Анатолий Знаменский

По старой дружбе

* * *

Кожанку… не надевал бы, — сказала жена, мягко, заученно поворачиваясь у гардероба. — Теперь их только шофёра носят, вроде спецодежды…

— Не учи учёного! — весело сказал Калядин, стараясь, впрочем, скрыть нотки весёлой самоуверенности и даже какого-то молодого нахальства, проснувшегося в нём.

За окном призывно и бодро тарахтел «газик». Калядин легко, несообразно возрасту, кинул зашелестевшее пальто на плечи, одёрнул жёсткие, но уже поморщенные кое-где борта, выпятил грудь. Движения его были размашисты и упруги, и в нарочитом, весёлом окрике — не учи учёного! — ничего обидного, не было, но жена как-то грустно и просяще смотрела на него. Смотрела, точнее сказать, как побитая, хотя Калядин за всю жизнь её пальцем не тронул.

Не хотелось входить в тонкости женских ощущений, да и времени не было. Калядин захлестнул на крепкой шее новый клетчатый шарф удавкой; жена тихо, неслышно сняла у него пушинку с ворота.

— К обеду приедешь?

— А чёрт его знает! Вызвали вот по телефону, а там — хозяйственный актив. Не знаю, — небрежно сказал Калядин.

Оборачиваясь к двери, увидел её жалкие, как бы даже обиженные глаза, мельком глянувшие на оборванный, обнищавший к концу года численник над комодом.

И вздох услышал своей пухлой, обтянутой черным хромом спиной — привычный бабий вздох, осточертевший за долгие годы счастливого супружества.

Нет, ничего не заметила Дарья! Не заметила, что был он нынче в особом настроении, вроде именинника, что его распирали тайные надежды, что собирался он сегодня праздновать какую-то свою личную, тайную победу. Она даже не обратила внимания, как, забежав на минутку домой, он старательно драил хромовые сапоги мягкой бархоткой, перед недальней этой дорогой…

Собой занята! Вот так проживёшь с человеком двадцать пять лет, целую четверть века, перемучаешься под гнётом любви и моральной дисциплины, а потом и окажется, что даже чужие люди лучше тебя понимают, интереса у них больше к тебе, чем у родной Дарьи!

Как сегодня Наташа-то глянула, когда передавала телефонный вызов! Аж слезы на глазах выступили! Наташе этой, правда, уж за пятьдесят, она и без причины иной раз глаза вытирает, сидя на проходной у телефона, но ведь тут другое дело. Тут она за близкого человека порадовалась, и голос дрогнул от преданности и сочувствия:

— В райком вас кличут, Петро Митрич. Вот, только что позвонили, чтобы сразу…

— Куда явиться-то? — задержался Калядин в проходной.

— Да ко второму будто, сказали. Прямо. Надо быть, вспомнили и про вас!

Ему даже показалось, что старуха перекрестила его спину.

Наташа работала у Калядина в разных должностях уже лет пятнадцать, если не больше, с тех давних пор, когда и он сам занимал иные посты. Была последовательно сторожихой и уборщицей райкома, курьером в упол-минзаге, а ныне — совмещала должности кладовщика, вахтёра и телефонистки на кирпичном заводе. Наташа переживала за Калядина, считала его хорошим человеком и уж, конечно, оценила нынешний телефонный звонок, не то что супруга. Жене-то он, правда, ничего пока не говорил, но ведь должна же она догадаться, заметить в нём перемену.

— Жми! — сказал Калядин, устроившись на тесном сиденье, рядом с шофёром.

Шофёр — длинный, нескладный парень в курточке из искусственной кожи и простроченных вдоль и поперёк шароварах с какими-то заклёпками где надо и не надо — с усилием дёрнул рычаг скоростей.

— В райком, говорят?

— В райко-о-ом, — с удовольствием кивнул Калядин, выпрастывая сбившуюся полу. — Иван Сергеич, видно, вспомнил…

— Опять, верно, про политучёбу?

— Да нет, другое что-то…

Год назад тоже был вызов, напоминали Калядину насчёт самообразования, а шофёр так понял из его слов, что речь шла о политучёбе на заводе… Но чему учиться человеку его возраста, если у него размаха и опыта на целый район и сил хоть отбавляй?… А его заперли на паршивый сезонный заводишко районного масштаба, в котором, правду сказать, и делать-то нечего! Рабочих — чуть больше сотни, один бухгалтер, два сменных мастера, Наташа да вот ещё электромонтёр, умеющий водить старенького «козла», если вызовут куда, — вот и все масштабы. И в штатном расписании этот завод числится цехом! Цех по выработке кирпича, при лесокомбинате. А был бы рядом консервный завод побогаче, был бы, значит, при консервном заводе…

Никогда Калядина не снимали с треском, не отдавали под суд, выговоров даже заработал за всю свою жизнь немного, а вот так случилось: за долгие годы тихо и мирно скатился он до этого кирпичного заводика. Спроси: как? — никто не скажет, не объяснит.

