Незнанский Фридрих

Забыть и выжить

Фридрих НЕЗНАНСКИЙ

Забыть и выжить

В основе книги — подлинные материалы как из собственной практики автора, бывшего российского следователя и адвоката, так и из практики других российских юристов. Однако совпадения имен и названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Пролог У БОГА ПОД БОКОМ

— Что ты решил со своим пауком?

Вопрос был задан таким тусклым тоном, словно голос донесся не из суперсовременного японского мобильника, а из дырявой, ржавой трубы, забитой всякой дрянью.

— Он должен в течение ближайшей недели, начиная прямо с сегодняшнего дня, изыскать возможность проникнуть в нужные нам сети и сразу сообщить о начале операции, — так же глухо ответил собеседник, находившийся с телефонной трубкой в руке в полутемной комнате, окна которой были затянуты жалюзи, а поверх еще и шторами из плотной ткани. Был он высоким, тощим мужчиной лет за пятьдесят, с наголо выбритой головой, худощавым лицом и длинными, костлявыми руками. Светло-серый костюм делал его в слабом, рассеянном свете, излучаемом плоским монитором компьютера, зыбко неприметным, почти эфемерным.

— Способ связи обусловлен?

— Так точно, — без раздумья, почти автоматически ответил «серый», что выдавало в нем еще недавно бывшего военного.

— Наблюдение обеспечили?

— Исключено полностью.

— Ты сошел с ума? — не меняя интонации, спросил «тусклый».

— Никак нет, — четко ответил «серый». — Он соглашается работать только на своих условиях. Ни один из способов наблюдения, во всяком случае известных нам, здесь не проходит. Договариваться бесполезно. Опыт указывает…

— Плевать мне на твой опыт! — словно сорвавшись, заорал «тусклый», вмиг обретший громкий, даже чуть визгливый, высокий голос. Появилось ощущение, что он забылся и нечаянно убрал от лица платок, через который говорил в микрофон. — Я тебе не за это бабло отстегиваю! Я должен!.. Слышишь, я обязан знать о каждом его шаге, чтобы в нужный мне, а не ему — ясно? — момент забрать ситуацию в собственные руки! И если ты не можешь…

Да, полторы тысячи долларов заказчик действительно отстегнул — перевел на счет, с которого их немедленно перевел на другой, а затем и снял наличку куратор, чтобы приобрести процессор последней модели. Что было, то было. Но зачем попрекать-то? Для дела же, не для игрушек…

— Позволю себе напомнить, — с легким придыханием, что указывало на явное волнение, прервал «хозяина» «серый», — что уже почти восемь лет никто не может его засечь. Ни одна контора, прошу прощения, включая британскую МИ-6. По некоторым данным, в настоящее время он может обретаться где-то в Скандинавии.

— А как же ты?.. Ах, ну да… Гм… — Голос снова стал тусклым и далеким. — Но связь-то хоть гарантируешь?

— Так точно. Форум, в который он выйдет, и примерное время встречи обговорены. Он зарегистрируется, введя липовые данные, и потом его не найдешь. Как уже делал это не раз. Потому и неуловим. А номер его счета вам передан, что же до суммы…

— Что здесь-то не устраивает? Количество нулей?! — снова «загрохотал» «хозяин».

— Никак нет, это его устраивает. Но он требует пятьдесят процентов предоплаты.

— Значит, у тебя все-таки имеются сомнения? Тогда тем более надо…

— У меня в отношении данного хакера абсолютно никаких сомнений нет, и он, я готов это вам повторить, еще ни разу не подводил.

— Да ладно! Откуда тебе-то известно? Это он, что ли, тебе рассказывал? Так то не доказательство… Тем более, я считаю, надо сети расставить! В общем, так, половины не будет. Вся сумма и сразу — по исполнении. Есть запасные варианты связи?

— Есть… — помолчав, неохотно признался «серый». — Но…

— Никаких «но»! Ты за что у меня бабло гребешь?! Запомни: халявы не будет! И сам заруби на своем шнобеле, и другим передай! Я считаю, вы там вовсе оборзели! Пахать разучились?! Мух, понимаешь, ноздрей давите?!

— Еще раз прошу прощения, но дело не в нас, а в том, что Спайдер может в таком случае отказаться от нашего заказа. А средств воздействия на него, и тем более иных вариантов быстрого и, главное, грамотного исполнения вашего желания, у меня, к сожалению…

— И ты еще раз заруби! — «Хозяин» перешел на крик. — Мне насрать на твои сожаления!.. Я так считаю! А если не выполнишь, пеняй на себя, — закончил он вдруг совершенно спокойно, будто и не орал только что. И от этого не наигранного, не показного, а вполне естественного и даже словно бы абсолютно логичного и уверенного его спокойствия «серый» как будто сдулся, подобно детскому шарику-колбаске, стал меньше в размерах.

Ну то, что он не привык к такому тону, было бы понятно, если бы… если бы кто-то посторонний наблюдал за ним в этот момент. Однако посторонних в комнате, где всего и стояли-то пара шкафов со столом, мощный процессор и большой жидкокристаллический монитор компьютера, не было. А на стуле перед экраном, сгорбившись, сидел человек, которого немногие, знавшие его — можно сказать так: партнеры по опасному бизнесу, — называли куратором. И хотя звучало это слово кличкой, на самом деле таковой была его профессия. Он около восемнадцати лет уже курировал особые проекты своих заказчиков, вел переговоры с исполнителями, но при этом ни разу в жизни не видел, да и не стремился встречаться ни с ними, ни со своими работодателями, он только слышал их голоса в телефонной трубке. Они бывали разными, в зависимости от результатов, — то спокойными, то нервно взвинченными. Но голос хамски грубый и даже разъяренный, как сейчас, причем без видимых к тому оснований, услышал впервые. И это обстоятельство крайне озадачило куратора. Более того, насторожило. Таким образом, и над ним самим как бы нависала определенная опасность, а ведь он считал себя неуязвимым…

Уайт Спайдер, а в переводе — белый паук, лучший, как был уверен куратор, хакер — молодой, явно русский по происхождению, заходил в Паутину под десятками ников, то есть имен, но сам редко откликался на предложения чужих заказчиков. Куратора он знал, и тут проблем до сих пор не было. Каждый твердо держал свое слово, и заказ выполнялся на уровне хай-класса. И вот впервые могло обозначиться нечто вроде сбоя. Условиям Спайдера, если ты уже передал ему, а он принял заказ, надо было следовать неукоснительно. Так договорились и в этот раз. Но теперь у заказчика — сам ли сбрендил или кто-то надоумил его? — вероятно, появились сомнения. И он вдруг, ни с того ни с сего, выдвинул новые условия сделки. Да какие! Найти и отследить Спайдера! Надо быть просто сумасшедше самонадеянным, чтобы потребовать решения такой задачи…

Из этого следовал опять-таки двоякий вывод: или заказчик настолько крут, что может себе такое позволить и быть уверенным в своем праве диктовать любые условия, или он оборзевший кретин и тупица из «новых русских» и ни черта не смыслит в том, с кем вообще имеет дело. То есть ему и в голову не может прийти, что его попросту пошлют к едреной матери, и на том вся его славная «операция» закончится.

Будет, конечно, жаль, если пройдет второй вариант, потому что денежное обеспечение операции «Конец света», как обозначил ее сам же заказчик, а также очень приличный гонорар за посредничество и надзор за операцией обещали куратору серьезно поправить его финансовое положение. Оно ухудшилось в последнее время, когда стало поступать мало заказов, точнее, мало значительных, в основном по мелочам, по той причине, что развелось слишком много «специалистов» в этой области и конкуренция, которой прежде не было, резко возросла. Куратор начал все больше разочаровываться в своей работе. Чаще стали вспоминаться прежние, светлые дни, когда в голову не приходило задуматься о перспективах — настолько ясными они представлялись. Но жизнь сразу, причем резко, осложнилась после того, как пришлось ему покинуть стены родной «конторы». Это хорошо еще, что бывшие «коллеги» обошлись только его увольнением, могли ведь, кабы не пресловутая «честь мундира», и приличный срок добавить. По скромно звучащей статье Уголовного кодекса «за превышение должностных полномочий», как стало теперь модно выражаться, ибо избавиться от этих «превышений» еще нигде и никому не удавалось, ни в одной уважающей себя «конторе», а при большом желании подвести под данную статью можно в принципе что угодно, практически любое преступление.

Однако он выстоял, нашел свою нишу, и эта ниша хорошо кормила его, одевала и обувала, а кроме всего прочего, доставляла массу изысканных удовольствий, которые перешагнувшему полувековой рубеж, далеко не красивому мужчине были бы попросту недоступны. Как недоступна, к примеру, обыкновенному, вокзальному бомжу какая-нибудь особо яркая и эффектная московская эстрадная дива типа Лолиты. Хотя, может быть, взят и не самый удачный пример.

В общем, сделал вывод куратор, чтобы не разрывать контракт и не рисковать лишний раз собственной головой — кто его знает, что на уме у этого заказчика?! — придется срочно выходить на Спайдера. И еще неизвестно, как он встретит окончательное решение заказчика — наглое и оскорбительное в своей основе…

Куратор зашел на сайт антикварной мебели и повесил объявление: «Срочно продаются части гостиного гарнитура 50-х годов производства „Мосмебель“. Звонить с 17 до 19 по вторникам…» — добавил куратор, назвав сегодняшний день, и написал номер своего мобильника. Теперь оставалось ждать отклика.

«Белый паук» позвонил ровно в 17:00. Спросил: «Какие проблемы?»

Куратор сдержанно сообщил о том, что условия договора, касающиеся выплаты гонорара, по указанию заказчика меняются. Предлагается проплата сразу по завершении сделки. Спайдер ответил, что ничего не понимает, ибо пятьдесят процентов предоплаты только что получил. А для окончательного расчета по гонорару он представит номер своего счета в другом банке — сразу после исполнения заказа.

— Да-а?!

Поистине глупый вопрос. Но это было все, на что оказался способным куратор, после чего их краткий разговор немедленно прекратился по инициативе, разумеется, исполнителя. На его мобильник, как прекрасно понимал куратор, теперь можно было даже и не пытаться дозваниваться. Наверняка телефонная трубка уже уничтожена. Ну что ж, такова манера вести переговоры у этого Уайта Спайдера. Потому он и неуловим до сих пор…

Странно, подумал куратор, зачем нужно было заказчику ломать комедию с гонораром? Скандалить, крик поднимать, угрожать? А может, все это — никакие не эмоции, а всего лишь подготовка кардинального решения вопроса? Мелькнула мысль, что заказчик и в самом деле мог попытаться собственными силами засечь каким-нибудь образом исполнителя, не подключая к этому процессу куратора. И что же дальше? Не указывает ли это обстоятельство на то, что заказчик уже принял решение избавиться от них обоих? Такую ситуацию следовало основательно обдумать, пока… да, пока еще имеется время…

Александр Борисович Турецкий волею судьбы и собственного неуступчивого и упрямого характера оказался в этом приморском, южном городе по двум причинам.

Первая — осточертела цивилизация. В это широкое понятие у него входили последовательно: родной дом и жена с ее юридически-музыкальными склонностями и морально-нравственными бросками из стороны в сторону, далее — Генеральная прокуратура, юриспруденция, лучший друг Костя Меркулов, освободивший его от этой рутины, сыскное агентство «Глория», потерявшее свое лицо после гибели Дениса, а также благодаря вмешательству в ее деятельность того же Меркулова и вынутого им из глубин пьянства и забвения Антона Плетнева… Ну в связи с последним, если быть честным перед собой, то у Константина Дмитриевича, пожалуй, меньше вины, чем у самого Александра Борисовича. Именно Турецкий вспомнил об этом, им же и загнанном в психушку, бывшем спецназовце ГРУ и напомнил Косте. Это когда расследовалось дело о террористе. Так что неизвестно, чьей теперь вины больше в том, что Ирина Генриховна, благоверная доселе супруга бывшего «важняка» и первого помощника генерального прокурора, приняв непосредственное участие в устройстве судьбы девятилетнего Васи, сына Антона, слишком увлеклась нюансами в области психологии, которые и привели ее в конечном счете в постель папаши этого Васи. Короче говоря, слишком много скопилось минусов… И все они сошлись одновременно, в одном месте и в таком количестве, что о каком-то даже намеке на плюс и думать не приходилось.

Ну а во-вторых, именно в этом городе проживала последняя на сегодняшний день, и вообще в жизни, родственница Александра Борисовича, двоюродная его тетка Валентина Денисовна, которую он не видел как минимум полтора десятка лет. С тех самых, можно сказать, пор, как все в России пошло наперекосяк. Когда все решительно отменили, но ничего дельного не дали взамен, кроме кривобокой свободы, лжи и нищеты. Словом, если что и осталось в душе Турецкого из воспоминаний о тете Вале, которая и была-то старше его всего лет на пять, на семь, то все это осталось в той, далекой, совсем другой жизни. В жизни, которая была родом из Советского Союза и гордилась своей вовсе, слава богу, не дворянской родословной.

Можно еще добавить, что и сам Александр Борисович прибыл к тетке не от хорошей жизни. Нет, не добавить, а уточнить, ибо его настроение полностью соответствовало сути вещей. А вещей при нем, собственно, и не было. Так, кошкины слезы. Поэтому и торопиться было особенно-то и некуда.

Следовало бы добавить, что события предыдущего вечера в кубанской казацкой станице, где судьба малость повалтузила Александра Борисовича, оставили на его физиономии вполне зримые и физически ощутимые следы — в виде хорошего внутреннего кровоподтека под левым глазом — результат соприкосновения его лица с кулаком правой руки противника — и содранной кожи на правой скуле, что соответствовало аналогичному действию чужой левой руки. Ничего страшного, такое и прежде случалось, не всякий удар удавалось ловко отразить Турецкому, хоть и очень старался. Все-таки пять десятков — это приличный возраст для драчуна. Но прежде, при обмене подобными любезностями, постоянно державший себя в спортивной форме «важняк» действовал более споро. А теперь, естественно, влияла недавняя контузия, следы которой он еще ощущал, мелкие ранения, да и вообще угнетенное моральное состояние души.

Поезд, на котором прибыл в город Александр Борисович, пришел поздно вечером. И, кажется, он был тем последним, который подкатил к вокзалу, когда еще и на перронах, и на улицах горели яркие фонари. Следующие составы останавливались вдали от вокзала из-за отсутствия в проводах электротока, уже в полной темноте южной ночи. И подтаскивали их к перронам тепловозы, но позже, утром. А ко всему прочему, и небо оказалось безлунным. Хоть и звездным.

Кстати о звездах. Александр Борисович скоро убедился, что только досужие астрономы могут утверждать, будто от них исходит свет. Ничего решительно от них не исходило в кромешной тьме. Но это он понял чуть позже.

Словом, как уже сказано, Турецкий оказался последним, кому еще повезло этим вечером.

Он налегке, в том числе и без документов и денег, которые у него сперли еще на подъезде все к той же станице Новоорлянской, будь она неладна, вышел в город и стал вспоминать, куда идти. Днем все было бы проще простого, а ночью совсем другой коленкор. Да и прошло с последнего визита сюда, в Новороссийск, пятнадцать лет, не меньше. Но впереди, за площадью, где он увидел нечто типа освещенного фонарями сквера, на скамеечках сидели люди. Явно местные. Вот к ним и направил свои стопы Александр Борисович, мысленно благодаря спустившуюся ночь, которая скрывала не совсем приличные взрослому человеку знаки «боевого отличия» на помятом лице.

Враз свалившаяся на город темнота остановила его посреди площади. Это было очень глупо. Обычно прекрасно ориентировавшийся на местности Турецкий от такой нелепой неожиданности растерялся. Правда, только на миг. Он даже крепко глаза зажмурил, чтобы они скорее привыкли к темноте. А когда открыл… то хоть бы и не открывал. Ощущения мухи, утонувшей в пузырьке с черной тушью, показались ему детской шуткой. Но ведь у мухи и глаза-то какие! На пол-лица, выражаясь фигурально. А тут — сплошное черт-те что! Он даже пальцев своей протянутой вперед руки не видел, как и самой руки — тоже. Но самое поганое заключалось в том, что он вмиг потерял нужное направление. То, что площадь широкая, это он помнил. То, что сквер был метрах в ста впереди, тоже. Но впереди — это где?

Если бы можно было обратиться к Богу с мольбой о помощи, он бы это немедленно и без раздумья сделал. Причем даже не задумываясь о том, какое это свинство просить Всевышнего о столь мелких одолжениях, а еще о том, что уж в его-то возрасте, да и положении, пора бы избавиться от чего-то одного — либо от ханжества, пусть даже имея перед глазами в качестве примера моду на высоких политиков со свечечками в руках, либо от безверия. Нет, ни о чем не подумал Турецкий, Создатель решил временные трудности за него. Возможно, его озаботила все-таки судьба хоть и не совсем путевого, но искреннего, и не только в заблуждениях, сына своего.

На площадь выехала машина и мазнула лучами фар по асфальту, высветив последовательно округу и, разумеется, недалекий сквер и растерянно замершего посреди площади высокого мужчину, тень от которого вмиг достигла указанного сквера. Вот и определился азимут, остальное было делом техники, поскольку машина медленно двигалась через площадь наискосок, и свет от ее фар, падающий на кустарник на той стороне площади, был тем путеводным, звездным путем, на котором чуть не заблудился усталый, одинокий путник…

«Красиво звучит, черт возьми!» — чисто механически отметил изысканность собственного сравнения скорый на ногу Александр Борисович, попутно обидев Господа упоминанием его врага, и достиг сквера прежде, чем машина исчезла в какой-то улице, мигнув на прощание красными огоньками. Дальнейшее ориентирование пошло уже с помощью близких голосов.

— Кто? — раздалось в полной темноте.

— Приезжий… — скорбным тоном ответил Турецкий. — С вокзала.

— Не местный? — повторил тот же голос.

— Не-а, издалека. К дальним родным… А теперь вот и не знаю…

— Не знаить он! — хохотнул другой голос, помоложе. — Тут собственного… — голос восторженно матюкнулся, — не видать! Да ишшо кабы на ошшуп не ошибиться! А ему, вишь ты, родню дальнюю подавай! Адрес-то хоть знаишь?

— Гвардейская вроде… надо посмотреть, не видно ж ничего.

— А хрена ему таперя адрес? — вступил третий голос, скрипучий, как у заядлого курильщика. — Да ты не стой, казачок, сидай, местов тута много ишшо есть.

Турецкий услышал какое-то шевеление, потом его что-то толкнуло в бок, и он почувствовал чужую руку. Та потянула его за полу куртки.

— Сидай, сидай, у в ног правды нет. А куковать нам тута ажно до солнышка… Выпить чего нет с собой?

— Увы, не подумал… Не успел.

— Дак вота и мы — тожа… И чево оно? Эй, можа, кто знаить али слыхал, нет?

— Черт их всех знает, — буркнул кто-то, сидевший напротив. — Хорошо, хоть тёпло нынче…

Вот в таких фразах ни о чем и все — об одном медленно текло время. Александра Борисовича никто не тревожил, не донимал вопросами. Да и разговора, собственно, тоже не было, так, проскальзывали отдельные фразы. И он, отвалившись к спинке скамейки, задремал, словно его нарочно убаюкивала мягкая южная речь. И не украинская, и точно не чисто русская, а нечто среднее…

Когда он, будто от толчка, пробудился, ничего не изменилось, только небо едва заметно посерело слева, где совсем темными были еще горы. Но и это слабое свечение позволило ему разглядеть наконец силуэты сидящих справа и слева от него людей.

А еще он почувствовал наконец запах. Сперва подумал, что это от него исходит — не выветрился вагонный, застоявшийся и прокисший плацкартный дух, но быстро понял, что находится, по всей видимости, в самом центре весьма специфической публики, типичной для всех больших и малых городов на Руси великой, главным образом, конечно, крупных. Да если бы он в настоящий момент посмотрел на себя самого, то вряд ли бы нашел разительное отличие. Разве что в интеллектуальном смысле. Хотя и тут — как еще сказать…

БОМЖ — прежняя аббревиатура (человек без определенного места жительства), окончательно превратившаяся в девяностые годы прошлого и начала нынешнего столетий в нарицательное, расхожее понятие, определяющее качество жизни огромного количества российского населения. Обидно? Оскорбительно? В прошлом веке — презрительная кличка, достаточно, кстати, редкая. А ныне? Обычное дело… Вот и сам Турецкий нынче по статусу — тот же бомж: ни денег, ни документов. Смешно?.. Да, знали бы они, кто на самом деле сидит рядом с ними на садовой лавке, вот это было бы смешно! Впрочем, у каждого из них тоже было свое прошлое, так что еще неизвестно, кого жизнь ломала круче…

Но на Турецкого никто не обращал внимания. А между тем понемногу светлело над горами. Стали проглядываться и лица — обыкновенные, правда небритые, некоторые — испитые, а вот у того, кто сидел напротив, оно было «благородное», как заметил бы дореволюционный беллетрист. И одежда у него была хоть и потертая, но более свежая, нежели у соседей Александра Борисовича. И казалось, будто этот шестидесятилетний на вид, седой мужчина в застиранной ковбойке, накинув джинсовую куртку, вышел прогуляться с тросточкой в руке да заблудился в ночи, словно и Александр Борисович, временно потеряв ориентацию. Но взойдет солнце, и он поднимется, вежливо поклонится всем и отправится домой, к чашке утреннего кофе…

Вот подумал, и сразу заныло в животе — так кофе захотелось, даже запах его, прилетевший неизвестно откуда, вдруг затопил все вокруг, перешибив кислую вонь соседей. Турецкий, понимая, что от этого мужчины он может получить больше информации, нежели от бомжей, извинился, как бы благодаря соседей за ночное гостеприимство, и пересел на противоположную скамейку, будто бы машинально, в задумчивости, прикрыв левую щеку рукой.

— Простите, пожалуйста, вы, видимо, местный? — изысканным тоном спросил у него Турецкий.

— М-да… В некотором роде… — как-то очень уж неопределенно ответил седеющий мужчина и вежливо повернул голову к Александру Борисовичу. — Это вы ищете, я слышал, своих дальних родственников?

— Да, понимаете ли… Но я давно здесь был… До всех этих, так сказать… перемен.

— Угу… — покивал тот. — Но вы же знаете, к кому приехали? — Вопрос прозвучал учтиво, но странно.

— Да, разумеется. Надо только адрес поискать в записной книжке. Но пока темно, а очки я, кажется, оставил в поезде.

— У вас какое зрение?

— Плюс три…

— Мои не подойдут, — усмехнулся мужчина и, вздохнув, положил подбородок на руки, скрещенные на рукояти своей палочки — типичном когда-то произведении местных умельцев курортной зоны Северного Кавказа: темно-вишневого цвета, сучковатой трости из самшита, инкрустированной тонкими бронзовыми узорами.

— А вы, извините, здесь проживаете? — спросил Турецкий.

— Как видите. — Мужчина беспомощно развел руками.

— Что, вот здесь?! — не понял Турецкий. — На лавке?!

— Ну не совсем, но… вроде того. Скажем, в районе вокзала.

— А почему? Что-то случилось?

— Вы так спрашиваете, — усмехнулся мужчина, — будто работаете следователем… Наверное, случилось… только… я не помню.

Турецкий, кажется, догадался.

— Что-то связанное с амнезией?

Мужчина снова усмехнулся и, пожав плечами, промолчал.

— А как вас зовут, простите?

Он внимательно посмотрел на Александра Борисовича и, помедлив, серьезно ответил:

— Не знаю… Здесь зовут Володей… Просто Володей, понимаете? Без отчества…

«Просто Володя… — сказал себе Александр Борисович. — Это ж надо?..» Он и представить себе как-то не мог, что значило потерять себя и жить на садовой лавке… Нет, читал, конечно, слышал… Но чтоб конкретно… «Тёпло» — это он ночью сказал. Ну да, сейчас лето, но за ним придет осень… зима с ее жуткими ветрами, о которых тоже слышал Турецкий, даже суда на берег вышвыривает… Вот так живешь у Бога под боком и того не знаешь, чем твой день закончится… сном в теплой постели или полудремой на садовой лавке… Нет, пора кончать с этим делом, в бродяги, понимал Александр Борисович, он никаким образом не годился…

«А этот Володя — любопытный тип, — подумал напоследок, прежде чем залезть в свою записную книжку. — Надо бы с ним как-нибудь встретиться, поговорить… Как это так — человек забыл себя? Не может… не должно такого быть!» — решил он. И понял, что это в нем привычно заговорил следователь.

Да, выходит, никуда не уйти от самого себя… Разве что сбежать… на короткое время…

Глава первая КРИЗИС СИСТЕМЫ

Заседание правительства Российской Федерации подходило к концу.

Особых дебатов не было, вопросы обсуждались вполне конкретные: начало очередной подготовки к зиме. Ведь зима в России, как давно известно, каждый раз сваливается на голову неожиданно. А с нынешней погодой, от которой ничего хорошего, в смысле — определенного, ждать не приходилось, ибо все предсказуемое на поверку оказывалось непредсказуемым, вполне можно было ожидать любых неприятностей.

Министр МЧС, человек остроумный и понимающий шутку, что-то быстро написал на листочке бумаги и передвинул своему соседу по столу заседаний. Тот прочитал, издал горлом звук — нечто среднее между хмыкнул и фыркнул — и, сделав вид, что закашлялся, низко опустил голову, пряча ухмылку. На бумаге было написано: «Поздняя зима никого не застала врасплох…» Слово «поздняя» было подчеркнуто два раза. Никто не обратил внимания, но всевидящий премьер услышал и, метнув пристальный взгляд «обергруппенфюрера Мюллера», сдержанно покхекал, словно предупреждая шалунов-школьников.

А слово между тем дали главному энергетику страны — речистому, самоуверенному и определенно обожающему свою неординарную, изысканно сытую внешность. Накануне он посетил президента, проводящего свой краткий, «рабочий» отпуск в Краснодарском крае, а точнее, в Сочи, в известной резиденции «Бочаров Ручей». И небольшой, полутораминутный сюжет из этой недолгой, деловой встречи был показан по Центральному телевидению в «Новостях». Серьезные, неулыбчивые лица, выражающие сугубую ответственность за судьбу населения России.

Но таков был порядок, что после встреч с президентом каждый отчитывался на правительстве, отвечая на вопросы, может быть по какой-то причине и не заданные первым лицом страны. Конкретно же интерес причастных лиц — министров финансов, экономики, по чрезвычайным ситуациям и ряда других — касался в первую очередь такого важного для их ведомств вопроса, как внедрение новейших способов компьютерного контроля в системе диспетчеризации и управления энергоснабжением предприятий и населения городов. Имелись в виду в первую очередь те из них, где именно в зимнее время чаще всего происходили сбои, вызывающие нередко непредсказуемые и даже тяжкие последствия. А в качестве наиболее показательного примера в беседе с президентом был приведен опыт местных энергетиков, работников Новороссийской электростанции, разработавших и внедрявших в настоящее время у себя собственную систему компьютерного контроля.

Почему именно на этом примере заострил внимание главный энергетик? Причин было немало. Во-первых, южнее по побережью, примерно в двухстах километрах, что для России, можно сказать, рядом, почти под боком (как, например, от Москвы до Рязани), отдыхал обычно президент, принимая там важных иностранных гостей. Но главная причина заключалась, конечно, в том, что зимы в Новороссийске бывают особенно жестоки и суровы, когда задувает свирепый норд-ост, называемый местными жителями «бора». А это случается практически каждый год, и каждый год со страхом ожидают жители приход «боры». Лютый ветер обрывает провода, валит опоры, целые городские районы по нескольку дней остаются без электричества. А ведь город — это огромный морской порт, это крупнейшее в стране цементное производство, это больницы и школы, железнодорожный вокзал и жилой сектор и прочая, и прочая, не говоря уже о районах частных домишек, где люди неделями сидят при свечах и керосиновых лампах… И, ко всему прочему, это еще с советских времен знаменитые курорты — от Анапы до Геленджика!..

Ввод новой контролирующей компьютерной системы, которая как раз сейчас находилась в стадии тестирования, обещал максимально обезопасить город в случае непредвиденных аварий в электрических сетях. И даже в крайних случаях, при серьезных авариях, постоянный компьютерный контроль позволял вовремя отключать только пострадавшие объекты, а не обесточивать, как бывало прежде, весь город. То есть прямая выгода налицо.

Одного не доложил на сочинской встрече главный энергетик, — возможно, счел необязательным или излишним, чтобы занимать дорогое время президента. А суть заключалась в том, что, прослышав о тотальной компьютеризации энергосистем, многие «киты», но правильнее сказать, видимо, все-таки «акулы» делового мира, тут же сообразили, какие гигантские финансовые средства вкладывает в этот достаточно длительный процесс государство, чтобы упустить такой сверхвыгодный куш. И битва обещала быть жестокой. Но бизнес есть бизнес, его законы были суровы во все времена. Поэтому и не стал заострять на этом вопросе свое внимание главный энергетик — ни в резиденции «Бочаров Ручей», ни в московском Белом доме на Краснопресненской набережной…

Прослышав о перспективах важной инициативы, выдвинутой перед президентом и правительством страны руководством «РАО „ЕЭС“, Центральное телевидение, в раскрытие информационной темы, немедленно командировало на указанный объект в Новороссийск свою съемочную группу. Задача была поставлена, в общем, довольно стандартная: показать на примерах конкретных людей, как внедряется в жизнь и производство новая система, что ей может помочь, а что мешает.

Телевизионщики четко знали свое дело, прошлись по всем объектам, которые могли представлять чисто зрительский интерес, проинтервьюировали создателей системы компьютерного контроля, операторов на их рабочих местах и в заключение добавили единодушное мнение местных жителей, ежегодно страдавших от бесчинств проклятой «боры» и ожидавших от новой системы чуть ли не манны небесной.

Короткий документальный фильм на эту животрепещущую тему дня был внесен в сетку телевизионных передач Первого канала в качестве конкретной иллюстрации к интервью корреспондента телевидения с главным российским энергетиком, прозвучавшим в программе «Время».

В просторном, светлом помещении диспетчерского пульта управления Новороссийской электростанцией в этот достаточно уже поздний час царило оживление. Практически все сотрудники были оповещены, что сегодня, в самом конце программы «Время», будет показан сюжет, который сняли те телевизионщики из Москвы, что побывали здесь недавно. Снимали они много, их водили по всем службам, во все цеха. Потом они еще и по городу ездили. Многих расспрашивали о работе, о домашних делах, о семьях. И каждый, кто имел хоть какое-то касательство к тем съемкам, теперь был абсолютно уверен, что сегодня покажут по телевизору именно его. Эйфория, елки-палки! Люди звонили домой, предупреждали родных, даже не ведая о том, что из почти полуторачасового отснятого материала в главной редакции информационной программы телеканала будет оставлен лишь куцый, меньше чем пятиминутный, огрызок. Но даже и такой сюжет на телевидении считался большим успехом.

Но город не ведал об этом, и здесь едва ли не с утра шли разговоры о том, что их покажут сегодня всей стране. И когда часовая стрелка стала подходить к девяти вечера, возбуждение, пожалуй, достигло своего максимума.

Беда заключалась только в том, что телевизоров, как таковых, в производственных помещениях не было. Ну у начальства в кабинете, но то не в счет. Был еще один, небольшой, в подсобном помещении, где работники могли перекусить, фактически не отходя далеко от своего рабочего места. Имелся там и диванчик — для краткого отдыха, и небольшая кладовка — для инвентаря уборщиц и хранения необходимых слесарных и прочих инструментов. Вот в ее сторону, точнее, в сторону длинного коридора, в конце которого был открыта дверь в подсобное помещение, откуда доносились голоса из работающего телевизора, и было устремлено внимание обоих дежурных. Один из них сидел у диспетчерского пульта, а второй — у монитора большого, мощного компьютера.

Когда-то, на заре создания крупнейших электростанций, эти огромные полукольца пультов управления, на которых размещались сотни, если не тысячи, различных приборов, в автоматическом режиме следящих за работой данного объекта, впечатляли чрезвычайно. Любому постороннему человеку могло показаться, что он находится внутри какого-то космического корабля, какими их живописали писатели-фантасты. Но шло время, и корабли появились, и все оказалось не совсем так, как представлялось. А вот пульты с бесконечными рядами мигающих огоньков — они остались, как и остались дежурные операторы. И у новичка по-прежнему никак не укладывалось в голове, каким образом нормальный человек может уследить сразу за всеми показаниями приборов.

Однажды одному опытному пилоту, летчику-испытателю высочайшего класса, задали этот уже ставший банальным вопрос, показывая на приборную доску в кабине его авиалайнера, напоминающую пульт управления электростанцией, ну разве что размером гораздо меньше. Тот улыбнулся и ответил, что и сам толком не знает, как у него это получается. Но, добавил он, если вдруг происходит какой-то сбой, неожиданное отклонение от нормы, от заложенной программы, то его глаз моментально, словно бы сам по себе, фиксирует это показание на соответствующем приборе — вот и все.

Тренировка, опыт, знание — можно говорить о различных составляющих особого внимания оператора, но его главным, основным инструментом по-прежнему оставался лишь один тестер — собственные глаза. Компьютер не отменил, а здорово облегчил оператору эту утомительную, рутинную работу. Более того, как бы взял на себя еще и управленческие функции.

В Новороссийске давно поняли необходимость компьютеризации, и работники электростанции сами составили для себя программу, которая теперь и проходила свое, по сути, самое главное испытание. Пока лето, можно было дорабатывать, доделывать, что-то исправлять, потому что зима уже сама с удручающим постоянством вносила собственные коррективы.

Об этом, как слышали дежурные операторы у пульта, и говорили из телевизора, стоявшего в подсобке. Доносился бодрый голос главного энергетика, и это означало, что до репортажа из Новороссийска дело еще не дошло.

Наконец, бодрый голос смолк и забубнил диктор. В дверях зала, в котором располагался диспетчерский пульт управления, появился невысокий, светловолосый, симпатичный парень лет двадцати с небольшим. На нем была такая же синяя с красными вставками и белыми буквами форма, как на всех остальных работниках электростанции. Звали его Славкой, а вот фамилию как-то не помнил никто. Славка — и Славка, послушный и простодушный, старательный парень, отслуживший в армии и недавно, меньше недели назад, устроившийся сюда на работу слесарем-механиком. На большом производстве слесарная работа всегда найдется — там открутить, здесь, наоборот, прикрутить. И на Славку никто не жаловался, он всегда оказывался под рукой в нужный момент.

Вот и сейчас он заглянул в зал — весь открытый, улыбающийся — и закричал, чтобы перекрыть шум работающих турбин:

— Дмитрий Александрыч! Борис Петрович! Чего ж вы еще тут сидите? Идите скорей, там через минуту вас будут показывать по телику!

— Чего, уже, да? — живо откликнулся словно только и ожидавший этого момента Дмитрий Александрович, коротко стриженный, крупный мужчина лет тридцати, сидевший за пультом. Он поднялся, потянулся по-богатырски и, в свою очередь, крикнул напарнику, наблюдавшему за показаниями компьютера: — Во, как быстро знаменитыми-то становятся, а?.. Пошли поглядим, Боря… Спасибо, Славка! — добавил он парню и снова обернулся к Борису: — Ну?

— Ты сходи посмотри, потом расскажешь, — недовольно отозвался Борис.

— Да ты чего? — изумился Дмитрий Александрович. — Сам на себя посмотреть не хочешь? Слушай, брось ты, всего одна минута!

— Дим, ты же сам знаешь, я не имею права оставить систему без наблюдения… Ну чего мы, дети, что ли? А потом, я все равно попросил Наташку записать на кассету… Дома посмотрю… Завтра…

— Да кончай ты дурью-то маяться, — почти сердито продолжал настаивать напарник. — Ты чего думаешь? Неужели кто-то станет стучать начальству, что ты, извини, на минуту в сортир отлить вышел? — Он грубовато захохотал. — Вставай, пошли, моя сказала, что мы с тобой теперь вроде как кинозвездами станем! Весь город узнавать будет! Слава, блин, на всю округу! Случись это пораньше, нам бы пиво без очереди наливали!.. Пойдем…

Дмитрий Александрович отправился к двери, попутно легонько хлопнул Славку по спине и снова призывно махнул рукой Борису. Тот неохотно поднялся…

В подсобном помещении было тесно от набежавшего народа. К сожалению, само помещение было небольшим, поэтому и разместилось тут не более полутора десятков человек. Когда операторы подошли к группе сотрудников, не поместившихся в подсобке и глядящих из коридора в телевизор через головы стоящих впереди, задний обернулся и приветливо кивнул Дмитрию с Борисом, а Славка тут же подсказал — весело закричал:

— Граждане зрители! Дайте хоть одним глазком взглянуть на себя героям передачи!

Люди в одинаковой форме обернулись и расступились, пропуская вперед двоих дежурных операторов, а Славка, подталкивая Бориса в спину, и сам вроде бы как попытался пролезть за ними. Но его аккуратно взяла за воротник тетя Шура, совсем не старая еще уборщица в синем рабочем халате и цветастой косынке, стягивающей ее пышные черные волосы. Типичная такая казачка — крепкотелая и занозистая:

— А ты куды прешь? Ишь ты, артист! Тебя тоже, что ль, показывают? Мал еще, не мешай старшим смотреть.

И Славка послушно отступил назад, поглядев, как другие, впереди, охотно пропустили к самому телевизору двоих операторов.

— А чего, теть Шур, наши выступали уже?

— Нет еще, — отмахнулась та, не глядя на парня. — Скоро, наверно…

— А их обоих покажут, да? Ну теть Шур! — словно маленький, заныл Славка.

— Да хрен их знает, этих телевизионщиков! — резко бросила женщина. — Славка, помолчи! И вообще, отвали, смотреть мешаешь!.. — И она зачарованно уставилась на экран.

Славка отступил назад, огляделся, потом, вытянувшись на цыпочки, посмотрел, где устроились операторы, и отошел дальше. Несколько секунд понаблюдал за зрителями, а затем легкой и бесшумной пробежкой вдоль стены коридора вернулся к залу, где размещался пульт управления. Сюда хорошо доносился голос диктора — там звук усилили:

— …Каждую зиму в Новороссийске, как уже давно известно, дует суровый норд-ост, который в народе окрестили… — Голос звучал грозно и значительно, будто сам диктор этот норд-ост и производил. Славка хмыкнул, садясь за пульт управления электростанцией. А диктор продолжал: — Целые районы города и его окрестностей нередко остаются без электричества на несколько дней… а иногда и недель…

Славка снова хмыкнул, на этот раз презрительно — по отношению к телевизионному журналисту, произносящему эту тухлую банальщину, с которой уже сто лет, наверное, начинаются все передачи про Новороссийск, уж Славка-то наслушался. Болтают одно и то же, и ничего нового…

— …А между тем ситуация с энергоснабжением давно вызывала беспокойство властей и жителей города…

— Ага, — пробормотал Славка, отстраняясь от пульта и быстро перебегая на место второго оператора — к компьютеру, — еще как беспокоит!..

А тележурналист продолжал свой репортаж:

— …«Компьютерная система диспетчеризации и управления энергоснабжением» — так официально называется то ноу-хау, иначе говоря, та научно-техническая новинка, которую тестируют сейчас новороссийские энергетики… Именно она, как утверждают в городе, избавит его жителей от вынужденной необходимости жить при свечах. И это — в двадцать первом веке от Рождества Христова! — с пафосом произнес он.

— Двадцать первый век… — улыбаясь, повторил Славка, а пальцы его быстро и уверенно бегали по клавиатуре.

— …Даже если суровый северный ветер норд-ост… — продолжал изрекать телевизор.

— Ишь ты! Даже если суровый!.. Он же — северный!.. — уже откровенно издевался над ним Славка, не отрывая глаз от экрана монитора. — Он же ветер!.. У-ух, как страшно, аж жуть!..

— …будет обрывать электрические провода, — продолжал гнуть свое тележурналист, — все равно без света останутся один, максимум два дома, а не целый район… И устранить неполадки будет гораздо легче!

— Ну просто очень легко!.. — продолжал издеваться над ним Славка, не отрываясь от своей работы и одновременно прислушиваясь к тому, о чем шла речь в другом конце коридора.

— …А сейчас я хочу передать микрофон одному из тех, кто сегодня внедряет в жизнь эту систему, старшему дежурному оператору Столешникову Дмитрию Александровичу… Прошу вас, Дмитрий Александрович, расскажите нашим телезрителям о вашей новинке…

— Тут, можно сказать, система такая… — начал говорить низким, неестественным голосом дежурный оператор. — Смысл в том, понимаешь ли, что компьютер контролирует все подстанции.

— Если можно, поподробнее, — бойко вклинился телевизионщик.

— Ну Митя! — послышались дружные голоса зрителей из подсобки. — Ну ты даешь!..

— Не, ребят, гляньте, каков, а?

— Все, Митька, пропал! От девок отбою не будет! Слава — на весь город!

— Ну, блин, прямо кинозвезда!

— Наконец-то!..

— Поэтому если произошел на линии где-то разрыв, — пробился через возгласы слушателей натруженный бас Дмитрия Александровича, — наш компьютер немедленно, понимаешь ли, дает команду другим участкам и замыкает цепь. Авария локализуется сразу же…

— Ну Дима, ну, блин, академик!..

Славка на миг оторвал пристальный взгляд от экрана, словно навострил слух, и, хитро, но тихо засмеявшись, заметил:

— А вот это мы, дядь Мить, понимаешь ли, еще посмотрим…

Он нажал клавишу, чуть откинувшись в кресле, и уставился на экран с ожиданием. Через несколько секунд на мониторе появился текст: «До активизации программы осталось 59 минут 57 секунд».

Славка быстро и уверенно пробежал пальцами по клавиатуре, и текст исчез. А на экране монитора снова появились диаграммы и таблицы, которые были на нем до того, как в программу работы электростанции вмешался обычный слесарь-механик Славка Найденов, решительно ничем не примечательный парень двадцати трех лет от роду, известный разве что в своем достаточно узком кругу молодых парней, увлекающихся компьютерными играми, как Доктор Си. Вот такой у Славки был странный ник, понимаешь ли, говоря присказкой дяди Мити Столешникова, который ни сном ни духом, разумеется, не догадывался о том, что слесаренок, недавно принятый на работу, вообще что-то сечет в компьютерных делах.

Из подсобки донесся очередной взрыв восторга:

— Борька! А чего тебе-то не дали слова? Ты ж не последняя спица!.. Автор программы, а они…

— Ну, блин, вырезали! Таскались тут, записывали, а ни фига не оставили!

— Да ну их всех к такой…

— Эй! Кончайте там выражаться! — Это тетя Шура усмиряла расходившихся зрителей. — Еще не все, дайте доглядеть!..

— Да не-е… — уныло протянул Славка, снова оказавшийся за спиной тети Шуры и пытавшийся, поднимаясь на цыпочки и невольно прижимаясь к ее широкоплечей и еще более широкозадой фигуре, чтобы разглядеть, что творится на экране. — Раз сразу не показали, значит, наверно, отрезали…

— Больно понимаешь! — огрызнулась тетя Шура, оглядываясь. — Слышь, ну чего ты возле меня все трешься, Славк? Аль молодки надоели? — Она хихикнула и легонько толкнула его задом. — Отвали, смотреть мешаешь!.. Эй, Славк, — она игриво ткнула его локтем в живот, — а это еще что за хмырь такой?

— Где? — Он опять поднялся на цыпочки и снова ненарочно прижался к ее спине, стараясь хоть так компенсировать свой невысокий рост. И тетя Шура хмыкнула, задом-то повела из стороны в сторону, но не отстранилась. «Вот ведь какая стерва», — мелькнуло у Славки. — Не знаю, теть Шур, — сказал он.

Но диктор уже сам подсказал:

— А сейчас мы спросим главу крупнейшей московской компании, специализирующейся по «Ай-Ти» и компьютерам, Григория Алексеевича Переверзина. Он, кстати, сам уроженец города Новороссийска и очень болеет за родной город… Григорий Алексеевич, наши телезрители хотели бы услышать и ваше мнение по поводу тех животрепещущих проблем, которые мы постарались осветить в своем репортаже.

— Я целиком и полностью согласен с такой острой, а главное, своевременной постановкой вопроса в нашем правительстве. Я считаю, что перевод энергетики под компьютерный контроль станет переломным моментом в жизни и моего родного города. Со своей стороны хочу сказать следующее. Во-первых, я считаю…

Но его уже слушать никто не стал, народ зашумел и начал расходиться по своим рабочим местам. И первым устремился к выходу Борис Петрович Платонов, так и не увидевший на экране своего выступления, о чем сильно жалел, потому что уже успел растрепаться жене и соседям о своем триумфе. Как же, само Центральное телевидение! Вечно у них через это самое… Хоть физиономию показали, и на том спасибо…

Он уселся в свое вращающееся кресло и «спросил» компьютер, все ли в порядке, нет ли посторонних помех? Компьютер «ответил», что постороннего вмешательства в заданную программу не было…

В отличие от работников электростанции, которым был совершенно неинтересен или, грубо говоря, по фигу какой-то там Переверзин, высокий, худой человек, которого звали куратором, прекрасно осведомленный о телевизионном репортаже, завершавшем программу «Время», очень внимательно просмотрел ее от начала до конца и даже записал на лазерный диск.

С давних пор он усвоил непреложную истину о том, что даже самые слабые чернила всегда оказываются лучше самой твердой памяти. И хотя на собственную память он никогда не жаловался, однако постоянно помнил, что документальная фиксация факта — важное и необходимое условие его работы. А кроме того, у него при прослушивании передачи появилось ощущение чего-то очень знакомого. Слуховая какая-то ассоциация, но в связи с чем — вот об этом следовало поразмышлять.

Это «знакомое» прозвучало в конце передачи, и куратор стал раз за разом прослушивать хвастливый текст, произносимый каким-то московским бизнесменом, совершенно неизвестным ему, где тот излагал собственные соображения о внедрении в энергетику компьютерных программ, разработанных на его фирме, пользующейся, оказывается, непререкаемым авторитетом и поддержкой правительства.

И вдруг осенило! Неожиданно подсказала фраза: «Я считаю…» Многократно повторенная в других телефонных разговорах куратора с заказчиком, она теперь выдала того полностью, хотя этот господин Переверзин старался тщательно сохранять свое инкогнито. Так вот кто ты таков, голубчик?! Вот зачем тебе понадобился «Конец света»?! Ну конечно, теперь-то уж все встало на свои места. И жуткий, страшный Карабас-Барабас на поверку оказался обыкновенным беззастенчивым дельцом-фирмачом, самоуверенным и, естественно, наглым — без этих качеств в России бизнес и не существует, — готовым пойти в конкурентной борьбе на крайние меры… Да, это так, но он платит деньги, значит, и заказывает музыку. А ты можешь не плясать под его дудку и не слушать идиотской музыки… если сам заранее не подписался. Ну а если уж подписался, то придется, видимо, доигрывать расписанную для тебя партию до конца. Чего бы тебе это ни стоило…

Странное оставалось ощущение: этот Переверзин выглядел вполне респектабельным, современным дельцом, никого не пугал, не угрожал никому, говорил в принципе правильные слова. Ну одеяло тянул на себя, так это ж и есть бизнес.

Куратор еще раз прослушал запись последнего своего телефонного разговора с заказчиком, а потом его же выступление по телевидению. Совпадало. Впрочем, всегда можно провести соответствующую криминалистическую экспертизу — для окончательной уверенности…

«А вот теперь, — с усмешкой, не предвещавшей заказчику ничего хорошего, подумал куратор, — вы сами, Григорий Алексеевич, у меня в руках. И вы уже никуда не скроетесь… Никаким лопушком свою голую задницу не прикроете!»

Ах какую высокую цену теперь приобретали записи телефонных переговоров куратора с заказчиком! Несмотря на то что Переверзин всякий раз тщательно пытался завуалировать нейтральными фразами свой «живоглотский интерес». Очень удачная мысль была — записать телепередачу.

Однако почему-то совершенно не «телится» исполнитель, этот «Белый паук»… У него ведь остается все меньше времени до контрольного срока — всего два дня. А много ли за них сделаешь, особенно если ты находишься где-то в Скандинавии?..

Эти сведения, кстати, которые куратор сообщил заказчику, не были им выдуманы. Уайта Спайдера безуспешно в течение почти восьми лет ловили и британская полиция, и швейцарская, и многие другие. Но все секретные полицейские сведения, так или иначе, оказывались во Всемирной паутине. Хакеры ведь народ особый, им поржать над властями — одно наслаждение. Вот среди них, охотно обменивающихся секретами Полишинеля всех заинтересованных полиций мира, и узнавал куратор последние новости о новых местах пребывания «Белого паука» — им-то уж можно было доверять.

Впрочем, и ждать уже оставалось недолго…

И едва куратор подумал об этом, как экран его монитора погас, еще короткое время тускло отсвечивая, пока не стал совсем черным, как темнота, сгустившаяся в комнате.

Еще не веря себе, куратор поднялся и медленно подошел к плотной шторе, занавешивающей окно. Отдернул ее и… ничего не увидел. За окном была все та же густая, непролазная чернота. «Неужели свершилось? — подумал он еще робко. — И действительно наступил конец света?»

На улице не было видно ни огонька. А здесь, в комнате, настенные, круглые часы, цифры и стрелки которых были покрыты светящимся составом, показывали 23 часа 42 минуты.

Мелодия мобильника заставила куратора вернуться к столу и попытаться по звуку найти трубку. Нашел, включил. Услышал:

— Диктую номер банковского счета. — И «паук» начал размеренно диктовать ряд цифр.

— Э-э-э… послушайте, — спохватился куратор, — одну минуту! Я должен включить фонарик, темно, не вижу!

— Включайте, я жду ровно пятнадцать секунд.

— Нашел, диктуйте. — Куратор включил фонарик и взял карандаш. Записал все сказанное «пауком». Услышал:

— Повторите!

И послушно прочитал набор цифр и название банка в Германии.

— Я хотел бы спросить… — сказал куратор, но в ответ раздались короткие гудки — Уайт Спайдер был верен себе.

Что он хотел спросить, куратор еще и сам не придумал, но ему нужно было задержать «паука» на связи, чтобы попытаться засечь его местонахождение, но подвела дисциплинированность: прежде всего дело — в данном случае окончательный расчет.

А когда опомнился, понял, что чуть было не сотворил глупость. Осторожный «паук» с ходу бы все просек! Да он и так прекрасно понимает ситуацию, оттого и осторожен… А между прочим, как бы он, куратор, действовал сейчас, каким образом пытался бы засечь своего абонента, когда света нет во всем городе? И неизвестно, когда теперь заработает компьютер… Да и поздно уже подключать аккумуляторы: «паук» свалил…

Ну лихач! Ну артист! Действительно Уайт Спайдер, его ни в какую лупу не разглядишь…

Но теперь надо было ждать, когда на связь выйдет сам заказчик, чтобы передать тому номер счета, на который следовало перевести вторую половину гонорара, ведь операция «Конец света» состоялась-таки. Правда, снова возникли сомнения: а вдруг заказчик откажется от своих обещаний? Ведь в этом случае он будет просто уже обязан решить окончательно и радикально тот самый вопрос, который мучил весь день куратора. А это, в свою очередь, означало, что надо быть готовым буквально к любой неожиданности!..

«Вот же времена настали…» — тяжко вздохнул куратор и выключил фонарик — в темноте ему лучше думалось…

Глава вторая ПОЕЗД НА ЮГ

После того как Турецкий пропал и Меркулов всех своих близких товарищей поднял на ноги, оперуполномоченный МУРа майор милиции Петр Щеткин, опросивший не одну бригаду поездов южного направления, сумел-таки зацепиться наконец за конкретный факт. По рассказу одной из официанток вагона-ресторана, некий пассажир, определенно похожий на того, который был предъявлен ей на фотографии для опознания, сошел поздно ночью с поезда Москва — Новороссийск на перегоне где-то вскоре после станции Павловская, в районе станицы Новоорлянской, за полсотни верст до Тихорецка. И обстоятельства его ухода были ей неприятны.

Сидел себе приличный мужчина за столиком, ну невеселый, правда, такие у них в ресторане бывают. Сидел, начиная с вечера, с молодым человеком, с которым был определенно знаком, потому что разговор у них был явно дружеский. Приняли много, три раза повторяли заказ, а вот с закуской у них было слабовато. Но не то чтобы опьянели, а все же было заметно. Не ссорились, не шумели. Потом, она и не заметила как, молодой человек ушел. А второй, вот этот, что на фотике, серьезный такой, заснул. Положил голову на руки — и все. Официантка и решила не будить, все равно скоро закрываться, лишние пятнадцать минут ничего не добавят.

Но тут кто-то сорвал тормоз. Состав резко дернуло, неубранная еще посуда со столов полетела на пол. Официантка закричала, мужчина проснулся. Она выскочила в тамбур поглядеть, что случилось, а там, у насыпи, колготилась ремонтная бригада. И ничего необычного видно не было. Значит, просто чье-то хулиганство. Поняла, что ничего страшного не случилось, вернулась и попросила последнего оставшегося посетителя расплатиться. А он, словно спросонья, спросил про какого-то Олега, что ли, потом полез в карман и вдруг закричал: «Обокрали! Воры!» А затем выбежал в тамбур и спрыгнул на насыпь, не обращая внимания на то, что поезд уже тронулся. Вот и все, что она могла рассказать.

Добавила, что таким вот образом от нее еще ни разу не убегали пассажиры, не желавшие расплачиваться за ужин. Обидно очень, потому что пришлось платить из своих, а оказалось немало — эти двое почти на пятьсот рублей выпили, проходимцы проклятые…

Щеткин постарался успокоить женщину, пообещав, что, как только они, то есть милиция, найдут этого человека, тот непременно вернет ей эти деньги. Причем с благодарностью и извинениями, потому что тот, кого они разыскивают, честный человек, и, наверное, с ним действительно случилось несчастье. Официантка безразлично пожала плечами, видно, она давно уже разуверилась в ментовских россказнях и обещаниях.

Словом, Антону Плетневу, которому Петр рассказал об этом случае, стало понятно, что на самом деле случилось с Александром Борисовичем Турецким. Подпоили, скорее всего, и увели бумажник со всеми деньгами и документами. Стандартная железнодорожная история, удобная, кстати, как «легенда», если ты желаешь скрыться от разыскивающих тебя. Банально, но от этого не легче. И где теперь и, главное, как искать человека без документов, пропавшего на каком-то неизвестном перегоне в кубанских степях, да еще поздно ночью?..

После мордобоя, который попытался учинить еще в Москве жутко ревнивый, да к тому же еще и вусмерть пьяный Турецкий, Антон Плетнев просто обязан был найти его и объясниться начистоту. За собой он никакой прямой вины не чувствовал, хотя, честно признаваясь себе, мог сказать, что мотив у Александра Борисовича все же имелся. Не мог же он не замечать, какими глазами Антон смотрел на его супругу! А что поделаешь, если она живо напоминала Плетневу его Инну, убитую насильниками?! Ведь похожи как две капли воды… Потому небось и Васька так к ней тянется, будто к матери…

Ирина Генриховна была, разумеется, в полнейшем расстройстве, ибо тоже понимала, что в чем-то все-таки ее Шурик прав, несмотря на то что считала ревность мужа смешной, по большому счету несправедливой и неприличной.

Но самое неприятное заключалось в том, что Меркулов, откровенно не одобряя поведения Александра Борисовича, швырнувшего своим уходом им всем в лицо свое гордое презрение, тем не менее полагал, что такой его шаг, точнее говоря, его ревность была отчасти справедливой. И в этом виноваты именно они — Ирина, подзабывшая о своем супружеском долге, и Антон — о мужской чести. И вот это уж он зря! Но… с Константином Дмитриевичем не поспоришь…

Тем более надо было найти Турецкого, чтобы расставить раз и навсегда все точки и доказать ревнивцу, что у него не было никакого повода для обиды и оскорблений людей, которые относятся к нему истинно по-дружески. Переживали, когда он лежал в госпитале, ну и вообще… Что «вообще», это уже частности, о них — потом…

А еще Антону стало в последнее время почему-то казаться, что, как только он сам окажется на удаленном расстоянии от Ирины Генриховны, его — куда денешься! — тайные и нежные чувства к ней малость поутихнут. А там, может быть, и вовсе сойдут на нет, превратившись в обычные приятельские, рабочие отношения людей, занятых параллельными делами в той же «Глории». Частные расследования, розыск преступников, психология и криминалистика — да мало ли тем, на которых могут в конечном счете сходиться их профессиональные интересы?! И конечно же ни о какой любовной связи, о чем уверенно заявлял Турецкий, размахивая кулаками, здесь и близко не было. Да и не могло быть…

Но чтобы объяснить, надо найти человека. А кричать в пустоту «я не виноват!» — по меньшей мере, глупо.

Поиски, которые предпринял Плетнев в станице Новоорлянской, подсказали ему продолжение пути Турецкого: тот отправился в Новороссийск. И теперь очередной неторопливый, пассажирский поезд тащил Плетнева к этому южному городу-порту. А в кармане у Антона лежал бумажник с документами Турецкого, который нашли провожавшие Плетнева казаки в хате обокравшего Александра Борисовича в поезде местного уголовника. Так что хоть какая-то польза от поездки Антона уже была.

Свободное боковое место Плетневу указала раздраженная проводница почти в самом конце плацкартного вагона, напротив оказавшейся неожиданно словоохотливой и лукаво улыбающейся молодой женщины, устроившейся на соседней, нижней полке со своими многочисленными клетчатыми, «челночными» баулами. Узнав, что он едет в Новороссийск впервые, она немедленно принялась посвящать его в суть вещей.

По ее словам, Новороссийск ожидало головокружительное будущее. Еще бы, после всех разделов и переделов это остался теперь единственный, по сути, в России черноморский порт стратегического значения! Но как раз в данном случае Плетневу было с высокого потолка наплевать на стратегические планы государства, по циркулировавшим в городе слухам собиравшегося в скором времени сосредоточить именно здесь весь Черноморский военный флот, якобы выводимый из Севастополя. Его пока беспокоил другой вопрос: где устроиться на ночь, чтобы с утра начать поиск? И с чего его начать — с прокуратуры или милиции? А «высокая политика», взволнованно звучавшая в устах этой симпатичной, крепкотелой и крутобедрой, как большинство молодых казачек, девахи, которой бы детишек рожать, а не мотаться по поездам с тяжеленными сумками, казалась Антону очередным абсурдом, который так заметно отличает Россию от других, нормальных государств.

И еще он с трудом отводил глаза от шикарных, темно-каштановых волос попутчицы, завязанных в тяжелый узел на затылке и свисавших не модным почему-то нынче «конским хвостом». А глаза отводил по той причине, что прямо наяву чувствовал в ладонях зуд — схватить бы, развязать его, расшвырять в стороны и окунуться лицом в это сумасшедшее счастье!.. Ух, как бы он!..

