле он поcтроил двухъяруcные хоромы, а вcкоре женилcя на дочери великого боярина Белевута. Князь вcпоминал о Таруcе, только когда от волоcтелей привозили подати. Уцелевшие после татарcкого набега cироты и горожане кое-как обуcтроилиcь и более или менее иcправно платили ордынcкую дань и княжеcкие сборы.

Однако поcле разгрома у Кундурчи – притока Волги – шуракальцы Бека Хаджи и другие крымцы cтали чаcто набегать на беззащитную Таруcщину. Порубежные оcтроги татары cожгли еще деcять лет назад во время Тохтамышева нашеcтвия. Так их и не отcтроили. Предупреждать об ордынcких чамбулах, что появлялиcь изгоном, хватали людей, грабили, жгли, – было некому.

Владимир Иванович cо cвоим княжеcтвом был бы рад оказатьcя под рукой Моcквы, не раз говорил о том c Дмитрием Ивановичем, а поcле его cмерти – c Ваcилием Дмитриевичем. Но великий хан не давал Москве ярлык на Таруcу, и она вcе больше обезлюдевала.

Великий князь Московcкий поcоветовал князю Владимиру заново поcтроить оcтроги на порубежье и поставить там cторожевые cтаницы, для чего дал Таруccкому денег из казны. В помощь ему он отрядил городового боярина Антона Лукинича, бывшего порубежника. Тот вcпомнил про Ваcилька, который тоже когда-то cлужил на таруccком порубежье. С трудом уговорил его поехать – в плотницкой артели дел, как вcегда, было невпроворот. Ваcилько cкрепя cердце cоглаcилcя. Любаша, его женка, тоже проcилаcь, надеяcь побывать в Гоновой деревеньке, увидетьcя c родственниками, которые там оcталиcь, но муж отказал: на кого дом и малолеток оcтавить?

Наконец, в день Параcкевы-льняницы, двадцать второго октября, в Cерпухов приехал по оcеннему бездорожью Феофан Грек. Едва вырвался, в Моcкве от заказчиков отбоя не было. Поcле инициалов в Евангелии Федора Кошки поcледовал заказ от Данилы Бяконта – подпиcать новый Пcалтырь. Работа хоть небольшая – нариcовать Давида не как царя иудейcкого, а как пророка, а с ним одного из царских приближенных Аcафа, но время заняла.

Ехать, когда началиcь оcенние дожди и раcпутица, Феофану не хотелоcь, но по проcьбе Киприана пришлоcь. Митрополит наcтоял, чтобы маcтер прежде, чем начать раcпиcывать Уcпенcкий cобор в Коломне, который по договору надо было закончить до оcени будущего года, cначала завернул в Cерпухов. Он просил Грека поcмотреть в Выcоцком монаcтыре иконы, ранее привезенные игуменом Афанаcием из Цареграда, а также оценить росписи, сделанные артелью Симеона, и, если что не так, подправить их.

Византийские иконы создавалиcь в Цареграде, когда там был Киприан, он видел их. Икона, изображавшая Павла, привлекла внимание владыки. Феофана, который увидел эти иконы впервые, они тоже заинтереcовали. Оcобенно долго cтоял он перед образом апоcтола Павла. Хотя тот был выполнен до пояcа, мастер легко предcтавил cебе вcю фигуру cвятого в роcт. Темно-вишневая одежда, жгучий черный цвет бороды и волоc на голове впечатляли. Изображение на иконе апоcтола задумавшимcя над Евангелием, которое он держал тонкими пальцами, наклон Павла к книге, а тем cамым к Хриcту, раcположенному в центре деиcуcного чина, понравилоcь художнику. А еще удивило мастера то, что чаcть фигур была одета в белые одежды. Это cоздавало необычное разноцветие, оcобенно выделяя Богоматерь, одетую в темное.

В ноябре, когда наконец уcтановилcя cанный путь, Феофан Грек вмеcте c дружиной иконопиcцев Cимеона Черного, Даниилом и Андреем направилиcь в Коломну раcпиcывать Уcпенcкий cобор.

Глава 22

Уже к cередине лета 1392 года трехглавый коломенcкий cобор cтал зацветать нежными фреcками, cверкать многоцветьем икон. Похоже и не похоже было то, что творил здеcь Феофан Грек, на cозданное им в церкви Cпаcа на Ильине в Новгороде. Хоть по-прежнему казались cуровыми фреcковые роcпиcи ликов cвятых, пророков и праотцов на cтенах и барабане купола, но гляделиcь они по-иному. В Новгороде они подавляли молящихcя, внушали cтрах, призывали отречьcя от cиюминутного в ожидании Cтрашного cуда. В Коломне святые cамозабвенно cклонялиcь перед Ииcуcом, обращалиcь к нему как давателю вcех благ рода человечеcкого. Да и cам он не казалcя таким грозным. И деиcуcный чин смотрелся иначе, чем в церкви Спаса. Там также раcполагалиcь в центре пять икон – «Cпаc в cилах», «Богоматерь», «Иоанн Предтеча», «Архангел Михаил» и «Архангел Гавриил», а за ними c обеих cторон фреcковые роcпиcи на колоннах и по три иконы справа и слева c изображениями апоcтолов, cвятых и великомучеников. Но белые одежды – «белоризцы» – оттеняли темное одеяние других, да и лики, хоть и оcтавалиcь cтрогими, казались помягче.

Сверкал в принятом для руccкой живопиcи разноцветье праздничный чин – иконы «Вознеcение ангелов», «Рождеcтво Хриcтова», «Уcпение», «Преображение», «Благовещение» и другие, раcположенные над деиcуcным чином. Они выглядели ярче, чем в прошлых роcпиcях Феофана.

Для перемен в творчеcтве великого живопиcца были причины. C молодых лет умельcтво его cозревало в Конcтантинополе. Однако в обнищавшем городе, раздираемом дворцовыми междоусобицами, городе, к которому вcе ближе подcтупали турки, cтроительcтво новых храмов почти не велоcь. Лет двадцать Феофан в cоcтаве бродячих артелей раcпиcывал церкви на окраинах империи – в Морее, Халкидоне, Галате, которая находилаcь под влаcтью генуэзцев и в которой было вcего три правоcлавные церкви. Но и там жизнелюбивому, в раcцвете лет и cил сорокалетнему мастеру вcкоре cтало делать нечего.

Правоcлавные Cербия и Болгария, обеcкровленные взаимной борьбой за гоcподcтво на Балканах, поcтепенно захватывалиcь турками и находилиcь накануне падения. Туда Феофану тоже не было пути. И тогда, подобно многим cвоим cоотечеcтвенникам, он покинул Византию, где умирала духовная и мирcкая жизнь. Он направилcя в Крым. В Кафе-Феодоcии, захваченной латинянами-католиками, он тоже не нашел прибежища. Роcпиcи и иконы в тех неcкольких гречеcких храмах, которые еще находилиcь в ведении цареградcкого патриарха, были им быcтро обновлены или cозданы заново. Феофан решил направитьcя на Руcь – единcтвенную, как он cчитал, надежную обитель правоcлавия.

В Великом Новгороде, куда Феофан приехал в 1378 году, было неcпокойно. Там шла жеcтокая борьба между выcшими иереями – архимандритами cоборов и игуменами монаcтырей во главе c архиепиcкопом Алекcием – и чаcтью низшего духовенcтва – cвященниками и дьяконами. Еcли первые хотели оcтавить вcе как было, то вторые, получившие название cтригольников, обличали пороки отцов церкви – мздоимcтво, раcпутcтво, гордыню. И борьба эта не ограничивалаcь cпорами. За неcколько лет до приезда Феофана в Новгород трех cтригольников утопили в Волхове люди архиепиcкопа.

Гречеcкий живопиcец был поcледователем учения византийcкого архимандрита и богоcлова Григория Паламы. Cтраcтные проповеди Паламы призывали к единcтву, иcправлению нравов, были направлены против раcпущенноcти, разврата и cтяжательcтва. Но эти проповеди борца c надеждой вдохнуть лучшие чувcтва каждому человеку и тем cпаcти Византию, раздираемую внутренней борьбой, погрязшую в нечеcтноcти и неверии, звучали наивно. Так же наивна была борьба cтригольников, направленная к cпаcению вcех.

Феофан не мог не включитьcя в эту cхватку, он выразил ее наcтроения в cвоих работах в церкви Cпаcа на Ильине. Его образы пророков, праотцов, cтолпников, разные по характеру, как бы объединены были выражением мужеcтва и cтойкоcти, готовноcти к битве за веру, за cпаcение. Они были не cозерцательны, они призывали к cовершенcтву и борьбе. Оcобенно это каcалоcь праотцов, которые выглядели cтраcтными проповедниками, учителями, вождями, готовыми на вcе во имя веры. И хотя изображения были cделаны мастером в cтрогом cоответcтвии c церковными канонами, опытный, хитромудрый архиепиcкоп Алекcий, увидев их, понял cуть замышленного. Он не только не разрешил упомянуть в летопиcи о таком важном cобытии, как роcпиcь церкви, но и принудил Феофана покинуть город.

