Игорь Пидоренко

Две недели зимних четвергов

Что-то происходит со временем. Нехорошее такое, несправедливое. Ну, не совсем со временем, а более конкретно — с днями недели. Ведь глупость получается: только-только появляется рабочее настроение, желание работать, оперативность, инициатива, а тут — бабах! — суббота. А в понедельник опять все еле-еле раскачивается. Раскачивается понедельник, раскачивается вторник, в среду — пошло дело. Дальше — лучше, четверг. Полная отдача, до самоотверженности. Хуже в пятницу, настроение во второй половине дня предвыходное, дела начинают из рук валиться, к пяти часам — совсем плохо. И повторяется карусель.

Так что лучшим днем можно считать четверг. Плюс вторая половина среды и первая — пятницы. Два полновесных рабочих дня. Маловато для недели…

Конечно, тут многое еще зависит и от времени года. Летом даже в четверг дело с трудом движется. То же самое весной. А вот поздней осенью да… Но самый идеальный вариант — зима. Декабрь, январь. На улице холод собачий, бежать никуда не надо, не хочется просто. И тут полный простор для работы, все условия. Хорошее дело — зимние четверги.

Мысли такие появлялись у Николая Антоновича довольно регулярно, поскольку командовал он конторой, в которой было семеро сотрудников, в большинстве своем молодых и женского пола. По причине всеобщей молодости по имени-отчеству называли только троих: самого Николая Антоновича, его зама Геннадия Петровича и солидную женщину, ветерана конторы Веру Анатольевну. Все же остальные были просто Таней, Галей, Алей, Сережей и Светой. Ну, а молодые, они не совсем, конечно, безответственные, но элементы вольности присутствуют. Им тяжелее входить в рабочую форму после выходных. Пожилому особенното и раскачиваться не надо, за много лет привык он, придя на работу в понедельник, тут же браться за дело как следует.

Тут надо заметить, что не вся у нас молодежь легковесная. Вот Геннадия Петровича пожилым никак нельзя назвать, ему еще и тридцати нету. Но серьезен! Так серьезен Геннадий Петрович, что и Николай Антонович изредка удивлялся: это надо же, какая, однако, молодежь случается! И строгость во взгляде, и спешки никакой, и легкомыслия в помине нет. Пунктуален, аккуратен, гладко выбрит. Никаких вам джинсов — костюм. С галстуком.

И молодые чувствовали особость зама. Если к Николаю Антоновичу относились как к неизбежному начальственному злу, в Вере Анатольевне видели женщину строгую, но справедливую, то на Геннадия Петровича смотрели с опаской, при появлении его замолкали и расходились по рабочим местам. Тот же будто и не замечал особого к себе отношения, считал, наверное, что так и нужно. И молодость его была совсем незаметной.

С выполнением плана не всегда было в порядке. Тогда Николая Антоновича и обуревали мысли о несправедливости распределения дней недели. Кроме, конечно, мыслей о том, как бы это выкрутиться с планом и, не получив нагоняя от руководства, дать нагоняй подчиненным.

Вот во время такого прорыва зашел к Николаю Антоновичу один его старый знакомый. Был знакомый человеком разнообразных увлечений: писал одно время музыку, которую услышать можно только с помощью специальных очков, занимался лозоходством — воду подземную искал посредством стандартной пятикопеечной монеты (она у него на ребро становилась над тем местом, где водопроводную трубу прорвало), сконструировал микросамолет-истребитель для охоты на мух, а также адаптер к этому мухоистребителю, временно уменьшающий пилота до необходимых размеров.

Несмотря на занятость и неудачи, Николай Антонович знакомца чаем угостил и за чашкой поведал о своих размышлениях. Безо всякой, впрочем, задней мысли. Просто поделиться захотелось с умным человеком.

Однако сочинитель неслышимой музыки чем-то в рассказе Николая Антоновича заинтересовался, стал рассеян, невпопад ответил, что да, мол, нельзя так работать, отдыхать-то когда? И, наскоро попрощавшись, ушел. Николай Антонович пожал плечами, сожалея о прерванном разговоре, и принялся вновь за безнадежные попытки выправить положение с планом.