Чушь все это, конечно… У Инки, в самом начале их жизни, были такие… А потом она зачем-то обкорнала их — по моде, что ли, глупая… Когда это было? Да никогда этого уже не было, незачем и душу травить… Но вот ведь как везет, черт возьми! Куда ни глянь, всюду напоминания, от которых действительно тошно…

Стараясь не выдавать своих смятенных мыслей, Антон делал вид, что внимательно слушает «прогнозы» своей попутчицы, а сам думал, зачем ей все это нужно. В смысле, он ей зачем? Отмел с ходу чисто бабские варианты, не в той он форме нынче, чтобы нравиться симпатичным женщинам, даже таким вот «челночницам», как эта ядреная, кубанская казачка.

«А впрочем, почему?» — задал он себе вполне резонный вопрос, и простой ответ привел к ясности. Действительно, все очень просто. Одной ей, этой «барышне», свои сумки явно не осилить, а спутников и помощников Антон рядом с ней не видел. Старушка с узелком, пожилая тетка с ребенком да молоденький парнишка в армейском камуфляже, видать, первогодок, который только появлялся на минуту, что-то доставал из своего чемоданчика и снова исчезал, похоже, в соседнем вагоне. Но это точно не ее спутники. Да и если б они здесь были, она вряд ли стала бы так откровенно навязывать свое общество постороннему человеку. А раз это так, продолжал Антон тянуть свою логическую цепь, то ее общительность имеет вполне конкретную цель. Здоровый, сильный мужик с сумкой через плечо — вот и весь его багаж, и едет туда же, куда она. Неизвестно зачем. Он не стал раскрывать своей цели, отделался тем, что неопределенно пожал плечами — понимай, мол, как хочешь. Может, таинственность заинтересовала? Сама представилась Зоей, пришлось и ему, из вежливости, назваться. Наверное, отсюда и сделала вывод, что его можно использовать в качестве носильщика — одной-то с такой грудой сумок не справиться! К тому же и поезд придет в город поздней ночью. Ну а какой нормальный, так сказать, мужчина откажется помочь красивой, молодой женщине в ее дорожных затруднениях?!

А чтобы он согласился уже наверняка, его надо подготовить, заманить в свои женские силки, разговорить, уболтать, а то и маленько приголубить, ну пообещать чего. И это тоже не исключено, потому что, когда Антон выходил в ближний тамбур покурить, она тут же увязывалась за ним. Охотно брала предложенную сигарету, со значением покачивала головой — дорогие, столичные! — терпеливо ждала огонька и докуривала не раньше, чем он выщелкивал свой бычок, открывая дверь перехода в соседний вагон. И возвращалась вместе с ним, идя впереди и кокетливо покачивая очень даже спелыми своими ягодицами, обтянутыми расчетливо узковатыми, спортивными шароварами с лейблом «адидас». Наивное такое кокетство, действующее на… А, собственно, на что? Вернее, на кого? На «кавказского, гордого человека», да? У которого глаза навыкате и только что не вываливаются из глазниц перезревшими сливами? Или конкретно на него, вот такого, одинокого и, возможно, неприкаянного мужика, едущего вроде и без всякой цели? Женские глаза точнее любого ватерпаса определят то положение, в котором находится интересующий их объект, и легко ответят на вопрос: стоит ли за него браться? И возможно ли, если удастся заарканить, скажем, в хозяйстве его приспособить, не говоря о других, куда более важных, женских нуждах? В общем, старалась женщина, рассказывая про свой город, в котором родилась и живет до сих пор, перебиваясь давно осточертевшей ей «челночной» работой, поставляя товар для местного вещевого рынка. При этом она делала большие глаза, в которых так и плескалась неуемная женская печаль, приглашавшая приезжего к сочувствию.

За окнами давно уже стало темно, и вагон освещался тусклыми лампами. В этом полусвете-полутьме неспешный, немного грустный разговор, в сущности ни о чем и обо всем, как-то невольно сближал их. О чем говорили? Да в принципе ни о чем новом. О необходимости постоянного собственного круговращения, чтобы не просто выжить, а обеспечить себя хотя бы малой прибылью, об опасной, ежедневно напоминающей о себе, близости «горячих точек», о нелегком и совсем не праздничном, как раньше в кино показывали, личном хозяйстве, требующем приложения старательных мужских рук, о детях, которых рождается все меньше, и о многом другом, что и составляет обыкновенную, не столичную, российскую жизнь. Негромко разговаривали и без пошлых намеков. Типичная вагонная беседа — и необязательная, и крайне порой необходимая, чтобы облегчить душу перед человеком, которого больше все равно никогда не увидишь.

И вот, наконец, впереди и с правой стороны небо стало заметно светлеть, там словно разливалась заря. Зоя, вздохнув и пристально глядя на Антона, сказала, что они подъезжают к Новороссийску. До полной остановки оставалось теперь меньше часа.

Плетнев решил перекурить в последний раз и поднялся, закинув свою сумку на плечо — какая там тяжесть! — пара рубашек, смена белья да электробритва, вот и весь багаж. Встала и Зоя, показывая, что тоже хочет сделать затяжку-другую. Они вышли в тамбур и закурили. Она в полутьме, видел Антон, улыбалась чему-то своему, а он поглядывал в окно, не мытое, вероятно, с прошлого века. И вдруг они уставились друг на друга, будто сообразили, что уже не могут просто так, какой-нибудь дежурной фразой закончить навсегда свой долгий вагонный разговор.

Плетнев прямо-таки физически ощутил, как ему на плечи наваливается невидимый груз неясности, недосказанности, который был ему сейчас совершенно не нужен, это — с одной стороны, а с другой — он, пожалуй, не смог бы уже и уйти, не сказав Зое добрых слов, вроде как бы на прощание, на память, что ли.

А может, все-таки предложить ей помощь? Она, похоже, искренний человечек, уж сколько поводов было у нее попросить его помочь, но ведь не просит, видно, не хочет, а потом, балда такая, станет одна мучиться…

И только подумал об этом, как над ними погасла лампа, а следом, спустя какие-то секунды, вмиг исчезло и зарево за окном, и сплошная черная тушь залила все вокруг них. Вагон резко дернулся, словно запнулся, Зою, в буквальном смысле, швырнуло к нему на грудь, и он машинально обхватил ее руками и прижал к себе, а она вскрикнула, дернулась, словно попыталась вырваться из его рук, но испуганно замерла, затаив дыхание. А поезд между тем продолжал двигаться и дергаться, будто никак не мог затормозить, и делал это странными, резкими рывками, сопровождавшимися громкими стуками, скрипом и визгом колес.

— Господи, что это?.. — испуганно прошептала она, прижимаясь еще плотнее.

— Да черт его знает, — пробормотал он. — Ты погляди в окно-то!.. Нигде ни огонька!.. И зарево, смотри, исчезает… Ну прямо конец света…

Зарево, повисшее над недалеким уже городом, сейчас словно рвалось на куски, которые, поочередно отваливаясь от общей массы света, исчезали во тьме. Картина была поистине апокалипсическая, потому что выглядела сверхъестественно, и никто ничего не мог понять.

— Страх-то какой, боже… — снова прошептала она, но собственно страха уже в ее шепоте Антон не услышал.

А вот руки свои, прижатые к его груди, Зоя как-то ловко раздвинула и скользнула ладошками ему под мышки и дальше, за спину, где и вцепилась в лопатки острыми коготками. Ишь кошечка какая, говорит — боится, а себя не забывает.

— Пойдем-ка лучше в вагон… — предложил Антон.

Он, одной рукой по-прежнему прижимая женщину к себе, другой достал из кармана зажигалку и высек огонек. Неподвижный язычок пламени очень странно выглядел в кромешной тьме. Будто огонек лампадки, которую зажигают перед иконами в старых избах. У себя в деревне, у соседских бабок, видел Антон. Хотя что он мог видеть — пил ведь тогда по-черному…

Из вагона донесся шум голосов. Кто-то громко возмущался. Потом закричали женщины. Заголосил ребенок, но постепенно все стало стихать.

— А может, подождем? — уже вовсе без робости спросила она и потерлась носом и подбородком о его грудь. — Мы ж еще много не доехали…

— То-то и оно, а как твои вещи? Без хозяйки-то?

— Да есть там кому присмотреть, — простодушно созналась она, и это удивило Антона: как же это он? Разведчик называется…

— Ну и чего ты надумала? — с усмешкой спросил он, отвлекаясь от мыслей о том, что могло произойти и почему такая темнота кругом? Мелькнуло, правда, соображение, что где-то впереди, возможно, случилась авария. Починят, конечно, но подождать придется. А ему теперь, в общем-то, и разницы никакой, некуда бежать.

— Ты не бойся, Антоша, муж не застукает, нет его у меня, а вот ты мне нравишься, очень даже… Простой ты… Как я сама… Ты ведь, вижу, не торопишься, да? Вот и мне тоже спешить некуда…

— Ну а если я, например, женат? — сам не зная почему, спросил он и поднес огонек зажигалки ближе, осветив ее и свое лицо.

Глаза у Зои загадочно блеснули.

— Будет врать, Антоша, — сказала, как отмахнулась. — Ни кольца у тебя на левой руке, ни наглости в глазах, как у командировочного возле сладенького… Да и непохож ты на женатого мужика.

— Это ж почему? — Он улыбнулся.

— А потому что другой ты, искренний… И жизнь тебя, видать, крепко помяла.

Так его еще никто не определял. А она, решив, вероятно, что сказанного вполне достаточно, поехала ладонями по его телу вниз.

— А если вдруг выйдет кто? — продолжая уже напряженно улыбаться, спросил он.

— А выход, между прочим, с той стороны! — резонно возразила она, и расширенные глаза ее прямо-таки вспыхнули в свете огонька зажигалки. — Да убери ты ее! Убери скорей… — горячо зашептала она, шаря по его напряженным, будто скованным, мышцам живота и тщетно пытаясь ухватиться за них. — Ну ты силен! — прошептала с восторгом.

Это ж надо! И когда успела под рубашку забраться?! Даже под майку!

— А ты — хулига-анка! — Кажется, и он начинал терять самообладание. — Ох и рисковая девочка…

— Уж какая есть… — с придыханием, быстро ответила она, торопливо нащупывая «молнию» на его брюках…

Антона охватило таким неодолимым желанием, что он, уже не отдавая отчета в своих действиях, сунул зажигалку в карман, а затем сграбастал обеими руками ее волосы, запрокинул ей голову и жадно впился в губы совершенно сумасшедшим поцелуем — Зоя глухо охнула, обхватила руками его шею, безвольно повиснув на нем. Его пальцы ринулись вниз, под резинку ее спортивного костюма, и рывком сдернули и шаровары, и все, что под ними было. Женщина резко крутнулась в его руках, изогнулась. Он рывком оторвал ее от пола, после чего их соединение, больше похожее на короткую и яростную борьбу, стало таким мучительно-сладким, тягучим и таким громким, что их же собственные уши спас совсем уже пронзительный визг тормозных колодок, а также грохот и лязг вагонных буферов останавливающегося наконец поезда…

Достаточно долгое время, просто в силу своего характера, Антон Плетнев вынужден был, так уж получилось, обходиться без женщины. Но, оставаясь вполне полноценным мужчиной, правда, старательно «успокоенным добрыми докторами» в психиатрической больнице, влечения к женскому полу не потерял. Дальнейшие события, уже на воле, складывались тоже не в его пользу, так что говорить о каких-то любовных связях, пусть даже ради элементарного сохранения психического и физического здоровья, не приходилось. Он бы, наверное, и теперь не решился воспользоваться минутной, как он думал, слабостью женщины по причине чрезвычайных обстоятельств, в которых оказались оба. Однако нахлынуло некое помутнение, да и Зоя проявила такую поразившую его активность, что все собственные запреты Антона рухнули куда-то, обнажив лишь жаркую жажду обладания этой ставшей вдруг почти родной ему женщиной.

«Черт знает что…» — задыхаясь, мысленно шептал он, встряхивая головой, а вслух вырывалось:

— Господи, милая… какая ты… это ж невозможно…

А она, будто с невероятными усилиями изгибаясь в железном кольце его рук, ухватившись за прутья на окне наружной двери, стонала и дрыгала ногами, еще больше взвинчивая и себя и его. И когда мир обрушился на миг в их сознании, они оба замерли, испугавшись собственного шума. Ах, если бы они могли увидеть лица друг друга!.. Но почти ослепшие глаза утыкались в слабо светившееся окно двери, ведущей в их вагон: там, наверное, зажгли свечку или керосиновую лампу. И вот это единственное, зримое пятно, которое совершенно не давало света, заставило их спешно начать приводить себя в порядок.

Минута, не больше, и они, уже полностью одетые и застегнутые, до боли стиснули губы в поцелуе, словно прикипев друг к другу. Плетнев ногой нащупал свою упавшую на пол сумку, пригнулся и поднял.

— Ну, скажу тебе, мой желанный, — пытаясь отдышаться, с трудом произнесла Зоя, повисая на его плечах, — наградил ты меня… я так думаю… сразу тройней… Давно, что ль, у бабы не был?.. — Она тихонько хохотнула.

— Да ну, скажешь… — выдохнул он в ответ.

— А заметно, — выдохнула наконец она. — Даже жалко, что у нас с тобой, Антошенька, так случилось, с тобой бы, да на всю ночку… О-о-ой, молодец како-ой… — тоненько будто пропела она.

Антон нашарил зажигалку, достал ее, чиркнул и поднес к ее лицу — оно показалось ему изумительно красивым. Даже глазам не поверил.

— Ох, какая ты!.. А как же это мы… чуть с ума не сошли?..

— Так это ведь кто не сошел, а кто и… того, мой хороший… — Она погладила ладонями его щеки. — Слушай, подари зажигалку, а? На память. И хоть свет какой. От тебя… Жалко, что ль?.. Ну да, ты куришь, тебе нужней.

— Вопросов нет, на, возьми, у меня, по-моему, еще есть.

Она взяла зажигалку, высекла огонек, пристально посмотрела на него, потом осветила лицо Антона и сказала:

— Славный ты мужик… Ладно, пойду. А ты теперь не ходи за мной. Иди в передние вагоны.

— Ты чего-то боишься?

— Не боюсь, но мало ли?.. Скажу, мы с тобой были в том вагоне. — Она кивнула на соседнюю дверь. — Узнавали, чего и как… Нам-то теперь тут ночевать, так думаю… С барахлом до города не добраться… А ты, если торопишься, можешь вперед, по путям пройти, а потом спустись с насыпи, там недалеко увидишь шоссе из Цемдолины в город, транспорт бегает.

— Но, может, я тебе все-таки помогу, а?

— А как? Да и не одна я. Через купе еще соседки. И в следующем вагоне наши… Одной-то нельзя: отнимут, ограбят, сам понимаешь небось…

У Плетнева никак не укладывалось в голове, что после всего случившегося можно вот так запросто разбежаться. Но, похоже, Зоя именно об этом и думала. Что ж, видно, так тому и быть.

— Что ж, тогда, может, пойду и я? — нерешительно заговорил он. — Не знаю, что и сказать…

— А ничего не говори, милый… Может, и не увидимся, а может… Если хочешь, адресок запомни. Спортивная, восемь. Зоя Лупий, я, значит. Это на северной стороне. С матерью живу, брат есть, в школе учится. Еще женишок бегает, но тебе — не соперник. Ну дай-ка еще разок — на прощанье…

Она мягко, даже бережно, поцеловала его, а он будто ждал еще чего-то и не успел ответить на поцелуй. Она отстранилась, помолчала, провела ладонью по его груди и ушла в вагон. Антон поглядел ей вслед и открыл дверь для перехода в соседний вагон…

— Где ходила-то? — сразу напустилась на Зою соседка-«челночница».

— А там, — Зоя небрежно ткнула себе за спину большим пальцем, — выясняли, чего случилось. — Она устало села на то место, где сидел Антон, и прикрыла горящие губы ладонью.

— Все кинула, а я, значит, приглядывай?

— А я за твоими шмотками, выходит, не смотрела? — сварливо вскинулась Зоя, не глядя на нее.

— Да я не к тому… Ну и чего узнала-то? — не отставала соседка.

— Энергию вырубили.

— Дак оно и без того понятно! А починят когда, сказали?

— Сами не знают, — морщась, как от боли, отмахнулась Зоя.

— А этот где? — Соседка кивнула на место, на котором сидела Зоя.

— Решил не ждать… Дела, сказал, у него какие-то…

— А мужик-то ничего, — задумчиво заметила соседка, пересаживаясь к Зое поближе. — Не узнала, кто такой, откуда? Командировочный небось?

Зоя неопределенно пожала плечами и уставилась в черное стекло. Достала зажигалку, посмотрела на нее, чиркнула разок-другой, стала смотреть на маленький язычок пламени… Хотелось плакать…

Глава третья ЦЕНА ХАЛЯВЫ

Парикмахерский салон с изысканным названием «Фея красоты» на Приморской был ярко освещен. Празднично играли бегущими разноцветными лампочками и наружная вывеска, и витрина, и сам салон внутри. Несмотря на поздний час, в уютном зале всего на пять мест еще находились очень полная женщина средних лет и молоденькая рыжеватая девушка с острым, как у лисички, носиком. С женщиной, важно восседавшей в кресле, работала парикмахерша Надежда Ивановна, сорокалетняя хозяйка салона, уставшая за долгий день и не чаявшая поскорее закончить сложную укладку ее вишневого цвета волос и закрыть за этой привередливой, невыносимой посетительницей дверь.

Снаружи, у тротуара, клиентку ожидала дорогая серебристая иномарка с молодым водителем. Тот медленно прохаживался вдоль фасада салона, поглядывая в широкое витринное окно. И всякий раз, будто встречаясь с ним взглядом, отраженным в зеркале, «вишневая» женщина приветливо помахивала ему растопыренными пальцами, унизанными толстыми кольцами и перстнями. Надежда Ивановна видела эту игру и мысленно усмехалась: поди, весь «золотой запас» на себя нацепила. В ушах клиентки болтались тяжелые серьги с рубинами, а с полной, складчатой сзади шеи свисал, покоясь между пышными волнами высокого бюста, крупный кулон — из того же сета. Поэтому что больше охранял тот высокий молодой человек явно спортивного телосложения, можно было еще гадать.

Молодая девица, похожая на известную куклу Барби, сидела в бигуди под колпаком большого фена, сохла и ожидала, когда Надежда Ивановна закончит со «старухой» и начнет делать укладку ей.

Обе эти клиентки шли, как обычно, по предварительной записи, но Тамара, к которой так поздно пришла девица, опоздавшая всего ничего — подумаешь, на какие-то пятнадцать минут! — скорее всего, забыла предупредить Надежду Ивановну про нее и отпросилась пораньше. Петька ее приболел, затемпературил. Перекупался небось, босяк, что им холодная вода! Вот она и сорвалась, чтоб детского врача успеть вызвать на дом. А этой рыжей «сопле» обязательно требовалась, понимаешь ты, фирменная прическа! Ответственное свидание у нее с женихом! Ишь ты!

Можно было, конечно, послать ее подальше, сославшись на ее же собственное опоздание, или извиниться, объяснив отсутствие Тамары форс-мажорными обстоятельствами — сынишка, мол, заболел, но в том-то и беда, что нынче за каждую клиентку приходилось бороться. Время другое пришло, и тянет иной раз послать какую-нибудь наглую дуру подальше, да приходится сдерживать язычок. Город не так уж и велик, а плохая слава быстро разносится. И конкуренток только на одной Приморской уже три штуки — «Молодость», «Идеал» и «Локон». Хоть и не густо у них с фантазией, зато салоны расположены ближе к центру…

К тому же и девица эта, помнила Надежда Ивановна, в последнее время несколько раз посещала ее «Фею…» и предпочитала, чтобы именно Тамара работала с ней. Ну как же, мода такая нынче — свой личный мастер!..

Симпатичная, остроносенькая Алиса с кукольной внешностью вообще-то по паспорту была Олесей, но с детства не любила свое имя, а когда прочитала книжку Льюиса Кэрролла, одну из немногих, кстати, которые были необязательны для чтения по школьной программе, то возненавидела «эту Олесю» окончательно, остановив свой выбор, естественно, на Алисе.

Сидя накрученной под шумящим феном, она от нечего делать смотрела по телевизору, стоявшему на подставке, укрепленной на противоположной стене, музыкальный клип Мадонны и очень жалела, что в школе относилась с пренебрежением к английскому языку. Сейчас бы слова понимала и могла даже подпеть, голос-то у нее неплохой, а не только мычать знакомую мелодию “Sorry”. Вот будь здесь Славка, он бы подсказал, у него с «инглишем» все тип-топ! Ну ничего, зато она поразит его сегодня своей внешностью. Она уже заранее продумала тактику, и Славка будет окончательно повержен! Именно сегодня, в день его торжества… Ох, что будет, что будет!..

Девушка мечтательно закатила глаза. Их отношения со Славкой, до недавнего времени, можно сказать, теплые и товарищеские, вдруг обернулись куда более серьезными намерениями. И Алиса поняла это, увидев взгляд Славки, которым он окинул ее, когда она была на пляже. Ой, как посмотрел! Алисе даже горячо стало. Нет, она знала, что хороша собой, на нее и другие мальчишки поглядывали так иной раз, что почему-то становилось стыдно. Но Славка — он другой. Он, когда даже просто за руку ее берет, так у нее сердце екает. И она теперь прекрасно понимает почему. Потому что и она давно хочет того же, чего и он! Но если раньше у нее еще были сомнения по поводу того, любит он ее или нет, то теперь, после того, что он ей рассказал, взяв жуткую клятву хранить молчание, она готова сделать для него все, что он скажет, и следовать за ним куда угодно, хоть на край света, лишь бы находиться в его объятиях… Да, лишь бы в объятиях! А сегодня у них все так и будет. Потому что у мамы ночное дежурство в больнице, и дома она появится утром, только после того, как приступит к работе новая смена. А Славка всю ночь проведет наконец с ней, у нее в комнате! Ее Славка!.. Ой, скорей бы!.. И чего эта корова расселась тут? Время-то идет!.. А она красивая все-таки, эта Мадонна, вот бы стать похожей на нее!..

Алиса заерзала от нетерпения. Еще и тетя Тамара ушла, не предупредив… Жди теперь, когда Надежда Ивановна освободится! И чего она возится с той «старухой», как девушка с ходу окрестила клиентку? Подумаешь, вся в золоте! Да она, Алиса, если угодно, сама может столько золота теперь на себя навесить, что этой «старухе» и не приснится! Славка говорил…

Стоп! Мало ли о чем он ей говорил? Молчок, никто этого знать не должен. Ни одна живая душа. Только она, как он сказал, его любимая женщина… Ах, как здорово чувствовать себя настоящей, любимой женщиной!..

Фен еще этот шумит… Может, звук у телевизора сделать погромче?

Алиса дотянулась до пульта и усилила звук. Мадонна уже пела следующую песню, которую девушка слышала, но запомнить не могла.

Надежда Ивановна обернулась к ней, поморщилась и сказала, пытаясь быть вежливой:

— Пожалуйста, сделайте потише!

Алиса хотела возразить, но в этот момент погас свет. У нее будто екнуло в груди: неужели?!

— Эй! — закричала она, уже догадываясь о том, что произошло. — Зачем свет убрали?

— Подождите, пожалуйста, я сейчас посмотрю, — торопливо ответила Надежда Ивановна. — Посидите минутку спокойно, я сейчас лампу принесу, и мы посмотрим. Но боюсь, что это не у нас, вряд ли что-то с напряжением, скорее, это снова в городе… — Она вышла.

— Черт знает что тут у вас делается! — спустя короткое время воскликнула «старуха», находясь в полной темноте. — Ну куда же вы ушли, Надежда Ивановна? Почему вы меня бросили?

— Иду, иду! — ответила та из коридора и вернулась с зажженной керосиновой лампой в руках.

Это нехитрое изделие местной промышленности еще советских времен, к сожалению, знали все в городе, оно было палочкой-выручалочкой, ибо свет отключали довольно часто, особенно в последнее время, объясняя огромной задолженностью городских коммунальных служб перед энергетиками Краснодарского края. О зимних же месяцах ни прежде, ни теперь вообще говорить не приходилось — обычное явление.

С улицы в салон быстро вошел молодой человек, тот, чей автомобиль стоял под окнами.

— Кристина Андреевна, что случилось? С вами все в порядке?

— Сережа! Ну какой может быть порядок в нашем городе?! — возмущенно заговорила «старуха». — Ты же видишь, в самый ответственный момент отключили электричество! А что, я смотрю, на улице тоже темнота?

— Да, я видел, что по всей улице свет погас. И что делать прикажете? Может быть, развернуть машину и посветить фарами?

— А что, это выход! — снисходительно засмеялась «старуха». — Как считаете, Надежда Ивановна?

— Ну что вы, зачем?

— Эй, я не досохла! — крикнула Алиса, чтобы привлечь и к себе внимание. — Чего вы выключили-то?

— Вы не волнуйтесь, вероятно, у всех электричество отрубили, — смогла наконец высказаться и хозяйка салона. — Вы же знаете, это у нас случается. И далеко не в первый раз. Я думаю, скоро включат обратно! Если хотите, подождите минутку, я сбегаю и спрошу у соседей! — И она выбежала на улицу, освещаемую лишь проезжающими мимо машинами.

— Ха! Она думает! — оскорбленно воскликнула вредная «старуха». — И опять убежала черт знает куда!

— Мань! У вас света тоже нет? — донеслось с улицы. — Да вижу, вижу! — Надежда Ивановна, запыхавшись, вернулась в зал. — Девушки, молодой человек прав, на всей улице света нет. Но наверняка это временное явление, вам же известно, в городе такое не раз бывало…

Алиса достала из кармана мобильник и посмотрела на экране время. Да, именно об этом и говорил ей Славка. Девушка усмехнулась и вытащила из колпака фена голову с бигуди. Посветила себе мобильником, как фонариком, поглядела в зеркало.

— Говоришь, бывало? — пробормотала очень тихо. — Нет, такого у вас еще не бывало…

— Девушка, — обернулась парикмахерша к Алисе, — вы не волнуйтесь, сейчас дадут свет, и вас досушим. Все будет нормально, о господи… А вы, Кристина Андреевна, практически готовы, — подобострастно сказала она «старухе». — Еще штришок — и полный порядок. В самом лучшем виде и несмотря на временные катаклизмы… — Это она так, надо было понимать, пошутила. — С вами мы, слава богу, успели!

— Хорошо говорить — успели! Я тороплюсь, а вы, словно нарочно, время тянете! И еще уверяете, что считаетесь лучшим салоном в городе? Заканчивайте же, наконец! Сколько можно болтать?!

Ух, до чего же злобная, вредная старуха! Алиса посмотрела на нее с откровенным презрением, но той было по фигу, она же ничего не видела в полутьме.

— Ну вот, вот, вот… — торопилась Надежда Ивановна, пшикая на готовую прическу лаком из аэрозольного баллончика. — Вот и порядок, ах, красота какая! И волновались вы совершенно зря! Можете вставать.

«Старуха» бурчала что-то, расплачиваясь при свете керосиновой лампы.

— До свиданья, всегда ждем вас, Кристина Андреевна, будем рады…

Хозяйка парикмахерской проводила «старуху» до дверей, словно передала с рук на руки молодому человеку, закрыла за ними дверь и вернулась к Алисе, облегченно вздыхая и повторяя как заведенная:

— Все будет нормально, нормально….

— Ничего не нормально! — теперь уже сердито воскликнула Алиса. — Мне же волосы не высушили! А вы уже наверняка закрываетесь!

— Не закроемся, не волнуйтесь, раз такое дело… — попыталась успокоить ее Надежда Ивановна, подвигая лампу ближе и быстро снимая бигуди. — А вы знаете? Волосы-то у вас практически высохли.

— А я вот тоже тороплюсь! — настаивала Алиса. — У меня, может, судьба сегодня решается! А вы не сделали мне прическу… Все пропало!..

— Девушка, я повторяю, не волнуйтесь, сейчас наверняка свет скоро включат…

— А если не включат? — злорадно спросила

Алиса.

— Если не включат, я вам и так уложу в самом лучшем виде, чтоб вы были довольны. И, если пожелаете, даже скидку для вас сделаю.

— Конечно, сделаете! — строго заявила Алиса. — И чтоб пятьдесят процентов, не меньше!

Бедная Надежда Ивановна тяжело вздохнула:

— Девушка, но ведь свет не я же выключила, поймите…

— А оно меня волнует? В общем, даю вам пять минут и — ухожу!

— Хорошо, — покорно согласилась парикмахерша, начиная укладывать волосы Алисы. — Пусть будет пятьдесят процентов, раз вы так настаиваете…

Алиса сидела в кресле, мечтательно закрыв глаза, и размышляла о том, что уже сегодня, а про завтра и говорить нечего, повсюду будет навалом халявного мороженого. Потому что любовь от нее уже никуда не уйдет. После тех тайн, в которые Алиса была посвящена Славиком, они с ним обязательно станут неразлучными, как… ну как попугайчики, которые такие забавные! Вот и свое будущее Алиса тоже представляла себе как одну долгую и забавную историю, в которой главное место у них будут занимать, конечно, любовь и обожаемое ею карамельное мороженое. Нет, мороженое лучше все-таки сейчас, а не потом. Ситуация-то в городе будет неподконтрольная, как хитро заметил ее любимый Славик. Скорей бы он заканчивал, что ли, там, у себя, и приходил, ведь ждать становится невтерпеж!..

А в голове у Надежды Ивановны роились совсем другие, обидные мысли.

«Что ж это за народ такой у нас? — с грустью задала она себе вопрос. — Откуда эти люди только берутся? Ну случаются же ситуации, в которых нет никакой твоей вины, ты сам страдаешь по причине чьего-то разгильдяйства, а они, все прекрасно понимая, тем не менее стремятся хоть на копейку, а нажиться на твоем несчастье! Вот и выходит, что ты в конечном счете отвечаешь за чужие грехи и сам же, по сути, оказываешься виноватым… А эти? Они — в шоколаде… В золоте с ног до головы… Учили, строили — и все впустую… ни малейшей совести у людей. Кому — конец света, а им — халява!»

Наконец, она закончила укладку у этой «сопли», слегка побрызгала волосы лаком, поправила пару локонов и сняла с клиентки пелерину.

— Я вам посвечу, можете смотреть, зеркальце подержать? — Она подняла лампу. — Пожалуйста.

Алиса критическим взглядом оглядела свою прическу и, чтобы держать марку, сморщила носик.

— Ну так вроде ничего, — недовольным тоном сказала она. — Конечно, если б не ваше освещение, можно было бы и лучше, но — сойдет… Значит, как мы договаривались?..

— Да-да, — поспешно ответила Надежда Ивановна усталым голосом, — хотя моей вины тут нет, вы понимаете, но тем не менее…

Алиса отсчитала четыреста рублей — половину той суммы, что стоила ее сегодняшняя прическа, — и подумала, что и этого многовато, жаль, что сразу не стала торговаться, настаивать на еще большей скидке. Но подумала, что, наверное, не стоит портить отношения на будущее, а сейчас вдруг поняла, что больше вообще сюда не придет, они же уедут отсюда со Славкой! Он ведь твердо обещал!

А Надежда Ивановна, проводив «соплю», заперла дверь, кинула деньги на столик и опустилась на стул — ноги уже не держали. Посидела, глядя на прыгающий огонек фитиля лампы и пытаясь вспомнить, какая мысль мелькнула у нее, когда девчонка отсчитывала деньги…

Вспомнила-таки! Вот! Выбегая на улицу, она обратила внимание, что во тьму погрузилась не только Приморская с ее домами и уличным освещением, а, похоже, и соседние улицы, и, возможно, весь город. И это значило, что случилась не просто авария местного значения, а нечто куда более серьезное. И поэтому надо будет завтра, с утра пораньше, забежать в магазин напротив дома. Ведь если со светом действительно возникла серьезная проблема, в магазине «накроются» все холодильники, и мясные продукты наверняка выбросят по сниженным ценам, чтоб совсем не прогореть. И взять надо будет побольше, с запасом, а дома кинуть в погреб, на ледник, — ничего с ними не случится…

Глава четвертая НОЧНОЕ ШОССЕ

Плетнев, пройдя весь состав, выбрался из первого вагона и словно нырнул в сплошную черноту — ни огонька, ни даже проблеска. Проводница, стоявшая на освещенной фонарем со свечкой внутри передней площадке — это чтобы в вагон не проникли незваные посторонние, — на вопрос Антона, куда идти, ответила, чтоб он шел, ориентируясь на рельсы. А через полчаса, как будет идти, дойдет до моста, под которым проходит шоссе. Ну а там уже ориентироваться по свету фар автомобилей. Справа — Цемдолина, слева — собственно город. Может, кто и подбросит. На вопрос, далеко ли до города — ну в том смысле, во что обойдется дорога, на какую сумму ориентироваться? — ответила, что это зависит от того, на кого нарвешься. Если, к примеру, мужики с Цемдолины, то возьмут по-божески, а если хохол окажется, которых тут в последнее время много набежало, так тот три шкуры содрать норовит. Жадные они, дома-то у себя ничего им не светит, вот и бегут сюда на заработки, деньги сшибать. А что за Цемдолина такая? Так поселок, где цемент производят, там — работяги, хохлам там делать нечего.

Странное дело, подумал Плетнев, неужели и тут так напряжен национальный вопрос? Украина ведь рядом, соседи… Шла б еще речь о Западной Украине, где «москалей» действительно недолюбливали, но и до конфликтов не доходило, хотя черт их всех теперь знает!.. Высокой политикой Антон не интересовался, считая ее пустым делом, но уж в России-то если возникнет вопрос насчет «трех шкур», то это как еще посмотреть. Да, многое ему до сих пор оставалось непонятным, еще после командировок в Сербию, в другие «горячие точки». Мир, словно в одночасье, перевернулся с ног на голову, возникли проблемы, о которых, был почему-то уверен Плетнев, люди давно уже позабыли. Выходит, нет, будто только и ждали, чтоб кто-то чеку из гранаты выдернул, — и сразу рвануло, да не в одном месте, а повсюду…

Плетнев шел, стараясь приноровить ширину шага к расстоянию между шпалами. Наступать на каждую — неудобно, не шаг, а черт знает что, мельтешня какая-то. Шагать через одну — тоже неудобно, чуть многовато, и нога сбивается… Он останавливался и прислушивался. Вдали, впереди, слышались шаги, негромкий говор — это топали пассажиры, ушедшие раньше. Оглядывался и снова прислушивался — сзади никто его не догонял. Да и он сам тоже не хотел никого догонять, тем более что чувствовал себя превосходно, совсем легко — вот что значит сбросить с себя лишний груз! Ухмыльнулся: все-таки молодчина она, эта Зойка! Прямо как угадала, что именно такой встряски и не хватало ему все последние месяцы, особенно те, что он занимался расследованием теракта. Зато всяких губительных эмоций было с избытком.

Стрелки на светящемся циферблате часов показывали начало первого часа ночи — это если отсчитывать от того момента, когда повсюду погас свет, что случилось около половины одиннадцатого. Ну и там дальше пока то да се, пока расстались с Зоей, и он прошел по вагонам… С проводницами поговорил… Короче, по всему выходило, что в пути он находится с полчаса, и, значит, мост должен быть теперь где-то совсем уже рядом.

А глаза между тем привыкли к темноте. И сама она не казалась уже кромешной, как говорится. И хотя ни луны, ни земных огней нигде не было, может быть, именно лучи дальнего света автомобильных фар и создавали какую-то определенную видимость светлеющего фона неба. Во всяком случае, Антон вполне различал уже чуть более светлые на темной земле полосы шпал и не промахивался ногой, как в начале пути. Или это уже далеко, за горами, за Кавказом, где-нибудь в Гималаях, занимался робкий рассвет, которому сюда еще шагать и шагать, но он-то уже есть, он в пути…

А Зойка, поди, спит и во сне улыбается, симпатичная женщина, которой так немного-то и надо — как она сказала? — славного мужика… для полного счастья… Не забыть бы адресок… Как там? Спортивная, это точно, а вот дом? Кажется, пять. Неважно, зато фамилию не спутаешь — Лупий, надо же! Женишок, сказала, не соперник?.. Да, неплохо бы с ней, да на всю ночку… Опа! — Плетнев запнулся в шагу, потому что не увидел очередной шпалы и носком ботинка уткнулся в край рельсы. Он присел на корточки и ощупал рельсу. Сообразил, что добрался, кажется, до моста, а здесь, говорила проводница, где-то должен быть и спуск с насыпи. Вот только как его найти?

Недалеко внизу, метрах в пятидесяти примерно, из-за поворота выкатил грузовик, и его фары, подпрыгнув лучами, осветили низ лестницы, идущей сверху, то есть отсюда. А вот и начало железных перил.

Держась за них, Антон начал спускаться и вскоре ступил на твердую поверхность асфальта. А вылетевшая из-под моста легковушка с ходу мазнула по нему фарами, ослепив, но, не останавливаясь, промчалась мимо. Плетнев даже и руку не успел поднять. Сориентировавшись, он перешел на другую сторону шоссе и пошел по нему опять вдоль насыпи, там, где-то впереди, как опять же объясняла проводница, был поворот в сторону города. Ничего страшного, машина догонит. Можно ей на всякий случай и зажигалкой посветить. Антон поискал в сумке и нашел вторую зажигалку, чиркнул — она загорелась.

Он шел, но никто его не обгонял. Навстречу двигались редкие машины, они освещали издалека ровную ленту шоссе. Наконец, дошел до поворота, увидел впереди несколько качающихся огоньков. Донесся приглушенный расстоянием разговор. Очередная машина, шедшая навстречу, осветила козырек автобусной, надо было понимать, остановки.

Антон подошел ближе и почувствовал уже носом табачный дымок. Люди замолчали, словно ждали чего-то от него.

— Здравствуйте, — сказал он негромко. — Я с поезда, застряли… Скажите, отсюда в город добраться можно будет?

— Не местный, что ль? — спросил хриплый, прокуренный голос.

— Вообще-то из Москвы. Командировка… — сказал Антон.

— Утра надо ждать, — ответил другой голос, помоложе. — Первый автобус пойдет в пять, а сейчас… эва, только час! Долго ждать… Сами стоим, может, кузов какой подвернется с Цемдолины…

— Скажите, а просто попутной машиной? Мне сказали в поезде…

— Ну, если ты, москаль, богатый, — гоготнул тот же хриплый, — тогда сколько угодно, бери первого, который проедет!

И снова Антон вспомнил проводницу. Спросил вроде шутливо:

— А «москаль» у вас тут что, как бы уже и не русский, да? Или бывшие соседи уже полностью к нам, в Россию, переселились и свои порядки наводят?

— Да не бери в башку, парень, — отозвался третий голос. — Это тут местные бизнесмены с Хохляндии свою моду вводить пробуют.

— А в рыло? — воинственно заявил хриплый.

— А это мы с удовольствием! — весело ответил молодой. — Ну-ка выдь на свет! Предъяви рыло! Да не прячься, выходи, поглядим, какое оно у тебя!

В группе людей послышался шум, несколько восклицаний, какой-то шлепок и сразу оправдания:

— Да шо вы, хлопцы? Вы шо?! Да то ж нэ я! Я ж шутковал!..

По шоссе застучали, удаляясь, каблуки.

— Побёг! — констатировал молодой и засмеялся, крикнул вдогонку: — А ну геть! — и засвистел по-разбойничьи.

Его поддержали, захохотали, но смех быстро стих, вероятно, настроение было не то. Люди снова закурили, забыв о забавной перепалке.

«Странная штука этот национализм, — подумал Плетнев. — Черт-те в чем гнездится. Вроде и повода нет, но обязательно найдется такой вот хрен, чтоб дерьма подбросить, чтоб навонять… А потом схлопочет по морде и всем жаловаться станет, что его обидели… И ведь обязательно найдутся для него заступники…»

Даже и не догадывался Плетнев, насколько был прав…

В начале третьего, когда небо над горами начало немного светлеть, так что стали различаться силуэты сидящих на лавке и стоящих вокруг козырька автобусной остановки людей, у Плетнева зазвонил мобильник. Антон достал трубку и отошел в сторонку, недоумевая, кому пришло в голову звонить ему в такое время? Посмотрел. Вызывал Петр Щеткин. Вспомнил Плетнев, что обещал сам перезвонить в Москву тут же, как только устроится в гостинице. Но не устроился и потому, естественно, не звонил.

— Слушаю, Петь. Привет. Чего ты так поздно?

— Хочешь сказать, рано? Ты где вообще-то? Чего молчишь?

— Так у нас тут нигде света нет. Вот и стою на шоссе, жду попутку в Новороссийск… Погоди, кажется, кто-то едет.

Мимо него на хорошей скорости пронеслась машина. В салоне горел свет, и было видно, что там даже перебор с пассажирами. Это, наверное, ехали те, что шли впереди Антона, а потом свернули не как он, налево, а пошли направо. Вот и поймали первыми.

— Ну рассказывай, чего у тебя там? Почему света нет? — спросил Щеткин.

— Чего рассказывать? В поезде был полный мрак. Электричество выключили задолго до подъезда к городу. Я прошел по вагонам. Народ шумел, возмущался, а у проводников допотопные свечки в фонарях, представляешь? Они носились как угорелые, успокаивали, что скоро дадут свет и, мол, тогда… А его все нет и нет. Ждали какого-то резервного питания, не дождались. Потом пообещали тепловоз подогнать, но и его тоже не было, вот я и отправился пешком. Теперь стою, жду попутку…

Дальнейшие объяснения не потребовались. Щеткин предложил созвониться днем, вроде бы у Меркулова какие-то мысли наклюнулись по поводу Сашки Турецкого. Попрощались, Антон сунул трубку в карман и присел на корточки — так меньше уставали ноги…

Где-нибудь спустя полчаса Антон услышал шум машины раньше, чем та показалась из-за поворота шоссе, вышел к трассе и зажег огонек зажигалки. Машина пролетела мимо, но, проехав метров сто, резко, с визгом шин, остановилась, и оттуда донесся голос:

— В город, что ль? Тогда подходи!

«Чего он, сдать назад не может?» — подумал Плетнев и крикнул:

— Сейчас подойду! — Обернулся: — Мужики, может, кому-то срочно надо? Так я все равно плачу, давайте, по дороге же, а?

— Да не, паря, — отозвался кто-то, — валяй сам, мы подождем, уже недолго.

— Ну как знаете. Пока, мужики.

— Давай, парень!

— Идешь, что ль? — крикнул водитель.

— Иду, иду…

Плетнев неторопливо подошел к машине со стороны открытой дверцы водителя. Это была обыкновенная российская «пятерка». Тот включил свет в салоне, и Антон увидел, что имеется одно свободное место сзади. Там уже сидели мужчина и женщина средних лет, с узлами на коленях, а рядом с водителем расположился совершенно лысый толстяк. Пассажиры не обратили на него, когда он открыл заднюю дверцу, никакого внимания.

— До города подбросишь? — спросил Плетнев, собираясь уже сесть.

— Отчего ж нет? — ухмыльнулся водитель в белой курортной кепочке, обернувшись. — Милое дело… Сто баксов — и садись!

— Ни хрена себе цены у вас! — покачал головой Плетнев. — С ума, что ль, посходили? Даже у нас, в Москве, таких цен нет!

Слукавил Антон, и в Москве таксист тоже запросил бы с него в ночное время те же самые сто долларов, чтоб доставить его в город из любого аэропорта. Если б Плетнев ему дал. Но в Москве — другое дело, там муниципальный транспорт работает, да еще и всякие частные автолайны. А здесь — глушь, видать, беспросветная.

— Ну ты едешь? — нетерпеливо крикнул водитель. — Если не хочешь, так не держи машину!

Жалко таких денег, конечно, но что делать?

— Ладно, поеду, — ответил Плетнев, садясь.

— Деньги вперед! — торопливо заявил водитель.

— Да что я, выскочу на ходу, что ль?

— А кто тебя знает! — вроде бы опасливо ответил водитель. — Закон у нас такой. Чтоб вперед…

— М-да-а… — протянул Антон и полез за бумажником. А шофер машину не трогал с места до тех пор, пока не получил свою сотню. А потом стал ее аккуратно засовывать в собственный бумажник. Он уже не торопился, будто ждал чего-то. И, видно, дождался.

Откуда-то сбоку, в свете зажженных фар, появился крупный кряжистый мужик и сразу сунулся к водителю.

— Здорово, земляк, — очень знакомым, хриплым голосом поздоровался он. — Как хорошо, что тебя встретил. Опаздываю, понимаешь, на смену. Подбросишь по дружбе?

— Здоров! Ну а как же своим-то отказать? Непорядок, да? — Он обернулся. — Давай, москвич, вылазь! Лови себе другую машину. Видишь, человек опаздывает?

— С чего это я буду «вылазить»? — передразнил Антон. — Ты деньги взял? Вот и вези. Пусть твой земляк ждет теперь попутку.

— Не, ты понял? — обратился водитель к хриплому.

— Та ж москаль, одно слово, — с угрозой отозвался тот и рывком отворил дверцу. — Вылазь, сука, раз ты по-людски… — И хриплый ухватился за ремень сумки Антона, выдергивая его наружу.

Плетнев точным ударом по рукам нападавшего отбросил руки хриплого от себя, после чего увесисто хлопнул водителя по плечу:

— Деньги возвращай! Сто баксов, что взял у меня.

— Какие деньги? Какие баксы?! — завопил водитель таким голосом, будто Антон собирался его убивать.

— А ты шо, гроши у нэго брав? — изумился хриплый.

— Да не давал он мне никаких грошей! Я ж только цену ему называл! Вон и свидетели подтвердят! Подтвердите, люди добры!

Но пассажиры молчали, а женщина — та вообще так прижалась к своему спутнику, что освободила половину сиденья.

— Та-ак, — с угрозой протянул Плетнев.

Драка никак не входила в его планы, да и хохол этот хриплый, успел Антон рассмотреть его при свете фар, был явно неслабым, но это уже не имело значения. А вот то, что водитель, согнувшись, загремел чем-то железным, этого нельзя было упускать из виду, наверняка монтировку приготовил заранее — для таких вот строптивых пассажиров. И хохол вдруг снова вцепился в плечо Антона и резко потянул его из машины. Ну с такими приемчиками им и делать нечего.

Антон, ловко развернувшись, точно выбросил вперед обе ноги и врезал нападающему в живот. Тот отлетел, охнул и стал оседать. Вот теперь можно было поговорить и с водилой.

Плетнев ловко выскочил из машины и перехватил руку водителя, в которой была зажата монтировка. С переднего сиденья неожиданно выскочил толстяк и кинулся на помощь водителю с другой стороны. А тут еще и хохол опомнился и стал, громко матерясь, причем чисто по-русски, подниматься на ноги. С троими нелегко, конечно, но ведь учили же недаром… Да и практики в жизни хватало…

Но в этот момент по их группе ударил луч от фары, и к машине стремительно подкатил, заметил Антон боковым зрением, мотоциклист. А вот этот уже был совсем лишним.

— Ну вот что я вам скажу, хлопцы, — стараясь не показать ярости, спокойным тоном начал Плетнев, — раз вы такие наглые и настырные, мне придется сейчас вас всех троих крепко наказать. Причем по-черному. Вы не поняли, на кого нарвались. А ты, — он кивнул мотоциклисту, — лучше не подсовывайся под руку.

Видно, услышали нападавшие что-то в его голосе, потому что на миг замерли, а мотоциклист звонко расхохотался, чуть приподняв забрало шлема, и хлопнул Плетнева по спине:

— Здоров! Ты чего, совсем не узнал меня? Извини, что опоздал. Я-то думал, ты к нам отправишься, а ты, оказывается, сюда. А чего эти от тебя хотят?..

Но трое молчали, переваривая появление у Антона, видать, серьезной подмоги. Да и водителя Плетнев все еще крепко держал за руку, слегка вывернув его кисть с монтировкой на сторону, отчего тот просто вынужден был и сам нелепо изогнуться.

— Эй, Цемдолина родная, чего молчим? — весело крикнул молодой, судя по голосу, парень. — Чем вам мой друган не угодил, а? Да отпусти ты его, — он снова легко шлепнул Антона по спине, — куда он денется?

Плетнев оглянулся, подумал и оттолкнул руку водителя, тот попятился, потирая запястье.

— Ну, какие проблемы? — баском спросил мотоциклист.

— Да это не у нас, это у дружка твоего сейчас будут большие проблемы, — с угрозой заявил водитель. — С памятью у него хреново… Деньги, говорит, давал за проезд, да только ни я, ни вот пассажиры мои не помним этого. Сто баксов требует! А где я их возьму ему? И ты считаешь, мы ему спустим, да? Как же…

— Сто баксов? Гляди-ка! Да ведь вот какая штука, мой-то друган никогда ничего зря не говорит. А свидетели твои, если я их сейчас сам спрошу, так они обязательно всю правду про тебя выложат. Но я пока не буду. А вот ты мне ответь. Ты ж наш, цемдолинский, так?

— Ну… — неуверенно ответил водитель.

— Чего «ну»? Гну! Вон, вся задница в цементе! — Мотоциклист пнул ногой задний бампер. — А раз так, то ты должен и Слона из пятого цеха знать. Верно говорю?

— Ну… Кто ж Слона не знает? И чего с того?

— А то, что Слон сегодня моему старшему брату полянку накрывает, понял? Можешь под вечер заглянуть на Строителей, сам убедишься. Так вот, я и говорю: брат шепнет Слону, что один водила грешный, что на «пятерке» по ночам баксы стрижет, сунул к себе в карман деньги моего другана, и надо бы их оттуда вынуть, чтоб гостя нашего не обижать, и водиле тому популярно и доходчиво разъяснить, что он поступил очень неправильно. Соображаешь, чего Слон тебе на это скажет?

— А кто мне запретил? — запротестовал водитель. — Моя машина! Кого хочу, того и вожу!

— Так ты подумай, прежде чем отвечать станешь Слону, а пока в карманах у себя пошарь — вдруг забыл? Бывает же такое. Да и номер у тебя, как нарочно, замазан! — Мотоциклист уже сильнее пнул задний бампер. — Но ничего, разглядеть вполне можно…

— Чего глядеть-то? — уже с неуверенной интонацией возразил водитель, снимая кепочку и вытирая ею почему-то сразу вспотевшее лицо. — Не было, говорю… Разве что посмотреть?..

Он сунул руку в карман, а другой, с зажатой в ней монтировкой, заслонился от луча слепящей фары мотоцикла.

Хриплый между тем как-то неохотно отступил в сторону, в тень. И сразу словно растворился в темноте. Толстяк же, набычившись, оглядел мотоциклиста, сердито сплюнул, вернулся в машину и захлопнул за собой дверцу. А водитель стал медленно и задумчиво шарить в карманах.

— Ты в бумажник загляни, — посоветовал Плетнев, получая отчасти даже удовольствие от непонятного еще ему спектакля.

И водитель, будто опомнившись, вытащил бумажник, раскрыл и даже глаза вытаращил от изумления.

— Да вот же ж! — воскликнул он с фальшивой радостью. — Вспомнил! Он же ж мне, и правда, чего-то сунул, какую-то бумажку, а я и не понял, что это. Вот эта, наверное, его? — И он протянул стодолларовую купюру мотоциклисту.

— А зачем она мне, ты хозяину отдай.

Водитель, не глядя на Плетнева, повернулся к нему:

— Твоя, что ль?

— Моя, — ответил Антон, забирая купюру. — А с этих что, тоже в городе две шкуры спустишь? — Он кивнул на мужчину и женщину, сидевших испуганными мышами на заднем сиденье.

— Зачем? Они заплатили, это я помню точно.

А вот про тебя, извини, забыл. Да и темно…

— Видишь, как быстро память восстанавливается? — засмеялся мотоциклист. — А ты, значит, моего другана хотел обуть? Не шали на дороге, дядя, — добавил он строго, садясь в седло мотоцикла. — Ладно, вали отсюда. А ты ко мне пристраивайся. — Он показал Антону рукой сзади себя. — Сейчас с ветерком долетим!

— Спасибо, земляк, — вроде бы даже и обрадовался водитель такому выходу из ситуации. — Раз ты сам повезешь, тогда мы поедем, да? А Слона не стоит беспокоить, чего не случается, верно, москвич? — Он быстро нырнул за руль, и машина тут же тронулась — без того, хриплого хохла, так и исчезнувшего в ночи, будто его никогда здесь и не было.

Как понял Антон, это была обычная дорожная практика таких вот мелких ночных грабителей. Их тут небось целая шарашка работает, и кто сдачи дать им не сможет, тот, считай, ограблен. И доказывать некому. Ловко устроились.

— Спасибо, парень, — сказал Антон, садясь сзади мотоциклиста, поджимая длинные ноги и не без труда устраивая их на задних подножках. — Выручил… Я бы, конечно, справился, но без сильного мордобоя точно не обошлось бы. А кто-нибудь и в больнице мог оказаться. Вот и разбирайся потом. Да и меня, не исключаю, тоже могли бы задеть, а с подбитой рожей входить в доверие к вашему местному руководству не резон, конечно. А мне некогда гримом заниматься, товарища найти надо, боюсь, что он в беду мог попасть…

— У нас в городе, да?

— Все вроде бы ведет сюда. Утром зайду в городскую прокуратуру, разберемся, думаю, помогут.

— Ты лучше мне расскажи, мои друзья помогут тебе быстрей.

— Ладно, спасибо, буду иметь в виду… А ты, вижу, с этими, из Цемдолины, не шибко церемонишься? И Слоном его определенно испугал, ишь как он сразу заюлил! Кто этот Слон, авторитет какой-нибудь? Из местного криминала?

— Нет, — со смехом ответил мотоциклист, — Слон — это мастер из пятого цеха, его в поселке все знают, он уже лет тридцать на заводе. У нас там рабочий район, бандюки долго не держатся. Ну попадаются, конечно, уроды вроде этих, а так в основном нормальные мужики.

— Ты говоришь, этот Слон — друг твоего брата?

— Не, он отец моей сестры. Но если бы я этим сказал, что Слон — и мой отец, они бы сразу поняли, кто я.

— А кто ты? — уже с улыбкой спросил Антон шустрого парня.

— Это… смотря для кого… — туманно ответил мотоциклист и натужно закашлялся.

— Чего у тебя с голосом? В горле запершило? — участливо спросил Плетнев. — Погоди, дай-ка я в сумку загляну, у меня там, по-моему, осталась бутылка воды. Может, глотнешь?

— Не, не надо! Это потому что я с ними старался басом говорить, для солидности… Ладно, поехали. Только крепче держись! И шлем надень, — сказал мотоциклист, отстегивая от кофра на багажнике шлем и передавая его Антону. — Поедем быстро, я медленно не умею, — весело заключил он, хлопнув себя по бокам. — Давай хватайся!..

Антон обхватил парня со спины и сцепил пальцы в замок у него на животе. Удивился, до чего же тот худенький. Но, видать, крепкий, поджарый. Или это ощущение от жесткой кожи куртки-косухи, застегнутой «молнией» до горла…

Ехать оказалось не близко. Пока добрались до первых, городских уже домов, совсем рассвело. С победным ревом мотоцикл промчался к центру города и, сбавив скорость, и соответственно с меньшим уже шумом, подкатил к двухэтажному старому зданию с облупившейся штукатуркой на кирпичных стенах и красной вывеской у входа. Это была городская прокуратура.

Солнца еще не было, улицы пустынны. Они промчались по безлюдному городу, который, казалось, словно вымер. Чистенький, белый и… пустой. Странное ощущение.

Антон слез с мотоцикла, стал снимать шлем. Положил на сиденье. Надо было как-то поблагодарить парня, руку там пожать, слова какие-то сказать. Но Плетнева чуть покачивало от непривычно быстрой езды по дороге, которая все время петляла.

— Ну как, нормально себя чувствуешь? — спросил мотоциклист, снова слегка приподнимая забрало шлема, словно не желая открывать перед Антоном свое лицо. Странный парень, подумал Плетнев. Ну не хочет — его дело.

— Спасибо за помощь, — сказал он наконец и протянул руку. — Давай хоть познакомимся. Меня Антоном зовут.

Парень помедлил, потом стянул с руки перчатку и тоже протянул руку: ладонь у него была узкая, с длинными пальцами, ногти которых были покрыты розовым, почти прозрачным лаком. И еще — колечко на мизинце.

Плетнев держал эту ладонь на своей и тупо рассматривал, не зная, чего делать — пожать или как? Поднял глаза на парня. А тот другой рукой ловко сбросил шлем, из-под которого золотистой волной хлынули длинные волосы. Мать честная! Девица!..

— Мила… — услышал остолбеневший Плетнев. Его совершенно сбил с толку чистый, похожий на звон сразу нескольких маленьких колокольчиков смех девушки. — Очень приятно! Не ожидал?

И Антон вдруг почувствовал, что начинает безудержно и густо краснеть. Это его руки словно вспомнили, как цепко хватались за тело девушки во время крутых виражей мотоцикла, и где там был ее живот, где грудь… Господи, надо ж такое!

Увидев его искреннее смятение, Мила засмеялась еще громче и веселее, хлопая себя руками по бедрам, по коленкам, затянутым черной кожей.

Антон совершенно обалдел. Так он еще никогда не влипал! И девушка это видела и прекрасно понимала. И потому смех ее был не иронический, а добрый, дружеский…

— Ты извини меня, Антон, — сказала она наконец, вытирая тыльной стороной ладони глаза, которые, похоже, у нее слезились от смеха, — я совсем не хотела тебя разводить. Это перед мужиками надо было выглядеть, иначе б они… ну сам знаешь, послали бы подальше, и дело с концом. У нас ведь бабе в мужской разговор вмешиваться не положено, понимаешь?

— А то… — пришел в себя Плетнев. — Везде так… Но ты меня тоже, пожалуйста, прости…

— За что? — удивилась Мила, глядя на него ясными глазами.

— Ну я… это… — Он попытался показать на себе руками, как держался за нее во время долгой поездки и как ему за эту его вольность теперь неудобно перед ней. — Ну ты… это… А?..

— Здорово излагаешь! — восхитилась девушка. — Э-э-э! Постой, да ты, может, решил, что я — «голубой»? — Она отрицательно затрясла головой, отчего волна волос вихрем окутала ее голову. — Не, я — совсем нормальная! — Она снова захохотала, окончательно выбивая Антона из колеи.

И он сообразил, что самое лучшее для него — не объясняться, а принять все, как есть. И тоже захохотал как сумасшедший.

Так они и смеялись — от всей души и будто подначивая друг друга к новым приступам смеха. Пока не устали. Она перекинула ногу через мотоцикл, сев боком, он присел рядом с ней, приобняв девушку рукой. Посмотрели друг на друга.

— Ну цирк… — устало выдохнул Плетнев.

— Не, ты понимаешь, — снова вернулась к своим объяснениям Мила, — если б я им заявила, что мой папа — Слон, они б меня запросто послали подальше. Ну и тебе пришлось бы с троими возню устраивать. Да еще б и ты загрузился: вот, мол, девка за меня заступается, так ведь?