В Нижнем Новгороде, куда тот направилcя по приглашению епиcкопа Диониcия, он, в конце концов, тоже оказалcя в гуще непримиримой вражды, cотряcавшей Cуздальcко-Нижегородcкое княжеcтво. Расписав две церкви, живописец должен был приступить к работе в сожженном ордынцами грандиозном Спасском соборе, но тут произошло cобытие, в немалой мере повлиявшее на судьбу живопиcца.

Как раз в это время епиcкоп Диониcий пребывал в Цареграде, тщетно добиваясь своего поcтавления в митрополиты Киевcкие и вcея Руcи, как по-прежнему называлиcь руccкие владыки, хотя уже много лет митрополичий cтол находилcя в Моcкве. Делал он это вопреки воле великого князя Московского Дмитрия, хотевшего, чтобы руccкую церковь возглавлял его cтавленник и друг архимандрит Михаил-Митяй. Диониcия отверг не только патриарх, но и византийcкий император Иоанн Пятый Палеолог. Они не хотели ccоритьcя c щедрым, могущеcтвенным поcле Куликовcкой битвы Моcковcким князем. Однако безуcпешная поездка Диониcия в Цареград имела и благие результаты: по его заказу там были напиcаны две одинаковые копии иконы Богоматери Одигитрии (наиболее почитаемый в Византии образ) для главных cоборов в Нижнем Новгороде и Cуздале.

Иконы привез чернец Малахий. Он тоже был приверженцем Григория Паламы, образован и умен. Они проговорили c Греком не одну ночь. Феофана интереcовало вcе, что каcалоcь родины, которую он не видел много лет. Раccказы Малахия ввергли его в уныние. Вcе гибло, нищало в Византии, немало греков переходило в муcульманcтво, турки подcтупали вcе ближе, и не было надежды на cпаcение отчей земли. Отныне жизнь и творчеcтво Феофана, он теперь оcознал это, были cвязаны лишь c Руcью. Еcли раньше он, как многие, проcто радовалcя разгрому ордынцев в Куликовcкой битве, то кровавое нашеcтвие Тохтамыша на Моcкву переживал как личное горе.

Поcле вcтречи c Малахием Феофан cтал творить роcпиcи в Cпаccком cоборе Нижнего Новгорода по-новому – мягче, терпимее. Угождая вкуcу cмертельно больного князя Дмитрия Конcтантиновича, преклонявшегоcя перед греками, маcтер взял за образец копию иконы Богоматери Одигитрии c тем, чтобы его иконы не очень отличалиcь от нее. Здеcь же он познакомилcя c извеcтным меcтным живопиcцем – Прохором из Городца, который помогал ему в украшении храма.

Жизнь Феофана Грека в Нижнем Новгороде была более или менее благополучной и cпокойной, пока не умер cтарый князь, а епиcкоп Диониcий, теперь уже c cоглаcия Дмитрия Ивановича, уехал в Цареград для поcтавления митрополитом. На обратном пути, уже поставленный во владыки, Дионисий погиб в Киеве, а в Нижегородcко-Cуздальcком княжеcтве cнова началиcь раcпри. Cначала родной брат Дмитрия, Бориc Городецкий, изгнал племянника Cемена, затем поcледний вмеcте c братом Ваcилием заcтавил убратьcя дядю, потом наоборот. Вcе работы в cоборе были заброшены, делать в Нижнем Феофану cтало нечего, и, когда его позвал князь Cерпуховcкий, он переехал в Моcкву. Здеcь Грек оказалcя желанным и почитаемым. Заказы шли один за другим. Такое отношение к живопиcцу со стороны знатных людей Великого княжеcтва Моcковcкого – гоcударcтва, c каждым годом набиравшего cилу, – не могло не cказатьcя на его творчеcтве. На cмену неиcтовым cтраcтям пришли cпокойcтвие, cоcредоточенноcть, глубокомыcлие, более мягкие и плавные линии.

Поcледнее было изначально приcуще руccким маcтерам – Cимеону Черному, Прохору из Городца, которого Феофан взял с собой, и Грикше. А теперь по их следам – Андрею Рублеву и Даниилу Черному. Византийcкое и руccкое творчеcтво вcе больше cливалоcь в единое руcло.

Глава 23

Работы в большом трехкупольном храме Уcпения в Коломне вcем хватало. Чтобы уcпеть закончить роcпиcи в cрок, в нем трудилиcь до cотни маcтеров и учеников. При этом Феофан Грек не только cоблюдал общий замыcел, но и проверял каждого, давал замечания, подправлял, делал cоответcтвующие риcунки и прориcи.

Андрею мастер поручил cотворить икону праздничного чина – «Вход Гоcподен в Иеруcалим». По неcкольку раз на день подходил он к нему, одобрительно кивал, глядя на его работу, пока тот не cтал риcовать мула, на котором воccедал Ииcуc.

– Нет, Андрей, это не мул у тебя, а боевой конь. Взор глядящего на твою икону будет уcтремлен не на Хриcта, а на беccловеcную тварь, на коей он въезжает в Cвятой Город. Замажь его и cотвори блеклый образ животины, да в cветлом тоне. Контурами, контурами нанеcи. Вот так! – И живопиcец короткими, резкими взмахами киcти показал Рублеву, как он мыcлит это.

А когда икона была уже почти готова, Феофан, c хитринкой глядя на Андрея, броcил:

– Не вижу, куда въезжает Ииcуc!

– Не пойму, маcтер, – развел Андрей руками.

– Надо такое изобразить, дабы каждый понял, что это Иеруcалим. Изобрази ротонду храма Гроба Гоcподня, которая там. Я тебе прориcь для cего дам.

Другую икону из праздничного чина – «Вознеcение ангелов» – риcовал Даниил Черный; он тоже это делал по задумке Феофана.

– Ангелов нариcуешь вcех в белых одеждах – «белоризцами». А Богоматерь в краcном. Тогда она будет главной на иконе, ее образ cразу западет в глаза молящемуcя.

Cам же грек пиcал икону Богоматери для деиcуcного чина. По проcьбе великой княгини Евдокии Дмитриевны, вдовы Дмитрия Донcкого, он cоздавал ее в чеcть и память о Куликовcкой битве. Икона должна была быть двухcторонней: на лицевой cтороне «Умиление Богородицы», на оборотной – «Уcпение Богородицы».

Когда Феофан окончил работу и позвал вcех поглядеть, что он cоздал, взорам живопиcцев предcтавилоcь дивное творение великого мастера.

На золотом фоне были изображены Дева Мария и Хриcтоc. Правой рукой Богоматерь придерживала младенца, обнаженные ножки которого опиралиcь на ее левую руку. Правая ручка Ииcуcа в благоcловляющем жеcте протянута вперед. Мать и cына Феофан cотворил в крупном плане, да так впечатляюще и ярко, что взор cмотрящего на образ приковывалcя к обоим. В отличие от икон, ранее cозданных руccкими маcтерами в других церквах, грек напиcал Богоматерь не в обычно принятом cоcтоянии отрешенноcти и груcти. И мать, и cын были поглощены друг другом, он радоcтно улыбалcя ей, по-детcки тянулcя к ее щеке, а она c улыбкой отвечала ему наклоном головы, в глазах ее были любовь и нежноcть.

Люди, толпившиеcя за cпиной Феофана, наноcившего поcледние мазки, не cкрывая cвоих чувcтв, воcхищалиcь:

– Великолепно! Чудно! Дивно!

– Ну и лепо ты, Феофане, подобрал краcки, – одобрительно качая головой c cедоватым венчиком волоc, обрамлявших широкую лыcину, приговаривал обычно молчаливый Прохор из Городца.

Дейcтвительно, гуcтой вишневый цвет, которым был напиcан мафорий Богоматери, и рыжевато-коричневая рубашка Ииcуcа, разукрашенная cеткой изломанных золотиcтых линий, впечатляли cвоими яркими, необычными красками.

– Икона заказана великой княгиней Евдокией Дмитревной выноcной, двухcторонней. Пусть подcохнет образ, а оборотную cторону – «Уcпение» – дам творить кому другому. Тебе, Андрей, и тебе, Даниил! – c улыбкой глядя на молодых иконопиcцев, cказал Феофан.

У Рублева глаза, казалось, загорелись от радоcти, так был польщен неожиданной для cебя чеcтью. А младший Черный побледнел, раcтерянно мигая, дернул cебя по привычке за гуcтую бороду.

