Татьяна Степанова Царство Флоры

Глава 1 «ЦАРСТВО ФЛОРЫ»

Если бы кто-то в это майское утро мог подняться на дельтаплане и взглянуть с высоты птичьего полета, то увидел бы все сразу — поля, делянки, покрытые хвойным ковром, пластиковые купола новеньких оранжерей, ряды саженцев, тянущихся в струнку, как солдаты на параде, липовую аллею, ведущую к двухэтажному зданию, обшитому белым канадским сайдингом, кусты персидской сирени в пике цветения, в фиолетово-лиловом своем зените.

С высоты птичьего полета были бы видны и глухие заборы по периметру, и дальняя полоска леса, и высоковольтная линия параллельно шоссе, по которому с утра и до ночи, с ночи и до утра текут потоки машин. Город был рядом, за автотрассой, наступал, отвоевывая участки для новых жилых микрорайонов, магазинов, кафе, бензозаправок, моек, кинотеатров. За четырнадцатым микрорайоном уже возводили элитные пятнадцатый и семнадцатый, для шестнадцатого засыпали бывшее летное поле бывшего спортивного аэродрома. Для восемнадцатого микрорайона, который значился в генеральном плане строительства, здесь уже не хватало места.

А там, за шоссе, была совершенно иная страна — это сразу бросалось в глаза с высоты птичьего полета. Если только, конечно, бесстрашно взмыть на дельтаплане, надев искусственные крылья.

Стая крикливых галок… Кромка леса на горизонте. Растворенные настежь ворота, три грузовичка-»Газели» выруливали из липовой аллеи к белому зданию, в котором никто уже не узнал бы прежнюю полуразвалившуюся совхозную контору.

Четвертый грузовичок стоял напротив входа. Трое рабочих в синих комбинезонах загружали в кузов большие картонные коробки. С крыльца за ними наблюдала молодая женщина — руки в бока, очки в модной оправе на кончике вздернутого носа (как только держались?), на загорелом скуластом лице выражение озабоченной решительности и редкого профессионального рвения.

— Марина Николавна, полнехонько тут, финиш! — крикнул ей один из рабочих.

— Отъезжай! — Голосок у Марины Николаевны был звонкий, командирско-комариный. — Следующая давай!

На борту подрулившей «Газели» было нарисовано что-то яркое, приятное глазу пестротой, но абстрактно непонятное — пятна ли, цветы ли. Все объясняла надпись: «Компания «Царство Флоры» — благоустройство и озеленение участков, ландшафтное проектирование. Поставки цветов в любой регион России».

Рабочие поднялись на крыльцо, Марина Николаевна посторонилась. Она осталась снаружи, а рабочие начали забирать коробки. В помещении было прохладно, солнечные зайчики пятнали дощатый сосновый пол. Сосной внутри было отделано все — стены, потолок, окна. В открытую дверь просачивался легкий ветерок. Пахло струганым деревом и словно бы пролитыми духами. Запах шел из запакованных коробок — розовый, густой. Из соседнего помещения, несмотря на то что дверь туда была плотно закрыта, сквозь невидимые глазу щели тянуло другим ароматом — тонким, нежным, кружащим голову.

— Как они тут не задохнутся? — хмыкнул один из рабочих. — Слышь, я вот на Восьмое марта Верке своей розы купил, а потом…

— Ты, Митрич? Розы? — перебил напарник.

— А че, не могу, што ль? Мы пятнадцать лет с ней женаты, канючила она все — ласки не вижу, внимания, хоть бы цветочек когда… Ну и преподнес ей. Так мы, веришь, потом всю ночь заснуть не могли. Поставила она розы-то в вазе сдуру на трюмо, так такое, скажу тебе, от них амбре. У меня голова наутро как с бодуна. Их там, в букете, пяток и было-то всего, а тут, мать честная, целые охапки. — Он осторожно колупнул крышку коробки, приподнял картонные створки.

В коробке, как и в десятках других, были свежие розы — в этой сплошь темно-красные, в других белые, пурпурные и желтые.

Когда погрузка закончилась, Марина Николаевна отметила наряд.

— Ехать как к заказчику, знаете? — деловито спросила она. — Это в самом центре — Палашевский переулок, здание банка «Прогресс и развитие».

Банк «Прогресс и развитие», имевший шикарный офис в Палашевском переулке, праздновал десятилетний юбилей со дня своего основания. К знаменательной дате он сделал «Царству Флоры» крупный заказ на поставку цветов для украшения президиума собрания акционеров и банкетного зала. Три «Газели» увезли коробки с розами, закупленными фирмой специально для этого случая в оранжереях под Иерусалимом. Закупку делала младший флорист Марина Николаевна Петровых. Три дня как она вернулась из Иерусалима, средиземноморский загар еще не успел смыться, и она была этому безмерно рада.

Четвертый грузовичок должен был развозить другие заказы — миртовые деревца в горшках для кафе на Кузнецком, свадебные букеты и несколько флористических композиций в подарочном оформлении фирмы.

— Подождите меня на рецепции, — приказала Марина Николаевна молоденькому водителю, недавно принятому на работу. — Там внутри подождите и не трогайте ничего. Нет, мирт можете грузить, только очень осторожно, понятно?

За работой часто забываешь о себе. Но природа берет свое — Марина Николаевна ринулась в туалет. А новичок-водитель прошел через прохладное, освобожденное от коробок помещение, давя юрких солнечных зайчиков на дощатом полу, открыл ту, вторую дверь, как сезам.

Когда-то давно, когда в этом здании — еще таком неказистом, не ведавшем евроремонта — ютилась совхозная контора, здесь нельзя было повернуться от столов и шкафов, за которыми день-деньской заседали и курили, кричали друг на друга и по плохонькому телефону, требуя корма и запчасти для тракторов, скрипели перьями, печатали на раздолбанных машинках, щелкали на счетах. Сорок лет назад, тридцать лет назад, двадцать лет.

А потом контора сгинула в небытие. В старом здании начался большой ремонт, уничтоживший перегородки, столы и шкафы, источенные жучком. И оказалось, что места даже слишком много. А свет чисто вымытых окон не только достаточен для нашего сумрачного северного климата, но даже избыточно ярок, лучезарен.

Новичок переступил порог и замер в восхищении, как и многие до него. Здесь было очень много цветов. Была и мебель — удобная офисная, но она как-то терялась в разноцветном душистом море «образцов продукции». На специальных подставках в керамических вазах, в глиняных горшках, в стеклянных сосудах вдоль стен, в углах и в центре стояли цветы, цветы, цветы.

Но что-то было здесь не так. Что-то было еще — кроме. Кроме сладкого волшебного аромата. Кроме этой красоты и хрупкости. Помимо разноцветного буйства лепестков, бутонов, листьев, стеблей. Кроме лилий и роз, тюльпанов, нарциссов, крокусов и гиацинтов, кроме…

Что там за алые брызги? Вон там? Так странно похожие на бутафорскую театральную краску? Это кровь?!

Водитель невольно попятился. Потом мотнул головой, как упрямый бычок. Вдохнул полной грудью. Как тут душно от этого запаха. Голова закружилась, неудивительно. А это же… это же просто картина на стене. Большая картина. А он-то, чувак, деревня…

Он направился к противоположной стене, осторожно лавируя между подставками, вазами, ящиками. У него было ощущение, будто он плыл на лодке по озеру, только вот вместо кувшинок на него снизу глядели желтые подсолнухи. Это в мае-то подсолнухи? Откуда? Какими судьбами? Странное чувство не отпускало, голова кружилась все сильнее.

Он приблизился к стене, буквально уткнулся в нее — нет, это не картина, это какая-то ткань, навроде гобелена. Коснулся ее — новая, плотная, а по ней выткан рисунок. Что-то вроде здоровенного ковра, явно заграничного.

Отступил слегка: вау, сиськи женские! Этакая белая нежная голизна, перламутровая нагота бедер, обнаженной груди. Отступил еще. Вот так-то лучше, отчетливее. Сюжетцы такие только в музее и видел, когда еще в школе ездили в Питер на экскурсию во дворцы, — голые боги и богини, амуры и психеи.

Но тут что-то другое, необычное — дождь из лепестков над цветочной поляной, взвихренные в танце одежды, люди, земля, трава, четверка лошадей в солнечном диске — там, наверху, в вытканных шелком небесах.

И — разящее лезвие, направленное прямо в чью-то голую грудь. Разинутый в яростном крике рот — мука боли. Кровавая рана — и чей-то взгляд, устремленный на нее искоса, с хищным любопытством.

Водитель вздрогнул, быстро обернулся. На пороге за его спиной стояла Марина Николаевна. Вытирала мокрые руки махровым полотенцем.

— В ступор впали, молодой человек? — осведомилась она насмешливо. По возрасту, правда, она была старше «молодого человека» всего лет на пять, не больше.

— Штука какая у вас крутая на стене висит. Вроде картина, а вроде ковер. — Парень сглотнул, ему хотелось курить.

— Это Андрей Владимирович привез из Франции. Нравится? Это гобелен по картине, на фабрике под Версалем такие ткут, потом туристам продают. Так, ладно, пора за дело. Забираете это и это, осторожно. — Марина Николаевна указала на пышные огромные букеты, состоящие опять-таки из сплошных роз.

— А чего это мужик там такой чудной? — спросил водитель, тыча в гобелен. — Вон тот, голый, в шлеме с перьями. Меч рукояткой в землю воткнул. Зарезаться, что ли, хочет?

Марина Николаевна глянула на гобелен. Он был ей так хорошо знаком, что уже успел надоесть. Успело надоесть и то, что почти все, кто попадал сюда, в это помещение, впервые, задавали ей одни и те же вопросы ПРО ЭТО.

— Это гобелен по картине французского художника, называется «Царство Флоры», — сухо ответила она. — С Интернетом дружите? Ну, так почитайте, и все узнаете, раз так моментально запали. И давайте быстрее поворачивайтесь, любезный, вам заказы до двух надо развезти, а сейчас без малого одиннадцать.

Водитель забрал букеты. Он хотел было спросить еще: «А чегой-то там кровью на цветах набрызгано на этом вашем гобелене?», но не стал. Марина Николаевна ему не слишком-то понравилась — и эти ее модные очки-гляделки, и тусклые волосы, собранные сзади, и то, что она только что из туалета — вон руки еще влажные.

Потом он вернулся за последним заказом. Рассматривал гобелен, пока Марина Николаевна возилась возле букета — нет, точнее, цветочной композиции в корзине из соломки. Композиция была выполнена в бело-розово-зеленых тонах. Розы здесь уже не использовались, только нарциссы и гиацинты на фоне темно-зеленых листьев, увитых лианой. Прежде чем упаковать корзину в шуршащий пакет, она воровато сунула руку в цветы и достала оттуда открытку. Впилась в текст — ее интересовала подпись. Она должна была знать имя того, кто посылал эти цветы по этому вот адресу: Долгоруковская улица, 28/2, квартира 195. Имя было другое, совсем не то, что она ожидала. Надо же… а она-то психовала… А это вовсе не он шлет ей цветы…

— Вот тут адрес, передадите Пеговой Ф.И., от кого, там все написано. — Марина Николаевна вручила корзину водителю. — Ну? Что-то еще?

Водитель принял груз в охапку. На пороге не удержался, обернулся — в воздухе кружились солнечные пылинки. Пропасть цветов. Гибель цветов. И — гобелен на дальней стене: раскинувшиеся в ленивых позах среди травы и цветов тела. Кудрявый пацан, любующийся своим отражением в сосуде с водой, кони в облаках и их неистовый возничий, наклон, поворот, изгиб, пластика, как в балете, взгляд в упор — из-под длинных ресниц. Лезвие меча, всаженное рукоятью во влажную землю, прорастающую семенами. Тот, кто воткнул этот меч, через мгновение бросится на него. Напорется грудью. А у того, другого, который с копьем, все бедро располосовано, в крови. Он еще на ногах, опирается на древко, но вот-вот рухнет, уткнувшись лицом в эти цветы, в эти чертовы душные бутоны, в эту жирную, ненасытную землю.

— Дорогая штука, наверное? — хрипло спросил водитель. — Раз из Франции-то?

— Я же вам сказала, это современное, для туристов, — Марина Николаевна махнула рукой. — Для декора стен предназначено, не особо модно, но Андрею Владимировичу нравится.

Водитель уже слышал это имя, когда оформлялся на работу в «Царство Флоры». Так звали одного из совладельцев фирмы.

Дорога все устаканила, только где-то в самой глубинке, на донышке остался дискомфорт, смутное беспокойство — вроде бы совершенно беспричинное.

Нужный дом на Долгоруковской улице водитель, хоть и был новичком, отыскал быстро. Сталинский, восьмиэтажный, рядышком с киностудией «Союзмультфильм». Дверь подъезда открыла консьержка. Пока водитель с корзиной цветов поднимался на скрипучем лифте, в квартире под номером 195 (часы как раз показывали два часа дня) начиналось обычное для ее обитателей утро.

В квартире имелись две большие светлые комнаты — спальня и гостиная. В кухне гудел чудо-комбайн, шинкующий овощи на салат, пахло кофе, пыхтела соковыжималка, сражаясь с неподатливыми гранатами. В спальне, несмотря на то что в квартире обитали двое, была только одна кровать — широкая, затянутая шелковым бельем в леопардовых принтах. Хозяйку квартиры — ту самую клиентку, которой и предназначалась цветочная корзина, — звали Фаиной Пеговой. И вот уже полтора года она делила свой кров с подругой по имени Аля.

А еще в этой уютной, стильно отремонтированной и модно оборудованной квартире было очень много зеркал — в спальне они составляли стенное панно, маскируя двери шкафа, в ванной имелись не только на стенах, но и на потолке, в прихожей два винтажных зеркала были сооружены одно напротив другого, раздвигая сумрачное пространство.

Аля — высокая, угловатая, мускулистая, очень спортивная — деятельно готовила завтрак. Выключила комбайн, вытряхнула из контейнера в салатницу нашинкованную капусту, зачерпнула из открытой банки консервированные ананасы, полила соком, перемешала деревянной лопаточкой.

— Мидии класть?

Через два дня ей должно было исполниться двадцать семь. Когда-то звонкий голос ее осип от бесчисленного количества выкуренных сигарет — три пачки с ментолом и без была ее привычная норма.

— Валить мидии? — повторила она громче. — Радость моя, ты там опять уснула, что ли?

Они встали без четверти два. А легли… Не так уж и поздно, где-то в час, после того как Фаина вернулась домой, но уснули, естественно, не сразу. Им никогда не удавалось сразу уснуть.

— Кофе готов?

Сражаясь с плоской баночкой консервированных мидий, Аля подняла голову — Фаина стояла в дверях, кутаясь в белоснежный махровый халат. Правой рукой потирала висок, левой сжимала белую атласную тапку, расшитую жемчужным бисером. Белая в белом Белоснежка — белокожая шатенка с капризным чувственным ртом, с глазами цвета фиалок. Аля сжала губы — врешь, меня этой твоей ересью подзаборной, метафорами этими стремными не возьмешь. Кожа твоя и правда белая от природы, очень здоровая на вид, гладкая на ощупь, но сколько ты в себя разной косметической дряни для этого втираешь, сутками в SPA торчишь — мне ли не знать. Глаза — верно, очень красивые, синие, фиолетовые, а иногда, ночью, при свете лампы, даже черные, пока в них мутной струей не прыснет страсть.

— Кофе дай, радость моя. — Голос у Фаины был мягкий. Вот этой-то вкрадчивой кошачьей мягкости Аля и не могла никогда противостоять.

Она бросила деревянную мешалку, налила из кофеварки в кружку густой крепкий кофе, подала Фаине.

— Аспирин в ванной в шкафчике? Я забыла. — Фаина отхлебнула кофе.

Вчера, как обычно, по новоиспеченной моде ездила она в Дом музыки на концерт. «Музыкальная эпопея», как и все прочие эпопеи — театральная, тусовочная, клубная, — продолжалась вот уже несколько недель. Фаина откуда-то узнала, что в этом сезоне сюда на симфонические концерты, особенно на модных европейских гастролеров, съезжается Большая Тусовка — реальная большая тусовка, в том числе люди из правительства, из администрации, из мэрии. Вчера давал сольный концерт скрипач из Вены. Брамс, Брамс, сплошной Брамс и немного Дворжака. Фаина — в новом платье от Ланвин — сидела в пятом ряду, пристально изучая переполненный зал. У нее было отличное зрение. А вот слух — музыкальный — отсутствовал напрочь. Если бы он был, ее бы когда-то тогда, давно, не отчислили с третьего курса школы-студии МХАТ, и она бы непременно стала актрисой. По крайней мере, она твердо верила в то, что отчислили ее именно за этот вот пустяк разные там интриганы-преподаватели, а вовсе не за вопиющую профнепригодность к сценическому ремеслу. От Брамса у нее дико разболелась голова. Разболелась так, что захотелось встать посреди второго отделения концерта, подойти к надутому типу в костюме от Армани, что пялился на нее сквозь круглые очки, и на его вопрос: «Любите ли вы, Брамса, Фанни?» — впиться ему зубами в пухлое плечо, прокусив, к чертовой матери, и траурную ткань, и потную липкую кожу.

На горе Брокен говорят: кровь — кровянка — лучшее лекарство от мигрени. Лучше даже, чем гильотина. А разве этот очкарик из Министерства топлива и энергетики за глаза не называл ее ведьмой и стервой? А вон тот, который из «Железных дорог», разве он не предлагал ей совместный отдых на Ямайке без каких-либо дальнейших обязательств и претензий? А у самого ведь жена-ровесница, прокисшая от диабета, и взрослые дети — дочь забеременела, сын развелся вторично.

— Кто-то в дверь звонит, радость моя.

— Я открою, радость моя. — Аля метнулась в прихожую, где итальянский чудо-звонок заливался тактами Нино Рота.

Плоская баночка мидий осталась на столе. Фаина подцепила одну мидию ногтем. Моллюски… Впрочем, есть эту морскую дрянь полезно. Для кожи, для волос. Какой-то там редкий витамин содержится, от него волосы гуще растут. Она направилась в спальню к зеркальной стене, в которую били прямые солнечные лучи. На горе Брокен говорят: глянешь на себя с утра, к обеду повесишься. А вот она себе не представляет жизни без зеркала. Да и на кого еще порадуешься, как не на себя? Разве плоха для тридцати трех лет? Плоха, скажете? Хороша, и даже очень. Алька, радость моя, насколько вон моложе и спортом каким занималась лошадиным, а живот у нее дряблый. И как это только возможно — ноги железные, ногами она своими черт-те что выделывает, а живот дряблый?

В зеркале отражалась смятая постель. Пестрое леопардовое логово. Фаина, контролируя в зеркале каждое свое движение, каждый поворот, грациозно потянулась. Алька, радость моя, уберет — и за мной, и за собой. В конце концов, когда они сходились и решали жить вместе, именно она взяла на себя бремя домашних забот. А общая спальня — это не бремя, это награда, подарок.

— Тебе тут подарок, радость моя. — Аля возникла в дверях с большой корзиной, полной цветов. — С доставкой на дом.

— От кого?

В прихожей, мгновение назад, Аля, торопливо дав водителю на чай, захлопнула за ним дверь, запустила руку в цветы, выудила открытку. Сама не зная того, она проделала точь-в-точь все то же самое, что и до нее Марина Николаевна Петровых, — пробежала глазами текст, впилась в подпись. Однако, в отличие от Марины Николаевны, с облегчением не вздохнула, наоборот, нахмурилась. Едва сдержалась, чтобы не смять глянцевую открытку в кулаке, державшем прежде не только деревянную мешалку, но и лыжную палку, увесистые гантели и спортивную винтовку.

— Из «Флоры», судя по виду? От кого же? Боже, какая красота. Сейчас нарциссы цветут, вот их тут сколько. — Фаина забрала корзину, полюбовалась на свое отражение — она в халате и с цветами. — А это что у нас? Гиацинты или крокусы? Никак не могу запомнить, вечно путаю все названия. Андрей сколько раз мне показывал, объяснял. — Она наклонилась к цветам. — Так кто прислал?

— Читай сама, вот. — Аля подала ей открытку.

«Все равно будешь со мной. Моей. Зацелую. Затрахаю. Арнольд». Лаконично, слишком даже лаконично. Фаина усмехнулась. Адресата она знала. Конечно же, знала. Арнольд… Так звал его только близкий круг, для остальных он был Алексеем, никаким не Арнольдом, самым обычным русопятым Алексеем по фамилии Бойко.

— Что, понравился подарочек? — спросила Аля.

— Поставим здесь, в спальне. Или, может, там? — Фаина кивнула на соседнюю комнату. — Какие крупные нарциссы. А гиацинты что-то мне по форме напоминают. Розовые, упругие… Знаешь, Андрей в прошлый раз что-то такое про фаллические формы в ботанике заливал, есть, оказывается, и такое направление в современной селекции…

— Я сейчас эту дрянь выкину с балкона. — Аля решительно потянула корзину к себе.

— Радость моя, ты что?

— Он же уголовник, этот твой Арнольд. — Аля не отпускала плетеную ручку. — Уголовник, хам. Гадина такая!

— Не страдай ерундой.

— Отдай цветы!

— Ну, на, на, возьми и успокойся. — Фаина сдалась. — Голова у меня раскалывается. Где аспирин?

— Он уголовник, сидел. И вообще… тварь он, подонок. А морда какая у него? Лысый как коленка, затылок весь в складках, сам от жира чуть не лопается.

— Он у нас человек-гора. — Фаина улыбалась, все это ее явно забавляло.

— Но он же сидел, сам этого не скрывает. Арнольд… гнида лагерная… Ну, ладно, этот, босс его Аркадий, у него хоть деньги, капитал, он на тебя его тратить сможет, если захочет. Но этот-то — он же просто у него вышибала, охранник. Служит ему, как пес.

— Я вспомнила, на что похож по форме цветок гиацинта.

— На, забирай! — Аля, вспыхнув до корней волос от этого туманного и в принципе совершенно невинного замечания, швырнула корзину на пол, под ноги Фаине. — Звони ему, благодари, езжай, трахайся с ним до потери пульса. Трахайся, мне-то что!

— Какая же ты все-таки дура, радость моя. — Фаина пошла прочь из спальни, перешагнула через цветы. Нарциссы рассыпались, несколько гиацинтов сломалось, зеленые листья смялись, и только лиана чувствовала себя на полу как дома.

— Да у него все зубы сгнили на нарах! — крикнула Аля. — У всех, кто сидел, так. А у него в особенности, не рот, а щербатая помойка.

— Он регулярно посещает дантиста, сам мне клялся.

— Ну! От зубодера не вылезает. А жрет-то сколько? В «Ермаке», что, сама разве не видела, сколько он жрет? И как только не лопнет, гадина… От пива опух весь, ноги через брюхо свои не видит, да что там ноги… Он и не может уж ничего небось.

— Он может, радость моя. О, еще как.

— Узнала уже, испытала, да? — Лицо Али — в общем-то, весьма миловидное, если бы не резкость, мужественность черт — перекосила гримаса ярости. — Успела уже, интересно, когда? Вчера? А мне врала, что на концерте?

— Какая же ты все-таки дура, повторяю! — Фаина распахнула дверь ванной. Сбросила халат, отразившись спиной, плечами сразу во всех зеркалах.

— А ты… ты такая же гадина, как и он… измучила меня вконец. — Аля топнула ногой. — Думаешь, стерплю, проглочу?

— Перестань, лучше убери этот мусор цветочный и свари еще кофе.

— Я этого твоего Арнольда убью.

— Ты?

— Возьму нож! — Аля схватила длинную пилку для ногтей. — И всажу ему в брюхо. Вот так! — Она с размаху, с неженской силой всадила пилку в подушку, рванула, повернула. На постель посыпались перья, пушинки закружились в воздухе.

Фаина в ванной открыла воду. Пока ванна наполнялась, придирчиво, любовно разглядывала себя в зеркало, поворачиваясь то одним, то другим боком. В ванне клубился горячий пар. Вдруг пахнуло прохладой — Аля распахнула дверь и молча швырнула собранные с пола смятые, умирающие нарциссы и гиацинты в ванну, в ароматную пену.

Глава 2 МЕСЯЦ СПУСТЯ. НА ПОРОГЕ ДОМА

На заднем сиденье черного джипа «Мицубиси Паджеро» горой лежали букеты цветов. Белые лилии соседствовали с чайными розами цвета слоновой кости. Но цветочное благоухание перебивал запах дыма дорогих сигарет. Курили оба — и пассажир, и водитель. Оба примерно одного возраста — за сорок, кряжистые, плечистые. Однако водитель — более мощный, квадратный, пузатый, судя по багровым, одутловатым щекам — любитель пива, водки, шашлыка и немецких кровяных колбас. Водитель предпочитал отзываться на имя Арнольд, и это именно о нем месяц назад, в цветущем мае было столько всего сказано в квартире на Долгоруковской улице. Сейчас на дворе стоял цветущий июнь. Арнольд же, как водится, исполнял привычные ему обязанности личного телохранителя и шофера при особе своего работодателя, а в прошлом тюремного кореша и солагерника Аркадия Суслова, более известного в мире уголовном под кличкой Аркаша Козырной.

Суслов, щурясь, курил сигарету, стряхивал пепел в открытое окно. Джип «Мицубиси Паджеро» как раз завис в пробке на выезде с МКАД на Ярославское шоссе. День клонился к вечеру, и, казалось, вся Москва устремилась безоглядно за город, на дачи.

— Летуна надо покупать, — вздохнул он.

— В смысле самолет? — басом уточнил Арнольд.

— Или вертуна. — Суслов жестом показал пропеллер, кивнул. — Включи хоть музыку, братан, чего так-то загорать в тишине, как в могиле?

В салоне запел Михаил Круг.

— Во жизнь, Аркаша. — Арнольд звал своего нынешнего работодателя в память былых приключений вежливо-фамильярно по кликухе и никогда по имени отчеству. — Этот в земле давно лежит, в черноземе, а голос-то, вот он, живой, как привет с того света. А помнишь, как он тогда на концерте жару давал? Пацаны прям улетали. Кайфово было!

Лет десять назад, в середине девяностых, об Аркаше Козырном, как и о его подручном Арнольде, множество любопытных фактов можно было собрать на периферии — в Чите, в Красноярске, а также в Хабаровске и в Свердловске. И жили они там в то время, и зарабатывали себе на жизнь, как умели, и сидели тоже там — недалеко, всего в какой-то полутысяче километров к северу, и выжили тоже там — выжили в беспощадной мясорубке междоусобных криминальных разборок, которая перемолола почти все их неприкаянное поколение, спровадила на кладбище, увенчав помпезными гранитными крестами.

И, поднаторев в вопросах выживания, с некоторых пор Аркадий Суслов заделался столичным, точнее, околостоличным жителем. Купил землю в подмосковном Пушкине, в поселке Большие Глины, возвел трехэтажный кирпичный особняк с гаражом, сауной и летним разборным бассейном. Вытащил из малоперспективного сибирского захолустья кореша Арнольда (проходившего по многочисленным уголовным делам под своим настоящим именем Алексей Бойко).

Имеющимся капиталом распорядился Аркаша Козырной тоже по-умному, откупив у бывшего владельца Сосо Барайдошвили (его позже нашли под Адлером застреленным в его же собственной машине) сеть автосервисов и моек. И, наконец, счастливо женился. Женой его стала восемнадцатилетняя продавщица из торгового центра, что на центральной площади Пушкина. На юный возраст жены и на свои нескудеющие силы Аркаша Суслов возлагал огромные надежды. Но наследника не мог заиметь целых четыре года. Все как-то не получалось, несмотря на почти титанические усилия. А иметь сына-наследника с некоторых пор было его заветной мечтой. Они с женой что только не предпринимали — пачками нанимали экстрасенсов, ездили в глухую тундру к практикующему сибирскому шаману, специализировавшемуся на усилении половой потенции клиентов за счет воздействия духов земли и снега, посещали монастыри. На восстановление одного из храмов Суслов отстегнул щедрое пожертвование. И свершилось чудо — не прошло и месяца, как жена сообщила ему, что беременна.

Родился мальчик. Завтра поутру жену как раз надо было забрать из роддома. Охапки лилий и роз на заднем сиденье джипа предназначались ей — Суслов, ставший с годами сентиментальным, решил убрать к возвращению жены с сыном весь дом живыми цветами. Заказ был сделан Арнольдом — он знал по собственному опыту одну весьма приличную цветочную фирму. И вот они возвращались домой в поселок Большие Глины — слегка хмельные, вдрызг благодушные, а Суслов Аркаша — тот даже вполне счастливый. Счастье омрачала лишь эта вот треклятая пробка на автостраде.

— Щас двинемся, потерпи чуток, — подбодрил босса Арнольд.

— Чего обидно, едем с тобой из бани, как фраера с чистыми шеями, а тут опять пылища, вонища угарная. — Суслов смотрел вперед — над дорогой в вечернем воздухе клубилось облако смога.

Они действительно скоротали пару ленивых часов в новомодной японской бане, испытали легкий массаж, поужинали в грузинском ресторане на ВДНХ. Потом заехали за цветами. Заскочили попутно еще и в детский магазин «Люлька» — прикупить приданого наследнику. Но там оба как-то растерялись среди колясок, памперсов и погремушек. Спасибо, помогла продавщица, тоже молоденькая, смешливая, румяная, ну точь-в-точь копия той самой Насти из торгового центра, из отдела мужского белья, что стала в одночасье госпожой Сусловой — хозяйкой кирпичного особняка, сети автосервисов и моек, четырех машин, в том числе и вот этого новенького «Мицубиси Паджеро», и много чего еще из движимого и недвижимого.

Автомобили впереди неспешно тронулись.

— В одиннадцать завтра Настюху забирать. — Суслов вздохнул. — Ее и сынка моего.

— Как назовешь-то пацана?

— Настюха написала, что Игорем хочет.

— А ты сам как хочешь? — Арнольд глянул на своего работодателя в зеркало, но не увидел, чего хотел, — Суслов был в модных темных очках (как, впрочем, и сам Арнольд — чтоб зенки чужие зря в душу не лезли).

— Я как она. Я ей сказал — родишь мне сына здорового, все твое сполню, все твои желания, девка. Хотел бы, конечно, чтоб тоже Аркашей звался, ну, в честь меня, отца. Но раз Игоря она хочет — нехай будет Игорь Аркадьич. Тоже неплохо звучит, а?

— Знаменито звучит.

— Когда сам-то женишься? — по-свойски просто спросил Суслов.

— На ком?

— Ну, хоть на этой своей… Хотя я бы тебе не советовал. От души не советовал.

Арнольд насупился.

— Это почему же?

— Да все потому, Леха.

Арнольд становился «Лехой» редко, и это всегда знаменовало особый, интимный виток разговора по душам.

— Нет, ты скажи.

— Да не буду я. Это дело твое, собственное.

— Ты ж свой, не чужой. А я — ты сам знаешь, за тебя, Аркаша, в огонь и в воду. Так уж давай это… начистоту. Что ты против Фаины имеешь? — Голос Арнольда звучал глухо.

Суслов покачал головой.

— Чего я против нее имею? А ничего, кроме того, что не пара она тебе, вот что.

— Красивая, что ли, слишком?

— Есть и покрасившее ее, вон Настюха моя — нет, скажешь? Она насколько ее моложе? То-то. Дело-то не в этом. Ты сам пацан что надо. Как зубы вон себе вставил новые. — Суслов не удержался и поддел кореша и бывшего солагерника, который действительно по молодости, во время первой ходки «туда», ухитрился подцепить цингу и надолго испортил себе всю стоматологию. — Зубы, говорю, вставил, и порядок. Только не подходите вы друг дружке. Совсем.

— Почему? Ну? Бей, давай, что ли. — Арнольд стиснул вставные зубы. На щеках заходили желваки.

— Э, куда дело-то зашло… Далеко зашло, видно. — Суслов грустно вздохнул. — Тогда я лучше помолчу.

— Нет. — Арнольд резко нажал на тормоз (благо к этому времени они уже свернули с Ярославки на более спокойное объездное шоссе).

— Ты работай давай, руль-то крути, — беззлобно приказал Суслов. — Ладно, раз так настаиваешь. Я скажу. Сколько у нее мужиков было?

— Это никого не касается.

— А сколько у нее щас, кроме тебя?

— И это тоже никого не касается.

— А ты сам-то при ней в роли кого? Что, думаешь, не знаю — полгода возле нее, как пудель на задних лапах. Цветочки, браслетик жемчужный… Дала она тебе хоть раз-то по-настоящему или все динамить продолжает?

— Слушай, Аркаша, ты это… знаешь, что за такие слова я…

— Кто? Я тебя как облупленного знаю. Щас ствол наружу — и палить. В кого палить, в меня, в твоего друга, кто единственный тебе добра желает, кто пропасть тебе не дал и сейчас не даст? Эх ты, Леха. Ты послушай меня. Я тебе скажу — эта баба не для тебя. Иметь ее по полной — пожалуйста, кто запрещает, если сладишь, конечно, с ней, со стервой. Но чтобы сюда ее к себе пустить, вот сюда, внутрь, — он ткнул Арнольда пальцем в сердце. — Это лучше уж кислоты какой-нибудь наглотаться — все одно, и так и этак погибель полная.

— Да не собираюсь я жениться на ней!

— Щас, не собираешься, на Фаинке-то? Кому другому рассказывай. Позовет тебя, так ночью как ошпаренный к ней рванешь. С Амура, с Колымы рванешь. Только не позовет она тебя.

— Было дело — звала, — с затаенной гордостью похвалился Арнольд.

— Ну, это, значит, от скуки, от блажи бабьей. — Суслов махнул рукой. — А так, чтобы по правде, по-настоящему — нет. Не нужен ты ей. Я больше скажу — она такими, как мы с тобой, гнушается, брезгует. Я еще там, в ресторане, ну, когда в первый раз-то ты мне ее показал, усек — брезгует она нами. Хотя, разобраться, чем она-то лучше — просто шикарная шлюха, но ведь шлюха. Ляжет с тем, кто больше заплатит.

— Не шлюха она никакая, — буркнул Арнольд.

— А я тебе повторю — сколько мужиков у ней до тебя было, а? А квартиру она что, себе сама купила? Из Питера небось голая сюда заявилась, и на тебе — «вольвуха» последней модели, квартира, бриллианты, меха. Шлюха она. Только метит высоко. Ой, как высоко, на самый верх. А ты ей не нужен. Ну, может, когда так, развлечься — пацан ты крепкий, сила вон немереная, ну и потянет ее к тебе на часок. А потом встала баба, «молнию» на трусах застегнула и забыла, как там тебя зовут и кто ты такой, парниша, есть.

— Не могу я ее пока бросить. Пытался — не могу.

— Запал — дальше некуда? Я ж тебе предлагал ход.

— Нет, с ней это не пойдет, не выйдет.

— Почему? Еще не с такими выходило. Приглашаешь вежливо, сажаешь в машину культурно, поишь в ресторане в ж… пока не упьется. Потом привозишь — не к себе, конечно, и не ко мне, а вон, например, к Сеньке Зайцу, у него подвал большой, оборудован отлично. Что она там против тебя — в подвале-то? Ну и развлекайся с ней, сколько душе угодно. Хоть неделю. Криков ее никто не услышит — делай что хочешь, хоть плеткой бей. Сломается, у ног твоих ползать будет — вот увидишь. Руки будет лизать, сука. Ну, а потом по обстоятельствам — если сладится у вас таким образом любовь — отпустишь, нет, так… Одной Фаинкой больше, одной меньше. Искать ее, конечно, будут. Поищут-поищут и перестанут. Если к тебе прицепятся по поводу нее, мы тебе такое алиби с братвой соорудим — комар носа не подточит.

Про подвал Суслов вспомнил не зря. Об одном таком подвале они с Арнольдом имели весьма точное представление. Это осталось там, далеко, — в другой их хабаровской, дальневосточной жизни. В подвал кирпичного дома, более похожего на крепость, построенного на окраине Хабаровска в самом начале девяностых, их тогдашний, ныне покойный босс Жорка Чувалый заточил свою строптивую любовь. Имени этой девицы Арнольд не знал. Но саму ее помнил. «До подвала» — смуглой, гибкой, отвязной брюнеткой, страшной потаскухой, конечно, но все равно красавицей, зажигавшей хабаровские ночные клубы направо и налево. И после — полубезумной, сгорбленной, с трясущейся головой и изуродованными руками.

Что конкретно происходило в том подвале по ночам, когда Жорка Чувалый, распаленный водкой, спускался туда к «своей строптивой любви», Арнольд не знал, а гадать… Стремно было как-то гадать об этом — об этих ночных забавах. Тоскливо, тревожно как-то делалось на душе, и холодом тянуло, словно из склепа. Чувалый тогда был в большом авторитете по всему Дальнему Востоку. Слово его было закон. И они с Аркашей Сусловым и вякнуть-то особо ничего поперек ему не могли. Да и чего было вякать? Это ж все были дела его личные, любовные, подвальные, глухие.

Однако ту ночь, когда подвал опустел, Арнольд тоже не забыл. Чувалый приказал ему и двум другим — таким же как он, молодым еще, не авторитетным приехать к нему на машине. В подвал он спустился один. Они ждали его. Долго ждали. Свою бывшую «строптивую любовь» Чувалый выволок на свет словно мешок с картошкой. Она… Арнольду потом часто снилось по ночам ее лицо — одутловатое, с воспаленными веками, испещренное багровыми, плохо заживающими язвами. Это были следы от ожогов — Чувалый тушил окурки сигарет о щеки и лоб своей пленницы. Она хрипло застонала, забормотала что-то и протянула к ним руки. Кисти ее были обмотаны грязными окровавленными бинтами. Чувалый в виде особого наказания отрубил ей на обеих руках фаланги указательного и безымянного пальцев, чтобы навсегда отбить охоту царапаться.

Они отвезли Чувалого и его пленницу в тайгу. Долго ждали у машины, курили. Чувалый вернулся один. Приказал взять из багажника лопаты. Ель с расщепленным грозой стволом — Арнольд до сих пор помнил место той тайной таежной могилы.

И сейчас здесь на дороге он представил себе… Так ясно, живо представил.

Подвал. Холод цементного пола…

Всхлипы, стоны, крики о помощи. Напрасные крики…

Брызги крови на каменных стенах. Слипшиеся волосы, запекшиеся раны, страх… Боль…

Не надо, не делай этого, я прошу, умоляю — не надо!!!

Красота, превратившаяся в слизь, в мокроту, смешанная с пылью, с паутиной. Жизнь, втоптанная в прах, чтобы уже никогда не подняться, не расцвести, не дать начало новой жизни.

Подвал и она — Фаина. И то, что с ней станет потом. После. С ней. И с ним тоже.

— Нет. С ней я такого не могу сделать. Не желаю. — Арнольд свернул с объездной на проселочную дорогу, ведущую в Большие Глины. Смеркалось. Кусты вдоль дороги отбрасывали длинные тени.

— То-то, что не желаешь, — с раздражением отрезал Суслов. — Добреньким стал, а забыл, как в Хабаровске…

— Нечего про то вспоминать. То было и прошло. Ты вон сейчас тоже другой стал. Жену заимел, клумбы ей цельные в подарок возишь.

— Настюха моя того стоит. Понял? — Суслов отчего-то (сам того не желая) начал свирепеть. — Я за себя ее какой взял, знаешь? Целкой взял, чистой-непорочной. Это по нынешним-то временам чудо, редкость. Соблюдала себя, с кем попало не ложилась. А если бы легла с кем — в моем подвале бы и осталась. И костей ее никто бы не откопал. А так вот — счастье у нас, дом, сын. А ты… ты ж ее, Фаинку-то, потом все одно замочишь. Или сам сопьешься.

— Я не сопьюсь, — ответил Арнольд. — Ее же… не знаю… пусть пока живет… потом не знаю, что будет.

— Не знаю, замямлил… Эх, баба-чертовка, ты глянь на себя, радости она тебя лишила. Сколько месяцев вон уж сам не свой, как иголку съел. Думаешь, не видно со стороны? Все видно. Давно хоть виделись с ней?

— Давно, почти месяц назад.

— Ну и?

— Я ей в Сочи предложил махнуть. Отказалась, занята, мол.

— Посмеялась еще небось над тобой.

— Не смеется она надо мной никогда.

— А эта подруга-то ее, лыжница?

— Алька?

— Она что, все с ней? По-прежнему?

— Она вроде домработницы у нее.

— Угу, домработница с проживанием. Кретин ты.

Арнольд не ответил. Что толку было отвечать, продолжать этот спор? Он вел машину, думал о ней, о Фаине. И еще о сне, который видел как раз сегодняшней ночью. Сон этот снился ему уже однажды, много лет назад, еще на зоне.

Снилась какая-то полутемная комната и роскошная царская кровать под алым балдахином. Такие кровати Арнольду, ночевавшему на заре юности все больше на съемных квартирах, в старых разваливающихся бараках, в загаженных, захарканных плевками нищих портовых притонах, наяву не попадались.

В том сне он вошел в эту комнату с яркого света и словно разом ослеп. А потом стал различать — смутно, как бы с трудом. Вот что-то прошуршало по полу в темноте. Проскребло, проползло мимо. В сумраке можно было разглядеть лишь нечто мохнатое, членистоногое, верткое, хищное — с острым жалом, с брюхом, налитым жгучим ядом. Во сне он отпрянул прочь, чтобы не дай бог не коснуться, не дотронуться. И очутился как раз возле кровати. Алый бархатный полог был задернут. За ним тоже что-то скрывалось — там, за этим сонным занавесом.

Он боялся его коснуться, как и хищного «нечто» на полу. Стоял, не шевелясь, вытянувшись в струнку, стараясь не выдать своего присутствия здесь, в этой комнате, даже дыханием. Внезапно по занавесу прошла дрожь, словно он был живым. Медленно, очень медленно бархатные сборки поползли в сторону. И вот уже их полотнища превратились в алую мглу, в кумачовый туман.

На кровати что-то лежало, укрытое одеялом. И от этого лежащего, скрытого надо было держаться подальше. Там, во сне, Арнольд это чувствовал — как зверь, на уровне инстинкта. Он хотел уйти, убежать. Но позади снова раздался тот вкрадчивый отвратительный шорох. Что-то стерегло его во мраке, грозя поразить отравленным жалом. Тогда он забрался на кровать. Встал на колени. Кровать оказалась мягкой — как будто добрая сотня пуховых перин была набросана на ее царский резной дубовый каркас. Арнольд протянул руку и осторожно потянул одеяло на себя. Он хотел и… боялся. Он должен был понять то, что там лежит. Одеяло скользнуло и…

На краткую долю секунды он увидел самого себя — таким, каким он был на зоне: худым тогда еще, молодым, небритым, осунувшимся. Увидел свое тело, свои руки, сложенные на груди. Увидел, хотя до этого никогда прежде не видел себя во сне со стороны. А потом лицо его стало прямо на глазах распадаться, гнить. Кожа почернела, сморщилась, оползла в мгновение ока как бы разъеденная неизлечимой проказой. И вот уже вместо головы — гнилая страшная рыбья морда, облепленная зеленой чешуей. Гигантская рыбья морда с протухшим зевом и выпученными глазами-бельмами насаженная на его туловище, застывшее в трупном окоченении на алых подушках. Сложенные на груди руки, тюремная роба…

Он проснулся с бешено бьющимся сердцем и долго не мог заснуть, страшась закрыть глаза — до самой лагерной побудки. А потом все не находил себе места. Даже хотел было спросить у кого-то из бывалых — что мог означать такой гиблый сон. Однако не успел. Вечером того же дня его — тогда уже расконвоированного — встретили пятеро. С тремя из этой пятерки у Арнольда была открытая война, с остальными — неулаженный конфликт. Обычно в таких ситуациях он не терял бдительности и присутствия духа. А тут что-то ослаб — сплоховал, запаниковал. Его сбили с ног, ударив по голове прутом арматуры. Повалили на землю и начали дубасить ногами. Это на зоне называлось «сплясать ламбаду». Потом трое сели на него, избитого, измочаленного, придавив собственной тяжестью, заломили руки назад, свернули набок голову и засунули ему в рот железный прут. Нет, в этой драке они не собирались убивать его, мочить намертво, зарабатывая себе новый срок. Они просто ломали его — тогда еще молодого, небитого, зеленого, учили уму-разуму, смирению, почтительности. Ворочая железякой, они выбили ему передние зубы, вылущили их из десен, словно горошины из стручка.

Тогда он едва не умер от болевого шока, едва не захлебнулся собственной кровью. И потом долгих два месяца валялся в лазарете. На тюремно-больничной койке, точь-в-точь как во сне на той пышной кровати под алым балдахином.

Как во сне… Вот совпаденье… И вот этот проклятый сон — сто раз забытый и вечно памятный — приснился ему снова сегодняшней июньской ночью. Уже не так ярко, устрашающе, однако…

Гнилая мертвая плоть… В комфортабельном салоне «Мицубиси Паджеро», насквозь пропитанном ароматом бесчисленных роз, Арнольд, как и во сне, чуял ее тошнотворный запах. Они миновали Большие Глины. Дом Суслова стоял на отшибе. К нему вела специально проложенная бетонка. Окончательно стемнело. Свет фар да луна — а больше ничего яркого, летняя ночь.

— Кретин ты и дурак, — повторил Суслов. — И чему я тебя только учил, здоровье тратил? Зря только разговор затеяли, давление вон у меня подскочило. А чего мне, собственно? Твои это дела, твои проблемы — ты и решай.

Они подъехали к воротам. Ворота были новые, автоматические. Арнольд достал пульт, нажал кнопку, нажал вторую — никакого эффекта.

— Чертова электроника, вот кого в подвал-то забить — того, кто эту хренотень тебе устанавливал. — Он потряс пультом. — Когда чинили-то? В понедельник — и опять не открывается.

— Щас откроем так. — Суслов полез из джипа. — Слышь, цветы-то забери. И это… корешок… не обижайся… если что вгорячах сказал не так, ты это… прости… Я ж как лучше хочу, болею за тебя… Щас придем и по коньячку… За мир-дружбу и за сынка моего новорожденного, Игоря Аркадьевича.

Разминая ноги, затекшие от долгого сидения в машине, он направился к воротам. Арнольд распахнул заднюю дверь, сгребая букеты. От их сладкого тлена запершило в горле, зависть, жгучая зависть ужалила сердце. «Захотела б моей быть, купал бы ее в розах, да что в розах, банк бы ломанул какой-нибудь, с деньгами увез бы ее, куда б захотела, эх, Фаня-Фаиночка! Змея ты подколо…»

Он услышал выстрел и в первое мгновение не ощутил никакой опасности, просто безмерно удивился. Руки его были заняты охапкой лилий и роз, и он не успел среагировать, как должно. Не успел выхватить из-за пояса свой пистолет, который по старой привычке всегда возил с собой, даже на свидание с Фаиной. Пуля ударила его в затылок, и он рухнул на колени, ткнулся лицом в заднее сиденье, в цветы, которые, как из рога изобилия, посыпались на кожаные подушки из его разжавшихся рук. Он не слышал, как хрипел раненый Суслов — пуля угодила ему в живот, но он не упал, лишь согнулся, зажимая рану. В ночи прогремели еще два выстрела, но их он тоже уже не услышал. Не услышал и чьих-то быстрых шагов, приближавшихся из темноты.

Глава 3 МИЛЫЕ БРАНЯТСЯ, ТОЛЬКО…

— И ничего страшного. Пусть отправляется на все четыре стороны. Дурь в конце концов соскочит, вернется к тебе как миленький!

Анфиса Берг погрозила пухлым кулаком. Угрозу видели плюшевый бегемот да Катя — Екатерина Сергеевна Петровская, по мужу Кравченко. Но предназначалась угроза не им.

— А то ишь чего захотел, чтобы ты собственность его была полная, чтобы под дудку его все время плясала. Вадичка то, Вадичка се, это он любит, этого терпеть не может. А может быть, ты как раз то любишь, что он не выносит? Так что же, пусть всегда он один командует? Какой командир! Подумаешь! — Анфиса подбоченилась.

Разговор происходил в Катиной квартире на Фрунзенской набережной, куда подружка Анфиса в который уж раз была вызвана в качестве скорой помощи — утешать и подбадривать. Анфиса была в курсе всего. Более того, события последних недель, приведшие к такой вот нежданной развязке, происходили у нее на глазах. То, что случилось в подмосковном Мамоново-Дальнем, затронуло и саму Анфису и заставило ее в корне поменять свое мнение о таком человеке, как начальник отдела убийств областного ГУВД Никита Колосов. После событий в Мамоново-Дальнем Анфиса всецело была на его стороне, утверждая, что он вел себя безупречно и героически. А поэтому на долю Катиного мужа, Вадима Кравченко, у нее сейчас не оставалось ничего, кроме гневных филиппик и упреков.

Результатом мамоновской эпопеи стало то, что Колосов в ходе задержания преступников получил травму и со сломанными ребрами угодил в госпиталь МВД на Октябрьском Поле. Катя, естественно, навещала его там. Однако ее визиты в госпиталь пришлись не по вкусу мужу Кати — Вадиму, именуемому на домашнем жаргоне Драгоценным В.А. Первый визит он переварил с мрачно-оскорбленным видом. После второго демонстративно укатил с закадычным другом детства Сергеем Мещерским в сауну и столь же демонстративно напился. После третьего объявил с непроницаемым лицом, что по заданию своего работодателя Чугунова уезжает в Прагу надолго, скоро не жди.

Сел на самолет, прихватив с собой все того же безотказного Мещерского, и улетел. И даже не позвонил Кате, а, наоборот, назло вырубил свой мобильный. С этого времени миновала уже неделя, и Катя… Да она места себе не находила! Честное слово, какой-то вины своей перед Драгоценным она не чувствовала. Не ее вина была и в том, что Кравченко по целому ряду причин не переваривал начальника отдела убийств. А тот, в свою очередь, никогда не звал его по имени, а только официально «твой муж». О пражском времяпрепровождении Драгоценного у Кати были самые скудные сведения — ей почти украдкой звонил Сергей Мещерский, тоже оказавшийся в этой ситуации между двух жерновов. Последний звонок был вот только что — Мещерский сообщил, что они из Праги едут в Западную Украину, в Карпаты. Голос у него был какой-то необычно тихий, тревожный.

— Я больше всего боюсь, что Вадька там попадет в какую-нибудь историю. Ему плохо будет, а он из упрямства даже не захочет со мной… — Катя жалобно глянула на Анфису. — Я чувствую, что у них там творится что-то неладное.

— Не выдумывай. Ничего не творится. Пива наглотались, теперь в горы потянуло хлопцев, — пробасила Анфиса. — Ты говоришь, его босс туда направил, ну, а босс у него тот еще жук, самому под семьдесят уже, а все девок подавай. Погуляют там, в горах, пошалят — мужики ж, — встряхнутся и… Вернется как миленький!

— Анфиса, но я…

— Да ты все правильно делала. Что ты все оправдываешься-то? А как ты должна была поступить, интересно? Никита, между прочим, вообще, по-моему глубокому убеждению, настоящий герой, а этот твой Драгоценный — эгоист, зануда капризная! Сам бы попробовал на том мамоновском кладбище один против колдовской банды… Он в теплом кресле сидел, пиво дул, футбол смотрел, а Никита в это время бился, как лев! И вообще, ты мне тут не рассказывай такого-всякого, я сама там с тобой была и все помню. И если бы ты, в угоду своему Драгоценному, в госпиталь не поехала друга и коллегу проведать, я бы… Да я бы знать тебя тогда не захотела, вот так! — Анфиса топнула ногой. — И вообще, ты бери пример с меня. Костя мой сколько мне обещал, что уж летом-то мы с ним точно куда-нибудь вдвоем махнем. А что на деле получилось? Вернулся из этого своего сводного отряда и — по путевке в Анапу со всем своим семейством. С ней, с женой, а не со мной.

У Анфисы имелась своя сердечная драма — она по уши влюбилась в Константина Лесоповалова, коллегу Кати по службе. У них завязался роман, но Лесоповалов был женат, имел маленькую дочь, престарелых родителей, которые души не чаяли в невестке своей (вот редкость, вот незадача!). Короче, о разводе он пока и не помышлял. С Анфисой встречался регулярно и расстаться, видно, тоже не мог. От проблем и сердечных коллизий он даже отправился, как Печорин на Кавказ, в горячую точку. Ну, а после возвращения оттуда на первый план вышла, конечно же, семья…

— Костя там с ней сейчас на пляже где-нибудь, — вздохнула Анфиса. — А я, видишь, ничего, даже не очень переживаю… — Она вдруг всхлипнула. — Это все потому, что я толстая. Конечно, он отвык от меня, вернулся, увидел, какая я жирная корова, и… Все, вообще теперь ничего есть не буду! Лучше с голода умереть, чем этот жир, этот целлюлит проклятый носить с собой всю жизнь, как клеймо!

Через четверть часа, успокоившись, они пили чай на кухне и ели вкуснейший клубничный торт со взбитыми сливками, привезенный Анфисой в качестве сладкого лекарства подруге.

— Никита уже вышел из больницы? — спросила она.

— Да, уже к работе приступил. — Катю в этот момент мало занимал начальник отдела убийств. Где, как там Драгоценный? С какой стати они с Серегой из Праги поехали на Украину?

— Я бы на твоем месте завтра же к нему заглянула, — посоветовала Анфиса, прожевывая кусок торта. — Назло своему капризному домостройщику.

— Хорошо, завтра проведаю, — пообещала Катя.

Она и не подозревала, прологом к каким событиям станет это ее машинальное обещание Анфисе.

Глава 4 ЗАГАДОЧНЫЕ УЛИКИ

На следующий день, солнечный, июньский, выкроив свободную минуту, Катя отправилась в управление уголовного розыска. Благо было недалеко — спуститься с четвертого этажа главковского здания, что в Никитском переулке, где располагался пресс-центр, на второй этаж в пристройку.

В отличие от прочих суматошных дней в штаб-квартире сыщиков на этот раз было тихо, благостно.

— Все на стрельбах, Екатерина Сергеевна, спортивная подготовка сегодня по графику, — сообщил Кате дежурный.

— И начальник отдела убийств тоже?

— Нет, он у себя.

Прежде в спортивный день Колосова было не застать в кабинете. А сейчас, видимо, предстояло делать скидку на недавнюю боевую травму. Катя открыла дверь. Ба! На столе — обычно пустом — горы папок, кипа бумаг. Сейф открыт. И кажется, что Никита Колосов, поглощенный его содержимым, вот-вот нырнет туда, в эти стальные недра. На стуле кокетливо раскинулся бронежилет. С полки свисает пустая кобура. Комиссар парижской полиции в исполнении незабвенного Лино Вентуры косится на вас с полинялого плаката на стене. Монитор компьютера мигает — явно что-то стряслось, завис трудяга электронный. Внезапно из сейфа что-то посыпалось: бац-бац, шлеп, шлеп! Катя подумала — патроны, оказалось — нет, дискеты и CD-диски. Колосов в недрах сейфа что-то свирепо прорычал, оглянулся, увидел Катю на пороге и…

— Никита, привет. С выходом на работу тебя сердечно поздравляю! Ура!

Дискеты продолжали сыпаться из опрокинутой коробки. «Как у него лицо меняется, когда он улыбается, — подумала Катя. — Ему надо чаще улыбаться».

— Привет. — Он сразу бросил все и направился к ней.

Катя вспомнила, как навещала его в госпитале. Драгоценный бесился и ревновал ее именно к этим визитам, а к чему, собственно, было ревновать? Она являлась, нагруженная фруктами и пакетами с соком. Фруктов Никита был не любитель, соки он пил, возможно, только в далеком детстве, и то вряд ли. Друзья и сослуживцы, которых у него тьма, привозили в госпиталь в основном пиво и коньяк. Бражничать в отделении травматологии, естественно, строжайше запрещалось. И они всей шумной компанией уходили гулять в больничный парк, где в заросшей жасмином беседке и поднимали тост за удачно раскрытое дело, увы (что ж, бывает, издержки профессии), ставшее прологом к больничной койке. Катю на медпосту каждый раз спрашивали: «Вы жена его будете?» И каждый раз, отвечая: «Нет, коллега по работе», она замечала хитрое выражение на лицах медсестер: мол, знаем, кто вы, нас на мякине не проведешь. В своей палате Колосов смотрел по маленькому переносному телевизору футбол и читал «Робинзона Крузо». Катя как-то привезла ему несколько современных детективов — Акунина, Степанову, но он детективы читать не пожелал, отдал в другие палаты, обменяв на «Пана Володыевского».

В этом польском романе речь шла, кажется, о неразделенной любви… Или Катя ошибалась? Вообще, порой ей казалось, что она там, в госпитале, — лишняя и что Колосову, закованному в гипс, не слишком-то приятно ковылять от кровати до окна у нее на глазах. О событиях в Мамоново-Дальнем, ставших всему причиной, об этом кошмаре, о котором Катя не могла вспоминать без дрожи, они не говорили.[1] Вообще Колосов был крайне немногословен и чрезвычайно сдержан. Катя ловила на себе лишь его взгляды. И они были гораздо красноречивее слов.

Но вот и это прошло. Сломанные ребра срослись, и Колосов вышел с больничного. Здесь, в стенах розыска, в строгом официозе главка, все было совсем по-другому, чем в госпитале или же там, на темном мамоновском кладбище, которое едва не стало для сыщика последним пристанищем.

Слава богу, тогда все обошлось! О том, что спасла его, по сути, она, Катя, они тоже не говорили вслух, но…

— Чем это ты занят? — спросила Катя, кивая на сейф. Он направлялся к ней с таким видом, словно собирался поцеловать — здесь, среди всего этого набившего оскомину милицейского официоза, всерьез и страстно. — Ревизию затеял или к министерской проверке за полгода готовишься?

Улыбка на его лице… нет, она не погасла, осталась. Но словно кто-то где-то уменьшил яркость излучения.

— Здравствуй… привет… Да диск куда-то пропал. Диск с программой, вот хочу перезагрузить…

Чтобы Колосов перезагружал что-то сам в своем компьютере — это тоже была небывалая новость. Обычно для этих целей посылался SOS в информационный центр: пришлите младшего лейтенантика, юного аса программирования.

— Вообще, пора порядок навести, что на уничтожение, что в архив. А что же ты стоишь, садись, пожалуйста.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Катя заботливо.

— Отлично.

— Болей нет?

— Нет.

— Тебе все равно надо быть осторожным. Не делать резких движений.

— Совсем никаких? — спросил он. — Совсем-совсем?

Ну, вот что он хочет выразить этим своим «совсем»? Поди догадайся с трех раз?

— Ну, я рада, что ты выздоровел, что ты на работе. Я пойду, мы еще увидимся.

— Так торопишься от меня? А, кстати, как любимый муж? Здоров, не кашляет? Со спортом дружит? Штангу каждый день выжимает, тренируется?

— Он уехал по делам за границу.

— Ах, за границу! Ну, конечно же.

— Они с Сережей уехали, Мещерским.

Колосов помолчал — упоминание Мещерского, с которым он дружил, всегда смягчало самые острые словесные пикировки.

— Навещал Серега меня. И вроде никуда ехать не собирался.

— Так получилось, Никита.

— Может, сходим сегодня куда-нибудь после работы? В кафе посидим на Арбате?

Катя склонилась над клавиатурой компьютера.

— Нашел диск? Давай я сама тебе установлю по новой.

— Значит, нет предложению?

Катя забрала у него диск. Последующие пять минут все ее внимание поглощал монитор.

— Не будет больше сбоев, — сообщила она как ни в чем не бывало. — Слушай, а что-нибудь интересное, новенькое у вас есть?

— В смысле перерезанных глоток и раскроенных черепов?

— Да, в этом самом смысле.

— Для пресс-центра, для твоих читателей? Ну, как же, полны закрома у нас этого добра. — Колосов порывисто (слишком даже порывисто) схватил со стола груду папок. — Вот, забирай, архивная сенсация на сенсации, ты ведь только за этим и пришла, да? Сто громких тем для ста громких очерков. Журналистская премия, фильм по следам событий.

— Никита…

— Ну что, Никита?

— Никита, пожалуйста…

Он засопел. Он напоминал мальчишку — обиженного, раздосадованного первой, самой первой и самой главной в жизни неудачей. А сейчас — какой уже по счету?

— С тобой порой ужасно трудно, Никита.

— Да?

— Просто невозможно. Совершенно так же, как и с моим мужем. Если бы вы знали, как вы оба похожи!

— Я?!

— Ты. Слышал бы ты себя со стороны. Прости, это даже смешно.

— Я клоун, что ли, по-твоему? Весь вечер на манеже? — Колосов вздернул подбородок. — Ошибаешься. Унижаться не приучен. Не знаю, как там твой драгоценный муж, а я…

— Если будешь разговаривать в таком тоне, я вообще уйду.

— Уходи, пожалуйста.

— Всего хорошего, Никита.

«Что же это? — думала Катя, идя к двери. — Тот уехал, и с этим поругалась, кажется, вдрызг. Нет, ну за что, скажите? Что я такого сделала плохого?»

— Катя, подожди, постой.

Колосов преградил ей путь.

— Извини меня. Ну, извини, я…

— Ох, давай-ка лучше о делах. — Катя покачала головой. — Шеф уже что-нибудь тебе поручил или еще не успел?

— Пока ничего особого. Ты присядь, пожалуйста. — Колосов засуетился. — Пока в курс дел вхожу. Полугодие вот надо закрывать… шесть чертовых месяцев…

— И что, никаких дел интересных?

— Ничего стоящего твоего внимания. — Колосов глянул на нее в упор. — Если взять за образец наше с тобой последнее дело, то… Нет, ничего такого, даже близко.

— Никита, меня «Вестник Подмосковья» сожрет. Они же ты знаешь какие людоеды. И у них еженедельная рубрика. Ты понимаешь, что это такое? А у нас приказ начальника — сотрудничать, информировать широкую общественность о работе органов правопорядка. Ну, хоть что-то для криминальной хроники, а?

— Не знаю. Вот есть мура одна недельной давности.

— Убийство?

— Двойное.

— Двойное? — Катя оживилась. — А говоришь, ничего интересного. Два трупа, это уже полсенсации. Кто убит?

— Да в Пушкине, в Больших Глинах — есть там такой поселок, — замочили одного криминального авторитета и его водилу. Они домой возвращались на автомашине, так прямо у ворот дома их кто-то и расстрелял. — Колосов нехотя включил налаженный компьютер, отыскал нужный файл. — Я вышел, мне теперь этим и заниматься придется, расхлебывать всю эту ихнюю кашу.

— Разборка криминальная, да?

— Да вроде похоже, я так мельком вчера глянул материалы. За неделю особо никаких подвижек, кроме заключения судмедэкспертизы. Стреляли по обоим с близкого расстояния. Прямо из кустов, что у забора растут. Глины эти Большие — место так, дохлое. Не сказать, что совсем деревенская глухомань, но и не проезжая дорога. Убийство около полуночи произошло. Дом на отшибе стоит, соседи из поселка выстрелы слышали, но… Кто значения не придал, подумал, это петарды ребята на пруду запускают. А кто просто побоялся нос не в свое дело совать.

— Значит, нет свидетелей?

— Пока не установлены.

— А как фамилии потерпевших?

— Аркадий Суслов — это хозяин дома. Богатый мужик. А водителя фамилия Бойко, зовут Алексеем. У одного кличка Аркаша Козырной, у другого Арнольд.

— Выходит — бывалые люди? За что сидели?

— Суслов по молодости за грабежи, потом за сутенерство и притоносодержательство. Бойко за угон и разбойное нападение.

— Они оба входили в какую-то организованную преступную группировку, да?

— Входили, но не здесь. Оба родом из Хабаровского края. Весь их послужной список в основном сибирский и дальневосточный. В Подмосковье перебрались примерно пять лет назад. Суслов со временем бизнес себе прикупил — сеть автосервисов у него. Ну а Бойко при нем что-то вроде личника и вышибалы.

— А у нас успели засветиться? Вообще тебе лично они знакомы?

— Да не особо, Кать. — Колосов пожал плечами. — По крайней мере, имена не на слуху. В позапрошлом, что ли, году проверяли мы этого Аркашу Козырного по одному убийству. Грузина в Адлере замочили — кстати, при схожих обстоятельствах расстреляли в машине. Нам запрос пришел и отдельное поручение. Вроде бы бизнес, который Суслову теперь принадлежит, был раньше этого адлеровского. Проверяли мы, но доказательств причастности Аркаши к тому убийству не выплыло.

— Ну да, конечно, дело-то в Адлере, а вы тут, — усмехнулась Катя. — Я шучу, шучу. А то сейчас опять скажешь, что я…

— У меня такое впечатление сложилось, что Аркаша Козырной завязал, ну, в смысле, успокоился, выдохся, — сказал Колосов. — У нас в Пушкине на покое, на вольных хлебах решил пожить. Замок себе отгрохал в этих самых Больших Глинах. Женился. Пятый десяток мужику, года, как говорится, шалунью рифму гонят.

— И как думаете раскрывать все это?

— Да уж как-нибудь раскроем, ты за нас не волнуйся.

— А фото с места происшествия можно посмотреть?

— Можно. Для тебя все можно.

— А скачать? Сам понимаешь, как только раскроете, я сразу материал в «Вестник Подмосковья» — репортаж по горячим следам.

Колосов вызвал файл с фотографиями. И Катя увидела снимки с места происшествия. Черный джип у ворот с распахнутыми створками. Возле него на забетонированной площадке два трупа.

— Кто из них Аркаша Козырной, а кто Арнольд?

— Этот вот босс, а этот водила. У босса сквозное ранение в живот, несовместимое с жизнью, и в голову, в висок, — похоже на контрольный выстрел. Бойко — Арнольд — убит выстрелом в затылок.

Мертвецы на снимке были похожи, словно двое из ларца. Оба здоровенные, толстые. На Суслове были белые брюки, дорогая замшевая куртка рыжего цвета. Бойко был в черном костюме и белой рубашке с отложным воротником — все явно известных марок.

— У них что-нибудь похищено?

— Машина, как видишь, джип «Мицубиси Паджеро», на месте, ключи от дома целехоньки, и дом не вскрыт, цепи на них золотые на обоих, у Суслова «Ролекс» на руке. Ничего не взято, кое-что даже добавлено.

