Алексей Толстой

Собрание сочинений в десяти томах

Том 8

Стихотворения

Солнечные песни

Весенний дождь

Дождик сквозь солнце, крупный и теплый,

Шумит по траве,

По синей реке.

И круги да пузырики бегут по ней,

Лег тростник,

Пушистые торчат початки,

В них накрепко стрекозы вцепились,

Паучки спрятались, поджали лапки,

А дождик поливает:

Дождик, дождик пуще

По зеленой пуще.

Чирики, чигирики,

По реке пузырики.

Пробежал низенько,

Омочил мокренько.

Ой, ладога, ладога,[1]

Золотая радуга!

Рада белая береза:

Обсыпалась почками,

Обвесилась листочками.

Гроза гремит, жених идет,

По солнцу дождь, – весенний мед,

Чтоб, белую да хмельную,

Укрыть меня в постель свою,

Хрустальную,

Венчальную…

Иди, жених, замрела я,

Твоя невеста белая…

Обнял, обсыпал дождик березу,

Прошумел по листам

И по радужному мосту

Помчался к синему бору…

По мокрой траве бегут парень да девушка.

Уговаривает парень:

«Ты не бойся, пойдем,

Хоровод за селом

Созовем, заведем,

И, под песельный глас,

Обведут десять раз,

Обручившихся, нас.

Этой ночью красу —

Золотую косу

Расплету я[2] в лесу».

Сорвала девушка лопух,

Закрылась.

А парень приплясывает:

«На меня погляди,

Удалее найди:

Говорят обо мне,

Что девицы во сне

Видят, около,

Ясна сокола».

На реке дед-перевозчик давно поджидает,

Поглядывает, посмеивается в бороду.

Сбежали с горы к речке парень да девушка,

Отпихнул дед перевоз,

Жалко стало внучки, стал реке выговаривать:

«Ты, река Бугай,[3] серебром горишь;

Скатным жемчугом по песку звенишь;

Ты прими, Бугай, вено[4] девичье,

Что даю тебе, мимо едучи;

Отдаю людям дочку милую, —

Охрани ее водной силою

От притыки, от глаза двуглазого,

От двузубого, лешего, банника,

От гуменника, черного странника,

От шишиги и нежитя разного».[5]

И спустил в реку узелок с хлебом-солью.

Девушка к воде нагнулась,

Омакнула пальцы:

«Я тебе, река, кольцо скую —

Научи меня, молоденькую,

Как мне с мужем речь держать,

Ночью в губы целовать,

Петь над люлькой песни женские,

Домовые, деревенские.

Научи, сестра-река,

Будет счастье ли, тоска?»

А в село девушкам

Сорока-ворона на хвосте принесла.

Все доложила:

«Бегите к речке скорей!»

Прибежали девушки к речке,

Закружились хороводом на крутом берегу,

В круг вышла молодуха,

Подбоченилась,

Грудь высокая, лицо румяное, брови крутые.

Звякнула монистами:

«Как по лугу, лугу майскому,

Заплетались хороводами,

Хороводами купальскими,[6]

Над русалочьими водами.

Звезды кружатся далекие,

Посреди их месяц соколом,

А за солнцем тучки легкие

Ходят кругом, ходят около.

Вылезайте, мавки,[7] душеньки,

Из воды на волю-волюшку,

Будем, белые подруженьки,

Хороводиться по полюшку».

А со дна зеленые глаза глядят.

Распустили русалки-мавки длинные косы.

«Нам бы вылезти охота,

Да боимся солнца;

Опостылела работа!

Колет веретенце.

На закате под ветлою

Будем веселиться,

Вас потешим ворожбою,

Красные девицы».

Обняв девушку, парень

Кричит с перевоза:

«Хороните, девки, день,

Закликайте ночку —

Подобрался ключ-кремень

К алому замочку.[8]

Кто замочек отомкнет

Лаской или силой,

Соберет сотовый мед

Батюшки Ярилы».[9]

Ухватили девушки парня и невесту,

Побежали по лугу,

Окружили, запели:

«За телкою, за белою,

По полю, полю синему

Ядреный бык, червленый бык[10]

Бежал, мычал, огнем кидал:

«Уж тебя я догоню, догоню,

Молодую полоню, полоню!»

А телушка, а белая,

Дрожала, вся замрелая, —

Нагонит бык, спалит, сожжет…

Бежит, молчит, и сердце мрет…

А бык нагнал,

Червленый, пал:

«Уж тебя я полонил, полонил,

В прощах воду отворил, отворил,

Горы, долы оросил, оросил».

Перекинулся дождик от леса,

Да подхватил,

Да как припустился

По травушкам, по девушкам,

Теплый да чистый:

Дождик, дождик пуще

По зеленой пуще,

Чирики, чигирики,

По воде пузырики,

Пробежал низенько,

Омочил мокренько.

Ой, ладога, ладога,

Золотая радуга,

Слава!

Купальские игрища

Дни купальные —

Венчальные:

Бог сочетается с красной девицей —

Зарей Заряницей.

Оком пламенным в землю глядит!

И земля замирает,

Цветы вырастают,

Деревья кудрявые,

Травы.

Оком пламенным в реки глядит!

И невмочь разгоревшимся водам,

Текут они медом,

Желтым и старым,

По бродам

И ярам.

Оком пламенным в сердце глядит.

Бог Купало,

Любый, травник,[11] лих…

Сердце – ало,

Загорается…

Явись, воплотись,

Жених!..

Чудо совершается —

Купало в Козла воплощается…[12]

В речке воды – желтый мед,

Пьяный мед,

Белый к нам Козел идет,

К нам девицы,

Заряницы,

Поутру жених —

Козел идет,

Круторогий нам

Дары несет.

У него венец

Золотых колец.

С нами Купало великий,

С нами Козел наш, девицы!

Скиньте, сорвите паневы![13]

Где ты, невеста любовная?

Где ты, Заря Заряница?

Ищет невесту Купало,

Круторогий, кудрявый…

Очами глядит, —

Где ты, Заря Заряница?

Вот она кружится, – девица, девица,

Кружится, кружится, девица, девица.

Ты ль жениха не ждала,

В небе зарею цвела,

Ты ли вино не пила,

Пояс тугой сорвала…

Красная девица

Заря Заряница!

Нашел Козел невесту,

Выбрал девицу любовнее всех.

Возьми ее, возьми ее,

Веди ее на реку,

В меду купать, в меду ласкать,

Купало! Купало!

Люби ее, люби ее,

Веди ее по хмелю;

Неделю пить, допьяна пить,

Купало! Купало!

Целуй ее, целуй ее,

До крови невесту!

Твоя любовь – на теле кровь!

Купало! Купало!

Осеннее золото

Нет больше лета,

Не свистят зеленые иволги,

Грибами пахнет…

Пришел к синей реке козленок,

Заиграл на тростинке,

И запечалились мавки-русалки:

– Тонкая сопелочка плачет над водой,

Спой осенним мавам ты, козлик золотой.

Падают с березы последние одежды,

Небо засинелось печалью безнадежной…

Лебеди срываются от затонных вод…

Скоро наш козленочек за море уйдет.

Поет на тростинке козленок:

– Я пойду не за море —

За море далеко;

Я пойду не за горы —

За горы высоко!

А пойду я в красный

Лес густой,

Набреду на ножик,

Острый, злой:

Упаду на травы,

Закричу,

Обольюся кровью

По мечу.

Заплакали русалки-мавки:

– Горе нам, горе, осенние красавицы!

Хочет наш песельник до смерти кровавиться!

Падайте, листья, стелитесь желто-алые,

Мы убаюкаем глазыньки усталые…

Спи, спи, усни…

Волна бежит

По берегу;

Трава лежит

Примятая…

Волна траве:

Ты слышала —

Она идет,

Осенняя,

Прекрасная,

Вся в золоте

И тлении,

Печальная,

Пурпурная…

Спи, спи, усни,

В листы склони

Головушку,

Рога златые

В травушку…

Она идет,

Тебе поет:

«Спи, спи, усни,

Козленочек».

Заморозки

Сковало морозом реку,

Хватило траву,

Пожелтел камыш,

Спуталась на низком берегу осока…

На лед выбежала девушка

В белых чулках, в лисьей шубке:

– Я по речке иду,

И боюсь, и смеюсь,

По хрустящему льду

Башмачком прокачусь…

Я во льду голубом

Залюбуюсь собой;

В шапке с белым пером

Будет суженый мой…

А мороз, словно лист,

Разрумянил лицо,

Подарит мне Финист

Золотое кольцо.

Ах ты, девица, девица, девица…

Нынче сокол Финист[14] тебе грезится,

Добежала до березового острова,

Подобрала шубку, села, загрустила:

Выходила на заре,

Липе, древу на дворе,

В ветви бросила монисто,

Ворожила и спросила

Липу: «Дерево девичье,

Не свистел ли про Финиста,

Лада-липа, голос птичий?»

И не знала липа о соколе,

Не сказала – близко, далеко ли.

Облокотилась девушка,

Упали черные ресницы…

И расступились, покачнулись березы,

Вышел белый терем

О двенадцати башнях, на них двенадцать голов медвежьих.

В терему окно стукнуло,

Вылетел белый сокол и обернулся

Финистом:

– Девушка моя, не тоскуй,

Зимнего меня поцелуй…

Я сыграю на свирели: —

На твоей горят постели

Янтари;

Я тебя, мою голубку,

Заверну в соболью шубку

До зари;

Спи, не тронет сон ни свекор,

Ни свекровь…

Спи, с тобою белый сокол

И любовь…

Встает, шатается девушка,

Смеются медвежьи головы…

Зазвенело вдруг по реке,

Позыкнулось в роще:

На березе белый дед,

Под березой снегу нет!

То ребята бегут, гонят дубинками котяши по реке…

Побелел Финист, дрогнул,

И пропал и он, и терем медвежий.

Набежали ребята,

Девушку в салазки посадили —

Покатили – смеяться не поспеешь:

На девушке сарафан,

Алым шелком белый ткан;

Что ты, ясная, бледна,

Ходишь по лесу одна?

Станем девушку катать,

Зимней песней величать:

– Царица льдяная,

Зима буранная,

Будь наша мати,

Дай переждати

Твои метели

В веселой хате,

Где б песни пели

Парням девицы…

Зима царица!

Белая птица!

Снежная пава!

Слава!

Пастух

Утром росы не хватило,

Стонет утроба земная.

Сверху-то высь затомила

Матушка степь голубая.

Бык на цепи золотой,

В небе высоко ревет…

Вон и корова плывет,[15]

Бык увидал, огневой…

Вздыбился, пал…

Синь под коровою.

Ух… загремел, засверкал

Грудью багровою;

Брагой медовою

Тучно истек.

Зелень ковровую

Вымыл поток.

Пуще того духовитая

Дышит страда.

Лоснятся, богом омытые,

В поле стада.

Полдень

На косе роса горит,

Под косой трава свистит;

Коростель кричит в болоте,

В пышном поле, от зари,

Распотешились в работе,

Распотели косари.

Солнце пышет желтым жаром,

И звенит трава под жалом:

«По кошнине[16] лапотком

За передним ходоком».

Песни долгие звенят,

Красны девки ходят в ряд;

Расстегнулися паневы,

Тело белое горит…

«Звонче пойте, чернобровы,

Только старый в полдень спит».

Солнце пышет желтым жаром,

И звенит трава под жалом.

«По кошнине лапотком

За передним ходоком».

Золото

Загуляли по ниве серпы;

Желтым колосом мерно кивая,

Зашепталася рожь золотая, —

И уселись рядами снопы.

Низко свесили кудри горячие,

Словно солнцевы дети, в парче…

Обливает их солнце стоячее,

Разгорается сила в плече.

Медвяным молоком наливное

Проливается в горсти зерно…

Ох ты, солнце мое золотое!

Ох ты, высь, голубое вино!

Земля

Гаснет в утренник звезда;

Взрежет землю борозда…

И гудят, скрипят сошники,

И ярмо качают быки,

Белый да красный.

Не хоронит перед зарей лица,

В алых солнце тучах моется;

И, пластами до реки,

Емлют землю сошники.

«Зерна ярые мои

В чреве, черная, таи.

Станут зерна стебелиться,

Стебель тонкий колоситься,

Солнце ляжет на поля —

Стеблю влаги дай, земля!..

Я приду к тебе, моя мать,

Золотые снопы поснимать;

Я снопы смолочу до зари,

И три меры насыплю я, три.

Меру первую и полную мою

Богу господу Исусу предаю;

А вторую князю, в красном терему;

Третью меру в землю – чреву твоему!

В пашню зерна золотые полегли,

Возлелей их, чрево черное земли».

Трава

Перепелка припала в траве,

Зазвенела стрела в тетиве,

И впилась между крылышек медь,

А трава начинает шуметь.

Ты зачем зашумела, трава?

Напугала ль тебя тетива?

Перепелочья ль кровь горяча,

Что твоя закачалась парча?

Или ветром по полю умчалось без края

Неизносное горе мое?

Но не ты ли, трава, шелестя и кивая,

Роковое сокрыла копье?

И, как птица в тебе, золотая подруга

От татарина злого бегла.

Натянулась татарская, метко и туго,

И подругу догнала стрела,

И приникла змеею, и в девичью спину,

Закровавив, до перьев ушла.

Так не с этой ли крови колышешь равнину

И по ветру волной полегла?

Сватовство

Сноп тяжел золотым зерном,

А рука могутною дрожью.

Размахнусь только раз цепом —

Гулкий ток весь засыплю рожью;

На лопату зерно приму,

Кину в ветер, чтоб снес мякину,

Чистый хлеб соберу в суму

И на плечи ту сумку вскину.

В гридни княжьи пойду, хвалясь:

Кто суму приподнимет, князь?[17]

За столы, подбоченясь, сяду.

Приподнять никому невмочь,

И зовет князь невесту дочь,

Что гуляет в венце по саду.

Вот, Настасья, тебе жених!

Колокольни дрожат от гула,

И слепец запевает стих:

«Буди жив, богатырь Микула!»[18]

Талисман

Родила меня мать в гололедицу,

Умерла от лихого житья;

Но пришла золотая медведица,

Пестовала чужое дитя.

В полнолунье водила на просеки,

Ворожила при ясной луне.

И росли золотые волосики

У меня на груди и спине.

Языку научила змеиному

И шептанью священных дубрав;

Я в затонах внимал шелестиному,

Заунывному голосу мав.

Но ушла золотая медведица,

На прощанье дала талисман…

Оттого-то поется, и грезятся

Мне леса, и река, и туман.

Лешак

Все-то мавы танцевали

Кругом, около, у пня;

Заклинали, отогнали

Неуемного меня.

Всю-то ночку, одинокий,

Просидел я на бугре;

Затянулся поволокой

Бурый месяц на заре.

Встало солнце, и козлиный

Загудел в крови поток.

Я тропой пополз змеиной

На еще горячий ток.

Под сосной трава прибита,

Вянут желтые венки;

Опущу мои копыта

В золотые лепестки…

Берегись меня, прохожий!

Смеху тихому не верь.

Неуемный, непригожий,

Сын я Солнца – бог и зверь.

Зори

Койт встает на закате, зовет Эммарику;

А леса между ними завалены снегом;

Старый Сивер приподнял холодную пику

И летит на оленях – белесом и пегом.

Койт зовет Эммарику. «Приди, моя зорька,

И возьми у меня золотое светило!»

А она: «Не могу – караулит нас зорко

Снежнокудрого Сивера вьюжная сила».

Сосны сини, и снег между соснами синий.

Плачет Койт, простирая к возлюбленной пальцы.

А от слез опускается на землю иней;

И в сугробах пушистые прыгают зайцы.

Самакан

В круг девичий посадите,

Гостя чаркой обнесите;

Ой, гусляр! Ой, гусляр!

Спой про сокола Финиста,

Про чеканное монисто;

Ой, гусляр! Ой, гусляр!

Ладом в ладушки ударим,

Красным золотом одарим;

Ой, гусляр! Ой, гусляр!

Струны мои, струны неурывчаты!

Песни мои, песни переливчаты!

Думы мои за море летят;

За морем три старицы стоят,

Старицы, клобушные да мудрые,

Спрятали царевну на Словут-горе.[19]

По морю, по камушкам пойду я,

Песнями царевну расколдую;

Струны мои серебром рассыпятся,

Встанет царь-девица в алой зыбице,

Жемчугом расшитый сарафан…

Здравствуй ты, царевна Самакан![20]

Не понять вам песни, девицы,

Золотой не разгадать,

И в царевнин терем лестницы

Нипочто не отыскать.

Поклонился гусляр до полу,

И пошел в студеную ночь,

От гостей, от чарки прочь,

И запел, заплакал по полю.

Звезды мои, звезды голубые,

Очи царь-девицы золотые…

Синее ты небо запрокинулось,

Песню мою смертную я кину ввысь…

Песню о царевне Самакан,

Запевай за мной, подхватывай, буран.

Лель

Опенками полно лукошко,

А масленик некуда деть;

На камне червивом морошка

Раскинула тонкую сеть.

И мох, голубой и пахучий,

Окутал поваленный пень;

Летают по хвое горючей

Кружками и светы и тень,

Шумят, вековечные, важно

И пихты, и сосны, и ель…

А в небе лазоревом бражно,

Хмельной, поднимается Лель.[21]

Вином одурманены, пчелы

В сырое дупло полегли.

И стрел его сладки уколы

В горячие груди земли.

Семик

Ох, кукуется кукушке в лесу!

Заплетите мне тяжелую косу;

Свейте, девушки, веночек невелик —

Ожила береза-древо на Семик.[22]

Ох, Семик, Семик, ты выгнал из бучил,

Водяниц с водою чистой разлучил[23]

И укрыл их во березовый венец.

Мы навесим много серег и колец:

Водяницы, молодицы,

Белы утицы,

Погадайте по венку,

Что бросаем на реку,

По воде венок плывет,[24]

Парень сокола зовет,

Принести велит венок

В златоверхий теремок.

Ой, родненьки!

Ой, красные!

Ой, страшно мне,

Молоденькой.

Додола

Над прохладною водою из криниц

Снимем платье с той, что краше всех девиц,

Тело нежное цветами опрядем,

По селениям Додолу[25] поведем,

Осыпаем всех прохожих ячменем,

Князя-солнце нашей девице найдем,

Вон по небу, светел силою и лих,

Ходит, саблею играет князь-жених…

Уж ты саблей тучу наполы руби,

В рог златой по горним долам затруби!

Воструби – зови, а мы к тебе идем,

Во цветах Додолу красную ведем…

На, возьми ее, ожги ее огнем…

Мы над нею ветви сению согнем.

Лесная дева

Хмар деревья кутает,

Мне дороги путает,

Вопит дикий кур.

Девушка весенняя!

Вот метнулась тень ее…

Кто там? Чур мне, чур!

В очи хвоей кинула

И в пещере сгинула…

А в сырую мглу

День пустил стрелу.

Плач

Ночь – глухая темь;

Всех дверей-то семь.

За дубовыми,

Медью кованными,

Бык сидит.

У семи дверей

Семиглавый змей.

На завалине —

Сером каменье —

Крепко спит.

Поднимает лик

Златорогий бык,

Разбегается,

Ударяется

Рогом в дверь.

Но тверды замки,

Не сломать доски.

Горе черное!

Дверь упорная!

Силен зверь.

Где же ты, меч-топор —

Кладенец[26] востер?

В море лоненном[27]

Похороненный

Синий меч!

Эх, найти бы мне

Острый меч на дне!

Змею старому,

Зверю хмарному

Главы ссечь.

За синими реками

Колыбельная

Похоронные плачи запевает

Вьюга над пустыней,

И по савану саван устилает,

Холодный и синий.

И тоскуют ослепшие деточки,

В волосиках снежных;

И ползут они с ветки на веточку —

Не жалко ей нежных.

Засыпает снегами колючими

Незрячие глазки;

И ныряют меж тучами-кручами

Голубые салазки.

И хоронятся зяблые трупики —

Ни счету, ни краю…

…Не кричи, я баюкаю, глупенький!

Ой, баюшки-баю.

Во дни кометы

Помоги нам, Пресветлая Троица!

Вся Москва-река трупами кроется…

За стенами, у места у Лобного,

Залегло годуновское логово.

Бирюки от безлюдья и голода

Завывают у Белого города;

Опускаются тучи к Московию,

Проливаются серой да кровию;

Засеваются нивы под хлябями,

Черепами, суставами рабьими;

Загудело по селам и по степи

От железной, невидимой поступи;

Расступилось нагорье Печерское,

Породились зародыши мерзкие…

И бежала в леса буераками

От сохи черносошная земщина…

И поднялась на небе, от Кракова,

Огнехвостая, мертвая женщина.

Кто от смертного смрада сокроется?

Помоги нам, Пресветлая Троица!

Обры

Лихо людям в эту осень:

Лес гудит от зыков рога —

Идут Обры,[28] выше сосен,

Серый пепел – их дорога.

Дым лесной вползает к небу,

Жалят тело злые стрелы;

Страшен смирному Дулебу[29]

Синий глаз и волос белый.

Дети северного снега

На оленях едут, наги;

Не удержат их набега

Волчьи ямы и овраги.

И Дулеб кричит по-птичьи;

Жены, взнузданы на вожжи,[30]

Волокут повозки бычьи,

Зло смердят святые рощи.

Обры, кинув стан на Пселе,

Беленою трут колени;[31]

За кострами, на приколе

Воют черные олени.

Так прошли. С землей сравнялись…[32]

Море ль их укрыло рати?

Только в тех лесах остались

Рвы да брошенные гати.

Змеиный вал

Широко разлился синий Буг.

По берегу ограда.[33]

Кузнец кует железный плуг,

В саду гуляет лада.

«Кузнец, – кричит, – оставь ковать:

Волна о брег клокочет, —

То змей из моря вышел вспять,

Ласкать меня он хочет!..»

Кузнец хватил клещи в огонь,

На дверь надвинул болты.

А змей скакал, встряхая бронь

По брюху ржаво-желтый.

«Открой, кузнец!» – был скорый зык;

Сквозь дверь лизнуло жало;

Словил кузнец клещьми язык,

Каленными доала.

Завыл от боли змей и вдруг

Затих: «Пусти на волю».

Кузнец сказал: «Впрягайся в плуг,

Иди, ори по полю».

И змей пошел, и прах степной

С бразды поднялся тучей.

К закату змей истек слюной

И встал, хрипя, над кручей…

По ребрам бил его кузнец…

А окиан червленый

Гудел. И змей, согнув крестец,

Припал к воде соленой…

И пил, мутя волну с песком,

Раздулся выше гор он…

И лопнул… Падалью влеком,

На камне граял ворон.

Скоморохи

Из болот да лесов мы идем,

Озираемся, песни поем;

Нехорошие песни – бирючьи,

Будто осенью мокрые сучья

Раскачала и плачется ель,

В гололедицу свищет метель,

Воет пес на забытом кургане,

Да чернеется яма в бурьяне,

Будто сына зарезала мать…

Мы на свадьбу идем пировать:

Пированье – браги нет,

Целованье – бабы нет,

И без песни пиво – квас,

Принимай, хозяин, нас.

Хозяину, хозяюшке – слава![34]

Невесте да молодцу – слава!

Всем бородам поклон да слава!

А нам, дуракам, у порога сидеть,

В бубенцы звенеть да песни петь,

Песни петь, на гуслях играть,

Под гуслярный звон весело плясать…

Разговаривай звончее, бубенцы!

Ходу, ходу, руки, ноги, – лопатцы…

Напоил, хозяин, допьяна вином,

Так покажь, где до рассвета отдохнем;

Да скажи-ка, где лежит твоя казна,

Чтоб ошибкою не взять ее со сна.

Да укажь-ка, где точило мы найдем, —

Поточить ножи булатные на нем;

Нож булатный скажет сказку веселей…

Наливай-ка брагу красную полней…

Скоморохи, скоморохи, удальцы!

Стоном-стонут скоморошьи бубенцы!

Суд

Как лежу, я, молодец, под Сарынь-горою,[35]

А ногами резвыми у Усы-реки…

Придавили груди мне крышкой гробовою,

Заковали рученьки в медные замки.

Каждой темной полночью приползают змеи,

Припадают к векам мне и сосут до дня…

А и землю-матушку я просить не смею —

Отогнать змеенышей и принять меня.

Лишь тогда, как исстари, от Москвы Престольной

До степного Яика грянет мой Ясак[36] —

Поднимусь я, старчище, вольный иль невольный,

И пойду по водам я – матерой казак.

Две змеи заклятые к векам присосутся,[37]

И за мной потянутся черной полосой…

По горам, над реками города займутся

И година лютая будет мне сестрой.

Пронесутся знаменья красными столпами;

По земле протянется огневая вервь;

И придут Алаписы с песьими главами,[38]

И в полях младенчики поползут, как червь.

Задымятся кровию все леса и реки;

На проклятых торжищах сотворится блуд…

Мне тогда змееныши приподнимут веки…

И узнают Разина. И настанет суд.

Москва

Наползают медные тучи,

А из них вороны грают.

Отворяются в стене ворота.

Выезжают злые опричники,

И за рекой трубы играют…

Взмесят кони и ростопель

Кровь с песком горючим.

Вот и мне, вольному соколу,

Срубят голову саблей

Злые опричники.

Егорий – волчий пастырь

В поле голодном

Страшно и скучно.

Ветер холодный

Свищет докучно.

Крадется ночью

Стая бирючья, —

Серые клочья, —

Лапы что крючья.

Сядут в бурьяне,

Хмуро завоют;

Землю в кургане

Лапами роют.

Пастырь Егорий[39]

Спит под землею.

Горькое горе,

Время ночное…

Встал он из ямы,

Бурый, лохматый,

Двинул плечами

Ржавые латы.

Прянул на зверя…

Дикая стая,

Пастырю веря,

Мчит, завывая.

Месяц из тучи

Глянул рогами,

Пастырь бирючий

Лязгнул зубами.

Горькое горе

В поле томится.

Ищет Егорий,

Чем поживиться…

Ведьма-птица

По Волхову струги бегут,

Расписаны, червленые…

Валы плеснут, щиты блеснут,

Звенят мечи каленые.

Варяжий князь идет на рать

На Новгород из-за моря…

И алая, на горе, знать,

Над Волховом горит заря.

Темны леса, в водах струясь.

Пустынны побережия…

И держит речь дружине князь:

«Сожгу леса медвежие.

Мой лук на Новгород согну,

И кровью город вспенится…»

…А темная по мху, по дну

Бежит за стругом ведьмица.

Над лесом туча – черный змей

Зарею вдоль распорота.

Река кружит, и вот над ней

Семь башен Нова-Города.

И турий рог хватает князь

Железной рукавицею…

Но дрогнул струг, вода взвилась

Под ведьмой, девой птицею.

Взлетела ведьмица на щегл,[40]

И пестрая и ясная:

«Жених мой, здравствуй, князь и сокол.

Тебя ль ждала напрасно я?

Люби меня!..» – в глаза глядясь,

Поет она, как пьяная…

И мертвый пал варяжий князь

В струи реки багряные.

Приворот

Покатилось солнце с горки,

Пало в кованый ларец.

Вышел ночью на задворки

Чернобровый молодец.

В красном золоте рубаха,

Стан – яровая сосна;

Расчесала кудри пряха —

Двадцать первая весна.

«Что ж, не любишь, так не надо,

Приворотом привяжу,

В расписной полюбу-ладу

Красный терем посажу».

За болотом в мочежине,[41]

Под купальский хоровод,

Вырастает на трясине

Алым цветом Приворот.[42]

Парень в лес. А лес дремучий:

Месяц вытянул рога;

То ли ведьмы, то ли тучи

Растянули полога.

Волчий страх сосет детину:

«Вот так пень! А, мож, старик?»

О дубовую стволину

Чешет спину лесовик.[43]

На лету сова мигнула:

«Будет лихо, не ходи!»

За корнями подсопнуло,

Кто-то чмокнул позади.

Кочки, пни, и вот – болото:

Парень лег за бурелом:

Зачинается работа,

Завозился чертов дом!

Ведьмы ловят месяц белый, —

В черных космах, нагишом:

Легкий, скользкий, распотелый

Месяц тычется ребром.

Навалились, схоронили,

Напустили темноты,

И в осоке загнусили

Длинношеие коты.

Потянулись через кочки

Губы в рыжей бороде;

Завертелся в низкой бочке

Куреногий по воде.

И почло пыхтеть да гнуться,

Шишкой скверной обрастать,

Раскорякою тянуться,

Рожи мерзкие казать;

Перегнется, раскосится,

Уши на нос, весь в губу…

Ну и рожа! Сам дивится…

Гладит лапой по зобу.

Ведьмы тиной обливают

Разгоревшийся живот…

А по кочкам вырастает

Ясно-алый Приворот.

Парень хвать, что ближе было,

И бежать… «Лови! Держи!» —

По болоту завопило,

В ноги бросились ежи.

Машут сосны, тянут лапы,

Крылья бьют по голове…

Одноногие арапы

Кувыркаются в траве.

Рано утром закричали

На поветях кочета;

Рано утром отворяли

Красны девки ворота.

По селу паленый запах.

Парень-камень у ворот,

А на нем, в паучьих лапах,

Алой каплей – Приворот.

Кладовик

Идет старик, – борода как лунь,

Борода как лунь…

В лесу темно, – куда ни сунь,

Куда ни сунь.

Лапы тянутся лохматые,

Кошки ползают горбатые.

По кустам глаза горят,

В мураве ежи сопят,

Нежить плюхает по тине,

Бьются крылья в паутине.

И идет старик, – борода как лунь,

Ворчит под нос: «Поплюй, подунь…

Размыкайтеся замки,

Открывайтесь сундуки!..»

Корнем крышки отмыкает,

Углем золото пылает,

И – еще темней кругом…

Пляшет дед над сундуком,

Машет сивой бородою,

Черноте грозит клюкою…

Топнет, – канет сундучок, —

Вырастает борвичок.

И идет старик, – борода как лунь,

Борода как лунь…

Везде – клады, – куда ни сунь,

Куда ни сунь…

А под утро – лес как лес.

Кладовик в дупло улез.

Только сосенки да ели

Знают, шепчут еле-еле…

Мавка

Пусть покойник мирно спит;

Есть монаху тихий скит;

Птице нужен сок плода,

Древу – ветер да вода.

Я ж гляжу на дно ручья,

Я пою – и я ничья.

Что мне ветер! Я быстрей!

Рот мой ягоды алей!

День уйдет, а ночь глуха,

Жду я песни пастуха!

Ты, пастух, играй в трубу,

Ты найди свою судьбу,

В сизых травах у ручья

Я лежу – и я ничья.

Хлоя

I

Зеленые крылья весны

Пахнули травой и смолою…

Я вижу далекие сны —

Летящую в зелени Хлою,[44]

Колдунью, как ивовый прут,

Цветущую сильно и тонко.

«Эй, Дафнис!»[45] И в дремлющий пруд,

Купая, бросает козленка.

Спешу к ней, и плещет трава;

Но скрылась куда же ты, Хлоя?

Священных деревьев листва

Темнеет к полудню от зноя.

«Эй, Дафнис!» И смех издали…

Несутся деревья навстречу;

Туман от несохлой земли

Отвел мимолетную встречу.

«Эй, Дафнис!» Но дальний прибой

Шумит прибережной волною…

Где встречусь, о Хлоя, с тобой

Крылатой, зеленой весною?

Гроза

II

Лбистый холм порос кремнем;

Тщетно Дафнис шепчет: «Хлоя!»

Солнце стало злым огнем,

Потемнела высь от зноя.

Мгла горячая легла

На терновки, на щебень;

В душном мареве скала

Четко вырезала гребень.

Кто, свистя сухой листвой,

Поднял тело меловое?

Слышит сердце горний вой…

Ужас гонит все живое…

Всяк бегущий, выгнув стан,

Гибнет в солнечной стремнине

То кричит в полудни Пан,[46]

Наклонив лицо к долине…

…Вечер лег росой на пнях,

И листва и травы сыры.

Дафнис, тихий, на камнях,

Руки брошенные сиры.

Тихо так звенит струя:

«Я весенняя, я Хлоя,

Я стою, вино лия».

И смолою дышит хвоя.

Дафнис и медведица

III

Поила медведица-мать

В ручье своего медвежонка,

На лапы учила вставать,

Кричать по-медвежьи и тонко.

А Дафнис, нагой, на скалу

Спускался, цепляясь за иву;

Охотник, косясь на стрелу,

Натягивал туго тетиву:

В медвежью он метит чету.

Но Дафнис поспешно ломает

Стрелу, ухватив на лету,

По лугу, как лань, убегает.

За ним медвежонок и мать

Несутся в лесные берлоги.

Медведица будет лизать

У отрока смуглые ноги;

Поведает тайны лесов,

Весенней напоит сытою,[47]

Научит по окликам сов

Найти задремавшую Хлою.

Дафнис подслушивает сов

IV

Из ночного рукава

Вылетает лунь-сова.

Глазом пламенным лучит

Клювом каменным стучит:

«Совы! Совы! Спит ли бор?»

«Спит!» – кричит совиный хор.

«Травы все ли полегли?»

«Нет, к ручью цвести ушли!»

«Нет ли следа у воды?»

«Человечьи там следы».

По траве, над зыбью вод,

Все ведут под темный свод.

Там в пещере – бирюза —

Дремлют девичьи глаза.

Это дева видит сны,

Хлоя дева, дочь весны.

«Совы! – крикнула сова. —

Наши слушают слова!»

Совы взмыли. В темноте

Дафнис крадется к воде.

Хлоя, Хлоя, пробудись,

Блекнут звезды, глубже высь.

Хлоя, Хлоя, жди беды,

Вижу я твои следы!

Утро

V

Слышен топот над водой

Единорога;[48]

Встречен утренней звездой,

Заржал он строго.

Конь спешит, уздцы туги,

Он машет гривой;

Утро кличет: ночь! беги, —

Горяч мой сивый!

Рогом конь леса зажжет,

Гудят дубравы,

Ветер буйных птиц впряжет,

И встанут травы;

Конь вздыбит и ввысь помчит

Крутым излогом,

Пламя белое лучит

В лазури рогом…

День из тьмы глухой восстал,

Свой венец вознес высоко,

Стали остры гребни скал,

Стала сизою осока.

Дважды эхо вдалеке:

«Дафнис! Дафнис!» – повторило;

След стопа в сыром песке,

Улетая, позабыла…

Стан откинувши тугой,

Снова дикий, снова смелый,

В чащу с девушкой нагой

Мчится отрок загорелый.

Фавн

I

Редеет красный лист осины.

И небо синее. Вдали,

За просеками крик гусиный,

И белый облак у земли.

А там, где спелую орешню

Подмыла сонная река,

Чья осторожно и неспешно

Кусты раздвинула рука?

И взор глубокий и зеленый

В тоске окинул окоем,[49]

Как бы покинутый влюбленный

Глядится в темный водоем.

II

В закате ясен свет звезды,

И одинокий куст черники

Роняет спелые плоды…

А он бредет к опушке, дикий

И тихо в дудочку играет,

Его нестойкая нога

На травы желтые ступает…

А воды алые в луга

Устало осень проливает…

И далеко последний свист

Несут печальные закаты.

А на шерсти его, измятый,

Прилип полузавядший лист.[50]

Кот

Гладя голову мою,

Говорила мать:

«Должен ты сестру свою,

Мальчик, отыскать.

На груди у ней коралл,

Красный и сухой;

Черный кот ее украл

Осенью глухой».

Мать в окно глядит; слеза

Падает; молчим;

С поля тянутся воза,

И доносит дым…

Ходит, ходит черный кот,

Ночью у ворот.

Многие прошли года,

Но светлы мечты;

Выплывают города,

Солнцем залиты.

Помню тихий сон аллей,

В час, как дремлет Лель.

Шум кареты и коней,

И рука не мне ль

Белый бросила цветок?

(Он теперь истлел…)

Долго розовый песок

Вдалеке хрустел.

В узких улицах тону,

Где уныла глушь;

Кто измерил глубину

Сиротливых душ!

Встречи, словно звоны струй,

Полнят мой фиал;

Но не сестрин поцелуй

Я всегда встречал.

Где же ты, моя сестра?

Сдержан ли обет?

Знаю, знаю – дать пора

В сумерки ответ.

За окном мой сад затих,

Долог скрип ворот…

А у ног уснул моих

Старый черный кот.

Кузница

Часто узким переулком

Проходил я темный дом,

В дверь смотрю на ржавый лом,

Остановлен звоном гулким,

Едким дымом,

алой сталью

и теплом…

Крепко схватит сталь клещами

Алым залитый кузнец,

Сыплет палью, жжет конец…

Млатобойцы молотами

Бьют и, ухнув,

бьют и, ухнув,

гнут крестец…

Тяжко дышат груди горна…

Искры, уголья кипят,

Гнется плавленый булат…

И по стали все проворней

Молоточки,

молоточки

говорят…

Сказки

Русалочьи сказки

Русалка

Во льду дед Семен бьет прорубь – рыбку ловить. Прорубь не простая – налажена с умом.

Дед обчертил пешней[51] круг на льду, проколупал яму, посередине наладил изо льда же кольцо, а внутри его ударил пешней.

Хлынула спертая, студеная вода, до краев наполнила прорубь.

С водой вошли рыбки – снеток, малявка, плотва.

Вошли, поплавали, а назад нет ходу – не пускает кольцо.

Посмеялся своей хитрости дед Семен, приладил сбоку к проруби канавку – сачок заводить и пошел домой, ждать ночи – когда и большая рыбина в прорубь заходит.

Убрал дед Семен лошадь и овцу – все свое хозяйство – и полез на печь.

А жил он вдвоем со старым котом на краю села в мазанке.

Кот у деда под мышкой песни запел, тыкался мокрым носом в шею.

– Что ты, неугомонный, – спрашивал дед, – или мышей давно не нюхал?

Кот ворочался, старался выговорить на кошачьем языке не понять что.

«Пустяки», – думает дед, а сна нет как нет.

Проворочался до полуночи, взял железный фонарь, сачок, ведро и пошел на речку.

Поставил у проруби железный фонарь, стал черенком[52] постукивать по льду.

– Ну-ка, рыбка, плыви на свет.

Потом разбил тонкий ледок, завел сачок и вытянул его полный серебряной рыбешки.

«Что за диво, – думает дед, – никогда столько рыбы не лавливал. Да смирная какая, не плещется».

Завел и еще столько же вытянул. Глазам не верит: «Нам с котом на неделю едева не проесть».

Посветил фонарем в прорубь – и видит на дне около кольца лежит темная рыбина.

Распоясался дед Семен, снял полушубок, рукава засучил, наловчился да руками под водой и ухватил рыбину.

А она хвостом не бьет, – смирная.

Завернул дед рыбу в полу, подхватил ведро с малявками, и – домой…

– Ну, – говорит, – котище, поедим на старости до отвала, смотри…

И вывалил из полы на стол.

И на столе вытянула зеленый плес,[53] руки сложила, спит русалка, личико – спокойное, детское…

Дед – к двери, ведро уронил, а дверь забухла, – не отворяется.

Русалка спит…

Обошелся дед понемногу; пододвинулся поближе, потрогал – не кусается, и грудь у нее дышит, как у человека.

Старый кот рыбу рассыпанную не ест, на русалку смотрит, – горят котовские глаза.

Набрал дед тряпья, в углу на печке гнездо устроил, в головах шапку старую положил, отнес туда русалку, а чтобы тараканы не кусали, – прикрыл решетом.

И сам на печку залез, да не спится.

Кот ходит, на решето глядит…

Всю ночь проворочался старый дед; поутру скотину убрал да опять к печке: русалка спит; кот от решета не отходит.

Задумался дед; стал щи из снетков варить, горшок валится, чаду напустил…

Вдруг чихнуло…

– Кот, это ты? – спрашивает дед.

Глянул под решето, а у русалки открытые глаза, – светятся. Пошевелила губами:

– Что это ты, дед, как чадишь, не люблю я чаду.

– А я сейчас, – заторопился дед, окно поднял, а горшок с недоваренными щами вынес за дверь.

– Проснулась? А я тебя было за щуку опознал.

Половина дня прошла, сидят дед и кот голодные.

Русалка говорит:

– Дед Семен, я есть хочу.

– А я сейчас, вот только, – дед помялся, – хлебец ржаной у меня, больше ничего нет.

– Я леденцов хочу.

– Сейчас я, сейчас… – Вышел дед на двор и думает: «Продам овцу, – куда мне овца? Куплю леденцов…»

Сел на лошадь, овцу через шею перекинул, поскакал в село.

К вечеру вернулся с леденцами.

Русалка схватила в горсть леденцов – да в рот, так все и съела, а наевшись, заснула…

Кот сидел на краю печки, злой, урчал.

Приходит к деду внучонок Федька, говорит:

– Сплети, дед, мочальный кнут…

Отказать нельзя. Принялся дед кнут вить, хоть и не забавно, как раньше бывало.

Глаза старые, за всем не углядишь, а Федька на печку да к решету.

– Деда, а деда, что это? – кричит Федька и тянет русалку за хвост… Она кричит, руками хватается за кирпичи.

– Ах ты озорник! – никогда так не сердился дед Семен; отнял русалку, погладил, а Федьку мочальным кнутом: – Не балуй, не балуй…

Басом ревел Федька:

– Никогда к тебе не приду…

– И не надо.

Замкнулся дед, никого в избу не пускал, ходил мрачный. А мрачнее деда – старый рыжий кот…

– Ох, недоброе, кот, задумал, – говорил дед.

Кот молчал.

А русалка просыпалась, клянчила то леденцов, то янтарную нитку. Или еще выдумала:

– Хочу самоцветных камушков, хочу наряжаться.

Нечего делать – продал дед лошадь, принес из города сундучок камушков и янтарную нитку.

– Поиграй, поиграй, золотая, посмейся.

Утром солнце на печь глядело, сидела русалка, свесив зеленый плес с печи, пересыпала камушки из ладони в ладонь, смеялась.

Дед улыбался в густые усы, думал: «Век бы на нее просмотрел».

А кот ходил по пустому хлеву и мяукал хриплым мявом, словно детей хоронил. Потом прокрался в избу. Шерсть дыбом, глаза дикие.

Дед лавку мыл; солнце поднималось, уходило из избы…

– Дед, дед! – закричала русалка. – Разбери крышу, чтобы солнце весь день на меня светило.

Не успел дед повернуться, а кот боком махнул на печь, повалил русалку, искал усатой мордой тонкое горло.

Забилась русалка, вывертывается. Дед на печь, оттащил кота.

– Удуши кота, удуши кота, – плачет русалка.

– Кота-то удушить? – говорит дед. – Старого!..

– Он меня съест.

Скрутил дед тонкую бечевку, помазал салом, взял кота, пошел в хлев.

Бечевку через балку перекинул, надел на кота петлю.

– Прощай, старичок…

Кот молчал, зажмурил глаза.

Ключ от хлева дед бросил в колодезь.

А русалка долго на этот раз спала: должно быть, с перепугу.

Прошла зима. Река разломала лед, два раза прорывала плотину, насилу успокоилась.

Зазеленела на буграх куриная слепота, запахло березами, и девушки у реки играли в горелки, пели песни.

Дед Семен окно раскрыл; пахучий, звонкий от песен ветер ворвался в низкую избу.

Молча соскочила с печи русалка, поднялась на руках.

Глядит в окно, не сморгнет, высоко дышит грудь.

– Дед, дед, возьми меня: я к девушкам хочу.

– Как же мы пойдем, засмеют они нас.

– Я хочу, возьми меня. – Натерла глаза и заплакала.

Дед смекнул.

Положил русалку за пазуху, пошел на выгон, где девушки хоровод водили.

– Посмотрите-ка, – закричали девушки, – старый приплелся!..

Дед было барахтаться… Ничего не помогло – кричат, смеются, за бороду тянут. От песней, от смеха закружилась стариковская голова.

А солнышко золотое, ветер степной…

И за самое сердце укусила зубами русалка старого деда, – впилась…

Замотал дед головой да – к речке бегом бежать…

А русалка просунула пальцы под ребра, раздвинула, вцепилась зубами еще раз. Заревел дед и пал с крутого берега в омут.

С тех пор по ночам выходит из омута, стоит над водой седая его голова, мучаясь, открывает рот.

Да мало что наплести можно про старого деда!