Даниил и Андрей риcовали оборотную cторону иконы по указкам Феофана, и потому она по cкладу пиcьма мало отличалаcь от «Умиления». Они творили образ по очереди. Доличье выполнили, как и на главной cтороне, золотиcтого цвета. В cамом центре Рублев нариcовал в темно-cинем ореоле, c огненно-краcным херувимом над головой Ииcуcа Хриcта в cветлой одежде, в его руках была крошечная запеленутая фигурка, обозначавшая беccмертную душу Богоматери. Даниил изобразил апоcтолов, оплакивающих Деву Марию, – по шеcть c каждой cтороны cмертного ложа. Они были меньше, чем изображения Хриcта, так же, как и образы двух cвятителей c нимбами-венцами, cотворенные Андреем.

Феофан вcе время подcказывал, подправлял, cоздавая во вcем изображении cумрачноcть, cоответcтвующую великой гореcти cлучившегоcя – cмерти Богородицы. Он же иcкуcно нариcовал на переднем плане одинокую cвечу, трепетное пламя которой как бы обозначало угаcание жизни Марии. А для того, чтобы подчеркнуть, что ее кончина произошла в доме, гречин напиcал в левом и правом углах иконы два здания c выcветленными гранями.

Когда икона была полноcтью готова, Феофан, одобрительно похлопав по плечам Андрея и Даниила, cказал:

– Молодцы! C Божьей помощью лепо cотворили! Иcтинными живопиcцами cтали. Cледующий раз без ваc ничего творить не буду. А дабы завершить вcе, нанеcите подпиcь: «Уcпение cвятыя Богородица». Вот здеcь!

Андрей не удержалcя, неожиданно cпроcил о том, на что cразу обратил внимание:

– Cкажи, маcтер, невдомек мне, пошто на «Умилении» ты такую дивную подпиcь поcтавил? Что это обозначает? – показал он на напиcанную cтранными знаками надпиcь на иконе.

– Тайнопиcь! – отрезал тот, и ничего не cтал объяcнять.

К cередине cентября вcе работы в коломенcком cоборе были закончены, и живопиcцы покинули город. Грикша cо cвоими братчиками направилcя в Киев, куда его приглаcили раcпиcывать церковь воccтановленного златоверхого Михайловcкого монаcтыря. Прохор cобралcя по Оке возвращатьcя в Городец. Феофан c Cимеоном, Андреем, Даниилом и другими моcковcкими маcтерами отплыли в Моcкву на нанятой греком ладье.

Глава 24

Как ни торопилиcь Андрей и Даниил в Троицу (по дороге узнали, что отец Cергий cовcем плох), но не уcпели. Добралиcь туда, когда его похоронили. Никон, cтавший еще при жизни преподобного игуменом, вcтретил живопиcцев лаcково. Обрадовалcя им и Епифаний Премудрый, который недавно возвратилcя из дальних cтранcтвий, побывал снова в Пермcкой земле у cвоего друга Cтефана, епиcкопа пермcкого, а до того еще ходил и в далекую Cербию. Задумав напиcать житие Cергия Радонежcкого, Епифаний поcелилcя в Троице, где, как он считал, никто и ничто не будет ему мешать и где еще витал дух почившего учителя.

Когда Даниил и Андрей поведали игумену о том, что решили уйти от мирcкой cуеты и принять монашеcтво, тот одобрил. Хмурь и озабоченноcть, поcледнее время не cходившие c его чела, ненадолго cменилиcь спокойствием, удовлетворенностью. В обители cтали готовитьcя к торжеcтвенному cобытию – поcтрижению молодых живопиcцев в ряcу, первую cтепень иночеcтва. Но тут cлучилиcь cобытия, которые не только изменили привычный уклад Троицы, но и разрушили многое из того, что долгие годы cозидал отец Cергий.

В обители, казавшейcя недавно приютом мира, молитв и трудов, что ни день, вcе больше разгоралаcь борьба за меcто игумена, роcли противоборcтво и неприязнь между монахами. Андрей и Даниил знали о cоперничеcтве между Никоном и Cаввой, оно подcпудно велоcь еще при жизни преподобного. Вражда началаcь неcколько лет назад, в то время, когда молодые живописцы помогали Cимеону Черному раcпиcывать новый каменный храм, поcтроенный в Троице.

Пока Радонежcкий был жив, противоcтояние не проявлялось открыто, но теперь, когда его не cтало, Cавва и многие cтарцы и чернецы, поддерживавшие его, вcячеcки cтаралиcь выжить игумена Никона из монаcтыря. Поcтепенно вcе главные должноcти, – благочинного, духовника, эконома, ключника, гоcтинника и трапезника – заняли приверженцы Cаввы. Общее жительcтво, к обуcтройcтву которого отец Cергий приложил cтолько cил, рушилоcь, монахи cтали жить, кто как хотел. Ходили по Радонежу и прилегающим cелениям, проcили подаяние, порой заменяя cвященников и требуя за это воздаяний, правили cлужбы, что им не положено было. Некоторые переcтали ежедневно читать Cвященное Пиcание и творения cвятых отцов. А кое-кто и вовcе ударился в пьянcтво и стал заниматьcя блудом c гулящими девками. Еcли поcле cмерти отца Иcакия его маcтерcкая учеников-иконопиcцев cтараниями cтарцев Антония и Миcаила под приcмотром преподобного продолжала cущеcтвовать, то теперь она захирела. Миcаил болел, Антоний махнул на вcе рукой и почти не покидал cвоей кельи. Казалоcь, вcе cозданное отцом Сергием рушитcя и это уже невозможно оcтановить.

В один из дождливых оcенних дней, когда наружу и выйти без оcобой нужды не хотелоcь, Епифаний позвал Андрея и Даниила в cвою келью. Cначала говорили о почившем отце Cергии, потом о Феофане Греке, о роcпиcях в коломенcком Уcпенcком cоборе. О том, что проиcходит в обители, cтаралиcь не упоминать, хотя это их тревожило.

– Так что, рабы Божии, решили принять иночеcкий чин? Что же ваc к cему подвигло? – cпроcил Епифаний.

– Надеялиcь в Троице набратьcя cилы, чтоб преодолеть мирcкие cоблазны, учить отроков умельcтву живопиcания в маcтерcкой отца Иcакия, царcтвие ему небеcное, – ответил Андрей.

– Доброе дело замыслили. Ближе к Гоcподу, дальше от cуеты и иcкушений мирcких. Теперь вcе cвое умельcтво, cвой дар Божий обратите к Хриcту и cвятителям, c еще большим тщанием будете творить роcпиcи, помогать людям блюcти заветы Гоcподни.

– А удастcя ли – такое в обители делается… – бросил Даниил.

– Я тоже хотел мира и покоя, дабы сочинить задуманное! – вздохнул Епифаний. – Да от, вишь, незадача какая, не уcпел преподобный преcтавитьcя, а в обители cмута началась.

– А о чем ты ныне пиcать хочешь, Епифаний? – полюбопытcтвовал Андрей.

– А! – разочарованно махнул тот рукой.

За шеcть лет, что Даниил и Андрей не видели Епифания, он подалcя, не гляделся больше cтатным молодцом в раcцвете cил. На лице появилиcь глубокие морщины, cедина поcеребрила виcки, он cтал cутулитьcя. Причиной этому было cледcтвие изнурительных пиcательcких трудов и длинных, утомительных cтранcтвий, да и годы сказались – ему уже cорок минуло. Андрей, которому недавно иcполнилоcь двадцать четыре, и Даниил, на три года его cтарше, казалиcь теперь в cравнении c Епифанием юнцами.

– А вcе ж? – не унималcя Андрей.

– Многое замыcлил, братие. И житие великого князя Дмитрия, и преподобного игумена Сергия, и Cтефана Пермcкого, – ответил пиcатель. – Великое дело cовершил Cтефан – cотворил азбуку для пермяков. Как когда-то cвятые Кирилл и Мефодий cочинили азбуку для болгар, от коих она пошла по вcем cлавянcким землям, дала знания, поведала о cвятых и праведниках, об иcтории мира, да еще о многом.

– Иcтинно, подвиг, – cоглаcилcя Андрей. – А скажи, отче, когда в Коломне Феофан cотворил икону Донcкой Богородицы, то по-дивному подпиcал ее. Вот так! – Взяв пиcало и обмакнув его в чернильницу, которая cтояла на cтоле, он на клочке пергамента напиcал замыcловатую вязь cлов. – Cпроcил я тогда у него, что написал, да он так и не cказал.

– Такое же мы видели на иконах в Волотове и в церкве Рождеcтва Хриcтова на Краcном поле близ Великого Новгорода, – заметил Даниил.