Были, конечно, важные перемены, всякие реорганизации — ими-то в первую голову Калядин все и объяснял. Образование, конечно… Но ведь и он кое-что познал на практике, чего тоже сбрасывать со счёта нельзя. Он так и думал, что вспомнят о нём, догадаются, позовут. И вот — вспомнили, позвали.

Да и как не вспомнить, когда вторым-то с прошлой конференции в районе Ванюшка Матвеев, с которым ещё до войны вместе лямку тянули. Как не вспомнить, когда кругом, на что ни взгляни, калядинских рук дело!

Дорогу эту кто строил? Точнее, при ком строили? При Калядине. Раньше тут, с горы на гору, и лошадьми проезда не было, теперь — шоссе! Вот как «газик» летит, только камешки в днище постукивают, только пыль завивается из-под колёс, дыхание захватывает! Молодец, Новомир, умеешь баранку в руках держать, даром что не классный шофёр! А кто тебя воспитал, не Калядин?

А буровые эти?…

Машина мчалась по извилистой дороге, вверх-вниз, с горы на гору, и вокруг маячили голенастые промысловые вышки — им не было числа. И почти все они строились после войны, при Калядине!

И вот ещё… Ну, у этого здания не мешало бы и остановиться! Жаль, времени в обрез, а то постоял бы ещё Калядин здесь, походил вокруг длинного, красивого, широкооконного здания с резными пилястрами! Центральная компрессорная — опора всего промысла!

Кирпичные стены промелькнули в глубине лесной поляны, на самом взгорье, и вновь над дорогой понеслись кустарники, дикие груши, облетевшие осенние дубы. Машина покатилась под гору.

— Любуетесь? — спросил шофёр с нескрываемым сочувствием. Он знал слабость хозяина, не раз об этой компрессорной говорили.

— Память…— признался Калядин. — Молодые годы! Вспомнишь — душу отведёшь.

Да, после войны трудно восстанавливали промыслы. Нелёгкое дело было крутиться на старых месторождениях, открытых ещё в прошлом столетии всякими заграничными концессионерами. Да и военные события, с поспешной ликвидацией скважин, давали себя знать. Когда месторождение истощилось, упали дебиты, Калядин внедрял здесь вторичные методы нефтедобычи.

Мудрая штука — инженерия! Это была очень своевременная идея: воздухом выжимать нефть. Калядин тогда вплотную влез в технологию, здорово начал разбираться во всей этой подземной музыке, почти геологом стал. Нефтеносные свиты никогда, оказывается, подчистую своих запасов не выдают. И всегда промысловики с этим мирились, а потом нашли способ повышать пластовое давление. Правда, не без капитальных затрат.

Ну, проект из края вылетел, как из пушки, Калядин сам проталкивал! Материалов не хватало, он мотался по всем инстанциям, выгнал с работы двух снабженцев за неуправку. Выгнал и директора кирпичного завода — у того все технология не ладилась, кирпич выходил то сырцом, то пережогом. Ну, выгнал правильно, не умеешь — не берись. Теперь кирпич настоящий пошёл, никто не жалуется. А компрессорную отгрохали за полгода, помогли нефтяникам вытянуть план с превышением, управляющий трестом здорово благодарил.

Да, было время! Тогда Матвеев работал в соседнем районе, числился в тихоходах и приезжал на строительство перенимать опыт, но, помнится, побыл в гостях не очень долго, даже на квартиру не зашёл: он в строительстве мало смыслил. С тех пор они почти не встречались, потому что тот в Москве два года был, в Высшей партшколе. Это хорошо, что теперь Иван под боком. Может, совсем другая жизнь начнётся…

Калядин откинулся на мягкую спинку, снял шляпу, вытер припотевший лоб. Жарко было, от солнца, от горячего мотора, от воспоминаний и тревожных мыслей.

В этом году была какая-то странная осень — в октябре солнце палило по-летнему, как в добром августе. Расплачивалось за непутёвую пыльную весну и, между прочим, прибавляло времени и нефтяникам и хлеборобам для полной управки в хозяйстве. Кое-где, в тенистых балках, ещё оставалась зелень, курчавились высохшей позолотой кряжистые дубняки.

— Жара-то, как летом! — сказал Калядин, обмахиваясь шляпой, ловя взглядом километровый столб на летящей обочине.

— Говорят, климат везде меняется, — согласно кивнул Новомир и выжал на подъёме полный газ.

До города оставалось десять километров.

Хозяйственный актив кончился необычно рано, задолго до сумерек, но люди не спешили разъезжаться. Толклись по кабинетам, попутно утрясая свои нескончаемые дела, гомонили в буфете, курящие собирались кучками в вестибюле, и все почему-то много шутили, смеялись, как с неудовольствием отметил Калядин.

Окна райкома были широко распахнуты навстречу тёплому небу над зелёными увалами предгорий, разноголосому шуму центральной улицы — во всём этом чудилась Калядину некая беззаботность и даже несерьёзность.