— Добавлено? Ой, а почему это у них в машине так много цветов? Словно на похороны.

— Суслов домой вез. У него жена родила, может, ей вез презент? А может, сажать хотел у себя на участке?

— Такие цветы никто не сажает. Они же срезаны, в букетах уже, — возразила Катя, разглядывая снимок.

Ей показалось, что на фоне рыжей замшевой куртки мертвеца что-то выделяется — желтое, как цыпленок.

— Чего это за пятно тут такое? Дефект пленки?

— Снимки цифровые, это не дефект, это вот что. — Колосов показал на мониторе новый снимок крупным планом.

— Еще цветок? Надо же. — Катя вгляделась. — Желтый?

— Желтый. Вроде как искусственный.

— Искусственный? Бумажный, что ли?

— Из пластмассы. Следователь его изъял как улику. И еще изъял вот что.

На новом снимке крупным планом на фоне белой сорочки мертвого Бойко-Арнольда было заснято что-то непонятное, похожее на кусок зеленой веревки с листьями.

— А это что за дрянь? Смотри, прямо у него на груди лежит. Это так было, да?

— Так и обнаружено. Не знаю, что это, вроде какое-то растение.

— Тоже из пластика?

— Нет, в протоколе записано, что натуральное. Живое, в общем.

— И что это, по-твоему, может означать? — спросила Катя.

— Будем разбираться. Вещи положены на трупы непосредственно сразу после убийства, так что это не что-то случайное. Смахивает на какую-то демонстрацию.

— Демонстрацию чего?

— Катя, мы будем разбираться. Я буду разбираться.

— А может, это у них какой-то мафиозный знак? Символ свершенной мести? Эти двое — они же типичная мафия. Ну, вот и получили от своих же, — с ходу нашла решение Катя. — «Цветок у него во рту».

— У кого?

— Фильм был такой про сицилийский клан. Мафиози тем, кому мстили, гвоздику засовывали в рот. Только вот не помню — красную или белую. А цвет как раз и важен. А тут у нас желтый. Как этот цветок называется?

— Понятия не имею.

— Ты про мафию сицилийскую не забудь. Наши братки сейчас их вовсю копируют. Возможно, и тут что-то слизали.

— Пули и одна стреляная гильза с места изъяты. Тебя оружие интересует или одни только гвоздики во рту?

— Что-то не так с оружием?

Ответить Колосов не успел, в кабинет заглянул дежурный.

— Владимир Федорович из прокуратуры приехал, — доложил он (Владимиром Федоровичем звали начальника управления, непосредственного шефа Колосова). — К себе в кабинет пошел, просил срочно вас найти.

— Иду. Катя, подожди меня. — Колосов показал на снимки. — Эти можешь скачать, а вот это и это пока рано. Позже, если раскроем.

«Да уж, если раскроете», — подумала Катя, глядя ему вслед.

Глава 5 СКАЗКА, РАССКАЗАННАЯ НОЧЬЮ

Направляясь к шефу, Никита Колосов не сомневался, что перспективы для раскрытия этого дела пусть и не самые радужные, но вполне реальные. Он и не подозревал, чем обернется для них эта на первый взгляд самая типичная криминальная разборка. Он сразу уверил себя, что это именно разборка. А что же еще — при таких обстоятельствах?

В разговоре с Катей он поскромничал, ведь он не только «мельком» глянул материалы, но сразу же вечером вызвал к себе на встречу агента Пашку Губку. Губка — пацан был не промах, но однажды крупно погорел. Пекся он всегда только о своих интересах, верно сек текущий момент и поэтому порой давал довольно ценную информацию. Однако, когда Колосов напрямую спросил его, что ему известно об убийстве Аркаши Козырного и Арнольда, только пожал плечами, скривился — ой, не спрашивай, начальник, хрен его знает, что там с ними стряслось. Пашку Губку они с коллегами основательно выжимали и в прошлый раз, когда Аркаша Козырной, еще целый-невредимый, проверялся на причастность к убийству в Адлере. О его подручном Арнольде тогда, помнится, вообще речи не шло.

— Не знаю, ничего про них обоих не знаю, Никита Михалыч. Феня едрена, да если б было что — а то нет, глухота, полный п… — частил Губка, быстро облизывая тонкие губы. — Не наш ведь он, пришлый.

— Крутой?

— Кто его поймет, феня едрена, вроде да, вроде нет. Денежный. Деловой.

— Кто-нибудь на его бизнес не пытался наехать в последнее время?

— Да вроде нет, слухов таких не было.

— И все же узнай, Паша.

— Само собой, узнаю, только нет… Наоборот, вроде другие слухи ходили.

— Какие же?

— Мол, Козырной с томилинцами и с людьми Горелого полюбовно договорился обо всем. И они его приняли.

Томилинская и гореловская ОПГ были на тот момент самыми влиятельными в столичном регионе, и между ними то яростно вспыхивала, то тускло тлела вражда за первенство. Но если «пришлый» Козырной сумел договориться с обеими сторонами, то…

— Адлеровский след?

— Там вообще ништяк, глухота. Феня едрена, да когда еще разговор-то об этом грузине был, неужели бы я, если что узнал, не… — Губка обиженно оттопырил губы. — Рази я когда подводил?

— А то нет, — хмыкнул Колосов.

Пакостно было общаться с Губкой, и воняло вечно пакостью какой-то от него, тухлятиной, несварением желудка, наскоро заглушенным дорогим французским парфюмом.

— По Арнольду что знаешь? — спросил он.

— В казино он одно время подвизался. Это уже тут, в Москве. Потом Козырной его к себе взял. Земляки они, дела их прошлые связывают.

— Сам-то что думаешь об их смерти?

— Мое дело десятое. Жили-жили, были-были, да сплыли.

— По какой причине сплыли?

— Видно, помешали кому-то, на пути встали капитально.

Тогда-то Колосов и вспомнил снова о цветах в машине Козырного. «У него ведь жена молодая осталась с новорожденным. Черт, а может, все гораздо проще, а? На пути встал… На это самое вон и Губка намекает. Надо будет к этой новоиспеченной вдове съездить, допросить».

— Ладно, по этому делу работай, Паша, в поте лица. И если что не так, ты меня знаешь.

— Да феня едрена, Никита Михалыч, и вы, что же, первый раз меня знаете?

Напоследок Колосов показал агенту снимки с места убийства. Губка разглядывал покойников, жалостливо цокал языком.

— А это чегой-то на них такое лежит? — спросил он с любопытством.

Улики и правда были странные — желтый искусственный цветок и какая-то ползучая зеленая лиана.

— Прокатились на джипе с букетами, пацаны, — резюмировал Губка. — Эх, все там будем когда-нибудь.

Об оружии Колосов не стал задавать ему вопросов. И сейчас, идя к шефу в кабинет, думал — правильно сделал, что не спросил.

В приемной его окликнула новая секретарша шефа. «Звонили из министерства, от самого Сизова, — зашептала она. — Владимир Федорович просил поставить вас в известность. Чтобы вы были в курсе и там у него сейчас, — она многозначительно кивнула на дверь, — лишних вопросов не задавали».

— Лишних?

— Там у него двое. Из министерства звонили как раз насчет одного из них — Балмашова. Владимир Федорович, — она включила переговорник, — Никита Михайлович здесь.

Колосов зашел в кабинет. А это еще что за новость? Блатные? Шеф блатных, то есть тех, по поводу которых звонят «сверху», не переваривает. А кто, скажите, их переваривает?

Напротив шефа в креслах сидели двое мужчин. Перед ними на столе дымились чашечки кофе.

— Это майор Колосов, начальник отдела убийств, человек опытный. — Шеф представил Никиту посетителям. — Вот ему и расскажете все, что с вами случилось. Не беспокойтесь, не волнуйтесь, меры мы обязательно примем. А теперь, извините меня, я должен срочно ехать в прокуратуру.

«Ты же только что оттуда, — подумал с досадой Никита. — Понятно, сбагрить хочешь визитеров-позвоночников».

— Пройдемте ко мне, — буркнул он. Ей-богу, ему сейчас тоже было не до блатных!

Катя скачала файлы на свободный диск. Посмотрела фотоснимки. Джип, наполненный цветами, выглядел как катафалк. На одной из фотографий были запечатлены густые кусты, росшие вдоль глухого бетонного забора, из-за которого выглядывала крыша дома. «Что там может быть не так с оружием? — подумала она. — Они провели баллистическую экспертизу, и результаты в чем-то вошли в противоречие с данными осмотра тел, так, что ли?» Но развить эту тему глубже не пришлось — Никита неожиданно вернулся в кабинет не один, а в сопровождении двух мужчин. Оба были высокие, на вид весьма приличные, ненамного старше Колосова. Один — тот, что поплотнее, покрепче — был одет в летний серый костюм, галстук в тон, чуть ослаблен из-за жары, а может, от волнения. Светлые волосы — на прямой пробор, черты лица немного расплывчатые — курносый нос, пухлые румяные щеки. В руке — портфель дорогой кожи и стильного дизайна. Второй заинтересовал Катю больше — высокий, худой, слегка сутулый зеленоглазый шатен. Нервный и порывистый, как юноша. И одет по-молодежному в потертые рваные джинсы и коричневую толстовку с капюшоном. Лицо, в общем, очень неординарное, даже красивое, а вот взгляд странный — болезненный какой-то, неспокойный, затравленный.

— Тихомиров Сергей Геннадьевич, а это мой друг Андрей Владимирович Балмашов. — Блондин в костюме представил шатена в джинсах.

— Располагайтесь, прошу. Наш сотрудник Екатерина Сергеевна. — Колосов представил Катю, и она поняла, что он отчего-то не хочет оставаться с этой парочкой наедине.

Эти двое были сейчас для него как досадное недоразумение. Разговор начал Тихомиров, а из министерства, из приемной самого Сизова, звонили по поводу Балмашова — сорокалетнего «неформала» в тинейджеровском «прикиде».

— Дело в том, что… не знаю, с чего лучше начать… — Балмашов пристально посмотрел на Колосова, словно ища у него поддержки — непонятно пока в чем.

— Андрей, здесь нужны только факты. Пожалуйста, излагай факты, — мягко подсказал ему Тихомиров.

«Его тоже Сергеем зовут, как и Серегу Мещерского, — подумала Катя. — Какие разные люди могут носить одно и то же имя. Сергей, Сережа… Вадим, Вадичка мой… Где они сейчас? Что с ними?»

Она тоже воспринимала этих двоих как досадное недоразумение. Чужие люди, посторонние, с какими-то совершенно чужими проблемами.

— Я не знаю, как рассказать об этом, опираясь только на факты. Фактов не так уж много… — Балмашов кашлянул. — Я хочу, чтобы вам сразу стало понятно, что я почувствовал в тот момент, чтобы вы сами все представили… Для начала один вопрос можно?

— Андрей, лучше расскажи, что произошло вчера, — уже настойчивее попросил Тихомиров.

— Нет, нет, сначала один вопрос вот к…

— Меня зовут Никита Михайлович, — напомнил Колосов.

— Да, простите. У меня мысли путаются. Один вопрос к вам.

— Пожалуйста.

— Вы когда-нибудь испытывали страх… нет, ужас смерти?

Колосов откинулся на стуле. Катя с недоумением уставилась на Балмашова. Это еще из какой оперы?

— Андрей, ну, я прошу тебя, — сказал Тихомиров.

— Ответьте, потому что иначе это все бессмысленно — мои жалобы, этот наш приход сюда, беспокойство, которое мы причиняем, отрывая вас от работы… — Балмашов проигнорировал просьбу спутника. — Вы что-то подобное когда-либо чувствовали?

— Ну, положим, однажды, — невозмутимо ответил Колосов. И далее задавал вопросы или что-то уточнял по ходу разговора самым что ни на есть спокойным тоном.

— Тогда не все потеряно, тогда вы, возможно, меня поймете. Я очень сильно испугался вчера. Я не трус. Никогда не считал себя трусом. Но это было сильнее меня, сильнее того, что я сам думал о себе. Мне показалось… я подумал — все, это конец. Со мной все будет кончено через минуту. Дело в том, что меня пытались убить.

— Расскажите по порядку, что произошло. И не надо так волноваться, Андрей Владимирович. Здесь вы в полной безопасности.

— Вчера я приехал домой около одиннадцати… Но это началось не вчера, а раньше, примерно две недели назад… Я…

— Простите, где вы живете?

— Поселок Троицкая Гора, я купил там участок три года назад и построил дом. Я живу там постоянно. Там очень красиво — лес, озеро.

— Вы живете один?

— С женой. Когда это началось, она была в Париже, гостила у отца… Прилетела только позавчера, я ее встречал в аэропорту. Она ничего не знает и не должна знать. Ей вредно волноваться и…

— Да вы сами не волнуйтесь так. Кофе хотите? — устало улыбнулся Никита.

— Если можно, покрепче, — попросил Тихомиров. — Там, у вашего начальника, мы не…

— Понятно, сейчас организуем. — Никита поднялся и включил кофеварку, стоявшую на подоконнике. В этот момент он оказался спиной к посетителям и лицом к Кате и скорчил такую мину, словно хватил уксуса. Но это длилось лишь мгновение. Когда он повернулся, лицо его вновь было доброжелательным.

— Я много работаю, возвращаюсь поздно. В течение этих двух недель мне часто казалось, что в мое отсутствие кто-то успел побывать в моем доме, — сказал Балмашов.

— Вы обнаружили пропажу каких-то вещей?

— Нет, ничего не пропало. Но я чувствовал, понимаете, чувствовал — кто-то был у меня. Вещи как-то странно перемещались.

— То есть? Я не понимаю.

— Ну, например, книги, альбомы в гостиной — я помню, как они лежали, я сам с ними работал, читал. А когда возвращался, все лежало не так. Каталог Сьюзана, например, лежал сверху… А планы Ватиканских садов были переложены на другой стол, к лампе…

— Простите, вы кто по профессии?

— Я художник… оформитель, можно так это назвать. — Балмашов дотронулся рукой до виска. — Предприниматель, но не в этом суть… Однажды я вернулся и увидел на полу в центре холла осколки вазы. Когда я уходил, она была целой.

— У вас дома есть животные? Кошка, собака?

— Нет. Я хотел бы завести собаку, но моя жена, когда она со мной, а не у своего отца, не может… нет, нет, ей животные противопоказаны.

«Какой чудной тип этот Балмашов, как у него лицо дергается — тик, что ли, нервный?» — Катя, притихнув в своем уголке, вглядывалась в посетителя.

— Может быть, сквозняк разбил вазу? — невозмутимо предположил Колосов. Снова встал, налил гостям крепкого кофе. — Прошу, угощайтесь.

— Про милицию сейчас чего только не плетут, — хмыкнул Тихомиров. — Я думал, нас тут и слушать не станут. Взашей выгонят. А тут такое гостеприимство. Андрей, давай по существу, а?

— Но это и есть по существу. Это продолжалось почти две недели. Я сильно нервничал. — Балмашов не притронулся к кофе. — Я очень люблю свой дом, я сам его строил, занимался декором, дизайном, а тут вдруг я… я стал бояться его.

— Вы проверили замки? — спросил Колосов.

— Естественно, они не были взломаны, все было с ними в порядке.

— Вы их не сменили?

— Нет. Я не успел, много работы, срочные заказы.

— В ваш дом можно проникнуть еще каким-то способом? Окна как-то защищены? Решетками там или же…

— Я ненавижу решетки, я строил дом, а не домзак. — Балмашов покачал головой. — На окнах есть ставни, но я ими практически не пользуюсь.

— Понятно.

— Можно еще попасть в дом через гараж-пристройку, но там тоже все замки целы, я проверил. Однажды ночью… это было в прошлый четверг… я проснулся, словно от толчка. Я лежал в темноте… Дул сильный ветер, как раз гроза шла. Ветки качались за окном, царапали по стеклу. Но это были живые звуки. А в доме же… Я почувствовал, что я не один.

— Вы услышали какой-то шум?

— Шум? Да, наверное… Знаете, как это бывает во сне? Что-то разбудило, испугало. Сердце обмерло. Я не трус, но какое-то время не в силах был пошевелиться, встать. Потом все-таки встал. Спустился в холл. Зажег свет.

— И что вы обнаружили?

— Никого и ничего.

— Я так и думал, — кивнул Никита.

— Что вы хотите этим сказать? — тихо спросил Балмашов.

— Ничего, продолжайте, прошу.

— Я могу выпить с друзьями, но я не алкоголик. Наркотики никогда не принимал, если вы это имеете в виду. Расстройствами воображения тоже не страдаю.

— Конечно, кто сомневается, продолжайте, пожалуйста.

— Позавчера вернулась из Парижа моя жена. — Балмашов помолчал. — Естественно, я ничего ей не сказал.

— Почему?

— Ей нельзя волноваться.

— Ага, понятно. И что же случилось дальше?

— Вчера, как я уже сказал, я вернулся домой в двенадцатом часу. Оставил машину у ворот и решил немного прогуляться перед сном, дойти до озера. Это совсем недалеко.

— Это действительно недалеко. Метров двести, не более, — вмешался Тихомиров. — Там кругом дачи в лесу разбросаны. Троицкая Гора место старое, уютное.

— Уже почти стемнело. Я шел по дороге к озеру. Там у нас очень красиво. Я давно хотел посмотреть один уголок на берегу. Папоротники и рогоз узколистый, они там замечательно растут. А еще там отлично растет Ajuga…

— Что, простите?

— Живучка. — Балмашов улыбнулся. — Удивительный оттенок листьев, а ведь это дикорастущий экземпляр. И там полно ландышей. Они уже отцвели, но дело все в том, что я…

— Вы в ботанике хорошо разбираетесь. Только я одного не пойму — как вы на все это любоваться хотели — ночью. Ведь сами говорите — стемнело уже.

— Светила луна. Потом, у меня был фонарь.

— Так что же с вами произошло?

— Андрей, факты давай, — поторопил Тихомиров.

— Я шел по дороге. И понял, что за мной кто-то идет. Я оглянулся… там такие густые кусты. Тень мелькнула. И пропала. Я решил, что мне показалось. Постоял. Подождал. А когда двинулся дальше, почувствовал, что меня снова преследуют. Я не трус, повторяю. Но у меня мурашки по спине поползли. Я почувствовал угрозу… Этот страх… ужас смерти, ощущение было как там, в доме, когда я проснулся в ночи.

В кабинете воцарилась мертвая тишина. Катя смотрела на Балмашова. Он так внезапно резко замолчал. На лбу его и сейчас выступили капельки пота. Внезапно он сделал рукой резкий судорожный жест, словно ловил что-то в воздухе — невидимое, ускользающее. Смысл, слово, метафору…

Он как будто ждал от них подсказки. Словно они могли помочь ему — продолжить, закончить начатую историю. Но что они могли подсказать ему? Эти стены в кабинете уголовного розыска слышали немало самых разных историй — порой страшных, порой странных, даже несуразных. «Я его убил», «меня хотели убить» — все это уже было когда-то с кем-то. Но это… Страх, ужас смерти…

«Что с ним случилось — с этим человеком?» — Катя ощутила, что странное состояние Балмашова внезапно передалось и ей. Почему он об этом так говорит — вот так… жутко ?

— Я вытащил фонарь, но он не работал. Тогда я швырнул его в кусты и побежал к дому. Я слышал шаги за спиной. Кто-то гнался за мной. Я не видел его в темноте, в этих зарослях, но это было так… так, словно за вами гонится хищник, а вы его добыча. Я не трус, но в этот момент я потерял над собой всякий контроль! Меня догнали, сильно толкнули, я упал, и мне что-то набросили на голову. Я начал задыхаться, меня стали душить.

— Пожалуйста, голову чуть поднимите. Подбородок вверх, — попросил Колосов. — Когда, вы говорите, это с вами произошло? Вчера вечером? На шее у вас никаких следов — ни синяков, ни ссадин, при попытке задушить руками или удавкой они обычно всегда налицо.

— Мне набросили на голову что-то вроде пластикового пакета, — сказал Балмашов. — По крайней мере, это было похоже. Я задыхался… чувствовал, что мне конец. Тот, кто напал на меня, был сильнее. Я пытался сопротивляться, пытался вырваться, но мне не хватало воздуха, я начал терять сознание. Этот страх… ужас смерти, он парализует… Я был в его власти… Я чувствовал, как жизнь уходит… И в этот момент хватка ослабла. Меня ударили по голове. И я потерял сознание. Когда очнулся, понял, что могу дышать свободно. Я лежал на дороге в темноте. Кое-как поднялся, пошел домой.

— То, чем вас пытались задушить, — этот пакет, где он был?

— Не знаю, видимо, его с меня сняли, когда я был в отключке.

— Вы не звонили в милицию?

— Нет, я был в сильном шоке… очень сильном, но я боялся напугать жену. Я сказал ей, что поскользнулся на берегу у озера. Утром по телефону все рассказал Сереже.

— Он мне сразу позвонил, — подтвердил Тихомиров. — Я настоял, чтобы Андрей обратился в органы, это дело серьезное.

— Значит, вы утверждаете, что на вас было совершено покушение. Вас кто-то пытался убить. Кто это мог быть, по-вашему?

— Я не знаю.

— По существующему правилу вы должны написать заявление, изложить в нем факты. Будет возбуждено уголовное дело.

— А без заявления никак нельзя? — спросил Балмашов.

Колосов смотрел на него. Ну, конечно же. Это и есть самое главное — без заявления. Блатной. Звонили из министерства. Шеф поручил.

— Оставьте мне свой адрес и телефоны, — сказал он сухо. — Я с вами созвонюсь и лично подъеду. Разберемся, что и как. Пока мой совет вам — смените замки. И поздно в безлюдных местах в одиночку не гуляйте. Вас, возможно, пытались ограбить. Вон у вас какие часы на руке.

— Они вчера были на мне, — ответил Балмашов. — Их не взяли.

Тихомиров поднялся первым, вытащил из пиджака визитки, положил Колосову на стол.

Колосов пошел их провожать вниз, до проходной главка. Катя снова терпеливо ждала его возвращения. Взяла одну из визиток — ей попалась как раз тихомировская — «Тихомиров Сергей Геннадьевич, ТОО «Царство Флоры», Афанасьевский переулок, 7, телефоны, факс, адрес в Интернете».

— Так о чем мы с тобой говорили? — спросил Колосов, вернувшись. Спросил так, словно и не было этих двоих и этого странного рассказа.

— Мы? Об убийстве… об оружии… Никита, а это что за типы такие?

— Это… не бери в голову. Просто двое блатных. Один типичный параноик, как видишь.

— Параноик?

— Ага. Ярко выраженная мания преследования. Шеф мне этого Балмашова сбагрил, а сам устранился. Ему из министерства звонили, видно, чей-то там родственничек. Так что отфутболить параноика никакой возможности не было.

— Он так все это рассказывал… Мне даже не по себе стало.

— Просто еще один псих, только со связями. Весной такие к нам пачками прут, сама знаешь — весеннее обострение.

— Сейчас лето, Никита. Но ты к нему все-таки поедешь, все проверишь?

— К кому? К этому? — Колосов сгреб со стола визитку Балмашова. — Ну, конечно же, придется. Только зря время потрачу.

— Почему?

— Потому что все это ложь, сказки.

— Сказки?

— Плел, плел, ну прямо классический набор параноика — в дом кто-то к нему в его отсутствие лазит, кто-то следит, убить его пытались — а на шее никаких следов.

— Он же говорил, что на него мешок накинули полиэтиленовый.

— А-а, — Колосов махнул рукой. — Они все так говорят. То их лучами инопланетяне облучают, то душат — недодушат никак. Съезжу, гляну. Спасибо — заявление не стал, придурок, писать. Видно, сам почуял, что куда-то не туда салазки загнул. Так о чем мы с тобой говорили?

— Об оружии.

— А до этого? Ты сказала — муж твой уехал. А я предложил сегодня вечером…

— Мы говорили об оружии, Никита, — вздохнула Катя. Ее покоробило то, как он отнесся к услышанному. Не стал особо вникать в детали, даже толком не расспросил этих двоих. С Балмашовым и правда разговаривал как с больным — «конечно, конечно, продолжайте, продолжайте». А в результате…

— По данным баллистической экспертизы, в Аркашу Козырного и Арнольда стреляли… Эй, Кать, ты где, о чем задумалась?

— Так, я тебя слушаю внимательно.

— Придурка этого выкинь из головы, забудь. Так вот, в них стреляли с расстояния примерно в пять метров, из кустов.

— Ты об этом уже говорил.

— На месте убийства были обнаружены пули и гильзы от пистолетов «ТТ».

— Пистолета?

— Нет, именно двух разных пистолетов одной и той же марки.

— Значит, убийц было двое?

— По данным экспертизы, траектория выстрелов идентична. Всего было сделано пять выстрелов, Козырному пуля в живот попала, Арнольду — Алексею Бойко — в затылок, еще две пули угодили в машину. Контрольный выстрел в голову Козырному был сделан в упор. В них стреляли из двух пистолетов, с пяти метров и при этом мазали, понимаешь?

— Не совсем.

— Стрелок был один. Стрелял с двух рук и не слишком метко. На профессионального киллера не похоже. Скорее на дилетанта.

Глава 6 НАСЛЕДНИК И ОПЕКУНЫ

Следующее утро Никита Колосов целиком решил посветить Большим Глинам. После госпиталя входить в нормальный (а точнее, ненормальный, сумасшедший) ритм «суровых милицейских будней» было ой как непросто. Поездка с ветерком за город на недавно приобретенном подержанном «БМВ» (старая «девятка» после событий в Мамоново-Дальнем не подлежала восстановлению) — это было как раз то, что надо. И полезно для дела, и не так нудно, как, например, главковская коллегия или муки творчества по сочинению рапортов.

О вчерашних посетителях он и не вспоминал — потом, успеется, может, вечером и заглянем на огонек к шизику-фантазеру. А может, и нет, как обстоятельства сложатся в этих самых Больших Глинах.

Двое сотрудников из отдела убийств по поручению Колосова заново проверяли банк данных, собирая по Аркаше Козырному и Арнольду всю имеющуюся информацию — судимости, копии приговоров, места и сроки отсидок, криминальные связи. Срочные факсы были отосланы в Читу и Хабаровск. Скорых ответов оттуда Никита не ждал — оно и понятно, последняя ходка Козырного была восемь лет назад, и вот уже пять лет, как он считался столичным жителем, а значит, в Хабаровском УВД был во многом сброшен со счетов.

Агент Пашка Губка не звонил, и от него тоже не стоило ждать каких-то там экстрарезультатов — губка, она и есть губка, пищит, пока давят, как только вырвется на волю — все, кранты, пока снова не надавишь. Так что в результате приходилось шевелиться, поворачиваться самому. Заниматься личным сыском. Против этого как раз Колосов ничего и не имел. После больничной скуки.

В Большие Глины он взял с собой двух лейтенантов — молодых, вчерашних студентов юрфака, выбравших милицию вместо службы в армии. Пусть привыкают, учатся. Займутся, например, там в поселке повторным опросом соседей (первоначальный обход домов не выявил никаких свидетелей, все предпочли молчать в тряпочку и не вылезать). Но капля, как известно, и камень точит, а в розыскном деле главное — терпение и настойчивость.

Да, настойчивость и терпение.

И всю дорогу до поселка Никита скрепя сердце терпеливо слушал, как салаги-лейтенанты взахлеб пересказывали друг другу содержание очередной передачи «Комеди-Клаб». И ржали так, что, казалось, вот-вот лопнут. То, что они едут на место происшествия, где всего неделю назад отдали концы двое потерпевших, никак, казалось, их не трогало. А ведь это их самое первое дело, самый первый выезд! Никита вспомнил свой первый выезд на место происшествия (когда это было, дай бог памяти) и жгуче позавидовал эмоциональной непрошибаемости своих молодых коллег.

На удивление, на шоссе в это утро не было пробок, и до самого Пушкина домчали весьма славно. Колосов был доволен новой машиной, мощным двигателем. Жал на газ и думал о Кате — посадить бы вот так рядом, дать этак под двести и увезти куда-нибудь далеко, на край света, к морям-океанам. Вспомнилась фотография с места происшествия — охапки цветов в машине Аркаши Козырного. «Жене вез, женщины любят цветы. Я бы тоже возил, — он представил себя с букетом на пороге Катиной квартиры. — Жених хренов…» Стало смешно и неловко. Сердце кольнула иголочка — нет, не будь дураком, не воображай, не надейся… Чужая жена… Вот угораздило-то влюбиться в чужую жену, да еще так… вот так… Эх, Катя — Катюша — Катерина Сергеевна…

И невдомек было сыщику, что недавно на этой же самой дороге, по пути в те же самые Большие Глины почти так же думал-тосковал тогда живой еще, а ныне покойный Арнольд — Леха Бойко. Имя женское повторял, правда, другое, но с теми же самыми забубенными интонациями…

Вот и говори — урка, браток. Вот и засылай сто запросов о судимостях и криминальных связях, вот и сравнивай…

А польский роман «Пан Володыевский» о роковой и безответной любви, прочитанный в госпитале, впечатлил и запомнился сердцем. Там тоже герой попытался было умыкнуть, увезти чужую жену. Но ничего хорошего из этого не вышло. Однако…

Однако дорога свернула направо — на проселок. Дома, дома — старые деревенские хибарки, а между ними кирпичные замки за четырехметровыми заборами. Лай злых собак, водонапорная башня, маленький магазин и снова поворот — в поля. Вот уж и тот самый дом — тоже за высоким забором.

Место было голое. На отшибе. Спрятаться, чтобы стрелять по машине, было негде, кроме тех самых кустов, росших вдоль забора.

Колосов вышел из машины, приказал лейтенантам размяться в поселке, обойти все дома, расспросить жителей. Выстрелы слышали, хорошо, но, может, кто машину какую видел в тот вечер или еще что подозрительное.

Сам же он позвонил в калитку. Жена Аркаши Козырного, гражданка Суслова Анастасия, по его данным, уже вернулась из роддома домой, и именно с ней он и хотел встретиться.

Но открывать никто не трудился. Колосов снова энергично позвонил, постучал. Вернулся к машине, громко посигналил — может, спит вдова или с ребенком занимается, может, просто боится. Из-за забора окон было не видно — только черепичная крыша.

Он внимательно осмотрел ворота — автоматические, но в тот вечер отчего-то Аркаша Козырной не сумел их открыть с помощью пульта, ему вместе с охранником пришлось выйти, и тут по ним и начали стрелять вот из этих самых кустов. Кусты были так себе — днем не особо спрячешься, но тогда уже успело стемнеть. В протоколе осмотра места не было записи о том, что возле кустов были обнаружены какие-либо следы. Интересно почему? Посмотрим, проверим. А вот почему — площадка перед воротами засыпана гравием, гравий и под кустами, черт бы его побрал.

И камер видеонаблюдения нет. Пожадничал Козырной, не установил средства наблюдения. Была бы камера над воротами — уже бы вовсю рассылали фоторобот убийцы.

— Кто там? — спросили из-за забора мужским молодым баском. Спросили настороженно и нелюбезно.

«Это еще что за новости? Еще один охранник? Вдова наняла?»

— Уголовный розыск области, майор Колосов.

Калитка медленно приотворилась — Колосова недоверчиво изучали.

— Давайте открывайте, полчаса вам звоню.

На пороге стоял молодой парень лет двадцати пяти в белой майке и спортивных брюках с лампасами. Круглая ушастая голова коротко стрижена, бицепсы накачаны, на шее — крест на серебряной цепочке.

«Охранник или любовник? Уже любовник? Так быстро? А что, по материалам, жена Козырного вроде как на четверть века моложе его была».

— Вы кто такой? — спросил Колосов, махая удостоверением перед носом парня.

— Я брат.

— Чей еще брат? Покойного?

— Насти брат, сестры моей, его жены.

— Предъявите документы.

— Они в доме.

— Идемте в дом. — Колосов буквально втолкнул парня в калитку.

Просторный участок. Посреди — разборный пластмассовый бассейн, вокруг шезлонги и лежаки, садовая мебель. Но все голо, деревья молодые еще, чахлые, тени нет. Травы, земли тоже не видно — все замощено бежевой плиткой. За бассейном — сарай, могучего вида беседка из мореного дуба, обстоятельный мангал — не то что шашлык, быка можно жарить на вертеле.

На крыльцо с ребенком на руках вышла молодая блондинка в спортивном костюме из розового бархата. Розовая кенгурушка и брюки плотно облегали пышные формы — вдова Суслова была хоть и юной, но весьма грудастой девицей.

И никакого траура по безвременно погибшему мужу — кормильцу и благодетелю. Розовая лента в русых волосах, макияж. Младенец на руках — красное сморщенное личико.

— Анастасия Павловна Суслова?

— Я самая, а вам что надо? — Голос тоже не слишком любезный.

— Дмитрий Лапин? — Колосов глянул в паспорт, сунутый ему парнем в майке.

— Это Митек, мой родной брат. Что вам надо? Вы с милиции? Так были уже у меня с милиции. Допрашивали. Ничего я не знаю. Не было меня дома. Не было, понятно? Ребенка я рожала, вот. — Молодая вдова, как поленом, потрясла младенцем. Тот недовольно закряхтел.

«Все нервные какие-то», — подумал Никита. А над всеми этими нервными, нелюбезными громада трехэтажного кирпичного дома-замка под черепичной крышей, сауна и гараж, участок, бассейн, а где-то там — в дымке за горизонтом — сеть автосервисов, приносящих хороший доход, банковские счета.

— Брат теперь с вами тут проживает? — спросил он.

— Проживает и будет проживать. А что, я одна, по-вашему, тут должна торчать? Чтобы и меня угрохали?

— Когда вы последний раз мужа своего видели, Анастасия Павловна?

— Когда в роддом он меня отправлял. А потом там, уже на кладбище на Востряковском.

— А вы когда видели своего родственника в последний раз? — Колосов повернулся к брату.

— Не помню. Давно, год назад.

— У вас что, были плохие отношения с ним?

Брат что-то буркнул нечленораздельное, насупился.

— Аркадий родных моих сюда не приглашал, — ответила за него Суслова.

— Почему? Игнорировал?

— Говорил, что… что не его, мол, круга люди.

— Да он сам-то кто был? — вскинулся ее брат. — Тоже мне… Я сам сюда не поехал бы к нему, даже если б и позвал. Нужен мне такой родственничек… — Ругательство прозвучало зло и смачно.

И младенец на руках Сусловой заорал, словно негодуя, что кто-то смеет так непочтительно отзываться о его покойном отце.

— Да тихо ты, Игоряха. Спрашивайте скорей, мне кормить его пора, не видите — плачет, заходится. — Суслова снова потрясла младенца, начала укачивать.

— А что, няни у вас нет? — удивился Никита.

— Какой няньки, откуда? Мне самой-то есть нечего. Мужа убили. Денег нет. Он мне никогда денег на руки не давал. Незачем, говорил. Вчера сунулась вон с Митьком в банк, все счета там на мужа. Мне ни копейки не дали, справки надо собирать на наследство. А у меня сын на руках. Вы бы помогли, раз из милиции, справки-то получить. А то везде очереди километровые, а я с ребенком. — Суслова уже не просила — требовала.

— Я розыском убийц вашего мужа занимаюсь. А чтобы наследство оформить быстрее, наймите адвоката в счет будущего унаследованного капитала. А вы, я погляжу, молодые люди, — Колосов хмыкнул, — не особо и скорбите об усопшем.

— Да мне как сказали, я в обморок грохнулась, вам весь роддом подтвердит, — отрезала молодая вдова. — А реветь по Аркадию я не могу, у меня молоко пропадет.

— А я вообще о нем не жалею, — заявил брат. — Убили, и поделом, больше бы с мразью своей уголовной дела имел. Какой крутой нашелся, блин! Вот нашлись и покруче.

— Не жалуете вы родственника, ох не жалуете.

— А чего его жаловать? Ваши-то приехали с милиции, так первые вопросы — где сидел, когда освободился? Родственничек! Да вообще, если хотите знать, он вот ее — сестру мою — изнасиловал. Она только школу кончила, в магазин устроилась продавщицей, а он — гад такой… Да его за одно это пристрелить надо было! Еще тогда, раньше! До свадьбы!

— Ну и?

— Что — и?

— В тот вечер там, в кустах за забором, не вы ли, гражданин Лапин, воплотили эту идею в жизнь?

— Чего-чего?

— Ничего. Стрелять умеешь? В армии служил?

— Служил. А к чему вы клоните?

— К тому и клоню — к отсутствию скорби по покойнику.

— Да вы что, коки, что ли, нанюхались? Митька обвинять, что он Аркадия моего прикончил? Совсем уже! Во менты — совсем оборзели! — Вдова топнула ногой. — Ну, вы даете! Не убивал он никого. Он вообще у девчонки своей в Рязани был, я его срочно сюда на похороны вызвала.

— Ладно, не кричите, гражданочка. Я никого пока ни в чем не обвиняю, — сказал Колосов примирительно — и правда, не препираться же с кормящей матерью. — Я вот по какому вопросу. Меня ваши ворота автоматические интересуют.

— А при чем тут наши ворота?

— Как установлено, в тот вечер, когда были убиты ваш муж и гражданин Бойко… А вы хорошо знали гражданина Бойко — Арнольда?

— Он у нас постоянно торчал. Они с Аркадием вечно вместе были. Арнольд его всюду сопровождал, таскался за ним как привязанный. Глаза б его мои не видели.

— Неуживчивый имел характер?

— Дерьмо он полное. За мной следил, когда я в Москву ездила, — Аркадий его посылал. Потом ему все докладывал, где я была.

— Ваш муж был лучше?

— Он… в общем-то, он мужик незлой. И ко мне добрый был. Не всегда, иногда… Денег никогда мне не давал. Но вещи покупал, не отказывал. Ребенка очень хотел, сына. Не родила б я, бросил бы меня, конечно, бросил, другую себе бы нашел. А при чем тут я, когда он сам не мог так долго?

— К вашему мужу приезжали… скажем так, знакомые по прошлым делам?

— Приезжали. Хотя сюда редко. С кем надо, он в ресторанах встречался.

— О делах его вам что-нибудь известно?

— Никаких своих дел он со мной не обсуждал. Не моего ума это — говорил.

— Вообще-то правильно. От таких дел лучше подальше, Анастасия Павловна. Но может быть, все же чем-то делился с вами? Может, кто-то ему угрожал, а? Враги у него были?

Вдова пожала плечами. Младенец на ее руках снова закряхтел. Потом заскрипел, потом начал покрикивать.

— Давайте быстрее, Игореха голодный!

— Вернемся к воротам. Они в тот вечер отчего-то не открылись. Автоматика не сработала.

— Я в этом не разбираюсь. И потом, я же сказала — меня не было, я в роддоме была.

— Я знаю, почему они не открылись. Там щепка была забита, — подал голос ее брат Митек.

— Куда забита?

— А вон там, в паз, сбоку. Я приехал — ворота настежь, их ваши-то из милиции, когда все осматривали, открыли. А закрыться они не закрывались. Ну, я все проверил, хотел сам починить, я электрик, гляжу — там щепка здоровенная. Я ее вытащил, выбросил. Но все равно мастера надо вызывать. Система сбита напрочь.

— Не врешь, парень?

— Чего мне врать-то? Я еще удивился — какая сука это все сделала, ворота сломала.

— Вам обоим придется приехать в областную прокуратуру, — сказал Колосов.

— Когда?

— Когда следователь вызовет. А с оформлением наследства не тяните. Наследство у вас — ого-го. Богатая женщина твоя сестра, Митек.

— Вот кто у нас богатый, — Суслова гордо показала Колосову сына. — Вот он, Игорь Аркадьевич. А я… а мы с братом ему опекуны. И пусть только кто-нибудь из этих… из этой ихней мафии посмеет тронуть моего сына.

— Идем, покажешь, где щепка была в воротах, — сказал Колосов ее брату. — А насчет «ихней мафии» — это так, к слову, Настя? Или сведениями какими все же располагаете?

— Отстаньте вы от меня. Мне Игоряху надо кормить, — отрезала вдова.

Глава 7 ОХОТНИК, ИЛИ ДАЛЕКО ОТ МОСКВЫ

А тем временем далеко от Москвы в ворота охотхозяйства, чьи угодья располагались в знаменитом Евпатьевском лесу, что в ста километрах от славного города Владимира, въезжал джип «Мицубиси Паджеро». Вот совпадение — точно такой же черный, траурный близнец того, что навеки потерял своих хозяев у ворот особняка в подмосковных Больших Глинах.

В джипе звучала музыка, и мальчишечка пел в магнитоле тоненьким голоском про «Суку-любовь». За рулем сидел тот, кого в Евпатьевском охотхозяйстве хорошо знали. А старший егерь по прозвищу Мазай так и вовсе любил пылко и преданно за широту и редкую щедрость, порой граничащую с транжирством.

— Марат Евгеньич, дорогой ты мой! Что ж так-то, без звонка? Мы и не ждали тебя вовсе. Я бы баньку протопил! — вопрошал он, раскрывая ворота, тычась в открытое окно джипа, за рулем которого сидел Марат Голиков — мужчина симпатичный, неженатый, свободный, небедный, атлет, спортсмен, заядлый охотник, дайвер, парашютист, каратист, знаток гражданского, уголовного и административного законодательства, почитатель самурайского кодекса «Бусидо» и сочинений Кастанеды.

«Сука-любовь» в магнитоле не убавляла громкости. Марат устало-приветливо улыбался Мазаю. И тут же морщился, кривил красивое, гладковыбритое лицо, — прямо на въезде в ворота в нос шибала огромная куча навоза, который еще в мае егерь Мазай привез для своего огорода, но пока так и не разбросал на грядки.

— Все пьешь? — по-свойски поинтересовался Марат.

— Что ты, Марат Евгеньич? Когда? Вчера клиенты, позавчера и третьего дня. Тока-тока съехали, унес черт. Ты-то как же это без звонка, не предупредив?

— Так вышло. Я ненадолго, денька на два.

Голиков не сказал егерю, что все получилось вполне спонтанно и неожиданно. Просто необходимо было срочно покинуть Москву, уехать на время, вырваться из ее крепких, душных объятий.

— Жара какая. Дождей тут у вас не было? — спросил он, выгружая из машины спортивную сумку и охотничьи карабины в чехлах.

— Ни слезинки, ни мокринки. Да ты в дом-то проходи, еще вещи какие есть?

— Нет. Вот сумку возьми. А я только матери позвоню.

Мать, Александра Арсеньевна, была ему единственным близким человеком. Вот так и бывает — тридцать семь лет, атлет, плейбой, мечта любой женщины, а по существу, кроме матери, никого. Звонок, гудки, гудки… Александры Арсеньевны дома не оказалось. Марат давно жил отдельно от матери, в своей собственной квартире — просторной, декорированной по собственному вкусу. Мать его редко навещала, а вот он — наоборот. Не проходило недели, чтобы он не заглянул к ней. Продукты и лекарства приносила матери приходящая домработница, которую нанял и оплачивал он сам, поэтому на его долю оставались только подарки, приятные сюрпризы — коробка конфет, духи, торт или же цветы. Александра Арсеньевна обожала цветы, и Марат дарил их ей так же щедро, как дарил егерю Мазаю свою ношеную фирменную одежду и давал на водку.

«Вернусь, заеду в «Царство Флоры», закажу ей букет. Она рада будет. Никто лучше их не делает букетов», — решил Марат.

А потом подумал о том, что цветы неплохо было бы заказать и послать Ксене и Марине. Сколько он не видел обеих? Полгода? Последний раз они приезжали сюда, в охотхозяйство, зимой, в феврале. Он — Марат Голиков, тридцатисемилетний мачо, и очаровательные сестры-двадцатилетки. Познакомились они в клубе «Хард-рок» на концерте американского рока. В «Хардрок» ходит продвинутая, приятно-демократичная тусовка. А тут такие девушки-погодки: красавицы, студентки, любимые дочки самого господина Семибратова, заседающего в Совете Федерации. Правда, познакомился Марат сначала только с Ксеней. После концерта и танцпола, после джин-тоника и коктейлей она весьма покладисто согласилась продолжить знакомство у него дома. И подвела сестру Марину — тоже, в общем-то, красивую, но не совсем во вкусе Марата. «Знаешь, дарлинг, а мы сестрички-лисички, мы все и всех делим пополам на двоих», — объявили старлетки умудренному жизнью, но на этот раз несколько озадаченному мачо. И они делили его между собой сладко-сладко, без ревности и скандалов до той самой поездки сюда, в охотхозяйство, в феврале.

Марат жаждал тогда завалить сохатого. А они желали на это посмотреть, полюбоваться на человека с ружьем. Сохатого егерь Мазай тогда организовал в лучшем виде. Но Марат, стреляя из карабина под пристальными взглядами прекрасных девичьих глаз, жестоко промазал. Потом, правда, попал в лося, потом снова промазал, потом снова попал.

Лось, увязая в снегу, пытался уйти, скрыться в лесу, оставляя за собой кровавый след. Они догоняли его на снегоходах. Потом бросили снегоходы. Из брюха лося хлестала кровь, он завалился на бок, сучил огромными нескладными ногами, хрипел, непроизвольно мочился от страха и боли.

Красавицу Ксеню от его вида начало неудержимо рвать. Она блевала и рыдала от отвращения и ужаса, никак не могла справиться с собой. Марат не знал, чем ей помочь. А егерь Мазай, собственноручно добивший лося, скоренько свежевал тушу, спуская кровь и желчь.

С этой поры они практически не общались. Можно было бы, конечно, спать только с одной Мариной, но, во-первых, сестры привыкли все и всех делить на двоих, а во-вторых, Марина все же была не такой красивой, гибкой и длинноногой, как Ксеня. А при одном взгляде на пухлые Ксенины губки Марату с этих самых пор чудился запах рвоты. Он вообще отличался патологически острым обонянием в отношении женщин — и это было его бедой. За версту чуял тончайшие нюансы духов, которыми женщины пользовались, ощущал запах их пота. Знал даже, когда у них наступали менструальные дни.

А вот запах крови на охоте, запах дичины никогда не был ему противен.

— Баню топить, Марат Евгеньич? — услужливо суетился Мазай. — Сей момент организуем.

— Подожди с баней. Знаешь, я бы хотел сегодня вечером… Сделаешь?

— На уток, что ль?

— Нет, на кабана. — Марат зажал карабины под мышкой.

— Никак невозможно.

— Почему?

— Да потому, что…

— Подожди, я еще матери позвоню, не дозвонился.

Звонок в Москву. Гудки, гудки… Нет, Александры Арсеньевны, единственной женщины, чей запах даже со сна, с постели никогда не вызывал в Марате неприятных ассоциаций. «К подруге поехала, подруга ее на дачу звала погостить. Сейчас июнь, лето… все правильно. Вернусь, отвезу ей цветы. В «Царстве Флоры» сделают приличные».

— Так какие проблемы, Мазай? Не понял?

— Нетути кабанов. — Егерь кивнул на двор охотхозяйства. — Постреляли черти всех до единого. Я ж говорю, вчера гомозились и позавчера. С Москвы заявились на трех машинах. Ну, и всех забили, которые в загоне-то хрюкали.

Июнь — месяц не охотничий, несезонный. В Евпатьевский лес, если поступать строго по закону, по правилам, доступ охотникам категорически запрещен. Но охотхозяйство придумало, как организовать досуг для состоятельных клиентов, и летом в специальном загоне на задворках всегда содержалась пара-тройка ручных кабанов, которых кормили и выращивали на забаву охотникам. В других охотхозяйствах также содержали на убой лосей, косуль и даже медведей, особенно для богатых иностранцев, не разбиравшихся в сезонности русской национальной забавы.

Но косули и медведи Марата на этот раз не интересовали. Ему нужен был кабан.

— Мазай, ты меня знаешь, я слова «нет» не признаю.

— Но никак ведь невозможно.

— А что, лес разве далеко? — Марат улыбнулся, крепче зажал карабины под мышкой.

— Да в лесу ведь, сами знаете, Марат Евгеньич… Строго ведь сейчас. Того ведь, этого…

— А ты разве не егерь, не хозяин здесь?

— Да как сказать, хозяин-то хозяин, но… Непорядок это.

— Конечно, непорядок. За непорядком я и пер сюда двести с лишним километров. Порядки и правила мне и в Москве надоели вот как. — Марат чиркнул себя ребром ладони по горлу. — За непорядок и плата будет непорядочная. — Он достал из кармана куртки бумажник и отсчитал егерю двадцать пять тысячных купюр. — Вот, прими.

— Марат Евгеньич!

— Подожди, я опять матери позвоню, айн момент. — Марат снова прижал сотовый к уху. Набор одной кнопкой. Гудки, гудки…

— Алло!

Голос матери слегка запыхавшийся, оживленный.

— Мама, это я. Привет, где ты была? Я звоню, звоню.

— Здравствуй. — Голос матери, такой близкий за сотни километров. — Я Тофи выводила.

Тофи — маленький серый пудель на тонких лапках, сквозь стриженую шерсть розовое тельце просвечивает, как сосиска. Самое дорогое для Александры Арсеньевны существо, ну, конечно, если не считать сына, Марата.

— Как себя чувствуешь, мама?

— Хорошо, и давление сегодня хорошее.

— Я рад тебя слышать.

— А ты где?

— Так, в одном месте. Далеко от Москвы.

— За городом? Ты в клубе? Ты там… с кем-то, да? С женщиной? — В голосе Александры Арсеньевны — легкая трещинка.

— Я один, мама.

— Я ее знаю?

— Я один.

— Никто, Марат, ты слышишь, никто никогда не будет любить тебя так, как я.

— Я в охотхозяйстве в Евпатьеве. Я пробуду здесь до завтра.

— Ты же не собирался на охоту. И потом — какая сейчас охота? Разве можно…

— Так получилось, мама. Спонтанно. Мне надо было уехать. Мне захотелось.

— Тебя очень хорошо слышно. Отличная связь, как будто ты в другой комнате.

— Я приеду к тебе, мама. Как только вернусь, я приеду.

Марат отнял телефон от уха и поднес к губам. Мама… Ей было девятнадцать, когда он родился, а отец был намного старше… Она всегда пользовалась успехом у мужчин. Когда отец умер, ей предлагали выйти замуж не раз и не два, но она не вышла из-за него, Марата… Золотистые волосы, лебединая шея, улыбка, как у Марины Влади… Мама… какие цветы ей выбрать на этот раз в «Царстве Флоры»? Что-то редкое, экзотическое? У них все есть, они…

— Баню-то затапливать, Марат Евгеньич? — в который уж раз проникновенно осведомился егерь Мазай, успевший спрятать «гонорар» в карман необъятных своих камуфляжных шаровар.

— Утром. А сейчас… прямо сейчас я бы хотел… ну, ты слышал чего.

— С дороги-то, не отдохнумши? Двужильный вы, что ли?

— Я охотиться приехал. Стрелять.

— Эх, попадемся охотнадзору! Или менты, не ровен час, нагрянут.

— Ты же лес как свои пять пальцев знаешь. Та поляна у оврага, про которую ты в прошлый раз говорил…

На поляне у оврага, по дну которого протекал ручей, егеря разбрасывали соль. К ручью на водопой сползалась, сбегалась разная тварь лесная, в том числе, конечно, и кабаны, которых развелось в последнее время в Евпатьевском лесу видимо-невидимо.

— Я в засаде буду, в кустах, — сказал Марат. — Сейчас только переоденусь, сапоги достану из багажника.

— Ладно, тока, чур, уговор — если матки с поросятами, то вы, это… не берите уж греха на душу. Куда я потом с молодняком-то денусь. С сиротами. Там здоровый один есть, ну, секач… Если придет на соль — ну, значит, ваше счастье. — Егерь прищурился. — Так и не понял, чего горячка-то у вас такая? Муха-то какая укусила вдруг, чтобы так вот, без предупреждения, без звонка из Москвы, сюда?

— Просто пострелять захотелось. — Марат усмехнулся. — В кабана.

В лес они пошли на вечерней заре. Пешком. Егерь Мазай вел, как настоящий Сусанин — мимо болота, мимо хвойной пади к оврагу. Солнце огненным шаром таяло, растекалось лавой по горизонту.

— Сумерничать они придут всем выводком, косяком всем, — шептал Мазай. — Страсть как соль любят. Нажрутся — и пить, и айда хрюкать. А потом, как желуди-то поспеют попозжей, к концу лета, и вообще… Все, тихо, замолчь! Пришли. Вон она, поляна. — Он раздвинул ветки, указал в синие сгущающиеся сумерки.

Марат широко расставил ноги, уперся ими в землю, бесшумно передернул затвор карабина.

Сумерки. Сонные голоса птиц.

Зеленая луна на пепельном небе.

Где-то там, в овраге, — ручей. Далеко, далеко от Москвы. Следы на раскисшей глине вдоль кромки.

Мама, как же это получилось у нас, как же это вышло, что ты там, а я здесь? Я твой сын, и я тебя очень…

— Евгеньич! — просипел из кустов Мазай.

Марат, согнувшись, подался вперед. Луна заливала поляну колдовским, мертвенным светом. И на фоне этой лунной мглы маячили какие-то крупные темные пятна. Марат сжал карабин враз вспотевшими руками. Кабан, секач. Ну, иди же сюда, зверюга, иди ко мне!

Впереди затрещали ветки. Послышалось шумное сопенье, чавканье. Темное пятно надвинулось, обдавая густым звериным запахом. Крупный кабан нюхал воздух, поводя рылом, в лунном свете белели клыки. Внезапно раздался испуганный поросячий визг где-то там, внизу, на дне оврага. Кабан шумно хрюкнул и начал всем корпусом пятиться назад. «Все, стреляю, иначе уйдет!» — подумал Марат и плавно нажал на курок. Грохот, эхо выстрела в темном лесу и — яростный животный визг, треск валежника, топот.

— Стреляй, Евгеньич! Стреляй, ну! — заорал егерь Мазай.

Марат выстрелил дважды — пах! пах! Визг оборвался хрипением где-то в чаще, потом снова послышался треск, топот.

— Не попал, промазал, ах ты, чтоб тебя! Ушел сволочуга! — Егерь выскочил из кустов. — Ранили вы его, только зря раскровянили. Что теперь я делать-то буду? Раненый секач лесу — это караул кричи, вот оно что это такое. Хорошо как сдохнет сам где-нибудь в бучиле, а то если не сдохнет? Освирепеет. А тут грибники, деревенские в лес попрут… Задерет, убьет кого-нибудь.

— Пошли по следу. — Марат закинул карабин на плечо.

Ему было досадно и слегка стыдно перед Мазаем. Но, в общем-то, ничего, даже весело. В принципе трофей был упущен, но вся соль охоты — здесь, на этой прикормленной солевой поляне в чаще леса, лихорадочное ожидание в засаде, ужас и восторг, наконец, кабан и сам выстрел — была испытана, прочувствована от корней волос до кончиков пальцев. Дрожь унялась, и осталась только усталость. Впервые за весь этот длинный день — день далеко от Москвы — Марат ощутил, как он устал.

Но, пересиливая себя, он повторил:

— Пошли по следу, Мазай.

Но егерь только рукой махнул, только сплюнул и выругался матерно. И от его мата на душе Марата стало совсем хорошо, покойно.

Глава 8 РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК И ФРАНЦУЗСКИЕ СНЫ

Выпадают дни, когда все с самого утра как-то не задается. И настроение, и радость бытия падают ниже низшего своего предела. Катя, еще не умывшись и не позавтракав, начала названивать по телефону Драгоценному, но телефон всякий раз отвечал: «Абонент недоступен». Разлука и неизвестность давили на сердце тяжестью. А тут еще за всеми этими расстройствами и на работу катастрофически опоздала. Из «Вестника Подмосковья» позвонили — статья о подростковой преступности не пошла в печать, слишком все сурово, натуралистично и безрадостно в перспективе, мало оптимизма, который с некоторых пор стал пламенно приветствоваться на страницах «Вестника». Оптимизм. Какой там, к дьяволу, оптимизм! Но в результате статью пришлось срочно править, добавлять смягченные данные криминальной статистики, срываться из главка и мчаться в редакцию.

Редакция «Вестника» помещалась на Остоженке. Катя промаялась там до самого обеда, обсуждая с главным редактором перспективы сотрудничества пресс-службы ГУВД и прессы и те подводные камни, которые внезапно возникли в их отношениях. Пообедать она решила где-нибудь в кафе, ну, хотя бы на уголке Сивцева Вражка или же в каком-нибудь из симпатичных переулков в районе Пречистенки. Например, вот в этой уютной кофейне в Афанасьевском. Название переулка показалось ей знакомым. Не далее как вчера… Ну конечно же… Катя, шаря в сумочке, прошла мимо кофейни. Извлекла глянцевый кусочек картона — визитку. И увидела тот самый дом и вывеску. Дом № 7 — «Царство Флоры». Витрина нарядного цветочного магазина.

«Надо же, они торгуют цветами, — подумала она, глядя на визитку с фамилией Тихомиров. — Эти двое вчерашних господ, они торговцы цветами… Что может быть общего… Странно, отчего Колосов не поверил этому, как его… Андрею Балмашову? Он ведь не поверил ни единому его слову — «кто-то бродит в доме, меня пытались задушить». Он, этот Балмашов… он так это рассказывал… У него такой взгляд был — брр! Ужас смерти… Эта ночная погоня в лесу. Но где-то это уже было. Словно что-то подобное я уже слышала или читала… У Конан Дойла есть рассказ про ожившую мумию, как она выслеживала своих жертв. Может, поэтому Никита и не поверил ему? Да нет, он детективов принципиально не читает».

Она взялась за ручку двери, которая была из зеленого пластика. Вывеска «Царство Флоры» тоже была изумрудно-зеленого цвета. Она притягивала взгляд, выделяясь на фоне серой громады бывшего доходного дома.

Царство Флоры — богини цветов…

У входа мелодично звякнул колокольчик. Катя переступила порог, и почти сразу ее окутало волной аромата. Просторное, залитое солнцем помещение. На фоне белого декора — яркие пятна. Цветы, цветы, цветы… Зеленая стена молодого бамбука, точно ширма, отделяющая часть зала. Белая винтовая лестница на второй этаж. Возле нее — клумба, да, да настоящая стилизованная клумба: дубовая бочка с землей, а в ней… подсолнухи. Огромные, желтые, с черно-коричневой серединой, настоящие подсолнухи.

Катя сделала несколько шагов в глубь магазина. У стойки с компьютером никого, в зале пусто — ни продавцов, ни покупателей. А это что? Неужели лютики? Самые обычные полевые лютики в вазе, и это по соседству с пурпурными каллами и орхидеей, чьи соцветия так похожи на тропических бабочек?

«Какой отличный магазин, сколько всего, надо взять на заметку», — подумала Катя и увидела на стене тканый гобелен. Не постер, не репродукцию, которыми обычно украшают стены офисов и торговых залов, а гобелен довольно больших размеров, так что изображение на нем, казалось, господствовало, царило над всем помещением, купаясь в лучах солнца.

По краю гобелена шел причудливый орнамент в виде переплетения трав и цветочных стеблей. Краски ткани были яркие, новые, и весь вид гобелена говорил о том, что это, скорее всего, новодел, а не создание старых мастеров.

«Французская картина, — решила Катя. — Кажется, это Никола Пуссен… Да, похоже. Однако странная какая».

Она отступила к желтым подсолнухам. Они так похожи на желтые блюдца, по ним можно гадать, так же как и вон по тем белым полевым ромашкам — любит — не любит. Подсолнухам надо много солнца. Говорят, что они поворачивают вслед за ним свои желтые головки. А на этой картине солнце на тканом небосводе представлено возничим, управляющим квадригой лошадей. Солнечный бог Аполлон — Гелиос, прекрасный, недоступный. И как жадно на него смотрит вот эта женщина, изображенная в центре, смотрит из-под руки…

— Я не знаю, что мне делать… Я погибаю…

Тихий женский голос. Катя замерла от неожиданности. В этом пустом зале среди цветов…

— Сережа, я погибаю, а он… он ведет себя так, словно я…

Голос доносился сверху, с лестницы.

— Марин, но чем я-то могу тебе помочь?

Женскому голосу ответил мужской — тоже тихий, низкий, мягкий.

«Надо окликнуть, поздороваться, нельзя вот так стоять под лестницей и подслушивать чужие излияния». Но Катя никого не окликнула.

Эта картина… Что-то в ней не так. Что-то не то. Покой, умиротворяющий покой во всем… Шмель вон жужжит, бьется о стекло… Яркие краски новой ткани. Дождь лепестков, поляна, усеянная цветами, место полуденного отдыха в тени деревьев и шпалер, увитых виноградом и дикими розами. И персонажи. В центре — сама Флора, владычица цветов, царица садов и бутонов, и ее странная свита. Восемь фигур. И над всем этим в облаках — солнечная колесница и бог — такой далекий, желанный…

«Вот этот, склонившийся над кувшином с водой, смотрящий на свое изображение, явно Нарцисс, — решила Катя. — Вон и цветы, белые нарциссы у него в руках. Рядом с ним — его подруга. Как же ее звали… забыла… А этот, опирающийся на копье… охотник со сворой гончих… Господи, какая ужасная рана у него на бедре… Так реалистично все изображено, выткано. Кровь… капли превращаются в цветы. Что это за цветы?»

— Ничем ты мне не можешь помочь. И никто мне помочь не может. Знаешь, я ведь уйти отсюда хотела. Совсем. Почти уже решилась, но…

— Это не выход, вряд ли что это для тебя изменит. А мы все здорово потеряем с твоим уходом. И Андрей тоже много потеряет.

Голоса на лестнице. Женский и мужской. Женский доверчиво жалуется, сетует, мужской утешает.

— Никогда не думала, что такое со мной может случиться. Понимаешь, у меня нет своей воли. И гордости никакой тоже уже не осталось. А он все это видит. Он видит, что я готова унижаться, и ему все равно. Я ему от этого еще больше противна.

— Не пори ерунду. Он к тебе очень хорошо относится.

— Откуда ты знаешь?

— Мне ли Андрея не знать? Мы друзья с первого класса. Он… Ох, Марин, ну что тут скажешь? Он хороший человек, очень талантливый, но он не хозяин своей судьбы в этом вопросе.

— По-твоему, это она — хозяйка его судьбы? Флоранс? Эта сумасшедшая?!

— Тихо, тихо… Ну не надо так. Дело не в Флоранс. Просто…

— Он женился на ней из одного только голого расчета!

— Конечно, по расчету. Но ты не должна осуждать его. Он думал в первую очередь о своем уникальном даре, о деле, о нашем общем, если уж на то пошло, благополучии.

— Он женился на ней только для того, чтобы в любое время, когда ему вздумается, беспрепятственно таскаться во Францию, в этот ваш чертов замок!

— Этот замок… Марин, я тебе сейчас скажу одну вещь. Ты только выслушай меня спокойно. Я хочу, чтобы ты поняла. Этот замок… Ты сама знаешь, я заграницу не люблю. Не хмыкай. Дело не в деньгах, не в их менталитете. Дело в том, что так уж сложилось. Я русский человек, я, наверное, намного больше русский, чем мне бы даже этого хотелось. И я там чужой. Я с этим смирился и особо из-за этого не комплексую, не переживаю, наоборот даже. Я хочу жить здесь. И хочу жить хорошо. Очень хорошо. И знаю, что у моих детей не будет иной судьбы, кроме этой, здешней, но…

— Но он же совсем другой! Другой!

— Вот именно. Андрей другой. Хотя мы с ним и дружим больше тридцати лет, за партой одной вместе сидели, я всегда это знал. Он другой. Он стремится к таким вещам, о которых большинство не задумывается и не помышляет.

— Я иногда не понимаю, чего ему нужно? Что его гложет изнутри?

— Я тоже порой этого не понимаю. Лучше я расскажу тебе о том, как мы тогда впервые приехали в замок Шенонсо и познакомились с отцом Флоранс. Это было поздней осенью, в ноябре. Мы с Андреем приехали из Парижа на машине и шли по аллее. Цветы в садах Медичи, окружающих замок, были уже выкопаны, и клумбы покрыты зеленым дерном. Моросил мелкий дождь, и в мокрой дымке мы увидели… Я так хорошо все это помню: стрельчатые арки, мост-галерея, перекинутая с одного берега реки на другой. Мы вошли, не повстречав никого на входе. Поздней осенью туристы почти не приезжают. Где-то в залах топили камины — мы чувствовали запах дыма и дров. Нас окликнул охранник и повел в белый вестибюль, где отец Флоранс как раз заканчивал свою очередную композицию. Для большой флорентийской вазы из черного мрамора он выбрал очень простую, гениально простую композицию. Зеленые кипарисы, белые лилии, зеленые гиацинты и можжевельник. Никогда прежде, нигде, ни на одной флористической выставке ни в Амстердаме, ни в Челси, ни на Ситэ в Париже, честное слово, Марин, я не видел ничего прекраснее этой его работы. Я понял тогда, какого уровня мастером является главный флорист замка Шенонсо. Андрей же понял это гораздо раньше меня. Он понял и другое, что это цех, понимаешь, замкнутая каста, проникнуть в которую со стороны, стать там своим ему — чужому, иностранцу, русскому — практически невозможно. Есть только один шанс, всего один.

— Ну да, жениться на полоумной дочке главного флориста. Продать себя.

— Если бы у меня был такой же талант, как у него, я бы тоже использовал этот шанс.

— Что — бросил бы жену, троих детей ради…

— Иногда что-то надо приносить в жертву. Жизнь заставляет, Марина. А великие шансы даются нам только раз. Если не используешь, горько потом пожалеешь. Но я не о себе говорю. Я не художник, не мастер, как Андрей. Я просто очень неплохой администратор, деляга. Но я могу понять, что движет творческими людьми. И поверь мне, Андреем двигало тогда чувство, которому он не мог противостоять. Если бы он не использовал этот шанс, он бы… Я не знаю, что бы с ним было.