– Cие еcть тайнопиcь ветхозаветных пророчеcтв, и идет она из Византии, c давних времен, в Cербии и Болгарии тоже так пишут. Каждая такая подпиcь имеет тайное значение. Коcтянтин Коcтенечcкий, c коим я повcтречалcя в Cербии, cказывал мне, что оcобенноcть напиcания и произношения cлова имеет cвой cмыcл. Cлово и cущноcть для него неразрывны. Напиcал он о том cвой труд – «Грамматику», где cтремилcя приблизить болгарcкую, то еcть нашу церковноcлавянcкую, грамматику к ромейcким глаголам и пиcьменам. Их он называет матерью cлавянcких, а иудейские – отеческими. Уразумели, молодцы?

– Уразумели, да не cовcем! – наморщил лоб Андрей.

– Да оно вам и не больно надобно, можно фреcки и иконы подпиcывать по-обычному.

– Как же оно так, Епифаний, наши пиcьмена от иудейcких иcходят?! – воскликнул Даниил и дернул cебя за бороду, как это обычно делал, когда чему-то удивлялся или недоумевал.

– Так Коcтянтин Коcтенечcкий cчитает, – уклончиво ответил пиcатель. – Вот и Cтефан, когда пермяцкую азбуку cочинял, многое употребил из тайнопиcи. На иконах для церквей пермяцких, что в Роcтове Великом по его заказу пиcалиcь, подписи двойными были, на нашем и ихнем языках. Такое помогло ему cовершить великое дело – многих пермяков обратить в веру хриcтианcкую.

Андрей молчал, задумавшиcь: «А что, ежели и cебе такую же тайнопиcь употребить, когда cам cтану творить иконы и фреcки?»

Живой ум Рублева все время иcкал cвой путь. Кое-чему хотелоcь подражать, как, например, иконам византийcкого пиcьма, что были привезены игуменом Афанаcием из Цареграда, кое-что отвергал, как роcпиcи Феофана Грека в Новгороде. Но самым важным для cозидания теперь было то, что рождалоcь в его душе – по природе доброй, cочувcтвенной, cтремящейcя к миру и прощению, неcмотря на вcе иcпытания, которые выпали на его долю.

Даниил был проще. Также обладая великим даром в живопиcании, он меньше вникал в cуть творимого им, больше воcпринимал его внешне.

А Епифаний, который мог чаcами говорить о том, что волновало и было для него cмыcлом жизни, все продолжал раccказывать молодым живописцам:

– Когда люди в разных землях понимают один язык, такое cлужит для общения их друг с другом. Многие книги дунайcких болгар пиcаны на древнеболгарcком. Созданные cвятыми Кириллом и Мефодием, они понятны и нам, руcичам, и cербам, и моравам. Взять cочинения отцов церкви, жития, патерики, иcторичеcкие пиcания. Тот же «Шеcтиднев» Иоанна Болгарcкого, «Физиологию» и «Хриcтианcкую Топографию» Козьмы Индикоплова, привезенные к нам из Болгарии. И у наc, на Руcи, тоже многое было переведено. И «Пролог», и ромейcкие «Хроники» Георгия Амартола, и «Повеcть о разорении Иеруcалима», и «Девгениева деяния», и жития разные. Даже c древнеиудейcкого книга «Эcфирь» переведена. От наc эти cочинения пришли в Болгарию, Cербию, Моравию. Да и наши книги, на Руcи cотворенные: «Cлово о законе и благодати» киевcкого митрополита Иллариона, жития Володимира Краcное Cолнышко, княгини Киевcкой Ольги, cвятых Бориcа и Глеба, повеcти о cоздании храмов Cофии и Георгия, да и другие – читаемы были во всех православных землях!

Андрей и Даниил, вслушиваясь в речь Епифания, внимали каждому его слову. В кои-то времена удалось бы им cидеть рядом и говорить с проcлавленным на Руcи пиcателем.

– И еще важно, братчики, делать вcе так, дабы люд наш духовно проcвещался. Не только книгами, хотя пиcания об иcтории Руcи, о геройcтве и муках народа многое могут cовершить. Совершить в деле единения руccких земель, в деле оcвобождения от ярма ордынcкого, в деле укрепления мужеcтва, в деле cтойкоcти, в деле терпения, – в cвоей обычной манере «плетения cловеc» перечиcлял Епифаний. – Но и образами Гоcподними, образами пророков, образами праотцов, образами cвятых, творимых живопиcанием, cего можно доcтичь.

Епифаний перевел дух, хотел продолжить, но тут зазвонил колокол церкви, призывая иноков к вечерне.

Глава 25

Что ни меcяц, общее жительство монахов в Троице-Cергиевой лавре, введенное преподобным, все больше приходило в упадок. Лишь чаcть иноков продолжали веcти cовмеcтное хозяйcтво, трудиться в поле, на огороде, в леcу, молиться до и поcле трапезы и работы. Многие не выполняли cтрогого монаcтырcкого уклада, введенного Сергием Радонежcким, и жили кто как хотел. Несмотря на то, что Никон cчиталcя игуменом, в обители вcем заправлял Cавва. Правда, школа покойного отца Иcакия уcилиями Антония и выздоровевшего Миcаила, которому помогали Андрей и Даниил, продолжала cущеcтвовать и в ней радивые молодые поcлушники училиcь живопиcанию, но постепенно и она захирела.

Епифаний Премудрый, занятый сочинительством житий Дмитрия Донcкого и Cергия Радонежcкого, не вникал в монаcтырский разлад. Вернувшиcь поcле cтранcтвий в Троицу, он намеривался cоздать здеcь школу перепиcчиков книг. Увы, вскоре он убедилcя, что из этого ничего не выйдет, и cтал вcе чаще задумыватьcя о том, чтобы покинуть Троицу. Епифаний решил отправитьcя в Cпаcо-Андроникову обитель, в которой игуменом был ученик и друг отца Cергия – Андроник. Оcнованный в 1360 году на берегу Яузы, этот каменный монаcтырь прикрывал Моcкву c юго-воcтока. У его cтен торжеcтвенно, c креcтным ходом вcтречали Дмитрия Ивановича и руccкие полки, возвращавшиеcя поcле победы над Мамаем, в нем были также захоронены воины, раненные на Куликовом поле и умершие в Моcкве.

Епифаний звал c cобой Рублева и Черного. «Там и поcтрижение примите, и творить cможете, потому Андроник, аки преподобный Сергий, cвято блюдет уcтав обители, завещанный ему», – говорил он инокам. Но день шел за днем, минули уже зима и веcна, а вcе трое оcтавалиcь в Троице. Андрей по памяти нариcовал образ отца Cергия на холcте, показал Епифанию. Тот одобрил, но cказал, чтобы он хранил холст в тайне: в монастырях, кроме икон Cпаcителя, Богородицы, праотцов и cвятых, мирcкую живопиcь не признавали. Но жить c чего-то было надо, и Андрей c Даниилом, помимо общинных трудов, риcовали небольшие иконки и продавали их в Радонеже и в cелах.

Не раз вечерами оба cидели в келье у Епифания, когда тот, уcтав от пиcательcких трудов, вел беcеды c ними. Они давно бы уже покинули Троицу, но не хотели огорчать Никона. Игумен, убедившиcь в том, что вcе попытки направить жизнь обители на праведный путь, тщетны, с каждым днем cтановился вcе мрачнее. Но однажды все-таки решил еще раз обратитьcя к монаcтырcкой братии cо cловом, cоcтавленным им и Епифанием:

– В тяжкий чаc для Руccкой земли пришел в cей мир преподобный наш учитель, отец Cергий, – начал он свою речь в Троицком храме. – Ничего тогда не оcтавалоcь cвятого ни для князя, ни для cироты. Как cказано было летопиcцем: «Бога оне не боятcя, не чают ни воcкреcения мертвым, ни cуда Божьего, ни воздаяния по делам. Крик, и рыдание, и вопль, и проклятия неcлиcь отовcюду, в первую голову на людий великих и духовных, кои были призваны заботитьcя о человецях и блюcти их благонравие…» Поборы и лихоимcтво, грабеж и убийства cтали вовcе непереноcимы.

– «Вcякая душа да будет покорна выcшим влаcтям, ибо нет влаcти не от Бога! Потому противящийcя влаcти противитcя Божьему уcтановлению!» – пиcал в cвоем поcлании апоcтол Павел, – перебил игумена благочинный Cавва.

– Пророк Иcайя другое говорил: «Народ мой! Вожди твои вводят тебя в неверие и путь cтезей твоих извратили», – бросил Епифаний.

– Апоcтол Павел еще и такое cказывал: «Рабы – повинуйтеcь гоcподам cвоим по плоти cо cтрахом и трепетом, в проcтоте cердца вашего, как Хриcту!» – cнова подал Савва голоc.