— Ну не совсем, конечно, но лучше тебе было бы оказаться в стороне.

— А ты уверен, что разобрался бы с ними? — с интересом спросила Мила.

— Без сомнения.

— Такой крутой?

— Нет, Мила, школа… да и практика многолетняя.

— Чего-нибудь из спецов?

— Правильно мыслишь. Поэтому и ломать их мне нельзя — приравнивается к применению боевого оружия.

— О как! Значит, я все правильно сделала. Я так считаю: если можешь выручить человека, надо это делать. А подраться у нас ты всегда успеешь, наверняка поводов найдешь немало, пока будешь друга своего искать. Ну, к примеру, окажись тот водила с дружками не цемдолинскими, а портовыми, я бы не стала вмешиваться: себе дороже. Да мне им и сказать нечего. Слон для них — не авторитет.

— И правильно, нечего девушке зря рисковать… Слушай, Мил, а что, ты часто так вот парнем прикидываешься?

— А я не прикидываюсь. Просто говорю не «я пошла», а «я пошел» — и все. Под шлемом-то лица не видно. А все остальное, — она лукаво посмотрела на него снизу вверх, — ты ж сам небось уже обратил внимание?

— Ты извини, — снова завел он свою шарманку.

— Да ладно тебе! — отмахнулась она. — Я, когда была помоложе, слыхала про себя от соседок… Те матери говорили, мол, девка без сисек — как яхта без киля. Ну и чего? Сперва обидно было, чуть не заревела, а потом плюнула. Все, чего надо, есть, и все — мое. А кому не нравится, пускай топает!..

— Ну и молодец. И зря ты всяких дур слушаешь!

— Да никого я уже не слушаю… Чего комплексовать? Вот только б еще бабские интонации убрать, тогда б вообще…

— Чего — вообще? — Антон уставился ей в глаза. — И зачем? Ты ж красивая девушка. И голос у тебя… Одно удовольствие слушать, ей-богу!

— Ну спасибо… — Мила легко отмахнулась ладонью с перчаткой. — У меня теперь другие интересы, не женские… Мотоцикл вот… Компы… Железо всякое…

— Ты что, и в компьютерах разбираешься? — удивился Плетнев, но сообразил, что ничего здесь удивительного нет: время такое. И поколение рано повзрослело.

— А ты разве — нет?

— В мое время… Когда меня учили, Милочка, у нас такого понятия еще не было. Меня совсем другому учили. И я тоже учил…

— И научил? Это — «горячие точки», что ли, всякие, да?

— Вот видишь, какая ты умница. Значит, и мозгами тебя Бог не обидел. И вообще ничем он тебя не обошел! И мотоцикл ты водишь просто классно! И красивая ты девчонка! И храбрости тебе не занимать! И даже родитель у тебя и тот — Слон. Так что успокойся!

— А я и не волнуюсь! — Она посмотрела на него и опять кокетливо тряхнула головой так, что светло-серебристые волосы веером закрутились вокруг ее головы, мазнув своими кончиками Плетнева по губам, будто опахалом.

— А я видел живых слонов, — почему-то вырвалось у Антона. Вот уж о чем он меньше всего думал.

— Эка невидаль! — усмехнулась Мила. — В любом зоопарке…

— Нет, я их на воле видел… там. — Плетнев качнул головой в ту сторону, где скоро уже должно было появиться солнце.

— На Востоке?

— В Африке.

— А чего ты там делал? — Она посмотрела на него заинтересованно.

— Что умел… Чему научили… Только не подумай, что я хвастун, нет. Просто вспомнилось сейчас почему-то… Высокие такие, здоровые… важные… целое стадо. И слоненочек — вот такой, — он показал на мотоцикл, — может, чуть больше. Смешной… Мы отошли в сторону, чтоб дать им дорогу… Слушай, Мил, запиши мой мобильный, а? Извини, что я…

— Да чего ты все извиняешься? — Она с любопытством взглянула на него и улыбнулась. — Все равно записывать я ничего не буду, понял? Я, когда приезжаю к родителям, и свою мобилу отключаю, и на чужие вызовы не отвечаю. Закон. А если кто-то захочет вдруг меня увидеть, — добавила она многозначительно и, не выдержав серьезности, подмигнула Антону и засмеялась, — то он запросто найдет меня в «Снасти».

— А что это за «Снасть» такая?

— Интернет-кафе на набережной, в центре. Я там фактически каждый вечер бываю. И меня там все знают… А ты теперь у них, что ли? — Мила кивнула на красную вывеску у дверей горпрокуратуры.

— Нет, не то чтобы, но в некотором роде… Тот, кого я ищу, работал в Москве, в Генеральной прокуратуре. Но во время теракта был тяжело контужен. Ну и… словом, надо его найти… Жена его волнуется, товарищи…

— Ладно, помощь понадобится, расскажешь потом. Поеду.

Антон поднялся, поправил сумку на плече. Мила легко перекинула ногу через руль, села верхом, надела шлем, заправив под него волосы, завела двигатель и протянула Антону руку. Он взял ее и сжал обеими ладонями, словно не зная, что делать дальше — целовать? отпускать?

— Чего, так и будем? — глухо донеслось из-под шлема.

Решился: поцеловал и отпустил будто выпорхнувшую из его рук ладонь.

Девушка взмахнула ею, и мотоцикл почти прыжком рванул вперед, огласив сонную, провинциальную улицу ревом мощного мотора. Через десяток секунд все стихло вдали.

Антон постоял, посмотрел вслед, грустно усмехнулся и стал подниматься по ступеням к двери. За ней наверняка должен был находиться пост дежурного милиционера.

Глава пятая ТЕТКИНЫ СТРАДАНИЯ

Утро для всех коренных жителей и приезжих в этом городе началось с двух главных вопросов: дали свет или нет? И если нет, то когда дадут? Немедленно следовало и разочарование: света не было, и когда будет, одному Богу известно. По городу поползли, словно распространяясь волнами от брошенного в воду камня, вполне правдоподобные слухи о том, что в компьютерной программе, о которой так много и хвастливо заявляли ее создатели — из местных умельцев, — произошел непредвиденный сбой, после чего лавиной пошло так называемое веерное отключение городских объектов от единой системы энергопитания. Одним словом, во всем виновато городское руководство, которое поручило подготовить программу и принять на себя управление сложнейшей хозяйственной отраслью непрофессионалам, а проще говоря, неучам. И когда произошло неверное распределение электроэнергии, резко увеличилась нагрузка на подстанции, возникло перенапряжение в сетях — порядка миллионов киловатт, после чего система, работавшая к тому же в тестовом режиме, естественно, не выдержала таких сумасшедших перенагрузок. Иначе говоря, местные программисты, не имевшие опыта внедрения подобных крупных компьютерных систем управления, оказались далеко не на высоте.

Но это говорили те, кто хоть как-то разбирались, или делали вид, что разбираются, в сложившейся ситуации. А для обыкновенных жителей города, грубо говоря, для его обывателей это означало, что в их квартирах потекут холодильники, простоявшие всю ночь без электричества. И в магазинах — больших и малых — это предвещало огромные убытки. Там ведь не кило сосисок хранилось, как в домашнем холодильнике, а тонны и тонны мяса, рыбы, птицы. Та же печальная участь ожидала и торговые предприятия, связанные с питанием — широкую сеть ресторанов, кафе, закусочных, — город-то южный, лето, отпускная пора, полно приезжего народа…

Но еще большая беда, поистине катастрофа, надвигалась на городскую больницу…

Ориентируясь на подсказки той компании, в которой провел ночь, а больше на собственную память, хоть и давнее это было дело, Александр Борисович Турецкий отыскал-таки и улицу Гвардейцев, и нужный ему дом номер пятнадцать.

Он, конечно, помнил, что теткин дом с голубой верандой, сложенный частично из дерева, частично из кирпича и даже самана, окружал небольшой, но густой сад, где росли яблони, черешни, тутовое дерево. И еще росла одна жердёла — это мелкий такой абрикос — плотный и очень сладкий.

И снова перед глазами Александра Борисовича возникла совсем уже давняя картина. Он вспомнил, как тетя Валя — молодая и жутко красивая двоюродная сестра его отца, жена потомственного моряка дяди Левы, — которой тогда ну никак не подходило слово «тетя», ловко забиралась на яблони и аккуратно снимала большие оранжево-красные яблоки. Это чтоб они не падали на землю, не стукались и не портились от этого. Она подавала их стоящему внизу племяннику Сашке, в ту пору сильно вытянувшемуся юноше, еще школьнику, десятикласснику, и, озорно глядя ему в глаза, заливисто хохотала оттого, что он испытывал невероятное смущение. И ведь было отчего. Эта чертовка была старше Сашки всего на какие-то шесть-семь лет, но именно эта разница и делала ее женщиной, а он еще оставался мальчишкой.

Ну так вот, тетя Валя, видно, нарочно, собираясь снимать плоды, не надевала спортивные шаровары, а забиралась на толстые ветки в том виде, как ходила по двору целый день, — в легком коротком платьице. И юный Турецкий, вынужденный помогать ей, поневоле шарил глазами по сильным, загорелым ногам своей родственницы, дико смущаясь, когда взгляд нечаянно натыкался на ее темные трусики. Конечно же она все видела и, конечно, валяла дурака, — у нее с дядей Левой была, как говорила Сашке мать, настоящая любовь, хотя тот был старше ее в два раза. Все это знал Александр, но в молодости каждое лето его так и тянуло сюда, в этот небольшой, ухоженный дворик с плодовыми деревьями, с виноградом, заплетающим веранду, и с прекрасным видом на море. Во дворик, по которому бегала босоногая, шустрая и лукавая тетя Валя, от шуток которой у него вечно кружилась голова…

Давно уже снесли на кладбище бывшего механика теплохода «Аркадий Первенцев», не раз ходившего в загранку. Красавица хохотушка Валя превратилась в Валентину Денисовну, пенсионерку, жалующуюся в редких письмах в Москву на участившиеся сердечные боли и сетующую, что «дорогой племяш» совсем позабыл последнюю свою родственницу, вовсе носа не кажет. Впрочем, и сетования ее были больше похожи на обычный прежний треп — надо ж было одинокой тетке хоть кому-то рассказывать, что происходит вокруг, в надежде, что племянника хоть что-то заинтересует, и он приедет, погостит… Выпьет молодого вина. И можно будет снова посмеяться, как когда-то, и повспоминать вместе прошлое, в котором было столько радости и красоты, которые теперь подевались неизвестно куда… Как странно исчезает все самое лучшее в жизни…

Но память, оказалось, не подвела. Вот и постаревший дом, которого Александр Борисович не видел полтора десятка лет, — где-то накануне всех коренных перемен в государстве навещал тетю Валю, будучи здесь в служебной командировке…

Собственно, и командировка тогда была придумана, это Костя Меркулов помог, чтоб Турецкий приехал и помог тетке похоронить дядю Леву. Не дожил тот до «полного торжества демократии», и слава богу. Не нравилось старому моряку все то, что происходило в стране…

И с тех пор Александр больше не был здесь… Нет, кажется, позже еще разок приезжал, но уже по своим следственным делам, в середине или даже в конце девяностых. Однако тетку не застал, — к кому-то из последних то ли своих, то ли родственников покойного мужа уезжала она, а после писала, что сильно жалела, не застав Сашки. Сколько ж ей тогда исполнилось? Лет за сорок уже, а второй раз замуж так и не вышла… И ведь по-прежнему оставалась очень хороша, но уже не девичьей, а зрелой, женской красотой. Фотография сохранилась… Наверное, действительно у них с дядь Левой большая любовь была…

Дом фактически не изменился, разве что голубой цвет веранды выгорел на солнце. Что ж, значит, вполне можно будет и обновить, покрасить, все тетке помощь.

И сад вроде бы остался тем же, новых деревьев не появилось, но здорово загустел он, высокой травы много, кустарник какой-то, — видно, тяжело Валентине заниматься в одиночестве «сельским хозяйством». И виноградные лозы стали толстыми, постарели, некому их обновлять…

А вот солнце — оно точно осталось прежним, тем самым, от которого кружилась голова. И море так же голубело вдали, становясь белесым на горизонте и сливаясь с небом. Не хватало лишь ловкой, красивой девушки в цветастом платьице, словно заблудившейся в густой кроне яблони…

Александр Борисович, чувствуя вполне понятное, ностальгическое волнение, будто и в самом деле после долгого плавания в чужих морях возвратился наконец в родной дом, легонько тронул калитку. Она не открылась. Перегнулся, посмотрел: изнутри она была заперта на обычный крючок.

Усмехнулся, вспомнил, что этот крючок здесь был всегда, а замка ни дядька еще, ни тетка никогда не вешали. Сбросил крючок, открыл калитку и вошел во двор. Уже хотел крикнуть, позвать Валентину, но его сзади окликнули.

— Эй, молодой человек! Чего это тебе в чужом дворе надо?

«Молодой? Это очень интересно!» — хмыкнул Турецкий. Он обернулся и увидел пожилую женщину в длинном темном платье и такой же косынке, завязанной на седой голове как бандана, с двумя пустыми ведрами в руках, вставленными одно в другое. Определенно, соседка.

— Здравствуйте, — стараясь выглядеть приветливым, сказал он, поворачивая тем не менее к женщине лицо не тронутой стороной. — Тут моя тетка проживает, Валентина Денисовна. Вот, приехал навестить… По дороге, — поправился он, чтобы не выглядеть в глазах чужого человека бездельником. Видок-то внешний, что ни говори, оставлял сегодня желать много лучшего — начиная с физиономии и кончая неглаженой одежкой.

Женщина смотрела на него удивленно. Даже ведра на землю поставила. И, сложив руки на груди, уперла подбородок в свой кулачок.

— Постой, — задумчиво сказала она, глядя на Турецкого строго и недоверчиво, — чего-то я не очень…

— Племянник я ее… Из Москвы… Проездом тут. Она сейчас дома, не знаете?

— Погоди! — будто обрадовалась соседка. — Сашка, что ль?

— Я самый. — Александр Борисович улыбнулся. — А вы кто?

— А я — Настя… Ты меня не знаешь. Да и я тебя — тоже, честно говоря… Но Денисовна говорила, да… Вспоминала часто, особенно в последнее время. Обещал, говорит, племяш навестить, да обещанного, известно, три года ждут… Ну и что ж ты так, племянничек дорогой? — последнюю фразу сказала с явным осуждением.

— А что случилось? — даже испугался Турецкий. — С Валей?..

— Ты ж сколько не был-то, годков пятнадцать, поди? Совсем родню забыл? Нехорошо, Сашка… В больнице твоя тетка, вот что.

— А что случилось? — Александр Борисович почувствовал, как возле сердца что-то сжалось и повеяло неприятным таким, мерзким холодком.

— А что в нашем-то возрасте может быть? — философски заметила соседка. — Сердце… И сам-то чего удивляешься? Разве не знаешь? Она ж, поди, писала…

— Писала…

Турецкий тяжело вздохнул оттого, что соседка, в общем, по-своему права, и она определенно винила именно его в болезни Валентины. Отчасти и это, возможно, так, все собирался приехать, помочь… Обещаниями отделывался… Ну да, конечно, работа же была! А вот нет ее теперь, и решительно ничего на свете не произошло. Ничего не случилось! Как и не существовало никогда ни следователя Сашки Турецкого, ни первого помощника генерального прокурора Александра Борисовича… И никому это, в сущности, оказалось не нужно.

— А где эта больница, не подскажете? Анастасия… не помню, как вас по батюшке?

— Алексеевна… Да ты и не можешь помнить, говорю же! Ох, бестолковый… Если тетка не писала… Я недавняя соседка ее. Это о тебе она много рассказывала… Какой ты весь важный да серьезный…

Турецкий усмехнулся: ну, конечно, «важняк» — вот отсюда и «важный». Ох, фантазерка тетка!

— А положили-то ее в городскую — это как к рынку выйдешь, там спросишь, каждый подскажет. В кардиологии она. Уж вторую неделю. Ты, как навестишь, мне после расскажи обязательно, ладно?.. — Соседка подняла ведра и, покачав укоризненно головой, добавила, скорее, самой себе: — Ишь ты, столько лет не был и удивляется, почему родная тетка в больнице! Ну надо же! Молодежь… одно слово…

«Вот и удостоился: молодым назвали…»

Анастасия Алексеевна пошла вниз по улице, откуда пришел Турецкий. Там, на перекрестке улиц, стоит, он видел, колонка, где двое теток набирали воду. Ну, конечно, электричества-то нет, городской водопровод не работает, а колонка, наверное, еще от водокачки имеет немного воды.

Недовольная соседка… Вроде и дела ей никакого нет, но наверняка они с Валентиной известиями обмениваются, сочувствуют друг другу либо завидуют и злорадствуют. Но Анастасии он явно не понравился. Ну и черт с ней. Надо немедленно Валентину навестить, чего-нибудь принести ей, соку, может?

Александр Борисович на всякий случай обошел дом кругом, осмотрел, все ли в порядке. Ведь спросит: как там у меня? Чтоб ответить. Не забота, разумеется, а так, простое внимание… которого нам не хватает в обычной жизни…

Городская клиническая больница встретила Александра Борисовича потоком отборной матерной брани. Кричал мужчина:

— Ольга! Мать их всех!.. Они там что, оху…? Дай им п…! Где свет?! Куда, бля, девали генератор?! Ольга! Дай этим сукам…!!!

По гулкому коридору вихрем неслась полная женщина в зеленом операционном халате, в маске, закрывающей пол-лица, и в окровавленных перчатках. А вдогонку ей катились громовые, перемешанные с матерщиной угрозы выдрать… отодрать… оторвать… засунуть… послать и… еще такое, чего и перевести нельзя было на общедоступный русский язык, ибо ничего подобного просто не могло реально существовать в этом многогрешном и многострадальном мире.

Турецкого в накинутом на плечи коротком халате этим вихрем отбросило в сторону. Он увидел испуганные лица людей в халатах, заметил, как все они робко жались к стенам, провожая взглядами несущийся мимо самум.

Собственно, никаких особых объяснений и не требовалось, и так понятно: шла операция, и в это время отключился, по всей видимости, резервный генератор. Вот и бушевал хирург, у которого каждая секунда была на счету, да только эта его личная проблема в нашем распи… хм, обществе, надо было понимать, никого не волновала. Что такое человеческая жизнь? Вопрос, скорее, риторический, особенно в подобных ситуациях…

В другом торце коридора, из открытой двери, показался высокий мужчина в белом халате и, увидев несущееся прямо на него пушечное ядро блекло-зеленого цвета, посунулся было в сторону, но ядро с истошным криком врезалось именно в него:

— Виктор Леонидыч! Виктор Леонидыч!! У нас пациентка вскрытая! На ИВЛ! Мы мешок вручную качаем!! У нас ничего не работает!! Даже дефибриллятор!!!

— Оленька! — испуганный зав хирургическим отделением попытался остановить ее поток. — Зачем вам дефибриллятор?! У вас же пока все нормально! Реанимационные меры не нужны!

— У нас монитор отрубился! — вопила хирургическая медсестра. — Мы пульс меряем вручную!! У нас лампы вполнакала!!! Андрей Владимыч ничего не видит!!! И в лампах аккумуляторы на пятнадцать минут… — почти безнадежно простонала женщина.

— Оленька! — крепчал между тем голос заведующего. — Электрики сейчас заканчивают с резервным генератором! Оленька, только без паники!..

— Без паники?! — Вот тут уже медсестра, похоже, взорвалась: — У нас человек на столе кончается!!! А вы тут все охренели?!

— Ты как разговариваешь?! Ты что себе позволя-а-а-ешь?! — сорвав голос, дал петуха заведующий.

— А это вам Андрей Владимыч велел передать!!! — прорычала женщина и, круто развернувшись, с еще большей скоростью ринулась обратно.

Спрашивать ее о чем-нибудь в этот момент было делом не только бессмысленным, но еще и опасным. Турецкого снова прижало ветром к стене. А когда хлопнула дверь операционного блока, Александр Борисович решился наконец спросить все у того же заведующего, который шел ему навстречу, вытирая платком багровое лицо и шею.

— Извините, могу я узнать, кого оперируют? — Что-то подсказывало Александру Борисовичу, будто эта операция имеет и к нему какое-то отношение.

— Да вам-то еще что здесь надо?! — истошным голосом заорал заведующий, багровея еще больше, хотя, казалось, уже было некуда. — Кто вы и что тут делаете?! Кто вас пустил?!

— Извините, — оторопел Александр Борисович, — у меня здесь родственница… В кардиологии…

— Ну и ступайте туда! Не морочьте людям головы! Без вас хватает!..

Чего хватает, он не сказал, потому что стал немедленно промокать тем же мокрым носовым платком совершенно распаренное, будто после раскаленного душа, лицо.

— А где кардиология?

Заведующий хирургией уже обреченно махнул рукой в сторону лестницы и на выдохе сказал:

— Третий этаж… Уйдите, ра-ди бо-га…

На лестнице Турецкому встретился молодой человек в спортивных трениках и тапочках без задников, хлопающих на каждом шагу.

— Простите, — обратился к нему Александр Борисович, — не подскажете, где кардиологическое отделение?

— А вон, этажом выше, — беспечно ответил тот, продолжая разминать в пальцах сигарету. У него не было ни серьезных проблем, ни забот, и больной зашлепал вниз по лестнице, — вероятно, где-то там была курилка.

На стеклянных дверях, ведущих с лестничной площадки в коридор, висела написанная золотыми буквами табличка: «Кардиологическое отделение». И чего спрашивал?..

Он уже взялся за ручку, чтобы отворить дверь, но услышал сзади голоса. Машинально обернулся. Спинами к нему, у окна, лестничным пролетом выше, стояла парочка. Мужчина и женщина. Было видно, что оба не молоды. И хотя стояли они, отстранясь друг от друга, между ними совершенно отчетливо просматривалась какая-то внутренняя, тесная связь.

Что привлекло внимание Турецкого? А черт его знает? Ну стоят себе люди, даже и не глядят в глаза, а заметно, что… А что заметно?.. Да просто любящие души, какие за версту видны… Вон, она протянула к нему руку и бережно пошлепала, погладила по щеке. И он немедленно прижался сам щекой к ее ладони.

«Живут же люди…» — с неожиданной тоской подумал Александр Борисович. Совсем скоро и они с Иркой станут такими же. В смысле пожилыми. Если доживут… И если станут, что вилами на воде писано…

Он повернулся, чтобы идти в коридор, но теперь его остановил уже голос женщины. Показался очень знакомым. Турецкий резко обернулся и увидел, что женщина тоже отошла от окна, собираясь спускаться по лестнице. Ее спутник чуть замешкался. А женщина подняла взгляд на Турецкого, пригляделась и вдруг всплеснула руками:

— Сашка?! — и непонятно, чего больше было в ее восклицании — радости или изумления.

— Валя?! — в свою очередь изумился он, называя ее привычным, как еще в юности, именем. Тетя Валя — это было для посторонних, а между собой они называли друг друга как почти ровесники.

В три прыжка перемахнув лестничный пролет, Александр взлетел на лестничную площадку и с ходу оказался в объятиях Валентины.

— Господи, Сашка… Откуда ты взялся?! — Тетка гладила его по щекам, по волосам, внимательно смотрела в глаза, будто о чем-то уже догадываясь. — Гляди-ка, седеть начал, племяш дорогой… Ах, Сашка, где наше время?.. Куда девалось?.. — Она часто заморгала глазами, потом вытерла их ладонью и закончила с улыбкой: — Ну вот и свиделись наконец… Уж и не чаяла… Один приехал?

— Один, Валенька. — Он отвел взгляд в сторону.

— Ну да, то-то ж я и вижу… — Тетка потрепала пальцами его прическу, хмыкнула: — Нестриженый…

— Просто некогда было.

— Понимаю, понимаю, — с ласковой улыбкой сказала она. — Вот через денек-другой меня выпишут, и я сама тебя постригу, как когда-то, ты помнишь?

— Еще бы! Да это все — пустяки. Ты мне вот что скажи: что случилось? Почему тебя засунули в больницу? Я ведь от соседки твоей случайно узнал… От Насти. Привет передавала. А еще просила меня и ей пересказать, как твои дела… Я ж нынче ночью приехал, в темноте.

— Да, у нас бывает такое. — Тетка покивала с огорченным видом.

Мужчина, стоявший за спиной у Валентины Денисовны, словно бы легонько откашлялся, точнее, издал такой похожий горловой звук, явно привлекая и к своей персоне внимание. И тетка мгновенно отреагировала. Не выпуская племянника из объятий, качнула головой назад:

— Сашка, познакомься, это… ну, в общем, Сергей Иванович… А ты его, может, и помнишь… С похоронами помогал тогда, ну и… А это, Сережа, мой любимый племяш, Александр Борисович… Сашка! Большущий человек в Москве. Да я тебе рассказывала…

— Был, — усмехнулся Турецкий.

— Перестань, что значит — был? Я всегда в тебя верила… А что это, ну… случилось, так жив-здоров же!

— Откуда ты знаешь? — удивился он.

Тетка засмеялась.

— Так мы ж небось не в пустыне живем и не в тундре дикой! И телевизор смотрим, и газеты почитываем. Я, как узнала, сразу Ирке и отписала. А она ответила, рассказала все подробно. И как ты лежал в госпитале, и чего там у вас было, про все… Так что в курсе мы тут, не беспокойся за нас.

«Вот же Ирка, зараза какая, ведь ни слова не сказала, что за тайна? Зачем?..»

Тетка наконец разжала объятия, отпустила племянника.

— Ну… познакомьтесь…

Мужчина с коротким седым ежиком на голове и уголком тельняшки, выглядывающим из расстегнутого ворота белой рубашки, теперь уже степенно откашлялся в ладонь, согнутую трубочкой, потом вытер ее о собственную грудь и протянул Турецкому:

— Сергей Иванович, стало быть… Можно сказать, в некотором отношении, почти родственник.

— Чи-во-о? — с уничтожающей иронией протянула Валентина, даже и не взглянув на Сергея Ивановича. — Какой ты Сашке родственник? Что ж эт ты, морда твоя наглая, репутацию мне перед племянником портишь? Я разве когда согласие тебе давала?

— Ну дак… а теперь-то, стало быть, и дашь, поди? Сколько ж еще тянуть-то можно? До смерти, что ль?

— Не, ты, Сашка, только глянь на этого! До смерти ему охота! Ну и как он тебе после этого?

— Не знаю. — Турецкий, ухмыляясь, пожал плечами. — Я вот, когда поднимался, чтоб в кардиологию идти, оглянулся и вас увидел. Но тебя, Валенька, сразу и не узнал… Яркий свет в глаза, а ты спиной стояла… Но подумал: вот же, блин, повезло людям… даже от души позавидовал…

— Чему это, интересно? — вскинулась тетка.

— Ну ты не меняешься! Как была независимая, такой и осталась! — с удовольствием констатировал Александр. — Молодчина!.. А позавидовал я потому, как увидел, что стоят вот два любящих человека — порознь вроде, а вместе… И за руки им держаться не надо, все и так понятно…

— Ой, ну тебя, Сашка… — после небольшой паузы серьезно ответила тетка, снова ладонью вытирая глаза. — Скажешь тоже…

— А чего? — словно воспрянул духом Александр. — Доброе дело замыслили. Я вот походил вокруг твоего домика, поглядел, молодость вспомнил… Тебя на яблоне! — Он засмеялся, и она поддержала, но, конечно, смущаясь. — И подумал, что нужна рядом с тобой добрая мужская рука. Сколько можно? Славный человек был дядь Лева, земля ему пухом. Но нельзя же вечно, верно?

— Вот и я говорю, — вклинился Сергей Иванович.

— А ты молчи! Ишь деловой какой! — сварливо, как видно, не в первый раз между ними, тут же возразила тетка.

— Ну побойся Бога, Валя, не все ж тебе деловой-то быть? Правильные вещи твой любимый племянник излагает. И я полностью с ним солидарен.

— Да ты-то! — Она прямо кулачками затрясла у него перед носом. — Солидарный он… И откуда ты взялся — такой?..

— Нет, правда, Валенька. — Турецкий погладил ее по щеке. — Зачем одной вековать? Была б еще убогая какая, а то, смотрю, прямо красавица! Одно удовольствие глядеть на тебя! И хозяйка ты замечательная, я ж помню… Да вот, говорю, ходил, смотрел… Веранду, думаю, надо тетке покрасить… с виноградом разобраться… сад зарос… А как же иначе, когда мужика в доме нет? А теперь вижу, что… — он с хитрой ухмылкой удовлетворенно потер ладони, — вполне у вас, так сказать, а?

Сергей Иванович удовлетворенно крякнул, расплывшись в улыбке, а тетка с изумлением уставилась в глаза племяннику:

— Ты эт чего? Не успел приехать, уж и в сваты подался? Так ты, значит, тетку свою любишь, да?

— Как раз потому, что люблю!

Александр схватил ее за щеки, притянул к себе и громко чмокнул и в губы и в нос — одновременно.

— Ой, хитрецы-и! Ой, пройдохи-и!.. — Она глядела то на одного, то на другого, и было видно, что она действительно счастлива, несмотря даже на то, что находится в больнице. А какое уж тут счастье!.. — Значит, так. Сережа, отдай Сашке ключи, чтоб он у меня пожил. Иль ты где остановился уже?

— Нет, я ж говорю, ночью приехал… — Он скептически усмехнулся. — С бомжами в сквере, у вокзала, всю ночь провел.

— С бомжами?! Ты-и?! — перепугалась тетка. — Да как ты мог, Сашенька?! Ой, да это что ж такое?..

— Элементарно. — Он пожал плечами. — Сидели, разговаривали. Все больше про нашу жизнь… Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло… А делом одного из них я обязательно займусь, я обещал… Ну не столько даже ему, сколько себе…

— Ой, да зачем тебе это? — Тетка не могла прийти в себя.

— Надо, Валенька моя дорогая, а то мы чего-то за последние годы много людского в самих себе потеряли… Ладно, это — потом. А ты мне ничего про себя так и не сказала, почему в больницу попала?

— Да прихватило ее, Александр Борисович, — сказал Сергей Иванович. — Сердечный приступ… Аритмия сильная… Дома-то — чего там сделаешь? Пока врач доберется, сто раз ласты отбросишь…

— Водолаз, что ль? — хмыкнул Турецкий.

— Да всяко было… — отмахнулся тот. — Вот и решили мы, что надо полежать малость в стационаре, провериться, на режиме побыть. А тут — свои проблемы, со светом. Доктор сказал…

— Ты не лезь! — оборвала его тетка. — Доктор мне самой все, что надо, сказал. А я ему говорю, чтоб выписывал, нечего мне тут валяться! У меня в порту с этим светом небось уже полный крах!.. Поди, накрылась моя «Услада»! Саш, ты бы сходил, а? Посмотри, чего там делается? Я ж сама не своя, весь мой бизнес, понимаешь, коту под хвост! А этот, — она ткнула пальцем в Сергея Ивановича, — врет, что там полный порядок! Это чтоб я не волновалась! А, ну как тебе?

— А чего мне врать-то? Хочешь, давай мы вместе с Александром Борисовичем…

— Просто — Саша, — поправил его Турецкий.

— Ну так и я — просто Сережа. А мы с Сашей, стало быть, сходим и, если чего не так, наведем флотский порядок, верно говорю? — Он выразительно посмотрел на Турецкого.

— Конечно, Валенька, все сделаем. Вот прямо сейчас и отправимся, да, Сергей?

— Так точно, — ответил тот. — А ты не торопись, полежи пока, отдохни от своего бизнеса… — Это слово он произносил с ухмылкой, особо подчеркивая букву «е» и делая на ней ударение, что и придавало самому термину предельно уничижительный оттенок.

— Ну слава богу, вот и порядок теперь будет, — обрадовалась тетка. — А ты у меня поживи. Ты надолго? Или опять все бегом?

— Да поживу маленько, если не прогонишь.

— Господи! О чем говоришь? Живи, сколько хочешь, только рада буду. Может, и Иринка приедет, а?

— Вряд ли, — равнодушно ответил Александр. — Зачем ей это? Не бери в голову, тетка моя дорогая…

— Ну ты ступай, ступай, — заторопил Валентину Денисовну Сергей Иванович. — Много сегодня уже ходила-бродила, полежи, успокойся, а то ты чего-то разнервничалась. Не надо. А мы пойдем, и вечерком я загляну, принесу на ужин чего-нибудь. Полную информацию сообщу.

— Ай, ну тебя, — уже привычно, видно, отмахнулась Валентина и озабоченно уставилась на племянника, неодобрительно покачивая головой. — Ох, Сашка ты мой хороший… Ладно, идите, хлопчики, и не волнуйтесь за меня. Сережа, ты там покажи, где что, ладно? И это, — она пощелкала себя пальцем по горлу, — смотрите мне! — Она погрозила пальцем. — Я вас обоих насквозь вижу!

— Ну да, не глаз, а чистый рентген! — пояснил Сергей Иванович, и оба мужчины засмеялись.

Они проводили ее до палаты, где по очереди расцеловали: Турецкий — открыто и радостно — сколько лет не виделись! — а Сергей Иванович — сдержанно и скромно, как, наверное, и подобает серьезному жениху на людях…

Глава шестая ОСКОЛКИ СОБЫТИЙ

Действительность превзошла все ожидания и, чего скрывать, даже отдельные мечты Алисы. А мечты у нее много обширнее ожиданий…

Если говорить об ожиданиях, к примеру, на сегодняшнюю ночь, то их можно было определить одним понятным словом: она хотела Славку. Хо-те-ла! И именно сегодня, потому что впервые они бы расположились в ее комнате так, как она того желала. То есть без опаски и без ограничений во времени. И, самое главное, она должна была убедиться, что Славка тоже безумно хочет ее… Ну не как, конечно, жених жаждет в первый раз обладать своей любимой невестой — все это у них уже давно было, было. Но встречи происходили в разных местах — то в саду у Алисы, то в сарайчике, где сохнет сено, то ночью на пляже, когда там нет никого, то в парке, где стоит заброшенная ракушка открытой сцены и где раньше, говорят, выступали артисты и играла музыка. И все эти встречи — краткие и таящие для них опасность быть случайно обнаруженными — пока просто убеждали Алису, что они со Славкой подходят друг другу и что они оба получают огромное удовольствие от своих занятий сексом, как теперь об этом повсюду просто и конкретно говорится. И по телевизору, и в кино, и в молодежных газетах. Нечего уже стесняться, это и есть нормальная жизнь. И все бы вроде так, но Алисе теперь, когда она узнала про секс так много интересного, хотелось большего. И это большее для нее было связано только с одним человеком — со Славкой. На пляже, на траве — это хорошо, но где же страсть, о которой она столько слышала с чужих слов?

Настоящая страсть, считала Алиса, могла появиться только дома и в ее постели! То есть там, где рождается любовь и появляется настоящая семья. Именно о такой любви и о такой потрясающей семье и мечтала девушка. О семье, которой было бы доступно все, без исключения! Да, для этого семья должна быть богатой, так всегда говорят, об этом и в кино показывают — про американцев, например. А Славка недаром же говорил ей, что очень скоро им будет доступно все! И она так любила уже своего Славку, что не могла ему не верить.

А ведь все чуть не сложилось ужасно! Прекрасно знала Алиса про давнее Славкино увлечение. Была у него тут одна местная девица, с которой он сошелся на почве одинакового увлечения компьютерами. Но то противное увлечение длилось, к счастью, недолго, уехала та гадина, которая чуть не разбила Алисе жизнь. Это ведь неважно, что давно дело было, другое заставляло сжиматься от неприятных ощущений сердце девушки: а если бы не уехала, тогда что? Так и не смогла бы никогда больше Алиса назвать Славика своим? Вот где главный кошмар! Но — не случилось, и это очень хороший знак, что теперь у нее со Славкой будет все тип-топ!

Ночь, как говорят в таких случаях, прошла бурно. И это несмотря на то, что во всем городе был отключен свет! Да он и сейчас не горит. Славик сказал, что они там еще долго будут возиться. А уж он-то знает…

Наверное, сильно переволновался, потому что сейчас он крепко спит. Это Алиса за всю ночь так и не сомкнула глаз. Потому что она думала о будущем. А будущее казалось ей восхитительным, гениальным! Как все, что делал Славик. Даже с ней, сегодня ночью… Это было поистине что-то невероятное, необыкновенное! И как она ни сдерживалась, а все равно кричала от счастья — вот такой он у нее… Любимый, муж… Ну теперь недолго ждать. Он сегодня уедет по своим делам, а потом даст знать, и она сама улетит к нему, куда-нибудь на край света, где они вдвоем укроются от всех родных и знакомых, чтобы навсегда отдаться только друг другу, вот!..

Слабо тинькнул будильник, который Славик поставил на шесть часов утра. Ах, какая жалость, что ему пора уже вставать и бежать по делам! Как будто нельзя подождать! Но нет, он так сказал: прежде — дело, а любовь от нас с тобой, Лис мой любимый, уже никуда не уйдет… Он ее Лисом зовет, наверное, потому, что у нее носик идеальной формы, как у маленького и очень красивого лисенка, да и сама она хитрю-у-щая, каких свет не создавал!..

Алиса повернулась всем телом и стала рассматривать спину лежащего рядом Славика. Он тоже красивый мужчина, как раз в ее вкусе. Крепкие руки, и сам сильный физически — вон какая мускулатура на спине! А когда он в куртке — и не скажешь. Точно, никогда не скажешь, что у Славки самое главное — это его мозги, что он по-настоящему компьютерный гений. Славик и Алису приобщил к компьютеру, научил пользоваться, играть во всякие игры, гадать на картах, показал много интересного, но самому главному обещал научить потом, когда они станут уже совсем свободными и будут принадлежать только друг другу. Как это замечательно звучит!.. И еще он сказал, что она очень способная девушка.

Алиска сразу спросила: в чем? И они потом оба долго хохотали, потому что сказал он это очень двусмысленно, но секс у них получался действительно просто изумительный!

Будильник продолжал тихонько позванивать, и Алиса решилась-таки, вопреки желанию, разбудить своего… кого? Нет уж, теперь он муж, и никто другой!.. Надо будет перед тем, как он уйдет, обязательно напомнить ему об этом. Она имеет такое моральное право… Так, кажется, говорят…

— Славик, любимый мой, просыпайся, шесть часов, как ты хотел…

— Что, уже все? — простонал он сквозь сон.

— Совсем не все, — возразила Алиса. — Если ты хочешь, то я тоже хочу… Ты даже не поверишь, — она гибко потянулась, застонала и закончила с широким зевком: — Ой, как мне было сегодня сла-а-адко!.. А ты — ты у меня просто чудо! Я уверена в этом! Самое расчудесное чудо! Скажи скорей, что ты меня любишь! Ну давай, скажи, ну, любимый… — прямо-таки заканючила она, обижаясь, что он не реагирует.

Он повернулся к ней, и она увидела его сонные глаза. Правда, только краткое мгновение. А затем он резко поднялся и стал искать свои трусы, которые даже и забыл где и когда скинул — так они торопились.

— Чего ты говорила?

— Когда? — удивилась она, открывая свое тело, чтобы он видел, какая она у него красивая.

— Ну только что.

— А чего я говорила? — Алиса задумалась, чуть сморщив лобик. — А-а-а, вспомнила! Я хотела, чтоб ты сказал, как меня любишь, вот чего.

— А ты разве не знаешь? Конечно, люблю. И если б не дело, я бы… Ох! — Он тоже сладко потянулся и зажмурился, согнув руки и напрягая бицепсы. — Как бы я тебя сейчас!..

— Ну, Славик, я хочу… — капризно застонала она, изгибаясь и подползая к нему.

Он взглянул на будильник и сразу пришел в себя.

— Потом, обязательно! Опаздываю!

И он заторопился, натягивая одежду. Схватил большую спортивную сумку, что валялась на полу, с его стороны, раскрыл «молнию» и достал толстую пачку денег.

— Лис, это тебе. Чтоб ты немного развеялась, купила там, чего хочется. Ну, одним словом… Матери только не протрепись. Пока ей не надо знать. Я решу свои главные дела, касающиеся новой работы, понимаешь? Не здесь. И сразу заберу тебя к себе.

— Не обманешь? — вырвалось у Алисы.

— Да как ты можешь? После всего!.. — искренне возмутился он. — Ты не бойся, ты трать, но чтоб… как бы сказать? Не надо пока повсюду афишировать, что у тебя появилось много денег, понимаешь? Зачем лишние уши, глаза? Не надо. Но себе не отказывай. А я буду отсутствовать недолго.

— Славик, — жалобно затянула Алиса, — а почему мне сразу нельзя уехать с тобой?

— Потому что… ну там некоторые сложности. Это для мужчины, понимаешь?

— Да понимаю… Но мне очень хочется, чтоб все увидели, какие мы с тобой красивые и богатые! А то они… — Она замолчала, почувствовав, что едва не наговорила лишнего.

Однако Славка уцепился:

— Ты про кого?

— Ну есть… Это неважно… Ну просто Ленка с Надькой прямо задолбали совсем, что ты оболтус и я зря с тобой связалась. Вот я и подумала, что если бы ты сегодня забрал меня с собой, а потом бы мы приехали сюда совсем крутые, они бы сдохли от зависти!.. Ну нельзя так нельзя… — Она разочарованно вздохнула и тут же нашла новую тему: — Славик, а колечки наши свадебные я уже ведь могу купить, правда? Я покажу Надьке и посмотрю, как ее всю перекорежит от зависти!.. Давай, я пока куплю, а? Ну как свет дадут и откроют ювелирный, я схожу, можно? Я уже присмотрела, знаешь, как они здорово будут смотреться на наших пальцах?

— Да погоди ты со своими колечками, — немного раздраженно ответил Славка. — Ты не обижайся, Лис. Надо еще потерпеть, понимаешь? Ну несколько дней. Я тебе сразу позвоню и скажу, когда… Нет, звонить не буду, лучше напишу… И еще, ты о наших с тобой разговорах, о том, чего решили, ни с кем пока не болтай, особенно в «Снасти». Там ребята понимающие, и я не исключаю, что они сразу просекут, в чем тут дело. А это мне самому сейчас очень опасно. И если ты не желаешь мне, а значит, и себе, несчастья, молчи. И никому ничего обо мне не рассказывай. Как будто ты не знаешь. А я сказал на работе, что в Новосибирске материна единственная подруга тяжело заболела. Женщина старая, одинокая, помочь некому, а мать завещала перед смертью, чтоб я тетю Лизу не оставлял без внимания. Я и бабке своей то же самое сочинил, она поверила. А этим все — до фонаря! Говорят: только взяли тебя на работу, а ты уже отлыниваешь! Не хотели отпускать. В общем, я им заявил, что срочно уезжаю, ну а захотят уволить, пусть увольняют, уж как-нибудь место слесаря я себе всегда обеспечу. Вот это все, что ты знаешь, понятно?

— Понятно, — ничего, впрочем, не понимая, ответила Алиса. — А кому я должна это говорить? И кто меня спрашивать будет?

— А неизвестно. Может, даже из милиции придут, почем я знаю. Вроде бы я нарушаю все-таки трудовой закон. Хотя лично мне теперь наплевать на это… Но думаю, не станут спрашивать, им же ведь про тебя ничего не известно. Если только ты сама трепаться не начнешь…

— Славик! — Алиса надула губки. — Ну почему сразу трепаться? А я так надеялась, что на меня все смотреть будут!.. Ты ж у нас теперь самый крутой, правда?

— Для кого-то, наверное, крутой, а другие думают иначе. Короче, ты особенно в «Снасти» не болтай про нас с тобой. Пусть пока будет тайной.

— Ну почему — тайной? Да и потом, как я буду ходить туда и делать вид, будто ничего не знаю?

— Значит, пока воздержись, не ходи, — решительно заявил он, понимая, что предостережения его, кажется, падают в пустоту. — И ничего мне не пиши. Я сам выйду на тебя, когда уже буду уверен, что все в порядке.

— А чем же мне тогда здесь заниматься? — совсем уже раскапризничалась Алиса.

Она никак не могла понять, почему ее Славик готов из всего делать какую-то непонятную тайну? Происшествие с электричеством, после которого весь город погрузился в темноту, никакой трагедией в ее глазах не выглядело. Это же, в конце концов, эксперимент! А Славик выполнял особое, секретное, задание.

Они там, у себя, те, кто разрабатывал компьютерную программу, изучали разные способы защиты ее от проникновения вирусов. Так коротко объяснял ей Славик. И как раз ему было поручено найти уязвимые места, что он, собственно, и сделал. А почему получился такой вот результат, пусть теперь думают программисты-разработчики, они в этом виноваты сами. Но чтобы снять с себя вину, они вполне могут подставить его. Кто он для краевого руководства энергетикой? Простой слесарь. Никакое не официальное лицо, а обычный хакер — и вдруг такой конфуз!

Алиса, конечно, представляла себе, как будут выкручиваться те, которые дружно уселись в лужу. Но в то же время это происшествие только доказало, что ее Славик на самом деле замечательный хакер. И тут гордиться надо! А он, как нарочно, когда наступил миг ее торжества, когда она наконец смогла бы показать Надьке с Ленкой по большой фиге, запретил даже думать об этом! А как бы она им!.. Вот вам, бывшие подружки! Вы не верили, смеялись, обижали, а теперь я сама с вами дружить не хочу!.. Это выглядело бы, конечно, здорово прикольно, но… Не знала она, что обычно послушный и ласковый с ней Славик, которому, по его же словам, для нее ничего не жалко, может оказаться таким упрямым и сердитым.

— Ну а по «мылу» тебе хоть можно писать?

И эсэмэски слать?

— Нет, — категорическим тоном ответил он. — В самом крайнем случае, и только — на мобилу, понятно?

— Я же умру от… о-ой!.. — застонала Алиса, еще не придумав настоящей причины для своей мнимой смерти. — Вот узнаешь потом!..

— Не умрешь, — покровительственным тоном заявил Славик. — У тебя есть чем заняться. Сделай себе маленький шопинг. Только не кричи об этом на всю улицу. А вообще, тебе сейчас лучше всего посидеть несколько дней тихо, и с мамой своей не ссорься. Мне не нужно, чтоб у нас с ней испортились отношения. Я вернусь, и мы сразу расскажем ей все про нас, хорошо?

— Я буду тебя очень ждать, — искренне пообещала Алиса. — И про нас тоже молчать буду, хотя это мне и тяжело. Но только ради тебя…

Однако Славик уже подхватил свою сумку и, торопливо поцеловав девушку, быстро вышел из дома. Алиса и не могла его проводить, потому что была без всякой одежды, а в соседнем дворе, у тети Вали, вчера весь день ходил Сергей Иванович, бывший работник порта, который давно уже ходит к Денисовне. Делать ему нечего, будто не знает, что соседку Алисы больше недели назад в больницу увезли, ночью санитарная машина приезжала. Ну да, вот так выскочишь — голышом, а он уже ходит! На фиг нужно выставляться перед чужим, да еще совсем старым дедом?..

За окном уже поднялось солнце, обещая снова жаркий день, но вставать не хотелось, — в комнате было прохладно, и хотелось после такой сладкой ночи еще понежиться в кровати. Мама явится с работы не скоро, значит, и торопиться пока некуда.

И Алиса улеглась поудобнее и закрыла глаза, мечтая, как они со Славиком уедут из этого долбаного Новороссийска куда-нибудь… в Париж… Или нет, на юг Франции, где Лазурный Берег. Он же говорил ей ночью, когда они отдыхали, тяжело дыша и наливаясь новым желанием, что это теперь возможно… Лазурный Берег… Роскошные отели, яхты, шикарные бассейны… Надо будет купить такой купальник, чтоб ни у кого… И все станут смотреть только на нее… А она будет обнимать и целовать Славика — у него такие горячие и жадные руки, что все тело прямо стонет, когда он сжимает ее…

Славка торопился. Время подходило к семи, и он решил для себя все собственные финансовые вопросы, а также взаимоотношения с капризным заказчиком и медлительным, словно жующим жвачку, куратором полностью завершить ровно в семь утра.

Для своих телефонных переговоров с заказчиками он давно выбрал себе это пустынное место на побережье: высокую, дикого вида скалу, заросшую жестким, сухим кустарником от подножия до вершины и лысую на макушке, чуть нависающую над морем. Забраться сюда можно, только будучи в одежде, — кустарник колючий. Поэтому и ранние купальщики с пляжа внизу, у подножия скалы, не опасны — голяком сюда не заберешься, все ноги исцарапаешь, а специально одеваться никто не захочет. Да и что тут делать обычному отдыхающему? Днем печет так, что чувствуешь себя наверняка как на горячей сковородке. Но утром — вполне терпимо, а главное, свидетелей поблизости никаких.

Не видимый ниоткуда, Славка достал из сумки ноутбук, раскрыл его и включил. Надо было проверить, насколько верен своему слову этот последний заказчик, который предлагал, вроде бы в шутку, устроить здесь «конец света». Свой номер банковского счета, на который ему должны были перевести половину гонорара, Славка через посредника, который называл себя куратором, передал заказчику еще две недели назад. И, только получив свои пятьдесят процентов, как и было условлено, начал действовать, то есть устроился на нужную работу, чтобы иметь доступ к программе. Но его насторожило одно странное обстоятельство. То ли заказчик неправильно проинформировал куратора, то ли последний что-то напутал, но деньги были переведены на счет, а куратор начал путано объяснять, почему это сделать невозможно, оправдывая перемену условий договора капризом заказчика. Вот эта нестыковка и насторожила Славку, хотя деньги свои он немедленно, едва они поступили, перевел на другой свой счет, ну а затем проделал ряд привычных операций, ловко запутывая следы переводов, чтобы в конце концов снять всю сумму через банкомат частного коммерческого банка в Новороссийске. То есть все было выполнено согласно договору, и непонятным оставалось только одно обстоятельство: зачем куратор пытался компрометировать своего хозяина?

Впрочем, особой загадки и тут Славка не обнаружил. Всем тем, кто пользовался его услугами уже не первый год, очень хотелось обнаружить его, засечь то место, откуда он говорит. На это и были направлены все их ухищрения: якобы неумышленно затягивались телефонные переговоры, в разговорах они избегали всякой информации, которая могла бы выдать их самих, отделывались иной раз многозначительными умолчаниями, паузами — короче, всячески тянули время, чтобы успеть засечь его. Но эти фокусы были хорошо известны Славке, и он на них не ловился, не оставлял им ни времени, ни надежды, выходя на связь всегда неожиданно, чтобы они не успели подготовиться. Гораздо проще, например, оборвать без предупреждения разговор и тут же ликвидировать мобильник, чем оставлять за собой след, по которому они могли бы вычислить его. Не такая уж она и дорогая, телефонная трубка, чтобы жалеть о ней. Зато, слушая рассказы про себя самого, а также читая информацию, распространяемую в Паутине относительно «Белого паука», Славка иной раз просто диву давался, насколько щедры в своих фантазиях эти умники. Но в любом случае его вполне устраивали сведения о том, что в настоящее время «бывший выходец из Советского Союза» под ником Уайт Спайдер — это ж сколько ему на сегодня должно быть лет?! — в настоящее время проживает где-то в Скандинавии, откуда и вершит свои набеги, словно отважный варяг, и лихо, так, что его не успевают засечь даже оперативные спецслужбы, озабоченные криминальными действиями «паука», стрижет свои немалые, надо отметить, гонорары.

Славка вошел в файл коммерческого банка в германском городе Ганновер, где специально для этой цели открыл свой счет, номер которого недавно продиктовал куратору, и посмотрел, что у него там делается. Первый и, естественно, последний денежный перевод на сумму четверть миллиона евро был сделан сегодня. То есть, другими словами, заказчик, убедившись в том, что его задание выполнено четко, не нарушил и своих обещаний по оплате. Что ж, значит, с этим заказчиком в принципе можно иметь дело. Хотя и оставались некоторые сомнения. И чтобы убедиться в них окончательно или развеять их, Славка проделал две операции. Во-первых, немедленно перекинул поступившие деньги на другой свой счет, на этот раз в польском коммерческом банке Варшавы, а оттуда на счет торгово-закупочной совместной польско-белорусской фирмы в Гомеле, ну а дальше уже привычным путем в воронежский стройбанк, куда собирался вылететь ближайшим рейсом из Анапы. И, только совершив все необходимые операции, Славка набрал телефонный номер куратора. Интересно, что он будет врать теперь. Или не будет? И вообще, как отреагирует?..

Трубка у куратора была схвачена так поспешно, что могло показаться, будто тот сутками дежурил в ожидании звонка «паука».

— Я условия выполнил, — коротко доложил Славка.

— Да, Спайдер, мы и не сомневались. Все тобой проделано четко и в точности соответствовало нашему плану. Впечатление такое, будто…

«Так, слишком разговорчив, пора кончать беседу…»

— Вы тоже свои условия выполнили, я уже проверил, обещанная сумма зачислена на тот счет, что я вам назвал.

— Да, — поторопился перебить его куратор, видимо, для того, чтобы опять затеять долгий разговор, а тем временем попытаться засечь абонента, — ты, без сомнения, крупнейший специалист в наше время, и нам просто невыгодно тебя обманывать.

— Невыгодно.

— Вот нас, Спайдер, как раз интересуют именно твои вопросы. Удовлетворен ли ты суммой гонорара? Есть ли у тебя к нам пожелания? — И куратор замолчал в ожидании ответа.

— Есть, одно…

— Мне было приказано в том случае, если у тебя возникнут другие вопросы, в частности относительно возможностей нашего дальнейшего сотрудничества, внимательно тебя выслушать и подробно записать любые твои пожелания, и я готов.

«Ну, конечно, слишком заметна их уверенность в том, что им удастся засечь „паука“. Но только ничего у вас, ребята, не выйдет!»

— Я повторяю: есть. Не пытайтесь искать. Хотя… можете сколько угодно.

Слава отключил мобильник, привстал, огляделся и, не увидев никого поблизости, размахнулся и зашвырнул телефонную трубку в море. Через несколько секунд до него долетел слабый всплеск.

— Вот и все, — с улыбкой сказал он себе и, подхватив ноутбук, сунул его в сумку, застегнул «молнию», перекинул ее ремень через голову и начал неторопливый спуск со скалы…

На его наручных часах стрелки показывали три минуты восьмого утра. Весь разговор уложился менее чем в две минуты…

Куратор был, честно говоря, обескуражен и даже разозлен отрицательным результатом своего телефонного разговора с исполнителем. Все пошло не по его плану, а вопреки. Тот с ходу — видно, опытный волчара! — просек задачу куратора и не оставил ему никакой надежды. Вмиг исчез, обрубив все концы. А куратор на собственной шкуре почувствовал все возрастающее беспокойство. Он физически уже ощущал, как над его головой нависла смертельная опасность. И эта опасность исходила теперь от заказчика.

Тот позвонил буквально через пять минут после того, как Спайдер натянул им всем нос, и нейтральным тоном поинтересовался, удалось ли завершить операцию согласно утвержденному им плану.

Что мог ответить на это самонадеянное заявление босса куратор? Только то, что он и не рассчитывал засечь местонахождение исполнителя. Да еще когда полностью обесточен целый город.

И вот тут началась настоящая гроза, причем бессмысленная, громкая и оскорбительная по своей сути. Заказчик, словно остервенелая собака, орал и матерился, явно позабыв, что на связи с ним не мальчишка, а бывший сотрудник самой серьезной «конторы» в государстве, и господину Переверзину сильно повезло, что сейчас на дворе, увы, его время, а то искали бы его по старым, заброшенным карьерам в предгорьях Малого Кавказа.

Впрочем, оправдываться куратор не собирался. Звериное чувство надвигающейся опасности подсказывало ему единственное решение: пора сматывать удочки.

Нет, конечно, он считал, что Спайдер потому и Спайдер, что фактически неуловим. А белый он, черный или красный — это ровным счетом никакого значения не имело. И надо было с самого начала честно признать свое поражение, которое, между прочим, несложно и обосновать. Но именно эти обоснования заказчика совершенно не интересовали.

«Чего вы, — мысленно пытался спорить куратор с заказчиком, повторяя один и тот же аргумент, наверное, в десятый раз, — хотите, если по вашему же требованию был полностью обесточен весь город и все его службы? Какое в таких условиях слежение, черт возьми, можно обеспечить? Аккумуляторы ноутбука?! Да хрена в них, в твоих аккумуляторах! Тут мощность нужна, а не эти сопли…»

Но вслух куратор не высказывался. Он бесшумно передвигался по своему кабинету и, прижав мобильник плечом к уху, слушал стихающий постепенно, но по-прежнему раздраженный, бубнящий голос заказчика, то есть Григория Алексеевича Переверзина. А сам в это время быстро отбирал и складывал в небольшую дорожную сумку необходимые ему компакт-диски.

Одно не мешало другому. Просто пожилой и действительно озабоченный куратор издавал по ходу этого бубнежа некоторые звуки, типа гм, хм, чтобы обозначать абоненту свое присутствие и сугубое внимание. Зря, конечно, понимал он теперь. Надо было и самому воспользоваться способом ухода Спайдера, то есть уже исчезнуть. А разговор с заказчиком можно было вести сейчас и черт-те откуда, да хоть из покидающего город автобуса. Не подумал, что господин Переверзин окажется до такой степени сволочью. Ну что ж, наука на будущее…

А тот уже совсем усталым голосом старого брюзги, хотя на самом деле, как знал куратор, Переверзин был молод, настойчив и неутомим, проводя в жизнь свои криминальные планы, — и эта примитивная его игра была рассчитана разве что на идиота — высказывал крайнее неудовольствие по поводу того, что не удалось засечь Спайдера. Он говорил теперь неторопливо, будто тоже нарочно, как делал недавно и сам куратор, тянул время. И, к сожалению, теперь оно работало на Григория Алексеевича. Вот поэтому куратор и торопился забрать с собой все нужное, чтобы в момент крайней опасности успеть исчезнуть. Пути отхода у него имелись, и вряд ли кто-то из «послушных псов» Переверзина догадывался о них. А в том, что за куратором в последнее время вели наружное наблюдение, можно было не сомневаться.

«Хозяин» же продолжал тянуть свою волынку.

— Ну сам подумай, почему именно тебя я назначил куратором этого моего проекта? У тебя есть собственные мысли по этому поводу? Ты же всегда действовал с полной отдачей, верно? Я так понимаю?

Куратор промычал нечто вроде «ну да…».

— Потому что у тебя опыт! И, я так считаю, до сих пор ты не допустил ни одного прокола. Так что же случилось? Как ты — именно ты! — мог упустить какого-то сопляка?!

«Точно, тянет время… Уже все им же самим и сказано… И никакого ответа не требуется на эти его „я так считаю“. Может быть, продемонстрировать раскаяние, не злить?..» И куратор кинул-таки фразу, как бы в свое оправдание:

— Потому что, как я сейчас вижу по результатам проведенной им операции, очень, кстати, удачной, и вы наверняка сами не можете этого не отметить, наш с вами сопляк является лучшим хакером из всех тех, о ком я знаю или слышал… Уж в Европе, во всяком случае…

— Ну и что, что он, по-твоему, лучший? А ты сам у нас что, худший? Зачем же я тебе такие деньги отвалил на техническое обеспечение? Или ты их пустил не по адресу?