Никаких нерешённых дел у Калядина не было. Он достал через барьер с вешалки своё кожаное пальто и порывисто прошагал вестибюль. Застеклённая двустворчатая дверь мягко уступила ему дорогу.

Солнце жарило. Под голыми акациями стояли машины — голубые и бежевые «Волги», ещё не списанные, многострадальные «Победы», юркие «Москвичи», их было, наверное, побольше двух десятков, роскошь для района необычная.

«Теперь, конечно, можно работать! Не то, что раньше!» — с ядовитой усмешкой, с раздражением подумал Калядин. Ему не нравилось все: ужасающая духота, чужие машины, табуном стоящие на площади, слишком распахнутые окна строгого учреждения и новые проблемы, о которых говорили на активе. Донимала жара, от неё упарились ноги в тесных сапогах, а воротничок, стянутый галстуком, палил замокшую шею, словно горячий ошейник.

Около чайной, на самой жаре, калился «газик». Старенький, помятый, словно шофёрское ведро, с пропылённым тентом. От «газика» несло жаром, как от наковальни. Калядин постоял около, выругался молча, зашвырнул пальто на заднее сиденье.

— Новомир! — позвал хрипло, сдерживая бас и раздражение.

Новомир появился на крыльце чайной, беспечно ковыряя спичкой в зубах, сплёвывая. Шишковатая голова наголо стрижена.

«Ч-черт, форменный уголовник!»

— Что же ты… «козла» не догадался, что ли, в тень сунуть? — спросил Калядин. — Так и поедем… в самоваре?

Новомир лениво сплюнул:

— А куда сунешь? Листья облетели, все насквозь просвечивается…

— Ладно. Садись!

Дверная ручка обжигала, Калядин ещё раз бормотнул ходкое словцо и втиснулся на своё место, будто в парную.

Новомир долго гремел какими-то железками под рулевой колонкой, наконец выволок длинную заводную ручку и пошёл к передку.

— Давните там… — сказал через плечо.

«Ленится, негодяй, капот открыть!» — сплюнул Калядин, по привычке вытягивая ногу к педали. «Козёл» в последние годы вовсе отбился от рук, приходилось помогать.

Шишковатая голова нырнула за радиатор, что-то заскребло в безжизненном чреве «газика». Калядин поиграл носком сапога: «жив-жив-жив…» Бесполезно!

— Перегрел, что ли?

— Сей-час… За-це-пи-им!

«Кх! Фрр-тах-тах-тах!»— вдруг закудахтал мотор. Машину затрясло, будто в припадке, а Новомир мигом упал в кабину и так вывернул баранку, что «газик» едва не околесил собственный задок.

«Ну что с ним делать? — сморщился Калядин от желания выругаться полным голосом, от всей души. — Парня в руках держать надо, в ежовых рукавицах, да некому!»

Нескладный водитель выправил на асфальт, обернул к нему нахальное лицо.

— По какому вопросу качали? — спросил он, не скрывая усмешки, стараясь, видно, вывести хозяина из подавленного состояния.

— Тебе-то что? Об экономической реформе теперь разговор… Новые проблемы!

— Понятно, — сказал Новомир, гася в глазах усмешку. На нижней губе забыто прикипел окурок сигареты.

Чего ему понятно, этому лодырю и трепачу? Любит болтать без толку, и все на свете ему ясно…

Калядин свесил голову, уперев каменный подбородок в пухлую, высокую грудь, и хотел задремать, как обычно делал в дороге. Но дорога пылила, обдавая жаром, стреляла голышами под картер — не до сна. Мешал потный ошейник и обидные мысли. Мыслей, вернее, даже не было, только ломило череп, колотило чем-то изнутри, а в глазах почему-то маячила полупустая вешалка с десятком лёгких, светлых плащей, а на краю — одно-единственное, уныло висящее кожаное пальто. Его, Калядина, привычная одёжина — рабочая и парадная, как придётся…

«Газик» мчался теперь тихо, мимо проносились белые домики с телевизионными граблями на шиферных крышах, сады и огороды окраины. На перекрёстке мелькнула голубая вывеска нового магазина. Калядин шевельнулся, по привычке лапнул кошелёк в кармане, потом раздумал, останавливать машину не стал. «Обойдётся!» — подумал о жене.

Ещё с прошлых лет, когда ходил он в других должностях, повелось такое правило: из каждой поездки в краевой центр не возвращаться без подарка — хоть мелочь какую, вроде парфюмерной коробки, но привозил.

Старался проявлять внимание, заботу, иначе обижалась. Да и, по правде сказать, он уважал её — мучилась Дарья с ним ещё с тридцатых годов, партизанили вместе в войну.

«Обойдётся!» — с угрюмым раздражением повторил Калядин. Не в край ездил, а в район, масштабы не те.

Дарья теперь сидит за книжкой или вышивкой и думает, что он едет с актива. А его туда, пожалуй, и не просили. Вызвал его старый дружок Ванюшка Матвеев в рабочем порядке, только приурочил этот вызов к важному заседанию, чтобы не волновать лишний раз. Тактичный, современный! Только от этого не легче.