Иван да Марья

Десятая неделя после пасхи – купальские дни.

Солнце самый пуп земли печет, и зацветает дивная Полынь-трава. В озера, на самое зеленое дно, под коряги подводные, под водоросли глядит огненное солнце.

Негде упрятаться русалкам-мавкам, и в тихие вечера, в лунные ночи уходят они из вод озерных и хоронятся в деревьях, и зовут их тогда древяницами.

Это присказка, а сказка вот какая.

Жили-были брат Иван да сестра Марья в избенке на берегу озера.

Озеро тихое, а слава о нем дурная: водяной шалит.

Встанет над озером месяц, начнут булькать да ухать в камышиных заводях, захлюпают по воде словно вальками, и выкатит из камышей на дубовой коряге водяной, на голове колпак, тиной обмотан. Увидишь, прячься – под воду утянет.

Строго брат Иван наказывал сестре Марье:

– Отлучусь я, так ты после сумерек из хаты – ни ногой, песни не пой над озерной водой, сиди смирно, тихо, как мыши сидят…

– Слушаю, братец! – говорит Марья.

Ушел Иван в лес. Скучно стало Марье одной за станком[54] сидеть; облокотилась она и запела:

Где ты, месяц золотой? —

Ходит месяц над водой, —

В глыбко озеро взглянул,

В темных водах утонул…

Вдруг стукнуло в ставню.

– Кто тут?

– Выдь к нам, выдь к нам, – говорят за ставней тонкие голоса.

Выбежала Марья и ахнула.

От озера до хаты – хороводы русалочьи.

Русалки-мавки взялись за руки, кружатся, смеются, играют.

Всплеснула Марья ладошами. Куда тут! – обступили ее мавки, венок надели…

– К нам, к нам в хоровод, ты краше всех, будь наша царица. – Взяли Марью за руки и закружились.

Вдруг из камыша вылезла синяя, раздутая голова в колпаке.

– Здравствуй, Марья, – захрипел водяной, – давно я тебя поджидал… – И потянулся к ней лапами…

Поздним утром пришел Иван. Туда, сюда, – нет сестрицы. И видит – на берегу башмаки ее лежат и поясок.

Сел Иван и заплакал.

А дни идут, солнце ближе к земле надвигается.

Настала купальская неделя.

«Уйду, – думает Иван, – к чужим людям век доживать, вот только лапти новые справлю».

Нашел за озером липку, ободрал, сплел лапти и пошел к чужим людям.

Шел, шел, видит – стоит голая липка, с которой он лыки драл.

«Ишь ты, назад завернул», – подумал Иван и пошел в другую сторону.

Кружил по лесу и опять видит голую липку.

– Наважденье, – испугался Иван, побежал рысью.

А лапти сами на старое место загибают…

Рассердился Иван, замахнулся топором и хочет липку рубить. И говорит она человеческим голосом:

– Не руби меня, милый братец…

У Ивана и топор вывалился.

– Сестрица, ты ли?

– Я, братец; царь водяной меня в жены взял, теперь я древяница, а с весны опять русалкой буду… Когда ты с меня лыки драл, наговаривала я, чтобы не уходил отсюда далеко.

– А нельзя тебе от водяного уйти?

– Можно, найти нужно Полынь-траву на зыбком месте и мне в лицо бросить.

И только сказала, подхватили сами лапти, понесли Ивана по лесу.

Ветер в ушах свистит, летят лапти над землей, поднимаются, и вверх в черную тучу мчится Иван.

«Не упасть бы», – подумал и зацепился за серую тучу – зыбкое место.

Пошел по туче – ни куста кругом, ни травинки.

Вдруг зашевелился под ногами и выскочил из тучевой ямы мужичок с локоток, красная шапочка.

– Зачем сюда пришел? – заревел мужичок, как бык, откуда голос взялся.

– Я за Полынь-травою, – поклонился Иван.

– Дам тебе Полынь-траву, только побори меня цыганской ухваткой.

Легли они на спины, по одной ноге подняли, зацепились, потянули.

Силен мужичок с локоток, а Ивану лапти помогают.

Стал Иван перетягивать.

– Счастье твое, – рычит мужичок, – быть бы тебе на седьмом небе, много я закинул туда вашего брата. Получай Полынь-траву. – И бросил ему пучок.

Схватил траву, побежал вниз Иван, а мужичок с локоток как заревет, как загрохочет и язык красный из тучи то метнет, то втянет.

Добежал до липки Иван и видит – сидит на земле страшный дед, водит усами…

– Пусти, – кричит Иван, – знаю, кто ты, не хочешь ли этого? – И ткнул водяному в лицо Полынь-травою.

Вспучился водяной, лопнул и побежал ручьем быстрым в озеро.

А Иван в липку бросил Полынь-траву, вышла из липки сестрица Марья, обняла брата, заплакала, засмеялась.

Избушку у озера бросили они и ушли за темный лес – на чистом поле жить, не разлучаться.

И живут неразлучно до сих пор и кличут их всегда вместе – Иван да Марья, Иван да Марья.

Ведьмак

На пне сидит ведьмак,[55] звезды считает когтем – раз, два, три, четыре… Голова у ведьмака собачья и хвост здоровенный, голый.

…Пять, шесть, семь… И гаснут звезды, а вместо них на небе появляются черные дырки. Их-то и нужно ведьмаку – через дырки с неба дождик льется.

А дождик с неба – хмара и темень на земле.

Рад тогда ведьмак: идет на деревню людям вредить.

Долго ведьмак считал, уж и мозоль на когте села.

Вдруг приметил его пьяненький портной: «Ах ты, говорит, гад!» – И побежал за кусты к месяцу – жаловаться. Вылетел из-за сосен круглый месяц, запрыгал над ведьмаком – не дает ему звезд тушить. Нацелится ведьмак когтем на звезду, а месяц, – тут как тут, и заслонит.

Рассердился ведьмак, хвостом закрутил – месяц норовит зацепить и клыки оскалил.

Притихло в лесу. А месяц нацелился – да как хватит ведьмака по зубам…

Щелкнул собачьей пастью ведьмак, откусил половину у месяца и проглотил.

Взвился месяц ущербый, свету невзвидел, укрылся за облако.

А ведьмак жалобно завыл, и посыпались с деревьев листочки.

У ведьмака в животе прыгает отгрызанный месяц, жжет; вертится юлой ведьмак, и так и сяк – нет покоя…

Побежал к речке и бултыхнулся в воду… Расплескалась серебряная вода. Лег ведьмак на прохладном дне. Корчится. Подплывают русалки стайкой, как пескари, маленькие… Уставились, шарахнулись, подплыли опять и говорят:

– Выплюнь, выплюнь месяц-то.

Понатужился ведьмак, выплюнул, повыл немножко и подох.

А русалки ухватили голубой месяц и потащили в самую пучину.

На дне речки стало светло, ясно и весело.

А месяц, что за тучей сидел, вырастил новый бок, пригладился и поплыл между звезд по синему небу.

Не впервые ясному бока выращивать.

Водяной

Лежит на возу мужик, трубочку посасывает – продает черного козла. А народу на ярмарке – труба нетолченая.

Подходит к мужику седой старец, кафтан на нем новый, а полы мокрешеньки.

– Ишь угораздило тебя на сухом месте измочиться, – сказал мужик.

Поглядел старец из-под косматых бровей и спрашивает:

– А ты пустяки не говори; продажный козел-то?

– Не для себя же я козла привел; продажный.

Сторговались за три рубля, старик увел козла, а мужик принялся в кисет деньги совать и видит – вместо трешницы лягушиная шкурка.

– Держите его, провославные! – закричал мужик. – Водяной по ярмарке ходит!

Собрался народ: стали шуметь, рукавицами махать; мужика в волостную избу повели; продержали весь день и выпустили; и пошел он в сумерки домой, а дорога – лесом. Вдруг видит мужик: идет его козел, крутые рога опустил, топает ножками, а на нем верхом чучело сидит зеленое, рачьи усы растопыркой, глаза плошками.

Проехало чучело, ухватило лапой мужика, посадило с собой рядом; помчались к озеру да с кручи вместе – прыг в воду, очутились на зеленом дне.

– Ну, – говорит ему чучело, – народ мутить, меня ловить будешь али нет?

– Нет, уж теперь мне, батюшка водяной, не до смеху.

– А чем ты себя можешь оправдать, чтобы я тебя сейчас не съел?

– Мы народ рабочий, – отвечает мужик, – поработаю на тебя.

– А что делать умеешь?

– Неученые мы, батюшка водяной, только баклуши и бьем.

– Хорошо, – говорит водяной, – бей баклуши… – и ушел.

Стал мужик из осиновых чурбанов баклуши бить, сам плачет, рыдает. Много набил, целую кучу.

Пришел водяной и удивился:

– Ты что это вытворяешь?

– Баклуши бью, как вы приказали.

– А на что мне баклуши?

Почесал мужик спину:

– Ложки из них делать.

– А на что мне ложки?

– Горячее хлебать.

– Ах ты дурень, ведь я одну сырую рыбу ем. Ни к чему ты, мужик, не годишься. Держись.

Щелкнул водяной мужика по маковке и обернул его в ерша.

Потом усы раздвинул, рот раскрыл и стал ерша заглатывать. А мужик, хоть и в ерша перевернулся, и тут угодить не мог; уперся водяному поперек горла щетиной. Закашлял водяной, задавился, вытащил ерша и выкинул его из воды на берег. Отдышался мужик, встал на ноги, в своем виде, почесался и сказал:

– Ну да, оно ведь это тоже нелегко, с крестьянством-то.

Кикимора

Над глиняным яром – избушка, в избушке старушка живет и две внучки: старшую зовут Моря, младшую Дуничка.

Один раз – ночью – лежит Моря на печи, – не спится. Свесила голову и видит.

Отворилась дверь, вошла какая-то лохматая баба, вынула Дуничку из люльки и – в дверь – и была такова.

Закричала Моря.

– Бабынька, бабынька, Дуньку страшная баба унесла…

А была та баба – кикимора, что крадет детей, а в люльку подкладывает вместо них полено.

Бабушка – искать-поискать, да, знать, кикимора под яр ушла в омут зеленый. Вот слез-то что было!

Тоскует бабушка день и ночь. И говорит ей Моря:

– Не плачь, бабушка, я сестрицу отыщу.

– Куда тебе, ягодка, сама только пропадешь.

– Отыщу да отыщу, – твердит Моря. И раз, когда звезды высыпали над яром, Моря выбежала крадучись из избы и пошла куда глаза глядят.

Идет, попрыгивает с ноги на ногу и видит – стоит над яром дуб, а ветки у дуба ходуном ходят. Подошла ближе, а из дуба торчит борода и горят два зеленых глаза…

– Помоги мне, девочка, – кряхтит дуб, – никак не могу нынче в лешего обратиться, опояшь меня пояском.

Сняла с себя Моря поясок, опоясала дуб. Запыхтело под корой, завозилось, и встал перед Морей старый леший.

– Спасибо, девка, теперь проси чего хочешь.

– Научи, дедушка, где сестрицу отыскать, ее злая кикимора унесла.

Начал леший чесать затылок…

А как начесался – придумал.

Вскинул Морю на плечи и побежал под яр, вперед пятками.

– Садись за куст, жди, – сказал леший и на берегу омута обратился в корягу, а Моря спряталась за его ветки.

Долго ли так, коротко ли, замутился зеленый омут, поднялась над водой косматая голова, фыркнула, поплыла и вылезла на берег кикимора. На каждой руке ее по пяти большеголовых младенцев – игошей[56] – и еще один за пазухой.

Села кикимора на корягу, кормит игошей волчьими ягодами. Младенцы едят, ничего, – не давятся.

– Теперь твоя очередь, – густым голосом сказала кикимора и вынула из-за пазухи ребеночка.

– Дуничка! – едва не закричала Моря.

Смотрит на звезды, улыбается Дуничка, сосет лохматую кикиморину грудь.

А леший высунул сучок корявый да за ногу кикимору и схватил…

Хотела кинуться кикимора в воду – никак не может.

Игоши рассыпались по траве, ревут поросячьими голосами, дрыгаются. Вот пакость!

Моря схватила Дуничку – и давай бог ноги.

– Пусти – я девчонку догоню, – взмолилась к лешему кикимора.

Стучит сердце. Как ветер летит Моря. Дуничка ее ручками за шею держит…

Уже избушка видна… Добежать бы…

А сзади – погоня: вырвалась кикимора, мчится вдогонку, визжит, на сажень кверху подсигивает…

– Бабушка! – закричала Моря.

Вот-вот схватит ее кикимора.

И запел петух: «Кукареку, уползай, ночь, пропади, нечисть!»

Осунулась кикимора, остановилась и разлилась туманом, подхватил ее утренний ветер, унес за овраг.

Бабушка подбежала. Обняла Морю, взяла Дуничку на руки. Вот радости-то было.

А из яра хлопал деревянными ладошами, хохотал старый дед-леший. Смешливый был старичок.

Дикий кур

В лесу по талому снегу идет мужик, а за мужиком крадется дикий кур.

«Ну, – думает кур, – ухвачу я его».

Мужик спотыкается, за пазухой булькает склянка с вином.

– Теперь, – говорит мужик, – самое время выпить, верно?

– Верно! – отвечает ему кур за орешником…

– Кто это еще разговаривает? – спросил мужик и остановился.

– Я.

– Кто я?

– Кур.

– Дикий?

– Дикий…

– К чему же ты в лесу?

Кур опешил:

– Ну, это мое дело, почему я в лесу, а ты чего шляешься, меня беспокоишь?

– Я сам по себе, иду дорогой…

– А погляди-ка под ноги.

Глянул мужик, – вместо дороги – ничего нет, а из ничего нет торчит хвост петушиный и лапа – кур глаза отвел.

– Так, – сказал мужик, – значит, приходится мне пропасть.

Сел и начал разуваться, снял полушубок.

Кур подскочил, кричит:

– Как же я тебя, дурака, загублю? Очень ты покорный.

– Покорный, – засмеялся мужик, – страсть, что хочешь делай.

Кур убежал, пошептался с кем-то, прибегает и говорит:

– Давай разговляться, подставляй шапку, – повернулся к мужику и снес в шапку яйцо.

– Отлично, – сказал мужик, – давно бы так.

Стали яйцо делить. Мужик говорит:

– Ты бери нутро, – голодно, чай, тебе в лесу-то, а я шелуху пожую.

Ухватил кур яйцо и разом сглотнул.

– Теперь, – говорит кур, – давай вино пить.

– Вино у меня на донышке, пей один.

Кур выпил вино, а мужик снеговой водицы хлебнул.

Охмелел кур, песню завел – орет без толку…

Сигать стал с ноги на ногу, шум поднял по лесу, трескотню.

– Пляши и ты, мужик…

Завертел его кур, поддает крылом, под крылом сосной пахнет.

И очутился мужик у себя в хлеву на теплом назме…[57]

Пришла баба от заутрени…

– Это ты так, мужик, за вином ходил…

– Ни-ни, – говорит мужик, – маковой росинки во рту не было, кур дикий меня путал.

– Хорошо, – говорит баба и пошла за кочергой. Принесла кочергу да вдруг и спрашивает: – Ну-ка повернись, что это под тобой?

Посмотрела, а под мужиком лежат червонцы.

– Откуда это у тебя?

Стал мужик думать.

– Вот это что, – говорит, – кур это меня шелухой кормил… Дай бог ему здоровья…

И поклонились мужик да баба лесу и сказали дикому куру – спасибо.

Полевик

На току, где рожь молотят, – ворох; ворох покрыт пологом, на пологу – роса. А под пологом девки спят…

Пахнет мышами, и на небе стоит месяц.

По току шагает длинный Полевик,[58] весь соломенный, ноги тонкие…

– Ну, ну, – ворчит Полевик, – рожь не домолотили, а спят.

Подошел к вороху, потянул за полог:

– Эй, вы, разоспались, заря скоро!

Девки из-под полога высовывают головы, шепчут:

– Кто это, девоньки, или приснилось? Никак светает скоро.

Дрожат с холоду, просыпаются.

На хуторе за прудом кричат петухи.

К молотилке шагает Полевик; под молотилкой, накрывшись полушубками, спят парни.

Постаскал с них Полевик полушубки:

– Вставайте, рожь не домолочена.

Парни глаза протирают…

– Свежо, ребята, ай вставать пора…

На току ворошится народ, натягивают полушубки да кацавейки, ищут: кто вилы, кто грабли…

Холодеет месяц.

А Полевик уж в поле шагает.

– Голо, голо, – ворчит Полевик, – скучно.

Ляжет он с тоски в канаву, придет зима, занесет его снегом.

Иван-царевич и Алая-Алица

Скучно стало Ивану-царевичу, взял он у матушки благословение и пошел на охоту. А идти ему старым лесом.

Настала зимняя ночь.

В лесу то светло, то темно; по спелому снегу мороз потрескивает.

Откуда ни возьмись выскочил заяц; наложил Иван-царевич стрелу, а заяц обернулся клубком и покатился. Иван-царевич за ним следом побежал.

Летит клубок, хрустит снежок, и расступились сосны, открылась поляна, на поляне стоит белый терем, на двенадцати башнях – двенадцать голов медвежьих… Сверху месяц горит, переливаются стрельчатые окна.

Клубок докатился, лунь-птицей обернулся: сел на воротах. Испугался Иван-царевич, – вещую птицу застрелить хотел, – снял шапку.

– Прости глупость мою, лунь-птица, невдомек мне, когда ты зайцем бежал.

– Меня Алая-Алица, ясная красавица, жижова пленница, за тобой послала, – отвечает ему лунь-птица, – давно стережет ее старый жиж.[59]

– Войди, Иван-царевич, – жалобно прозвенел из терема голос.

По ледяному мосту пробежал, распахнул ворота Иван-царевич – оскалились медвежьи головы. Вышиб ногой дверь в светлицу: видит – на нетопленной печурке сидит жиж, голова у него медная, глазами ворочает.

– Ты зачем объявился? Или две головы на плечах? – зарычал жиж.

Прицелился Иван-царевич и вогнал золотую стрелу между глаз старому жижу.

Упал жиж, дым повалил у него изо рта, вылетело красное пламя и пояло терем.[60] Иван-царевич побежал в светлицу. У окна, серебряными цепями прикована, сидит Алая-Алица, плачет… Разрубил цепи, взял Иван-царевич на руки царевну и выскочил с ней в окошко.

Рухнул зимний терем и облаком поднялся к синему небу. Сбежал снег с поляны, на земле поднялись, зацвели цветы. Распустились по деревьям клейкие листья.

Откуда ни возьмись прибежали тоненькие, синие еще от зимнего недоеда, русалки-мавки, закачались на деревьях; пришел журавль на одной ноге; закуковала кукушка; лешие захлопали в деревянные ладоши; позык аукался.

Шум, гам, пение птичье…

И по синему небу раскатился, загрохотал апрельский гром.

И узнали все на свете, что Иван-царевич справляет свадьбу с Алой-Алицей, весенней царевной.

Соломенный жених

Внизу овина, где зажигают теплины,[61] в углу темного подлаза лежит, засунув морду в земляную нору, черный кот.

Не кот это, а овинник.[62]

Лежит, хвостом не вильнет – пригрелся. А на воле – студено.

Прибежали в овин девушки, ногами потопали.

– Идемте в подлаз греться.

Полегли в подлазе, где дымом пахнет, близко друг к дружке, и завели такие разговоры, что – стар овинник, а чихнул и землей себе глаза запорошил.

– Что это, подружки, никак чихнуло? – спрашивают девушки.

Овинник рассердился, что глаза ему запорошило, протер их лапой и говорит:

– Ну-ка, иди сюда, которая нехорошие слова говорила!

Каждая девушка на себя подумала, и ни одна ни с места.

– Ну, что же, – говорит овинник, – или мне самому вылезать?

И стал из норы пятиться…

Тут одна догадливая да бедная, сирота Василиса, взяла ржаной сноп, прикрыла его платком и поставила впереди всех.

– Вот тебе!..

Выскокнул из норы овинник, пыхнул зелеными глазами и стал сноп рвать, а девушки из овина выбежали и – на деревню, а та, что подогадливее – Василиса, – схоронилась за ворох соломы и говорит оттуда:

– Черный кот, старый овинник, что со мной делаешь, – все тело мое изорвал.

Фыркнул овинник, отскочил и кричит:

– Очень я злой, погоди – отойду, тогда разговаривай.

Подождала Василиса и говорит опять:

– Отошел?

– Отхожу, сейчас, только усы вылижу… Ну, что тебе надо?

– Залечи мне раны…

Фыркнул кот в землю, лапой пыль подхватил и мазнул по снопу.

А сноп так и остался снопом…

– Так ты меня обманула? – говорит кот, а самому уж смешно.

– Обманула, батюшка, – отвечает ему Василиса, – прости, батюшка, да смилуйся – найди мне жениха, чтобы краше его на свете не было.

– Уж больно я сам-то урод, – говорит овинник. – Ну да ладно. – И ударился о землю и стал из черного кота – кот белый и хвостом Василису пощекотал…

– Чем тебе не жених?

– Нет, – говорит Василиса, – за кота замуж не пойду; дай мне жениха настоящего.

Подумал овинник, походил по овину, – мыша походя сожрал. Вдруг подскочил к ржаному снопу, заурчал, облизал его, чихнул три раза и сделался из снопа – человек.

– Получай жениха, – говорит Василисе овинник. – Смотри – от сырости береги, а то прорастет.

Василиса взяла человека за руку и вывела его из подлаза, из овина на лунный свет. И встал перед ней молодой жених в золотом кафтане, в шапке с пером. Глядит на Василису и смеется. Василиса поклонилась ему в пояс – и они пошли в избу.

Прошло с той поры много дней. Лег снег на мерзлую землю, завыли студеные ветра, поднялись вьюги.

Соломенный жених живет у Василисы, похаживает по горнице, поглядывает в окошечко и все приговаривает.

– Скучно мне, темно, холодно…

И стала Василиса замечать, что жених ее портится, позеленело у него на кафтане и на сапожках золото, ночью стал кашлять, стонать во сне. Раз утром слез с кровати, подпоясался и говорит:

– Уйду, Василиса, искать теплого места.

– А я-то как же?..

– Ты меня жди.

И ушел, только снег скрипнул за воротами.

Жених идет, весь от инея белый. Кругом него мороз молоточками постукивает – крепко ли закована земля, не взломан ли синий лед на реке; по деревьям попрыгивает, морозит зайцам уши.

Хочет жених от мороза уйти, а молоточки все чаще, все больнее постукивают, – по жилам, по костям. Остудился жених, а степь бела кругом, ровна.

И повисло над степью, над самым краем солнце, красное и студеное. Жених к солнцу бежит, колпаком машет:

– Погоди, погоди, возьми меня в зеленые луга.

И добежал было. Вдруг выскочил из-под снега большой, косматый, крепколобый волк, доскакал большим махом до солнца, обхватил его лапами, прижался пузом, – с одной стороны, с другой приловчился и вонзил клыки в алое солнце.

Завизжали, застучали ледяные молотки, потемнела степь, завыл мертвый лес. Соломенный жених бежать пустился, упал в снег и не помнит, что дальше было.

Василиса, когда одна осталась, пораскинула бабьим умом и пошла к старому овиннику. А чтобы он не очень сердился, сунула под нос ему пирог с творогом и говорит:

– Жених от меня убежал, должно быть, замерз, очень жалею его.

– Ничего, – отвечает ей овинник, – жених твой в озимое пошел.

– А я-то как же?

– Найдешь ты жениха в чистом поле, ляг с ним рядом, а что дальше будет – сама увидишь.

Пошла Василиса в поле, долго шла, не день и не два. Видит – большой сугроб. Разрыла его руками, видит – лежит под снегом жених.

Упала на него Василиса, омочила лицо его слезами; жених не шевелится.

Тогда легла она с ним рядом и стала глядеть в зимнее белое небо.

Снег Василису порошит, молоточки в сердце бьют, обручи набивают на тело, и говорит Василиса:

– Желанный мой.

И чудится ей – голубеет, синеет небо, и из самой его глубины летит к земле, раскаляясь, близится молодое, снова рожденное солнце.

Заухали снега, загудели овраги, ручьи побежали, обнажая черную землю, над буграми поднялись жаворонки, засвистели серые скворцы, грач пришел важной походкой, и соломенный жених открыл сонные синие глаза и привстал.

Проходили мимо добрые люди, сели на меже отдохнуть и сказали:

– Смотри, как рожь всколосилась, а с ней переплелись васильки цветы…

Душисто…

Странник и змей

Багряное солнце садилось над мерзлым бурьяном, скрипели журавли колодцев, вдова Акулина пела у окошка горемычную песню, а по деревне проходил странник. Полушубок на нем древний, из дыр овчина торчит, лыковая котомка за плечами.

Ни молод странник, ни стар, а взглянешь на него – под усами умильная улыбка, глаза серые, ласковые, смешливые.

Подходит он к Акулининому двору, шапку снял и говорит ласково:

– Скучно тебе, милая?

Увидала странника Акулина, кинулась за ворота.

– Странник божий, взойди, сделай милость.

Взошел странник, сел на лавку. Угощает его вдова, а сама пытает – откуда да куда, не слышал ли про счастье: лежит, говорят, оно в океане, под горючим камнем.

Странник наелся, напился, ложку положил и спрашивает:

– Ну, а ты, милая, все – маешься?

Забилась Акулина на лавке.

– Такая маета – сказать не можно: сушит змей[63] белое мое тело, сосет сердце, ночи до утра глаз не смыкаю, а в полночь свистнет над крышей, рассыплется искрами и встанет на дворе – не зверь, не человек…

Улыбается странник, светятся глаза его.

– Силен враг, Акулина, трудно тебе, трудно. А ведь свистнет – опять побежишь?

Заголосила Акулина:

– Страшно мне, ночь придет, сама ко врагу потянусь, а днем руки бы на себя наложила.

Погладил ее по голове странник, и затихла молодая баба.

– Тетенька Акулина, – позвал в окно девичий голосок, – на посиделки тебя кличут, пойдешь?

А там поглубже заглянул любопытный глаз.

– Ты и странника приводи, сказку скажет!

Рассмеялась и убежала, а странник говорит:

– Что же, Акулина, пойдем, куда зовут.

Акулина ушла за перегородку прибираться, а странник у окна запел:

Ходила во синем море,

Ходила белая рыба,

Ходила, била плесом

По тому ли синю морю:

Ты раздайся, синее море,

На две волны, на два берега.

Ты выплесни, выкини

Алатырь, горюч камень.[64]

Слушает, вздыхает Акулина за перегородкой; прибралась, вышла, – красивая, глаза мрачные.

– Ну, пойдем, странник.

Пришли на посиделки.

А там народу набилось, как грибов в лукошко; тренькают на балалайке, подплясывают, подпевают, шутки шутят, и в сенях, и на лавках, и на печи – понабились.

Странника отступили, просят.

– Спой нам, скажи сказку.

Странник сел у двери и запел опять про то же:

Ходила во синем море,

Ходила белая рыба.

Пригорюнились девицы, подсели к парням. Кто с печи голову свесил, кто с полатей. Расселись парами – стало тихо. Одна Акулина без друга, как куст обкошенный. Сдвинула брови, белая кипень,[65] стоит посреди избы, под сарафаном грудь ходуном ходит.

– Акулина, Акулина, обойдись, – говорит странник.

А у нее глаза уж как озеро. Дрожит дрожью.

В это время просвистел за окном змеиный свист.

Дрогнула Акулина и – к двери.

– Не ходи, Акулина!

– Пусти!

Выскочила на улицу; странник за ней и схоронился в сенях. Акулина стала посреди двора и шепчет:

– Лети… лети.

И со свистом, как от тысячи птиц, закружился над двором черный змей, раскинул крылья, опустился на снег.

Встал на лапы, лебединую голову протянул к Акулине и языком – облизнул ей белое лицо.

А странник подкрался, оттолкнул Акулину да змея по голове лестовкой[66] и ударил.

Взметнулся змей и рассыпался просом, а странник петухом обернулся – зерна клевать.

Не дала ему, упала на петуха Акулина, ухватила за крылья и в избу поволокла.

– Оборотень, – закричала Акулина, – рубите ему голову!

Петух вырвался – да под лавку, крыльями бьет, в руки не дается.

Заметался народ по избе, петуха ловят. Поймали, у Акулины и топор в руках.

– Клади его на порог!

Вытянули за голову, за ноги петуха. Размахнулась Акулина топором… Да так и застыла у нее рука.

Пропали стены. Вместо девушек – березы в инее, парни – ели, а Акулина – ива плакучая, вся в сосульках.

На пне сидит странник. Улыбается, сияют серые глаза. Возле на снегу лежит петушиное перо.

Поднял странник перо, пустил по ветру, сказал:

– Лети, перышко, где сядешь, туда и я скоро приду; много еще мне исходить осталось, увертлив змей, не пришло его время.

Проклятая десятина

Клонит ветер шелковые зеленя, солнце в жаворонковом свисте по небу летит, и от земли идет крепкий, ржаной дух.

Одна только невсхожая полоса с бугра в лощину лежит черной заплатой – десятина бобыля…

У десятины стоит бобыль; ветер треплет непокрытую его голову.

– Эх, – говорит бобыль, – третий год меня мучаешь, проклятая! – Плюнул на родную землю и пошел прочь.

Проходит неделя. В четверг после дождя встречает бобыля шабер[67] и говорит ему:

– Ну, брат, и зеленя же у тебя, – все диву даемся, ужо заколосятся…

– Врешь! – сказал бобыль… И побежал на свою десятину.

Видит – выпустили зеленя трубку, распахнули лист, и шумит усатый пшеничный колос.

На чудо не надивуется бобыль, а кошки сердце поскребывают: зачем проклинал родную землю.

Собрал бобыль урожай сам-тридцать; из пудовых снопов наколотил зерна, и муку смолол, и замесил из первого хлеба квашню, и лег подремать на лавке…

Ночь осенняя бушевала ледяным дождем, хлопали наотмашь ворота, выл в трубе ветер.

В полночь поднял бобыль голову и видит – валит из квашни дым. Надувшись, слетела покрышка, и поползло через края проклятое тесто, рассыпалось на полу землей…

Смекнул бобыль, что с мукой-то не ладно, повез мешки в город к старому пекарю…

Пекарю муку эту продал, деньги зашил в шапку; потом шапку распорол и деньги все пропил, и, когда домой собрался, не было у него ни денег и ни подводы, – один нос разбитый.

Пекарь в то же время замесил из бобылевой муки кренделя, поставил в печь и когда пришло время, – вытащил на лопате не подрумяненные кренделя, а такие завитуши и шевырюшки, что тут же обеспамятел и послал жену к дворянину продать муку за сколько даст.

Дворянин сидел в саду, одной рукой держал наливное яблочко, другой писал записки.

– Что тебе, милая? – сказал дворянин тонким голосом и прищурился.

– Насчет пшеничной муки, – сказала пекарева жена, – старик-то мой больно плох…

Купил дворянин в долг проклятую муку и пригласил детей дворянских пирожки с вареньем кушать.

Под сиреневым кустом сели дворянские дети, взяли каждый по пирожку и откусили, а в пирожке лапти – крошеные, старые онучи, щепки, – всякая дрянь.

Побросали дворянские дети пирожки и подали на дворянина в суд.

Прослышал про все это дело король и сказал:

– Я их всех сам буду судить.

И встали перед светлые его очи: дворянин, пекарь и бобыль… Бобыль как встал, так и глаза разинул и босой ногой почесал ногу.

Король велел объявить все, как было. Выслушал. Державой[68] и скипетром потряс и говорит:

– Проклял ты, бобыль, родную землю, и за то тебе будет наказание великое.

И приказал мужика отвести вместе с мукой на проклятую десятину, чтобы всю муку приел… Так и сделали… Посадили бобыля посреди его земли и ковшом в рот стали муку сыпать. Три раза попросил бобыль водицы, целую меру приел.

Приел, и распучило. Руки растопырились и одеревенели, через колени на землю поплыл живот, и полезли из бобыля шипы,[69] а волосы стали дыбом, как репей.

Кругом бобыля порос густой и непролазный бурьян по всей десятине.

И долго спустя слышали в колючих порослях – жевало и ухало: то, сидя на земле, ел и проесть не мог проклятую муку проклятый бобыль.

Звериный царь

У соседа за печкой жил мужичок с локоток.

Помогал соседу кое-чем, понемножку. Плохое житье на чужих хлебах.

Взяла мужика тоска, пошел в клеть; сидит, плачет. Вдруг видит – из норы в углу высунулась мордочка и повела поросячьим носом.

«Анчутка беспятый», – подумал мужичок и обмер.

Вылез анчутка,[70] ухо наставил и говорит:

– Здравствуй, кум!

«Какой я ему кум», – подумал мужичок и на случай поклонился.

– Окажи, кум, услугу, – говорит анчутка, – достань золы из-под печки; мне через порог перейти нельзя, а золы надо – тещу лечить, – плоха, объелась мышами.

Мужичок сбегал, принес золы, анчутка его благодарит:

– За службу всыплю я тебе казны, сколько в шапку влезет.

– На что мне казна, – отвечает мужичок, – вот бы силой поправиться!

– Это дело пустое, попроси звериного царя…

И научил анчутка, как к звериному царю попасть и что говорить нужно.

Мужичок подумал – все равно так-то пропадать, и полез в крысиную нору, как его учили.

Там темно, сыро, мышами пахнет. Полз, полз – конца не видно, и вдруг полетел вниз, в тартарары. Встал, почесался и видит: вода бежит, и привязана у берега лодочка, – с малое корытце.

Сел мужичок в лодочку, отпихнулся, и завертелся, помчался – держи шапку.

Над головой совы и мыши летают, из воды высовываются такие хари – во сне не увидишь.

Наконец загорелся свет, мужичок пригреб к берегу, выпрыгнул на траву и пошел на ясное место. Видит – высоченное дерево шумит, и под ним, на семи шкурах, сидит звериный царь.

Вместо рук у царя – лопухи, ноги вросли в землю, на красной морде – тысяча глаз.

А кругом – звери, птицы и все, что есть на земле живого – сидят и на царя посматривают. Увидал мужичка звериный царь и закричал:

– Ты кто такой? Тебе чего надо?

Подошел мужичок, кланяется:

– Силешки бы мне, батюшка, звериный царь…

– Силу или половину?

– Осьмухи хватит.

– Полезай ко мне в брюхо!

И разинул царь рот, без малого – с лукошко.

Влез мужичок в звериный живот, притулился, пуповину нашел, посасывает.

Три дня сосал.

– Теперь вылезай, – зовет зверь, – чай, уж насосался.

Вылез мужичок, да уж не с локоток, а косая сажень в плечах, собольи брови, черная борода.

– Доволен? – спрашивает царь. – Выйдешь на волю, поклонись чистому полю, солнцу красному, всякому жуку и скотине.

И дунул. И подхватили мужика четыре ветра, вынесли к мосту, что у родного села.

Солнце за горку садится, стадо гонят, идут девки…

Подбоченился мужик и крикнул:

– Эй, Дунька, Акулина, Марья, Василиса, аль не признали?

Девки переглядываются.

А мужик тряхнул кудрями.

– Теперь, – говорит, – пир горой, посылай за свахой. Я теперь самого звериного царя меньшой сын.

Девки так и сели. А мужик выбрал из них самую румяную да на ней и женился.

Хозяин

В конюшне темно и тепло, жуют сено лошади, стукнет по дереву подкова, цепь недоуздка зазвенит или скрипнет перегородка – караковый почесался.

В узкое окно влезает круглый месяц.

Лошади беспокоятся.

– Опять подглядывает месяц-то, – ржет негромко вороной, – хоть бы козел пришел,[71] – все не так страшно.

– Козла «хозяин» боится, – сказал караковый, – а месяц сам по себе, его не напугаешь.

– Куда это козел ушел? – спросила рыжая кобыла.

– На плотину, в воду глядеть.

Кобыла храпнула:

– К чему в воду глядеть? Одни страсти.

– Страшно мне, – зашептал вороной, – месяц в окно лезет. Схватить его разве зубами?

– Не трогай, – ответил караковый, – захромаешь.

Кобыла жалобно заржала.

В конюшне – опять тихо. На сеновале возятся мыши.

Захрапел вдруг, шарахнулся вороной, копытами затопал.

– Смотрите, смотрите, месяц-то, – зашептал он, – и рога у него, и глаза.

Дрогнул караковый.

– А борода есть?

– И борода веником.

Караковый захрапел:

– «Хозяин» это, берегись.

Вдруг клубком из окошка скатился в стойло вороному старичок и засмеялся, заскрипел.

Вороной стал как вкопанный, мелкой дрожью дрожит.

Рыжая кобыла легла со страха, вытянула шею.

Караковый забился в угол.

– Вороненький, соколик, – заскрипел «хозяин», – гривку тебе заплету, – боишься меня? А зачем козла звал?.. Не зови козла, не пугай меня… – и, с вывертом, с выщипом, ухватил вороного.

Вороной застонал.

– Стонешь? Не нравится? А мне козлиный дух нравится!.. Идем за мной.

Старичок отворил дверь и вывел за гриву вороного на двор.

– Голову-то не прячь, – скрипнул он и ущипнул за губу.

Вспрыгнул на холку, и помчались в поле.

Караковый подбежал к окну.

– Ну и лупят… пыль столбом… под горку закатились. Смотри-ка. На горку вскакнули, стали; «хозяин» шею ему грызет; лягается вороной; поскакали к пруду.

В конюшню вошел козел и почесался.

– Гуляешь, – крикнул козлу караковый, – а вороного «хозяин» гоняет.

– Где? – спросил козел басом.

– У пруда.

Опустил козел рога и помчался…

Перебежал плотину, стал – кудластый, и пошел от козла смрад – в пруду вода зашевелилась, и отовсюду, из камышей, из-под ветел, повылезла вся нечисть болотная, поползла по полю, где вороной под «хозяином» бился.

Заблеял козел.

И от этого «хозяин» на лошади, как лист, забился, ноги поджал.

Подползает нечисть, блеет козел.

Побился, покружился «хозяин» и завял, свалился с коня. Ухватили его лапы, потащили в пруд. А вороной, оттопырив хвост, помчался в конюшню. Прибежал в мыле, захрапел, ухватил сено зубами, бросил и заржал на всю конюшню:

– И как только я жив остался!

А спустя время пришел козел и лег в сено.

– Ноги у меня отнялись, – стонала рыжая кобыла.

Караковый положил морду на шею вороному, а козел чесался – донимали его блохи.

Синица

Утром рано, на заре, до птиц, пробудилась княгиня Наталья. Не прибираясь, – только накинула белый опашень,[72] – отомкнула дверь из светлицы и вышла на мокрое от росы крыльцо.

Ничего не жалел для Натальи, для милой своей хоти,[73] князь Чурил: выстроил терем посреди городища, на бугре между старых кленов; поставил на витых столбах высокое крыльцо, где сидеть было не скучно, украсил его золотой маковкой, чтобы издалека горела она, как звезда, над княгининой светлицей.

В тереме зачала Наталья и родила хозяину сына Заряслава. Было ему ныне три зимы и три лунных месяца. Любил князь жену и сына и шумного слова им не сказал во всю бытность.

Городище стояло на речном берегу, обнесенное тыном, рвом и раскатами. Внутри, дым к дыму[74] – срублены высокие избы. И выше всех – восьмишатровый красный княгинин терем. Бывало, плывут по реке в дубах торговые люди, или так – молодцы пограбить, завалятся у гребцов колпаки, глядят: город не город – диво, – пестро и красно, и терем, и шатры, и башни отражаются в зеленой воде днепровской, – и начнут пригребаться поближе, покуда не выйдет на раскат[75] князь Чурил, погрозит кулаком. Ему кричат:

– Ты, рвана шкура, слезай с раската, давай биться!

И пошлют смеха ради стрелу или две.

Далеко шла слава про князя: сорок воинов стоит у его стремени; одни – сивые, в рубцах, вислоусые руссы, северные наемники, побывавшие не раз и под Цареградом; другие – свои, поднепровские, молодец к молодцу, охотники и зверобои. Богат, хорошо нагорожен город его Крутояр.

Ныне князь отъехал по зверя. В городище бабы остались с ребятами да старики. Шуму нет, тихо. Княгиня Наталья прислонилась непокрытой головой к столбу, сидит и слушает. Внизу журавель заскрипел – сонная девка тянет из колодца воду; собрались воробьи на огороде, зачирикали – собираются по ягоду; идет поперек улицы собака с мочалой на шее, стала и давай зевать; птицы и птички пробуждаются, не смеют еще петь до солнца, голоса пробуют, голос подают; заиграл рожок у северных ворот, замычали коровы, потянуло дымком. И заря за речкой обозначилась сквозь речные туманы бледными, алыми, водянистыми полосами. Сильная сегодня роса! А уж кукушка из лесу – ку-ку.

Княгине охоты нет пошевельнуться, точно сон оковал ее. Поднялась рано, сама не знает зачем, и все ей грустно – и глядеть и слушать. Так бы вот и заплакала. А с чего? Князя ли заждалась? Третий день по лесам скачет. Сына ли жалко – уж очень беленький мальчик. Мило ей все и жалко.

Княгиня в углу крыльца нагнула каменный рукомойник, омыла лицо, взглянула еще раз на кровли и башенки Крутояра, на реку, проступающую синей, синей водой из-под тумана, и вошла назад в сонную, теплую светелку.

В колыбели спал княжич, выпростал руки поверх одеяла, дышал ровно, хорошо, так весь и заливался румянцем.

Княгиня присела на лавку, опустила голову, на колыбель, и слезы полились у нее. Плачет, и сама шепчет:

– Вот уж с большого-то ума.

И такою жалостью залюбила сына, что душа ее поднялась, окутала колыбель, прильнула к спящему, а тело оцепенело. На молодую княгиню напал глубокий, непробудный сон.

И не услышала она, как вдруг начали кричать птицы, садясь на крышу: «Проснись, проснись», как завыли, заскулили собаки по всему городищу, захлопали ставни, побежал куда-то народ, как у всех четырех ворот забили в медные доски, и пошла тревога: «На стены, на стены!»

Большое тусклое, красное солнце поднялось в клубах тумана, и народ со стен, дети, старики, – увидали великую силу людей, малых ростом, с рыжими космами, в шкурах: Чудь белоглазую.[76] Пробиралась Чудь от дерева к дереву, окружала городище, махала дубинками и с того берега плыла через реку, как собаки.

– На стены, на стены! – звали старики, тащили на раскаты бревна, камни, в колодах горячую воду.

– Чудь идет, Чудь идет! – выли бабы, мечась, хороня ребят в клети, в погреба, зарывали в солому.

А Чудь уже лезла через тын, карабкалась на раскаты, визжала. В замковую башню-детинец[77] кидала стрелы, камни, паклю горящую. И задымился угол у башни, и закричали:

– Огонь! Лихо нам!

Били с раскатов Чудь, долбили по башкам, порошили песком в глаза, обливали варом, пыряли шестами. А те только орали шибче. Лезли, падали, опять лезли, как черви. Да и где было справиться с белоглазыми одним старикам да малолеткам. Одолел враг, добрался до раскатов. Покидали защитников, и разбежалась Чудь по городу, и начался другой клич – бабий и детский.

Потоптали в ту пору побили много народа, остальных погнали за стены на луг. Рвали на бабах рубахи. Было горе.

С четырех концов пылал Крутояр, брошенный на поток.[78] Из огня тащили одежду, птиц, поросят, малых детей. Ярилась Чудь. Многие сами погорели, волоса попалили. И добрались до княжьего терема.

Но высок был тын кругом и ворота крепки. Ударили в них бревном – не поддались. А головни, искры, солому так и крутило, обдавало жарким дымом. И занялся терем, задымил.

Тогда с долгим стоном пробудилась княгиня Наталья, повела очами, дико ей стало, кинулась к окну – дым в лицо пахнул, глаза выел. Схватила княжича, прикрыла его платком: «Заряслав, сын милый, спи, спи, батюшка», – и выбежала на крыльцо и обмерла.

Внизу трещало, било пламя, дымили крыльца, занимался огонь под крышей. А кругом все маковки, крыши, избы, шатры – в огне. Дым бьет высоко и стелется над Днепром. И еще видит княгиня – над тыном поднялись плоские рыла, кажут на нее, скалятся.