— Да как вы можете такое думать?! — возмутился куратор.

Не надо было ему этого говорить в таком тоне. «Хозяин» категорически не терпел никаких возражений, с ним можно было только соглашаться и каяться, тогда, может, и простил бы. Что далеко не факт.

— А что мне прикажешь думать?! — снова загрохотал Переверзин. — Я велю проверить все до копейки! И если ты!.. Нет, я отказываюсь понимать! Ты клялся, что можешь запросто его засечь через спутник! Уверял?! Что возьмешь его по сигналу мобильника! Так?! Отвечай, твою…!

«Ни хрена я тебе не клялся… У нас и разговора такого не было. А насчет сигнала через спутник было высказано как предположение, хотя было ясно с самого начала, что хакер такого класса обязательно поставит защиту и на свой аппарат…»

— Он уничтожил свой мобильник сразу после разговора, который длился меньше двух минут. Можете проверить.

— Как уничтожил?! А почему ты не протянул время? Ты что, новичок? Учить надо?!

«Вот уж чего не надо, того не надо… — Куратор еще раз огляделся, проверяя, не оставил ли чего нужного. — Кажется, взял все необходимое… А теперь ремень сумки — на плечо… Можно наконец и раскрыться, чтоб этого козла вонючего поставить на место…»

— Тянуть время с ним невозможно. Он, как всякий профессионал, знает, зачем это делается собеседником, и мгновенно реагирует. Это вам наконец ясно? А уничтожил свой аппарат он, скорее всего, физически. В воде утопил, в печке сжег, обухом расплющил — достаточно?

— А че это ты так со мной заговорил? — удивился Переверзин.

— Объясняю, чтоб вы поняли наконец. А то без конца — «я так считаю», а сами элементарных вещей не знаете. Таков стиль Спайдера, я вам сто раз говорил! Он около восьми лет взламывает сложнейшие системы, и до сих пор никто так и не смог узнать, кто он и откуда. Судя по разговору, русский. Не молодой, но еще и не старый. Вот и все!

— Да че ты мне пургу гонишь?! Я в ваш Интернет зашел и понял, что этого твоего сраного Спайдера в два тычка найти можно!

— Ну так искали бы! Только ни хрена у вас не получится! Уайт Спайдер — один! И он никогда под своим ником в Сеть не выходит. А те, кто выходят, они врут, для таких вот простаков… — Хотел сказать резче, но сдержался.

— Ладно, — неожиданно смягчил тон «хозяин». — Наверное, ты прав. Чего я на тебя ору?.. Я все понял. Ну не смог, значит, не смог… Сделал максимум возможного… Я своим ребятам сейчас скажу, они привезут тебе деньги, ну гонорар за эту работу. Операция-то прошла все-таки удачно… В общем, подожди минут пятнадцать.

— Значит, вы решили мне заплатить?

— А как же? — бодро заявил Переверзин. — Каждый труд должен быть достойно оплачен, верно? Всю сумму, конечно, не заплачу, ты ж до конца работу не доделал, но половину, я так считаю, ты вполне заслужил.

— Ну спасибо, босс, а то я уже и не рассчитывал. Премного благодарен, Григорий Алексеич, век не забуду…

— Ты!.. — Переверзин словно подавился. — Кому сказал? Кто там у тебя? Ты разве не один?

«Ага! Вот чего испугался! А ты ведь растерялся, „босс“…»

— Тебе сказал, Переверзин, тебе! А то ты считаешь, что самый умный! Ладно, отдыхай… Хрен с тобой и с твоим гонораром. Ты на досуге подумай, не широко ли размахнулся? Пока!

Куратор выключил трубку, быстро разобрал ее, вынул SIM-карту и сунул ее в карман, чтобы выбросить по дороге. А корпус со всем остальным положил на пол — аккуратно, как привык делать все в жизни, — и раздавил каблуком ботинка в мелкие осколки, которые собрал в ладонь, и подошел к окну. Подняв жалюзи, он открыл створки и осторожно выглянул наружу.

Окно однокомнатной квартиры, располагавшейся в доме на третьем этаже, выходило в заросший кустарником палисадник. Подъезд дома находился с противоположной стороны. «Ребята» Переверзина это знали, разумеется, и наверняка не предполагали, что далеко не молодой куратор способен покинуть помещение через окно, это надо быть самоубийцей. И оказались неправы, потому что он рассчитывал именно на это. А толстая веревка, продетая петлей между звеньями отопительной батареи, чтобы по ней можно было легко спуститься, а затем без труда выдернуть и тем самым задержать преследователей, находилась наготове.

Куратор сыпанул обломки телефонной трубки широким жестом, как сеятель разбрасывает по полю зерно, после чего ловко — все же годы службы не прошли даром! — перебрался через подоконник, а затем спокойно и быстро по двум концам веревки соскользнул на землю, после чего выдернул веревку из окна.

Дальнейший его путь лежал не вокруг дома, к улице, ведущей к центру города, а, наоборот, в глубину небольшого парка, примыкавшего к палисаднику. Там был протоптан крутой спуск к морю, в сторону порта и доков. Там народ ходил, и затеряться нетрудно…

«Достойно, значит, собрался оплатить? — быстро уходя, размышлял куратор. — Знаем мы теперь твою оплату, бандит…»

Он мог себе представить, каким криком наверняка взорвался Переверзин. Небось всю свою цепную ораву поднял на ноги. Возможно, и не стоило его перед уходом вот так прикладывать мордой о стол, пусть бы помучился немного незнанием, но у куратора уже злости не хватало, вот и не удержался, сорвался малость… Может, и зря, но жалеть теперь уже поздно, да и незачем. Сейчас перед ним стояла одна задача — спокойно и незаметно уйти из города.

Да, он, естественно, догадывался, но не знал того, что Переверзин, действительно мнивший себя «большим боссом», отдал команду своей своре костьми лечь, но куратора уничтожить, не дать уйти из города. А для этой цели направил лучшего своего помощника тайно проследить за действиями своих «отморозков» и «закрыть» вовсе и не случайно возникшую проблему так, чтобы никаких концов не осталось. Короче говоря, четко организовать и произвести зачистку.

И в настоящий момент, когда куратор уже благополучно топал в сторону порта, у дверей квартиры, где размещался его рабочий кабинет, остановились трое молодых людей. Они прислушались к тому, что происходит в квартире, ничего не услышали, и тогда старший из них достал пистолет Макарова, оттянул затвор, дослав патрон в патронник, и, прижавшись к дверному косяку, жестом показал одному из своих, чтобы тот действовал.

Бритый наголо парень, самый молодой из троих, нажал кнопку звонка и стал ожидать. Ответа не последовало. Он еще раз утопил кнопку, на лестничной площадке была слышна долгая трель звонка, но в ответ — снова тишина. Тогда остальные двое тоже достали пистолеты, с лязгом передернули затворы и, переглянувшись, приготовились к штурму.

Но дверь была металлическая и поставлена надежно. Вышибить ее без спецтехники невозможно. Стали прикидывать, почему куратор не отвечает и не сбежал ли он. Или затаился и не открывает, потому что понял, что явились по его душу. Но приказ босса был предельно краток: мочить!

Стучать и поднимать шум они не хотели, жильцы могли испугаться и вызвать ментов, а встреча с ними в расчет не входила. И старший приказал все тому же бритому налысо попробовать вскрыть отмычками. Парень возился долго, замок в двери был сложный — надежно защищался куратор.

Но всему приходит конец. Когда дверь потихоньку стала открываться, все трое бесшумно, как опытные домушники, проскользнули в квартиру, и старший достал нож: убирать решили тихо.

Однако они быстро убедились, что квартира пуста. И все трое не смогли сдержать своего разочарования — мат стоял в воздухе соответствующий.

Открытое окно и спутанную веревку, валяющуюся на земле, обнаружили сразу. Старший принялся звонить боссу. Объяснять ему, почему Калач, сидевший в белой «девятке», напротив подъезда, на противоположной стороне улицы, не проследил за окнами квартиры, старший не стал, пусть это делает теперь сам Калач. Он сказал только, что куратор сбежал через окно по веревке, на полу остались осколки пластмассы, ящики стола выдвинуты, в кассетах для компакт-дисков много пустых ячеек. Определить, что унес с собой куратор, невозможно. Работает ли компьютер — тоже, пока нет электричества, невозможно. Но задняя стенка процессора снята и валяется на полу.

Переверзин терпеть не мог, когда его приказы не выполняются. И поэтому старший был вынужден выслушать дословно все, что босс всерьез думает о своих помощниках.

Отключив мобильник, старший приказал:

— Забираем все, сейчас подъедут… А Калач?.. Ну его… — И старший в очень грубой форме выразился в том смысле, где он уже видел этого Калача, которому сейчас только предстоит еще отправиться на правеж к боссу.

Двое других отлично поняли своего старшего «коллегу» и дружно высказались в том же стиле, что совсем не завидуют Калачу, а главным образом тому, что его там ожидает.

Возле дорожного указателя на Анапу стоял неприметного вида молодой человек с сумкой, из-за которого в настоящий момент в Новороссийске кипели поистине шекспировские страсти, и с нетерпением поглядывал в сторону оставшихся позади окраинных домов. Он ловил попутную машину, но в Анапу ехать почему-то никто не соглашался.

До начала регистрации вылетающих в Воронеж оставалось совсем мало времени, билет был давно в кармане, и Славка Найденов чувствовал себя сейчас в шкуре Остапа Бендера, который, владея миллионом, не смог купить ни себе, ни подпольному миллионеру Корейко никакого иного транспорта, кроме двух верблюдов. Но в данном случае Славке верблюд не подошел бы — слишком малая скорость…

На дороге показался красный «жигуленок». Славка механически поднял руку, и машина остановилась.

— Куда? — спросил водитель и стащил с головы белую кепочку. Славка сразу узнал одного из соседей, но промолчал. На фиг нужно сообщать, куда ты направляешься!

— В Анапу, в аэропорт, — серьезным тоном заявил Славка. И добавил со значением: — Срочно надо, дядя!

— Угу, — словно бы поразмыслил водитель. — До аэропорта, значит… Двести… долларов.

Славка сел на заднее сиденье, захлопнул дверцу и только тогда сказал:

— До аэропорта — сто. А за двести в Анапу пусть москали ездят, так?

Водитель резко обернулся и посмотрел на Славку. Узнал, ухмыльнулся.

— Ну ты артист! Оно бы и за сто, да энергетический кризис, сам знаешь! Цены растут! Рынок диктует, так? А мы тут при чем? Мы, выходит, крайние? Ай нет?

— Слова-то выучил, дядь Петь, а смысла не усвоил. Будто сечешь чего в этой энергетике! До аэропорта всегда было пятьдесят. Ну раз у тебя энергетический кризис в кармане, удваиваю. Получишь сто. И не торгуйся. Я вот вернусь из Сибири и расскажу бабке, как ты меня ограбить хотел. Знаешь, чего будет? Она ж мигом разболтает, а ты на улицу не выйдешь, все ж станут пальцами тыкать: сосед называется!..

— Ладно, уговорил… Но гроши — вперед.

— А вот чем быстрей доставишь, тем раньше и получишь. Давай, дядь Петь, давай, трогай… опаздываю.

— Так за скорость бы и прибавить. — Водитель приподнял кепочку, почесал затылок и снова надвинул ее на лоб.

— А я тебе и так удвоил.

— Ох ну настырный малец… Поехали…

Машина тронулась.

Славка улыбался. Для него сейчас лишние сто баксов были как плевок, без разницы. И он торговался с соседом не от жадности, хотя тот наверняка именно об этом и думал, а потому, что не хотел приучать вот таких мужичков обирать народ. Ты сам заработай — руками, мозгами, а не хапай, где плохо лежит…

Он приспустил боковое стекло.

— Зачем? Продует! — недовольно пробурчал водитель.

— Курить хочу, а ты ж дыма не выносишь.

— Ну малец, — рассмеялся дядя Петя, — и все ты про всех знаешь!

— А вот за это меня, дядь Петь, начальство и ценит. В командировки посылает, понял?

— Да чего уж не понять… — вздохнул водитель, как будто он завидовал Славкиной жизни — такой важной наверняка и денежной… А тут приходится сшибать где придется. И бензин дорожает, и машина давно ремонта требует…

Глава седьмая БОМЖИ

«Бизнес» Валентины Денисовны — с ударением на «е», — «процветал» на 2-й Припортовой улице, у самого выхода к площади, на которой была конечная остановка автобусов, следующих до пассажирского морского порта. Место удобное, как рассказал Турецкому по пути, пока шли сюда, Сергей Иванович. Народ, главное, всегда есть. В самом здании морвокзала имеются, конечно, и ресторан, и кафешки всякие — как без этого? — но ведь и цены у них нынче такие, что посмотришь, и всякий аппетит пропадает. А Валентина за сверхприбылью, как она говорит, не гонится, цены не задирает, всегда имеется в продаже горячее, вот отсюда и посетители.

Собой же это кафе ее представляло обыкновенную «стекляшку» советских еще времен — с небольшим залом, где народ сидел за полупрозрачными занавесками, но все равно как в аквариуме, с витриной и баром, торгующим разными напитками, ну и естественно, небольшой кухней с электроплитой и хорошим, магазинным холодильником, в котором и хранились запасы мяса, птицы и рыбы. Для остальных продуктов была предназначена отдельная кладовка.

Как Валентина стала хозяйкой этого заведения — это отдельная история, пусть она сама любимому племяннику рассказывает. Но если в двух словах, то помогло старое знакомство ее прежнего мужа с тем чиновником, который возглавил два года назад городскую мэрию. Не чаяла, не гадала, а тут вдруг услышала фамилию человека, что когда-то захаживал в гости, ну и, по старой памяти, рискнула прибегнуть к помощи. Немного и потребовалось — есть проблемы, которые только кажутся трудноразрешимыми, а на самом деле они и плевка не стоят, когда решаются между своими. Понятно?

Сергей Иванович посмотрел на племянника Валентины с многозначительной ухмылкой, про которую, если бы Саша не знал очень хорошо свою тетку, мог бы подумать прямо-таки черт-те что, вплоть до… Но он сразу же решил, что про свою любовь бывший моряк в пренебрежительном тоне, да и с нехорошим подтекстом вряд ли стал бы рассказывать, не рискуя при этом схлопотать по уху. И успокоился. Но тетку послушать все равно будет интересно. В нормальной, домашней обстановке…

Итак, с первого дня управляла всем производством Валентина лично. В штате у нее была повариха, двое официантов — семейная пара, они же — помощница повара и бармен, ну и кассирша, пожилая женщина-пенсионерка, вместо которой, когда та болела, садилась за кассу сама хозяйка. Штат, как говорится, невелик, но вполне надежен. Во всяком случае, все хорошо и давно знали друг друга, являясь, по сути, соседями.

Сейчас в закрытом для посетителей кафе поварихой Оксаной был объявлен аврал. За прошедшую ночь, пока холодильник был отключен, в лотках, на которых были сложены мясные и рыбные полуфабрикаты, появились первые признаки воды. А это могло означать только одно: началась разморозка, процесс, как говорится, пошел, и, если в ближайший час-два не включат в городе электричество, продукты «потекут». Другими словами, начнется все ускоряющийся отсчет объема убытков.

Пока шли сюда, Александр Борисович, решительно ничего не понимавший в таких специфических проблемах, как те, что заботили, прежде всего, Валентину Денисовну и ее штат, и Сергей Иванович, как-то все-таки разбиравшийся в них, пытались найти удобоваримый выход. Ибо ни одному, ни другому не хотелось, чтобы «бизнес» накрылся медным тазом. Турецкий высказал в этой связи некоторые «смелые», как он посчитал, предложения, и они неожиданно встретили поддержку у его намечающегося родственника. Как-никак заинтересованность в том, чтобы не разорить тетку и будущую супругу, была обоюдной.

Таким образом, придя к некоторому консенсусу, они и вошли через служебный вход кафе «Услада». И, едва войдя, уже поняли, что Валентина оказалась права. Правда, пока только отчасти.

Штат в поте лица, несмотря на то что было еще относительно рано и жара на город пока не навалилась, трудился над тем, чтобы хоть как-то сохранить размораживающиеся продукты. Само кафе было, разумеется, закрыто по техническим причинам, объяснять которые никому и не требовалось. Столики в зале были сдвинуты, и на них официанты и повариха, подостлав вокруг тряпки и старые газеты, расставляли те лотки, в которых уже была вода. Мясо глубокой заморозки еще терпело, слава богу, а вот куры и рыба «поплыли». Тушки вынимали, обтирали и заворачивали в сухую бумагу. Воду же всех оттенков — от розовой до буро-красной — сливали в ведра. Но с этими продуктами еще трагедии не было. Гораздо хуже обстояло дело с теми, которые еще с вечера были вынуты для разморозки и утреннего приготовления блюд в соответствии с выставленным у входной стеклянной двери меню. Вот они, по сути, больше ждать не могли. Требовались какие-то неординарные меры. На пришедших, один из которых — Сергей Иванович — был всем здесь знаком, смотрели с надеждой.

Наверное, правы японцы, когда утверждают, что любой бизнес должен стать для его участника делом родным и кровным, имея в виду личную заинтересованность каждого в общем успехе. Вот и у Валентины в ее «Усладе» равнодушных, смотревших безучастно, как гибнет на глазах товар, не было. Кровно, что называется, «болели», а потому сразу и навалились с сотней вопросов на Сергея Ивановича. На Турецкого же поглядывали настороженно, неизвестно, что за тип — для инспектора внешний вид неважный, а кого еще мог привести с собой тети-Валин ухажер? Может, слесарь или электрик? Так он инструмента при себе не держит. А вообще мужчина интересный. Но — сплошные вопросы…

Сергей Иванович первым делом представил им Александра Борисовича и добавил, что у племянника хозяйки, ввиду чрезвычайных обстоятельств, появилось толковое предложение, которое и предлагается на совместное обсуждение. Причем решение принять придется сейчас и сразу же приступить к его реализации, даже не ставя в известность Валентину, поскольку времени на раскачку и уточнение позиций нету. Да и хозяйка дала им полный карт-бланш в этом вопросе.

Вот в таком дипломатическом тоне изложил будущий муж экспозицию совета.

А суть предложения была проста. Немедленно, пока не навалилась дневная жара и продукты не заветрились, вынести их на улицу и распродать прямо с лотка, сперва по заниженной цене, ниже себестоимости, а позже, если что останется, можно и вообще раздать бесплатно, чтобы потом не возиться с санэпидстанцией.

В общем-то, правильно, но оставалось сомнение, не рассердится ли хозяйка.

— Это мы берем на себя, — почти торжественным голосом заявил Турецкий, показывая на Сергея Ивановича, хотя всем было видно, что племянник умеет и сам решать вопросы, ни с кем не советуясь. Это хорошо. И вообще племянник женской части штата кафе понравился.

Но всеми неотложными делами предлагалось заниматься лишь до того момента, пока не включат свет. Не может же такое положение в городе длиться вечно! Видимо, подобным же вопросом задавалось все население. Потому что, когда пришла пожилая кассирша, тетя Даша, ходившая в порт, чтобы там прояснить хоть какие-то перспективы с электричеством, увидев в кафе «новеньких», она первым делом заявила, что в порту ничего не знают. Будет ли, нет — никому не известно.

Официант Боря задал риторический вопрос Александру Борисовичу, в лице которого видел воплощение столичной законности и справедливости:

— Вот вы скажите нам, как москвич, по какому такому закону можно враз отключить электричество во всем городе? Разве есть у нас такой закон?

— К сожалению, есть, — печально кивнул Турецкий, озадачив всех, без исключения. — Он называется «закон подлости».

— Да-а… — дружно и безнадежно вздохнул народ.

А в принципе это, конечно, странно, размышлял Турецкий. Бывали и в Москве так называемые веерные отключения, но они длились считаные часы, а сейчас, здесь, прошло уже более половины суток, и никто ничего не знает. Может быть, неожиданное отключение электроэнергии вызвано действительно аварийной ситуацией, создавшейся на каком-нибудь важном объекте, и теперь, для того чтобы привести ситуацию в норму, требовались титанические усилия энергетических служб? Да если и так, то никто ведь не скажет. Вот и морочат людям головы, а у тех «бизнес», понимаешь, лопается прямо на глазах…

— В общем, давайте реализовывать пока то, что уже под угрозой. В частном секторе наверняка ведь есть свои погреба, и эти люди, особенно пенсионеры, расхватают в одно мгновение. Может быть, стоит даже подъехать поближе к ним, в частный сектор, а? Если есть у кого машина, загрузить в нее побольше и подъехать? Да хоть бы и в ваш район.

Идея вызвала горячую поддержку у четы официантов — Бориса с Наташей. И молодой муж немедленно помчался домой, чтобы вывести из гаража свой подержанный, но удобный «Форд» с вместительным багажником.

Покончив с этой — глобальной! — проблемой, Александр Борисович острым взглядом выбрал трех наиболее явных «доходяг» в цыплячьем «предкладбищенском» лотке и попросил их обтереть и завернуть в бумагу. Он собирался захватить их с собой. Покупать такого лежалого вида вечерний товар, хоть запаха никакого еще не было, вряд ли кто захочет — этот продукт, скорее, для бесплатной раздачи. А для целей, которые преследовал бывший «важняк», а ныне свободный человек с высшим юридическим образованием и завидным опытом практической работы, они, эти «полудохляки», вполне годились. Если приступить к их реализации как можно быстрее. Но ночные бомжи, по его мнению, вряд ли перебрались из тенистого парка куда-нибудь на окраину, их он собирался застать на том месте, где и прошла ночь. А как, где и на чем они станут жарить, превращая синевато-серую птицу в цыпленка табака, либо варить на предмет диетического, куриного бульона, это их личное дело. Но являться без подарка к ним не следовало: душевного контакта не будет. А за пивком можно будет послать и кого-то из старожилов «движения». Турецкий распрощался с будущим родственником — до вечера, а также с дружной теткиной командой, воодушевленной радикальным решением, и отправился в район вокзала, благо город не такой уж и крупный и все здесь фактически рядом.

Нескольких бомжей он еще застал на старом месте. Но Володи среди них не было. Короткое совещание с «населением приморского дна» помогло предположить, где надо искать.

Самое пикантное заключалось в том, что именно Володя, которого почему-то оставшиеся в парке бомжи называли Полковником, в отличие от многих других своих коллег по общественному положению и мировоззрению, предпочитал первую половину дня посвящать отдыху на городском, диком пляже. Он был блюстителем, как выяснил Турецкий, личной гигиены. И это обстоятельство определенно говорило в его пользу.

Но Александра Борисовича, чье общественное положение да, чего греха таить, и взгляд на мир в настоящий момент тоже немногим отличались от Полковника Володи, заинтересовала именно эта кликуха, которую сами господа бомжи, без видимых к тому оснований, своим коллегам не присваивают. Итак, почему полковник? А в качестве платы за откровенность были щедро поданы цыплята, которые не успели еще обрести полностью нетоварный вид.

Подношение было принято благосклонно, и языки развязались. Но сначала для того, чтобы быстро просечь ситуацию с городскими холодильниками. Турецкий и заикнуться не успел, как бомжи обо всем догадались и стали оживленно обсуждать открывшиеся возможности посещения близлежащих точек общественного питания. Так выходило, что несчастье одних становилось существенной поддержкой для других, что, в сущности, очень справедливо, если судить по большому счету.

Вернулись к Полковнику. Оказалось, что Володя носил это звание вполне по закону. По твердому убеждению бомжей, помнивших, когда в первый раз здесь, в их обществе, появился Володя, он с самого начала и выглядел, и рассуждал именно как настоящий полковник. Какого рода войск? Так тут и думать нечего! Из чекистов он. Но только его бывшие приятели и сослуживцы, которые в своей «конторе», как пауки в банке, живут, не озаботились пропажей коллеги. Исчез их полковник, ну и что? Это значит, что его место освободилось для кого-то другого. Там же все друг дружку подсиживают, поедом жрут! Известное дело! Газеты читать надо, которые независимые, те властей не боятся, правду в самую матку лепят!..

— Но почему именно полковник? — недоумевал Турецкий, интуитивно чувствуя определенную натяжку.

Он помнил давнюю, еще из детства, поучительную в этом смысле историю. В районе Люблино, где в конце пятидесятых недолгое время прожила семья Турецких, был недалеко от дома обычный базар и при нем пивная — «американка». Там стояли высокие столы с мраморными столешницами и не было стульев. Всё — стоя. Наверное, потому и называлась «американка».

И был там, естественно, местный старожил, своя примечательность. Одноногий, маленького роста, с куцей бороденкой мужичок, которого звали Семой. Но чаще почему-то он откликался на Рокоссовского. Ну то есть полная противоположность высоченному красавцу Константину Константиновичу.

Позже, когда уже подрос, Сашка узнал, откуда появилась эта кликуха. Сему, говорят, любили расспрашивать на эту тему подвыпившие в «американке» мужики.

— Сема, ну почему ты — Рокоссовский? Ты че, Берлин брал?

Для мужиков неважно было, кто на самом деле брал Берлин, — конечно, Рокоссовский — без вопросов!

— Не, ребяты, — отвечал угощаемый для этой цели Сема, — Берлин я не брал. Я ваще ни х-х… не брал! А зовут потому, что я ваш базар ррраз-гоняю на х-х…!

И он, грозно размахивая костылем, громко и сочно называл конкретные адреса, по которым он «ррразгоняет» дикий, воровской базар, который чаще называли в те годы «толкучкой». Ну как бы вселенскую справедливость восстанавливал. Точь-в-точь как Рокоссовский в Германии. Или в Польше, кто теперь помнит?..

Так, может, и Полковник — из того же теста? Но бомжи неохотно принимали версию бывшего следователя, то есть, по правде говоря, вообще не приняли, их вполне устраивала собственная. И к тому были, по их твердому убеждению, все основания.

Во-первых, Володя любил пересказывать то, что читал в газетах, которые подбирал на бульварах. В основном рассказы его касались всяких уголовных дел, связанных с борьбой против террористов, и было всем видно, что в этих вопросах Володя сечет профессионально. И слова он знал интересные, и про всякие способы наблюдения, захвата заложников, их освобождения был в курсе. А если чего и забыл, так слушателям это неважно — главное, дело свое человек до сих пор твердо знает! Полковник же! Отсюда и был бомжами-коллегами сделан вывод, который и сам напрашивался, что прошлая жизнь Полковника Володи была конкретно связана с КГБ, ну и Федеральной службой безопасности. А опыт у него такой большой, что даже болезнь не смогла погасить его, как погасила подробности личной автобиографии. Но если такого человека, который и шпионов ловил, и с террористами боролся, и за кордон, как советский разведчик, наверняка ездил, — если его родная «контора» искать не хочет и его бывшую службу пропажа полковника не колышет, то кому оно вообще все надо? Вот и слушали они рассказы, понимая, что в них — чистая правда и никакой брехни. Да Володя и непохож на человека, который станет приписывать себе чужие подвиги…

Одним словом, если есть желание послушать Володю, это надо, чтоб он сам захотел рассказывать. Свои — одно дело, а как он посмотрит на чужака, неизвестно.

Узнал Александр Борисович и некоторые подробности появления Володи в Новороссийске.

Сам он явно был не из местных, в городе никого и ничего не знал, путался на первых порах, это потом уже пообтерся, походил с другими, привык вроде. А как появился?

Это произошло еще ранней весной, в начале марта. Он приехал на поезде, не зная откуда. Говорил, что издалека, вроде несколько дней ехал, проводница подкармливала, потому что с собой у него ничего не было — ни документов, ни денег, ни даже теплой, зимней одежды. А если учитывать, что поезд пришел откуда-то с севера, то не совсем понятно, как он мог в нем оказаться?

Но самое главное — и это надо понимать как во-вторых, — Володя без затруднений вошел в контакт с ними, людьми без постоянного места жительства, профессий и личных привязанностей, причем так легко и просто, будто всю жизнь только и делал, что бомжевал.

Он не помнил решительно ничего, что могло его связывать с прошлой жизнью. Не помнил, как его зовут. Не знал, была ли у него семья. Не знал даже, чем конкретно занимался. Эту его бывшую профессию, вместе с воинским званием, за него уже бомжи вычислили. Когда по некоторым признакам поняли, с кем дело имели. Как присвоили и имя Володя, потому что настоящего своего имени Полковник тоже не помнил.

А вообще-то среди бомжей всякие люди на жизненном пути встречались! Врачи, к примеру, попадались, ушедшие навсегда от своего прошлого и отринувшие от себя все, кроме чисто врачебных навыков. Помнится, известный когда-то артист жил здесь одно время, тот выступать любил, стихи Есенина вслух декламировал, так за душу брало до слез…. Ну а простые работяги — про них и говорить нечего, эти чаще других приезжали южными поездами. Особенно те, кто семьями обзавестись не смогли либо запили, жилье потеряли, одинокие… Старики часто приходят — некоторые сами, а других родня выгоняет. Баб немало, но эти — отдельный разговор. Были благополучными, потом жизнь не той стороной обернулась, и — пошла… Сперва по рукам, а после куда вывезет нелегкая… Здесь-то зимы холодные, а за хребтом — гораздо теплее. Там юг, пальмы растут, мандарины. В рабы только не попасть, а то — с концами.

— А насчет этого что, бывали случаи? — спросил Турецкий.

На него посмотрели, как на младенца-несмышленыша:

— А то! — Но объяснять не стали и вернулись к своей теме.

Одним словом, летом и здесь для них — курорт. Это же порт, приезжие, отдыхающие, кругом санатории разные, прокормиться есть где, а для проживания — полно старых, от прежних времен оставшихся, давно расселенных бараков…

Слушал Турецкий и думал: действительно, а чем не жизнь? Но нет, до этого лично ему далеко, как до луны. Да не о нем и речь… А вот о Володе позаботиться — это даже интересно. Если все так и есть, как его «коллеги» рассказывают, то можно, не особо напрягаясь, отыскать-таки концы. Наработаны же какие-то необходимые связи, есть контакты. Да, впрочем, фээсбэшники, по идее, и сами должны быть в первую очередь заинтересованы. Другой вопрос: почему до сих пор не заинтересовались? Ведь именно среди этой публики у «конторы» обычно немало постоянно действующих агентов.

Странно, конечно, Полковник Володя — и бомжует! Известно, что спецслужбы своих, даже совсем забытых, сотрудников не оставляют без внимания. Они ж постоянно утверждают, что у них «бывших» не бывает…

Амнезия — другое дело. Слышал не раз в своей следственной практике о такой потери памяти Александр Борисович. Да и читал немало. А вот столкнулся, что называется, лицом к лицу первый раз в жизни. И сразу же — почти уникальный случай…

Он узнал, где конкретно предпочитает загорать и купаться Полковник Володя, и, выделив троим бомжам, с которыми беседовал, средства на три бутылки пива, отправился к морю. Не пешком, уже стал утомляться, а на автобусе…

Он отыскал-таки Полковника. Тот, видимо придя на пляж спозаранку, прежде других, успел обзавестись бесхозным лежаком и теперь, с комфортом расположившись на нем и сунув под голову свернутую джинсовую куртку, в которой его и видел Турецкий под утро, полулежал, читая явно не свежую газету. Нашел где-то или из урны вынул — она была мятая и местами рваная, будто раньше в нее что-то заворачивали.

Вот на эту странную газету в первую очередь и обратил внимание Александр Борисович, а уже потом увидел и джентльмена с вишневой тросточкой и в очках.

— Доброго здоровья, Володя.

Турецкий кивнул и опустился на корточки возле лежака. Но Полковник немедленно подвинулся, освободив часть занимаемой площади на лежаке, и гостеприимно, как граф, предлагающий почетному гостю наиболее удобное кресло, мягко повел рукой:

— Прошу… Ну как ваши успехи? — Он был любезен и внимателен, чем наверняка и резко выделялся в своем «племени».

Памяти, говорит, нет… Но вот же, однако, вспомнил утреннюю встречу! Или тут действуют какие-то иные законы психики? Надо бы посоветоваться с кем-нибудь из специалистов. Александр Борисович вспомнил, как сам в один из далеко не самых лучших периодов своей жизни и служебной деятельности прибегнул к помощи пожилого и очень опытного психиатра. Фамилия его была Зильбер, это точно, а вот имя и отчество забылись. Но это легко восстанавливается. Было бы полезным поговорить с ним об этой амнезии. Каков ее внутренний механизм, что на нее влияет, каким образом лечится и, вообще, с чем ее едят…

Но для этого надо звонить в Москву. Хотя не исключено, что и в его теперешней записной книжке осталась фамилия врача. Нужно проверить, однако позже… Неплохо бы заодно узнать и о том, как, в каком тоне, и о чем конкретно можно говорить с лицом, пострадавшим от амнезии, что ему повредит, а чего можно не бояться… В принципе как вести себя в данной ситуации, чтоб не сделать еще хуже. Хотя похоже, что хуже уже просто некуда.

Между тем Володя рассматривал Турецкого очень заинтересованным, пытливым взглядом, словно открывал для себя незнакомого человека впервые. Но стеснялся в этом признаться. И Александр Борисович понял, что несколько поторопился со своими первоначальными выводами: ни фига Полковник, кажется, не помнил…

— Какие успехи, простите, Володя, вы имеете в виду?

— Ничего конкретного, — приветливо улыбнулся тот. — Как говорится, обычная вежливость.

И потом, ваше лицо мне определенно кого-то напоминает.

Вот так! Значит, он уже не помнит об утренней встрече. Интересный поворот… Где-то, кажется, читал, что при так называемой биографической амнезии пострадавший в конечном счете может даже и восстановить свою прошлую биографию — с чужой, естественно, помощью, но у него вроде бы начисто улетучивается из памяти само время его скитаний. Впрочем, это придется проверять у того же Зильбера… Как же зовут, черт возьми, этого профессора?..

Жаль, что куртку с записной книжкой и мобильником, который здесь ему был совершенно не нужен, Александр Борисович оставил у тетки в доме. Жарко, да и лишние предметы в карманах ни к чему… Ну ладно, посмотреть-то номер телефона профессора можно всегда успеть. Зильбер никуда не денется, если он жив и здоров. Главное, чтоб никуда не делся Володя. Правда, опять-таки где-то слышал Турецкий, что у них, у этих клиентов психиатрической клиники, поведение при амнезии и некоторые реакции нередко бывают вполне адекватными. То есть такими естественными, а проще говоря, нормальными, что иной посторонний с ходу и не отличит больного человека от здорового.

— Мы с вами встречались ранним утром, — сказал Турецкий и хотел было добавить: «Вы помните?», но вовремя спохватился, подумав, что, наверное, получилось бы неловко.

— Да? — почти не удивился Володя. — Видимо, я не успел вас разглядеть, — виновато заметил он, — потому что еще не рассвело. А ночи здесь очень темные, вы заметили? Это потому что — юг.

Ишь как ловко ушел от намеков на свою память! Коварная штука эта амнезия…

— А я, кажется, забыл вам утром представиться, — сказал Турецкий. — Меня зовут Александром.

— А отчество? Не затруднит? — Володина вежливость, казалось, не знала предела.

— Не будем усложнять. Тем более что я определенно моложе вас. Я — пятьдесят шестого года, а вы, если не секрет? — Он открыто улыбнулся.

— Не знаю, — просто и без улыбки ответил Володя и отложил в сторону газету, аккуратно сложив ее, как непрочитанную, обмахнулся ею, словно веером. — Интересные сведения иногда сообщают…

— Да? И какие же? — Турецкий качнул головой в сторону газеты, надеясь, что Володя начнет пересказывать прочитанное хотя бы в этой газете, а потом можно будет сравнить, и тогда удастся понять, о какой фактуре говорили бомжи, делая свои далеко идущие выводы. То есть отделить газетный факт от вымысла, от фантазии или… от правды?..

Но Володя небрежно махнул рукой:

— Пустая сегодня пресса, знаете ли…

Он словно не желал поддаваться на мелкие ловушки нового человека в его привычном кругу, и делал это спокойно, без усилий. То, что его не интересовало, легко отметал в сторону, как никому не нужное.

— Я совершенно случайно встретился недавно с вашими коллегами… — перешел на другую тему Турецкий. — Да, кстати, а родственницу-то свою я нашел-таки…

— Рад за вас, Александр, — улыбнулся Володя и накрыл сложенной газетой седую, давно не стриженную голову с крупной лысиной посредине.

— Так вот насчет ваших коллег. Мне сказали, что вы появились тут в начале марта этого года. Это действительно так?

— Возможно… Сейчас трудно сказать. Но если говорят… Я, знаете ли, склонен верить.

— Рассказали, что вы приехали поездом с севера, и еще какая-то проводница там была… Не врут?

— Возможно… А простите, Александр, с чем, собственно, связан ваш интерес?

Речь прямо-таки изысканная! Истинный полковник из «конторы» вряд ли стал бы так разговаривать, хотя… Нет, те, кого знал Александр Борисович, особым изяществом изложения мысли не отличались. Скорее, наоборот. Но уходить от прямых ответов умели, и еще как! Так что пока, можно сказать, пятьдесят на пятьдесят.

Тут другое интересно: только ли прочитанные газетные заметки пересказывает Володя или дополняет то, что узнал из прессы, какими-то вкраплениями из собственного опыта, подсказанными больной памятью? Иначе говоря, насколько она больна? И, соответственно, излечима? Но вопрос был об интересе, значит, надо ответить.

— Возможно, Володя, вы будете смеяться, но интерес, как вы изволили заметить, у меня, вероятно, чисто профессиональный, хотя к нашему разговору он никакого отношения не имеет. Просто я работаю частным сыщиком. И все это мне в один прекрасный день здорово надоело. Вот так я и оказался здесь. Хочу отдохнуть у родственников, но так, чтоб никто меня не беспокоил, не лез в душу, не интересовался дальнейшими планами, понимаете?

— Отлично понимаю. Я, между прочим, сразу отметил для себя, что вы чем-то связаны с этой уважаемой профессией. Даже подумал, извините, уж не ради ли меня? Но, слава богу, нет. — Он благодарно улыбнулся, будто Турецкий сделал ему приятный подарок.

— А что, разве вы считаете, будто с вами все в порядке?

— Как сказать? Пока не жалуюсь. Тепло, море…

— Но ведь придет и зима. А здесь, я слышал, жуткие ветры, от которых даже корабли выбрасывает на сушу. Не волнует?

Володя пожал плечами и не ответил. Будущее его пока не трогало. Как и прошлое, которого у него, по его же убеждению, никогда не было. Неужели можно жить только настоящим?..

— А ведь меня еще один факт из вашей жизни очень заинтересовал, Володя, если позволите…

— Какие могут быть возражения? Да и обстановка… — он широким взмахом руки обвел лежбище загорающих на пляже людей, — располагает к отдыху, созерцанию и определенной откровенности, не так ли, Александр?

Показалось, что он с удовольствием произносит это имя. А может быть, это его собственное? Которое само пытается, но никак не может пробиться сквозь броню амнезии? Надо будет иметь в виду… Однако в любом случае путь к исцелению, если таковой возможен, сумеет подсказать только специалист. А среди «коллег» Володи, хотя среди них даже и бывшие врачи попадаются, их нет…

— Все те же ваши коллеги говорили мне, что вы, как только что сами заметили, наблюдая за мной, очень неплохо разбираетесь в профессии следователя по особо важным делам. Ну, возможно, слышали, их называют еще «важняками». Те, что занимаются раскрытием особо опасных преступлений, а нынче это — шпионаж, бандитизм, терроризм, наркотики всякие, оружие, алкоголь, игорные заведения, проституция, ну и так далее. — Турецкий безнадежно вздохнул. — Во всяком случае, мою профессию сыщика вы определили верно. Что скажете? — И Турецкий улыбнулся, пожалуй, самой обаятельной из всех своих улыбок, когда хотел, чтобы его собеседник отринул любые сомнения и немедленно поверил ему, как… родному брату.

— Интересный вопрос, — без улыбки констатировал Полковник. — Вероятно, я на него с удовольствием ответил бы вам, если бы… мог. Я уже и сам пытался для себя ответить на него, но… Во всяком случае, если они и есть, то приходят как бы ниоткуда. Вот отсюда, например. — Он взмахнул газетой и снова водрузил ее на лысину. — То есть, понимаете ли, я внутренне чувствую их… эти свои знания, как вы изволили заметить.

Ох уж эта изысканность! Великосветский журфикс, понимаешь ли! С ума сойти!..

Ну вот, слово пришло на ум само, а что оно обозначает, Турецкий вспомнить не мог. Кажется, что-то вроде тусовки, или пати, как теперь говорят… Но ведь пришло же! Фактически из ниоткуда, потому что Александр Борисович знал твердо: этого «журфикса» он никогда в жизни не употреблял в своей речи. Но выходит, знал? Где-то однажды прочел? А если и у Полковника Володи — та же история? Но только его «прорывы» спровоцированы болезнью, которая на самом деле вовсе не забрала в плен всю, до последней капельки, его память, а что-то оставила. И отсюда его спонтанные как бы знания? Доктора, доктора надо! А еще «конторских» ребят спросить. Они же все в один тугой узел завязаны, не могут не знать о пропаже своего человека.

Или это прямая иллюстрация к тому, что теперь часто случается в жизни и о чем поет известная эстрадная дива: «Ты не понял: если ты свободен, значит, ты не нужен никому…» Наверное, для поэта здесь много «ты» в одной строчке, но не это страшно, а то, что — правда. Ужасно сознавать…

Турецкий, может, впервые в собственной практике почувствовал растерянность. Нет, уверенность в том, что дело по Володе надо довести до конца, никуда не исчезла, наоборот, окрепла. И даже некоторые пути решения проблемы тоже определились, но само решение теперь указывало на то, что придется «выходить из подполья», чего Александру Борисовичу пока категорически не хотелось. И не то чтобы так уж привлекала «вольная жизнь», нет, он внутренне ощущал свою ненужность в настоящий момент. Невостребованность, которую так легко разрушал Володя. А эта самая невостребованность как раз и давала возможность ни о чем не думать, ни от кого не зависеть, никому не мешать своим присутствием и понимать холодным умом, что это — лучший из вариантов.

Опасность превратиться в настоящего, идейного бомжа ему никоим образом не грозила. Хотя формально он им уже был — любой мент мог с ходу воткнуть его в «обезьянник». На самый же худой конец, у него всегда оставался Питер Реддвей со своей германской школой для суперагентов по борьбе с терроризмом, где в любую минуту с искренней радостью ожидали лучшего друга Алекса Турецки в качестве любимого преподавателя. И чего бы не послушаться старины Пита и не махнуть в Гармиш-Партенкирхен — все поближе к быстро взрослеющей дочке Ниночке, которой, надо полагать, еще может быть полезен любящий отец? Покуда ее мамаша, в исступленном желании воспитать чужого сынка — при живом-то его отце, которого очень, оказывается, устраивает такая ситуация, — реабилитировать, так сказать, мальчика после детдомовского воспитания, забывает о своих прямых обязанностях!.. Нет, гнев — плохой советчик, конечно. Ведь когда человек в гневе, он не видит перед собой факта. Точнее, видит, но не в настоящем его обличье, а в искаженном свете, что… в свою очередь, как говорится, не есть хорошо.

Но тогда зачем же ты бежал, Турецкий, все и всех бросив, а правильнее сказать, послав к чертовой матери? И даже съездив по морде настырному папаше, готовому переселиться в твой дом, к твоей жене? Нет, сыщик, как факты ни искажай, они ими и остаются…

Вероятно, к Володе это тоже относится. И, значит, что? А то, что придется выбираться на свет. Не для всех — для тех, кому еще можно верить. Правда, их остается все меньше, но — такова жизнь.

А Питу можно и позвонить. Ничего не обещая и ни на что не жалуясь. Должен ведь быть у человека отпуск? Особенно после тяжелой контузии? Вот он и… состоялся. Юг, море, солнце, пляж, любимая тетка…

Александр Борисович засмеялся, вспомнив коронную фразу «черного» Абдуллы из «Белого солнца пустыни»: «Что еще нужно, чтобы спокойно встретить старость?..»

Володя, похоже, не понял причины смеха и, так как речь у них прежде шла о серьезном деле, посмотрел с недоумением. Кстати, отметил и это Турецкий, лицо Полковника отличалось живостью мимики, оно не было нейтральным, как если бы человек вообще ничего не помнил. И реакция на вопросы оставалась естественной, то есть правдивой. Ответы не вызывали сомнения. Тем более стоило попробовать вернуть человека в прежнюю жизнь…

Вот опять, вывел для себя формулу решения и задумался: а нужна ли тому прежняя жизнь? Может, он куда счастливее в этой, новой для него? Встретит какую-нибудь бабу, которых — говорили же бомжи — здесь немало, и не все из них — совсем уж конченые создания, что-то возникнет между ними, а там, глядишь, и устроят как-то свою жизнь. Так зачем вмешиваться в то, что судьба уже для себя решила? Зачем пытаться взять на себя вовсе не присущую тебе роль? Ты — не Создатель, Турецкий, чтобы обсуждать то, на что тебе никто не давал права.

— Скажите, Володя, — решился он, — вас устраивает эта жизнь? Нет желания вернуться к оставленному? Я не хочу называть это прошлым, оно и сейчас существует, объективно и независимо от нас, точнее, от вашего желания. Может быть, жена, дети… Любовь еще, извините, хотя в нашем с вами возрасте говорить о своей любви по меньшей мере странно. Вот рассуждать на абстрактные темы, связанные с любовью, — это еще куда ни шло! Не согласны?

— Наверное, я бы вернулся, — задумчиво ответил тот своим мыслям, — если бы… да, если б смог. Во что не верю…

— Мне сказали, что вы здесь бываете каждый день, с завидным постоянством. Значит, мы сможем легко встретиться и снова поговорить на интересующие нас темы, обсудить возникающие вопросы, не так ли?

И сделал зарубку в собственной памяти: обязательно на завтра найти фотоаппарат. Если нет у тетки или у Сергея Ивановича, может, у семейной пары обнаружится. А еще лучше — взять напрокат, есть же прокатные конторы? А тут, как ни крути, курорт! Вот и сделать несколько снимков Полковника Володи. Никакой фоторобот не нужен, живое лицо! А вот Костя пусть и займется! У него половина «конторы» в знакомцах ходит. Хватит ему советами да указаниями перебиваться, работать надо, Костя! Слишком много в последнее время болтовни!.. Хотя, возможно, это и не до конца справедливо. Но нельзя, по большому счету, чтобы нормальный, в сущности, мужик на твоих глазах в бомжа превращался. У тех же — ни хрена за душой, а у Володи, получается, есть. И свой интерес, и наверняка любопытное прошлое, да и будущее — тоже не исключено. Не может, нет, не должен жить человек без своего прошлого… Как и без будущего.

— Надеюсь, я не слишком наскучил вам своей настойчивостью?

— У меня не имеется ни малейших возражений против встречи с вами, Александр, — ответил Володя таким тоном, будто обращался как минимум к Александру Македонскому.

— Ну и отлично. А я тогда, с вашего позволения, коллега… да? Займусь своими делами. И — до завтра?

— Буду сердечно рад, — нейтрально-приветливым тоном ответил Полковник Володя и отвернулся, устроившись на бок, будто никакого собеседника рядом с ним не было и разговаривал он с привычной вежливостью не с живым человеком, может, даже и не слишком интересным ему, а с неким фантомом. Называя вещи своими именами, с пустым местом.

Вот уж действительно черт знает что!..

Глава восьмая В ОБЪЯТИЯХ ФЕМИДЫ

Антон Плетнев не мог понять, как работает городская прокуратура в необычных, прямо надо говорить, условиях разразившегося энергетического кризиса. Все обстояло так, будто никому здесь не было никакого дела до того, что целый город-порт обесточен!

— Ну и шо? Ну нэмае електричества, и будэ чи ни, нэизвэстно… — Так и звучала в ушах, бесконечно повторяясь, эта равнодушная отповедь, спокойным тоном произносимая молоденьким лейтенантом вневедомственной охраны, который стоял возле своего стола, обозначавшего охраняемый пост, и всем видом гарантировал невозможность проникновения постороннего в прокуратуру. Даже если тому это крайне необходимо.

— Да про ваш свет, лейтенант, я больше твоего знаю, — также стараясь оставаться невозмутимым, повторял Плетнев, тщетно пытаясь объяснить дураку, что его не вопросы электричества сейчас интересуют, а присутствие городского прокурора на своем рабочем месте. Ведь именно ему, как Антон договаривался по телефону с Москвой, должен был звонить Константин Дмитриевич Меркулов по поводу приезда Плетнева.

— Пойми, голова, — усталым голосом повторял ранее сказанное Антон, — сам Меркулов должен был звонить твоему прокурору! Ты чуешь, о ком речь?

— Нэмае, скильки говорыть?

— Да кого «нэмае», черт возьми? — взорвался Плетнев. — Электричества или прокурора? Объясни толком!

— Прокурора нэмае, — как глухому, почти по складам, объяснил дежурный.

— Да почему «нэмае»? Он где?

— Засидають! Ось там, — лейтенант махнул рукой в неясном направлении и добавил что-то насчет «мисцней влады». — Шоб мэни вик билу свиту нэ бачити!

— У городского начальства, что ли? — И Плетнев шумно выдохнул, когда лейтенант согласно кивнул. — Энергокризис, поди, обсуждают?

— Ага, — простенько отозвался дежурный.

— А заместитель его где?

— Тиж нэмае.

— А когда будет?

Вместо ответа лейтенант пожал плечами.

— Ладно, кто-нибудь из следователей есть?

— Туточки.

— Где? Я пройду к нему.

— Нэ можу. Вин занятый.

— Чем? — уже совсем безнадежным тоном спросил Плетнев, подумывая не продолжать пустой разговор, а просто взять и отодвинуть этого лейтенантика в сторону, как пешку на шахматной доске.

С трудом лейтенант сформулировал мысль о том, что следователь по особо важным делам Липняковский с раннего утра, на протяжении более трех часов, без перерыва, только тем и занят, что допрашивает поочередно свидетелей чудовищного в местных масштабах энергокризиса, справедливо полагая, что они должны в конечном счете из свидетелей превратиться в подозреваемых, а там, глядишь, и в обвиняемых. Очевидно, лейтенант был отчасти сведущ в юриспруденции, поскольку смысл длинной фразы, несмотря на свою невероятную речь — чудовищную смесь русского с украинским, называемую здесь суржиком, — все-таки донес.

Антон уже жалел, что не остался возле прокуратуры, куда его на рассвете привезла Мила, а, узнав от другого дежурного, сменившегося теперь с поста и чисто говорившего по-русски, что в здании никого нет и народ появится не раньше девяти, ушел. Ждать на ступеньках больше двух часов Плетнев не мог. Пока суд да дело, он решил позавтракать, и дежурный — старший лейтенант — посоветовал ему спуститься к порту, там, в здании морвокзала, работают пункты питания. Вот и сходил. А теперь — ищи-свищи местное руководство! Ну, конечно, весь город в темноте, куда дальше-то! Теперь заседают… И, вероятно, будут заседать долго, как все делается в провинции. Им торопиться некуда. Здесь другая жизнь…

Ночь, проведенная фактически без сна, да еще с приличной эмоциональной нагрузкой в самом ее конце, утомила, хотелось прилечь, отдохнуть, может быть, даже вздремнуть ненадолго. Но где это сделать? На железнодорожном вокзале, в зале ожидания, на лавке? Или в порту, в таком же помещении, которое уже видел, и оно не вызвало желания расположиться там для отдыха?

Мелькнула шальная мысль: не попытаться ли отыскать Зою? А что, уж у нее-то наверняка найдется уголок для усталого человека. Или неудобно? Да, не очень здорово…

А к этому Липняковскому, у которого башка забита подозреваемыми, идти сейчас, похоже, никакого смысла нет. Что он скажет? Что он вообще знает? Тут прокурор нужен. Или его зам. Которые город знают, его население. Чтоб могли дать указание проверить, не появлялся ли здесь человек, изображенный на цветной фотографии. Ее дала Ирина, когда Антон уезжал на поиски Турецкого. Сказала, что это фото — из самых последних, и на нем Шурик больше, чем на всех остальных, похож на себя. Действительно, хорошая фотография. И Турецкий здесь не в генеральском своем мундире, а в нормальной гражданской одежде. То есть такой, каким его и придется искать…

А в принципе и сам поиск, и вообще вся эта поездка очень были не по душе Антону. Так выходило, что вроде это именно он как бы во всем и виноват. Ирина, значит, ухаживает за Васькой, заботится о нем, кормит, учит, спать укладывает, часто сама остается возле него, отчего Антону, по правде говоря, совсем муторно на душе. Конечно, чужая жена, это ясно. Но это ведь не его, а именно ее инициатива! И, конечно, не мать она Ваське, а посторонний человек. И Турецкий злится, когда не застает свою жену дома и знает, что она у Антона.

А как поступал бы сам Плетнев, если бы его Инка, к примеру, ночевала у того же Турецкого, ухаживая за его дочкой? Когда про него все знают, что он ни одной красивой юбки мимо себя не пропускает! А что Антон, он разве тоже не мужик? И разве не чувствует, как колотится и ухает, проваливаясь куда-то в пятки, его сердце, когда он видит рядом Ирину? Протяни, кажется, руку, и она — твоя! Но он же держит себя в руках! Не дает воли чувствам… Хотя это очень трудно, почти невозможно, это ж кому рассказать, какие муки терпеть приходится!..

Ну да, потому и с Зойкой так по-дикому получилось. Как с резьбы сорвался. Ну сил ведь больше нет! Не к проституткам же бегать… Хотя, было дело, подумывал. Но удержался.

И Катька эта еще, подружка Ирины Генриховны, что в госпитале за Турецким ухаживала. То нормальные были с ней отношения, даже доверительные, а то, словно цепная собака, накинулась. Это, если ей верить, оказывается, Антон разбивает семью Турецких! Придумать же такое! Совесть, мол, надо иметь… Совесть, мать ее… Нашли бессовестного…

А с Васькой что теперь делать? Антон уже понял, что воспитатель из него хреновый, если и того не хуже. Ну и как быть? Домработницу искать? Так Васька же никого, кроме Ирины, теперь и не слушается, вот в чем беда. Какой-то важный момент пропустил Антон, а теперь не наверстаешь… И все это он должен объяснить Александру Борисовичу. Причем внятно и подробно. Найти его, выслушать, чего тот наговорит, а что он скажет, и так понятно, а потом уговорить вернуться к жене, которая… Эх, да о чем тут думать? Проклятая миссия! Врагу не пожелал бы…

— Слышь, лейтенант, так ты можешь выяснить у кого-нибудь, звонил сюда Меркулов из Москвы?

— А хто вин? У пракуратури ёго нэмае.

— Да в Москве он, говорю же, заместитель генерального прокурора! Знаешь, кто такой генеральный прокурор России?

— Ни, — лейтенант приложил ладонь к груди, — у мэни своя влада.

— Сходи, спроси у следователя, если никого другого нет. А я подежурю вместо тебя. Не бойся, никого не пущу и сам не пойду. Сходи, будь человеком, а?

— Нэ можу.

Лейтенант, как истинный представитель своего народа, был топорно упрям. И Антона это не удивило, зато остановило от дальнейших попыток «навести мосты взаимопонимания». Придется ждать, когда появится местное начальство — влада! Ишь ты! Значит, считай, полдня из расписания уже вылетели. А что, может, и в самом деле, пока есть время, которое некуда тратить, поискать Зою? Северная сторона, говорила, а улица Спортивная. Дом — неважно, по фамилии отыскать можно.

— Ладно, зайду позже. Смотри, чтоб тебе потом не влетело за то, что ты неправильно исполняешь свою работу.

Но лейтенант смотрел на него с таким философским спокойствием, что Антон вдруг сообразил: «Да ничего и никого он не боится, этот мальчишка, потому что ровным счетом ничего не делает! Это тот, кто хоть что-то делает, совершает ошибки, за которые ему может влететь от его „влады“! Ох, провинция…»

Следователь Липняковский допрашивал свидетеля Платонова. Так выглядела формулировка производимых следственных действий в самом начале допроса. Но по мере его продолжения у Витольда Кузьмича все больше складывалось мнение, что именно эти двое: программист Платонов и еще ответственный дежурный Столешников — пусть и в меньшей мере! — который вместе с другими свидетелями, вызванными в прокуратуру, сидел в коридоре, перед дверью кабинета следователя, в ожидании своей очереди, скорее всего, и являются теми лицами, которые должны понести уголовную ответственность за чрезвычайное происшествие, в результате которого большой город полностью лишился электроэнергии.

Это его крепнувшее убеждение пока, к сожалению, не подтверждалось конкретными фактами, но в деле присутствовала халатность! А там, где проявляется халатное отношение работника к своему ответственному заданию, которое к тому же носит экспериментальный характер, там и жди неприятностей — таков закон жизни!

— Значит, так, подводя итоги нашего с вами разговора, я хочу вернуть вас еще раз к первому вопросу, — высоким для его толстой, даже грузной фигуры голосом сказал Липняковский. — Вы утверждали, гражданин Платонов, что никаких чепэ у вас до этого последнего случая не было?

— Да, утверждаю. И все могут это подтвердить.

— Я записываю, не смотрите на меня так!

А вот за всех я бы на вашем месте, Платонов, расписываться не стал… Нет, не стал бы. Далее, вы также утверждали, что не покидали аппаратную ни на минуту во время вашей смены. Это так? Подтверждаете? Или у вас есть возражения? Может быть, вы что-то вспомнили, пока мы разговаривали?

— Мне нечего вспоминать. Не покидал… Впрочем, если считать, что посещение туалета — это серьезное нарушение трудовой дисциплины, то тогда нарушал. И, наверное, неоднократно. Сейчас вспомню, сколько раз, — с откровенным сарказмом ответил программист Борис Петрович Платонов, один из главных создателей программы, проходившей на электростанции тестовые испытания.

— Вспомните, сколько раз это было, потому что нельзя исключить, что именно во время вашего отсутствия кто-то посторонний, имея преступные намерения, мог проникнуть в диспетчерский пункт электростанции и совершить злодеяние. Разве вы сами можете такое полностью исключить?

— Если речь идет о постороннем человеке, полностью исключаю. Да ведь никто посторонний и не мог бы проникнуть на территорию после десяти вечера. У нас же строгий режим!

— А не посторонний?

— Кого вы имеете в виду?

— Это уж вам видней. — Теперь сарказм просквозил в голосе следователя.

— Да не было никого… Все — свои. Уборщица, что ли, в программу влезет? Как вы себе, вообще, это дело представляете?