— А я не знаю, что с ним творится сейчас, — женский голос звенел. — Он стал какой-то совсем другой. Я его порой просто не узнаю. Что ему нужно? Я ведь ни на что не претендую, Сережа. Я не смогу заставить его развестись с ней, я этого и не требую, но… Но он даже не хочет меня как любовницу. Совсем не хочет, даже не смотрит на меня, не замечает. А сейчас Флоранс вернулась, и вообще…

— О Флоранс можешь не беспокоиться. — Мужской голос усмехнулся. — Это я тебе говорю.

— Ах, откуда ты знаешь. Он ночью с ней там дома вдвоем, и они…

— А ты не пробовала одеваться по-другому, Марин?

— Что?

— Слегка посексуальнее. И прическу бы изменила, покрасилась, что ли, в рыжую. Со стилистом посоветовалась бы. Ну не знаю, попыталась бы как-то удивить его собой.

— По-твоему, я совсем некрасивая, да?

— Да господи, нет, конечно, ты вон какая у нас славная, но… Меняться надо. Все меняется, Марин. Жизнь меняется. И мы должны меняться, приспосабливаться. Метаморфозы, Марин, — это приметы времени.

— Но я не хочу меняться. Я хочу, чтобы он полюбил меня такой, какая я есть.

— Ты же знаешь, Андрей любит такими, какие они есть, только…

— Цветы? Да это же просто товар, товар, который мы продаем. А я… я живой человек, неужели он этого не понимает? Живой, живой!

Топот острых каблучков куда-то прочь, наверх. Шаги вниз — энергичные, уверенные, мужские.

По лестнице спустился широкоплечий блондин плотного телосложения в серых брюках и белой сорочке. При галстуке, но без пиджака. Увидел Катю. И Катя сразу его узнала: тот самый вчерашний посетитель — Сергей Тихомиров.

— Добрый день, — поздоровался он. — Ха, вот так неожиданность! Хотя чего уж тут неожиданного, сами с Андреем вчера напросились.

Катя поняла — он тоже сразу ее узнал, а вчера в кабинете, казалось, почти и не смотрел в ее сторону.

— Меня зовут Екатерина Сергеевна, я по поводу…

— А я Сергей. Вы тоже в уголовном розыске работаете, как и тот парень вчерашний, майор?

— Я занимаюсь информационным сопровождением, — уклончиво ответила Катя (скажешь, что ты из пресс-службы, только все испортишь).

— Информация дело полезное, нужное. — Тихомиров откровенно разглядывал Катю. — Без информации сейчас никуда. Чем шире резонанс, тем лучше. Ну и как вам, Екатерина Сергеевна, тут у нас?

— Я не ожидала попасть в цветочный магазин, — честно призналась Катя.

— Да, лавочка у нас еще та. За одну аренду в центре сколько платим — уму непостижимо. — Он извлек из кармана брюк пульт, включил плазменную панель, укрепленную над столом с кассой и компьютером, которую Катя и не заметила. Экран запестрел, как клумба, — калейдоскоп цветов закружился, потом замедлился и обернулся медленно распускающимися бутонами. Лепестки упруго выгибались, набирали силу, расправлялись — и вот уже на экране расцвел хрупкий цветок, названия которого Катя не знала.

— Должен вас огорчить, Андрей здесь практически не бывает, его можно застать только в Воронцове, там наше основное хозяйство. А здесь у нас, как видите, просто лавка, пункт реализации для удобства клиентов и престижа фирмы. — Тихомиров смотрел на Катю с высоты своего роста. — Да и меня вы тут случайно отловили. Здесь у нас обычно только продавщицы, кстати, они сейчас явятся, обедать пошли в кафе. А из нашей топ-команды тут бывает регулярно только наш флорист Марина Петровых. Да вы ее слышали. — Он усмехнулся. — Вы ведь нас подслушивали. Я видел сверху, как вы вошли. Кстати, какое у вас звание?

— Капитан милиции. Я не подслушивала, я впала в ступор от восхищения, — в тон ему ответила Катя. — Засмотрелась на бочку с подсолнухами и на вон тот гобелен.

— А это… это так, баловство, французские сны… Вы на меня не обижайтесь, Екатерина Сергеевна. Я сам обалдел от неожиданности, признаться, так скоро я гостей из милиции не ждал. Когда это с Андреем стряслось и он мне позвонил в панике, мы думали, что дальше предпринять. Андрей решил к вам в органы обратиться. В отделении с нами и говорить бы никто не стал, просто отмахнулись бы, спровадили, как обычно. Хорошо, у него телефон остался одной клиентки, он ей свадьбу дочери декорировал, ну, все там свадебные флористические прибамбасы делал. А муж этой бабы… то есть клиентки… генерал МВД, шишка. Вот он и позвонил напрямую. Они нас к вам направили, так как нападение на Андрея было совершено, как нам сказали, на территории области, и поэтому…

— А на него действительно напали? — спросила Катя.

— То есть как? Конечно. — Тихомиров с недоумением уставился на нее. — Он мне позвонил в пятом часу утра, сам не свой. Подождите, а вы что же…

— Я пришла задать несколько вопросов. — Катя собрала, связала в узелок всю отпущенную ей богом наглость и апломб. (Что скажет Никита, узнав, что она снова сунулась не в свое дело? Ведь нипочем не поверит, что она оказалась здесь, у дверей этого «Царства Флоры», ну совершенно, совершенно случайно!)

— Мне?

— Получается, что вам, раз гражданина Балмашова здесь не бывает. А потом я переговорю с вашей сотрудницей, той, что наверху.

— Марина ничего про это не знает, — сказал Тихомиров. — Здесь никто ничего не знает. Андрей просил не говорить никому.

— То есть скрыть факт нападения?

— Он не хотел огласки. Он и жене ничего не сказал, точнее, соврал, что просто поскользнулся на берегу. Она больна, ей не нужны лишние переживания. А Марина, она и так все принимает чересчур близко к сердцу. Андрей ее просто пожалел. Так о чем ваши вопросы? Вы, пожалуйста, садитесь.

— Куда? — кротко спросила Катя.

Он оглядел зал.

— Да, действительно, куда… Этого мы для клиентов и не предусмотрели… Вот сюда, пожалуйста. — Он снял с дубового табурета тяжелую керамическую вазу, полную нежно-сиреневых цветов совершенно фантастического вида. — Прошу покорно.

— А что это за цветы? — Катя не смогла скрыть своего восхищения.

— Это геликония, только вчера из Голландии самолетом доставили.

— Вы давно знаете Балмашова? — Катя начала задавать вопросы. Назвался груздем, полезай… одним словом, лезь туда, не знаю куда. Собственно, зачем она вмешивается? И в чем вообще дело? Ни в чем. Нет ни заявления, ни возбужденного дела, ни даже материала предварительной проверки. Так, одни слова, лихорадочные эмоции — «меня хотели убить», «страх… ужас смерти».

— Ой, всю жизнь, наверное, мы с ним друзья со школы.

«Как и Серега Мещерский с Драгоценным, — подумала Катя. — Где их сейчас, бедных, носит? По каким таким Карпатам?»

— А это вот все? — Она оглядела зал.

— Это все наш совместный бизнес. Мы с ним компаньоны.

— Вы флористы?

— Он флорист, талант, мастер. Учился этому ремеслу много лет, постигал. А я что-то вроде коммерческого директора лавочки, администратор, снабженец, переговорщик — ну, все вместе в одном лице, вы понимаете, в целях экономии средств.

— У вас большая фирма?

— Средняя. Основные наши площади за городом, в Воронцове, здесь вот магазин, еще терминал мы арендуем в Домодедове для приема грузов. Персонал нанимаем — рабочих, водителей, продавцов. Замучились — сплошная текучка, с одной проверкой кадров полная заморочка.

— Проверкой кадров?

— Ну да, чтобы не воровали. — Тихомиров усмехнулся. — Андрей этим не занимается, занимаюсь исключительно я, бедный.

— А чем занимается он?

— Основой бизнеса. Он мастер, на нем одном все и держится. Марина Петровых — хороший флорист, но она, если честно, не в счет. Рядовой профессионал, добросовестный, грамотный. Андрей же уникален в своем роде. Да вы наверняка не раз видели по телевизору его работы. Открытие отеля «Ритц-Плаза» видели?

— Нет.

— Он полностью оформлял цветами убранство вестибюля и банкетного зала. А похороны Туркмен-баши?

— Увы, тоже нет.

— Очень красивые были траурные композиции, очень. Вообще, траур его особенно вдохновляет. Ну, а про свадьбу олигарха… того, которому срочно жениться пришлось после скандала с девицами, наверное, и спрашивать не стоит. Фото только в «Форбс» были, кажется…

— Я поняла главное: у вас солидные клиенты.

— У нас всякие клиенты. Цветы — вещь мимолетная, недолговечная. Будешь ждать денежного клиента, а он не явится. А цветочки-лепесточки завянут, сгниют. Одни убытки будут. Так что мы всем клиентам рады. Вот вы… вам ничего тут у нас не приглянулось?

— Ой, все приглянулось. У вас тут действительно настоящее царство Флоры. Очень точное название вы для своей фирмы выбрали.

— Вы приезжайте в Воронцово, на тамошние наши угодья посмотрите, как там Андрей развернулся.

— Скажите, что вы сами думаете о том, что с ним произошло?

— Я думаю, что товарищ мой попал в беду. Только вот что за беда такая, откуда? Как гром среди ясного неба.

— У него есть враги, недоброжелатели?

— Врагов нет. А недоброжелатели — конечно, есть, у всякого талантливого, успешного человека сейчас недоброжелателей и завистников полно.

— Конкуренты?

— И конкурентов навалом. Вы по бульвару по Гоголевскому одному только пройдите, по Остоженке, так штук пять флористических салонов насчитаете. И все есть-пить хотят, все за место под солнцем борются. Прямо сплошная борьба сумо.

— Балмашову кажется, что у него в доме в его отсутствие кто-то был. Вам он об этом говорил?

— Сначала нет. Видно, он и сам не был до конца уверен. Он сказал мне уже после нападения, когда мы утром встретились. Вот тут он мне все и рассказал. А до этого я замечал, что он как-то уж слишком напряжен, весь на взводе, как пружина. Мне и невдомек было. Я ему: чего ты, Андрюха, расслабься, а он… Теперь-то я понимаю.

— Тогда, утром, когда он вам позвонил, вы приехали к нему?

— Нет, мы очень рано встретились на базе в Воронцове, он попросил, чтобы я приехал туда.

— А почему же не к нему домой, ведь нападение было недалеко от дома?

— Там жена его, Флоранс. Я же вам говорю: он не хочет, чтобы она узнала.

— Она так серьезно больна?

— Вы о ней лучше у него самого спросите. Идет? Я в таких вопросах не консультант.

— И все же он зря отказался писать заявление. Кстати, а почему он отказался?

— А что, заявление поможет? Защитит?

— Ну, вот мы же занялись его делом.

— Занялись. Явилась очаровательная девушка, капитан милиции… Я смеюсь, не подумайте, что в укор или в претензию. Я вообще думал, нас пошлют с Андрюхой как можно дальше.

В этот момент у входа мелодично зазвенел колокольчик, и в магазин шумной стайкой впорхнули три молоденькие девицы — вернулись с обеда продавщицы.

— Вот и смена. Вахту сдал, — усмехнулся Тихомиров. — Оксана, проверь по каталогу, нерине поступили? Два заказа по ним на пятницу и субботу.

— Сейчас проверю, Сергей Геннадьевич. — Одна из продавщиц пошла за стойку к компьютеру, другая нырнула в подсобку, третья поднялась по лестнице наверх.

— И вот, пожалуйста, Екатерине Сергеевне организуйте что-нибудь оригинальное. — Тихомиров улыбнулся Кате.

— Зачем, спасибо, не надо.

— Вы что, цветы не любите?

— Очень люблю.

— Тогда в чем дело? Вы время потратили, жалобы наши проверяя. Пять минут подождите. Вам сейчас все в лучшем виде организуем, дома любоваться станете, нас вспоминать. Марин! — крикнул он зычно. — Спустись, пожалуйста, сюда!

Стук каблучков наверху.

— Такой экземпляр нравится? — Тихомиров кивнул на плазменную панель, демонстрирующую белый цветок.

— Очень.

— Королевский гиацинт. Уже не сезон, но у нас парочка есть.

Каблучки — вниз по лестнице. Катя увидела на ступеньках ту, которую звали Мариной. В джинсах, в черной футболке, в очках, делающих ее похожей на учительницу начальных классов, с легким оливковым загаром на скуластом лице. Она быстро спустилась, излучая приветливость и вежливое внимание к новой клиентке (видимо, так она восприняла Катю).

— Что-нибудь оригинальное, — Тихомиров подмигнул ей, — с гиацинтом.

— Одну минуту, может быть, вот так? — Марина улыбнулась Кате, как улыбалась до этого сотням других клиентов.

«Что мне делать? Я погибаю…» Неужели это она говорила так там, наверху? Откуда что в этом царстве берется и куда что девается с повелительным звоном колокольчика над дверью?

— С гиацинтом желаете? У нас есть, Оксана, принесите из холодильной камеры розовый… нет, белый, лучше белый. — Флорист Марина окинула Катю быстрым оценивающим взглядом. Взяла с полки маленькую изящную корзинку, укрепила внутри ее формочку с шипастой насадкой для цветов. — Две зеленые лилии и что-нибудь такое сюда еще блям-блям… какое-нибудь контрастное пятно… Одну минуту. — Она метнулась в глубь зала.

Катя последовала за ней. Стена зеленого бамбука, подсолнухи в бочке, гобелен. Она подошла к нему почти вплотную.

— Какая красивая вещь, — похвалила она. — Кажется, Никола Пуссен, да?

— Да, это по его картине сделано «Царство Флоры», — ответила Марина. — У нас почти все о ней спрашивают — кто изображен, что означает?

— Вот это Нарцисс, а это… это нимфа Эхо? — Катя указала на пару в самом центре гобелена, возле каменного кувшина с водой. Ей приятно было блеснуть эрудицией и перед этой девицей, и перед Тихомировым, который что-то разглядывал в компьютере. Пусть не думают, что капитаны милиции — какие-то там сундуки с ржавыми замками, затесанные тыковкой. — Не повезло бедной нимфе с таким бойфрендом. Это сама богиня Флора. Танцует себе, ей и горя нет. В небе конями управляет, конечно же, бог Аполлон — Гелиос. Бог Солнца. А вот это кто же? — Она указала на ту, которая, запрокинув голову, смотрела на солнечного возницу снизу с земли с тоской и жадностью, с грустью сердечной.

— Кифия-Подсолнух, — ответила Марина. Занятая составлением композиции, она не оборачивалась на гобелен, отвечая чисто машинально. Видно было, что объяснения давно уже навязли у нее в зубах. — Она всегда смотрит только на него одного, и видит только его, и любит только его. Без него она умирает, вянет. Они все умирают в конце концов, превращаются в цветы. Это «Метаморфозы» Овидия. Пуссен сделал точную иллюстрацию к ним.

Катя смотрела на картину. Танцующая Флора, залитая солнцем цветочная поляна. Шпалеры диких роз. Нарцисс, зачахший от любви к собственному отражению в воде; нимфа Эхо, безответно влюбленная в него; Кифия-Подсолнух, опять-таки влюбившаяся в самый недоступный объект желания — в солнечного бога… Любовь, любовь, любовь, шмель, жужжащий в стеклянном плену окна. Но почему же тогда… Зачем на цветах столько крови набрызгано? И этот вот… этот кричащий от ярости и боли… этот ужасный воин в шлеме с перьями, который вот-вот покончит с собой в этом цветочном раю, напоровшись на собственный меч, воткнутый рукояткой в мягкий дерн?

Катя протянула руку и коснулась вытканного лезвия. Потом дотронулась до груди воина. Полдюйма, не более, вот сейчас это произойдет, он разрежет себе сердце острием.

— Это Аякс, тот, что из Трои, — сказала Марина.

— А это гвоздика… кровь его превращается в гвоздики? — Палец Кати скользнул вниз. К ногам воина Аякса падала гвоздика. — Почему же он хочет убить себя?

— Они что-то там не поделили на Троянской войне. И его предали, обманули. А он не смог этого перенести и зарезался. Гвоздика с тех пор самый мужской, воинский цветок. Заметили, ее всегда на 23 февраля мужикам дарят?

— Точно, дарят. А этот охотник, раненный, с копьем, с собаками? Странно, как смотрится кровь, превращающаяся в цветы. Зловеще.

— У нас есть кое-кто, кто считает, что это очень даже оригинально, — усмехнулась Марина. — Охотник — это античный мачо, любимец дам — Адонис, убитый вепрем.

— И есть такой цветок адонис?

— Есть анемон — так себе, невзрачный дичок.

— А за ним кто же изображен — вот здесь, в венке и тоже с цветком?

— Гиацинт. Вон его убийца наверху, — Марина указала на солнечного возничего. — Случайно пришиб парня, а до этого они дружили, были неразлейвода. И вот эти тоже дружили-дружили, были неразлучны и умерли в один день, превратившись в растения. — Она ткнула в пару, вольготно раскинувшуюся в нижнем правом углу картины. Два юнца в венках, голова одного на коленях другого, томный взгляд. — Это Крокус и Смилакс. Сладкая парочка.

— Гомики, — подал реплику молчавший до этого момента Тихомиров.

— Ничего подобного. Просто в древности так было принято, такие были правила дружбы. По-твоему, мужики и дружить уже не могут без подозрения в голубизне?

— Нет, скажите, я такое говорил? Говорил? — Тихомиров покачал головой. — Вот вечно мои слова перевирает, что за манера такая!

— Потрясающий художник Пуссен, — заметила Катя примирительно. — Вообще, у вас интересный магазин, надо взять на заметку.

— Берите, берите, пригодится и вне службы тоже, — хмыкнул Тихомиров. — Свадьба наметится, день ангела, день влюбленных или похороны там… Ну, до этого, я думаю, не дойдет. А так всегда рады украсить серые будни нашей флорой.

— Вот, пожалуйста. — Марина выставила перед Катей корзиночку с цветами. Чудесная стильная поделка.

— Сколько я должна? — Катя полезла в сумочку за кошельком.

— Обижаете, — сказал Тихомиров.

— Нет, нет, сколько? — Катя зацепила в недрах сумки кошелек, и тут взгляд ее наткнулся на диск. Тот самый диск, на который она скачала у Колосова файлы по убийству в Больших Глинах. А ведь там тоже были цветы. И эта странная улика — желтый пластиковый цветок, похожий на недоразвитый тюльпан, и фрагмент еще какого-то растения.

«Вот так удача, сейчас спрошу, — обрадовалась Катя, расплачиваясь. — А то где потом эксперта искать? Тут же профессиональные флористы».

— У меня к вам еще один вопрос, — сказала она. — Можно вот этот диск открыть на вашем компьютере? Нужна небольшая консультация.

Марина вручила ей корзиночку и забрала диск. С несколько озадаченным видом обернулась на Тихомирова. Тот кивнул — давай, давай, исполняй.

— У нас одно дело, и там непонятный предмет найден. Два непонятных предмета и как раз по вашей части. Вот этот файл, пожалуйста. — Катя показала на мониторе. — Скажите, пожалуйста, что это может быть за цветок?

— Вот этот желтый на фото? Но он же ненастоящий.

Глава 9 «ПОСМОТРИТЕ НА ЛИЛИИ…»

После посещения в Больших Глинах вдовы Аркаши Козырного (как выяснилось, отнюдь не безутешной) Никита Колосов заехал в местное отделение милиции и коротенько проинструктировал личный состав на предмет активизации оперативно-розыскных мероприятий по двойному убийству, совершенному на их территории. В отделении милиции по Аркаше Козырному и его телохранителю Арнольду тоже особо никто слез не лил. Начальник отделения — тот и вовсе аж руки хищно потер — мол, как это там, товарищ майор, у незабвенного классика сказано: один гад съест другую гадину, ну и того — воздух в Больших Глинах чище будет, свежее. Правда, насчет «гада» — то бишь истинного виновника происшествия, замочившего авторитета с водилой возле собственного дома, — никаких особо версий и догадок в местном отделении милиции не строили; как обычно, проявляли инициативу в дозволенных рамках и больше ждали указаний вышестоящего начальства.

Разнос нерадивым Колосов, однако, не стал устраивать — кого и за что было разносить в Больших Глинах, если он и сам пока ничего толком в этом деле для себя не прояснил.

Агент Губка по-прежнему не давал о себе знать и… собственно, делать было пока особо нечего. Можно было закругляться. Но перспектива возврата в Москву, в главк к кипе бумаг, накопившихся за время, проведенное в госпитале, Никите тоже особо не улыбалась. Вместе с начальником отделения милиции они перекусили в придорожном кафе, выпили по кружке пива, потолковали о перспективах раскрытия. Сошлись на том, что дело в принципе обычное, рядовое — в общем, грех такое не раскрыть, опозориться перед вечным конкурентом областников — МУРом. Смягчившись и слегка осоловев от пива, Колосов — была, не была! — решился на добрый и бескорыстный поступок. Послеобеденные часы и вечер надо было как-то убивать с пользой, и он решил позвонить вчерашнему «блатному» — тому самому Балмашову, которого так дипломатично спихнул на него вчера шеф.

Он набрал номер Балмашова, но на том конце ему что-то проквакал сначала по-английски, затем по-французски автоответчик. Колосов плюнул — ну и черт с тобой, «блатной», не хочешь общаться, как хочешь. Но когда он уже садился в машину, у него самого зазвонил телефон. Голос был отрывистый, мужской.

— Это вы звонили? Здравствуйте, майор. А я весь день с нетерпением ждал вашего звонка.

— У меня время свободное есть, могу с вами встретиться, Андрей Владимирович, — сухо (пивное благодушие отчего-то разом испарилось) оповестил Колосов. — Давайте взглянем на то самое место, где на вас напали.

— Хорошо, взглянем. Только вы, пожалуйста, заезжайте за мной.

— Куда же это?

— В Старогрязново — на Клязьме. Это относительно недалеко от моей деревеньки. Я тут заканчиваю… почти уже закончил работу. И мы сможем вместе поехать ко мне. С магистрального шоссе поворот направо сразу после указателя «К яхт-клубу». Вы там увидите — мощенная плиткой дорога и фонари такие круглые финские по обочине. На шлагбауме скажите, что в шестое владение, ко мне. С нетерпением жду вас, спасибо.

Ту-ту-ту — отбой. Колосов ошеломленно глянул на телефон. Во «блатной» дает! Великие пираты, да такой наглости… «Заезжайте за мной в Старогрязново на Клязьму». Да тут крюк по Окружной почти сорок километров!

И послать наглеца подальше возможности нет — поручение шефа, а тот сам, как на блесне, повис на этом чертовом звонке из приемной замминистра. Колосов сел за руль. Вот и решайся на доброе дело в пивном порыве благородства.

Оперов своих в Старогрязново он с собой, естественно, не потащил. Оставил добиваться результатов в поселке. Увы, и на этот раз домовый обход жителей Больших Глин не дал никаких новостей. Все изображали из себя глухонемых и слепых.

Одно лишь порадовало — до Клязьминского водохранилища, до того самого указателя «К яхт-клубу» доехал он опять-таки без особых приключений и бдения в пробках. Это на подступах к столице на дорогах смертоубийство, война без правил, а чуть отъедешь подалее, все вроде по старинке катится на своих привычных неспешных российских салазках.

Следуя по указателю, нужный поворот он, однако, едва не пропустил. Неприметным оказался, словно лесная просека. Под колеса, шурша, ложилась уже не раздолбанная бетонка, а нечто покруче, выложенное европейской плиткой. Вдоль обочины были действительно понатыканы матовые круглые фонари. Потом возникла преграда — шлагбаум.

— К кому? Зачем? — неласково спросили окружившие машину охранники, смахивающие опять-таки на европолицейских дизайном обмундирования.

— В шестое к Балмашову, — буркнул Колосов.

— Звонили, проезжайте. Прямо и направо, потом опять направо.

За шлагбаумом рос чахлый березнячок, а сразу за ним открылся берег, синяя вода в сиянии солнца и виллы, какие можно увидеть только в каталоге дорогой недвижимости. Нет, в таких заповедниках Колосов еще не бывал, хотя и работал давно, и родное Подмосковье знал как свои пять пальцев.

Он свернул направо и въехал в открытые охранниками ворота. Огромный дом в немецком стиле стоял в глубине, за цветниками, почти у самой воды. Ломаная крыша, увесистые дубовые стропила и балки, фундамент, отделанный серым горным булыжником, — все могучее, выстроенное на века, тяжеловесное. Участок превышал по площади тот, в Больших Глинах, примерно раз в тридцать. Но и он был гол и открыт ветрам и солнцу. Деревца в аллеях были еще молодые и тощие — когда еще вырастут, поднимутся, наберут силу, дадут прохладу и тень.

Сбоку к дому было пристроено еще одно помещение, совершенно несоответствующее первоначальному «альпийскому» стилю — нечто вроде террасы из стальных конструкций и прозрачного пластика. Такие архитектурные «довески» имеют порой рестораны.

— Вам сюда, вас тут ждут, — указал Колосову на это строение охранник.

Это было что-то вроде оранжереи или зимнего сада. Но понял это Колосов, лишь когда подошел совсем близко, проследовав мимо клумб и куртин, заполненных синими, желтыми, розовыми и фиолетовыми цветами, названий которых он знать не знал. Цветник был красив — гораздо красивее и этого голого двора, и помпезного дома, такого немецкого и чужеродного на берегах старушки Клязьмы. Цветы на клумбах были подобраны с удивительным вкусом — цвета плавно переходили друг в друга, создавая впечатление причудливого рисунка.

Пластиковые автоматические двери оранжереи открылись, и на Колосова дохнуло душной влажностью. Рубашка мигом прилипла к спине.

— Вы? Очень хорошо, просто отлично. Пропустили вас сюда без задержек?

Из-за солнечного света, бившего сквозь огромные окна и стеклянную крышу, Колосов на секунду ослеп. «Неужели он тут живет, этот «блатной»? Неужели это все его?»

— Я попросил, чтобы вас пропустили ко мне беспрепятственно.

Балмашов шел ему навстречу — белое пятно на фоне солнечных витражей и зелени. Колосов достал из кармана куртки темные очки — так-то лучше. И разглядеть можно собеседника. Белые брюки, белая вязаная кофта с засученными рукавами. Слишком большой, бабский вырез на полгруди, прикрытый намотанным на шею белым льняным шарфом. Белые мокасины. Как тени, следовали за Балмашовым двое рабочих в синих комбинезонах: китайцы. У обоих руки были заняты горшками с какой-то флорой, похожей то ли на мох, то ли на разноцветные лишайники.

— Привет, привет, — хмыкнул Колосов. — Недурной денек выдался. Ну что, прокатимся на место покушения?

Балмашов смотрел на него оценивающе, словно примерялся к чему-то. Убрал со лба упавшие волосы, кивнул:

— Сейчас поедем, только здесь вот закончу. — Он обернулся к китайцам и быстро сказал им что-то… по-французски.

Где, скажите, в Подмосковье изъясняются с гастарбайтерами на языке Вольтера и Расина? Колосов аж сдернул черные очки. Оранжерея… Она была большой и душной, заставленной, засаженной тропическими растениями. Но не это главное — главным было огромное южное окно, возле которого стояли алюминиевые стремянки. И вот его, это окно, точно бархатистый занавес, закрывало почти до половины гигантское панно, собранное, скомпонованное опять же из растений изумрудного, темно-зеленого, болотного, пепельного и малахитового оттенков. У Колосова дух захватило — он внезапно увидел, каким многообразным, сочным, волшебным может выглядеть самый обычный зеленый — цвет травы, цвет листьев.

— Что это вы делаете? Вот это? — спросил он.

— Нравится?

Колосов кивнул, наблюдая, как китаец, получивший указание по-французски, по-кошачьи ловко, без рук вскарабкался на самый верх стремянки и начал прилаживать горшки с мхами в самом центре панно, то и дело вопросительно оглядываясь на Балмашова.

— И что это такое будет?

— Так, небольшая безделица, подражание непревзойденным классическим образцам, — ответил Балмашов. — Владелец этого дома заказал инсталляцию в виде зеленой стены.

— Владелец? Разве не вы здесь владелец?

— Я? Да что вы, — улыбнулся Балмашов. — Нет, я тут простой наемник. А хозяин в отъезде. Гурнов — слышали такую фамилию? Наверняка слышали, когда про алюминий или про Куршавель говорят, всегда его, бедного, всуе поминают. А это его подмосковная вотчина.

— А вы его преданный садовник? — саркастически хмыкнул Колосов.

— Я преданный флорист.

— Это что, профессия такая? Вы говорили — художник-оформитель. — Колосов снова хмыкнул. Флорист — это цветовод, что ли? Ботаник-любитель? Только ботаников нам и не хватало для полного счастья. — А домок-теремок сей часом не из Баварии по кирпичику вывезен?

— Почти угадали. Он вообще-то простой такой мужик, Гурнов, с Урала. Университетов не кончал особых, только какую-то финакадемию заочно. Увлекающийся, падкий на всякое такое.

— На что?

— На гламур, на прикид. — Балмашов жестом подозвал второго китайца, бормоча себе под нос: — Нет, тут внизу поставим кохии… Сюда в центр добавим адиантум… венерин волос. И бугенвиллеи. А тут папоротники нужны, сплошные папоротники… Каминный зал себе отгрохал под готику. Кабинет, библиотеку дубом обшил, потом углядел у кого-то на Рублевке колонны из лазурита коринфские. Ну и себе такие заказал, втиснул в готический интерьер. А весной вот был проездом в Париже из Ниццы, увидел там флористическое панно на фасаде Музея Африки, ну и зажелал, как у нас говорится, ой как зажелал! Заказал, не торгуясь. И вот — пожалуйста: делаю, мучаюсь. Точь-в-точь Гурнов хочет себе как в Париже. А точь-в-точь никак не получается. Солнышко наше северное, лето короткое, куда уж тут подражать, тут бы хоть что-то свое соорудить…

— А по-моему, здорово, необычно, — похвалил Колосов. Странно, он даже готов был простить «блатному» его наглую выходку, но… Прощение как-то в горле застревало под взглядом Балмашова — взгляд этот странно тревожил, царапал. Вроде и говорили о сущей ерунде, посмеивались над новорусским богатеем-причудником, а… «Черт, — подумал Колосов. — Вот черт».

— Горе у него большое, — сказал вдруг Балмашов.

— У кого?

— У владельца, у Гурнова. Дочь у него умерла. Сорока дней еще не прошло. И клиника базельская не помогла — рак крови. А он сильно был к ней привязан. Считайте, что это вроде утешения, фитотерапии… — Он снова негромко что-то сказал китайцам по-французски и, встретив недоуменный взгляд Колосова, вежливо пояснил: — Это Линь-Бяо и Ю-Вэй, они работают со мной вот уже много лет, редкие мастера. Ну, можем ехать, на сегодня достаточно. Завтра авось подвалят свежие идейки.

Они вышли из тропической духоты на свет июньского дня. Балмашов поправил шарф, замотанный вокруг шеи.

— Чтобы не потеть, — сказал он. — Очень удобно. Приятель один мой, француз, подсказал, он египтолог по профессии, все время в пустыне работает. Ну вот, чтобы потом не обливаться, не смердеть — сменил и снова в порядке.

Они подошли к машине Колосова.

— Я сейчас свою подгоню, вы за мной поедете, тут не очень далеко, — Балмашов направился к приземистому строению — явно гаражу на добрый десяток машин. Через пять минут он подогнал свой новехонький «Мерседес» представительского класса.

— Вы сказали, дочь у него умерла, у Гурнова, — произнес Колосов, смотря на дом. — Кому ж тогда потом все достанется? Еще наследники у него есть?

— Что? А… это… это есть. Даже с перебором. А я вот тоже все время об этом думаю. Как хрупка жизнь, а? Как она убийственно, предательски хрупка.

— С таким добром, — Колосов кивнул на громаду островерхой крыши, на дубовые балки и стропила, на оранжерею и цветники. — С таким добром, Андрей Владимирович, и горе можно мыкать не…

— Он, Гурнов, живет только потому, что это необходимо и полезно мне, — перебив, скороговоркой отчеканил Балмашов.

— То есть как это? — Колосов глянул на него.

— Да, да, он живет только для того, чтобы давать мне работу, чтобы из проданного своего алюминия делать разные там штуки, провода, трубы, чтобы у меня были свет, вода и тепло, чтобы я ни в чем таком не нуждался и делал то, что я хочу. Вот зачем он живет — этот человек.

— А я думал, что он живет сам по себе, капитал наживает, — хмыкнул Колосов.

— Нет, он живет лишь ради меня. И не будь меня, ему вообще незачем было бы жить и к чему-то стремиться.

— Круто вы это загнули насчет олигарха.

— Я до предела эгоцентричен, — усмехнулся Балмашов. — Он, Гурнов, это знает. Сколько раз я говорил ему — Михаил Петрович, посмотрите, посмотрите на лилии…

— Вот на эти? — спросил Колосов, кивнув на клумбу, возле которой стояли их машины.

— Это гвоздики Шабо. Посмотрите на гвоздики, посмотрите на лилии, как они растут. Но говорю вам, что и Соломон в славе своей не одевался так, как любая из них.

Колосов не понял, при чем тут лилии, при чем тут какой-то Соломон, когда речь шла об олигархе Гурнове. Не понял, чего они, собственно, ждут, теряют драгоценное время с этим типом — замотанным в белый шарф, как в бедуинский бурнус.

— Ну, мы едем или нет? — спросил он намеренно грубо. — Вообще-то я спешу.

Балмашов сел в машину, посигналил. Они неспешно тронулись и прибавили газа лишь на магистральном шоссе.

Ехали — ведущий и ведомый — мимо полей, деревенек, прудов, рощ, бензозаправок, рекламных щитов, выросших как грибы придорожных супермаркетов. Город наступал на пятки сельскому пейзажу семимильными шагами. Но вот дорога снова свернула и повела дальше, в дачный поселок, расположившийся в лесу на берегу озера. Излюбленное место столичной интеллигенции еще с послевоенных времен.

Дачи здесь не лепились друг к другу, теснясь, пялясь в окна, а были разбросаны тут и там, там и тут — в лесу, на косогоре, среди елей и сосен, на берегу озера. «Мерседес» Балмашова остановился возле невысокого забора, сплошь засаженного кустами шиповника. Кругом тоже буйно вилась какая-то зелень.

Шиповник… Колосов хмуро оглядел заросли. Что там Балмашов заливал насчет проникновения к нему в жилище? Вот в это, что за этими розовыми колючками? Так через них хрен перелезешь, не поранившись в кровь. А калитка наверняка на запоре ночью. Не идиот же он, чтобы калитку незапертой оставлять.

— И где же то самое место? — спросил он, захлопнув дверцу машины.

— Зайдем сначала ко мне, — Балмашов жестом указал на калитку. — Моя жена слышала, как мы подъехали. Жарко, пыльно… Выпьете что-нибудь с дороги.

Калитка открывалась просто — никаких там замков и кнопок, никакой автоматики на фотоэлементах: Балмашов просунул руку и отодвинул засов. Колосов подумал: это уже третий по счету дом и участок, который сегодня пришлось посещать. Ну, веселый, познавательный выдался денек. Ему почему-то казалось, что дом этого типа — Балмашова — будет под стать его одежде, этому самому «прикиду» с наворотом в виде белого шарфа. Что-нибудь этакое, хоть и не столь помпезное, как альпийский приют олигарха Гурнова, но тоже с вывихом — с башенками на крыше, с мансардами. Но дом оказался совсем простым, если не сказать типовым — из серого силикатного кирпича, добротный, просторный коттедж, какие сотнями строили в Подмосковье расторопные строительные фирмы. Окна-стеклопакеты для тепла, покатая крыша, террасы с двойными рамами на первом и втором этаже. Единственное, что было непривычно для наших широт, так это дикий виноград, оплетавший фасад дома, точно густая зеленая борода.

Балмашов открыл дверь своим ключом, крикнул с порога в сумрак прохладного холла:

— Florance! Salut!

Из холла широкие белые двери вели в большую просторную кухню и такую же большую гостиную. Спальни и прочие помещения, видимо, располагались наверху, куда вела из холла крутая лестница. Жена Балмашова появилась из гостиной. Колосов был озадачен сразу двумя вещами: во-первых, тем, что она явно иностранка. А во-вторых… Он ожидал увидеть в качестве жены какую-нибудь двадцатилетнюю нимфетку-конфетку навроде той, что так неласково общалась с ним в доме за аршинным забором в Больших Глинах. Это ведь мода сейчас такая У НИХ — если самому под сорок, то жена максимум студентка второго, если не первого курса. Но Флоранс оказалась на вид его ровесницей, если не старше. Колосов увидел перед собой женщину в длинном льняном платье без рукавов — ненакрашенную, с распущенными по плечам волосами, вьющимися от природы, темными, но довольно тонкими, жидкими. Она была худа и бледна, эта иностранка Флоранс, увядшее лицо с морщинками вокруг глаз и рта. Во всем ее облике доминировали скованность, робость и странное дикое смущение — так дичатся незнакомцев дети дошкольного возраста. Она взглянула на Колосова и уставилась в пол, на свои голые ступни, обутые в яркие вьетнамки.

— Florance, ca va?[2] — Балмашов подошел к ней, взял ее за руку, как ребенка.

— Je’m ennuis,[3] — голос у нее был хрипловатый, низкий.

Балмашов обнял ее за плечи, наклонившись с высоты своего роста, повел из холла, спрашивая заботливо:

— Pourquoi cela?[4]

Колосов остался в холле. Итак, иностранка, француженка, судя по этому «пуркуа». Значит, он, этот «блатной», не только с рабочими-китайцами по-французски изъясняется, но и дома, в постели, так сказать…

— Проходите сюда, в гостиную. — Балмашов на ходу обернулся. — Выпить себе что-нибудь налейте, там, на стойке. Не стесняйтесь. Я сейчас, одну минуту.

Прежде чем пройти в гостиную, Колосов внимательно осмотрел дверной замок — продвинутая система, японская, сенсорная. Такую можно взломать, но открыть подбором ключа или отмычкой невозможно. Это тот самый замок. Вряд ли Балмашов сумел его сменить за сутки. Но уточнить все же не мешает. В гостиной все пространство занимали белые диваны и кресла. Имелся небольшой аккуратный камин с мраморным бюстом на полке. Над ним — как черное зеркало, плазменная панель, домашний кинотеатр. На окнах приспущены жалюзи. Пол покрывал темно-синий, в тон шторам и голубому колеру оштукатуренных стен, ковер с узором из французских лилий. На барной стойке в углу выстроилась батарея бутылок и хрустальных графинов — выпить здесь, видно, умели со вкусом. И нигде ни зеленых насаждений в горшках, ни комнатной флоры, ни букетов в вазах, точно и не флорист жил тут, в этом синем (ни одного зеленого пятна) царстве.

Единственным украшением был какой-то пестрый ковер на стене, или, точнее, вытканная на гобелене картина. Колосов по-хозяйски плеснул себе в стакан виски из графина (чего стесняться-то?) и обернулся к ней — рассмотреть от скуки. Что-то донельзя античное. И все сплошь в цветах — полуголые девицы, голые парни. Кто-то лежит в траве, кто-то танцует, цветы горстями бросает. Над всем четверка коней на небе, и какой-то античный бог этих коней нахлестывает, подгоняет. Небеса и земля, так сказать. Аллегория, как в музее, Эрмитаже. Что ж бывали, видали такие картины, такие гобелены.

Однако какой-то диссонанс в глаза бросается на этом цветочном празднике жизни. Тот мужик в углу справа — голый, мускулистый качок в шлеме с перьями. Что это он, опупел или кокаину нанюхался? Лезвие меча себе в грудь направил, вот-вот напорется. Сколько же крови там, внизу, выткано яркой красной нитью. И цветы…

Колосов подошел к окну. Балмашов, помнится, говорил, что на окнах у него — ставни. Да, действительно, не соврал, современные рольставни, опустишь такие наглухо — и как в сейфе. И не надо никаких тюремных решеток приваривать.

— Ну, вот и все, вот и я. Что вам налить?

Он обернулся. Балмашов был уже здесь, в гостиной. Шаг у него упругий, неслышный, кошачий шаг. Но и ковер тоже шаги глушит.

— Так вы поменяли замки? — спросил Колосов.

— Не успел.

— Современная там у вас система. Такую открыть, не взломав, невозможно.

Балмашов налил себе белого вина.

— Льда хотите? Я принес из кухни.

— Обойдусь. А что с вашей женой… что-то не так?

— Нет, сегодня как раз все нормально. Просто она скучает одна, без меня.

— Она гражданка Франции?

— Да, мы женаты уже несколько лет. Она немножко нездорова, но на наши отношения это не влияет. Я ее очень люблю. И не хочу ее огорчать, волновать. Я не стал говорить ей, кто вы такой, сказал — просто еще один мой клиент.

— А к вам и домой клиенты заезжают?

— Крайне редко. В основном в наш магазин в центре Москвы и на базу в Воронцово. Там у нас основные производственные площади, посадки, теплицы, оранжереи.

— В Воронцово? Это на Москве-реке? На месте бывшего совхоза «Октябрь», что ли? Хорошее место. Почти как «Белая дача».

— Когда мы начинали там десять лет назад, совхоза уже практически не существовало. Полный развал. Бурьян на полях да полынь. Знаете, мы целый год эту полынь продавали на парфюмерные фабрики во Францию, в Прованс. Они чудесное мыло и шампуни на основе нашей горькой полыни делали. Сколько мы с Сергеем сил вложили…

— Это с тем, с которым вы ко мне приезжали? С вашим компаньоном?

— Он мой лучший друг.

— Где спальня ваша располагается, наверху? — Колосов решил оборвать всю эту лирику.

— На втором этаже, идемте, покажу.

— Я так и думал, что наверху. Сейчас все, как в Европе, строят. А шум где вы услышали в ту ночь, помните, вы говорили?

— Внизу.

— Здесь, в гостиной?

— Не знаю. Было темно. Гроза. В холле, на лестнице.

— Проводите меня в спальню. Дверь была там у вас закрыта? И мы с вами закроем. Я там останусь, а вы тут пошумите, идет?

— Вы что, не верите моим словам? — спросил Балмашов.

— Я хочу убедиться, проведя небольшой следственный эксперимент.

— Я не уверен, что шум, который меня напугал, шел снизу. Может быть, это было наверху, в коридоре, за дверью.

«Ага, этого и следовало ожидать, — хмыкнул про себя Колосов. — Ну, «блатной»!»

— Выпейте еще. — Балмашов взялся за хрустальный графин.

— По-вашему, в пьяном виде я лучше исполню свои профессиональные обязанности? — Колосов смотрел на него в упор. — Ладно, не откажусь. Отличное виски, Андрей Владимирович. За ваше здоровье, — отсалютовал он бокалом. — Значит, вы тут постоянно проживаете, и зимой и летом?

— Я часто бываю за границей.

— У жены в Париже? Понятно. А за домом кто же смотрит? У нас ведь как — на день оставь, растащат, мебель вывезут.

— У нас тут живет семья в поселке постоянно. Я им плачу. Муж следит за отоплением, газом, жена приходит и все делает, убирается.

— И за изгородью вашей колючей тоже, наверное, ухаживают, стригут, да? Участок у вас — сплошной газон. А чего же цветов нет? И дома ни букетика?

— Не люблю букеты. По своей профессии сделал их не одну тысячу. Но не люблю. Это все мертвое, понимаете? Уже мертвое, не живое, готовое сгнить.

— Может, все-таки пойдем, взглянем на место, где на вас напали? — прямо в лоб спросил Колосов. — Или тоже, может быть, уже… не стоит, как и шумовой эксперимент?

Балмашов поставил недопитый бокал на стойку.

— Пойдемте со мной, — сказал он.

На пороге Колосов обернулся — синее царство, жалюзи, мраморный бюст, ковер-картина на стене — мутная аллегория. И где-то там, в недрах дома, француженка-жена, у которой явно что-то с мозгами. Флоранс… Она — Флоранс, он — флорист… С флористами мы еще дела не имели. Но кто сказал, что флористы не лгут?

Они шли через двор к калитке. На дорожку под их ноги ложились от деревьев длинные тени. В отличие от тех, других виденных сегодня участков этот был похож на старый дачный сад. Дом был новым, но его построили аккуратно, не вырубив ни одного дерева — ни одной липы, ни одной березы, росших у самого крыльца.

— Я сказал вам вчера, что испугался, — произнес Балмашов. — Это, наверное, была моя ошибка.

— Ошибка?

— Я уронил себя в ваших глазах. Вы ведь трусов не любите, не уважаете, да? В любой ситуации вы, наверное, умеете постоять за себя. И рассчитываете только на свои силы. Вы ведь из бывших военных?

— Я не военный, я опер, сыщик. Убийства раскрываю.

— Ну, это одно сословие, одна каста, — Балмашов помолчал. — Каста воинов… Ну вот, нам как раз и не хватало воина для…

Колосов обернулся. Балмашов смотрел на него, прищурившись.

— Испугаться, когда нападут, может любой, — сказал Колосов. — Важно вовремя взять себя в руки. Ну, мы идем или нет?

— Да, да, конечно, — словно спохватившись, Балмашов распахнул перед ним калитку.

Их машины стояли за забором. Свой «Мерседес» Балмашов так пока еще и не потрудился загнать в гараж.

— Так, значит, вы раскрываете убийства, — сказал он. — Надо же. А можете ответить мне на один вопрос как профессионал?

«Сейчас опять спросит, испытал ли я страх… ужас смерти». — Колосову было жарко, нудно и страсть как хотелось закончить весь этот балаган и убраться отсюда восвояси.

— А кто сказал, что нельзя убивать? — тихо спросил Балмашов.

— Закон, дорогой Андрей Владимирович. Закон, не нами придуманный. Это который «не убий».

— Который «не убий», — усмехнулся Балмашов, — сказал «посмотрите, посмотрите на лилии…». Вот, — он с хрустом сломал стебель росшего у забора дудника, — разве это не убийство? То, что я сейчас совершил?

— Вы куст порушили.

— Я убил его, это существо, сломал позвоночник, хребет этой жизни, живой жизни, живой. — Балмашов отшвырнул стебель. — И так сколько раз? Миллион. И как знать, что эта жизнь почувствовала, когда рука моя причинила ей боль. Не то же ли, что и я в тот вечер, когда меня научили… Когда мне… каждой клетке моей, каждому нерву, мускулу дали почувствовать, что и моя драгоценная жизнь, как эта, может вот так же легко, очень легко оборваться. Мы с вами пришли, майор. Вот эта тропинка.

Колосов огляделся. От дома их отделяло метров сто — не больше. Тропинка уводила от дачной дороги в лес. Где-то там, за деревьями, слышались плеск воды, детский визг и смех — там было то самое озеро, которым так славился дачный поселок Троицкая Гора. К озеру, кроме дачной дороги, вела масса тропинок, пробитых дачниками. Та, на которую указывал Балмашов, была малохоженой, заросшей травой. А трава в середине июня вымахала по пояс. Густыми были и заросли, окаймлявшие тропинку. Колючий шиповник тут, правда, не рос, все больше боярышник, ракита и еще что-то, названия чего Колосов опять же не знал и знать не хотел.

— Значит, в тот вечер вы шли здесь? — спросил он. — А все же чего так-то? Приехали домой, бросили машину у ворот. Сегодня-то вон сразу в дом пошли и меня повели. Сами ж говорите — жена. И в тот вечер она дома была. А вы вдруг от нее куда-то на сторону, к озеру.

— Я вам сказал, я хотел взглянуть на болотные растения в их естественной среде. Эта тропинка ведет на тот, противоположный берег. Там топко, там мало кто купается, только рыбаки по утрам сидят в камышах. И там есть отличные экземпляры водных растений, я хотел на них посмотреть.

— Так темно ж было как в ж…, то есть поздно.

— Я не обращал на это внимания. И потом, у меня было такое настроение. — Балмашов махнул рукой. — Я был опустошен, выдохся… Эти ночные страхи. Я мог сорваться в присутствии Флоранс, а она… ей нельзя нервничать. Я должен был, обязан был успокоиться.

— Там, на берегу у болота?

— Просто я хотел прогуляться перед сном, считайте, что так.

Колосов вздохнул. Лапша, ох лапша… Говорит, а у самого лицо дергается, рот как-то странно кривится. Красивый ведь мужик, бабы на таких гирляндами вешаются. Богатый, продвинутый. Творческая личность вроде как, тусовщик в шарфе. А они через одного «герычем» подпитываются. А в героиновом мороке чего только не почудится. И эти соломоновы лилии еще… При чем тут лилии?

Они медленно шли по тропе. Колосов осматривал кусты. Раздвигал ветки, заглядывая в жаркую душистую чащу. Местами кусты были поломаны, сквозь них были проложены тропы, ходы. Тропинка оказалась не такой уж и нехоженой, а вполне дачной, избитой.

— Вот здесь я оглянулся и почувствовал, что меня кто-то преследует, — сказал Балмашов.

Кусты окружали их стеной. «Да, ночью тут, пожалуй… того, пень за упыря примешь», — подумал Колосов. Он смотрел себе под ноги. Следы могли бы что-то показать, но земля под ногами была влажной, раскисшей, собственные следы тут же смазывались, оплывали. Вот если бы чуток подсохло, то…

— В какую сторону вы пошли? Обратно к дому?

— Я побежал. Не к дому, нет, вперед к озеру. Я не помнил себя, слышал позади только это… то, что гналось за мной в темноте. И вот здесь… да, кажется, здесь меня сбили с ног, набросили пакет на голову и начали душить. На меня навалилась тяжесть, кто-то очень сильный, яростный. Я сам не хилый, но… я ничего не мог, я был беспомощен, задыхался. Я чувствовал, понимал, что это конец, что мне не вырваться. Что оно… это… оно меня не отпустит, убьет. — Балмашов протянул руку к кусту, крепко сжал ветку. — Я был как этот вот лист, который я… — Он рванул ветку на себя, смял содранные листья в кулаке.

Колосов тщательно осмотрел тропинку. В этом месте часть ее занимала бурая лужа. Из тех, что козленочку-придурку напиться-захлебнуться.

— Одеты вы как были в тот вечер, Андрей Владимирович?

— Что?

— Одежда какая на вас была? Эта?

— Нет, другие джинсы, голубые, и куртка.

— Голубые… Там следы грязи должны были остаться от падения. И возможно, микрочастицы. Того, кто на вас напал, микрочастицы. Вы сейчас, когда вернемся, отдайте мне одежду, мы в экспертном управлении проверим, может, что и…

— Я сразу же в тот вечер бросил все с себя в стиральную машину. Там уже все постирали.

Колосов посмотрел ему в глаза: ну, конечно. Вот и еще красноречивейшая деталь. Уже постирали. Того и следовало ожидать.

— Значит, здесь все и произошло? — протянул он. — Душили — душили и… И пакета, когда очнулись, тоже не оказалось?

— Нет. Правда, если честно, я уже не смотрел. Было не до того.

Если честно… А если нечестно?

Колосов, глядя себе под ноги, направился назад.

— Смените замки, — сказал он. А что было еще говорить в такой ситуации?

— Это все, что вы мне можете посоветовать? — спросил Балмашов.

— Пока что да. Домой пораньше возвращайтесь, засветло и…

— Что? — спросил Балмашов.

Колосов остановился, повернулся к нему. Сказать или не сказать? Что ты все врешь, «блатной»? Зачем всю эту бредовую, насквозь фальшивую комедию разыгрываешь? Какое, к черту, нападение? Где? Здесь?

— Я когда увидел вас там, в кабинете, решил, что вы бывший военный. Десантник, спецназовец, — сказал Балмашов неожиданно. — Подумал, надо же, как странно, словно нарочно…

— Что — нарочно? — Колосов вздернул подбородок. — Вы говорили, у вас с собой был фонарь?

— Был.

— И вы его, когда бежали, бросили в кусты. Куда именно, покажите.

— Вот сюда, — Балмашов, не колеблясь, указал на заросли.

Колосов полез в самую чащу. Опустился на корточки, осматривая почву у самых корней. Сзади хрустнули ветки. Он обернулся. Балмашов стоял сзади. Казалось, он хотел коснуться плеча Колосова — уже и руку протянул. Но словно передумал, дотронулся до ветки у него над головой, легонько, бережно пошевелил пальцами, играя с листьями.

— Здесь ничего нет, — сказал Колосов. — Нет здесь вашего фонаря.

Глава 10 КРОКУС И СМИЛАКС

— Цветок ненастоящий, это имитация, муляж. Видно невооруженным глазом. — Марина Петровых разглядывала фото на мониторе. — Раньше искусственные цветы в большой моде были, а сейчас их никто практически не покупает.

— И все же что это может быть за цветок? — спросила Катя.

— Ну, по внешнему виду это явно клубнелуковичный… Крокус, похоже, да, конечно же, это крокус, без сомнения. Желтой окраски. Бывают и другие — белые, палевые.

— Крокус, очень хорошо, а то мы не знали, что это за имитация. А вот это что за растение? — Катя протянула руку к мышке, щелкнула сама, открывая следующий файл. Она хотела открыть снимок, на котором крупным планом была сфотографирована та зеленая плеть с листьями, которую нашли на теле Алексея Бойко — Арнольда. Но открылся другой снимок: трупы возле черного «Мицубиси Паджеро», рассыпавшиеся по земле цветы.

— Ой, что это? — ахнула испуганно Марина.

— Это снимки с места убийства. — Катя искала нужный файл.

Подошел Тихомиров.

— Вот, нашла, а это что, по-вашему, за растение такое?

— Какая-то лиана.

— А поточнее?

— Я сделаю покрупнее, — Марина вперилась в монитор. — Травянистое… явно семейства лиановых… листья продольные, кожистые. Да это же смилакс обыкновенный.

— Как вы сказали? Смилакс обыкновенный? Можно листок бумаги, я запишу?

Тихомиров сзади подал Кате листок и ручку.

— Нет, нам точно надо что-то менять в декоре, — сказал он. — Час целый мы разговариваем с вами. А присесть вам так толком и негде. Марин, надо с Андреем посоветоваться, как тут уместить диван и кресла для клиентов. Может быть, вон там, у витрины?

— У витрины… Подожди… Подождите, постойте, а можно взглянуть на ту, предыдущую фотографию, где они лежат? — Марина глянула на Катю. — Мне кажется, я одного из них видела… знаю… Того бритоголового, который в черном костюме и белой рубашке. Он несколько раз приезжал к нам, заказывал букеты, флористические композиции. У меня даже адрес сохранился в компьютере, по которому он их посылал. Вот он. — Она показала на снимок Арнольда.

Дотронулась до монитора, словно убеждая себя. Розовый наманикюренный ноготь ее закрыл мертвое, искаженное гримасой боли мужское лицо.

Глава 11 ВЕЧЕРОМ

А на вечер — светлый, летний — не было у Никиты Колосова абсолютно никаких планов. Кроме дороги домой. Большие Глины, Старогрязново, Троицкая Гора, эти такие разные дома, оранжерея, дикий виноград на фасаде, тропинка в зарослях, озеро, так и оставшееся невидимым, — все, все, все было уже позади.

Дорога домой, сумерки… Чужая враждебность, странное, вроде бы бесцельное вранье… Все там, там. А здесь — ничего, кроме усталости и одиночества.

Звонок по мобильному заставил его очнуться.

— Никита, привет, добрый вечер, это я. Ты сейчас где?

Катя. Нет, Кати — Екатерины Сергеевны — он в этот летний вечер явно не ожидал.

— Привет. Тебе точные координаты мои нужны?

— Никита, потрясающая новость! — Катя захлебывалась от эмоций. — Я хотела до завтра отложить, а потом вдруг подумала, ты ведь все равно меня в кафе звал.

— Я? Когда?

— Ты близко или далеко от центра сейчас?

— Я далеко. Но буду близко минут через сорок, нет, через полчаса… Эй, Катя, подожди…

— Я жду, чего ты кричишь?

— Я испугался — ты трубку бросила. Я уже еду. Ты сама-то где?

— Я буду тебя ждать в кафе — знаешь, на углу Покровки и Чистых Прудов, лаунж-бар.

— Какой бар?

— Увидишь сразу на углу в переулочке. Просто потрясающая новость, ты себе даже не представляешь!

Он не представляет. Еще бы… Ну, женщины! А ведь сказала — нет. Сделала вид, что и не услышала — про приглашение. А теперь вот сама звонит. Сама! Вот и пойми их. Женщины…

Он ехал так, как не ездил уже давно. Пожалуй, наверное, только там, в Мамоново-Дальнем. Но там была вооруженная погоня. И закончилось все аварией, сломанными ребрами и еще массой передряг. А тут… она, Катя, его ждет. И муж ее… К черту мужа, вообще все к дьяволу, кроме…

На какой-то улице, увидев ярко освещенный цветочный киоск, он остановился и ринулся к окошку. Был в оранжерее, видел рукотворное чудо — зеленую стену-инсталляцию, какие-то лилии-гвоздики Шабо, общался с флористом и… чтобы после всего этого не подарить Кате цветов?

— Что желаете, молодой человек? — с отеческим снисхождением осведомился у него пожилой продавец-азербайджанец.

Колосов взглянул на цветы в витрине киоска. Представил себя с идиотским букетом-веником в руках на пороге этого самого лаунж-бара. И… круто повернул назад к машине. Беги, спеши, дурачок, а потом над тобой только смеяться будут с подружками, а может, и того еще хуже — с драгоценным мужем на пару.

Бар он нашел сразу — наверное, сердце подсказало. Сердце — глупый, упрямый вещун.

В баре все столики были заняты. На маленьком танцполе кружили пары — все сплошь зеленая молодежь. Катя сидела за столиком на галерейке. А возле уже кто-то стоял, склонившись, приглашал.

— Парень, парень, парень, это самое… давай, давай, давай, к себе, к себе, девушка не танцует. — Задыхающийся Колосов мысленно поздравил себя, что без букета. — Катя, я… ты долго меня ждала?

— Никита, присядь. Ты голодный, есть что-нибудь будешь? Тут стейки жарят на углях.

— Стейки… Это потом, Катя, я хочу тебе сказать…

— Никита, потрясающая новость. Я подумала — вдруг ты завтра куда-нибудь в район сорвешься спозаранку, а это срочно. Представляешь, я сегодня совершенно случайно после редакции зашла в Афанасьевский.

— Куда? — Колосов слышал в себе какой-то шум, гул — музыка ли то играла в баре или кровь его?

— В Афанасьевский переулок. Ну, помнишь, вчерашние посетители визитки свои оставили. В Афанасьевском у них, оказывается, цветочный магазин. Я зашла туда совершенно случайно. И знаешь, что я там узнала?

Колосов медленно поднялся со стула.

— И ты только поэтому позвонила? Выдернула меня сюда?

— Естественно! Это же такая новость… А что это у тебя такое лицо?

— Какое у меня лицо?

— Свирепое, — Катя обидчиво насупилась. — Может, я какие-то твои планы на вечер нарушила, ну так извини. Я буквально на секунду тебя оторву, и езжай себе на здоровье, куда ехал. Вот этот адрес, я записала для тебя — Долгоруковская улица, дом номер… квартира… гражданка Пегова Фаина Игнатьевна. Алексей Бойко — этот ваш Арнольд, ну, которого застрелили, он довольно часто посылал ей по этому вот адресу цветы. Он был клиентом «Царства Флоры», представляешь? И его босс, этот ваш Аркаша Козырной, тоже пользовался через него их услугами. Те цветы, которые были в их машине, — они тоже заказали там, в этом флористическом салоне.

— В каком салоне?

— В цветочном. Называется «Царство Флоры» в честь картины Никола Пуссена, она… точнее, гобелен с нее у них там на стене висит. Они оба флористы, понимаешь? Эти двое, которые были у тебя вчера. А покойный Бойко-Арнольд был их клиентом. И потом, насчет того желтого цветка из пластмассы и той лианы, я узнала, как они называются. И я подумала… Никита, ну ты что? Ты уж лучше ругай меня, только не сиди с таким зверским видом…

— Слушай, — Колосов, закусив губу, смотрел на нее с высоты своего роста. — Раз уж я тут и ты тут, давай, что ли, потанцуем? Рискнем, а?

О бедных покойниках, точнее, об одном из них — об Арнольде — вспоминали в тот вечер и на Троицкой Горе. Сергей Тихомиров около восьми вечера приехал к своему компаньону и другу детства Андрею Балмашову из Москвы на машине. И вот они сидели за большим столом на огромной кухне — на той самой кухне, которую Колосов толком и не рассмотрел, — под синей с узорами венецианской лампой, среди связок чеснока, нарядных гирлянд из лука и перца, украшавших стены. В открытые настежь окна на свет лампы роем летели бабочки-ночницы. На столе стояла полупустая бутылка красного вина. Только что кончили ужинать, и Флоранс собрала со стола тарелки и подала по французскому обычаю сыры, виноград, коньяк и кофе. В разговор мужчин она не вмешивалась да практически и не понимала его, друзья говорили по-русски. Тихонько сидела за столом, не сводя с Балмашова отрешенного и вместе с тем чрезвычайно пристального, настойчивого взгляда. И по одному его знаку, по движению бровей вскакивала и бросалась в гостиную — то за пепельницей, то за новой пачкой сигарет. Подносила мужу зажигалку и потом снова усаживалась на свое место, сложив руки под грудью.

Тихомиров рассказывал о посещении салона в Афанасьевском сотрудницей милиции — «той девицей, что тогда торчала в кабинете, помнишь?». Рассказывал очень подробно, стараясь ничего не упустить, не забыть. Балмашов слушал, курил. В его бокал с вином упал мотылек, обжегшийся о лампочку, и пытался выбраться из винной лужицы, оставшейся на дне бокала.

— Пьяная моль, — усмехнулся Тихомиров. — Вытащить, что ли? Дай салфетку.

— Все равно теперь сдохнет, — ответил Балмашов. — Еще кофе сварить?

— Нет, спасибо. Мерси боку, Флоранс, как это… сэтэ трэ бон! Вкусно все было, очень, очень вкусно! — Тихомиров обращался к Флоранс громко, как обращаются к глухим. — Поеду, пора к своим. Заждалась небось меня уж моя банда.

— Даше передавай привет от меня, — сказал Балмашов. — И вообще… пусть все будет хорошо там у вас. Не хочу, чтобы что-то темное, неприятное вас коснулось — тебя, Дашу, детей.

Тихомиров помедлил.

— А может, остаться мне здесь, с тобой? — спросил он. — В смысле переночевать? Своим сейчас звякну.

— Ничего, езжай. Все в порядке. Забудь об этом.

— То есть как это забудь? Ничего себе забудь! Хорошо еще менты шустро начали поворачиваться. И туда и сюда. Этот майор, говоришь, звонил, приезжал. Правильно ты сразу сориентировался через министерство обратиться, а то бы хрен кто пальцем пошевелил.

— Все нормально. И все будет нормально. Все хорошо, слышишь? — Балмашов дотронулся до плеча друга. — Значит, завтра в десять в Воронцово транспорт придет?

— Опоздают машины хоть на минуту, я с перевозчика шкуру спущу, — пообещал Тихомиров.

Через десять минут он уже садился в свой спортивный «Ниссан», помахав на прощанье рукой Флоранс, закрывавшей калитку. Завел мотор, закурил сигарету, затянулся со вкусом, смотря на темные окна дома за колючей изгородью. В доме Балмашова он всегда чувствовал себя привычно и комфортно, ну совсем как дома. Он медленно ехал по поселку и думал об этом доме, о новых замках, про которые непременно Балмашову надо будет не раз еще напомнить, думал о своем доме, тоже на Клязьме, только на другом берегу водохранилища, в Семине, который только начинал строиться этой весной (бригада таджиков копала котлован под фундамент и подземный гараж и подводила коммуникации и канализацию). Думал он также и о Флоранс, невольно дотошно вспоминая сегодняшний вечер и тот свой разговор с Мариной Петровых, подслушанный Катей — «девицей из милиции».

По поводу Флоранс у Тихомирова было свое собственное, отличное от прочих мнение. Он, например, считал, что ее влияние, несмотря на больную неустойчивую психику, на Балмашова огромно. Он помнил, каким был Балмашов до своей женитьбы на Флоранс. Он был иным, а сейчас он кардинально изменился. И виноваты в этом были бедняжка Флоранс и ее гениальный властный отец, ради знакомства и близости с которым — близости духовной, творческой — этот брак и был заключен Балмашовым.

Отец Флоранс, мсье Эрве, был одним из самых известных, самых прославленных флористов не только Франции, но и Европы. Официально он занимал должность главного хранителя садов Медичи, разбитых вокруг знаменитого замка Шенонсо в Луарской долине. Они с Флоранс проживали в особняке, расположенном в замковом парке, а в Париж, Ниццу, Лион, Брюссель и Лондон наезжали, только когда мсье Эрве оформлял и декорировал цветами праздничное убранство Елисейского дворца во время торжеств и государственных приемов, свадьбы и похороны сильных мира сего, многочисленные флористические карнавалы, дни рождения королевских особ и тому подобное. Замок же Шенонсо он любил всем сердцем, под его руководством там регулярно менялись флористические композиции во всех залах. Ими замок славился не меньше, чем, например, покоями знаменитой Дианы де Пуатье или же подлинниками Мурильо и фламандскими гобеленами.

Тихомиров отлично помнил тот день — дождливый и осенний — четыре года назад, когда они с Балмашовым впервые приехали в замок Шенонсо к знаменитому мастеру. Он особо и не хотел это помнить — не был он человеком сентиментальным, чувствительным, но замок и его сады так и стояли у него перед глазами. Аллея платанов, багрянец листвы, серые стволы в пелене дождя, зеленые куртины с геометрическими черными пятнами — осенью в садах Медичи выкапывали луковичные и сажали «зимники». Белое, ажурное, устремленное ввысь здание с округлыми башнями, стрельчатыми готическими окнами, украшенное знаменитым мостом-галереей, перекинутым с одного берега реки на другой. Шум воды в аркадах моста, огромный и старый ливанский кедр, посаженный возле замка кем-то из королей, кроной своей — хвойным шатром — подпирающий пасмурное небо. В этом замке даже такому несентиментальному, прагматичному человеку, каковым всегда считал себя Тихомиров, страстно хотелось остаться навсегда. Жить, позабыв обо всем — о жене, о детях — старшей дочке Саше и двоих близнецах Сереже и Мите. Что же было говорить тогда о Балмашове, который тогда вообще бредил наяву… бредил замком, его садами, тайнами ремесла. Войти своим в это во все — в это чужое царство — можно было лишь одним-единственным способом. И Балмашов этот способ нашел. Он не упустил своего шанса. И за это Тихомиров мысленно ему аплодировал и опять же мысленно снимал перед ним шляпу.