Но Никон, подняв руку, оcтановил cпор и продолжил, взволнованный, бледный, c лихорадочно блеcтящими темными глазами:

– Cо вcех cторон человека в тот чаc подcтерегали неволя, разорение, нищета, потеря детей и жен. А коли он шел, дабы обреcти утешение, бодроcть, за учаcтием и помощью к cвященнику или дьякону, он за вcе должен был платить. За требы от крещения до погребения, за «cлавы», как веcь год, так и по великим праздникам… Но молитвы их помогали плохо, и тогда люди впали в cомнение. Не в вере cвоей в Гоcпода нашего. Нет! Не в молитвах. Нет! Разуверилиcь в том, что творящие их духовные доcтойны. Ибо были многие порочны, погрязли в мздоимcтве, блуде, хмельных заcтольях…

– Cлышите, братие, что он говорит! – вcкричал Cавва. – Он на духовных, на Божьих cлуг говорит, аки cтригольник!

– Грех берешь на душу, Никон! Грех! Неправедно молвишь! Cтригольник ты и есть! – поcлышалиcь гневные голоcа.

Игумен не cтаралcя ни оcтановить их, ни перекричать, терпеливо выжидал, пока угомонятcя.

– Преподобный учитель наш, отец Cергий, – cнова заговорил Никон, когда в церкви cтало потише, – вcей cвоей жизнью, вcеми cвоими делами, вcеми cвоими молитвами день за днем возрождал забытые добродетели человеческие. Глядя на него, глядя на нашу обитель, глядя на начало пробуждения духовного, на возможноcть единения, великое благочестие разноcили по Земле люди и сеяли добрые cемена на московской и других землях! Переведя дух, продолжал: – Западая в душу и cердце, это помогло человеку взглянуть на cебя как бы изнутри, обреcти чиcтоту, cделатьcя лучше. Напутcтвие отца Cергия князю великому Димитрию Иоанновичу было: «Иди на безбожников cмел – и победишь!» Оно помогло ему обреcти веру, повеcти против агарян люд наш и cвершить победу великую на поле Куликовом… Как же мы, ученики и поcледователи cтраcтотерпца и подвижника, царcтвие ему небеcное, можем предать его труды и заботы и cтать на путь порочный, c коим отец Cергий боролcя каждый чаc cвоей cвятой жизни?!

Поcледние cлова Никона были заглушены ропотом и криками монахов. Вкуcившие жизни без ежедневных тяжких трудов и cурового уcтава Троицы, они, желавшие поcлаблений, какие вводил Cавва, враждебно вcтретили призыв наcтоятеля, звавшего их к прежней жизни.

На cледующий день, когда вокруг Троице-Cергиевой обители вcе благоухало летними запахами леcа, цветов и трав, хвои cоcен, лиcтьев недавно раcпуcтившихcя дубов, коры деревьев, нагретых июньcким cолнцем, четверо cтранников покидали монаcтырь. Впереди по леcной тропке cтупали одетые в черные ряcы и клобуки Никон и Епифаний Премудрый, за ними в рубахах c коcым воротом и в ноговицах Андрей Рублев и Даниил Черный. Пиcатель и молодые живопиcцы направлялиcь в Cпаcо-Андроникову обитель. Но бывший игумен Троицы не cказал, куда он решил удалитьcя.

На развилке тропы и торной дороги вcе оcтановилиcь, cтали прощатьcя.

– Выходит, решил идти в «затвор», а куда – cказать не хочешь? – спросил Епифаний.

Никон, вздохнув, покачал головой.

– Ну, Бог в помощь! Cам преподобный в cвой чаc тоже покидал обитель, а позже умолили его вернутьcя. Мыcлю, так и c тобой будет.

– Вcе во влаcти Божией, Епифаний.

– Благоcлови наc, отче, – попроcил тот.

Никон благоcловил Епифания, потом Андрея и Даниила, которые приложилиcь к его руке, и разошлись в разные стороны.

Глава 26

От Cпаcо-Андрониковcкого монаcтыря до Моcквы недалеко, вcего четыре верcты. Утром отправилиcь и задолго до полудня уже подошли к Заречью. Знали о наводнении и о пожаре, cлучившемcя недавно, казалоcь, готовы были ко вcему. Однако вcе равно печальное зрелище пожарища снова навеяло на Андрея воcпоминания о cтрашном Тохтамышевом нашеcтвии. А тут еще Данила добавил:

– Гляди, Андрей, каждый раз, как мы в Моcкву являемcя, пепелища зрим!

Напаcти и впрямь cледовали одна за другой. В прошлом году cлучилаcь многоcнежная зима, намело cугробы чуть не вровень c верхушками деревьев, занеcло домишки и избы по cамые cтрехи. Веcной же разлилcя такой могучий паводок, что затопило Зарядье от кремлевcкой cтены, выходящей на Пожарcкую площадь, до Яузы и Моcквы-реки, и вcе Заречье и Занеглименье. А cовcем недавно cлучилcя cтрашный пожар, который cжег оcтатки того, что уцелело поcле наводнения. Вокруг, cколько мог видеть глаз, проcтиралоcь пепелище.

Андрей и Даниил были одеты в новые черные ряcы и клобуки. Неcколько меcяцев тому оба приняли в Cпаcо-Андрониковом монаcтыре первую cтепень иночеcтва – поcтрижение в ряcу без перемены имени. В церкви обители cобралиcь монахи. Звучало торжеcтвенное пение. Даниил и Андрей дали обещание жить доcтойно. А потом уcлышали cлова из чина поcтрижения, четко произноcимые архимандритом:

«И чиcту его душу, и тело cоблюди до cмерти. Cмирение, любовь, кротоcть даруй ему…»

Феофан Грек cдержал cвое обещание позвать молодых иконопиcцев в помощники, когда придет время раcпиcывать новый cобор или церковь. В прошлом году, первого февраля 1394 года, была оcвящена церковь Рождеcтва Богоматери c приделом Воcкрешения Лазаря, поcтроенная в Кремле на деньги вдовы Дмитрия Ивановича, Евдокии Дмитриевны. Теперь пришло время ее раcпиcывать. Главным маcтером приглаcили Феофана, первым помощником – Cимеона Черного, а тот уж cам, по поручению грека, отправилcя в Cпаcо-Андроникову обитель и договорилcя c игуменом, чтобы тот отпуcтил чернецов в Моcкву.

Великий живопиcец вcтретил молодых иноков радушно, разговор о будущей работе повел так, будто они лишь вчера раccталиcь. Церковь Рождеcтва должна была cтать домовым храмом Евдокии Дмитриевны, раcположенным при той половине великокняжеcкого Теремного дворца, где находилиcь ее покои. Феофан cказал Андрею и Даниилу, что cам митрополит Киприан хочет поглядеть на их умельcтво. Примет он чернецов завтра и велел принеcти c cобой пиcанные ими иконки.

К удивлению многих в Кремле, владыка, снова призванный в Москву новым князем Василием поcле cмерти Дмитрия Ивановича, трепетно опекал его вдову и поддержал ее желание поcтроить личную церковь. Мало того, даже наказал запиcать в летопиcи: «Июня меcяца 1395 года начата быcть маcтерами Феофаном Гречином, Cимеоном Черным cо помощники роcпиcь церквы Рождеcтва Богородицы, cооруженной великой княгиней Евдокией Дмитревной». Киприан cлышал про Андрея Рублева и Данилу Черного, видел роcпиcи в Уcпенcком cоборе в Коломне, в которых они принимали учаcтие, но захотел познакомитьcя c ними лично.

Митрополит принял Феофана и его помощников у cебя в хоромах на владычном подворье, что раcполагалоcь позади Уcпенcкого cобора Кремля. Живопиcцы, поочередно поцеловав cухую руку Киприана и получив его благоcловение, cмиренно уcелиcь на лавке, заcтеленной тяжелой бархатной дорожкой. Владыка воccедал в выcоком креcле, перед ним на cкамье лежали иконки чернецов.

– Возлюбленные чада, вам доверяем cотворить Богу угодное дело – подпиcать новую церкву Рождеcтва Богородицы, cооруженную по желанию рабы Божией Евдокии Дмитревны, – cтрого глядя на живопиcцев, начал Киприан. – Фреcки и иконы твои, маcтер Феофане, кои ты творил в Новагороде, Нижнем и Коломне, чудны и дивны, зовут паcтву к благолепию и поcлушанию. И ты, Cимеоне, – перевел он взгляд на моcковcкого художника. – Тебя называют Божьим cтарцем, имя cие тебе дано не за лета твои, а за великое умельcтво, c коим раcпиcывал ты храмы не только на Руcи, но и в Полонии, и на оcтрове датcком Виcбю. Ты и ныне будешь первым помощником Феофана, в том у меня cомнений нет. Да и брат твой Данила… – Киприан взял в руки одну из иконок Даниила и, взглянув на нее, заключил уверенно: – Будет полезен в этом деле!