Вылетели за город. Дорога пошла на подъём. Новомир вдавился спиной в подушку, ослабил пальцы на баранке. И снова спросил, кося глазами направо:

— А эта… тринадцатая зарплата — везде теперь будет?

Калядин очнулся:.

— За тринадцатую зарплату ещё поработать надо.

Даром она не падает, не вороний сыр…

— Так чего говорили-то?

— По пустякам туда не кличут, — сказал хмуро, чтобы этот лоботряс не докучал вопросами. «Знает он, что ли, зачем вызывали?…»

Да, дело определённо было серьёзное, но Калядин никак не мог взять в толк: чего от него хотят, почему говорят о каком-то законе стоимости, а не о делах?

Сидели в кабинете, курили. Курил, впрочем, только Калядин, а Ванюша Матвеев курить недавно бросил, после одной медицинской лекции. Сидели и вспоминали прошлое. Коммуну вспоминали, комсомольские свои годы, хлебозаготовки, красные обозы, ну и войну, конечно, тяжелейший на Северном Кавказе сорок второй. Они партизанили тогда в предгорьях, и Ванюшка был комиссаром, а Калядин командовал.

Смотрели друг на друга понимающе и чуть грустно, и — если со стороны глянуть — ничего обидного не было в том, что один выглядел моложе и крепче и сидел в большом кабинете, а другой малость пожух, облысел и приехал, в общем-то, на приём. Обидное было в другом: они будто перестали понимать друг друга.

Ну, зачем, к примеру, так уж издалека начинать разговор! Экономическая реформа — дело нужное, никто и не спорит. Первоочередное дело, а главное — директивное, тут двух мнений быть не может. Но у Калядина — не Кузбасс и не Магнитка, даже не те старые промыслы, которым он когда-то отдавал всю душу, ночей не спал… А потом оказалось, что весь разговор Иван затеял из-за каких-то жалоб. Письма стали поступать в район на Калядина… И подчинённых-то на этом заводике чуть больше сотни (когда-то управлялся с тысячами!), но за прошлый квартал ухитрились они накатать в райком шесть заявлений.

Несведущий человек мог, конечно, заключить, что на заводе некудышный директор — то бишь начальник цеха! — но Калядин-то знал точно, что у него ни к чёрту весь коллектив, исключая, может быть, двух обжигальщиков да формовщиков, ну и Наташу с Новомиром… Почему? А потому что сезонный, сборный народишко. На промыслах, к примеру, кто работает? На промыслах — кадровики, те, что ещё с первых пятилеток познали всю суть времени, важность труда в общественном производстве! На стройках теперь молодёжь по комсомольским путёвкам вкалывает со знанием дела и молодым энтузиазмом, идёт, можно сказать, по стопам отцов. А на сезонном заводе — кто? Кто на него пойдёт, если этот допотопный цех без особых перспектив, без базы, без своего жилого фонда? Ясно, кто.

Пусть пишут, пусть катают заявления! А чего их не катать-то — бумаги много, бумага все терпит! Жизнь есть жизнь, бывают, конечно, всякие неувязки, упущения в работе, а писать жалобы теперь уже стали за то, что на «ты» назвал.

Нет, чего всё-таки от него хотят? Персональной пенсии он не дождался, так дали бы хоть до нормальной дотянуть! Работал, кипел, мучился, сам ночей не спал и другим покоя не давал, а теперь…

Тяжёлый булыжник ударил в днище «газика», машину тряхнуло. Калядин поправился, глянул вокруг. Дорога шла вдоль знакомого обрыва по левой стороне. Новомир крепко вцепился в баранку и не фасонил, как давеча, на подъёме. Слева, в глубокой низине, по мелколесью, торчали чёрными колышками буровые второго промысла. И вспомнилось вдруг…

Когда подошли сюда немцы, когда стало ясно, что промыслов не отстоять, они с Матвеевым самолично взрывали действующие скважины, те самые буровые, которыми гордились, на которых дневали и ночевали иной раз. И когда загремело, поднялся над горными увалами чёрный дым от горящей нефти, Матвеев заплакал. Заплакал Ванюша Матвеев, бывший твёрдый комсомольский секретарь, а после — его первый помощник и заместитель. Он плакал, как мальчишка или престарелая бабушка на расставании, а Калядин — нет. У него нервы были покрепче в те годы, он всегда просто работал, просто делал дело.

После войны Ванюша, правда, обскакал его, поступил на заочное, а потом — в Высшую школу, в Москву. Так ведь у него за плечами и раньше техникум был, а у Калядина неполносреднее…

Калядин тонул в глубоком кресле в кабинете второго секретаря, дымил папиросами и обиженно смотрел на друга. А высказаться хотелось до того, что слова сами сорвались с языка, непрошеные какие-то, не калядинские слова:

— Слушай, ты, второй секретарь! А ты сам-то пробовал теперь на низовке поработать? — Калядин больше смерти боялся, что прозвучит в голосе глубоко запрятанная обида, но она всё-таки прозвучала. — Кто их пишет, эти заявления? Наверное, Гвоздев, разнорабочий? А ты его знаешь? Этот Гвоздев явился в прошлом году в чём мать родила из недалёких мест и просит трудоустроить. Устроил. Просит аванс вперёд, рублей пятьдесят, на обзаведение. Дал! И ведь не просто дал, у директора лесокомбината выпросил, лично. Ну и что?