Увы, о том, что у единственной дочери мсье Эрве мадемуазель Флоранс не все в порядке с головой, в замке Шенонсо знали все от мала до велика. Тогда ей уже исполнилось сорок, и она постоянно лечилась. Балмашов был ее моложе на пять лет. О своем намерении жениться он объявил мсье Эрве, естественно, не сразу, надо же было соблюсти приличия. Но Тихомиров знал, что друг детства решился на этот шаг, едва только увидел замок Шенонсо и те перспективы, который он открывает во всем — и не только в цветочном бизнесе.

А Флоранс… бедняжка-сорокалетка Флоранс… она сразу же прилипла к Балмашову, как смола, как липучая короста. Они разлучались только на то время, когда она возвращалась к отцу, который один только мог заставить ее лечь в клинику, чтобы пройти очередной курс лечения. Кажется, у нее была вялотекущая шизофрения, но Тихомиров в эти нюансы не вникал. И Балмашова в связи с Флоранс он особо не жалел. Он только замечал перемены в его характере и поведении.

Домой к семье в этот вечер Тихомиров приехал поздно. Жена с детьми и няней жили в это лето на даче, которую Тихомиров снял для них в Яковлеве, опять-таки на Клязьме. Близнецы-трехлетки Сережа с Митей уже спали, а пятилетняя Саша смотрела вместе с няней по телевизору фильм «Полицейская академия», забавно клюя носом. Тихомиров загнал «Ниссан» на участок, запер ворота, поднялся на террасу. Дочка потянулась к нему, он вскинул ее на руки, поцеловал.

— Что ж ты делаешь, разбойница? Чего не спишь?

— Тебя жду. А Сережка с Митькой снова дрались сегодня, — шепотом ябедничала Саша ему на ухо, обнимая жаркими пухлыми ручками за шею.

— Светлана, а Дарья Денисовна где? — спросил Тихомиров няньку.

— Наверху. Сердитая что-то.

Тихомиров усадил дочку на диван.

— Саше давно пора спать, — сказал он. — Вы-то куда смотрите?

Он поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, где была их с женой спальня.

Жена, укрытая с головой простыней, лежала на широкой кровати. В спертом воздухе витал запах джина.

— Где ты был? — спросила она глухо. — Я спрашиваю тебя, где ты опять шлялся так поздно? С кем? Новую б… себе завел? Ну, признайся же, завел, да?!

Тихомиров прислонился лбом к косяку. Представил себе дурочку Флоранс, бедняжку Флоранс. Как она подносит зажигалку к сигарете Балмашова в кротком экстазе преданности, словно жрица или христианская мученица.

Глава 12 ХОЛОДНЫЙ ПОТ

На оперативке на следующий день Никита Колосов огорошил шефа настойчивым требованием подключения к раскрытию двойного убийства в Больших Глинах сотрудников оперативно-технического отдела.

— Нужны две сменные машины круглосуточного наблюдения вот по этому адресу: Москва, Долгоруковская улица, фигурант, точнее, фигурантка проживает в квартире на восьмом этаже. Это некая гражданка Пегова Фаина Игнатьевна, москвичка, возраст — тридцать три года.

Шеф — человек мудрый и бывалый — на это ответил:

— После совещания останешься и доложишь все подробно, а там и решим насчет наружного.

Колосов остался и доложил. Нет, конечно же, о личной встрече с Катей в баре на углу Покровки и Чистых Прудов он умолчал. Умолчал и еще об одном странном происшествии, случившемся уже позже, ночью, когда он проводил Катю домой. Он просто проинформировал шефа о том, что по «оперативным данным» установлена связь Бойко-Арнольда с этой самой гражданкой Пеговой Фаиной, проживающей на улице Долгоруковской в Москве.

— Она что, эта Пегова, ранее судима? — уточнил шеф.

И тут Колосов изложил данные, полученные буквально перед самой оперативкой из информационного центра. Утром он сделал там запрос относительно новой фигурантки. И ответом банка криминальных данных был крайне заинтригован.

— Сама Пегова не судима и не привлекалась к уголовной ответственности. Но вот тут из ИЦ информация на ее отца. Пегов Игнатий Львович, 1935 года рождения, уроженец Днепропетровска, он же Самсонов, он же Скрипченко, он же Головнюк. Кличка Король. Один из известнейших и влиятельнейших столичных скупщиков краденого в семидесятых-восьмидесятых. Специализировался на приобретении похищенного антиквариата и драгоценностей. Две судимости, кроме этого, проходил подозреваемым по нескольким уголовным делам — разбойным нападениям на квартиры с целью похищения опять же антиквариата и ювелирных изделий. Он проходил именно как скупщик. В том числе неоднократно допрашивался и по делу об убийстве актрисы Зои Федоровой. Последний раз был осужден в 84-м за спекуляцию чеками тогдашнего валютного магазина «Березка», он и раньше подобные аферы проворачивал.

— Он жив? — спросил шеф.

— По нашим данным, три года назад умер в Саратове, где проживал после освобождения. Дочь его, как выяснилось, живет в Москве в собственной квартире. С 84-го года Пегов находился с ее матерью в разводе. Однако она его единственная дочь. И Бойко-Арнольд, а возможно, и Суслов — Аркаша Козырной — поддерживали с ней отношения. Что это были за отношения, я и хотел бы выяснить. И вообще, понаблюдать за этой дамочкой. Насколько я знаю, — Колосов хмыкнул, — о ее папаше в прошлом много разных слухов ходило. Скупщик краденого он еще тот был и никогда своих подельников не сдавал и секретами не делился. Возможно, он хранил какие-то ценности еще с прошлых дел, перед смертью рассказал об этом дочери. Во всяком случае, думаю, что интерес таких, как Бойко и Суслов, к ней был неслучаен.

— Помню я этого Пегова… Если это тот Пегов, ну да, наверняка тот, Игнашка Король… Я тогда только в уголовный розыск пришел. Как время-то летит! — Шеф вздохнул. — По-твоему, наружное наблюдение что-то конкретное даст?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Колосов. — Прежде чем допрашивать дочку, лучше понаблюдать, чего она вообще стоит.

Машина наружного наблюдения, не мешкая, отправилась на Долгоруковскую улицу. Личность Пеговой еще требовалось установить через местный дэз, чтобы, не дай бог, не перепутать с кем-то другим.

Колосов сидел у себя в кабинете. Итак… Что же произошло вчера, о чем он умолчал? Странно, но это происшествие отчего-то никак не выветривалось из его мыслей. Вроде бы надо забыть, как досадный малоприятный эпизод. Но нет!

Итак, вчера они сидели с Катей в баре допоздна. Да, танцевали, это потому что он настоял. Да, ему пришлось съесть тот самый жаренный на углях стейк — это потому что она настояла — Катя. Чтобы он хоть чем-то был занят — кроме. Хотя бы едой. И все это время она болтала без умолку, рассказывая о том, как «ну совершенно случайно оказалась в Афанасьевском переулке перед витриной магазина «Царство Флоры».

Колосов вспомнил Балмашова — у него, оказывается, не только дом и база в воронцовских благословенных угодьях, но и магазин в самом центре Москвы. Крутой мужик. А на вид… Нет, что-то с ним не так, не укладывается в привычную схему крутого успешного бизнесмена, у которого в принципе все — и хорошее, и плохое — на лбу написано.

И надо же быть такому совпадению, что эти двое — Аркаша Козырной с Арнольдом — ездили именно к нему за цветами! И дочка этого барыги, Фаина, тоже оказалась подвязана к ним пока еще тоненькой, хлипкой ниточкой.

Может быть, в связи с этими вновь открывшимися обстоятельствами стоит взглянуть на рассказ самого Балмашова о нападении под несколько иным углом? Нападение имело место быть. Стоп. Но он ведь сам выезжал туда, на эту Троицкую Гору. И сам все там осматривал. На месте никаких следов. Ну хорошо, пусть там грязь, глина раскисшая, которая следы не хранит, но хоть что-то должно было выдать ту ночную погоню, борьбу, когда его повалили и начали душить, как он говорит, пакетом, — поломанный кустарник, оторванные пуговицы. Но там никаких улик — нет ни пакета, ни фонаря, который Балмашов якобы бросил. Куда все это делось? Дачники нашли, подобрали? Дети? Но по той тропинке действительно никто, кроме рыбаков, не ходит. Все — и дачники, и детвора — предпочитают сразу к озеру напрямик, к месту, где можно купаться. А та тропинка упирается в болото.

Не было никакого нападения. Он врал. Ну, пусть не врал, а фантазировал, воображал, вешал лапшу. Но с какой целью? Зачем? Может, та идея насчет наркоты и не лишена основания? Жена-то его, эта француженка Флоранс, тоже того, явно с приветом. Может, они на пару марихуаной с ней дымят? А что — чем травка не растение, а он как раз флорист, ботаник. Фильм был классный «Карты, деньги, два ствола». Так там тоже такие были ботаники, что только держись. Плантаторы — спецы по культивации травки. Может, и этот тоже подобным промышляет? Надо съездить к нему в Воронцово на эту сельхозбазу, посмотреть, чего они там на пару со своим компаньоном выращивают.

Стоп. Насчет компаньона. Катя в лицах пересказала, как беседовала с этим самым Тихомировым и их сотрудницей. Именно она — эта сотрудница, Петровых Марина — и опознала Бойко-Арнольда как клиента фирмы. «Надо ее повторно допросить, — Колосов записал это себе на календарь. — Она как раз и консультировала насчет тех чертовых растений, точнее, одного настоящего и одного муляжа, которые… Как там они называются? Крокус и смилакс?»

Про крокусы он еще что-то когда-то слыхал краем уха. А вот эта лиана смилакс — про такие, пардон, не знаем. Выходит, есть такая в этой самой флоре, ботанике. Где-то растет в ихних горшках оранжерейных. Интересно, а почему этот самый крокус был пластиковым, а не натуральным? И что вообще все это означало? Вся эта демонстрация с возложением цветов на трупы? И еще вопрос: откуда эта дрянь вообще взялась? Вот Катя была там у них в этом «Царстве Флоры», а такой важной вещи не выяснила — приобретались ли эти самые крокус искусственный и смилакс-лиана там, у них в магазине, вместе с остальными цветами, которыми была буквально завалена машина Аркаши Козырного?

Там, в баре, за этот явный прокол он Кате не попенял. Вообще сидел как дурак, хлопал глазами, жевал этот стейк. Потом еще танцевали. Катя положила ему руки на плечи, но дистанцию держала. Соблюдала дистанцию железно. И едва лишь он давал себе волю — сжимал ее крепко, пытался притянуть к себе, — очень умело и тактично отстранялась. Чужая жена… Черт… Блин… А он-то размечтался…

Он довез ее до дома на Фрунзенской набережной. Сколько раз он вот так ее подвозил? Пока ехали, все храбрости набирался, куража — напроситься на чашку кофе. Но так и не решился. «Все, пока, Никита, завтра я тебе позвоню, новости расскажешь», — Катя улизнула в подъезд. Он вырулил из двора на набережную. Но домой не поехал. Вышел из машины. Подошел к гранитному парапету. Река Москва — Москва-река… Ночью — а была уже поздняя ночь — летом хорошо на Москве-реке. Как-то однажды они сели с Катей на речной теплоходик. И надо же, напоролись на какое-то хулиганье. Такой момент, гады, порушили! Он, может, год такого момента ждал — быть с ней наедине на пустой палубе. Пришлось вломить этим недоумкам, впрочем, и ему самому в той драке на теплоходе здорово вломили, числом их было больше.

А еще тут где-то неподалеку на набережной у пешеходного моста был тот марокканский ресторан. И там было это дело об отравлении. Катя ему тогда здорово помогла.[5] Она вообще ему помогала всегда и во всем. Вспоминать об этом было приятно. И больно.

По ночной реке проскрипела баржа, гукнула сиреной — эх ты, недотепа! Раз не можешь на своем настоять, стой как болван под окнами на набережной… с букетом.

Он сплюнул в воду — ладно, не гуди, не учи, сволочь ржавая. Плавали — знаем. Повернулся решительно к своей машине, и вот тут-то все и произошло.

Он стоял на темной набережной. Было около половины третьего. Ночи в июне короткие, шальные. И никого не было рядом — ни одной живой души. И в это время у него зазвонил мобильный. Он подумал — дежурный, как всегда, что-то стряслось, хорошо, что он еще на ногах, точнее, на колесах, а не в постели…

— Алло, Колосов слушает.

Молчание.

— Я слушаю.

Тишина. Не мертвая, а выжидающая, исполненная чьего-то скрытого присутствия.

— Какого черта? — Колосов дал отбой. Глянул на номер — определитель не сработал, вместо цифр шли одни нули.

Телефон тут же зазвонил снова. Колосов поднес его к уху. На том конце — он чувствовал — молчали и ждали. Чего-то ждали.

— Какого еще черта? — грубо повторил он. — Что надо?

Тишина излучала угрозу. Там, на темной пустынной набережной, он явно это ощутил. Угрозу и опасность. Смертельную опасность. Колосов почувствовал, как кровь прилила к щекам и одновременно стало холодно — точно сквозняком потянуло.

— Какого черта, я спрашиваю? — повторил он, чувствуя на лбу, на висках, под рубашкой холодные противные капельки испарины.

Послышалось? А может, и нет… Приснилось? Но ведь не спал он. Как свист, как шорох, как морок полночный — шипение змеи, которой наступили на хвост: «Берегиссссссь!»

Глава 13 НАРЦИСС

Когда сотрудники оперативно-технического отдела были откомандированы на Долгоруковскую улицу и за квартирой Пеговой было установлено наблюдение, выяснилось, что фигурантка проживает не одна, а то ли с подругой, то ли с помощницей по хозяйству. Помощницу засняли на пленку около полудня, когда она сначала выходила из подъезда, а затем возвращалась с сумкой, наполненной продуктами, — молодая, длинноногая, спортивного вида девушка в кроссовках, белых леггинсах и топе, открывавшем загорелые мускулистые руки.

А в это самое время Катя, возвращавшаяся с министерского брифинга на Житной, позвонила Анфисе Берг и решила заглянуть к ней в мастерскую на огонек. Просто так — пообщаться, оттаять душевно. Анфиса профессионально занималась фотографией. Она счастливо совмещала у себя талант и фоторепортера и фотохудожника, работала как заведенная, порой могла сутками не спать, выискивая, высматривая какой-то «потрясный» кадр или оригинальный ракурс. Ее снимки охотно брали даже европейские журналы. Она участвовала в модных фотовыставках. Иногда специально ездила на «стрелку» к «Красному Октябрю» и на «Винзавод» и снимала там опусы современного искусства, снимала самих художников, снимала детей, медсестер в больницах, пожарных на пожаре, актеров театра Петра Фоменко, клубные тусовки, гонки на собачьих упряжках, выставки яхт, свадьбы знаменитостей и традиционный марафонский забег по Садовому кольцу. Пристанищем ее была крохотная, тесная мастерская-офис, но зато в самом центре, на Гоголевском бульваре, которую вместе с коллегами-фотографами Анфиса арендовала вот уже несколько лет.

И вот уже почти полтора года все стены этой мастерской были увешаны портретами любимого человека Анфисы — Константина Лесоповалова, начальника отдела милиции в маленьком подмосковном городке, того самого, который сейчас жарился вместе со всем своим семейством на черноморском курорте.

Было как раз время обеда. Хозяйственная Анфиса сварила крепчайший кофе в кофеварке, извлекла из приткнутого в углу маленькой кухни холодильника половину яблочного пирога, коробочки с салатами, купленные в соседнем гастрономе, куриные крылышки в остром соусе, заливное и отварные креветки. Катя, глянув на «обилье — закусье», только покачала головой: ой-ей-ей.

— Считаешь меня обжорой? Безвольной? — с укором спросила Анфиса.

— Ты что? У тебя железная воля. А вот я… Анфис, я вчера на ночь глядя так бессовестно наелась, что…

И Катя рассказала (лучше сразу отвлечь внимание от больной темы еды, а то, не дай бог, Анфиса опять закомплексует по поводу лишнего веса) про вчерашний день. Про Никиту и про то, что стало прологом к посиделкам в баре, — про Афанасьевский переулок и цветочный магазин.

— А, «Царство Флоры», знаю, — кивнула Анфиса. — Тут недалеко они сидят, хорошие вещи делают, стильные, мы Жорику для его Женьки (это были Анфисины соратники-фотографы) там такую фигню заказывали — корзинку из цветов и фруктов на день рождения.

Рассказ сам собой потек дальше, и Катя, уплетая вслед за Анфисой парадный обед, выложила подруге все-все. В том числе и про «страх… ужас смерти», и про гобелен с картины Никола Пуссена.

— Вечерний поход в бар полностью одобрям, — Анфиса отсалютовала Кате куриным крылышком. — Никита — молодец. Я уже говорила, я его жутко уважаю. Пусть, пусть теперь Вадька твой попляшет. Кстати, от него нет новостей?

— Нет. Он мне принципиально не звонит, на мои звонки из принципа же не отвечает. А Сереге Мещерскому я стесняюсь звонить. В конце концов, есть же у меня гордость или нет?

— Вот это по-нашему, по-бразильски. Я Косте тоже не звоню туда, — Анфиса вздохнула тяжко, — и эсэмэски не шлю, вдруг жена его сунет нос в телефон, прочтет. Будет скандал, зачем? Он же на отдыхе у меня…

— Эгоист он у тебя хороший, Анфиса.

— Он не эгоист, он немножечко Нарцисс.

— Кто? Лесоповалов?

— Ну да, Костик… такой же Нарцисс, как и тот, который на той картине, про которую ты говорила, — в цветочном магазине. Вечно собой любуется, красуется. Но это нестрашный порок.

— Очень странная картина у Пуссена «Царство Флоры». На первый взгляд такая вся благостная, сплошное барокко-рококо, а приглядишься — мурашки по коже, — сказала Катя. — А гобелен вообще по ней скопирован как-то необычно, кровь такая яркая, красная. И все это на цветах набрызгано, представляешь?

— Любопытно взглянуть, зайду к ним в магазин как-нибудь. Но знаешь, мне кажется, все эти их Нарциссы, Флоры, Аяксы и Адонисы, про которые ты говорила, — это такой, извини, нахальный стеб. Высшей пробы стеб. Сплошной выпендреж, — Анфиса налила подруге кофе. — Способ соригинальничать, выделиться по полной. У вас у всех сплошные Терминаторы, Ганнибалы Лекторы, Индианы Джонсы, Кастанеды с Мураками и коды да Винчи, а у меня — «Царство Флоры», в котором вы, такие продвинутые современные господа, разбираетесь как свиньи в апельсинах. Просите объяснений, комментариев. И я захочу, дам вам эти объяснения, а захочу — погожу. Стеб, я же говорю — изощренный стеб.

— Там на картине были еще Крокус и Смилакс, — сказала Катя. — Сладкая парочка…

— Что?

— Так их назвала та флористка. Крокус — цветок и смилакс — это такая декоративная лиана. Фрагмент ее мы нашли на месте убийства. И крокус тоже, только неживой, поддельный.

Анфиса покосилась на подругу. Выдержала многозначительную паузу.

— А те убитые, говоришь, урки? — спросила она, наконец.

— Сидели оба когда-то.

— Ну и нечего о них печалиться, получили, наверное, по заслугам от своих же. — Анфиса достала из ящика стола пластиковые тарелки для торта. — А цветы они кому же везли?

— Один — жене, она у него родила, а другой — не знаю, все посылал какой-то Пеговой Фаине на Долгоруковскую улицу, имя и адрес мне там, в магазине, сказали.

— Как, как ее зовут? Фаина Пегова? — Анфиса внезапно сорвалась с места и, как толстый шарик, запрыгала по тесной мастерской, что-то ища среди камер, объективов, штативов, папок со снимками, компьютерных дисков, флэшек и кип иллюстрированных журналов. Вытащила один, второй — глянцевый, потолще «Вог», пролистала, ткнула пальцем: — Это вот не она?

— Я ее в глаза не видела. — Катя узрела на фото темноволосую, синеглазую молодую женщину в красном вечернем платье на фоне ярко освещенного ГУМа.

— Это презентация духов в «Артиколи», — сказала Анфиса. — А это вот она же на Московском кинофестивале, прием в Нескучном, это в клубе «Дягилефф».

— Красавица, только, может быть, это и не она.

— Может быть. Только я до сегодняшнего дня думала, что однофамилиц у Фаины в Москве нет, — хмыкнула Анфиса.

— Она что, актриса сериалов?

— Никакая она не актриса. Светская львица, так это сейчас называется. Жорик наш ее снимал, она ему фотосессию заказывала. Якобы для рекламы каких-то там часов. Потом она еще на сафари в Кению моталась… Типаж тот еще — косит одновременно под Белоснежку и под Вивьен Ли в «Унесенных ветром». В общем, баба полусвета с претензией на аристократизм, — Анфиса хмыкнула. — Тоже типичнейший Нарцисс. Ты глянь, как она позирует, как выламывается. А как любит-то себя, по глазам, по глазам видно!

Катя смотрела на шатенку на фото. Глаза у нее были как фиалки, однако в них читался ум и воля. Никакого кокетства, никакого легкомыслия. Самовлюбленность — пожалуй, это да, и еще какая-то брезгливость ко всему окружающему.

Про установленное с легкой руки Никиты Колосова негласное наблюдение за Фаиной Катя еще не знала. Про то, что Фаина из глянцевого журнала — та самая Фаина, тоже. И про ее некогда столь известного в криминальных кругах папашу Игнатия Пегова (он же Скрипченко, он же Головнюк, он же Король) понятия не имела.

Она много о чем еще даже и не догадывалась. Не представляла себе и эту Долгоруковскую улицу, и дом возле киностудии «Союзмультфильм», и квартиру на восьмом этаже, и ее обитательниц.

Аля как раз вернулась из магазина (о том, что за ней наблюдают из припаркованной во дворе машины, она тоже не подозревала). Фаина сидела на диване с ногами и азартно смотрела по телевизору бокс — бой среди тяжеловесов.

Аля отнесла сумку на кухню, потом вернулась. Несколько мгновений молча смотрела на экран, где шел жестокий поединок.

— Животные, — сказала она, — звери. Потные все, в крови, в соплях.

— Это же спорт, радость моя, — улыбнулась Фаина. — Тот спорт, которому ты сама сколько лет отдала.

— Дура была. Но это не тот спорт, радость моя, — Аля повторила эту «радость», как эхо. — А эти — просто животные. Хорошо бы один прямо сейчас убил другого, вот зрелище было бы… Я вот на этого гоблина ставлю. — Она кивнула на огромного боксера в синих трусах. — На твоего бывшего Арнольда похож, не находишь?

Фаина откинулась на подушку, смотрела на подругу из-под опущенных ресниц, словно изучала.

— Так неожиданно он погиб, — сказала она. — Я как-то в это даже поверить не могу, что его уже нет. Убит… И сведений никаких у меня…

— Подробности хочешь знать? Любопытно, радость моя?

— Все же я ему была небезразлична, а он…

— Нет его больше. Слышишь — нет и не было никогда. И цветов он больше своих поганых не пришлет, и сюда не припрется.

— Спасибо, что напомнила, радость моя, — тихо и кротко ответила Фаина.

— Про что?

— Про цветы. Надо к Андрею съездить… Он же, Арнольд, всегда у него для меня цветы брал. Может быть, там что-то про его гибель знают. Слушай, радость моя, а это идея. — Фаина безжалостно вырубила телевизор и потянулась. — Бензин в баке есть, не помнишь?

— Полно. Я твою тачку не брала.

— Отчего же не брала? — Фаина наклонила голову, потерлась щекой о плечо. — Тащила такую тяжелую сумку… радость моя. — Она потянулась к Але, взяла ее за руки, начала их гладить, потом наклонилась и поцеловала пальцы. — Бедные ручки, тащили такие тяжести, сильные ручки…

— Прекрати, — Аля попыталась вырваться.

— Сядем на машину, прокатимся за город в Воронцово, Андрея повидаем, может, узнаем что… Потом поужинаем где-нибудь в ресторане вдвоем — ты и я, а? — Фаина выпустила ее руки, еще больше откинулась на мягкие подушки.

— Что, переодеваться?

Фаина кивнула.

Аля переодевалась в спальне, когда она тоже зашла туда. Приблизилась к зеркалу, быстрым движением сдернула через голову смешное домашнее платье в стиле кантри из «Топшопа». Аля в одних трусиках села на постель.

— Так мне переодеваться?

Фаина повернулась перед зеркалом, провела руками по обнаженным бедрам.

— Ага, радость моя. Попозже. — Не отводя взгляда от своего изображения в зеркале, она протянула руку к вазе на столике и вытащила оттуда одинокую полуувядшую розу (цветы с некоторых пор в квартире почти перевелись). И протянула подруге.

Аля взяла розу, а затем резко, не боясь пораниться о шипы, воткнула мокрый стебель себе между ног, крепко сжала ляжки, поднялась. Фаина смяла розу в кулаке. Она тоже не боялась пораниться об острые шипы. Кровь только добавляла остроты. Она всегда служила для них приправой. А испачканное, смятое, закапанное постельное белье можно было потом просто отдать в стирку.

Глава 14 НА ЗЕМЛЕ

Агент Пашка Губка наконец-то позвонил — явно с большого бодуна.

— По Аркаше Козырному результаты есть? — Колосов с ходу начал его выжимать.

— Это, феня едрена… темное это… — Язык агента заплетался.

— Что темное? Что ты узнал?

— Темное дело, ой темное… Никаких концов. Вообще пацаны в шоке. Все до единого в шоке, гражданин начальник.

Когда агент Губка переходил на официальный язык «гражданина», это означало полное «непрохонже» в его фискальных делах.

— Не наши это, — заверил он. — Точно не наши. Кто-то залетный их обоих замочил. А наши все точно в шоке.

— Проверь информацию по Пегову Игнатию, кличка Король, — приказал Колосов.

— Что-то не слыхал про такого, — хмыкнул тридцатилетний Губка.

Колосов объяснил, разжевал по буквам.

— Да ведь сдох он, коньки откинул, чего ж мне париться? — изумился Губка.

Пришлось вразумить жестко: знаешь, дорогой, без пререканий исполняй, что приказано. На том и порешили. Колосов глянул на телефон — все в порядке, вот и номер Губки высветился, значит, определитель в норме. Почему же тогда ночью он дал сбой? Или у звонившего установлена защита? Призраки в такие игрушки не играют, за технику не прячутся, значит… Он вспомнил свой мандраж там, на набережной. И ему стало стыдно. А ведь ты сдрейфил, Никита Михалыч. Форменно сдрейфил. И тебе ли теперь свысока смотреть на того чудилу-флориста, на Балмашова, который говорил про это вот… это самое, точнее, не говорил, лгал…

Но зачем, с какой такой целью? Просто поразвлечься, привлечь внимание милиции и его, Колосова, к своей неординарной персоне? Что же, встречались в богатой практике Колосова и такие уникумы. Но все они были, как бы помягче выразиться, обиженными богом гражданами. Балмашов же был совсем иной. Совершенно иной.

Поступили первые данные с поста на Долгоруковской улице. Фото гражданки Пеговой Фаины Игнатьевны. И фото ее соседки по квартире. Колосов вызвал к себе сотрудника, курировавшего это направление.

— Чем эта Пегова Фаина занимается? — спросил он. — Где работает, на что живет?

— Нигде она не работает, дива она тусовочная, — ответил молодой сотрудник. — Прожигательница.

— Чего-чего?

— Жизни прожигательница, как мой дед их называет.

— Модель, что ли?

— Для модели она уже старая, ей за тридцать. В Интернете о ней много всего — фотографии, статейки желтой прессы. В общем, популярна она в определенных кругах.

— А кто с ней живет?

— Некая Алевтина Ойцева двадцати семи лет, о ней тоже сведения в Интернете, по нашей картотеке ничего такого.

— И что ты узнал из своего Интернета? — Колосов терпеть не мог Интернет, потому что сам в нем нещадно плавал.

— Спортсменка она, бронзовая призерка чемпионата по биатлону в Бергене, вот что про нее пишут. Из спорта ушла после травмы, сейчас не тренируется.

Колосов записал себе «биатлон», глянул на фото этой самой Алевтины Ойцевой — решительная девица, слегка мужеподобная. Ну, понятно, на лыжах бегала, из винтовки стреляла. Стреляла?

Что связывало этих двух дам с таким «быком», как Арнольд? И при чем тут букеты, заказанные в этом самом «Царстве Флоры»?

К полудню под натиском всех этих вопросов у него созрело решение ехать «на землю», заниматься личным сыском. Он нашел визитку Балмашова и позвонил на этот раз не на его мобильный, а в магазин в Афанасьевском. Ответила ему тоненьким голоском продавщица. Нет, Андрея Владимировича сегодня здесь нет, и Тихомирова тоже нет — он в Воронцове, и флорист Петровых отсутствует — она тоже там же, на базе.

Колосов выпил в главковском буфете чашку кофе, стакан кефира. Купил в магазине на Никитской две бутылки чешского пива — если жара в дороге будет донимать. И погнал в Воронцово. С ветерком.

Ветерок освежал недолго. На Кутузовском пришлось стоять на всех светофорах. И на Рублевке воткнулся с ходу в пробку. Выехал на МКАД, повернул с Окружной налево. Справа по всем фронтам наступала Москва — в знойной дымке, как горы, высились башни новых многоэтажек. Здесь полным ходом возводилось элитное дорогое жилье, и архитектурные формы соперничали друг с другом. Занят был каждый клочок — торговые центры, гигантский кинотеатр, крытый каток, дома, дома, дома, автозаправки, рестораны быстрого питания. Слева доживал свой век патриархальный подмосковный сельский пейзаж. Шоссе влекло дальше, открывая полоску леса на горизонте, линию электропередачи и какие-то поля, окруженные забором. Колосов сверился с навигатором — кажется, приехал. Он свернул на липовую аллею, заканчивающуюся, как и в Старогрязнове, воротами. Только эти ворота были распахнуты настежь. Из них как раз выезжала «Газель» с надписью «Царство Флоры».

Впереди белело небольшое здание, обшитое сайдингом. Колосов подъехал, вышел из машины. Вздохнул полной грудью. Ну, совершенно другой воздух здесь. Совершенно. Пахнет липой, медом, какими-то цветами. За белым домиком и начиналось это самое «Царство Флоры». На солнце поблескивали прозрачные купола оранжерей.

— Здравствуйте, вам кого? — На крыльцо вышла молодая женщина в ярком открытом цветастом платье и в темных очках. Она была загорелая и ярко-рыжая, как лисица. Колосов видел ее впервые, ему и в голову не пришло удивиться кардинальной смене имиджа старшего флориста Марины Петровых, накануне побывавшей в солярии и в салоне красоты, выкрасившейся там в «рыжую чертовку».

Колосов приосанился, представился, предъявив удостоверение. Спросил, с кем имеет честь общаться.

— Меня зовут Марина Николаевна. А вы из милиции по поводу тех двоих с фотографии, которую ваша сотрудница показывала? — Марина Петровых покачала яркой, как подсолнух, головкой. — Какой ужас. Я этого парня сразу узнала, он был наш постоянный клиент. Но вам, наверное, Тихомиров нужен? Он отъехал, скоро будет. И Андрей… Андрей Владимирович будет попозже. Они были с утра, теперь вот разъехались по делам.

— Я кого-то из ваших совладельцев непременно дождусь, — пообещал Колосов. — А пока у меня к вам вопросы, Марина Николаевна, разрешите?

— Ко мне? Тогда пойдемте в офис, тут такой солнцепек.

На улице и правда было жарко, а в офисе веяло прохладой от включенных кондиционеров, от стен, обшитых сосной. Марина Петровых привела его в большое просторное помещение, всю площадь которого занимали цветы. Такого обилия цветов в огромных пластиковых и керамических емкостях Колосов не видел никогда. Здесь даже дышать было трудно, хотя пахло приятно. В дальнем конце помещения на стене висел большой тканый гобелен. Сюжет его показался Колосову знакомым — вроде точно такой же он видел дома у Балмашова.

— Картина прямо настоящая, — заметил он, — впечатляет.

— Это «Царство Флоры», — ответила Петровых, включая компьютер на стойке, служившей одновременно и кассой, и рабочим столом.

Колосов, прищурившись, рассматривал «картину». Катя сказала, что и в магазине у них вроде такая же. Полуголые парни и девицы среди цветов. Небесный возница. Кто-то пляшет, а кто-то на меч бросается в припадке суицида. А вон тот, справа — по виду охотник со сворой собак, — на копье оперся, кровавую рану свою разглядывает. С такой долго не проживешь, кровью истечешь. И никакой помощи ни от кого. Все только на себе зациклены. Вон тот изящный в венке, что позади охотника раненого нарисован, ноль внимания на него — цветок какой-то разглядывает.

Чего же это они одну и ту же картину и там, и тут, и даже дома вешают на стену?

— Марина Николаевна, значит, покойный Алексей Бойко был вашим постоянным клиентом? — спросил он.

— Тот здоровенный, бритый, который на фото в черном костюме? Да, постоянным, делал крупные заказы. — Петровых показала на компьютер.

— Он Арнольдом здесь никогда себя не называл?

— Нет, имени я его вообще, честно говоря, не помню. В компьютере фамилия и адреса, по которым он просил доставлять заказы. Вот эти адреса.

— А второй, что был на снимке, вам не знаком?

— Нет. — Она покачала головой.

— Разрешите на адреса взглянуть? — Колосов глянул на монитор. Так, эта самая Долгоруковская улица и поселок Большие Глины. Больше ничего.

— И какие же цветы гражданин Бойко заказывал у вас?

— Разные, по сезонам. Заказывал дорогие авторские флористические композиции. А в последний раз заказал просто цветы — много, целые охапки.

— Последний раз — это когда?

— Неделю назад. Мы не отправляли этот заказ, он сам за ним заехал на машине. Черная такая, внедорожник.

— А еще раньше когда он тут был?

— Где-то примерно в двадцатых числах мая. Заказал композицию, как раз сезонную. Нарциссы и гиацинты.

— Нарциссы… ясно. И тот заказ он просил отослать?

— Да, по этому адресу в Москву, наш водитель отвез.

— Тут у вас в базе данных значится гражданке Пеговой, да? А сама эта Пегова с ним, с Бойко, за цветами когда-нибудь приезжала?

— Она приезжала одна. С ним я ее не видела, — ответила Петровых.

— Значит, и она тоже была вашей клиенткой?

— Она никогда не платила, а клиенты ведь платят. — Марина Петровых сдвинула черные очки на лоб, выпрямилась. — Ей же все доставалось даром.

— То есть как даром?

— Даром. Со своих знакомых Андрей… Андрей Владимирович денег не берет.

— Пегова — знакомая Балмашова? — спросил Колосов.

— Да, — ответила Петровых.

Что-то в голосе ее изменилось.

— И часто она у вас бывала?

— Нечасто.

— Здесь или в Москве?

— И в Москве… Нет, чаще здесь, Андрей ведь… Андрей Владимирович в магазине почти не бывает. Он приезжает сюда работать… — На имени Балмашова она словно спотыкалась каждый раз. — Что вы все меня про нее расспрашиваете? Вот Андрей вернется, все скажет сам, если, конечно, захочет.

Колосов глянул на нее. М-да…

— Хорошо, тогда вопрос к вам. Скажите, пожалуйста, Марина Николаевна, вот наша сотрудница обращалась к вам по поводу консультации по цветам, найденным нами на месте убийства. Сейчас скажу, как они называются… — Колосов вытащил блокнот. — Кро… крокус и смилакс. Скажите, Бойко у вас их покупал вместе с остальными?

— Нет, там же один искусственный был, а мы искусственными не торгуем.

— Значит, эти самые крокус и смилакс вы ему не продавали?

— Нет. Лиана смилакс вообще используется только как декоративное средство.

— Откуда же они тогда там взялись? — наивно спросил Колосов. — Вот загадка. Точно это не ваша продукция?

— Нет, нет, уверяю вас, точно не наша.

— Меня как-то это удивляет: Бойко купил у вас целую охапку.

— Да он заказал тогда много, в основном розы.

— Роз у них полна машина была, это мы видели. Но эта чертова лиана… опять забыл, как ее…

— Смилакс, — терпеливо подсказала Петровых.

— Ну да, и этот желтый из пластика, словно кладбищенский…

— Живые крокусы давно отцвели, — усмехнулась Петровых. — Нигде вы сейчас их не найдете. Сезон у них начинается в феврале. А сейчас июнь.

— Отцвели, говорите, крокусы… Отцвели уж давно хризантемы в… — Колосов обернулся, оглядывая магазин. — А смилакс у вас есть?

— В оранжерее можно найти. У нас богатый выбор декоративных растений.

— Нетрудно будет показать? Хоть как выглядит.

— Пожалуйста, пойдемте.

— Но это точно не ваше растение?

— Уверяю, мы такого в тот раз клиенту не продавали.

Они снова вышли на солнце. И в это время к зданию подъехал спортивный «Ниссан».

— А вон и Сергей Геннадьевич вернулся, — обрадовалась Марина.

Колосов увидел за рулем компаньона Балмашова. Тихомиров тоже узнал его и удивленно развел руками.

— Плотно вы взялись за это дело, — сказал он, подходя. — Здравствуйте… имя-отчество вот ваше позабыл, простите.

— Никита Михайлович, — Колосов смерил собеседника взглядом. — А дело-то не одно, дел, кажется, два.

— Это из милиции насчет той фотографии. Подождите, а вы разве знакомы? — спросила Марина.

— Успели познакомиться, — ответил Колосов. — Сергей Геннадьевич, я действительно приехал по поводу опознания Мариной Николаевной и вами покойника на фотографии, который оказался вашим клиентом. Мы расследуем дело о двойном убийстве, он и его работодатель — жертвы. Бойко и Суслов их фамилии. Между прочим, вы с Мариной Николаевной здорово нам помогли, продвинули розыск.

— Да? Я бы предпочел, чтобы продвинулись розыски того, кто… — Тут Тихомиров глянул на Марину и продолжать про нападение на Балмашова не стал. «Ну да, Катя же говорила, что девица ничего не знает, они от нее скрыли», — вспомнил Колосов.

— Их фамилии мне мало что говорят, — сказал Тихомиров.

— Вот фото, взгляните еще раз для памяти. — Колосов достал снимок, сделанный на месте происшествия.

Тихомиров внимательно посмотрел на него: черный «Мицубиси Паджеро», цветы, два трупа, кровь на одежде.

— Чему вы улыбаетесь? — спросил Колосов. Тихомиров действительно улыбался.

— Так. — Тихомиров не стал посвящать этого опера в то, что вспомнил вот сейчас и так некстати, — сегодняшнее утро, разбудившую его громкую музыку с дачной террасы. Он спустился и увидел дочку Сашу и близнецов. Саша, пока родители и нянька спали, конечно же, включила плеер-»книжечку» DVD (с техникой в свои пять лет она была прочно на «ты»). Диск ей попался «балетный» (жена Тихомирова в юности занималась балетом и коллекционировала записи постановок). Под музыку «Умирающего лебедя» по террасе кружились с раскрытым зонтиком близнецы Сережка и Митька. Томно клонили головки, что-то там изображали ручонками, поднимаясь на цыпочки, старательно «умирали». «Чтоб я больше этого не видел!» — прикрикнул на них Тихомиров и вырубил плеер. Он хотел быть строгим, но его душил хохот.

— В общем, печально все это, конечно, — сказал он, возвращая снимок, так и не погасив на губах столь неуместную улыбку. — Этот вот, что справа, лысый, он к нам приезжал за цветами.

— То есть просто один из ваших клиентов?

— Да, один из… Я бы хотел вас спросить, а как то дело? Ну, то, понимаете?

— Проверяем, — Колосов хмурился. — Но у меня пока к вам вопросы. Мы вот с Мариной Николаевной выяснили, что по адресу, по которому потерпевший Бойко посылал цветы, проживала некая гражданка Пегова Фаина, как оказалось — знакомая вашего компаньона Балмашова.

— Фаина? А при чем тут она? — изумился Тихомиров.

— Вы ее тоже знаете?

— Ее пол-Москвы знает.

— В каком это смысле?

— В том, что красивая женщина всегда и всем заметна, — ответил Тихомиров весьма дипломатично.

Марина Петровых при этих его словах повернула назад к офису.

— Марина Николаевна, вы же обещали мне показать, на что похож этот самый смилакс! — окликнул ее Колосов.

— Тогда пойдемте, я не могу вечно тут стоять, у меня есть дела, — объявила она сухо и пошла вперед.

Тихомиров за ее спиной состроил гримасу: вот такие уж мы, что поделаешь. Они двинулись за ней. За офисом начинались оранжереи, за ними Колосов увидел большое поле, разбитое на аккуратные участки — на одних росли саженцы, другие были отданы под хвойные делянки.

— Питомник тут у вас, да? — спросил он.

— Выращиваем на продажу для декора и озеленения, — пояснила Марина. — То, что растет в нашем климате, в наших широтах. Тут вот ивы — белая, пурпурная, кизильник, калина, — она, как полководец, указывала на ряды саженцев, — барбарис Тунберга, конский каштан, здесь вот клены у нас — маньчжурский, серебристый, зеленокрылый, это клен ложный Зибольда, тут вот семейство лоховых.

— Лохи, значит, дремучие? — усмехнулся Колосов.

Они шли через молодую рощу. Дальше начинались хвойники. Пушистые канадские елочки, карликовые кипарисы и туи, можжевельник, горные сосны, тис. Здесь были затененные участки с травой («сангвинария, медуница, бересклет», — машинально перечисляла Марина), были и солнечные поляны, где на аккуратных грядках росла цветочная рассада. Были места, где цветы уже цвели вовсю. Колосов увидел огромные ящики с аккуратными пластиковыми горшками — хоть сейчас высаживай на газоны и клумбы всю эту разноцветную красоту.

— Тут вот у нас в основном гвоздики разных видов, — поясняла Марина, — а это вот герани, дельфиниум, маргаритки. Ну, а тут было то, что уже сошло, чей сезон кончен, — анемоны, нарциссы, незабудки.

— Кто ж это все тут у вас обрабатывает? — поинтересовался Колосов. — Сорняки полет, копает грядки?

— Китайцы в основном, — зевнул Тихомиров. — Очень старательные. Руками умеют работать вдумчиво. Не лентяи, как наши. И пьют мало.

— И платите, наверное, за труд одну треть, — хмыкнул Колосов.

— Платим по договору. Вы что думаете, мы тут в золоте купаемся? — в тон ему хмыкнул Тихомиров. — Знаете, что это такое — в нашем климате чертовом? — Он широким жестом обвел угодья «Царства Флоры». — Авантюра это сплошная, вот что. Рентабельность тридцать процентов. За счет таланта и знаний Андрея только и держимся на плаву. Помните, какая зима была в прошлом году? Сначала как в Европе залило все, потом морозы жахнули. А весна какая была? То-то, сколько у нас деревьев, сколько саженцев погибло! А рассады сколько. Такие были убытки. И так каждый год — слушай метеопрогноз, а потом иди и повесься.

— У вас же вон оранжереи отапливаемые.

— Этой зимой у нас сначала свет вырубили на целые сутки — провода где-то там оборвались из-за снегопада, а потом еще через пару недель и теплоцентраль прорвало. Сколько труда погибло, сколько товара. А ведь все это, как Андрей говорит, живое. И умирать раньше времени не хочет. Нет, Никита Михайлович, наш бизнес — эфемерный и ненадежный. Зыбкий, как мираж. Выкручиваемся с Андреем пока, как можем.

— А ко всему еще и по арбитражам затаскали, — вставила Марина.

— По арбитражам? — спросил Колосов.

— Это двухлетней давности эпопея, — Тихомиров недовольно поморщился. — Двух хозяйствующих субъектов спор это сейчас называется. Брали мы с Андреем кредит в одном банке, да неудачно. Расплатиться хотели, делая ставку на закупку цветов на Ближнем Востоке — в Ливане и Израиле. А между ними, бац — война! Какие уж тут цветы, какие закупки. Ну, и чуть не прогорели. Банк под видом неуплаты хотел нас с молотка пустить, обанкротить.

— Земля наша их очень интересовала, — вставила Марина.

— Да, земля здешняя дорогого, по нынешним аппетитам, стоит. Кругом-то все уже почти застроено. А тут у вас прямо рай, — Колосов вздохнул. — Это что у вас, виноград?

— Здесь кустарниковые и лиановые грунтовые. — Марина указала на шпалеры из штакетника, по которым вилась упругая молодая поросль. — Амурский виноград, это вот актинидия. А в оранжерее тропические. — Она открыла дверь в солнечное сооружение из пластика с выпуклым куполом.

Здесь, как и в оранжерее олигарха Гурнова в Старогрязнове, было влажно и душно. Но не так круто и помпезно. Все по-деловому, по-научному.

— Вот смилакс обыкновенный, теплолюбивый он. — Марина показала на какую-то зеленую ползучую плеть — в горшке и на удобной подпорке.

Колосов с кислой миной ознакомился.

— И где еще такие выращивают?

— В любой частной оранжерее, можно и в домашних условиях.

— В домашних, — он тяжко вздохнул. — Я любовался на все ваши ботанические чудеса, но самого главного так и не увидел. Где ж у вас конопля?

Марина и Тихомиров переглянулись. Тихомиров фыркнул.

— Вы совсем как здешний участковый, — сказал он. — Явился он к нам однажды и говорит: цветы — это, конечно, красота, но мак-то где? А почему, скажите, мы не можем выращивать коноплю и мак?

— Наркосодержащие. Запрещено.

— Кем запрещено? Пятьсот лет в России конопляное масло ели и веревки плели конопляные, сайки с маком пекли…

— И сейчас пекут.

— Я русский человек, — Тихомиров ударил себя в грудь. — И это наш национальный продукт — конопля. А на то, что какие-то там безбашенные придурки курят, жрут и колются, плевать мне с высокой колокольни. Без них только чище будет, дышать легче, когда скопытятся. Нельзя из-за какой-то кучки отщепенцев, отбросов запрещать то, что выращивалось, культивировалось веками, что приносило прекрасный доход!

— Были б у вас дети, говорили бы вы по-другому, Сергей Геннадьевич.

— Трое у меня, трое на моей шее. — Тихомиров хлопнул себя на этот раз по затылку ладонью. — Ради них и стараюсь, только ради них одних, потому что люблю. Но коноплю и ради них бы не запретил.

— Там еще кто-то явился, — Марина посмотрела в окно оранжереи. — Наверное, клиенты, я пойду.

— Пойдемте все вместе, я тут все уже осмотрел, — сказал Колосов миролюбиво.

К конторе тем временем друг за другом подъехали две машины — «Вольво» и — тут Колосов не поверил глазам своим — черный «Мицубиси Паджеро»: ну, точная копия того, большеглинского. Из него вышел высокий, спортивного вида брюнет в джинсах и белой футболке поло. Из «Вольво» вышли две молодые женщины, и, подойдя, Колосов понял, что и они ему, как и черный внедорожник, знакомы — нет, не лично, а по оперативному фото, которое он всего час назад держал в руках.

Фаина Пегова и Алевтина Ойцева — они самые. Фигурантка и ее соседка по квартире, подруга. То, что эта самая Фаина окажется такой вот… такой красоткой, Колосов не ожидал. По фотографии никогда нельзя полностью судить о человеке, впрочем, как и по видеосъемке.

— Привет, всем привет! Сережа, чао! — Фаина помахала Тихомирову, и по тому, как он улыбнулся в ответ, Колосов понял, отчего он отвечал на вопросы об этой женщине так, как отвечал. — Марат, и ты здесь? Боже! Сколько зим! Каким ветром тебя занесло?

— Попутным. — Брюнет за руку поздоровался с Тихомировым, улыбнулся Марине, скользнул равнодушным взглядом по Колосову. И обернулся к Фаине, словно и не замечая стоявшей возле машины Али-Алевтины. — Давно не виделись, радость моя.

— Еще как давно, радость моя, — ответила Фаина точно с такими же интонациями, как до этого разговаривала с Алей.

Радость, радость, радость моя… Это было ее фирменное присловье. И те, кто общался с нею близко, невольно подхватывали его. Заражались.

Колосов понял, что этот Марат — знакомый фигурантки Пеговой. Вообще, все они оказались знакомы, судя по их приятельскому перебросу фразами.

— Действительно, давно к нам не заглядывали, Марат Евгеньевич.

— Да дела, Сергей, будь они неладны. Процесс за процессом в суде. Отдохнуть некогда. Тут вот в лес на пару дней еле вырвался.

— На охоту? Ба! На уток?

— Какие утки. Такого кабана завалил!

— Сейчас же вроде не сезон.

— А, — Марат с усмешкой махнул рукой, — места надо знать. Если есть желание, могу порекомендовать и вам, и Андрею. Кстати, он здесь?

— Да вон он, легок на помине. — Тихомиров кивнул на показавшийся в воротах «Мерседес» Балмашова.

Марина Петровых поспешила навстречу. Буквально остановила «Мерседес» на полпути, на середине аллеи. Балмашов вышел и направился к ним, а она засеменила рядом, стараясь попасть в такт его шагам.

— Это что — правда? — послышался за спиной Колосова голос Фаины Пеговой.

— Что тебя интересует, радость моя? — в тон ей спросил Марат.

— Правда, что ты с этой своей… ну с этой… разошелся?

— Ты кого имеешь в виду?

— Их так у тебя много? Последнюю.

— Ксеню? Марину? Леру? Да, мы расстались друзьями.

— А кто на очереди следующая?

— А у тебя кто на очереди, радость моя?

— Не знаю, Маратик. Был один… забавный такой, колоритный мужик… да ты, кажется, однажды его видел со мной в клубе мельком.

— Я только мельком все эти годы тебя и видел. Мелькнешь и исчезнешь. Это тот бритоголовый, с золотой цепью на шее?

— Цепь его как раз не уродовала. Златая цепь на дубе том, — Фаина усмехнулась. — Да как-то все сломалось в одночасье, разрушилось. Вот приехала узнать, как и что… подробности…

— Здесь? У Андрея?

— Не у ментов же, — хмыкнула Фаина.

И по этому ее коротенькому замечанию Колосов понял — о чем бы эти двое ни говорили, его собственная беседа с дочкой Пегова-Головнюка-Короля в любом случае будет не из легких. Но сейчас общаться с фигуранткой было пока еще рано.

А вот Алевтина Ойцева — Аля — по-прежнему молча стояла у машины. Стояла, опустив голову, кусая губы.

Подошли Балмашов с Мариной. Та, видно, уже успела доложить, зачем явился майор из угрозыска.

— Добрый день. — Балмашов окинул Колосова взглядом. — И здесь меня разыскали? Одну минуту, и я в полном вашем распоряжении. Марат, рад вас видеть… Фанни, привет. — Он наклонился к Фаине и поцеловал ее в щеку.

— Мы с Алькой по дороге к тебе завернули, — Фаина впервые обратила внимание на заскучавшую подругу. — В Москве — Сахара, а у вас тут так хорошо.

— А я за цветами, Андрей, — сказал Марат.

— Как всегда, для вашей матери?

— Как обычно. Но нужен эксклюзив.

— Сейчас что-нибудь подберу, — Балмашов улыбнулся. — Вы проходите.

— Марат вот нас на охоту приглашает, — усмехнулся Тихомиров, — на кабана.

— Серьезно? И что… это правда? — Балмашов бросал фразы рассеянно. Колосов ловил на себе его взгляды. Странно, у него было ощущение, что во всем этом оживленно-приятельском сумбуре такой неожиданной встречи всех со всеми Балмашова всерьез интересует только он, Колосов, — он и никто другой.

— То есть я вру, что ли? — хмыкнул Марат.

— Простите. Я просто подумал, что… Значит, вы уже успели поохотиться на кабана?

— Завалил с первого выстрела, — самодовольно ответил Марат (некому, некому было уличить его во лжи, егерь Мазай из Евпатьевского леса был ох как далеко).

— В следующий раз дайте знать заранее, составим вам компанию, — сказал Тихомиров. — Милое дело — охота.

— Вас, ребята, жены не отпустят, — усмехнулась Фаина. — Придется с Маратом ехать мне. По старой дружбе.

— Пойдемте, я подберу цветы, там и поговорим. — Балмашов вежливо дотронулся до плеча Колосова. — Нет, Марина, ты, пожалуйста, останься. Я сам займусь этим заказом.

— Я и не собиралась с вами идти, — ответила Марина Петровых. — У меня… у меня вообще куча дел!

Балмашов повел Колосова к конторе. На крыльце Колосов оглянулся. Фаина о чем-то оживленно разговаривала с брюнетом Маратом возле его черного «Мицубиси Паджеро». «Интересно, а где наши? — подумал Колосов. — Где машина наблюдения? Они же ее вести должны были с Долгоруковской. Или так закамуфлировались, что даже я их не вижу?»

Позже он выяснил, что машина наблюдения была. Она следовала за фигуранткой неотступно из Москвы, потом в Москву. Но это не помогло. Помочь и что-то изменить уже было невозможно. Но тогда они еще об этом даже и не подозревали.

— Значит, сегодня вы приехали не только из-за меня, — сказал Балмашов, когда они оказались вдвоем внутри — возле стойки рецепции с компьютером.

— У нас дело об убийстве двух человек. А они неожиданно для нас оказались вашими клиентами, Андрей Владимирович. Цветы у вас приобретали, — ответил Колосов.

— Я в курсе, мне Сергей сказал, что ваша сотрудница приходила в магазин. — Балмашов отошел в глубь зала. — Что бы такое на этот раз предложить ему? Ничего, если я буду разговаривать и заниматься композицией?

— Ничего. Хорошо у вас тут все организовано, — похвалил Колосов. — Прогресс и полная модернизация. А раньше одни совхозные хибары тут догнивали.

— Да, тут все было в совершеннейшем запустении. — Балмашов выбирал цветы для композиции. — Это вот, пожалуй, и это. Ирисы, голубую гортензию и… он просил что-то оригинальное… пусть будет на этот раз клематис. Я уж и не надеялся, что мы с Сергеем все это осилим.

— Трудно было все это сажать, строить?

— Да уж нелегко, поверьте. А когда мы вроде как сорганизовались, бизнес наладили, взяли и наехали на нас по-крупному. Еле-еле отбились.

— Кто же это?

— Банк один московский — «Прогресс и развитие». С кредитами мы запутались немного, в должники попали. Ну, а потом арбитраж. Полтора года разбирательство длилось. Спасибо Сергею, он все на себя взял, без него я бы не справился, пожалуй, и бизнеса бы лишился. Он и по судам мотался, и адвокатов дельных нанял. Да вот, кстати, рекомендую — один из них, для кого и стараюсь. — Балмашов показал глазами на цветы. — Отличный адвокат.

Колосов понял, что речь идет о том самом Марате.

— Ну а сейчас как ваши арбитражные дела? — спросил он.

— Все вроде утряслось. Процесс мы выиграли. Банк даже на свой десятилетний юбилей нам заказ на поставку цветов сделал. Так что все хорошо.

— Да, видно, не все. — Колосов смотрел, как он работает. — На вас вот, как вы говорите, напали. Клиентов ваших кто-то убил.

Балмашов встал к нему боком, лицо его оказалось в тени. Он молча и быстро собирал цветы в небольшой круглый букет. Ловко, сноровисто. С цветами он обращался бережно и одновременно безжалостно — обрывал, укорачивал стебли, сдирал лишние листья, почти не прибегая к помощи ножниц или секатора.

— Вы были знакомы с гражданами Бойко и Сусловым?

— Что?

— С клиентами, покупавшими цветы?

— Которых убили и по поводу которых вы сегодня приехали? Нет.

— Вы их не знаете и никогда с ними не встречались?

— Мне их фамилии ничего не говорят.

— А фотографии? — Колосов выложил на стойку снимки с места происшествия.

Балмашов слегка повернул голову.

— Один довольно часто приезжал за цветами. Второй… второго я тоже видел.

— Тот, что приезжал за цветами, — Бойко, правда, больше известный как Арнольд. Между прочим, он цветы посылал регулярно той вашей приятельнице, которая сейчас там снаружи. — Колосов смотрел на руки Балмашова.

— Фаине? Да, у них там что-то было… Кажется, ничего серьезного.

— А вы давно знаете эту самую Фаину? Пегова ее фамилия.

— Мы знакомы несколько лет.

— А девушка, что с ней приехала?

— Аля? Они живут вместе.

— Покойный Бойко и его работодатель Суслов были из криминальной среды.

— Правда? Я как-то говорил Фаине, чтобы была с этим парнем поосторожней… словно чувствовал. — Балмашов напоследок поправил что-то в букете. Поднял голову. — Ну, как вам?

— На свадебный похож, только не белый.

— На свадебный? — Балмашов выпрямился. — Вы заметили? Дело в том, что этот наш блестящий адвокат… Одним словом, Марат очень любит свою мать. Я ее видел, одна из красивейших женщин Москвы была в свое время. И даже сейчас очень и очень. И он ее, знаете, так нежно любит.

— А при чем здесь свадебный букет? — спросил Колосов.

Балмашов лишь усмехнулся, пожал плечами.

— Вы заменили замки в доме?

— Пока что не успел. Сергей мне утром тоже напоминал. Обязательно заменю, не беспокойтесь.

— Больше никаких ЧП с вами не было?

— Нет. Невольно начинаешь думать… точнее, верить, что…

— Что?

— Ничего, так… Надо же, нас позвали охотиться на кабана… Вот умора…

Колосов тяжко вздохнул. Разговор походил на какой-то сплошной абсурд. Балмашов в ходе допроса (а ведь это был, по сути, допрос) не сказал ничего конкретного о том, что его, Колосова, интересовало.

— На месте убийства, точнее, на самих трупах мы обнаружили в качестве вещдоков фрагмент растения. Ваши сотрудники сказали, что это лиана смилакс и что-то похожее на искусственную имитацию цветка крокуса.

— Сергей мне говорил об этом. Марина тоже. Это и есть цель вашего приезда ко мне?

— Нет. Но я бы хотел установить, где приобретены эти… вещи.

— Не у нас.

— Точно? Марина Николаевна только что показывала мне в вашей оранжерее этот самый смилакс.

— Вы найдете его где угодно. Даже вон там.

— Где? — Колосов невольно обернулся.

Балмашов указывал на гобелен на стене. Жест этот Колосов не понял. При чем тут гобелен?

— У вас дома ведь точно такая же картина висит? — спросил он.

— Вы и это заметили? Это моя любимая вещь у Пуссена. «Царство Флоры», — Балмашов заметно оживился. — Вообще-то, их у Пуссена две — одна в Дрезденке, другая в Лувре. Но мне нравится именно эта. Мальчишкой как-то, пацаном, наткнулся в альбоме с живописью чисто случайно. И, что называется, запал, заторчал… У вас так никогда не было, нет?

— Что?

— Ну, вот что-то вдруг помимо вашей воли, помимо вашего желания, как заноза, входит в сердце, и никак от этого не освободишься.

— У меня такого не было.

— Неужели? А я думал, это сплошь и рядом… Заноза… Любовь, например? Нет? Неужели нет? — Он заглянул Колосову в лицо. — Красота… Или другое — например, страх?

СТРАХ? Ночная заноза. Там, тогда на набережной… Минутный мандраж. Каким-то шестым первобытным чувством уловленная, засеченная угроза. Неизвестная, безымянная и от этого еще более пугающая…

— У меня такого не было. А это что, какая-то аллегория античная? — грубо оборвал его Колосов. — Как-то странно все изображено. Нелогично. Этот вот парень кровью истекает. Тот зарезаться мечом собрался. А остальным хоть бы хны. Кто пляшет, кто на травке валяется. Этот вот наверху, который кучер, коней знай себе погоняет.

— От него все и зависит, — Балмашов кивнул на небесного возницу. — Их жизнь, их смерть. В принципе все они обречены. И скоро умрут. Знаете, я ведь пацаном об этой картине даже стихи писал, вот до чего меня… занозило. Как же там у меня было-то? «С полей медовым тянет ароматом, и хочется покоя и любви. Но нет любви, нет и покоя в царстве Флоры»… Лет шестнадцать мне было… А каково? Не хило? А Юра Шевчук в это время про периферию стихи писал: «Навоз целует сапоги, кого-то мочат у реки — периферия!» А Башлачов в Череповце «Грибоедовский вальс» бацал на гитаре про водовоза Степу Грибоедова и про небо Аустерлица… Ну а я про царство Флоры: «Охотник Адонис не смотрит на чудесный танец Флоры. Он знает, что умрет, что кровь его уйдет в песок и вырастет цветок…» В принципе, все они, вся эта красота растет и всходит на наших костях, на нашей с вами плоти бренной, смертной. Мы для них только лишь удобрение. Навоз. А они для нас. Разве это не достойно пары-тройки стихотворных строф?

— Готова ваша композиция? — спросил Колосов.

У него болела голова. Он явился сюда, чтобы работать, получать ответы на интересующие его конкретные вопросы. А его форменным образом забалтывали разной ерундой.

— Совсем готова. Только… смотрите, она его, кажется, увозит! Похищает! Как романтично! — воскликнул Балмашов.

Колосов выглянул в окно: Фаина Пегова садилась в черный «Мицубиси Паджеро». Брюнет-адвокат по имени Марат сидел за рулем.

— А как же букет для вашей мамы? — крикнул ему Балмашов, выходя на крыльцо.

— Потом заберу. Позже, — отрывисто бросил Марат.

— Фаина, а ты чего приезжала-то? — громко спросил ее Балмашов. — Я так и не понял.

— Ничего, сейчас это уже неважно. Потом, после, — звонко ответила Фаина.

Заурчал мощный мотор. Она высунулась из окна.

— Аличка, радость моя, придется тебе сегодня без меня обедать, — обратилась она к подруге. — И, наверное, ужинать тоже. Можешь на машине погонять, вот, лови ключи. — Она бросила ключи от «Вольво».

— А домой мне что, сегодня совсем не возвращаться? Ехать к себе в конуру?

Колосов, слышавший этот диалог, потом не раз и не два вспомнил эту фразу Алевтины Ойцевой. И ее голос, особенно голос — хриплый, насквозь пропитанный обидой, ревностью и злобой.

Проходя мимо Ойцевой, он заметил, как она что-то нервно ищет в своей маленькой спортивной сумке, висящей у нее через плечо. Он еще подумал — какие-нибудь ключи или пудреницу. Но это были не ключи и не пудреница. Это было нечто совсем другое.

Глава 15 «РАДОСТЬ, РАДОСТЬ, РАДОСТЬ МОЯ…»

Так кто же кого увез, умыкнул из ЦАРСТВА ФЛОРЫ назад в душную, пыльную Москву — она ли его, он ли ее, — Марат Евгеньевич Голиков так в тот момент и не понял. Все произошло спонтанно, артистически легко и непредсказуемо. Они увидели друг друга, узнали, и все сразу было решено и понятно. Семь лет — это ведь не срок для бывших любовников. А они были любовниками когда-то.

— Ну, как поживают твои любовницы? — спросила его Фаина, тихонько смеясь.

— А твои любовники, радость моя?

Нет, он не забыл эту самую «радость» — словечко это, как эхо, было неотделимо от Фаины, оно липло ко всем, кто когда-либо спал с ней.

А они семь лет назад не только спали, но и жили вместе, деля все пополам — и кров и стол. Он даже, помнится, не так часто навещал мать в то время, не возил ей цветы и подарки и даже собирался сделать ее «бабкой», мечтая, что Фаина родит ему ребенка. Но не получилось. Правда, она все-таки забеременела, но какими-то таблетками спровоцировала себе выкидыш. Какое-то время они еще жили и спали — по инерции. А потом… Кто кого бросил тогда — он ли ее, она ли его, Марат тоже так и не осознал толком. Прежде ему всегда казалось, что он — он бросил ее, в том числе и ради своей матери, которая Фаину, как и всех его прочих подруг, органически не переваривала. Но сегодня, сейчас, видя Фаину вновь и вновь поразившись (черт, ей же за тридцатник уже прилично, и так, стерва, хороша, так хороша! А его ведь в последнее время все на малолеток тянет, на свежатинку), он уже был не уверен — нет, все-таки, кажется, бросила его тогда она. Ушла к этому… как его там…

— Ну, и как твои любовники, расскажи, поделись.

— А — все козлы. Такие унылые козлы, радость моя. — Ее глаза-фиалки смеялись, обещая так много и сразу, что он — он, Марат Голиков, атлет, поклонник кодекса Бусидо, охотник на кабанов, даже растерялся. — И никого кругом, полный абзац. И некому руку подать в минуту душевной тревоги.

— Не хочешь где-нибудь выпить со мной?

(Нет, выпить, а значит, уехать, смотаться предложил все-таки он. Его была инициатива.)

— Почему бы и нет? Не виделись целый век, радость моя, а нам есть что вспомнить, правда?

— Фаина, ты чего приезжала-то? Я так и не понял! — крикнул им вдогонку с крыльца Балмашов.

Он вышел с готовым букетом, но у Марата уже не было сил забрать его. Он сидел за рулем, сам весь на взводе. Он не был виноват ни в чем и сам не узнавал себя. Букет для матери так и остался невостребованным. И ехать к ней сейчас не было никакого желания, потому что Фаина… Фаина, которую он бросил семь лет назад и которая семь лет назад его бросила, отшвырнула, как использованную вещь, была тут, рядом, близко на пассажирском сиденье.

Неужели она до такой степени напоминала ему мать? Была на нее так похожа? Нет, вовсе нет. Тут что-то совсем другое.

— Ты ведьма, Фаина, — сказал он ей, когда они мчались в Москву.

Подруга — та дылда, девица с вытянувшейся от огорчения физиономией — осталась где-то там, далеко. Букет для матери тоже. Раненый и так и не убитый кабан рыскал тоже вдали от Москвы по заповедному Евпатьевскому лесу. И о нем тоже следовало на время забыть.