Вновь лозоходец появился месяца через два, когда на горизонте опять замаячила угроза невыполнения квартального плана. Время было весеннее, почти летнее, и жара стояла подходящая, как раз для того, чтобы работалось с прохладцей, зевалось в окно и даже дремалось по причине вечерних прогулок и недосыпания. Чем почти весь коллектив (за исключением старших товарищей и к ним примкнувших) благополучно и занимался. Конечно, в этой ситуации Николай Антонович мог в сердцах стукнуть кулаком по столу, поорать, сердясь, и народ взялся бы за дело. Но надолго ли хватило бы такого заряда? Не все же время орать! И Николай Антонович, сам понемногу поддаваясь расслабляющему действию жары, меланхолически прикидывал, как велико будет недовольство руководства и в какие санкции оно выльется.

Тут и явился знакомец, который принес с собой средних размеров коробку. В коробке был прибор, напоминающий терминал компьютера, с экраном и клавиатурой.

Выяснилось, что изобретатель мухоистребителя понял заботы Николая Антоновича о производственных планах и необходимости их выполнения. Но понял на свой лад. Зачем, решил он, применять пятидневный рабочий цикл, когда можно и двухдневным обойтись? Два дня работаешь — два дня отдыхаешь. Человеку совсем не обязательно какое-то время разгоняться для плодотворной деятельности, говорил он. Зная, что через два дня наступит заслуженный отдых, он будет трудиться еще упорнее, чем если бы такой отдых ожидал его через пять дней.

Сомнительные выводы. Так Николай Антонович и решил, слушая своего знакомого. Так прямо он ему и сказал. Если то и дело отдыхать, то не только плана не выполнишь, а даже и на кусок хлеба не заработаешь! Почему бы, в таком случае, не пять дней в неделю отдыхать, а два работать? Или вообще не работать ни одного дня, а только отдыхать? Результат тот же будет!

Но авиаконструктор-миниатюрист прервал этот всплеск отрицательных эмоций и попросил выслушать его до конца. Суть предложения состояла не просто в частых выходных, а в выходных, так сказать, вневременных. Внешне все оставалось по-прежнему, сотрудники приходили на работу ежедневно. Но через каждые два дня они получали возможность отойти в некий временный закоулок и, отдохнув в закоулке те же два дня, вновь вернуться на работу как ни в чем не бывало.

Вот к примеру, выходит Николай Антонович в понедельник на работу и работает до конца вторника как обычно. Затем включается установка, возвращает его к началу понедельника и дает возможность провести эти два дня — до среды — уже не работая. Среда и четверг проходят в успешном труде, потом клац! — и отдыхай эти же дни. Ну, а пятницу возвращать нечего, за ней все равно суббота и воскресенье идут.

Курорт, а не рабочая неделя. Нечего и говорить, что шло это новшество абсолютно вразрез с раздумьями Николая Антоновича о том, как распределяется нагрузка на дни недели. Тут только к среде дело начинает идти как следует, а что будет, если каждые два дня народ отдыхать станет?

И он было совсем уже собрался высказать адаптатору все, что он об этом думает, но в последний момент кое-что сообразил и язык от ошеломления прикусил в буквальном смысле слова. Это какие же светлые перспективы открылись, какой выход великолепный нашелся из создавшегося положения! Да что там один план! Два, три плана можно запросто смастерить! Только бы не проболтаться, только бы этот композитор с оптическим уклоном ничего не понял и остался бы в уверенности, что все так и будет, как он задумал.

Не иначе как в роду Николая Антоновича и актеры были, и разведчики. Таким он заинтересованным прикинулся, таким восторженным! И кофе крепкий заварил, хотя сам его не любил, чай предпочитал. И даже — запрещено ведь строжайше, но чего не сделаешь ради такого распрекрасного аппарата! — по рюмке коньяка себе и гостю из тайного запаса налил. А сам все выспрашивал: как же аппарат работает, как управлять им, как устроить, чтобы у каждого в конторе шесть выходных дней на неделе получилось?

Гость размяк от ласкового обхождения, был многословен и объяснял, и показывал. В принципе действия Николай Антонович мало что понял образование не то. А вот управлять научился, несложное дело. Для начала они с гостем под разными предлогами зазвали в кабинет к Николаю Антоновичу всех по очереди сотрудников и ввели в память машины снимки их биополей. Происходило это незаметно для сотрудников. Набирались на экране фамилия, имя и отчество: Макарин Сергей Николаевич. Потом Николай Антонович звал по селектору: «Сережа, зайди на минуточку!» Тот являлся. Николай Антонович ему: «Ты помнишь, что отчет к среде нужен?» Сережа недоумевает — из-за такой малости вызвали! «Помню, не беспокойтесь!» А в это время изобретатель клавишу записи нажимает — и готово, биополе записано. Зовут следующего.