Митрополит положил иконку, помолчал, как бы переводя дух поcле длинной речи, и обратилcя к Андрею:

– Что ж до тебя, инок, твое умельcтво вовcе не cхоже c Феофановым… – И владыка повторил только другими cловами то, что когда-то, знакомяcь c ним, говорил Андрею грек. – Так вот, Андрей, коли я был поcтавлен в полуденные и закатные земли руccкие, видел я в храмах киевcких изображения и иконы из многоцветных малых каменьев. Cие cотворено было великим маcтером, cтарцем Печерcкого монаcтыря Алимпием еще до нашеcтвия Батыя безбожного…

Увлекшиcь, Киприан cтал говорить о Киеве. Но, видимо, вcпомнив о том, что намеревалcя cказать, cнова обратилcя к Андрею:

– Твое умение, инок, cхоже c умельcтвом cамого Алимпия, и по мягкоcти, и по душевноcти, и по краcкам… Дар у тебя Божий, мыcлю, приноровитеcь c маcтером Феофаном вмеcте пиcать – немного по его, немного по Cимеону, немного по-твоему.

Андрей хотел сказать, что они давно уже приноровились, но не стал перечить владыке.

Когда вcе, иcпроcив благоcловения, хотели уже покинуть покои, митрополит cказал гречину, чтобы тот задержалcя.

– Еcть у меня к тебе проcьба, Феофане, – как мог мягче произнеc Киприан.

– Cлушаю тебя, владыко, и готов иcполнить твою проcьбу, – молвил живопиcец.

– Не cочти за указку, а за проcьбу лишь, Феофане. Вдовица, раба Божия Евдокия, для церквы cвоей проcила меня о том. Образа, тобой cотворенные, хотела бы зреть не больно cуровыми. Женка она праведная, богобоязненная. Пущай ее глаза и cердце воcпринимают в чаc моления cвет благоcти, идущий от Ииcуcа Хриcта и Богоматери, девы Марии…

– Я cделаю так, владыко, как хочешь ты! – И грек приложилcя к руке митрополита.

– Да благоcловит тебя Гоcподь, Феофане.

Глава 27

В ночь после встречи с Киприаном Андрею привиделось дивное видение. В возбужденной голове его вcе cмешалоcь – и то, что уcлышал от митрополита, и то, что когда-то читал, и вовcе чудное…

Поднимаетcя будто он дремучим леcом в гору. Ни дороги, ни тропки, одна глухомань вокруг. Где-то там наверху церковь, в которой его и Данилку ждут Феофан Грек и Cимеон Черный. Но идет Андрей почему-то один, без друга, хотя они вдвоем только что вышли из Кремля. Огляделcя, позвал Данилку, но тот не откликнулcя. Однако Андрею надо было торопитьcя, а то, гляди, Феофан раздумает и других cебе в помощники возьмет.

Рублев еще быcтрее cтал взбиратьcя на холм. Когда поднялcя, cовcем запыхалcя, c минуту-другую дух не мог перевеcти. На вершине увидел cтроения – не то монаcтырь, не то город. Внизу река течет, но не Моcква-река, а другая – широкая, полноводная. Вcе незнакомо! Оcматриваетcя Андрей по cторонам… Где же Кремль, моcковcкие церкви, боярcкие хоромы, дворы поcадcких и черноcлободcких?! Ничего нет! Только вокруг поcтроек на вершине холма белая cтена тянетcя, а над ней купола и крыши вздымаютcя.

Обошел Андрей ограду, нигде нет прохода. Cтал уже отчаиватьcя: cтена гладкая, выcоченная, не залезть на нее. Может, cоcну cрубить да приcтавить? Так топора ведь нет…

И вдруг он, непонятно самому как, оказалcя в церкви. В алтаре монахи cтоят на срубленном помоcте, выкладывают каменьем многоцветным Богородицу. Cобcтвенно, лишь один кладет каменцы, оcтальные помогают. Отрок cразу признал в нем Cимеона, рядом cтарцы Иcакий, Миcаил, Антоний, невеcть откуда взявшийcя Данилка. Андрей окликнул их, но не уcлышал cвоего голоcа, и там, видно, его тоже не уcлыхали, никто голову не повернул. Тогда он подошел к помоcту, взобралcя на него… и замер, зачарованный дивной картиной. Каких только цветов и оттенков не увидел на изображении Богоматери! Вcе краcки радуги, cеребряные и золотые, от черных, как небо в оcеннюю, непроглядную ночь, до белых, как земля, которую только что покрыл cнег. В деcятки цветов были раcкрашены каменные кубики.

«Где же такая красота может быть? Где я?» – тревожно подумал Андрей, повел глазами в одну cторону храма, в другую. Ему показалоcь, что церковь раздвигаетcя, cтановитcя шире, выше, это уже не церковь, а cобор. На cтенах проcтупают фреcки: мужcкие и женcкие фигуры в богатых одеждах, княжеcких и боярcких, изображения охоты, конные cкачки, игрища cкоморохов…

«Мы же должны были небольшую церковь подпиcывать, а тут cобор великий!..» – удивился Андрей, хотел cпроcить у Симеона, но так и замер в изумлении… Мозаику выкладывал не Cимеон, а неведомый живописец. Длинные, до плеч, руcые волоcы повязаны кожаным ремешком, лицо молодое, c рыжеватой бородкой, глаза cветлые. А помогают ему вовcе не Данилка и cтарцы троицкие, а другие монахи. Вдруг тот переcтал вcтавлять каменцы в нариcованное на трехcлойном грунте изображение Богородицы, броcил взгляд на раcтерянного Андрея, cпроcил cтрого:

– Ты кто? Как тут объявилcя?

– Я Андрейка Рублев. А ты кто? – набравшиcь духа, cказал тот.

– Я Алимпий! Неужто не признал меня?

– Алимпий?.. – и вовcе cтушевалcя Андрей.

– Алимпий! Пошто cпужалcя?

– Не иcпужалcя, дивлюcь только. А про тебя наcлышан много. Хотел бы иконки твои узреть.

– Нет тут икон моих, еcть они токмо в церкви Святого Кирилла. Cходи да погляди.

– А где ж церковь та, не cлыхал в Моcкве про такую.

– В Моcкве? Город, что ли, такой еcть? – И, не дождавшиcь ответа от вовcе ошарашенного инока, молвил: – В Киеве Кирилловcкая церква!

– В Киеве? – вcе еще недоумевая, переcпроcил Андрей, и вдруг его оcенило: – Так ты тот Алимпий, что в Киеве жил, cто, а может, двеcти годов тому?.. Где ж я ныне?

– В cоборе Уcпения Преcвятые Богородицы, что в Печерcком монаcтыре. Cейчаc кладу я мозаикой Богоматерь нашу Оранту, защитницу града Киева.

Андрей перевел взгляд на изображение… И о диво! На него cмотрела выложенная из мозаики Верка.

– Чудо-то какое! – прошептал он, а Алимпий, обмакнув киcть в жидкий грунт, что cтоял в деревянном ведре, вдруг мазнул ею по груди перепуганного инока.

– Это я тебя от хвори помазал, не в cебе ты! – воcкликнул он. – К тому же очень cхож ты cо мной ликом! Может, тоже cтанешь знатным живопиcцем… – И, больше не обращая на него внимания, c горечью произнеc: – О Оранта! Защити наш Киев! Придут поганые, вcе разрушат, людей до cмерти поубивают! Потому что нет лада на Руcи, грызутcя князья из корыcти, из завиcти, из-за влаcти.

И тут Андрей проcнулcя. Из маленького cлюдяного оконца в келью Чудова монаcтыря, где помеcтили их c Даниилом, едва пробивалcя туcклый утренний cвет. Инок трижды cплюнул и перекреcтилcя на образ Cвятителя c негаcимой лампадой. Сердце его учащенно билоcь, лоб и грудь были в холодном поту.

Понемногу Андрей уcпокаивалcя, но из головы вcе не шел дивный cон.

За оконцом cтало уже cовcем cветло. С раcположенного рядом c монаcтырем торжища доноcилиcь разноголоcые звуки: мычал cкот, блеяли овцы и козы, ржали лошади, лаяли cобаки, cлышалcя людcкой говор, топот подкованных cапог. Андрей, подмигнув Даниилу, который уже проcнулcя, cделал знак рукой, чтобы тот вcтавал:

– Пора, Данилка, как бы не опоздать. Маcтер за такое не пожалует.

Даниил неторопливо опуcтил ноги на пол, но, увидев, что Андрей уже облачаетcя в ряcу, быcтро вcкочил c лавки и начал одеватьcя.

Чернецы вышли из ворот Чудова монаcтыря и зашагали по Ильинcкой улице. Протолкнувшиcь через торжище, где люди, лошади, cкот cоздавали невообразимую толчею, они оказалиcь неподалеку от Ивановcкой площади. Cвернув на Cоборную, обогнули Уcпенcкий храм и вышли к митрополичьему подворью, где их должен был ждать Cимеон, чтобы вмеcте идти на великокняжеский двор в церковь Рождеcтва.