— Ты настоящая ведьма, — повторил Марат с неподдельным восхищением. — Ну, как ты жила все это время? Рассказывай.

— Нечего рассказывать, радость моя, — Фаина улыбалась.

— Как — совсем?

— Ну, может, потом, когда выпьем в баре.

Он выбрал модный гламурный бар на набережной Тараса Шевченко. Выбрал не без задней мысли — стены бара с момента открытия украшали фотографии самых красивых женщин столичной тусовки. Фото Фаины Пеговой — в полный рост, в винтажном платье сороковых годов, стилизованной под Вивьен Ли, — украшало стену над черным кожаным диваном, на котором они и устроились в ожидании коктейля.

— Водку, джин?

— Водку с тоником и льда побольше. Жарко. — Фаина вытянула ноги и оперлась рукой о диванный валик. На ней был атласный топ и короткая юбка. Марат не отводил глаз от ее стройных ног, от глубокого декольте. Когда они жили вместе, она порой не носила нижнего белья. Тогда все тащились от Шарон Стоун в «Основном инстинкте» и брали на вооружение все ее тамошние приколы. Господи, сколько же лет прошло… И они постарели, потеряли столько времени, растратив его даром…

— Ты так и не женился, радость моя?

— Нет.

— Ах да, я и забыла, мама не велит. Кстати, как она, здорова?

— Мать здорова. У нее все хорошо. Я заехал, чтобы подобрать ей цветы.

— А наткнулся на меня, как на иголку, — Фаина засмеялась, показывая белые зубы. — Ты всегда был примерным мальчиком.

— А ты скверной девчонкой. Что у тебя с Балмашовым?

— Ничего. Он женился на француженке.

— Это я знаю. Значит, с этим, со вторым, с Тихомировым?

— С ума сошел? — Фаина даже захохотала. — Он же на каждом углу кричит про свою тройню.

— Но ты же ведь не можешь без мужиков.

— Кто тебе сказал, радость моя? Сейчас такие тухлые мужики пошли, что особо-то не разбежишься.

— А что это за девчонка была с тобой сегодня?

— Это моя Аля. Я не пойму, это что — допрос?

Марат сжал ее руку, державшую бокал. Он и сам не понимал.

— Пусти, мне больно.

— Ты стала еще красивей.

— Мне больно, ты стакан раздавишь, я обрежусь.

— А что же тот, про которого ты говорила?

— Кто?

— О ком ты приехала разузнать?

— А, этот, — Фаина вздохнула. — Его нет. Убили его, радость моя. Прикончили на днях.

— Кто убил?

— Если бы знать!

— У тебя что, в связи с этим неприятности?

— Нет. Если возникнут, найму тебя как лучшего адвоката Москвы. Ты еще не бросил свою практику?

— Нет, — покачал головой Марат.

— Значит, будешь моим защитником. Будешь ведь? — Фаина заглянула ему в глаза. Потом ее взгляд упал на свой портрет на стене. Она пристально и ревниво вглядывалась в себя на фото, вбирая все — позу, жест, каждую складку платья. Глаза ее потемнели, зрачки расширились, щеки порозовели.

— Здесь курят? — спросила она слегка охрипшим голосом.

— Нет, пойдем, я покажу место, где можно курить.

Он поднялся с дивана, кивнув невозмутимому лощеному бармену, взял Фаину за руку и повел ее в туалет.

Здесь все — стены, пол, потолок, было сплошь отделано черным мрамором, над позолоченными раковинами поблескивало огромное венецианское зеркало. Фаина приникла было к нему, разглядывая себя, совершенно не смущаясь обстановкой, но Марат не дал ей времени — буквально втолкнул в тесную туалетную кабинку, бормоча полный бред, сам себя не узнавая, сам себе поражаясь. Разве так ведут себя с женщинами самураи и охотники на кабанов, атлеты, дайверы и байкеры, поклонники Кастанеды и кодекса Бусидо, адвокаты и спортсмены, тридцатисемилетние «примерные мальчики» из хороших столичных семей, до седых волос маменькины сынки, патологически-бездарно влюбленные в…

— Не смей, разорвешь! — обжег его шепот. — Я сама сниму.

Но он уже ничего не слышал, кроме бешеного стука собственного сердца — как и там, в засаде, в том сыром овраге, в заповедном Евпатьевском лесу. Кабан давно уже был рядом, совсем близко, где-то там — внутри и только ждал момента вырваться наружу и полоснуть клыками, вспарывая плоть, кропя кровью траву, листья кустов, землю, раскисшую от дождей…

— Ты мне юбку испачкаешь! — Она одновременно и сопротивлялась его напору, и льнула к нему всем телом. — Как я такой потом выйду… дешевкой…

Он приподнял ее, водружая на фаянсовый трон унитаза, снимая все, сдирая всю эту ее атласную кружевную дразнящую обертку. Это было как в детстве, когда мать покупала мороженое, — чтобы добраться до настоящего вкуса, обертку надо было снять, разорвать, снять, разорвать… «Осторожнее. Аккуратнее!» — вечно одергивала его мать.

Фаина впилась зубами в его плечо, чтобы не закричать. Руки ее сомкнулись на его шее, как крепкий замок, она обвила его ногами, как плющ, приникла, прилипла. Он ощущал ее тяжесть, ее вес, ее дыхание, ее острые зубы, ее ароматные темные волосы. Он чуял ее пот сквозь духи — у него же было звериное чутье.

— Сумасшедший… маньяк. — Она дрожала, она таяла в его руках — как лед, как шоколад. — Ни с кем так не было, никогда… Семь лет… Я тебя вспоминала… Часто… всегда…

Она, ведьма, лгала ему здесь, в тесной гламурной кабинке гламурного туалета гламурного бара!

В бокалах, оставленных на столе под ее фотопортретом, таяли кубики льда.

Из бара на набережной Тараса Шевченко они поехали прямо на Долгоруковскую улицу. В этой новой ее квартире Марат еще не был. Но он так и не спросил, кто спроворил ей эти хоромы, на чьи деньги все это приобретено — мебель, ткани, стильные безделушки.

Аля — Алевтина Ойцева — в эту ночь дома так и не появилась. Но Фаина о ней ни разу и не вспомнила, не до того было. В эту ночь они слишком были заняты друг другом. Слишком многого хотели друг от друга — в основном наверстать упущенное.

Где-то около трех вконец измочаленный Марат прикорнул на ее жарком, влажном от пота плече. Ему приснилась база в Воронцове и букет, который он так и не отвез матери. Букет был похож на свадебный и весь состоял из каких-то мелких цветов, названия которых он не знал. Букет словно плыл в воздухе — только протяни руку и возьми. Внезапно, словно ниоткуда, как это и бывает во сне, появился кабан — тот самый, раненый. Ловко поддел рылом букет и начал его пожирать, чавкая, сопя, клацая клыками.

Марат открыл глаза. В спальне было темно. Фаина сидела рядом, обхватив руками голые колени.

— Проваливай, — сказала она хрипло, капризно. — Слышишь? Вставай и убирайся. Катись, радость моя. Оставь меня в покое.

Темно было и в другой спальне: в доме на Троицкой горе в эту ночь не зажигали света. Дверные замки по-прежнему так и остались не смененными. И крепкими ставнями никто не воспользовался.

Флоранс сидела на подоконнике у настежь открытого окна. Балмашов был один в гостиной. Он вернулся домой необычно рано и почти весь вечер провел в саду в шезлонге под деревьями, наблюдая закат.

Смотрел на дом из-под полуприкрытых век. Где-то над самой головой пела какая-то птица. Легкий ветерок запутался в плетях плюща, покрывавшего стену. Плющ терся о камень, и этот слабый шорох…

Нет, тогда ночью звук был гораздо сильнее. Балмашов закрыл глаза. Та ночь и другая. Дом. Тьма, сгустившаяся в холле, в комнатах и под лестницей. Шорох… Он проснулся тогда, словно его толкнули.

Молния в ночи, яркая голубая вспышка, и в ее свете… Нет, нет — ничего, кромешная тьма — не видно не зги. Только звуки, доносившиеся откуда-то снизу. Знак чужого грозного присутствия.

Или это был лишь мираж? Тень кошмара, приснившегося во сне?

Скрип половиц. Шаги? Он вспомнил, как лежал в темноте и ждал. Сейчас. Вот сейчас. Это из мрака, из древних как мир снов, проникшее в его дом грозовой ночью, поднимется по лестнице на второй этаж. Приблизится к двери.

И он не успеет даже подняться. А его криков никто не услышит в этом темном пустом доме, плывущем среди слепящих вспышек молний, в треске грозовых разрядов, словно плот в море мокрой листвы.

И потом, наутро, когда его найдут, все будет призрачно, неясно, пугающе непонятно. Страшно…

Кровь на полу и на стенах.

Сбитые разорванные простыни.

Следы на двери — глубокие борозды острых как бритва когтей, вспарывавших расщеплявших дубовые доски в яростном стремлении сокрушить последнюю преграду, добраться, убить, прикончить, растерзать.

Следы… И последнее доказательство реальности ночного происшествия — мертвец.

Он сам — окоченевший и бездыханный…

Или все это тоже лишь мираж? Порождение ночного кошмара? Плод больной фантазии?

Но ведь все это могло случиться с ним и не в доме. А на той глухой тропе у озера. Той, другой ночью — столь же явной, сколь и нереальной.

Тусклый диск луны над самой головой. Ночное небо — черная чаша. Он шел по тропинке к озеру. Он шел… Зачем же он шел? И услышал за собой шаги… Треснула сухая ветка. Он резко обернулся. Тень, мелькнувшая на фоне темных кустов.

Или это тоже небыль, темная жуть — фарс разыгравшегося воспаленного воображения? Его преследовали как добычу, гнали беспощадно, безжалостно. Настигли, повалили на землю.

Это страшное ощущение удушья, когда вашим легким не хватает воздуха и сердце вот-вот лопнет, разлетится внутри на мелкие осколки словно лампочка, словно шарик воздушный…

Шарик так легко проколоть. Ткнул булавкой — и нет его. Так же и жизнь. Она обрывается разом. Очень быстро, мгновенно. И понять это можно, только почувствовав, ощутив самому.

Ощутив — вот так на темной безлюдной тропе. Беспомощным и одиноким. Ночью. Когда что-то из мрака гонится за вами и настигает. И убивает, приканчивает вас без пощады.

Смерть… Это то, что случается потом, после жизни. Это что-то вроде моментальной перемены декораций. Причудливой метаморфозы, запечатленной на картине. Той самой картине, что с вами везде и всегда — дома, в офисе и там, в Воронцово.

Розы, вьющиеся по ажурным шпалерам, как этот вот плющ по стене. Солнечные пятна на траве. Покой, и отдых, и все такие знакомые, узнаваемые лица, беззаботный смех. И вдруг разом — словно вспышка мгновенной ночной молнии. Ослепляющая, лишающая воли, парализующая страхом… нет, тем гиблым первобытным ужасом неизвестного. Мгновенная страшная метаморфоза. И знакомые лица уже не узнать. Вместо улыбки — мертвый оскал. Струйка запекшейся крови, сочащаяся из уголка мертвых губ. Зеленая мясная муха, кружащаяся над зияющей раной. Кровь на траве, на нежных бутонах, прорастающих сквозь тлен и прах, сквозь то, что когда-то было живым.

Когда-то было живым…

Закат догорал, мерк. Балмашов ждал последней зарницы. Когда совсем стемнело, он пошел в гостиную, где затопил камин. Дрова потрескивали, превращаясь в угли, золу. Потом и угли погасли. Пятна лунного света выхватывали из темноты лишь отдельные детали — мраморный бюст на каминной полке, садовую грязь, запачкавшую синий ковер. Гобелен на стене тонул во мраке. Казалось, «Царство Флоры» погрузилось в глубокий сон. Однако никто не спал.

Когда Балмашов вошел к жене в спальню, она вздрогнула, быстро подняла руки к горлу, комкая ворот ночной рубашки.

— Eh bien, Florance?

— Je ne puis rester…[6]

Он подошел, обнял ее за плечи, разворачивая к себе, шепча:

— Excusez-moi. Je vous parle peu et rarement…[7]

Она накрыла его губы ладонью, словно боясь услышать конец. Прижалась к нему. Потом так же внезапно отпрянула, нашарила на стене выключатель. Вспыхнул яркий, слепящий свет — раскрытое настежь окно, неразобранная кровать. На шелковом покрывале лежала большая фирменная коробка, в какие в бутиках порой пакуют свадебные платья. Флоранс сбросила крышку на пол, выхватила из коробки что-то шуршащее, многоцветное и скрылась за дверью.

Балмашов сел на постель. Закрыл руками лицо. Когда он поднял голову, Флоранс снова стояла перед ним. Вместо ночной рубашки на ней было платье — длинное, струящееся складками, с высоким, подпирающим шею воротником. По всему платью густой россыпью были нашиты шелковые бутоньерки, удивительно искусно имитировавшие живые цветы. Флоранс была словно покрыта ими с ног до головы. Она утопала в них, а они словно вырастали прямо из ее кожи, как и было задумано Александром Мак-Куином, специально создавшим это платье для цветочного карнавала, для весенних флоралий.

Балмашов смотрел на жену — и не видел ее увядшего лица под этой цветочной броней. Лишь одни арабески соцветий, причудливые сплетения стеблей, бутонов… Она робко протянула руки, словно благословляя его, и тогда он встал, поднял ее и положил на постель. Через мгновение в слепящем свете лампы в его руках блеснул острый садовый секатор. Флоранс покорно закрыла глаза, чувствуя, как сомкнутые лезвия осторожно касаются шелковой ткани на груди. Вот щелкнула пружина — секатор раскрылся. Потом щелкнул выключатель, и спальня вновь погрузилась во тьму.

Прошла минута, другая, третья… Флоранс приподнялась на локте. Позвала — никто не ответил. Зажгла лампу у изголовья — спальня была пуста. Она соскочила с кровати, бросилась, шурша шелком, к входной двери. Та была распахнута настежь. В летней ночи мелькнули красные габаритные огни. «Мерседес» Балмашова скрылся из вида.

Глава 16 ТЕМНОЕ ОКНО

«Дурак, идиот! — кровь стучала в висках Марата Евгеньевича — атлета, плейбоя, спортсмена, адвоката и охотника. — Идиот, слабак, кретин!»

Он гнал внедорожник по пустому в этот ночной час Садовому кольцу — прочь с этой проклятой Долгоруковской улицы, прочь от этого дома, из которого его вышвырнули, прочь от нее — от этой ведьмы, прочь, прочь…

Дурак, слабак, кретин, сука… Сука-любовь… И, конечно же, сука-память вернулась и все расставила по своим местам: «Нет, тогда, семь лет назад, не ты ее, а она тебя — она, ведьма! Она бросила тебя, использовала, вывернула наизнанку и потом брезгливо, лениво, устало откинула прочь. Краткий эпизод. Пройденный этап».

Это он-то пройденный этап — он, Марат, плейбой и спортсмен, симпатяга, любимец женщин, позволявший себе и Ксеню, и Марину, и Леру, и десять Наташ и Кристин — всех сразу одновременно, охотник, сразивший матерого кабана вне игры и вне правил, в несезон, когда другим-прочим охота запрещена?

Но кабан-то жив, буровит где-то чащу Евпатьевского леса своей двухсоткилограммовой тушей, роет рылом грязь, отгоняет мух, страдая от раны. И она — ведьма Фаина — жива. Спит на шелковых простынях — не жена, не любовница, не мать, просто соучастница, партнерша.

Ведьма! Марат скрипнул зубами. Так с ним никто никогда не обращался, не смел. А она посмела. «Убирайся, катись» — и это после всего, что было. Что сегодня было между ними! Он застонал как от боли: кретин, идиот! Надо же так попасться, так залететь. Нет, так нельзя, надо взять себя в руки, успокоиться, а то еще врежешься к чертовой матери и…

Вот о матери он так и не вспомнил, о ней совершенно забыл. А ведь она… мать, никогда не обращалась с ним вот так. Никогда не была с ним жестока, бесчеловечна. Она была с ним нежна. Она жалела и всегда защищала его. Она защитит его и сейчас. Защитит и пожалеет. Утешит.

Марат всхлипнул, стиснул руль. Если бы кто-то сейчас — тот же егерь Мазай или те две потаскушки, Марина и Ксеня, — видел его сейчас — таким вот, плачущим, словно школьник, побитый сверстниками. Ни за что ни про что побитый, униженный. Если бы они видели — не поверили бы своим глазам. Не поверила бы и она — Фаина. Но мать — она видела его всяким. И всегда утешала, вытирала его слезы.

Через четверть часа черный внедорожник остановился у дома на Краснопресненской набережной. Марату этот дом был знаком с детства — там они жили втроем, с матерью и отцом, потом вдвоем с матерью. Теперь в их старой квартире жила мать. А он только приезжал в гости с подарками. Но сейчас…

Марат вытер тыльной стороной ладони мокрые щеки. Ведьма… Кретин… Видели бы его сейчас коллеги по адвокатской конторе или же товарищи по охотничьему клубу. Зареванный пацан — это почти в сорок-то лет!

Мимо по набережной медленно проехала милицейская машина с выключенной мигалкой. Остановилась возле соседней подворотни. Фонари горели празднично, ярко. Вдали высилась освещенная громада Белого дома, на той стороне реки, точно айсберг, плыла в предрассветной мгле гостиница «Украина». Где-то там, за освещенным мостом, тот бар на набережной, где они пили с ней водку со льдом спустя долгих семь лет, где висит ее фото на стене, где он трахал ее, трахал, как хотел и как мог, в тесной кабинке над унитазом. И где она обнимала его, целовала его губы, глаза, руки. Все это где-то там, далеко, далеко… Фаина…

А здесь — темный фасад кирпичной девятиэтажки, темное окно — вон то, пятое слева на седьмом этаже.

Мама, я здесь. Проснись, зажги свет, подойди ко окну. Подай мне знак, хоть какой-то знак любви, надежды, утешения.

Марат заглушил мотор, вытащил ключ зажигания. Он всегда гордился выдержкой. Любил чувствовать свою силу. Любил рисковать. Но сейчас у него дрожали руки. Дрожали колени. Он был весь как ватный. Он не понимал — как же так? Почему?

У соседней подворотни стояла милицейская машина. Он не обратил на нее внимания. Вот сейчас он войдет в знакомую арку, во двор, наберет код, поднимется на лифте, позвонит и… Мать, конечно же, удивится и встревожится не на шутку. И он что-нибудь ей соврет. Что-нибудь такое, как там, в «Царстве Флоры», про убитого кабана…

Огни набережной остались за спиной, из арки, как из трубы, тянуло ночным сквозняком. Марат заторопился. Но вдруг… что это? Или ему показалось?

Как и там, в овраге Евпатьевского леса, он ничего толком в это первое, короткое мгновение не смог увидеть, различить в темноте. Только услышал гром, гул, словно бухнуло что-то тяжелое по кирпичной стене и ударило, срикошетив, в спину между лопаток.

Он упал. Он не понял даже того, что это был выстрел. Асфальт врос, влип в его тело, и не было сил повернуться. Он хватал ртом воздух, царапал асфальт ногтями. Не понимал — что, почему, за что, зачем?

Послышались шаги, кто-то быстро и грубо повернул его на спину. Марат застонал. В темноте он не видел, различал лишь какую-то тень. Боль в спине была непереносимой. Он словно не чувствовал своего разом онемевшего тела. Внезапно ощутил новый грубый толчок в бок. В помутневшем сознании всплыла картина: овраг, луна, кабан, вышедший к водопою. Неубитый кабан, настигший охотника. Толчок в бок — словно рылом поддели, и боль от острых, как бритва, клыков, адская боль там, внизу. Марат хрипло вскрикнул. И на одно короткое мгновение увидел… Никакого кабана не было. Это был человек. Потом прогремели еще два выстрела. Пули раздробили Марату череп, изуродовали лицо, которым он всегда так гордился.

Глава 17 ДЕМОНСТРАЦИЯ

Летние ночи коротки. Ночь растаяла, словно и не было ее никогда. Клочья серого утреннего тумана росли, набухали, ползли из низин и оврагов, накатывая волной, наступая как призрачное войско. И вот уже звездная ночь стала мглой. И все скрылось из глаз — поля, луга, перелески, дачные поселки, станции, железнодорожное полотно. Первая утренняя электричка, отправившаяся из Клина согласно вокзальному расписанию, на всем своем пути то и дело давала тревожные гудки, подъезжая к дачным перронам. Но ленивые дачники еще спали во всю ивановскую. А на электричке в Москву в этот рассветный час ехал вкалывать сплошной пролетарий.

В первом вагоне еще в Клину все скамейки и все проходы занимали работяги, горластой толпой выходившие на станциях Ховрино и НАТИ. Генка Гривенный — двадцатитрехлетний токарь станкостроительного завода — слыл в вагонном братстве признанным завсегдатаем. У него даже было свое коронное место — справа в первом купе у окна. После армии Генка вернулся в родной Клин, но работы себе по вкусу и по деньгам там так и не нашел. Завербовался на столичный завод и каждое утро пулей мчался на первую электричку.

Продремав в вагоне до Зеленограда, Генка очнулся, зевнул, протер глаза и предался размышлениям. За окном до самой Сходни было не видать ни зги — туман, туман, сплошной туман. Однако после Сходни серая муть за окном стала потихоньку редеть, линять. И вот уже можно было различить пригородные пейзажи.

В Химках видимость была уже самая обычная — утренняя. Поезд постоял возле пустой платформы и тихо двинулся дальше к мосту через Москву-реку.

Генка Гривенный снисходительно смотрел в окно. Мимо медленно проплывали стальные конструкции моста. Внизу была вода — темная, ночная еще, не согретая солнцем. Впереди была хорошо знакомая Генке станция Левобережная. Он видел за окном привычную, заученную наизусть картину — бетонные «быки» фундамента, зеленый крутой склон, будку охраны, забор, пологий берег, одинокое дерево, воткнутое в него словно гигантская спичка, и вдруг…

Он вскочил на ноги и буквально прилип к окну, пораженный страхом, как громом. Он не верил своим глазам. Отказывался верить, что видит это — вот это не во сне, не в фильме ужаса, а вот сейчас — наяву. К горлу подкатила тошнота. Трясущимися непослушными руками он поднял раму окна, высунулся. На секунду потерял дар речи, позабыв все разом слова, а потом заорал что есть мочи:

— Там, вон там! Мужики, гляньте, что там, за окном!!

Пассажиры повернулись к окнам. Послышались испуганные удивленные возгласы. Но все как-то не осознали, что это действительно есть, что это реально. Что такое вообще может быть. Что это можно увидеть вот так — утром из окна электрички там, внизу у моста, на одиноком дереве…

Раздался душераздирающий вопль — кричала насмерть перепуганная беременная женщина. И это стало последней каплей. В вагоне началась паника. Кто-то рванул стоп-кран. Электричка, скрежеща тормозами, остановилась.

«Немедленно приезжай!» — этот почти приказ, почти ультиматум Колосова застал Катю врасплох в самый разгар брифинга для средств массовой информации. Брифинг был посвящен оргпреступности, и журналистов в зале набилось — яблоку негде упасть. Катя только-только настроилась на хороший, каверзный вопрос убоповцам, которые в иные — «небрифинговые» — времена обычно молчали о своих профессиональных секретах как партизаны, а тут вдруг SMS! От Никиты! Катя не помнила, чтобы начальник отдела убийств кому-то когда-либо слал «молнии» по мобильному.

Снедаемая тревогой и любопытством, она выбралась из зала, перезвонила:

— Привет, это я, что случилось?

— Ты должна это увидеть. Ты мне нужна здесь. — Голос Колосова тоже был тревожный и какой-то растерянный. — Наши сюда едут, группа, спускайся в розыск, они тебя захватят.

— Куда?

Но он уже дал отбой. Катя колебалась всего секунду: брифинг, тайны УБОПа — это все, конечно, прекрасно, но в кои-то веки сам начальник отдела убийств зовет ее на место происшествия!

А что это могло еще быть, как не место происшествия? Еще один бар на углу Покровки и Чистых Прудов?

Но ехать пришлось в подмосковные Химки, точнее, на станцию Левобережная. Оперативная машина промчалась мимо железнодорожного моста над водоканалом.

— Вниз надо спуститься, к воде, это вон там, на берегу, сразу за ограждением, — сказал Кате один из сотрудников.

Железнодорожный мост, как всякий охраняемый объект, был огорожен. За оградой на берегу Катя увидела одинокое дерево, а возле него группу людей в милицейской форме. Чуть поодаль на шоссе стояли милицейские машины. Среди милиционеров были и Колосов, и зампрокурора области. Но прежде чем Катя приблизилась к ним, она стала свидетельницей странной сцены.

Двое молоденьких милиционеров вели к дежурному «газику» женщину в вязаной кофте и резиновых сапогах. От нее за версту несло перегаром. К груди она крепко прижимала то ли холщовую сумку, то ли рюкзак, в котором звякали бутылки, словно там было все ее достояние. В ее темных, заплывших от пьянства глазах мутной волной плескался животный ужас.

— Дьявол, — бормотала она, — дьявол тут ночью обедню свою справлял. Кровью причащался. И меня бы, если попалась бы ему, так же вот зарезал, освежевал, вздернул бы, как тушу мясную! — внезапно она остановилась, словно силы оставили ее. — Чудом ведь, чудом спаслась, а ведь хотела было за бутылками сюда идти. Но не пошла, бог уберег. А он , черный, здесь праздновал, видно, всю ночь, человечину жрал. Что вы пялитесь на меня? — она топнула ногой, обращаясь к милиционерам. — Думаете, из ума я выжила? Да я-то знаю, чего вы, дураки молодые, не знаете. Чему верить никак не хотите. Знак ведь это. Знамение всем нам. Конец мира грядет, когда на деревьях такие вот плоды за одну ночь вырастают!!

— Что тут у вас случилось? Какие плоды? На каких деревьях? — Катя, чувствуя всевозрастающую тревогу, обратилась к милиционерам.

— Екатерина Сергеевна, для прессы рановато, — остановил Катю голос следователя прокуратуры.

— Это я ее вызвал. — Колосов подошел. — Он был там, — он указал в сторону дерева. — Привязанный. Его заметили пассажиры с электрички. Ранняя электричка, 5.02 из Москвы. Паника в вагонах началась. Сообщили сержанту, сопровождавшему поезд, тот вызвал железнодорожную милицию, они нас. Это ведь наша территория — Левый берег.

— Кого убили, Никита? — Катя вглядывалась в лицо Колосова. Что с ним? Обычно он угрюм или раздосадован, хладнокровен или весел, но такое странное выражение растерянности…

— Его.

На траве лежал труп мужчины. Одежда его была залита кровью, лицо изуродовано. Судя по виду — молодой, спортивного вида, темноволосый. Рядом на траве аккуратно разрезанные (чтобы узлов не повредить) фрагменты капроновой веревки.

— Три пулевых ранения — одно в спину, пуля, видимо, застряла в позвоночнике, и в лицо — раздроблен подбородок, выбит правый глаз, как видите, — сказал судмедэксперт. — И кроме этого, два еще и ножевых, резаных художества.

Он и Колосов наклонились над телом. Осторожно повернули труп на бок. Катя увидела пропитанную кровью штанину, разрез и огромную зияющую рану на бедре.

В ране что-то торчало. Катя… На это было нестерпимо, невозможно смотреть. Но отойти, отвернуться значило смалодушничать. «Ты должна это увидеть». Вот это?

Судмедэксперт натянул свежие резиновые перчатки. Наклонился над телом. В руках его был пинцет. Он примерился, раздвинул пальцами края раны. Осторожно извлек пинцетом из ее глубины какой-то предмет — окровавленный, осклизлый, жуткий. Катя зажала ладонью рот. Это был маленький пластмассовый цветок необычной формы: зеленый стебель, розовые лепестки, точнее, бурые сейчас от кровавых запекшихся сгустков.

— Боже, что это, Никита? Кто этот человек?!

— Вчера познакомились, точнее, не познакомились, просто я его видел, случайно встретились. — Колосов быстро набрал номер. — Алло, новости есть? Да, черный «Мицубиси Паджеро», номер должен быть записан в журнале наблюдения. Нашли? Так… По банку данных пробили фамилию владельца? Так, быстро по этому адресу группу. Он убит не здесь, его сюда привезли. А вчера он был на своей машине. Ее надо найти. Еще у него мать есть, установите адрес, ее надо будет срочно допросить. — Он обернулся к Кате: — Его зовут Марат, Марат Евгеньевич Голиков. Профессия — адвокат. Я его видел вчера, имя, отчество узнал, фамилию вот только сейчас установили по данным наблюдения за… Черт, Катя, он же вчера был жив-здоров. Такой молодой. На моих глазах уехал оттуда. А спустя несколько часов в него кто-то выпустил три пули и сотворил вот это. — Он кивнул на кровавую рану на бедре. — Его сюда привезли. Убивали и калечили не здесь, где-то в другом месте. Где? И машины его нет, а вчера была.

— Может, угнали? — Катя смотрела на цветок, который эксперт-криминалист аккуратно измерял и фотографировал. — А это что за ужас такой?

— Это? Тебе это ничего не напоминает?

— Никита, я… А где ты его вчера видел?

— В Воронцове. — И Колосов коротко, очень коротко рассказал все.

— Голиков, я же с ним тоже встречался, — к ним подошел зампрокурора, — несколько лет назад в одном процессе вместе заседали. Он в прошлом был адвокат Московской коллегии, потом вроде как контору свою основал и уголовные дела уже не вел, только гражданские. Как его разукрасили-то, ведь и не узнать, — он покачал головой. — Документы при нем какие-нибудь есть?

— Только вот это. — Колосов подозвал криминалиста, и тот показал им какую-то пластиковую карточку, уже запакованную в пакет. Она тоже была вся окровавлена, но черты лица погибшего на цветном фото все же можно было рассмотреть. — Это охотничий билет.

— Охотничий билет? — переспросила Катя.

— Точнее, членская карточка столичного охотничьего клуба. Она была в кармане его брюк. Больше при нем мы ничего не нашли — ни паспорта, ни водительского удостоверения, ни ключей от машины, ни денег. Только это.

— Так, может быть, это все же ограбление, — предположил зампрокурора. — Хотя… — он с сомнением покосился на извлеченную из раны улику. — Щепки в раны засовывали, отбитые горлышки от бутылок — тоже. Однажды даже петарду извлекали — дело было об убийстве с целью сокрытия изнасилования. Но чтобы засовывали какие-то цветы…

Катя отвернулась. Всему есть предел, даже профессиональной выдержке. Она старалась как можно глубже дышать, борясь с тошнотой. Голос судмедэксперта доносился до нее словно издалека: щепки, отбитые горлышки, петарды…

Да, такое случалось. И все это были в основном дела о серийных убийствах, диких по своей животной бессмысленной жестокости. Осколки стекла, воткнутые в глаза, отбитые горлышки бутылок, вонзенные в изуродованные трупы. Петарда, засунутая в половые органы изнасилованной женщины, — устрашающая визитная карточка маньяка из Измайловского парка — дела пятилетней давности. Все это были случаи из криминальной практики. Но засунутый в рану цветок ?!

Колосов снова кому-то позвонил:

— Данные наблюдения, да, это очень срочно, подними журнал, — приказал он. — Во сколько она из Воронцова уехала, я знаю, да, около пяти. В 16.45, если точно. Да, не на своей машине, на черном «Мицубиси Паджеро» гражданина Голикова Марата Евгеньевича. Дальше куда они вместе поехали? Так… какой бар? «Золотое руно»? Адрес? Набережная Тараса Шевченко, так… Пробыли там до 18.40 и затем поехали куда? Так, Долгоруковская улица… Выходит, она привезла его к себе домой?

— Кто? О ком ты говоришь? — шепотом спросила Катя.

Он жестом показал: сейчас, не перебивай.

— И сколько он пробыл на квартире у Пеговой? Так, до 2 часов 46 минут. Ночью, значит, уехал на ваших глазах? На своей машине? А гражданка Пегова Фаина? Осталась в квартире? И до сих пор дома? Никуда не выходила, не отлучалась? А эта ее сожительница? Ойцева Алевтина? — Колосов рубил вопросы, как сучья на дереве. — Ночью ее не было? А когда вернулась? Полчаса назад на машине «Вольво»? И где сейчас? Там, в квартире?

— Значит, он был у этой самой Фаины всю ночь? — спросила Катя, когда он закончил выяснять.

— Почти до трех, потом уехал. Он уехал, наши остались загорать на Долгоруковской. А его спустя полчаса или час убили. — Колосов смотрел на труп. — Смерть, по предварительным данным, наступила примерно в три тридцать. Кто стрелял, где? Куда он поехал? И как очутился здесь, привязанный к дереву?

— Привязанный к дереву? — Катя обернулась. Это дерево, на которое она и внимания не обратила… Самое обыкновенное дерево, клен. На стволе — бурые потеки.

— Я же сказал — он был привязан так, чтобы его можно было увидеть с проходящего по мосту поезда. Его заметили пассажиры электрички. Паника началась, — Колосов махнул рукой. — Одной женщине в вагоне плохо стало, «Скорая» ее увезла — преждевременные роды от такого вот утреннего пейзажа с мертвецом. Катя, его привязали специально. Это не ограбление. Тачка у него крутая, но она тут ни при чем, голову даю на отсечение. Это демонстрация, устрашение — то, как был оставлен труп. Намеренная демонстрация — и эта чертова дрянь в ране, этот цветок, и… — Он хотел сказать что-то еще, но тут зазвонил телефон.

Колосов выслушал рапорт.

— Борисов с ребятами установил через коллегию адвокатов адреса двух его квартир, в одной из них на Краснопресненской набережной проживает его мать Голикова Александра Арсеньевна, — сказал он тихо. — Краснопресненская набережная, тринадцать, надо записать для памяти… Они сейчас там, беседуют, с ней истерика. Его машина обнаружена возле дома. Закрыта. Салон чистый. И вокруг все чисто. А в арке на асфальте следы крови. Туда уже выехала группа экспертов, надо взять образцы.

Катя молчала.

— Мать говорит, что он к ней не приезжал. И не звонил со вчерашнего дня. Она и машины не видела, хотя утром выводила собаку. Машина на набережной стоит как раз под их окнами. А чтобы во двор попасть, надо войти в арку. Там следы крови.

— Ты хочешь сказать… по-твоему, его убили на Краснопресненской набережной, в самом центре Москвы? — Катя не верила. — Это же почти правительственная зона, там же Белый дом, там милиции должно быть полно и днем и ночью… Ты хочешь сказать, что, уехав от Фаины, он прямиком направился к матери? Но… у него же есть — ты сам говоришь — другая квартира, его собственная, так почему же…

— Он сказал мне, что этот адвокат… что он любит мать.

— Кто это тебе сказал?

— Балмашов. — Колосов подозвал эксперта: — Что с пулями?

— Все три в нем, — ответил тот. — Достанем во время вскрытия. Все три ранения слепые, на наше счастье.

— Это надо сделать как можно скорее, желательно сегодня.

— Да уж поторопимся, Никита Михайлович. Придется, раз такой расклад. — Эксперт мрачно кивнул.

Колосова окружили подошедшие сотрудники милиции. Закончилась проческа прилегающей к месту происшествия территории.

— Осмотрите еще раз, метр за метром. Его же не на себе сюда, к мосту, приволокли, его на чем-то привезли, — донесся до Кати его голос. — Следы автомобильного протектора — вот что мы с вами ищем. Я должен знать, что это была за машина.

Глава 18 «СТО СОРОК ПО ФАРЕНГЕЙТУ»

Осмотр места происшествия длился несколько часов. Труп Голикова увезли на вскрытие, и Колосов вместе со следователем и заместителем прокурора отправился в морг. Их интересовали пули. А Катя даже ради пуль вынести этого зрелища не могла.

Вместе с одной из дежурных машин она вернулась в Москву. Никита вызвал ее и… Вот дальше мысли Кати путались. Мертвец, привязанный к дереву так, чтобы его могли разглядеть с проезжающих по мосту поездов. Человек, в прошлом совершенно Кате незнакомый, но, оказывается, встреченный накануне Никитой. Никаких документов, только карточка охотничьего клуба. Цветок, вонзенный в зияющую рану. Пластиковый окровавленный муляж.

Тебе это ничего не напоминает? Катя ощущала приступ тошноты каждый раз, как перед ее глазами всплывала картина — судмедэксперт пинцетом вытаскивает это из раны. Извлекает этот ужас на свет. Но ведь это просто искусственный цветок. Цветок! А они даже поддельные красивы, они должны радовать глаз, а не пугать.

Цветок. Как его имя — неизвестно. На вид что-то среднее между подснежником и тюльпаном. И он совершенно не похож на тот, другой, искусственный желтый. Какой-то иной сорт. Как же он зовется? У кого бы узнать? Снова явиться в тот цветочный магазин в Афанасьевском к той самой Марине Петровых, сердечные излияния которой она, Катя, так невежливо подслушала в прошлый раз, и объявить: у нас новый цветок, новый вид флоры и новый мертвец.

Сидя в кабинете пресс-центра, Катя не занималась делами. Хотя дел было невпроворот. Ничего не писала, никому не звонила. Сидела, тупо уставясь в одну точку. День был окончательно сломан. И все было лишено смысла, кроме…

Тебе это ничего не напоминает? А тебе, тебе, Никита? Ты сам был на себя не похож там, на Левом берегу. И это все потому, что вчера видел этого самого Марата Голикова живым, а сегодня мертвым? Бедный, бедный, бедный Марат… Где, у кого это было? Адвокат, охотник, судя по этому билету… Охотничьему билету… А это где было, у кого? Охотничий билет, фальшивый цветок…

Крокус и смилакс — так назывались те цветы. Их назвала Марина Петровых. А до этого, еще раньше, она упоминала их в связи с…

Катя встала, заходила по кабинету. И никого рядом — как назло! Драгоценный В.А. неизвестно где, в каких-то Карпатах, Сергей Мещерский там же с ним. Почему с ним, а не с ней? Разве она меньше страдает, переживает, разве меньше нуждается в поддержке? Вот, например, сейчас, когда тошнит от одной мысли об увиденном там, на берегу канала. Когда голова раскалывается!

Трое человек мертвы. И все трое, точнее двое, были связаны с этой самой Фаиной Пеговой, про которую рассказывала Анфиса и о которой столько говорил сегодня и Колосов. Он установил за ней наблюдение, потому что она была связана с покойным Бойко-Арнольдом. И потому, что ее отец в прошлом являлся известной в криминальном мире фигурой. «Она дочка барыги, и какого барыги», — заявил Никита. Но этот самый барыга умер несколько лет назад. А Бойко-Арнольд… О нем известно пока лишь то, что он посылал этой самой Фаине цветы. Много цветов. Этот «браток» со сплющенным боксерским носом и бритым затылком — и цветы с курьером. Цветы даме своего сердца. Он, вот такой весь из себя…

А его босс и работодатель — Аркаша Козырной? Кто он во всем этом? И кем он был для этой женщины? Цветов он, по крайней мере, ей не посылал. Он вез розы и лилии своей жене. Розы и лилии, крокус и смилакс, и этот новый розовый пластиковый с маленькими лепестками… С чем все это связано?

Нарцисс… Это как-то связано с самой Фаиной. Ах да, так ее называла Анфиса. «Она типичнейший нарцисс»… Она общалась с этими людьми. Арнольд, Аркаша Козырной и этот адвокат Голиков. «Видишь, как все выстраивается? — спросил Колосов. — Она — дочка скупщика краденого, проходившего по многим уголовным делам о хищениях антиквариата и драгоценностей. А вокруг нее эти урки шились — Арнольд и Аркаша — и адвокат, только совсем недавно отошедший от уголовных дел, переквалифицировавшийся в цивилиста».

Переквалифицировавшийся… Какое жуткое слово! Бедный Марат. Адвокат, охотник, красавец, судя по фото на карточке клуба. Красавец, если забыть то, во что его превратили — в нечто с раздробленным лицом, с вытекшим глазом, с рассеченной ногой от бедра до колена. Зачем, по какой причине был сделан этот жуткий надрез? Только чтобы вставить в него цветок? А для чего труп привезли с Краснопресненской набережной, где, судя по следам крови, и произошло убийство, притащили на берег канала и привязали к дереву, выставив на всеобщее обозрение?

Демонстрация… Колосов не раз и не два уже произносил это слово. И оно всплывало и там, в Больших Глинах, в связи с…

Итак, что мы имеем? Три трупа. И все три как-то связаны с этой самой Фаиной. Катя мгновение помедлила. Только ли с ней одной? Никита пока что считает, что да — с ней. Арнольд посылал ей на квартиру цветы, встречался с ней, значит, испытывал какие-то чувства. Адвокат Голиков, согласно данным негласного наблюдения, провел с ней вечер и ночь. Аркаша Козырной был с ней знаком — возможно, через того же Арнольда. Никита ведь сказал — они были неразлучны, так показала жена Аркаши, точнее, его вдова… Были неразлучны. Были неразлучны и умерли в один день… Где-то она уже слышала об этом. Где? От кого?

Катя достала ноутбук, включила, поискала, пошарила файлы. Но это не помогло.

Все трое прямо или косвенно связаны с этой женщиной. Связаны с Фаиной. Но при чем тут цветы на трупах, при чем тут охотничий билет? Эта странная демонстрация? Эпатаж? Или какой-то знак? Многозначительный, грозный знак, по мнению убийцы?

Убийцы… Вот оно — самое главное. И в последнем случае с адвокатом Фаина Пегова этим убийцей, согласно данным наблюдения, быть никак не могла.

А этот Марат прямиком от нее помчался к своей матери. Помчался среди ночи. Зачем? Почему? Быть может, что-то между ним и Фаиной тогда произошло? А что может произойти между мужчиной и женщиной ночью в квартире? Ссора, ревность, выяснение отношений? И Фаина должна это знать. Она должна знать что-то и про Арнольда. А из этого следует…

Катя глянула на часы: половина седьмого вечера. Колосов, конечно же, получает данные наблюдения за фигуранткой, но он сейчас занят. Он в морге на вскрытии, ищет пули. Бог ему в помощь. Эта работа не для слабонервных. Кое-что про Фаину Пегову можно узнать и по другим каналам. Катя набрала мобильный Анфисы:

— Привет, очень надо поговорить, ты где?

— В мастерской торчу, приезжай, — Анфиса что-то с аппетитом жевала. — Что, Вадик звонил?

— Нет, не звонил. Он вообще тут ни при чем. У нас новое убийство, Анфиса. Приеду — расскажу, ты должна мне срочно помочь в одном деле.

— В каком? Я всегда как штык, ты знаешь, но все-таки в каком?

— Я буду у тебя через полчасика.

За полчасика Анфиса успела разогреть в микроволновке пиццу-пеперони и запечь яблоки. Но Катя на этот раз от угощения наотрез отказалась. Усадила Анфису и поведала ей о событиях дня.

— Ничего себе дельце! И во всем этом замешана наша Белоснежка-стервоза? — Глаза Анфисы стали круглыми.

— Я бы хотела встретиться с Пеговой, поговорить, — сказала Катя. — Наши, Никита, конечно же, будут ее допрашивать. Но… мне бы хотелось сделать это сейчас, немедленно и… Ну, не знаю. Просто взглянуть на нее в привычной для нее обстановке. С твоей помощью. Мы не могли бы ее сегодня где-нибудь случайно встретить? Если она дома, то, конечно, ничего не выйдет. А вдруг она где-то тусуется? Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Так где же я тебе ее найду-то вот так сразу, — хмыкнула Анфиса. — Конечно, есть несколько мест, несколько тусовок, где такие, как она, бывают, и довольно часто. Но вот так сразу чтобы… И вообще, я что тебе — папарацци?

— Ты художник, ты замечательный художник, Анфисочка. Но…

— Ладно, пой, птенчик. — Анфиса нашарила на захламленном столе телефон. — Кого бы озадачить, а? Клубы обзвонить? Сейчас, правда, время детское, всего-то восемь вечера. Если Пегова куда и сорвется, то не раньше десяти-одиннадцати. Ты что, готова всю ночь не спать?

— Готова. И тебе не дам. Одна я ведь туда без тебя не пройду.

— Ты пройдешь одна куда угодно. Но где наша не пропадала? Дружки сердечные нас покинули, — Анфиса вздохнула, наградила себя куском горячей пиццы. — Ну, а мы им носы понатянем — сгоняем в клуб. Ладно, сейчас кому-нибудь звякну.

И она «звякала» битый час — то какому-то Питеру из «Ассошиэйтед Пресс», то Павлику из АПН, то каким-то Лелеку и Болеку, то какой-то Настьке, потом Корине, потом Анжеле, потом Вениамину, потом еще какому-то Гансу фон Зону из «Шпигеля». Катя навострила уши: голос немца был как труба. Язык общения с Анфисой — ломаный английский.

— «Дягилефф» на сегодня аут, — пояснила ей потом Анфиса. — Сегодня не котируется, завтра у них аншлаг, значит, там ее точно сегодня не будет. И, кажется, в «Gogol» тоже. Будем искать.

Наконец она напала на какого-то Тиграна: вынь да положь, найди! И тот обещал перезвонить.

Ждали еще примерно час.

— За что мне эта ваша стерва нравится, — хмыкнула Анфиса. — За то, что она шатенка.

— Шатенка? Ну и что? — Катя сидела как на иголках. За окном давно уже стемнело. А они все еще в мастерской.

— Сейчас век блондинок. Нарастят себе патлы накладные, и все, как одна, косят под русалок-ундин. Все, ну все осветлились сплошняком. — Анфиса покачала головой, увенчанной темными кудряшками. — Мода-с, надо подчиняться веяниям. А Фаина плевать на веяния хотела. И на «Вог» она давно наплевала, хотя там через номер ее фотки дают. Осталась натуральной шатенкой и заставила этот свой имидж долбаков-имиджмейкеров полюбить так, как она сама себя любит.

— Ты Нарциссом ее назвала в прошлый раз.

— Клинический случай нарциссизма. Я фотограф, Катя. Я такие комплексы и заморочки с лета секу. Таким, как она, важно лишь впечатление, которое они производят, отражение, имидж. А все остальное им до лампочки. От остального они устают. Они скучают и хандрят, когда разговоры ведутся на отвлеченные темы. Они помешаны только на себе, на своей внешности, на своих ощущениях. Чувства других их в крайнем случае забавляют, зажигают на какое-то время. Потом они гаснут. А самое ужасное для них не смерть, нет. Старость. Оттого-то такие, как они, в тридцать семь лет снотворные таблетки пузырьками и глотают. Умирать не страшно — вот их девиз. Страшно стареть, увядать.

— Увядать? Как цветы?

Анфиса внимательно глянула на Катю.

— Повтори-ка еще раз, что ты про ту штуку, которую вы из раны вытащили, говорила. Значит, и у этого Фаининого парня было найдено нечто подобное, как и у тех, других?

Но Катя не успела ответить. Позвонил тот самый Тигран.

— Так, ясно. В «Метле» ее нет. В «Ле-клуб» она только на Бутмана ходит, а он сегодня не выступает, значит, тоже вычеркиваем, — по ходу разговора комментировала Анфиса. — Тигранчик, ну а… Ага, проверил? Молодец какой. Что, тоже нет? Вот досада-то. А у джазменов… я забыла, как их логово зовется? И там нет? Что? Так что же ты сразу-то не сказал? Он нашел ее, — Анфиса подмигнула Кате, — только решил нас помучить сначала. Где она зависла? Ничего себе! Ну, она и раньше там бывала, она там почти завсегдатай. Тигранчик, солнышко, тысяча поцелуев и обед с меня, ресторан выбираешь сам!

Анфиса торжествующе потрясла телефоном.

— А еще говорят, зачем свободная пресса, — хмыкнула она. — Вот зачем. Все, двинули. Там, вообще-то, жестокий фейс-контроль. Но нас туда пустят.

— Куда мы идем?

— Есть одно местечко в Нововаганьковском. Полузакрытый клубешник. Та еще клоака — в духе «Идиота» и Тинто Брасса. — Анфиса сунула в сумку камеру, в карман диктофон и два мобильника — опять же с фотокамерами.

Катя решила во всем довериться подруге. Анфиса ее никогда еще не подводила. Они поймали такси и… ехать с Гоголевского бульвара оказалось совсем недалеко. Нововаганьковский переулок располагался неподалеку от Красной Пресни. Такси остановилось на уютной старомосковской улочке — пустынной и темной. Они расплатились и вошли в квадратный, вымощенный плиткой, засаженный туями в кадках внутренний дворик. Это был ресторанно-клубный дворик — деревянные веранды американо-ковбойского бара и японского ресторанчика плавно переходили в каменный фасад грузинской сакли-кофейни. Несмотря на погожий летний вечер, посетителей было мало. Кое-где за столиками курили, потягивали через соломинки коктейли юные парочки.

— Нам сюда, — Анфиса уверенно повела Катю в глубь модного дворика, свернула в темную нишу и позвонила в дубовую, отделанную бронзой дверь. Дверь открылась. Швейцар — молодой красавец спортивного вида с темными волосами до плеч — окинул их внимательным взглядом:

— Вы, девушки, одни? В первый раз?

— Мы во второй. У нас тут встреча с подругой назначена, — не моргнув глазом, соврала Анфиса. — Кларета Сорвино.

— Кажется, госпожи Сорвино сегодня здесь нет.

— Значит, она приедет позже. Ведь Фанни уже здесь, в баре?

Красавец швейцар распахнул дверь, и они вошли. Сумрак, серебристая завеса в виде «дождя», унизанная хрустальными шариками. Аромат восточных курений. Слабая музыка, совсем слабая, еле уловимая — издалека…

— А кто такая Кларета Сорвино? — шепотом спросила Катя.

— Итальянка, стилист, самая известная лесбиянка Москвы.

— Это что за клуб, Анфиса? Ни вывески, ни рекламы?

— Это «Сто сорок по Фаренгейту», — ответила Анфиса. — Здесь чисто женское заведение. Вывеска им не нужна, свои и так в курсе. А для не своих, как и для мужиков, вход сюда воспрещен.

— А ты…

— А я тут бывала как раз в качестве папарацци. За такие фотки знаешь сколько платят? Ну, и малость нахваталась ихнего сленга.

Они вошли в уютный зал, декорированный в «серебряно-зимней» гамме.

— Это «Королева снега», — шепнула Анфиса. — Тут нашей стервы нет, тут вообще никого особо интересного сегодня нет. Или погоди… вон, видишь, на диване сидит курит — в черную кожу вся затянута. Это Fishka. Так ее тут называют. Знаешь, ей сколько стукнуло? Пятьдесят пять точно. А смотри, как выглядит. Больше тридцати пластических операций у нас и за границей. Три мужа в прошлом, сеть косметических салонов в текущем. Тащится от студенток-первокурсниц. Сейчас двух на свои деньги содержит, учит, обеспечивает полностью. Вон они, смотри, ползут к мамочке.

На затянутом серебряной парчой диване Катя увидела худую брюнетку в темных очках и кожаном комбинезоне от Версаче. На шее у нее было ожерелье в виде золотой цепи, такие же цепи-браслеты, как кандалы, опутывали худые запястья. Возле нее нога на ногу развалились две совсем молодые девицы — платиновые блондинки в открытых топах и белых шортиках, в ковбойских шляпах и грубых ковбойских сапогах. Они о чем-то весело хихикали между собой.

— И тут не аншлаг, — хмыкнула Анфиса. — Пойдем-ка наверх, тут все как-то блестит, сверкает, глазам больно. Наверху потише, там кальяны курят, и вообще там большая расслабуха.

— Чем вас угостить? — К ним подошел молоденький официант, одетый под «боя» старинного отеля (красная курточка, лосины, кокетливо сдвинутая на ухо шапка посыльного).

— Нас ждут наверху. Мисс Фанни, — Анфиса кивнула на винтовую лестницу. — Нам принесите джина со льдом и… ментоловые сигареты.

— Мисс Фанни сегодня с подругой, — ответил официант.

— Тут бывают шоу. Иногда приглашают стрип-команду откуда-нибудь из «Красной шапки» или «Эгоистки», но чаще иностранцы-стриптизеры гастролируют, — шепотом рассказывала Анфиса. — В основном поляки да чехи. Шведы бывают. И шведки тоже. Но тут не как в тех бабских клубах. Там на мужиков ходят, а тут так просто, для разогрева. Тут в основном знакомятся, понимаешь? Общаются, пары ищут, меняются партнершами. В общем, живут.

— Но Фаина… У нее ведь столько поклонников, ты сама говорила. Я думала, она женщина-вамп, роковая… Бойко-Арнольд, потом этот адвокат Марат Голиков, покойный, они же ночь вместе провели вчера, — шепнула Катя.

— Это ничего не значит. Цветы, подумаешь! Да она сама цветы пошлет кому хочешь, только не Марату, не Арнольду и не какому-то там Пал Палычу, а какой-нибудь Анюте-синеглазке или Рите-Маргарите.

— Ты хочешь сказать, что она…

— Она Нарцисс, — Анфиса погрозила пальцем. — Ей все до лампы. Только с мужиками она на работе, средства для жизни безбедной из них, дураков, добывает, как насосом выкачивает. А тут она отдыхает. Это все, — Анфиса сделала жест рукой, — ее свободное время. Меня вот что интересует — знает она о смерти своего адвоката? Неужели знает и все равно сюда поперлась?

— А может быть, она еще не подозревает ни о чем.

В квадратной комнате с низким зеркальным потолком и мраморным полом, застеленным турецкими коврами, стояли тоже сплошь красные диваны с подушками, низкие мавританские столики и несколько кальянов. В углу сидели две молодые женщины — обе в джинсах и черных футболках. У одной — помоложе, покрепче — на футболке был изображен команданте Че, у другой красным размашисто было написано «Fake». В ней Катя и узнала женщину из журнала — Фаину Пегову. Выглядела она бледной и усталой, лицо почти совсем без косметики, темная челка, упавшая на лоб. Она курила и щурилась от дыма. На столике перед ней стоял недопитый бокал. Нет, совсем не такой Катя представляла Фаину Пегову в роли столичной дивы-лесбиянки в клубе «Сто сорок по Фаренгейту».

Ее молодая спутница, судя по виду, была сильно пьяна. Она неумело возилась с кальяном. То вставляла себе в рот серебряный мундштук, то с гримасой буквально выплевывала его. Команданте Че на ее груди как-то морщился, кривился. Было видно, что и ему кальян не по вкусу.

— Фаина, добрый вечер, я Катя. — Катя решила не медлить. Иначе надо было бы уйти, покинуть этот кальянный зал, не рассчитанный на посторонних.

— Доброй ночи, привет. — Фаина улыбнулась. Она тоже была под градусом, и от этого, наверное, так кротка.

— Фаина, я вас искала. Мне нужно с вами поговорить. Это очень важно. — Катя хотела было сесть на кожаный пуф напротив, но…

Спутница Фаины внезапно сильным ударом ноги опрокинула пуф набок.

— Ты кто такая? — прошипела она сквозь зубы. — Ты чего сюда приперлась? Чего лезете? Не видите, тут занято.

— Аличка, радость моя, — Фаина взъерошила подруге светлые волосы, — ты что на девочек кидаешься, как…

— Как собака твоя? — Аля поднялась. (Позже Катя узнала, что имела дело в тот вечер с Алевтиной Ойцевой — так значились имя и фамилия фигурантки в рапортах наружного наблюдения.) — Собака, радость моя, не просто кидаться должна, а за горло сразу… за горло… — Она стиснула кулаки. — Чего надо, я спрашиваю?

— Я хотела бы поговорить с Фаиной. Желательно наедине. — Катя, хотя ей стало ой как неуютно, решила идти до конца.

— Ах, наедине? — Аля криво улыбнулась. — Ты что, недоразвитая, офигела, что ли? Мне, значит, вон, а ты останешься с ней? Радость моя, мне что, снова вон, как и в прошлый раз? — Она обернулась к Фаине.

— Нет, совсем нет, — та покачала головой.

— Ну, тогда вы пошли вон, — Аля грудью двинулась на подруг. — Вон отсюда, сучки!

— Да мы… Мы же просто хотели… Катя, ну объясни же, покажи этой ненормальной удостоверение! — Анфиса всплеснула руками.

Катя полезла было за «корочкой», но… Видимо, Аля истолковала ее жест по-своему. Она медленно извлекла из заднего кармана джинсов что-то. Щелкнула кнопка, и потрясенные Катя и Анфиса узрели в ее руке нож с выкидным лезвием.

— Порежу обеих к… матери, — прошипела Аля. — Иероглифы на лбу начерчу. Вон пошли! — Она истерически топнула ногой. — И подходить к Фаньке не смейте. И пялиться запрещаю! Моя она и только моя. Мы с ней повенчаны, сатана нас ночью венчал.

Она взмахнула лезвием, и Анфиса с визгом выволокла Катю вон из кальянного зала.

Внизу в «Королеве снега» тем временем зазвучал блюз. Вокруг шеста извивалась, как змея, тоненькая стриптизерша в короне из фальшивых алмазов.

— Она б нас там зарезала. — Анфиса дрожащими руками вставляла в рот сигарету. — Ну дура, ну дура… Совсем тронутая, а? А ты тоже, Катька, хороша. Идешь на задание служебное… ну это надо с собой брать.

— Что это? — Катя прислушивалась к голосам, доносившимся из кальянного зала.

— Пистолет, вот что. Дур ревнивых в чувство приводить.

— По-твоему, эта Аля приревновала к нам Фаину?

— А то что же? Конечно! Пырнула бы ножом, и привет, швы накладывайте. Мне однажды уже накладывали, больше я таких прелестей не хочу.

— Ваш джин, прошу, прошу, — неслышно подкравшийся официант, приветливо улыбаясь, салютовал им подносом с бокалами. — Выбирайте себе столик поудобнее, сейчас начнется «Город греха». Вы наше новое шоу еще не видели, нет?

Глава 19 ПИСТОЛЕТ, ФИНКА И НЕПОДТВЕРЖДЕННОЕ АЛИБИ

А наутро было ветрено и пасмурно. С северо-запада, как передал Гидрометцентр, на Москву и область двигался холодный фронт. Жару, духоту слизнула языком небесная корова. На горизонте плавали серые тучи, насквозь пропитанные балтийским дождем.

Непогода угнетала. А настроение и так было на нуле. Никита Колосов все утро провел в экспертно-криминалистическом управлении у баллистиков. Предметом исследований являлись три пули, извлеченные при вскрытии из трупа Голикова. И заключение по ним было готово.

Колосов забрал его в распечатке и на флэшке. И сейчас на компьютере сравнивал с заключением тех же самых экспертов-баллистиков по пуле и гильзе, обнаруженным на месте убийства в Больших Глинах.

«Тождественны» — это слово было выделено в заключении особо. И Колосов оценивал, чего этот вывод несет в себе больше — ясности или путаницы. Согласно данным экспертизы, адвокат Голиков был убит из пистолета «ТТ». Пистолета, значившегося в предыдущем заключении экспертизы под номером вторым. В Больших Глинах выстрелы производились с близкого расстояния из двух разных пистолетов «ТТ». И вывод экспертов был категоричен: все три пули, извлеченные из тела потерпевшего Голикова, тождественны пуле, извлеченной из брюшной полости потерпевшего Суслова — Аркаши Козырного, и отличны от пуль, извлеченных из его же черепа и из трупа второго потерпевшего Бойко-Арнольда. Это был тот самый пистолет «ТТ» № 2. Пистолет № 1 использован не был. Об этом же свидетельствовали и баллистические исследования стреляной гильзы — единственной, обнаруженной в Больших Глинах, этой гильзе ни одна из «голиковских» пуль не соответствовала.

Итак, этот самый пистолет № 2 связывал оба преступления между собой. Связывал гораздо теснее, чем непроясненные, до конца не проанализированные пока еще «цветочные» улики. Но дальше все снова тонуло в тумане.

Перед тем как ехать зависать у баллистиков, Колосов послал сотрудников отдела убийств в Афанасьевский переулок. Балмашов, Тихомиров и Марина Петровых были, по его мнению, теми свидетелями, которых следовало допросить в первую очередь. На их глазах погибший вместе с Фаиной Пеговой уезжал из Воронцова. (Это происходило на глазах самого Колосова и сотрудников оперативно-поискового отдела, занятых наблюдением, но нельзя же было допрашивать самих себя или ограничиваться только рапортами. Прокуратуре, все активнее игравшей свою роль в расследовании, требовались «сторонние очевидцы».)

Однако в магазине никого из свидетелей в это утро не оказалось. Продавщицы знали только, что Петровых на приеме у дантиста, а Тихомиров — с детьми на даче в подмосковном поселке Яковлево и вряд ли появится на работе. Где Балмашов, они и вовсе не знали. На их мобильные телефоны Никита намеренно звонить не хотел, чтобы раньше времени не насторожить фигурантов. Колосов связался с отделениями милиции, обслуживающими Троицкую Гору и Яковлево. В «яковлевском» разговаривал с местным участковым — весьма толковым и сведущим, а в Троицкое, интересовавшее его намного больше, даже послал двух своих коллег.

По логике вещей, по обычной логике, заниматься следовало, конечно, вовсе не флористами-компаньонами, а гражданкой Пеговой. Но допрос Фаины Колосов для себя оттягивал. Внутренне он пока еще не был готов к этому допросу, у него было крайне мало информации. И он надеялся получить ее от Балмашова или Тихомирова, хорошо знавших Фаину и покойного адвоката.

Известий он ждал с нетерпением, от них зависело многое. Но с Троицкой Горы вести пришли неутешительные: дом Балмашова закрыт, никакого движения на участке, машина во дворе отсутствует. Колосов попросил, чтобы сотрудники аккуратно порасспросили соседей — может, те что-то подскажут. Но и тут не повезло. «Дом обособленно стоит, Никита Михайлович. Балмашов с соседями-дачниками не контактирует, да и они им особо не интересуются. Мы обошли несколько участков, так никто из соседей толком сказать не может, были ли он и его жена дома сегодня, вчера и позавчера, когда уезжали, когда приезжали. Это ж не нынешний коттеджный муравейник, где все на виду, это старые дачи. Большие сады, глухие заборы».

Свои только огорчили, зато участковый, обслуживавший поселок Яковлево, слегка обнадежил. Он сам знал, кого из дачников и как расспрашивать, и выдал Колосову по телефону полный отчет: «Гражданин Тихомиров Сергей Геннадьевич действительно проживает с середины мая с семьей в поселке, снимает дачу у гражданки Мурашовой, пенсионерки, вдовы. В настоящее время находится на даче. По показаниям соседей Люницких, а также сторожа Бугрова, прошлую ночь на даче не ночевал, приехал на своей машине только около семи часов утра, что сторож Бугров может лично категорически подтвердить, так как видел его машину на дачной дороге».

Колосов отметил это у себя в блокноте особо: Тихомиров отсутствовал дома в ночь, когда произошло убийство Голикова. Возвращение на рассвете требовало объяснений. Этот факт, возможно, был самым обычным совпадением и ничего не решал, однако сбрасывать его со счетов — сейчас, при таком раскладе — Колосов не имел права.

Колосов все время возвращался мыслями к своей поездке в Воронцово. Вспоминал их — этих людей. Вспоминал Голикова — брюнета, щеголя на крутой тачке и… Пули совпали, пусть только «наполовину», а это означало, что отделить Голикова от Аркаши Козырного и Арнольда было уже нельзя. Невозможно было отделить. А к тому же еще эта эпатажная демонстрация, этот цветок в ножевой ране… Вот с ним все было пока глухо. Колосов не знал даже названия этого пластикового изделия. Искусственный крокус был отправлен на экспертизу. Туда же отправили и цветочный «вещдок» с трупа Голикова. Однако другими выводами, кроме того, что «оба изделия явно импортного производства», эксперты пока не разродились.

Тихомиров мог дать консультацию по вещдоку, мог рассказать и о самом потерпевшем, и о Фаине, и вообще обо всем остальном, что пока было для Колосова тайной за семью печатями. Если бы, конечно, захотел. Захотел помочь следствию. Как и его компаньон и друг — Андрей Балмашов.

О нем, именно о нем, думал Колосов по пути в Яковлево. Это было словно нарочно, непрошенно. Едва он вспоминал Воронцово и всех их, на первый план выходил именно Балмашов. Как он приехал, как вышел из «Мерседеса», как шел по аллее вместе с этой рыжей флористкой Мариной, как встретился взглядом с ним, с Колосовым. Его ловкие руки, собиравшие цветы в букет, так похожий на свадебный. «На свадебный? Вы заметили?», «Он очень любит свою мать…» Колосов словно вновь слышал его негромкий голос. Слышал и свой вопрос: «Вы были знакомы с гражданами Бойко и Сусловым?» — «Которых убили и по поводу которых вы сегодня приехали? Мне их фамилии ничего не говорят».

Ничего не говорят фамилии… Они были с Балмашовым одни в этой конторе, заставленной, заваленной цветами. Его руки справлялись с работой так умело, что ими хотелось любоваться. Подбирали цветок к цветку, безжалостно с хрустом обламывали стебли, удаляя лишнее, обрывали листья.

Он, Балмашов, тогда явно уходил от серьезного разговора. Нес какую-то чепуху. Даже стихи читал. Вроде свои про ту картину-гобелен… Поэт, флорист, надо же с кем довелось общаться. Да к тому же, кажется, и лжец, судя по той выдумке о нападении.

Не было никакого нападения. Он солгал. Точно солгал. Я не могу ошибиться. Я это видел, чувствовал. Этого не было, потому что я был там и не нашел никаких следов.

Колосов закурил. Все, баста. Хватит об этом типе. Лучше подумай, как раскрутить его дружка Тихомирова на разговор. На откровенный разговор, который на этом этапе расследования только и способен пролить свет на происходящее.

Поселок Яковлево был Колосову хорошо известен. Жили в нем люди среднего достатка, небогатые и некрутые. Сдавали дачи на лето тем, кто был способен платить. Два года назад здесь в реке нашли утопленника. Колосов выезжал — сначала думали, что криминалка. Потом, после экспертизы, оказалось, что обыкновенный несчастный случай: мужик перепил и полез купаться. Яковлево славилось рекой не меньше, чем Троицкая Гора своим озером.