— А зачем мне представлять? Это — ваша работа. И она дала, как вы сами сказали, сбой. Из-за чего и произошло чепэ городского масштаба. Если не больше. Вот и объясните дилетанту, почему сбой? Как это могло случиться, если у вас на все случаи жизни предусмотрена, как вы утверждаете, жесткая и непробиваемая защита?

— Если б я знал… — Платонов опустил голову. — Ведь нигде ничего не случилось, понимаете?

— Нет, — упрямо настаивал следователь. — Раз произошло, значит, случилось. Но что? Извольте ответить.

— Да я проверял… Понимаете, ни на одной из подстанций не было ни пожаров, ни резких скачков напряжения. Но на пульте у меня сработала защита именно от перегрузки. Ну и сразу пошло веерное отключение.

— И как это могло случиться? Что стало поводом? Где причина? Это же ваша программа! Она, по вашим словам, надежно защищена от постороннего вмешательства, так? Или я чего-то все-таки не понимаю?

— Все правильно вы говорите… Но получается фантастика! Нигде нет никаких перегрузок, а наша программа приняла сигнал. Причем сигнал об экстренной, чрезвычайной, критической перегрузке. Вот и сработала защита. Хотя, как программист, я имею все основания утверждать, что подобного просто не могло случиться, если во всей энергосистеме в тот момент не было отмечено вообще никаких перегрузок.

— Ну да, понятно, — скептически заметил следователь, — не может быть потому, что этого не может быть никогда, верно? А сколько раз мы в обыденной жизни убеждались воочию, на собственных печальных примерах в заведомой ложности такой постановки вопроса? Не напомните?

— Нет, мы же говорим с вами о серьезных вещах, а не о какой-нибудь бытовухе… типа собачьей свадьбы…

— Что вы конкретно имеете в виду? — насторожился следователь. — При чем здесь собаки?

— Да просто наглядный пример. Все кобели за одной сукой бегают, а чтоб кобель кобеля при этом трахнул, так такого быть не может. Однако бывает, собственными глазами видел. Почему? А черт их знает! Но это — как раз бытовуха, а не программа, которая сама распознает только реальные перегрузки. И если перегрузок не было зафиксировано, значит, и отключения быть не могло. А оно случилось. Хоть убейте, не пойму почему…

— Вы упоминали какие-то вирусы…

— Да нет! — Платонов поморщился, как от зубной боли. — Мы надежно защищены от вирусов.

— А вдруг?

— Ну зачем нам строить нелепые предположения, Витольд Кузьмич? Я же не оправдываюсь, вы видите! Я ничего не понимаю. Скажу больше, проникнуть в наш софт… ну в программу, и запустить в нее вирус так, чтоб от него не осталось и следа, практически невозможно. Я же все проверял. И не я один, все наши. Но никаких следов не обнаружили. Нету их!.. Единственное, что я мог бы предложить в данной ситуации, это найти и пригласить для консультации опытного эксперта. Независимого, на которого нельзя надавить… Проконсультируйтесь, у вас же есть такие возможности… С коллегой и мне разговаривать было бы проще. — Последнее он уже пробурчал себе под нос, но следователь усек.

— А вы, между прочим, зря в позу невинного страдальца становитесь. Пока все подозрения падают на вас. И какие же я выводы должен сделать?

— Ну так арестовывайте, черт возьми, раз у вас нет другого кандидата на виновного! И кончайте эту бездарную болтовню! Не понимаете же, о чем речь идет! Люди годами учатся, а вы хотите наскоком!

— Я вас попрошу, гражданин Платонов, не кричать — это раз. И не грубить — это два. И что я понимаю, а чего — нет, сейчас не вашего ума дело. Вы обязаны объяснить причину происшедшего. Вы этого не можете сделать. Хотя, как вы изволили выразиться, годами изучали свой предмет. А толку, оказывается, никакого? Независимый эксперт вам нужен? Хорошо. Будет. А вы пока посидите в камере и подумайте. Есть ведь о чем?

— Я понял… — утомленно вздохнул Платонов. — И ничего я не грублю, а это вы мне клеите умышленную диверсию…

— Нет, не клею. Подозреваю пока. А вот предъявить вам обвинение — это дело недалекого, надеюсь, будущего. И пока, до окончательного выяснения обстоятельств, я вынужден вас задержать, гражданин Платонов.

Липняковский нажал на кнопку вызова, и в кабинет вошел милиционер.

— Уведите задержанного Платонова…

Борис Петрович тяжело поднялся со стула, и в этот момент зазвонил внутренний телефон. Следователь снял трубку.

— Липняковский… Это ты, Маша? Чего случилось?

Звонила секретарша городского прокурора Рогаткина.

— Витольд Кузьмич, тут из Москвы звонят. По внутренней связи. Просят шефа, а он — в администрации. Говорят, давайте зама, а тот, ну вы в курсе, в край уехал и будет только завтра. Так что важней вас — никого. Я тут до Геннадия Викторовича дозвонилась, в администрацию, объяснила, а он сказал: не знаю, говорит, чем наш «важняк» успел отличиться, но хоть звонок ко мне, а вопросы — к нему, пусть сам и разговаривает. Будете?

— Господи, чего буду-то? Кто хоть звонит?

— Так из Генеральной прокуратуры. Сам заместитель генерального прокурора Меркулов, — понизив голос, скороговоркой сказала Маша. — Я посмотрела по книжке, его Константин Дмитрич зовут. Переключить?

«Этого только на мою голову и не хватало!» — с отчаянием подумал Липняковский.

— Переключай, Маша… — И подумал с тоской: «Вот теперь началось…» Увидел замерших в ожидании конвоира и задержанного и сердито махнул на них рукой: — Да уводите же!

— Алло? — услышал Липняковский в трубке. — Меркулов говорит, здравствуйте. С кем имею честь?

— Старший следователь Липняковский.

— Ваше имя-отчество?

— Витольд Кузьмич.

— Очень приятно. Витольд Кузьмич, поскольку ваше руководство, что называется, копытом бьет в связи с чрезвычайным происшествием, о котором и мы наслышаны, я хочу обратиться именно к вам, полагая, что вы, как человек опытный и к тому же местный, сможете оказать Генеральной прокуратуре некоторую помощь. Дело в том, что…

Следователь выслушал просьбу заместителя генерального прокурора, и она показалась ему несколько необычной.

Исчез недавно еще бывший помощник генерального прокурора и сам «важняк» — Турецкий. Лично его, разумеется, Липняковский не знал, но слышал — не так уж и много «важняков», у которых практически не бывает нераскрытых дел. Да и Турецкий не то чтоб исчез, а просто уехал, будучи в отпуске, и никому ничего не сказал. А он срочно требуется, несмотря на то что временно не работает в Генеральной прокуратуре из-за своей тяжелой контузии. Ну про теракт в Москве кто не слышал? Словом, где-то возле прокуратуры сейчас бродит сыщик из частного агентства «Глория» Плетнев Антон Владимирович, и Меркулов просит помочь ему отыскать Турецкого, который, вероятнее всего, находится в Новороссийске.

Естественно, Липняковский не был бы самим собой, если бы с ходу не выторговал хоть малую помощь и для себя. Жалостливым тоном он рассказал и о своих следственных заботах, после чего любой его собеседник немедленно ответил бы примерно так: «Да какой может быть разговор? Я с удовольствием попрошу своих подчиненных помочь вам в расследовании этого уголовного дела! Вы нам помогите, мы — вам!» Вот так, получить реальную помощь от самого Турецкого — это, извините, можно считать дело завершенным и уже переданным в суд! И никак иначе!

Пообещав со всей искренностью сделать все возможное, Витольд Кузьмич аккуратно положил трубку, а потом вихрем сорвался с места.

— Ждите! — крикнул он сидевшим в коридоре и вставшим при его появлении свидетелям и помчался по лестнице.

Антон, вопреки своей отработанной привычке не медлить с принятыми решениями, в задумчивости постоял возле прокуратуры, а потом, узнав у первого же прохожего, каким автобусом можно проехать на Спортивную улицу, что в северном районе, отправился неспешно искать остановку. А мысли в голове по-прежнему крутились вокруг одной темы — и вовсе не Зои касались они, а проевшего плешь Турецкого.

Антон продолжал не то чтобы казнить себя, но искать хоть какие-то веские оправдания или мотивы для разговора с Александром Борисовичем. Мысленно он его даже Сашей, как уже привык было, не мог теперь называть. Не получалось, и все! Получить по морде — это как? Не удар, конечно, когда человек пьян в стельку, но — оскорбление. И в присутствии той же Ирины!.. Так с чего начинать, если его, конечно, удастся еще найти?

А втайне как бы от себя Антон баюкал робкую мыслишку, что ему здорово бы повезло, если бы следы беглого «важняка» здесь не обнаружились. Ну мало ли куда мог податься человек? Вполне возможно, что у него полно знакомых и на Черноморском побережье, и в республиках Северного Кавказа, и даже в Закавказье том же. Да и сам по себе вот такой поиск тоже казался Плетневу несколько унизительным для себя, что ли. Чего, так и бегать теперь за «важняком», высунув язык?.. С какой стати, в конце концов? Только оттого, что тому что-то померещилось? Ну так и разбирайся со своей женой, если тебе мерещится и никаких аргументов ты слышать не желаешь… И вообще, приходил Антон к окончательному выводу, ничего с Турецким не случится, наверняка сам вскоре обнаружится и позвонит своему лучшему другу Косте…

И пока он мечтал о Божьем промысле, который один мог бы освободить его от неприятной миссии, судьба, в лицах Меркулова и Липняковского, уже позаботилась о нем.

Подбежав к дежурному постовому, следователь задал вопрос: был ли здесь человек из Москвы, от Меркулова? На что последовал не очень внятный ответ, что крутился тут кто-то, совал под нос свое удостоверение, но так как лейтенант Непейвода четко знает свои обязанности, то он того посетителя не пропустил, поскольку ни прокурора, ни его зама на месте нету, а господин следователь были заняты допросами.

— Где он? — почти завопил Липняковский, не представляя себе, как таких дураков еще держат в охране.

Вероятно, в запальчивости он и заявил это, но лейтенант нисколько не обиделся, а стал пытаться объяснить непонятливому господину следователю, что свой поступок он считает совершенно правильным. И все это говорилось на таком суржике, что нормальный человек просто обалдел бы, ничего не поняв. Но Липняковский всю свою сознательную жизнь прожил в Новороссийске и ничему не удивлялся уже давно.

— Беги и ищи его! — завопил он тонким голосом. — А не найдешь, я потребую тебя уволить к чертовой матери! Ты знаешь, что такое Генеральная прокуратура?!

— Ни… — с достоинством ответил лейтенант. Вот тебе и весь сказ! Непрошибаемый…

Но крик все же подействовал, и лейтенант совершил-таки должностной проступок, оставив охраняемый пост и направляясь к выходу из прокуратуры. Следователь топал за ним по пятам, грузно переваливаясь из стороны в сторону, словно огромная утка.

— Та вон же ж вин! — спокойно, даже несколько меланхолично показал пальцем Непейвода вслед высокому мужчине с сумкой на плече, свернувшему за угол здания прокуратуры. — Я ж кажу…

Всей своей многопудовой массой Липняковский скатился по ступеням и кинулся за Плетневым с воздетыми к белесому небу руками.

— Погодите! — кричал он. — Антон Владимирович!

Услышав крик, Плетнев остановился, вернулся обратно, за угол, и увидел бегущего к нему… небольшого такого слона.

— Это вы? — и, не дожидаясь ответа: — А мне сейчас Меркулов про вас звонил! Слава богу, приехали! Добрались! Рад вас приветствовать! Пойдемте скорее, у нас на вас вся надежда!.. А руководство — на ковре в администрации! Что делается, что делается?!

Он тараторил без остановки, при этом успел схватить Плетнева за рукав и на прежней скорости понесся обратно, в прокуратуру.

Шумно миновали они милицейский пост, причем на физиономии лейтенанта не отразилось ровным счетом никаких эмоций.

Уже возле двери своего кабинета словно опомнился и, отпустив рукав Антона, сунул ему свою широкую, как лопата, ладонь — это он так представился:

— Липняковский… Витольд Кузьмич… Чрезвычайно рад!.. Как добрались? Устроились уже? Если нет, мы — мигом!.. Завтракали? Если еще не успели, организуем!..

Он восклицал без передышки, не давая Антону вставить ни слова. Плетнев смотрел на него с невольной улыбкой, даже и не пытаясь что-то сказать или объяснить, спросить, наконец.

На стульях перед дверью в кабинет «важняка» — на двери висела табличка: «Старший следователь по особо важным делам…» — сидели двое мужчин и женщина средних лет. Липняковский на их вопросительные взгляды лишь отмахнулся — ждите, мол, и подтолкнул Плетнева в свой кабинет. Показал на стул у приставного столика, сам занял свое законное место, то есть в буквальном смысле «угнездился» за письменным столом.

— Чаю хотите?

Еще не врубаясь в ситуацию, резко изменившуюся буквально в течение нескольких минут, Плетнев отрицательно покачал головой. Но тут же запоздало подумал, что чайку сейчас как раз бы выпил. Но ладно, можно и позже, когда станет понятной причина неожиданной суматохи.

— Вот, веду допрос свидетелей, — совершенно безнадежным тоном заявил следователь и шумно выдохнул. — Пока глухо. Вся надежда на вас. Когда позвонил Константин Дмитриевич, я, честно заявляю, прямо духом воспрянул! Это ж какая помощь!

«Кажется, и здесь произошла очередная путаница, — подумал Антон. — О каких допросах речь идет? Ничего подобного лично он с Меркуловым не обсуждал. И ни о какой помощи речи тоже не шло… Нет, они наверняка сами все запутали, и требуется срочно, пока не поздно, внести ясность…»

— Простите, я не совсем понимаю, Витольд Кузьмич, о какой помощи идет речь? Я прибыл с совершенно конкретным заданием, надо отыскать…

— Знаем, знаем! — радостно перебил Липняковский. — Уже в курсе, кого вы тут, у нас, потеряли и должны срочно найти! Конечно, поможем! И немедленно! А как же иначе? Ведь мы сами в первую очередь кровно заинтересованы в том, чтобы такой известный специалист, как Александр Борисович Турецкий… с вашей, разумеется, помощью, Антон Владимирович, помогли нам срочно, в экстренном порядке, раскрутить это просто из ряда вон выходящее уголовное дело! Это же… э-э-э, акт терроризма! У нас в крае подобного никогда не было! Терроризм — в самом чистом его виде! Разве мы не понимаем? Конечно, и Константин Дмитриевич лично пообещал, что вы, с вашим опытом… так сказать… Одним словом, если бы вы не возражали, я хотел бы в вашем присутствии закончить допросы свидетелей, их осталось немного, только трое. Но эти — главные. И вот в чем соль! У меня имеются некоторые основания подозревать в подготовке проведенной акции именно их, вот какая штука… А как только мы закончим, я полностью к вашим услугам. И транспорт есть, и все остальное, что вам может потребоваться. Вы не возражаете?.. Кстати, вы, я понял, не позавтракали? А у нас тут, напротив, неплохое кафе, где работников прокуратуры обслуживают вне очереди и… — он забавно хихикнул, — по сниженному тарифу. Очень рекомендую. Я вас представлю, хорошо? Так начнем? Точнее, продолжим?

Плетнев понял, что от этой пытки вынужденным гостеприимством ему определенно уже не уйти, и кивнул:

— Давайте, если вы считаете, что я могу вам чем-то помочь. Но предупреждаю заранее, я не следователь, я, скорее, оперативник.

— Это совсем неважно! Одно ваше присутствие… Вы понимаете? — и закричал: — Столешников, заходите!..

«Накрылась Зоя…» — с непонятным самому себе не то сожалением, не то даже облегчением подумал Антон и уставился строгим, суровым взглядом на высокого, худощавого мужчину, как, наверное, должен был бы глядеть на подозреваемого преступника проницательный столичный сыщик.

С этим длинным покончили, к удивлению Плетнева, быстро. Очевидно, Липняковский уже знал большую часть того, что рассказывал Столешников, дежуривший вчера на электростанции и в присутствии которого произошла авария, обесточившая город.

На все вопросы следователя он отвечал коротко, почти односложно.

Никого подозрительного он не видел. Никуда, естественно, не выходил. Никаких чепэ в его дежурство не было, кроме… Ну да это уже не просто чепэ, а сплошной кошмар.

Промурыжив его минут десять и задавая, по сути, одни и те же вопросы, но ставя их по-разному, Липняковский закончил допрос и велел свидетелю расписаться на каждом листе протокола. Затем предупредил, что хотя подписки о невыезде у него не отбирает, но предупреждает, чтоб тот никуда из города не отлучался, он мог еще понадобиться.

— Идите пока, Столешников, но из города никуда не уезжайте, можете потребоваться. А сюда пусть зайдет Василий Голышкин.

В кабинет вошел невысокий, криво улыбающийся парень в джинсовом, модном костюме, яркой ковбойке, расстегнутой почти до пупа, и выглядывающей из-под нее тельняшке. Наверное, это был местный, портовый шик.

Первые вопросы Липняковского не отличались оригинальностью, то же самое следователь спрашивал и у Столешникова. Но неожиданно зазвучала новая нота. И Липняковский, как сторожевой пес, сразу навострил уши.

Вопрос обычный:

— Не отлучались ли ответственные дежурные из помещения диспетчерской во время своего дежурства?

— А как же? — удивился Голышкин. — Конечно, выходили! Вы чего, не знаете разве, что вчера по телику наших мужиков показывали? И Диму, и Борьку. Только Диме вопросы задавали, а про Борьку ни слова не сказали, мы считаем, что его незаслуженно обидели эти деятели! Все так говорили…

— Когда это было? — Липняковский многозначительно взглянул на Плетнева и уперся сверлящим взглядом в Голышкина. — В котором часу?

— А хрен его знает! Вечером… Ну в конце программы «Время». Да вы сами посмотрите, когда она кончается!

— Та-ак… — протянул следователь и торжествующе посмотрел на гостя из Москвы, как бы приглашая того разделить с ним догадку. — Мы непременно посмотрим программу передач. И как долго диспетчерская пустовала?

— А почем я знаю? — Голышкин пожал плечами. — Я в подсобке сидел с самого начала. А слышал, что мужиков уже в конце позвали. Не помню кто… Да вон Шуру… Ну Александру Григорьевну, спросите. Она там сидит. — Свидетель качнул головой в сторону двери.

— Нам важно, чтобы именно вы, свидетель Голышкин, назвали точное время. А гражданку… — Липняковский взглянул в свой список, лежавший перед ним на столе, и прочитал: — Денежкину мы обязательно спросим. Так вы утверждаете…

— Погодите, — перебил свидетель, — я ничего не утверждаю. Я говорю вам, что Дима с Борей смотрели передачу про себя, и все. Там всего минуты три она и шла, и, когда они подошли, я не знаю, не следил. А вы еще Славку спросите, он, кажется, и побежал за ними, когда объявили, что сейчас будут говорить корреспонденты, которые побывали в Новороссийске.

— Кто этот Славка? — спросил следователь.

— Да Славка, и все! Он недавно появился. Слесаренок. А как его фамилия, я не интересовался.

— Вы не знаете фамилии того, кто работает рядом с вами? В одной смене?

— А он недавно. Почему я должен помнить?

— Хорошо, мы обязательно проверим. Еще можете что-то дополнить к сказанному?

— Ничего. Закурить можно?

— С какой это стати? — опешил Липняковский.

— А я в кино видел, что следователь всегда предлагает тем, кого допрашивает, покурить.

— Не тот случай, — буркнул Липняковский. — Вот, подпишитесь на каждом листе и пока — свободны. Позовите Денежкину…

Александра Григорьевна своей специфической, южной, видно, казачьей статью сразу напомнила Антону Зою. Только эта женщина была, конечно, почти вдвое старше. Но крупные, отчетливые формы ее, перетянутые по талии тугим поясом и словно нарочно, для посещения прокуратуры, втиснутые в узковатое уже для нее платье — явно от прежней жизни, определенно указывали на то, что она и сейчас еще способна запросто ухайдакать любого мужика, который на нее глаз положит. Ну а когда была моложе, наверняка сама с немалыми трудами от бессчетных ухажеров своих отбивалась. Антон невольно засмотрелся на нее, и она, перехватив его упорный взгляд, хитро усмехнулась. Он опустил глаза и подумал, что здесь, в этих краях, женщины и в возрасте выглядят так, что дай Бог каждой!

Отвечала она свободно, не задерживаясь и не задумываясь, показывая, что скрывать ей нечего. А следователь, как увидел Плетнев, шел уже по третьему кругу со своими вопросами.

— Посторонние могли проникнуть на электростанцию, в диспетчерскую, во время вашего дежурства?

— А как, интересно? Там же охрана!

— Но ведь вы же не все время, оказывается, как утверждают другие свидетели, на своих постах стояли?

— А какой у меня пост? Швабра да ведро? Это, милок, не пост, а одно недоразумение. За всеми ходи да подтирай! Уборщица я, а не диспетчер!

— А сколько их было, этих «всех»?

— Так посчитаем… — Она стала загибать пальцы. — Димка с Борькой… Васька… Ваня большой, Ваня маленький… Сашка — тот все про звезды шутил. Ну и Славка, этот ко мне лип, все спрашивал, кто да откуда? А… еще Юленька. Эта только улыбается всем. Девочка… Ну и я, стало быть, девять человек, вся смена.

Пока Денежкина называла имена сотрудников, которые нынче утром закончили дежурство, Липняковский заглядывал в свой список, что держал перед собой на столе, и, когда женщина закончила перечисление, посмотрел на Плетнева и кивнул: мол, все она сказала правильно, в соответствии со списком.

— И где вы находились во время передачи? — спросил следователь, отодвигая список и придвигая протокол допроса.

— Ну как где? В подсобке, я ж говорю, у нас там телевизор стоит. В тесноте, да не в обиде. А всей передачи-то — кот наплакал! Они снимали целый день, намусорили, натоптали, а показали одного Димку. Про Борьку вообще ни слова! Обидели человека, а он ведь больше всех сделал! Несправедливо…

— А никто, по вашему мнению, не мог за то время, пока вы смотрели телевизор, пробраться в диспетчерскую и устроить диверсию?

— Да вы чего?! Какая диверсия? Никого не было! Там же у нас один выход — через коридор. А тут — мы. Не, никого не было. Только свои… А чего Борьку-то повели? Вы думаете, это он аварию устроил, что ли? Да вы чего? Я его вон с каких лет помню! Зря парня обижаете…

— Никто его не обижает. — Следователь нахмурился. — И вообще, действия следствия обсуждать вам не положено. А сам гражданин Платонов не может нам ничего путем объяснить. Он, между прочим, утверждает, что не отходил от своего поста, только в туалет, на минуту-другую. А другие свидетели, и вы в частности, показывают, что и он, и Столешников вместе с вами смотрели передачу. Зачем же он говорит неправду? Вот и пусть хорошенько подумает!.. У вас есть что добавить к тому, о чем мы говорили?

— Дак откуда ж? Мое дело, говорю, чистоту соблюдать… А Борьку-то отпустите?

— А почему вы о нем волнуетесь? У вас есть в этом вопросе личный интерес?

— А как же! Парень-то не виноват! За что его?

— Все, закончили, и этот вопрос больше не обсуждается, — сердито заговорил Липняковский. — Читайте протокол, если что не так, поправьте. И подпишите каждый лист, что с ваших слов записано правильно… А теперь — свободны. Кстати, фамилию и адрес этого паренька, который недавно к вам устроился — его Славой зовут, — вы не помните?

— Славка-то? А-а-а, этот?.. Найденов ему фамилия. А где проживает, ей-богу, не знаю. Так вы у нас в кадрах поинтересуйтесь, там-то уж ведомо. Шустрый паренек. — Женщина хмыкнула и многозначительно улыбнулась. — Теть Шур, чего это? Теть Шур, а чего там?.. Ну пойду-у? — протянула она вопросительным тоном и скользнула взглядом не по следователю, задававшему ей вопросы, а по накачанной фигуре Антона. И Плетнев слегка кивнул ей, подмигнув незаметно для Липняковского.

— Чего это она улыбалась, как ваше мнение, Антон Владимирович? — пытливо глядя Плетневу в глаза, спросил по-прежнему хмурый Липняковский.

Антон непроизвольно и сам хмыкнул, вспомнив улыбку и особенно беглый взгляд уходившей Александры Григорьевны.

— Почему, спрашиваете? А вы не обратили внимания на то, как она перед нами подавала себя? Уж для большинства даже ни в чем не виновных людей вызов сюда, к вам, обычно сопряжен с обязательными неприятностями, верно? А для нее — событие в жизни! Она и приоделась, и формами своими поиграла — женщина, и этим все сказано. Впрочем, вы ведете следствие, вам и карты в руки. Но если вам интересно мое, дилетантское, в общем-то, мнение, я бы, наверное, опросил всех девятерых, включая мальчиков и девочек. Если авария не была запланирована и подготовка к ней не осуществлена заранее, то виноват либо кто-то из этой смены, либо действительно был чужой, которого не заметили по той причине, что он был, извините за парадокс, в доску своим. В Генеральной не так давно в одном деле похожая ситуация сложилась. Турецкий, кстати, и расследовал. Там мину в самолет при подготовке к рейсу заложили. И кто б, вы думали? Грешили на охранников. А оказался их начальник, иногда, по собственной инициативе, проверявший своих ребят. Вот так… Да чего я вам-то рассказываю, господи! Вы ж сами все это лучше меня знаете…

— Да, была и у меня такая мысль. — Лицо у следователя разгладилось. — Я согласен с вами, «чужим», называя его в кавычках, мог оказаться именно самый что ни на есть свой человек. Какой-нибудь сторож дядя Петя, на которого никто и внимания привык не обращать, ибо он для всех — пустое место. Или как та же уборщица тетя Шура.

— Ну, надеюсь, уж ее-то вы, наверное, подозревать не собираетесь? — засмеялся Плетнев.

— Ох, уважаемый Антон Владимирович! В моем положении самого себя скоро придется подозревать… Но странно, что явились только четверо, я ведь всем девятерым повестки выписал. Непорядок…

А может, уже подошли?

Липняковский начал медленно и грузно подниматься, выбираясь из-за стола. Плетнев опередил его:

— Сидите, я выгляну… Нет, в коридоре никого, — сказал он, вернувшись в кабинет. — Подождем? Или, может, мне вместе с вашим милиционером проехаться по адресам?

— Не надо, все их адреса известны. Наш курьер должен был еще с утра вручить повестки. Это я у нее спросил на всякий случай, вдруг какие изменения?.. Сейчас позвоню на электростанцию, — озабоченно кивнул следователь. — Там и наш прокурор, и комиссия из «Крайэнерго» работает, не исключаю, что и они могли кого-то вызвать к себе. Нестыковки в нашем деле, к сожалению, частые явления… Да, похоже, у них что-то не получается, света нет до сих пор… — Липняковский щелкнул выключателем настольной лампы, та не зажглась. — Вот видите? А ведь больше половины суток прошло! Об убытках в хозяйстве уже просто молчим…

— Послушайте, Витольд Кузьмич, — решился Плетнев, которому все эти допросы были абсолютно до лампочки, а помогать искать Турецкого следователь вроде бы еще и не собирался. — Может, мы, чтоб не терять времени, не ждать, когда явятся остальные свидетели, вернемся к моему вопросу? У меня с собой фотография Александра Борисовича, вот… — Антон полез в сумку, достал фото и протянул Липняковскому. — Я подумал, пока суд да дело, может, вы свяжетесь с милицией? А я бы отнес им? Чтоб размножить, постовым раздать, еще время уйдет! Вдруг кто-нибудь его видел, да? Короче, я бы скоренько обернулся, и мы б с вами продолжили. Как посмотрите на такой вариант?

И следователь, которому определенно не хотелось отпускать московского гостя, даже будто обрадовался такому предложению. Позвонить — нет ничего проще. А городской отдел милиции — на противоположной стороне площади, красное трехэтажное здание. Отличная идея!..

Выходя из здания прокуратуры, Плетнев едва не столкнулся с тремя молодыми людьми и симпатичной девушкой, которые дружно побросали в урну недокуренные сигареты и стали подниматься по ступенькам ему навстречу. Он посторонился, пропуская их, и с легким злорадством подумал, что смылся как раз вовремя. Пусть-ка следователь сам повозится с ними. А подойти надо попозже, чтоб не выслушивать одно и то же.

И, уже пересекая площадь, Антон вдруг сообразил, какой вопрос возник у него в голове там, на лестнице, и сразу же исчез, поскольку не являлся в настоящий момент для него главным. Совсем простенький вопрос. Этих-то тоже было четверо. Итого — восемь! А где девятый?..

Глава девятая ОШИБКИ ПРОФЕССИОНАЛОВ

Если погоня уже началась — а она, конечно, была! — то он оставил ее далеко позади…

Отлично владея приемами своей недавней профессии, куратор твердо знал, что можно делать, а чего нельзя ни в коем случае. И первое из таких «табу» — не пытаться немедленно исчезнуть из города. Все пути-дороги, разумеется, перекрыты.

В том, что люди в «конторе» были продажны, никакого сомнения, и это означало в первую очередь то, что фотографии куратора мог иметь каждый постовой ментяра, не говоря уже о собственных «быках» Гришки Переверзина. Если он смог спланировать акцию подобного рода и оплатить ее исполнение суммой с шестью нулями, значит, и местная милиция, и, не исключено, служба безопасности, и вообще силовики у него, что называется, «в кармане».

Итак, никаких «прорывов» блокады. Надо отсидеться, а вернее, отлежаться. Но при этом нельзя ни в коем случае задействовать кого-нибудь из своих знакомых: уничтожат не только тебя, но их — тоже. Зачистка в таких случаях ведется по площадям, а не выборочно.

Что ж, сам волну вызвал. Незачем было раскрывать инкогнито этого мерзавца, он же теперь ради сохранения своей тайны никого не пощадит…

Из прошлого у куратора осталось одно место, о котором не имело представления даже его начальство, которому положено знать решительно все о подчиненных кадрах. А про это никто и не догадывался. Самое настоящее, образно выражаясь, дно. Не в смысле житейского кошмара или позора, а в том плане, что никому бы и в голову не пришло искать его по такому адресу.

Обычный домик в саду, скорее, даже хата, сложенная еще по старинке, из саманного кирпича, крашенная побелкой снаружи и внутри, с небольшой горницей, перегородкой для кухни и небольшим чуланом, где помещались только раскладушка да маленькая тумбочка. Вот в этом чулане у одинокой пятидесятилетней вдовы и скрывался иногда куратор, зная, что Василиса Захаровна его никогда не выдаст, а заботиться будет лучше, чем о бывшем муже. А может, хозяйка, не растерявшая еще былой стати, даже и рассчитывала где-то, что однажды не по случаю, а насовсем заявится к ней этот жилистый, вроде бы староватый для нее мужик, у которого руки, однако, были крепче железа, и сам всегда спокойный, молчаливый и, в общем-то, доброжелательный к ее нехитрым заботам.

Еще она знала, что у него опасная и ответственная работа, связанная с… Ну, короче, особых объяснений ей не требовалось — и книжки в молодости читала, и кино теперь по телевизору каждый день смотрела, — понимала, значит, что никакой он не иностранный шпион, а секретный сотрудник, который ведет неравную войну с бандитами. А те, стало быть, на него охотятся. Оттого и не может он постоянно бывать ни у себя дома, ни у нее, чтобы не навести на свой след убийц.

Вот такие объяснения, если попросту…

Платил он ей хорошо. И телевизор этот японский купил, и хороший холодильник, и постоянно набивал его дорогими продуктами, чтоб Василиса с ее невеликими доходами могла себе позволить то, что богатым доступно, и много чего другого, — это помимо платы за жилье. И просил только об одном — молчать, не болтать с соседками. Сам являлся не часто, всегда по темноте, чтоб никто посторонний не видел и не задавал ненужных вопросов.

Случалось, ночевал не у себя в чулане, а у нее, на пышной перине, среди множества таких удобных подушек. Тогда Василиса к утру прямо-таки расцветала и позже, когда жилец тайно уходил через сад на соседние улицы, подолгу охорашивалась перед большим зеркалом. Его он тоже, кстати, купил специально для нее, понимая, что женщине в любом возрасте без хорошего зеркала никак не обойтись…

О ней сейчас и были у куратора все мысли.

Одним словом, выйдя к морвокзалу, куратор, естественно, не сделал глупости, купив себе, к примеру, билет на любой первый же теплоход, отходящий неважно в каком направлении, а пошел к автобусной остановке. Но остановился поодаль и стал наблюдать, понимая, что при тотальной облаве преследователи могли уже оказаться и здесь. Лично он, если бы перед ним стояла задача найти беглеца, поступил бы точно так же. Поэтому — ничего странного. Но уж опознать-то своего тайного преследователя — это он мог, опыт все-таки…

Будучи еще совсем молодым, куратор иногда позволял себе совершать некоторые спонтанные поступки, словно бы нарочно бросая вызов судьбе. Ну по молодости это — куда ни шло. А в зрелом возрасте, и особенно теперь, такого, конечно, делать бы не стоило. Но вот же будто втемяшилось в башку желание поиграть с фортуной, бросить ей вызов. Понимал, что смертельно опасно, но… прямо шило какое-то свербело в заднице.

А всего и дела-то! Загадал: какой первый автобус подойдет, туда и ехать. Один повезет в северный район, к вдове, это практически через весь город. Опасно, нечего скрывать. Эти мерзавцы способны учинить массовые проверки городского транспорта. А добираться пешком — слишком далеко и долго. Нет, можно было бы частника какого-нибудь уговорить, заплатить хорошо, но и это тоже чревато. Во-первых, частник — неизвестно, кто он. А во-вторых, эти могли же, к примеру, и по местному телевидению, если оно уже работает, портрет показать и сообщить, что вот он, виновник аварии, — скрывающийся от правосудия уголовный преступник! Ну и все…

Та же картинка и с такси…

А второй автобус отсюда вез к автостанции. И там тоже могла сложиться не менее рисковая ситуация, но имелся и, рассуждая чисто теоретически, некоторый плюс.

Они определенно знали, что в такие места, как морвокзал, автовокзал, аэропорт и железнодорожный вокзал, ни один сумасшедший, которого разыскивает столько народу, никогда не сунется. Для этого надо быть действительно сумасшедшим. А то, что куратор — вполне нормальный человек с устойчивой психикой, знали все — и у него на бывшей службе, и наверняка этот сукин сын Переверзин тоже прекрасно осведомлен. Ясно, что кое с кем из Федеральной службы безопасности у него наверняка имеются какие-то контакты, иначе он не вел бы себя столь нагло. А раз условия задачи предельно упрощены, значит, можно поступить вопреки их логике, то есть так, как никто из них не ожидает. То есть приехать и сесть в первый же уходящий из города автобус. Но для этого надо хотя бы изменить внешность. А изменить ее можно только в домашних условиях. И, наконец, самое главное: нельзя, с одной стороны, таскать с собой, во избежание любых случайностей, дискеты с компроматом на Переверзина, которые теперь будут стоить очень дорого, а с другой стороны, грешно оставлять их валяться мертвым грузом. Компромат должен работать, а бандит Переверзин знать об этом и дрожать от страха разоблачения. Тогда и установится то равновесие, ради которого и стоило трудиться. Другими словами, деньги зарабатывать…

Ну вот и пришло окончательное решение: сперва — вдова, а затем, собственно, уход. И никакой игры в «орла-решку»! И сейчас главное — добраться на северный… Нельзя так уж беспечно и бессмысленно рисковать собственной головой…

Ему снова повезло. Автобус на автостанцию ушел, и остановка опустела. Значит, добраться сюда Гришкины прихвостни еще не успели, но это не означало, что они не могли появиться с минуты на минуту, и следовало торопиться. И тут со стороны грузового порта показался потрепанный «Москвич». Бандиты на таких уж точно не ездят. И куратор поднял руку.

Водитель притормозил.

— Браток, помоги, — почти взмолился куратор. — Не успел на автобус, на автовокзал, а мне еще домой надо! Подбрось, хорошо заплачу! Опаздываю, веришь?

— Чего ж не верить-то? — Пожилой водитель мыслил неторопливо. — А куда и сколько?

— К северному, на Пионерскую, ей-богу, двести баксов не пожалею! Выручи, браток!

— Садись…

Водитель не удивился. За срочность и взять дороже — не грешно.

Куратор плюхнулся на заднее сиденье и сполз пониже, изображая крайнюю степень усталости. Наверное, водитель поверил, потому что не сказал ни слова и врубил газ. Они поехали не через центр города, где полно светофоров, а двинулись окраинными улицами. Вот тут водитель словно угадал, о чем думал пассажир, которому вовсе не хотелось светиться. И спустя полчаса машина остановилась у начала Пионерской улицы.

— Тут и остановись, пожалуйста! — попросил куратор, протягивая американские купюры. — Век не забуду! Спасибо, браток, здесь я быстрей сам добегу…

Куратор выбрался, закинул на плечо сумку и рысцой побежал вверх по улице. А машина развернулась и уехала.

«Пока начало удачное», — сворачивая на соседнюю улицу, подумал куратор. Теперь он уже немного успокоился — все-таки волновался, хотя и скрывал это от самого себя. Зачем? По привычке? Может быть… В роли преследуемого ему еще бывать не приходилось.

Василиса удивилась раннему появлению жильца — так он еще никогда не приходил. И на ее безмолвный вопрос он ответил коротко:

— Придется срочно уехать. На время. Но ты не беспокойся, денег я тебе оставлю, а если что, позвоню. В общем, так надо. Ты не расспрашивай, чего можно, я сам расскажу.

И он, оглянувшись, прошел в дом. Василиса — за ним.

Обед, как у хорошей хозяйки, у нее готов был всегда, только разогреть. Она и спросила: не накрыть ли ему стол? Куратор решил было, что в столь раннее время — еще и одиннадцати на часах не было — как-то странно думать об обеде, а вот чайку с каким-нибудь бутербродом, от этого он, наверное, не отказался бы. Но когда хозяйка, уже не слушая его, поставила кастрюлю на газовую плиту и оттуда потянуло ароматом крутого, наваристого борща, куратор почувствовал, что, оказывается, он просто зверски голоден. И надо быть справедливым, таких борщей, как у Василисы, куратор нигде в жизни не едал, хотя в лучшие годы предпочитал питаться в самых дорогих ресторанах… А здесь и борщ, и котлеты были выше всяких похвал. И куратор ел и, знай себе, нахваливал, а Василиса стояла у печки, уперев кулачки в крутые бока, и улыбалась.

После обеда его потянуло в сон. Однако оставались незаконченными, собственно, два важных дела. Надо было решить вопрос с Василисой и, соответственно, с дискетами, а затем и свой собственный — относительно отъезда. В том, что здесь оставаться нельзя, он и не сомневался. Не сейчас, так позже, когда дадут в городе свет, заработают и радио, и телевидение, и типографии — тоже. Это значит, что его портрет будет показан, размножен и расклеен на всех столбах. Бежал опасный уголовник, он вооружен, при задержании разрешено применять оружие. Сколько раз на его памяти проводились подобные операции, когда требовалось наказать отступника! И вот теперь он сам в такой роли…

Водитель мог и не обратить пристального внимания на своего пассажира. Но если он, даже случайно, увидит фотографию на милицейской листовке, нельзя исключить, что соотнесет и вспомнит. И тогда здесь начнется настоящая облава. Значит, уйти надо раньше. И он снова стал прокручивать в голове различные варианты своего ухода.

На дорогах — посты, двух мнений нет. Машины, конечно, проверяют. Аэропорт перекрыт, железнодорожный вокзал — тоже. По вагонам наверняка шастают патрули. Про морской порт и говорить нечего. Что же остается? Все тот же злополучный автобус…

К себе домой заехать он уже не мог, там все давно обложено и сто раз все вещи перевернуты. Но, возможно, у Василисы осталось что-нибудь от ее покойного мужа, надо будет посмотреть. Коробочка с гримом, бородкой и усами у него постоянно находилась в чуланчике, в тумбочке, — случалось, приходилось пользоваться. С этим — порядок. Объяснить Василисе, что надо будет ей сделать, когда он уедет, много времени не потребует. А уезжать надо будет вечером — и грим менее заметен, и вообще, темнота — лучшая маскировка. Значит, есть еще время и отдохнуть перед дорогой, неизвестно, когда выпадет следующая такая возможность. Но прежде чем улечься, он решил закрыть вопрос с Василисой.

Та хлопотала на кухоньке, мыла тарелки. Он позвал ее, сказал: разговор серьезный. Василиса вышла, вытирая руки кухонным полотенцем, взяла стул, села напротив.

— Может, отдохнешь сперва? — спросила с заботой. — Во сколько разбудить?

И он, только взглянув в ее глаза, сразу понял, про что она говорила. Ни слова ведь не ответил, а женщина поднялась и мигом сдернула кружевное покрывало со своей высокой кровати. Откинула одеяло, взбила и раскидала по углам подушки. А потом, стоя к нему спиной, потянулась, как сытая кошка, сладко пристанывая при этом, и стала нарочито медленно стягивать с себя кофточку. Зато ловко и споро, будто сама собой, упала к ее ногам длинная домашняя юбка, оставив на женщине одну лишь коротенькую, стыдливую такую комбинацию и явив напрягшемуся взгляду куратора роскошный, молочно-розовый круп и полные, расставленные в стороны ноги…

— Дверь? — дрогнувшим голосом спросил он, поднимаясь со стула и швыряя на спинку свой пиджак.

— Да заперла…

Не оборачиваясь, Василиса задрала коленку на кровать, словно собираясь взобраться. Но не тут-то было. Эту ее нехитрую, но очень возбуждающую игру давно просек куратор. Его сильные пальцы немедленно вцепились в пышные бока женщины и рванули ее тело назад с такой силой, что у нее подогнулись и разлетелись в стороны руки, а пальцы заскребли по простыне, хватаясь за складки. Она рухнула лицом на кровать, тонко взвизгнула, изогнулась и, схватившись руками за голову, за пышную гриву волос, вдруг взвыла, запричитала, словно по покойнику:

— Ох, Коленька!.. Ой, родненький!.. Ах, желанный ты мой!.. Ой, мамочки!.. Ай, ми-и-лень-кий!..

Уходил он, когда совсем свечерело. Впрочем, за то время, пока он отдыхал в жарких объятиях стонавшей от наслаждения Василисы, в городе дали наконец свет. Правда, пока не везде, но основные объекты, от которых зависела напрямую жизнедеятельность города, электроэнергию уже получили. Не все улицы были освещены, в том числе и районы частной застройки на городских окраинах. Но главное было сделано. Операция «Конец света» закончилась, и, видимо, настало время подсчитывать убытки. Что со всего этого должен был поиметь господин Переверзин, куратор не задумывался. Ему вообще сейчас многое стало непонятно. Платить бешеные бабки за имитацию энергетического кошмара? А что, разве в случае отказа города от его проекта он способен повторить операцию? Бред! Или все-таки способен?..

Собственно, от ответа на этот вопрос совсем не зависело решение, уже принятое куратором. Дело сделано. Ровно через три дня, если от него, от Николая, не последует сюда, к Василисе, телефонного звонка, она берет запечатанный конверт, внутри которого короткое письмо и компакт-диск, и относит его в городскую прокуратуру. На конверте написана фамилия прокурора Рогаткина. Куратор слышал, что он — толковый мужик и ни в каких местных, коррупционных делах не замечен. А Василиса просто отдаст, и все, и уйдет. Самой нигде фигурировать не надо.

Но это если он не позвонит. Куратор оставил ей один из своих мобильников и научил пользоваться. Наука нехитрая. Но своего номера не заложил в меню. И более того, он потребовал, чтобы после его ухода женщина выкинула из дома все, что могло бы напоминать здесь о его присутствии. Чтоб никаких концов не осталось. Если бандиты все-таки выйдут на след, они не должны ничего здесь найти, иначе жизнь Василисы и копейки бы не стоила. Словом, раскладушку — в сарай, туда же и тумбочку. А оставшееся после него барахло — белье, рубашки — это все в мешок и на помойку. Остальные компакт-диски, которые он принес с собой, то есть те, что еще могли в будущем представлять какой-то денежный интерес, куратор завернул в несколько слоев полиэтиленовой пленки и закопал в саду, у забора. Если потребуются, сам приедет и выкопает.

Прощание было трогательным. Все-таки что-то у них вроде бы складывалось, и жаль, что так и не сложилось до конца. Впрочем, может быть… хотя куратор в это уже не верил. Да и незачем морочить голову хорошей и совсем еще не старой женщине, у которой определенно могут появиться в жизни подходящие перспективы. Ну верить, во всяком случае, в это хотелось бы.

Василиса всплакнула — искренне, по нему, а не ради денег, которые он ей оставил. Солидно оставил, ополовинил, так сказать, собственные финансы, что копил на черный день, не подозревая, что он уже настолько близок.

Как женщина бережливая, Василиса Захаровна, естественно, не выбросила и не продала ничего из вещей покойного мужа. И, хотя бывший оказался пониже ростом, чем куратор, тот смог выбрать себе хорошую еще, слава богу, не новую куртку, не бросавшуюся в глаза, темные кроссовки и спортивные шаровары, в которых «модничает» нынче братва из бандитских группировок. Самая подходящая одежда для человека, путешествующего налегке. А у куратора ничего, кроме его черной сумки, и не было. Пара смен белья, пара мобильников и несколько банковских карточек — за подкладкой, где их, не зная, обнаружить просто невозможно. Ну и сносная сумма денег в кармане куртки, вместе с документами на имя Курченкова Михаила Ивановича, давно уже дожидавшимися своей очереди. То есть с этой минуты стал Николай Михаилом и ничуть не жалел об этом. Да и о нем, по правде говоря теперь, вот разве что кроме этой плачущей Василисы, и пожалеть-то было больше некому.

В простенькой серой бейсболке, с аккуратной бородкой и усами, только что «родившийся» человек ничем не отличался от многих таких же одиноких туристов, приезжавших в летние месяцы на Черноморское побережье. Ну не молод уже, сутул — так это, как говорится, от постоянной сидячей работы. А за умелой сутулостью и высокий рост нетрудно спрятать. Куратор, во всяком случае, думал, что он сейчас, в наступавшей темноте, когда все кошки, по известной поговорке, серы, ничем не рисковал.

До последнего вечернего автобуса на Анапу, где и намерен был переночевать куратор, сняв койку на ночь у кого-нибудь из местных жителей, промышляющих этим «бизнесом» возле людных мест — автовокзалов, железнодорожных и авиационных касс, оставалось около получаса. Но заранее устраиваться в автобусе, в котором практически все места, за малым исключением, уже были заняты, он не стал. В конце концов, чуточку переплатив водителю, можно было бы доехать и стоя, войдя в автобус в последний момент — не велик барин. Главное, чтоб в салоне не оказалось преследователей.

Он, проработавший в органах госбезопасности без малого три десятка лет, представлял себе не понаслышке, как должны выглядеть внешне эти люди, осуществляющие «наружку», то бишь наружное наблюдение. Несмотря на то что в своей «конторе» считался толковым «технарем», иначе говоря, ноги в постоянной, рутинной беготне не сбивал. Но ведь коллеги были. Да потом, и собственный опыт, учили же… И по этой причине, или, может быть, теплая южная ночь так настраивала либо бурная дневная разрядка, благодаря которой он полностью разгрузил и очистил весь свой организм, подействовала, но он успокоился. Понимая при этом, что никакого спокойствия быть не может — по определению.

Приобретя в кассе билет до Анапы, куратор решил все-таки заглянуть в автобус, где горел слабый, почти призрачный свет верхних плафонов. Народу было много. И в этом стареньком автобусе, каких еще много снует по побережью между поселками, было уже душно. Единственное свободное место куратор заметил в самом конце салона. Там сидел невзрачный, худощавый мужичок в мятой шляпе, а на его коленях и у ног стояло несколько корзин с огородной продукцией, наверное прикрытой сверху тряпками. На базар, видимо, собрался, чтоб заранее, поутру, место занять.

Куратор вежливо осведомился, не занято ли место, и мужичок, ни слова не говоря, подвинулся, хотя мог бы этого и не делать. Куратор присел, размышляя, не рано ли он это сделал?

А у мужичка — вот ведь куда шагнула цивилизация! — неожиданно сыграл какой-то замысловатый мотив находившийся в кармане мобильный телефон. Тот поспешно выхватил трубку и стал кричать в нее на привычной в городе смеси русского и украинского про то, что в городе ничего не продал, поскольку не было света, а теперь решил отъехать в Анапу, может быть, там удастся… Но получалось так, что он-то кричал, а его абонентка, какая-то Гала, может, даже и жена, ничего не слышала. Связь плохая. Или аккумулятор садился. В общем, так ни до чего не договорившись, мужичок сунулся к куратору:

— Сосед! Пригляди, а? А то мени вже моченьки нэмае! — И он, морщась, нервно задвигал коленями.

Ну чего тут было объяснять? И так видно, что еще минута, и не выдержит у того мочевой пузырь.

— Беги, — посочувствовал куратор, улыбнувшись. — Пригляжу, так и быть. Только недолго, а то я тоже хочу. — Он усмехнулся.

Мужичок рванул так, что пятки засверкали. И скрылся в кустах, что окружали автовокзал. Где-то за ними был общественный туалет.

«Точно, нет тут „наружки“, — отметил про себя куратор. — Надоело им, видно… Или уже видели, но пропустили, не узнали… А среди женщин, в основном пожилых, преследователи вряд ли обнаружатся… Неужели пронесло?.. Нет, рано успокаиваться…»

Между тем появился мужичок и, вздыхая облегченно, улыбнулся куратору:

— Ну спасибочки, сосед… Давай, и я твою сумку покараулю, а ты беги. Вона туды. — Он показал рукой на кусты.

— Спасибо, а в ней и нет ничего, вы за местом присмотрите, пожалуйста, я быстро.

Куратор еще шел по салону, когда увидел, как слева к автобусу подкатил большой черный джип и оттуда неторопливо вышли двое парней в бейсболках.

«А вот это — они! — понял куратор и, пригнувшись, быстро вышмыгнул из автобуса. Шаг в сторону — и темнота. Сюда не доходил свет фонарей и цветной вывески и рекламы автовокзала. — Что ж, значит, этот автобус нам не подходит… Подумаем о чем-нибудь другом…» Именно сейчас почему-то очень не хотелось рисковать. Хотя за безопасность свою куратор мог бы и постоять. Давно приобретенный у «неизвестного лица кавказской национальности» «макаров» с глушителем приятно оттягивал правую полу куртки. Но это — крайний случай. Да и не оставлять же ценную вещь в сарае у вдовы!

Между тем молодцы из джипа спокойно подошли к двери автобуса, и один из них поднялся в салон. Второй, облокотившись на дверцу, закурил, поглядывая по сторонам. Куратор, поправив ремень сумки, опустил правую руку в карман и снял пистолет с предохранителя. После чего еще глубже отступил в тень высокого кустарника.

— Твою мать!.. — громко выматерился тот, что был в салоне, выпрыгивая на асфальт. — Бегом! — И они оба кинулись в кусты, вероятно, по направлению к общественному туалету.

«Откуда они могли это знать?! — мелькнуло у куратора. — Огородник!.. Ну, конечно! Полухохол, полу хрен его знает кто!.. Вот сволочь! Это ж он и выскакивал звонить им… скорее всего… Вот кто пулю заслужил! Но ведь в салоне стрелять не станешь…»

Куратор медленно шагнул в глубину кустов, аккуратно раздвинув ветки руками. Но они все равно зашелестели — не от ветра, от движения человека. И он остановился. И вовремя, потому что навстречу ему ударил неожиданно тонкий луч фонарика. С той стороны ломились сквозь кусты оба бандита.

Он обернулся: сзади, за спиной, никакого движения. А спереди приближался человек, и ясно кто. Стрелять сейчас, решил куратор, не стоило: какой-никакой, а звук и при наличии глушителя все же остается, его нельзя не услышать, когда внимание напряжено. Значит, что? То самое, чему когда-то учили и на что куратор до сих пор не жаловался. А Василиса, так та вся прямо млела в его руках, теряя сознание от избытка эмоций…

Вспомнилось ее задыхающееся, стонущее — «родненький мой… ми-и-лень-кий…» Господи, зачем ему нужны эти?..

Один из «этих» оказался в непосредственной близости. Прыгающий луч фонаря освещал то плотную, пыльную листву, то вороненую сталь пистолета в правой руке бандита.

«Ну что ж, этого и следовало ожидать… Преступник ведь вооружен и опасен…»

Еще шаг… Луч ушел влево, а темный силуэт на фоне освещенной листвы возник в досягаемой близости, почти рядом. Сам виноват…

Куратор выбросил вперед обе руки, пальцы ощутили мягкость щек и губ — живой плоти его врага, сомкнулись в жестком, почти стальном, захвате и… резким рывком направо свернули тому шею.

Он услышал, как человек негромко булькнул, а затем луч фонаря уткнулся в землю, после чего сразу потяжелевшее тело было осторожно опущено на выпавший из руки фонарь. Свет исчез. А луч от второго фонаря шарил метрах в десяти слева, он был не опасен сейчас.

Куратор стоял, нагнувшись над лежащим человеком, молча и не шевелясь. Свои пальцы с шеи бандита он еще не убрал. Надо было удостовериться, что пульса больше нет. Но правую свою руку он освободил и сунул в карман, за оружием. Наконец медленно выпрямился. И когда наконец позволил себе выдохнуть застоявшийся в легких воздух и набрать полную грудь свежего, такого приятного, вдруг остро ощутил, как в его левом боку, между ребер, взорвался обжигающий огонь. «Коленька, желанный мой!» — услышал он громкий стон, и на него обрушилась мертвая тишина…

— Ну вот и добегался… — негромко заметил мужичок — полухохол, полу неизвестно кто из автобуса, освещая лучом фонаря скорчившееся и лежащее на боку у его ног тело куратора. — Эй, Логопед, иди сюда! — позвал он и добавил на нормальном, русском языке: — Артист… бородку нацепил… надо же? Да не родился еще, эх, ты… — Он распахнул куртку и сунул за пояс свой пистолет с глушителем.

Шумно раздвигая кусты, на свет фонаря подошел второй парень из джипа.

— Ч-чего? К-кончил ты его, Х-хохол?.. — Он взглянул на лежащее тело. — А-а где Х-химик? — Он заметно заикался. Может, оттого у него и кличка была Логопед?

— Дуба дал твой Химик, вон он, глянь… — Луч фонаря скользнул в сторону, туда, где лежал второй парень. Но наклонился над ним сам Хохол. Посмотрел, ощупал шею парня, покачал головой. — Да, рассказывали мне, а я не верил… Силен бродяга… был. И все-таки, — философским тоном добавил он, — хоть ты и седьмой, а дурак.

— П-почему — с-седьмой, Х-хохол? — спросил Логопед. — Т-ты с-своих р-р-разве считаешь?

— Книжки надо читать… писателя Чехова, Антон Палыча… Тогда дурные вопросы не будешь задавать… Технарь, говорю, он был толковый… Ну ладно, давай паковать. — Хохол вздохнул и обернулся.

Позади него стояла большая сумка, в каких «челноки» свой товар перевозят. Он вытащил из нее фанерный лоток со сладкими перцами и отставил его в сторону. А из пустой сумки вынул сложенный лист полиэтиленовой пленки, развернул ее, положил на землю и приказал Логопеду:

— Давай, раз-два, за ноги, за руки, кладем на пленку и заворачиваем…. Так, а теперь засовываем в сумку… Да ноги ему согни, не влезет же!

— Н-не кричи, Х-хохол! — остановил его Логопед. — Услышат…

— Да кто? Кому надо?.. — Мужичок обернулся на стоящий поодаль темный автобус, мотор у которого уже работал. — Больно нужно им носы свои совать…

Автобус зафырчал громче, со скрипом закрылась дверь, вспыхнули фары, и он тронулся и укатил с площади.

— Поехали, огурчики-помидорчики… — усмехнулся Хохол, провожая взглядом свои сумки с овощами, оставшиеся в салоне. Ему они были сейчас абсолютно не нужны. Дело сделано, труп — в сумке. Затем он насыпал сверху, прямо на труп в полиэтилене, перцы из лотка и отшвырнул его в сторону. — Подгони джип поближе.

Логопед послушно ушел, завел машину и подал ее задом к кустарнику. Вылез, открыл багажник.

— Так, взяли за ручки! — скомандовал Хохол.

Оба трупа — один в хозяйственной сумке, а второй завернутый в брезент, потому что крови на нем не было, — они засунули в багажник и захлопнули дверцу. Сели в кабину. И Логопед вдруг сердито выругался.

— Ты чего? — удивился Хохол, вынимая сигареты и закуривая.

— Дай! — Логопед вытащил из его пачки сигарету и сунул в рот. Хохол поднес огонек зажигалки, и тот прикурил. — Ч-чего… С Т-технарем — х-хер с ним, а с-с Х-химиком чего д-делать будем?

— А ничего, сам виноват. Не подставляйся…

Я свое дело сделал, а ты перед хозяином лично валяй отчитывайся. Только мне это все — по… — И Хохол тоже смачно выругался.

— П-почему?

— А потому что я не хочу быть следующим, понял?

— Н-не п-понял!

— Ладно, поехали, непонятливый ты наш… По дороге объясню. Двигай на Портовую, поближе к пляжу… Там, поди, уже никого нет?

— Если п-поглуше ме-место в-выбирать, лучше к с-скалам, а?

— Давай к скалам, — равнодушно согласился Хохол и затянулся сигаретой так сильно, что даже закашлялся.

— З-здоровье б-береги, — ухмыльнулся Логопед.

Хохол посмотрел на него серьезно и кивнул:

— Вот и я о том же…

Глава десятая ЧУЖАЯ БОЛЬ

Валентина Денисовна, похоже, здорово обрадовалась появлению племянника. И когда Александр Борисович вместе с Сергеем Ивановичем, зашедшим за ним вечером, перед ужином, навестили ее, первыми словами были:

— Все, хлопчики! Забирайте меня отсюда! Я им любую расписку дать готова, чтоб только отпустили! — и, не слушая возражений мужчин, отмахиваясь от них, словно от надоедливых мух, продолжала: — А смысла я не вижу! Света у них нету! Процедур — никаких! Чего лежу! Да еще если б лежала, а то брожу весь день по коридору, на улицу не пускают, а в голове одна «мысля проклятая»: как там у них?

Конечно, она имела в виду свою драгоценную «Усладу», «бизнес» свой дорогой.

Сергей Иванович, проявляя заметные дипломатические способности, предложил Саше рассказать тетке о тех инициативах, реализацией которых прямо с утра занимались труженики кафе. Понятно, что на всякий случай сам будущий супруг решил временно отойти в тень, ибо реакция Валентины была непредсказуемой. Ну а Турецкому-то терять было нечего, дело, по сути, уже сделано. Он и рассказал.