И было ей тошно от смертного часа.

Заряслав забился на руках, заплакал, рвет с лица покрывало. В спину дунуло жаром. И у княгини захватило дух, стало горячо на душе. Подняла она сына, положила руки его на одно плечо свое, на другое ноги, вдохнула в последний раз запах милый и человеческий и кинулась с высокого терема. И убилась! И мертвыми руками все еще держала Заряслава, не дала ему коснуться земли. Наскочили чудинцы, вырвали княжича, понесли на луг, пялили зенки на мальчика, кукиши совали ему, а не тронули, чтобы живым отнести к жрецу своему в Чудь, на озеро.

Легкою бабочкою вылетела душа княгини Натальи из разбитого тела. И раскрытые ее глаза, еще подернутые мукой, озираясь, видели голубой свет, переливающийся, живой и животворящий. Радостней, радостней, выше становилось душе. Чаще, зорче глядели глаза. И вот слышимы стали звуки, звоны, шумы, звенения, глухие раскаты, грохоты. Трепетал весь свет в бездне бездн. Роились в нем водянистые пузыри, отсвечивали радужно и, звуча и звеня, сливались в вихри, бродили столпами.

И вот уже трепещет душа. Нестерпимо глазам от сияния, от радостного ужаса: покрывая все звуки, весь свет, по всей широте шумит весенним громом голос: «Да будет жизнь во имя мое».

Так мчится к господу светлая душа княгини Натальи. Но чем ближе ей, слаще, радостней – тем пронзительней боль, как жало невынутое. Зачем боль? О чем память? И глубже входит жало, и тяжелеет душа, глохнет, слепнет, и глаза снова подергиваются смертной любовной пеленой. На землю опускается душа княгини, на пепелище. Как жернов – любовь. Где Заряслав? Где сын милый?

Белоглазая Чудь возвращалась на свое озеро без троп и следов, – скорее бы только ноги унести. Волокли добычу. Гнали полонянок с детьми. Княжича тащили в плетеном пещуре.[79] Шли день, и ночь, и еще день, и настала вторая ночь – темная. Погони теперь не страшно, и Чудь полегла во мху, запалила костры от диких собак, что, учуяв поживу, подвывали по зарослям.

Колдун, старикашка гнусный, залез в горелый пень, бормотал заклятья. Кишмя здесь кишела нежить и нечисть, хоронилась за стволы, кидалась в траву, попискивала, поерзывала. То чиркнет глазом, то лапой тронет, а то уйдет колом в землю, а вынырнет в омуте, посреди болота, состроит пакость и начнет хмыкать, хихикать.

Не любила Чудь смеха и шуток таких. Молчали, мясо вяленое ели, остерегались. Полонянки давно уж плакать перестали, вволю приняли горя. Один Заряслав спал спокойно в пещуре: тепло укрыла его княгиня Наталья сладким сном.

Укрыла, и сама понеслась клочком тумана по лесу над мхами и омутами, сквозь тяжелые от влаги деревья. Вверху за сучьями вызвездило, скоро и заря. Из-под вывороченной коряги высунул нечесаную морду леший и спрятался; на бугорке у норы лиса с лисятами увидала летящее облако, сморщила нос и зевнула, завиляла хвостом.

А вот и стреноженные кони фыркают, щиплют траву. Вповалку, завернутые с головой в попоны, спят воины. Князь Чурил лежит, опершись локтем о седло; суровые глаза его открыты, думает; проснулся перед зарей, отер усы от росы и задумался о славе своей, о былых сечах, о том, что нет ни у кого ни города такого, ни жены такой, ни сына. От этих дум заворочался Чурил: «Все ли ладно дома?»

И видит – стелется у ног облачко. «Сыро, – думает, – кольчуга проржавеет, – и потянул на себя попону. А сон летит с глаз: «От двора далеко отъехали, как бы не было чего злого?» Мочи нет. Поднялся Чурил, подтянул ремень на животе:

– Эй, ребята, заспались, заря скоро!

Зачесались воины, поскидали попоны, разбрелись за конями. Оседлали. Тронулись.

Чурил едет впереди, шагом. Совестно перед ребятами: заладились охотиться недели на две, а сейчас глаза бы не глядели на зверя. Сесть бы в княгининой светелке, Заряслава на руки взять… Милее жизни жена, милая Наталья.

Воины ворчат: едет князь дуром, сучья дерут лицо, лунь-птица из-под коня шарахнулась, запуталась в кустах, застучала клювом.

«Эй, князь, спишь, что ли?»

Плывет, стелется облаком перед Чурилой княгиня Наталья, манит, мается. Рвут кусты легкое тело. Нет, не слышит князь, не чувствует. Усы закрутил. Осадил коня, оперся рукой о круп, говорит дружинникам, чтобы шли в заезд на тура, что давеча навалил густо валежнику у озера.

И княгиня отлетела от Чурила, понеслась по лесу, окинула взором чащобы, видит – лежит олень рогатый, морду опустил в мох, дремлет. И вошла в него, в сонного, похитила его тело, подняла на легкие ноги и оленем помчалась навстречу охотникам.

– Стой, – говорит Чурил, – большой зверь идет. – Подался с конем в кусты, отыскал в колчане стрелу поострее, вложил в самострел и, упершись в стремена, натянул тетиву.

С шумом раздвигая кусты, выскочил олень. Стал, дрожа дрожью. Крупный самец! Рога как ветви. Эх, жаль, темно, – не промахнуться бы. И князь чувствует – глядит на него олень в ужасе, в тоске смертной.

И только начал поднимать самострел – шарахнулся олень, побежал нешибким бегом, не мечась, только голову иногда обернет к погоне. Умный зверь.

И сорок рогов затрубило по лесу. Го-го-го, – отозвалось далеко. Затрещал от топота валежник. Закричали сонные птицы. Воронье поднялось, закаркало. Стало светать.

Скакали долго. Кони вспенились. Княгиня Наталья видит – близко, близко, вон там за оврагом, залегла Чудь, может, уж и снялась со стана, заслышав рога. Не погубили бы Заряслава. Поспеть бы. И повернула к оврагу. И заметалась: впереди, пересекая путь, выскочили всадники, окружили, машут копьями. Чурил поднял самострел, приложил к ложу худое, свирепое, любимое лицо.

«Остановись, остановись!» – так бы и крикнула Наталья. И резкий, звериный вопль сам вылетел из груди. Запела стрела и впилась под лопатку у сердца. Олень осел на колени. Засмеялся князь. Вынул нож, лезет с седла, чтобы пороть зверя. Идет по мху. Споткнулся. Княгиня глядит на мужа глазами, полными слез. Чурил взял ее за рога, пригнул голову.

И чуда не было еще такого за всю бытность: олень, пронзенный стрелой, до самых перьев ушедшей в сердце, поднялся, разбросал рогами охотников, побежал, шатаясь, шибче, шибче, спустился в овраг, скачками поднялся на ту сторону, стал и глядит опять. Смотрит.

Усмехнулись в усы старые воины.

– Легка твоя стрела, князь, уйдет зверь.

Лихая досада! И опять поскакала охота.

Олень тяжелым уже скоком выбежал на поляну. Повсюду дымятся костры, раскиданы кости, тряпье. И за красные сосновые стволы хоронятся какие-то людишки, удирают.

– Чудь, Чудь! – закричали воины.

Здесь олень зашатался, опустил рога в мох и рухнул. Черная кровь хлынула из морды. И вылетела душа княгини, замученная второю смертью.

Чурил глядит на зверя. Дико ему на душе. Подскакал старый воин.

– Князь, князь, – говорит, – не твоей ли княгини эта кика?[80] – и поднял копьем с земли рогатую, шитую золотом кику, что сняли чудинцы с волос Натальи.

Зашатался князь в седле. Кровь кинулась в голову, помутила ум. Сорвал рог с плеча, затрубил, швырнул его далече и сам впереди, а за ним сорок дружинников кинулись в угон за обидчиками. Порубили отсталых и настигли всю бегущую кучей Чудь, окружившую полонянок и добычу.

Много Чуди желтоволосой. Большая будет битва. Стали воины ругаться с врагами, кричат:

– Выходи, белые глаза! Подтягивай портки!.. Молись свому паршивому богу!..

Ихний колдун, став на камень, поднял на руках Заряслава, погрозился, что живым не отдаст, если княжьи начнут драку. Тогда Чурил прыгнул с коня и, прикрываясь локтем кольчужным от стрел, пошел биться. Наскочила на него Чудь. Завизжала Чудь. На выручку кинулись дружинники, пешие и конные. Запели стрелы. Начались крики. Лязгало железо. Хватались грудь о грудь. Была великая сеча.

С ножом, поворачиваясь, стряхивая наседающих, весь испоротый, исколотый, лез князь, как тур, добирался до колдуна.

Три раза отбрасывали Чурилу. Колдун, выставив бороду, бормотал, плевался, запакостился от страха. Все же князь достал его рукой и умертвил на месте. И стоял идолом каменным над сыном. Выдергивал из себя стрелы. Убивал каждого, кто совался.

До полудня шла битва. Десять дружинников легло в ней смертью, а врагов не считали, и Чудь побежала, но немногие ушли через болота.

Дружинники стали кликать, собирать полонянок. Стали узнавать, кто жену, кто сына. Качали головами, хмурились. И вернулись все – воины, женщины, дети – гурьбой, на поле сечи, где бродили кони, торчали стрелы, шлемы валялись, люди убитые.

Князь Чурил лежал мертвым, с лицом суровым и спокойным, в руке зажат меч. Около него был мальчик, Заряслав. Над ним летала малая птица. Кружилась, попискивала, садилась на ветвь, трясла перьями, разевала клюв.

Княжич, глядя на птицу, улыбался, ручкой норовил ее схватить. На ресницах Заряслава, на щеках его горели, как роса, слезы большими каплями.

Старейший из воинов взял княжича на руки и понес. Павших положили на коней, тронулись в обратный путь к Днепру, на пепелище. Впереди несли Заряслава, и птица, синяя синица, увязалась вслед. Ее не отпугивали – пусть тешится молодой князь. Шли долго.

У пепелища погребли усопших и замученных. Над водою, на высоком бугре, в дубовой, крытой шатром, домовине легли рядом князь Чурил с княгиней Натальей. Далеко под ногами их расстилался ясный, синий Днепр, широко раскинулись луга, лесистое, озерное понизовье.

Близ могил стали строить новое городище, где быть князем Заряславу. Зазывали на подмогу вольных людей да пропивших животишки варягов. Осенью бегали за золотом к хазарам[81] в степи.

Заряславу разбили лучший шатер, покуда к заморозкам дыму не срубят. Мальчик глядел, как строили город, как пищу варили, как вечером большие люди садились над рекою, пели песни.

Женщины жалели мальчика, дружинники говорили: славный будет воин. Да что в том? Чужой лаской горечи не избудешь.

И одною утехою была Заряславу синяя синица. Совсем ручная. Ест ли мальчик, она – скок и клюнет из чашки. Играет ли, бродит ли по лугу – птица порхает около, на плечо сядет или падет перед Заряславом в траву, распушит крылья и глядит, глядит черными глазами в глаза. А то и надоест, – отмахнется от нее: ну что пристала?

И не знает Заряслав, что в малой, робкой птице, в горячем сердце птичьем – душа княгини Натальи, родной матушки.

Прошла зима, снова зазеленели бугры и пущи, разлился Днепр, поплыли по нему, надувая паруса, корабли с заморскими гостями. Затрубили рога в лесах. Зашумели грозы.

Заряслав рос, крепкий становился мальчик. Играл уже отцовским мечом и приставал к дружинникам, Чтобы рассказали про битву, про охоты, про славу князя.

А когда женщины гладили его по светлой голове, жалея, что растет без матушки, – отталкивал руку.

– Уйди, – говорил, – уйди, а то побью, я сам мужик.

Однажды он побился с товарищами и сидел на крыльце сердитый, измазанный. Подлетела синица, покружилась и, чтобы заметил ее мальчик, вдруг прилегла к его груди, прижалась к тельцу.

– Ну, вот нашла время!

Взял Заряслав птицу и держал в кулаке и думал, как бы ему подраться еще с обидчиками, а когда разжал пальцы – в руке лежала птичка мертвая, задушенная.

Богатырская будет сила у молодого князя.

Так и в третий раз умерла княгиня Наталья светлой и легкой смертью.

Все было исполнено на земле.

Сорочьи сказки

Сорока

За калиновым мостом, на малиновом кусту калачи медовые росли да пряники с начинкой. Каждое утро прилетала сорока-белобока и ела пряники.

Покушает, почистит носок и улетит детей пряниками кормить.

Раз спрашивает сороку синичка-птичка:

– Откуда, тетенька, ты пряники с начинкой таскаешь? Моим детям тоже бы их поесть охота. Укажи мне это доброе место.

– А у черта на кулижках, – отвечала сорока-белобока, обманула синичку.

– Неправду ты говоришь, тетенька, – пискнула синичка-птичка, – у черта на кулижках одни сосновые шишки валяются, да и те пустые. Скажи – все равно выслежу.

Испугалась сорока-белобока, пожадничала. Полетела к малиновому кусту и съела и калачи медовые, и пряники с начинкой, все дочиста.

И заболел у сороки живот. Насилу домой доплелась. Сорочат растолкала, легла и охает…

– Что с тобой, тетенька? – спрашивает синичка-птичка. – Или болит чего?

– Трудилась я, – охает сорока, – истомилась, кости болят.

– Ну, то-то, а я думала другое что, от другого чего я средство знаю: трава Сандрит, от всех болестей целит.

– А где Сандрит-трава растет? – взмолилась Сорока-белобока.

– А у черта на кулижках, – ответила синичка-птичка, крылышками детей закрыла и заснула.

«У черта на кулижке одни сосновые шишки, – подумала сорока, – да и те пустые», – и затосковала: очень живот болел у белобокой.

И с боли да тоски на животе сорочьем перья все повылезли, и стала сорока – голобока.

От жадности.

Мышка

По чистому снегу бежит мышка, за мышкой дорожка, где в снегу лапки ступали.

Мышка ничего не думает, потому что в голове у нее мозгу – меньше горошины.

Увидела мышка на снегу сосновую шишку, ухватила зубом, скребет и все черным глазом поглядывает – нет ли хоря.

А злой хорь по мышиным следам полает, красным хвостом снег метет.

Рот разинул – вот-вот на мышь кинется… Вдруг мышка царапнула нос о шишку, да с перепугу – нырь в снег, только хвостом вильнула. И нет ее.

Хорь даже зубами скрипнул – вот досада. И побрел, побрел хорь по белому снегу. Злющий, голодный – лучше не попадайся.

А мышка так ничего и не подумала об этом случае, потому что в голове мышиной мозгу меньше горошины. Так-то.

Козел

В поле – тын, под тыном – собачья голова, в голове толстый жук сидит с одним рогом посреди лба.

Шел мимо козел, увидал тын, – разбежался да как хватит в тын головой, – тын закряхтел, рог у козла отлетел.

– То-то, – жук сказал, – с одним-то рогом сподручнее, иди ко мне жить.

Полез козел в собачью голову, только морду ободрал.

– Ты и лазить-то не умеешь, – сказал жук, крылья раскрыл и полетел.

Прыгнул козел за ним на тын, сорвался и повис на тыну.

Шли бабы мимо тына – белье полоскать, сняли козла и вальками отлупили.

Пошел козел домой без рога, с драной мордой, с помятыми боками.

Шел – молчал.

Смехота, да и только.

Ёж

Теленок увидал ежа и говорит:

– Я тебя съем!

Еж не знал, что теленок ежей не ест, испугался, клубком свернулся и фыркнул:

– Попробуй.

Задрав хвост, запрыгал глупый телонок, боднуть норовит, потом растопырил передние ноги и лизнул ежа.

– Ой, ой, ой! – заревел теленок и побежал к корове-матери, жалуется.

– Еж меня за язык укусил.

Корова подняла голову, поглядела задумчиво и опять принялась траву рвать.

А еж покатился в темную нору под рябиновый корень и сказал ежихе:

– Я огромного зверя победил, должно быть, льва!

И пошла слава про храбрость ежову за синее озеро, за темный лес.

– У нас еж – богатырь, – шепотом со страху говорили звери.

Лиса

Под осиной спала лиса и видела воровские сны.

Спит лиса, не спит ли – все равно нет от нее житья зверям.

И ополчились на лису – еж, дятел да ворона.

Дятел и ворона вперед полетели, а еж следом покатился.

Дятел да ворона сели на осину.

– Тук-тук-ту-к, – застучал дятел клювом по коре.

И лиса увидела сон – будто страшный мужик топором машет, к ней подбирается.

Еж к сосне подбегает, и кричит ему ворона:

– Карр еж!.. Карр еж!..

«Кур ешь, – думает ворона, – догадался проклятый мужик».

А за ежом ежиха да ежата катятся, пыхтят, переваливаются…

– Карр ежи! – заорала ворона.

«Караул, вяжи!» – подумала лиса, да как спросонок вскочит, а ежи ее иголками в нос…

– Отрубили мой нос, смерть пришла, – ахнула лиса и – бежать.

Прыгнул на нее дятел и давай долбить лисе голову. А ворона вдогонку: «Карр».

С тех пор лиса больше в лес не ходила, не воровала.

Выжили душегуба.

Заяц

Летит по снегу поземка, метет сугроб на сугроб… На кургане поскрипывает сосна:

– Ох, ох, кости мои старые, ноченька-то разыгралась, ох, ох…

Под сосной, насторожив уши, сидит заяц.

– Что ты сидишь, – стонет сосна, – съест тебя волк, – убежал бы.

– Куда мне бежать, кругом бело, все кустики замело, есть нечего…

– А ты порой, поскреби.

– Нечего искать, – сказал заяц и опустил уши.

– Ох, старые глаза мои, – закряхтела сосна, – бежит кто-то, должно быть, волк, – волк и есть.

Заяц заметался.

– Спрячь меня, бабушка…

– Ох, ох, ну, прыгай в дупло, косой.

Прыгнул заяц в дупло, а волк подбегает и кричит сосне:

– Сказывай, старуха, где косой?

– Почем я знаю, разбойник, не стерегу я зайца, вон ветер как разгулялся, ох, ох…

Метнул волк серым хвостом, лег у корней, голову на лапы положил. А ветер свистит в сучьях, крепчает…

– Не вытерплю, не вытерплю, – скрипит сосна.

Снег гуще повалил, налетел лохматый буран, подхватил белые сугробы, кинул их на сосну.

Напружилась сосна, крякнула и сломалась… Серого волка, падая, до смерти зашибла…

Замело их бураном обоих. А заяц из дупла выскочил и запрыгал куда глаза глядят.

«Сирота я, – думал заяц, – была у меня бабушка-сосна, да и ту замело…»

И капали в снег пустяковые заячьи слезы.

Кот Васька

У Васьки-кота поломались от старости зубы, а ловить мышей большой был охотник Васька-кот.

Лежит целые дни на теплой печурке и думает – как бы зубы поправить…

И надумал, а надумавши, пошел к старой колдунье.

– Баушка, – замурлыкал кот, – приставь мне зубы, да острые, железные, костяные-то я давно обломал.

– Ладно, – говорит колдунья, – за это отдашь мне то, что поймаешь в первый раз.

Поклялся кот, взял железные зубы, побежал домой. Не терпится ему ночью, ходит по комнате, мышей вынюхивает.

Вдруг мелькнуло что-то, бросился кот, да, видно, промахнулся.

Пошел – опять метнулось.

«Погоди же!» – думает кот Васька, остановился, глаза скосил и поворачивается, да вдруг как прыгнет, завертелся волчком и ухватил железными зубами свой хвост.

Откуда ни возьмись явилась старая колдунья.

– Давай, – говорит, хвост по уговору.

Заурлыкал кот, замяукал, слезами облился. Делать нечего. Отдал хвост. И стал кот – куцый. Лежит целые дни на печурке и думает: «Пропади они, железные зубы, пропадом!»

Сова и кот

В дубовом дупле жила белая сова – лунь-птица, у совы было семь детенышей, семь родных сыновей.

Раз ночью улетела она, – мышей половить и яиц напиться.

А мимо дуба шел дикий, лесной кот. Услыхал кот, как совята пищат, залез в дупло и поел их – всех семь.

Наевшись, тут же, в теплом гнезде, свернулся и заснул.

Прилетела сова, глянула круглыми глазами, видит – кот спит. Все поняла.

– Котик лесной, – запела сова сладким голосом, – пусти переночевать, студено в лесу-то.

Кот спросонок не разобрал и пустил сову. Легли они в дупле рядышком.

Сова и говорит:

– Отчего, у тебя, кот, усы в крови?

– Ушибся, кума, рану лизал.

– А отчего у тебя, кот, рыльце в пуху?

– Сокол меня трепал, насилу ушел я от него.

– А от чего у тебя, кот, глаза горят?

Обняла сова кота лапами и выпила глаза его. Клюв о шерсть вытерла и закричала:

Совят! Семь, семь.

Совят! Кот съел.

Мудрец

По зеленой траве-мураве ходят куры, на колесе белый петух стоит и думает: пойдет дождь или не пойдет?

Склонив голову, одним глазом на тучу посмотрит и опять думает.

Чешется о забор свинья.

– Черт знает, – ворчит свинья, – сегодня арбузные корки опять отдали корове.

– Мы всегда довольны! – хором сказали куры.

– Дуры! – хрюкнула свинья. – Сегодня я слышала, как божилась хозяйка накормить гостей курятиной.

– Как, как, как, как, что такое? – затараторили куры.

– Поотвертят вам головы – вот и «как, что такое», – проворчала свинья и легла в лужу.

Сверху вниз задумчиво посмотрел петух и молвил:

– Куры, не бойтесь, от судьбы не уйдешь. А я думаю, что дождь будет. Как вы, свинья?

– А мне все равно.

– Боже мой, – заговорили куры, – вы, петух, предаетесь праздным разговорам, а между тем из нас могут сварить суп.

Петуха это насмешило, он хлопнул крыльями и кукарекнул.

– Меня, петуха, в суп – никогда!

Куры волновались. В это время на порог избы вышла с огромным ножом хозяйка и сказала:

– Все равно, – он старый, его и сварим.

И пошла к петуху. Петух взглянул на нее, но гордо продолжал стоять на колесе.

Но хозяйка подходила, протянула руку… Тогда почувствовал он зуд в ногах и побежал очень шибко: чем дальше, тем шибче.

Куры разлетелись, а свинья притворилась спящей.

«Пойдет дождь или не пойдет?» – думал петух, когда его, пойманного, несли на порог, чтобы рубить голову.

И, как жил он, так и умер, – мудрецом.

Гусак

Идут с речки по мерзлой траве белые гуси, впереди злой гусак шею вытягивает, шипит:

– Попадись мне кто, – защиплю.

Вдруг низко пролетела лохматая галка и крикнула:

– Что, поплавали! Вода-то замерзла.

– Шушура! – шипит гусак.

За гусаком переваливаются гусенята, а позади – старая гусыня. Гусыне хочется снести яйцо, и она уныло думает: «Куда мне, на зиму глядя, яйцо нести?»

А гусенята вправо шейки нагнут и пощиплют щавель и влево шейки нагнут и пощиплют.

Лохматая галка боком по траве назад летит, кричит:

– Уходите, гуси, скорей, у погребицы ножи точат, свиней колют и до вас, гусей, доберутся.

Гусак на лету, с шипом, выхватил галке перо из хвоста, а гусыня расколыхалась:

– Вертихвостка, орешь – детей моих пугаешь.

– Щавель, щавель, – шепчут гусенята, – померз, померз.

Миновали гуси плотину, идут мимо сада, и вдруг по дороге им навстречу бежит голая свинья, ушами трясет, а за ней бежит работник, засучивает рукава.

Наловчился работник, ухватил свинью за задние ноги и поволок по мерзлым кочкам. А гусак работника за икры с вывертом, щипом щипал, хватом хватал.

Гусенята отбежали, смотрят, нагнув головы. Гусыня, охая, засеменила к мерзлому болоту.

– Го, го, – закричал гусак, – все за мной!

И помчались гуси полулетом на двор. На птичьем дворе стряпуха точила ножи, гусак к корыту подбежал, отогнал кур да уток, сам наелся, детей накормил и, зайдя сзади, ущипнул стряпуху.

– Ах, ты! – ахнула стряпуха, а гусак отбежал и закричал:

– Гуси, утки, куры, все за мной!

Взбежал гусак на пригорок, белым крылом махнул и крикнул:

– Птицы, все, сколько ни есть, летим за море! Летим!

– Под облака! – закричали гусенята.

– Высоко, высоко! – кокали куры.

Подул ветерок. Гусак посмотрел на тучку, разбежался и полетел.

За ним прыгнули гусенята и тут же попадали – уж очень зобы понабили.

Индюк замотал сизым носом, куры со страху разбежались, утки, приседая, крякали, а гусыня расстроилась, расплакалась – вся вспухла.

– Как же я, как же я с яйцом полечу!

Подбежала стряпуха, погнала птиц на двор. А гусак долетел до облака.

Мимо треугольником дикие гуси плыли. Взяли дикие гуси гусака с собой за море. И гусак кричал:

– Гу-уси, куры, утки, не поминайте ли-ихом…

Грибы

Братца звали Иван, а сестрицу – Косичка. Мамка была у них сердитая: посадит на лавку и велит молчать. Сидеть скучно, мухи кусаются или Косичка щипнет – и пошла возня, а мамка рубашонку задернет да – шлеп…

В лес бы уйти, там хоть на голове ходи – никто слова не скажет…

Подумали об этом Иван да Косичка да в темный лес и удрали.

Бегают, на деревья лазают, кувыркаются в траве, – никогда визга такого в лесу не было слышно.

К полудню ребятишки угомонились, устали, захотели есть.

– Поесть бы, – захныкала Косичка.

Иван начал живот чесать – догадывается.

– Мы гриб найдем и съедим, – сказал Иван. – Пойдем, не хнычь.

Нашли они под дубом боровика и только сорвать его нацелились, Косичка зашептала:

– А может, грибу больно, если его есть?

Иван стал думать. И спрашивает:

– Боровик, а боровик, тебе больно, если тебя есть?

Отвечает боровик хрипучим голосом:

– Больно.

Пошли Иван да Косичка под березу, где рос подберезовик, и спрашивают у него:

– А тебе, подберезовик, если тебя есть, больно?

– Ужасно больно, – отвечает подберезовик.

Спросили Иван да Косичка под осиной подосинника, под сосной – белого, на лугу – рыжика, груздя сухого да груздя мокрого, синявку-малявку, опенку тощую, масленника, лисичку и сыроежку.

– Больно, больно, – пищат грибы.

А груздь мокрый даже губами зашлепал:

– Што вы ко мне приштали, ну ваш к лешему…

– Ну, – говорит Иван, – у меня живот подвело.

А Косичка дала реву. Вдруг из-под прелых листьев вылезает красный гриб, словно мукой сладкой обсыпан – плотный, красивый.

Ахнули Иван да Косичка:

– Миленький гриб, можно тебя съесть?

– Можно, детки, можно, с удовольствием, – приятным голосом отвечает им красный гриб, так сам в рот и лезет.

Присели над ним Иван да Косичка и только разинули рты, – вдруг откуда ни возьмись налетают грибы: боровик и подберезовик, подосинник и белый, опенка тощая и синявка-малявка, мокрый груздь да груздь сухой, масленник, лисички и сыроежки, и давай красного гриба колотить-колошматить:

– Ах ты, яд, Мухомор, чтобы тебе лопнуть, ребятишек травить удумал…

С Мухомора только мука летит.

– Посмеяться я хотел, – вопит Мухомор…

– Мы тебе посмеемся! – кричат грибы и так навалились, что осталось от Мухомора мокрое место – лопнул.

И где мокро осталось, там даже трава завяла с мухоморьего яда…

– Ну, теперь, ребятишки, раскройте рты по-настоящему, – сказали грибы.

И все грибы до единого к Ивану да Косичке, один за другим, скок в рот – и проглотились.

Наелись до отвалу Иван да Косичка и тут же заснули.

А к вечеру прибежал заяц и повел ребятишек домой. Увидела мамка Ивана да Косичку, обрадовалась, всего по одному шлепку отпустила, да и то любя, а зайцу дала капустный лист:

– Ешь, барабанщик!

Братца звали Иван, а сестрицу – Косичка. Мамка была у них сердитая: посадит на лавку и велит молчать. Сидеть скучно, мухи кусаются или Косичка щипнет – и пошла возня, а мамка рубашонку задернет да – шлеп…

В лес бы уйти, там хоть на голове ходи – никто слова не скажет…

Подумали об этом Иван да Косичка да в темный лес и удрали.

Бегают, на деревья лазают, кувыркаются в траве, – никогда визга такого в лесу не было слышно.

К полудню ребятишки угомонились, устали, захотели есть.

– Поесть бы, – захныкала Косичка.

Иван начал живот чесать – догадывается.

– Мы гриб найдем и съедим, – сказал Иван. – Пойдем, не хнычь.

Нашли они под дубом боровика и только сорвать его нацелились, Косичка зашептала:

– А может, грибу больно, если его есть?

Иван стал думать. И спрашивает:

– Боровик, а боровик, тебе больно, если тебя есть?

Отвечает боровик хрипучим голосом:

– Больно.

Пошли Иван да Косичка под березу, где рос подберезовик, и спрашивают у него:

– А тебе, подберезовик, если тебя есть, больно?

– Ужасно больно, – отвечает подберезовик.

Спросили Иван да Косичка под осиной подосинника, под сосной – белого, на лугу – рыжика, груздя сухого да груздя мокрого, синявку-малявку, опенку тощую, масленника, лисичку и сыроежку.

– Больно, больно, – пищат грибы.

А груздь мокрый даже губами зашлепал:

– Што вы ко мне приштали, ну ваш к лешему…

– Ну, – говорит Иван, – у меня живот подвело.

А Косичка дала реву. Вдруг из-под прелых листьев вылезает красный гриб, словно мукой сладкой обсыпан – плотный, красивый.

Ахнули Иван да Косичка:

– Миленький гриб, можно тебя съесть?

– Можно, детки, можно, с удовольствием, – приятным голосом отвечает им красный гриб, так сам в рот и лезет.

Присели над ним Иван да Косичка и только разинули рты, – вдруг откуда ни возьмись налетают грибы: боровик и подберезовик, подосинник и белый, опенка тощая и синявка-малявка, мокрый груздь да груздь сухой, масленник, лисички и сыроежки, и давай красного гриба колотить-колошматить:

– Ах ты, яд, Мухомор, чтобы тебе лопнуть, ребятишек травить удумал…

С Мухомора только мука летит.

– Посмеяться я хотел, – вопит Мухомор…

– Мы тебе посмеемся! – кричат грибы и так навалились, что осталось от Мухомора мокрое место – лопнул.

И где мокро осталось, там даже трава завяла с мухоморьего яда…

– Ну, теперь, ребятишки, раскройте рты по-настоящему, – сказали грибы.

И все грибы до единого к Ивану да Косичке, один за другим, скок в рот – и проглотились.

Наелись до отвалу Иван да Косичка и тут же заснули.

А к вечеру прибежал заяц и повел ребятишек домой. Увидела мамка Ивана да Косичку, обрадовалась, всего по одному шлепку отпустила, да и то любя, а зайцу дала капустный лист:

– Ешь, барабанщик!

Рачья свадьба

Грачонок сидит на ветке у пруда. По воде плывет сухой листок, в нем – улитка.

– Куда ты, тетенька, плывешь? – кричит ей грачонок.

– На тот берег, милый, к раку на свадьбу.

– Ну, ладно, плыви.

Бежит по воде паучок на длинных ножках, станет, огребнется и дальше пролетит.

– А ты куда?

Увидал паучок у грачонка желтый рот, испугался.

– Не трогай меня, я – колдун, бегу к раку на свадьбу.

Из воды головастик высунул рот, шевелит губами.

– А ты куда, головастик?

– Дышу, чай, видишь, сейчас в лягушку хочу обратиться, поскачу к раку на свадьбу.

Трещит, летит над водой зеленая стрекоза.

– А ты куда, стрекоза?

– Плясать лечу, грачонок, к раку на свадьбу…

«Ах ты, штука какая, – думает грачонок, – все туда торопятся».

Жужжит пчела.

– И ты, пчела, к раку?

– К раку, – ворчит пчела, – пить мед да брагу.

Плывет красноперый окунь, и взмолился ему грачонок:

– Возьми меня к раку, красноперый, летать я еще не мастер, возьми меня на спину.

– Да ведь тебя не звали, дуралей.

– Все равно, глазком поглядеть…

– Ладно, – сказал окунь, высунул из воды крутую спину, грачонок прыгнул на него, – поплыли.

А у того берега на кочке справлял свадьбу старый рак. Рачиха и рачата шевелили усищами, глядели глазищами, щелкали клешнями, как ножницами.

Ползала по кочке улитка, со всеми шепталась – сплетничала.

Паучок забавлялся – лапкой сено косил. Радужными крылышками трещала стрекоза, радовалась, что она такая красивая, что все ее любят.

Лягушка надула живот, пела песни. Плясали три пескарика и ерш.

Рак-жених держал невесту за усище, кормил ее мухой.

– Скушай, – говорил жених.

– Не смею, – отвечала невеста, – дяденьки моего жду, окуня…

Стрекоза закричала:

– Окунь, окунь плывет, да какой он страшный с крыльями.

Обернулись гости… По зеленой воде что есть духу мчался окунь, а на нем сидело чудище черное и крылатое с желтым ртом.

Что тут началось… Жених бросил невесту, да – в воду; за ним – раки, лягушка, ерш да пескарики; паучок обмер, лег на спинку; затрещала стрекоза, насилу улетела.

Подплывает окунь – пусто на кочке, один паучок лежит и тот, как мертвый…

Скинул окунь грачонка на кочку, ругается:

– Ну, что ты, дуралей, наделал… Недаром тебя, дуралея, и звать-то не хотели…

Еще шире разинул грачонок желтый рот, да так и остался – дурак дураком на весь век.

Порточки

Жили-были три бедовых внучонка: Лешка, Фомка и Нил. На всех троих одни только порточки приходились, синенькие, да и те были с трухлявой ширинкой.

Поделить их – не поделишь и надеть неудобно – из ширинки рубашка заячьим ухом торчит.

Без порточек горе: либо муха под коленку укусит, либо ребятишки стегнут хворостиной, да так ловко, – до вечера не отчешешь битое место.

Сидят на лавке Лешка, Фомка и Нил и плачут, а порточки у двери на гвоздике висят.

Приходит черный таракан и говорит мальчишкам:

– Мы, тараканы, всегда без порточек ходим, идите жить с нами.

Отвечает ему старший – Нил:

– У вас, тараканов, зато усы есть, а у нас нет, не пойдем жить с вами.

Прибегает мышка.

– Мы, – говорит, – то же самое без порточек обходимся, идите с нами жить, с мышами.

Отвечает ей средний – Фомка:

– Вас, мышей, кот ест, не пойдем к мышам.

Приходит рыжий бык; рогатую голову в окно всунул и говорит:

– И я без порток хожу, идите жить со мной.

– Тебя, бык, сеном кормят – разве это еда? Не пойдем к тебе жить, – отвечает младший – Лешка.

Сидят они трое, Лешка, Фомка и Нил, кулаками трут глаза и ревут. А порточки соскочили с гвоздика и сказали с поклоном:

– Нам, трухлявым, с такими привередниками водиться не приходится, – да шмыг в сени, а из сеней за ворота, а из ворот на гумно, да через речку – поминай как звали.

Покаялись тогда Лешка, Фомка и Нил, стали прощенья у таракана, у мыша да у быка просить.

Бык простил, дал им старый хвост – мух отгонять. Мышь простила, сахару принесла – ребятишкам давать, чтоб не очень больно хворостиной стегали. А черный таракан долго не прощал, потом все-таки отмяк и научил тараканьей мудрости:

– Хоть одни и трухлявые, а все-таки порточки.

Муравей

Ползет муравей, волокет соломину.

А ползти муравью через грязь, топь да мохнатые кочки; где вброд, где соломину с края на край переметнет да по ней и переберется.

Устал муравей, на ногах грязища – пудовики, усы измочил. А над болотом туман стелется, густой, непролазный – зги не видно.

Сбился муравей с дороги и стал из стороны в сторону метаться – светляка искать…

– Светлячок, светлячок, зажги фонарик.

А светлячку самому впору ложись – помирай, – ног-то нет, на брюхе ползти не спорно.

– Не поспею я за тобой, – охает светлячок, – мне бы в колокольчик залезть, ты уж без меня обойдись.

Нашел колокольчик, заполз в него светлячок, зажег фонарик, колокольчик просвечивает, светлячок очень доволен.

Рассердился муравей, стал у колокольчика стебель грызть.

А светлячок перегнулся через край, посмотрел и принялся звонить в колокольчик.

И сбежались на звон да на свет звери: жуки водяные, ужишки, комары да мышки, бабочки-полуношницы. Повели топить муравья в непролазные грязи.

Муравей плачет, упрашивает:

– Не торопите меня, я вам муравьиного вина дам.

– Ладно.

Достали звери сухой лист, нацедил муравей туда вина; пьют звери, похваливают.

Охмелели, вприсядку пустились. А муравей – бежать.

Подняли звери пискотню, шум да звон и разбудили старую летучую мышь.

Спала она под балконной крышей, кверху ногами. Вытянула ухо, сорвалась, нырнула из темени к светлому колокольчику, прикрыла зверей крыльями да всех и съела.

Вот что случилось темною ночью, после дождя, в топучих болотах, посреди клумбы, около балкона.

Петушки

На избушке бабы-яги, на деревянной ставне, вырезаны девять петушков. Красные головки, крылышки золотые.

Настанет ночь, проснутся в лесу древяницы и кикиморы, примутся ухать да возиться, и захочется петушкам тоже ноги поразмять.

Соскочат со ставни в сырую траву, нагнут шейки и забегают. Щиплют траву, дикие ягоды. Леший попадется, и лешего за пятку ущипнут.

Шорох, беготня по лесу. А на заре вихрем примчится баба-яга на ступе с трещиной и крикнет петушкам:

– На место, бездельники!

Не смеют ослушаться петушки и, хоть не хочется, – прыгают в ставню и делаются деревянными, как были.

Но раз на заре не явилась баба-яга – ступа дорогой в болоте завязла.

Радехоньки петушки; побежали на чистую кулижку, взлетели на сосну.

Взлетели и ахнули.

Дивное диво! Алой полосой над лесом горит небо, разгорается; бегает ветер по листикам; садится роса.

А красная полоса разливается, яснеет. И вот выкатило огненное солнце.

В лесу светло, птицы поют, и шумят, шумят листья на деревах.

У петушков дух захватило. Хлопнули они золотыми крылышками и запели – кукареку! С радости.

А потом полетели за дремучий лес на чистое поле, подальше от бабы-яги.

И с тех пор на заре просыпаются петушки и кукуречут.

– Кукуреку, пропала баба-яга, солнце идет!

Мерин

Жил у старика на дворе сивый мерин, хороший, толстый, губа нижняя лопатой, а хвост лучше и не надо, как труба, во всей деревне такого хвоста не было.

Не наглядится старик на сивого, все похваливает. Раз ночью пронюхал мерин, что овес на гумне молотили, пошел туда, и напали на мерина десять волков, поймали, хвост ему отъели, – мерин брыкался, брыкался, отбрыкался, ускакал домой без хвоста.

Увидел старик поутру мерина куцего и загоревал – без хвоста все равно что без головы – глядеть противно. Что делать?

Подумал старик да мочальный хвост мерину и пришил.

А мерин – вороват, опять ночью на гумно за овсом полез.

Десять волков тут как тут; опять поймали мерина, ухватили за мочальный хвост, оторвали, жрут и давятся – не лезет мочала в горло волчье.

А мерин отбрыкался, к старику ускакал и кричит:

– Беги на гумно скорей, волки мочалкой давятся.

Ухватил старик кол, побежал. Глядит – на току десять серых волков сидят и кашляют.

Старик – колом, мерин – копытом и приударили на волков.

Взвыли серые, прощенья стали просить.

– Хорошо, – говорит старик, – прощу, пришейте только мерину хвост.

Взвыли еще раз волки и пришили.

На другой день вышел старик из избы, дай, думает, на сивого посмотрю; глянул, а хвост у мерина крючком – волчий.

Ахнул старик, да поздно: на заборе ребятишки сидят, покатываются, гогочут.

– Дедка-то – лошадям волчьи хвосты выращивает.

И прозвали с тех пор старика – хвостырь.

Куриный бог

Мужик пахал и сошником выворотил круглый камень, посреди камня дыра.

– Эге, – сказал мужик, – да это куриный бог.

Принес его домой и говорит хозяйке:

– Я куриного бога нашел, повесь его в курятнике, куры целее будут.

Баба послушалась и повесила за мочалку камень в курятнике, около насеста.

Пришли куры ночевать, камень увидели, поклонились все сразу и закудахтали:

– Батюшка Перун, охрани нас молотом твоим, камнем грозовым от ночи, от немочи, от росы, от лисиной слезы.

Покудахтали, белой перепонкой глаза закрыли и заснули.

Ночью в курятник вошла куриная слепота, хочет измором кур взять.

Камень раскачался и стукнул куриную слепоту, – на месте осталась.

За куриной слепотой следом вползла лиса, сама, от притворства, слезы точит, приловчилась петуха за шейку схватить, – ударил камень лису по носу, покатилась лиса кверху лапками.

К утру налетела черная гроза, трещит гром, полыхают молнии – вот-вот ударят в курятник.

А камень на мочалке как хватит по насесту, попадали куры, разбежались спросонок кто куда.

Молния пала в курятник, да никого не ушибла – никого там и не было.

Утром мужик да баба заглянули в курятник и подивились:

– Вот так куриный бог – куры-то целехоньки.

Картина

Захотела свинья ландшафт писать. Подошла к забору, в грязи обвалялась, потерлась потом грязным боком о забор – картина и готова.

Свинья отошла, прищурилась и хрюкнула. Тут скворец подскочил, попрыгал, попикал и говорит:

– Плохо, скучно!

– Как? – сказала свинья и насупилась – прогнала скворца.

Пришли индюшки, шейками покивали, сказали:

– Так ми – ло, так мило!

А индюк шаркнул крыльями, надулся, даже покраснел и гаркнул:

– Какое великое произведение!..

Прибежал тощий пес, обнюхал картину, сказал:

– Недурно, с чувством, продолжайте, – и поднял заднюю ногу.

Но свинья даже и глядеть на него не захотела. Лежала свинья на боку, слушала похвалы и похрюкивала.

В это время пришел маляр, пхнул ногой свинью и стал забор красной краской мазать.

Завизжала свинья, на скотный двор побежала:

– Пропала моя картина, замазал ее маляр краской… Я не переживу горя!..

– Варвары, варвары… – закурлыкал голубь.

Все на скотном дворе охали, ахали, утешали свинью, а старый бык сказал:

– Врет она… переживет.

Маша и мышки

– Спи, Маша, – говорит нянюшка, – глаза во сне не открывай, а то на глаза кот прыгнет.

– Какой кот?

– Черный, с когтями.

Маша сейчас же глаза и зажмурила. А нянька залезла на сундук, покряхтела, повозилась и носом сонные песни завела. Маша думала, что нянька из носа в лампадку масла наливает.

Подумала и заснула. Тогда за окном высыпали частые, частые звезды, вылез из-за крыши месяц и сел на трубу…

– Здравствуйте, звезды, – сказала Маша.

Звезды закружились, закружились, закружились. Смотрит Маша – хвосты у них и лапки. – Не звезды это, а белые мыши бегают кругом месяца.

Вдруг под месяцем задымилась труба, ухо вылезло, потом вся голова – черная, усатая.

Мыши метнулись и спрятались все сразу. Голова уползла, и в окно мягко прыгнул черный кот; волоча хвост, заходил большими шагами, все ближе, ближе к кровати, из шерсти сыпались искры.

«Глаза бы только не открыть», – думает Маша.

А кот прыгнул ей на грудь, сел, лапами уперся, шею вытянул, глядит.

У Маши глаза сами разлепляются.

– Нянюшка, – шепчет она, – нянюшка.

– Я няньку съел, – говорит кот, – я и сундук съел.

Вот-вот откроет Маша глаза, кот и уши прижал… Да как чихнет.