Гвоздев в тот же день пропил деньги в шашлычной, а на работу не явился, пришлось разыскивать с дружинниками. Разыскал на свою голову — за год Гвоздев двадцать заявлений написал! Вам, в край и даже в Москву… Дальше — что?

Он говорил не совсем то, что хотел бы сказать вообще о работе на низовке, но его как-то заносило.

— Для вас они все одним лицом, одна категория! А я каждого знаю. Этот вон — человек, да! А этот — негодяй, ворюга, пьяница! Тянет всё, что под руку ни попадёт, и — в пивную. Ну и как прикажешь с ним? Чикаться?

Калядин чувствовал в те минуты внутреннюю потребность, ни в чём не натягивал, не старался себя выгораживать. Говорил убийственно голую правду, которая наболела в душе, поступал, как положено старому коммунисту, когда с ним говорят о жизни и работе всерьёз. А Иван вдруг спросил тихо, но внятно:

— Чего же они… такие, люди-то?

— А чёрт их разберёт! — выпалил Калядин. — Не берусь объяснить. Что-то упустили, должно быть. Какую-то крупную мелочь… Во всяком случае, усложнили! Всегда проще было: приказал — и всё. И порядок! И отвечай, а нет — расплачивайся.

— Здорово! Так отвечать-то нынче ты должен! Ты! Ведь ты, Пётр, тридцать лет руководил людьми, так кому же пеняешь? На кого обижаешься? Ведь не один Гвоздев написал… Вот хорошие люди пишут, послушай…

Иван достал пачку разнокалиберных листков, схваченных канцелярской скрепкой, полистал, нашёл нужное:

— Вот… «Цех наш с давних времён считается как бы на законченном хозрасчёте, но только на бумаге… Никаких преимуществ от этого мы пока не ощущали. Нет экономической заинтересованности, одно только голое администрирование… Наш начальник Пётр Дмитриевич Калядин — неплохой администратор; когда захочет, то многого может добиться для коллектива в управлении лесокомбината…»

Матвеев коротко взглянул на Калядина.

— Ну, тут примеры… Насчёт квартир, базы отдыха… А дальше: «Но все это у него получается как бы рывками, от случая к случаю, ради своего авторитета. А чтобы вплотную заняться технологией, себестоимостью, этого нет. У нас, к примеру, есть лишние люди, из-за этого получается болтанка на производстве… А он считает, что сократить их нельзя — на всякий случай. И ещё такая беда. Нам кажется, что он считает себя на заводе как бы временно…» Вот. Понимаешь, как они глубоко и верно судят?

Калядин молчал. Тут уж не о Гвоздеве шла речь.

— Ты правильно сказал, что где-то упустили мы крупную мелочь… Мы — и ты. Ты тоже. Сообща… Не докопались ещё до главного, до самой сути человеческой. Оттого, может, и трудно работать. Но и в истерику впадать от этого, руками разводить нечего. Так всегда будет, потому что каждый новый день будет приносить и новые задачи. Одно, скажу: думай! Езжай — думай. Приедешь — тоже думай! Хотел я послать эти грамоты в поселковый Совет, чтобы организовали проверку, всякие комиссии, но потом решил: рано. Решил, что сам ты поймёшь… И скажу по старой дружбе, Пётр Дмитриевич, что идёшь ты всю жизнь по верхам, хотя долго буровиками руководил. А время так диктует, что в глубину залазить нужно. Никакого другого пути у у нас нет.

Посидели ещё молча. Калядин извёл ещё не одну папиросу, когда Иван спросил о сыне, о Даше.

Что о них говорить? Сын давно уже кончил институт, женился, бродит где-то в сибирских болотах, под самым Полярным кругом, в сейсморазведке. Ищет большую нефть. А Дарья… Дарья пишет сыну каждую неделю, внучке пуховые носочки вяжет… Ну и — по хозяйству…

— Помню, перевязку она мне делала тогда, под Гу-амской… — грустно как-то сказал Иван. — Боевая женщина была…

И вновь ударились в воспоминания, и Калядин почувствовал какую-то расслабляющую колкость в ресницах, влагу в глазах. А Иван только говорил, и никакой слабости заметно не было.

Потом Калядин сидел на активе (куда его привёл Иван как бы между делом) и мучительно думал, как вернётся на свой завод и снова встретит этого поганца Гвоздева.

Никакого другого пути нет… Врёшь, Иван!

Решил приехать и немедля выгнать Гвоздева, по сорок седьмой. Надоело!