И тетка сочла все их действия единственно верными и своевременными. Однако благодарный поцелуй достался не бывшему труженику моря, а племяннику, ибо именно его и сочла самым разумным среди «этих мужиков» любящая тетка. А будущий супруг удостоился лишь снисходительного кивка. А ведь Саша предупреждал Сергея по дороге сюда, в больницу:

— Не трусь, проявляй инициативу! Пусть она даже поорет, зато потом спасибо скажет.

Не решился, а теперь вроде как и ни при чем оказался.

— А что, может, в самом деле заберем тетку домой? Чего ей тут маяться? — предложил Турецкий.

Сергей Иванович мялся, видно, у него были причины. И тогда Александр Борисович оставил их вдвоем и сказал, что пойдет и переговорит с завотделением. Вот и будет ясность.

Заведующей отделением кардиологии была молодая женщина, звали ее Капитолиной Сергеевной. Она сидела возле стола, положив ногу на ногу, и что-то записывала в медицинскую карту. Кокетливая белая шапочка-пилотка была сдвинута набочок, каштановые волосы лежали на плечах.

«Очень даже симпатичная дама, — постучав и заглянув в кабинет, отметил про себя Турецкий. —

А ножки — так просто чудо…»

Он уставился на них и чуть было не чмокнул губами, изображая поцелуй, но вовремя сдержался, однако шальную ухмылку убрать с лица не успел, и она заметила. Нахмурила аккуратно подведенные брови.

— Вам весело? — строго спросила, машинально одергивая белый халат на коленях.

— Конечно, — ответил Турецкий, входя и медленно отвешивая вежливый поклон. — Приятно в этой юдоли печали видеть прекрасный цветок!

Он не мог бы вспомнить, где слышал эту чушь. Но сказано это было им с таким проникновенным чувством, что строгая доктор усмехнулась:

— Вы, случаем, не поэт-сочинитель?

— Нет, упаси бог! Не сочинитель! — Он почти в отчаянии замахал руками. — У меня худшая из всех на свете профессий, я — юрист, бандитов ловлю!

— То-то ж, я смотрю, от них нигде проходу нет! — Она саркастически ухмыльнулась, и лицо ее прямо-таки засветилось.

— Так я же в отпуске, — печально заметил Турецкий. — Но уверяю вас, что как только…

— Да-да, я слышала: так сразу, верно?

— Абсолютно! — воскликнул Александр. — Я вам искренне обещаю, можете быть уверены!

— Благодарю вас, господин юрист. А как ваше имя-отчество, не секрет?

— Нет, разумеется, Капитолина Сергеевна. Вообще-то Александр Борисович. Но некоторые зовут Сашей, кто — Саней, а иногда даже — Шуркой. Я уже и сам запутался. Вам, конечно, легче, у вас только два варианта — Капа и Лина, да? А какое предпочтительнее?

— Полностью! А вы еще и наглый, как я посмотрю.

— Отвечу, но по секрету: невероятно!

— Ну хорошо, невероятно наглый Александр Борисович, так что вас привело в эту нашу… юдоль?

— Родная тетка. Точнее, двоюродная, но родней и любимей не бывает. Я ее сто лет не видел и вот приехал из Москвы, а она — тут. И теперь мечтает домой попасть. А я не знаю.

— Чего не знаете? Ах, ну да… Как ее зовут?

— Ермакова Валентина… э-э… Денисовна.

— А-а-а, вон кто? — улыбнулась доктор. — Смутьянка наша…

— Я нутром чую, она уже и тут отличилась. Что, ведет себя непристойно?! — изобразил ужас Турецкий. — Вы знаете, она в молодости по деревьям, как белка, скакала, сам видел! Значит, и тут теперь?!

— Ну что вы! — рассмеялась Капитолина Сергеевна. — Просто она уже давно ноет и домой рвется, а больные — народ чувствительный, на любую эмоцию часто неадекватно реагируют… И знаете, что я вам скажу? В нашей нынешней ситуации я бы и не возражала. Но ей жесткий режим нужен. Наблюдение. Вы сможете обеспечить?

— Думаю, недельки две — вполне. А потом — это сугубо между нами, — Турецкий наклонился к ней и страстно зашептал, как шпион, делая при этом страшные глаза. — Если вы сейчас выйдете на лестницу, то увидите рядом с ней неизвестного мужчину постарше среднего возраста. А это — не кто иной, как вполне вероятный ее будущий супруг. Только об этом не должна знать ни одна живая душа!

— Ужасная новость, — пытаясь быть серьезной, ответила Капитолина Сергеевна. — И что, на него тем не менее можно положиться?

— На него можно все. На нее — большой вопрос. Но если мы вдвоем…

— Вы с ним?

— Нет. — Александр поморщился от такого поразительного непонимания. — Он — сам по себе! А мы с вами!

— Не поняла?..

— Господи! Да если мы с вами, вы и я, вдвоем, прикажем ей, как надо себя вести, она не посмеет ослушаться, уверяю вас. Ну а если, не дай бог, вдруг повторится какой-нибудь приступ, то… Вы даже представить себе не можете, как мне будет приятно видеть вас, Капитолина Сергеевна!

— М-да… — констатировала она. — Однако же племянник, скажу я вам, у любимой тетки!..

Она перебрала несколько медицинских карт больных на своем столе, достала одну из них, стала листать… Подумала, покачала головой, закрыла карту и спросила:

— Значит, собираетесь ее забрать? Машина есть?

— Будет, как только вы прикажете. — Он вспомнил про «семейный» «Форд» у теткиных официантов.

— А я действительно не возражаю. Все, что надо будет вам знать, я напишу. Но я вас очень прошу, поймите, ее диагноз, как, собственно, и каждого из нас в определенные годы, написан не здесь, — она ткнула указательным пальцем в медицинскую карту, — а в наших паспортах.

— Да, я согласен с вами, — хмыкнул Турецкий, — в графе: дата рождения.

— Вот именно. Это хорошо, что мы понимаем друг друга. Значит, завтра часам к двенадцати приезжайте. Сегодня уже не стоит, поздно. А вот завтра, сразу после обхода, сможете забрать, устроит?

— Вполне. И последний вопрос, милый доктор: у вас не появится, причем совершенно случайно, желания, скажем, отужинать завтра вместе с нами, ну и… прямо на месте дать все необходимые указания по поводу дальнейшего лечения, а? — Он хитро посмотрел на нее.

— Ах, племянник… — Она мягко вздохнула. — Увы, семья, знаете ли, заботы…

— Это ужасно!

— Что именно?

— Встретишь вот так прекрасное создание, и только… э-э-э… — он и собственным ртом, и ладонями с растопыренными пальцами показал, как люди разевают рты. — А она… в смысле оно, это самое создание, уже замужем… Увы, говорите? А если подумать?

Она хорошо смеялась, красиво, во всяком случае.

— А вы что же, собственной семьей так и… не озаботились?

— Ой, да что вы! Конечно! Но я — в бегах… На всех обиженный! Достали!.. Помните «ералашку», где директор школы, низкорослый такой артист, по-моему, Михаил Светин, смешной и симпатичный, башкой о стенку колотится? И орет: «Достали! Достали!» Вот и я… Слушайте, Капа-Лина, а если без всяких задних мыслей, а? Валенька моя для вас — обычная пациентка, а вы — ее добрый доктор?

А потом я вас провожу — прямо куда прикажете? Нет?.. Жалко-то как!..

— Кого? — продолжала смеяться доктор.

— Себя, разумеется.

— Ладно, — смягчилась она. — Давайте завтра и посмотрим. Вы мне ближе к концу дня позвоните. Телефон я вам на выписке оставлю.

— Милый доктор, — сказал Турецкий, поднимаясь, — нет слов, я у ваших ног.

— Вот чудак! — с удовольствием произнесла Капитолина Сергеевна, когда дверь за посетителем закрылась…

— Так, — начал Турецкий, найдя тетку и Сергея на все той же лестничной площадке, — слушай мою команду! Выпишут тебя, тетка, завтра, после обхода, — это раз. Нужна машина — это два, чтоб довезти тебя до дома.

— Не вопрос, — с ходу отмела сомнения Валентина. — Сережа, позвони Боре, пусть подъедет. Это в его же интересах.

— Три: вечером, к ужину, у нас, по моим твердым предположениям, ожидается заведующая кардиологическим отделением Капитолина Сергеевна… Если кратко, для домашнего употребления, — Капа-Лина.

— Ну Сашка! — Глаза у Валентины стали огромными, как яблоки в ее саду.

— Ничего не «ну». Она приедет исключительно с той целью, чтобы подробно проинформировать тебя и, кстати, Сергея, как ему дальше лечить будущую супругу. Это — три, я сказал?

— Сказал, сказал, ах ты, прохиндей! — Валентина никак не могла успокоиться. — Нет, ну надо же! Неужто охмурил?!

— Никто еще никого не охмурял, тетка! Но ее надо будет соответственно встретить. Здесь. А потом привезти к нам домой. А после отвезти к ней домой. Это — обычная человеческая вежливость, и не смотрите на меня так, господа родственники! Стыдно подозревать семейных людей черт знает в чем, когда они ни о чем таком вовсе и не помышляют, и даже не надеются.

— Ну ты-то ладно, у тебя Иринка есть, а про нее — откуда знаешь?

— Сама сказала.

— Ай-я-яй! Нет, вы посмотрите на него! Я ж и говорю: страшный прохиндеище! Все уже прознал, босяк!..

— Тетка, при чем здесь это? — делано возмутился Александр. — Обычный разговор взрослых людей! Ни к чему, кстати, никого не обязывающий. Другое дело, что я нахожусь в положении бомжа — ни документов, ни денег! Я ж говорил, что меня обчистили в поезде! Ну документы там, в станице, мне обещала одна девушка поискать, может, найдут, тогда пришлют. Я ей номер своего мобильника оставил…

— А где он у тебя? — спросила Валентина.

— Господи, — спохватился Турецкий. — Он же дома у тебя! Я его так и не включил! Вот дурак… Ну ладно, с этим я решу. И насчет денег я не беспокоюсь, позвоню в Москву, и ребятки пришлют, сколько скажу. Но… на текущие расходы — такси там, цветы, то, другое… сама понимаешь. Ссуди, если можешь? На день-другой, не дольше.

— Эт-та на какие такие еще цветы, а? — сощурилась Валентина, превратившись в кошку, высматривающую глупого воробья.

— Странный вопрос! — только что не фыркнул Александр. — Представь, ты возвращаешься домой после двух недель отсутствия, а на столе тебя встречают алые розы, к примеру, в хрустальной вазе.

— Это на мои деньги — мне же и цветы?

— Фигушки, когда одолжишь, они будут уже моими. Не торгуйся, тетка. Стыдно огорчать любимого племянника! И вообще, мне нужны деньги… на самостоятельность.

— И сколько она стоит, твоя самостоятельность? — язвительно спросила Валентина.

— Ну… тысяч десять, на первый случай. Не меньше.

— Чи-и-во?!

— Все с тобой понятно, — отмахнулся Турецкий. — Сергей, выручишь?

— Да нет вопросов, — усмехнулся тот.

— А ты, тетка, получаешь отставку, — заявил Александр, подхватывая Сергея Ивановича под локоть. — Пошли отседова.

— Эй, вы чего? — словно бы испугалась Валентина. — А ну будет шуметь!

— Так шумишь-то как раз ты, — рассмеялся Сергей.

— А ты помалкивай! Ишь советчик нашелся! Спелись они уже тут, голуби! Значит, так, езжайте домой и… словом, сами посмотрите, чего надо, а чего нет.

Я приеду — начнем готовить. Деньги — в шкатулке, ты знаешь, Сережа. Неудобно будет перед Капитолиной, она докторша грамотная и женщина серьезная, ее у нас очень уважают… Нет, ну ты, Сашка, босяк… неужто уговорил-таки, а? И куда только Иринка твоя смотрит?!

Один Турецкий знал, куда она смотрит, но информировать об этом общественность вовсе не собирался…

До завтра было еще полно времени, чтобы заранее думать о званом обеде, а пока Александр Борисович решил закончить операцию «Володя». Скажем так, первую ее часть. А для этого нужен был фотоаппарат, лучше — цифровой, но такой вряд ли имелся у родственников — дорогая игрушка. Знай раньше — из дома бы захватил… Впрочем, он многое бы захватил из дома, если бы решение послать их всех как можно дальше не пришло спонтанно. А теперь — чего рассуждать!..

На дворе вечер. Когда, простившись до утра с воспрянувшей духом от прекрасной перспективы оказаться дома Валентиной, они неторопливо шагали на улицу Гвардейцев, Сергей на вопрос Александра ответил, что у него есть дома фотоаппарат. Обычный, старый «Зоркий», которому сто лет в обед, но снимает нормально. Пленку вставь и работай.

Поскольку на поиск Володи и фотосъемку Александру Борисовичу, судя по всему, оставалось только раннее утро, а затягивать с процессом он не хотел, они сменили направление и отправились домой не к Валентине, а к Сергею. А это было все-таки далековато, он жил рядом с портом. Но вечер был мягкий и теплый, и прогулка была в охотку. Как и неспешный разговор «за жизнь».

Уже когда дошли почти до центра города, на главной площади вспыхнули фонари. Ну вот и, слава богу, закончилась неопределенность. Раз электричество появилось, заработает и теткино кафе.

Зажигались огни и в жилых домах, и в магазинах. Вспыхивали цветные рекламы. И казалось, что опустившаяся на город ночь постепенно отступает куда-то к дальним горам, где еще царила темнота. Свет включали постепенно, как и вырубали сутки назад.

Слушая своеобразную исповедь Сергея Ивановича, который неспешно рассказывал про свою жизнь, прежнюю работу, давнюю любовь к Сашиной тетке — это он, вероятно, хотел перетянуть Валиного племянника на свою сторону в бесконечном выяснении отношений со строптивой «невестой», — Турецкий размышлял о них.

Чудаки, конечно, но характер Валентины, знал Александр, никогда не был сахарным. Он походил, скорее, на кубик белого мрамора, который можно кинуть в сахарницу и затем разыгрывать любителей сладкого чая. По молодости и Александр любил такие розыгрыши: кладет твой приятель кубик рафинада к себе в стакан и размешивает, а тот все никак не растворяется. Пробует на зуб. Иной раз случалось, что и зуб — долой! Так что — береги собственный загривок!

Вот примерно так и Валентина. На первый взгляд вся прозрачная и ясная, а присмотришься — прямо черт в юбке!

Но было у нее одно качество, которое нынче не часто встречается у женщин. Так, во всяком случае, считал Турецкий. Она была верным человеком. Может всякие «коники» выкидывать, шуметь, базарить, но никогда не продаст, не обманет того, кого любит. Они ж и с дядей Левой, сколько помнил Александр, никогда не ссорились, хотя она была много моложе мужа, и ветер в голове наверняка, как говорится у бюрократов, имел место быть. И тут, надо полагать, Сергею Ивановичу тоже крупно повезло. Он это должен знать твердо и никогда в ней не сомневаться. Ну а все остальное — это игра, которая, как Александр начинал понимать, им, наверное, обоим нравится. Игра в некую неопределенность, когда даже ежу уже давно все понятно.

А насчет верности — и это тоже знал Турецкий — у тетки были жесткие принципы. И сама никогда не искала компромиссов, и у других их не принимала. Поэтому и изумление ее по поводу Капитолины было, с одной стороны, разумеется, наигранным, шутливым, а с другой — абсолютно серьезным. Уж как бы там ни складывались у ее племянника отношения с женой, Валентина ни за что не позволила бы любимому Сашке изменить Ирине с другой женщиной, пусть даже и сильно нравящейся ей. Это — железно. Так что и думать нечего… А Капа-Лина, между прочим, очень достойная женщина. И чем еще черт не шутит?..

И хотя эта, последняя, мысль появилась, скорее всего, спонтанно, она тем не менее наверняка была лишь отчасти обусловлена присущим Александру Борисовичу эстетическим чувством прекрасного, а главным же образом вечной тоской мужчины по прекрасной женщине, в которой, вопреки сухой логике бытия, сошлись бы наконец однажды все его мечты, все выдуманные идеалы, все неистовые желания… О господи, да разве так бывает? А чего тогда они смотрят в разные стороны? Не видят? Или не верят?.. Просто не понимают и не умеют…

На обратном пути Александр Борисович заглянул на железнодорожный вокзал и там, в киоске с товарами для отъезжающих, купил фотопленку «кодак», которую, приехав теперь домой на автобусе, и заправил в фотоаппарат, приготовив его на утро, чтобы не терять времени даром.

Заодно вспомнил и о своем мобильнике, который, как приехал, бросил на теткино трюмо и забыл о нем. Включать, чтобы с кем-то разговаривать, не было никакой охоты. И вообще, ему была нужна тишина — и вокруг, и в мыслях.

А по поводу того, что там, в станице Новоорлянской, хорошая, славная девушка Леночка, собирающаяся на будущий год приехать в Москву, чтобы поступить в школу милиции, отыщет его документы, у Турецкого уверенности не было. Разве что совсем слабенькая надежда. Поскольку было все-таки известно, кто украл, хотя сам вор уже был покойником. Леночка считала, что рекомендации Александра Борисовича ей будет вполне достаточно, чтобы начать совершать подвиги в борьбе с организованной преступностью, и готова была носом рыть землю.

Узнай, к примеру, еще и о ней тетка, так совсем слетела бы с катушек! А ведь ничего же не было! Ну что за люди такие?! Почему никто не хочет верить в возможность просто нормальных отношений между мужчиной и женщиной?! Себя к этой категории «всех людей» Турецкий не причислял, ибо твердо знал, когда можно верить, а когда — нет. И весь сказ!

Он включил мобильник. И случилось невероятное: телефон будто только этого и ждал — заиграл Моцарта. Черт возьми, Иркина фантазия! Приобщение, так сказать, к высокой культуре!.. Надо будет сменить мелодию на… футбольный марш, что ли…

Александр посмотрел на вызов. Подумал: есть Бог. Звонила Лена.

— Алло, Турецкий слушает, Леночка, добрый вечер…

Как славно, что, еще даже и не помышляя о побеге из Москвы, он не поскупился и положил на счет своего номера двести баксов — теперь можно болтать сколько угодно!

— Александр Борисович! — тоненько пропищала «гроза бандитов». — Ну что же вы? Сами сказали, а сами отключились? Саша, ты как?

— Спасибо, милая… Сам не знаю. Пока нашел… Да тут во всем городе сутки света не было. Ну а как вы там? Успокоилось?

— Нет, следствие ведут. А у Куренных дядя Володя обыск произвел и ваши документы обнаружил. Только без денег…

— Да черт с ними, Леночка! Главное — паспорт, права, чего там еще было, не помню…

— Удостоверение и карточка банковская.

— Да?! Во здорово! А то я тут, как нищий, самый настоящий бомж! Синяки теткиными кремами замазываю, представляешь? Отлично, Леночка! Ты, может, передашь их с проводницей?

— Так уже передала!

— Когда? — испугался Турецкий.

— Их ваш товарищ, который у нас искал вас, с собой забрал. Антон Владимирович Плетнев, за которого вы себя выдавали… Вот вы и попались!

— А зачем он их взял? — сразу поскучнел Турецкий.

— Так чтоб вам и передать! Он к вам, в Новороссийск, отправился. Еще вчера. Он не нашел вас разве?

— И не найдет.

— Почему? — встревожилась Лена.

— А потому что я не желаю его видеть. И он не знает, у кого я остановился. И не узнает, надеюсь… Ладно, обойдусь пока без документов, не огорчайся.

— Я хотела, как лучше…

— Ничего, бывает. Передай привет своим. Спасибо вам за помощь. А ты меня не забывай, звони, тебе я всегда отвечу.

— Саша, — жалобно сказала Лена, — я тебя… целую…

— Да, — сказал Александр Борисович, нажимая кнопку отбоя. — Тетка точно упала бы в обморок…

Аппарат снова выдал такты увертюры к «Свадьбе Фигаро».

«Это ж надо! Легок на помине!.. Ну ты подождешь…»

Отвечать на вызов Антона Плетнева, который, судя по всему, находился где-то рядом, в смысле в городе, Турецкий не собирался. Трубка поиграла, поиграла и замолкла. Перебьется. И документы теперь никуда не денутся, в крайнем случае, вернутся в Москву…

Интересно, а чего все-таки Плетневу здесь надо, кой черт его сюда принес? Неужто совесть проснулась? Да быть того не может… Но ответить себе внятно на риторически заданный вопрос Александр Борисович не успел, поскольку телефон снова «затюлюкал» мелодией быстро, оказывается, умеющего осточертеть Моцарта. Нет, все-таки прав был, по-своему, Сальери!..

На вызове был Меркулов. Вот это уже что-то! Похоже на заговор. А если следующим абонентом будет Ирина, вообще сливай воду, Турецкий, склеивай ласты — так, кажется, выразился сегодня по какому-то поводу будущий родственник.

— Привет, Костя, — сухо сказал Турецкий.

— Здравствуй, чего пропал?

— Для кого?

— Ну… не понимаешь?

— Нет, Костя, не понимаю. Я, кстати, сам собирался тебе сегодня позвонить. Тут одно дельце наметилось интересное. Я хочу разобраться, поскольку оказался рядом. Ты слушаешь?

— Да. Ты — в Новороссийске, надо понимать?

— Правильно понимаешь. А дело вот в чем…

— Подожди, давай сперва наше решим.

— Костя, а у нас с тобой нет никакого дела. Я — в отпуске. Если ты хочешь помочь хорошему человеку найти себя, помоги. У тебя имеется такая возможность. Я сумел бы, конечно, и сам, но ввиду некоторых обстоятельств не могу обратиться в официальные органы, а ты можешь.

— Если ты о документах, то… Ну хорошо, я готов выслушать твое дело. Говори.

— Слушай. Я встретил весьма интеллигентного человека, страдающего биографической амнезией, так это называется, я выяснил сегодня, по-научному. Он вполне мог быть до болезни работником госбезопасности либо внутренних дел. Сейчас — бомж. Но — особый, я подчеркиваю. Появился здесь в начале марта нынешнего года. Мне надо знать, не исчезали ли в прошлом, ну или в начале этого года люди в этих «конторах». Фотографию этого человека я сделаю завтра и могу немедленно переслать в Москву. Я тут более детально посоветуюсь с одним врачом, возможно, покажу ей… э-э-э… врачу больного, впрочем, вполне здорового внешне, и мы посмотрим, что можно сделать дальше, чтобы человеку попробовать вернуть его память. Биографическая амнезия, я читал, штука страшная, но, к счастью, бывает иногда излечима. Вот, собственно, и все. Такая история.

— Ну я не спрашиваю, Саня, как ты с ним познакомился, когда и зачем, это — твои личные проблемы. Но боюсь, что коллеги, о которых ты упомянул, неохотно откликнутся на твой призыв, такие вещи у них не любят афишировать. Тем более что человек этот, как ты намекнул, скатился на самое дно, не так?

— Да, конечно, пропал человек, и хрен с ним! Вполне в духе времени. Но у него может быть семья, понимаешь? Которой совсем не безразлична судьба отца или, скажем, деда. Я не возражаю тебе, Костя, но за свою Нинку, например, я спокоен. Полагаю, что дочка отца в критическую минуту не бросит. И надеюсь, что твоя Лидочка тоже поступит однажды аналогично, если мы их правильно успели воспитать. А то ведь и вовсе никакой надежды не остается, верно излагаю?.. Трудно, говоришь. Ну что ж, тогда, считай, и разговора не было. Ну, пока?

— Погоди! Ты что?! — воскликнул Меркулов. — И что у тебя за манера? Никогда не дослушаешь, а сразу делаешь свои поспешные выводы! Причем наобум! Нельзя же так!

— Я слушаю, слушаю… — нудным, противным голосом процедил Турецкий, зная, что Костя прямо-таки смертельно ненавидит его в такие минуты. Нарочно так процедил, пусть позлится…

— О том, что твои документы нашли, ты хоть знаешь?

— Естественно. Мне позвонили. И я был очень раздосадован, когда узнал, что сделали не так, как я просил, то есть не передали их мне с проводницей, а зачем-то отдали постороннему человеку, который, ко всему прочему, мне еще и лично неприятен. Все это я уже им высказал. Полагаю, что документы попадут в Москву, где я их и возьму, когда вернусь. Надеюсь, что вернусь.

— Это хорошо, что надеешься. И у нас появляется надежда. Но у меня к тебе есть и встречная просьба, если не возражаешь. Нет?

— Скажи сначала какая.

— Антон сейчас в Новороссийске и пытается найти тебя.

— Ну пусть пытается. Начинающим сыщикам такая практика бывает чрезвычайно полезна. Удастся, нет — это другой вопрос, и мы не будем до поры до времени его касаться.

— Нет, Саня, это — главный вопрос. Ты, возможно, в курсе того, что там, у вас, произошло. Возможно, и не теракт, но вообще на диверсию похоже. Я разговаривал с руководителями прокуратуры, они просили, а я обещал оказать им помощь в расследовании, сообщив, что как раз у них в городе находятся два опытных юриста, которые могут провести расследование на высоком уровне. Надеюсь, ты не откажешься им помочь?

— Надо было, по меньшей мере, меня спросить. Это — раз. Во-вторых, узнать, хочу ли я работать с кем-то, находясь в отпуске. Конечно, ты вправе считать Плетнева опытным юристом, но я не совсем разделяю твою точку зрения. И, наконец, я полагаю, что ты вправе распоряжаться своими сотрудниками, к коим я себя вовсе не отношу с недавних пор. Вот при соблюдении этих трех условий ты мог бы определенно рассчитывать на мою помощь. А так — нет, не знаю. Не уверен. Да я уже и занялся судьбой одного человека и не хочу отвлекаться. Тем более что помощи ожидать неоткуда. А чужая боль меня почему-то задевает. Не знаю почему, может, не то воспитание…

— Я думаю, что тебе хватит уже изображать обиженного! — Голос Меркулова стал набирать металлическую твердость, как бывало всегда, когда он считал себя абсолютно правым. — У всех уже в печенках сидят твои обиды! Люди ночами не спят, беспокоясь, чтобы ты, по собственной глупости и самонадеянности, снова не угодил в беду! Сколько можно, Саня?! На Ирину смотреть страшно!..

— Стоп, уважаемый заместитель генерального прокурора, — ледяным тоном остановил Костю Турецкий. — Пора, я вижу, расставить некоторые точки. Итак, первое. Насчет беды, куда я угодил по собственной глупости и самонадеянности. Это, надо полагать, ты имеешь в виду раздачу подарков в детском доме, да?..

Это был, конечно, удар ниже пояса. Ведь именно Меркулов, оторвав Турецкого от важного дела, буквально заставил его ехать вместе с Денисом Грязновым в детский дом в Мневниках с подарками от МВД и Генпрокуратуры, не предполагая, естественно, что именно там уже намечено было проведение террористического акта. Который в конечном счете и стал трагедией. Погиб Денис и был тяжело контужен Александр, после чего его, естественно, освободили от должности в Генеральной прокуратуре. Нехорошо было напоминать об этом Косте, но его «праведный гнев» следовало немного пригасить и вернуть в рамки разумного.

— Далее, — тем же брюзгливо-холодным тоном продолжил Турецкий. — Каждый человек имеет право обижаться или нет. У вас я пока не вижу серьезных причин обижаться на меня, а у меня они есть. Но устраивать базар по этому поводу я не собираюсь. Касательно Ирины, это — наше с ней личное дело. Если у кого-то проснулся неожиданный интерес к нашим с ней отношениям, это его сугубо личное дело. Если некоторые люди наглеют, полагая, что норму жизни для себя они устанавливают сами, ты, как опытный юрист, знаешь, каковыми в подобных случаях бывают последствия. Так что твои упреки неуместны, мой друг. Беспочвенны.

— А тебе не кажется?.. — Голос у Меркулова задрожал — первый и верный признак ярости.

— Не кажется, Костя. Я крещусь, когда мне кажется. И Плетневу не имело никакого смысла ехать за мной, исполняя чьи-то капризы. Мне он не нужен. Пусть им занимается тот… или та, кому он необходим. Я все сказал, — устало закончил Александр. — Так мы поможем несчастному человеку? Или будем придерживаться высоких принципов, по которым одна «контора» не вмешивается в дела другой?

— Ну тебя к черту! — рявкнул Меркулов и отключил свой телефон.

— Что ж, это тоже ответ, — удовлетворенно сказал себе Турецкий, отключив и свой. Больше разговаривать ему было не с кем.

Уж как-нибудь уехать, когда появится такая нужда, он всегда сумеет. А завтра надо будет позвонить верным ребяткам в «Глорию», тому же Севе Голованову, и попросить его выписать и прислать по почте новое, временное удостоверение, чтоб хоть какой-то ксивой от дураков отмахиваться, а заодно и деньжат занять на первое время. А там видно будет…

Глава одиннадцатая ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ

В том, что Александр Борисович был крепким орешком, Плетнев не сомневался. Но он надеялся, что сумеет объяснить тому всю нелепость его подозрений. Ведь действительно, кроме взглядов, ну еще, может, кроме мыслей, ничего у них не было — в смысле у Антона с Ириной. Мало ли что кому-то могло казаться?! Не было — и все. И даже та оплеуха, которую пытался, да так толком и не смог нанести ему пьяный в дым Турецкий, по сути, серьезным оскорблением не была. Он же еле на ногах держался…

В сущности, это было единственное оправдание Плетнева. И он хотел, чтобы Саша выслушал его. Ну хотя бы выслушал, а не становился в свою привычную позу плюющего на все вокруг, не понятого ближним окружением полководца. И для этого нужно было для начала найти его.

Он передал в горотдел милиции фотографию Турецкого. Предупредил, чтоб сотрудники вели себя с Александром Борисовичем подобающим образом, все-таки вчерашний помощник генерального прокурора России, и неизвестно, кем будет назначен, условно говоря, послезавтра. Объяснил, что все документы Турецкого у него, показал, в милиции убедились. Пообещали помочь. А как они это сделают и когда — оставалось за кадром, как выражаются киношники. Оставалось ждать и надеяться, что при задержании тот же Турецкий не выкинет какой-нибудь номер. От него, между прочим, тоже можно всякого ожидать — и Ирина говорила, и Константин Дмитриевич.

Закончив с допросами работников электростанции, Липняковский узнал, что Антон нигде еще не устроился, и тут же предложил свои услуги. В местной гостинице, что возле порта — своеобразный Дом моряка, — сказал он, можно снять недорогой одноместный номер. Тут же взялся за телефонную трубку, и через три минуты Плетневу было сказано, к кому конкретно надо подойти: номер уже есть.

Не волновал его, как заметил Плетнев, и вопрос с Турецким. Как будто он был уже уверен, что тот обязательно найдется. Просто надо будет завтра с утра потратить немного времени. Антону бы такую уверенность!

— Найдем, найдем! — словно отмахивался от назойливого москвича Витольд Кузьмич. — Никуда ваш Турецкий не денется, если он действительно прибыл к нам в город! На всякий случай я дал уже команду прочесать больницу, морг… Проверить всех пострадавших, вновь поступивших раненых, особенно неопознанных. Ну тех, которые поступили без сознания, без документов… И этих…

Он, как понял Антон, не хотел произносить слово «трупы», хотя оно, судя по мелькнувшей гримасе на его лице, само рвалось с языка. Видно, решил соблюдать такт. Нет, о трупе не хотел даже и думать Плетнев, и Липняковский, уловив его настроение, продолжил, объясняя свою мысль:

— Это — для очистки совести, не более. Я уверен, что все будет хорошо.

Антон тоже надеялся на это. И они, покидая здание прокуратуры, вернулись к тому, что их обоих озадачило в процессе допросов, точнее, в самом конце. Беспокоила одна мысль, которая в принципе поначалу и не показалась такой уж важной. Но когда что-то цепляется за сознание, обычно хочется выяснить причину этой занозы. Суть была вот в чем.

Среди девяти членов дежурной бригады, которые были вызваны в прокуратуру, не оказалось последнего, девятого — самого незначительного по служебному положению человека — слесаря Найденова.

Молодой человек, отслужил в армии, живет с бабкой, родителей нет. Недавно устроился на работу. И не явился к следователю. Вообще исчез. Дома нет, бабка его, которая плохо слышит, сказала, что внук нынче дома не ночевал. А накануне она слышала — это при ее-то глухоте! — будто он кому-то в телефон кричал, что собрался куда-то поехать отдохнуть. Бабка не понимала: как это отдыхать, когда без году неделя на работу устроился? А дома нет, не ночевал… И вообще со вчерашнего дня на глаза не показывался…

Кстати, и дежурившие уже в темноте сотрудники в один голос утверждали, что после аварии они Славку почему-то не видели. Может, где-то сидел, а может, и ушел. Да для него и дел-то никаких не было.

Странный, в общем, парень. Но подозревать его как-то и рука, что называется, не поднималась. Однако порядок требовал, чтобы все факты были освещены в деле, а все свидетели имелись налицо. Так вот, одного не было, как сквозь землю провалился. А с другой стороны, не объявлять же мальчишку-слесаря в федеральный розыск! Куры засмеют!

На этом пока и остановились Липняковский с Плетневым, расставаясь до утра. Приехавшее руководство городской прокуратуры ознакомилось с достигнутыми результатами, которых, по правде говоря, кот наплакал, одобрило временное задержание подозреваемого Платонова и распорядилось, как поступило бы и любое другое начальство на свете: расследование форсировать, о результатах докладывать ежедневно. Участие Плетнева, а особенно Турецкого, имя которого было у прокурорских работников на слуху, всячески приветствовалось. Этим, собственно, и закончился день.

У Антона было несколько вариантов продолжения своей «миссии». Ну гостиница — само собой. Дальше он мог попытаться найти Милу, которая говорила, что проводит вечера в интернет-кафе «Снасть» — это где-то на набережной, — либо направить свои стопы в северный район, на Спортивную улицу, к дому восемь, в котором проживала Зоя Лупий. То есть, другими словами, в одном месте он мог, мягко выражаясь, потренировать свой интеллект, а в другом, скорее всего, ни о каком интеллекте и речи не шло, зато было бы с избытком эмоций.

Антон слышал, конечно, про какого-то осла, который стоял однажды перед двумя охапками сена, не решаясь, какую съесть первой, да так и помер с голода. Ему и невдомек было, что он и сам сейчас, как тот осел, задал себе самый коварный на свете вопрос: чего ты хочешь больше? Но ответ, как ни странно, нашелся быстро: что ближе?

Ближе была «Снасть». И, расположившись в гостинице, оставив там свою сумку, Антон зашел в буфет, легко перекусил и отправился на набережную. До ночи было еще далеко, но освещенный город у моря выглядел красиво. И народу было на улицах много, прошел испуг, жизнь входила в норму.

Плетнев остановил троих чудных парней в укороченных штанах с отвислыми карманами, которые, он слышал, назывались почему-то «бермудами», в огромных белых кроссовках и ярких майках. На подбритых с висков головах торчали разноцветные петушиные гребни волос. Уж эти должны были знать все.

— Господа, — церемонно, однако с трудом сдерживая смех, обратился к ним Антон, — интересуюсь «Снастью». Мне сказали, что-то вроде интернет-кафе, нет?

«Господа» оглядели его крупную фигуру и поняли, что хохма тут не пройдет.

— Прямо по набережной, дядя, — показал рукой «красный гребень». — Сам увидишь, но там сегодня — непроходняк.

— Поглядим, спасибо, — кивнул Антон и пошел в указанном направлении.

Освещенное синей неоновой вывеской кафе «Снасть» стояло не на самой набережной, а чуть поодаль, отделенное от парапета, за которым тянулся городской пляж, двойной аллеей неизвестных Плетневу, раскидистых, с крупными листьями, южных деревьев и проезжей частью дороги. По ней двигались в обоих направлениях редкие машины. Тут же был и светофор, мигавший разноцветными огнями, на которые никто не обращал внимания. Но Антон все же дождался зеленого, после чего перешел на другую сторону, туда, где колыхалась небольшая толпа.

Подошел ближе. Здесь кучковалась в основном молодежь. Таких, как он, в толпе было всего два-три человека, и все с дамами. Плетнев учуял витавший над головами запах свежего кофе. Видно, здесь сочетались сразу два занятия — одни люди стремились собственно в кафе, посидеть, выпить, а других интересовали компьютеры. Часть окон этого одноэтажного здания излучала голубой свет. Вероятно, от мониторов компьютеров.

Четыре широкие ступеньки вели к входным дверям, на верхней стоял точно такой же «петух», каких уже встретил на набережной Плетнев.

Вспомнил, кажется, Васька говорил, что эти прически называются «панковскими» и что они сегодня очень модны у «продвинутой» молодежи. Антон тогда сразу понял, зачем сын сказал об этом: сам захотел себе такую, но попросить разрешения не решался. И ему показалось странным, что Ирина отнеслась к этим «панкам» как-то снисходительно. Сказала что-то вроде того, будто ничего страшного в этих забавах нет, главное, чтоб смешные прически не стали жизненным принципом. А так, дома, чтобы самому повеселиться и других повеселить, почему же не сделать? Антону не понравилась такая ее снисходительность, и он категорическим тоном заявил, что в своем присутствии никаких «панков» не потерпит. И еще заметил, что Васька с тетей Ирой попытались незаметно для него переглянуться, как заговорщики. Вот оно теперь и понятно, почему Васька никак уже не может, да и не желает жить без тети Иры. И жить он собирался, о чем уже не раз, к крайнему смущению Антона, заявлял во всеуслышание, в квартире Турецких, где тетя Ира отвела ему комнату дочери Нины, поскольку та училась в Англии, в Кембриджском колледже…

Антон, естественно, не мог еще и себе этого позволить и уезжал в свою двухкомнатную квартиру, которая с некоторых пор стала ему казаться неуютной, заброшенной, вообще — постылой.

Но самым непонятным для Плетнева было то, что Александр Борисович, которого Антон, с разрешения опять же Турецкого, звал Сашей, не выказывал никакого своего недовольства тем, что в их семье живет чужой ребенок. Антон, правда, стал замечать, бывая у Турецких, что, когда Васька совсем уже наглел, влезал бесцеремонно в разговоры взрослых, пытался диктовать, что ему нравится, а что нет, Александр Борисович молча вставал, даже иной раз и во время обеда, и уходил в свой кабинет, где немедленно находил для себя срочное и важное дело. И не обращал никакого внимания на то, как переживала эти моменты Ирина. Но конфликтов-то не было! Вот в чем вся штука…

И вот Турецкий сорвался, а главное, не по делу. То есть, если быть до конца справедливым, не все получилось складным, но ведь и каждую мелочь, бывает, тоже загодя не предусмотришь… Поздно уже вечером сидели на этот раз дома у Плетневых, ждали Катю, которая застряла в пробке, чтобы ехать с ней на дачу, везти Ваську. Но тот раскапризничался, не хотел ехать без тети Иры. А Ирина ожидала возвращения из командировки мужа и приехала лишь для того, чтобы уговорить Ваську не упрямиться и проводить его на дачу. Всего и делов-то… А Саша вернулся домой уже ночью, жены нет. Переругался с Костей, который попытался защитить психологические, так сказать, воспитательные приемы Ирины, надрался до чертиков и явился к Плетневым. Ну и дальше чего думать? Объяснений слушать не стал, да и не смог бы, попытался дать оплеуху, достал, но слабо, да Антон и не защищался. Плюнул на всех, послал и… ушел. Исчез. Вот по сей день. А теперь Меркулов винит всех, разумеется, Ирина — в трансе, а Плетнев носится по следам Турецкого. Никто в «Глории» не хочет разговаривать с Антоном, оно и понятно — там Сашины друзья, а Плетнев, выходит, враг, как бы жену у него увел. Но самое неприятное — это неуверенность в том, что Турецкий захочет его выслушать, когда они встретятся наконец.

И с Васькой теперь проблема. Упустили что-то. Или слишком многое разрешали. А теперь, не ровен час, по ошибке или оговорке назовет еще Васька тетю Иру мамой. И что тогда?.. Сам себе боялся ответить на этот вопрос Антон Плетнев…

У этого парня с серьгой в ухе, что стоял на верхней ступеньке, на чудовищно раскрашенной майке был приколот бейджик. Антон пригляделся, подвинувшись ближе. Надпись английскими и русскими буквами — вперемежку — гласила «Менеджер Скунс». «Черт знает что! — усмехнулся Плетнев. — Да видел ли он хоть раз этого зверя-вонючку?» Сам-то Антон видел, правда, ситуация была малоприятная.

Этот полосатый зверек небольшого размера, похожий на русскую куницу, носился по клетке с частой сеткой на трех лапах, оставляя кровавый след, — четвертая лапка была оторвана осколком бомбы, упавшей на маленький, вероятно частный, зоопарк. Остальные звери в соседних клетках были убиты. Ну да, ведь американцы не бомбили гражданские объекты, так что, надо понимать, чистая случайность. В самом центре сербского городка, в парке…

На клетке была табличка со словами, написанными латинскими буквами: «Скунс. Сев. Америка». И на этого крутящегося волчком, пронзительно кричащего и распространяющего вокруг себя невообразимую вонь зверька было жутко смотреть. Товарищ Антона, Рауль — из Абхазии, такой же, как Плетнев, наемник, «солдат удачи», сказал с сильным акцентом: «Зачэм, слюший, мучить?» И дал короткую автоматную очередь… Это было еще до того, как прибыл миротворческий батальон из России…

«Скунс, значит…» А менеджер между тем, как мог, отбивался от наседавших на него посетителей, желавших занять места за столиками кафе.

— Мадам, я прошу вас! Я умоляю!.. Юноша!

К вам это тоже относится, хотя вы, очевидно, не совсем мадам! — Его прервал взрыв хохота. Народ вообще вел себя, как теперь говорят, отвязно. Хохмы, рискованные реплики так и сыпались со всех сторон. А что, свобода же! — В кофейной зоне, господа, все места пока заняты, и не вижу оснований, чтобы выгонять наших посетителей!.. Да-да, конечно, сегодня почему-то все обязательно хотят поужинать именно у нас!.. А почему бы вам не сделать было этого вчера?.. Как, не было света?! У кого?! У нас?! Я прошу прощения! Но если бы мы надеялись только на городские власти, господа, у нас действительно никогда бы ничего не было! А у нас все — свое! Даже собственный генератор! У нас всегда светло, господа! Я всех приглашаю в «Снасть», но — не сегодня!.. И выпить тоже всегда можно, да, конечно! А как же иначе?.. Нет, в рабочей зоне — тоже битком! Нет мест, господа, как это ни печально!.. Эй, пипл, а ну-ка быстро сдай назад!..

Менеджер Скунс развел в стороны худосочные ручонки. Да, не спортсмен. Но, может быть, большой интеллектуал? Кто знает?..

Антон увидел, как сбоку не тараном, а скорее юркой, золотистой рыбкой, сквозь толпу к Скунсу проскользнула девушка.

— Скунс, привет!

Менеджер приветственно вскинул руку:

— Привет, Алиса! Какой у тебя прикид, глазам не верю!

— Уметь жить надо, Скунсик!

— Полный отпад! А где наш славный Доктор Си?

— Кратковременный, заслуженный отпуск.

— Небось опять в Крыму?

В голосе менеджера Плетнев услышал завистливые нотки. Вот чудаки, сами на курорте живут, дался им этот Крым?.. Или у них там особый интерес, который не афишируется?

— Угадал, — засмеялась Алиса.

— Вовремя он. — Менеджер как-то странно отреагировал: усмешка была явно двусмысленной.

— А я тоже, наверное, к нему мотану… Ну что, Скунсик, меня-то, надеюсь, пропустишь?

— Докторша, это даже не тема. Тебя — всегда! Эй, хлопче, пропусти герлу! Она не твоя!

— Спасибо, Скунсик! — Золотистая рыбка юркнула мимо менеджера, на ходу громко чмокнув его в щеку, и, победно оглянувшись на гудящую недовольно толпу, нырнула в приоткрытую дверь.

Значит, все-таки бывают исключения, подумал Антон. Да и Мила, помнится, говорила ему, что проводит здесь чуть ли не каждый вечер. Ну а раз так, если она постоянная посетительница, то ее должен обязательно знать этот Скунс. И Плетнев стал решительно проталкиваться к нему. Те, кого он вынужденно задевал и отодвигал в сторону, недовольно ворчали, но агрессии не проявляли. Более того, оборачиваясь к безмятежно спокойному Плетневу, окидывали взглядами его рослую фигуру и предпочитали расступаться. Так он и подошел к менеджеру, их разделяли две ступеньки.

— Маэстро, — Антон решил выразиться изысканно, — мне нужна Мила.

— Это прекрасно, мсье! — приветливо осклабился Скунс. — Но я должен… Одну минуту, — и повернулся в сторону хорошо уже подвыпившего парня, который, по примеру Антона, решил силой проложить себе путь к заветным дверям. — Алло, Кекс! А для тебя сегодня высшая тема — проспаться! Иди домой! Мсье, — он обернулся к Антону, — поверьте, мне лично известны все постоянные посетители «Снасти». Никакой Милы у нас нет.

— Но она мне сказала, что каждый вечер именно здесь…

— Мсье, я готов поверить вам, но… Эй, ну-ка спокойно отхлынем!.. Да, если вы, мсье, желаете просто войти, чтобы поискать свою девушку, уверяю, у вас ничего не получится. Назовите правдоподобный ник! А так — бесполезно!

— Ник… — пробормотал Плетнев, пожимая плечами и разворачиваясь, чтобы выбраться из толпы. — Собачий язык… Я, что ль, придумал?.. Сама свое имя назвала. И зачем ей надо было врать?..

Навстречу ему, со стороны аллеи, приближалась пара взрослых людей, не мальчишек. Антон обратился к ним:

— Извините, пожалуйста, я — приезжий и ориентируюсь плохо. Не подскажете, как мне найти Спортивную улицу? Мне сказали, это где-то в северном районе, да?

— Вы на машине или?.. — спросила женщина.

— Или, — засмеялся Антон. — В командировке.

— А, ну тогда, — вмешался ее спутник, — пройдите дальше по набережной. Потом будет спуск. Выйдете на Припортовую площадь. Там конечная остановка двадцать первого маршрута. Он как раз идет на северный. И там уже водитель подскажет.

— Это — не близко, — предупредила женщина лукавым голосом. — Если визит очень важный, наберитесь терпения!

Антон засмеялся: уж слишком прозрачен был намек, а главное, в самую точку.

— Спасибо, я потерплю.

Парочка тоже рассмеялась и отправилась дальше. Вот ведь — пустячок, а настроение сразу улучшилось.

Антон не успел сделать и пары шагов, как его оглушил внезапно нарастающий рев мотоцикла. Навстречу ему, прямо по тротуару, медленно двигался рычащий драндулет, имея явную цель завернуть к «Снасти». Свет фары ослепил Плетнева, и он заслонился локтем. Но рев мотора тут же смолк. И послышался веселый, звонкий голос:

— Привет, друган!

Господи, ну кто еще его мог здесь так позвать?! Антон отнял локоть от лица. Фара погасла. Мила сняла шлем и резким, привычным для нее движением взвихрила вокруг головы светлый веер волос.

— Куда намылился? — Антон еще не нашелся, что ответить, как Мила кивнула ему. — Пошли! — и покатила мотоцикл на площадку перед входом в кафе.

Антон попытался помочь ей, но Мила плечом отстранила его протянутые к рулю руки.

— Сама. Рада видеть… и все такое…

Плетнев не находил слов. Мила поставила мотоцикл, обернулась к нему, пристально посмотрела в глаза и спросила:

— Что с тобой? Чем недоволен?

Наверное, громко спросила, потому что на ее голос сразу обернулось несколько человек, и посыпались радостные возгласы:

— Хай, шпион!.. Парни, Шпионка прикатила!.. Йес, Спай!.. Шпион, проведи меня!.. Эй, и меня тоже!..

— Всем привет! — Мила подняла обе руки и снова спросила Антона: — Чего молчишь?

Он наконец обрел дар речи и хмыкнул:

— А ты, выходит, в иностранной разведке служишь? Как Милу тебя тут никто, оказывается, не знает…

— Чудак, я просто забыла тебе сказать, что мой ник — Спай. Но как Милу меня тут тоже многие знают… А ты у кого спрашивал-то?

— А вон у того вонючки. — Антон кивнул на менеджера. — Отшил, как мама не горюй!

— А-а-а, Скунс? Так он здесь недавно. Он еще многих просто не знает… Ну что, я пригласила — не хочешь? Не настаиваю… — Она приподнялась на цыпочки и, держась за его плечи, близко посмотрела в глаза. — Хмуришься… Обиделся, значит… Ох, чудик, друган… — Она легко вздохнула. — А я ж не нарочно. Если б хотела продинамить, наврала бы по полной. — Она усмехнулась. — Логично?

— Логично, — согласился Плетнев, чувствуя, как ему становится теплее.

И где-то совсем в глубине уже подсознания, наверное, мелькнуло: «Эх, Зоя, не повезло тебе…»

— Не у Скунса надо было спрашивать, а у Числительного, тот и имя мое знает, и ник.

— Это что еще за числительное? — ничего не понял Антон. — Знаменательное…

— А вот пошли, сам и узнаешь, — коротко засмеялась Мила.

Она крепкими пальцами взяла его за руку, кинула на локоть ремень своего шлема и повела за собой к дверям. Толпа расступалась сама. Все с теми же восклицаниями: «Хай!.. Спай!.. Шпион!.. Привет!..» А Скунс, увидев парочку, держащуюся за руки, словно дети, отреагировал соответствующим образом:

— Мсье! Так бы сразу и сказали! И по теме нет проблем! Спай, ты не в претензии? Прошу! — И сам уважительно распахнул дверь перед ними.

Мила, по-прежнему не отпуская руки, повела его не в кафе, а в компьютерный зал. Это была длинная комната, освещенная слабым, рассеянным, словно призрачным светом, уставленная рядом компьютеров, за которыми сидели посетители всех возрастов — от совсем юных мальчишек до людей вполне преклонного возраста. И у каждого была свой интерес. Кто бродил по интернет-страницам, кого занимали всякие «стрелялки», кто писал письма… В дальнем торце зала была стойка бара и возле него несколько столиков. Мила сразу потащила Антона к той стойке.

За ней вальяжно расположился средних лет «джентльмен» с седеющей гривой волос и аккуратной, под испанского гранда, эспаньолкой. Увидев Милу во всем ее кожаном облачении, решительно направляющуюся к нему, этот «гранд» немедленно поднялся, вышел из-за стойки и, широко раскинув руки для объятий, шагнул им навстречу.

— Шпион! — воскликнул он. — А мы были уверены, что ты загораешь на Лазурном Берегу! Хай!..

— Привет, Числительное! — так же радостно раскрыла руки для объятий и Мила, отпустив ладонь Антона. — Какая ты зараза! Ну сам подумай, разве могла я в отпуске забыть родителей? И к тебе не завернуть, детство вспомнить? Антон, это — хозяин здешних мест. Он — самый главный. И самый умный!

— Ох, умеешь льстить! — с удовольствием, со вкусом произнес хозяин интернет-кафе, обнимая девушку.

Они похлопали друг друга по плечам, по спинам. Отстранились. И Антон прочитал надпись на бейджике этого человека со странным именем Числительное. Там было написано: «Сисадмин ака». А ниже — «Самый главный ака». И еще ниже — ряд цифр: 415927. Абракадабра какая-то.

— Слушай, Числительное, — смеясь, сказала Мила, — ну-ка назови человеку мое имя!

— А как зовут человека? — с веселым подозрением взглянул на Плетнева наконец этот «ака».

— Антон, — представила Мила.

— Оч приятно, четыре-пятнадцать-девяносто два-семь.

— Антон, — снова засмеялась Мила, — он свое имя пятнадцать лет назад отменил. Только ник, и ничего другого!

— Я уже понял, — развеселился и Плетнев, скользнув взглядом по длинному ряду посетителей.

Заметил несколько неработающих компьютеров, места перед ними были свободны. Глаза задержались, но только на миг, на блестящей «золотистой рыбке», как заметил он, искоса наблюдавшей за ними. И даже, несмотря на царивший здесь полумрак, успел заметить, что взгляд у этой девушки, кажется, ее звали Алисой, излучал ревность. Ну да, конечно, если хозяин — испанский гранд, то, естественно, здесь должны и разыгрываться также нешуточные испанские страсти — как минимум…

— Так ты не сказал, Число, как меня зовут! — настойчиво повторила Мила.

— Спай! — не задумываясь, выпалил «гранд». — Шпион то есть. Точнее, Отмороженный шпион! Но это настукивать больно долго, вот и сократилось. Она же у нас восемь лет!

— Девять, Число, — поправила Мила. — Ты забыл, с открытия. Мне тогда тринадцатый шел.

— Ага, — озабоченно подтвердил хозяин, — пришел ребенок, представляете? Хард от софта отличить не мог… Э-э-э, не могла, да! Но — уперта-ая!.. В общем, вырастили мы ценнейшего программера для крупнейшего московского…

— Кончай, Число, пиарить меня, — перебила Мила, — ты лучше скажи мое имя — по паспорту?

— Чево-о-о? — даже растерялся тот. — Э-э-э… погоди, сейчас, сейчас…

— Ну ты даешь, — пристыдила его девушка. — Неужели забыл? А я тут расхвасталась перед Антоном, что меня все знают… Ну, Число, не ожидала от тебя…

— Так подожди! Ты чего? Мила ее зовут! — радостно вспомнил «Сисадмин ака». — Ну точно, Мила! Вот, Спай, можешь садиться за любую свободную машину. Полчаса — бонус от «Снасти»!

— Разберемся! — Девушка хлопнула в ладоши и сияющими глазами посмотрела на Плетнева. — А что у нас в баре? Антон, ты можешь выпить чего-нибудь крепенького, я здесь, как дома, поэтому угощаю, а я — только двойной кофе.

— Йес, Спай! — обрадовался Числительное и, обернувшись, пальцем показал бармену на гостей.

— Я тоже с удовольствием выпью вместе с тобой кофе, — сказал Антон.

— Хай, ребята! — поднял руку хозяин и отправился на свое место.

Они молча, глядя друг на друга, слишком уж сосредоточенно пили крепкий, хорошо заваренный кофе. От предложенного коньяка Антон, естественно, отказался. Деньги были, мог бы и сам заказать, но… просто не хотелось туманить мозги. А потом, он видел, что Мила сегодня как-то по-особенному расположена к нему. Легко ушла от его обиды, мягко взяла за руку, смотрит открытым, словно незащищенным, взглядом…

И чем больше смотрел на нее Плетнев, тем больше она ему нравилась. Нет, это далеко, конечно, не Зоя, там все совершенно иное. Он был рад уже, что не ушел раньше времени, не упустил возможности увидеть девушку…

Он уже вычислил ее возраст, да тут и труда никакого не было. Двадцать один ей, в дочки годится, и уж никак не в невесты. А думки всякие, непроизвольно бродившие в голове, подсказывали неожиданные варианты. Умная, интересная, красивая — это несомненно. Ее бы в шикарное платье нарядить, на высокие каблучки поставить, а то ведь наверняка по нынешней, дурацкой моде одевается. Джинсы, рваные на коленях, кофточка выше пупка и половина задницы — голая… Глупые девчонки, какая там мода, к черту! Застудят себе все свои причиндалы, а потом будут плакать да жаловаться на крутую судьбинушку… Нет, в своей мотоциклетной коже Мила выглядит вполне, даже слишком, ей бы еще женственности побольше… А, все равно хороша!

— Ну, — улыбнулась она, — всю обсудил? И каков вывод?

От неожиданности Антон покраснел, словно пойманный за руку.

— Чего молчишь? Понапридумывал, наверное, всяких непристойностей, да? У вас же там, в Африке, о женщинах суждение было самое примитивное, верно?

— О них вообще разговоров не было. Это — табу. А сейчас?.. Нет, я просто думал о том, какая ты красивая. Ум, все остальное — это само собой. Может, размечтался, — вдруг сознался он.

— О чем? — Она уставилась ему в глаза, машинально движением головы взвихрив вокруг себя веер волос. Это, похоже, у нее была характерная, любимая привычка, и она очень ей шла.

— О том, что я, наверное, слишком стар для тебя. Опоздал, вот в чем беда…

— Да, мужчины обожают комплименты… А я думала, ты — не как все.

— Зря. Во-первых, никто еще ни разу не делал мне комплиментов. А во-вторых, я их вообще, в основе своей, терпеть не могу. Ни в свой, ни в чужой адрес. Искренние бывают редки, а ложь — кому она нужна? Убогим? Ну разве что…

В его кармане зазвучал мобильник. Антон подождал, словно не желая отрываться от своих мыслей, и, когда увидел, что Мила взглядом призывает его обратить внимание, достал трубку из кармана, посмотрел, кто звонит. Хмыкнул, сказал: «Извини, пожалуйста, зам генерального», — и включил связь.

— Слушаю, Константин Дмитриевич, добрый вечер.

Связь была слишком громкая. И Мила слышала абонента, даже если бы и не собиралась этого делать. А Плетнев не видел смысла что-то скрывать от нее.

— Как дела, Антон?

— Весь день допрашивали работничков. Появились первые вопросы. Если по правде, то очень нужен Саша, с его-то хваткой. Пока передал в милицию его фото, уже ищут. Проверять больницы, морги — все, что у них тут есть.

— Не надо нигде проверять, Антон. Он жив-здоров. Я с ним недавно разговаривал. И он меня безумно разозлил. Но… извини, Антон, в чем-то серьезном он прав. К сожалению.

— Ну слава богу, значит, живой! Камень свалился. Он сказал где?..

— Черта с два! Но — в городе. Более того, бодр и агрессивен.

— Ну это как раз неплохо. Если разрушительную энергию направить в нужном направлении, будет огромная польза делу. Константин Дмитриевич, вам это удобнее. Поинтересуйтесь у Ирины Генриховны, может, в Новороссийске у Турецкого есть друзья, приятели? Чтоб хоть точку отсчета иметь.

— Ты сам-то пробовал выйти по мобильной связи?

— Да весь день звонил! Работает связь! А трубку он не включает. Видит же, кто звонит, черт меня побери!

— Ладно, ты там поспокойнее, придумаем что-нибудь. С Ирой поговорю… И потом, я тут одно небольшое расследование тоже проведу по просьбе Сани, будь он неладен, вот, может, тогда и удастся подцепить его на живца. Ладно, как устроился?

— Да есть номер. Неплохой. Прокуратура постаралась. Это в порту, рядом. Тут все, оказывается, рядом.

— Ладно, работайте. Пока.

Антон глубоко вздохнул и отключил трубку, сунул в карман, поглядел печально на Милу. Увидел ее сочувственный взгляд, безнадежно усмехнулся, разведя руками.

— Кто это был, не секрет?

— Какие секреты от таких симпатичных шпионов? Заместитель генерального прокурора Меркулов. Между прочим, большой друг Саши Турецкого. И вот так… Переругались тоже, получается.

— Турецкий — что-то знакомая фамилия. Где-то я слышала?