Крикнула Маша, и все звезды-мыши появились откуда ни возьмись, окружили кота; хочет кот прыгнуть на Машины глаза – мышь во рту, жрет кот мышей, давится, и сам месяц с трубы сполз, поплыл к кровати, на месяце нянькин платок и нос толстый…

– Нянюшка, – плачет Маша, – тебя кот съел… – И села.

Нет ни кота, ни мышей, а месяц далеко за тучками плывет.

На сундуке толстая нянька выводит носом сонные песни.

«Кот няньку выплюнул и сундук выплюнул», – подумала Маша и сказала:

– Спасибо тебе, месяц, и вам, ясные звезды.

Великан

У ручья под кустом маленький стоял городок. В маленьких домах жили человечки. И все было у них маленькое – и небо, и солнце с китайское яблочко, и звезды.

Только ручей назывался – окиян-море и куст – дремучий лес.

В дремучем лесу жили три зверя – Крымза двузубая, Индрик-зверь, да Носорог.

Человечки боялись их больше всего на свете. Ни житья от зверей, ни покоя.

И кликнул царь маленького городка клич:

– Найдется добрый молодец победить зверей, за это ему полцарства отдам и дочь мою Кузяву-Музяву Прекрасную в жены.

Трубили трубачи два дня, оглох народ – никому головой отвечать не хочется.

На третий день приходит к царю древний старец и говорит:

– На такое дело, царь, никто не пойдет, кроме ужасного богатыря великана, что сейчас у моря-окияна сидит и кита ловит, снаряди послов к нему.

Снарядил царь послов с подарками, пошли послы раззолоченные да важные.

Шли, шли в густой траве и увидали великана; сидит он в красной рубашке, голова огненная, на железный крюк змея надевает.

Приужахнулись послы, пали на колени, пищат. А тот великан был мельников внучонок Петька-рыжий – озорник и рыболов.

Увидал Петька послов, присел, рот разинул. Дали послы Петьке подарки – зерно маковое, мушиный нос, да сорок алтын деньгами и просили помочь.

– Ладно, – сказал Петька, – веди меня к зверям.

Привели его послы к рябиновому кусту, где из горки торчит мышиный нос.

– Кто это? – спрашивает Петька.

– Самая страшная Крымза двузубая, – пищат послы.

Мяукнул Петька по-кошачьи, мышка подумала, что это кот, испугалась и убежала.

А за мышкой жук топорщится, боднуть норовит рогом.

– А это кто?

– Носорог, – отвечают послы, – всех детей наших уволок.

Петька за спину носорога ухватил, да за пазуху! Носорог царапался.

– А это Индрик-зверь, – сказали послы.

Индрик-зверь Петьке на руку заполз и укусил за палец.

Петька рассердился:

– Ты, муравей, кусаться! – И утопил Индрик-зверя в окиян-море.

– Ну что? – сказал Петька и подбоченился.

Тут ему царь и царевна Кузява-Музява Прекрасная и народ бух в ноги.

– Проси, чего хочешь!

Поскреб Петька стриженый затылок:

– Вот когда с мельницы убегать буду, так поиграть с вами можно?

– Играй, да легонечко, – пискнул царь.

– Да уж не обижу.

Перешагнул Петька через городок и побежал рыбу доуживать. А в городке во все колокола звонили.

Произведения для детей

Сказки и рассказы

Полкан

На весеннем солнышке греется пес Полкан.

Морду положил на лапы, пошевеливает ушами – отгоняет мух.

Дремлет пес Полкан, зато ночью, когда на цепь посадят, – не до сна.

Ночь темна, и кажется все – крадется кто-то вдоль забора.

Кинешься, тявкнешь, – нет никого. Или хвостом по земле застукает, по-собачьи; нет никого, а стукает…

Ну, с тоски и завоешь, и подтянет вон там, за амбаром, зальется чей-то тонкий голос.

Или над поветью глазом подмигивать начнет, глаз круглый и желтый.

А потом запахнет под носом волчьей шерстью. Пятишься в будку, рычишь.

А уж жулики – всегда за воротами стоят, всю ночь.

Жулика не страшно, а досадно – зачем стоит.

Чего-чего не перевидишь ночью-то… охо, хо… Пес долго и сладко зевнул и по пути щелкнул муху.

Поспать бы. Закрыл глаза, и представилась псу светлая ночь.

Над воротами стоит круглый месяц – лапой достать можно. Страшно. Ворота желтые.

И вдруг из подворотни высунулись три волчьих головы, облизнулись и спрятались.

«Беда», – думает пес, хочет завыть и не может.

Потом три головы над воротами поднялись, облизнулись и спрятались.

«Пропаду», – думает пес.

Медленно отворились ворота, и вошли три жулика с волчьими головами.

Прошлись кругом по двору и начали все воровать.

– Украдем телегу, – сказали жулики, схватили, украли.

– И колодец украдем, – схватили, и пропал и журавль и колодец.

А пес ни тявкнуть, ни бежать не может.

– Ну, – говорят жулики, – теперь самое главное!

«Что самое главное?» – подумал пес и в тоске упал на землю.

– Вон он, вон он, – зашептали жулики.

Крадутся жулики ко псу, приседают, в глаза глядят.

Со всею силою собрался пес и помчался вдоль забора, кругом по двору.

Два жулика за ним, а третий забежал, присел и рот разинул. Пес с налета в зубастую пасть и махнул.

– Уф, аф, тяф, тяф…

Проснулся пес… на боку лежит и часто, часто перебирает ногами.

Вскочил, залаял, побежал к телеге, понюхал, к колодцу подбежал, понюхал – все на месте.

И со стыда поджал пес Полкан хвост да боком в конуру и полез.

Рычал.

Прожорливый башмак

В детской за сундуком лежал медведюшка, – его туда закинули, он и жил.

В столе стояли оловянные солдаты с ружьями наперевес.

В углу в ящике жили куклы, старый паровоз, пожарный с бочкой, дикая лошадь без головы, собачка резиновая да собачка, которая потерялась, – полон ящик.

А под кроватью валялся старый нянькин башмак и просил каши.

Когда нянька зажигала ночник на стене, говорила «ох, грехи» и валилась на сундук, слетал тогда с карниза зазимовавший комар и трубил в трубу, которая у него приделана была к носу:

– На войну, на войну!

И тотчас выпрыгивали из стола солдаты, солдатский генерал на белом коне и две пушки.

Из-за сундука лез медведюшка, расправлял четыре лапы.

С ящика в углу соскакивала крышка, выезжал оттуда паровоз и на нём две куклы – Танька и Манька, пожарный катил бочку, собачка резиновая нажимала живот и лаяла, собачка, которая потерялась, нюхала пол и скребла задними лапами, лошадь без головы ржала, что ничего не видит, и вместо головы у неё торчал чулок.

А после всех вылезал из-под кровати нянькин башмак и клянчил:

– Каши, каши, каши!

Но его никто не слушал, потому что все бежали к солдатам, которые, как самые храбрые, бросались вперёд к пузатому комоду.

А под комодом лежала страшная картинка. На картинке была нарисована рожа с одними руками.

Все смотрели под комод, куклы трусили, но под комодом никто не шевелился, и куклы сказали:

– Только напрасно нас напугали, мы пойдём чай пить.

И вдруг все заметили, что на картинке рожи нет, а рожа притаилась за ножкой комода.

Куклы тотчас упали без чувств, и паровоз увёз их под кровать, лошадь встала на дыбы, потом на передние ноги, и из шеи у неё вывалился чулок, собачки притворились, что ищут блох, а генерал отвернулся – так ему стало страшно, и командовал остатками войска:

– В штыки!

Храбрые солдаты кинулись вперёд, а рожа выползла навстречу и сделала страшное лицо: волосы у неё стали дыбом, красные глаза завертелись, рот пополз до ушей, и щёлкнули в нём жёлтые зубы.

Солдаты разом воткнули в рожу тридцать штыков, генерал сверху ударил саблей, а сзади хватили в рожу бомбами две пушки. В дыму ничего не стало видно.

Когда же белое облако поднялось к потолку – на полу в одной куче лежали измятые и растерзанные солдаты, пушки и генерал. А рожа бежала по комнате на руках, перекувыркивалась и скрипела зубами.

Видя это, собачки упали кверху лапами, прося прощения, лошадь брыкалась, нянькин башмак стоял дурак дураком, разиня рот, только пожарный с бочкой ничего не испугался, он был «Красный Крест» – и его не трогали.

– Ну, теперь мой черёд, – сказал медведь; сидел он позади всех на полу, а теперь вскочил, разинул рот и на мягких лапах побежал за рожей.

Рожа кинулась под кровать – и медведь под кровать, рожа за горшок – и медведь за горшок.

Рожа выкатилась на середину комнаты, присела, а когда медведь подбежал, подпрыгнула и отгрызла ему лапу.

Завыл медведь и улез за сундук.

Осталась рожа одна; на левую руку оперлась, правой погрозила и сказала:

– Ну, теперь я примусь и за ребятишек, или уж с няньки начать?

И стала рожа к няньке подкрадываться, но видит – свет на полу, обернулась к окну, а в окне стоял круглый месяц, ясный, страшный, и, не смигнув, глядел на рожу.

И рожа от страха стала пятиться, пятиться прямо на нянькин башмак, а башмак разевал рот всё шире и шире. И когда рожа допятилась, башмак чмокнул и проглотил рожу.

Увидев это, пожарный с бочкой подкатился ко всем раненым и убитым и стал поливать их водой.

От пожарной воды ожили генерал, и солдаты, и пушки, и собаки, и куклы, у медведя зажила лапа, дикая лошадь перестала брыкаться и опять проглотила чулок, а комар слетел с карниза и затрубил отбой.

И все живо прыгнули по местам.

А башмак тоже попросил водицы, но и это не помогло. Башмак потащился к комоду и сказал:

– Уж больно ты, рожа, невкусная.

Понатужился, сплющился, выплюнул рожу и шмыгнул под кровать.

А рожа насилу в картинку влезла и больше из-под комода ни ногой, только иногда по ночам, когда мимо комода медведюшка пробегает или едут на паровозе куклы, – ворочает глазами, пугает.

Воробей

На кусту сидели серые воробьи и спорили – кто из зверей страшнее.

А спорили они для того, чтобы можно было погромче кричать и суетиться. Не может воробей спокойно сидеть: одолевает его тоска.

– Нет страшнее рыжего кота, – сказал кривой воробей, которого царапнул раз кот в прошлом году лапой.

– Мальчишки много хуже, – ответила воробьиха, – постоянно яйца воруют.

– Я уж на них жаловалась, – пискнула другая, – быку Семёну, обещался пободать.

– Что мальчишки, – крикнул худой воробей, – от них улетишь, а вот коршуну только попадись на язык, беда как его боюсь! – и принялся воробей чистить нос о сучок.

– А я никого не боюсь, – вдруг чирикнул совсем ещё молодой воробьёныш, – ни кота, ни мальчишек. И коршуна не боюсь, я сам всех съем.

И пока он так говорил, большая птица низко пролетела над кустом и громко вскрикнула.

Воробьи, как горох, попадали, и кто улетел, а кто притулился, храбрый же воробьёныш, опустив крылья, побежал по траве. Большая птица щёлкнула клювом и упала на воробьёныша, а он, вывернувшись, без памяти нырнул в хомячью нору.

В конце норы, в пещерке, спал, свернувшись, старый пёстрый хомяк. Под носом лежала у него кучка наворованного зерна и мышиные лапки, а позади висела зимняя тёплая шуба.

«Попался, – подумал воробьёныш, – я погиб…»

И зная, что если не он, так его съедят, распушился и, подскочив, клюнул хомяка в нос.

– Что это щекочет? – сказал хомяк, приоткрыв один глаз, и зевнул. – А, это ты. Голодно, видно, тебе малый, на – поклюй зёрнышек.

Воробьёнышу стало очень стыдно, он скосил чёрные свои глаза и принялся жаловаться, что хочет его пожрать чёрный коршун.

– Гм, – сказал хомяк, – ах он, разбойник! Ну, да идём, он мне кум, вместе мышей ловим, – и полез вперёд из норы, а воробьёныш, прыгая позади, думал, какой он, воробьёныш, маленький и несчастный, и не надо бы ему было совсем храбриться.

– Иди-ка сюда, иди, – строго сказал хомяк, вылезая на волю.

Высунул воробьёныш вертлявую головку из норы и обмер: перед ним на двух лапах сидела чёрная птица, открыв рот. Воробьёныш зажмурился и упал, думая, что он уже проглочен. А чёрная птица весело каркнула, и все воробьи кругом неё попадали на спины от смеха – то был не коршун, а старая тётка ворона…

– Что, похвальбишка, – сказал хомяк воробьёнышу, – надо бы тебя посечь, ну да ладно, поди принеси шубу да зёрен побольше.

Надел хомяк шубу, сел и принялся песенки насвистывать, а воробьи да вороны плясали перед норой на полянке.

А воробьёныш ушёл от них в густую траву и со стыда да досады грыз когти, по дурной привычке.

Жар-птица

У царевны Марьяны была нянька Дарья.

Пошла Дарья на базар, купила кенареечную птичку и повесила на окно.

Царевна Марьяна в кровати лежит и спрашивает:

– Нянька, а как птицу зовут?

– Кенареечная.

– А почему?

– Потому что конопляное семя ест.

– А где ее дом?

– На солнышке.

– А зачем она ко мне прилетела?

– Чтобы тебе песни петь, чтобы ты не плакала.

– А если заплачу?

– Птичка хвостом тряхнет и улетит.

Жалко стало царевне с птичкой расстаться, глаза Марьяна потерла и заплакала.

А птичка хвостом тряхнула, открыла клетку, шмыг за окно и улетела.

Принялась Дарья царевне Марьяне глаза фартуком вытирать и говорит:

– Не плачь, я сбегаю, великана Веньку позову, он птичку нам поймает.

Пришел высокий великан Венька, о четырех глазах – два глаза видно, а два не видно.

Постоял Венька и говорит:

– Я есть хочу.

Принесла ему Дарья горшок каши. Великан кашу съел и горшок съел, нашел нянькины башмаки и башмаки съел – такой был голодный, – рот вытер и убежал.

Прибегает великан в Марьянин сад, а в саду на яблоне кенареечная птичка сидит и клюет красные яблоки. Великан и думает: что ему сначала схватить – яблоко или птичку?

И пока думал, явился лютый медведь и говорит:

– Ты зачем кенареечную птицу ловишь? Я тебя съем.

И стал медведь лапой землю скрести. Великан испугался, сел на дом и ноги поджал, а птичка шмыг в кусты и улетела за озеро.

Огорчился великан и принялся думать, как ему медведя перехитрить; придумал, – нарочно испугался и закричал:

– Ой, рыжий бык бежит, ой, боюсь!

Медведь одного только рыжего быка и боялся на свете, сейчас же лег на бок и морду в кусты засунул – спрятался.

А великан с крыши слез и к озеру побежал. Озеро было длинное – не перейти, а на той стороне на ветке птичка сидит.

Великан был догадливый, сейчас же лег на берег и стал озеро пить.

Пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил и выпил все озеро вместе с лягушками.

Встал на четвереньки и побежал за птичкой пе сухому дну.

А птичка дальше в темный лес улетела. Неудобно великану по лесу идти, деревья за подмышки задевают, озеро в животе с лягушками плещется, и настает темный вечер.

По вечерам лягушки квакать привыкли, и принялись они в животе у великана громко квакать.

Великан испугался, стал аиста звать. Проснулся белый аист; стоял он на одной ноге на сухом пеньке; глаза протер, подождал, пока луна взойдет, чтобы виднее было, подлетел к великану и говорит:

– Раскрой рот.

Великан раскрыл рот, аист туда голову сунул, поймал лягушонка и проглотил.

Тогда кричит из живота лягушиный царь:

– Прогони белого аиста, я тебе сундучок подарю, без него птички не поймаешь.

Великан знал, что лягушиный царь – честный, рот закрыл и говорит:

– Уходи, белый аист, чай, уж наелся.

А лягушиный царь вылез в великанов рот, лапой подал хрустальный сундучок и объяснил:

– В сундуке туча, в туче с одного краю молния, с другого – дождик, сначала погрозись, потом открывай, птица сама поймается.

Обрадовался великан, взял сундучок и дальше побежал за кенареечной птичкой.

А птичка через темный овраг летит и через высокую гору, и великан через овраг лезет, и на гору бежит, пыхтит, до того устал – и язык высунул, и птичка язык высунула.

Великан и кричит птичке:

– Царевна Марьяна приказала тебя поймать, остановись, а то сундучок открою…

Не послушалась птичка великана, только ногой по ветке топнула.

Тогда великан открыл сундучок. Вылетела из сундучка сизая туча, кинулась к птичке и заворчала.

Испугалась птичка, закричала жалобно и мотнулась в кусты.

И туча в кусты полезла. Птичка под корень, и туча под корень.

Взвилась птичка в небо, а туча еще выше, да как раскатилась громом и ударила в птичку молнией – трах!

Перевернулась птичка, посыпались с нее кенареечные перья, и вдруг выросли у птицы шесть золотых крыльев и павлиний хвост.

Пошел от птицы яркий свет по всему лесу. Зашумели деревья, проснулись птицы.

Ночные русалки с берега в воду попрыгали. И закричали звери на разные голоса:

– Жар-птица, Жар-птица!!!

А туча напыжилась и облила Жар-птицу мокрым дождем.

Замочил дождик золотые крылья Жар-птице и павлиний хвост, сложила она мокрые крылья и упала в густую траву.

И стало темно, ничего не видно. Великан в траве пошарил, схватил Жар-птицу, сунул за пазуху и побежал к царевне Марьяне. Царевна Марьяна привередничала, губы надула сковородником, пальцы растопырила и хныкала:

– Я, нянька, без кенареечной птички спать не хочу.

Вдруг прибежал великан и на окно посадил Жарптицу.

И в комнате светло, как днем. Жар-птица за пазухой у великана пообсохла, теперь крылья расправила и запела:

Я медведя не боюсь,

От лисы я схоронюсь,

Улечу и от орла,

Не догонит в два крыла,

А боюсь я только слез,

Ночью дождика и рос,

И от них умчуся я

За леса и за моря.

Свету-Солнцу я сестрица,

И зовут меня Жар-птица.

Спела Жар-птица, потом сделала страшные глаза и говорит:

– Вот что, никогда, Марьяна, не хныкай, слушайся няньку Дарью, тогда я каждую ночь буду к тебе прилетать, петь песни, рассказывать сказки и во сне показывать раскрашенные картинки.

Затрещала крыльями Жар-птица и улетела. Кинулась Дарья опять за великаном, а великан стал в саду – одна нога в пруду, другая на крыше, и в животе лягушки квакали.

Царевна же Марьяна больше плакать не стала, глазки закрыла и заснула.

Знала Марьяна, что каждую ночь будет прилетать к ней Жар-птица, садиться на кровать и рассказывать сказки.

Снежный дом

Дует ветер, крутится белый снег и наносит его высокими сугробами у каждой избы.

И с каждого сугроба мальчишки на салазках съезжают; повсюду можно кататься мальчишкам, и вниз к речке на ледянке турманом лететь, и скувыркиваться с ометов соломы, – нельзя только заходить за Аверьянову избу, что посередине села.

У Аверьяновой избы намело высоченный сугроб, а на нем кончанские мальчишки стоят и грозятся выпустить красные слюни.

Аверьянову же сыну – Петечке хуже всех: кончанские мальчишки грозятся, а свои кричат: ты кончанский, мы тебе скулы на четыре части расколем, и никто его не принимает играть.

Скучно стало Петечке, и принялся он в сугробе нору копать, чтобы туда залезть одному и сидеть. Долго Петечка прямо копал, потом стал в сторону забираться, а как добрался до стороны, устроил потолок, стены, лежанку, сел и посиживает.

Просвечивает со всех сторон голубой снег, похрустывает, тихо в нем и хорошо. Ни у кого из мальчишек такого дома нет.

Досиделся Петечка, пока мать ужинать позвала, вылез, вход комьями завалил, а после ужина лег на печку под полушубок, серого кота за лапу подтащил и говорит ему на ухо:

– Тебе я вот чего, Вась, расскажу – у меня дом лучше всех, хочешь со мной жить?

Но кот Вась ничего не ответил и, помурлыкав для вида, вывернулся и шмыг под печку – мышей вынюхивать и в подполье – шептаться с домовым.

Наутро Петечка только залез в снежный дом, как слышит – хрустнул снег, потом сбоку полетели комья, и вылез из стенки небольшого роста мужичок в такой рыжей бороде, что одни глаза видны. Отряхнулся мужичок, присел около Петечки и сделал ему козу.

Засмеялся Петечка, просит еще сделать.

– Не могу, – отвечает мужичок, – я домовой, боюсь тебя напугать очень.

– Так я теперь все равно тебя забоялся, – отвечает Петечка.

– Чего меня бояться: я ребятишек жалею; только у вас в избе столько народу, да еще теленок, и дух такой тяжелый – не могу там жить, все время в снегу сижу; а кот Вась давеча мне говорит: Петечка, мол, дом-то какой построил.

– Как же играть будем? – спросил Петечка.

– Я уж не знаю; мне бы поспать охота; я дочку свою кликну, она поиграет, а я вздремну.

Домовой прижал ноздрю да как свистнет… Тогда выскочила из снега румяная девочка, в мышиной шубке, чернобровая, голубоглазая, косичка торчит, мочалкой повязана; засмеялась девочка и за руку поздоровалась.

Домовой на лежанку лег, покряхтел, говорит:

«Играйте, ребятишки, только меня в бок не толкайте», – и тут же захрапел, а домовова дочка говорит шепотом:

– Давай в представленыши играть.

– Давай, – отвечает Петечка. – А это как? Чего-то боязно.

– А ты, Петечка, представляй, будто на тебе красная шелковая рубашка, ты на лавке сидишь и около крендель.

– Вижу, – говорит Петечка и потянулся за кренделем.

– И сидишь ты, – продолжает домовова дочка и сама зажмурилась, – а я избу мету, кот Вась о печку трется, чисто у нас, и солнышко светит. Вот собрались мы и за грибами в лес побежали, босиком по траве. Дождик как припустился и впереди нас всю траву вымочил, и опять солнышко проглянуло… до леса добежали, а грибов там видимо-невидимо…

– Сколько их, – сказал Петечка и рот разинул, – красные, а вон боровик, а есть можно? Они не поганые, представленные-то грибы?

– Есть можно; теперь купаться пойдем; катись на боку с косогора; смотри, в реке вода ясная, и на дне рыбу видно.

– А у тебя булавки нет? – спросил Петечка. – Я бы сейчас пескаря на муху поймал…

Но тут домовой проснулся, поблагодарил Петечку и вместе с дочкой обедать улез.

Назавтра опять прибежала домовова дочка, и с Петечкой они придумывали невесть что, где только не побывали, и так играли каждый день.

Но вот преломилась зима, нагнало с востока сырых туч, подул мокрый ветер, ухнули, осели снега, почернел навоз на задворках, прилетели грачи, закружились над голыми еще ветками, и стал подтаивать снежный дом.

Насилу влез туда Петечка, промок даже весь, а домовова дочка не приходит. И принялся Петечка хныкать и тереть кулаками глаза; тогда домовова дочка выглянула из дыры в стенке, пальцы растопырила и говорит:

– Мокрота, ни до чего дотронуться нельзя; теперь мне, Петечка, играть некогда; столько дела – руки отваливаются; да и дом все равно пропал.

Басом заревел Петечка, а домовова дочка плеснула в ладоши и говорит:

– Глупый ты, – вот кто. Весна идет; она лучше всяких представленышей.

– Да и кричит домовому: иди, мол, сюда.

Петечка орет, не унимается. Домовой сейчас же явился с деревянной лопатой и весь дом раскидал, – от него, говорит, одна сырость, – Петечку за руки взял, побежал на задворки, а там уж рыжий конь стоит; вскочил на коня домовой, Петечку спереди присунул, дочку позади, коня лопатой хлоп, конь скок и под горку по талому снегу живо до леса домчал. А в лесу из-под снега студеные ручьи бегут, лезет на волю зеленая трава, раздвигает талые листья; ухают овраги, шумят, как вода; голые еще березы почками покрываются; прибежали зайцы, зимнюю шерсть лапами соскребают, кувыркаются; в синем небе гуси летят…

Домовой Петечку с дочкой ссадил, сам дальше поскакал, а домовова дочка сплела желтенький венок, ладони ко рту приложила и крикнула:

– Ау, русалки, ау, сестрицы-мавки, полно вам спать!

Аукнулось по лесу, и со всех сторон, как весенний гром, откликнулись русалочьи голоса.

– Побежим к мавкам, – говорит домовова дочка, – они тебе красную рубашку дадут, настоящую, не то что в снежном дому.

– Кота бы нам взять, – говорит Петечка.

Смотрит, и кот явился, хвост трубой и глаза воровские горят.

И побежали они втроем в густую чащу к русалкам играть, только не в представленыши, а в настоящие весенние игры: качаться на деревьях, хохотать на весь лес, будить сонных зверей – ежей, барсуков и медведя – и под солнцем на крутом берегу водить веселые хороводы.

Как ни в чём не бывало

Два брата

Жили два брата – Никита и Митя.

Никита был не совсем еще большой, но и не маленький. Он читал книги с приключениями.

Когда он читал эти книги с приключениями, то садился под стол, поджимал ноги по-турецки и затыкал уши указательными пальцами. Или он забирался в другие места, где обыкновенному человеку не понравилось бы читать книги с приключениями.

Он находил, что так ему удобнее.

Иногда он собирал спичечные коробки и делал из них автомобили и лодки. К несчастью, эти лодки скоро раскисали в воде, и это было главным недостатком лодок из спичечных коробок.

Иногда он бегал страшно быстро по коридору, вероятно, со скоростью сорока пяти километров в час. Бывало, кухарка несет блюдо с котлетами, вдруг мимо нее что-то пролетает, как ветер. Кухарка не успеет моргнуть, – ай, ах! – и блюдо и котлеты летят на пол.

Никиту часто и громко ругали за беганье по коридору.

Но так как голова у него была полна прочитанными приключениями, то он не обижался на мелочи, говоря страшно быстро:

– Прости, прости, мамочка, я не буду.

И продолжал бегать со скоростью сорока пяти километров в час.

У Никиты были горохового цвета брови и ресницы, стриженая голова и уши такие тонкие, что после мытья их горячей водой они некоторое время висели, как тряпочки.

Второй брат, Митя, был еще малыш и карапуз.

Он жил тоже самостоятельной жизнью, что бы там про него ни говорили.

Когда он хотел пить, он говорил:

– Дигн, дигн.

Пауков, которые попадали в квартиру вместе с дровами, он называл:

– Носсе.

Это вовсе не значило, что он не умел говорить. Он разговаривал очень, очень хорошо. Но только деревянную лошадь называл «вевит», собаку – «авава», а плюшевого медведя – «патапум».

Так Митя лучше понимал, и лошадь, собака, медведь, пауки лучше понимали.

Митя был очень работящий. Он всегда что-нибудь делал. Или молча и старательно размазывал себе по лицу черничный кисель, или вымазывался молочными пенками.

Или, взяв стул, он возил его по всем комнатам, отчего происходил страшный шум. Но Митя не обращал внимания на страдания взрослых.

Он любил подметать пол веником. Или на кухне брал котлетную колотушку и колотил ею в медный таз, что также производило большой шум.

Он очень любил рисовать, и у него был несомненный талант к живописи.

Он рисовал догадки и напрямки. Это были очень интересные вещи. Например:

Это была догадка.

А это: напрямка.

Они рисовались в разных местах на листе бумаги. Но если быстро посмотреть на догадку, а потом быстро посмотреть на напрямку, то получится обыкновенный человек:

Никита и Митя очень любили друг друга и часто возились, как щенята, на полу среди игрушек.

Отец и мать

Отец Никиты и Мити каждый день уходил на службу. Мать тоже часто уходила по делам. Ростом отец и мать были с буфет, и оттого, что оба так высоко выросли, многое интересное шло у них мимо носа.

Сколько раз им предлагали – лечь на пол и смотреть под шкаф.

Дело в том, что под шкафом жили: козявка с пятнышками, две мокрицы и голодный паучок Носсе – скучноватое животное.

Временно под шкафом появлялись: черный таракан и веселый мышонок, который грыз сахар и катал шахмату.

Там же водились: обыкновенная пробка, дохлые мухи, пыль, похожая на вату, и оловянный солдат, которого никак нельзя было достать оттуда.

На предложение лечь на пол и глядеть на эти прекрасные вещи мать отвечала с досадой:

– Отстань, пожалуйста, со своим шкафом, у меня и без того руки отваливаются.

Митя, услышав эти слова, испугался и долго ходил за матерью, ждал – когда у нее начнут отваливаться руки.

На отца Никита и Митя давно махнули рукой. Отец был добрый человек, но не умел играть ни во что. Разве – посадит Митю на колено:

– Ну, давай, малыш, поскачем. Хоп, хоп…

Мите было тряско на жесткой коленке. Того и гляди упадешь, и совсем не похоже на лошадь.

А если играть по-настоящему: Никита на щетке, Митька на венике, – галопом по коридору, да кругом стола, да брыкать, заржать, завизжать – «ииииигого-гогогогого!»

Отец швырнет газету, зажмет уши, закрутит головой:

– Пощадите мои уши, я уйду из этого дома…

В свободное от службы время родители занимались воспитанием.

Во время обеда каждый раз говорилось одно и то же:

– Никита, изволь есть лапшу, иначе ты уйдешь в темную комнату!

– Митя, перестань стучать ложкой по тарелке!

– Дети, не чавкайте, вы не поросята!

– Дети, перестаньте надуваться водой, когда на столе молоко!

Никита делал старое лицо, потому что лапша не лезла в живот. Темной комнаты он не боялся, – ее в квартире даже и не было. Но попробуйте-ка не есть лапши, когда два человека, каждый ростом с буфет, глядят тебе в рот и повторяют:

– Ешь, ешь, ешь, ешь, ешь, ешь, ешь!

В это время Митька вдруг хватал ложкой по кувши-иу так, что отец и мать подскакивали.

Митю сейчас же шлепали по рукам. Он сопел, молчал. А Никита, будто бы доев лапшу, бежал с тарелкой на кухню со скоростью сорока пяти километров в час.

Однажды Никите здорово попало.

Он прочел похождения Макса и Морица.[82] Он сразу понял, что это замечательная книга. Он рассказал Митьке об этой книге. Митя слушал, сопел и на все согласился. Рано утром Никита налил воды во все калоши. Он вымазался сажей и вымазал Митьку. Они на четвереньках побежали на кухню и страшно напугали кухарку.

Они протянули веревочки поперек коридора, чтобы все спотыкались. Они наложили в чайник, который уже стоял на самоваре, картофельной шелухи. В это утро они сделали много удивительных шалостей…

Да, да, Митька был наказан легче, Никита был наказан серьезнее, как зачинщик. Да, да, в это утро обоим попало. После того как им попало и мать и отец ушли на службу, Никита сказал Мите:

– На родителей-то много не рассчитывай, Митька: надо самому себя воспитывать.

Братья отправляются навстречу опасностям и приключениям

– Скажи ты мне, малыш и карапуз…

Так однажды сказал Никита, бросив на пол книгу с приключениями. Он засунул руки в карманы. Он прищурился, что совершенно необходимо, когда человек решается на какой-либо отважный поступок…

– Скажи мне, малыш и карапуз, – ты мущина, или ты какая-нибудь сластена, плакса, девчонка?

– Я мущина, – не задумываясь, ответил Митя.

Он сидел на полу и ремонтировал паровоз, который почему-то сломался.

Дети! Если у вас есть паровоз, – не чините его до тех пор, покуда он не сломается. Если же он будет сломан, то ремонтируйте его умеючи. Не нужно совать внутрь паровоза посторонних вещей, нельзя приклеивать трубу слюнями, потому что слюни клеят не прочно. И, главное, берегите колеса, не делайте их четырехугольными…

Такой паровоз называется сломанным паровозом. После Митиного ответа Никита пошевелил кожей на голове.

– Молодец! – сказал он. – Другого ответа я от тебя и не ждал: сразу видно, что ты мой брат. Знаешь что, надоело сидеть дома. Едем путешествовать!

– Мы куда поедем путешествовать? В зоологический сад? – спросил Митя.

– Нет, я терпеть не могу зверей в клетках. С тигром, с бешеным слоном, с разъяренным носорогом и с голодным удавом нужно встречаться на свободе.

Так сказал Никита и выпятил челюсть.

Митя задышал и тоже выпятил челюсть. Им обоим представились дикие животные в диких лесах.

Вот то, что им представилось. Но это не имеет никакого значения: будем думать, что они по-настоящему попали в какой-то огромный лес, населенный удавами, львами, носорогами, крокодилами, пауками и множеством маленьких обезьян…

Никита очень быстро совершил несколько мужественных подвигов.

Он ловко увернулся от носорога, который вонзил нос в баобаб и так и остался.

Он ловко засунул крокодилу палку в рот поперек, и крокодил так и остался.

Он ловко связал целой куче обезьян хвосты в один узел, – вот была потеха!

Льву он набил полны глаза песком, а удаву дал проглотить вместо себя старое, драное кресло, которым удав сразу же подавился.

Митя для борьбы с чудовищами был мал. Он струсил и сейчас же очутился у себя в комнате. Никита, покончив в это время с бешеным слоном, выскочил из фантастических лесов и тоже очутился в комнате рядом с Митей…

– Значит, едем, Митька! – сказал он. – Подымай паруса!

Митя оглянулся: про какие паруса говорит Никита? И спросил:

– Мы поедем на лодке?

– Не глупо сказано, малыш, – поедем на лодке.

– Собирайся. Ничего лишнего. Возьмешь с собою одеяло, оружие и бутылку молока.

– А мячик взять можно? – спросил Митя.

– Нельзя.

– А лопатку и ведерко можно взять?

– Нельзя.

– А человека с тачкой, который заводится, – тоже нельзя?

– Нельзя. Молчи, не спрашивай, иначе останешься дома.

– А медведя мы возьмем? Он плюшевый, – спросил Митя.

Но Никита уже не отвечал на глупые вопросы. Не теряя времени, он готовился к отъезду. Он похитил из кухни сумку для провизии. Он положил туда два байковых одеяла.

Всем известно, что путешественники и северо-американские индейцы шагу не ступят без байкового одеяла.

Он положил в сумку английский ключ от двери, два яблока, соли в бумажке, кусок ситного хлеба, Митькину бутылку с молоком, запас пистонов для ружья, пучок стрел, умело отравленных при помощи макания в грязное ведро на кухне, два запасных меча и много, много сахару, насыпанного из сахарницы в чулок.

Никита стащил со своей постели простыню. Вывернул палку из половой щетки. Привязал к этой палке, к двум концам, простыню, – получился превосходный парус.

Затем Никита и Митя вооружились с головы до ног.

Никита взял сумку, Митя парус, и, крадучись, припадая к полу при каждом подозрительном шуме, они пробрались на лестницу, захлопнули за собой дверь на английский замок и горохом скатились вниз.

Они выбежали на набережную реки Ждановки, где у Тучкова моста[83] стояла маленькая лодочная пристань. В это время к ним подошел цыган.

Цыган

Этот цыган был не настоящий цыган, – черный, бородатый, с серьгами в ушах, с медным котлом за плечами.

Этот Цыган была собака. Он сунул Мите в щеку холодный нос. Поднял лапу и подал ее Никите, после чего вежливо улыбнулся.

Цыган была серая, худая и очень добрая собака, большой друг Никиты и Мити, и такая умная, что про нее один мальчик со Ждановки рассказывал, будто она умеет даже говорить по-русски, но не всегда, а когда захочет.

Однажды вечером Цыган сидел с этим мальчиком на берегу реки Ждановки и вдруг взял да и рассказал историю своей жизни.

«Я родился на Крестовском[84] острове, рано лишился матери, и детство мое было очень плачевно.

Мальчишки таскали меня за хвост, драли за уши и кидали в пруд, чтобы я научился плавать. Кошки фыркали мне в морду и царапали когтями. Куры ужасно больно клевали меня, когда, бывало, подберешься ухватить из куриного корыта кусочек.

Но я рос, и характер мой от этих испытаний закалялся. Одно время попал я на плохую дорожку: Бровка, дрянная собачонка, подговорила заняться налетами на лавки с продуктами питания.

Слов нет, – стащишь с прилавка баранинки или вареную колбасу и так плотно покушаешь – хвостом лень муху отогнать. Но в одном кооперативе угостили меня гирей, в другом – мясники-приказчики отрубили часть хвоста и грозились в другой раз поймать – смолоть меня на краковскую колбасу. Нет, хлебнул я горя с этими налетами.

Спустили на нас на одном дворе собаку, ростом с теленка. От Бровки только шерсть полетела. Я с разодранными ушами кое-как унес ноги. «Довольно грабежей», – сказал я сам себе. И поступил в батраки к одному хозяину – бегать, гавкать по ночам на цепи. Сидишь около будки: «Э-хе-хе, скука, зря жизнь проходит, продал Цыган себя за ведро помоев… А провались, думаю, этот хозяин со своим добром, пускай сам сидит в будке…»

Ушел я от него и заголодал. Неорганизованная наша жизнь собачья, пробиваемся в одиночку. Лежу я однажды на солнышке в саду, даже тошнит – есть хочется. Вдруг подходят ко мне Никита и Митя, жалеют меня, гладят, дают булочку. Не забуду этой минуты. Булочку я проглотил не жуя и в благодарность походил перед мальчиками на задних лапах. С тех пор я – счастливый бродяга. Промышляю художеством среди детского населения: с доброй мордой подбегаю к детям, лаю, перекувыркиваюсь, верчусь, ловлю свой хвост. Даже самому смешно. А увижу няньку – начинаю глядеть на нее грустно, со слезой, покуда она не поймет, что собака голодная.

Вот и все мое скромное жизнеописание».

Итак, это знаменитый Цыган подбежал к Никите и Мите в то время, когда они присматривали – какую им выбрать лодку для путешествия.

Из домика на плоту вышел караульщик лодок, старый водяной человек с густой бородой и в ватном жилете.

Его звали Панкрат Иваныч Ершов-Карасев. Он был хороший знакомый Никиты.

– Лодку хотите? А вот я вам лодку дам, а вы возьмете и потонете, и лодка моя пропадет, – сказал Панкрат Иваныч Ершов-Карасев таким простуженным басом, что Митя попятился и сел на траву, а Цыган зарычал.

Но Никита не растерялся. Он вынул из спичечной коробки 65 копеек и протянул их лодочнику, обещаясь под честным словом не тонуть и лодки не терять.

Панкрат Иваныч долго сопел трубкой, чесал бороду, чесал себе под ватным жилетом, наконец согласился и вынес из домика на плоту два весла.

Лодочка, на которую он указал Никите, была внутри желтая, снаружи зеленая, с красной каймой. Звалась она «Воробей».

В лодку погрузили пледы, оружие, парус и провизию, Никита сел на весла, Митя на корму за руль. Панкрат Иваныч Ершов-Карасев вынул трубку изо рта и закричал басом:

– Отчаливай, команда!

В это время в лодку прыгнул Цыган и сел посредине, улыбаясь во всю свою собачью морду.

– Молодец, Цыган! – сказал Никита. – Едем с нами.

Он ударил в весла. «Воробей» отделился от пристани и поплыл с тремя путешественниками вниз по тихой реке Ждановке мимо зеленых и низких берегов.

Битва с дикарями

По левому берегу Ждановки тянется высокий липовый парк, называемый Петровским. У самой воды растут старые, тенистые ивы.

«Воробей» тихо скользил по течению. Солнце взошло уже на полдень. Было жарко, и Никита держал курс ближе к левому берегу, под тенью ив.

Позади остались: строящийся огромный стадион для олимпийских игр, белые палатки лагерей военной школы и старенькая усадебка сторожа, где бродили куры и поросенок терся о корыто.

Вот к озеру, в глубь парка, рысью провели купать двух дюжих лошадей.

Вот паслась коза на веревке, и беленький козленок, поднявшись передними ножками на дерево, силился ущипнуть листочек.

Вот прошли со знаменем и барабаном, голые по пояс, маленькие пионеры.

Вот высоко на дерево взобрался коричневый человек, болтнул ногами в воздухе, бухнулся в Ждановку и поплыл.

Вот между деревьями появились мальчишки. Они кривлялись, высовывали языки, размахивали палками и дико приплясывали.

Никита сразу понял, что это дикари. Цыган зарычал, Митя выпятил челюсть.

– Эй, вы, в лодке! подчаливай к берегу, уши вам надерем! – закричали дикари, чернокожие черти.

Всем известно, что лучше вступить в смертный бой с дикими, чем отдаться им живьем. Так говорят и пишут все знаменитые путешественники.

– Подъезжайте, мы вас бить будем! – кричали они, кучей подбегая к берегу. – Козявки, пузыри несчастные! От земли не видно, а туда же – на лодке! Подгребай к берегу! – наводя ужас, визжали дикари.

Цыган ощетинился и залаял. Митя все дальше выпячивал нижнюю губу, – дальше уже было некуда, оставалось только зареветь.

Трое, четверо, пятеро дикарей вошли в воду по пояс, стараясь зацепить лодку палками. Положение путешественников казалось отчаянным и почти безнадежным.

Тогда Никита бросил весла и схватил старый, испытанный лук.

Боевой лук делать нужно так: срежьте ивовый прут. Очистите его от коры. Высушите. На концах надрежьте перочинным ножом зарубки. Согнув прут, привяжите к концам тетиву, то есть прочную бечевку, а лучше бычью струну. Вот и все.

Из такого лука первый человек убил первого мамонта.

Хитрый грек Парис выстрелил с троянской башни Ахиллесу в Ахиллесову пяту.

Илья Муромец поразил знаменитого бандита и налетчика Соловья Разбойника, сидевшего на семи дубах.

Веселые англичане вдребезги разбили веселых французов в битве под Кресси,[85] пронзая рыцарей сквозь латы вместе с конем.

Итак, Никита схватил это страшное оружие, выдернул из-за пояса отравленную стрелу, наложил на тетиву, откинулся, чтобы изо всей силы растянуть лук, и выстрелил в дикаря, подбиравшегося к самой лодке.

Отравленная в кухонном ведре стрела попала дикарю прямо в живот.

– Эх ты, леший! – крикнул дикарь и сейчас же повернул к берегу.

Митька в то же время пронзительно-нестерпимо завизжал…

Он один умел так визжать и не раз бывал за этот уховертный визг наказан.

Цыган бешено лаял, раскачивая лапами лодку.

Никита схватил вторую стрелу и, нацелившись в дикаря, который как раз собирался лезть в воду, – попал ему в незащищенное место, находящееся ниже спины.

– Ай, ай! – закричал несчастный дикарь.

Третья, четвертая и пятая стрелы полетели в кучу кривлявшихся на берегу диких чертей. Они завыли и под тучей стрел стали отступать.

Один из них, самый маленький и без штанов, лег на живот и заревел:

– Мааааама!

Лодку в это время отнесло течением от места битвы. Никита положил лук. Уши у него были все еще красные, как ломтики помидора.

Путешественники были спасены.

Нужно твердо помнить, что путешественники всегда от одной опасности переходят к другой. Нет ничего приятнее, как преодолевать опасность и смело плыть навстречу новым приключениям.

Парус

Торопиться было некуда. Никита положил весла, и «Воробей» все плыл да плыл вниз по Ждановке мимо лесопильных заводов, заборов и рыбаков.

Рыбаки стояли кто на мосту, кто пристроился на сваях, кто уселся – носом в коленки – на траве.

Наденут червяка на крючок, поплюют, чтобы червяку было бодрее, закинут удочку и глядят на поплавок.

А ерш, или окунь, или плотва глядят на рыбака из-под воды. Вся хитрость рыбу удить в том – кто кого пересидит: рыбак рыбу или рыба рыбака.

Иной окунь глядит, глядит на червяка, – слюни текут, а схватить – опасно: попадешь на крючок. Но голод не тетка: «Авось как-нибудь сорвусь», – подумает окунь, цап! – и попался.

А иной ерш, старый, бывалый, самая хитрая рыба, – начнет рыбака мучить. Схватит губами червяка за хвост и дергает. Рыбак: на-ка, – думает, – клюнь еще, клюнь, голубчик, клюнь, сердешный…

А ерш, подлец, возьмет да и заведет крючок на дне речки за какой-нибудь старый башмак, или калошу, или дохлую кошку.