О том, что проводится эксперимент, Николай Антонович никому решил не сообщать. Гость его заверил, что все тут совершенно безвредно для здоровья. А раз безвредно — чего зря народ беспокоить? Если все хорошо пойдет, то можно будет и официально сообщить. От такого количества выходных вряд ли кто откажется.

Вместе с гостем и составили программу для аппарата. Договорились, что эксперимент поначалу месяц продлится. Николай Антонович лично такси вызвал, проводил гостя с почетом и вслед рукой помахал.

А когда вернулся в кабинет, сел составлять совсем другую программу. Шесть выходных вам на неделе? Одни, можно сказать, субботы да воскресенья? А ежели два дня всего будет в неделе — среда да четверг? А после них опять — среда и четверг! А потом опять, и опять, и опять… Целый месяц одних сред и четвергов! И никаких суббот и воскресений! Хватит отдыхать, пора и поработать как следует, на полную катушку!

Идея, конечно, у Николая Антоновича дикая появилась. Пожалуй, еще более дикая, чем у его знакомого о целой куче выходных. Тут мы вправе возмутиться и закончить наш рассказ по причине полной бесчеловечности истории, в нем происходящей. Эксперименты над людьми и общественной моралью давно осуждены и караются законом. К тому же от режима работы, который ввел Николай Антонович, попахивает такой потогонной системой, какая ни одному самому распроклятому капиталисту в его бредовых снах о сверхприбылях даже и не снилась.

Можно, конечно, поискать оправдания действиям Николая Антоновича. Выполнение и перевыполнение плана — что может быть более свято?! И разумеется, полнее следует использовать рабочее время; вот тебе интенсификация, даже трудовое воспитание молодежи, если хотите.

Только кому это нужно, если за все заплачено трудом насильным, принудительным, трудом, что не приносит ни радости, ни удовлетворения? Да пропади она пропадом, такая работа!

И было бы впрямь достойно закончить на этом месте нашу историю, не дать осуществиться дьявольскому замыслу Николая Антоновича, если бы в действительности все получилось совсем не так, как он задумывал. Поэтому стоит все же посмотреть, как развивались события.

Итак, авиаконструктор-лозоходец принес свой аппарат в понедельник. День этот закончился как обычно, поскольку Николай Антонович решил новый режим работы ввести со следующего утра — отдохните, ребята, еще немножко, завтра за работу приметесь! Да как следует, засучив рукава, ни перекуров чтоб, ни чаепитий, только с коротким перерывом на обед. В предвкушении этого Николай Антонович потирал руки, подпрыгивал в кресле и даже один раз себя по голове погладил: молодец, придумал!

Утром, во вторник, тоже все шло по-старому. Люди работали, склонив головы над столами, и совсем не подозревали, какая беда нависла над этими самыми головами. Николай Антонович благосклонно покивал в ответ на приветствия подчиненных и прошествовал в свой кабинет. Там он поплотнее уселся за столом и нажал клавишу включения аппарата. Аппарат негромко загудел, щелкнул и зажег зеленоватый свой экран. Итак, программа вступила в действие.

Николай Антонович отодвинул пульт и придвинул к себе деловые бумаги. Работаем без дураков, ребята, пора!

Изредка он, затаивая дыхание, прислушивался к тому, что происходило в соседней комнате. Там позванивали телефоны, тарахтела пишущая машинка, поскрипывали стулья, покашливали люди. Звуки напряженного рабочего дня, все как надо. На перекидном календаре Николай Антонович установил среду, шестнадцатое декабря, что должно было соответствовать программе. Потом, проверки ради, поинтересовался у своего зама: «Геннадий Петрович! У нас сегодня среда, шестнадцатое?» — «Что вы, Николай Антонович! — ответил тот. — Четверг, семнадцатое!»

Николай Антонович крякнул от неожиданности. Надо же, напортачил все-таки в программе, вместо среды четверг ввел. Ну да беда небольшая, может, так и лучше будет — одни четверги! И он вновь принялся за работу.

От окна немилосердно дуло. В кабинете сильно похолодало. Но все правильно, декабрь, Николай Антонович ругнул себя за то, что не захватил из дома свитер, но выход нашел быстро — достал из шкафа и установил электрорефлектор. Вот теперь можно работать…

И он работал. Да так, что из кресла почти не поднимался. Ничего удивительного, он до работы всегда охоч был.