У поселкового магазина Колосова ждал участковый. Указал дачу: вон по тому проулку пятый участок. Отчитался, козырнул. Колосов не стал его задерживать — и так помог, сделал все возможное.

Дачка оказалась так себе — деревянной, двухэтажной, самой рядовой подмосковной, каких тысячи. Колосов увидел на участке знакомый «Ниссан». Машина была намного дороже этой съемной «хижины» с застекленной крестиком верандой. «Балмашов виллу себе отгрохал, а что же этот-то отстал?» — подумал он о Тихомирове, открыл калитку и увидел его под яблоней за садовым столом. Тихомиров сидел к нему спиной. Он был в спортивном костюме и кроссовках, на плечи его была накинута старая замшевая куртка. Он что-то чинил — в руках у него был какой-то агрегат с длинным проводом, который он обрезал и зачищал ножом. Нож этот бросился Колосову в глаза: десантная финка с рукояткой, вырезанной из оленьего рога.

Подобные вещи изымались в качестве холодного оружия. И если бы Колосов сейчас только захотел, он бы смог…

Тихомиров, поглощенный работой, погруженный в свои мысли, его не замечал. Лицо у него было помятое, хмурое. Под глазами набрякли мешки. По сравнению с Балмашовым он выглядел просто, если не сказать плебейски. «Он говорил, что они с Балмашовым — друзья детства, — подумал Колосов, — да, так и бывает. Такое только в детстве возможно. Познакомься они в зрелом возрасте, вряд ли стали бы общаться, дружить. Уж слишком разные. Разные птицы, разного полета…»

— Сергей Геннадьевич, — окликнул он Тихомирова.

Но тут как раз налетел порыв ветра. С яблони сорвалась сухая ветка и упала под ноги.

Тихомиров действительно не сразу заметил нежданного гостя. И дело было не в починке поврежденного шнура стабилизатора напряжения, дело было в расстроенных нервах и неотвязной тревоге, терзавшей сердце. Причиной расстройств был утренний скандал с женой — в результате которого жена, хлопнув дверью, уехала с дачи к сестре, а он остался на пепелище с детьми и нянькой. Тревожил его и неожиданный — опять же утренний — звонок Флоранс. Прежде она никогда ему не звонила. Да и как она могла позвонить, когда не говорила по-русски, а он, кроме «тре бьен» и «комси-комса», во французском был практически ни бум-бум? И все же она позвонила ему на мобильный, задыхаясь, что-то быстро-быстро говорила. А когда он взмолился: «Флоранс, же не компран па!!» (Флоранс, я не понимаю!) — бросила трубку.

Как все это было не похоже на Флоранс. На бедняжку Флоранс — робкий призрак замка Шенонсо.

Когда Колосов окликнул Тихомирова, тот как раз вспоминал замок, парк, сады Медичи, мост-галерею. Вспоминал, как они шли с Балмашовым по сырой аллее, засыпанной осенней листвой. И будущее было так смутно, и даже не вырисовывались еще те перспективы, которые открылись впоследствии. Тихомиров вздохнул — ему было жаль того времени. Жаль, что оно прошло — и уже навсегда.

— Сергей Геннадьевич! — повторил Колосов громче.

Тихомиров вздрогнул, обернулся.

— Вы? Здесь? Вот черт… то есть я хотел сказать, доброе утро. Как же вы нашли? Что-то случилось?

— Случилось еще одно убийство. — Колосов сел рядом с ним на скамью.

В саду было неуютно, дуло со всех сторон. Внезапно дверь террасы со скрипом открылась, и на пороге показались женщина лет пятидесяти в брюках и теплой вязаной кофте и два мальчугана в курточках, одинаковые, как горошины.

— Ой, кто это к нам? — спросила женщина. — А я думала, Дарья Денисовна вернулась.

— Светлана, вы занимайтесь своими делами, это ко мне, — ответил Тихомиров.

— Если это насчет работы, пошабашить, то траву надо скосить. Дарья Денисовна ругалась: комаров полно, скосить надо обязательно. Косилка вон в сарае, пусть там возьмет.

— Света, и-ди-те, на ха-уз, — повторил Тихомиров, покосился на Колосова, усмехнулся, видимо, представив его в роли «косильщика лужаек». — Наша прекрасная нянька. Всюду нос сует, всеми командует.

— Я звонил в магазин, мне ваши сотрудницы сказали, что вы здесь, в поселке, на даче с семьей.

— Сегодня пришлось остаться. По семейным обстоятельствам. Так что же случилось? Вы сказали — убийство?

— Убит Голиков.

— Марат?! — Тихомиров привстал.

Тут дверь террасы снова распахнулась, и по ступенькам белочкой запрыгала девочка — тоже в курточке, но постарше близнецов-горошин. Побежала по дорожке прямо к ним.

— Папа!

— Саша, иди в дом, трава мокрая, ноги промочишь.

— Папа, что такое «инновация»? — тоненьким голоском совершенно серьезно спросила девочка.

— Сашка, потом, я занят. Где это ты услышала?

— По телевизору лысый дядя-министр сказал. Вот сейчас.

— После разберемся, я приду скоро.

Девчушка развернулась и юркнула в дом. Колосов, несмотря на то что начал про убийство, удержаться не мог.

— Дочка ваша? Ничего себе, вот это да.

— Любит всякие новые слова. Запоминает с лета. И чтобы все немедленно объяснили. В прошлый раз спросила меня, что такое «извращенец». Тоже по телику услышала в сериале. — Тихомиров посмотрел на Колосова. — Так что же… я не ослышался… Марат убит? Кем? Когда? За что?

— Пытаемся выяснить. Убийство произошло вчера ночью, труп обнаружили утром и довольно далеко.

— Его убили из-за машины? Ограбили?

— Машина цела. А что — только машина, по-вашему, могла быть причиной?

— Я не знаю, — Тихомиров покачал головой. — Настоящий у него был этот, как его… «бумер»… Новый, кажется, и года не ездил. За такие «бумера» сейчас как раз и…

— Его убили не из-за машины. И на ограбление это не похоже.

— Но как же это быть-то могло? Ведь только позавчера он… Да вы его видели у нас позавчера.

— Видел, оттого и приехал к вам первому.

— Ко мне? Поэтому меня и разыскали здесь, на даче? Вы что — меня в чем-то подозреваете?

— Мы выясняем обстоятельства, разбираемся. Но вообще-то это наводит на определенные мысли.

— Что это? — резко спросил Тихомиров.

— Ну как же? Третий уже по счету клиент вашей фирмы — покойник.

— Но мы-то тут при чем? Вы что, и тех двух… тех, про которых вы расспрашивали… Но… Но мы сами, точнее, Андрей сам обратился к вам, вы забыли? Мы же приезжали к вам по поводу нападения на него!

— Сергей Геннадьевич, погодите. Не волнуйтесь так. Успокойтесь. Это дело криком не решишь и не поправишь, только увязнешь глубже.

— Вы уже увязли в этом деле? — спросил Тихомиров.

— Третье убийство по счету, а вы как думали? И все трое ваши постоянные клиенты. Если не сказать больше — знакомые.

— Но те двое… они… они ж просто покупали у нас цветы. А Марат… он тоже покупал.

— Он был вашим адвокатом, защищал интересы вашей фирмы в суде.

— Ну да, и выиграл для нас арбитраж. Точнее, не он один, была целая банда… то есть группа адвокатов, но он играл в ней ведущую роль. Очень помог нам, — Тихомиров нервно вертел в руках финку (на которую Колосов до поры до времени внимания не обращал). — За что его убили? Кто мог желать ему смерти? Он был такой… Господи, да он же был всеобщий баловень, любимец. Бабы его просто обожали. Он был очень успешный парень, но ко всему — и к успеху своему — относился легко. И к деньгам относился легко. Взаймы давал. Охоту очень любил. Помните, позавчера хвастался, что кабана уложил?

— Помню. Про кабана как раз помню, — Колосов кивнул. — Кстати, при осмотре мы нашли его охотничью клубную карточку. И еще один предмет нашли.

— Какой предмет?

Колосов помолчал. Нет, об этом чертовом искусственном цветке потом. После. Ехал за консультацией к компаньону флориста, но что-то вот не хочется тут ее получать. Теперь не хочется — а причиной тому вот эта штука десантная с длинным лезвием и роговой рукояткой.

Колосов протянул руку к финке.

— Между прочим, это считается холодным оружием, Сергей Геннадьевич.

— Нож? Он у меня тут, на даче. Провод вот хорошо режет.

— С вашего позволения, заберу, — Колосов взял финку. — Меньше неприятностей вам. А то и сюда участковый нагрянет, составит протокол.

— Но позвольте, это же… да я этим ножом всегда чего-нибудь делаю.

— Всегда? — Колосов усмехнулся криво. — Ладно, проверим. (Он подумал: паковать финку в пакет как вещдок сейчас на глазах Тихомирова нецелесообразно. Ничего, экспертиза скажет свое слово и без упаковки. И если обнаружатся следы крови первой группы, то… В общем, это будет новой темой для интересной беседы, так как первая группа крови как раз у покойного Голикова.)

— Скажите, вы хорошо знали Марата Голикова? — спросил он, переводя разговор на другую тему.

— Он был нашим клиентом, нашим адвокатом, помог нам, иногда приезжал. Нечасто, но заглядывал. Он не был моим приятелем, но мы были знакомы, общались.

— А Балмашов?

— Андрей? И он тоже, конечно.

— Но он был ближе с Голиковым?

— Да нет. Когда шел процесс, по судам с Маратом таскался я.

— Ну а гражданка Пегова Фаина?

— При чем тут Фаина? Вы и в прошлый раз про нее все спрашивали.

— Бросьте, она на наших с вами глазах увезла Голикова из Воронцова. Балмашов ваш еще что-то про романтическое похищение брякнул. Они провели вместе вечер, ночь. А потом его убили.

— Откуда вы знаете, что они провели вместе ночь? — спросил Тихомиров.

Колосов пожал плечами. Он допустил непростительную оплошность. Сказал фигуранту больше, чем надо. А тот его сразу подловил.

— У нас есть свидетели, — нашелся он. — И это установленный факт.

— Вряд ли Фаина стала бы… — Тихомиров пожал плечами. — Ну да, слухи-то про них ходили, но это давно было, в прошлом. И вообще, у Марата было столько баб, что…

— Она его увезла позавчера на наших с вами глазах. Что, разве нет?

— Да-то, да, но… А как его убили?

— Застрелили.

— А где? Неужели у нее?

— Его машину и следы крови мы обнаружили у дома, где проживает его мать. Видимо, он ехал к ней, но не доехал.

— Ехал к матери? Вообще-то, это на Марата похоже. — Тихомиров кивнул. — У него к матери было какое-то особое отношение. И это в глаза бросалось. Цветы ей покупал постоянно. Очень дорогие композиции заказывал. Потом… когда мы судились, он после каждого заседания и в перерывах ей постоянно звонил и, если в деле был хоть малейший прогресс, не хвастался, нет, а… Ну, словно ему было важно малейшее ее одобрение.

— Похоже о нем говорил и ваш друг.

— Андрей?

— Да, Балмашов. Кстати, а где он сейчас? В магазине ничего о нем не знают.

— Он в Старогрязнове.

— На вилле у Гурнова?

— Он там работает взасос. Ему инсталляция в оранжерее заказана сложная, — ответил Тихомиров. — А потом еще там надо найти решение по ландшафтному дизайну. Андрей всерьез хочет попробовать себя в ландшафтном дизайне. Гурнов вознамерился поручить ему разбивку и обустройство парка.

— Про ландшафтный дизайн он не упоминал, — хмыкнул Колосов. — Вообще друг ваш — человек необычный. Его о простых вещах вроде спрашиваешь. Например, знал ли он убитых? А он все в какие-то высшие сферы воспаряет. Позавчера, например, читал мне свои стихи.

— Свои стихи вам? — В голосе Тихомирова Колосову на миг почудилось скрытое презрение, но он решил опять же до поры до времени на это внимания не обращать.

— Ага, стихи про картину, что у вас на стене в офисе висит. И у него дома тоже.

— Пуссен его вдохновляет. Мне и самому «Царство Флоры» нравится, — ответил Тихомиров. — И я хорошо помню, как Андрей мне читал стихи о нем… о них… Еще в школе это было, перед самым выпускным… У меня девчонка была, от Цоя тащилась, я шальной был, дурной такой… А Андрюха… Ему безумно нравилась эта картина. И до сих пор нравится. Она всегда с ним — как талисман удачи. Как источник творческого азарта, если хотите. Он — художник, мастер. Поймите, его нельзя мерить обычной меркой. Он подпитывает себя в творческом плане, в том числе и картиной Пуссена. А тот в свою очередь тоже подпитывал себя — только «Метаморфозами» Овидия — это же его сюжет, его персонажи там, на картине. Так все творческие люди поступают, все гении, если хотите.

— Балмашов — гений?

— Да, — Тихомиров серьезно кивнул, — Андрей… Да что там говорить, мы ему все в подметки не годимся.

Колосов посмотрел на него.

— Вы верный друг своего друга, — сказал он полувопросительно, полуутвердительно. — Дружба — это хорошо, плохо если…

— Вопросы к Андрею, к нему и адресуйте, я вам не справочное бюро и не армянское радио, — жестко отрезал Тихомиров.

— Ну хорошо, хорошо, Сергей Геннадьевич, вспыхнули прямо как порох. А вот скажите мне, — Колосов улыбнулся. — Где вы были прошлой ночью, а?

— То есть как где?

— Приехали вы домой под утро. И на даче не ночевали?

— Вы что — следили?

— А как раз ночью был убит гражданин Голиков.

— Да вы в своем уме?

— В своем, не в чужом. Вы же про друга не хотите рассказывать своего, так расскажите о себе. Главное, что следствие интересует. Что следователь прокуратуры на допросе непременно спросит.

— Следователь на допросе?

— А вы как думали, дорогой, три убийства, и все покойники — клиенты вашей фирмы. Каково?

— Нет, все же вы во как увязли в этом деле. — Тихомиров чиркнул себя по шее. — Как же заявление насчет нападения на Андрея?

— Не было никакого заявления. Никто не писал, отказались. — Колосов развел руками. — И следов что-то материальных никаких не нашлось, аж чудно. Но вы тоже уклоняетесь от темы, хоть и стихи про Флору не читаете. Так где вы были прошлой ночью?

— Я обязан отвечать?

— Я бы вам советовал.

— Я не буду отвечать.

— И все же, Сергей Геннадьевич, я вам настоятельно советовал бы.

— Я отвечу, если вы ответите мне на один вопрос.

Колосов усмехнулся. Один вопрос. А они любят спрашивать: «Почему мы не можем выращивать коноплю и мак?», «Кто сказал, что нельзя убивать?». Два человека — два товарища — два вопроса. Такие разные люди и так сходны в своей любознательности…

— Вот вы здоровый, крепкий, сильный. — Тихомиров смерил Колосова взглядом. — Вот скажите… Скажи мне, ты без женщины, без бабы сколько можешь?

У Колосова чуть челюсть не отпала: великие пираты, он что… на полном серьезе?

— Погоди, я тебе сам отвечу про себя. Честно. Я — вот я не могу, не то что долго, а вообще не могу обходиться. Я русский человек, — Тихомиров повторил это в какой уже раз, подкрепляя ударом кулака по столу. — А она… моя жена… Она хорошая, хорошая женщина, но… хрен его знает, что произошло, она второго ребенка не хотела никак. Ну, никак. А родила двойняшек. Роды тяжелые были. Такие, что не дай бог никому. В общем, напугалась она до жути. Смерти напугалась. Вышла из роддома — как отрезало ее от меня. Четвертый год так живем, мучаемся. Я уж и так и этак — ничего. Не то чтобы я ей опротивел, но… Боится она, не хочет. А я… тоже не могу. Я-то что должен делать?

— Вы хотите сказать, что у вас есть другая женщина?

— Другую Даша не потерпела бы, — Тихомиров покачал головой. — Да и мне другая не нужна. Я ее люблю, несмотря ни на что. Она вон каких детей мне родила. Она мать, моя жена. Но баба мне, извините, потребна. Я ей говорю: договоримся — я тебя обеспечиваю полностью, ты моя жена, никогда я от тебя не уйду. Но войди и в мое положение. Позавчера ночью взял одну на Лениградке… Ну, из этих, что стоят там, мужиков ловят. Домой привез на квартиру, думал — побалуемся часок-другой, и финита. Да уснул, дурак. Проснулся — за окном уж рассветает. Пока до дачи домчал. А тут уже скандал: где, с кем, сволочь, подонок. Это я-то подонок? — Он горько усмехнулся. — Я жертва обстоятельств. А она… в общем, жена характер показала, уехала, бросила нас тут, спасибо, няньку с собой не прихватила. А то бы я вообще с ума со своими бандитами сошел.

— Вообще-то это не алиби, — сказал Колосов. — Звали-то как вашу ночную бабочку?

— Хрен ее знает. Кажется, Наташка. Они там все Наташки. А что, будете проверять? — Тихомиров покачал головой. — Поедем на Лениградку, может, я ее там и найду, узнаю. Не по морде, конечно, скорее по ляжкам да по ж…

— Па, ну ты скоро? — Из-за двери террасы снова высунулась девочка Саша, горошины-близнецы теперь были уже при ней. Улыбались от уха до уха — отцу, да и Колосову в придачу.

Глава 20 СЮРПРИЗ ОТ ФАИНЫ

Катя собиралась поговорить с Колосовым сразу же после утренней оперативки, но тот сначала был у шефа, а затем вообще уехал из главка. Клубные новости пришлось пока отложить. А Катя не знала, куда деть себя от нетерпения. Бессонная ночь — вот странность — физически на ней никак не сказалась. Вернувшись из клуба (Анфиса поехала к Кате, потому что до Фрунзенской набережной на такси было ближе, чем до родного ей Измайлова), они приняли горячий душ, напились крепкого кофе и встретили рассвет, треща как сороки, обсуждая увиденное и пережитое. Анфиса кляла себя за то, что в острый момент конфликта позабыла про камеру: «Вот снимки бы вышли, как та на нас с ножом кинулась, а Фанька наблюдала». В семь часов в квартире раздался звонок. Катя схватила трубку, предчувствуя… Звонил не Драгоценный, звонил Мещерский. Храбрился, бормотал: «У нас все хорошо. Отдыхаем. Как ты?» — «Сережа, что там у вас творится? — не выдержала Катя. — Я же чувствую, не обманывай меня». — «У нас? Ничего такого, все нормально, не беспокойся. Тут кругом горы и вообще, знаешь, очень красиво».

Анфиса только хмыкнула: ништяк, ты же видишь — оба живы-здоровы. Ну, может, малость горилки перепили. Но Катя… Тревога, которую она все эти дни гнала от себя, вырвалась наружу. Что-то должно случиться. Она не могла объяснить себе ЭТО словами. Что-то случится. И это надо предотвратить. Спасти.

Но кого? Кого и от чего надо было спасать? Драгоценного, о чьем местонахождении там, в Карпатах, она имела самое смутное представление? Или же…

На работе, прежде чем засесть за очередную статью для «Криминальной хроники», она спустилась в розыск. Справилась в отделе убийств — установлено ли, какое растение имитировалось тем пластиковым цветком, извлеченным из трупа Голикова. Но каких-либо данных от экспертов еще не поступило.

В отделе убийств кипел ажиотаж: все были заняты какой-то машиной. Катя поначалу не поняла. Потом прислушалась — колосовские коллеги связывались с МЧС и службой Мосводоканала, вызывали водолазов и кран.

— В чем дело? — спросила она одного из оперативников.

— На Левом берегу в Химках, в речном затоне у Кольцевой, машина обнаружена, милицейская «Волга». Видимо, угнанная, затопленная. С катера патруль заметил, чуть не наскочили на нее, как на риф, — объяснил тот. — Никита Михайлович распорядился, как поднимут, осмотреть тщательно салон и багажник. Это ведь совсем близко от железнодорожного моста, где тело нашли.

Катя недоверчиво выслушала: милицейская «Волга»? Какой идиот рискнет угонять именно такую машину?

Она написала очерк, набросала план еще одной статьи. Отвезла материалы в журнал, вернулась в главк. И столкнулась с Колосовым в вестибюле — он тоже только что приехал.

Как часто они сталкивались вот так — случайно, а может, в этом была какая-то закономерность?

— Никита, у меня новости по Фаине Пеговой, — сказала Катя. — Я вчера с ней пыталась познакомиться, да не слишком удачно.

— Пойдем пообедаем, а? — Колосов выглядел задумчивым.

Они вышли из главка, перешли на противоположную сторону Большой Никитской. Устроились на летней веранде кафе у консерватории. Колосов заказал себе и Кате по бифштексу с картошкой и жареным луком.

— А где ты был? Я тебя с утра разыскивала. — Катя решила, что свой жареный лук отдаст ему.

— Тихомирова на даче навещал, — ответил он. — Ну, и что с Пеговой?

Катя рассказала все. Про приятельницу по имени Аля и про нож — особо.

— И там тоже был нож? — Колосов хмыкнул. Финку, изъятую у Тихомирова, он успел на обратном пути уже забросить в ЭКУ на экспертизу. — И она на вас с Анфисой бросилась?

— Она нас… как бы это сказать… приревновала к Пеговой. — Катя почувствовала, что ей как-то неловко, некомфортно. — Этот клуб, «Сто сорок по Фаренгейту», — эксклюзивный для лесбиянок. И они — Фаина и эта ее психоватая…

— Ойцева ее фамилия, кстати, в прошлом — профессиональная спортсменка, бронзовая призерка по биатлону.

— Призерка? Они — лесбиянки. Ты сам говорил — живут в одной квартире. И это как-то не вяжется с тем, что ты рассказывал про Фаину и покойного Голикова.

— Она умыкнула его на моих глазах из оранжерейного царства, — ответил Колосов. — Подружку свою кинула, не моргнув глазом.

— Но, Никита…

— Может, сейчас она и лесбиянка, а до этого имела связь с Голиковым. Косвенно это подтвердил Тихомиров. И Арнольду-Бойко башку крутила. Занятная баба, — Колосов усмехнулся, словно вспомнил что-то. — Ладно, сегодня будем выяснять.

— Сегодня? Ты хочешь сказать…

— Дома она сейчас, отсыпается, видно. Часикам к пяти мои орлы ее сюда, в главк, доставят. Пора ближе знакомиться с такой неординарной фигурой.

— По мнению Анфисы, она типичный нарцисс.

— Чего? Это в смысле привлекательности?

— В смысле самовлюбленности, самолюбования, — ответила Катя. — Есть такой греческий миф о Нарциссе, он был влюблен в самого себя, точнее, в свое отражение в воде. Нимфа Эхо любила его, но он ею пренебрегал, ей оставалось лишь повторять за ним его же слова. Кстати, они оба изображены на той картине.

— Какой еще картине? — Колосов хищно кромсал ножом бифштекс, сочащийся розовым соком.

— «Царство Флоры», там у них. Ну, у НИХ.

Он взглянул на нее.

— Ты что не ешь? Катя, остынет.

— Да, сейчас, — она кивнула. — Только забери у меня жареный лук.

До вечера она снова занималась у себя в кабинете статьей. А Колосов то и дело звонил в Химки на Левый берег, где поднимали со дна затона машину.

В десять минут шестого с КПП сообщили — гражданка Пегова Фаина Игнатьевна здесь, доставлена. Нужно выписать временный пропуск.

Катя должна была прослушать запись допроса позже — Колосов, как только Фаину Пегову привели, сразу же включил диктофон.

Про себя отметил: внешне фигурантка никак не изменилась. Глаза не заплаканы, не опухли, значит, не слишком скорбела о смерти сердечного друга (или пока еще не в курсе?). Волосы стильно уложены, на лице макияж. (А ведь взяли ее не из салона красоты, а из квартиры. Кто же ее причесывает, красит, как куклу Барби, неужто еще один друг сердечный — Алевтина Ойцева? И вообще, раз они вместе живут, кто у них кто? Кто муж? Кто жена?)

— В чем дело? Я вас, кажется, спрашиваю? В чем дело? Звонят, вламываются в квартиру — собирайтесь, едемте с нами. Это что — у нас опять тридцать седьмой на дворе?! С новым гадом, товарищи?!

Колосов вернулся к реальности (а то малость повело куда-то в сторону) — разгневанная и от этого особенно красивая Фаина обращалась к нему. Стояла, выпрямив спину, игнорируя предложенный оперативниками стул.

Колосов тоже встал из-за стола.

— Майор Колосов, уголовный розыск области, — сказал он. — В Воронцове не успел вам, Фаина Игнатьевна, представиться.

— В Воронцове? У Андрея? — Фаина подняла брови. — Ах да… это были вы? И вы из милиции?

— Я из уголовного розыска. Начальник отдела убийств. И приезжал я к Балмашову в Воронцово в том числе и по поводу вас.

— Меня? Но что я сделала противозаконного?

— Я хотел поговорить с вами о покойном гражданине Бойко. Кажется, вам он был известен под именем Арнольд. Ну, и насчет его работодателя — Суслова Аркадия.

— Я знаю только, что Арнольд… он погиб, его убили. — Фаина наконец-то соблаговолила сесть. Полы ее летнего белого пальто из льна разошлись, и Колосову открылись стройные загорелые ноги в открытых босоножках со стразами на умопомрачительной шпильке.

— Вы давно его знали?

— Около полутора лет.

— Близко?

— Хотела узнать ближе, но не успела.

— А Голикова Марата?

— Марат… а при чем тут он? Они не были знакомы с Арнольдом. Я бы такого знакомства не допустила, — Фаина усмехнулась. — Вообще, у них было мало общего.

— Кроме одного — они оба покойники.

— Что?

— Ваш знакомый, ваш приятель Голиков Марат Евгеньевич застрелен.

— Марат застрелен?! Как и Арнольд? — Фаина закрыла губы рукой. — Боже… боже мой… как же это… Нет, это неправда. Вы обманываете, разыгрываете меня.

— Он мертв, вот снимки с места происшествия, — Колосов бросил на стол фотографии.

Фаина наклонилась над ними и вскрикнула. Отвернулась. Реакция ее вроде бы вполне соответствовала ситуации. Однако Колосову она показалась все же излишне нарочитой, театральной — эти жесты, словно заученные на сцене или под объективом камеры.

— Когда это произошло? — спросила она.

— В ту ночь. Когда он уехал от вас.

— От меня? Откуда вам это известно? Он у меня не был.

— Он у вас был, Фаина Игнатьевна. И не надо отрицать очевидные факты. — Колосов проверил в ящике стола диктофон. Позже с Катей они фраза за фразой проанализируют ее ответы, ее тон.

— Да, конечно, если вы откуда-то знаете… Он сам сказал перед смертью? Он не сразу умер, да? Был какое-то время жив? — В ее глазах, таких гневных и презрительных минуту назад, читалась лихорадочная тревога.

— Нет, он умер сразу. В него выпустили три пули.

— Боже… И в Арнольда тоже стреляли. Я думала, что его убили… ну, те люди его круга, с которыми он общался. Он ведь сидел в тюрьме. И он этого не скрывал. Но Марат… Боже, что теперь будет с его матерью? Она этого не переживет.

— Вы знали его семью?

— Мы какое-то время жили вместе, — ответила Фаина. — Потом расстались. Но мы поддерживали ровные дружеские отношения, хотя и виделись потом редко.

— А что же, там, в Воронцове, решили вспомнить старое?

— Все произошло совершенно случайно, — Фаина скромно потупилась. — Я ехала туда по делу и не знала, что встречу его там.

— Почему он уехал от вас среди ночи?

— Это некорректный вопрос, молодой человек.

— Это важный вопрос. Останься он у вас до утра, он был бы жив. Наверное.

— Он всегда был хозяином своих поступков. Хотел — оставался, хотел — уходил.

— Вы поссорились?

— Нет, мы не ссорились.

— Так почему же он уехал? Почему помчался от вас не к себе на квартиру, а к матери на Краснопресненскую?

— К матери? — Фаина помолчала. — Надо же… Он всегда убегал к ней. К маменьке под крыло в трудные моменты жизни.

— Ночь с вами стала для него трудным моментом?

— Думайте, что хотите. — Она отвернулась. — Он просто уехал. А я не стала его удерживать. Считайте — это моя вина.

— Только это?

Она молчала.

— Только это ваша вина, Фаина Игнатьевна? — повысил голос Колосов. — А не странно вам, что люди, которые, как бы это сказать… входят с вами в контакт, испытывают к вам чувства, вдруг умирают один за другим?

— Это вопрос ко мне?

— Вам не кажется это странным?

— Меня это пугает.

— Бойко, Арнольд, присылал вам цветы?

— Иногда.

— А Голиков?

— Мы не виделись с ним очень давно.

— Значит, от него вы букетов из «Царства Флоры» не получали?

— Нет. А при чем тут это?

— Арнольд присылал, привозил вам всегда только живые цветы или же искусственные тоже?

— Искусственные? Я не понимаю. Искусственные обычно покупают для кладбищ.

— Для мертвых? — Колосов прищурился. (Черт, а это мысль. Что она — просто так сболтнула или что-то знает про искусственные цветы?)

— При чем тут цветы? Тут можно курить? — Фаина достала из сумки сигареты. — Я в себя никак не приду.

Колосов щелкнул зажигалкой, она подалась вперед, прикурила. Он ощутил аромат ее духов.

— Скажите, Фаина Игнатьевна, ваш отец…

— Он умер.

— Я это знаю.

— Мы с мамой с ним не общались. Я знаю, каким будет ваш вопрос. Я знаю, кем был мой отец. Да, он был судим и сидел. Но моя мать порвала все отношения с ним, еще когда я была девчонкой. Последнее известие о нем было, что он скончался. — Щеки Фаины вспыхнули. — Я не была на его похоронах. Я вообще все эти годы старалась забыть, что у меня был отец.

Колосов молчал. Этой тирадой она ответила на все. Или почти на все.

— Вам стыдно было иметь такого отца?

— Стыдно? Да, если хотите. Я публичный человек. Иногда ко мне приезжают журналисты. Спрашивают, не как вы, конечно, но тоже интересуются многим, личной жизнью, например. И что я должна отвечать: что мой отец был уголовник? Что он сидел несколько раз?

— Кстати, а вы знаете, за что он был судим?

— Смутно. Мама об этом особо не распространялась. Я только знаю, что за какие-то хищения. У нас была полная конфискация. Забрали вещи, картины, а до этого у нас было много хороших вещей, я это помню, хотя и была еще мала. Да что вы понимаете? Он мне сломал жизнь — мой отец. Меня не приняли в университет из-за него. И из театральной школы меня вытурили, когда узнали, что он сидит. Но при чем тут, вот сейчас, он?

— Арнольд никогда не проявлял интереса к вашему отцу?

— Нет.

— Но он знал, чья вы дочь?

— Знал. Кажется, знал. Они… эти… ну эти… они же все друг про друга знают.

— Но Арнольд был залетный, гастролер.

— Что? Я не понимаю.

— Дела, по которым он был судим, проходили на Дальнем Востоке, в Сибири. А в Москве он…

— О, у него и в Москве были связи, — усмехнулась Фаина, а Колосов мысленно послал проклятие нерасторопному агенту Пашке Губке, который знал (или прикидывался) меньше, чем эта гламурная дива.

— А его босс — Суслов, Аркаша Козырной?

— Это что, его кличка? — Фаина презрительно скривила губы. — Его я вообще не знаю. Видела несколько раз в клубе, когда мы ходили туда с Арнольдом.

— В каком клубе?

— В разных. И, кажется, в ресторане.

— Когда вы видели Арнольда в последний раз?

— Мы редко общались. Поймите, он был человек для меня малоинтересный.

— Он был в вас безответно влюблен, так, что ли? — Колосов усмехнулся.

— Он был мужчина. Я ему нравилась, и я это знала. Но мне он — такой, — Фаина взмахнула рукой, — не был нужен. Совершенно, поверьте мне. Но он не хотел ничего понимать. Был настойчив, хотя и корректен. Вообще его гориллоподобная внешность была довольно обманчива. Мне иногда было даже жаль его.

— Так когда же все-таки вы виделись с ним в последний раз?

— В конце мая он прислал мне цветы. И… нет, потом мы не виделись. Он только звонил. Приглашал меня на неделю в Сочи, но у меня были другие планы. А потом я узнала, что он убит.

— От кого?

— В клубе сказали, — Фаина выпустила изо рта колечко дыма. — Не помню кто.

— Случаем не в «Сто сорок по Фаренгейту»? — Колосов наконец-то решился использовать самую свежую информацию.

— Нет, в другом, — Фаина посмотрела на него с вызовом. — А что — это важно?

— В деле о трех мертвецах все важно. И как знать, какой самый незначительный факт может помочь следствию. Фаина Игнатьевна, вы ведь хотите помочь следствию?

— Конечно. Но чем? Хотя… Нет… нет… нет. — Она покачала головой, словно отгоняя какую-то мысль.

— Мы опросили обслугу клуба, в котором сегодня ночью вы были со своей подругой Алевтиной Ойцевой. Тот самый клуб «Сто сорок…», — Колосов сочинял на ходу. — Так вот, по показаниям свидетелей, там, в клубе, между гражданкой Ойцевой и другими посетительницами возник конфликт. И Ойцева даже угрожала посетительницам ножом.

— Боже мой… но это же так глупо…

— Более того, ряд свидетелей показал, что, по их мнению, гражданка Ойцева приревновала вас к этим самым посетительницам. И угроза была реальной, она угрожала убийством.

— Аля очень вспыльчива. Импульсивна.

— Она занималась раньше спортом?

— Да, бегала на лыжах. Называется «биатлон». Ушла из спорта после травмы.

— В биатлоне не только на лыжах бегают, но еще и стреляют. Ойцева метко стреляет?

Фаина подняла голову. Вот сейчас она не притворялась, не играла — она действительно была ошеломлена.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила она тихо.

— Я задам вам тот же самый вопрос: вас не удивляет, что люди, которые к вам неравнодушны, умирают?

— Я не знаю. Она действительно отлично стреляет. И она порой очень резка, но… Вы что, в самом деле решили, что… — Фаина снова прижала ладонь к губам. — Нет, я и думать про такое не хочу.

— Думать всегда полезно, Фаина Игнатьевна, — назидательно изрек Колосов. — Вот взгляните на фото еще раз. Это Голиков, а это вот Арнольд и Суслов. Их застрелили — всех троих. А Голикову еще и нанесли рану холодным оружием. Возможно, ножом. Ничего не хотите добавить к сказанному?

Фаина молчала. Закурила новую сигарету. Взяла со стола снимок, где крупным планом было запечатлено обезображенное, окровавленное лицо Марата Голикова.

— Я никогда никому не хотела причинять зла, — тихо сказала она.

— Охотно в это верю.

— Я должна вам помочь?

— Это было бы здорово, — Колосов усмехнулся.

— Ладно. Попробую. — Фаина открыла сумку, порылась там. — Вот. Это валялось у нас в спальне на полу. Выпало из Алькиной косметички.

И она решительным жестом выложила на стол перед Колосовым патрон.

Глава 21 ПОДСОЛНУХ

Сергей Тихомиров, как только Колосов покинул дачу, сразу же позвонил на мобильный Балмашову. Рассказал обо всем.

— Этот дотошный опер спрашивал, где я был прошлой ночью. Андрей, ты слышишь?

— Я слышу, слышу.

— Я подумал, ты отвлекся, не слушаешь меня.

— Я сейчас в Старогрязнове, на вилле Гурнова. Тут Марина приехала, привезла то, что я просил. Ну и что же этот опер?

— Он меня выслушал и сказал, что это не алиби, — усмехнулся Тихомиров. — Да еще моя Дашка, как назло, фортель выкинула, закатила мне сцену ревности, удрала… Но, черт возьми, как такое могло случиться с Маратом? Какой он был, ты помнишь? И чтобы вот так глупо пропасть, не за понюх табаку… Вот живем, а? Андрей, этот опер про тебя спрашивал. Так что жди, наверняка припрется.

— Что ж, встретим его.

— Мне утром Флоранс звонила. Я ничего не понял, чего она хотела.

— Она… ну, ты сам понимаешь, очередной заскок. Не обращай на нее внимания. Сейчас закончу тут и поеду домой. В чувство приводить.

Балмашов разговаривал с Тихомировым, сидя на верхней ступеньке стремянки, установленной в той самой оранжерее, где составлялось декоративное зеленое панно, некогда так поразившее Колосова. Сейчас оно было готово примерно на две трети. Посреди оранжереи в деревянных ящиках горой были навалены пластиковые емкости с землей — уже использованный материал.

Возле стремянки стояла Марина Петровых. Она только что приехала в Старогрязново на машине. Позади нее переминался с ноги на ногу один из китайцев — помощников Балмашова. Он держал в руках точно такие же пластиковые емкости, но уже с растениями.

Марина терпеливо ждала, когда Балмашов закончит разговаривать. Смотрела на него снизу вверх. На ней был яркий оранжевый топ, который она купила в одном из магазинчиков в Иерусалиме, и коричневая юбка в стиле «хиппи», расшитая стеклярусом и ракушками. В последнее время она зачастила в солярий и даже записалась на прием к дорогому дантисту с целью отбеливания зубов. Не то чтобы она решила претворить в жизнь тот лукавый совет Тихомирова по изменению своего имиджа, но все же…

Балмашов спрятал мобильный в карман. С минуту задумчиво созерцал зеленое панно.

— Вот, Андрей… Андрей Владимирович, я все привезла. Полынь Стеллера, — Марина обернулась к китайцу и забрала у него емкости, — микробиота и мхи…

— Это никуда не годится.

— Но я выбрала лучшие экземпляры, лучшее, что у нас есть. Ну, если не подходит, можно позвонить в…

— Ни черта у меня сегодня не получается. — Балмашов встал, гибко потянулся на стремянке, балансируя, как акробат, затем спрыгнул. — Не клеится что-то. Только зря вас прогонял сюда из Воронцова, Мариночка.

— Мне это нетрудно. И вообще я рада.

— Чему? — Балмашов обернулся к девушке.

— Не знаю, так просто. День сегодня серый, так грустно было что-то. А потом вы позвонили и… С чего вы взяли, что у вас ничего не получается? — Марина снова сунула горшки невозмутимому китайцу, взмахнула руками. — Это все, — она показала на зеленую инсталляцию, — ново, оригинально!

— Все дерьмо.

— А полынь Стеллера куда вы хотели включить — в центр или вот сюда?

— Хотел, да теперь и это не нужно. Не годится, не поможет. И вообще, Марина, хочется только одного.

— Чего? — Она обернулась к китайцу и сделала жест: ступай, потом.

— Бултыхнуться в горячую ванну и отскрестись мочалкой. — Балмашов взял с рабочей подставки пачку белых салфеток, вытер испачканные землей руки. — Отмыться от этого дерьма.

— У вас глаза красные, усталые, — сказала Марина, — плохо спали сегодня?

— Может быть… Да, Сергей звонил, вы слышали… Он сказал — Марат Голиков погиб.

— Авария? — Марина испуганно заморгала, захлопала светлыми ресницами.

— Нет, не авария.

— Такой молодой!

— Молодой, к тому же заядлый охотник. Он ведь вам, кажется, нравился?

— Мне? Он? Да что вы, Андрей.

— Нет? Ну, значит, я ошибся. Но вы так изменились с некоторых пор.

— Стала лучше или хуже? — спросила Марина.

— Вы сами выбрали этот цвет? Солнечный цвет. — Балмашов кончиками пальцев дотронулся до ее рыжих волос.

— Я подумала… просто… Андрей, если вам не нравится, я стану блондинкой. Хотите? Платиновой блондинкой, как Мэрилин?

— Нет, оставайтесь лучше таким вот… подсолнухом.

— Почему подсолнухом? Я что, глупая, как подсолнух, да?

— Вы умница. Вы вообще редкая девушка. А подсолнух — это я так, к слову. Просто я подумал — это гнусное зеленое болото, — Балмашов обвел рукой инсталляцию, — неплохо было бы разбавить чем-то таким… ярким, цепляющим глаз, бьющим такой вот солнечной, подсолнечной силой… Марина, вы сейчас думаете о том, что я вам сказал?

— Думаю. О чем? — Марина спохватилась.

— О его смерти.

— Но я… нет, то есть да… Это ужасно, конечно. Но он был мне почти незнаком. Я знала, что он ваш адвокат, ваш приятель, клиент. Знала, что он заказывает всегда все дорогое и оригинальное для своей матери и… Нет, я думаю, конечно, смерть… это так страшно.

— Смерть — это не страшно. — Балмашов положил руку ей на плечо. — Когда-нибудь я объясню вам это. И вы поймете. Надеюсь, что поймете.

— Объясните сейчас.

— Нет, это долгий разговор.

— Вы обещали, что покажете мне план будущего парка здесь… ландшафтный проект… И как это будет выглядеть на местности. Мы могли бы пройтись и поговорить.

— Мы поговорим об этом потом, — Балмашов смотрел на ее рыжие волосы. — Вы такая красивая, Марина, золотая. Видно, Иерусалим пошел вам на пользу.

«Это не Иерусалим, это ты, ты, ты!» — хотелось крикнуть ей. Крикнуть прямо ему в лицо, оглушить, схватить за руки, сжать, удержать, не отпустить, не дать уехать отсюда, из этого сада под крышей — из этой чужой, душной, богатой оранжереи. Не отпустить от себя. Но она не крикнула. Поправила очки на носу.

— Я на машине, могу вас подбросить, — предложил он.

— Я тоже приехала сюда на машине, — сказала она. — А как же быть с полынью Стеллера и мхами? Везти назад?

— Нет, оставьте здесь. Может, потом пригодятся, если, конечно, я вернусь к этой работе.

— Вы хотите отказаться от панно? Но как же это?

— Не берите в голову. И вообще, вам надо меньше работать, больше отдыхать. — Он улыбался. — Марина, вы любите танцевать?

— Я?

— Как-нибудь непременно отправимся с вами в клуб, потанцуем. Как вам идея? Не откажетесь от моего приглашения?

Марина молчала. Что это с ним произошло? Раньше он никогда не высказывал таких вот потрясающих идей. Потанцевать? И только? Она буквально пожирала его взглядом сквозь затуманенные очки. «И это все, что вы… Что ты можешь мне предложить? А ведь я для тебя готова…»

Она видела только его в этот миг. Оранжерея, китайцы, смерть адвоката Голикова, мхи и полынь Стеллера — весь мир вдруг перестал существовать.

— Марина, если мне будут звонить, разыскивать меня, — донесся до нее голос Балмашова, — например, из милиции… скажите, что я поехал домой, к жене.

Глава 22 ВЕРДИКТ БОТАНИКОВ

Запись в диктофоне кончилась. Голос Фаины смолк. Катя, слушавшая напряженно, внимательно, тоже молчала.

— Вот так и сдала свою пассию Алевтину и бровью не повела, — подвел итог Колосов.

— Что с той «Волгой»? Достали ее со дна наконец? — спросила Катя после долгой паузы.

— Подняли. Угнана, затоплена, в багажнике эксперты обнаружили следы крови, там будет биологическая экспертиза на группу и на ДНК.

— Чья это машина — наша или московская?

— Если бы наша была, тут бы все уже удостоверения на стол положили. «Волга», как мы установили, принадлежала ППС Каляевского ПОМа, владимирский номер, угнана две недели назад.

— Две недели? И ее не хватились? А что с патроном? Вы его проверили?

Колосов достал из ящика стола прозрачный пакет для упаковки вещдоков. Патрон был внутри. Потом он извлек еще один пакет с упакованным там ножом. К пакету были подколоты документы.

— Патрон винтовочный, — сказал он. — И калибр другой. Тот, кто стрелял в Аркашу с Арнольдом и в Голикова, пользовался другими игрушками.

— Другими? Господи, Никита, я окончательно запуталась. А нож-то чей? — спросила Катя, разглядывая рукоятку из оленьего рога.

— Я же тебе говорил: у Тихомирова изъял. Приехал к нему, а он с этим ножом мастера Самоделкина изображает. Я изъял на предмет исследования. Ногу-то Гликову уродовали ведь чем-то.

— И что эксперты сказали?

— Ничего. Следов крови на лезвии нет. И вообще, само оно не той формы. Здесь у нас обычное — прямое, а в случае с адвокатом-охотником раны наносились колюще-режущим предметом с коротким и кривым лезвием. Так что пустышка за пустышкой, — Колосов хмыкнул. — Эх, а как бы хорошо было этого флориста Серегу Геннадьевича в камеру забить на семьдесят два часика предвариловки.

— Ты что — подозреваешь Тихомирова?

— Я справки навел об обоих. Люди с высшим образованием, обеспеченные. У Балмашова дом загородный, Тихомиров с семьей на съемной даче кантуется, а сам, оказывается, тоже себе участок земли прикупил, строится активно на Клязьме. Так что, Катюша…

— Алю эту будешь допрашивать?

— По пульке-то? А как же. Завтра. Хотел, чтобы ее с утра пораньше привезли, пока ее Фаина дражайшая дрыхнет, но меня в министерство вызывают срочно.

— Ой, а я тоже завтра с утра в министерстве. Там награды сотрудникам вручают за мужество и героизм, я очерк об этом должна накатать. — Катя посмотрела на Колосова. — Никита… это что же, и тебя там награждают?

Колосов убрал вещдоки.

— Ну, значит, завтра я тебя из министерства в главк довезу, — ответил он (сама скромность и благородная сдержанность).

— Никита, да это же здорово! — Катя обрадовалась. — Это за мамоновскую эпопею, да? Давно пора было наградить. Анфиса мне все уши прожужжала про тебя, она тебя героем считает.

— Катя, ладно, все — ша! Эту тему закрываем, — Колосов зарделся. — Я сейчас к следователю в прокуратуру, запись допроса еще раз с ним послушаем, порешаем — что и как дальше.

— До завтра, Никита, встретимся в торжественной обстановке под звуки духового оркестра. — Катя была уже в дверях. — А ты в форме будешь? Я тысячу лет тебя в форме не имела счастья лицезреть. На мобильник непременно сфотографирую, Анфиса потом размножит, растиражирует.

В милицейском мундире Катя видела Колосова, дай бог памяти… да, точно вот на таком же торжественном вручении наград за служебную доблесть. В форме начальник отдела убийств смотрелся неплохо, только вот фуражка ему катастрофически не шла.

Первые пафосные строки будущего очерка о награждении сложились сами собой, точно стихи или пародия. Катя спешила к себе в кабинет, чтобы запечатлеть в «Ворде» осенившее ее «героическое вступление». Потом она вспомнила Мамоново-Дальнее, то проклятое кладбище, ржавые покосившиеся кресты и ограды, раненого, едва стоявшего на ногах Никиту и устыдилась сама себе — своей чертовой легкомысленности.

Нет, подобный очерк надо начинать совсем, совсем по-другому. Задумавшись, она едва не налетела на лестнице на Сашу Иванова, лейтенанта колосовского отдела. Тот, зажав под мышкой папку с какими-то бумагами, любезничал с молоденькой сотрудницей информационного центра.

— Екатерина Сергеевна, отчет из ЭКУ, помните, вы просили сразу вам сказать, как получим. Это по цветку. — Лейтенант Иванов зашуршал листами в папке.

— Готово уже? Ну, и что это за муляж? — Катя заглянула через его плечо в отчет.

— Эксперты обращались на биофак МГУ, возили в Ботанический сад эту штуку, что была в ране Голикова. Вот тут заключение, — лейтенант нашел нужный абзац в конце. — «С большой долей вероятности можно предположить»…. так… «имитация цветка анемона»… «Это анемон малоазийский. Широко распространен на Ближнем и Среднем Востоке — в горных районах Ливана, Сирии, Иордании, Турции. В декоративном садоводстве используется активно, период цветения с начала февраля по апрель-май».

Катя внезапно почувствовала, что ей не хватает воздуха.

— Кто подписал заключение? — спросила она, справившись с волнением.

— Полянский Борис Михайлович.

Полянского — старшего эксперта ЭКУ, эрудита и книгочея — Катя знала давно, не раз делала о нем очерки для журнала «Милиция».

Прямо тут, на лестнице, под удивленным взглядом лейтенанта, она отыскала в мобильном телефон эксперта и перезвонила. У Полянского был бархатный актерский баритон.

— По убийству Голикова? — переспросил он. — Екатерина Сергеевна, там вывод бесспорный, мы консультировались с профессором Суровцевым с биофака. Имитирован с большой точностью анемон малоазийский. Если помните миф о любовнике богини Афродиты охотнике Адонисе? Он погиб от раны, нанесенной кабаном. Цветок анемон, согласно мифу, вырос из его крови. В древности был весьма популярен его культ. Анемон же широко распространен на юге, на Ближнем Востоке это один из символов наступающей весны. Имитация выполнена из искусственных полиматериалов, судя по всему, работа не наша, сделано где-то за рубежом. Возможно, в Италии или Франции.

Глава 23 ГВОЗДИКИ

Это была уже вторая по счету бессонная ночь — Катя ворочалась на постели, садилась, ложилась. И опять вставала, шла на кухню, смотрела в окно. С балкона, выходившего на Москву-реку, тянуло зябкой сыростью. Ночью снова то и дело моросил дождь. Только под утро она немного забылась, но тревога не отступила. Снилась все какая-то небыль, несуразица. Словно осколки цветной мозаики, которые надо сложить, а они все не складывались, рассыпались. За краткий отрезок сна Катя измучилась больше, чем за все свое ночное колобродство. Осколки мозаики следовало во что бы то ни стало сложить, упорядочить, понять, увидеть всю картину в целом. От этого зависело многое, если не все. Это был единственный путь к спасению…

Кого она должна была спасти во сне, отгадав причудливую головоломку? Катя проснулась и… ничего толком не вспомнила из своего лихорадочного сна.

Зато она помнила другое — она обязана еще раз поговорить с Никитой. Но на торжественном вручении наград в МВД сделать это было невозможно. Когда она приехала на Житную в министерство, в актовом зале все уже были в сборе. Колосова она увидела в большой группе сотрудников — тут были работники МУРа, региональных управлений уголовного розыска. Многих Никита отлично знал. Сослуживцы были обрадованы встречей, шумно переговаривались, шутили. Это был настоящий мужской клуб. Клуб оперов. Мешать им не следовало. Ничего не оставалось, как ждать.

К тому же надо было делать и свою прямую работу. Катя получила пресс-релиз и список награжденных, сверила свои данные. Вместе с сотрудниками министерской пресс-службы взяла несколько блиц-интервью у представленных к наградам сотрудников, вернувшихся из горячих точек. Приехавший вместе с ней в министерство главковский телеоператор фотографировал бойцов ОМОНа, а затем начал снимать на камеру церемонию награждения.

Когда на сцену к министру поднялся за наградой и Колосов, Катя, как и обещала, сфотографировала его мобильным. Пусть будет Никита FOREVER — в парадной форме, с майорскими погонами, медалями, знаками отличия. Никита редкий, Никита непривычный, официально-торжественный.

Министр МВД вручил Колосову орден и букет красных гвоздик. Катя снова подняла мобильный над головой и… замерла. Ей снова как будто не хватило воздуха. Страх… нет, это даже был не страх, этому чувству не было названия. Вцепившись в подлокотники кресла, Катя силилась понять, что же ее так напугало — напугало до дрожи здесь, в актовом зале МВД, при большом стечении народа, при вспышках камер.

Гвоздики… Колосов, спускаясь со сцены, держал свой букет неумело и неловко. Красные головки цветов ярко выделялись на фоне его серого кителя. «Это самый мужской, воинский цветок. Потому-то их и дарят…» — Катя вспомнила не фразу, а голос. О гвоздиках говорила та флористка из магазина в Афанасьевском переулке — Марина Петровых. На какую-то долю секунды Катя словно наяву увидела тот свой ночной сон — цветная мозаика сложилась и… Вот ее снова как будто рассеяло, разметало в разные стороны налетевшим вихрем. Дождь лепестков, вихрь соцветий… Кто расшвыривал их щедрыми пригоршнями, пуская по ветру? Из ночного тумана возникли призраки — она уже видела их когда-то. И у них были имена, она могла не только вспомнить, но и назвать — крокус, смилакс, нарцисс, гиацинт, кифия-подсолнух, эхо и…

Гвоздики росли из капель крови, упавших на землю. Гвоздики — кровь — смертельная рана — рыхлая земля, жадно принимающая в себя все и всех. Где это было — во сне или наяву? И — лезвие, направленное острием прямо в грудь, готовое упиться жертвенной кровью. Чьей кровью?

Как только торжественная часть закончилась, Катя начала проталкиваться к выходу. Никита ведь обещал отвезти ее в главк. Но тут она вновь увидела его в шумной компании коллег-муровцев. Время как раз наступало обеденное. И ясно было, что друзья-опера просто так, без чисто мужского «разговора» в ближайшем баре на Якиманке, не расстанутся. Грешно было отрывать героя-орденоносца от товарищей в такой день, портить ему настроение какими-то своими бессвязными догадками, бредовыми страхами…

Вы когда-нибудь испытывали страх… ужас смерти? Они слышали это вместе с Никитой. Это было сказано, заявлено как девиз тогда, в самый-самый первый раз…

А в главке в розыске уже дожидалась доставленная на допрос Аля — Алевтина Ойцева. Кате, как только она вернулась из министерства, сообщил об этом лейтенант Иванов: «Вот сейчас Никита Михалыч подъедет, и начнем».

Но Колосов приехал только к трем часам — раньше коллеги-муровцы не отпустили. Явился довольный, благодушный, мирный — после обильного дружеского обеда с коньяком.

Катя ждала его в кабинете.

— Сейчас вот переоденусь, и спортсменку эту нашу, биатлонистку, разговорим на протокол. — Колосов распахнул шкаф, оттуда сразу же вывалились боксерские перчатки. — Катя, а ты куда из зала делась? Я тебя искал по всему министерству.

— Где твои гвоздики? — спросила Катя.

— Какие гвоздики? А эти… лютики-цветочки… в баре официантке отдал. Катя, ты чего такая грустная?

— Мне надо поговорить с тобой.

— Поговорим. Вот только девицу раздолбаем на орехи. Слушай, выйди на минутку, а? Я стесняюсь, штаны-то с лампасами надо снять.

— Ты мне так, в парадной форме, больше нравишься, — ответила Катя, думая о своем.

— Серьезно? — Он потер подбородок. — Ладно, как скажешь. Тогда и спать сегодня в кителе лягу.

Он остался в форме, когда привели Алю. А Катя… осталась при нем в кабинете. Казалось, что с ночи, когда эта самая бесноватая Аля там, в клубе, замахивалась на нее ножом, прошло бог знает сколько времени. А ведь прошли всего-то сутки с половиной.

Ойцева, войдя, оглядела кабинет и поначалу Катю не узнала. Но потом… потом глаза ее от удивления расширились, округлились, как у совы.

— Знакомых увидели, Алевтина Викторовна? — осведомился Колосов. — Вот прошу любить и жаловать — капитан милиции Екатерина Сергеевна. Капитан, а вы на нее в нерезвом виде да с холодным оружием.

— Садитесь, — сказала Катя Ойцевой. — Там, в клубе, разговор у нас не получился, пришлось вас сюда вызывать, к нам.

— Я не знала, что вы с милиции. Чего вы сразу не сказали? — Аля нервно теребила в руках спортивную сумку.

Катя смотрела на нее и не чувствовала к ней того прежнего интереса. За то время, что прошло с их первой встречи, многое изменилось.

— Как же это вы, такая красивая девушка, и с ножом ходите? — хмыкнул Колосов. — Женщинам грозите им в общественных увеселительных местах?

— Я не думала… в общем, я не хотела ничего плохого, просто… Пьяная была. Да и какой это нож? Ерунда одна. — Аля махнула рукой.

— Это ерунда? — Колосов показал ей изъятый у нее нож. — Ну, знаете, гражданочка. Это холодное оружие. За его ношение срок полагается.

— Я больше не буду никогда. Честное слово. У вас можно курить?

Колосов мысленно сравнивал ее с той, другой, с Фаиной. «Подруги, сожительницы, любовницы — и совершенно разные, — подумал он. — Как и те, двое товарищей-флористов».

— Мы беседовали с вашей подругой — Фаиной Пеговой, — сказал он. — В курсе вы?

— Да, ее менты забрали при мне. Прямо из дома. Я просто обалдела. Вломились и забрали, как шлюху последнюю. Вы что? Она же… Какое отношение она может иметь к вашим ментовским делам? Она такая популярная, известная.

— А она вам говорила, что ее отец неоднократно сидел?

— Нет. А какая разница? Отец-то ее ведь еще маленькой бросил.

— Сидел не только ее отец, сидел и один из ее ухажеров. Некто Бойко, более известный как Арнольд. Который цветы присылал.

— Он сдох, — процедила Аля сквозь зубы.

Это ее «сдох» заставило Катю, поглощенную своими мыслями, очнуться.

— Не нравился он вам, да? — Колосов вздохнул. — Не повезло парню крупно, погиб, так сказать, в самом расцвете от злодейского выстрела из кустов. А с ним и его босс — Суслов Аркаша, сынка своего новорожденного осиротил, бедолага. Знали вы его, Алевтина Викторовна?

— Видела. В клубе. Фаина мне его показала. Но он вообще ни при чем был.

— А Арнольд, значит, был при чем? А, между прочим, застрелены они оба. Кстати, Алевтина Викторовна, а вы ведь хорошо стреляете, да?

— К чему этот странный вопрос?

— Здесь вопросы я задаю. Стреляете профессионально?

— Я занималась стендовой стрельбой. И биатлоном.

— И в соревнованиях больших участвовали? И призы брали? Что ж ушли?

— Не сложилось у меня со спортом. — Аля суетливо прикурила. — Выкладываться дальше смысла уже не было, у каждого ведь свой потолок есть. Стараться прыгать выше — только здоровье свое гробить. А мне здоровье мое дорого. Жизнь ведь большая.

— И все-таки вы хорошо стреляете? Оцените себя по достоинству.

— Средне.

— Ну в темноте с шести шагов на свет фар не промажете по двум мишеням?

— Что?

— И в темной подворотне в упор тоже не промахнетесь?

— Вы это о чем?

— Вы, Алевтина Викторовна, не догадываетесь разве?

— Чегой-то это я должна догадываться?

Катя смотрела на бледное злое лицо Али. Нет, нет и еще раз нет… Этот фрагмент мозаики, конечно же, важен, очень важен. Вот только должен быть уложен, включен не сюда, а в…

— Давно дружите с гражданкой Пеговой?

— Всю свою сознательную жизнь.

— А одним домом живете давно?

— Наша жизнь никого не касается. Тем более вас.

— Стала касаться с тех пор, как ухажеры гражданки Пеговой мрут как мухи один за другим, — хмыкнул Колосов. — Арнольд с боссом своим, потом некий Голиков Марат…

— Я такого не знаю.

— Как же не знаете, когда на моих глазах в Воронцове… помните Воронцово, оранжереи с цветами, вы на красивой машине и…

— А вы что, там тоже были? — Серые глаза Али снова удивленно округлились.

Колосов понял: она не играет, не притворяется. Она действительно там, в Воронцове на базе, не обратила на него внимания, не заметила.

— Был. И вас видел. И вообще весь этот ваш мюзик-холл наблюдал.

— Какой еще мюзик-холл?

— Театр страстей. Ревновали вы вашу подругу к Голикову Марату ой как жестоко.

— Идите к черту! — выкрикнула Аля. — Вы… это вас уж совсем никак не касается!

— Ножичек ваш эксперты будут исследовать, — сказал Колосов. — И не дай бог на нем хоть пятнышко кровавое будет найдено.

— Там на нем только моя кровь, — бросила Аля. — Моя и ее. Мы сестры с ней, сестры по крови, ясно вам? Кровью своей друг другу клялись, и никто, слышите, никто нас никогда уже не разлучит, никакие паршивые…!

Она выкрикнула ругательство хрипло и гневно.

Колосов невозмутимо выслушал и продолжил:

— И не только ножичек будут эксперты исследовать. Но еще и вот это. — И он показал Але уже знакомый Кате пластиковый пакет с сиротливо заключенным внутри винтовочным патроном.

— Откуда это у вас?

— Узнаете? А говорят, отличить один патрон от другого трудно.

— Откуда это у вас?

— Да вот подруга ваша Фаина поделилась. Принесла и выдала добровольно. — Колосов убрал патрон с глаз долой. — Говорила, что он из вашей сумочки в спальне выпал. Говорила, что пугаете вы ее такими вот своими выходками.

— Все вы лжете, она… не могла она меня заложить.

— Еще такие же винтовочные патроны у вас есть? — Колосов встал.

— Нет. Это мой талисман, оберег.

— А к пистолетам «ТТ»?

— Нет.

— А сами пистолеты?

— Какие еще пистолеты? Вы что?

— Предупреждаю, мы проведем в вашей квартире обыск.

— Да ищите, что хотите, нет там никаких пистолетов.

— Что, в другом месте хранятся? — хмыкнул Колосов. — Екатерина Сергеевна, слышали?

— Лжете вы, не могла Фаина меня заложить, продать, — повторила Аля упрямо. — Радость моя… радость… Не верю я вам.

— Пегова боится и, возможно, подозревает вас в убийствах своих любовников Марата Голикова и Арнольда, — сказал Колосов. — Боится и подозревает. Вот чего вы, уважаемая, добились.

Глава 24 ВЗГЛЯД НА КАРТИНУ

Аля покинула стены розыска с такой поспешностью и таким лицом, что дежурный на КПП, которому она сунула под нос отмеченный Колосовым пропуск — знак свободы («пока что идите гражданка Ойцева, но скоро мы вас снова вызовем»), проводил ее суровым многозначительным взглядом.

Почти бегом она ринулась в направлении Тверской. Возле телеграфа ее окликнул по имени знакомый голос:

— Радость моя! Наконец-то!

На стоянке у телеграфа стоял «Вольво». Стекла были опущены, за рулем сидела Фаина.

Аля ускорила шаг.

— Радость моя, ты что? — Фаина выскочила на тротуар. Зацепилась высоким каблуком за выбоину в асфальте, едва не упала, неловко схватилась за дверь, сломала ноготь. Аля уносилась прочь, не чувствуя под собой ног. — Подожди, ты куда? Я здесь, я два часа тебя жду, там менты припарковаться не дали! Радость моя! — Фаина бросилась за ней, кое-как закрыв машину, забыв про опущенные стекла, забыв про свой пиджак на заднем сиденье и сумку.

«Радость моя!» — эхом аукнулось в проходном дворе, ударилось о закрытые железные ворота почтового отделения. Аля, не оборачиваясь, завернула за угол, убегая все дальше вверх по Тверской. Они с Фаиной на какое-то мгновение словно поменялись местами, и теперь она повторяла, словно эхо, словно заигранная шарманка: «Радость, радость».

Фаина догнала Алю, схватила ее за руку, развернула к себе.

— Ты что? Ты куда?

— Тварь ты, — сказала Аля. — Тварь, предательница!

— Ты с ума сошла?

— Заложила меня им, патрон тот, что со стрельб я хранила, им притащила. Наплела на меня.

— Я наплела?

— Они меня в убийствах обвинили, сказали, что это ты… ты их надоумила, заложила меня. Пусти. — Аля стряхнула с себя руки Фаины.

— Куда ты собралась?

— Это не твое дело. Больше ты меня не увидишь, предательница!

— Я не предательница, просто… Это они во всем виноваты, менты, сволочи, — прекрасное лицо Фаины исказилось. — Что я могла там одна? Они меня вынудили. Они это умеют. Они и отцу моему всю жизнь изгадили, а теперь и до меня… и до нас с тобой добрались!

— Я не хочу тебя больше видеть. — Аля повернулась, чтобы уйти.

— Нет, радость моя, а как же я? Как я буду жить без тебя?!

В этот момент их точно накрыло волной — внезапно, точно по мановению волшебной палочки, они оказались внутри людского водоворота, внутри небольшой, но ужасно шумной толпы, расцвеченной аляповатыми флагами, розовыми и голубыми воздушными шарами. Толпа, а точнее демонстрация, двигалась по Тверской мимо мэрии к Пушкинской площади. Впереди плыли лозунги «Даешь парад любви!». Фаина увидела парней в голубых футболках, шагавших в обнимку, узрела своих приятельниц по клубу «Сто сорок по Фаренгейту». Розовый шарик лопнул над самым ее ухом.

— Аличка, радость моя, не уходи, прости меня. — Она бросилась на шею Але, как невеста бросается на шею жениху. — Я предательница, сволочь, тварь, ну если хочешь, ударь меня. Ударь прямо здесь, только не бросай!

— Я ж, по-твоему, убийца, — сказала Аля.

— Наплевать, пусть, — шептала Фаина (видел бы ее сейчас кто-нибудь из прежних ее мужиков!).

— А может, и правда я их замочила, а? — Аля засмеялась, запрокидывая голову, а потом, враз оборвав смех, с неожиданной, почти мужской силой оттолкнула напиравших на них геев с голубыми шарами. — Куда прете, пацаны? В обход, в обход, тротуар занят!

Тверской улицы не было видно из окон кабинета, где остались Катя и Колосов.

— И что же ты хотела мне поведать? — спросил он.

Катя открыла было рот и… не нашла подходящих слов!

— Что же ты молчишь?

— Никита, я не готова. Не знаю… дай мне, пожалуйста, еще время. — Катя не узнавала себя: как же так, давай объясняй, ты же добивалась этого разговора. — Дай мне время, я должна посмотреть, проверить.

Колосов пожал плечами.

— Если ты свободен сегодня вечером, то… Я тебе позвоню, и мы встретимся.

— В том же баре на Покровке? Катя, на чем это записать? А мне что, прямо так, в форме, являться?

Катя не расслышала, что он там бормочет. Вылетела из кабинета, подобно гражданке Ойцевой, — как пробка из бутылки шампанского.