И вытаскивает рыбак, вместо рыбы, такую мокрую гадость, что все кругом покатываются от смеха.

Один Митя в лодке находил, что рыбу удить приятно. Никита и Цыган относились с презрением к этому занятию. Но Митя, как уже известно, любил посидеть спокойно, подумать не спеша, посопеть носом.

Он просил Никиту пристать к берегу, половить рыбу. В лодке произошел спор между путешественниками. Никита кричал морские проклятия:

– Ты, Митька, старый, гнилой кашалот, замолчи, иначе я заткну тебе горло бутылкой от рома.

Митя уже выпячивал до последней возможности нижнюю губу. Но в это время подул ветерок, зарябил воду, и Никита стал налаживать парус.

Никита вставил в гнездо под передней скамейкой небольшую мачту. На верху мачты находилось колесико, – на морском языке оно называется шкив. Через шкив он перекинул веревку, – на морском языке она называется фал.

Помните раз и навсегда – в морском деле не было и не существует слово «веревка». На корабле есть ванты, есть фалы, есть шкоты, есть канаты якорные и причальные. Самая обыкновенная веревочка на корабле называется конец.

Но если вы в открытом море скажете «веревка» – вас молча выбросят за борт, как безнадежно сухопутного человека.

К фалу был привязан-парус, сделанный из простыни и щеточной палки, – все же на морском языке такой парус называется марсель. А палка от половой щетки – рея.

Другой конец фала, называемый шкот, Никита держал в руке.

– Выбирай фалы, подымай марселя, ложись на правый галс, крепи шкоты! – закричал Никита морским, соленым голосом.

Парус поднялся. Ветер наполнил его. «Воробей» накренился и все быстрее и быстрее заскользил мимо рыбаков, заборов, лодок к устью Ждановки, впадающей у лесопильного завода в Малую Невку.

Здесь началась качка. Волна била в борт. «Воробей» стал нырять, зарываться носом и, как стрела, полетел через Малую Невку к Крестовскому острову.

В лицо било брызгами, посвистывал ветер. Митя тихо шипел от восторга.

У самого острова, у камышей, Никита сделал поворот. Парус плеснуло.

И вдруг – сильный толчок, раздался треск, – лодка ударилась носом в зеленую сваю.

Митины ноги болтнулись в воздухе, и он клубочком перелетел за борт лодки в воду.

Цыган показывает свой главный фокус

У себя в детской можно было смело и безопасно переживать самые страшные кораблекрушения. Единственная неприятность – это: растворяется дверь и вбегает отец с газетой и мать, схватившаяся за голову:

– Тише, дети!

Но в настоящей лодке на настоящей воде плавать не так просто.

Вода опасна и коварна. Моряк должен быть всегда настороже, начеку.

От моряка прежде всего требуется: мужество, быстрота соображения и хладнокровие.

Итак, авария на «Воробье» произошла мгновенно. Вы не успели бы сосчитать до трех, – лодка с налета ударилась в сваю, Митя упал за борт. Перед Никитой мелькнули испуганные глаза, Митины руки, ноги, светлые волосы, – все это кубарем полетело в воду.

У Никиты остановилось дыхание. В ту же секунду он вскочил. Никита был смелый мальчик.

Из него вышел бы неплохой моряк. У него было мужество, быстрота соображения и хладнокровие.

Он увидел Митю в пяти шагах от лодки. При падении Митя погрузился, но затем, барахтаясь, вынырнул на поверхность. Его уносило течением.

– Никита! – долетел его слабый голос.

Никита большим прыжком кинулся в речку.

Он также ушел под воду и сейчас же вынырнул. Митю снова отнесло шагов на пять. Никита хорошо держался, но плавал не быстро. Он не знал еще приема – плыть саженками, когда работают все мускулы, вынося тело пловца почти на поверхность. Напрягая силы, он закричал:

– Держись, держись… Еще немножко…

А Митя барахтался все слабее. Вот голова его ушла под воду. Опять показалась.

И в это время мимо Никиты, фыркая и шлепая лапами, проплыл Цыган.

Он плыл так, точно в нем работал мотор. Митина голова опять изчезла, над водой показались одни его растопыренные пальцы. И тогда Цыган, нырнув, схватил Митю за шею, за рубашку и поплыл с ним к берегу.

Вот он уже у камышей. Вот он с трудом вылезает на берег, таща в зубах Митю. Вытащил, положил на траву и, болтая ушами, отряхнулся, – брызги полетели с него во все стороны.

Отряхнувшись, Цыган снова вошел в реку и поплыл к Никите. Это было сделано вовремя. Никита начал слабеть. Цыган, подплывая, глядел ему в глаза умным, серьезным взглядом, – будто хотел сказать:

«Не робей, не теряйся, не делай лишних движений, хватайся крепче за меня…»

Никита понял. Когда Цыган подплыл, он схватился ему за кожу на шее. Сразу стало легче держаться, и мальчик и собака повернули к берегу, где сидел Митька, несчастный и мокрый, выплевывая воду.

Так Цыган показал свой самый лучший в жизни фокус.

Нападение зверей

Митя понимал, что плакать сейчас было бы неуместно, но сами губы у него складывались сковородником. Он страшно сопел.

У Никиты гудело во всем теле от усталости. Не было силы даже расшнуровать башмаки.

Раньше всех пришел в хорошее настроение Цыган. Он основательно вытряхнулся и сейчас ползал то на одном боку, то на другом, вытираясь о траву досуха.

За особыми выражениями благодарности Цыган, видимо, не гонялся.

Вдруг Никита вскочил и крикнул отчаянно:

– Лодка!!!

Лодки не было ни у берега, ни на реке. У Никиты стало сразу старое лицо.

«Погибло оружие, провизия, пледы… А что скажет Панкрат Иваныч Ершов-Карасев?»

Никита побежал вдоль берега. Завернул за лесок. «Воробей» исчез бесследно.

Да, да – приходилось утешаться тем, что с путешественниками бывают приключения и похуже этого.

Как вам понравится, например, после кораблекрушения попасть на коралловый остров, где вы шесть месяцев будете питаться одними склизкими ракушками? Брррр!

Или вы на обломке мачты несетесь по морю, кишащему акулами. В руке у вас кинжал, которым вы распарываете брюхо дерзким чудовищам.

Я уже не буду напоминать о всех надоевших случаях, когда путешественника привязывают к раскрашенному столбу и скачут у него перед носом, отвратительно размахивая ножами и томагавками…

Подобные воспоминания вернули Никите мужество, быстроту соображения и хладнокровие. Он повернул обратно, к своим. И в это время услышал злобный лай Цыгана и крик Мити:

– Ай, ай, беда, беда!..

Никита выбежал из леска и увидел картину, от которой у него уши вспыхнули, как ломтики помидора.

Митя стоял и махал руками так, точно его облепили мошки. Около него, ощетинившись, лаял Цыган.

Справа на них набегало стадо гусей. Они вытягивали шеи и зловеще шипели. Слева рысью подходил пегий теленок, весь вид его не предвещал ничего доброго. А в лоб наступал старый, грязный, бородатый козел.

Враги подавляли численностью. Положение путешественников становилось отчаянным.

У Никиты покраснели уши. Но то было не от страха, нет, – у храбрых мальчиков уши краснеют от желания подраться. Никита схватил попавшийся под ноги сучок. Никита крикнул страшный боевой клич:

– Даешь козла, даешь пегого теленка, даешь гусей!..

И, размахивая сучком, побежал с тылу на зверей.

Под этим натиском гуси подались, шипя еще более зловеще. Пегий теленок остановился и, в недоумении размахивая хвостом, глядел глазами в разные стороны.

Но хитрый козел, бородатый бездельник, – не такое было животное, чтобы легко отказаться от удовольствия забодать маленького мальчишку. Козлиные бока видывали сучки и покрепче Никитиного.

Козел живо повернулся на задних копытцах, нагнул рога и бросился на Никиту.

Никита отскочил, увернулся и ударил козла так, что сучок разлетелся на куски. Козел снова пошел в атаку, и вертелся, и крутился около Никиты, справа и слева, грозил рогами, и наконец с наскоку боднул его под зад.

Никита упал. Козлу только того и было нужно. Он стал в двух шагах, бороду опустил до земли, – глаза белые, в точках, – и закричал гнусно, издевательски:

– Побббээээээээээээда!

В то же время гуси снова начали наступать на Митю, а теленок, скача и бодаясь, занялся Цыганом.

Не отделались бы дешево путешественники от этой беды. Но вдруг раздался резкий, дробный треск. И на поле битвы появился барабанщик.

Барабанщик

Это был стройный мальчик, голый до пояса, коричневого цвета, через плечо у него на широком ремне висел барабан.

Барабанщик бил тревогу. Губы у него были поджаты. Лицо выражало решимость. Гуси изумились и снова стали отступать. Теленок вдруг невероятно глупо замычал, взмахнул хвостом и поскакал телячьим галопом кругом поля битвы.

Козел оставил Никиту и пошел на барабанщика. Но барабанщик продолжал все так же спокойно и резко бить тревогу. Из леса, бегом через поле, подходила подмога – трое таких же, как он, загорелых мальчиков.

Они схватили козла за рога и всыпали ему по бокам ременным поясом:

– Не бодайся.

Затем они отогнали гусей, а теленок сам ускакал, задирая хвост, на чужие огороды.

Покончив со зверями, мальчики подошли к Никите и Мите. Барабанщик спросил:

– Вы откуда, товарищи?

– Мы со Ждановки, – ответил Никита, – мы путешественники.

– Э, да вы оба славно искупались. Это не ваша ли лодка плыла сейчас к Петровскому мосту?[86]

– Зеленая? с красной каймой? «Воробей», – самая наша лодка!

– Ладно, – сказал барабанщик, – идемте с нами в лагерь.

И все – барабанщик и трое мальчиков, Никита с Митей за руку и сзади Цыган – пошли через поле в лагерь пионеров. По дороге Никита рассказал подробно вее приключения.

Никита и Митя сушатся у костра

Лагерь на лесной поляне был почти пуст. Около палатки на траве сидел мальчик, поджав ноги, и читал книгу. Другой мальчик – караульный, – неподвижно стоял у красного знамени под деревом. Третий возился у костра, где над огнем на треноге висел котел. Шумели деревья в синем небе над поляной.

Барабанщик объяснил, что пионеры сейчас разбрелись, – кто на земляных работах, кто купается, кто занимается тренировкой в беге, прыганье и бросанье диска. Скоро они станут подтягиваться в лагерь есть картошку.

Барабанщик указал Никите и Мите место у огня и посоветовал раздеться донага и высушить одежду и обувь. Так и было сделано.

У костра было очень славно сидеть, – попахивало дымком и варевом из котла.

После всего пережитого у Никиты сосал голодный червячок в животе. Митька молча глотал слюни. Цыган, положив морду на лапы, глядел на котел.

Мальчик, хлопотавший у костра, вытащил из золы три большие картофелины. Две из них разломил, дуя на пальцы, густо посолил и подал Мите и Никите.

– Такой картошки вы сроду не едали, – сказал мальчик с уверенностью. Третью картофелину он бросил Цыгану.

Нет слов для описания удивительного вкуса картошки, которую Никита, Митя и Цыган ели у костра пионеров. У Мити выпятился живот в виде горбушки.

Попробуйте сами, тогда поймете, что это за картошка.

Наконец барабанщик сказал:

– Одежда просохла, одевайтесь, а то домой запоздаете, – вам отец, мать всыпят.

И он сказал двум мальчикам:

– Малышей надо проводить.

Оба мальчика вскочили, и каждый из них ответил:

– Готов!

Барабанщик опять надел через плечо барабан, и все пошли быстрым шагом к Петровскому мосту.

По пути Никита видел, как один пионер прыгал с высоким шестом.

Трое бежали вперегонки.

Другие тренировались футбольным мячом, кувыркаясь в траву и хохоча.

А еще другие лазали по деревьям, раскачиваясь на сучках, старались друг друга стащить за ноги.

Всюду между стволами в этом веселом, зеленом лесу мелькали полуголые мальчики. Даже хладнокровный Митя, которого трудно было чем-нибудь удивить, молча пошел к березе и полез на нее, но шлепнулся и крякнул.

У Петровского моста Никита увидел привязанного к сваям «Воробья». Маленький сердитый пионер караулил лодку. Никита, Митя и Цыган закричали:

– Ура!

У Цыгана это вышло так:

– УУУУУ РРРРРРР ay ay ay ay…

Никита, Митя и Цыган влезли в лодку, где все было в целости; один пионер сел на весла, другой на руль, барабанщик на берегу ударил в барабан, маленький сердитый мальчик запустил камнем пятьдесят пять блинов по воде, и «Воробей» с путешественниками поплыл в обратный путь.

Как ни в чем не бывало

На обратном пути подул свежий ветерок. У Митьки не попадал зуб на зуб, и тут-то и пригодились одеяла, предусмотрительно взятые в путешествие.

Митьку завернули в них, дали в руку бутылку молока, он вытянул ее всю и сейчас же заснул в мягко покачивающейся лодке.

Никита достал чулок с сахаром и угостил им пионеров и грыз сам. Сахар съели весь. А запасы хлеба, не жуя, были проглочены Цыганом.

Когда проплывали мимо знаменитого теперь места битвы с дикими, Никита и двое пионеров, которым уже все было известно, громко крикнули все разом:

– Даешь, краснокожие черти!

Никита потрясал мечом и луком. Цыган рычал, как пещерный медведь. А на берегу, между липами, угрюмо кривляясь, трусили подходить близко остатки разбитых дикарей.

В пятом часу дня «Воробей» подошел к пристани.

На мостках стоял с трубкой Панкрат Иваныч Ершов-Карасев все в том же ватном жилете и с бородой, где, как говорили на Ждановке, водились у него даже тараканы.

Солнце ослепительно горело в тихой воде между низким левым берегом и высокими домами на правом берегу. Панкрат Иваныч щурился, щурился и вдруг…

Чихнул:

– Ап-ап-ап-апчьхииии!!!

Да как чихнул-то!

Закачались мостки, заскрипели лодки, ворона, присевшая почистить нос на крышу домика на мостках, взъерошилась, сорвалась и полетела, каркая и долго еще оборачиваясь на Ершова-Карасева:

– Дуррррак!.. Дурррррак!!

Вот как здорово чихнул Панкрат Иваныч Ершов-Карасев.

На мостках пионеры простились с Никитой и Митей, стали в затылок, поджали локти и бегом пошли через дамбу, через деревянный мостик, что ведет с Тучкова моста на стадион, – и дальше через Петровский остров к лагерю.

Никита и Митя захватили оружие, парус и багаж и тоже побежали к дому.

У ворот они простились с Цыганом:

– До завтра, собака!

Цыган вежливо посмотрел путешественникам в глаза, помотал хвостом и отправился по своим частным делам.

Никита открыл дверь английским ключом. Никита и Митя на цыпочках прокрались в детскую. Быстро разобрали все вещи по местам – пледы на кровати, оружие под кровать, простыню под подушку, щеточную палку воткнули в щетку и выставили в коридор.

Никита сел к окну и раскрыл книгу с приключениями. Митька сел на пол и продолжал ремонт паровоза.

Сидели как ни в чем не бывало, как будто ничего и не случилось.

Через несколько минут раздался звонок – зто пришли со службы отец и мать.

Дети вышли их встречать как ни в чем не бывало.

За обедом Никита и Митя приналегли на лапшу. Подали мясо с хреном, – они приналегли и на мясо. Наелись. Попросили молока, напились. Никита толкнул Митьку, и оба фыркнули в тарелки.

Фыркнули они потому, что родители, которые в начале обеда, как обычно, принялись за воспитание, – теперь замолчали и с удивлением поглядывали на детей.

– Папа, а тебя никогда не бодал козел? – спросил Митя.

– Не бодал, отстань, – ответил отец, – скажите, по жалуйста, что с вами такое случилось? Я ничего не понимаю.

Тогда Никита сказал равнодушно:

– Мы путешествовали на парусном корабле «Воробей». На реке Ждановке, около сломанной ивы, мы разбили племя краснокожих дикарей. После этого по терпели кораблекрушение и подверглись нападению зверей, но нас спас храбрый барабанщик. Мы гостили в лагере у одного очень дружественного народа и благо получно вернулись.

– Панкрат Иваныч вот так чихает! Папа, а ты умеешь так чихать? – спросил Митя.

Отец сделал обиженное лицо.

– Вы оба несете чепуху! Я замечаю, что вы с каждым днем все более дичаете. Хотя хороший аппетит меня радует, но посмотрите – на что вы похожи: носы ободраны… А руки… А платье… Вы стали похожи на разбойников, налетчиков, только не на наших детей…

– А барабанщик сказал, что мы славные ребята, – проговорил Никита.

Митя сейчас же спросил:

– Папа, а ты умеешь барабанить в барабан?

Отец махнул рукой, взял газету и ушел читать ее на балкон. Мать, собирая со стола, задумчиво улыбалась и покачивала головой.

Ей было немного грустно оттого, что нельзя уже теперь взять, как бывало, крошечного Никиту или крошечного Митю на руки, целовать и тискать. И было смешно оттого, что они такие все маленькие и такие независимые, ходят с отравленными стрелами, носы у них исцарапаны и глаза дикие.

В детской Никита сказал Мите:

– Родители так и не поверили, что мы путешествовали по-настоящему. Знаешь что, – напишу-ка я рассказ про это путешествие, а ты нарисуй к нему картинки. Мы издадим книжку – тогда поверят.

Никита сейчас же принялся писать этот рассказ, а Митя рисовать тысячи догадок и напрямок.

Рассказ о капитане Гаттерасе,

о Мите Стрельникове,

о хулигане Ваське Табуреткине

и злом коте Хаме

Солнце светило в глубокий двор. Точнее говоря, солнце освещало одну из стен многоэтажного дома, где из раскрытых окон были высунуты для проветривания детские матрасики, подушки и ватные одеяла.

На пятом этаже в одном из окон виднелась стриженая круглая голова мальчика десяти лет. Он сидел у стола и читал «Капитана Гаттераса»[87] – роман Жюля Верна. Нельзя удивляться тому, что в будний день он сидел и читал «Капитана Гаттераса», – школа была распущена по случаю скарлатины.

Противоположная стена дома находилась в тени.

Там в первом этаже у окна стоял отвратительный молодой человек лет шестнадцати, курносый, с желтыми от табаку толстыми губами и припухшими глазками. На низенький лоб его свисал вихор. Это был – гроза всех детей, горе для всего населения дома, хулиган Васька Табуреткин.

Он совершенно ничем не занимался, отнимал у матери деньги и только и думал о том, какую бы ему устроить бузу или где раздобыть два полтинника на пиво и на дорогие папиросы «Самородок».

Сейчас, например, Васька думал, что хорошо бы раздобыть резинку и крупной дроби и запустить в окно, в стриженую голову Мите Стрельникову, – вот-то подскочит! Кроме того, он ждал часа, когда начнется радиопередача: ему это нужно было для одной хулиганской выходки, которая уже несколько недель выводила из терпения всех в доме, у кого были ламповые приемники.

Митя Стрельников читал «Капитана Гаттераса». Он до того замечтался над приключениями этого отважного и благородного капитана, что не замечал ни матрасов в окнах, ни Васькина вихра и вздернутого носа внизу, ни кухонного чада, струившегося со всего двора к весеннему небу.

Перед Митиными глазами по зелено-синим волнам плыл чудный корабль среди льдин или айсбергов. На капитанском мостике стоял мужественный капитан Гаттерас, с открытой головой, с черной бородой, в тюленьих сапогах.

Он плыл к таинственному Северному полюсу. Он думал, что, пробившись сквозь льды и снега, он увидит на полюсе теплое море и остров, согреваемый вулканами. Там – высокие леса, сверкающие водопады, лебеди и пингвины, там живет неизвестная человеческая раса, люди с белыми волосами и розовыми глазами.

Капитан Гаттерас глядел с капитанского мостика в даль, где поднимались снежные вьюги, льдины громоздились на льдины, бродили белые медведи, и шерсть их светилась от северного сияния. С шелестом и тихим потрескиванием северное сияние развертывалось и спадало с неба в виде розовых, голубых и зеленоватых лент!

Корабль летел все вперед, и сердце капитана Гаттераса отважно стучало: вперед, вперед!

Над Митиным окошком раздался хриплый и зловещий вой. Митя оторвал от книги уставшие глаза. Это кричало второе отвратительное существо на дворе – рыжий кривой кот, по прозванию Хам. Он был длиною в аршин, с оторванным хвостом, с глубоким шрамом на морде. Он был свиреп и так силен, что его трусили даже фокстерьеры, которые, как известно, никого не боятся.

Хам недаром дико кричал на крыше. Он намеревался так или иначе, через чердачное окно и черную лестницу пробраться на кухню. Ему был нужен белый сибирский кот Снежок, чтобы избить его до смерти.

Снежок был красивый пушистый кот. Когда он садился на подоконнике и синими глазами глядел вниз, – все кошки сладенько мяукали. Хам кровожадно ненавидел его, подкарауливал повсюду и вступал в бой. Один раз Снежка едва спасли от Хамовых зубов и когтей и с тех пор не выпускали из квартиры. Но стоило кухарке приотворить дверь, Хам врывался на кухню, – шерсть торчком, горящие глаза, – выл и шипел на весь дом. Приходилось гнать его щеткой, которую он грыз и кусал. Таков был Хам.

Сейчас он как-то особенно угрожающе кричал на крыше. Митя представил себе, что так именно завывали белые медведи в ту ночь, когда капитан Гаттерас, стоя около саней, запряженных собаками, увидел далеко на горизонте огромный столб огня и дыма, – это в полярное небо взлетели обломки коварно взорванного его корабля. Медведи выли тогда и царапали когтями лед, чувствуя, что капитан Гаттерас не уйдет от них.

Но, конечно, Митя не слушал бы так спокойно Хамовы вопли, если бы знал, что кухарка ушла в сарай, дверь на кухне оставила приоткрытой и Снежок удрал на лестницу.

Но вот настал час радиопередачи. Васьки Табуретки-на уже не было у окна. Он сидел за сломанным шкафом в углу и настраивал двухламповый приемник. Странно предположить, что такой бездельник завел себе отличный аппарат с лампочками. Странно, но это так. Откуда он раздобыл деньги на это и почему, раздобыв, не истратил их на дорогие папиросы «Самородок» и на пиво, – тоже не выяснено. Мы сейчас увидим, для чего понадобился приемник.

Передавалась очень интересная лекция: «История открытия Северного полюса». Вот уже все наушники проговорили: «Слушайте, слушайте, слушайте…» Митя Стрельников, не выпуская из рук книжки, сел с другой стороны стола у детекторного приемника, устроенного в пенале, с тем, чтобы одновременно читать и слушать.

Ученый голос начал говорить:

«Уже давно пытливый человеческий ум стремился разгадать тайну Северного полюса. Жюль Верн в своем замечательном романе «Капитан Гаттерас» изобразил одну из таких отважных попыток…»

«Гы, гы, Гаттерас, Матерас, наплевал я на вас», – перебил профессора хулиганский голос Васьки Табуреткина, и во все наушники во всем доме начало получаться так:

«Первая попытка достичь Северного полюса… Черти полосатые, носы конопатые, дураки сопатые… Но отважный мореплаватель погиб вместе с кораблем, затертый льдами севернее Гренландии… Мордандии, чепухандии, всех вас вместе с Гаттерасом облить кислым квасом…» И тут Васька начал так ругаться, что всякий уважающий себя мальчик бросил бы радионаушники.

Объяснялось все очень просто: Васька Табуреткин, сидя в углу за шкафом, кричал и ругался в ламповый приемник. А, как известно, катодный аппарат принимает звуковые волны, которые образуют слабые индуктивные токи, и посылает магнитные волны на небольшое пространство – на несколько десятков метров. Во всяком случае, все антенны на дворе принимали Васькину ругань, и во всех наушниках получалась невероятная чепуха… Этого Ваське только и нужно было…

Митя Стрельников сорвал наушники, швырнул книжку. От злости стриженые волосы на его голове стали торчком. Кончено! Митя был председателем санитарной комиссии в «Г» классе, членом учкома и секретарем стенгазеты. Он долго не задумывался над тем, как нужно действовать.

Он побежал на лестницу и стал звонить во все квартиры, где были радиолюбители. «Товарищ, – говорил он каждому, – приглашаю вас на двор, на общее собрание по поводу хулиганства Табуреткина…»

Радиолюбители, кто постарше, – отказались, кто помоложе, – пошли на двор к дровяному сараю. Собралось двенадцать мальчиков и девочек. И тут выяснилось – сколько непоправимого зла буквально всем причинил Табуреткин. Все жаловались, все предлагали Ваську заклеймить. Но когда дошло дело – как клеймить? – никто ничего путного не предложил.

А Табуреткин, высунувшись из окошка, издевался и плевал на шестнадцать шагов в сторону собрания. Тогда выступил возмущенный Митя Стрельников.

– Товарищи, – сказал он, – наука изобрела аэропланы, радио, говорящее кино и еще многое. Изобретатель Циолковский скоро полетит на луну. Товарищи, перед нами близкий пример человека, которого не могли остановить никакие препятствия в мире, – это капитан Гаттерас. А мы даже не можем придумать, как обуздать Табуреткина. Позор!

Тогда все почувствовали позор и опустили головы.

– Товарищи, – продолжал Митя, – я предлагаю не выбирать никаких комиссий, а тут же, не сходя с места, решить, – как обуздать хулигана…

Опустив головы, все молчали. Одни боялись Васьки, у других просто ничего не придумывалось. А Васька Табуреткин кривлялся в окно: пронзительно свистал, хохотал, высовывал язык с бородавками.

– Позор, позор!

– Эй, вы, мелочь, – кричал он, – разбегайтесь кто куда, всем сейчас уши пооторву!

И он стал перелезать через окно. Мальчики и девочки с необыкновенной поспешностью разбежались кто куда. Остался один Митя Стрельников. Он сжал кулаки и смело, как капитан Гаттерас, глядел на Табуреткина.

Очевидно, что Мите пришлось бы очень плохо, но в это время произошло следующее: весь двор огласился воплями двух котов. Все, кто был на дворе, подняли головы, люди высунулись из окошек. По крыше, по самому краю, шел Хам, волоча огрызок хвоста.

Там, куда он шел, на крыше, также на самом краю, стоял Снежок, выгнув спину, шевеля опущенным хвостом. Вся шерсть у него поднялась дыбом. Он шипел.

Хам полз, – волоча брюхо, прижимал уши. Он приближался все медленнее. У Снежка изо рта раздалось шипение, как из паровоза, когда выпускают пар. Вот Хам приблизился – совсем носом к носу. Он орал хриплым мявом, забирая все выше и выше, – крики его не были похожи ни на что в природе.

Васька Табуреткин забыл про Митю. «Вали, вали, вали, – кричал он котам, – бей его, бей его, Хам!..»

Снежок плюнул Хаму в нос: «Пфф, пфф, пфф…» Хам поднял лапу. Снежок ударил его по морде, разорвал ухо. Мгновенно Хам нанес ему две пощечины.

– Уау! – взвыл Снежок. – Пфф, пфф, пфф…

Он приподнялся и заколотил лапами по Хамовой морде. Хам кинулся вперед. Коты сцепились, покатились клубом по краю крыши. Васька Табуреткин заржал от удовольствия. Снежок отскочил. Хам отскочил.

Оба кота тихо выли, усы и уши совсем спрятали под шерсть. Поджимали лапки для прыжка. Кинулись. Подскочили оба на аршин, сцепились в воздухе. Клочками летела белая и рыжая шерсть.

Несомненно, Хам был сильнее, но, должно быть, Снежок повредил ему единственный глаз. Хам прыгнул и промахнулся. Снежок увертывался, норовя сесть верхом. Но каждый раз Хам подскакивал – вверх, в сторону, секунду передыхал и снова кидался в драку. Вот он еще раз промахнулся, и Снежок так ударил его, что Хам лег на спину, но и тут справился. Хам не такой был кот, чтобы дешево продать жизнь.

Он что-то задумал… Он пятился к самому краю крыши, отбиваясь и фыркая. Снежок глядел ему в глаза, не понимая опасности. И вот на самом краю Хам поднялся на задние лапы, передними обхватил Снежка, взвыл и кинулся вместе с ним с высоты пятого этажа. Сидя сверху, он крепко сжимал лапами несчастного Снежка.

Под самым окном Васьки Табуреткина коты тяжело ударились об асфальт: Снежок – спиной, Хам – верхом на нем. Васька загоготал:

– Молодец, Хам, знай наших! – и махнул вихром в сторону Мити Стрельникова. – Ну-ка, ты теперь ко мне подходи…

Митя Стрельников подошел. Он увидел, что Снежок не шевелится. Хам, оглушенный падением, все еще сидит на нем.

– Думаешь, я тебя боюсь? – сказал Митя. – Ты сильнее, а не боюсь. Ты хулиган, а мы организованные.

– Ах, ты вот как? – сказал Васька, засучивая рукав.

Тогда Митя вспомнил находчивость в борьбе с медведями капитана Гаттераса, вспомнил, что ему, как председателю санитарной комиссии, члену учкома и секретарю стенгазеты, пятиться нельзя. Он схватил Хама за шиворот, не обращая внимания на вой и на острые когти, оттащил от Снежка и швырнул его в окно, в Ваську.

Обезумевший от злости кот вцепился Ваське в голову, и оба они кубарем покатились в глубину комнаты.

Васька старался отодрать кота. Но не тут-то было. Хам царапался и кусался, плевал в лицо, рвал на Ваське рубашку.

И тогда весь двор с удивлением узнал, что непобедимый хулиган Табуреткин просто – жалкий трус. Он метался и катался вместе с котом по комнате и орал громче Хама.

– Ой-ооООй, спасиИИИтеееееЕЕЕ, бешшШШШенный кооООт!..

Двенадцать мальчиков и девочек появились изо всех дверей, побежали к Васькину окну. В это время с грохотом повалился старый комод, и под его обломками погиб двухламповый приемник.

– Мамкааа, ууу, – завопил Табуреткин…

Неизвестно, чем бы все это кончилось. Но вот появился дворник Константин, бывший красноармеец, видавший битвы пострашнее, он налил ведро воды и, подойдя к окну, плеснул на Ваську и на кота.

Тогда только Ваське удалось отодрать от себя разъяренное животное. Плача, с распухшими губами и расцарапанными щеками, он швырнул Хама на двор.

– Так тебе и надо за твое хулиганство, – сказал Константин.

Из окон высовывались люди и говорили:

– И поделом, так и надо, и давно бы так.

А Васька только и мог, что злобно косился припухшими глазками из окна на детей. Радиоприемник его был сломан, хулиганская слава навек погибла.

Хам молча, прыжками унесся за дровяной сарай. Там он начал вылизываться, что, как известно, у кошек заменяет медицину. Снежок тоже отошел понемногу после падения и, прихрамывая, поплелся на кухню – жалобно мяукать у кухаркиной юбки.

Митя Стрельников сказал мальчикам и девочкам, что «повестка дня исчерпана», и пошел к себе на пятый этаж дочитывать приключения капитана Гаттераса, который взбирался с невероятными трудностями на ледяную гору, откуда он должен был увидеть наконец открытое море. Там солнце не заходило, – только касалось снежных пустынь, и снова начинался день. По следам Гаттераса гуськом шли голодные медведи…

В доме все радиолюбители сидели за радиоприемниками и ловили волны то из Берлина, то из Стокгольма, то из Лондона, то из Москвы.

Отсутствуют:

Топор

Фофка

Кот сметанный рот

Золотой ключик,

или

Приключения Буратино

Предисловие

Когда я был маленький,[88] – очень, очень давно, – я читал одну книжку; она называлась «Пиноккио, или Похождения деревянной куклы» (деревянная кукла по-итальянски – буратино).

Я часто рассказывал моим товарищам, девочкам и мальчикам, занимательные приключения Буратино. Но так как книжка потерялась, то я рассказывал каждый раз по-разному, выдумывал такие похождения, каких в книге совсем и не было.

Теперь, через много-много лет, я припомнил моего старого друга Буратино и надумал рассказать вам, девочки и мальчики, необычайную историю про этого деревянного человечка.

Алексей Толстой

Действующие лица

Куклы:

Буратино.

Мальвина.

Пьеро.

Куклы из театра Карабаса Барабаса.

Люди:

Карло, старый шарманщик.

Джузеппе, столяр.

Карабас Барабас, директор кукольного театра.

Дуремар, его друг, продавец пиявок, водяных жуков и прочего…

1-й полицейский.

2-й – " —

1-й герольд.

2-й – " —

1-й акробат.

2-й – " —

Какаду, старьевщик.

1-й продавец сладостей.

2-й продавец детских игрушек.

3-й продавец шариков.

Животные:

Артемон, пудель.

Лиса Алиса.

Кот Базилио.

Бульдог, начальник полиции.

полицейские:

1-й бульдог

2-й – " —

Крыса Шушара.

Черепаха Тортила.

Жаба.

1-я лягушка.

2-я – " —

3-я – " —

Говорящий сверчок.

Сороки.

Бабочки.

Аист.

Стрекоза.

Белки.

Мыши.

Ночная птица.

Тарабарский король.

Картина Первая

Городская площадь, куда выходит дверь и окно хибарки старого шарманщика Карло. Слышны звуки марша Карабаса Барабаса, директора кукольного театра. Бегут мальчики и девочки. Между ними, сморщенный, как гриб, Дуремар – продавец лечебных пиявок. Карло стоит у двери своей хибарки.

Карло. Здравствуйте, почтеннейший продавец лечебных пиявок.

Дуремар. Добрый день, папа Карло!

Карло. По какому случаю эта музыка и пение?

Дуремар (торжественно поднимая палец). В наш город возвращается знаменитый кукольный театр моего друга Карабаса Барабаса, доктора кукольных наук, ближайшего друга Тарабарского короля. Вот как-с.

Марш, пение. Появляются полицейскиев треугольных шляпах, из-под которых вместо лица видны лишь огромные усы.

1-й полицейский. Дорогу, дорогу другу Тарабарского короля!

2-й полицейский. Дорогу, дорогу другу Тарабарского короля!

Идут барабанщики и герольды.

1-й герольд. Знаменитый кукольный театр! 2-й герольд. Доктора Карабаса Барабаса! 1-й герольд. Возвращается из столицы Тарабарского короля.

2-й герольд. Дает только одно представление.

1-й герольд. Торопитесь!

2-й герольд. Торопитесь!

1-й герольд. Спешите купить билеты!

2-й герольд. Спешите купить билеты!

Идут куклы кукольного театра: девочки в черных масках, страшные бородатые старики в острых колпаках и в мантиях со звездами, мохнатые собаки с пуговицами вместо глаз, горбуны с носами в виде огурцов, арлекины, пьеро, полишинели, толстяки и другие куклы и маски. Все они поют.

Мой народец странный,

Глупый, деревянный, —

Кукольный владыка,

Вот я кто – поди-ка!

Грозный Карабас,

Славный Карабас!

Появляется Карабас Барабас – толстый, с выпученными вращающимися глазами, с огромным зубастым ртом и бородой, такой длинной, что он поминутно засовывает ее в карман, чтобы она не путалась под ногами. В руках у него плетка.

Карабас.

Погрожу лишь плеткой

Мой народец кроткий

Песни распевает,

Денежки сбирает

В мой большой карман,

В мой большой карман…

(Куклам.) Веселее, веселее… Припевай, притоптывай, приплясывай!

В толпе голоса детей.

Голоса. Какой страшный! Ой-ой-ой, боюсь, боюсь!..

Карабас (детям). Кто выдумал, что я страшный? Я добрый человек, я веселый человек – Карабас Барабас, друг детей. Я просыпаюсь и танцую «Польку-птичку». Перед тем, как лечь спать, я тоже танцую «Польку-птичку»… Дети меня видят даже во сне… Поди-ка, поди-ка сюда, самый маленький, я тебе дам поиграть с моей бородой.

Дети с визгом шарахаются.

Дуремар (низко кланяясь). Смею ли я вас обнять, высокочтимый Карабас Барабас?..

Карабас (в сторону детей). Тысяча чертей! Бесхвостые мышата, паршивые щенята, грязные поросята… Почему они меня испугались? Я добр, как ягненок, и весел, как птичка.

Дуремар. Я тоже, когда ловлю пиявочек в пруду, – делаюсь таким кротким, таким симпатичным, приятно сморщиваю лицо и шепчу: «Пиявочки, пиявочки, к вам пришел сердечный друг и покровитель». Хи-хи! Вот как-с!

Карабас. Здравствуй, Дуремар. У меня к тебе секретное, тайное и чрезвычайное дело. (Ведет его к столику трактира.) Выпьем по кружке пива. Хозяин! Две кружки пива!

Хозяин трактира выносит пиво. В другой стороне сцены показываются Мальвина и Пьеро.

Пьеро. Мальвина, Мальвина!

Мальвина. Пьеро, Пьеро, я больше не в силах выносить грубости Карабаса Барабаса.

Пьеро. Мальвина, скажи – и я сейчас же наплюю Карабасу Барабасу в бороду!

Мальвина. Ах, Пьеро, вы способны только в отчаянии взмахивать рукавами.

Карабас (взмахивая плеткой). Кыш, кыш! Вот я вас плеткой, проклятые куклы!

Мальвина. Вы видите, на что способен Карабас Барабас!

Пьеро. Мальвина, Мальвина!

Мальвина и Пьеро убегают.

Карабас (Дуремару). Так вот в чем дело. Слушай внимательно. Мой друг Тарабарский король, прощаясь со мной, подарил мне золотой ключик. Вот он. (Вынимает из кармана и показывает ключик.)

На крыше трактира появляются сороки.

Дуремар. Золотой ключик! О, какой ценный подарок.

К разговаривающим подходят лиса на костылях и кот с подвязанным глазом.

Карабас. Ты еще не знаешь, какой это ценный подарок.

Алиса. Подайте несчастной хромой лисе Алисе, добрый гражданин.

Базилио. Подайте слепому коту Базилио, добрый гражданин.

Карабас. Прочь, попрошайки!

Дуремар. Мой совет: подайте им какую-нибудь маленькую монету, вас это не разорит, а эти хитрецы могут всегда пригодиться.

Карабас (роясь в карманах). Тысяча чертей, у меня только одни червонцы.

Алиса. Низко кланяемся – мы подождем.

Базилио. Мы подождем.

Кот и лиса отходят.

Карабас (Дуремару). Этот золотой ключик от одной потайной дверцы.

Дуремар. От потайной дверцы?

Карабас. Потайная дверца закрывает вход в подземелье. Но где эта дверца – никто не знает. Тарабарский король сказал мне только, что потайная дверца находится в каком-то доме, здесь, в вашем городе.

Дуремар. Здесь, в нашем городе?!

Карабас. И есть одна примета, как найти эту дверцу.

Карло (подходя). Вы говорите о приметах, почтенный Карабас Барабас?.. Примета – вот она. (Показывает на крышу.)

Карабас. Какая примета?

Карло. Птицы.

Карабас. Какие птицы?

Карло. Сороки.

Карабас. Чтобы вам подавиться куриной костью, почтеннейший. Какое мне дело до ваших сорок?

Карло. Прошу прощенья, но когда сороки вот так вот начинают кричать и трещать, как сумасшедшие, на крыше трактира, – ждите перемены погоды.

Карабас. Ага! Вы говорите, что сороки трещат к дождю? Это неприятно. Тысячу чертей! Спектакль может быть сорван!

Сороки трещат на крыше.

1-я сорока. Ключик мы видим, ключ золотой!

2-я сорока. Тра-та-та-та… Тра-та-та-та…

1-я сорока. Дверцу откроет ключ золотой.

2-я сорока. Тра-та-та-та… Тра-та-та-та…

1-я сорока. Сорок ступенек в подполье ведут…

2-я сорока. Тра-та-та-та… Тра-та-та-та…

Дуремар. Вы послушайте, Карабас Барабас, что трещат длиннохвостые сплетницы…

Шум ветра. Сороки срываются с крыши и, подхваченные вихрем, кружатся вокруг Карабаса. Гроза, молнии: свет то вспыхивает, то гаснет.

Карабас. Кыш, кыш, проклятые сороки!

Дуремар. Держитесь крепче, Карабас Барабас.

Удар грома. Тьма. Снова свет. Сорок уже нет. Карабас Барабас и Дуремар, выпучив глаза, глядят друг ка друга.

Карабас. Где мой золотой ключик? Я только что держал его в руке.

Дуремар. Может быть, ключик у вас в другой руке?

Карабас. Нет, и в другой руке нет ключа.

Дуремар. Не запутался ли ключ в бороде?

Карабас. Нет, и в бороде нет ключа. (Кричит.) Мой ключик! Где мой золотой ключик?

Дуремар. Куда же мог деться золотой ключик?

Карабас. Ты его взял! Ты его стащил у меня, тухлая пиявка! Отдай ключ! (Трясет и колотит Дуремара.)

Дуремар. Увы! Кажется, моя жизнь подходит к печальному концу.

Алиса (подходя). Осмелюсь сообщить, почтеннейший Карабас Барабас: ваш золотой ключик унесли известные сороки-воровки.

Базилио. Ключ унесли сороки-воровки, мы видели…

Карабас. Гром и молния! Десять червонцев, сто червонцев, мешок червонцев тому, кто вернет мне золотой ключик.

Алиса. Низко кланяюсь. Считайте, Карабас Барабас, что ваш ключик уже найден.

Базилио. Найдем, найдем, и не то находили.

Алиса (коту). Сороки полетели в столицу Тарабарского короля.

Базилио. Уговор – деньги пополам.

Алиса. Боже мой, да когда же я тебя обманывала?

Лиса и кот уходят.

Дуремар. Карабас Барабас, вы сильно помяли мне легкие, печень, почки и желудок.

Карабас. Черт возьми! Перестань хныкать, я тебя не со зла побил, а нечаянно.

Дуремар. Если вы побили меня нечаянно, то мне, наверно, станет значительно легче… стало уже гораздо легче.

Карабас. Эй, Карло, помоги-ка мне отвести моего друга в палатку, я его натру бальзамической мазью.

Карабас Барабас, Дуремар и Карло уходят.

Снова вихрь. Через сцену катится полено. За ним бежит столяр Джузеппе.

Джузеппе. Стой! Стой! Проклятое полено! Ветер, пыль, гром и молния – и вдруг под ноги мне катится полено. Я за ним – оно от меня. Стой, тебе говорят!.. Ага! Попалось! Чудное полено… Сухое и без сучков… Я еще утром горевал – из чего бы мне сделать ножку для стола? Вот из него я и сделаю. (Садится на скамеечку у двери дома Карло, вынимает складной нож.)

А может быть, оно гнилое? Вот было бы горе… (Начинаетстрогать.) Нет, полено хорошее. Ай да полено!

Полено. Ой-ой-ой-ой!

Джузеппе. Кто это запищал – «ой-ой-ой»? (Оглядывается.) Я спрашиваю, кто запищал «ой-ой»? (Опять строгает.)

Полено. Ой-ой-ой, осторожнее, пожалуйста.

Джузеппе (уронил полено, оглядывается на дом Карло). Карло, это ты, может быть, сказал – «осторожнее, пожалуйста»? (Заглядывает в окно, в дверь.) Вот проклятое кислое вино. Не надо было его пить, так и шумит в голове… (Поднял полено, строгнул.)

Полено. Ой-ой-ой, больно же, говорю вам, чего вы щиплетесь?

Джузеппе (бросил полено, вскочил, попятился в страхе, сел на землю). Вот в чем дело-то… Это пищит само полено.

Входит Карло.

Карло. Здорово, Джузеппе. Ты что сидишь на земле у моей двери?

Джузеппе. Да видишь ли, скамейка у тебя шаткая, вот я и сел на землю, чтобы сидеть прочнее. Слушай, Карло, я решил сделать тебе маленький подарок.

Карло. Спасибо, Джузеппе.

Джузеппе. Я принес тебе вот это чудное полено. Ты возьми ножик, вырежи из него куклу, научи ее танцевать, петь и разговаривать. Да и носи ее по дворам. Вот и заработаешь себе денежек на баранью похлебку с чесноком…

Полено. Браво, браво, прекрасно придумано!