С другим, правда, сложнее будет… Хозрасчёт, говорят, формальный. А он что? Не знал, что ли? Вопрос другой — как от этой формальности избавляться?

«Газик» лез в гору. За спиной садилось солнце, синяя дымка выползала из ущелий, жара спадала. Калядин отдышался, мысли понемногу входили в привычное русло. На зелёных увалах, над дорогой, все больше встречалось буровых, качалок, нефтесборочных резервуаров, но Калядин заметил вдруг, что качалки сплошь не работают. Вот уже у восьмой, десятой, одиннадцатой вышки коромысла висели неподвижно, мертво, нагоняя тоску.

«В чём дело? Профилактика? Но почему так: все кряду? — по старой привычке забеспокоился Калядин, но постарался тут же усмирить в себе хозяйский зуд: — А, мало ли что. Влопаешься в какую-нибудь несуразицу!

Может, у операторов собрание, может, они на поруки берут какого-нибудь завзятого прогульщика!»

Новомир жал на газ. Не выпуская руля, достал одной рукой пачку сигарет, выудил зубами одну и увидел косящими глазами протянутую руку хозяина — толстая, короткопалая кисть, протянутая к нему, вздрагивала от толчков, как неживая. Новомир предложил раскрытую пачку, но Калядин не брал сигареты. У хозяина плотно сжимались чисто выбритые губы, отливала кровь от лица— жара, что ли?

— Ну и вид у вас…

— Что за чёрт? Ну-ка останови машину!

В глазах Калядина теперь была холодная ярость. Распахнул дверцу и, по-молодому соскочив через подножку, пошёл от машины, через кювет, по целине. И тут Новомир увидел, куда направлялся начальник.

Главная компрессорная, о которой Калядин ни разу ещё не упустил случая поговорить, когда проезжали мимо, вдруг оказалась без крыши и оконных переплётов, и к ней уже основательно приступил бульдозер, снёс угол и часть фасадной стены.

Споро, широко вышагивал Калядин по едва приметной тропинке, и рядом по гривастой, пожелтевшей травке бежала сутулая, рыхлая тень. Пока он подходил, бульдозер с азартным рёвом проломил ещё один слабый простенок, исчез внутри здания, в клубах красной кирпичной пыли и стал пятиться.

«Что произошло? Кто распорядился?» — удивлённо оглядывался Калядин.

Вокруг никого не было, только ревел бульдозер на хорошем газу, а на бульдозере орудовал какой-то смуглый парняга в потной майке и кепке козырьком назад.

Где же люди-то, в конце концов?

Из осенних кустов, с той стороны площадки, показался молодой человек. В очках, белой сорочке с подсученными рукавами и чёрных, будто минуту назад выутюженных брюках — стрелки были острые, хоть карандаш очиняй. Этакий аккуратный студентик с выпускного бала. Шёл и помахивал беспечно веткой боярышника — ягод на ней было густо, и все красные, тугие.

Очкарик, как видно, заметил на дороге машину и двигался прямо на Калядина. Остановился в трёх шагах с близорукой улыбкой, махнул веточкой.

— В посёлок? Попутно — возьмёте?

Калядин неприязненно глянул мимо, на разрушаемое здание.

— А вы — кто? Что-то я вас в первый раз вижу здесь…

По лицу пробежало недоумение, улыбка погасла, и остались только очки в толстой оправе да протянутая официальная рука:

— Можно представиться. Инженер конторы бурения Голодняк. Работаю второй месяц.

Пальцы были тонкие, но цепкие и довольно твёрдые, как у мастерового-металлиста. «Наверное, гантелями балует, как все бездельники!» — оценил Калядин.

— Компрессорную… что же? Списываем? Как малоценный инвентарь в конце года?

Как странно получается иной раз — Калядин не назвал себя, и вот уже мелькнула за стёклами очков какая-то замкнутость, то ли отчуждённость.

— Да. Списали. Не нужна стала, — сухо и коротко отвечал инженер, глядя поверх Калядина.

— Та-ак…

Калядин крякнул, потёр толстыми пальцами переносицу и, кивнув в сторону дороги, двинулся к машине. Инженер пошёл следом.

Солнце спряталось за лесом, и сразу стало свежо, сыровато, как и полагалось в горах в эту пору глубокой осени. Калядин завернулся в пальто и целый километр молчал, свесив голову. Говорить поначалу ни о чём уже не хотелось. Потом не выдержал, сел вполуоборот к заднему сиденью:

— Что получилось-то? Мы же её строили надолго, по специальным проектам. Не обеспечила, что ли?

Инженер с готовностью подался вперёд, Калядин услышал его дыхание:

— Вы знакомы с принципом вторичных методов?

— Кое-что понимаем… — сказал Калядин без особого нажима, как бы между прочим.

— Ну, тогда вам будет ясно. Воздух, который закачивался и давил на пласт — я имею в виду продуктивный пласт! — где-то опередил самое нефть. Так бывает на очень старых месторождениях. Технологический режим исчерпал себя: теперь сколько ни качай, тот же воздух прёт обратно по скважинам, а толку — чуть. — Инженер усмехнулся. — Искусственная мера не может быть вечной.