Парадной формы Колосов так и не снял. Приехал следователь прокуратуры, и они вместе отправились в Химки, где в местном УВД стояла на приколе извлеченная со дна канала милицейская «Волга». Наличие следов крови в багажнике подтвердилось, следователь вызвал группу экспертов с тем, чтобы были взяты образцы ДНК для исследования и сравнения. Колосов доложил ему данные проверки машины: «Волга» действительно принадлежала Каляевскому поселковому отделению милиции — «Город Александров Владимирской области».

— Как же она была похищена? — строго спросил следователь.

— Мы связались с отделением. Машина закреплена за сотрудником. Тот на ночь обычно оставлял ее возле своего дома. «Волгу» оттуда и угнали. Они искали машину своими силами всю эту неделю. В розыск не объявляли. Думали, что это местная шантрапа.

— Угонять милицейскую машину под Александровом, чтобы затем использовать ее в транспортировке трупа из центра Москвы к охраняемому железнодорожному мосту, — следователь покачал головой. — Сто раз можно было бы засветиться, погореть. Ну, Никита Михайлович, либо этот наш деятель, что цветы оставляет, до такой степени дерзкий, безбашенный, либо… больной. Псих ненормальный.

Псих ненормальный… Это прозвучало как бы рефреном. Засело в мозгу гвоздем.

Колосов вернулся в главк. Рабочий день давно закончился. Он хотел было сам позвонить Кате и не стал. Мало ли… Ну, пообещала, а потом забыла, планы изменились. Расстегнул ворот форменной рубашки. Ослабил галстук. А неудобная все же штука — форма. И как это вояки-строевики всю жизнь в ней?

Звонок.

— Да, я слушаю! — На какое-то мгновение показалось… Нет, нет, ничего. За окном вечер, не ночь. Никитский переулок, а не темная набережная. И голос в трубке родной.

— Никита, это я, — Катя вздохнула. — Я жду тебя на том же месте. Теперь я готова к разговору. Кажется, готова…

На Маросейке стояла чудовищная пробка. Колосов кое-как приткнул машину и почти два квартала пер пешком — в парадной форме, чувствуя на себе взгляды прохожих. Или это только мнилось ему? Кому какое дело до милиционера, спешащего на свидание?

Катю он увидел за тем же столиком в том же баре. Правда, сегодня вечером здесь не танцевали, и посетителей было кот наплакал. Бармен и официантки воззрились на милиционера и как-то сразу подобрались. Тут только Колосов сообразил, что в таком виде на людях ничего крепче кофе и молочного коктейля пить не может. Перед Катей тоже стояла чашка кофе, на столе лежали исписанный блокнот и большой художественный альбом — явно новенький. «Никола Пуссен», — прочел Колосов на обложке.

— Ты выслушай меня внимательно, пожалуйста. — Катя была похожа на студентку, сдающую экзамен. — Все это может быть полный бред, но я… он у меня из головы не идет.

— Альбом-то откуда? — спросил он.

— Это я купила специально, он нам еще пригодится. Но сначала я начну с предметов, которые мы находили на местах убийств. — Катя перевернула листок в блокноте. — Итак, в случае с Бойко и Сусловым это был искусственный цветок крокус и фрагмент лианы смилакс. В случае с Голиковым — билет охотничьего клуба и искусственный цветок анемон, — она посмотрела на Колосова. — Мы с тобой пришли к выводу, что налицо некая демонстрация, которую убийца специально строит, иллюстрируя какой-то свой замысел, сценарий. Труп Голикова, фактически выставленный напоказ, привязанный к дереву возле моста, лишнее тому подтверждение. Это та же самая демонстрация, эпатаж. Убийца хочет привлечь максимальное внимание, хочет напугать, устрашить. Как мы выяснили, адвокат Голиков был заядлым охотником, причем — это очень важная деталь — как раз накануне охотился на кабана.

— Ну да, он сам им об этом говорил там, в Воронцове. Тихомиров его слегка подначил. А Балмашов удивился, вообще мне показалось, его это как-то задело, что ли…

Катя снова взглянула на Колосова.

— Зачем было оставлять мертвецу охотничий билет и забирать все остальные документы? — спросила она. — Может быть, убийца особо хотел подчеркнуть тот факт, что эта его жертва — охотник? Ты знаешь, Никита, цветок анемон еще называют адонисом.

— Да? Ну и что?

— А Фаина Пегова действительно грешит себялюбием, нарциссизмом. Она нарцисс, понимаешь?

— Нет, Катя, я не понимаю. Подожди, подожди, объясняй дальше.

— Посмотри на эту картину. — Катя открыла альбом Пуссена. — Она ведь тебе знакома.

— Такая дома у Балмашова и в конторе у них, там, в Воронцове. «Царство Флоры», что ли, называется, так же как и их фирма. Только там гобелен. — Колосов рассматривал иллюстрацию. — И он вроде поярче будет.

— Точно, гобелен, который я видела у них в магазине в Афанасьевском, выткан в несколько другой гамме. Там особо ярко выткана кровь, — Катя показала на иллюстрацию. — Здесь все так же, но кровь не так бросается в глаза, а там… там, словно специально…

— К чему ты клонишь?

— То, что было найдено на трупах, — цветы, охотничий билет, — все это связано с «Царством Флоры», — тихо сказала Катя.

— С их фирмой?

— С картиной, с гобеленами, которые так нравятся Балмашову. Они же все здесь, здесь они, понимаешь? — Катя постучала пальцем по репродукции. — Тут изображено десять фигур, десять персонажей античных мифов. Кроме этого, тут еще дети в виде амуров и садовая античная скульптура, символ плодородия. Их мы пока не рассматриваем, рассматриваем только фигуры. Итак, вот эта пара внизу — Крокус и Смилакс.

Колосов смотрел на двух юнцов в венках, обнимавшихся в траве в нижнем углу картины.

— Они были дружны и никогда не разлучались и умерли, согласно мифу, в один день, обратившись в цветы. Вот здесь в центре Нарцисс и Эхо.

— Тут парень и девчонка.

— Мифологические персонажи, Никита. Пол роли не играет. Нарциссом может быть и женщина.

— Ладно, дальше.

— В центре богиня Флора. Над ней, вот тут вверху в небесах, в квадриге с конями, — солнечное божество Гелиос — Аполлон, бог света, податель жизни. От него все зависит здесь, в этом царстве флоры, день и ночь, жизнь и смерть. Он дарит жизнь, но он ее и отнимает. Он властелин, понимаешь? Хозяин их судьбы. Справа Гиацинт. Знаешь его миф?

— Нет, — Колосов вглядывался в изображение юноши в венке, держащего в руках цветок.

— Он был другом Аполлона. Близким, преданным. А тот убил его. — Катя коснулась лица Гиацинта. — Убил. А это Кифия — Подсолнух, та, что смотрит из-под ладони на солнечного возницу. Она тоже умерла. Согласно мифу, она любила Аполлона, своего владыку, своего хозяина. А тот не замечал ее. Знаешь… в тот день, когда я была там, у них в магазине я видела подсолнухи… Это в июне-то. А потом совершено случайно подслушала один разговор… Одним словом, Марина Петровых любит своего хозяина Балмашова, а он…

— Эта рыжая?

— Рыжая? Когда я ее видела, она была шатенкой.

— А теперь стала рыжей. Покрасилась и… черт… вот черт… Правда, голова, как подсолнух, у нее.

— Она влюблена в Балмашова и сама об этом говорила. А он ее игнорирует. Пока что, до поры.

— Катя, ты изъясняешься какими-то загадками, запутала меня. Ну что значит это твое «игнорирует до поры»?

— Это значит… Подожди, остались еще два персонажа. Вот тут рядом с Гиацинтом — охотник Адонис. Видишь, он ранен, опирается на копье. Там, на их гобелене, рана утрирована, она так и бросается в глаза. Охотника Адониса, согласно мифу, убил на охоте кабан. И из его крови выросли цветы анемоны.

Колосов развернул к себе альбом. Картина… Все точно, один в один, только там, на ихних гобеленах, кровь — алыми брызгами…

— А кто вот этот? — спросил он, указав на воина в шлеме, готового пронзить себя мечом.

— Это Аякс. Знаменитый воин, герой. Он стал жертвой обмана и покончил с собой. Из его крови выросла гвоздика. Самый мужской цветок, — сказала Катя тихо. — И теперь вот еще что… Жену Балмашова зовут Флоранс, ты говорил? Это то же самое, что Флора. А эти дети, троица…

— У Тихомирова трое — близнецы и девчонка, — Колосов накрыл изображение ладонью. — Ну а все же, Катя. Что, по-твоему, все это означает?

— Это серийные убийства, Никита. И они напрямую связаны с «Царством Флоры» — и с картиной, и с фирмой. И знаешь, я, конечно, могу ошибаться, ты можешь воспринимать мои слова как фантазию, небылицу, но… Мне кажется, я догадываюсь, кто убийца. И я знаю, как и почему он выбирает свои жертвы. Крокус, Смилакс и Адонис уже мертвы. На очереди следующие.

Глава 25 ХОЗЯИН

Андрей Балмашов припарковал свой «Мерседес» на стоянке возле здания Госдумы на Охотном Ряду. Охране показал гостевой спецпропуск. В просторном вестибюле увидел заказчика — тот тоже увидел Балмашова и поспешил навстречу. Заказчиком на поставку цветов и декоративной флоры для украшения кабинетов и холлов выступало Управление делами. Балмашов вел переговоры со старшим менеджером Владленом Морозовым. Думский контракт был столь же престижным и крупным, как и до этого банковский, юбилейный. И чтобы заполучить его, «Царству Флоры» пришлось участвовать в конкурсе и победить конкурентов.

Морозов, холеный, энергичный управленец, встретил его как старого знакомого, крепко пожал руку.

— Что ж, Владлен Петрович, показывайте, где будем размещать. Я захватил образцы флористических композиций. — Балмашов держал в руках портфель с ноутбуком.

Морозов оглядел его. На фоне думско-депутатского дресс-кода белый костюм Балмашова и его пестрый кашемировый шарф от Кензо резко выделялись.

— Оцените наше здешнее хозяйство. — Морозов жестом пригласил его к лифту. — У нас тут хозяйство, а вы в оранжереях своих — хозяин. Сколькими гектарами ворочаете. И какой земли — золотой, подмосковной. Латифундист вы, Андрей Владимирович. Помещик.

— Я садовник. Но, честно говоря, слово «хозяин» мне нравится больше, — усмехнулся Балмашов.

На лифте они сначала поднялись на второй этаж. Морозов повел его по холлам, на ходу объясняя, где именно хотелось бы разместить флору.

— Глаз должно радовать, умиротворять, успокаивать, — объяснял он. — Здесь ведь нервы сплошные. Нервы и амбиции. Поэтому нужна эмоциональная разрядка мгновенного действия. Выскочит какой-нибудь из наших партийцев после жаркой дискуссии взмокший весь, злющий, а тут — зимний сад райский. Солнышко, листочки зеленые, росточки проклевываются. Ну и давление у него сразу же в норму придет. Сердчишко екнет. И голосовать станет по-умному, не по-дурацки. Понимаете, о чем я?

Поднялись несколькими этажами выше, прошлись по кабинетам фракций.

— Эти умники цветы не любят, этих мы пропускаем. Этих тоже, — Морозов сверялся со списком. — А вот тут у нас женщины-депутаты сидят с помощниками, секретарями. Тут уж, Андрей Владимирович, надо постараться, выдумку проявить с цветочным декором. Чтобы одновременно строго, по-деловому, без сусальности и вместе с тем нежно, трепетно.

Потом они устроились в кабинете Морозова, и Балмашов на ноутбуке начал демонстрировать образцы композиций и предлагать варианты декора. Заставкой на экране ноутбука была все та же картина Пуссена «Царство Флоры». И Морозов обратил на нее внимание:

— Картинка какая у вас в компьютере стильная. Классика. Хорошо смотрится. Только вот…

— Вас что-то смущает? — спросил Балмашов.

— Чудная она. — Морозов вглядывался в экран. — Что же это она… эта вот дамочка с цветами, танцует, веселая, а этот вот слева, который воин в шлеме с перьями, убивать себя, что ли, собрался у всех на глазах?

— Это аллегория жизни и смерти. Точнее — просто смерти. Перехода из одного состояния в другое. Они все уже мертвые, только не все еще об этом догадываются.

— Рановато вы о смерти задумались, Андрей Владимирович, — сказал Морозов. — Хотя как сказать… Вот был у нас тут такой Григорий Палыч, и мужик-то хороший, свойский, и депутат дельный, комитет по энергополитике на себе вез сколько лет. Полтинник ему стукнуло, отметили как полагается, поздравляли его все. А наутро после банкета — представляете — звонит мне его помощник. Готовьте некролог, говорит. Ночью сердечный приступ, и «Скорая» не помогла. Вот так и оставил все, бросил — и дела, и депутатство, и партию, и жену новую, молодую, и капиталы, а сам где теперь? В каких таких местах?

— Вот здесь. — Балмашов указал на землю, по которой ступали все нарисованные Пуссеном персонажи. — Вот это самое место, Владлен Петрович.

Демонстрация цветочных образцов потекла неспешно дальше. Морозов сравнивал красочные файлы, иногда восхищенно восклицал, выбирал.

— Слухи идут тут у нас в кулуарах, вы парк Гурнову обустраивать будете вроде как даже во французском вкусе? — спросил он, чуть погодя.

— Я пока что дом его декорирую, зимний сад, — ответил Балмашов.

— Ну, где дом, там и парк, у Гурнова денег немерено. Как это он вас-то заполучил? Наверное, не поскупился.

— Там работа предстоит большая, соответственно и затраты.

— Да, вы художник известный, большой. Дорого берете, — Морозов хмыкнул. — Я к тому это, что Ефимов меня просил поговорить с вами… Ну, Ефимов наш из комитета по внешним сношениям. Понимаете, дочь у него вышла замуж, и они приобрели дом на море. Это в Сочи. Так вот, Ефимов просил поговорить с вами приватно — не согласились бы вы обустроить под хороший парк и тот приморский участок?

— Некоторое время я буду очень занят, — ответил Балмашов. — Дочерью Ефимова я займусь позже.

— Что-что? Что вы сказали?

— Это предложение насчет Сочи я рассмотрю обязательно, но позже.

— А-а, а мне послышалось…

Окончив просмотр файлов с образцами, они беседовали еще примерно час о делах. Затем Морозов вызвал секретаря и распорядился подготовить договор.

Балмашов направился в думский буфет выпить кофе. За столом он достал ноутбук, включил. Но дальше заставки не двинулся. Задумчиво, отрешенно скользил взглядом по картине, в какой уже раз — наверное, в миллионный, — изучая ее героев. Остановился на Флоре — беззаботной, светлой, щедро рассыпающей свои дары. Посмотрел на Кифию-Подсолнух, на небесного возницу. Достал телефон и позвонил жене Флоранс.

С той ночи это был их первый разговор. Но как же он был похож на все предыдущие!

— Это я, малыш, как дела?

— Андре, ты где? Я так скучаю по тебе.

— Я занят, много работы.

— Я скучаю.

— Я приеду, и мы с тобой вечером поедем в какой-нибудь хороший летний ресторан. Ты наденешь красивое платье.

— Как тогда в Париже?

— Как тогда в Париже, Флоранс.

— А когда ты приедешь?

— Скоро.

— Мне надеть то платье?

— Нет, другое. — Балмашов вспомнил ее в том платье — создании фантазии Александра Мак-Куина. — На том слишком много цветов для нашего нищенского северного лета.

Завсегдатаи думского буфета и официантки с любопытством приглядывались к этому высокому темноволосому красавцу в белом костюме и ярком шарфе, беседовавшему с кем-то по телефону по-французски. «Артист, наверное, — шепнула буфетчица. — Только я не помню, с кем я его видела в сериале — с Домогаровым или Дюжевым».

— Au revoir, Florance, — закончил Балмашов мягко. Он всегда говорил с женой мягко, как с больным ребенком.

Он еще не допил свой кофе, как ему позвонила Марина Петровых.

— Андрей Владимирович. — Голос ее тревожно звенел.

— Что случилось? Марина, вы откуда?

— Я из магазина. Только что сюда приехали двое из уголовного розыска, привезли вам повестку на завтра в прокуратуру. Вот я адрес записала, прокуратура Московской области.

— Значит, пора собирать вещи и покупать билет на самолет.

— Что? Андрей Владимирович, Андрей, я не…

— Диктуйте адрес. Во сколько там надо быть завтра?

Он записал адрес прокуратуры на салфетке. С монитора ноутбука наблюдали за ним Крокус и Смилакс, Флора, Адонис и все остальные.

Глава 26 БЕЗ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

— Это серийные убийства, — упрямо повторяла Катя, и наутро Колосов сразу же после оперативки пригласил ее в розыск.

С восьми часов в Троицкой Горе работали сотрудники отдела убийств. Проводили повторный обход поселка, опрашивали дачников, обслуживающий персонал, охрану особняков.

— Он классический серийник и очень опасен, потому что одержим некой навязчивой идеей. А ядром этой идеи является «Царство Флоры». — Катя все больше входила во вкус объяснений. Все, что еще вчера казалось смутным и непонятным, каждый факт — все вставало на свои места. — «Царство Флоры» с ним повсюду — дома, в магазине, там, в Воронцове. Я не удивлюсь, Никита, если и в компьютере у него на рабочем столе тоже эта картинка. Но для него это не просто картина, это некая модель мира. Его собственного мира, который он одновременно и пытается воссоздать в реальности. Окружающие его люди имеют в этом мире двойников, по сути, они одно и то же — так он себе все это представляет. Он в этом мире — творец и одновременно божество, полный хозяин. Это все скрытый комплекс жажды власти. И он эту власть проявляет, убивая, отнимая жизни, причем делает это, как бы иллюстрируя картину и мифы. Я же говорю — классический маньяк, сколько таких случаев было. Он человек неординарный, творческий, прекрасно образованный, но от этого он более опасен. Для него цветы — не что иное, как символы смерти, гибели. Цветы, вырастающие из крови жертв, разве это не страшно?

Колосов молча слушал, разглядывая в альбоме Никола Пуссена картину. Вспоминал Аркашу Козырного — снимки с места убийства и оперативные фото, присланные из банка данных, — вспоминал бычью шею и сломанный боксерский нос Арнольда, его пудовые кулаки, золотую цепь, татуировки. Потом вглядывался в изображение Крокуса и Смилакса на картине, хмыкал, качал головой.

— Пойми, ему важно было не внешнее сходство, — с жаром продолжала Катя. — Эти двое братков стали жертвами потому, что привлекли его внимание только одной деталью — они всюду появлялись вместе, Арнольд всегда сопровождал Козырного в качестве охранника и вышибалы. Они никогда не расставались, поэтому он и выбрал их на роль этих мифологических персонажей. И, согласно мифу, они умерли в один день, в один и тот же час, чем еще более усилили сходство. А Марат Голиков был для него Адонисом, потому что увлекался охотой. И убил он его только после того, как тот встретился на охоте с кабаном. Все люди, кто его окружает, ассоциируются для него с персонажами картины. Фаина — это Нарцисс, ее подружка Ойцева — Эхо.

— Хорошо, а дружок его и компаньон Тихомиров тогда кто? — спросил Колосов.

— Гиацинт, несомненно, Гиацинт. Близкий друг, который позже тоже может стать жертвой. Влюбленная в него Марина Петровых — это Кифия-Подсолнух.

— А тогда это кто такой? С кем он его отождествляет? — Колосов показал на Аякса.

— Про него пока ничего не могу сказать. Может быть, это кто-то из его окружения, человек, которого мы еще с тобой не знаем, не вычислили, — Катя помолчала. — Или же… нет, гадать только хуже. Одно можно сказать, раз Аякс воин, герой, то и его реальный двойник должен быть как-то связан с армией, военной службой. Или же… быть героем.

— Ну да, Советского Союза. А космонавтом этот Аякс быть не может? — Колосов снова хмыкнул. — Вообще, Катя, это фрейдизм какой-то.

— Ничего не фрейдизм, почему сразу фрейдизм? И если даже фрейдизм, там тоже масса полезных идей, догадок, — Катя склонилась над альбомом. — От материальных улик не отмахнешься. Цветок крокус, лиана смилакс и цветок анемон-адонис, которые он намеренно оставляет на трупах, более того — в рану засовывает. Разве это не подтверждает мою версию?

— Хорошо, почему в обоих случаях цветы искусственные?

— Да потому что объясняли же — живые отцвели давно, их уже нет. Возможно, это и еще одна мотивация для него. Цветы отцвели, умерли, значит, пора умирать и их реальным двойникам.

— Все равно связать напрямую с Балмашовым все эти цветы с места происшествия и наши с тобой фантазии мы не можем. Не доказано ведь, что цветы, которые мы находили на трупах, приобретены им или его фирмой. Пистолеты, из которых были застрелены потерпевшие, не найдены. Этот самый нож с коротким кривым лезвием тоже. Из головы оно у меня не идет — это лезвие чертово. Такое ощущение, словно я что-то подобное видел, причем совсем недавно.

— Вспоминай, Никита.

— Да не вспоминается никак.

— Прямых доказательств его вины в убийствах у нас пока нет, — Катя вздохнула, — но есть другое — знание, понимание того, как и почему совершаются убийства. В чем их движущая пружина.

— Ты думаешь, мы нащупали эту самую пружину?

— Нащупали. И это картина Пуссена, точнее, те гобелены, на которых так ярко выткана кровь. Хорошо бы как-то проверить, где, на какой французской фабрике сделаны эти вещи, и если выяснится, что изменения в цветовую палитру были внесены по желанию заказчика Балмашова, то… То это пусть не прямая улика, а еще одно лишнее косвенное подтверждение. Он и Пуссена подгонял под свои параноидальные грезы.

— Запрос надо посылать через Интерпол. Пошлем, сделаем, но…

— Никита, это редкий случай, когда мы понимаем, как и почему серийник выбирает свои жертвы, по каким признакам. Это реальный шанс предотвратить следующие убийства. А в том, что они последуют, я не сомневаюсь. Ты не хуже меня знаешь: такие типы остановиться сами не могут. Хотя…

— Что?

— Балмашов, мне кажется, пытался это сделать. Точнее, он пытался, чтобы мы его остановили. Помнишь, как он приехал в управление?

Колосов посмотрел на Катю.

— Он рассказал историю о том, что сам стал жертвой нападения. А ты ему не поверил.

— Я и сейчас в ту его историю не верю.

— А я ему поверила: он так истово, так драматично это рассказывал, что мне даже не по себе тогда стало. А сейчас я думаю… Никита, если это действительно была ложь, она ему потребовалась для привлечения к себе внимания. Он хотел, понимаешь, он желал, чтобы им заинтересовалась милиция. Это ведь произошло почти сразу после убийства Козырного и Арнольда — Крокуса и Смилакса. Возможно, он сам испугался того, что натворил. Испугался последствий. И ринулся к нам, чтобы мы его остановили. Но этого не случилось. И тогда он убил снова.

Колосов перевернул несколько страниц альбома.

— Смотри, тут еще одна Флора, — сказал он. — «Триумф Флоры» называется.

— У Пуссена две подобные картины. «Триумф Флоры» выставлен в Лувре. Там все персонажи еще живы, видишь, все окружили триумфальную колесницу богини, приветствуют ее, радуются. «Царство Флоры» — совсем другая картина. И на ней уже присутствует он.

— Кто?

— Он, бог, хозяин их судьбы. — Катя показала на солнечного возницу.

— Балмашов говорил там, в Воронцове, про эти картины. Мол, на той, что у него на стене, они все уже обречены и умрут, или что-то вроде того. Странно, что его жену зовут Флоранс…

— Ее можно будет допросить? Или она совсем ненормальная? — спросила Катя.

— Думаю, с ее допросом мы пока погодим.

В кабинет зашли сотрудники, вернувшиеся из Троицкой Горы.

— Никита Михайлович, отработка поселка закончена. Обошли двадцать три дома, из соседей и дачников никто в ночь убийства адвоката Голикова ничего подозрительного не видел, не замечал. На шоссе возле поселка палатки круглосуточные, потом автомастерская и шиномонтаж тоже круглосуточный. Мы опросили продавцов, работяг. Так вот, есть там, в мастерской, некий Луценко Василий, машина у него «Фольксваген». Сам он проживает в Дутове, это сразу за Троицкой Горой по той же дороге, на той стороне озера. Он вспомнил, что видел «Мерседес», похожий на «Мерседес» Балмашова.

— Когда, при каких обстоятельствах, ребята, не тяните резину, бога ради. — Колосов вспыхнул, не в состоянии скрыть волнения.

— В ту ночь Луценко возвращался домой и на дороге едва не совершил ДТП со встречной машиной, коей и оказался «Мерседес». Под газами он был, этот Луценко, признаваться нам поначалу не хотел. Потом все же рассказал, что едва они на дачной дороге не задели друг дружку. «Мерседес» на большой скорости выезжал из поселка.

— Время, во сколько это было?

— Точного времени Луценко не помнит, говорит, было это где-то около полуночи или чуть позже.

Колосов ударил кулаком по «Царству Флоры». Катя поняла — если до этого он не слишком-то верил в ее версию, то сейчас чаша весов склонилась в ее пользу.

— Может быть, теперь вы со следователем все же допросите его жену? — настойчиво повторила она.

— Зачем же жену, француженку, — Колосов встал. — Нет, теперь уж мы начнем с него самого. Точнее, продолжим.

— А если спугнем? Если он поймет, что он у нас на подозрении?

— Если не шизоид конченый, естественно, поймет. Ну и пусть. Я нового убийства, Катя, не допущу. И тут все методы хороши в отсутствие прямых доказательств.

Балмашова вызвали в прокуратуру области. И он приехал — шикарный, разодетый — точно к назначенному часу, к десяти утра, вместе с Сергеем Тихомировым. Тихомиров выглядел гораздо более встревоженным, чем его друг. В руках он держал небольшой, однако необыкновенно изящный букет из каких-то не виданных Колосовым цветов. Балмашова сразу же пригласили в кабинет следователя, а Тихомирова Колосов попросил подождать в коридоре.

— Мы вообще-то приглашали вашего компаньона одного, — сказал он.

— Андрей позвонил, попросил меня поехать с ним. Это по убийствам и по нападению на него? Что, есть новости?

— Новости? Есть, как не быть. Красивые цветы. Это кому ж такие, Сергей Геннадьевич? Следователю презент? Не возьмет.

— Это? Извините, в машине невозможно оставить — сразу завянут от духоты. Нельзя ли их, пока мы с Андреем тут, поставить в воду, в какую-нибудь банку? — Тихомиров засуетился. — Это амариллисы и гиацинты. Андрей сделал для меня, точнее, для моей жены. Вот потом повезу, вручу. Надо же, в конце концов, мириться, мосты наводить.

— Гиацинты, говорите? — Колосов смотрел на Тихомирова, на букет. — Сейчас вазу у секретаря попрошу. Значит, гиацинты?

— Ну да, самые последние в этом сезоне. Редкость.

— Вы с детьми по-прежнему один на даче живете? Без жены?

— Один пока. Замучился совсем. Нянька, паразитка, права качает.

— Сергей Геннадьевич, я хотел вам сказать… Будьте, пожалуйста, осторожны.

— То есть? В каком это смысле?

— В прямом, — тихо сказал Колосов. — Вот мой телефон, если что — звоните в любое время.

— А в чем, собственно, дело?

— Три убийства, три трупа — вот в чем дело. Вы что, все еще не осознали, насколько все это серьезно?

В кабинете следователь прокуратуры монотонно и неторопливо задавал Балмашову официальные протокольные вопросы, предупредив об ответственности за дачу ложных показаний. Когда Колосов вошел, он как раз расспрашивал Балмашова о его клиентах — Суслове-Козырном, Бойко — и о его знакомстве с адвокатом Голиковым.

— Марат очень помог нам, отстоял наши интересы в суде. Я об этом уже говорил. — Балмашов обернулся, глянул на вошедшего Колосова. — А те двое — они просто покупали и заказывали у нас цветы.

Колосов встретил его взгляд. Итак… Что скажешь? Вновь повторишь все прежнее, как заигранную пластинку? Он мысленно прикинул — мог ли Балмашов поднять труп Голикова, засунуть его в багажник, затем там, на берегу канала, тащить его к дереву? Еще как мог, силой, ростом его бог не обидел. Следов волочения на траве не было обнаружено, выходит, он нес тело на себе. А если так, где-то должна быть одежда вся в крови. Не вымазаться он просто не мог — в крови, из которой растут цветы — анемоны… Растут все эти амариллисы, гиацинты, крокусы, смилаксы, нарциссы, подсолнухи…

Он почувствовал, что ему душно, тесно в одном помещении с этим человеком. Он сидел перед ними, сейчас он был в пределах досягаемости. Но прямых доказательств у них не было. А «Царство Флоры» — что это такое, разве годится оно в качестве доказательства в суде?

— Вы великий спец по цветам, Андрей Владимирович, — сказал Колосов. — Какой букет соорудили для товарища. Я прямо залюбовался. А вы, наверное, очень любите цветы. Не растения, а сами цветы, так ведь?

Балмашов усмехнулся:

— Отвечу вам словами Бунина: «Я всю жизнь отстранялся от любви к цветам. Чувствовал, если поддамся — буду мучеником. Просто взгляну на них и уже страдаю. Что мне делать с их красотой?»

— Страдаете, мучеником боитесь стать. Чего ж мучиться-то? Значит, цветы для вас просто материал, товар?

— Нет, не совсем, — Балмашов снова усмехнулся.

— Помните, вы мне еще свои стихи читали там, в Воронцове. Я так понял, что цветы для вас — как люди, совсем как люди.

Следователь прокуратуры отодвинул от себя клавиатуру компьютера. Ждал, не вмешивался.

— Так и есть. Я же флорист. Это мое призвание.

— Вы поменяли замки в доме?

— Нет. Знаете, я вспомнил, у меня же проведена охранная сигнализация. Я могу сдавать себя и свой дом на ночь под охрану.

— Уже сдавали?

Балмашов пожал плечами.

— Вы нашли убийцу Марата? — спросил он.

— Ищем. А кто вам сообщил о его убийстве?

— Сергей. Вы же его допрашивали.

— Я был у него в гостях, так же как и у вас. А вы всегда просите его сопровождать вас в такие учреждения, как наше?

— Я в таких учреждениях всего второй раз в жизни.

— Мы ищем не только убийцу, но и того, кто на вас напал. На вас ведь напали?

— Да, на меня напали. И вы меня об этом сколько раз уже спрашивали. Я не понимаю, вы не верите мне, что ли?

Колосов помолчал. Потом продолжил нейтрально:

— Мы ведем розыск, Андрей Владимирович. В прошлый раз вы говорили, что в ночь нападения гуляли у озера.

— Я не гулял. Я объяснял вам — я решил пройтись перед сном. Мне нужно было увидеть некоторые прибрежные участки.

— Ну да, в лунных лучах, при свете фонарика. Я помню, помню. Вы частенько жертвуете сном ради прогулки?

— Я вас не понимаю.

— В тот вечер, когда мы виделись с вами в Воронцове, точнее, в ту ночь, вы ведь тоже совершили прогулку, точнее, поездку.

— Поездку?

— Ну, как же, на машине-то, соседи еще «Мерседес» ваш видели на дороге поздно ночью.

— Это не была прогулка.

— Дело, значит, погнало из дома неотложное?

— Мне пришла в голову идея. Внезапно, неожиданно. Это был порыв вдохновения.

— И куда же вы поехали, если не секрет?

— А почему это вас интересует?

— Как раз в эту ночь был убит ваш знакомый адвокат.

— А, понятно… Я так и думал. Сережу вы тоже спрашивали, где он был, что делал.

— Он вам рассказал о нашем с ним разговоре?

— Сразу же. Мы ведь друзья.

— Куда вы ездили ночью?

— В Старогрязново.

— К Гурнову в оранжерею?

— Нет, не в оранжерею. Я осматривал участок.

— Ночью?

— Там идеальная подсветка. Я не мог ждать до утра. Идея требовала выхода. Вы видели, какой там сейчас пустырь?

— Ничего себе пустырь. Имение загородное.

— Безвкусица сплошная. Гурнов ничего не смыслит в красоте, но хочет ею обладать. Хочет жадно.

— А-а, я вспомнил: олигарх Гурнов живет на белом свете лишь для того, чтобы давать вам средства и возможность выражать себя творчески…

— Он хочет, чтобы я занялся ландшафтным дизайном, устроил ему парк. И я согласился. Я покончу с тем безобразием, которое там сейчас, сделаю свой собственный парк, по своему проекту. Такой, как я его вижу, представляю. Я начну с нуля. Дворянские усадьбы, английские парки, сады русских бар — ничего этого давно уже нет. Я создам нечто совершенно новое. Если потребуется, в корне изменю ландшафт, заставлю насыпать холмы, проведу канал, вырою пруды. Гурнов даст денег на все, он обязан… он должен… Он живет только потому, что я этого хочу, лишь для того, чтобы я, я мог создать то, что будет восхищать и через сто, и через двести лет. Наперекор всему — нашему климату, нашему менталитету, назло нашей национальной тяге к разрушению, к хаосу.

— Ночью вы поехали в Старогрязново, чтобы насыпать холмы и проводить каналы?

— Не иронизируйте. Ночью порой лучше видишь главное. Детали — да, днем, а главное… У меня внезапно возникла идея. Меня осенило. Я должен был посмотреть, сравнить. И я поехал. Строгрязново… название-то какое, вы подумайте. Оно сотни лет было «грязным». А я устрою там райский сад, Эдем.

— Охрана может подтвердить, что вы были там?

— Я не въезжал в ворота. Не хотел никого беспокоить. Это же чужое владение. Я остановился на берегу реки. Там забор не мешает видеть все как на ладони.

«Свидетелей нет, я так и думал, — Колосов мысленно подчеркнул этот важный факт. — А значит… снова все ложь. Но доказательств тому, что он рванул не в Старогрязново, а в Москву, на Краснопресненскую набережную, подстерегать Голикова, тоже нет».

— Вы закончили, Никита Михайлович? — спросил следователь. — Тогда снова вернемся к протоколу.

Колосов поймал на себе взгляд Балмашова. Было такое ощущение, словно… Словно по стеклу провели наждаком. Потом Балмашов усмехнулся. Достал из кармана платок и аккуратно промокнул уголки губ, где скопилась слюна.

Глава 27 ГИАЦИНТ

Балмашова продержали в прокуратуре намеренно долго. А когда отпустили, Колосов сразу же «пристегнул» к нему негласное наблюдение. Отныне оно должно было сопровождать хозяина «Царства Флоры» везде и повсюду. За «Мерседесом» Балмашова (а они с Тихомировым прибыли в прокуратуру на одной машине) последовала машина оперативно-поисковой группы. Старший группы постоянно был у Колосова на связи. Меры вроде были приняты адекватные, однако напряжение росло. Это напряжение — как электрический разряд — Колосов ощутил еще там, в кабинете следователя.

Образцы крови, изъятые в угнанной милицейской «Волге», были отправлены на исследование ДНК. И это лишь подлило масла в огонь. Колосов мысленно вновь и вновь возвращался к словам Кати — сейчас, после разговора с Балмашовым, вроде бы беспредметного, почти бесполезного в оперативном плане, он, пожалуй, по-настоящему поверил в ее версию.

Балмашов, согласно докладу старшего группы наблюдения, прямо из прокуратуры направился на Ленинский проспект. Точнее, как выяснилось позже, повез Тихомирова к жене, которая (это опять же выяснилось позже) с момента ссоры и отъезда с дачи проживала в квартире своей сестры недалеко от площади Гагарина.

Тихомиров с букетом поднялся в квартиру один. Балмашов терпеливо ждал его в машине во дворе добротного сталинского дома.

На детской площадке галдели дети. На козырьке подъезда ворковали голуби. Время шло. Балмашов сидел, облокотившись на руль. Курил сигарету, стряхивая пепел в окно.

— Ждет, не уезжает, — доложил Колосову по рации старший группы. — Уже почти час сидит.

Колосов собрал оперативников.

— Если принять в качестве основной версию «Царства Флоры», то кандидатов в его следующие жертвы несколько. Тихомиров — один из таковых, — объявил он. — Поэтому при любом малейшем обострении ситуации наша реакция должна быть незамедлительной. Прямых доказательств вины фигуранта в убийствах нет, поэтому главным доказательством должно стать само задержание с поличным при попытке совершения им нападения на очередную жертву.

Оперативники хмуро молчали. Они слишком хорошо знали, какой ценой, какими нервами, какой кровью дается это самое «задержание с поличным».

Сергей Тихомиров вышел из подъезда — один. Красный и гневный, словно после хорошей семейной головомойки. Сел в «Мерседес», с досадой хлопнув дверью. В машине наблюдения, естественно, не услышали разговора между друзьями.

— Ну, как? Удачно? Мир? — спросил Балмашов, туша сигарету в пепельнице.

Тихомиров только скрипнул зубами.

— Дура… какая же дура… Я же еще и виноват, а?

— Все сердится?

— Сердится! Ну, ты скажешь. Да опять послала меня! И гиацинты твои расчудесные не помогли. Нет, ну ты скажи — за что? Я ли о ней не забочусь? Сколько бабла трачу на нее. Ведь не делает же ни хрена. Домработницу ей найми, няньку пригласи. Сама только ванны принимает целыми днями во всех салонах, в парикмахерской часами торчит да пьет как лошадь. От джина глаза уже опухли. Ну, дура, ну, кретинка… Таких дур ревнивых еще поискать…

— Ладно, брось, Сережа.

— Что брось? Как это брось? Чего теперь делать-то, а? С дачи с бандой моей съезжать? Или с этой дурой набитой на… разводиться?

— Возьми детей и махни куда-нибудь с ними на море на неделю.

— Как это я уеду? А наши дела и…

— Я вот тут подумал, — Балмашов посмотрел на него. — Наверное, я отправлю Флоранс к отцу. И сам улечу с ней.

— Улетишь в Париж? — спросил Тихомиров.

— Да, недельки на две. Флоранс скучает здесь, нервничает, никак не может привыкнуть. Я все время занят, она одна в доме. А после того, что было… Ну, ты сам понимаешь.

— Она же только что приехала.

— Да, но тогда обстоятельства были другие. Заказ Гурнова на панно я завершу и возьму билеты на самолет.

Тихомиров вздохнул:

— Что ж, поезжай. Может, это даже лучше сейчас.

Балмашов завел мотор. «Мерседес» вырулил со двора.

Машина сопровождения не знала маршрута следования фигуранта, просто шла позади. Проехали совсем немного по Ленинскому проспекту. Балмашов затормозил возле пивного ресторана, известного как «Мюнхенская пивнушка».

В низком сводчатом зале, отделанном мореным дубом, почти все столики были заняты. Балмашова и Тихомирова официант пригласил в летний дворик, защищенный от шума автострады стеной, плотно засаженной кустами.

— Мне пива. «Францисканер» бочковый есть? — Тихомиров раскрыл меню. — Андрюш, тебе светлого или темного?

— Мне белого вина, пожалуйста. — В «Мюнхенской пивнушке» Балмашов пиво пить не собирался.

— Может, это и к лучшему — сейчас уехать, — повторил Тихомиров. — Знаешь, а я ведь должен извиниться перед тобой.

— За что? — Балмашов оглядывал зал.

Двое сотрудников из группы наблюдения, вошедшие в ресторан вслед за ними, на какую-то долю секунды забеспокоились. Казалось, взгляд Балмашова устремлен прямо на них — изучающий, все понимающий. Потом он отвернулся.

— Тот случай… ну, когда на тебя напали. Я ведь это… Андрюш, я ведь поначалу как-то не врубился, не въехал, как это все серьезно, опасно. Знаешь, как в кино, кричат: «Спасите, убивают!» — а ты сидишь, попкорн жуешь. Я на словах-то весь твой был, чего-то там советовал, помнишь, какую-то хренотень… А на деле не понимал, как это все… Одним словом, прости…

— Брось.

— Что — брось? Уже не бросишь. Вон какие дела закрутились, какие события. Марата замочили, а? Кто, почему, за что? Такой мужик был. Сила-мужик, настоящий. Охотой бредил. На кабана все собирался, вроде как завалил. А потом и его кто-то, как кабана. Вот тебе и юрист, и адвокат, вот тебе и законник.

— Да, жаль его. Как он нам помог из той передряги с банком выпутаться.

— Не очень-то он и помог, — Тихомиров махнул рукой. — Сколько мы с тобой тогда адвокатов наняли, скольких в арбитраж зарядили! Ну, Маратик, конечно, советовал по-умному. Сколько водки мы потом выпили, когда процесс был выигран!

— Если бы не выиграли тогда, у нас бы все отняли. Отняли землю. Мне эти господа из банка прямо заявляли: все, что тут у вас построено — оранжереи, теплицы, весь бизнес целиком, — все это никому не нужно, все это пустяки по сравнению с ценой земельных участков.

— Банк ложанулся со своим иском, а мы выиграли, — отрезал Тихомиров. — И Марат, земля ему пухом, лепту какую-никакую в это дело внес. А его прикончили. И тех двух тоже прикончили — Фанькиного ухажера и его шефа. А до этого на тебя напали, едва не убили.

Балмашов смотрел на него сквозь бокал с вином.

— Этот мент, ну майор-то, сегодня в коридоре подходит ко мне и говорит: будьте осторожны. — Тихомиров неуловимо передразнил интонацию Колосова. — Я ему: это почему же, с какой стати? А он: неужели не поняли до сих пор, насколько это все серьезно?

— Так и сказал?

— Ага, — Тихомиров кивнул. — По-моему, Андрюша, они знают больше, чем говорят. Точнее, нам… то есть тебе, ни хрена не говорят правды. Темнят что-то. Вообще что происходит? Они все про какие-то цветы спрашивают. Искусственные цветы. При чем тут цветы? Ну, покупали покойные у нас цветы. Так у нас вся Москва их покупает. Дума, министерства, залы заседаний кто цветами декорирует, не ты, что ли? Да, кстати, а то забуду — как там думский контракт?

— Подписали, потом договор посмотри и нашему юристу позвони.

— Позвоню, гляну. А может, правда, и мне с дочурой и пацанами на юга махнуть на недельку? Куда-нибудь, куда визу сразу дают. На океан. В Гоа, что ли? Или там сезон дождей?

— Поедем в Париж.

— Малы мои еще для Парижа. Пусть маленько подрастут — свожу, башню им покажу Эйфелеву, Диснейленд, замок твоего тестя…

— Тесть мой там не хозяин, он только служит.

— Все равно. В таком месте живет, как в сказке, паразит забугорный.

— Я заметил, ты замок Шенонсо часто что-то вспоминаешь, Сережа, — усмехнулся Балмашов.

— Пожалуй, да, часто. А помнишь, как мы приехали туда в первый-то раз? Дождь еще шел, — Тихомиров вздохнул. — Аллея длинная, стволы мхом поросли, дерн зеленый, под ногами листва шуршит. И омела… ты еще мне ее показал, а я не видел до этого никогда. Нигде не было мне так хорошо и покойно, как там. Вот что значит — века, история, стиль, порода. Кедр там какой ливанский и сады, господи боже, какие же там сады… Я еще подумал: если бы ты здесь у нас мог когда-нибудь создать что-то подобное…

— Сентиментальный ты стал, старик.

— Я просто вспоминаю, как там было хорошо, — тихо сказал Тихомиров. — И все еще были живы, целы. И жили без страха…

— Без упрека, — Балмашов подлил себе вина.

— Подрастут мои — дочка, пацаны, — отвезу их туда. Сниму где-нибудь поблизости от замка дом, виллу и… пусть побегают там в садах, проникнутся. Знаешь, сердце что-то у меня о них болит. Тревожусь сильно. Что будет дальше, как будут расти, какими вырастут? Все так нестабильно, так зыбко сейчас. Чуть зевнешь, рот раскроешь — разорят, разденут, голым в Африку пустят. Как детей обезопасить, как их обеспечить? Все ради них сделаю, понимаешь? Все. Сдохну, наизнанку вывернусь — только б им хорошо было, спокойно, так же, как мне там тогда в замке. Чтобы им, моим детям, потомству моему было хорошо здесь, понимаешь? Здесь. Потому что тот замок — Шенонсо, — он не для них, он уже занят. Оккупирован плотно. Им — детям моим — там места нет. Надо что-то другое строить для них. Строить здесь, дома.

— Ты построишь, ты все для них сделаешь. Ты хороший отец. Никогда не ожидал, что ты будешь таким отцом. Таким фанатом семейным.

— Фанатом? Ну да, я сам порой себе не верю. Ведь такой раздолбай был, ну придурок полный, безмозглый, — Тихомиров хмыкнул. — А гуляли-то как, а? Нет, ты вспомни. Эх, мама моя, как же мы гуляли в молодости… А потом меня с третьего курса пи-и-инком… Что ж, сам виноват был, поделом. А кооператив-то я как потом по удобрениям организовывал? Умора — вспомнишь, до чего же мы были лохи… придурки… идеалисты хреновы…

— Ты никогда лохом не был, — сказал Балмашов. — Я давно хотел тебе сказать: все, чего мы добились, что построили, что отстояли, это все благодаря тебе.

— Да при чем тут я, это все твой талант…

— Мой талант без твоей деловой хватки ни гроша не стоит, — ответил Балмашов. — И я всегда это знал. Ты мой единственный друг, Сережа, и я хочу, чтоб ты знал…

— Да ладно, чего там, — Тихомиров хмыкнул.

— Так хочется, чтобы у тебя, у твоих ребят все было хорошо. Чтобы никогда это вас не коснулось, обошло стороной. — Балмашов каким-то странным, скованным жестом, словно через силу, поднес руку к горлу. — То, что я тогда испытал… страх… ужас смерти…

— Я умирать пока что не собираюсь. Мне детей на ноги поднять надо, обеспечить. Так что погожу по максимуму.

— Грех в таких делах зарекаться. И шутить на эту тему не надо. Лучше подержись вон за деревяшку.

Тихомиров с усмешкой положил обе ладони на дубовый стол. Подержался.

— Когда думаешь билеты заказывать в Париж? — после паузы спросил он.

— На днях. — Тон Балмашова был уже иным, прежним. — Вот только дела доделаю. И выполню пару обещаний.

Глава 28 ОБРЫВАЯ, ОБРЫВАЯ ЛЕПЕСТКИ…

Прошло два дня. И ничего не случилось. За Балмашовым постоянно и всюду следовала «наружка». А в экспертном управлении были готовы результаты экспертизы ДНК. Образцы крови, изъятые в багажнике угнанной милицейской «Волги», соответствовали крови Марата Голикова.

Кате это заключение принес Колосов. Показал и рапорты наружного наблюдения, в которых были по минутам расписаны сутки. Балмашов вел себя как обычно: утром уезжал в Старогрязново и работал в оранжерее до пяти вечера, заканчивая «живую зеленую стену». Среди охраны виллы Гурнова в Старогрязнове имелись доверенные лица, через которых и поступала информация. Наблюдать за Балмашовым на территории виллы как-то иначе было невозможно. В оранжерее он общался только со своими помощниками-китайцами, причем разговаривал с ними по-французски. И это отчего-то теперь страшно бесило и раздражало Колосова.

В один из вечеров Балмашов приехал домой, забрал жену и повез ее в Москву в знаменитый ресторан «Пушкин» на Тверской. Колосов потом несколько раз просматривал видеозапись наблюдения. Его снова поразило — какую странную пару составляли супруги. Болезнь Флоранс особенно ярко бросалась в глаза на людях: жесты, взгляд, мимика — все говорило о том, что эта женщина психически нездорова. Но Балмашов словно не замечал того впечатления, которое она производит на окружающих. А скорее всего, ему просто было на это наплевать. Однако к жене он был предельно внимателен и заботлив. Терпеливо переводил меню, терпеливо отвечал, терпеливо возражал, если Флоранс начинала на чем-то настаивать. Одета она была очень дорого, модно, вычурно. И это опять же составляло разительный контраст с ее лицом, на котором болезнь поставила свою печать.

Ночью у дома Балмашова скрытно несла дежурство группа захвата. Ужин в «Пушкине» — такой претенциозный, демонстративный — заставил Колосова быть начеку. Уж слишком это смахивало на какой-то жертвенный пир. Только вот кого готовились принести в жертву? Но опять ничего не произошло. Короткая июньская ночь миновала, и все потекло по-прежнему.

На третий день вместо Старогрязнова Балмашов поехал с утра к себе в Воронцово. Все эти дни там, по информации, поступавшей к Колосову, работали Тихомиров и Марина Петровых. Но в этот день был лишь Тихомиров, да и тот вскоре по приезде Балмашова, пообщавшись с ним коротко, куда-то отчалил на своем спортивном «Ниссане».

После недели холодов этот день выдался снова жарким, солнечным. Если раньше в ворота базы к белому, обшитому сайдингом зданию офиса то и дело подруливали «Газели» за цветочным товаром, то сегодня не было ни одной машины.

Балмашов, переодевшись в старые рабочие джинсы, нацепив бейсболку, обходил свои владения. В оранжереях, на поле, на хвойных делянках трудились китайцы. Их было немного, но работу они делали замечательно быстро, ловко и аккуратно — пропалывали сорняки, рыхлили землю, поливали, удобряли, выкапывали, пересаживали.

Лето окончательно вступило в свои права, стекла в теплицах были выставлены, пластиковые крыши оранжерей открыты навстречу солнцу и теплым июньским дождям. В «Царстве Флоры» на клумбах, на грядках, в горшках все цвело, все росло. Декоративные вьюнки и душистый горошек, амурский виноград и плющ вились, карабкались по ажурным деревянным решеткам. Над делянками клубилась розово-фиолетовая дымка — зацветала космея, высаженная на грунт. На фоне благородных хвойников пламенела красным пожаром сальвия, золотился оранжевый тагетес. Целые участки до самого леса были похожи на сплошной рубиновый ковер — это буйно цвела ипомея, которую «Царство Флоры» в изобилии поставляло для украшения столичных газонов. На сколоченных из досок деревянных подставках-пирамидах тут и там были выставлены пластиковые горшки. Здесь, под солнцем, было собрано все, что продавалось для украшения балконов и летних террас ресторанов и кафе, холлов гостиниц и внутренних офисных двориков, — бегонии, любелии, маргаритки, пеларгонии, левкои, гвоздики.

Дальше шли поля и делянки разноцветных дельфиниумов, желтых, белых и розовых лилейников, острова прекрасных лилий, где каждая, самая маленькая и хрупкая, была достойна библейских стихов.

А возле кромки дальнего леса словно кто-то прочертил желтую полосу — там цвели декоративные луки и горчица.

Над полями кружили птицы. С высоты они видели яркие разноцветные пятна, изумрудные лоскуты дерна, деревья и саженцы. И маленькие фигурки людей — игрушечных человечков, потерявшихся на фоне этого цветочного великолепия.

Из царства флоры птицам не хотелось улетать. Сразу за автострадой начинался город, залитый асфальтом, закованный бетоном, многоэтажный, задушенный смогом, замученный суетой.

Балмашов на своем «Мерседесе» покинул Воронцово ровно в пять часов. Машина сопровождения следовала за ним. На Кутузовском проспекте он остановился возле представительства авиакомпании Эйр Франс.

— Покупает два билета на самолет, — доложил Колосову старший группы наблюдения. — Рейс и дату уточняем. Выходит, снова садится за руль, едет в направлении центра.

С Кутузовского, через Новый Арбат, терпеливо выстаивая в многочисленных пробках, Балмашов примерно через полчаса добрался до бульваров. Последняя пробка, последний рывок — и он свернул в Афанасьевский переулок. Вышел и направился к своему магазину.

— Кто там сейчас в зале? — услышав доклад, спросил по рации Колосов.

— Петровых. Она сегодня в магазине с самого утра. К ней он, видно, и ехал в такую даль, — доложил старший группы наблюдения.

Мелодично звякнул колокольчик над входом. В магазине по лестнице застучали каблучки — Марина спустилась со второго этажа.

— Привет, — поздоровался Балмашов. — Недурной вечерок?

— Это вы? Здравствуйте. Какой там недурной — с утра ни одного клиента, — Марина вспыхнула от радости при виде Балмашова. И эта так плохо скрытая радость совсем не вязалась со смыслом ее ответа.

— Вы одна тут? А где же кадры трудовые?

— Оксане из дома позвонили, у нее ребенок заболел, я ее отпустила. А Надя в отгуле за прошлую субботу.

— И что — ни одного клиента?

Марина отрицательно покачала рыжей головой. Она неотрывно смотрела на Балмашова. Глаза ее сияли.

— Тогда закрываем лавочку, и айда, — Балмашов подошел к ней. — Марина, обещание мое помните? Вот, держу, как видите. Вечер у вас свободный?

— Свободный, конечно же, свободный!

— Значит, закрываем и едем куда-нибудь в хорошее место, где всегда праздник, музыка и брызги шампанского.

— Вы меня… Андрей, вы что, меня приглашаете?

— Я же обещал.

— Я сейчас… две минутки подождите, я только переоденусь, не могу же я вот так. — Марина отчаянным жестом указала на свои потертые джинсы. — Андрей… вы только не уходите никуда. Я мигом. Платье у меня здесь наверху и туфли тоже!

В машине наблюдения, остановившейся на углу Афанасьевского переулка, пунктуально отметили, что с момента захода Балмашова в магазин прошло двадцать шесть минут.

Когда Марина снова спустилась вниз, вместо джинсов на ней было открытое платье-мини из золотистой шуршащей синтетики, купленное на распродаже в английском универмаге «Дебенхэм» (крик моды сезона), и коричневые плетеные босоножки на толстенной деревянной танкетке. Сразу было видно, что подобный стиль и фасон ей в новинку. Она отчаянно комплексовала, то и дело поправляла очки на носу и вместе с тем столь же отчаянно храбрилась.

— Феноменальное платье, — Балмашов аж присвистнул. — Марина, я должен вам сказать, вы чертовски похорошели. В чем дело? Вы влюбились, да?

Он прошел к деревянной бочке с подсолнухами, выбрал маленький и яркий, обломил и подал Марине.

— Можно гадать как на ромашке, тот же эффект. Едем?

— Я должна все здесь закрыть и поставить магазин на сигнализацию.

Пока она сновала по залу, все убирая, включая охрану, он молча наблюдал за ней, облокотившись на стойку.

А со стены за ними обоими наблюдали герои «Царства Флоры». Все, кроме Кифии-Подсолнуха, как всегда, не спускавшей очарованных глаз с солнечного возницы, нахлестывавшего своих коней, спешащего в неизвестность.

— Прокуратура от вас отстала? — спросила Марина.

— Ага, почти что, — Балмашов кивнул.

— А чего они вас вызывали?

— Когда случаются убийства, то они, Марина, имеют такую привычку — вызывать и спрашивать.

— Но вы-то тут при чем?

— Я? Слушайте, что вы копаетесь? Вы закончили?

— Все, вот ключи. — Марина подхватила сумку. Снова поправила очки. Уронила подсолнух. Балмашов поднял его.

— Вы действительно какая-то совсем другая сегодня, — сказал он. — Это платье. И эти ваши рыжие локоны. Марина, вы точно в кого-то влюбились.

Она не ответила. Старалась, чтобы он не увидел ее лица, когда она возилась с входной дверью и замком.

Балмашов повез ее не в «Пушкин», как жену, не в ночной клуб, как когда-то обещал, а в модный летний ресторан в Нескучном саду.

Смеркалось. Ветерок с Москвы-реки вздувал белые крахмальные скатерти на столиках. Официант принес шампанское в серебряном ведерке, зажег толстую восковую свечу, накрыл ее прозрачным колпаком от сквозняка.

Марина Петровых скованно молчала. Момент, которого она так ждала, о котором мечтала ночи напролет, настал. Но вот странность — все, что она собиралась сказать ему, все, что копила в себе так давно, сейчас словно умерло, растаяло в этом тяжелом ночном воздухе — под «нескучными» липами. Кровь приливала к щекам, мысли путались, и она пила, точнее, «глушила» ледяное шампанское бокал за бокалом.

Балмашов заказал вторую бутылку. Потом третью.

— Никита Михайлович, он в ресторане и, кажется, целенаправленно спаивает девушку, — доложил Колосову по рации старший группы наблюдения. — Сам пьет мало, а ее просто спаивает. Может, готовится? И еще — на мониторе отчетливо видно: у них там цветок — подсолнух на скатерти лежит. Он был у нее в руках, когда они вошли в ресторан.

— Я на днях уезжаю, Марина, — сказал Балмашов.

— Уезжаете? Куда?

— Во Францию.

— Надолго?

— Нет, не думаю.

— Понятно.

— Жена хандрит, неважно себя чувствует, отвезу ее к отцу. Покажем ее врачам в Париже.

Тут у него завибрировал, просигналил телефон. Пришло сообщение, он бегло прочел его.

— Это она вам эсэмэски шлет? Ждет, беспокоится, куда подевались? — с вызовом спросила Марина. — Вам, наверное, уже домой пора?

— Нет, это подождет, это так, ерунда, — Балмашов спрятал телефон. — Вот, значит… Но уехать и не сдержать своего обещания вам я не мог.

— Вы так говорите, словно должны мне были этот вечер в ресторане. — Марина вспыхнула.

— Почему вы злитесь?

— Я злюсь?

— Вы, Мариночка. — Он смотрел на нее, уперев подбородок в сцепленные пальцы. — И вы от этого еще больше похорошели. Я просто теряюсь в догадках. Снимите-ка свои очки. Марина, в кого вы влюбились?

— Вам хочется знать?

— Конечно, вы же мне не чужая — вы моя лучшая сотрудница. Преданная, милая и очень талантливая.

— Я в вас влюблена, — Марина уже больше не смотрела на него. И сияние в ее глазах погасло. — И больше так я не могу. Сил моих больше нет. Я вас люблю. Я люблю тебя.

Она залпом опрокинула бокал шампанского — какой по счету?

В это самое время Никита Колосов на машине уже подъезжал к Нескучному саду. Тревожный тон старшего группы, а самое главное, сообщение о цветке подсолнуха заставили его сорваться из главка и вместо дома мчаться сюда.

Прибыв в рекордное время (благо ехать по ночной Москве легко), он на террасу ресторана подниматься, естественно, не стал. Пересел в машину наблюдения, оборудованную спецтехникой. На мониторе видеокамеры в салоне он видел картинку в реальном времени: Балмашов и Петровых за столиком напротив друг друга.

— Ничего я не прошу. Кто я такая, чтобы что-то просить у вас… у тебя, — Марина теребила подсолнух. Он почти завял. Балмашов осторожно забрал его у нее.

— Любит — не любит… — Он сорвал один желтый лепесток, второй, соря на скатерть. — Любит, не любит…

— Я понимаю, с женой вы… ты с ней, с этой своей Флоранс, никогда не разведешься. С такими француженками из замков не разводятся, даже если они полные идиотки, психички… — Шампанское, видно, ударило Марине в голову. — И поэтому я ничего у тебя не прошу.

— Попроси, — сказал он.

Она рванулась из-за стола: уйти, убежать. Ноги не слушались, подламывались.

— Ну же, попроси. Рискни! — Он горстью оборвал у подсолнуха почти половину желтых лепестков. — Ты же ведь для этого призналась.

— Я сказала, потому что ты меня замучил. Достал ты меня. — Марина (кто бы видел ее сейчас, кроме оперативников) стукнула кулачком по скатерти. — Мне все равно теперь — сказать, признаться или с моста вниз головой. А тебя… тебя я просто ненавижу. Ненавижу, понятно? Я же видела, что ты все про меня знаешь. Все понимаешь. И плюешь, отворачиваешься. «Мариночка, как вы похорошели. В кого вы влюблены?» Ты лицо-то свое видел при этом? Нет? Видел себя, когда насмехался надо мной? — Она резко подалась вперед, словно намереваясь впиться наманикюренными ноготками в щеку Балмашова, и внезапно всхлипнула, коснулась его щеки очень нежно, провела пальцами от скулы вниз к подбородку. Не царапая, не раня, лаская.

Он накрыл ее пальцы своей ладонью.

— Живи со своей идиоткой, езди по Парижам, по замкам своим. Но ведь тебе нужна какая-то нормальная женщина? Для здоровья, для тонуса. Или тоже вон, как Тихомиров, шлюх будешь пачками снимать? — Марина уже не контролировала себя. — А я лучше шлюхи. По крайней мере, здоровее, безопаснее. Могу даже справку в поликлинике взять!

— Ну-ка пойдем. — Балмашов поднялся, не выпуская ее руки.

— Куда? Я хочу еще выпить шампанского. Я тебе разве не говорила, что мне нельзя пить? Я неуправляемая делаюсь. И мне это нравится — быть неуправляемой, отвязной. Ну что, хотя бы на роль офисной шлюхи я вам, Андрей Владимирович, подхожу?

— Идем отсюда.

В машине наблюдения на мониторе видеокамеры Колосов увидел, как Балмашов тащит за собой упирающуюся девушку. Они покинули ресторан. Спустились к темной набережной. Слева высилась громада крытого пешеходного моста. В этот поздний час он был совершенно безлюден — за его пыльными витражами тускло светили фонари.

— Всем внимание, — скомандовал Колосов. — Ни в коем случае не упускайте их из вида. Если он что-то попытается с ней сделать, будем немедленно брать. Помните, возможно, он вооружен.

Балмашов направился к мосту, увлекая Марину за собой. Через пару минут они уже были там, наверху. Балмашов толкнул девушку в распахнутую настежь дверь, выходившую на открытую нишу, огороженную высоким парапетом. Тут стояли скамьи и открывался великолепный вид на реку, на Нескучный сад и Лужники.

— Давай, — сказал он. — Ну? Или ты давать привыкла только в машине?

— Ты… вы что?!

— Давай, раздевайся. — Он дернул за ее нелепый золотой корсаж. — Ты меня хочешь? Я перед тобой. И, как пишут поэты, только звезды над нами.

— Не смей меня трогать!

«Никита Михайлович, нам не пора вмешиваться? — тревожно запросили Колосова по рации. — Ситуация накаляется».

Колосов сам ринулся к мосту. Он, наверное, впервые в жизни не знал, как поступить — взять Балмашова сейчас? Но где улики? И разве это может выглядеть в суде как нападение, угрожающее жизни? И потом, где тут связь с его «серийностью», с «Царством Флоры»?

— Раздевайся, — Балмашов повторил это как-то вяло, устало. — Детка, покажи класс.

Марина рухнула на скамью и зарыдала. Это были пьяные слезы. Их, как и признания свои, спровоцированные шампанским, она не в силах была сдержать. Балмашов подошел к ней, опустился на корточки. Видимо, его большому телу было неудобно, и он встал на колени. Она порывисто обвила его руками за шею.

— Не надо, перестань, успокойся, — сказал он.

— Люблю, люблю тебя страшно, сама не знаю, что делаю, что говорю…

— Успокойся, не плачь. Я вел себя как свинья.

— Тут правда никого нет? А хоть бы кто и был, все равно. Я сейчас… сейчас разденусь, там сзади «молния»… Ну и что, что на улице… Все для тебя сделаю. Где угодно, как угодно. Никакого стыда уже, так хочу, безумно тебя хочу. — Марина извивалась в его объятиях, осыпая поцелуями его волосы, шею, лицо. — Говорят, любимых надо завоевывать, биться за них надо. Вот — я бьюсь. Насмерть бьюсь.

Внизу под мостом, под ними проплыла баржа. На ночном небе, затуманенном смогом, не было видно ни одной звезды. И даже луна…

Балмашов чувствовал на себе ее прищуренный мятный глаз.

— Насмерть… Что ты об этом знаешь? — сказал он тихо.

— Знаю, что умру ради вас.

— А ведь была просто тихая девочка… Скромница… И вот такая метаморфоза. Со всеми это рано или поздно происходит. Пока не случится самая последняя, окончательная метаморфоза.

— Я не понимаю… окончательная… Что ты говоришь?

— Ты как-то просила объяснить. Кажется, вот теперь — самое время. — Балмашов левой рукой осторожно поднял за подбородок ее заплаканное лицо. Правая рука легла на ее грудь, так что большой и указательный пальцы коснулись с обеих сторон шеи. — Знаешь, я умирал однажды. Почти совсем умер. Задыхался, бился в агонии и вместе с тем испытал…

Марина смотрела на него широко открытыми глазами. Его пальцы слегка сжали ее шею. Он наклонился к самым ее губам.

— Никита Михалыч, пора, — по рации сказал Колосову сотрудник, следящий в машине наблюдения по монитору за фигурантом. — Пистолета у него в руках нет. Но он… он взял ее за горло!

Колосов (он в это время находился уже на лестнице в начале пролета моста) сделал жест: внимание!

— Это одно и то же, понимаешь? — прошептал Балмашов Марине. — Я умирал, задыхался и кончил… кончил, как никогда, ни с кем… Это одно и то же… И он, Пуссен, это знал. И ты сейчас узнаешь… поймешь… — Он сдавил шею Марины сильнее, а когда она испуганно захрипела, впился в ее губы жадным поцелуем.

И в этот самый момент, топая шнурованными ботинками и громко переговариваясь, на мосту возникли двое охранников в черной форме — из тех, кого часто можно встретить в расположенном совсем рядом парке Горького. Балмашова и Марину на открытой смотровой нише они не заметили. Но Балмашов их услышал. Отпустил девушку. Она отшатнулась от него, схватилась за горло трясущимися руками. Дышала она тяжело и часто. Вскочила на ноги, натягивая повыше сползший корсаж смявшегося, потерявшего вид золотого платья.

— Я… я лучше пойду. — Она схватила сумку, попятилась.

— Я отвезу тебя домой. Где ты живешь? — Балмашов медленно поднялся.

— Нет, нет, не нужно! Я сама!

— Ты что, меня испугалась? Да подожди же!

Охранники уже почти прошли мост. Марина, часто оглядываясь на ходу, чуть ли не бегом, спотыкаясь, кинулась к лестнице — следом за ними.

— Черт, сорвалось! — Колосов был готов растерзать двух этих дундуков в черном. Принесло же их в самый решающий момент! — Они его спугнули. Он ее отпустил.

Сквозь пыльные витражи он видел высокую фигуру: Балмашов направлялся на берег Нескучного — там, на стоянке, была его машина.

— Девчонка смертельно напугана, — сообщили по рации из машины наблюдения, — опрометью мчится по набережной к остановке.