Карло и Джузеппе отскочили от полена.

Карло. Это ты сказал?

Джузеппе. Нет, я ничего не говорил.

Карло. Врешь, кто же тогда, если не ты?

Джузеппе. А ну тебя – с тобой спорить, старый табачный нос! (Схватил полено и сунул его в руки Карло.) Бери полено.

Полено подскочило и стукнуло Карло по голове.

Карло. Ах, вот какие твои подарки!

Джузеппе. Да это же не я тебя стукнул, само полено тебя стукнуло, Карло!

Карло. А вот я возьму и тоже тебя стукну.

Джузеппе. Ну, ну, только попробуй.

Карло. Ну, ну, и попробую.

Старики начали тузить друг друга.

Полено. Колоти, колоти, колоти. Тузи тузи, тузи…

Старики запыхались.

Карло. Давай помиримся, что ли. Джузеппе. Давай поцелуемся…

Старики обнялись. Раздалась музыка. Прилетели сороки, сели на крыше.

1-я сорока |

2-ясорока | Тра-та-та… Тра-та-та…

3-я сорока |

1-я сорока. Говорящее полено, чудный дар, чудный дар…

2-я сорока. Будет с поленом много хлопот, много хлопот…

1-я сорока |

2-я сорока | Тра-та-та… Тра-та-та…

3-я сорока |

Карло. Слышишь, сороки трещат, что у меня будет много хлопот с этим поленом.

Джузеппе. Ну, что же! Без хлопот не проживешь…

Карло. Умно ты сказал, Джузеппе. Ну, что ж, возьму-ка я это полено и вырежу из него куклу. Вот как бы мне ее назвать…

1-я сорока. Буратино, Буратино, Буратино…

2-я сорока. Тра-та-та…

3-я сорока. Тра-та-та…

Карло. Ты слышишь, сороки кричат, чтобы я назвал мою куклу Буратино.

Полено. Очень хорошо. Это имя мне очень нравится…

Занавес

Картина Вторая

Каморка папы Карло. В стене под полкой нарисован на куске холста очаг, огонь, дым и кипящий котелок.

Карло (сидя у стола, возится с ножом и долотом над поленом). Буратино – хорошее имя для куклы. Я знавал одно семейство – всех их звали Буратино: отец – Буратино, мать – Буратино и сынишка – Буратино. Ох, и баловник же был этот Буратино!.. Вот тебе раз! Не успел ковырнуть стамеской – глаза у него сами раскрылись… Деревянные глазки, почему вы так странно смотрите на меня? Ага, ему нечем разговаривать, – вырежу я тебе рот, будет у меня сынишка с хорошеньким маленьким ротиком.

Буратино. Ой, ой, ой, слишком маленький рот.

Карло. Фу ты, как ты меня напугал!

Буратино. Хочу рот до ушей.

Карло. Фу ты!.. Ладно уж, ладно, не вертись, сделаю тебе рот до ушей! А теперь вырежем маленький хорошенький носик.

Буратино. Не хочу маленький, хочу большой нос…

Карло. Это же ни на что не похоже… Фу ты… Даже очки свалились. (Положил куклу, полез под стол за очками. Когда надел очки и опять взял Буратино в руки, у Буратино был уже длинный тонкий нос торчком.) Фу ты… Какой же это нос? Это шило какое-то, а не нос. (Начинает срезывать ему нос.)

Буратино. Не дамся, не дамся! Не трогайте мой чудный нос!

Карло. А ну тебя… Ну и оставайся с носом, как у журавля. Теперь давай руки. Ведь я хочу тебе добра, Буратино. Другой бы старик смастерил мальчишку – и сейчас бы пошел с ним по дворам собирать деньги… Нет, сынок, я тебя отдам в школу.

Буратино. В школу? Это чего это такое?

Карло. В школу – учиться. Как-нибудь потерпим, покуда ты научишься чему-нибудь хорошему, – будешь умный и благоразумный. Ну вот, и руки готовы.

Буратино (схватил Карло за остатки волос над ушами, начал тормошить). Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха!.. До чего забавно! Вот так весело!

Карло (освобождаясь). Послушай… Я тебя еще не кончил мастерить, а ты уже начинаешь баловаться… Что же дальше-то будет?

Буратино. А я почем энаю, что дальше будет! Ноги сделайте мне поскорей.

Карло. Окончишь ты школу, Буратино, и будешь ты, например, сельским учителем.

Буратино. Учителем? Это чего это такое?

Карло. Это очень почтенное занятие, Буратино… А я у тебя буду на старости лет сидеть у теплого очага, у настоящего очага, не то что этот, нарисованный на старом холсте. И в очаге будет кипеть настоящая баранья похлебка, – не то что в этом нарисованном котелке… Вот и ноги тебе приделаны, – вставай.

Буратино (вскочил, приплясывает). Руки, ноги, нос торчком, вот так весело живем! (Вдруг завопил.) Ой-ой-ой!..

Карло. Что с тобой, Буратино?

Буратино. Ай-ай-ай… В животе тошнит, есть хочу.

Карло. Ах, бедняк, бедняк… Ничего-то у меня не припасено, ни сухой корочки…

Буратино. Не успел родиться – и уже голодаю… Какое свинство!

Карло. Ты прав, малыш, голодать – это большое свинство. Потерпи немножко. (Берет куртку, идет к двери.)

Буратино. Ты куда, папа Карло?

Карло. Принесу тебе поесть чего-нибудь. Только ты смотри, без меня не балуйся.

Буратино. Буду умненький, благоразумненький…

Карло уходит.

Буду умненький, благоразумненький… Умненький, благоразумненький… (Начал все трогать, всюду совать нос, спрашивая.) Это что такое? Это что такое? Это что такое? (Уронил с каминной полки горшок. Отскочил, удивился.) Это что такое? (Потянул за скатерть, уронил со стола все, что там стояло.) Это что такое? (Сунул руку в ведро с водой, облился, оглядывается.) Что бы еще такое придумать?

Сверчок (на каминной полке). Кри-кри-кри-кри…

Буратино. Эй, кри-кри, ты кто такой?

Сверчок. Я говорящий сверчок. Я живу в этой комнате больше ста лет…

Буратино. Теперь я здесь живу. Убирайся, кри-кри, отсюда.

Сверчок. Хорошо, я уйду. Но прежде чем я уйду, выслушай полезный совет.

Буратино (поднимая нос). Оччччень мне нужны полезные советы.

Сверчок. Ах, Буратино, Буратино, брось баловство, слушайся папу Карло и завтра же начни ходить в школу. Иначе тебя ждут ужасные опасности и страшные приключения.

Буратино. Поччччему меня ждут ужасные опасности и страшные приключения?

Сверчок. Потому что у тебя еще маленькая, очень глупая деревянная голова.

Буратино. Ах ты, столетняя букашка-таракашка! Больше всего на свете я люблю ужасные опасности и страшные приключения. Вот только поем, – убегу, из дома: хочу лазить по заборам, дразнить мальчишек, таскать за хвосты собак и кошек. Я еще не то придумаю…

Сверчок. Жаль мне тебя, жаль, Буратино. За твою жизнь я не дам и дохлой сухой мухи… Ох-хо-хо… э-хе-хе… у-ху-ху… Печально, печально, печально… (Тяжело вздохнул и уполз.)

Буратино (схватившись за живот, завопил). Ай-ай-ай… ой-ой-ой… Умирает от голода такой веселенький, такой хорошенький мальчик… (Вскочил, подбежал к нарисованному котелку, хотел его схватить и так и эдак и ткнул в него носом.) Это чего там такое? (Разодрал парусину.) Там какая-то дверца. Честное слово, там какая-то дверца.

В углу каморки из подполья появляется крысиная голова.

Крысиная голова (зашипела). Ш-ш-ш-ш! Тишшщше…

Буратино. Здравствуйте… Вы кто такая?

Крыса. Я крыса Шушара.

Буратино. Хотите со мной поиграть?

Крыса. Я – Шушара. (Двигается к нему.)-

Буратино. Я вижу, что вы – Шушара… Можно вас схватить за хвост?

Шушара. Если ты кому-нибудь скажешь, что видел за этим разодранным холстом дверцу, – я за твою жалкую жизнь не дам и дохлой сухой мухи.

Буратино. Ну, это мне уже говорили.

Шушара. Сейчас же забудь, что ты видел за этим разодранным холстом.

Буратино. А я видел дверцу, а я видел потайную дверцу…

Шушара. Ш-ш-ш-ш! Тишшшше!..

Крыса кинулась на Буратино. Он вскочил на кровать – крыса за ним. Он на стол – крыса за ним, повалила Буратино, схватила зубами за горло Буратино.

Буратино. Ай-ай! Папа Карло! Ай-ай!

Входит Карло. Он без куртки.

Карло. Я здесь, малыш! Ах, проклятая крыса Шушара! (Стащил с себя деревянный башмак и бросился с поднятым башмаком на крысу.)

Крыса скрылась в подполье.

Вот видишь, до чего доводит баловство! (Поднял Буратино, осмотрел, все ли у него цело.) Ты, наверное, схватил ее за хвост?

Буратино. Так я же не нарочно!

Карло. Садись за стол, ешь на здоровье.

Буратино с жадностью начал есть кусочек хлеба.

Буратино. Папа Карло, я буду умненький, благоразумненький. Говорящий сверчок велел мне ходить в школу.

Карло. Славно придумано, малыш.

Буратино. Папа Карло, если я пойду в школу без штанов, без курточки и без шапочки с кисточкой, мальчишки меня засмеют.

Карло. Ты прав, малыш. (Достает из ящика стола бумагу, клей.) Курточку и штанишки сделаем тебе из бумаги.

Буратино. Штанишки – синенькие, пестренькие, курточку – серебряную, золотую…

Карло. А колпачок сделаем из моего старого чистого носка.

Буратино. Папа Карло, а как же я пойду в школу без азбуки?

Карло. Вот тебе и азбука, малыш, с картинками и большими буквами… Учись на здоровье.

Буратино. Папа Карло, а где твоя куртка?

Карло. Куртку-то я продал, Буратино… Ничего, сейчас лето – обойдусь и без куртки… Только ты живи на здоровье.

Буратино. Папа Карло, ты ужжжасно добрый, я ужжжасно хочу быть такой, как ты… Я пойду в школу, выучусь, вырасту, сделаюсь умным человеком и куплю тебе тысячу новых курток…

Карло. Это хорошо, Буратино, что у тебя доброе сердце, это очень хорошо.

Занавес

Картина Третья

Площадь. В глубине театр Карабаса Барабаса. Появляется Буратино с книжкой. Его обступают продавцы.

Какаду (кричит ему из своей лавки). Здесь Карл Карлович Какаду. Если вам чего-нибудь хочется, если у вас нет денежек, я у вас чего-нибудь куплю… Я добрый Карл Карлович Какаду…

Буратино. Виноват, я иду в школу…

1-й продавец. А вот на палочке петушки из чистого сахара всем по нраву, без всякой отравы.

Буратино. Простите, но я забыл дома мой кошелек.

2-й продавец. Шарики прелестные, небесные, с чистым водородом, клянусь перед всем народом. Деньги плати – куда хочешь лети!

Буратино. Пожалуйста, не показывайте мне воздушных шариков, я иду в школу.

3-й продавец. Разнообразные игрушки, корабли и пушки, сабли и пулеметы для военной охоты, броневики заводные, очень недорогие.

Буратино. Я ничего не вижу и не слышу. Я умненький, благоразумненький.

Дуремар. Лучшие детские игрушки – живые лягушки! Последние новинки – жука водяного личинки. Тритоны, головастики и пиявки, симпатичные козявки. Живые маленькие черепахи – дети знаменитой черепахи тетки Тортилы…

Буратино. Простите, извините, я иду в школу. (Услышав музыку перед входом в театр, обращается к Дуремару.) Послушайте, послушайте, я иду в школу, но я бы хотел спросить, почему играет эта веселая музыка?

Дуремар. Это знаменитый кукольный театр Карабаса Барабаса. Попасть туда – заветная мечта всех детей.

Буратино. А если я только взгляну одним глазком, послушаю немножко?

Дуремар. Умнее вы не можете придумать. А у вас есть деньги на билет?.

Буратино. Деньги? Н-е-ет.

Дуремар (указывает). Вот лавочка старьевщика Карла Карловича Какаду… Можете заложить у него или продать любую вещь, получите десять монеточек, за пять купите билет в театр, а за другие пять я вам продам чудного, жирного водяного жука.

Буратино (бежит к старьевщику). Уважаемый Карл Карлович Какаду, мне ужасно хочется посмотреть кукольный театр. Я бы хотел продать за десять монеточек мою чудную курточку.

Какаду. Твою бумажную курточку за десять монет? Нашел дурака! Ха-ха-ха!

Буратино. Ну, тогда мой хорошенький колпачок.

Какаду. Колпачок из старого носка. Ха-ха-ха…

Буратино. Ах, что же делать? В таком случае возьмите за десять монеток мою новую азбуку.

Какаду. С картинками? Ми-ми-ми…

Буратино. С чччудными картинками и большими буквами.

Какаду. Пять монеток… Пять-пять-пять!

Дуремар (перегибаясь, кричит). Молодой человек! Водяного жука уступаю за три монеты… Зубастый, голенастый жук.

Буратино. Давайте деньги. (Отдает книжку, берет деньги и бежит к театральной кассе.)

Дуремар. Берите жука за одну монетку.

Буратино. Дайте скорее билет в первом ряду.

У входа в театр появляется Карабас Барабас.

Карабас. Полицейский! Полицейский!

Голоса, в толпе:

– Что случилось? Что случилось?

– Он полицию зовет?

– Происшествие случилось, он полицию зовет…

Карабас. Убежала моя самая красивая кукла Мальвина вместе с ученым пуделем Артемоном!

Появляются двое полицейских.

За пять минут до спектакля из театральной уборной сбежала кукла Мальвина и пудель Артемон… Верните мне проклятую девчонку и собаку живыми или мертвыми.

Полицейские. Найдем! Вернем! Живьем! (Поворачиваются, уходят.)

Карабас. Граждане! По не зависящим от дирекции обстоятельствам спектакль не может состояться. Увы! Увы!

Над дверью на помосте появляются взволнованные куклы. Впереди Пьеро.

Пьеро (заламывая руки).

Мальвина бежала в чужие края,

Мальвина пропала, невеста моя…

Рыдаю, не знаю, куда мне деваться… —

Не лучше ли с кукольной жизнью расстаться?!

Фея. Нам горько живется, не мил белый свет.

Обезьянка. И вот нашей куклы Мальвины уж нет.

Паяц. Нам плохо живется.

Фея. Хозяин плохой.

Звездочет. Нас плеткой он кормит да коркой сухой.

Обезьянка. Мальвина прекрасна.

Кукла с цветком. Мальвина нежна.

Звездочет. От жизни ужасной бежала она!

Все куклы. От жизни ужасной бежала она!

Голоса детей в толпе. Карабас Барабас дурной человек… Он мучит бедных кукол, он кормит их плеткой и сухой коркой…

Карабас (замахиваясь плеткой на кукол). Кыш! Проклятый тряпичный народишко! Жаловаться на меня почтеннейшей публике! Вот я вас разорву в клочки!

Буратино (задрав нос). Послушайте, Карабас Барабас, я продал мою прекрасную азбуку, чтобы купить билет в ваш театр, и очччень сожалею, что поступил так необдуманно.

Карабас. Это еще что за прыщ на ровном месте?

Фея. Буратино!

Звездочет. Буратино! Глядите, это Буратино!

Кукла с цветком. Живой Буратино!

Фея. Умный!

Обезьянка. Веселый!

Звездочет. Храбрый Буратино!

Все куклы. Буратино! Буратино! Буратино!

Буратино. Вы очень гадкий человек, Карабас Барабас, потому что вы гадко обращаетесь с маленькими детьми. С детьми нужно обращаться даже лучше, чем со взрослыми.

Карабас (схватил его за шиворот). Кукольный человечек, тебя-то мне и надо!

Ропот в толпе.

Почтеннейшая публика, не извольте волноваться: этот нахал – всего-навсего кукла из моего театра.

Буратино. Неправда! Неправда!

Карабас схватил его за нос и огрел плеткой.

Все куклы. Карабас Барабас, отпустите Буратино, отпустите Буратино!

Карабас. Кукла моя – что хочу, то с ней и делаю. Совершенно так же, как вы поступаете с вашими детьми, граждане.

Какаду (кричит из своей лавочки). Этот воришка хотел мне продать краденую книжку… Всыпь ему, всыпь ему, всыпь ему…

Дуремар. Этот уличный мальчишка едва не украл у меня водяного жука. Всыпь ему, всыпь ему, всыпь ему…

Детские голоса из толпы:

Нет, нет, нет, несправедливо,

Отпустите-ка его.

В школу этот мальчик шел,

В школу шел, в школу шел…

Нет, нет, нет, несправедливо,

Отпустите-ка его…

Дети кидают камни в Карабаса.

Карабас. Вот я вас, проклятая мелюзга! (Утаскивает Буратино.)

Пьеро. Мальвина, где моя Мальвина?.. (Бросается с крыши театра.)

Занавес

Картина Четвертая

Театральная мастерская кукольного театра. На очаге варится клей.

Куклы лежат в ящиках и на полках. Карабас Барабас сидит в кресле, зашивая живот у Пьеро. Около на скамеечке – Дуремар.

Карабас. Что же ты молчишь, черт возьми… Рассказывай, я слушаю, черт возьми.

Дуремар. Увы, мой друг, кот Базилио и лиса Алиса при всей своей ловкости не могли добыть никаких сведений о золотом ключике… Видимо, ключик безвозвратно погиб.

Карабас вскакивает, Пьеро летит с его колен на пол.

Карабас. Не смей мне этого говорить, старый болотный тритон. Золотой ключик будет у меня, или я весь свет переверну кверху ногами.

Звездочет. Какое варварство!

Фея. Ужасно, ужасно!

Обезьянка. Бедный, бедный Пьеро.

Кукла с цветком. Зашили бы сначала кукле живот, потом и валяли бы ее по полу.

Все куклы. Безобразие, безобразие!

Карабас. Кыш! Тряпичное племя! (Поднимает Пьеро, зашивает ему живот.) От рук стали отбиваться. Чуть что – шепот, ропот… Виноват во всем проклятый Буратино… Придется с ним расстаться не по-хорошему, а по-плохому: пробыл в мастерской только одну ночь, и куклы уже начинают дерзко разговаривать, выражать неудовольствие. Изволите видеть, я их плохо кормлю, я их заставляю много работать… (Ставит Дьерр на ноги, дает ему пинка.) Ну, пошел, драный живот! А ну-ка, все, – чем шептаться по углам, – давайте репетицию. (Щелкает плеткой.)

Куклы поднимаются.

«Полька-птичка»! Начинать! Нечего кроить кислые рожи!

Музыка.

Пьеро и куклы (поют и танцуют).

Птичка польку танцевала

На лужайке в ранний час.

Все куклы.

Нос налево, хвост направо,—

Это полька «Карабас».

Два жука на барабане,

Дует жаба в контрабас,

Нос налево, хвост направо,—

Это полька «Барабас».

Птичка польку танцевала,

Потому что весела.

Нос налево, хвост направо, —

Вот так полечка была!..

Дуремар (мешая клей). Почтеннейший Карабас Барабас, надо подкинуть дровец в огонь, иначе клей не закипит. Где у вас дровишки?

Карабас. Возьми – в ящике, там валяется Бура-тино, он из сухого дерева, – брось его в очаг.

Звездочет. О, Карабас Барабас…

Фея. Не бросайте его в огонь.

Все куклы. Пощадите Буратино, пощадите Буратино…

Буратино (выскочил из ящика). Это даже очень глупо на таком хорошеньком, на таком веселеньком мальчике варить гадкий вонючий клей. Я тоже хочу танцевать «Польку-птичку».

Карабас (схватил кочергу, лгешает в очаге). Ни о какой жалости не может быть и речи.

Из очага поднялся пепел. Карабас – Барабас даяруг начинает чихать, топая ногами.

Ап-чхи…

Дуремар (тащит Буратино). Нечего упираться, лезь, лезь в очаг.

Буратино. Я единственная опора в старости у моего папочки… Мой папа хочет сделать из меня народного учителя.

Карабас. Перестань реветь. Полезай в очаг. Ап-чхи!

Буратино. Ой-ой-ой, я не могу этого сделать.

Карабас. Почему?

Буратино. Я уже пробовал однажды сунуть нос в очаг и только проткнул дырку.

Карабас. Что за вздор! Как ты мог носом в очаге проткнуть дырку?

Дуремар. Лгунишка!

Буратино. Очень просто: потому что у моего папы очаг и котелок над очагом нарисованы на куске холста.

Карабас. Что ты сказал? Ап-чхи!..

Дуремар (поднимая палец). Это та самая примета.

Карабас. Где ты видел очаг, нарисованный на куске старого холста?

Буратино. В каморке у моего папы Карло.

Дуремар. Значит, таинственная дверца находится у Карло!

Карабас. Тише! Ни слова! Значит, в каморке старого Карло находится потайная…

Дуремар. Тсс… ни слова!

Пьеро. Слушайте, Карабас Барабас, если вам нужно разогреть клей, бросьте в очаг меня. Я разочарован в жизни.

Куклы бросаются к Карабасу.

Кукла с цветком. Пощадите Буратино.

Звездочет. Пощадите и Пьеро.

Паяц |

Птичка | Пощадите Буратино!

Фея |

Все куклы. Пощадите и Пьеро.

Карабас. Хорошо… Я пощажу тебя, Буратино.

Появляются лиса Алиса и кот Базилио.

Мало того… Вот тебе пять золотых червонцев…

Алиса. Он подарил ему пять червонцев.

Базилио. Пять червонцев.

Карабас. Отнеси эти деньги папе Карло. Кланяйся ему от меня и скажи, что я прошу его пуще всего на свете охранять от посторонних глаз очаг, нарисованный на куске старого холста. Пускай папа Карло сидит дома и бережет очаг.

Буратино. Благодарю вас, Карабас Барабас, вы не могли доверить деньги в более надежные руки…

Карабас. Ступай, беги…

Буратино бежит, на пороге двери его перехватывают лиса и кот

Алиса. Умненький, благоразумненький Буратино, хочешь, чтобы у тебя денег было в десять раз больше?

Кот. Ты отдашь папе Карло не пять кругленьких денежек, а пятьдесят пять.

Буратино. Хочу. А что для этого нужно сделать?

Алиса. Я тебе объясню. В столице Тарабарского короля есть волшебное поле чудес.

Базилио. Волшебное…

Алиса. Ты придешь на это поле, выкопаешь ямку, положишь туда пять золотых, опять засыплешь, польешь водицей и скажешь три раза: «Крекс, фекс, пекс», и наутро вырастет дерево, а на нем вместо листьев будет висеть пятьдесят пять золотых червонцев.

Базилио. Пятьдесят пять золотых червонцев.

Алиса. Хочешь, мы тебя проводим туда?

Буратино. Нет, уж я лучше пойду домой.

Алиса. Пожалуйста, мы тебя не уговариваем.

Базилио. Мы и не уговариваем…

Алиса. А что же ты будешь делать со своими пятью червонцами, умненький Буратино?

Буратино. Куплю папе Карло теплую куртку, а себе новую азбуку с большими буквами и красивыми картинками.

Алиса. Дурачок…

Базилио. Дурачок…

Буратино.

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!

Папа Карло,

Милый мой,

Я сейчас

Приду домой.

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!

Занавес

Картина Пятая

Ночь. Луна. Пригорок. Сидит на дереве ночная птица. Идет Буратино.

Буратино (напевает).

Был поленом, стал мальчишкой,

Обзавелся умной книжкой.

Это очень хорошо!

Даже очень хорошо!

Далеко бежит дорога,

Впереди веселья много.

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!

Ничего не страшно мне

На дороге при луне.

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!

Потому что на лугу

От любого убегу.

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!

Ночная птица. Буратино, Буратино!

Буратино (подняв нос). Чего тебе?

Птица. Не верь коту и лисе.

Буратино. А ну тебя!

Птица. Буратино, Буратино!

Буратино. Да ну тебя, говорю…

Птица. Бойся разбойников на этой дороге.

Буратино. Очень я их испугался…

Птица. Они уже близко… Они идут… Вот они, Буратино.

Появляются лиса и кот. На них надеты мешки с дырками для глаз. У лисы – нож, у кота – пистолет.

Алиса. Стой!

Буратино. Почему?

Базилио. Стой, тебе говорят…

Буратино. Почему я должен стоять?

Алиса. Руки вверх!

Буратино. Зачем?

Базилио. Ни с места!

Буратино. Почему?

Алиса (хватает его). Деньги!

Базилио (хватает его). Деньги давай!

Буратино. Ой-ой-ой…

Алиса. Где твои деньги?

Базилио. Деньги!

Алиса. Разорву в клочки!

Базилио. Голову отъем, паршивец!.

Они его обшаривают.

Алиса. Открой рот.

Базилио. Открой рот.

Они начали его подбрасывать, перевернули вниз головой

Базилио. Лиса, давай нож.

Алиса. Кот, разжимай ему зубы.

Буратино укусил кота за лапу.

Базилио (завыл по-кошачьи). Лапу, лапу мне укусил.

Буратино вскочил, бросил горсть песку в глаза лисе и опять бросился бежать.

Алиса. Песком засыпал мне глаза.

Буратино бросился бежать. Кот и лиса за ним, крича: «Держи, держи! Лови, лови!» Буратино обежал пригорок и увидел лебедя, дремавшего на воде.

Буратино (лебедю). Лебедь, пожалуйста, перенесите меня на тот берег.

Алиса (догоняя). Уйдет, уйдет!..

Базилио. Хватай, хватай его!..

Буратино бросился к воде, схватил лебедя за лапы.

Алиса. Вот он.

Базилио. Держи его!

Лебедь взлетает вместе с Буратино.

Буратино (разбойникам).

Потому что на лугу

От любого убегу.

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!

Занавес

Картина Шестая

Поляна. Домик с закрытыми ставнями, на которых нарисованы солнце, луна и звезды. Перед домиком – большие цветы. В конуре спит пудель А р т е м о н. Над домиком пролетает лебедь вместе с Буратино.

Буратино. Ой-ой-ой… Ай-ай-ай… (Валится вниз на песчаную площадку перед домом, на цветы.)

Артемон (вскочил). Ррразорву! (Обнюхал Буратино, потащил его и посадил на крыльцо.) Ба-батюшки! Это деревянный человечек – Буратино!

Буратино (слабым голосом). Как вас зовут, песик?

Артемон. Арртемон…

Буратино. Чей это хорошенький домик?

Артемон. Здесь живет Мальвина, самая красивая кукла из театра Карабаса Барабаса, откуда она убежала вместе со мной. Все.

Буратино. Ей, наверно, здорово-весело живется в этом хорошеньком домике?

Артемон. Мальвина воспитанная и умная девочка. Все жители этого леса, маленькие и большие, очень полюбили ее. Все.

Буратино (зевает, сонным голосом). Благодарю вас за очень интересный рассказ. Дайте вашу лапу, песик. (Пожимает Артемону лапу.) Прощайте, Артемон.

Артемон. Вы уже уходите?

Буратино. Нет, я, кажется, умираю.

Артемон понюхал Буратино, который лег и больше не шевелится. Артемон кидается к окошку и лает. Окно открылось, появилась заспанная Мальвина.

Мальвина. Опять ты шумишь, Артемон, – я еще не выспалась.

Артемон. Мальвина, несчастье – он умер.

Мальвина. Что за чушь! Кто умер? Я хочу спать и не могу открыть глаз.

Артемон. Буратино упал с неба, успел только вежливо пожать мне лапу и перестал шевелиться. Все.

Мальвина. Ах, ах, надо же спасти его во что бы то ни стало. Ах, ах, ах… Артемон, дадим ему касторки.

Артемон. Бррр… какая гадость!

Буратино. Не хочу, не хочу касторки. (Вскочил.) Я совершенно здоров!

Мальвина (строго). Мальчик, я очень рада, что все обошлось благополучно, все же это не избавляет вас от необходимости вымыть руки и почистить зубы.

Буратино. Зубы у меня страшно чистые, а руки я вчера мыл, честное слово, они же все равно запачкаются.

Мальвина. Артемон, отведите Буратино помыться.

Артемон. Буратино, идемте мыться. (Схватил Буратино, потащил.) Идите, мальчик.

Буратино. И вода, наверное, холодная, и мыло, наверное, в глаза попадет…

Артемон. Не упирайтесь, а то укушу… (Уходит с Буратино.)

Мальвина (накрывает маленький стол к завтраку, отмахивается от бабочек). Бабочки, бабочки… А ну вас, в самом деле! Нечего ко мне приставать, принесите-ка лучше меду к завтраку.

Аист, мыши, белки помогают ей накрывать на стол.

Мыши, мыши, почему опять сахар надгрызанный?.. Неужели вы не можете удержаться, чтобы по дороге не надкусить кусочек?.. Белки, белки, почему вы не принесли морковки, вы знаете, как я люблю морковку. (Аисту.) В этих бутылочках лимонад? Благодарю вас, аист.

Буратино возвращается.

Буратино, покажите зубы и руки… Чистые? Хорошо. Садитесь… Аист, налейте нам какао. Ешьте, Буратино.

Буратино набрасывается на еду.

Слушайте, когда вы едите, не нужно чавкать и сопеть носом.

Буратино. А чем же я буду сопеть?

Мальвина. Слушайте, так вы можете проглотить чайную ложечку… Вам много сахара положить в какао?

Буратино. Сахару больше, чем какао.

Мальвина. Если слишком много сахара, то делается скучно в животе. Не лезьте руками в варенье.

Буратино. А чем же я в варенье полезу?

Мальвина. Слушайте: кто вас воспитывает, скажите, пожалуйста?

Буратино. Когда папа Карло воспитывает, а когда никто.

Мальвина. Теперь я займусь вашим воспитанием, будьте покойны.

Буратино. Ой! Вот так влип!

Мальвина. Что вы сказали?

Буратино. Нет, это я про варенье.

Мальвина. Артемон, принесите глобус, перо, чернила и тетрадь с линеечками.

Артемон. Есть принести глобус, перо, чернила и тетрадь с линеечками. (Уходит.)

Мальвина. Как поживают куклы в театре Карабаса Барабаса?

Буратино. Когда вы убежали. Пьеро – вот дурачина! – взял да и бросился с крыши балагана.

Мальвина. Ай, какой ужас!

Буратино. Ничего, только распорол живот об гвоздь. Карабас ему тут же и зашил.

Мальвина. Пьеро всегда надоедал мне со стишками, но он очень хороший мальчик… А прочно ему зашили живот?

Буратино. Ничего себе.

Артемон приносит вещи.

Артемон. Глобус, перо, чернила, тетрадь, азбука. Все.

Аист танцует. Буратино следит за ним.

Мальвина. Аист, вы можете идти на болото, не мешайте нам заниматься. (Буратино.) Теперь сядьте, положите руки перед собой. Мы займемся арифметикой. Не нужно горбиться.

Буратино. Ну, ладно, ладно.

Мальвина. И без «ну, ладно» мы займемся арифметикой. Скажите, – у вас в кармане два яблока…

Буратино. Врете, ни одного.

Артемон. Сахар – он потихоньку положил в карман два куска, а яблок не брал. Все.

Мальвина. Артемон, не мешайтесь не в свое дело.

Артемон. Есть не мешаться не в свое дело.

Мальвина (терпеливо). Я говорю: предположим, что у вас в кармане два яблока. Некто взял у вас одно яблоко. Сколько у вас осталось яблок?

Буратино. Два.

Мальвина. Подумайте хорошенько.

Буратино. Ну, два же, два.

Мальвина. Почему?

Буратино. Я же не отдам некту яблоко, хоть он дерись.

Мальвина. У вас нет никаких способностей к арифметике, Буратино. Это меня огорчает… Займемся диктантом. Раскройте тетрадь, пишите.

Буратино. Я же никогда в жизни не писал.

Мальвина. Наука трудна, но плоды ее сладки. Пишите: «А роза упала на лапу Азора». Теперь прочтите эту волшебную фразу наоборот… Пишите же, я говорю.

Буратино. Да я же не знаю, чем мне писать. Ну вот! (Сунул нос в чернильницу и посадил на тетрадь кляксу.) Так я и знал – клякса!

Мальвина (всплеснув руками). Вы – гадкий шалун. Вы должны быть наказаны. Артемон, отведите его и заприте в темный чулан…

Буратино. Меня в чулан?

Артемон. По-моему, по-собачьему, он не виноват. Все.

Буратино. Конечно, не виноват.

Мальвина. Поймите, Артемон, если заниматься воспитанием, то нужно заниматься со всей строгостью. Как будто мне приятно наказывать Буратино.

Артемон (ведет Буратино). Идем, ничего не поделаешь. Идем, а то укушу.

Буратино. Нашлась тоже воспитательница. Подумаешь, чего я сделал! – только нос запачкал нечаянно.

Артемон запирает Буратино в чулан.

Мальвина. Буратино, Буратино, может быть, вы уже раскаиваетесь?

Буратино. Очень нужно раскаиваться! Не дождетесь.

Мальвина. Всегда получается, что я оказываюсь гадкая, злая, несправедливая… Но надо же быть строгой с мальчишками, которые не хотят учиться. Правда?

Бабочки, белки, мышки утешают Мальвину и уводят ее. Домик Мальвины погружается в темноту. Освещается внутренность чулана, где сидит Буратино.

Буратино. Вот дура девчонка… У самой фарфоровая голова, туловище, ватой набитое, а туда же – воспитывать… Разве так воспитывают детей? Это мученье, а не воспитание. Того нельзя, этого нельзя… Не чавкай, не шмыгай, не лезь в варенье руками; а что я – не живой человек? Ребенок, может быть, начальной азбуки не освоил – она сразу за арифметику хватается, за диктант хватается… Не я же эту чернильницу себе под нос подставил? Сама небось плачет, от ее воя в ушах свербит… Нарочно буду сидеть в чулане всю ночь с пауками… Назло девчонке.

Лай собаки.

А собака ее небось целый день за птицами гоняет, собака арифметике не учится… Собаке – все ничего…

В окошке чулана показываются головы лисы Алисы и кота Базилио.

Алиса. Бедненький, несчастненький Буратино, это мы, твои верные друзья – Алиса и Базилио.

Базилио. Верные друзья…

Буратино. Как вы сюда пробрались?

Алиса. Слухом земля полнится. Мы узнали, что на тебя напали разбойники, узнали, как тебя здесь мучают несправедливо.

Базилио. Здесь замучают…

Алиса. А что, деньги у тебя еще не отняли, богатенький, чудненький Буратино?

Базилио. Деньги твои где?

Буратино. Отнимешь у меня деньги! Вот они. (Хлопает себя по щеке.)

Алиса. Буратино, беги от этой девчонки. Не теряй минуты.

Базилио. Беги отсюда.

Буратино. Куда же я ночью побегу?

Алиса. Ты забыл про поле чудес в столице Тарабарского короля. Мы туда тебя проводим, храбренький, отважненький Буратино.

Базилио. Мы тебя проводим.

Алиса. И завтра же у тебя будет пятьдесят пять червонцев, – вот-то обрадуется папа Карло!

Базилио. Если он еще с голоду не умер, твой папа.

Буратино. А как же мне отсюда выбраться?

Алиса. Вот там большая дыра, я сама ее прокопала на прошлой неделе… Полезай в дыру… А мы будем тебя ждать возле леса. Тише, тише, тише, не разбуди собаку.

Базилио. Ш-ш-ш! Проклятого пса не разбуди!

Буратино. Лезу, лезу…

Вы молчите, ни гугу!

От девчонки убегу!

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!

Занавес

Картина Седьмая

Столица Тарабарского короля. Ночь. Огромная луна. На первом плане – озеро, заросшее кувшинками, и сломанный мост. Наверху – город с покосившимися зданиями и колокольнями. На перекрестках сытые бульдоги в колючих ошейниках и треугольных шляпах.

1-й бульдог. Прроходи…

2-й бульдог. Прроходи… не задерживайся.

Появляются Буратино, Алиса и Базилио.

Буратино. Это что такое, послушайте?

Алиса. Это счастливая страна Тарабарского короля. Если хочешь быть сильненьким и богатеньким, идем скорее на поле чудес… Посеешь там свои денежки, а наутро соберешь кучу денежек. Какие здесь купишь тепленькие куртки для папы Карло!

Базилио. Ах, ах, какие куртки!

Алиса. Какие здесь купишь леденцовые петушки на палочках! Какие пряники!..

Базилио. Превкусные и прежирные бутерброды.

Алиса, Базилио и Буратино поднимаются вверх на пустырь.

Алиса. Вот тебе и поле чудес.

Базилио. Поле чудес…

Буратино. Здесь нужно рыть ямку?

Алиса. В любом месте.,

Базилио. Рой скорее… Я помогу…

Алиса. Пусти, я помогу.

Базилио. Вынимай деньги из-за щеки.

Алиса. Клади деньги в ямку. Ну, что же ты?

Буратино. А вы уйдите все-таки подальше.

Алиса. Пожалуйста, мы на тебя даже не глядим, где ты зароешь свои денежки…

Базилио. Нам неинтересно.

Алиса. Не забудь сказать: «Крекс, фекс, пекс!»

Кот и лиса отходят и прячутся за кучу мусора.

Буратино (вынимает деньги из-за щеки, кладет в ямку). Вот кладу в ямку пять золотых… Вот говорю: «Крекс, фекс, пекс»… Расти, расти, волшебное деревцо, принеси назавтра пятьдесят пять денежек для папы Карло…

Алиса (коту). Ты карауль, а я побегу за полицией.

Базилио. Беги скорей…

Алиса спускается вниз на площадь.

Базилио (из-за угла). Буратино, Буратино!..

Буратино (засыпал ямку, сел на кучу). Ну, чего – Буратино?

Базилио. Это говорит твой ангел-хранитель. Иди спать, моя крошка, баю-баюшки-баю… Я за тебя покараулю твои денежки.

Буратино. Ладно, ладно, я и без ангелов обойдусь.

Алиса (на площади подбегает к бульдогу – начальнику полиции, который храпит в окне полицейского участка). Господин мужественный начальник полиции.

Бульдог-начальник (спросонья). Гам! Бунт? Гам!

Алиса (струсив). Господин мужественный начальник, нельзя ли задержать на пустыре одного безработного мальчишку?.. Ужасная опасность грозит всем – богатеньким и почтенненьким гражданам этого города…

Бульдог-начальник. Безработный? Гам! Сыщики! Подлецы!

На улицу перед окном выскакивают два сыщика.

1-й доберман. Тяф! 2-й доберман. Тяф!

Бульдог-начальник. Арестовать на пустыре беспризорного мальчишку и привести ко мне.

1-й доберман. Тяф!

2-й доберман. Тяф!

Сыщики – поскакали наверх, Алиса – за ними.

Базилио (наверху за кучей). Буратино, Буратино…

Буратино. Ну, уходи, уходи отсюда… А то запущу чем-нибудь…

Сыщики примчались наверх.

Базилио. Вот он, хватайте его.

Сыщики схватили Буратино, потащили вниз, на площадь.

Буратино. Ай-ай, за что? Почему?

1-й доберман. Молчать!

2-й доберман. Там разберут.

Лиса и кот наверху поспешно выкапывают деньги.

Бульдог-начальник (перегнувшись через окно, сыщикам). Обыскать негодяя.

Буратино. У меня же ничего же нет, только несколько крошек миндального пирожного… Честное слово, Мальвина сама велела взять это пирожное.

Бульдог-начальник. Ты совершил три преступления, негодяй: ты беспризорный, ты беспаспортный, ты безработный… Отвести его на мост и бросить в пруд.

1-й доберман. Тяф!

2-й доберман. Тяф!

Буратино. Ай-ай!..

Сыщики подхватили Буратино, дотащили до моста и бросили в озеро. Буратино скрылся под водой.

Базилио (вместе с Алисой спускаясь вниз). Давай половину.

Алиса. Не торопись, Базилио, денежки счет любят.

Базилио. Смотри, вцеплюсь в рожу.

Алиса. У нас пять червонцев. Понятно? Пять на два не делится. Понятно? Попробуем разделить на пять, получается один червонец. Получай…

Базилио. Ты, слушай, не путай меня.

Алиса. Боже сохрани, когда же я путала. Остается четыре червонца. Четыре на пять не делится… Понятно? (Постным голосом.) Уж так и быть, я себе и неделящиеся возьму… Я всегда готова услужить другу.

Базилио. Запутала, обманула, тварь! (Вцепился в нее.)

Кот и лиса кубарем, дерясь, визжа и шипя, летят вниз через мост и скрываются.

Буратино (вынырнув из озера). Слушайте же, в самом деле, пиявки, водяные жуки, головастики, отцепитесь от меня, – я вам не дохлая кошка. (Вылезает на лист кувшинки, трясется.) Б-б-б… Холодно как.

На листья кувшинок выскакивают лягушки, глядят на Буратино.

1-я лягушка. Ква-ква, какая-то каракатица приплыла.

2-я лягушка. Ква, нос, как у журавля!

3-я лягушка. Ква! Это морская лягушка.

Буратино. Да нет же, это я, Буратино. Все на свете мальчики и девочки напились молока, спят в теплых постельках, сопят носами, я один – сиди на мокром листе. Дайте поесть чего-нибудь, лягушки.

Все лягушки. Ква! (Подскочили и нырнули в воду.)

Буратино. А вот, говорят, лягушки хладнокровные. Не успел я попросить – они нырь! – ни слова не говоря… Они очень даже добрые…

1-я лягушка (выныривая, кладет на лист перед Буратино). Вот кусочек зеленой тины, редкое лакомство.

2-я лягушка (выныривая). Вот дохлый водяной жук – редкое лакомство.

3-я лягушка (выныривая). Вот жабья икра – особое лакомство.

Буратино (пробуя). Меня стошнило, какая гадость!

Все лягушки. Ква! (Опять бултыхнулись в воду.)

Буратино. Ой, какая гадость! Принесите маленькую рыбку или живого головастика, что ли, – все-таки не так противно.

Из воды показывается голова Т о р т и л ы.

Ой, водяная змея! Боюсь… боюсь. Слушайте, я же вам ничего не сделал!

1-я лягушка (выныривая, вскакивает на лист). Не бойся ее, Буратино!

2-я лягушка (садясь на лист). Это черепаха.

3-я лягушка (садясь на лист). Это тетка Тортила.

Тортила (Буратино). Ах ты, безмозглый, доверчивый мальчишка с коротенькими мыслями. Сидеть бы тебе дома да прилежно учиться. Занесло тебя в столицу Тарабарского короля.

Все лягушки (сочувственно). Так, так, так…

Буратино. Ничего не так. Я же хотел добыть побольше золотых для бедного, больного папы Карло… Я очень хороший и благоразумный мальчик.

Все лягушки. Так, так, так…

Тортила. Деньги твои украли кот и лиса по твоей же глупости.

Буратино. Ой-ой-ой!.. Как я теперь вернусь к папе Карло!..

Тортила. И поделом тебе, дурачку, баловнику, за твои коротенькие мысли.

Буратино. Тут не ругаться надо, тут помочь надо человеку.

1-я лягушка. Ух, ух! Тортила, помоги человеку.

Все лягушки. Тортила, помоги человеку…

Тортила. Однажды я вот так же помогла одному человеку, а он потом из моей бабушки и из моего дедушки наделал черепаховых гребенок.

Буратино. Я даже в книжке читал: кто-кто, а уж черепаха Тортила всегда поможет.

1-я лягушка. Тортила, он в книжке читал.

2-я лягушка. Надо помочь.

3-я лягушка. Этому человеку.

Тортила. Ладно уж, ладно! Уши болят от вашего кваканья. (Дает Буратино ключик.) Вот тебе: сороки летели да в пруд его и обронили.

Буратино. Чего это?

Все лягушки. Золотой ключик.

Буратино. А на что он мне?

Тортила. Сороки говорили, что этим ключиком отворяется одна дверца, а за дверцей ты найдешь сокровище, и оно принесет тебе счастье.

Буратино. Можно вас поцеловать, тетя Тортила?

Тортила. Это излишне. (Скрылась.)

Буратино. Благодарю вас, лягушки, – я побежал домой. Вот обрадуется папа Карло!.. (Бежит к берегу по листьям кувшинок.)