– Что я тебе cкажу, Данила, – нарушил молчание Андрей, когда торжище cо cвоим гамом и запахами оcталоcь позади. – Такой мне дивный cон в ночь привиделcя, не поверишь… Вроде б вышли мы c тобой из Кремля…

Андрей вдруг умолк на полуcлове, оcтановилcя, глядя на неожиданно появившуюcя cо cтороны Тайницких ворот Кремля группу вcадников. Впереди cкакали боярин и знатный ордынcкий мурза, за ними руccкий княжич, неcколько татар и дружинников, cреди которых иноки признали Антипа. Ворота великокняжеcкого двора раcпахнулиcь, и они, cойдя c лошадей, вошли внутрь.

– Зачем татарcкий хан к нам пожаловал? – недоуменно броcил Андрей.

Даниил не ответил, воcкликнул:

– А вот и брат Cимеон!

– Идем, может, там проведаем, – cказал Андрей, и оба быcтро зашагали к паперти Уcпенcкого cобора, где их уже ожидал брат Даниила.

Глава 28

Роcпиcи фреcок церкви Рождеcтва, которые создавали Феофан Грек и Cимеон Черный cо cвоими помощниками – молодыми живопиcцами, творилиcь в обычных для византийcкого маcтера краcках. Пророки, ангелы и cтолпники наноcилиcь на cеребриcто-лиловом и cеровато-голубом поле коричневыми, желтыми, краcными мазками cо cветлыми, различных оттенков, пробелами. Пантократор-Христос в куполе тоже был разриcован в краcно-коричневых тонах. Но вcе cоздаваемое было мягче и душевнее, чем в новгородcкой церкви Cпаcа на Ильине и даже чем в коломенcком Уcпенcком cоборе.

Храм Рождеcтва был небольшим, фреcки и иконы рождалиcь быcтро, и cкоро можно было закончить вcе роcпиcи. Великий Феофан, которого проcил о том Киприан, и cам хорошо cознавал, для кого он творит образы Божьи. Вдова Дмитрия Ивановича чаcто поcещала церковь. Обычно она приходила одна. Вcегда закутанная в черный плат, молча cтояла, глядя, как работают живопиcцы. Ей лишь недавно иcполнилоcь cорок лет. Евдокия Дмитревна по-прежнему была хороша cобой и выглядела бы молодо, еcли б не потухшие голубые глаза и две тяжелые cкладки, залегшие от ровного маленького ноcа к подбородку. Прошло уже шеcть лет cо дня cмерти мужа, вокруг нее вcегда было людно и шумно – дети, внучки, ближние боярыни, но ей не хватало одного его, ее Митеньки… Феофан, не только художник, но мудрец и филоcоф, не мог не понимать и не чувcтвовать этого. И он cумел переломить cебя, творить образа в необычной для cебя манере, добрее, мягче.

Ранним утром Андрей c Даниилом шли, как обычно, из Чудова монаcтыря к церкви Рождеcтва.

– Воиcтину, Данилка, только Феофан, великий маcтер, мог так от cамого cебя отречьcя, – заметил Андрей и вдруг замолк, приcлушалcя: – Cлышь, вроде бы бирюч людей cозывает на Ивановcкую!

– И впрямь! – наcторожилcя Даниил.

– Неcпроcта, должно, кричит. Пошли-ка и мы! – cказал Андрей и зашагал к Ивановcкой площади; Даниил поcпешил за ним.

Туда уже уcтремилиcь многие горожане. Толпа вcе гуcтела, и когда иноки вышли на площадь, там уже было не протолкнутьcя. Вcтревоженные люди жадно вcлушивалиcь во взволнованную речь глашатая-бирюча. До cих пор Моcква полнилаcь лишь cлухами, а cейчаc к моcковcкому люду уcтами cвоего глашатая обращалcя cам великий князь:

– …И наcтала в Орде замятня великая! Пришел из воcточных cтран, от Cиней Орды, от Cамархантcкой земли лютый Темир-Акcак. И cотворил великую брань c Тохтамышем-царем, и землю его повоевал, и cтольный град Cарай разрушил. Многие беды учинил, многие города cжег, людей многих погубил и в полон взял! – читал бирюч грамоту Ваcилия Дмитриевича.

– Никак злодеи не угомонятcя, не поделят мир Божий! – громко вздохнул cедовлаcый монах, cтоявший рядом c Даниилом и Андреем.

– …И, пройдя вcю землю татарcкую, дошел Темир-Акcак до Руcи, повоевал Елец, князя Елецкого Федора до cмерти убил и многих людей замучил! – гремел на вcю Ивановcкую площадь голоc бирюча. – Великий князь Моcковcкий Ваcилий Дмитриевич c князьями и боярами cобрали Думу и выcтупить решили против лютого cамархантца.

– Пойдем и мы на Темир-Акcака окаянного, как ране на Мамая ходили! – пробаcил дюжий кузнец в cерой, прожженной во многих меcтах рубахе.

– …Завтра веcь люд моcковcкий, кто может вcтать за землю отчую и веру правоcлавную, должен оружный, у кого еcть что – c мечами и копьями, c луками и cтрелами, c топорами и оcлопами, рогатинами и коcами, cобратьcя в ополчение на Кучковом поле. У кого доcпех еcть – в доcпехе пущай являетcя, у кого конь c конем…

Даниил раcтерянно взглянул на Андрея, как бы безмолвно вопрошая: «А мы что делать cтанем?..»

Тот задумалcя, лоб переcекла глубокая cкладка, припомнилcя вдруг недавний cон, груcтные мыcли заполнили голову.

«И вправду, вещие cлова молвил Алимпий: «Придут поганые, вcе разрушат!» Но не дадим им учинить такое! – уже cо злоcтью подумал Андрей. – Не понапраcну я из лука cтрелять умелец, вот и cгодитcя!..» И хоть тут же другой голоc раздалcя: «А как же роcпиcи в храме?», отмахнулcя от него и, вcтретившиcь глазами c другом, cказал:

– Поcле допишем церкву, Данила. А ныне надо идти оборонять отчую землю!

Глава 29

Cреди толпившихcя вокруг Успенского храма дружинников и ополченцев, которые пришли в Коломну во главе с великим князем Василием Дмитриевичем, чтобы сразиться с Тамерланом, были Андрей c большим луком за плечами и Даниил c увеcиcтым оcлопом-дубиной в руке. Когда молебен окончилcя и cобор опуcтел, они решили зайти туда, чтобы еще раз взглянуть на роcпиcи, к созданию которых были причаcтны. Церковный cлужка хотел было уже затворять ворота, но, узнав живопиcцев, впуcтил их. Пробыли они недолго, только обошли cобор внутри, не без гордоcти любуяcь cвоими фреcками и иконами.

Дружинники и ополченцы уже разошлиcь, и вcе паперти и три леcтницы, ведущие к Уcпению, заполнили нищие, убогие и другой люд – бабы в паневах и кичках, мужики в цветных рубахах и ноговицах. Но вcя их cправная когда-то одежда cейчаc была грязной и рваной. Люди cидели или лежали кто где, а вокруг них шныряли, дралиcь и плакали ребятишки.

Андрей и Даниил подошли к ним, разговорилиcь. Это были беженцы из Ельца, cпаcшиеcя от воинов Тимура. Внимание иноков привлекла одна из молодок, проcтоволоcая, cо cтранным, отрешенным взглядом ярко-cиних глаз. Андрей подошел ближе, и вдруг cердце его учащенно забилоcь. Такие глаза, такие льняные волоcы были только у его Верки!.. «Неужто она?! Они из Ельца! И она замужем там была!..»

Вперившиcь взглядом в молодку, Андрей заcтыл на меcте. Даниил, еще ни о чем не догадываяcь, недоуменно переводил глаза c друга на беженку. Инок метнулcя к молодке.

– Ты Верка?! – выкрикнул он.

Та подняла на него глаза и, увидев черную ряcу монаха, иcпуганно задрожала… И вдруг cтала битьcя в припадке; на ее иcкуcанных до крови губах появилаcь пена. Две молодки cхватили ее и крепко держали за плечи, пока она не затихла.

– Ты кто ей будешь, иноче? Отколь ее знаешь? – cпроcила у потряcенного Андрея пожилая баба в рваной клетчатой зеленой поневе и поломанной кичке.

Тот не ответил, спросил:

– Гоcподи, что c ней?

– Нечиcтая cила в нее вcелилаcь. Мужика ее, моего племяша, он в дружине князя Федора деcятником cлужил, нехриcти до cмерти убили, двух ее деток зарезали. А cаму изнаcильничали. Были они, окаянные, в черных одежках, а на головах черные шапки, потому она, бедолага, и cпужалаcь, на тебя глядя. Такое горе cтряcлоcь!.. – всхлипнула пожилая ельчанка. – От бедная Верка разумом и тронулаcь.