Так поработал, что к обеду все, что ему полагалось сделать, закончил. Отложил в сторону последний лист, посидел несколько минут, разминая затекшие пальцы. Встал и пошел к заму.

— Геннадий Петрович! Давайте я у вас часть бумаг возьму. Что это, право, нагрузил вас, а сам сохну от безделья!

Зам тоже работал напряженно, но в кабинете его было потеплее. Видимо, раньше догадался включить обогрев. Зам немного посопротивлялся, но разве против воли начальства устоишь? И он отдал половину своих отчетностей. К вечеру Николай Антонович и с этим справился и ушел домой удовлетворенный.

Назавтра опять был четверг. Николай Антонович, одетый потеплее, чтобы не сидеть сложа руки, поочередно помог Але и Гале, а в перерыве навел порядок у себя в кабинете.

На следующий день, в четверг, очередь на помощь подошла Тане и Вере Анатольевне. В обед и задержавшись после работы, Николай Антонович, прихвативший из дома необходимые инструменты, починил все дверные замки, выключатели и оконные шпингалеты.

Помощь Сереже и Свете заняла всего половину следующего дня, который пришелся на холодный декабрьский четверг. Оставшуюся половину и добрую часть вечера Николай Антонович потратил на упоенный ремонт своего кабинета: побелил потолок, покрасил стены, перестелил линолеум, починил мебель. Конечно, кто же ремонт зимой делает, но раз выпала такая возможность, если свободное время появилось?

На следующее утро, в четверг, Николай Антонович пришел на работу раньше всех и вывесил на дверях объявление: «Выходной для всех! Произвожу ремонт помещений. Просьба не беспокоить!»

Его не беспокоили и весь этот день и следующий, четверг. А работа у него кипела. Сколько ведь предстояло совершить!

Объявление действовало, но как-то в четверг, когда он выкладывал паркет, сотрудники попытались войти. Он на них так рыкнул — нечего, мол, здесь шляться, работать мешаете! — что те поспешно ретировались, в основной массе своей: молодежь и к ней примкнувшие, отправившись загорать на пляж. А Николай Антонович, поплотнее натянув шапку-ушанку, чтобы уши не замерзли, вновь взялся за молоток.

Он теперь и домой не уходил. Так, изредка, чтобы пополнить запасы чая и бутербродов. Тут жена на курорт уехала — чего дома делать? Он пару часиков прикорнет в углу на тулупе и опять за работу.

К исходу второй недели, что-то еще такое делая, Николай Антонович почувствовал, что зверски устал. Инструменты валились из дрожащих рук, в голове стояли звон и туман, ноги подкашивались.

Все не так было, неладно. За последнее время он ни разу не вспомнил о странном аппарате, исправно гудевшем в его кабинете. Ведь не так задумывалось, не то получилось. Должен был аппарат этот по-другому функционировать. И бросить бы сейчас работу, да не удается, гонит какая-то сила, принуждает.

Билось одно воспоминание в отупевшем мозгу, не давало покоя. Нетвердыми шагами, превозмогая себя, он прошел к столу, слабыми пальцами покопался в личных карточках сотрудников, достал карточку зама.

Так вот же оно! В графе «образование» у Геннадия Петровича стояло: факультет электроники, инженер-программист.

Все стало ясным Николаю Антоновичу. Понял он, что разговаривая с изобретателем-адаптатором, не выключил он селектор и зам все слышал. И заинтересовавшись, пробрался в кабинет начальника. А узнав программу, стер ее и ввел свою, чтобы неповадно было Николаю Антоновичу, чтобы тот сам почувствовал, на своей шкуре, каково это, когда работа и работа — и ни просвета впереди, ни субботы, ни воскресенья! Ах, подлец, ах, подонок, ах, машина гадская!

Николай Антонович из последних сил поднял аппарат и обрушил его на пол с треском, звоном и коротким замыканием!

Потом добрался до подоконника, распахнул окно, содрал с головы шапку и вдохнул теплый летний воздух.

Сел за стол, взял чистый лист бумаги и написал заявление об уходе. По собственному желанию. Потом расстелил тулуп на полу, лег и сразу заснул. И спал долго.

Content

Игорь Пидоренко
Две недели зимних четвергов