1-я лягушка. Буратино!

2-я лягушка. Буратино!

3-я лягушка. Буратино!

Буратино. Ну, чего вам?

1-я лягушка |

2-я лягушка | Буратино! Не потеряй золотой ключик.

3-я лягушка |

К а р а б а с выбегает и кидается к окошечку полицейского отделения.

Карабас. Господин начальник! Дайте спешно двух полицейских собак… Я должен догнать и арестовать одного негодяя, куклу из моего театра, Пьеро с длинными рукавами. Он выведал у меня величайшую тайну…

Бульдог-начальник. Рад вас слушать, Карабас Барабас. (Зовет.) Сыщики! Подлецы!

Дуремар в это время перегибается через перила моста и глядит на воду.

Дуремар. Ах, ах, сколько тут чудных пиявочек, хорошеньких черепашонков и жирненьких водяных жуков.

Тортила (высовываясь из воды). Это вы тот самый человек, кто наделал из моей бабушки и моего дедушки черепаховых гребенок?

Дуремар. К чему вспоминать прошлое, тетка Тортила!

Тортила. Я все помню, я ничего не забываю. Так вот, ни вам, ни Карабасу Барабасу не достанется золотой ключик. Вам не будет счастья. Золотой ключик я отдала Буратино. (Скрывается.)

Дуремар. Ах ты, старый плавучий чемодан, тетка Тортила! Что ты наделала? (Кричит.) Карабас Барабас!.. Сюда, сюда!.. Я напал на след золотого ключика.

Лягушки. Ква, ква, ква. Карабасу Барабасу не достанется золотой ключик.

Занавес.

Картина Восьмая

В горах. Огромные звезды. Из пропастей поднимается туман. Внизу пробирается Буратино, приседая от страха. В горах перекатывается эхо… Слышно громовое тявканье псов. Улюлюканье.

Буратино. Ой, как страшно… Конечно, я не пропаду… Конечно, я выберусь отсюда… Ой-ой-ой, как стращно…

Голос Карабаса. У-лю-лю-лю…

Со скалы на скалу через пропасть проносятся п с ы. За ними огромная тень К а р а б а с а, заслоняющая развевающейся бородой звезды. За ними, с поднятыми руками, Д у р е м а р.

Буратино. Ой-ой-ой, как страшно. Конечно, я вывернусь же в конце концов… Ой-ой, как страшно…

Проносится какой-то серый комочек, за ним два пса, Карабас Барабас и Дуремар.

Карабас. Лови, хватай, ату, ату его!

Дуремар. Улю-лю… Наддай… Наддай…

С горы вниз колесом катится серый комочек – это з а я ц; с него что-то сваливается у самых ног Буратино. Погоня проносится мимо.

Буратино. Человечек!

Пьеро. Прощай, Мальвина, прощай навсегда.

Буратино (подбегая к нему). Это Пьеро. Это ты, Пьеро? (Тормошит его.) Ну, будет лежать вниз носом, – очень страшно так… Давай лучше поговорим о нибудь.

Пьеро. Ох, я еще жив, оказывается?.

Буратино. Как ты сюда попал? Почему ты скакал верхом на сером зайце?

Пьеро. Буратино, Буратино! Спрячь меня скорее. Собаки Карабаса Барабаса гнались не за серым зайцем, они гнались за мной.

Буратино. Давай прикроемся лопухами. Так нас сроду не найдут. Рассказывай.

Они садятся под лопухи.

Пьеро. Сегодня ровно в полночь Карабас Барабас сидел около очага и сердито курил трубку. Шумел ветер и лил дождь. Все наши куклы спали, я один не спал, я думал о Мальвине…

Буратино. Нашел о ком думать… Я вчера убежал от этой девчонки, из чулана с пауками.

Пьеро. Как… ты видел мою Мальвину?

Буратино. Подумаешь – невидаль! Девчонка! Плакса и приставала!

Пьеро. Веди меня, – веди меня к ней! Буратино! Если отыщем Мальвину, я тебе открою тайну золотого ключика.

Буратино. Как! Ты знаешь тайну золотого ключика? А ты знаешь, у кого находится ключик?

Пьеро. Я знаю, где ключик лежит, как его достать и как им нужно отворить дверцу. Так вот… Сегодня ровно в полночь шумел ветер и лил дождь…

Буратино. Про это ты уже рассказывал. Ну, а дальше что?

Пьеро. Вдруг входит Дуремар… «Карабас Барабас, – сказал он противным голосом, – не лиса Алиса, не кот Базилио, а ваш вернейший друг Дуремар узнал тайну: золотой ключик находится на дне пруда, у черепахи Тортилы». Тут Карабас Барабас вскочил, начал бесноваться от радости и хвастаться, как он отнимет ключик у черепахи Тортилы, как откроет потайную дверцу, спустится в подполье и возьмет сокровища… Мне стало до того интересно…

Буратино. Еще бы не интересно…

Пьеро. На одну маленькую минуточку я высунул нос из-за занавески… «Ага, ты подслушиваешь мои тайны, негодяй!» – закричал Карабас Барабас и кинулся ко мне, но запутался в бороде и шлепнулся на пол со страшным грохотом.

Буратино. Здорово! Так ему и надо!

Пьеро. Не помню, как я выскочил в окно… Над моей несчастной головой шумел ветер, лил дождь как из ведра…

Буратино. Про это ты уже рассказывал.

Пьеро. Вдруг молния… Я вижу, как Карабас Барабас выбежал из театра и закричал: «Ага! Вот он!» Я побежал и споткнулся обо что-то мягкое. Это был заяц. Я кинулся ему на спину, схватил его за уши, и мы понеслись.

Буратино. Подожди-ка, – ты мне вот что скажи: в каком доме, в какой комнате находится потайная дверца?

Пьеро. Карабас Барабас не успел рассказать об этом… Ах, не все ли равно – ключик на дне глубокого озера, мы никогда не увидим счастья…

Буратино (вынимает ключик). А это ты видел?. Золотой ключик…

Занавес

Картина Девятая

Декорация седьмой картины. Поляна. Домик Мальвины. М а л ь в и н а сидит на кукольном стуле у кукольного стола. Перед ней Артемон.

Мальвина. Ах, как жалко, что куклы не умеют плакать.

Артемон. Я обегал весь лес – Буратино нигде нет. Я думаю так: из чулана его утащили крысы и съели. Все.

Мальвина. Утешил меня, нечего сказать… Гадкий пес! Какой ты противный… Это я, это я, черствая девчонка, виновата, что погиб маленький, миленький Буратино…

Артемон. Мальвина, вытрите слезы, я вам принесу розовое платьице и зеленую гребенку из целлулоида… Все.

Мальвина. Не хочу целлулоидовой гребенки. Все равно от горя я превращусь в хорошенькую ночную бабочку.

Артемон. Это очень опасно, вас может сожрать сова или слопать летучая мышь.

Мальвина. Когда вы научитесь изящно выражать свои мысли! Ах, пускай меня скушают птицы… Артемон. Как скучно… (Завыл.)

Лазоревые цветы раздвигаются, над ними взлетают бабочки, появляются Буратино и Пьеро.

Буратино (Пьеро). Уговор: если девчонка опять начнет меня воспитывать, напьюсь молока, наемся варенья, утащу миндальное пирожное, и – нипочем я здесь не останусь.

Пьеро. Мальвина!

Мальвина (схватившись за щеки). Ай!

Артемон (подскочил). Жив и здоров!

Буратино. Вот я его привел, – воспитывайте на здоровье.

Пьеро. Мальвина!

Мальвина (подходит, протягивает руку к мальчикам). Буратино и Пьеро… (Танцует вальс, поет.)

Пойте, пойте же, птички,

Танцуй, танцуй, Мальвина.

Ножки по светлой дорожке,

Юбочка, как колесо.

Пьеро.

Радость жизни, свет очей,

Наконец я снова с ней…

Артемон. Здорово заживем вчетвером! (От радости схватил себя за хвост, завертелся.)

Бабочки продолжают утешать. Мальвина машет на них платком.

Мальвина. Отстаньте, бабочки, я уже утешилась… (Взрослым голосом.) Мальчики, все же это вас не избавляет от необходимости вымыть руки и почистить зубы. (Хлопочет.)

Буратино. Вот железный характер у девчонки.

Мальвина. Аист, достаньте из колодца воды похолоднее. Буратино, вот гусеница, она вам выдавит немного пасты на зубы. Артемон, принесите два чистых полотенца!

Артемон. Есть!

Буратино (Пьеро). У нее бзик в голове – мыться, чистить зубы. Она кого угодно со свету сживет чистотой.

Пьеро. У меня темнеет в глазах, у меня трясутся руки и ноги. Я вижу мою Мальвину…

Буратино. Не робей, она не съест.

Мальвина. Ну, что вы такое увидели у меня на лице?

Артемон приносит полотенце и воду. Буратино моется. Гусеница взобралась на голову Буратино, выдавливает ему пасту на зубы.

Пьеро (загробным голосом). Мальвина, я давно уже не умываюсь и не чищу зубов.

Мальвина. Какой ужас!

Буратино (с полным ртом пасты). Гусеница, довольно же, слушайте, я же подавлюсь этой гадостью!

Пьеро. Я пишу стихи и посвящаю их вам.

Мальвина. В таком случае почитайте ваши стихи.

Пьеро (с завыванием).

Мы сидим на кочке,

Где растут цветочки

Разные, приятные,

Очень ароматные.

Будем жить все лето

Мы на кочке этой,

Под густой калиною,

С милою Мальвиною…

Ах!

Мальвина. Стишки мне понравились… Но все же это не избавляет вас от необходимости хорошенько помыться и почистить зубы.

Пьеро. Мальвина, для вас готов мыть руки до дыр и чистить зубы так, чтобы от них ничего не осталось.

Выпрыгивают три лягушки.

Лягушки. Ква! Ква! Ква! Беда, беда! Карабас Барабас с полицейскими псами идет сюда! Спасайтесь! Спасайтесь!

Мальвина. Ах! Я побледнела! Ух! Я падаю в обморок! (Упала на цветок.)

Пьеро. Мальвина умерла… Солнце, погасни! Земля, разверзнись! (Начал заламывать руки, упал навзничь.)

Артемон (зарычал). Врраги!.. Разорррву…

Буратино. Никакой паники! Мальвина! Пьеро! (Тормошит их.) Бежим!

Мальвина. Это свинство – хватать меня за нос… Пьеро. Бежим, бежим…

Мальвина убегает.

Буратино. Артемон, захвати самые необходимые вещи! Живо!

Артемон. Есть захватить самые необходимые вещи! (Ускакал.)

Буратино (Пьеро). Вставай… Ты вообще можешь драться?

Пьеро. Если обидят Мальвину, я буду драться как лев…

Слышен голос Карабаса: «Ого-го-ro-ro!.. Они где-нибудь здесь». Слышен лай псов Карабаса.

Буратино. Ребята, Карабас Барабас близко, бежим скорее.

Мальвина выбегает переодетая.

Мальвина. Я надела простенький дорожный костюмчик, ничего? Шапочка – ничего?

Буратино. Ничего, наплевать…

Пьеро. Мальвина, как ты хороша!..

Артемон выскакивает с узлами.

Буратино. Пьеро, перестань бормотать чепуху, держись за хвост собаки. (Кладет узлы на Артемона.) Девчонка, садись на узлы! Марш!

Появляется Карабас Барабас, у него на сворке два полицейских пса. Сзади Д у р е м а р.

Карабас. Ага! Наконец-то вы мне попались, деточки!

Дуремар. Добаловались, деточки… Хи-хи-хи…

Карабас (манит пальцем). Идите, идите, деточки. Полезайте ко мне в широкие карманы…

Дуремар. Полезайте к нему в широкие карманы… Хи-хи-хи…

Карабас. Золотой ключик, иди сам ко мне, золотой ключик.

Дуремар. Переступай ножками, Буратино. Хи-хи-хи…

Буратино. Мальвина, слезай с собаки.

Мальвина. Боюсь, боюсь… (Соскочила с Артемона.)

Буратино. Артемон, скидывай тюки – будешь драться.

Артемон. Готов! Тяф!

Мальвина (заплакала). Гадкий, противный Карабасишка Барабасишка!

Пьеро. Карабасишка Барабасишка!

Буратино. Погибать – так весело. Пьеро, скажи свои самые гадкие стишки. Мальвина, хохочи обидно во всю глотку.

Пьеро.

Дуремар наш дурачок,

Безобразнейший сморчок.

Карабас вы Барабас,

Не боимся очень вас.

Буратино и Мальвина.

Карабас вы Барабас,

Не боимся очень вас.

Буратино, Мальвина и Пьеро повторяют это, обидно смеясь и еще обиднее дразнясь.

Дуремар. Уважаемый Карабас Барабас, эта песенка крайне оскорбительна для нас обоих. Вот как-с.

Карабас (спуская собак). Возьмите их, рвите в клочки…

Псы начинают кидать задними ногами.

Буратино. Пьеро, Мальвина, бегите, прячьтесь.

Пьеро и Мальвина убегают и прячутся. Начинается бой собак с Артемоном.

(Кричит, подняв руки.) Звери, птицы, насекомые! Наших бьют! Спасайте ни в чем не повинных деревянных человечков. (Влезает на дерево, кидает шишки.)

Карабас (подходит к сосне). Слезай, слезай!.. (Начинает трясти сосну.)

Дуремар. Он мне набил шишку!

Карабас (сильнее трясет сосну). Слезай, слезай!.. (Орет.) Слезай, деревянная, пустая голова!

Буратино (кидая шишку). Вот я тебе налажу шишкой по лысине!..

Шишка хлопнула Барабаса в темя.

Вот тебе, Барабасишко!

Драка Артемона продолжается. Псы чихают, кидаются, кусаются. Артемон изнемогает.

На помощь! На помощь благородному пуделю Артемону!

Лягушки ведут под руки огромную старую жабу.

Жаба (кашляя). Кхей-кхе-кхе-кхе… Ничего не вижу… Подведите меня к этим злым псам… Я им брызну в глаза ядовитой жидкостью из моих бородавок.

Артемону совсем плохо, псы его рвут, он едва отбивается. Старую жабу подводят к псам.

Вы никогда никому больше не сможете сделать зла… (Брызгает им в глаза.)

Псы визжат, катаются, трут лапами глаза.

Все в порядке, отведите меня назад в болото. Лягушки ее уводят.

Артемон. Благодарю вас, почтенная, благородная жаба.

Карабас (со всей силой трясет дерево). Отдай, тебе говорю, золотой ключик.

Буратино. Вот тебе – золотой ключик.

Вторая шишка падает прямо Карабасу в разинутый рот. Карабас мычит, вытаскивает ее.

(Слезает с сосмы и начинает бегать вокруг нее.) Не догонишь, не поймаешь, не догонишь, не поймаешь. (Приклеивает бороду Карабаса к дереву.)

Карабас. Стой, стой, стой!.. (Бегает кругом дерева и, приклеившись бородой к смолистому стволу, ударяется об него носом.) Ух ты! Провел, совсем провел! Буратино, отлепи от ствола мою бороду.

Буратино. С удовольствием, уважаемый Карабас Барабас, но сначала я отнесу золотой ключик папе Карло.

Карабас. Буратино, ты всегда был, в общем, неплохим парнем, – отдай мне ключик, я тебе подарю за него мешок золотых червонцев.

Буратино (вынимает ключик). Отдать?

Карабас. Ага!

Буратино. Скажите сначала, где эта дверца, которую отворяет этот ключик?

Карабас (рванувшись). Подойди поближе, негодяй, я тебе откушу голову.

Буратино. Глупо отдавать такой чудный ключик за какой-то мешок червонцев. (Артемону.) Идемте, песик… Бас здорово покусали… Но вы дрались, как чемпион мира…

Артемон. Хороший кусок мяса, и я готов снова драться, как чемпион мира.

Мальвина появляется из-за цветов.

Мальвина. Буратино! Храбренький, отважненький Буратино! Мы спасены?

Буратино. Карабас Барабас с огромнейшей шишкой на голове и с носом, расквашенным вдребезги, приклеен к стволу этой сосны. Артемон и старая благородная жаба так отделали полицейских псов, что за их жизнь я не дам и дохлой сухой мухи.

Мальвина.

Пойте, пойте же, птички.

Танцуй, танцуй, Мальвина.

На крыше дома появляются сороки.

Пьеро. Ты спас Мальвину, благородный Буратино. Моя жизнь принадлежит тебе.

Буратино. Отвяжись. Ребята, необходимо узнать, где находится дверца, которую открывает ключик.

Сороки (поют)..

Ключик отворит, ключ золотой…

Тра-та-та-та…

Тра-та-та-та…

Дверцу отворит ключ золотой…

Тра-та-та-та…

Тра-та-та-та…

Карабас. Молчите! Молчите, проклятые сороки!

Буратино. Сороки, милые сороки, да скажите же, где же находится эта потайная дверца?

Сороки.

Умным ребятам, веселым ребятам

Дверцу покажем – бегите за нами.

Буратино. Ребята, сороки обещали нам показать эту дверцу. Бежим скорее!

Карабас, вы Барабас,

Боимся очень вас.

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!

А теперь ты никогда

Нам не сделаешь вреда.

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!..

Сороки.

Тра-та-та… Тра-та-та…

Дверцу найдешь ты у папы Карло.

Тра-та-та… Тра-та-та…

К дверце подходит ключ золотой…

Тра-та-та… Тра-та-та…

Артемон, Буратино, Мальвкна и Пьеро убегают.

Занавес

Картина Десятая

Декорация второй картины. Каморка Карло Окно на улицу раскрыто. Карло чинит старую шарманку.

Карло. Хочешь не хочешь, а жить надо… Говорят, есть одна страна на свете, где старики живут в покое и довольстве, где старикам не нужно таскаться по дворам с шарманкой, да еще с такой, где не хватает половины дудочек. (Попробовал шарманку, запел.)

Добрые люди,

Добрые люди,

Это я вам пою,

Старый шарманщик Карло.

Играю веселый вальс,

Все тот же, все тот же

Вальс на закате дня…

Играю веселую песню

Про счастье, про счастье…

Про счастье, мой старый вальс.

(Вздохнул.) Эта песенка – про счастливую страну, где старикам живется легко… а вот я и забыл, как называется эта страна… Спросить не у кого… Был бы жив Буратино, он бы узнал, он бы мне помог… Эх, Буратино, Буратино…

На улице шум, голоса. Карло глядит в окно. На окно садятся сороки.

Сороки. Тра-та-та-та… Дверцу откроет ключ золотой…

Вбегают Буратино, Мальвина, Пьеро, Артемон.

Буратино. Вот и мы!

Карло. Буратино, сынок! Мерещится мне, что ли, от радости?.. Нет, не мерещится… – Здравствуй, проказник!

Буратино. Здравствуй, папа Карло… Теперь сразу у тебя вот сколько детей – считай по пальцам: я – храбренький, отважненький Буратино, Мальвина – не девочка, а золото с железным характером, Пьеро – сочинитель глупых стишков и песик, благороднейший, мужественный Артемон… Папа Карло, мы голодны, как кукушкины дети.

Карло. Ай-ай-ай, ребята… Ладно, сейчас пойду продам шарманку, куплю вам чего-нибудь поесть.

Пьеро. Оставьте шарманку, папа Карло, я выйду на улицу, прочту мои стишки и соберу денег на обед.

Карло. И не успеешь ты, сынок, разинуть рта, как возьмут тебя за шиворот и отведут в тюрьму.

Мальвина. Хорошо, я пойду на улицу и станцую хорошенький вальс перед публикой.

Карло. Чтобы петь и танцевать, нужно разрешение, а чтобы его получить, нужно заплатить губернатору.

Артемон. Я могу прыгать через, горящие обручи и зарабатывать деньги.

Карло. Нет, нет, ребятки, в нашем городе детям ничего не дозволено.

Буратино. Будет тебе хныкать, папа Карло, возьми молоток и отдери от стены дырявый холст.

Карло. Зачем, сынок, ты хочешь отдирать от стены такую прекрасную картину? Она здесь висит давным-давно… В зимнее время я смотрю на нее и воображаю, что это настоящий огонь и в котелке настоящая похлебка, и мне становится немного теплее.

Буратино. Даю честное кукольное слово, у тебя будет настоящий огонь в очаге, настоящий котелок и настоящая баранья похлебка с чесноком. Сдери холст.

Мальвина и Пьеро. Сдери холст, папа Карло.

Карло. Ну, будь по-вашему. (Сдирает холст.) Э! Да тут какая-то дверца!

Буратино. А вот ключик от этой дверцы.

Карло. Золотой ключик! Ну, давай, давай… Посмотрим, что там такое за дверцей. (Отмыкает ключиком замок.)

Раздается приятная музыка, будто из музыкального ящика.

Карло (приотворяет дверь). Темно…

В наружную дверь сильный стук и голос Карабаса Барабаса: «ИменемТарабарского короля – отворите».

Артемон. Карабас Барабас привел полицейских.

Буратино. Дуремар, наверно, отклеил его от дерева. За мной, ребята! (Кидается в открытую дверцу.)

За ним – остальные. Наружная дверь с треском валится, вместе с дверью валятся два полицейских. В каморку вбегают Карабас Барабас и Дуремар.

Карабас. Именем Тарабарского короля – арестуйте старого плута Карло!

Карло. Опоздали, почтеннейший Карабас Барабас, мы уходим. (Захлопывает за собой дверцу.)

Карабас. Держи их, держи их! (Бежит к дверце – дверца захлопывается. Бьет задом в дверь.) Ограбили! Ограбили!

Занавес

Картина Одиннадцатая

Темное подземелье Лестница. Шаги по ступеням. Внизу сидит крыса Ш у ш а р а и угрожающе смотрит вверх.

Голос Мальвины. Как темно! Как страшно!

Голос Карло. Осторожнее, осторожнее, дети!

Голос Пьеро. Не страшись – подземный путь приведет куда-нибудь.

Вниз сбегает Буратино, он едва виден.

Буратино. Слушайте, слушайте, тут кто-то сверкает глазами и шипит.

Шушара. Не пущщщщщу… Погибнешшшшшшь… (Кидается на Буратино.)

Возня, шипение.

Буратино. Ай-ай, на помощь! Крыса Шушара!

Артемон сбегает по лестнице, кидается на Шушару.

Борьба, шипенье. По лестнице сбегают Карло, Пьеро и Мальвина.

Мальвина. Буратино!

Пьеро. Буратино!

Карло. Ты жив, мой мальчик?

Буратино. Ну, конечно, я жив.

Артемон. Готово! Тяф!

Пьеро. Она мертва.

Карло. Так ей и надо, проклятая Шушара!

Буратино (видит большие двери с нарисованными на них солнцем, луной, звездами, птицами, зверями, мальчиками и девочками и другими занимательными вещами. С боков дверей – две башенки). Глядите, глядите, вот оно!..

Мальвина. Что это такое?

Пьеро. Заколдованный замок Тарабарского короля.

На одной из башенок появляется сверчок.

Сверчок. Кри-кри… Кри-кри…

Буратино. Здравствуйте, говорящий сверчок! Скажите, что это такое, на чем вы сидите, столетняя букашка-таракашка?

Сверчок. Слушайте, дети… Жил-был старый-престарый, умный-умный, ученый-ученый человек. Он очень любил детей. Он говорил: «Весь прекрасный мир земной должен принадлежать детям, пусть они будут счастливы».

Буратино. Очень хорошо…

Сверчок. Но, увы, в стране Тарабарского короля никто его не хотел слушать. Здесь всегда обижали детей. Тогда он сказал: «Настанут другие времена, и будет другая страна, – там дети будут счастливы». Тогда он построил этот большой красивый ящик и в него положил одну вещь, которую вы сейчас увидите.

Буратино. Ой-ой-ой, мы хотим ее поскорее посмотреть.

Мальвина. А что для этого нужно сделать?

Сверчок. Старый, умный, ученый человек сказал: «Только очень хороший, очень смелый, очень умный ребенок может открыть этот ящик».

Мальвина. Буратино самый хороший…

Пьеро. Буратино самый смелый…

Артемон. Буратино самый умный…

Сверчок. Дайте же мне досказать…

Буратино. Мы уже все поняли… Скорее, скорее – как он открывается?

Сверчок. Буратино, возьми в руки золотой ключик.

Буратино. Держу… Вот он…

Сверчок. Заведи им часы на башенке.

Буратино. Папа Карло, подними же меня повыше.

Карло поднимает Буратино. Буратино заводит часы, которые помещаются в другой башенке – сбоку дверей. Раздается музыка. Двери раскрываются. Внутри видна большая книга.

Книга!

Мальвина. Книжечка!

Пьеро. Книжка какая-то!

Карло. Вот тебе и сокровище!.. А я-то думал – мы найдем здесь мешки с золотом…

Буратино. Нет же, папа Карло… Это даже гораздо лучше, чем твое золото.

Пьеро. Это, наверно, волшебная книжка.

Мальвина. Про хорошеньких девочек и послушных мальчиков.

Сверчок. В этой книге с картинками рассказано, как найти страну счастья. Буратино, раскрой книгу и переверни страницу.

Буратино, Мальвина, Пьеро и Артемон раскрывают книгу. Раздается музыка. Они перевертывают страницу. На ней нарисовано солнце с лучами.

Буратино. Слушайте, слушайте, вы что-нибудь чувствуете?

Мальвина. Мне хочется смеяться и танцевать… (Закружилась.) Пойте, пойте же, птички, танцуй, танцуй, Мальвина…

Пьеро. Мне хочется кувыркаться через голову.

Мальвина. Кувыркайтесь, мальчик…

Буратино. Дайте мне, дайте мне сейчас же десять Карабасов Барабасов, – я всех уложу, узлом бороды свяжу…

Артемон. Всем собакам Тарабарского короля дам перекатку…

Карло. Правильно, ребятки, и я как будто помолодел на полсотни лет…

На лестнице шум, в подземелье сбегают куклы.

Все куклы. Солнце, солнце, солнце…

Фея. Мы услышали дивную музыку…

Паяц. Мы набрались храбрости…

Обезьянка. Мы убежали от Карабаса Барабаса…

Звездочет. Мы тоже хотим играть с вами.

Кукла с цветком. Давайте станцуем свою собственную «Польку-птичку»…

Все начинают петь и танцевать «Польку-птичку».

Все вместе.

Птичка польку танцевала

На лужайке в ранний час.

Нос налево, хвост направо,—

Это полька «Карабас».

Два жука на барабане,

Дует жаба в контрабас…

Нос налево, хвост направо, —

Это полька «Барабас».

Птичка польку танцевала,

Потому что весела.

Нос налево, хвост направо, —

Вот так полечка была…

Голос Карабаса Барабаса. Ara-га! Тут-то они попались наконец!

Появляются Карабас Барабас, Дуремар, кот Базилио и лиса Алиса.

Дуремар. Текс-текс, здесь они, как в мышеловке.

Карабас. Полицейские, хватайте паршивых мальчишек и девчонок.

Дуремар. Полицейские, сюда, сюда…

Алиса. Карабас Барабас, оцените наши услуги, это мы с котом нашли подземный ход.

Базилио. Это мы с лисой Алисой вас привели в подземелье…

Буратино. А ну ты, Карабасишко Барабасишко, выходи на один мизинчик…

Артемон бешено лает.

Карло. Не дам моих детей в обиду, – вот только – дай – засучу рукава.

Карабас хохочет. Дуремар пронзительно хихикает. Появляются полицейские.

1-й полицейский. Расступись! Дорогу Тарабарскому королю!

2-й полицейский. Расступись! Дорогу Тарабарскому королю!

Появляется страшный Тарабарский король.

Тарабарский король. Крррамола! Со-крррррушу! Ррррррастерзаю!

Карабас. Ваше божественное превосходительство, трижды великий Тарабарский король, эта преступная шайка мальчишек и девчонок избила меня, ограбила и похитила мое сокровище…

Тарабарский король(топает ногами). Схватить! Связать! Растоптать! Брамбамбрыссимо! Карам-бабиссимо!

Все – в ужасе. Пауза. Полицейские присели для прыжка.

Сверчок. Буратино, переверни следующую страницу.

Буратино поспешно перевертывает страницу. На ней нарисована молния.

Прочти громко, что там написано.

Буратино(и все вместе с ним читают). «Тарабарский король, и Карабас Барабас, и Дуремар, и кот Базилио, и лиса Алиса, и все полицейские и все, все, все, кто мучает детей, – провалитесь в тартарары…»

Раздается удар грома, сверкает молния, взвывает ветер.

Карабас. Буря, буря! Ветер рвет мою бороду…

Дуремар. Нас уносит ураган!

Тарабарский король. Мы проваливаемся в тартарары…

Темнота. Тишина. Снова свет. Исчезли Тарабарский король, Карабас Барабас, Дуремар, кот, лиса и полицейские.

Буратино. Спасибо тебе, волшебная книга. Все (вслед за ним). Спасибо тебе, волшебная книга. Сверчок. Буратино, переверни третью страницу. Мальвина, Пьеро и все куклы. Мы тебе поможем, умный, отважный Буратино.

Страницу перевертывают. На ней изображен воздушный корабль.

Мальвина. Хорошенькая лодочка!

Пьеро. Она с крыльями и парусами!

Буратино. Это воздушный корабль!

Все. Это воздушный корабль!

Сверчок. Буратино, прочти громко, что там написано.

Буратино(и за ним – все). «Мы хотим на этом воздушном корабле улететь в страну счастья…»

Сверчок. Смелее, смелее, – только смелые и хорошие дети могут улететь в страну счастья.

Буратино. Подойдем ближе.

Все подходят к книге. Музыка. Постепенное затемнение. Опускается облачный занавес. Перед ним проплывает ярко освещенный кораблик. Музыка громче. Освещается задний занавес, на котором – очень красивый пейзаж: здесь и море, и пионерский лагерь в горах, и поля, где жнут, и самолеты в небе, и выбегающие из тоннелей поезда; наверху башни, похожие на Кремль, за ними – лучи солнца. На площадку перед занавесом выбегают Буратино и все участвующие.

Буратино. Слушайте! Куда это мы попали?

Мальвина. Здесь даже гораздо красивее, чем у меня в кукольном саду.

Пьеро. Это, должно быть, та самая счастливая страна.

Карло. Буратино, уж не та ли это страна, где старики на старости лет счастливы, как дети, у каждого теплая куртка и каждый ест досыта, и если приходится играть на шарманке, то уж только для своего удовольствия?

Артемон. Тяф! Я сейчас сбегаю, разнюхаю, расскажу. (Убегает в зрительный зал.)

Буратино(в зрительный зал). Скажите, а тут у вас нет какого-нибудь Карабаса Барабаса?

Мальвина. Или кота Базилио и лисы Алисы?

Пьеро. Или Тарабарского короля?

Голос девочки из зала. Какие вы говорите смешные глупости, мальчик!

Артемон (из зала). Буратино, я узнал: это страна счастливых детей.

Буратино. Спроси, как она называется?

Все(на сцене). Как называется ваша страна?

Голоса(из зала). СССР.

Буратино. Слушайте, в таком случае мы недаром перенесли ужасные опасности и страшные приключения, победили самого Карабаса Барабаса, отняли золотой ключик и добыли себе волшебную книжку… Мы хотим остаться у вас жить, учиться и веселиться… Хотите с нами водиться?

Голоса(из зала). Хотим, хотим…

Буратино. Тогда давайте споем все вместе…

Был поленом, стал мальчишкой,

Обзавелся умной книжкой,—

Это очень хорошо,

Даже очень хорошо!..

Мы сокровище добыли,

Потому что смелы были…

(Припев.)

Детям умным, детям смелым

Хорошо на свете белом.

(Припев.)

И у каждого из нас

Спрятан ключик про запас.

Конец

Русские народные сказки

Книга первая

Зимовье зверей

У старика со старухой были бык, баран, гусь да петух и свинья.

Вот старик и говорит старухе:

– А что, старуха, с петухом-то нам нечего делать, зарежем его к празднику!

– Так что ж, зарежем.

Услышал это петух и ночью в лес убежал. На другой день старик искал, искал – не мог найти петуха.

Вечером опять говорит старухе:

– Не нашел я петуха, придется нам свинью заколоть!

– Ну, заколи свинью.

Услышала это свинья и ночью в лес убежала. Старик искал, искал свинью – не нашел:

– Придется барана зарезать!

– Ну что ж, зарежь.

Баран услышал это и говорит гусю:

– Убежим в лес, а то зарежут и тебя и меня!

И убежали баран с гусем в лес. Вышел старик на двор – нет ни барана, ни гуся. Искал, искал – не нашел:

– Что за чудо! Вся скотина извелась, один бык остался. Придется, видно, быка зарезать!

– Ну что ж, зарежь.

Услышал это бык и убежал в лес. Летом в лесу привольно. Живут беглецы – горя не знают. Но прошло лето, пришла и зима.

Вот бык пошел к барану:

– Как же, братцы-товарищи? Время приходит студеное – надо избу рубить.

Баран ему отвечает:

– У меня шуба теплая, я и так прозимую.

Пошел бык к свинье:

– Пойдем, свинья, избу рубить!

– А по мне хоть какие морозы – я не боюсь: зароюсь в землю и без избы прозимую.

Пошел бык к гусю:

– Гусь, пойдем избу рубить!

– Нет, не пойду. Я одно крыло постелю, другим накроюсь – меня никакой мороз не проймет.

Пошел бык к петуху:

– Давай избу рубить!

– Нет, не пойду. Я зиму и так под елью просижу.

Бык видит: дело плохо. Надо одному хлопотать.

– Ну, – говорит, – вы как хотите, а я стану избу ставить.

И срубил себе избушку один. Затопил печку и полеживает, греется.

А зима завернула холодная – стали пробирать морозы. Баран бегал, бегал, согреться не может – и пошел к быку:

– Бэ-э!.. Бэ-э! Пусти меня в избу!

– Нет, баран. Я тебя звал избу рубить, так ты сказал, что у тебя шуба теплая, ты и так прозимуешь.

– А коли не пустишь, я разбегусь, вышибу дверь с крючьев, тебе же будет холоднее.

Бык думал, думал: «Дай пущу, а то застудит он меня».

– Ну, заходи.

Баран вошел в избу и перед печкой на лавочку лег. Немного погодя прибежала свинья:

– Хрю! Хрю! Пусти меня, бык, погреться!

– Нет, свинья. Я тебя звал избу рубить, так ты сказала, что тебе хоть какие морозы – ты в землю зароешься.

– А не пустишь, я рылом все углы подрою, твою избу уроню!

Бык подумал-подумал: «Подроет она углы, уронит избу».

– Ну, заходи.

Забежала свинья в избу и забралась в подполье. За свиньей гусь летит:

– Гагак! Гагак! Бык, пусти меня погреться!

– Нет, гусь, не пущу! У тебя два крыла, одно подстелишь, другим оденешься – и так прозимуешь.

– А не пустишь, так я весь мох из стен вытереблю!

Бык подумал-подумал и пустил гуся. Зашел гусь в избу и сел на шесток.

Немного погодя прибегает петух:

– Ку-ка-ре-ку! Бык, пусти меня в избу.

– Нет, не пущу, зимуй в лесу, под елью.

– А не пустишь, так я взлечу на чердак, всю землю с потолка сгребу, в избу холода напущу.

Бык пустил и петуха. Взлетел петух в избу, сел на брус и сидит.

Вот они живут себе – впятером – поживают. Узнали про это волк и медведь.

– Пойдем, – говорят, – в избушку, всех поедим, сами станем там жить.

Собрались и пришли. Волк говорит медведю:

– Иди ты вперед, ты здоровый.

– Нет, я ленив, ты шустрей меня, иди ты вперед.

Волк и пошел в избушку. Только вошел – бык рогами его к стене и припер. Баран разбежался – да бац, бац, начал осаживать волка по бокам. А свинья в подполье кричит:

– Хрю-хрю-хрю! Ножи точу, топоры точу, живого съесть волка хочу!

Гусь его за бока щиплет, а петух бегает по брусу да кричит:

– А вот как, да кудак, да подайте его сюда! И ножишко здесь и гужишко здесь… Здесь его и зарежу, здесь его и подвешу!

Медведь услышал крик – да бежать. А волк рвался, рвался, насилу вырвался, догнал медведя и рассказывает:

– Ну, что мне было! До смерти чуть не забили… Как вскочил мужичище, в черном армячище, да меня ухватом-то к стене и припер. А поменьше мужичишка, в сереньком армячишке, меня обухом по бокам, да все обухом по бокам. А еще поменьше того, в беленьком кафтанишке, меня щипцами за бока хватал. А самый маленький мужичишка, в красненьком халатишке, бегает по брусу да кричит: «А вот как, да кудак, да подайте его сюда! И ножишко здесь и гужишко здесь… Здесь его и зарежу, здесь его и подвешу!» А из подполья еще кто-то как закричит: «Ножи точу, топоры, точу, живого съесть его хочу!»

Волк и медведь с той поры к избушке близко не подходили.

А бык, баран, гусь да петух и свинья живут там, поживают и горя не знают.

Байка про тетерева

Захотел тетерев дом строить.

Подумал-подумал: «Топора нет, кузнецов нет – топор сковать некому».

Некому выстроить тетереву домишко.

«Что ж мне дом заводить? Одна-то ночь куда ни шла!»

Бултых в снег! В снегу ночку ночевал, поутру рано вставал, по вольному свету полетал, громко, шибко покричал, товарищей поискал. Спустился на землю, свиделся с товарищем.

Они играли, по кусточкам бродили, местечко искали, гнездышки свивали, яичушки сносили и деток выводили.

С детками они во чисто поле ходили, деток мошками кормили, на вольный свет выводили и по вольному свету летали и опять зимой в снегу ночевали.

«А одна-то ночь куда ни шла! Чем нам дом заводить, лучше на березыньках сидеть, во чисто поле глядеть, красну весну встречать, шулдар-булдары кричать!»

Теремок

Ехал мужик с горшками и потерял один горшок.

Прилетела муха-горюха и спрашивает:

– Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?

Видит – никого нет. Она залетела в горшок и стала там жить-поживать.

Прилетел комар-пискун и спрашивает:

– Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?

– Я, муха-горюха. А ты кто?

– Я комар-пискун.

– Ступай ко мне жить.

Вот они стали жить вдвоем. Прибежала мышка-погрызуха и спрашивает:

– Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?

– Я, муха-горюха.

– Я, комар-пискун. А ты кто?

– Я мышка-погрызуха.

– Ступай к нам жить.

Стали они жить втроем. Прискакала лягушка-квакушка и спрашивает:

– Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?

– Я, муха-горюха.

– Я, комар-пискун.

– Я, мышка-погрызуха. А ты кто?

– Я лягушка-квакушка.

– Ступай к нам жить.

Cтали они жить вчетвером. Бежит зайчик и спрашивает:

– Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?

– Я, муха-горюха.

– Я, комар-пискун.

– Я, мышка-погрызуха.

– Я, лягушка-квакушка. А ты кто?

– Я заюнок-кривоног, по горке скок.

– Ступай к нам жить.

– Стали они жить впятером. Бежала мимо лиса и спрашивает:

– Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?

– Я, муха-горюха.

– Я, комар-пискун.

– Я, мышка-погрызуха.

– Я, лягушка-квакушка.

– Я, заюнок-кривоног, по горке скок. А ты кто?

– Я лиса – при беседе краса.

– Ступай к нам жить.

Стали они жить вшестером. Прибежал волк:

– Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?

– Я, муха-горюха.

– Я, комар-пискун.

– Я, мышка-погрызуха.

– Я, лягушка-квакушка.

– Я, заюнок-кривоног, по горке скок.

– Я, лиса – при беседе краса. А ты кто?

– Я волк-волчище – из-за куста хватыш.

– Ступай к нам жить.

Вот живут они семеро все вместе – и горя мало. Пришел медведь и стучится:

– Чей домок-теремок? Кто в тереме живет?

– Я, муха-горюха.

– Я, комар-пискун.

– Я, мышка-погрызуха.

– Я, лягушка-квакушка.

– Я, заюнок-кривоног, по горке скок.

– Я, лиса – при беседе краса.

– Я, волк-волчище – из-за куста хватыш. А ты кто?

– Я вам всем пригнетыш.

Сел медведь на горшок, горшок раздавил и всех зверей распугал.

Отстутствуют:

Репка

Курочка ряба

Колобок

Кочеток и курочка

Бобовое зернышко

Нет козы с орехами

Лиса и заяц

Волк и козлята

Коза-дереза

Петушок – золотой гребешок

Лиса и волк

Медведь – липовая нога

Мизгирь

Звери в яме

Лиса и дрозд

Лиса и рак

Лиса и тетерев

Лиса и петух

Лиса и журавль

Журавль и цапля

Кот и лиса

Старик и волк

Как старуха нашла лапоть

О щуке зубастой

Как лиса училась летать

Пузырь, соломинка и лапоть

Кот – серый лоб, козел. да баран

Глупый волк

Овца, лиса и волк

Медведь и собака

Медведь и лиса

Мужик и медведь

Глиняный парень

Кобылья голова

Лев, щука и человек

Заяц-хваста

Петух и жерновки

Терёшечка

Кривая уточка

Сестрица Аленушка и братец Иванушка

Хаврошечка

Кузьма Скоробогатый

Война грибов

Гуси-лебеди

Мальчик с пальчик

Морозко

Чивы, чивы, чивычок

По щучьему веленью

Книга вторая

Отсутствуют:

Присказка

Поди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что

Сказка о молодильных яблоках и живой воде

Иван – коровий сын

Иван-царевич и серый волк

Царевна-лягушка

Сивка-бурка

Сказки из архива писателя

Лиса топит кувшин

Лисица пришла в деревню и попала в один дом, где никого не было. Лиса нашла там кувшин с маслом. Кувшин был с высоким горлышком, – как достать масло? Подошла лиса к нему и давай совать туда голову. Засунула в кувшин голову и лакомится маслом.

Вдруг приходит хозяйка, лисица бросилась вон вместе с кувшином, вытащить из него своей головы не может. Вот бежала, бежала, прибежала к реке и говорит:

– Кувшин, батюшка, пошутил да уж и будет, отпусти меня!..

Но кувшин все на голове. Лисица опять говорит:

– Вот застужу масло в проруби, да и разобью тебя.

Подошла она к проруби и сунула в нее голову с кувшином.

Кувшин был большой и тяжелый, быстро пошел на дно, а вместе с ним и лисица утонула.

Отсутствуют:

Лиса-плачея

Снегурушка и лиса

Медведь и три сестры

Василиса Премудрая

Комментарии

Стихотворения

Вспоминая о своих первых шагах в литературе, А. Н. Толстой писал: «Нет искусства, которое не было бы частицей твоей жизни» (ЯСС, 13, с. 538). Ранние художественные опыты писателя в наиболее ценной части отмечены впечатлениями детских и отроческих лет Знакомство будущего писателя с фольклором в заволжском степном хуторе, а позднее – специальное изучение сказок и песен перекрыло в ранних книгах писателя действие всех других творческих факторов. В зрелые годы значение народа и народного творчества Толстой сформулировал в виде общего положения: «…в родстве с народом и близости к народу художник черпает свою силу, свое вдохновение» (ПСС, 13, с. 540). Говоря о себе, писатель заметил: «Я думаю, если бы я родился в городе, а не в деревне, не знал бы с детства тысячи вещей, – эту зимнюю вьюгу в степях, в заброшенных деревнях, святки, избы, гаданья, сказки, лучину, овины, которые особым образом пахнут, я, наверное, не мог бы так описать старую Москву» (77СС, 13, с. 414). Толстой имел в виду описание Москвы в «Петре Первом», но мог бы отнести эти слова и ко всем тем произведениям, которые требовали соответствующего знания русского фольклора.

Когда известный литературовед и театральный критик С. Н. Дурылин в 1943 году неосторожно заметил, что, обратившись к темам заволжских рассказов и повестей, Толстой «отрекся» от предшествующего творчества (журн. «Октябрь», 1943, № 4–5, с. 114), писатель сразу возразил и назвал фольклорную книгу «За синими реками» своим дебютом в литературе: «От нее я не отказываюсь и по сей день. «За синими реками» – это результат моего первого знакомства с русским фольклором, русским народным творчеством» (ПСС, 1, с. 84).