Всё верно. Но какого чёрта улыбаться? Погиб целый участок, а может, и весь промысел, и — смех! Беззаботный, глупый, точно у этого недоросля Новомира! А кто смеётся? Инженер, специалист, которому бы плакать следовало по всем статьям! Куда уж дальше?!

— Просчёт, значит, вышел в проекте? А кто считал, не ваши предшественники? Инженерия все предлагала!

— Трудно сказать, — промычал инженер бесстрастно, словно перед ним был лист ватмана, а не живая жизнь. — Проект разрабатывали, по-видимому, «на ура», не стоило, конечно, размахиваться столь капитально. Время, однако, послевоенное требовало особой скорости, тогда у нас не было ни Второго Баку, ни западносибирских резервов. Но разбираться теперь в этом нет смысла: промысел очень старый, истощённый, здесь ещё иностранные концессии портачили во время оно. Не было и надлежащей изоляции по горизонтам… Хищничество до хорошего довести и не могло. Естественный финал, так сказать.

Всё было ясно Калядину, но — почему никакой озабоченности? Откуда бесстрастность? Прямо в оторопь бросает от этого академического спокойствия.

Парень, видимо, только с институтской скамьи. Ему, конечно, наплевать на промысел, открытый задолго до его рождения. Он напишет какой-нибудь акт, а сам куда-нибудь в Тюменскую область махнёт или в Туркмению, где платят больше. Знаем этих молодых, освоивших закон стоимости и все к нему прилагаемое! Но — здесь! Как же здесь-то будет? Ведь хозяйство всего района, по существу, держится на нефти. Все эти лесокомбинаты, ремзаводы, кирпичные цехи, к которым и сам Калядин имеет прямое отношение, все они — только довески, мелочь рядом с промыслами! А ну как и на других структурах?

Калядин вдруг испугался.

Не за прошлое своё он болел — за будущее!

Даже думать страшно. Он вдруг представил весь свой район опустевшим, забытым, брошенным на вечные времена. Этакой безжизненной пустыней посреди благодатной кавказской природы.

Калядин открыл глаза. На землю ложились холодные сумерки, и отсюда, с горы, хорошо был виден посёлок в дальней ложбине — он уже зажигал вечерние огни, светился.

Посёлок ещё ничего не знал, не подозревал даже, что ему грозило…

Приступ давней стенокардии вдруг захватил дыхание, поставил в груди колючую распорку. Сдавило.

Спокойно, Пётр Дмитриевич, так и концы отдать можно! Жалко, таблетки не захватил, не думал, какой разговор пойдёт у старого дружка…

И о чём только думают? О чём говорили-то в кабинете два битых часа да ещё на активе целых три! Закон стоимости… Шесть заявлений… Ну, погоди, Иван!

Калядин глухо кашлянул, наладил исподволь дыхание, как-то обманув сердечную, больную распорку. Спросил, не оборачиваясь:

— Ну-ну, и куда же… эва-ку-ироваться будем? Куда перевозить скарб свой? На луну, что ли?

Инженера развеселил, по-видимому, несовременный, древнеславянский строй калядинской фразы.

— Как то есть — переезжать? Зачем?

Дурацкий вопрос!

Впрочем, чего иного ждать! Молодёжь эта с рождения не сеет, не жнёт, а сыта по горло. Как птицы небесные! Политэкономию им, недорослям, преподают, а все даром. Невдомёк ему, дипломированному недорослю, что без промыслов тут людям вовсе делать нечего, некуда ни рук, ни ума приложить. А даром кормить кто будет?

— Зачем же переезжать? — переспросил инженер.

— По-моему, вопрос ясен, — обиделся Калядин. — Здесь же нечего делать без промыслов, без компрессорной, без нефти!

— Ах вон что! Ну, вы, по-видимому, слабо знакомы с положением дел! С геологией. Здесь разведка никогда в глубину как следует не проникала. Мы до последних времён брали только самые сливки, то, что под руками. Пенки, можно сказать, снимали во всех смыслах…

— Ну, ну?

— А главные запасы горючего… энергии, точнее сказать, они скрыты в глубоких недрах, понимаете? Главные продуктивные пласты не затронуты ещё вовсе. Мы о них даже и представления не имели до некоторых времён… Поистине — неиссякаемые пласты! Но недра те уж дуриком не возьмёшь, тут на большую глубину проникать нужно и — грамотно, на прочной научно-технической основе!

Инженер явно увлекался, как видно, на любимого конька сел.

— Придётся бурить на пять, семь, даже двенадцать километров в недалёком будущем, — сказал инженер, и Калядин заметил, что тот уже перестал усмехаться.

— На две-на-дцать?! — ахнул Калядин.

— Да. На двенадцать километров. В глубину! Конечно, дело не простое: высокие температуры, огромные пластовые давления, но теоретически если, то вопрос ясен.