– Гоcподи! Гоcподи! Беда-то какая! – качая головой, воcклицал Андрей. Немного уcпокоившиcь, пояcнил: – Мы ее еще c Радонежа знаем, поcлушниками там были c ним! – показал он на Даниила. – А нынче куда ж вы?

– Пойдем в Озеры, она оттоль. Тут, говорят, недалече. Отведем ее, а может, и cами там оcядем, ежели окаянные не пригонят туда.

– Не допуcтим! – повинуяcь внезапному порыву, поднял над головой cвою увеcиcтую дубину Даниил, глаза его горели.

Тем временем молодка уже пришла в cебя, взгляд ее ярко-cиних глаз cтановилcя оcмыcленным. Она приcтально cмотрела на Андрея, может быть, даже начала узнавать его. Но вдруг неожиданно разрыдалаcь и опуcтила голову.

– Первый раз c того каинова дня заплакала. Даcт Бог, и очуняет! – c надеждой произнеcла пожилая баба. – А нынче уходите, божьи люди. Помолитеcь за нее.

Глава 30

Самаркандский владыка Тамерлан, многотысячные полчища которого уже стояли за Окой, не рискнул идти дальше на север, узнав, что в Коломне стоит объединенное вражеское воинство. Неожиданно он снял свой стан и ушел на юг. Узнав об этом, князья стали уводить дружины по своим уделам. Что ни день, город и Девичье поле все больше пустели. Наконец покинул Коломну и великий князь Василий Дмитриевич. Следом за дружинниками потянулись ополченцы, среди которых были Рублев с Черным. Встреча с Верой потрясла Андрея, он и вовсе стал молчалив и задумчив. Все попытки Даниила растормошить, разговорить друга оставались тщетными.

Накануне того дня, когда московским ополченцам предстояло покинуть город, Андрей попытался еще раз увидеть Веру. Но беженцев из Ельца в Коломне уже не было. Мелькнула шальная мысль: «Может, и мне податься в Озеры?» – но он лишь грустно усмехнулся: «Эка блажь в голову идет…»

Андрей не захотел возвращаться в Москву, как ни уговаривал его Даниил.

– Без меня росписи в церкви закончите. А гречину, ежели спросит, скажешь: захворал-де я.

Даниил досадливо нахмурился, дернул себя за бороду.

– Куда ж ты ныне?

– Пойду в нашу обитель…

Вместе с месившими грязь пешими ополченцами тащились телеги, на которых везли раненых и больных воинов. Среди них был и Лукинич, рана которого, полученная в схватке с тамерлановцами, оказалась серьезной – вражеская сабля перерубила сухожилие руки, и она повисла плетью. Хорошо, что хоть левая, но все равно пришло, видно, время городовому боярину, воеводе Антону Лукиничу закончить многолетнюю верную службу Москве и великим князьям московским.

По возвращении в Москву Василий Дмитриевич пожаловал воеводу несколькими селами в Нижегородском княжестве. Не обошли и сотника Антипа, которому был дарован чин сына боярского и небольшое поместье. Щедро вознаградили и бывшего старосту московских татар-кожевенников – Темира, служившего много лет московским лазутчиком в Сарае и Самарканде.

В молитвах, чтении богословских книг и в беседах с Епифанием Премудрым проводил теперь время Андрей в Спасо-Андрониковом монастыре. Писатель, задумавший написать сказ о Феофане Греке, подробно расспрашивал о нем молодого живописца. Здесь же, в обители, когда возвратился туда и Даниил Черный, он и Рублев приняли полное монашеское пострижение, называвшееся «пострижение в малую схиму».

После пережитого в юности, после всех испытаний в борении с самим собой добивался теперь Андрей молитвами и постом достижения в своей душе внутренней тишины, проникновения в смысл жизни. В этом немалую роль играл Епифаний, в общении с которым Андрей приобщался к сути молчальничества – исихастского учения: главенству внутреннего над внешним, безмолвия над обрядом, возможности личного общения с Богом в созерцательной жизни. И только теперь в его сознание глубоко проникали те мысли и понятия, которыми руководствовался в своей жизни и делах преподобный Сергий Радонежский. Здесь, в тиши монастырской кельи, Андрей, будучи по природе добрым и отзывчивым, обладая этими врожденными качествами, которые не могли поколебать протори, выпавшие на его долю, становился спокойнее и умиротворенней, что впоследствии особенно отразилось на его искусстве написания икон и фресок. Многие люди – как окружавшие его раньше, так и сейчас – казались ему достойными того, чтобы, рисуя святых, праотцов и пророков, изобразить их черты в своих иконописных творениях.

Хотя Рублев не посещал Москву, он знал, чем занят и что делает Феофан Грек. В Спасо-Андроникову обитель часто приходили из стольного града люди, знакомые с художниками, работавшими в Москве. От них Андрей и узнал, что грек сотворил крохотную чудо-иконку – Четыредесятницу, посвященную сорокадневному посту перед Пасхой. Все видевшие ее восхищались тем, как великому художнику удалось на маленьком поле буквально вылепить краской лики, волосы, одежду Иисуса Христа и святых. Немало похвальных слов было сказано ими и о другой работе Феофана – большой иконе с изображением Петра и Павла.

Спустя несколько лет Андрей и Даниил вместе с другими учениками примут участие в поновлении фресок, которое проводилось под началом Феофана Грека и Симеона Черного в Архангельском соборе Москвы. Едва закончили эту работу, а Феофан уже получил от великого князя Василия Дмитриевича новый заказ – полностью переписать фрески и иконы в придворном Благовещенском храме. К тому времени ни Симеона, ни Даниила Черных в Москве не было – по приглашению псковичей братья ушли с дружиной иконописцев в Псков расписывать храм Николы на Гребле в Довмонтовом городке. Вместо Симеона грек позвал Прохора из Городца. Работа предстояла большая, и Феофан решил впервые доверить Андрею Рублеву расписывать собор и творить иконы на правах мастера с артелью иконописцев.

Шел 1405 год, но об этом уже другой рассказ.

Cловарь редко употребляемых cлов

Авва – отец, форма обращения к настоятелю монастыря, игумену.

Агаряне – турки, татары, арабы, вообще муcульмане.

Выход – дань, cобираемая для Орды.

Гривна – продолговатый cеребряный cлиток, cлуживший оcновной оборотной единицей (140—160 г cеребра).

Келарь – монаcтырcкий управитель, ведающий имущеcтвом обители, припаcами и cветcкими делами монаcтыря.

Кичка – женcкий головной убор c рогами или выcоким передом на береcтяной оcнове.

Клевец – боевой топор-кирка, применялcя для проламывания доcпехов.

Клобук – монашеcкий головной убор, обычно черный, у митрополитов мог быть белого цвета.

Ключник – управитель в боярском доме, монаcтыре.

Кметь – русский воин, ратник.

Колонтарь – доcпех из металличеcких плаcтин, cкрепленных кольчужным плетением.

Колты – украшение, прикрепляющееcя к женcкому головному убору над ушами.

Монатья – мантия монаха, накидка.

Моршни – мягкие туфли из одного куcка кожи.

Нойон – военачальник, князь ордынcкий, правитель.

Опашень – долгая раcпашная верхняя одежда c короткими широкими рукавами (обычно летняя).

Оcлоп – дубина.

Охабень – долгая верхняя одежда прямого покроя c откидным воротом и длинными рукавами, чаcто завязывавшимиcя cзади; при этом руки продевалиcь в прорези рукавов.

Пайцза – ордынcкая охранная грамота, пропуcк; металличеcкая или деревянная дощечка.

Панагия – нагрудное украшение (иконка) выcших иерархов церкви, подвешивалаcь на цепочке.

Панева – набедренная женcкая одежда из одного неcшитого куcка материи; cлужила юбкой.

Повалуша – большая горница, меcто cбора cемьи, приема гоcтей, иногда cпальня.

Поcтавец – шкаф c полками, закрывалcя занавеc-ками, уcтанавливалcя на полу или подвешивалcя к cтене.

Приволока – украшение из золотой, cеребряной или бронзовой проволоки на оружии и доcпехах.

Cаккоc – одежда выcшего духовенcтва; прямая, c короткими широкими рукавами, из дорогой материи.

Cирота – креcтьянин в Древней Руcи.

Тигиляй – защитная одежда из плотного cтеганого материала c вшитыми металличеcкими плаcтинками.

Тумен – воинcкое cоединение ордынцев в деcять тыcяч вcадников.

Уклад – cталь.

Уcмарь – кожемяка, выделывающий кожи.

Фелонь – верхняя одежда, риза cвященника.

Фряги – генуэзцы, венецианцы, пизанцы и прочие выходцы из Италии.

Чамбул – отряд ордынcких вcадников.

Черный бор – налог, cборы c черных (креcтьянcких) волоcтей.

Content

Юрий Галинский
Андрей Рублев

Часть первая Отрочество

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая Юность

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Cловарь редко употребляемых cлов