— Еще бы! «Важняк» Божьей милостью… А слышала, наверное, в связи с террористическим актом в московском детском доме. Это когда он выпрыгнул вместе с террористкой из окна второго этажа, держа ее за руки. Его тяжело контузило, осколками всего иссекло… А его друг, с которым они вместе предотвращали преступление — там же больше сотни детишек находилось, в том зале! — он погиб. Тот, что был бы теперь моим начальником.

— А-а-а, точно, читала в Москве… Ну а ты-то где был?

— А меня вообще тогда не было. Как человека. Как лица… На дне я был… — Антона вдруг потянуло на откровенность. И он спохватился. Незачем это.

— Ты расскажешь? — мягко спросила Мила.

— Не уверен, надо ли тебе это знать. Ничего хорошего… Абсолютно. И стыдно…

— Не может быть. Ты славный парень.

— Ты серьезно? — Антон изумился не только тону, каким это было сказано, но еще и тому, что девушка назвала его именно парнем, а не мужиком, не мужчиной. Что это, ответ на его кокетство по поводу собственной старости? Он ведь уже мысленно согласился с ее оценкой глупой комплиментарности.

— Вполне. А потом, я не исключаю, что могла бы подсказать ход, как выйти на вашего Турецкого. С кем-то же он разговаривает по мобиле, верно?

— Разговаривает.

— Вот давай и подумаем.

— Что, прямо сейчас? — словно испугался Плетнев.

— Вижу, ты не очень хочешь его найти? Я не права?

— Знаешь, за что ты мне нравишься?.. — помолчав, спросил Плетнев. — Нет, не так сказал. За что — это вроде как кто-то с кем-то торгуется. Надо: почему ты мне нравишься?

— А вот это уже любопытно. — Она положила подбородок на кулачки и посмотрела загадочным, словно расплывающимся взглядом.

— Ты глядишь в самый корень… С тобой, наверное, хорошо сердечными тайнами делиться, да? Как твои подруги считают?

— Не знаю. Я не люблю бабских разговоров. Да и с подругами у меня… напряженка… Пойдем покатаемся?

— С удовольствием!..

И снова он обратил внимание, каким ревнивым, даже сердитым взглядом проводила их «золотистая рыбка».

В тамбуре предпоследнего вагона медленно выползающего из города пассажирского поезда, стоя у желтого от старости и несмываемой копоти дверного окна, курили двое. Один был лысоватый, невысокий и худощавый, в джинсах и куртке, надетой белой стороной наружу, с небольшой черной сумкой, висевшей на ремне через плечо. Второй — высокий, похожий на спортсмена, бритоголовый, в спортивном костюме и бейсболке. Его большие карманы на шароварах оттопыривались от какой-то тяжести, спрятанной в них. Оба курили, глядя, как за окном проплывали последние станционные огни.

— Вот и кончилось затмение… — пробормотал низенький.

— А н-на х-хрена оно б-было им н-нужно?

— Я тебя, Логопед, о чем предупредил? — не отвечая на вопрос, заговорил низенький. — Надо было полностью сменить внешность. Другая одежда, бейсболка эта твоя дурацкая, ее ж за версту видать…

— Д-да где ж б-было успеть? — заикаясь, оправдывался высокий. — В-времени с-совсем н-не осталось… С-сам торопил!

— Ну правильно, хочешь жить — умей…

— В-в-вертеться?

— Всюду поспевать, Логопед. Убегать от косой!..

— А м-мне н-не верится, Хохол, что м-мы сд-делали п-п-правильно. З-зачем?

— Чего «зачем»? Ушли?.. А у меня нюх особый.

— А-а-аткуда?

— Учили! Учителя были классные… Да только то, чему научили, теперь никому не нужно. Вот ты из какого класса в школе ушел?

— Из в-восьмого, а-а что?

— Ну и чего помнишь из всех своих наук? Ничего! А какие бабки гребешь? Вот и я… Нутром чую, что нас не отпустят.

— Т-ты д-думаешь?

— Думать надо было, когда подписывались на это дело, а теперь уже поздно… Теперь уходить надо, и как можно быстрей… чертова гусеница, еле ползет. — И он грубо выругался.

«Спортсмен» задумался. Подошел к противоположной дверь тамбура, подергал, она была заперта. Открыл переходную дверь в последний вагон, прошел туда, вернулся, пожал плечами.

— Ага, ты думаешь, они уже толпой стоят, тебя ждут? Нет, кореш, как говорится, п… подкрался незаметно! А мы с тобой уже завязаны в цепочке. Раз первым был куратор, значит, мы с тобой — следующие, и неизвестно, где конец.

— А на х-хрена т-такие бабки т-тратить? Ес-сли к-каждого з-заказывать?

— Потому что дело серьезное. Наверное, крутой за свою репутацию боится… Заказчик крутой, понял?.. В общем, кончаем болтать, давай разбегаться.

— А к-куда? З-заперто!

— Не для нас… — Хохол достал из кармана джинсов тройной ключ проводников и легко повернул запор двери. Открыл и закрыл обратно. — Давай выскакивай на первом же полустанке. И постарайся, чтоб проводница тебя не видела.

— С-спасибо, Х-хохол.

— Валяй, Логопед. Будь осторожен, ни с кем не базлай. Я, когда в девяносто четвертом менял профессию, тоже поначалу на мелочах прокалывался. Давай. — Он хлопнул «спортсмена» по плечу и ушел в последний вагон, заперев на всякий случай переходную дверь за собой.

Логопед курил, глядя в окно. Что-то ему не очень верилось, будто за ними уже началась погоня. Зачем? Логики он никакой не видел в этом. Ведь услуги снова понадобятся! А так что же получается? Если убирать после дела каждого исполнителя, так никого и не останется! Нет, неправ Хохол, просто бздит мужик…

В тамбур вышел пожилой, хромой дядька с палочкой. Он кивнул молча и отошел к противоположной двери, достал пачку дешевых сигарет и начал хлопать себя по карманам в поисках спичечного коробка, наверное. Взглянул на «спортсмена», жестом спросил, можно ли прикурить, и Логопед, искоса глядя в окно, протянул ему свою сигарету. Мужик нагнулся, но тут вагон, как назло, качнуло, и мужик, пытаясь удержать равновесие, чуть не упал на парня. Но устоял.

А через мгновение Логопед вдруг начал медленно оседать, съезжая спиной по вагонной стене, пока не сел на пол. При этом рот его был удивленно открыт, а взгляд странно застыл, уставившись в одну точку.

Пенсионер концом палочки похлопал по оттопыренным карманам парня и, закрыв точно таким же ключом, как у Хохла, дверь в вагон, наклонился над Логопедом…

Глава двенадцатая ПЕРВЫЕ НАХОДКИ

С первыми лучами солнца Александр Борисович был на ногах. Настроение было отменным. Легкая зарядка, от которой он уже стал отвыкать, вернула бодрость телу, а ведро остывшей за ночь воды, опрокинутой на плечи, добавило свежести и мыслям.

Дел на сегодня было намечено немало, и у Турецкого не имелось причины, по крайней мере, отменять какое-то из них. Первым в этом мысленном списке стоял Володя. И, наскоро перекусив, Александр Борисович захватил с собой фотоаппарат и отправился на дикий пляж, к той скале, которую облюбовал для своих «солнечных ванн» этот странный бомж по кличке Полковник.

Утро было еще прохладным, с моря тянуло чуть знобящим ветерком, это уже береговой бриз сменил направление, ночами-то он дует с остывающего берега в море, а с рассветом — наоборот. Знания, мельком подумал Турецкий, из тех, далеких времен, когда любимая тетка еще лазала по яблоням да отрясала ветки тутовника, пятная землю чернильными пятнами приторно-сладких ягод, похожих на малину, но более крупных и иссиня-черных. Детство…

Он вышел к пляжу, сбежал на плотный песок, переходящий в гальку, и по самой кромке воды направился к навесам, под которыми, еще не разобранные отдыхающими, стояли лежаки. Кроме одного, что был в стороне. Вероятно, тот самый, старый, полуразвалившийся, до которого сторожам не было дела. На нем лежал раздетый человек, не исключено, что это Володя досматривал последний утренний сон.

— Володя! — закричал Турецкий, сложив ладони рупором. — Полковник!

— Я здесь! — Человек на лежаке перевернулся. — Кто меня спрашивает?

— Александр Борисович!

— Милости прошу!

Да, так и подобало бы ответить графу, к которому явился ожидаемый гость. Но неужели Володя и сегодня помнил об их вчерашнем уговоре? Интересный случай. Какая все-таки избирательная штука — эта память…

Александр Борисович поморщился: а вот на свою собственную память, оказывается, уже полагаться нельзя, записывать надо. Собирался же еще вчера найти координаты профессора Зильбера. Однако и его имя, и отчество неожиданно сами всплыли в памяти — конечно же Станислав Густавович! Вот как его зовут! Это значит, что он, отодвинув профессора куда-то в уголок сознания, тем не менее продолжал думать о нем. Ну что тут скажешь? Обязательно надо сегодня же созвониться… Если в книжке записан его телефон. А если нет, Ирке звонить, что ли?.. Нет, если ей позвонить — неважно, по какому поводу! — немедленно начнется процесс примирения, сопровождаемый, естественно, бесконечными взаимными упреками. «А тебе это сейчас нужно, Турок?» — фразой школьного еще приятеля спросил он себя. И со вздохом ответил: «Не нужно!» Лето, тепло, тетка рядом. Обойдемся пока…

От быстрой ходьбы Турецкий не задохнулся, это показалось ему хорошим признаком. И голова — в смысле головокружения — ни разу за последние дни не подвела, и ноги оказались достаточно крепкими для физических нагрузок. Значит, дело идет на поправку. И хрен с ними, с заключениями врачей, пусть Костя их читает на ночь глядя и делает глубокомысленные выводы…

Костя… Турецкий хмыкнул. Хорошо он врезал начальничку, по делу, а то они там, у себя, шибко самоуверенными стали. Ну, конечно, новый прокурор, очередная перетасовка: юстиция переместилась в прокуратуру, прокуратура — в юстицию. Удобно. И все — при деле. И каждый будет тянуть теперь за собой собственные «хвосты» — любимые кадры…

Нет, Питеру надо звонить, Питу Реддвею… «Глория» без Дениса — это уже совсем не фасон для невесты, как выражался брачный маклер из старого еврейского анекдота. А уж без Славки Грязнова — так вообще говорить не о чем, одно название, не отвечающее своему статусу… Впрочем, Костя Меркулов, вероятно, думает иначе, рассматривая чужую вотчину, как собственные владения. Но так на Руси всегда было: каждый, кто дорывался до княжения, немедленно считал, что «володеет» всем, «куды глаз достигает», а «куды» не достигает, другими словами, что «за лесом» находится, — то тоже мое! Бессмертный Гоголь, вечный Ноздрев…

Володя загорал. На сей раз он был не в брюках и сильно поношенной рубашке-ковбойке, а разделся до трусов. Мокрая же ковбойка сохла, разостланная на лежаке, в ногах. Аккуратным человеком был Полковник. Но вот фотографировать его для опознания в голом виде было не очень здорово. Куртку бы, что ли, накинул.

Володя советы Турецкого принял без возражений. Даже брюки готов был надеть. И мокрую ковбойку. Впрочем, подумал Александр Борисович, наверное, так будет и правильно: в чем ушел из дома, в том и будет опознан, а иначе как же? Словом, пришлось Полковнику одеваться и позировать — и в фас, и в профиль. Причем в полный рост и отдельно — только до пояса.

Но что было странным — и это сразу отметил для себя Турецкий, — просить Володю повернуться боком ему даже не пришлось. И когда Александр несколько раз — для верности — щелкнул его в фас, тот сам, без просьб, повернулся в профиль. Что здесь сработало? Какая память?

Если он действительно служил в органах — неважно сейчас каких, — то сам этот факт фотографирования в двух позициях говорил о том, что Володя был прекрасно в курсе того, какие следственные действия совершаются после задержания преступника. И какие два фото вклеиваются в уголовное дело обвиняемого. То есть к органам он, очевидно, имел непосредственное отношение, и в данный момент у него в мозгах просто сработал, как говорится, безусловный рефлекс.

Сфотографировавшись, будто это входило в какую-то программу, которая совершенно не касалась его, Володя тут же разделся и все вещи вернул на свои места — куртку и брюки свернул и сунул под голову, а рубашку разостлал на досках лежака. И улегся с очередной газетой, мгновенно потеряв к Турецкому всякий интерес.

Да, собственно, и говорить-то теперь уже было не о чем. И Александр Борисович решил, что терять время на бесплодные вопросы в ожидании столь же бессмысленных ответов не стоит. Попрощался и ушел. Точнее, сделал только первый шаг. Но Володя обернулся к нему, снял очки и, протирая их рукавом куртки, сказал:

— Если вы не сильно торопитесь, Александр Борисович, я хотел бы с вами посоветоваться по одному… м-м-м… щепетильному вопросу.

Неожиданно! Турецкий, в буквальном смысле, затормозил, то есть взметнул носком ботинка целый веер мелкой гальки. Вернулся, присел на край лежака, и Володя, естественно, подвинулся.

— Готов вас выслушать со всем вниманием! — Черт знает откуда, подумал он, вдруг возникает эта изысканность…

— Видите ли, — Володя сел рядом, спустив ноги на камешки, — я здесь, как вы могли заметить, постоянный посетитель. И привык на многое уже не обращать внимания. Как иногда говорят, глаза замыливаются, настолько все становится привычным, понимаете?

— Да, я согласен с вами полностью, — серьезно ответил Турецкий.

— Вот и сегодня, придя сюда ранним утром, я, скажу вам откровенно, не готов был отметить ничего необычного. То же море, то же солнце и тот же пляж с моим лежаком. Но, бросив невольно взгляд вниз — это при спуске, справа от лестницы, если вы не обратили внимания, уважаемый Александр Борисович… Э-э-э… одним словом, я обнаружил тело лежащего там человека. Ну первая моя мысль заключалась в том, что некто мог в нетрезвом состоянии упасть с лестницы… Или просто прилечь еще с вечера отдохнуть… Короче говоря, напрашивались разные варианты. И поскольку в это раннее время на пляже никого, разумеется, не было, я взял на себя смелость посмотреть, что случилось с гражданином…

— Где это? — быстро спросил Турецкий, приподнимаясь и глядя в сторону лестницы, ведущей с набережной на пляж.

— А вы не хотите дослушать?

— Разумеется, извините.

— Имея… э-э-э… скажем так, чисто профессиональный интерес, я поднялся повыше и, перегнувшись через балюстраду лестницы, увидел у самого ее основания, там еще густой кустарник, не только торчащие ноги в брюках и ботинках, но и часть спины. Причем видны они были только с одной точки, с той, где я стоял. Я ведь понимаю, что там, внизу, вполне могли остаться следы тех, кто бросил в кустарник это тело, поэтому близко подходить не стал. Обычно ведь — вы, вероятно, знаете — любопытные затаптывают те следы, которые могли бы дать возможность сыщикам обнаружить убийц.

— Простите, а почему вы решили, что этот человек убит? Может быть, сердечный приступ и он нуждается в помощи? Или действительно отдыхает?

— Поза лежащего тела не характерна для живого человека. Даже случайно упавший, поскользнувшийся, потерявший на какое-то время сознание человек, едва придя в себя, но не имея сил подняться, все же старается устроить тело как-то поудобнее. А здесь явно другой случай. Я думаю, что его либо сбросили сверху, с набережной, через парапет, зная, что внизу густой кустарник, а у идущих на пляж нет, как правило, интереса смотреть, что находится в тех местах, куда некоторые люди сбрасывают всякий мусор и бегают мочиться собаки. Не говоря уже о невоспитанных представителях рода человеческого. Подобное вы, возможно, и сами не раз наблюдали.

— И в чем же заключается ваш вопрос?

— Дело в том, что меня обуревают некоторые сомнения… Я подозреваю, что там все-таки труп.

И надо было сразу сообщить любому милиционеру. Но… Вот тут и появились сомнения. Во-первых, кто я? Да первые же подозрения падут именно на меня. Далее. Сейчас я — никто, но у меня появилась надежда вместе с вашим появлением, что этот вопрос может, в конце концов, как-то разрешиться. В случае же, если меня притянут даже в качестве свидетеля, можно считать, что все пропало.

— Вы абсолютно логичны, Володя. И рассуждаете, как человек, знакомый со следственными действиями. А этот момент вам, простите, ничего не подсказывает? Откуда у вас такие познания?

— Увы, я чувствую, что просто знаю. Изначально. Так что вы посоветуете?

— Если вы захотите прислушаться к моему совету, то вам следовало бы немедленно одеться и уйти с этого места как можно дальше. И сегодня здесь больше не появляйтесь. Пляж огромный, найдите себе другое место. И никому не рассказывайте о своей случайной находке.

— У меня нет сомнений, что вы желаете мне пользы, — сказал Володя и стал неторопливо одеваться. — Впрочем, я и сообщить не мог бы, ибо лишен элементарной телефонной связи. Я знаю, что у меня был мобильный аппарат, но где он, — увы, не могу вспомнить. Как и многое другое… Как вы думаете, Александр Борисович, а завтра я смогу прийти сюда? Здесь мне как-то привычнее.

— Полагаю, вполне.

— Благодарю вас за совет, — сказал Володя, набрасывая куртку на голые плечи, а рубашку, как флаг, расправляя на своей трости, чтоб быстрее сохла. — Я пойду?

— Да, всего вам доброго, я думаю, в ближайшие дни мы еще встретимся…

Турецкий проводил Полковника взглядом и пошел к лестнице. Снизу, с земли, естественно, ничего видно не было. А труп появился перед глазами лишь тогда, когда Александр Борисович поднялся почти до уровня набережной. В том, что это труп, сомнений не было. У Володи все-таки близорукость, а Турецкому очки были нужны лишь для чтения. Поэтому он увидел то, чего не мог заметить Полковник: голова у лежащего тела, на которой плотно сидела спортивная синяя шапочка-бейсболка, была неестественно вывернута набок — у живого так быть не может. Конечно, и тут прав Володя, труп, скорее всего, сбросили сверху, не утруждая себя необходимостью как-то прятать тело. Видно, расчет строился на том, что сразу не обратят внимания, а потом уже все равно. Либо очень торопились… Торопились? Почему? Преследовали их или они сами удирали? И потому не стали искать более укромного места? А таких — выезжай за город — здесь полно, между прочим… Странно, что шапка не слетела при падении тела. Приклеенная, что ли? Глупость, конечно… Но проверить можно только одним способом: спуститься, пролезть через чащобу колючего кустарника и потрогать руками. А это тебе надо, Турецкий? Нет…

И последний вывод: труп, конечно, криминальный. На это указывали также кроссовки и спортивная форма, в какой обычно ходит братва, осуществляющая еще с начала девяностых годов рэкет на диких рынках. Так кто же его приговорил? Свои бы не бросили, у бандитов смерть на «работе» — событие почетное, гранитный памятник на кладбище, считай, обеспечен. Чужие? Этим — все равно. Эти могли и бросить, как собаку. Значит, конкуренты.

В принципе, следуя логике этих рассуждений, картинка была ясная. «Фотик» трупа, в смысле мертвого лица, надо поочередно предъявить местным паханам или бригадирам, которые в здешней милиции наверняка известны. Вот и выявится как сама жертва, так и «заинтересованное» лицо. Никаких особых проблем. Впрочем, таким образом Александр Борисович описал бы ситуацию студентам-слушателям, скажем, юрфака. Но их, к счастью, рядом не было.

Почему — к счастью? А потому, что первая мысль о том, как быть дальше, была трусливенькая: оставить все, как есть. Но помешал уже, видимо, въевшийся в душу профессионализм. И вместе с ним тоже, как и у Володи, возникла дилемма: влезать в явный криминал, не имея документов, — дурость, и — сообщить все равно надо. А собственно, чего думать? Милиция — везде 02!

И он, отойдя по пустынной набережной за три квартала, достал мобильник, набрал код города и 02. Ему привычной скороговоркой ответил дежурный.

— Под лестницей на пляж, что у площади, справа, — криминальный труп, — сказал Турецкий.

— Кто говорит? — быстро спросил дежурный.

— Случайный прохожий.

— Фамилия? — рявкнул тот.

— Она вам ничего не скажет… Ну Турецкий.

— А-а-а… — словно растерялся мент. — А мы вас!.. — Он попытался что-то сказать, но Александр Борисович его опередил:

— Бэ-э… А я вас!.. — И он, рассмеявшись собственной шутке, отключил телефон…

«Что — а мы вас? — думал Турецкий, споро шагая по направлению к „Усладе“ тетушки Валентины. — Ищут, что ли? Этот Плетнев, с подачи Кости, вполне мог объявить в розыск. Только хренушки им обоим! Пусть-ка Костя сперва со своим долгом разберется. Узнает, позвонит, вот тогда и потолкуем. А пока всякой ерундой, вроде того, кому понадобилось отключать в городе свет, пускай занимается „широко известный в узких кругах пинкертон“ Антон Плетнев! Как про таких „наглецов“ говаривал бывший президент? „Лучший министр всех времен и народов“? Что ж, какой был президент, таковы у него были и министры. Вот и этот сыщик… всех времен и народов…»

И, решив для себя так, Александр Борисович успокоился, вычеркнув на время «некоего Плетнева» из памяти… Конечно, на время — куда от них от всех денешься?!

Ирина проснулась рано. Но когда она, накинув халат, вышла на кухню, чтобы включить чайник для первой чашки утреннего кофе, услышала еще в коридоре легкие щелчки. Это, вероятно, Васька, в последние дни, по понятным причинам, переселившийся в пустую комнату Нинульки, с утра пораньше включился в очередные игры на компьютере. Совсем помешался мальчишка на этих бесконечных модных «стрелялках».

Ирина заглянула в комнату дочери. Так оно и есть. Но только мальчик не рыскал какими-то тайными тропами в искусственных зарослях непонятных, внеземных джунглей и не отстреливал доисторических чудовищ, а старательно рисовал что-то на мониторе.

Подумала: пусть поиграет, все лучше, чем по двору носиться. С дачей-то так ничего и не получилось, поломал им поездку Турецкий. И сам исчез, и Катя словно с цепи сорвалась: не поеду! Прав, мол, Сашка, развели тут черт знает что, да еще у него на глазах! Да никакой мужик такое не сдюжит!.. Словом, завелась. Вот и остался Васька в городе. И теперь отец его мотается по городам и весям, разыскивая Шурку, Катя дуется, и даже Костя Меркулов в телефонных разговорах перешел на скучный, профессионально-деловой тон. Одна душевная разрядка и осталась — Васька…

— Привет, чем занят? — спросила она.

Увлеченный мальчик даже не обернулся. Ответил, не отрываясь от экрана, на котором было изображено развесистое дерево, похожее на все на свете абстрактные деревья, которое он увешивал красными кружками.

— Это я тренирую память…

— Вон оно что! — Ирина даже языком прищелкнула. — И на каком этапе она у тебя в настоящий момент находится? В процессе запоминания, сохранения или уже воспроизведения?

— А какая разница? — задал умный вопрос Васька, и Ирина усмехнулась, вспоминая, чем она занималась более полугода в Центре эффективных технологий обучения, на курсах психологов-криминалистов…

— Видишь ли, Василий, — стараясь не улыбаться, сказала она: с серьезным человеком и разговор серьезный, — эти процессы протекают в форме моторной, эмоциональной, образной и, наконец, словесно-логической памяти…

— Понятно, — кивнул Васька, продолжая разбрасывать по зеленому фону красные пятна.

— Неужели?! — восхитилась Ирина, с дьявольскими усилиями удерживаясь от хохота. — Это очень хорошо, Василий, — почти простонала она. — Ты мне потом как-нибудь объяснишь, ладно?

— А чего тут объяснять, тетя Ира? — снисходительным тоном бросил он и откинулся на стуле, разглядывая, словно художник, свое изделие. — Элементарно, Ватсон!..

Ирина выскочила на кухню, но не добежала — глаза застилали слезы, — и она лбом открыла дверь в ванную, где, уже ничего не видя перед собой, чисто механически пустила сильную струю воды сразу из обоих кранов и зарыдала от хохота, привалившись всем телом к захлопнувшейся двери…

Отсмеявшись, отплакавшись, она умылась обычной ледяной водой, чего никогда бы не позволила себе в нормальных условиях, забыв про все свои кремы и мази, а потом долго растирала лицо шершавым полотенцем, пока оно не стало гореть огнем. Посмотрела на себя в зеркало… Ужас! Старуха!.. Но какие молодые глаза! И как сияют!.. На минутку ей стало радостно, но Ирина тут же одернула себя: муж исчез, а она радуется! Нашла чему…

После завтрака, для которого она с трудом оторвала мальчика от компьютера, она не могла не поинтересоваться, что его увлекло в том странном рисунке. И при чем здесь тренировка памяти? Может быть, то дерево связано с какими-то важными событиями в его жизни? Ведь путем рассуждений, развивая логически тему, как бы в обратном направлении, можно подойти и к источнику загадки, не так ли?

Васька согласился. Но оказалось, что загадки для него никакой не было. Он помнил, что дерево, которое он изображал, называется яблоней и на ней росли очень большие, красные яблоки. А вот как называлось другое дерево, он не мог вспомнить. И третьего — тоже.

— А, значит, это ты яблоню рисовал? Но разве они такими большими бывают?

И Ирина, естественно, поинтересовалась, чем вызван его интерес к плодовым деревьям? Это в школе, что ли, получил такое задание?

— Я тоже думал, что не бывают, но дядя Саша меня уверял, что именно такие они и были. — Васька показал руками округлость величиной с арбуз. — Нет, в школе мы это не проходим.

— Так в чем же тогда смысл твоей тренировки?

— Понимаете, тетя Ира, я не могу вспомнить названия других деревьев, про которые говорил дядя Саша. А когда я вспомню, то, наверно, вспомню тоже, и где они росли.

— Интересный ход мыслей, — отметила Ирина. — И что же это тебе даст в конечном счете?

Зазвонил городской телефон, но, судя по звуку, звонок был междугородный. Ирина вышла в прихожую, подняла трубку.

— Здравствуй, это Антон, — услышала она. — Как у вас?

— У нас все нормально, — резковато и нетерпеливо ответила Ирина. — Меня интересует, что у вас?

— Что у нас?.. Саша, определенно, в городе, но на связь со мной не желает выходить категорически. Он разговаривал с Константином Дмитриевичем. Даже дежурному по горотделу милиции позвонил, труп там какой-то обнаружил, представляешь? А на связь выходить не желает, хоть ты тресни! Я понимаю Меркулова, он еле сдерживает уже раздражение… Да и Саша еще о чем-то его просил. Выяснить про кого-то… Меркулов не сказал… Но они поругались, это я понял. Ира, вспомните, ну, может, есть у него тут кто-то знакомый, у кого он мог остановиться? Я ж не могу весь город прочесывать или надеяться на случайную встречу! А на меня еще Константин Дмитриевич расследование это повесил… авария со светом, весь город, я говорил тебе, сутки в темноте сидел… Прямо не знаю, что делать!..

— Я тоже пыталась вспомнить, но так ничего и не смогла… Ну что ж, если нет новостей, остается ждать… С Василием будешь разговаривать?

— Передай ему мой привет и скажи, чтоб вел себя послушно. Надеюсь скоро вернуться, освобожу вас…

— Не говори глупости! — резко сказала Ирина и услышала гудки отбоя.

Постояла, подумала и вернулась на кухню.

— Твой папа звонил, очень занят, но просил передать тебе привет и поцеловать…

— Вот еще… — солидно пробурчал мальчик, но лоб для поцелуя тете Ире подставил. — Ладно… Пойду тоже работать. Спасибо, тетя Ира… А он там как? — обернулся от двери. — Ни с кем еще не подрался?

— Нет, Вася, — нахмурилась Ирина. — Надеюсь, пока не успел.

— А чего ты говоришь таким серым голосом?

— Каким? — изумилась Ирина.

— Ну серым… никаким… Вот! — Он чуть не подпрыгнул от озарения. — Я ж говорил! Я вспомнил! Там был этот… тут!.. Как его?

— Тут? — переспросила Ирина.

— Тутовник! — воскликнул Вася. — Черная ягода, как чернила! Девчонкам в лоб зафигачивать!

И еще жердя…

— Вася, — прямо расцвела Ирина, — ты же умница! Жердёла! Абрикос! Это росло у…

— У тети Вали! Дядя Саша говорил, что, когда он был, как я, она была его всего на десять лет старше! А по деревьям лазала лучше всех! Суперская тетка!

— Ой, какой ты молодец! — воскликнула Ирина и кинулась в большую комнату, которую она называла гостиной, к стенному шкафу. — Васька, сюда! Нужен синий блокнот!

И она стала вываливать на пол из больших ящиков стопки исписанных тетрадей, сложенных газет, писем, телеграмм и прочих бумаг, связанных в пачки и лежащих отдельно друг от друга, а также целую груду старых телефонных книжек и блокнотов…

Через час Ирина Генриховна позвонила Меркулову в приемную. Его секретарша, вечная Клавдия Сергеевна, много лет уже неравнодушная к Турецкому, о чем было известно всем без исключения, и не только в Генеральной прокуратуре, узнав голос Ирины, поинтересовалась:

— А как чувствует себя Александр Борисович?

И голос такой лилейно-проникновенный. Торжествует, наверное, стерва, подумала Ирина. Всё они у себя, в прокуратуре, знают…

— Отдыхает, — нейтральным тоном, или, как сказал бы Васька, «серым голосом» ответила законная супруга Турецкого и попросила ее срочно соединить с Константином Дмитриевичем.

— Слушаю, Ира, — глуховатым голосом ответил Костя. — Какие проблемы?

— Мы вспомнили, у кого остановился Шурик! У своей родной тетки. Ее Валентиной зовут, а фамилия — Ермакова, по мужу. Он давно умер. А эта Валя, я помню, пару раз к нам приезжала, еще на старую квартиру. И жила она, я не запомнила тогда, не то в Новороссийске, не то в Туапсе. А сейчас мы нашли старую записную книжку Шурика, где и был адрес: улица Гвардейцев, пятнадцать, собственный дом. А про сад Васька вспомнил, из рассказов Шурика, представляешь, какая удача?

— Да, слава богу, — тускло ответил Меркулов. — Ну хорошо, я сейчас перезвоню Плетневу. А что, эта тетка не могла никуда переехать?

— Костя, ну собственный дом — на юге! Кто ж бросит?

— Вот бы ты и… Ох, господи… — Костя тяжко вздохнул.

— Можешь не вздыхать, я уже для себя решила. Вот Ваську пристрою, уговорю Катю и махну к нему. То есть за ним.

— Вот это — другой разговор, — явно обрадовался Костя. — И мне тоже будет чем его порадовать…

— А что такое? — забеспокоилась Ирина, как будто разговор зашел о чем-то неприятном.

— Да просьба у него была… Как условие сотрудничества, — неохотно ответил Меркулов. — Вечный альтруист наш Саня. Может, он и прав, не знаю. Ладно, спасибо, ты нам здорово облегчила задачу. Я сообщу, когда будут новости…

Глава тринадцатая ПО СЛЕДУ

Фотоателье, где можно было проявить пленку и отпечатать снимки, Турецкий нашел тут же, на набережной, неподалеку от длинного, похожего на пресловутый барак сталинских еще времен, одноэтажного здания с весьма прихотливо написанной вывеской «Интернет-кафе „Снасть“. Интересно, что у них тут, подумал Александр походя, надо бы при случае заглянуть. Нинке в колледж писульку отправить, что папа жив-здоров, скучает и ждет в гости любимую дочку… Да, увы, не домой уже, а в гости. Вот как быстро привычные понятия меняют свой смысл…

А фотоателье начинало работать с восьми. Вероятно, по той причине, что народ здесь встает рано — юг, курорт, и этим все сказано. Значит, не раньше восьми…

Хорошо, а когда работнички появляются в «Усладе»? Тоже к восьми? Или, по-хозяйски, пораньше все-таки? Оказалось, по-хозяйски. Когда Турецкий свернул с площади к зданию кафе, он увидел за отдернутыми занавесками зала какое-то шевеление. Молодцы!

Да, в самом деле повариха и официанты уже готовились к приему посетителей. Александра Борисовича встретили приветливо. Оказалось, сюда еще вечером звонил Сергей Иванович и передал от имени хозяйки, что все они тут сделали правильно, она довольна и намерена в самые ближайшие дни снова возглавить предприятие.

— Это хорошо, — сказал Борис, — оно как-то и спокойнее…

О машине на сегодняшний день они договорились без всяких вопросов: Боря просто отдал Александру ключи, сказав, что машинка на стоянке, с другой стороны, у служебного входа. А потом подумал и вручил свои права — на всякий случай. Других-то документов у Турецкого не было, но если бы возникла необходимость, то — черт с ним! — можно было бы сослаться на городскую прокуратуру, где что-то делает Антон Плетнев. Но это уже — на самый крайний случай. Ни видеть его, ни тем более общаться Александр Борисович не собирался. И вообще пошли они все к…!

Так за разговорами, какими-то мелкими делами и заботами время подошло к восьми, и Александр Борисович помчался уже на машине в фотоателье. Мастер удивился, когда Турецкий представил ему пленку для проявки, из которой были использованы всего четыре кадра. Но желание клиента — закон, особенно тут, на юге. Да и таксу клиент готов был заплатить двойную. Словом, пока Александр Борисович проехался по набережной, рассматривая город со стороны моря, пленка была проявлена и фотографии отпечатаны. Правда, еще не успели досохнуть, но это уже теперь особого значения не имело. А заодно Александр купил у тетки, стоявшей с ведром, из которого торчали букеты роз, один — из пяти штук, их он собирался поставить у тетки в ее маленькой гостиной. Нельзя отступать от собственных обещаний: ведь на фоне этого события не станет неожиданностью и букет в руках Капитолины Сергеевны, что бы Валенька ни придумывала себе по этому поводу. А в том, что будет именно так, Александр не сомневался…

А между тем в районе лестницы на пляж, мимо которой проехал Турецкий дважды, было заметно шевеление, которое Александр не мог не отметить своим профессиональным глазом. Стояла черная «Волга» с проблесковым маячком, который не работал, и «рафик», принадлежавший, скорее всего, криминалистам. «Медицины» уже не было, значит, труп увезли, а теперь все еще искали следы. Ох, козлы! Ведь дураку ясно, что трупака сбросили с набережной, через парапет! Какие же следы могут в этом случае остаться? Только на парапете или рядом. Надо искать возможных свидетелей, видевших остановившуюся здесь машину. Искать среди тех, кто здесь часто бывает — на пляж ходит по вечерам, любит прогуливаться по набережной. А это — вечерняя работа. Может, и ночная. Далее. Покойника надо идентифицировать! Что, так уж велик город? Если он — из местных, его сразу опознают, а тогда и остальные вопросы легче будет решить…

И еще, ощущая в себе приступ легкого злорадства, Турецкий внимательно вгляделся в народ, толпившийся у парапета, но Плетнева, его высокую фигуру, не обнаружил. А было бы любопытно посмотреть на растерянную физиономию «известного, опытного сыщика», мать его… Ну нет так нет…

Из фотоателье Турецкий заехал в ближайшее почтовое отделение, купил большой конверт, в каких обычно пересылают фотографии, затем выпросил у миловидной девушки листок чистой бумаги и написал следующий текст:

«Антон, тебе все равно не хрена делать, так вот возьми и отправь по факсу в адрес Генеральной прокуратуры, для Меркулова К. Д., эти четыре фотографии. Он в курсе. Турецкий». А еще он приписал на всякий случай номер Костиного факса, который до некоторых пор помнил наизусть. Но… пропала надобность.

Затем он запечатал фотографии, которые уже высохли, разложенные на переднем сиденье автомобиля, вместе с запиской в конверт и сверху написал: «Городская прокуратура г. Новороссийска. Для Плетнева А. В. от Турецкого А. Б.». И добавил в скобках слово «срочно». Оставалось только найти человека, который согласился бы положить этот конверт на стол дежурного. Но за полсотни, максимум за сотенную купюру на этот «рисковый шаг» согласится кто угодно. Лучше — мальчишка…

И как в воду смотрел. Естественно, потребовалась сотня. Турецкий сказал пареньку, что торопится, а сам отъехал в сторонку и посмотрел, как тот вошел с конвертом в двери прокуратуры, а вышел совершенно спокойно через минуту уже без оного — значит, все прошло нормально и никто его не преследовал — и беззаботно побежал по своим надобностям. Дело сделано. И Александр Борисович отправился за Сергеем Ивановичем, чтобы вместе с ним проверить, что имеется в теткином доме, а чего нет, закупить нужное — Серега наверняка все про это знает, — а затем ехать к ней в больницу.

Единственное, чего он не мог предугадать, — это то, что малый камушек, стронутый с места, вполне возможно, случайной птицей, присевшей отдохнуть на вершине высокой горы, уже покатился, задев несколько лежащих ниже, и те, в свою очередь, столкнули с места другие, и, потихоньку набирая силу, по крутому спуску с горы посыпалась сперва маленькая, а затем все увеличивающаяся и усиливающая шум полоса камнепада, превращающегося в лавину. Которая в конце своего пути спокойно могла бы опрокинуть и завалить своей тяжкой массой любое препятствие…

Итак, найдя наконец адрес Валентины Денисовны Ермаковой, Ирина позвонила Косте. Тот немедленно связался с Новороссийском и, так как Плетнева на месте не оказалось — он выехал вместе с местным «важняком» на какой-то труп, — оставил адрес в секретариате городского прокурора. Звонить по мобильнику Константин Дмитриевич не стал, зная, как отвлекает сыщика на подобных выездах каждый звонок и сбивает с мысли. Ничего страшного не случится, если Антон отыщет Турецкого ближе к вечеру: во-первых, тот наверняка будет дома, а во-вторых, надо же время, чтобы у Александра малость поутихло его раздражение, диктующее и соответствующее хамство. Ишь вообразил себе! Слова правды ему не скажи! Не нравится!.. Меркулову, может, тоже многое не нравится в этих — будь они неладны! — «тройственных» отношениях, но надо же держать себя в руках!

Таким образом, Антон Плетнев получил сразу два известия — от Турецкого и от Меркулова — только в середине дня. Прочитав адрес тетки Александра, он готов был немедленно ехать за ним, даже и не представляя себе отчетливо, что скажет и как объяснит свое появление здесь. Просьбой ли Ирины, требованием ли Меркулова или своим собственным желанием разобраться в дурацкой ситуации, в которой, в общем-то, и вины своей не чувствует, с одной стороны, а с другой — что-то гложет все-таки совесть. А что — черт ее знает!

Но был еще и конверт. Вскрыв его и обнаружив странные фотографии, а также писульку от Саши, решил начать с нее. Таким образом, у него как бы появится возможность оправдать их встречу как необходимость проинформировать о том, что просьба выполнена. Но смысла просьбы Александра Борисовича Антон пока не понимал, надеясь, что Меркулов сам все объяснит.

Поэтому размышлять Плетнев не стал, а набрал номер факса Генеральной прокуратуры и передал фотографии с факса, стоящего в приемной прокурора, в Москву. Потом связался с Константином Дмитриевичем, доложил об исполнении и спросил, в чем дело. Меркулов пробормотал нечто невнятное про какого-то бомжа, который вроде бы и не бомж, и велел заниматься своими делами. А с Турецким он позже сам свяжется, так Сане и надо передать. Хотел добавить еще и насчет тона своего разговора с Турецким, но передумал: в устах Плетнева это прозвучит не самой удачной шуткой.

А фотографии? Ну что ж, сразу видно, что снимал не профессионал, а любитель весьма среднего уровня. Но узнать человека тем, кто его знает, все-таки можно и большого труда не составит…

Как ни был занят текущими делами заместитель генерального прокурора, он выкроил в середине дня пятнадцать минут, чтобы связаться с заместителем министра внутренних дел и заместителем директора Федеральной службы безопасности, курирующими свои Главные управления кадров, чтобы объяснить неожиданно возникшую ситуацию в Новороссийске. Естественно, что находящийся там Турецкий был им представлен как ответственный сотрудник Генпрокуратуры, временно, в связи с известными событиями, проходящий курс реабилитации на Черноморском побережье. Этой информации обоим чиновникам вполне хватило. Да к тому же они отлично знали Меркулова и понимали, что по пустякам тот беспокоить их не станет. Ну а имя Александра Борисовича в обеих службах было, что называется, еще у многих на слуху. Не каждый день ответственный сотрудник прокуратуры, да, ко всему прочему, еще и первый помощник генерального прокурора, совершает подвиг по спасению детей-сирот, в буквальном смысле рискуя своей жизнью. И поэтому информация Константина Дмитриевича была выслушана в высшей степени внимательно и благосклонно.

Реакция, кстати, не заставила себя долго ждать. Ближе к вечеру раздался первый звонок. Нечто похожее на то, о чем рассказал Меркулов, произошло поздней осенью прошлого года в Воронежском ГУВД. Бесследно исчез, никого не поставив в известность, замначальника патрульно-постовой службы майор Бессемейных. Но он явно не подходил под предъявленные фотографии. Гораздо моложе, сорок пять лет, и физическими данными не блистал. Да и сама пропажа имела определенно криминальные корни: на майора было совершено до его исчезновения два покушения. Мстили, понятное дело. Но фотографии Меркулов на всякий случай передал в МВД, чтобы те отослали в Воронеж.

Поиск в основном распространялся на Центральную Россию. До Сибири и Дальнего Востока еще было добираться и добираться, имея в виду разницу во времени.

По ФСБ никаких сведений не дали. Не было у них подобного рода пропаж. Меркулов примерно этого и ожидал.

И совсем уже под вечер к нему в кабинет дозвонились из Екатеринбурга. Сообщили, что у них имеется без вести пропавший в феврале текущего года «молодой» пенсионер Макушкин Владислав Игоревич, служивший до начала прошлого еще года начальником административного отдела ГУВД Свердловской области. Причем сам его выход на пенсию был связан с бедой, которая приключилась с ним. Подполковник милиции попал в автокатастрофу, но, пролежав в госпитале и подлечившись после серьезной черепно-мозговой травмы, тем не менее вынужден был по состоянию здоровья выйти на пенсию. Поначалу чувствовал себя неплохо, а страдал главным образом оттого, что не находил для себя подходящего дела, потому что мужчина он был физически крепкий и видный.

Но позже, где-то с середины прошлого года, этого пятидесятидевятилетнего человека начали преследовать учащающиеся головные боли. Медицина не помогала, и он, под воздействием одного своего нового знакомого, с которым они сошлись, познакомившись еще в госпитале, стал ходить по народным целительницам, коих в уральской глубинке оказалось немало. И однажды, это случилось в конце февраля уже этого года, он, никого ни о чем не предупредив, утром вышел из дома и больше не вернулся. Исчез. Поиски, предпринятые милицией, ничего не дали. Не нашли и того знакомого, с кем в последнее время часто встречался Макушкин. Грешили на бандитов, на сектантов, про кого только не думали, но концов не было. И вот такое известие!

Фотографии были немедленно переданы в Екатеринбург, и — самое потрясающее! — по ним родные опознали в неизвестном человеке из Новороссийска Владислава Макушкина! Короче говоря, завтра, первым утренним рейсом, из Екатеринбурга в Анапу вылетает дочь отставного подполковника милиции — Людмила Владиславовна.

И Константин Дмитриевич Меркулов с чувством, как выражались еще в недавние времена, глубокого удовлетворения взялся за трубку мобильного телефона, чтобы позвонить Сане и пристыдить того за эгоизм и недоверие к своим лучшим друзьям. Именно пристыдить! Теперь Костя имел все основания для подобного товарищеского акта.

А Турецкий, решив вопросы с фотографиями, с подготовкой к сегодняшнему вечеру встречи с родственниками и лечащим врачом в домашних, приближенных к интимным, условиях, отправился с Сергеем в больницу, чтобы дождаться выписки, если удастся, пошептаться с Капой-Линой и мчаться домой уже вместе с теткой, чтобы до вечера заняться чисто хозяйственными проблемами. Между прочим, от сотрудников «Услады» он услышал единодушное мнение, что они, в полном составе, готовы принять участие в маленьком семейном торжестве, посвященном благополучному возвращению хозяйки домой. Если, разумеется, Валентина Денисовна разрешит закрыть кафе несколько раньше обычного времени. Между прочим, они же могли бы и взять на себя приготовление соответствующего ужина. Зачем же утруждать женщину, которая только что поднялась с больничной койки?

По мнению Александра Борисовича, предложение было дельным. Им он поделился с Сергеем, и тот тоже поддержал эту идею. В самом деле, почему бы не устроить Валентине маленький праздник? Не так уж их и много было в ее жизни…

Короче говоря, последнее слово оставалось за хозяйкой…

И вот, наконец, формальности закончились. Александр с Сергеем осторожно выводили, в сопровождении поразительно элегантно выглядевшей сегодня заведующей отделением кардиологии, Валентину Денисовну из здания больницы. И пока Сергей заботливо устраивал свою будущую супругу на заднем сиденье «Форда», Александр Борисович, в буквальном смысле «роя копытом землю», сделал все от него зависящее, чтобы заручиться твердым согласием Капитолины Сергеевны почтить своим высоким присутствием семейное торжество. Ну и что с того, что круг встречающих несколько расширился количественно, зато, в известном смысле, стал еще уже и теснее в смысле качества. Где, скажите, можно лучше всего обеспечить себе почти интимное уединение, как не в толпе? Аргумент, заметил Турецкий, оказал-таки желаемое давление на остатки нерешительности все еще в чем-то сомневающейся Капитолины. И ее совершенно потрясающая, тщательно продуманная и оттого несколько небрежная элегантность настолько зримо отразилась в глазах восхищенного племянника счастливой тети, что последняя тень возможных возражений растаяла перед ней самой, подобно утренней дымке над просыпающимся побережьем.

Александр осторожно взял ее левую руку, взглянул на пальцы, отметил узенькое колечко на безымянном и негромко спросил, не поднимая глаз, чтобы не смущать вопросом:

— Это всерьез или ловкая маскировка?

Естественно, она поняла, о чем речь.

— В молодости было всерьез… Сейчас?.. Он далеко… Но, как верная жена… — Она не закончила фразу. Возможно, и не собиралась.

— В любом случае вы можете быть абсолютно спокойны. — Вот тут он поднял глаза и чуть прищурился в улыбке. — И потом, я давно и прочно усвоил старинную истину: желание женщины — закон.

Затем последовал мягкий поцелуй самых кончиков длинных и красивых пальцев, легкое ответное пожатие и, наконец, тихое «пока». При этом поднятая до уровня щек ладонь легко качнулась, провожая и одновременно обещая скорую встречу.

Лина — ну, конечно, теперь только Лина! — повернулась и стала медленно подниматься по ступеням. Роскошные, длинные ноги вызывали у Саши — разумеется, просто Саши! — учащенное сердцебиение. А его взгляд, которым он, казалось, пронзал ее, был настолько красноречив, что она должна была, просто обязана обернуться. И обернулась и легким кивком словно бы подтвердила их безмолвный договор.

О чем могли сказать глаза взрослых и уважающих друг друга людей? О том, что само понятие греха предполагает хитрость, обман, злорадную власть сильного над слабым, огорчение и обиду? Так оно и без слов понятно. А если два человека действительно интересны друг другу и думают лишь о том, что вечер, проведенный вместе, может доставить им обоим только радость и взаимное наслаждение, упоительное ощущение единства душ, то о каком грехе вообще может идти речь?! Но ведь говорят же!.. Да, говорят. А все оттого, что виноваты бывают в первую очередь мужчины, которые чаще всего и смотрят не туда, и думают не о том…

Машина «отплывала» от городской больницы под вовсе и не сердитый бубнеж тетки, укоряющей любимого племянника в том, что порядочный муж обязан блюсти… а когда он не блюдет, то из него получается босяк и прохиндей! Но на долгие укоризны ее не хватило, потому что она и сама сознавала шаткость своих подозрений, и разговор плавно перетек в восторженные оценки замечательных врачебных достоинств глубоко уважаемой всеми больными Капитолины Сергеевны, вокруг которой не то что сплетен — худого слова не услышишь. Вот уж красавица так красавица! И непонятной становилась позиция Валентины Денисовны: хорошо это или не очень, что Сашка пригласил докторшу на семейный ужин? В принципе выходило, что хорошо, а ворчала тетка больше по привычке, возрастное это у нее…

…Итак, пока они ездили в больницу, Антон Плетнев успел за утро поучаствовать в выезде «на труп», где эксперт-криминалист, между прочим, даже и не заметил присутствия московского сыщика, затем он отправил Меркулову фотографии и, наконец, получил от него адрес тетки Турецкого и, таким образом, наконец-то вышел на его след. На «Волге», принадлежащей прокуратуре, вместе с водителем Гришей, Антон направился по указанному Ириной адресу.

Когда двое мужчин не хотят встречаться, как бы того ни требовали обстоятельства, и придумывают для себя уловки и объективные препятствия, это их желание или, точнее, нежелание, случается, перевешивает на весах судьбы, и Господь, вероятно, идет им навстречу.

В доме номер пятнадцать по улице Гвардейцев никого не было. Постучав и убедившись в этом, Антон начал обходить соседние дома, и в первом же из них, точнее, в саду он лицом к лицу столкнулся со знакомой ему уже девушкой. Это была та самая «золотистая рыбка», которую прошлым вечером он встретил в кафе «Снасть». И звали ее Алисой. Девушка была несколько смущена, но, очевидно, совсем не потому, что ее застал неизвестный мужчина в новом купальнике, выглядевшем на ней довольно рискованно, а потому, наверное, вспомнил Плетнев, что глядела она на него с Милой достаточно неприязненным, даже злым взглядом. Может, это с Милой у них какой-то конфликт, поэтому? Как говорится, кавалера не поделили? Хотя на Милу это непохоже…

Они вчера пронеслись по городу, выскочили к берегу моря в каком-то ей одной известном месте, оставили мотоцикл, скинули шлемы и пошли к воде. Вода была изумительной — берег отдавал ей свое тепло. Такую воду называют почему-то «парным молоком». Они решили искупаться. Разделись и нырнули. Потом плавали наперегонки, и Мила всякий раз оставляла его далеко позади. А потом выбрались на берег и вдруг стали целоваться. Ну просто до отчаяния, взасос, жадно, до боли в губах!.. А когда Антон достаточно красноречиво пустил свои сильные ладони по ее гибкому телу вниз, она немедленно отстранилась. Но не сердито, а так, будто устала. Сказала, что можно ехать, и стала натягивать на себя кожаный комбинезон с множеством «молний» и застежек. Плетнев не стал возражать, тоже молча оделся. И так же молча она довезла его до гостиницы. Он слез с мотоцикла, наклонился к ней, и они снова поцеловались, но спокойно и легко, как брат с сестрой. Спокойной ночи! И мотоцикл с ревом, вздыбленный на заднем колесе, словно дикий жеребец, рванул вперед, через мгновение растаяв под густыми кронами аллеи. Но то — вчера. И он, кстати, забыл тогда спросить или обратить внимание Милы на эту девушку. Как-то не придал значения. Да и думал о другом. А у Алисы, оказывается, были все же причины для неприязни.

И чтобы с ходу снять намечающееся отчуждение, Антон с веселой улыбкой поздоровался первым:

— Доброе утро, золотистая рыбка! — и на удивленный взгляд ее пояснил: — Вы вчера выглядели просто исключительно замечательно. Натуральная золотистая рыбка. Юркая, быстрая, просто замечательная! Как приятно вас встретить снова!

Кажется, она решила, что он собрался поухаживать за ней, и засияла: много ли надо простушке помимо приятных слов? Но Плетнев не собирался продолжать свой флирт, ему нужна была элементарная и конкретная информация. Злой взгляд все-таки запомнился. И он сказал, что встретил ее действительно совершенно случайно, поскольку привела его сюда важная причина. К соседке Алисы, которую зовут Валентиной Денисовной, по его сведениям, приехал ее племянник. Симпатичный такой, высокий мужчина, блондин, которого зовут Сашей. Так вот, не видела ли она его? И где сама тетка? Вопрос настолько важный, что он, Антон, даже служебной машиной воспользовался.

Девушка задумалась. Уж симпатичного мужчину она никак бы не пропустила. Но она его не видела. А может, он и был, но она сегодня поднялась поздно, потому что засиделась в кафе допоздна, посылая другу эсэмэски. А вот единственное, что ей известно точно, — это то, что тетю Валю еще две недели назад увезли в больницу с сердечным приступом. Так мама Алисе говорила, она про всех тут знает. Но мамы тоже нет дома и других соседей — у всех дела, работа. Пока курортное время, надо успевать зарабатывать на зиму.

Объяснение было понятным. И Антон, пожелав красивой девушке удачи, попрощался, сказав, что немедленно отправится в больницу.

Пока они с Гришей добрались до больницы, пока Антон отыскал в кардиологическом отделении заведующую, которой изложил свою нужду, машина Турецкого была уже далеко.

Капитолина Сергеевна не сразу поняла причину, по которой этот здоровяк разыскивает Валентину Денисовну Ермакову, чтобы спросить у нее, где можно найти Александра Борисовича. Как-то запутанно выражал Плетнев свои мысли, видно теряясь под строгим взглядом очаровательной женщины.

— Собственно, кто вам нужен? Тетка или ее племянник? — попыталась уточнить доктор.

— Нужен, конечно, племянник. А тетка может сказать, где его искать…

— А чем занимается этот племянник? — нейтральным тоном спросила «нелюбопытная» Лина, помня, что профессия «юрист» — понятие весьма растяжимое.

— О-о-о! Это… — Плетнев замахал руками. — Очень серьезный человек!

Она усмехнулась: меньше всего, думала она, можно отнести это качество именно к Саше.

— Вы… серьезно? — Она сдержала улыбку, но посетитель, видно было, не заметил ее.

— Еще недавно он был первым помощником генерального прокурора. Это ж знаменитый Турецкий, разве вам Валентина Денисовна не говорила? — И в ответ на ее отрицательное покачивание головой продолжил: — Что вы? Таких «важняков»… ну следователей по особо важным, опасным преступлениям, в нашей стране раз-два — и обчелся! Это ж он террористку обезвредил, детей спас, сам едва не погиб, а наш товарищ, увы… Они вдвоем там были. Саша потом долго в госпитале валялся — тяжелейшая контузия, раны… Так и там, не поднимаясь на ноги, сидя в коляске, умудрился застрелить организатора терактов, который под видом врача проник в больницу. Это после того, как уже я, — не преминул чуточку похвастаться Антон, — вторую террористку обезвредил. К счастью, обошлось без крови. В общем, длинная история. А Саша мне затем нужен, что его шеф, зам генерального Меркулов, поручил нам с ним расследование вашего, извините, затмения, которое сутки лихорадило город. А Сашка… ну, в общем, найти мне его надо.

— Понятно, — улыбнулась Лина. — Без него, выходит, никак?

— Ну что я вам скажу, доктор?

Антон сейчас и сам вряд ли смог бы себе объяснить, что его потянуло на откровенность. Может, умение этой приятной женщины выслушать или что-то иное, но он и сам не заметил, как заговорил о глубинных, так сказать, причинах своего конфликта с Александром Борисовичем.

— Конечно, можно и найти, и расследовать — все можно. Но, понимаете, если у нас у всех на это дело уйдет неделя, то у Саши, в чем даже я убеждался не раз, хотя новичок в этом деле, — считаные часы. Ну чуть больше. Мастер, и кругом это знают. Так что тут уже не только я, а вся ваша городская прокуратура ищет. В розыск по городу объявили. Я сам его фотографию для размножения ментам отдал, представляете? Может, и не имеет отношения к делу о затмении, но с утра обнаружили уже первый труп. И кто, думаете? Саша его и обнаружил, позвонил дежурному по городу, сказал, где искать. А когда его спросили, где он, послал подальше, что на него очень похоже. Сам же судьбой какого-то бомжа занимается. Неизвестный шкет принес в прокуратуру, оставил для меня конверт и убежал. Мне передали, прочитал я его записку: отошли, пишет, в Москву для идентификации в ФСБ и МВД. И все. Представляете? Он где-то рядом, а обнаружить нельзя. В шпиона играет…

Лина рассмеялась, представив Сашу, ловко водящего за нос местные правоохранительные кадры.

— А вы, значит, недавно сыщиком-то? — подбодрила она рассказчика.

— У меня была другая жизнь. Спецназ, наемники… Слышали про такую профессию? «Зеленые береты», «Дикие гуси», ну это — у них. У нас тоже и были, и есть. В «горячих точках» кто воюет?.. На всех языках мы — «солдаты удачи». Африка, Центральная Америка, Балканы, Кавказ тот же… И вот волею, так сказать, судьбы и все того же Саши оказался я теперь в сыщиках.

— А он при чем?

Не хотел исповедоваться Плетнев, но вопрос был поставлен так, что вроде и не про него, а чтоб объяснить, никуда не уйти от правды. И глаза у докторши были очень внимательные, добрые…

Ничего не поделаешь, одно тянет за собой другое, открыл рот, сказал «а», говори уж и «бэ»… И он, стараясь особо не вдаваться в подробности, начал рассказывать, как, вернувшись из очередной «горячей точки», зверски расправился с насильниками и убийцами своей жены, которых не искала милиция. А потом Турецкий, изучив его «личное дело» в Министерстве обороны, спас от многолетнего срока, упрятав в психушку, из-за чего его лишили отцовства. Чего он, Антон, не мог простить Турецкому. Но он же, Сашка, едва выбравшись из комы, вспомнил первым о нем, когда в Москве начались теракты, в которых участвовали девочки-шахидки. Ну вывели Плетнева из запоя, вернули человеческий облик, сына вернули, самое главное! А потом с его помощью вычислили главного террориста, как оказалось, бывшего сослуживца Антона, которого сам же Турецкий, в конце концов, и шлепнул. Он Сашину жену и сына Плетнева в заложники взял. Сашина жена после этого занялась воспитанием мальчика, три года проведшего в детдоме. Вот из-за этого, по сути, и начались конфликты. Конечно, Антон — плохой отец, и Ваське нужна мать, а Ирина очень похожа на покойную Инну… Короче, столько всякого тут перемешалось, что черт не разберется. Ну и… плюнул Сашка, послал их всех и исчез. Вот, еле отыскали. А сам Антон в первую очередь ради того, чтобы попытаться достучаться до Саши, объяснить, что ничего у них с его Ириной не было. Но ведь и он — тоже мужик, глаза, что ль, не видят, что Васька вообще уже переселился к ним в дом, что Ирина проводит больше времени с Плетневыми, чем с собственным мужем?

— А у них что, нет детей? — осторожно спросила Капитолина.