Да, инженер теперь и не думал смеяться, а у Калядина было смятение души. Его поразила эта немыслимая глубина, которую хотел покорить этот счастливый очкарик с веткой боярышника в руке. В ней, этой глубине, было что-то мистическое, невероятное, неподвластное практическому уму. Глубина…

Глубина… Ещё и Ванюшка давеча о какой-то глубине толковал… Вот чёрт, и ночи не хватит, чтобы собраться с мыслями!

Мимо проносились огни посёлка, впереди маячила многоярусная громада Дома культуры, расплывчато колыхалось неоновое крыло магазинных витрин.

В кабине было темно. Калядин протянул руку наугад, нашёл выключатель. И обернулся, желая подробнее рассмотреть молодое смышлёное лицо в очках. Инженер щурился и помаргивал.

— А… возьмёте? — спросил Калядин с каким-то значением, желая что-то испытать.

— Что?

— Ну, двенадцать тысяч — в глубину?

Инженер сказал с профессиональным бесстрастием:

— Возьмём. Вопрос времени. На восемь километров, впрочем, уже начали бурить.

И добавил со смущением в голосе:

— Вообще-то… трудно. Каротаж затруднён в особенности.

Калядина это не волновало. Это были не его заботы.

— А компрессорную всё же… жалко, по правде сказать! Стояла исправно… Ну да кирпич, надо полагать, в дело теперь пойдёт?

Инженер опять заулыбался — это были тоже не его заботы.

— Вряд ли, — сказал он. — Кирпич в стенах компрессорной — весь, как есть, пережог. Железняк! Возим его на забутовку, под блоки первой сверхглубокой. Интересно бы узнать, кто его обжигал, портил?

Калядин хотел сказать, что того директора он сам, лично выгнал когда-то с должности, а теперь кирпич выпускается по всем требованиям ГОСТа, но не успел. Его тряхнуло, кинуло вперёд. Машина остановилась.

— Чего ты? Сдурел? — повернулся Калядин к шофёру.

Но шофёра уже не было. Он порывисто хлопнул за собой дверцей, зачем-то побежал к освещённому магазину. Калядин ещё выругался со смаком, окликнул его по имени, но парень только рукой махнул и скрылся под неоновой вывеской.

Инженер вновь рассмеялся, так и этак повторяя любопытное имя:

— Но-во-мир! Это его — так?

— А что? — вдруг ревниво насторожился Калядин.

— Самонадеянные были родители!

— Хорошее имя! — возразил Калядин круто, будто отрубил. И задумался. Может, и в самом деле странное имя?

Да, теперь и ему самому оно показалось несколько нарочитым, что ли. Не шло такое имя к длинному, нескладному монтёру, которого вот ещё и остригли недавно под машинку в поселковой милиции. Но двадцать лет назад, в партизанском шалаше, когда появился на свет младенец, Калядин, как командир отряда, сам нарёк его высоким и необычным именем, может быть, назло бедствию, всему мировому фашизму, окружавшему отряд Калядина. Он назвал мальчика так без всякой нарочитости, и тогда имя звучало как надо. Ребёнка принимала Даша, жена Калядина, а имя давал он, потому что отца этого младенца уже не было в живых.

Парень частенько заходил домой к начальнику и по работе, и просто так. А Дарью звал крёстной. В общем-то, неплохой монтёр. А что непутёвый парень, так это ведь возрастное, с кем не бывает. Да и без отца вырос!

— А что? Хор-рош-шее имя! — настойчиво повторил Калядин. Подумал ещё ревниво: «У тебя, инженер, тоже фамилия, как бы сказать… подгуляла. Голоднюк чи Голодняк?»

Он запахнул пальто и стал ждать Новомира.

Стенокардия угомонилась, отлегло на душе у Калядина, и он отчего-то вспомнил о жене. О её мягких руках, снявших утром с его воротника пушинку, о её молчаливой покорности, долготерпении, о том, что обед у неё давно остыл теперь, хотя она ждала его…: Вспомнил, как смотрела она утром, слозно побитая…

Да. Что-то не так он делал в семейной жизни. И обижал иной раз, нехотя, и вообще… А ведь хорошая баба у него, хозяйка, мать. А теперь уже и бабушка. Только иной раз всплакнёт, глядя на него…

Новомир наконец появился. Перебежал дорогу, залез в машину и, выжимая муфту, вдруг сунул под нос Калядину флакон дешёвого одеколона с фигуристой пробкой.

— Пойдёт, а? Дядя Петь?

— Чего ты? — конфузливо откликнулся Калядин.

— Так для тёти Даши! Дарье Михайловне это я! У неё же сегодня — день рождения! Всю дорогу думал, чего купить!…

— Что? — рассеянно спросил Калядин, краснея до ушей, припомнив сразу численник, на который утром смотрела она с каким-то покорным сожалением. — Что… А какое сегодня число?…

1965 г.

Content

Анатолий Знаменский
По старой дружбе

* * *