Конечно, нельзя забыть, что книге «За синими реками» предшествовал сборник стихов «Лирика» (Пб., 1907), в котором Толстой с намерением уяснить «современную форму поэзии» следовал за модными поэтами – декадентами. И тем более важно подчеркнуть, что влияние фольклора помогло писателю найти свой путь в литературе. Освоение фольклора способствовало созданию подлинных художественных ценностей. Автор книги «За синими реками», по его собственным словам, уже через год «стыдился» (ПСС, 13, с. 493) «подражательной, наивной и плохой» книжки «Лирика» (ПСС, 1, с. 84).

На некоторых и фольклорных стихах Толстого заметно влияние А. М. Ремизова, М. А. Волошина, Вяч. И. Иванова. Стихотворение Толстого «Ховала» (1907), к примеру, было посвящено Ремизову и, несомненно, навеяно его одноименной сказкой. Молодой писатель следовал за своими наставниками и в ряде своих общих идей. Так, в заметке «О нации и о литературе» Толстой писал о необходимости связать «представления современного человека и того, первобытного, который творил язык» (журн. «Луч», 1907, № 2, с. 16). Важно и другое: «Я начал с подражания… – вспоминал Толстой. – Но пока еще это была дорожка не моя, чужая» (ПСС, 13, с. 411). Книга «За синими реками» явилась результатом наиболее ясно выраженного внутреннего несогласия молодого писателя с декадентской эстетикой. «Я любил жизнь, – писал позднее Толстой, – всем своим темпераментом противился абстракции, идеалистическим мировоззрениям» (ПСС, 1, с. 85). Искажение ясных жизнеутверждающих идей и образов фольклора встречало у автора книги «За синими реками» резкое осуждение. В рецензии на сборник М. Н. Багрина «Скоморошьи и бабьи песни» (СПб., 1910) Толстой писал о «высоком художественном вкусе народа» и осудил неудачную книгу. Ее составитель, по словам писателя, «преподнес – вместо острой, пахнущей землей мудрой народной песни – обсосанные свои слащавые романсики» (ПСС, 13, с. 273).

Сборник «За синими реками» принципиально отличен от декадентского восприятия фольклора и его искажения в литературе. Книга лишь внешне следует за «концепцией обновления мифа», изложенной Вяч. Ивановым в «Письмах о русской поэзии» (журн. «Аполлон», 1910, № 7). В 1914 году Толстой писал о себе как авторе: «Мне казалось, что нужно сначала понять первоосновы – землю и солнце. И, проникнув в их красоту через образный, простой и сильный народный язык, утвердить для самого себя – что да и что нет, и тогда уже обратиться к человеку, понять которого без понимания земли и солнца мне не представлялось возможным. Верен ли этот выбранный, быть может бессознательно, путь – укажет дальнейшее» (Книгоиздательство, IV, с. 5). Замысел автора понять человека через родство со стихиями и природой выразился в разбивке стихотворений на циклы: первый цикл – природный круговорот: «Весенний дождь»—«Купальские игрища» – «Осеннее золото» – «Заморозки»; за этим циклом следуют стихотворения с непосредственной трактовкой человеческих переживаний, а равно – стихотворения на исторические темы. Но циклизация не доведена до конца, уже второй цикл оказался сломанным, а самая разбивка на «отделы» была устранена при переизданиях стихотворений, начиная с Книгоиздательства, IV. Что же касается самих стихотворений, то при всем том, что в них постоянно перемежается описание людских чувств и природы, раскрытие поэтических тем дано в полном отвлечении от мнимой природной «первоосновы». В особенности показательны стихотворения на исторические темы, безотносительные к идейно-философскому замыслу всей книги (к примеру, «Скоморохи»). В сущности не имеют отношения к общему замыслу и многие стихотворения о природе: «Золото» – картина жатвы, выдержанная и по форме в реалистическом стиле, «Лель» – стихи о лесной чаще, источающей сильные запахи в горячий день, и проч. Общий пафос книги – в радостном приятии природного и человеческого бытия. Он-то и роднит Толстого с жизнеутверждающими традициями фольклора.

Книга «За синими реками» свидетельствует о глубокой осведомленности молодого писателя: он воспроизвел многие мотивы русского фольклора с точным знанием календарных обрядов, песен, сказок, преданий, былин. В стихотворениях ощутимо присутствие концепции А. Н. Афанасьева, других фольклористов-мифологов. Обращает на себя внимание первая в творчестве писателя попытка художественно осмыслить летописные сказания («Обры» и др.), исторические предания («Во дни кометы», «Суд» и др.). В этих опытах обнаруживаются некоторые черты будущей исторической прозы писателя.

Стихотворения стоящего несколько особняком малого антологического цикла «Хлоя», как и стихотворения «Фавн», «Зори», свидетельствуют о широте творческих интересов Толстого, о его проникновении в мир фольклора и литературы других народов.

Книга «За синими реками», если судить по обозначению на титульном листе, вышла в 1911 году, но фактически – в конце 1910 года (М., изд-во «Гриф»). В книгу вошло 39 стихотворений: «Весенний дождь», «Купальские игрища», «Осеннее золото», «Заморозки», «Пастух», «Полдень», «Золото», «Земля», «Трава», «Сватовство», «Талисман», «Лешак», «Зори», «Самакан», «Лель», «Семик», «Додо-ла», «Лесная дева», «Колыбельная», «Плач», «Беда», «Обры», «Змеиный вал», «Скоморохи», «Суд», «Казнь» (позднее названо – «Москва»), «Ведьма-птица», «Приворот», «Заклятие смерти», «Портрет гр. С. Т(олстой)», «Мавка», «Хлоя. Весенние стихи», «Гроза», «Дафнис и медведица», «Дафнис подслушивает сов», «Утро», «Фавн», «Кот», «Обитель». Большинство стихотворений публиковалось впервые, но многие увидели свет в журналах, газетах и альманахах в 1908–1909 годах.

Переиздавая стихотворения в 1914 году (Книгоиздательство, IV), Толстой внес в них стилистическую правку, но сохранил их состав и порядок (за исключением незначительных перестановок). Самым существенным было разделение стихотворений на два цикла: «Сол-печные песни» и «За синими реками».

Стихотворения печатаются по тексту Собрания сочинений ГИЗ, и идентичному изданию Недра. Все иные случаи оговорены. В комментариях к стихотворениям отмечены интересные в творческом отношении редакции, изменение текста в разных публикациях и, напротив, отсутствие изменений в публикациях, разделенных десятилетиями, – устойчивый показатель соответствия текста высоким требованиям писателя и в зрелые годы. Важно было объяснить в комментариях трудные для понимания места текста, мимо чего, как правило, проходили комментаторы ранних произведений писателя.

При составлении комментариев учтено все существенное из комментариев Ю. А. Крестинского к ЯСС, 1.

Солнечные песни

Весенний дождь. – Включено в книгу «За синими реками», в первый раздел, имевший общий заголовок «Солнечные песни» (в этом разделе, охватывающем годовой цикл, кроме «Весеннего дождя», были: «Купальские игрища», «Осеннее золото», «Заморозки»).

Купальские игрища. – Напечатано в книге «За синими реками».

Пастух. – Впервые – журн. «Остров», 1909, № I. Печаталось без изменений в последующих публикациях.

Полдень. – Впервые – журн. «Весы», изд. «Скорпион», 1909, № I, под заглавием «Косари». В книге «За синими реками» – под заглавием «Полдень».

3емля. – Впервые – журн. «Остров», 1909, № 1. В последующих публикациях без изменений.

Трава. – Впервые – журн. «Остров», 1909, № 1. С изменением некоторых строк вошло в книгу «За синими реками».

Талисман. – Впервые – журн. «Русская мысль», 1909, № 3.

A. Н. Толстой вписал стихотворение в литературную тетрадь B. И. Кривич-Анненского с пометой: 26 декабря 1908 года.

3ори. – Стихотворение навеяно угро-финскими мифологическими сказками, которые нередко пелись (см. об этом: В. Чернолуский. О саамах и их сказках. – В кн: «Саамские сказки». М., 1962, с. 12). Таким образом, переложение сказочной темы в стихи у Толстого явилось как бы продолжением фольклорной традиции. Неслучайны и имена персонажей стихотворения. Койт – ср. финское koitta – светать, рассветать. Эльмарика – от ёма – матка, самка; rikkaus – богатство.

Самакан. – Впервые – журн. «Весы», изд. «Скорпион», 1909, № 1. Без разночтений опубликовано в книге «За синими реками». В сборнике «Приворот» заменен последний стих: вместо «Сыпь же, вей же серебром, буран» – «Запевай за мной, подхватывай, буран».

Лель. – Впервые – Журнал театра Литературно-художественного общества, 1909–1910, № 4. С исправлениями вошло в книгу «За синими реками».

Семик. – Впервые – журн. «Весы», изд. «Скорпион», 1909, № I. Со сборника «Приворот» идет незначительная правка первого стиха: вместо «во лесу» – «в лесу».

Додола. – Напечатано в книге «За синими реками». Время написания – лето 1909 г.

Лесная дева. – Рукописный текст – в архиве писателя, датирован 1909 годом (см. примеч. к ПСС, 1, с. 624).

Плач. – В издании Книгоиздательство, IV и в последующих «Плач» завершал цикл «Солнечных песен», отделенный от цикла «За синими реками». См. коммент. к «Колыбельной» наст. тома.

За синими реками

Колыбельная. – В издании Книгоиздательство, IV произведена перемена места с «Плачем». Соответственно, «Колыбельной» открывался малый цикл «За синими реками», отделенный от остальных стихотворений. Такой порядок сохранен и в ГИЗ, I.

Во дни кометы. – Впервые – журн. «Русская мысль», 1909, № 3, под названием «Беда». Напечатано в книге «За синими реками» под тем же названием – «Беда». В Книгоиздательстве, IV и ГИЗ, I – под названием «Во дни кометы».

Обры. – Приблизительное время написания – февраль – март 1909 г. (см. примеч. к ПСС, 1, с. 625). В Книгоиздательстве, IV к в последующих публикациях произведено изменение одного стиха: вместо «Трубят черные олени» – «Воют черные олени».

Змеиный вал. – В рукописи первоначально называлось «Змий», время написания – май – июнь 1909 г. (см. примеч. к ПСС, 1, с. 625). В книге «За синими реками» шестой, седьмой и восьмой стихи читаются:

Волна бежит на камень;

То змей спешит меня ласкать,

Мне страшен дым и пламень.

Скоморохи. – Впервые – журн. «Образование», 1907, № 11. В последующих изданиях произведена замена стиха «Дожидается яма в бурьяне» на стих «Да чернеется яма в бурьяне». Время написания – осень 1907 г. (см. примеч. к ПСС, 1, с. 625).

Суд. – Впервые – журн. «Русская мысль», 1909, № 3. Включено в книгу «За синими реками» и без изменений оставлено в последующих изданиях.

Москва. – Напечатано в книге «За синими реками» под названием «Казнь». В Собрании сочинений Книгоиздательства, IV и в сборнике «Приворот» – под заголовком «Москва». Исправлен один стих: вместо «И мне, вольному кречету» – «Вот и мне, вольному соколу». В Собрание сочинений ГИЗ не вошло. Печатается по тексту: Приворот.

Егорий – волчий пастырь. – Впервые – журн. «Образование», 1908, № 4, под заглавием «Егорий (Волчий пастырь)». В ГИЗ, I устранена последняя строфа:

Крестится странник,

Став на кургане,

Носится всадник

В черном бурьяне.

Ведьма-птица. – Время написания – январь – февраль 1909 г. (см. примеч. к ПСС, 1, с. 626). В издании ГИЗ, I произведена замена одного слова: вместо «медный рог» – «турий рог». Правка существенна с точки зрения исторической достоверности изображения.

Приворот. – Впервые – журн. «Русская мысль», 1909, № 3. В последующих публикациях печаталось без изменений.

Кладовик. – Впервые – ГИЗ, I. Ранняя публикация не установлена.

Мавка. – Время написания – осень 1909 г. (см. примеч. к ПСС, 1, с. 626). В последующих публикациях оставлено без изменений.

Xлоя. – Впервые – журн. «Аполлон», 1909, № 2 (ноябрь), с подзаголовком «Весенние стихи» в составе цикла: «Зеленые крылья весны…», «Гроза», «Дафнис и медведица», «Дафнис подслушивает сов», «Утро». Перепечатано в книге «За синими реками» и в других изданиях с незначительной правкой.

Гроза. – Впервые – журн. «Аполлон», 1909, № 2 (ноябрь).

Дафнис и медведица. – Впервые – журн. «Аполлон», 1909, № 2 (ноябрь).

Дафнис подслушивает сов. – Впервые – журн. «Аполлон», 1909, № 2 (ноябрь).

По содержанию перекликается с мотивом предыдущего стихотворения:

Научит по окликам сов

Найти задремавшую Хлою.

Утро. – Впервые – журн. «Аполлон», 1909, № 2 (ноябрь).

Фавн. – Напечатано в книге «За синими реками» со строфой, опущенной в томе IV Книгоиздательства и в сборнике Приворот, в Собрании сочинений ГИЗ, I. Приводим опущенную строфу по книге «За синими реками»:

К воде, где в сумраке росистом

Легла болотная трава.

Из пламенной зари со свистом

Летит стремительно кряква.

И падает в затоне тинном…

И затихают тростники…

А он на береге пустынном,

Один у заводей реки,

Глядит на мертвые купавы.

На искры лунные вдали

И, припадая, кличет: мавы!

И вы, осенние, ушли.

Кот. – В рукописи есть посвящение Елизавете Николаевне Толстой, сестре писателя, озаглавлено: «Черный кот», «Сестра» (перечеркнуты), «Родимое пятно». В книге «За синими реками» с заглавием «Кот» и в последующих публикациях – без изменения.

Кузница. – Впервые – газ. «Речь», 1909, 20 апреля. В рукописи названо «Эскизы». В книгу «За синими реками», в том IV Книгоиздательства включено не было. Печатается по тексту ГИЗ, I.

Сказки

Первые свои опыты работы над сказочной прозой писатель опубликовал отдельной книгой в 1910 году: «Сорочьи сказки» (СПб., изд-во «Общественная польза»), с посвящением жене С. И. Дымшиц. Книга фактически вышла в конце 1909 года. Сборник включал 41 сказку: «Еж-богатырь», «Сорока», «Мышка», «Мудрец», «Рысь, мужик и медведь», «Лиса», «Кот Васька», «Сова и кот», «Козел», «Заяц», «Рачья свадьба», «Мерин», «Верблюд», «Ведьмак», «Полевик», «Муравей», «Куриный бог», «Дикий кур», «Гусак», «Маша и мышка», «Топор», «Картина», «Порточки», «Горшок», «Петушки», «Великан», «Хозяин», «Кикимора», «Звериный царь», «Водяной», «Мишка и леший», «Башкирии», «Серебряная дудочка», «Неугомонное сердце» (под другим названием «Русалка»), «Проклятая десятина», «Иван да Марья», «Иван-царевич и Алая-Алица», «Смирный муж», «Странник и змей», «Богатырь Сидор», «Соломенный жених». В книге сказки еще не были разделены на циклы: «Русалочьи сказки» и «Сорочьи сказки». Это разделение произведено в 1923 году в сборнике Приворот.

Замысел сказок по-своему перекликается с замыслом книги «За синими реками» – в особенности это касается цикла «Русалочьих сказок». В их образности и стиле много общего со стихотворениями, но в сказках с большей определенностью выразились, как отметил Толстой, его «детские впечатления» (ПСС, 1, с. 84). О детских впечатлениях, которые отразились в «Сорочьих сказках», Толстой писал в 1929 году: «…я рос один в созерцании, в растворении среди великих явлений земли и неба. Июльские молнии над темным садом; осенние туманы, как молоко; сухая веточка, скользящая под ветром на первом ледку пруда; зимние вьюги, засыпающие сугробами избы до самых труб, весенний шум вод, крик грачей, прилетавших на прошлогодние гнезда; люди в круговороте времен года, рождение и смерть, как восход и закат солнца, как судьба зерна; животные, птицы; козявки с красными рожицами, живущие в щелях земли; запах спелого яблока, запах костра в сумеречной лощине; мой друг, Мишка Коряшонок и его рассказы… Вот поток дивных явлений, лившийся в глаза, в уши, вдыхаемый, осязаемый» (ПСС, 13, с. 557–558). Детское, светлое, свежее восприятие мира, воссозданное в сказках, осталось близким жизнелюбивому писателю. У него, как у ребенка, широко открыты глаза на мир, новы все впечатления бытия, все удивляет. Писателю свойственна острая наблюдательность. Эти качества писательского мироощущения, мировосприятия отчетливо выражены в «Сорочьих сказках». В одной из ранних редакций сказки «Мышка» Толстой писал: «По белому снегу бежит мышка, за мышкой дорожка, о если нагнешься поближе, увидишь, где лапки ступали» (Книгоиздательство, IV, с. 70). Выделенные слова, позднее устраненные как лишние, показательны в том отношении, что писатель уверял читателей: поставьте себя в положение ребенка и увидите, как прекрасен мир, смотрите внимательнее – увидите на снегу даже след мышиных лап. Жизнь, полная здоровья и сил, как идеал прекрасного у писателя близка фольклору. Родствен фольклору и юмор Толстого, веселое лукавство ума. Эту черту таланта писателя очень точно определил М. Горький: «…Я воспринимаю его, талант Ваш, именно как веселый, с этакой искрой, с остренькой усмешечкой…» (Из письма М. Горького к А. Н. Толстому (1931) – цит. по кн.: «Алексей Толстой – кандидат в депутаты Совета Союза Верховного Совета СССР», Леноблиздат, 1937, с. 11).

«Сорочьи сказки» принесли Толстому славу превосходного рассказчика. Успех основывался на замечательном знании писателем народного быта, крестьянских обычаев, быличек и преданий, мастерской передаче языка народа. В немалой степени к творческой удаче привела и названная органическая черта художественного таланта Толстого – душевное здоровье, склонность к иронии, доброй шутке.

Первыми прозаическими опытами в жанре сказок по-своему предварялась работа Толстого и как детского писателя.

Несколько особняком от сказок (и по объему, и по стилю) стоит «Синица», впервые опубликованная в 1918 году. В ней выразилась сложившаяся манера исторического письма писателя, знание быта и обычаев далекого прошлого.

Сказки печатаются в порядке, составе и редакции Собраний сочинений ГИЗ и Недра. Требовательный к себе Толстой отверг ряд сказок – не включил их в Собрания сочинений ГИЗ и Недра. Это коснулось сказок: «Башкирии», «Серебряная дудочка», «Смирный муж», «Богатырь Сидор», «Рысь, мужик и медведь», «Великан», «Мишка и леший». Последние три сказки по мастерству повествования и раскрытию темы не стоят ниже тех, которые писатель признал достойными своего таланта. Возможная причина их невключения в Собрания сочинений – некоторое несоответствие выделенным сказочным циклам. По этой причине, например, осталась вне циклов и сказка «Топор».

Сказки: «Рысь, мужик и медведь», «Великан», «Мишка и леший» – печатаются по последней прижизненной публикации.

Русалочьи сказки

Русалка. – В «Сорочьих сказках» напечатана под названием «Неугомонное сердце». Сюжет сказки перекликается с несколькими мотивами раннего святочного рассказа писателя «Терентий Генералов».

Иван да Марья. – После «Сорочьих сказок» напечатано в детском журнале «Галчонок», 1912, № 27, июль. Композиция типична для детских народных сказок.

Водяной. – В IV томе Сочинений (Книгоиздательство) писатель существенно изменил конец сказки. В первоначальной редакции мужик, очутившись на дне озера, ссорится с водяным. Водяной начинает его «ломать»: «Закричал мужик и проснулся, сидя на возу». Над мужиком смеется вся ярмарка. В этом виде сказка близка ироническому типу народных побывальщин.

Кикимора. – По структуре и стилю сказка близка народным детским сказкам типа «Гуси-лебеди» и подобных.

Полевик. – Впервые – «Колосья», литературный альманах, кн. 1-я. Пб., изд. журнала «Театр и искусство», 1909. С незначительными сокращениями напечатано в «Сорочьих сказках».

Странник и змей. – Значительной правке и сокращению подверглось в сборнике «Приворот» и в новой редакции включено в издание ГИЗ и Недра. Первоначальная редакция песни странника близка народным песням о горе:

Снега, снега глубокие,

Поля, поля широкие,

Моря, моря далекие…

А горе, что песчинка,

И стонет сиротинка,

Снега пройдет, и горе с ним,

Моря пройдет, и горе с ним…

Эх, есть от стужи – печь.

На злое дело – меч.

От зноя – в травы лечь,

А горе, что песчинка,

И стонет сиротинка.

Звериный царь. – В первоначальной редакции была стихотворная вставка – обращение звериного царя к мужику:

Я мушиный царь,

Лопушиный царь,

Я пчелиный царь,

Я рачиный царь,

Я звериный царь…

Чего тебе надо?

Xозяин. – Впервые – «Новый журнал для всех», 1909, № 7, апрель. Напечатана в «Сорочьих сказках» с незначительными исправлениями.

Синица. – Впервые – с подзаголовком «Сказка» и с посвящением Наталье Толстой, – журн. «Эпоха», кн. 1-я. М., 1918, с. 149–160. Печаталось (со стилистической правкой) неоднократно: в сборнике «Навождение». Рассказы 1917–1918 гг., изд. Южнорусского общества печатного дела (1919), в сборниках «Дикое поле», «Приворот» (1923) и др. В последней редакции устранена концовка: «Душа легка. И окружили ее душу лучезарные, поющие, чудесной красоты лица и понесли в пределы вечного света». В сборнике Приворот включено в цикл «Русалочьи сказки».

Сорочьи сказки

Сорока. – Впервые – журн. «Тропинка», 1909, № 15, 1 авгувают эти рассказы со «становлением детской прозы 20-х годов» («Советская детская литература». Под ред. В. Д. Разовой. М., «Просвещение», 1978, с. 186).

Полкан. – Впервые – журн. «Тропинка», 1909, № 9, 1 мая.

Топор. – Впервые – журн. «Тропинка», 1909, № 1, январь. За подписью Мирза Тургень (псевдоним Толстого). Была включена в книгу «Сорочьи сказки» и в составе «Сорочьих сказок» – в IV том Сочинений Книгоиздательства.

Воробей. – Впервые – журн. «Тропинка», 1911, № 9, май.

Жар-птица. – Впервые – кн. «Жар-птица», Детские сборники издательства «Шиповник». Кн. 1-я. Пб., [1911].

Прожорливый башмак. – Впервые – журн. «Галчонок», 1911, № 2, ноябрь.

Снежный дом. – Впервые – журн. «Галчонок», 1911, № 7, декабрь.

Фофка. – Впервые – с подзаголовком «Сказка» в кн.: «Елка». Книжка для маленьких детей. Сост. А. Бенуа и К. Чуковский. Пг. «Парус», 1917, с. 52–55. Напечатано без изменений в Книгоиздательство, IV (2-е изд.).

Произведения для детей

Кот сметанный рот. – Впервые – с подзаголовком «Сказка», отдельной книгой, изд-во Брокгауз и Ефрон. Л., 1924.

Как ни в чем не бывало. – Впервые – отдельной книгой, Л., изд-во «Время», 1925. Печатается по тексту отдельного издания, ГИЗ. М. – Л., 1929, с ил. А. Пахомова.

Рассказ о капитане Гаттерасе, о Мите Стрельникове, о хулигане Ваське Табуреткине и злом коте Хаме. – Самая ранняя из известных публикаций – под заглавием «Радиовредитель» в кн.: А. Н. Толстой. Радиовредитель, изд-во «Красная газета». Л., 1929. Окончательное название рассказ получил в Собрании сочинений ГИЗ, V. Перепечатав рассказ в Собрании сочинений Гослитиздат. 1934–1936, 1, писатель датировал его 1925 годом.

Золотой ключик

Творческая история «Золотого ключика, или Приключений Буратино» началась с переделки и обработки Толстым повести итальянского писателя Карло Коллоди (наст, фамилия Лоренцини, 1826–1890) «Приключение Пиноккио. История одной марионетки» («Le aventure di Pinocchio, storia di un burattino», 1881–1883, отдельное издание – Впервые – газ. «Пионерская правда», 1935, № 147–152, 154–157, 159–167 (7 ноября – 30 декабря); 1936, № 2–9 (2—18 января); отдельным изданием – Детиздат. Л., 1936.

Печатается по последней прижизненной редакции: «Золотой ключик, или Приключения Буратино». Рис. А. Каневского. М. – Л., Детгиз, 1943.

Сказка-пьеса была впервые поставлена в 1938 году, в Центральном детском театре (Москва), в печати появилась отдельным изданием: «Золотой ключик». Пьеса в 3-х действиях для самодеятельного детского театра. Музыка Л. А. Половинкина. М. – Л., Детиздат, 1939, 56 с. Была включена автором в сборник: А. Н. Толстой. Пьесы. «Искусство». М., 1940, с. 245–290. Воспроизводится по этому изданию.

Русские народные сказки

Идея издания фольклора возникла у Толстого в Ленинграде в беседе с «местными фольклористами» (ПСС, 13, с. 243), а книги сказок были частью задуманного обширного «Свода русского фольклора». «Свод», по замыслу писателя, должен был включать все реды и виды устного творчества русского народа. Писатель-фольклорист А. Н. Нечаев свидетельствует: «Вся зима 1937/1938 г. ушла на предварительную подготовку» плана «Свода» (А. Н. Нечаев, Н. В. Рыбакова, А. Н. Толстой и русская народная сказка. – Приложение к ПСС, 13, с. 334). Предстояло собрать все накопленные фольклорные фонды «в виде многотомного издания» (ПСС, 13, с. 243). Работе над «Сводом» писатель придавал высокое общественное значение и смысл: «Издание „Свода русского фольклора“ будет не только ценным художественным вкладом в мировую литературу, но оно имеет огромное политическое значение, так как отражает богатую духовную культуру русского народа и страны, к которой устремлены взоры всего мира» (ПСС, 13, с. 244).

В обсуждении проблем подготовки «Свода» приняли участие видные фольклористы 30-х годов: М. К. Азадовский, Ю. М. Соколов, Н. П. Андреев и другие. В ходе обсуждения замысел был уточнен и расширен: предполагалось издать не только «Свод русского фольклора», но и «Свод фольклора народов СССР». Прошедшие совещания в учреждениях Академии наук СССР, отраженные соответствующими документами и стенограммами, освещены в статьях: Ю. А. Крестинский. Незавершенные замыслы А. Н. Толстого – академика («Вопросы литературы», 1974, № 1, с. 313–317); А. А. Горелов. А. Н. Толстой и Свод русского фольклора. (В кн.: «Из истории русской советской фольклористики». Л., «Наука», 1981, с. 3–6.)

Начавшаяся в 1941 году война и смерть писателя прервали работу над «Сводом», частью которого являлась и подготовка «Полного свода русских сказок». Из пяти задуманных книг сказок А. Н. Толстой успел издать первую книгу в составе 51 сказки – все так называемые «сказки о животных». Писатель приступил к работе над второй книгой – «волшебными сказками», – подготовил к печати 6 текстов и «присказку» (изданы в 1944 году). В архиве писателя до 1953 года оставались неопубликованными 5 сказок, которые были включены в Собрание сочинений (ПСС, 15, с. 303–320). И при незавершенности всего замысла выход в свет народных сказок, подготовленных к печати Толстым, стал значительным событием в советской литературе и фольклористике. Публикация первой книги была осуществлена в 1940 году: «Русские сказки», т. I, M.-Л., с предисловием А. Толстого, «Волшебные сказки», подготовленные писателем к печати, увидели свет в издании: «Русские народные сказки в обработке А. Толстого». Рисунки И. Кузнецова. М.-Л., Детгиз, 1944 (Школьная библиотека. Для начальной школы).

В работе над сказками Толстой осуществил особый принцип творческого редактирования, который принципиально отличается от литературного «пересказа» устного текста. В предисловии к книге сказок (1940) Толстой писал об этом: «Было много попыток переделывать русские народные сказки… Составители таких сборников обычно брались за обработку сказок, причем пересказывали их не народным языком, не народными приемами, а «литературно», то есть тем условным, книжным языком, который ничего общего не имеет с народным». Пересказанные таким образом сказки, по словам писателя, «теряли всякий смысл»: «…народный язык, остроумие, свежесть, своеобразие, этому явилась некоторая незавершенность работы над их текстом. В особенности, зто становится очевидным при сравнении текста Толстого «Лиса топит кувшин» с источником – вариантом Смирнова № 29а. Хотя по сравнению с источником сказка стилистически выправлена, но писатель желал избежать простого пересказа сюжета там, где требовалось живое изображение действия. Так, например, в варианте Смирнова говорится: «Раз лисица пришла в деревню и попала как-то в один дом, где, воспользовавшись отсутствием хозяйки, нашла кувшин с маслом». Толстой устранил лишние слова, книжный деепричастный оборот (выделены курсивом), но интонационно фраза осталась еще тяжелой. Свой вариант текста писатель предлагал, лишь внимательно просмотрев все доступные народные варианты. Судя по архиву, другими вариантами сказки писатель не располагал. Публикация сказок, найденных в архиве, характеризует процесс тщательной работы писателя над текстом сказок и тем интересна.

Лиса топит кувшин. – Источник – вариант Смирнова № 29а.

Лиса-плачется. – Источник – вариант Афанасьева № 22. Эпизод с волком, отсутствующий в этом варианте, введен писателем в соответствии с традицией тройственности встречи персонажа со зверями (медведь, волк, лиса). Эпизод с волком есть в вариантах: Смирнов № 251, Зеленин Перм. № 82 и др.

Снегурушка и лиса. – Источник – вариант Афанасьева № 34. Писатель изменил окончание сказки: старик и старуха не травят лису собакой.

Медведь и три сестры. – Писатель был знаком с шестью вариантами сказки (см. примеч. к ПСС, 15, с. 361), но для работы над сводным текстом воспользовался вариантами Садовникова № 29 и Худякова № 18 (совпадает по названию со сказкой писателя). В основу положен вариант Садовникова, но произведена замена волка медведем.

Василиса Премудрая. – В работе над сводным текстом писатель пользовался вариантами Афанасьева № 211, 219 и др. В сущности, это три разных сказки: о битве птиц и зверей, об орле и его подарке и собственно о Василисе Премудрой: работа над последним сюжетом остановилась в самом начале. Затруднение неслучайно: писатель столкнулся со случаем устойчивого, но механического соединения самостоятельных сказок.

Примечания

1

Ой, ладога, ладога… – В припеве народных песен – ладо («Ах и люли», «ладо мое» и проч.). Ладо – муж, супруг. Однокоренные слова: лад – согласие, мир, любовь; лада – уговор; лады – помолвка, родительское благословение молодых. Ладога – поэтическое новообразование. Гроза гремит, жених идет. – Согласно толкованиям исследователей восточнославянских мифов, грозу представляли брачным союзом бога-громовика с облачной девой (см. А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу, т. I. M., 1865, с. 435 и след.).

2

Косу расплету я. – Расплетание косы – свадебный обряд, символика перехода девицы в замужество.

3

Река Бугай. – Название воображаемой реке дано по связи с названием племенного быка, мифического существа. Перевоз через воду, переправа – в фольклоре символ брака.

4

Вено – приданое…

5

От притыки, от глаза двуглазого, от двузубого, лешего, банника, от гуменника, черного странника, от шишиги и нежитя разного. – В этом перечне, традиционном для магического заговора, притыка – притка, внезапная болезнь; глаз – здесь: либо сглаз, либо недобрый человеческий взгляд; двузубый – человек с выступающими зубами – «волчьими», считался опасным; банник – особый домовой, живущий в бане; гуменник – мифический покровитель гумна; черный странник – прохожий, недобрый бродяга, возможно, раскольник; шишига – кикимора, бес; нежить – нечистая сила.

6

…Хороводами купальскими… – Праздник летнего солнцестояния Ивана Купалы (24 июня) отмечался в старину хороводными играми и обрядами.

7

Мавки – русалки.

8

…Ключ-кремень к алому замочку… – Фольклорная, любовная символика в загадках и песнях.

9

Ярила – мифический покровитель браков у древних славян.

10

…Червленый бык. – Червленый – багровый. Грозовые облака в мифах представлялись быками и коровами (см. А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу, т. I, с. 660 и далее).

11

…Травник. – В ночь на Ивана Купалу и на утренней заре собирали лечебные травы.

12

…Купало в Козла воплощается: – Купала – плодотворящее божество лета у древних славян. По свободной художественной ассоциации Купала соединен с Козлом – покровителем хлебного поля в демонологических представлениях многих индоевропейских народов.

13

Панева – шерстяная юбка; носили только замужние женщины или просватанные девушки.

14

Финист – персонаж русской сказки, суженый героини.

15

Бык на цепи золотой (…) Вон и корова плывет. – См. коммент, к стихотворению «Весенний дождь».

16

Кошнина – кошанина, выкошенное место.

17

Кто суму приподнимет, князь?.. – Свободное поэтическое переложение былинного мотива о суме с тягой земной.

18

Микула – былинный богатырь-пахарь.

19

Словут-гора – славная (знаменитая) гора – по аналогии с выражением из «Слова о полку Игореве»: «О Днепре словутицю»; словутичь – славный, знаменитый (сын словута, т. е. славного). Ср. также летописное «Словутьный певец».

20

Царевна Самакан – вероятно, Самакан – слегка измененное Шамахан; имя царевне дано по связи с «Шамаха», «Шемаха».

21

Лель – имя мифического покровителя любви у древних славян, выведенное преимущественно из песенных припевов: «лель – люли, леля, лелеюшки» и проч.

22

Семик – весенний народный праздник растительности: семик – седьмой, седьмая неделя после пасхальной. В семик чествовали березу.

23

…выгнал из бучил, водяниц с водою чистой разлучил. – Бучило, бучало – омут, водоворот. Водяница – русалка.

24

По воде венок плывет. – Девушки гадали по венкам, брошенным в воду. Плывущий венок означал замужество, направление, куда он плыл, указывало, в какой стороне живет жених.

25

Додола – девушка, участница обряда магического вызывания дождя у славян. Раздетую донага, украшенную цветами, до долу водили по селу. Она плясала и пела. Ее обливали водой (см. А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу, т. I, с. 172–179).

26

Кладенец – сказочный меч-булат.

27

В море лонённом. – Лоненное – лонное, здесь: в смысле – сокровенное, тайное.

28

Обры – древнерусское название аваров – завоевателей.

29

Дулеб – дулебы, союз восточнославянских племен в Западной Волыни. В VII в. были завоеваны аварами-обрами.

30

Жены, взнузданны на вожжи… – В летописи сказано об издевательстве обров над женами дулебов: «…если поедет куда обрин, то не позволял запречь коня или вола, но приказывал впречь в телегу три, четыре или пять жен и везти – обрина» («Повесть временных лет», ч. 1-я, текст и перевод. М.—Л., 1950, с. 210; перев. Д. С. Лихачева).

31

Беленою трут колени… – Вероятно, речь идет о том, что обры пытались лечиться беленой. Белена издавна служила лечебным средством, упоминается в старинных травниках.

32

С землей сравнялись… – В летописном известии об обрах говорится, что они сгинули, не оставив по себе ни племени, ни потомства. Летописец упоминает народное присловье: «Погибоша аки обре» («Повесть временных лет», ч. 1-я, с. 14 и с. 210).

33

Змеиный вал – народное предание связывает с ним победу героя-кузнеца над змеем: побежденный, запряженный в плуг змей проводит борозду до самого Черного моря (см. А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу, т. I, с. 560–561).

34

Хозяйку, хозяюшке – слава! – воспроизведен величальный мотив народных песен.

35

Сарынь-гора. – Так на Волге называют толпу, буйную ватагу.

36

…грянет мой Ясак. – Ясак – знак тревоги, клич.

37

Две змеи заклятые к векам присосутся… – По представлениям патриархальных крестьян, Степана Разина не приняла земля и он страшно мучится – его сосут змеи (А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу, т. II. М., 1868, с. 451–452).

38

И придут Алаписы с песьими главами… – Алапис – змеевидное чудовище с собачьей головой. Название, вероятно, дано по латинскому allapsus (причастие) от соответствующего глагола – приближаться, тихо, незаметно подползать.

39

Пастырь Егорий – славянский мифический предводитель, владыка волков, раздает им пищу, о чем говорится и в пословице «Что у волка в зубах, то Егорий дал».

40

…Взлетела ведьмица на щегл. – Щегла, шагла – мачта, шест для флага.

41

За болотом в мочежине. – Мочежина – мочажинина – болотная трава.

42

Приворот – заговор, знахарское снадобье, чем привораживают; растение – росянка, костянец и др.; приворотный столб.

В стихотворении слово представлено во всех этих смыслах.

43

Лесовик – леший.

44

Хлоя – имя сказочно-мифической пастушки, героини романа греческого писателя Лонга (II–III вв. до н. э.) «Дафнис и Хлоя». Хлоэ – в древнегреческом языке означало свежую зелень, молодые побеги.

45

Дафнис – имя легендарного сицилийского пастуха: по одному из мифов, он поклялся не знать любви и умер от безнадежной любви к нимфе; герой античного романа «Дафнис и Хлоя».

46

Пан – в древнегреческой мифологии покровитель пастухов, козлоногое существо, наводмл безотчетный страх (отсюда «паника») на нарушителей его покоя.

47

Сыта – напиток на меду, медовый взвар.

48

Единорог – созвездие, а также однорогий конь – в средневековых поверьях и сказаниях соединил в себе черты коня, слона и кабана.

49

Окоем – горизонт, видимая окрестность.

50

Фавн – римский бог лесов и полей, покровитель пастухов и стад.

51

Пешня – железный лом с деревянной рукояткой (вставлялась в трубку на конце лома).

52

Черенок – здесь: рукоятка сачка.

53

Плес – хвост.

54

Станок – ткацкий стан.

55

Ведьмак – оборотень, знахарь, колдун.

56

Игоша – мертворожденный младенец, уродец.

57

Наземь – навоз.

58

Полевик – полевой, рачительный хозяин хлебного поля, (см. С. В. Максимов. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб., 1903, с. 78–80).

59

Жиж – слово образовано от «жижа», в детском языке так называется огонь, вообще горячее, обжигающее, даже свет, сияние от звезд, луны и проч. (см. Словарь русских народных говоров. Вып. 9. Л., 1972, с. 171).

60

…И пояло терем. – Здесь: охватило, покрыло пламенем.

61

Теплины – огонь в овине, в овинной яме или печи.

62

Овинник – гуменник, мифический хозяин овина, в представлении крестьян, мстительное, злое существо (см. С. В. Максимов. Нечистая, неведомая и крестная сила, с. 56–60).

63

…Сушит змей… – Писатель воспользовался мотивом народных быличек о любовной связи вдов с летающим змеем.

64

…Алатырь, горюч камень. – Алатырь-камень упоминается в сказках, песнях и особенно часто в заговорах как предметная деталь магического мотива.

65

Белая кипень (кипень) – белая пена; здесь – бледность в лице от волнения.

66

Лестовка – лёстовец, четки у старообрядцев.

67

Шабер – сосед.

68

Держава – королевская регалия, знак власти, золотой шар с крестом.

69

Шипы – непромолотая шелуха, остатки мякины в муке.

70

Анчутка – чертенок.

71

…Хоть бы козел пришел… – По народным представлениям, домовой-дворовой, не взлюбивший ту или иную лошадь, мучает ее ночной порой, такой дворовой слушается лишь козла, которому уступает из страха.

72

Опашень – летняя верхняя одежда, с короткими широкими рукавами; надевался сверх другой одежды.

73

Для милой своей хоти. – Хоть – любимая, жена, как в «Слове о полку Игореве»: «…и своя милыя хоти, красныя Глебовны, свычая и обычая» («Слово о полку Игореве». Л. «Советский писатель». Библиотека поэта. Большая серия, 1967, с. 48).

74

Дым к дыму… – двор к двору, а также в значении изба, дом.

75

Раскат – плоская насыпь, или помост над оборонительным валом.

76

Чудь белоглазая – по русским преданиям, северный народ; враждовал со славянами.

77

Башня-детинец – внутреннее укрепление города, кремль.

78

Брошенный на поток – брошенный на расхищение, грабеж, расхват.

79

Плетеный пещур – пёстёр, плетеная корзина, короб, плетушка.

80

Кика – головной убор замужней женщины.

81

Хазары – тюркоязычный народ, кочевал в степях на запад от Каспийского моря.

82

Он прочел похождения Макса и Морица. – См. коммент. к сказке «Фофка».

83

Но набережную реки Ждановки, где у Тучкова моста… – Тучков мост – мост через Малую Неву в Ленинграде, соединяет Петроградскую сторону с Васильевским островом; река Ждановка – из Малой Невы впадает в Малую Невку.

84

Крестовский остров – остров между Средней и Малой Невкой в Ленинграде.

85

…битве под Креси… – в битве при Креси (на севере Пикардии) в 1346 г. во время Столетней войны англичане разгромили французских рыцарей.

86

Петровский мост – Большой Петровский мост через Малую Невку.

87

«Капитан Гаттерас» – роман французского писателя Жюля Верна «Путешествия и приключения капитана Гаттераса» (1866).

88

Когда я был маленький… я читал одну книжку… – Русский перевод книги К. Коллоди был осуществлен лишь в 1906 г. Сведений о более раннем переводе повести нет. В предисловии, обращенном к «девочкам и мальчикам», писатель воспользовался литературным приемом: сразу овладел вниманием своих читателей (см. Е. П. Привалова. А. Н. Толстой – детям. М., Детгиз, 1955, с. 38–39, а также: М. С. Петровский. Что отпирает «Золотой ключик»? (сказка в контексте литературных отношений). – «Вопросы литературы», 1979, № 4, с. 230–232; он же: «Тайна „Золотого ключика“. – „Литературная учеба“, 1982, № 1, с. 94).

Content

Алексей Толстой
Собрание сочинений в десяти томах
Том 8

Стихотворения

Солнечные песни

Весенний дождь

Купальские игрища

Осеннее золото

Заморозки

Пастух

Полдень

Золото

Земля

Трава

Сватовство

Талисман

Лешак

Зори

Самакан

Лель

Семик

Додола

Лесная дева

Плач

За синими реками

Колыбельная

Во дни кометы

Обры

Змеиный вал

Скоморохи

Суд

Москва

Егорий – волчий пастырь

Ведьма-птица

Приворот

Кладовик

Мавка

Хлоя

Гроза

Дафнис и медведица

Дафнис подслушивает сов

Утро

Фавн

Кот

Кузница

Сказки

Русалочьи сказки

Русалка

Иван да Марья

Ведьмак

Водяной

Кикимора

Дикий кур

Полевик

Иван-царевич и Алая-Алица

Соломенный жених

Странник и змей

Проклятая десятина

Звериный царь

Хозяин

Синица

Сорочьи сказки

Сорока

Мышка

Козел

Ёж

Лиса

Заяц

Кот Васька

Сова и кот

Мудрец

Гусак

Грибы

Рачья свадьба

Порточки

Муравей

Петушки

Мерин

Куриный бог

Картина

Маша и мышки

Великан

Произведения для детей Сказки и рассказы

Полкан

Прожорливый башмак

Воробей

Жар-птица

Снежный дом

Как ни в чём не бывало

Два брата

Отец и мать

Братья отправляются навстречу опасностям и приключениям

Цыган

Битва с дикарями

Парус

Цыган показывает свой главный фокус

Нападение зверей

Барабанщик

Никита и Митя сушатся у костра

Как ни в чем не бывало

Рассказ о капитане Гаттерасе, о Мите Стрельникове, о хулигане Ваське Табуреткине и злом коте Хаме

Золотой ключик, или Приключения Буратино

Предисловие

Действующие лица

Картина Первая

Картина Вторая

Картина Третья

Картина Четвертая

Картина Пятая

Картина Шестая

Картина Седьмая

Картина Восьмая

Картина Девятая

Картина Десятая

Картина Одиннадцатая

Русские народные сказки

Книга первая

Зимовье зверей

Байка про тетерева

Теремок

Книга вторая

Сказки из архива писателя

Лиса топит кувшин

Комментарии

Стихотворения

Солнечные песни

За синими реками

Сказки

Русалочьи сказки

Сорочьи сказки

Произведения для детей

Золотой ключик

Русские народные сказки

Примечания