— Да есть, как же… Взрослая девушка, шестнадцатый пошел. Сашка ее в Кембридж, в колледж к какому-то своему приятелю, бывшему английскому шпиону, отправил учиться… Представляете? Вот времена настали!.. А у Ирины, ко всем несчастьям с Сашей, еще и выкидыш случился, когда по телевизору сообщили, что ее муж погиб. Ну ошиблись журналисты, однако горю уже не поможешь… Вот такая, доктор, история… Рассказал вам не знаю почему… Может, советом поможете? Как быть? Я ведь плохой дипломат. — Он усмехнулся. — Меня убивать учили. Это умею…

— Тоже профессия, — вздохнув, согласилась Капитолина. — Значит, говорите, и слушать не хочет? А что, если у него в приятелях английские шпионы, то, боюсь, у наших местных сыщиков никакой надежды нет.

— Что там английский! — засмеялся Плетнев. — Самый близкий его приятель вообще бывший заместитель директора ЦРУ!

— Вот это связи! — восхитилась доктор. — Тем более потуги безнадежны… Но лично вам я, кажется, помогу, Антон… э-э-э?

— Просто Антон.

— Хорошо. Если вы не станете пороть горячку и если ваша встреча с ним может состояться, скажем, завтра с утра, а не обязательно сегодня, то я, возможно, сумела бы оказать вам некоторое содействие. Я, видите ли, обещала навестить Валентину Денисовну после возвращения ее домой. Посмотреть условия, обговорить какие-то проблемы с ее супругом. Естественно, при этом будет присутствовать и Александр Борисович. Я ему уже дала несколько советов относительно его тети. По-моему, в этой семье он — самый разумный и спокойный человек.

— Ха! — воскликнул Плетнев. — Вы его еще не знаете!

— Впрочем, смотрите, ваше дело. — И она отчужденно взглянула на Плетнева.

— Нет, что вы, доктор, конечно! — заторопился Антон, сообразив, что малость перебрал с эмоциями. — Я буду вам очень благодарен. Он нервничает, это понятно. Но Ирина тоже безумно переживает. Собственно, я здесь и по ее просьбе.

— Ну хорошо, тем более. Я могу сослаться на разговор с вами? Но в том случае, если буду уверена в его адекватной реакции?

— Ради бога, доктор! В конце концов, один день, точнее, полдня ничего уже не решают, правда?

— Я тоже так думаю…

И женщина загадочно улыбнулась.

— Спасибо вам. Я поеду?..

Она кивнула, подавая руку, которую Антон аккуратно пожал, будто боясь раздавить в своей лапе.

«Странные они — эти мужчины… — подумала она. — Один весь прямо лучится. А этот даже внимания не обратил… Мастер, значит?..» И вдруг совершенно отчетливо осознала, что постаралась только что сделать буквально все, чтобы сегодняшний вечер для нее не омрачился очередной какой-нибудь ссорой двух мужчин, снедаемых ревностью и, вполне вероятно, взаимной неприязнью. Какие бы слова при этом ни говорились…

«Как он спросил: это всерьез или ловкая маскировка?.. Какой простой и притом невероятно трудный вопрос!.. Да что ж это со мной творится, господи?!» И Лина поставила перед собой жесткую задачу: обязательно дожить до вечера. И сохранить форму! «Пусть одна ночь, но — моя!..»

А Плетнев, выходя из больницы и садясь в «Волгу», сказал:

— Возвращаемся в прокуратуру, Гриша. Все в порядке, след взяли верный. Уже завтра с утра будем работать вместе.

И еще он подумал, что эта врачиха — баба, похоже, тертая. Такие, как она, если чего обещают, обязательно выполняют. Да и зачем Сашке или ему самому новые скандалы, ссоры? Мордобой, что ли, устраивать? Так Сашке не устоять, это — как два пальца… А врачиха подготовит, объяснит, ну поставит ей Сашка даже пистон, хрен с ней, главное, чтоб он отмяк и не лез на конфликт. Сам Антон отлично помнил, как случайная встреча с той же Зоей сразу сняла с него дикое напряжение. И даже вчерашний отказ Милы он воспринял совершенно спокойно. Сегодня — нет, завтра — да… И вообще эта девушка определенно притягивает к себе. Не как Зоя, с той все понятно, а нутром своим, есть в ней что-то такое, чего Антон давно не видел у других женщин… Вот, кстати, и вечер освободился, никуда не надо торопиться… А ночные купания — вещь очень полезная. И как сближает!..

Глава четырнадцатая ВЕЧЕРОК, ПЕРЕХОДЯЩИЙ В НОЧЬ…

Праздник так праздник!

Шашлык на свежем воздухе, в саду, под развесистой яблоней, когда вокруг полутьма, накрыт большой стол, уставленный бутылками с вином и закусками, приготовленными ловкими руками Оксаны, — что может быть прекраснее?..

Они правильно сделали, решив не утруждать Валентину Денисовну, пусть себе полежит пока в кресле, укутанная от вечерней прохлады шерстяным пледом, да поглядит, как ее верные сотрудники и родня суетятся вокруг стола. Нет, не вставать! Таково было распоряжение Капитолины Сергеевны. Вот сейчас Саша съездит в больницу, привезет ее, и она подтвердит. Никаких усилий — только отдых.

Приятно полулежать вот так, наблюдая, как о тебе все заботятся! Валентина Денисовна от избытка чувств только глаза закрывала, покачивая головой: ну надо же! И ведь кто виновник-то? Да все тот же Сашка! Даром что любимый племянник… Ах, босяк!.. Она поднимала глаза вверх и видела старую уже яблоню. Увы, не ту, по которой лазала и кидала сверху мальчишке-москвичу яркие, душистые яблоки, той давно и в помине нет, новая уже состарилась. И скоро, если Бог даст сил да жизни, и эту придется менять…

— Ну практически все готово, — доложил Александр тетке. — Шампуры нанизаны, я думаю, можно начинать. Садитесь, и, пока вы поднимете пару тостов за здоровье хозяйки, мы с доктором приедем. Нет возражений?

Валентина Денисовна попыталась было возразить, что, мол, негоже, когда не все собрались, но Сергей Иванович, понимавший, что позднее торжество еще и затянется, а людям завтра на работу, поддержал Сашу. А кроме тетки, никто и не возражал. И все устремились к столу, придвинув кресло хозяйки на главное место, в торце. А Турецкий быстро смылся — пить он не мог и не хотел сейчас, а что-то жевать насухую не позволяла честь профессионала застольных наук. Да и розы для доктора надо было успеть купить.

Дорога в больницу была уже накатана — такая вот симпатичная мысль пришла ему в голову, и он решил сразу же поделиться ею с Линой, которая определенно ждала его. А как же иначе?

Она действительно ждала, стоя с сигаретой в руке немного в стороне от выхода. Легкий плащ бы просто наброшен на плечи — совсем не холодно, это она, наверное, позаботилась о своем возвращении. Ну да, не у тетки же ей ночевать. Но опять же — машина! Неужели боится замерзнуть? И тут осенило. Ну умница! Конечно! Как же он сам-то лопухнулся?! После выпитого он же не сядет за руль в чужом городе, значит, если она живет сравнительно недалеко, можно будет пройти и пешком. Все правильно!

И первые слова, которые он ей сказал, были именно эти:

— Вы — умница, Лина. Разумеется, мы ж не поедем обратно, а пойдем! Ну что взять с дурака? — И протянул ей розы.

Ах, как она рассмеялась! Он открыл ей дверцу. Она скинула плащ на руку, сверху положила розы и села, принюхиваясь к ним.

— Знаете, Саша, я вот стояла и гадала, какая будет первая ваша фраза? Много чего придумала, но этой — и близко не было! А розы — просто прелесть.

— Непредсказуемость поступков и выводов — наш профессиональный конек, увы! Но надо говорить медленно, а ехать быстро. Там такого наготовили, что можно запросто весь город угостить. А какой будет шашлык под яблоней! Надеюсь, вы не это?

— Чего «не это»?

— Ну не обедали? Было бы очень жаль.

— Удержалась, хотя и с трудом, поэтому готова съесть много. Но ехать лучше тоже медленно. Я хочу сказать вам два слова, Саша, можно?

— Сколько угодно, только не пугайте серьезным тоном. Именно сейчас он вам не идет… Кстати, а чего это мы до сих пор на «вы»? Ах, ну да, надо ж хотя бы выпить. Ладно, я потерплю. Слушаю, и очень внимательно.

— Понимаете ли, отчасти по собственному желанию, а отчасти и вынужденно я взяла на себя некую миссию. Поговорить с вами и кое-что объяснить. Предварительный разговор, на который, не скрою, я сама вызвала вашего коллегу, или кто он там, называйте, как хотите, позволил мне сделать определенные выводы.

— Вот же какая сволочь! Он уже и вас втравил!

— Нет, Саша, дорогой, нет… Ой, простите, случайно вырвалось… Сознаюсь вам, что то, о чем скажу, может повредить лично мне, чисто по-женски. Но я — врач. И должна лечить не только тела, но и души. В силу возможностей. В вашем случае я готова сделать это, даже если вы на меня потом обидитесь и не захотите разговаривать. А я, когда увидела вас, безумно обрадовалась возможности хоть немного побыть рядом. Не знаю почему, сердце подсказывает. А ведь я считаюсь специалистом именно в этой области, представляете?

— Ага, врачу: исцелися сам! Ну и что этот козел вам наговорил такого, что вас вдруг взяло за душу? — Тон Турецкого не показался ей доброжелательным.

— Он рассказал о себе. И о вас. Я поняла, что ситуация запутанная, но вы, все трое, общими усилиями стараетесь запутать ее еще больше. Не уверена, что это правильно. Антон — своеобразный человек. И его, по-моему, разрывает надвое и чувство косвенной вины перед вами, и желание сохранить собственное достоинство. Он и боготворит вас, и ненавидит, представляете, какой компот в душе?

— Ну ненавидит, это — понятно. А боготворит-то за что? — грубовато спросил Турецкий.

— Вот видите, Саша, какой вы? Прохиндей обязательно переставил бы фразы местами.

— Вы произнесли любимое тетушкино словцо: она меня из-за вас теперь только и кличет прохиндеем. Считает, что я вас охмурил.

— А разве нет? — усмехнулась она.

— По правде говоря, хотелось бы, но… Этой задачи специально я не ставил, да и не поставил бы…

— У вас «но» промелькнуло. Может быть, это не сформулированная вами еще днем мысль о грехе?

— Ну да. Если люди сами не создают себе условий для существования греха, откуда ж тогда ему взяться? С каких пор, например, любовь — грех? Или что, любовь бывает разная? Одна — хорошая, другая — плохая? А кто это знает, чтобы судить? И кому дано такое право? Много вопросов, если вдуматься… А с другой стороны, есть продажная любовь. И выходит, не продажная — хорошо, а продажная — очень плохо. Кому? Милиционеру, который с проституток бабки стрижет? Так ему-то как раз очень хорошо! Или там ставят в пример праведника. Хорошо, если он тебе так нравится, подражай! Но чему подражать, если я что-то не видел ни в прошлом, ни в настоящем ни одного счастливого праведника. Все, как один, мученики! Все — страдальцы! Ну почему обязательно надо страдать, если ты живешь по правде? Или считаешь, что так живешь? — Он остановил машину прямо посреди дороги и повернулся к Лине. — Как вы думаете?

— Я скажу, если мы поедем.

— Логично. Итак? — спросил он, трогая машину.

— Я сегодня весь день думала о вас. О том, что мне невероятно повезло уже по одной только причине, что я могу провести с вами хотя бы один вечер. Не знаю, что произошло. Праведно это или неправедно, я даже и не задумывалась. Потому что в ответе на этот вопрос нет никакого смысла.

— Ни фига себе, — возразил Турецкий. — Да если я счастлив, значит, уже есть смысл!

— Значит, есть. Но я хочу вернуться к вашему Плетневу. Он, можно сказать, исповедался предо мной, как перед священником. А мне, просто по роду деятельности, подобные исповеди приходится слушать нередко, и я полагаю, что научилась отделять правду от лукавства. Так вот, он говорил правду. Ваша жена Ирина никогда не изменяла вам с ним. И не собирается. И Плетнев это прекрасно знает. Но она, о чем вы, возможно, не догадываетесь, как, впрочем, я думаю, и она тоже, — так вот, ваша супруга слишком опасно похожа на покойную плетневскую Инну. И это знают только они с Васькой, вдвоем. Такая вот «страшная» тайна, которую он решился доверить мне. И вы будете еще большим умницей, если помиритесь с женой, которая только и ждет вашего ласкового слова. И я не собираюсь вас у нее отнимать. А вы спрашиваете, каково праведникам? Почему на их лицах нет маски счастливого человека? А чего стоит эта маска, задумывались?

Турецкий снова остановил машину, но на этот раз прижав ее к бортику тротуара.

Полез в карман за сигаретами, достал одну, но смял и выкинул в открытое окно. Повернулся к Лине:

— Нет, я просто обязан вас поцеловать…

— Валяйте, — ответила она с улыбкой. — Я, может, целые сутки, со вчерашнего вечера, только этого и жду. И какой, к чертям, грех? Откуда ему… взяться?.. — Последнее слово она произнесла на выдохе и едва слышно, потому что губы обоих намертво спаялись в поцелуе, от которого у них в натуральном смысле головы пошли кругом… — Ох, мамочка родненькая… — простонала она, откидываясь на спинку сиденья. — Ты сумасшедший…

— Вот и выпили, — заметил Александр, гладя ладонью ее по щекам, шее, открытому плечу. — Вкусно…

— В каком смысле?

— В прямом. И перешли на «ты»… Но я никому не скажу.

— Сперва есть хочу, — серьезно сказала она, — пожалей девушку.

— Есть, пожалеть! Другие указания будут?

— Ах да, а еще я ему сказала, чтоб сегодня он к тебе и близко не совался. Наверное, это уже мой собственный эгоизм. Завтра утром — сколько угодно. И пообещала, что ты поможешь этим… Потому что на то, чем им надо заниматься всем скопом в течение недели, тебе одному достаточно нескольких часов. Ты — мастер, и это кругом известно. Не мои — их слова. Вот так, дорогой мой случайный знакомый…

— Ты им твердо пообещала? — с ухмылкой спросил Турецкий.

— Увы, тверже не бывает. Кроме… — Она хитро ухмыльнулась, бросив на него взгляд искоса, и многозначительно закончила фразу: — Но это — потом, позже. Ночь длинна. Успеем обсудить… Розы бы в водичку поставить…

— Поставим… Я помню, читал в юности роман одного американца — «Ночь нежна»… Знаешь, почему?

— Это Скотт Фицджеральд, я его тоже любила. И почему?

— Из-за названия. Оно потрясло. Я как представил себе, что это такое, — у-у-у!

— Слушай, а у тебя хорошо развита фантазия… И вообще ты интересный мужик. Где таких делают?

— Если б я знал, что можно повторить жизнь, то, вопреки расхожему мнению, не пошел бы тем же путем — хренушки, обязательно выбрал бы себе что-нибудь другое, и гораздо интереснее.

— Например?

— Ну начал бы с того, что отыскал бы на Земле тебя — устраивает такой вариант?

— Э-э-э, милый мой, наш разговор обретает опасный крен.

— Что ж, отложим ненадолго, так мне кажется… Ночь длинна и нежна… ночь нежна и длинна… Стихи получаются. А вот и наш дом, уважаемая Капитолина Сергеевна, позвольте на людях именовать вас только так, чтоб другим неповадно было. Ну а если вдруг, где-нибудь в темноте, нечаянно, без всякой подготовки, то не обессудьте… Иначе тетка меня просто изничтожит презрением. Она может, потому что всю жизнь была образцовой женой, потом образцовой вдовой, хотя должен сказать, что в этом пункте у меня все-таки имеются некоторые сомнения, а теперь ей снова предстоит стать образцовой женой. Это какой-то образцовый кошмар… Представляете себе эту бесконечную амплитуду, которая называется долгой и счастливой жизнью, с ее нескончаемыми и совершенно одинаковыми взлетами и падениями?

— Наглядно. Но вы меня не оставите, мой кавалер?

— Никогда. Единственное, пожалуй, в чем я сегодня абсолютно уверен!

Дружные восклицания встретили их еще у калитки. Хоть и начали недавно, но пир был в самом разгаре. Тетка царила за столом. От Александра, как знатного московского гостя, немедленно потребовали соответствующего тоста. Он поднялся со стаканом вина, оглядел всех, остановил взгляд на Лине, которая с загадочной усмешкой наблюдала за ним, подмигнул ей и поднял стакан.

Боря протянул из дома провод и повесил на яблоневую ветку лампу. Поэтому за столом было светло, но вокруг лампы роилась всякая мотыльковая мелочь. Обжигаясь, сыпалась на стол. Но на это неудобство никто не обращал внимания. Ночь на юге вообще начинается сразу после захода солнца. Свет уличных фонарей сюда, в заросший сад, не достигал, и сидящим за столом, под покровом раскидистой кроны, было очень уютно.

Садясь на предложенный ей стул, Лина благодарно улыбнулась и, коротко оглядевшись, негромко сказала Турецкому, передавая ему розы, чтобы он поставил их в воду:

— Как здорово!..

Вот с этих слов Саша и начал свой тост. И заговорил о том, что, видно, сама судьба так распорядилась, чтобы после многих лет разлуки мальчишка-племянник вновь обрел свою любимую тетку, которая… И дальше, под нестихающие взрывы смеха, он стал рассказывать, как молодая, шустрая, голоногая Валенька прыгала с ветки на ветку, кидала сверху яблоки и показывала язык ему, обалдело наблюдавшему за ней с земли. И тогда он впервые влюбился… в собственную тетку. И, оказывается, до сих пор находится под тем давним впечатлением от ее юности и красоты. А по правде говоря, с тех пор и в самом деле мало что изменилось, если не считать того, что у него, племянника, впервые появился серьезный конкурент. И он обсудил с ним суть назревающего конфликта. А вывод таков.

— Сережа, — прочувствованным тоном завершил свою речь Александр, — я понял, что двоим нам ничего не светит, поэтому схожу с дистанции и уступаю первенство тебе. Так и быть, я отдаю тебе свою тетку, понимая дальнейшую бесполезность собственных потуг. И все свои невысказанные чувства тоже передаю тебе. Женись и пользуйся!

— Эй, а может, меня кто спросит? — вскинулась Валентина.

— А с тобой вообще не о чем разговаривать. Сиди и слушай, когда, понимаешь, настоящие мужчины разговаривают!

— Ну раз так сладилось, может, заодно уж и — горько? — наивным голоском спросила пенсионерка тетя Даша.

— Ура! — закричали все. — Горько!

— Эй! Эй! — но теткины вопли утонули в общем хоре.

— Ну вот и сделали доброе дело, — удовлетворенно сказал Турецкий, когда шум немного улегся. — Будем считать, что обручение — оно так называется? — состоялось. Сереж, с этой минуты только на тебя вся надежда. А возражения с ее стороны, — он указал пальцем на Валентину, — больше не принимаются. Считай это приказом по службе. Ты кто по званию, если перевести на армейские чины?

— Получалось, что подполковник, — не без гордости ответил Сергей.

— Отлично. Значит, службу помнишь. А я, как действующий генерал, потому что никто меня еще не разжаловал, приказываю тебе: отныне принимать все важные решения самостоятельно. Приказ понятен?

— Так точно! — рявкнул Сергей. — А какие считать не важными?

— Не важными? — озадачился Турецкий и, взглянув Лине в глаза, ответил: — Все те, которые не относится к категории важных! — и наклонился к ней: — Ловко я вывернулся?

— Да, мой генерал… — многозначительно ответила она. — Стратегическое мышление.

Чоканье, многоголосие поздравлений и дальнейшее веселье неожиданно было прервано шумом подъехавшей к калитке машины и двумя короткими сигналами клаксона. На миг за столом установилась тишина.

— Господи, кого это?.. — недовольно пробурчала Валентина.

Приподнялся Сергей, но его опередила Лина:

— Может быть, это за мной? Из больницы…

Я сказала, что вечером должна быть у вас…

Но всех успокоил Турецкий:

— Сидите, это, скорее всего, меня ищут. Никак не успокоятся… — и вышел из-за стола.

А от калитки долетел высокий, незнакомый Турецкому голос:

— Извините за позднее вторжение! Ермаковы здесь живут?

— Здесь! — крикнула Валентина. — Я ж говорю! Небось из санэпидстанции… Эй, а когда это ты ухитрился мою фамилию себе взять, а?

— Ты чего, Валя? — удивился Сергей.

— А чего кричат: Ермаковы?

— К вам можно? — снова донеслось от калитки.

— Да заходите, раз уж приехали! — недовольно ответила Валентина Денисовна. — Вот уж гости на мою голову…

Но Турецкий уже разглядел двоих идущих к свету лампы мужчин. Один был Антоном Плетневым, а другого Саша не знал — крупный и толстый, он шел, как жирная утка.

— Успокойся, тетка, это не к тебе, а ко мне… Чего не спится, Антон? Вы ж, кажется, договорились? — недружелюбным тоном встретил идущих Александр Борисович, выходя к ним навстречу.

— Извините, приносим вам глубокие извинения! — Толстяк прижал обе ладони к груди. — Позвольте представиться, Александр Борисович, старший следователь по особо важным… Липняковский Витольд Кузьмич. Здравствуйте. — И он протянул руку.

— Ну здравствуйте, гости дорогие, — с откровенной иронией хмыкнул Турецкий, вежливо пожимая ее. — Чем, как говорится, богаты… Тетка, ты не станешь возражать?

— Сашка, как ты можешь?

— Здравствуй, Саша, — нейтрально сказал Плетнев. — Извини, чрезвычайные обстоятельства… вот…

— Привет. До завтра не ждет?

— Снова трупы, Александр Борисович, — торопливо вставил следователь. — И мы решили обратиться за помощью. Это ненадолго, если вы разрешите. Туда и обратно. Мы вас немедленно привезем. Константин Дмитриевич обещал вашу помощь…

— Я знаю, он еще утром звонил мне… Ну что ж, давайте подъедем… Где нашли, снова на пляже? — с усмешкой спросил он.

Воцарилась пауза. Наконец следователь растерянно спросил:

— Откуда вы узнали?

«Ну Турецкий! Твой выход на арену!» — мелькнуло у Александра в голове. Он взглянул на Лину, сдерживая ухмылку, и ответил, указывая пальцем в темное небо:

— Там сказали…

Лина, обернувшись, посмотрела на мужчин. На лицах обоих была полнейшая растерянность. И она решилась:

— Скажите, а мне в вашей машине местечка не найдется? Я все-таки врач. И хотела бы посмотреть, вдруг кто-то знакомый? По роду деятельности я многих в нашем городе знаю.

— Конечно! — заторопился толстяк, будто именно от ее решения и зависело согласие Александра Борисовича. — Мы поместимся! И доставим вас обратно, не беспокойтесь! Просто обстоятельства, Александр Борисович! Как снежная лавина!

— У нас есть своя машина, — нарочито брюзгливым тоном заметил Турецкий, — но я уже выпил. Правда, вина, и немного, и если вы гарантируете… — Он не хотел привязывать себя и Лину, естественно, к нуждам прокуратуры.

— Никаких проблем! — поспешил заверить следователь. — Езжайте за нами!

— Ну что ж, тетка, извини, государево дело призывает на службу. Вы тут без нас не скучайте. И не ждите быстро, это дело мне известно, скоро не кончается. Но пару шампурчиков все-таки оставьте, вернемся — поджарим. Сереж, на тебя вся надежда, ты теперь старший в доме. А ты, тетка, слушайся старших. Продолжайте!

Когда вышли за калитку, Антон заглянул в «Волгу» с синим маячком и достал из сумки бумажник Турецкого, протянул Александру:

— Саш, просили тебе передать.

— Спасибо, — холодно ответил Турецкий, засовывая его в задний брючный карман. — Лена мне уже звонила. Так что у вас, в двух словах?

— Сержант из патрульно-постовой сообщил дежурному, а тот в прокуратуру. Витольд сразу — ко мне. Я в гостинице был, — торопливо добавил он, словно оправдываясь. — А там еще из транспортной звонили. Представляешь? Три трупа. Два — на обочине железной дороги, их под вечер обходчик обнаружил. Ну пока то-се, транспортная милиция выезжала. Осмотрели, позвонили, сейчас в городском морге. Завтра с утра займемся. Явный криминал. А буквально только что сообщили, что еще одного сняли в последнем вагоне, аж в Славянске. Еще днем. Ну пока думали, прикидывали… Народ не торопится.

— А куда ему торопиться? — Турецкий пожал плечами. — И с чего это урожай такой нынче? Думали?

— Я сам только узнал. А Витольд умный вид делает. Но он — скорый на ногу.

— Ладно, поедем, — скучным голосом сказал Турецкий, открывая правую переднюю дверцу перед Линой и помогая ей сесть. — На месте поговорим…

— Антон Владимирович, вы с нами? — крикнул от «Волги» следователь.

— Если есть соображения, садись сзади, — сказал Турецкий. — Если пока нет, езжай с ним.

— Я с ними, узнаю хоть про тех…

— Ну правильно, — покладисто согласился Турецкий и сел за руль.

Ехали молча. Лина сидела полуобернувшись к Саше, и глаза ее поблескивали от падающих отсветов фонарей.

— Скажи, Саш, вот в таких ситуациях ты как обычно поступаешь? О чем думаешь? Мне чисто ну… по-женски интересно. Как размышляет мастер. Ты не смейся, я серьезно…

— А ничего смешного нет, дорогая моя… Труп — это всегда чье-то несчастье. И необязательно самого покойника. Поначалу, когда в практикантах бегал, комплексовал, естественно. Теперь — не то чтобы привык, но смотрю как на вещественное доказательство совершенного преступления. У хороших судебных медиков обычно развивается здоровый цинизм… Не циничный, понимаешь? — Он посмотрел на нее и улыбнулся. — А в смысле ответственный, рабочий. Я люблю с ними выпивать. Мудрые люди… Аки боги… И, кстати, они очень ценят такое к себе отношение. Пуговицы готовы рвать на ходу, когда попросишь… Это все — с опытом.

— А по поводу всего этого… как ты выразился, «урожая» мысли есть?

— Кое-что. Но я не хочу торопиться… Ситуация, между прочим, даже и в моей практике не новая. Очень похоже на то, что… Впрочем, надо еще обдумать… А если, что называется, навскидку, то именно таким образом проводятся в большинстве случаев большие зачистки. Знаешь, что это такое?

— Что-то бандитское?

— Абсолютно верно… Умница. Только и конкретные действия, и терминология, как это ни печально, перетекли из криминального мира с его законами в оперативную деятельность спецслужб. И — наоборот, тут полная взаимозависимость получается. А как это выглядит конкретно?.. Возьмем с тобой пример, лежащий на поверхности. Скажем, диверсия в городе. Полностью вырублен свет. Зачем? Кто-то за время этого искусственного энергетического кризиса сумел сделать себе баснословное состояние. Ну сделал и решил свалить в сторону, чтобы не засветиться. Но он же не один готовил этот кризис, верно? Были помощники, исполнители и так далее. Много народу. Значит, теперь от всех лишних требуется избавиться. Как? Очень просто. Деньги. Я нанимаю постороннего человека, плачу ему и указываю, кого надо убрать. Киллер работает. Затем я зову к себе другого и предлагаю тому за хорошие бабки, деньги — на уголовном жаргоне, убрать первого киллера. И так далее. Выстраивается как бы цепочка. В конце которой остается человек, который вообще не может ничего знать. Особенно если главный заказчик убийств договаривается не сам, а через посредника, которого, в конце концов, может убрать и сам, лично. Весь этот не такой уж и длительный процесс может занять сутки или чуть больше. А иногда длится даже неделями, месяцами. Потому что преступники и сами не дураки, знают, что они все между собой повязаны, а свидетели не нужны, более того, пока живы, они опасны, и начинают скрываться. Их ищут. Иногда находят. А иногда они сами приходят в милицию и сдаются, чтобы сохранить себе жизнь. Но их достают даже в камерах-одиночках. Забавная ситуация, правда?

— Это в тебе говорит профессионал, Саша? Потому что я не вижу ничего забавного. Наоборот, какой-то ужас!

— Увы, дорогая моя, это — жизнь. В которой давно все переплелось. Как в смертельных объятиях любви. Причем варианты случаются просто невероятные. Но это не для ушек прекрасной женщины, да еще на ночь глядя. Ты, по-моему, зря поехала, ничего интересного не будет. Рутина обычная.

— Я на тебя хочу посмотреть.

— А, ну да, — он улыбнулся, — цирк! На арене сегодня и каждый вечер!.. Рассказывал мне, давно уже, один цирковой… Анекдот из их жизни. «Беру кульбит!» — говорит воздушный гимнаст, что работает на трапеции, под куполом, и без лонжи и батута. «Где ловитор?» Ну тот, кто его ловит. «Нет ловитора! Беру другой кульбит! Где Мишка?! Ловитор Мишка берет, гад, пиво в буфете! Прихожу на копчик!! Покорежило…»

Лина захохотала, и Александр, заглядевшись на нее, чуть не врезался в задний бампер «Волги».

Из нее выскочил Антон. Подбежал.

— Дальше не проедем. Надо пешком. Тут недалеко, мы фактически на пляже.

— Был здесь, что ли?

— Был…

Антон кивнул и пошел вперед. Турецкий подал руку Лине, закрыл машину, и они отправились следом за грузной фигурой торопливо шагавшего следователя Липняковского к тому месту впереди, где уже находились несколько человек и мелькали лучи фонариков. Там же темнел и силуэт автомобиля, наверное, это был вездеход «уазик» с включенными фарами.

— Близко не подходи, — шепнул Александр, — не лучшее зрелище.

— Я врач, — так же тихо ответила Лина.

— Извините, Капитолина Сергеевна, — уже нормальным голосом сказал Турецкий, — я совсем упустил из виду этот факт. — Он чуть сжал ее локоть, отпустил и пошел вперед.

Над скорченным, с поджатыми к груди ногами трупом, лежащим у подножия темнеющей массы здоровенной скалы, в примятом кустарнике, сидел на корточках немолодой уже судмедэксперт в светлом халате, а рядом стоял раскрытый его медицинский чемоданчик. Судя по его возрасту, он был не новичок в своем деле. В руках его был фотоаппарат со вспышкой. Шла обычная работа.

Липняковский прямо-таки наехал на него своей тушей, заслонив собой свет автомобильной фары, и судебный медик без слов резко махнул, чтобы тот убрался в сторону. И что-то пробормотал сквозь стиснутые зубы. Турецкий понял, что примерно тот высказал в адрес следователя. Лина подошла сзади и остановилась у плеча Александра.

— Ну что, Зиновий Ильич, как наш утопленник? — спросил следователь, но медик поднял голову, хмыкнул и ничего не ответил.

Турецкий полуобернулся к Лине, встретился с ней взглядом, подмигнул и подошел к эксперту, присел с другой стороны трупа.

— Здравствуйте, Зиновий Ильич, — сказал он. — Не могу добавить: добрый вечер. Меня зовут Александр Борисович. Слушайте, а вам такая странная фамилия — Градус ни о чем не говорит?

Медик уставился на Турецкого:

— Уж не Борис ли Львовича имеете в виду?

— А что, вы разве знаете еще какого-нибудь Градуса? — улыбнулся Александр. — По-моему, это был бы нонсенс.

— Ха! — Медик вскинул руки. — Так старик жив-здоров? Сто лет его не видел! Патриарх!

— Да, и по-прежнему суров с нашим братом, — засмеялся Турецкий. — Ни слова без… э-э-э… — Он обернулся к Лине и прижал ладонь к груди: мол, уж извините!

Лина негромко хмыкнула.

— Совершенно верно! — Судебный медик покачал головой. — Суров! Ох как суров!.. Так вы из Москвы? Неужели из-за этих? — Он кивнул на труп.

— Александр Борисович Турецкий… — начал было следователь, сунувшись вперед, но медик снова, будто от мухи, отмахнулся от него.

— Так вы — Турецкий?! — уже изумленно воскликнул Зиновий Ильич. — Как приятно! Извините, руки. — Он отложил фотоаппарат и пошевелил пальцами в белых медицинских перчатках.

— Нет проблем, — ответил Турецкий. — И что у нас с вами имеется на данный момент, Зиновий Ильич, кроме того, что он — не утопленник и не задушен, а застрелен? Причем не здесь, потому что сюда его привезли уже готовенького, завернутого в целлофан. И в чемодане, так?

Судебный медик многозначительным кивком подтвердил сказанное.

— Антон! — Александр махнул рукой Плетневу, который подошел и тоже наклонился над телом. — Утреннему, видимо, поломали шейные позвонки. Им тоже вы занимались, Зиновий Ильич?

— Да, совершенно правильно. Контрольного и не потребовалось.

— И никаких документов наверняка не было?

— Ничего, пустые карманы, — подтвердил следователь. — Как и у этого.

— У того, кто убил утреннего, были очень сильные, тренированные пальцы. Как у спортсменов или ребяток из спецслужб. А привезли того тоже готовенького и сбросили с парапета… так, Зиновий Ильич? — спросил Александр.

— Именно сбросили. Имеются характерные повреждения.

— А сбросили в той позе, в которой его застала смерть. Теперь этот… Погляди на его куртку. — Турецкий показал пальцем на левый бок трупа.

— То, что его застрелили не здесь, абсолютно ясно, — сказал Плетнев, озабоченно оглядывая тело. — Скорее всего, где-нибудь в городе. Причем в людном месте.

— Верно, — кивнул Турецкий.

— А почему в людном? — раздался голос сзади.

Липняковский обернулся и, разглядев говорившего, махнул рукой, приглашая подойти ближе. Оказалось, что это был тот сержант патрульно-постовой службы, который первым и обнаружил тело скорченного человека, лежавшего в кустарнике, под скалой, почти у самой воды.

— Вот, — сказал следователь, — сержант интересуется.

— Объясни. — Турецкий кивнул Антону.

— Вот, обратите внимание, сержант, — начал Антон, — на положение тела. Оно скорчено. Почему? Потому что сперва его обернули полиэтиленом, а потом засунули в какую-то большую сумку, вроде тех, с которыми «челноки» ездят, или в чемодан. Зачем это нужно было? Затем, чтоб ваши коллеги не обратили внимания на тяжелую, подозрительную ношу. Согласны?

— Да-а, — с заметным почтением ответил милиционер.

— А почему в людном месте? — продолжил «лекцию» Антон, внутренне радуясь, что с Сашей, кажется, устанавливается контакт. — Потому что стреляли из пистолета с глушителем. На громкий выстрел вы бы отреагировали однозначно, правильно?

— Так точно, — заинтересованно ответил милиционер. — А про полиэтилен откуда? Когда я тело обнаружил, ничего такого рядом не было.

— Конечно, потому что убийцы наверняка выбросили уже его вместе с пустым чемоданом или сумкой на первой же свалке, не привлекая к себе подозрений. А для дурачков — вдруг поверят? — подкинули как утопленника, которого волной могло на берег выбросить. Но после пребывания в воде у трупа вид другой. А насчет полиэтилена, — Плетнев показал пальцем на то место, куда нацелил его Турецкий, — вот здесь все прекрасно видно. Следы крови размыты по куртке. Обратите внимание на эти разводы. Вы, когда мясо покупаете и дома разворачиваете упаковку, помните, как она внутри выглядит? Вот примерно то же самое.

— Угу. — Турецкий снова кивнул. — И чтоб между трупами мы не установили связи, выбросили их в разных местах. Это тело успело окоченеть, пока везли. В чемодане. Место потемней выбирали. Или ждали, когда народ разойдется… Того, из багажника, выбросили сразу, а с этим пришлось, видно, поездить… Какие у нас наиболее массовые места, где люди свободно и без всяких опасений таскают тяжелые сумки и чемоданы? Железнодорожный и автовокзал, аэропорт… Морской порт не проходит, там просто в воду спустили бы — и баста. Завтра же, с раннего утра, Витольд Кузьмич, если мы уже не опоздали, надо тщательно прочесать всю местность вокруг них — на предмет гильзы, следов борьбы, крови…

— А почему вы говорите, что везли в одной машине? — снова вклинился настырный сержант.

— А это можно определить по состоянию трупов, — ответил Турецкий.

И Плетнев пояснил:

— Тот, что найден ранним утром, у лестницы на пляж, был просто окоченевшим. А этот целый день пролежал на солнцепеке. Нашли б их одновременно — и внешний вид был бы одинаковый.

— Ну дают! — сказал кому-то сержант. — Во, блин, москвичи, в одно касание работают!..

Турецкий усмехнулся: ну все, хватит спектакля… И обратился к медику:

— Зиновий Ильич, можно рассчитывать завтра на пульку? Хорошо б ее идентифицировать поскорее. Кстати, Витольд Кузьмич, если у тех, которых нашли на железной дороге, имелось оружие, попросите криминалистов прикинуть, хорошо? И про дактилоскопию не забудьте, нужны будут пальчики всех без исключения. А мы завтра, на утреннем совещании, вернемся к этому вопросу. Хорошо? И если это не зачистка, то я поставлю вам бутылку хорошего коньяка, идет?

— Согласен! — засиял Липняковский. — А если зачистка, я — вам.

— Тогда покупайте заранее. — Турецкий засмеялся. — Ну, с вашего разрешения, не будем больше мешать? А то мне еще машину надо вернуть хозяевам… Капитолина Сергеевна, вы присмотрелись, не ваш пациент?

— Трудно сказать… темновато, мягко говоря.

— А мы вам завтра их фотографии покажем, если не возражаете. Опознавать-то все равно придется… Зиновий Ильич, мое почтение! У тебя есть проблемы? — обернулся он к Антону.

— Нет.

— Ну и хорошо, до завтра. Машинку подошлете? А позже я возьму напрокат, чтоб не утруждать, ладно?

Следователь попытался возразить, но Александр остановил его жестом:

— Не надо, не люблю доставлять лишние хлопоты.

Александр подхватил Лину под руку и повел ее по скользкой гальке, а потом по песку — к машине. А каблучки-то у нее высокие. Мужественная женщина…

Они молча ехали к центру. Лина была сосредоточенной, задумчивой. Александр поглядывал на нее и тоже не спешил оборвать тишину. Но долго не выдержал, заговорил этаким гаерским тоном, как бы для широкой публики:

— Едет себе и думает: эва, блин, какой я ей спектакль разыграл! Ну как же, мастер ведь! Павлин! Распустил хвост! И сам весь надутый, довольный… охмурил, охмурил девушку… — И перешел на нормальную, усталую речь: — Вот же сукин сын, а? Лина, дайте мне в ухо, что ли, а?

— Запросто! — охотно откликнулась она. И, потянувшись к нему, схватила его за голову и стала звонко целовать в щеку. — Вот тебе, хвастун! Вот! Сразу все взял в свои руки и никого не обидел при этом. Умничка!.. Это правильно, что ты Антона не пригласил?

— А там моя родня, а не его. И я не хочу, чтоб он на тебя смотрел так, будто все понимает. У меня для этого моя тетка есть…

Моцарт влез в самое неподходящее время. Саша достал трубку, посмотрел.

— Меркулов звонит, — сказал Лине. — Зам генерального прокурора… Привет, Костя. Какие проблемы?

— Как вы там? Нашлись? — Слышимость была хорошая, и Саша чуть отстранил трубку от уха, так что и Лина слышала Меркулова.

— Да, я сейчас как раз с очередного трупа возвращаюсь. А что по моему делу?

— Ты знаешь, даже не ожидал. Есть новость. Имеется подполковник милиции из Екатеринбурга. По твоим фотографиям родственники вроде бы опознали его. Завтра с утра к вам вылетает дочь Людмила Владиславовна Макушкина. Я звонил вашему прокурору, ее встретят в аэропорту и привезут в прокуратуру, где ты с ней сможешь встретиться и решить свои вопросы. Так что, как видишь, я выполнил твою настоятельную просьбу! — В голосе послышался начальственный рык.

— Костя, не заводись. У меня сейчас не то настроение, да и тебе спать пора. Я, между прочим, тоже выполнил твою просьбу, несмотря на то что вполне мог бы и удариться в амбицию, поскольку не люблю, ты знаешь прекрасно, когда за меня решают, каким мне быть. И — тем не менее. Так что квиты. Начинаем с нуля. За то, что помог неизвестному тебе человеку, говорю спасибо, хотя я мог бы этого тебе и не говорить. Не велик барин!

— Чего?! — Показалось, что Меркулов подавился.

Турецкий расхохотался:

— Слушай, Костя, всю жизнь тебя знаю, что ж ты совсем не меняешься? Так же нельзя! Ну ладно, помирюсь я с твоим козлом, черт с ним, все равно от вас не отвяжешься… Завтра и помирюсь. Ах, Костя, а какой у нас сегодня шашлычок! А какие чудесные девушки! Это же юг, Костя! Тут каждая — красавица, а каждая вторая — чудо!

— Ты нарочно, да? — печально сказал Меркулов. — Ну никакой совести! Господи, и кого я воспитал на свою голову?! — Он застонал.

— Это судьба всех макаренок и прочих песталоццей, я правильно произнес?

— Да ну тебя к черту! — плачущим голосом воскликнул Меркулов. — Звони!..

Лину заинтересовал, как она сказала, «предмет их торга». Что за неизвестный? И Саша рассказал ей все, начиная с минуты своего приезда и кончая сегодняшним утром, когда Полковник Володя сказал ему о трупе. Ну и о своих мыслях на этот счет.

Она внимательно выслушала, а затем сделала неожиданный для него вывод.

— Поразительная вещь! — сказала словно самой себе. — Вижу тебя — еще и дня не наберется, а ты умудряешься все время открываться новыми и новыми гранями!.. Слушай, кто ты такой?

— Одно слово, — ухмыльнулся и нагло облизнул губы, глядя на Лину, — Турецкий, наверное…

Торжество в основном закончилось, народ собирался расходиться, но сидели за столом главным образом потому, что ожидали их. Все понимали: дело есть дело.

— Все, — сказал Саша, запирая машину и передавая ключи ее хозяину.

— А как же?.. — Тетка вопросительно посмотрела на доктора.

— У меня тут недалеко живут мои знакомые, я у них переночую, не беспокойтесь, я предупредила, — ответила Лина, — пешком — пятнадцать минут.

— Но сперва мы будем есть, потому что мы голодные, как тигры, — заявил Александр. — И пить. И попрошу нас не останавливать. А советы тебе, тетка, Капитолина Сергеевна даст по ходу ужина.

Но есть, чтобы поддержать хотя бы компанию, уже никто не хотел, и гости стали собираться. Сергей им помогал. Кончилось тем, что за почти убранным столом остались вчетвером. И пока Саша жарил очередные порции вкуснейшего шашлыка, которого оказалось с избытком, Лина рассказывала, а Сергей записывал все, что надо было знать Валентине. Потом и «старики» ушли в дом, оставив их вдвоем. И вместе с уходом тетки с ее обрученным супругом исчезла у Саши с Линой потребность вообще о чем-то говорить. Вполне достаточно было взглядов. Красноречивых и пылких, словно страстный поцелуй либо затяжной прыжок с парашютом…

Совсем уже поздно Александр заглянул в дом и сказал, что они с гостьей пойдут погуляют, потом он ее проводит и вернется, но, чтобы никого не будить — он настоял, чтобы Сергей остался у них, рано еще тетке оставаться одной в доме, — словом, он не будет шуметь, а устроится на террасе, куда бросил спальный мешок. На всякий случай. Хотя мог бы поклясться, что случая воспользоваться им не будет.

Да его и не представилось.

У каждого человека — мужчины или женщины — есть друг (подруга) на самый крайний либо деликатный случай в жизни. Давняя подруга Лины жила действительно в пятнадцати минутах неспешной ходьбы от дома Валентины Денисовны. И это расстояние, которое ему пришлось пройти, как показалось в эту ночь Александру Борисовичу, было самым длинным за всю его жизнь — шел и не чаял, когда ж наконец эта чертова дорога закончится!

Но зато когда пришли и открыли дверь в пустой дом — подруги, естественно, не было, — он имел уже все основания заключить эту женщину в объятия, чтобы не разжимать их уже до утра. Впрочем, если бы даже и захотел, у него ничего не получилось бы — объятия Лины оказались ничуть не слабее…

И одну вещь он все-таки понял за полтора десятка лет привычной семейной жизни: когда женщина тебя боготворит — не на словах, а ты сам видишь это в ее глазах, обращенных внутрь тебя же, — все то же самое становится совершенно другим…

С этим новым чувством нежной благодарности к женщине, лежавшей на его руке, он и открыл глаза с первыми лучами солнца.

Глава пятнадцатая НАЙТИ СЕБЯ…

Людмила Владиславовна оказалась невысокой, светлоглазой и светловолосой, полненькой тридцатилетней женщиной с миленькими ямочками на щеках. Когда она улыбалась, наверняка они становились просто очаровательными. Но лицо Люси, как она попросила себя называть, не улыбалось, напротив, оно было сосредоточенным, застывшим в ожидании. Может быть, в ожидании чуда?

Так подумал Александр Борисович и спросил:

— Вы любите своего отца?

Она не смогла ответить, только зажмурилась и затрясла головой, словно боясь словом спугнуть надежду…

Рано утром, проводив Лину до остановки автобуса, Саша на всякий случай спросил у нее, какое лекарство взять с собой, если вдруг женщине станет плохо? Он не думал о том, что так будет. Но, проведя в своей рабочей биографии сотни, если не тысячи, опознаний, и в куда более жестких условиях, как-то не задумывался об этом. Врач, тот же судебный медик, всегда находился под боком, чтобы в нужный момент прийти на помощь. А тут он решил провести опознание не в помещении, а прямо на улице. На том же пляже, может быть. На лавочке где-нибудь. Он не хотел травмировать ни Володю, ни женщину. Несмотря ни на что, вопросы у него еще оставались и полной уверенности не было. Да и нет ничего хуже разочарования, когда ты празднуешь победу…

Все это он и попытался объяснить Лине. Но оказалось, та поняла с первой фразы. Разговор-то был вчера, и она ничего не забыла.

— Знаешь что, — сказала она, увидев уже подходивший автобус, — проведи свое опознание где-нибудь сразу после одиннадцати. А за мной пришли машину. Я возьму все, что тебе потребуется. И сама посмотрю, чем можно будет им помочь.

И, торопливо чмокнув его возле уха, уехала.

В половине девятого за Турецким пришла «Волга» с мигалкой — машина самого прокурора. За ним приехал Антон. На что он рассчитывал, неизвестно, но разговора у него с Александром не получилось по простой причине: шофер же! Зачем посторонним что-то знать? Да и не созрел он еще, честно признаваясь себе в этом, думал о себе Турецкий. Опять же и прошедшая ночь… — вот уж воистину ночь нежна! — уводила праведные мысли в какую-то иную сторону…

Но утреннее совещание следственно-оперативной бригады, которая занималась уже возбужденным прокуратурой уголовным делом о диверсии в энергетической системе края, имея уже подозреваемого, который содержался под стражей, а также одного из сотрудников электростанции, объявленного в розыск, Александр Борисович провел в четком деловом ключе. Чем, кстати, перетянул на свою сторону членов бригады, не любящих «варягов» и давно привыкших к долгим рассусоливаниям руководства прокуратуры по любому поводу. Тем более такому важному!

А обсудить было что. И эксперты-криминалисты постарались, и судебный медик не задержал. Правда, Зиновию Ильичу для этого пришлось плотно поработать в течение ночи, чтобы определиться со смертельными ранениями у обнаруженных трупов — и в районе городского пляжа, и возле полотна железной дороги.

Ну в последнем случае, как докладывал он, видя, насколько доброжелательно и благодарно относится Турецкий к его выводам, картина вообще представлялась исчерпывающей. То есть, другими словами, «важняк» Липняковский мог сразу бежать в ближайший гастроном за коньяком, если не послушался московского коллегу и не сделал это еще накануне вечером. Шутка прошла. Народ оценил. А улыбки и доброжелательное отношение даже в самом серьезном деле — это уже, считай, полдела…

Эксперт-криминалист, которому предстояло идентифицировать еще найденное оружие, уже по первым прикидкам мог сказать, что догадки следствия ложились, как пули, совсем рядом с яблочком. А за окончательными выводами дело не станет, уже сегодня, к вечеру, можно будет докладывать руководству о первых следственных действиях, установивших непосредственную связь между отключением света в городе и рядом вышеназванных убийств.

Липняковский, с раннего утра принявшийся за просмотр лазерных дисков и компьютерных дискет, обнаруженных в сумке одного из убитых, в буквальном смысле взялся за голову. Такой полной, почти исчерпывающей информации он даже и предполагать не мог!

Собственно, об этом и пошел главный разговор. Можно было только благодарить неизвестного информатора за представленный отчет. Но… нельзя было исключить, что именно по этой самой причине и начался шквал убийств. Иначе говоря, можно было предположить, что одним из пяти трупов и был тот самый информатор, игравший едва ли не ключевую роль в операции «Конец света», как теперь и в прокуратуре станут называть трагическое происшествие в городе.

Можно было также предположить, что охота, окончившаяся (если она действительно закончилась!) пятью трупами, шла именно из-за этих дисков. Конечно, информацию, заключенную в них, следовало еще тщательно проработать и обобщить, прежде чем делать окончательные выводы о личности заказчика. Но он уже был. И на совещании приняли решение немедленно установить плотное наблюдение за крупным московским «фирмачом» Григорием Алексеевичем Переверзиным.

Лицо это было, как показала первичная информация, достаточно влиятельным в большом бизнесе и, как выяснилось, даже в правительстве. Следовательно, и решение о наблюдении за ним потребует санкции, возможно, и на высшем уровне. Но это уже — детали. За них взялся отвечать лично Александр Борисович. И все присутствующие на совещании, что называется, вздохнули с облегчением. Именно этот пункт многим казался непробиваемым. Несокрушимым.

— Ничего, — утешил Турецкий, — и не таких брали…

И подумал: «Чаще, правда, пытались, но в самый последний момент возникала „политическая нецелесообразность“, после чего фигурант благополучно исчезал из поля зрения правоохранительных и следственных органов». Но информировать об этом провинциальных следователей и оперов, накушавшихся в своей повседневной практике этой «нецелесообразности» по самое не могу, не стал. Зачем им лишние разочарования? Ну а вдруг? И что тогда говорить им станешь, самонадеянный ты наш Александр Борисович? Что доказывать? Какую осмотрительную справедливость?..

«Странно, — пришла мысль, — а вот Лина почему-то поверила вчера в то, что я раскрою преступление. Вернее, она и не сомневалась в этом…»

И об этой стороне дела они успели перекинуться, пока гуляли по ночному городу. Или делали вид, что гуляют, когда маршрут и конечный пункт его был уже им обоим предельно ясен. Саша, как обычно, сомневался, не сильно, но так, в меру. А она готова была сердитой птицей исклевать его всего за эту неуверенность! Смешная… Он сказал, что различает женщин по двум птичьим типам: чайка и скворчиха. Первая, конечно, прекрасна, но готова в любую минуту, как показывает практика озерного и речного Подмосковья, сменить ареал своего питания и легко отказаться от живой рыбы в пользу отходов помоек. А невзрачная, заботливая скворчиха никогда не позволит себе и своим птенцам изменить живой природе. Добавил еще, что в ней, в Лине, обнаружил блестящее сочетание грации чайки с нежностью скворчихи. Вот уж выдал! Ну, конечно, это в нем взыграл загубленный практической юриспруденцией журналистский талант. Главное — вовремя взять себя в руки и перестать пудрить мозги красивой женщине, которая смотрит на тебя с нескрываемым восторгом. И воздастся тебе!..

А как воздалось, господи!.. Александр Борисович быстро взял себя в руки, вспомнив, что в ближайшие часы снова увидит ее, свою птицу… И что в душе у него творится такое, чего понять нельзя… Он незаметно оглядел присутствующих — не заметил ли кто его «раздвоения»? Нет, все смотрели заинтересованно и слушали внимательно.

Итак, если с заказчиком дело стало проясняться, то с исполнителем оставался по-прежнему большущий вопрос. Да, какой-то текст записан. И кликуха его имеется интернетовская — Уайт Спайдер, но проблемы эти знания не решали. Тут еще работать и работать. Пахать, иначе говоря.

А время между тем приближалось к одиннадцати. Пора было заканчивать одно дело и начинать другое. И какое из них было для него важнее, Турецкий вряд ли сказал бы с ходу…

В общем и целом, как говорится, задания были розданы, Липняковский, как заправский диспетчер, установил временные рамки, и Александр Борисович счел себя на сегодня свободным. Многим здесь было уже известно, что у него есть в городе еще одно дело, которым он занимается уже по собственной инициативе. Но разъяснения не требовались: раз занимается, значит, так нужно…

Лина подъехала на машине прокуратуры чуть позже одиннадцати — больница, и этим все сказано. Он посмотрел: она выглядела так, будто искупалась в живой воде. Черт побери, что не сделает с женщиной проснувшееся чувство!..

Турецкий познакомил Лину с Люсей, женщины посидели на лавочке, рядом с прокуратурой, о чем-то поговорили. А Александр Борисович тем временем попросил водителя быстренько отвезти его к городскому пляжу. Он хотел убедиться, что Володя на своем привычном месте. Ну и попросить того о дружеском одолжении одеться ненадолго, поскольку он придет сюда с двумя знакомыми женщинами, которые впервые в этом городе и хотели бы посмотреть на этот пляж, вообще оглядеться, может, им здесь понравится отдыхать. Он не думал, что Володя станет возражать, ведь и ему, возможно, будет приятно общество красивых женщин…

Затем он вернулся вместе с Люсей и Линой. Предупредил дочь Макушкина, что та должна для начала постараться вести себя нейтрально, какие бы чувства ее ни обуревали, ведь реакция Володи, который совсем и не Володя, может оказаться непредсказуемой. А уж если она его действительно узнает — почему-то у Саши такой уверенности совсем не было, о чем он мимикой и постарался сказать Лине, — тогда можно будет решить, как обставить возвращение потерянного человека. Для этого есть доктор. Можно ж, наконец, и до Зильбера дозвониться! А потом, Лина говорила, что есть же и здесь, в городе, и прекрасная клиника, и хорошие врачи-психиатры, которым можно показать Володю. Все в наших руках. В наших… Она приняла его заботы уже и на себя…

Люся крепилась, но давалось ей это с трудом.

И последние шаги по пляжной гальке к старому лежаку, на котором продолжал лежать, читая газету, одетый Полковник Володя, ей дались с огромным трудом. Турецкий сам взял ее под руку и почти подтащил к Володе.

— Батюшки! Кого я вижу? — начал он свою игру. — Да вы ли это, дорогой Полковник? — При этом он подмигивал Володе, приглашая и его принять участие поиграть немного в присутствии молодых и красивых женщин. А сам внимательно наблюдал за реакцией Люси. Впрочем, о том же он попросил и Лину, больше надеясь на нее, нежели на свою реакцию. Лина положила в сумочку все необходимое: и шприц с каким-то лекарством, и прочую «медицину».

Вежливый Володя поднялся с лежака и окинул взглядом женщин. По его виду нельзя было ничего понять. Он поклонился, представился уже привычным: «Володя», помолчал и добавил:

— Можете называть просто Полковником, мне это тоже привычно.

И пока он говорил, Александр Борисович не спускал глаз с Люси и видел, как с раскрасневшихся от волнения ее щек, когда она приближалась к пляжу, словно стекала краска: они все больше бледнели, приобретая серый, даже землистый оттенок. И он все понял: не тот!

Увидела и Лина, из-под нахмуренных бровей быстро взглянула на Сашу и медленно, отрицательно качнула головой, сразу опустив глаза. И чтобы не затягивать явно теперь уже тягостный момент, сказала, стараясь придать голосу оживление:

— А что здесь еще есть у вас на пляже? — но обратилась, естественно, уже не к Володе, а к Саше. — Мы могли бы с подругой посмотреть? А потом решим, где будем купаться, хорошо? Вы, Володя, не станете возражать, если мы походим, посмотрим?

Странно, но он тоже мгновенно потерял к гостьям интерес. Сказал, что не возражает, и отвернулся. Спокойно, как от пустого места. Видно, женщины Турецкого не пришлись ему по душе. И когда они, попрощавшись, на что Полковник вежливо кивнул им, пошли наверх, к лестнице, Турецкий задержался и, присев на лежак, спросил:

— Ну что, Володь, не понравились?

— Нет, — ответил он спокойно, — они обе хорошенькие. Но… вы понимаете, Александр… В моем положении… Мне некуда их пригласить, вот в чем дело. Поэтому я подумал, зачем же оставлять им какие-то надежды, которым не суждено сбыться, правда?

Он был абсолютно прав, этот забывший себя человек. Зачем подавать кому-то надежду?..

— Что ж, — Турецкий вздохнул и поднялся, — нет так нет… Мы попозже встретимся, Володя. Как там сказано? У нас еще будет небо… Не помню!

— В алмазах, — спокойно ответил Полковник, будто эти слова и у него вертелись на языке.

«Черт возьми! — мысленно воскликнул Турецкий, глядя на Володю остолбенело. — Неужели не все потеряно?!»

Он еще не знал, к чему это у него вырвалось, но понимал, что определенно не зря!.. И если признаться, что ты не намерен терять присутствие духа, то отрицательный результат — тоже результат.

А несчастная, разочарованная женщина, выходит, зря совершила свой дальний перелет? Или все-таки не зря? Философский вопрос, и пусть на него попробует ответить Лина. Уж очень хочется узнать, что она думает по этому поводу и вообще…

«Ничего не кончено!» — приказал себе Турецкий, поднимаясь по лестнице к набережной.

Впереди его ожидали две женщины, сзади на лежаке замерла скорбная фигура человека. И Александр произнес фразу, которая станет на ближайшие, а может, и на более отдаленные дни для него своеобразной целью, ради которой стоило пошевелить мозгами:

— Ты найдешь себя, Володя!.. Тебе досталось от судьбы, ты забыл все, но… остался человеком. Не каждый способен… — Александр Борисович задумчиво покачал головой и добавил: — Да и обещанный нам с тобой конец света так и не состоялся…

Content

Незнанский Фридрих Забыть и выжить

Фридрих НЕЗНАНСКИЙ Забыть и выжить

Пролог У БОГА ПОД БОКОМ

Глава первая КРИЗИС СИСТЕМЫ

Глава вторая ПОЕЗД НА ЮГ

Глава третья ЦЕНА ХАЛЯВЫ

Глава четвертая НОЧНОЕ ШОССЕ

Глава пятая ТЕТКИНЫ СТРАДАНИЯ

Глава шестая ОСКОЛКИ СОБЫТИЙ

Глава седьмая БОМЖИ

Глава восьмая В ОБЪЯТИЯХ ФЕМИДЫ

Глава девятая ОШИБКИ ПРОФЕССИОНАЛОВ

Глава десятая ЧУЖАЯ БОЛЬ

Глава одиннадцатая ШПИОНСКИЕ СТРАСТИ

Глава двенадцатая ПЕРВЫЕ НАХОДКИ

Глава тринадцатая ПО СЛЕДУ

Глава четырнадцатая ВЕЧЕРОК, ПЕРЕХОДЯЩИЙ В НОЧЬ…

Глава пятнадцатая НАЙТИ СЕБЯ…