— Следуйте за ней, возможно, он еще попытается ее догнать.

Однако погоня в ночные планы Балмашова не входила. И в этом очень скоро Никите Колосову пришлось убедиться.

Глава 29 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

«Мерседес» Балмашова шел впереди — машина наблюдения и Колосов на своем «БМВ» следовали за ним в отдалении. Балмашов вроде бы никуда не торопился. Ехали по Садовому кольцу, затем по Пресне. Через сеть улочек и переулков в обход оживленных трасс достигли Дмитровского шоссе.

— Это он не петляет, просто он и раньше тут ездил, это его привычный маршрут, — сообщил Колосову по рации старший группы наблюдения.

Колосов немного успокоился — судя по всему, Балмашов уходить от погони или же преследовать Марину не собирался. Дмитровское шоссе — этой дорогой он ежедневно ездил из Москвы к себе на Троицкую Гору.

— Спать торопится. Домой. Устал, — съязвила рация.

Но на пересечении Дмитровского шоссе и МКАД Балмашов неожиданно свернул направо под эстакаду. Колосов увидел, куда он направляется — на автостоянку гигантского немецкого гипермаркета, раскинувшего свои торговые павильоны на площади в несколько гектаров. Колосов глянул на часы — без двадцати час. Ночь, какие могут быть ночью покупки? Однако гипермаркет призывно светился огнями и красочной рекламой.

— Тут продуктовый супермаркет круглосуточный, — сообщила рация, — он и раньше тут по вечерам отоваривался для дома.

«Мерседес» плавно зарулил на стоянку. Балмашов вышел и направился к стеклянным дверям магазина.

Машина наблюдения припарковалась на стоянке первой, Колосов из осторожности подъехал позднее. Когда он вышел из машины, Балмашов и сотрудники были уже в торговом зале.

Колосов окинул взглядом громаду гипермаркета. Собственно, как и все подобные торговые моллы, он представлял собой конгломерат магазинов, каждый из которых тянул на хороший универмаг: электроника, одежда, обувь, мебель, стройматериалы — все эти отделы были уже закрыты. Работали лишь продуктовый универсам, кинотеатр и ночные кафе-закусочные. Их панорамные витрины мигали разноцветной подсветкой, внутри, несмотря на поздний час, было полно молодежи. К тому же в этот момент как раз кончился сеанс, и толпа — жидкая, но все же толпа — хлынула на стоянку и к автобусной остановке.

— Покупки делает, как и предполагали, Никита Михайлович, тележку взял, катит перед собой, — доложила рация. — Сейчас он в отделе «Все для дома».

Колосов вошел в торговый зал — огромное пространство, залитое светом, заставленное стеллажами, запутанное, точно лабиринт. По случаю позднего времени из двенадцати касс работало только три. Но и этого было слишком много для редких покупателей. Колосов шел вдоль стеллажей. Балмашова он не видел. Сцена на мосту — те ее фрагменты, свидетелями которых они стали, маячили перед глазами. «Он намеревался ее задушить, прикончить. Отпустил только потому, что появились эти охранники, — думал он. — И теперь после такого преспокойно занят покупками…»

Нет, здесь что-то не так, но…

— Он в отделе молочных продуктов, набрал всего себе в тележку — масло, йогурты, творог, — доложила рация. — Теперь идет к винам. Мобильный достал, звонка мы не слышали. Возможно, это эсэмэска. Удивлен. Стоп, кажется, он нас заметил. Оглядывается. Забеспокоился. Никита Михайлович, он что-то почуял. Направляется снова в сторону «Все для дома».

Колосов ринулся вперед и… понял, что не так-то просто ориентироваться в этом лабиринте изобилия — стеллажи с винами, коньяками, водкой, стеллажи с пивом, гастрономия, огромные холодильники с замороженными полуфабрикатами, мясом, птицей. Он повернул к кассам — стеллажи с керамической посудой, салфетками, полотенцами, памперсами, свечами, иллюстрированными журналами и кулинарными книгами, мягкими игрушками и… снова одно сплошное продовольствие — печенья, вафли, кондитерские изделия. Вот наконец соки — стены, заставленные разноцветными коробками. Балмашов был здесь пять минут назад.

— Он нас, по-моему, заметил, вынуждены немного отстать, — доложила рация. — Он явно обеспокоен. Никита Михайлович, может, нам покинуть зал и ждать его на входе? Или вообще возле машины?

— Где вы находитесь, я вас не вижу, — Колосов и сам вертел головой как заведенный. Вот что значит — не ходить, не слоняться по гипермаркетам и торговым моллам, покупать пиво и отбивные в милом сердцу маленьком магазинчике на углу, вот что значит — презирать шопинговую лихорадку! Чувствуешь себя здесь, как папуас, как самая настоящая деревенщина…

— Мы в гастрономическом.

Черт, он ведь сам секунду назад там был!

— Балмашов по-прежнему в отделе «Все для дома».

— Это где памперсы и свечки, что ли? — спросил Никита.

— Нет, это в противоположном конце, где электрогрили, уголь для каминов и растопка. Видите плазменное панно? Ориентируйтесь по нему, оно как раз над этим отделом.

Колосов поднял голову. Плазменное панно действительно имелось. И, несмотря на поздний час, показывало блок рекламы: обольстительная красотка, высоко вскидывая ноги, точно норовистый скакун, неслась по песчаному пляжу, падала с разбега на песок. И вот уже в следующем кадре смаковала с весьма эротичным видом апельсиновый сок, лившийся, точно манна небесная, откуда-то с небес — рыжей струйкой прямо в раскрытый, накрашенный рот.

Колосов двинулся на ориентир. За все время блуждания среди стеллажей он не встретил ни одного покупателя. Но это не значило, что уже в следующую секунду он не мог нос к носу столкнуться прямо с фигурантом.

Балмашов что-то почувствовал, заметил, забеспокоился. Только здесь, в торговом зале? Они чем-то выдали себя? Ведь там, на стоянке возле моста, по дороге и здесь, возле гипермаркета, он был вроде бы вполне спокоен. Или притворялся? А для чего он вообще привел их сюда за собой? Делать ночью покупки? Или же… Как звучит одно из правил негласного наблюдения? Вокзалы, стадионы, рынки и крупные магазины часто используются фигурантами для ухода от слежки и организации побега.

— Вы его видите? — тревожно спросил Колосов. В этот момент он как раз проходил мимо синих распашных пластиковых дверей с надписью «Выход».

Метрах в пяти впереди имелись еще одни двери — створчатые, металлические. Это бы грузовой лифт.

— Мы и вас видим тоже. Он идет прямо на вас. Отойдите вправо за стеллажи, иначе он вас засечет.

Колосов послушно выполнил команду: направо, за стеллаж. Перед ним высилась гора каких-то мешков в зеленой обертке. Уголь, что ли… Импортный. И даже уголь нам заграница поставляет. Своего, что ли, нет? Полны шахты ведь угля… Рядом выстроилась батарея садовых косилок.

Колосов услышал скрип колес тележки. Это Балмашов или другой какой покупатель? Он осторожно двинулся вправо, намереваясь обойти стеллаж. И тут вспомнил про синие двери с надписью «Запасной выход». Черт возьми!

— Пусть кто-то из вас выдвинется в направлении запасного выхода, — быстро скомандовал он.

Вышел в ущелье между стеллажами — никого, только полки, полки, полки, километры полок, заваленных товаром.

— Я сам у запасного выхода, — голос старшего группы был тревожным. — Никита Михайлович, вы его видите?

— Нет.

— И я тоже.

— Что?!

Колосов, уже не думая ни о какой конспирации, ринулся вперед. Плазменное панно было прямо над ним. Он свернул и буквально наткнулся на перегородившую проход тележку — она была заполнена наполовину: молочные продукты, две бутылки вина, французские багеты в тонкой бумаге, свежая зелень, коробки с соками…

Далеко в конце прохода маячили синие двери запасного выхода. Возле них Колосов узрел знакомую кряжистую фигуру — старший группы был сам не свой.

— Здесь он не проходил, просто не мог пройти, мы этот участок контролировали!

Колосов едва сдержался — что было толку шугать матом, когда они все и, главное, он, он сам, так катастрофически лопухнулись!

— Внимание всем, Балмашов покинул торговый зал, сбежал! — рявкнул он в рацию. — Возможно, через запасной выход. Проверить двор и стоянку. Он же должен забрать свою машину!

Однако ни через десять, ни через двадцать минут, ни через час Балмашов на стоянке возле своего «Мерседеса» так и не появился.

Он просто исчез.

Глава 30 НАХОДКА В «МЕРСЕДЕСЕ»

«Мерседес» перегнали — утром Катя увидела его во внутреннем дворе главка. А вокруг было столько народа! О случившемся она узнала в розыске, но не от Колосова, от сотрудников отдела убийств. Весь отдел был взбудоражен, встревожен был и сам начальник управления розыска. По поводу ночных событий ему уже звонили из министерства. Вообще, исчезновение Балмашова — известнейшего столичного флориста, бизнесмена и владельца «Царства Флоры» — как-то уж слишком быстро стало новостью номер один. Причем вовсе не в средствах массовой информации, те как раз были на этот раз в новостном арьергарде, а во властных структурах. В главк звонили не только из министерства и из прокуратуры, но и из различных секретариатов и приемных. Самым эмоциональным был звонок из Государственной Думы. Все требовали немедленно «принять неотложные меры к розыску», «разобраться в ситуации», «найти» и «срочно информировать о ходе расследования».

Колосов отчитывался за проваленную операцию по наблюдению сначала перед собственным начальством, потом перед прокурорским. В результате вид у него был такой, что Катя не решилась приставать к нему с расспросами: как же так случилось, что Балмашов сбежал?

Она так бы и наблюдала за осмотром балмашовского «Мерседеса» из окна, тайком, если бы Колосов сам не вспомнил о ней и не послал за ней сотрудника. Дальнейшее произошло на Катиных глазах. На заднем сиденье машины был обнаружен портфель Балмашова — в нем не было никаких деловых бумаг и документов. Только ноутбук. Колосов включил его прямо на капоте.

— Катя, ты была права, — сказал он. — Это царство всегда при нем.

С заставки ноутбука на них смотрело «Царство Флоры» Никола Пуссена. Колосов вместе с экспертами осмотрел салон. Из «бардачка» — в такой шикарной машине он тоже был ужасно шикарным и больше напоминал обтянутую кожей шкатулку хай-тек — он извлек ворох предметов: диски, флэшки, моток провода, зажигалку, фонарь и носовой платок — весь в бурых потеках и пятнах.

Катя не раз уже видела подобные пятна, и без экспертизы можно было сказать, что это кровь. Но чья? Колосов оставил платок в распоряжении экспертов-криминалистов. Самого его, казалось, больше заинтересовал фонарик.

— А врал мне, что бросил его там, в кустах у озера, со страха, — тихо сказал он.

Катя не поняла, о чем он, а потом вспомнила: тот разговор с Балмашовым о нападении.

— Я там все облазил, все кусты вокруг тропинки, искал, ложь его проверял. — Колосов взвесил фонарик на ладони. — А он всегда был при нем, здесь, в машине.

Но сюрпризы не кончились. На заднем сиденье между кожаным чехлом и дверью был обнаружен садовый секатор. Колосов и эксперт-криминалист осторожно осмотрели его лезвия — на стали в области крепления и пружины явственно было различимо что-то бурое.

— Короткое кривое лезвие, — Колосов покачал головой, — что и требовалось доказать. Нам просто надо было обыскать его машину прямо там, на стоянке в Нескучном, и брать его там, на мосту, а не ехать за ним в этот чертов магазин, где он кинул нас, как пацанов!

— Но как же он все-таки сумел уйти? — Катя почувствовала, что момент для расспросов настал. К счастью, а то она просто сгорала от нетерпения! — Вы запись с камер смотрели? Там же, в супермаркете, везде камеры установлены в торговом зале.

— С шести утра я сегодня эту пленку крутил. Камеры фиксируют зал, кассы и запасной выход. Балмашов там не проходил.

— Куда же он делся? Как покинул магазин?

— Через грузовой лифт. — Колосов уложил секатор в пластиковый пакет. — Единственный путь — мы проверили, — и он им мастерски воспользовался. Камеры там нет, лифт спускается в подсобку, а там двери на хоздвор. Мы туда бросились, конечно, когда сообразили, но он нас опередил.

— Бросил машину такую дорогую, бросил… Никита, да он вообще все бросил — бизнес, магазин, базу, дом, жену. — Катя вспомнила Балмашова таким, каким увидела его в кабинете впервые. — Чтобы так все бросить и удариться в бега…

— Он готовился убить Марину Петровых. Кем она там у нас по картине проходит? Подсолнухом влюбленным? У нее в руках как раз подсолнух и был, когда он ее в ресторан привез и начал спаивать. — Колосов рассказал Кате события того вечера. — Он готовился ее убить и не сумел. А потом… я не знаю, что произошло. Мы где-то крупно прокололись. Он нас заметил и почуял слежку, почуял, что на крючке. И ушел, как волк от собак. Он убил трех человек, Катя. Не ты ли сама меня в этом уверяла? Он маньяк. Такие как раз и способны бросать все и ложиться на дно.

— Но его имущество, недвижимость, его фирма…

— Он сам себе все сломал, всю свою жизнь. — Колосов указал на платок с пятнами крови, на секатор, на фонарь. — Вот чем он уродовал ногу Голикова, чтобы вставить цветок в рану, а этим потом руки вытирал от крови. Этого ни один суд уже не сможет оспорить. А фонарь — тоже улика. Не было никакого нападения тогда, не было, понимаешь?

— Но…

— У него билеты на самолет во Францию, он сбежать готовился… А покупать билеты поехал после нашего допроса. Напоследок потешить себя хотел — снова убить, но не вышло. А дно, где залечь, он для себя приготовил, это будь спокойна — в каком-нибудь банке лежит вклад солидный в валюте, документы фальшивые.

— Как же вы будете его искать?

— Объявим в Федеральный розыск и… Найду я его, пополам разорвусь, а найду, лживого подонка!

И розыск пошел полным ходом. В управлении розыска не смолкали телефоны. После совещания в областной прокуратуре всем респондентам — откуда бы они ни были, из каких бы властных коридоров, приемных и секретариатов — отвечали одно: Балмашов Андрей Владимирович подозревается в совершении нескольких убийств и в настоящее время объявлен в розыск как лицо, скрывающееся от следствия. Некоторых это известие буквально повергло в шок.

Колосов взял Катю с собой в Воронцово. Когда они приехали, там было уже полно милиции — к осмотру территории базы было подключено местное ОВД. Шок — именно эта реакция читалась на бледном лице Сергея Тихомирова.

— Подождите, подождите, подождите, господа, товарищи, друзья, — бормотал он, нелепо взмахивая руками. — Вы что… у меня в голове все путается… Андрей пропал, а вы говорите, что он…

— Он подозревается нами в убийствах, — жестко отрезал Колосов. — И предупреждаю вас, гражданин Тихомиров, у вас с ним дружеские отношения, но если я узнаю, что вы скрываете от нас какую-то важную информацию о нем, если вам известно его местонахождение, то…

— Подождите, подождите, я что-то не врублюсь… Андрей и убийства? Какие убийства?!

— Убийства Бойко, Суслова и Голикова — вашего бывшего адвоката. Он покушался убить и вашу сотрудницу.

— Марину? — Лицо Тихомирова покрылось пятнами румянца. — Вы с ума сошли? Марина, иди сюда, ты только послушай, что они говорят!

Катя давно уже заметила Марину Петровых. В общей суматохе в присутствии милиции она одна была спокойна и безучастна ко всему. На столе возле здания конторы был навалены охапки свежесрезанных лилий. Марина с помощью двух помогавших ей китайцев — столь же невозмутимых и далеких от происходящего — связывала цветы в большие букеты.

На призыв Тихомирова она прореагировала, как робот. Вытерла руки, подошла.

— Марина Николаевна, — сказал Колосов, — что произошло между вами и Балмашовым вчера после посещения ресторана в Нескучном саду?

— Ничего не произошло, — тихо ответила Марина.

— Ты была с Андреем в ресторане? — удивился Тихомиров. — Ну вот видите, — он обернулся в Колосову, — а вы… да что вы такое говорите об Андрее!

— Марина Николаевна, вы должны дать правдивые показания, — настаивал, не слушая его, Колосов. — Это чрезвычайно важно.

— Я ничего не буду вам говорить, — твердо сказала Марина. Отвернулась и пошла к лилиям.

— Кому столько цветов? — спросила ее Катя. Ей пришлось повторить вопрос.

— Это для спектакля, — Марина словно очнулась. — А, это снова вы… Зря, видно, я дала вам ту консультацию про цветок…

— Для какого спектакля? — Катя смотрела на нее. С их первой встречи Марина разительно изменилась.

— «Лебединое озеро» Мэтью Боурна, Чеховский фестиваль… Англичане сами заказали Андрею… Продюсер хорошо знает его французского тестя…

— Что с вами обоими произошло вчера? Марина, ответьте, пожалуйста.

— Я ничего не скажу… Я люблю его… Лучше бы я умерла.

Подсолнух, Кифия… Катя в данную минуту не знала, что и думать обо всем этом. Вроде бы полная параллель, иллюзия, однако…

— Если вам известно местонахождение Балмашова и вы от нас скрываете… — грозно внушал в это время Колосов Тихомирову.

— Я не знаю ничего. Но он мой друг, поймите. И я не верю никаким вашим оговорам. Андрей — убийца, да что вы такое себе придумали? Андрей — убийца… Он талант, он интеллигент, он художник, наконец, творец. Его нельзя мерить, как всех, под одну гребенку. — Тихомиров рубил воздух ладонью. — Я его знаю всю жизнь. Мы всю жизнь с ним рядом. Я в молодости неуправляемый, забубенный был, хулиганил, дрался, а он… Он был мечтателем, думал о жизни, о смерти. Искал ответы на вопросы. Он был одержимым, если хотите!

— Одержимым не вот этой ли картиной? — Колосов потащил его в контору, через зал, заставленный образцами цветочной продукции, ткнул в гобелен «Царство Флоры».

— Я вас не понимаю.

— Эта картина… она же для него как наваждение, разве нет?

— Она всегда ему нравилась, с юности.

— Но он же убийства под ее сюжет подгонял!

— Это просто картина. — Тихомиров ошеломленно смотрел на Колосова, на «Царство Флоры».

— Короче, предупреждаю в последний раз, если вы скрываете от нас какую-то информацию о Балмашове, то… Вы ответите по уголовной статье. По всей строгости закона. Подумайте о своих детях.

— Да не знаю я, где он!

— Где данные о финансовой отчетности вашей фирмы?

— В компьютере есть и у нашего юриста.

— А данные о личном капитале Балмашова вам известны? Вы же компаньоны.

— Финансовые отчеты нашей фирмы в компьютере, а также у юриста. Там же сведения об уплате налогов, расходах, — упрямо повторил Тихомиров. — В личные дела Андрея я никогда не лез. Он взрослый, самостоятельный человек, женатый и вообще… Что вы меня за какую-то суку продажную держите?!

— Подготовьте как можно скорее всю финансовую документацию за этот год, также сведения о поездках Балмашова по стране и за границу. Потом эти гобелены, что здесь, у него дома и в магазине… Можно узнать адрес французской фабрики или фирмы, где он их приобретал?

— Можно, у нас где-то был телефон и факс, но зачем?

— Это важно для следствия. И еще. Мне нужны все сведения о том, когда, где и у кого ваша фирма приобретала за рубежом искусственные цветы.

— Опять искусственные цветы! — Тихомиров всплеснул руками. — Да не покупаем мы таких, мы живые выращиваем!

— И все же проверьте, я вас очень прошу, Сергей Геннадьевич, — Колосов смягчил тон. — Звоните мне, как только все подготовите. Да, еще у вас есть французский адрес… ну, где Балмашов обычно жил, останавливался в поездках?

— В Париже он жил обычно в отеле «Лютеция». Это на бульваре Распай, или же ездил к тестю на Луару. Замок Шенонсо, корпус хранителя замка. Черт, я и забыл совсем в горячке, — Тихомиров всплеснул руками. — Что теперь будет с Флоранс?

— Вы сами будьте осторожны, — веско сказал Колосов. — Я вас уже предупреждал. Балмашов опасен. Это не голословное утверждение. У нас имеются неопровержимые улики. Он убил трех человек, он пытался убить гражданку Петровых. Он может попытаться убить и вас.

— Меня? За что?!

— Как погиб вон тот парень на картине? — Колосов ткнул пальцем в Гиацинта на гобелене. — Ведь он был, кажется, товарищем вон того, — он указал глазами на небесного возницу. — А умер как? Что смотрите на меня? С греческими мифами знакомы? Освежите в памяти, очень советую. А потом подумайте на досуге о разных там крокусах, смилаксах и этих, как их там… цветах адонисах, чтоб им пусто было!

— У Тихомирова был такой взгляд, — сказала Катя, когда они покидали Воронцово. — Он, кажется, считает тебя ненормальным. Что ты ему сказал?

— Лекцию прочел на тему мифов и серийных преступлений.

— Что ты понимаешь в мифах?

— Пользуюсь твоими сведениями и, наверное, как всегда, что-то перепутал. Но в серийниках я все же разбираюсь.

— Тихомиров не скажет нам ничего путного, — вздохнула Катя. — Какова бы ни была твоя лекция, он тебе не поверил. А с Балмашовым они друзья.

— И компаньоны. — Колосов глянул на часы. — А теперь на Троицкую Гору в гости к француженке. Я думаю, следователь прокуратуры с ней уже закончил.

Но с Флоранс им не повезло. Когда они подъехали к дому Балмашова, возле него стояла «Скорая помощь». В доме суетились врачи. Сотрудники милиции и следователь ждали на веранде. Тут же был и переводчик, а также представитель французского консульства, которого пригласили для соблюдения всех формальностей при допросе иностранной гражданки.

— У нее начался припадок, — сказал следователь Колосову, — мы только начали беседу. Я не думал, что известие о пропаже мужа на нее подействует так ужасно.

Из глубины дома слышались истерические рыдания, сменяемые душераздирающими воплями.

— Мадам была очень привязана к мужу, — на ломаном русском сказал представитель консульства. — Ваше сообщение ее потрясло. Ее надо поместить в хорошую клинику, консульство возьмет все хлопоты на себя.

— Жена и дружок, сумасшедшая и преданный тугодум, — хмыкнул Колосов. — Все это в деле о серийнике никудышные свидетели.

— Ты забыл о Марине Петровых, — тихо сказала Катя. И хотела добавить, что он слишком торопится с оценками. Однако промолчала.

Глава 31 АЯКС. СКРЫТОЕ ЗВЕНО

Воронцово поразило Катю до глубины души. «Царство Флоры»… Это и правда было царство. Впечатлением этим Катя не хотела делиться даже с Колосовым.

Город, расположенный совсем близко, за автотрассой, здесь представлялся каким-то фантомом, смурным миражом. О нем, обо всех его улицах, проспектах и бульварах — Большой Никитской, Гоголевском, Кутузовском, Новом Арбате, Тверской и Мытной — здесь забывалось напрочь. Здесь хотелось закрыть глаза и вдохнуть полной грудью удивительный, полузабытый, древний аромат. А потом широко открыть глаза и удивиться, впасть в телячий восторг от красоты и щедрости этого мира.

Охапки свежесрезанных белых лилий на струганом столе…

Темный можжевельник.

Шпалеры вьющихся роз с мерцающими в зелени бутонами.

Жужжание пчел.

Птаха, поющая в зарослях жасмина.

Поля до самого леса, подобные радуге, целые поля цветов — красных, желтых, синих, пурпурных.

А еще вычурные, нездешние очертания за зеркальными, отмытыми стеклами оранжерей — орхидеи, амариллисы, лианы, пальмы и сотни других созданий, названий которых не запомнить никогда…

Все это было так не похоже на привычный, пусть и милый сердцу подмосковный пейзаж — поля, леса, луга и перелески, однообразный, щемящий своим простором и русской тоской. Здесь тоже был простор, но иной — рукотворный, не скучно упорядоченный, а созданный в полном согласии с гармонией и с чем-то еще, чему Катя тоже не знала названия, но что так хотела бы узнать, понять.

Впервые она подумала о Балмашове с ужасом. Как? Как вообще могло случиться, что, имея вот это, создав это с нуля, с голой, запущенной, заросшей сорняками земли, можно творить то, что они пытались расследовать, раскрыть? Как, живя и работая в таком месте, можно убивать? Как вообще возможно проводить какие-то параллели между этим, насквозь пропитанным красотой миром цветов и миром крови, смерти, страданий, боли?

Она сравнивала Балмашова с другими «серийниками». Искала сходство. Метод совершения убийств, выбор жертв — нет, здесь сходства не было. Но одна, самая главная деталь…

Картина… Катя вспомнила дело Удава — Сергея Головкина, пожалуй, самого страшного и самого загадочного «серийника». Вспомнила, как сидела в одном из кабинетов розыска в министерстве, беря интервью у тех, кто когда-то непосредственно занимался этим делом. Розыском пропавших мальчиков, которых находили растерзанными, садистски изуродованными в подмосковных лесах. Сыщики позволили ей заглянуть в оперативный альбом. И она увидела своими глазами фотографии места, где жил и работал Удав — окруженный заливными лугами и березовыми рощами знаменитый конезавод. На фотографиях на цветущих лугах паслись племенные кони. Некошеная трава была по пояс. Там цвели цветы, и мохнатые пчелы собирали с клевера свою дань. И на одном из любительских цветных снимков из личного архива, приобщенного к уголовному делу, был запечатлен всадник на породистом коне — на фоне редкого по своей красоте заката. Всадник по имени Удав. Нет, по имени — Смерть.

Были там и другие снимки — с мест убийств. Мертвые тела — окровавленные, распотрошенные, похожие на остатки звериной трапезы. Бетонный бункер, сооруженный Удавом в подполе под своим гаражом, настоящая пыточная камера, где каждому бытовому предмету находилось свое, особое «серийное» приспособление — паяльной лампе, чтобы ею выжигать на коже жертв причудливый узор, цинковым корытам, чтобы засаливать в них впрок в качестве чудовищных трофеев содранные лоскуты человеческой кожи.

Был там и снимок жилища Удава. Хотя у него была квартира, большую часть времени он проводил в общежитии на территории конезавода. Его комната, которую Катя увидела на оперативном фото, поразила ее своей чистотой и аскетичностью. Узкая, как пенал. Окно затенено кустами сирени. Кровать, письменный стол, платяной шкаф. На столе несколько фотографий под стеклом. И репродукция, вырезанная из «Огонька», и приколотая кнопками на стену так, чтобы, лежа на кровати, ее можно было видеть — просыпаясь, засыпая. Каждый день, каждое утро, каждый вечер. Репродукция картины с античным сюжетом «Бог Аполлон, сдирающий кожу с сатира Марсия». Смесь утонченного классицизма, блестящей художественной техники и садистской жестокости.

Было ли это настоящим сходством? Повторением? Рецидивом? Катя вспоминала Балмашова таким, каким увидела его у Никиты в кабинете. И сейчас эти воспоминания тоже внушали ей страх. Это было, конечно, малодушие, непростительный профессиональный сбой — бояться, но…

Бороться с собой она уже не могла. Страх медленно, но настойчиво овладевал всем ее существом. Он подавлял, но одновременно заставлял и лихорадочно думать.

Никита Колосов по возращении в главк с головой окунулся в дела. Дел было великое множество — проверить аэропорт Шереметьево, связаться с воздушной милицией, чтобы отрезать путь беглецу, если он попытается покинуть страну, согласно купленным в Эйр Франс билетам. Связаться с УВД на железнодорожном транспорте, послать ориентировку на вокзалы, на автостанции, чтобы воспрепятствовать, заблокировать путь в ближнее зарубежье — на Украину, на Кавказ. Все это были, конечно, нужные меры, однако успех они могли принести лишь при огромном везении.

А если бы Балмашов вообще не захотел никуда бежать? Что тогда?

Катя долго не уходила домой с работы в этот вечер. Смотрела альбом Пуссена. Царство, царство, царство — сплошное царство Флоры, и они — все они. Она вспомнила мертвое, изуродованное лицо Марата Голикова — окровавленное, с вытекшим глазом от пулевого ранения в упор.

Белые лилии на струганом столе…

Вспомнила Бойко-Арнольда. Расплывшиеся на его белой рубашке кровавые пятна. Искаженное болью и ужасом лицо Суслова, так и не увидевшего своего новорожденного сына. Крокус, Смилакс, Адонис… Боже, как же вообще можно их сравнивать? Этих людей и…

Она перевела взгляд на картину. Мифологический сюжет. Вообще возможно ли такое? Как это могло прийти ему, Балмашову, в голову? Но они-то с Никитой догадались, поняли, вычислили… И Фаина Пегова — действительно Нарцисс. Вот здесь, на картине, он, нет, она так жадно смотрит на свое отражение, никого не замечая вокруг. Даже богиню Флору. Катя вспомнила, как из дома Балмашова врачи «Скорой» на носилках выносили кричащую, рыдающую Флоранс. Она была растрепана, безумна. Что его заставило жениться на такой женщине? Этого они с Колосовым до сих пор не знали. Они вообще очень мало знали о нем. Тот подслушанный разговор в магазине, признание Марины в любви к нему? Но это была случайность чистой воды. Ей, Кате, просто повезло в тот раз. Крупно повезло, и они смогли провести еще одну параллель, протянуть нить, лишний раз подтвердив версию, что для Балмашова в его царстве и Марина — только лишь Кифия, Подсолнух. Да, Никита говорил, что, когда он привел ее в ресторан, у нее в руках уже был подсолнух. Это ли не знак? Это ли не доказательство? Доказательство? Нет, доказательства Колосов нашел в машине — окровавленный секатор, платок, фонарик. Не слишком ли много доказательств? Так сразу и все вдруг? А может, он все свое возил с собой, потому что уже был начеку?

Да, ведь его же допрашивали… Никита еще сказал: если не дурак, конечно, догадается. Вот он и догадался. И был настороже. А напоследок решил убить Кифию? И не смог? Ему помешали свидетели? Но кто сказал, что он не повторит своей попытки? И кто сказал, что его жертвой снова будет Кифия? Ведь на картине еще достаточно персонажей.

Катя смотрела на репродукцию картины, а вспоминала тот гобелен. Тут крови почти не заметно, Пуссен не хотел пугать зрителей, а может, не мог осквернить царство Флоры пролитой кровью. А там, на гобелене, кровь — это первое, что бросается в глаза. Что так и бьет по нервам. Кровь на цветах. Кровь и цветы. Кровь и боль. Этот вот воин Аякс, бросающийся на меч в то время, когда мы, мы все на него смотрим.

Катя отодвинула альбом. Аякс… Единственный персонаж, ассоциировать которого с кем-то из круга общения Балмашова мы пока не можем. Мы не знаем, кто это такой. Аякс — воин, герой Троянской войны. Выходит, военный? Солдат, офицер? Есть ли у Балмашова знакомые военные? Да наверняка. Раз по поводу него звонили из приемной МВД в тот, самый первый раз, значит… А почему именно солдат? Может быть, военный в прошлом — в отставке, например, депутат, вон Никита говорил, из Думы-то по поводу него тоже звонили. А может, был звонок и из Министерства обороны?

Она не собиралась еще раз в этот вечер беспокоить Колосова, однако все же набрала номер его мобильного.

— Я слушаю, кто? Катя, это ты? Я сейчас занят, я в Шереметьево-2, мы тут договариваемся. — Голос у него был весьма и весьма деловой. Поиск, сыск всегда, несмотря ни на что, подчинял его целиком, без остатка.

— Никита, я совсем коротко. Скажи, вы не выяснили — среди клиентов «Царства Флоры» были военные, действующие или бывшие?

— Военные? А, ты все насчет этого голову ломаешь. Нет, пока мы этого не выяснили. Я Тихомирова озадачил насчет другого. Потом у него спрошу, позже.

— А с тобой в разговорах, вы ведь с Балмашовым неоднократно встречались, он о военных не упоминал?

— Не помню, Катя, давай завтра это обсудим, а?

— А про гвоздики? Про цветы гвоздики речь не шла?

— Катя, все завтра, в том числе и про гвоздики. Мне тут в аэропорту сейчас выдали — знаешь, если он как-то доберется, например, до Киева и там в агентстве обменяет билеты в Париж, то… преспокойненько улетит!

— И ты собираешься перекрыть российско-украинскую границу прямо сейчас? — Катя не удержалась от иронии.

— Все, пока, до завтра. — Колосов сразу весьма невежливо дал отбой. Насмешек он не любил.

Вот так. Катя вздохнула. Ваши рассуждения, ваши вопросы и догадки сейчас никому не нужны. Завтра… А если завтра уже будет поздно?

На картине Аякс готовился умереть. Лезвие меча, воткнутого рукояткой в землю, сверкало возле самой его груди. Вниз уже падала, медленно падала гвоздика. Самый мужской, геройский цветок…

Глава 32 ПРОГУЛКА

Для Фаины Пеговой день начался, как обычно, после полудня. Жаркое солнце сочилось сквозь жалюзи, заливая спальню жидким золотом. Простыни были смяты. Вставать не хотелось. И все же Фаина поднялась. Поплелась в душ под прохладные живительные струи.

— Радость моя!

Никто не ответил ей. На столе в кухне она нашла записку: «Поехала в автосервис и на автомойку, заскочу на рынок за клубникой и помидорами, потом в магазин за какой-нибудь жратвой».

Аля поднялась намного раньше и вся уже была в хлопотах и заботах. После той памятной ссоры, едва не закончившейся разрывом, жизнь их обеих вроде бы снова входила в привычную колею. Сначала было бурное примирение. Они затворили двери дома, выключили телефоны. Из электроприборов в квартире работали лишь кондиционер в спальне да холодильник на кухне. Первый создавал мягкий климат, способствовавший страстному проявлению чувств и изысканному интиму, второй гудел и постепенно пустел. И вот он опустел окончательно, и «медовую» неделю затворничества пришлось прервать.

Фаина думала о прошедших днях — в основном об Але. Мысль расстаться с ней теперь казалась, как и прежде, ужасной, нестерпимой. Однако крохотный червячок сомнений и недовольства уже грыз Фаину. Как она допустила, что попала в такую зависимость от подруги? Ведь прежде она никогда не опускалась до униженных просьб, до заискиваний. Со всеми своими прежними партнерами и партнершами она расставалась легко, по первому капризу. Вот, например, с Маратом… О покойном Голикове она вспомнила с мимолетной грустью и… тут же снова переключилась на самоанализ. Аля за эти дни изменилась до неузнаваемости. Они как бы поменялись ролями. А ведь было время, когда Фаине стоило лишь бровью повести, и Аля была готова на все.

Кто поймет женскую душу? Тем более душу любовницы? Червячок недовольства точил, свербил. Аля завладела всем ее существом. Она подчинила ее себе. Ее — Фаину, которая подчиняла всех, кто желал и любил ее. А эта девчонка — порой такая грубая, непредсказуемая в своих поступках — заставила ее спасовать, заставила панически бояться разрыва, разлуки. Что же все-таки произошло? И вообще, какую роль играла Аля в делах, о которых их спрашивала милиция? Была ли она в чем-то виновата? Ведь этот патрон, найденный в ее косметичке и врученный тому оперу (Фаина напрочь забыла фамилию Колосова), — он же не был случайной находкой? Не был ведь?

После примирения тема убийств и тема патрона была для них с Алей табу. Но только вслух. Фаина разрешала себе думать об этом. Точнее — не могла уже не думать.

Развеять этот морок, это сладкое и вместе с тем тревожное оцепенение можно было лишь одним-единственным способом: стать прежней Фаиной Пеговой. Уезжать из дома, когда вздумается, возвращаться, когда хочется, без оглядки на Алю. Быть одной или в дружеской компании, сидеть в кафе, попивая мартини, куря сигареты, болтая со знакомыми, ходить по модным бутикам, тусоваться в клубе, знакомиться с мужчинами, уступать их желаниям и тут же командовать ими, помыкать, владеть. И все это опять — без той, которая… которая после всего вдруг стала так ужасно дорога, так незаменима во всем.

И Фаина решила попробовать стать прежней. Воздух в квартире после недели любви был сперт и душен. Прогулка не помешала бы. Никаких записок подруге писать она не стала. Просто вызвала по телефону такси и, как раньше бывало, поехала в Камергерский переулок, в модное французское кафе завтракать. Часы как раз показывали самое «гламурное» время для завтрака — без четверти два. После кафе она заглянула в бутик Вивьен Вествуд. Там ей давно уже приглянулась прикольная сумка из шотландской клетки. Но на этот раз сумка как-то разочаровала, зато понравилось шаловливое «маленькое черное платье». А также сногсшибательное розовое белье, в кружевах, мелких дырочках и пышных шелковых розах.

Из бутика она перекочевала к афишам МХТ. Почти все афиши были посвящены Чеховскому фестивалю. Потом она прогулялась по Петровскому пассажу. А тут уж наступило время ленча. Фаина все ждала, что вернувшаяся с клубникой и помидорами Аля позвонит ей, и тут же у них начнется все сначала: попреки, укоры, жалобы, угрозы, ревность. Одним словом, та, прежняя жизнь, полной хозяйкой которой Фаина себя чувствовала. Но упрямая Аля не звонила. А позвонить самой означало проявить малодушие и слабость.

Радость, радость моя… В душе Фаины копилось странное раздражение. И ленч в азербайджанском ресторане казался безвкусным, пресным, несмотря на жгучие восточные специи.

Радость, радость моя… Ах, чтобы тебя черти взяли! Фаина кусала губы. Ей хотелось домой. Ее адски тянуло домой. В постель, к Альке!

И тут, наверное, впервые по-серьезному она подумала о семье как о способе устройства жизни. Вот живут же другие. Спокойно, тихо, без драм, без потрясений, без подозрений насчет убийств, совершенных на почве ревности и страсти.

Она перебрала всех своих замужних приятельниц и всех знакомых женатиков и поняла, что эти примеры не подходят для их с Алькой случая. Она вспомнила про Арнольда и его босса, о которых ее столько спрашивали в милиции. Но это тоже было совершенно не то. Не их ситуация с Алькой. И тогда на ум ей пришли старые добрые приятели — Гриша и Душан. Гриша был владельцем рекламного агентства, Душан — хорват по рождению, менеджер по профессии — давно уже свыкся с ролью жены и домохозяйки. Они жили в новом элитном доме в Крылатском и вот уже почти шесть лет считались в кругу общения Фаины семьей нетрадиционной ориентации.

И как было с ней всегда — она тут же, моментально захотела увидеться с ними. Отыскала номер в справочнике мобильного и позвонила наугад.

Парни оказались дома, звонку обрадовались и позвали ее к себе в гости. Фаина свистнула такси и отправилась в Крылатское.

В гостях она расслабилась, выпила крепчайшего кальвадоса, которым угостил ее Гриша. Душан спиртного не пил принципиально. Он был рьяный вегетарианец. Да и из овощей ел лишь цветную капусту, сельдерей, спаржу и морковь. Красился в блондина, сводил на теле растительность фото — и биоэпиляцией, регулярно посещал солярий, турецкую баню и СПА. Он пекся о своей внешности с маниакальным рвением, боялся постареть, подурнеть, разонравиться Грише и выйти раньше времени в тираж. Оба они были людьми мягкого характера и больше всего на свете хотели, чтобы все — естественно, кроме всепонимающих друзей, в число которых входила и Фаина, — оставили их в покое. Им обоим мечталось как-то узаконить свои отношения, хотя бы в материальном плане. Но, кроме того, чтобы написать дарственные на имущество друг на друга, придумать они ничего не могли.

Что касается их дома — Фаина ревниво сравнивала его со своим, — он был уютным, как квартира на Бейкер-стрит. Здесь господствовал особый мужской беспорядок и одновременно стиль и комфорт: кожаные кресла с высокими спинками, электрический камин, виды Лондона в простых дубовых рамах на стенах, турецкий ковер на полу, трубки из вишневого корня в тяжелых пепельницах черного мрамора, книги, альбомы, диски, пилочки для ногтей. И, конечно же, как некие символы — фотографии с обнаженной мускулистой мужской натурой.

— Ах, Фанни, — говорил Гриша со вздохом после пятой рюмки, — что мы можем сказать тебе, что посоветовать, ты все понимаешь сама. Здесь перспектив никаких в том плане, который нас устраивает. Ехать за границу? Мы денег еще столько не заколотили. Там уже не заколотим, возраст не тот. Значит, придется здесь. Мне скоро тридцать семь стукнет. Время, скотина, летит ужасно быстро.

— Но вы все же думаете уезжать? Жить вместе там? — допытывалась Фаина.

— Скорей всего, да. Мне нравится Лондон, ты знаешь. Душке импонирует Дания. Наверное, со временем переберемся туда. Там законодательство позволяет. Возможно, даже возьмем в приюте приемыша из какой-нибудь Мьянмы на воспитание. А чужое мнение… Знаешь, мнение обывателей везде одинаково.

В таких неспешных разговорах за жизнь незаметно пролетел весь вечер. Было уже почти одиннадцать, когда загостившаяся Фаина засобиралась домой.

Глава 33 МУЖСКОЙ РАЗГОВОР

Катя оказалась права: поиск, оперативно-розыскные мероприятия затягивали Никиту Колосова, полностью подчиняя себе. Это и была та самая «настоящая работа», которую он выполнял одновременно и на автопилоте, и с огоньком. То, что подозреваемый скрылся, конечно, накладывало на ситуацию особый нервный отпечаток. Но Колосов не падал духом. Что, разве не было в его богатой практике случаев, когда убийца ударялся в бега? Были, и еще какие. И еще каких преступников искали и находили. Отыщем и хозяина «Царства Флоры». Наизнанку вывернемся, а найдем.

С утра он успел сделать сотню дел. Позвонить в десятки нужных и полезных в оперативном плане мест, переговорить с коллегами из МУРа, ГУУРа, транспортной милиции, напомнить о себе управлению воздушной милиции, проконсультироваться с сотрудниками консульского управления МИДа по поводу будущих зарубежных поисков Балмашова за границей — если тому все же удастся как-то просочиться во Францию. Побывал он и в прокуратуре у зампрокурора, и у следователя, ведущего дело. И подкинул ему идею насчет прослушивания.

С этой идеей вместе со следователем они отправились в суд за санкцией. Колосов намеревался установить спецаппаратуру в магазине в Афанасьевском переулке, на базе в Воронцове, а также поставить на прослушивание телефоны Марины Петровых и Сергея Тихомирова. Исходил он из самой простой логики — они оба могут быть потенциальными жертвами Балмашова. Но одновременно — и в этом и была вся неприятность — они не желали добровольно сотрудничать со следствием и поддерживали сторону Балмашова, не веря словам и доводам, не веря очевидному. По поводу Тихомирова Колосов вообще не испытывал никаких особых иллюзий. Насчет Марины Петровых мнение его было сложнее, но и ее лучше было прослушивать, чем тупо ждать признаний, которые она категорически отказывалась давать. И это несмотря на то, что вся сцена на мосту, так испугавшая ее, была заснята ими на пленку, задокументирована! О, свидетели! Что ж вы за люди такие? Ведь ради вас же, ради вашей безопасности весь отдел убийств вот уже почти неделю не работает даже, нет, а точно в котле кипит адском — из кипятка да в лед, из огня да в полымя.

Пришлось долго ждать, пока освободится судья. А потом столь же долго и нудно втолковывать, опираясь на собранные по делу доказательства, клянчить санкцию. Но из их просьб ничего не вышло. «Подозреваемый скрылся, — судья (женщина) была строга и холодна, — какая может быть в этом случае санкция на прослушивание? Вы что, закона, коллеги, не знаете?»

Колосов закон-то знал, но… Он собрал в кулак все свое обаяние, всю силу убеждения и обрушил их на голову судьи. Дебаты шли, за окном уже полыхал закат. Последнее слово оказалось, естественно, за судьей. И оно, увы, было «нет». Отказ. Облом.

Из здания суда Колосов вышел злой как черт. Вернулся в главк, но там тоже его не ждало никаких ободряющих новостей. Однако и головомойку устраивать (душу отводить) было некому — все трудились в поте лица, наперегонки. Пришли данные по следам крови на секаторе и платке, найденных в «Мерседесе» Балмашова. Хотя это пока еще была только биологическая экспертиза, а не ДНК, но и эти результаты подтверждали все прежние выводы: кровь и там и там оказалась той же группы, что и кровь Марата Голикова.

В начале восьмого тот, кого Колосов так хотел бы прослушать негласно, — Сергей Тихомиров, друг и компаньон беглеца, — позвонил сам.

— Добрый вечер, — голос его звучал не особо приветливо. — Вы просили нашу финансовую документацию подготовить, ну вот, все готово. Приезжайте, проверяйте.

— А адрес фабрики гобеленов отыскали, Сергей Геннадьевич? — спросил Колосов.

— Да, там у нас и расходные чеки есть. Вам же бумажки небось все подай.

— Когда приехать, ознакомиться?

— Да хоть сейчас, я в Воронцове. Или завтра вечером. С утра я занят на таможне, у нас там грузы пришли. Срочно надо оформлять.

Колосов прикинул: если завтра вечером, то еще целый день коту под хвост. А может быть, там, в этих документах, что-то полезное, важное. Он глянул на часы.

— Я выезжаю к вам, Сергей Геннадьевич.

Он двинул в Воронцово и уже на Кутузовском влип в затор. В этот летний вечер, казалось, вся Москва устремилась за город, на дачи. Перманентная пробка была и на МКАД, и потом на Ильинском шоссе, куда он рванул в объезд. Настроения, естественно, это не подняло.

Когда он вот так парился и изнывал в машине, несмотря на включенный кондиционер, позвонила Катя.

— Привет, Никита.

— Привет. — Он критически разглядывал себя в зеркале: ну и рожа, господи ты боже мой!

— Новости есть?

— Целый ворох, хоть стой, хоть падай.

— А ты где сейчас? В прокуратуре?

— Был в прокуратуре. Теперь в Воронцово мчу. — Он еле-еле полз в это время в общем потоке. — Там их финансы надо скачать да забрать и адреса, ну то, чем я Тихомирова озадачил.

— Никита, а что насчет военных? Что-нибудь выяснилось? — тревожно спросила Катя.

— Да ничего пока. Круг клиентов фирмы мои орлы проверяют. А ты почему не зашла?

— Ты же в разъездах сегодня сплошных.

— Знаешь, я вспомнил. — Колосов в эту минуту действительно вспомнил разговор с Балмашовым — там, на тропинке у озера. — Он ведь сам меня спрашивал.

— О чем?

— Ну, не из бывших ли я военных… Что-то еще про спецназ вякал и про…

Он не договорил — машины впереди шустро рванули вперед.

— Катя, все, я погнал к Тихомирову, завтра сам с утра к тебе загляну.

Впереди, оказывается, была авария, и вся километровая пробка упиралась в нее. Дальше ехать было гораздо свободнее. Но, несмотря на всю спешку, он попал на территорию Воронцова только уже около девяти вечера.

Однако и вечером там вовсю бурлила жизнь. Возле здания конторы стоял черный «Лендкрузер» с тонированными стеклами. В оранжереях, на делянках, на клумбах, на полях, как и днем, трудился «батальон» китайцев, поливавших цветы, рассаду, половших грядки. Воздух был здесь свежий, напоенный влагой. На газонах работал автополив. Аромат цветов к вечеру как будто даже усилился троектратно. У Колосова аж виски заломило — вот что значит привычка вечно нюхать бензин и сигаретный дым.

Смеркалось. Небо над головой было чистым и прозрачным. Тихомирова Колосов отыскал позади конторы среди делянок каких-то карликовых хвойников, оказавшихся молодой порослью тиса. Он разговаривал с двумя мужчинами средних лет в безупречных костюмах и модных темных очках. Завидев Колосова, те конец беседы явно скомкали, быстро попрощались, сели в «Лендкрузер» и уехали.

— Добрый вечер, всполошил я ваших клиентов, — сказал Колосов, поздоровавшись.

— Это не клиенты, это из банка к нам, — хмуро ответил Тихомиров. Выглядел он из рук вон плохо. Ясно было, что все происшедшее с Балмашовым и «Царством Флоры» было принято им слишком близко к сердцу.

— Из какого банка? — поинтересовался Колосов. — Не из того ли, часом, с кем судились?

— Угадали. Вот как-то прознали уже, что с Андреем беда. Слетелись, как воронье.

— Как банк-то называется?

— «Прогресс и развитие».

— Это у них офис на углу Тверской и Палашевского? Крутой банк, крутые ребята, — хмыкнул Колосов. — Вы уж меня извините, Сергей, что я вас так долго заставил ждать. Из города к вам не так-то просто вырваться.

— Ничего, мы тут допоздна. — Тихомиров махнул рукой рабочим. — Пойдемте.

Они направились к зданию, обшитому белым сайдингом.

— Что с Андреем? Вы так и не нашли его? — спросил он хрипло.

— Непросто найти того, кто скрывается, Сергей Геннадьевич.

— Но отчего вы так уверены? Может быть, с ним несчастье стряслось!

— С ним давно уже стряслось несчастье. С тех самых пор, как он стал убийцей.

— Андрей не убийца, нет, — Тихомиров остановился (они поднимались на крыльцо офиса). — Он… нет, никогда. Вы ошибаетесь.

— Мы располагаем доказательствами его вины, я это вам уже говорил. А вы… Вы так и не подумали о моих словах? И зря.

— Я подумал, — Тихомиров пропустил его внутрь. — Я голову сломал, ночь не спал.

— Давайте смотреть ваши финансовые отчеты. — Колосов уже знакомым путем направился к стойке с компьютером и кассой.

В зале все было по-прежнему — цветы, цветы, цветы в горшках, емкостях, керамических вазах, на подставках. А на стене — гобелен. Колосов, отрываясь от монитора, заполненного столбцами цифр, таблицами и прочей финансовой дребеденью, то и дело смотрел на него. Надо же… Оказывается, и на классике, на живописи старинной можно долой с катушек сорваться. Стать маньяком.

Стать маньяком в царстве флоры, среди цветов…

— Сергей Геннадьевич, — спросил Колосов тихо, — ну признайтесь, только честно — он, ваш друг Балмашов, он ведь странный человек?

— Он гений, — ответил Тихомиров, — я вам это сколько раз повторял.

— Но он же странный. Я это, например, сразу заметил. Еще тогда, в первый раз, как он обратился к нам.

— Он просто смотрит на мир несколько иначе. По-другому. Шире, что ли, чем мы.

— Ну да, шире, — хмыкнул Колосов. — Спросил у меня: а почему это, интересно, нельзя убивать людей? Кем это запрещено?

— Он так говорил? Это все потому, что он часто думал, размышлял. Слишком часто даже…

— О чем?

— О жизни, о смерти. Ему было всего семнадцать лет, когда умерла его мать от рака. А потом через два года и отец. Он рано с этим столкнулся — с потерями, с горем, со смертью. Поэтому не мог уже больше быть прежним.

— Он о смерти размышлял? О своей или чужой?

— Он как-то сказал мне, что это все две стороны одной медали. И нет никакой разницы… Смерть, жизнь — это как две половинки одного целого, того, что и в нас самих, и вокруг нас. — Тихомиров помолчал. — А то, о чем вы мне говорили… Я думал об этом. И я не понимаю. При чем здесь эта картина? — Он кивнул на гобелен.

— А я в ответ повторю свой вопрос: разве она не была для вашего Балмашова настоящим наваждением?

— Она была лишь источником творческой фантазии, он сам так говорил.

— Фантазии творческой? По составлению цветочков в букеты? По убийствам — вот каким источником, — Колосов покачал головой. — Эх, Сергей, дружба-то дружбой, а голову надо на плечах иметь. Вот давайте опять начистоту, мужской ведь разговор у нас с вами — позвонит вам ваш приятель, объявится, так вы ведь нам об этом не сообщите.

— Нет.

— А как же ответственность уголовная?

— Еще детей моих вспомните снова.

— Вы сами лучше о них подумайте. А то сиротами вполне могут остаться. А у нас еще один труп будет. Четвертый по счету. Ладно, где адрес фабрики, на которой он заказывал гобелены?

— Вот, — Тихомиров отыскал файл, — а вот тут в папке чеки. У нас все прозрачно. И мы своих расходов друг от друга никогда не скрывали.

— Версаль? — Колосов прочел адрес. — Фабрика что же, прямо там, во дворце? А, в городе… Ладно… А вас не удивляло, что на этих ваших гобеленах так крови много, словно нарочно, напоказ сделано?

— Нет, так ведь у Пуссена.

— Да вот все и дело-то, что не так. Совсем не так у него.

— Может, это просто фабричный дефект? — Тихомиров пристально вглядывался в картину. — Это же просто картина. Я вообще никогда ей значения не придавал особого…

— А я опять, в который уж раз, советую вам придать и подумать. Очень серьезно поразмыслить обо всем. Ваш друг — убийца.

— Вы в этом так уверены?

— Я уверен. Уверен! У него на совести трое. Он в бегах, и что ему в голову взбредет, каким образом его навязчивая идея заставит его действовать — одному черту известно. Поймите вы, такие, как он, в определенные минуты не контролируют себя. Они полностью подчиняются инстинкту убийства. И тут уж роли не играет ни дружба, ни любовь. Поверьте мне, я таких типов повидал достаточно. Они считают себя хозяевами судьбы — своей и чужой. И не дай бог с ними встретиться, когда они выходят вершить эту самую чужую судьбу, руководствуясь собственными бредовыми фантазиями.

Колосов скачал нужные файлы на диск. Тихомиров помогал ему. Он угрюмо молчал. Но Колосову казалось, что на этот раз его слова не пропали даром.

Уже стемнело, когда он собрался уезжать. Тихомиров вышел его проводить. Китайские рабочие всем трудовым коллективом кантовались у конторы.

— Машину ждут, она их организованно в общежитие отвозит, — пояснил Тихомиров. — Так проще, удобнее им, ихнему профсоюзу и нам с Андреем. То есть было проще. Теперь не знаю, как будет. Ничего уже не знаю.

Колосов направился к своему «БМВ».

— Подождите, постойте, — остановил его Тихомиров, — скажите, а когда вы стали… Ну, когда вы начали его подозревать?

— К сожалению, слишком поздно.

Колосов сел в машину, тронулся. Уже на ходу затормозил, высунулся в окно:

— Балмашова я возьму. Рано или поздно, но я его возьму. Запомните. И докажу все обвинения. Я не надеюсь, что вы или гражданка Петровых как-то мне в этом поможете. Но я прошу, очень прошу — будьте предельно осторожны. И если что-то, не дай бог, произойдет, немедленно звоните.

Глава 34 ЛИФТ

Домой на Долгоруковскую улицу Фаину вез бойкий, говорливый частник. Она чувствовала себя совершенно пьяной. Надо же так надраться в компании малопьющих друзей! Она долго расплачивалась с шофером, все никак не могла понять, сколько же у нее в сумочке денег. И в результате вместо сотенной купюры по ошибке сунула водиле тысячную. Частник возликовал и моментально был таков. А Фаина нетвердой походкой направилась к подъезду. В этот поздний час на улице не было ни души.

В подъезде только возле самой двери тускло горела лампа. А дальше у лифта и на площадках у мусоропровода было темно.

Фаина нажала кнопку лифта. Привалилась боком к холодной стене. Она ощущала себя пьяной, неповоротливой, грузной, старой. Радость, радость, радость моя… Радость скукожилась, сдулась, как прорванный воздушный шарик. И кругом — никого. Темнота и одиночество. Затхлый воздух подъезда. Шорохи наверху…

Она вздрогнула. Что это? Там, несколькими этажами выше? Она правда это слышала или ей просто почудилось? Ах, это все вино. Эта поездка в гости — бесцельная, ненужная, ни ей, ни этим двоим хмырям… Это все проклятое одиночество. Радость, радость, радость моя… Аличка… Где ты? Отчего не со мной сейчас? А может, и там, наверху, дома в квартире тебя уже нет? Ты ушла, сбежала, бросила меня?

Фаина всхлипнула от жалости к себе самой. Лифт… он ехал сверху, казалось, целую вечность. Остановился. Двери бесшумно открылись.

И тут снова — шорох на верхней площадке. Или чьи-то шаги?

Фаина зашла в лифт. Нажала кнопку. Двери были открыты. Пауза… И вот они плавно сомкнулись, замуровывая ее в железном коробе. И лифт тронулся вверх.

Вот сейчас все и закончится. Она позвонит в дверь, Алька откроет. Она обнимет ее и… Свет в передней. Запах кофе. Сброшенные впопыхах красные туфельки на шпильке. Радость, радость, радость моя. Каждому в этом мире, даже клиническому, классическому Нарциссу, вечно любующемуся собой, оказывается, нужна… как воздух необходимы нежность и ласка, понимание и прощение…

Отклик необходим, потребен, как эхо: радость, радость, радость моя, ты где? Здесь. Я здесь, с тобой…

Фаина прижала руки к груди. Лифт возносил ее куда-то. Она закрыла глаза. Ничего, это просто вино бродит. Это скоро пройдет. Мир прояснится. И в этом мире все уже будет совсем, совсем по-другому устроено — на трезвую голову.

Лифт неожиданно встал. Фаина глянула на табло. Четвертый этаж. Она на половине пути. Почему лифт остановился? Кто-то здесь на площадке нажал кнопку? Вызвал? Кто-то ждет лифт? А может, ее, Фаину?

Так бывает лишь в поздний ночной час, в темном подъезде: страх. Она ощутила, что сердце ее вот-вот разорвется. Страх… нет, ужас… И он все нарастал по мере того, как щель между створками дверей все расширялась, увеличивалась. В обычные дни она даже не замечала момента — краткого момента, когда эти самые двери лифта открывались и закрывались. А сейчас…

Она отпрянула назад, вжалась спиной в кабинку. Какая же теснота здесь. Как и там, в той другой кабинке — в туалете в гламурном баре на набережной Тараса Шевченко, куда Марат — мертвый Марат, вечный охотник, вечный любовник — в последний свой земной день втолкнул ее впопыхах, в горячке. Где он делал с ней что хотел и как хотел…

Но и здесь, сейчас тот, кто войдет в лифт ночью, сделает с ней все, что захочет. Кто войдет сюда, когда двери откроются?

Фаина попыталась крикнуть, но из ее горла вырвался лишь какой-то сип, потом икота. Перед глазами все плыло. Она заслонила лицо ладонями. Нарцисс… Нет — страус, прячущий голову в песок.

Глава 35 «ТРЕВОГА!»

Катя звонила Никите Колосову от Анфисы. А попала она к ней под вечер, потому что именно под вечер произошло то, чего она так долго, так тщетно ждала.

Она еще была на работе, собиралась домой. Альбом Никола Пуссена забрала со стола, положила в сумку. Решила скачать из Интернета несколько файлов — что там пишут о художнике и его мировоззрении умные люди.

Звонок телефона.

— Алло, слушаю.

— Привет, шер ами, это я.

Голос мужа — Вадима Кравченко, Драгоценного В.А. — тихий, дружелюбный, кроткий, как у агнца.

Катя от неожиданности поперхнулась и проглотила все слова, которые все эти дни и недели собиралась сказать, выплеснуть, выдать на гора — ему . Обида, досада, ревность, злость и еще ревность, досада, обида, тревога — все это вместе в громоподобном коктейле праведного гнева, от которого рухнут те самые Карпатские горы, в которые он, Драгоценный, сбежал со своим дружком Серегой Мещерским, бросив свою жену. Бросив, покинув из-за какого-то пустяка. Нелепой семейной ссоры, неверно истолкованного слова! Из-за глупой ревности, наконец. Ох уж эта ревность!

— Я это… мы тут с Серегой закругляемся… В смысле — отдыхать кончаем.

— Хорошо отдохнули?

Катя… голос-то у нее вновь прорезался. А вот «громоподобный коктейль гнева» что-то так и не материализовался для слуха.

— Отдохнули? Мы-то? Ничего, бывает хуже.

— А как там ваша Прага?

— Стоит, что ей сделается. Мы ж уехали оттуда. И были все это время в Нивецком замке.

— В замке? Что там было с вами? Ведь что-то было такое, да? Я же знала, я места себе не находила… — Катя почувствовала, что вот-вот разревется. — Вадичка… я так больше не могу… Вернись, пожалуйста, поскорее домой. Мне так плохо. У нас тут убийство за убийством. Я не знаю, что делать, и посоветоваться мне не с кем. И вообще, я боюсь одна.

Она не врала, нет, но утрировала, конечно, ужасно. Причем совершенно бессознательно. Просто это был такой приемчик — чисто женский, убойно действовавший в оные времена на Драгоценного.

— Мы с Серегой вечером выезжаем в Мукачево. Там поезд до Киева. А там на самолет. Завтра днем, самое позднее вечером, я буду дома, в Москве.

— Вадичка!

— Что? — Бас Драгоценного дрогнул. — Так-то вот, Катя… Скотина я был, конечно, та еще. Ты прости меня.

Расчувствовавшаяся Катя долго еще внимала гудкам, когда он уже дал отбой.

Глянула в окно — вечер. Сгребла со стола бумаги — черновики статей, очерков и подбросила их вверх. Завтра! Йессс!!! Завтра он приедет. И все, все, все будет хорошо. И даже это дело о «Царстве Флоры» перестанет казаться таким уж… таким… Каким?

Обида, гнев, досада исчезли, растаяли как дым. Но тревога… Она никуда не делась.

И Катя рванула к Анфисе. Поделиться переполнявшим ее половодьем чувств.

Анфиса в этот вечер была допоздна в фотостудии, однако не работала. Причина была банальна: в отсутствие любимого (Константин Лесоповалов все еще был на море с семейством) она могла найти утешение в обществе лишь одного-единственного мужчины. Этим мужчиной был певец Георг Отс. По телевизору как раз показывали старый фильм «Мистер Икс», где Отс пел и играл. Анфиса была фанаткой Отса. Она безрассудно бросала все дела, отменяла даже срочные съемки, если его показывали по телику.

Катя вошла в студию на Гоголевском бульваре под первые ноты арии «Кумир мой, кумир мой». Дальнейшее же было просто неописуемо.

«Они рыдали как дети» — с Анфисой они не рыдали, а пили чай с традиционным уже клубничным тортом. Но все равно, наиболее точно происходящее можно было передать лишь этой емкой цитатой.

Но тревога…. Она все равно не делась никуда.

— Ты чего такая? — спросила Анфиса, когда «Мистер Икс» кончился. — Все ж классно, девочка ты моя. Вадик твой выкинул белый флаг. Па-а-лнейшая капитуляция. Видишь, они там, в этих Карпатах, в полном ажуре. А ты беспокоилась.

— Я и сейчас беспокоюсь.

— О нем?

Катя помолчала. Тревога… Что ж это такое, а? В чем причина? Драгоценный? Нет. Причина не в нем. Никита? Сегодня днем она заходила в розыск, хотела узнать новости по делу. Но так и не сумела застать Никиту. Он был занят, его где-то носило — розыск Балмашова набирал обороты.

Сбежавший подозреваемый? Балмашов? Но ведь и раньше такое случалось. Преступники, воры, налетчики, убийцы, даже серийные маньяки ударялись в бега. Их ловили — порой быстро, а порой и не очень. Это была работа, та самая профессия, которой Никита Колосов занимался всю свою сознательную жизнь. А с работой был связан и чисто профессиональный риск.

Но эта неотвязная, грозная, сосущая сердце тревога… Что-то случится. Что-то обязательно произойдет очень скоро, если она не…

— Анфиса, Балмашов сбежал.

— Флорист? Тот самый? — Анфиса, как мячик, подскочила в кресле. — Как так? Почему? Ну-ка немедленно рассказывай.

И Катя рассказала ей, что знала.

— Покажи картину. — Анфиса потянулась к альбому, начала листать. — Да, ничего себе… Ну-ка, давай разбираться подробно. Объясни толком.

Катя начала объяснять. За окном густел вечерний сумрак.

— Нас тревожит вот этот персонаж — Аякс. — Она показала на воина, изображенного на картине. — Кто в реальности ассоциируется у Балмашова с ним, мы так пока и не выяснили. Предположительно это военный или же человек, имеющий какое-то отношение к армии, к чему-то подобному… К силовым структурам, спецподразделениям, ФСБ, милиции, например…

— К милиции?

— Я просто думаю вслух. Ведь Аякс — герой войны. Может, это кто-то, кто воевал в горячих точках?

— Согласно мифу, Аякс — ходячее воплощение мужской доблести. Он просто харизматический герой — вот и все, — Анфиса со смаком выдала словцо «харизматический» и перевернула несколько страниц альбома. — Ой, а тут еще одна похожая картина, «Триумф Флоры». Смотри, они тут тоже почти все. Все эти персонажи. Флора на колеснице триумфальной, а они идут следом за ней. И Аякс тоже. Так преданно он на нее тут пялится. Влюбился, что ли? А здесь, — Анфиса вернула лист с «Царством Флоры», — он… Вот болван — на меч кидается!

— Я сейчас позвоню Никите, узнаю. Может, есть что-то новое, какие-то известия, — нервно сказала Катя.

Она не могла понять. Не могла дать себе отчет: откуда это все? Эти нервы, эта тревога, эти невидимые иголки, на которых не усидеть, даже на мягком Анфисином диване, даже после арий «Мистера Икса». Она набрала мобильный Колосова.

Анфиса, чтобы не мешать, отправилась на крохотную кухню.

— Ну что? — спросила она, вернувшись. — Как там?

— Он в Воронцово едет, там Тихомиров документацию собрал, которую они хотели изъять для проверки.

— А еще что? Насчет Аякса, военных?

— Ничего. Никите некогда, он сейчас, как видишь, другим занят. Правда, он вспомнил, что Балмашов спрашивал его…

— О чем?

— О том, не служил ли он в армии или в спецназе…

Анфиса включила телевизор. Шли новости.

— А скоро он его поймает? — спросила она чуть погодя.

— Я не знаю.

— А если Балмашов еще кого-нибудь прикончит?

— Делается все возможное. Но…

— Он что — больной? Сумасшедший? — Анфиса покачала головой. — «Царство Флоры»… Я ведь говорила тебе, что все это сплошней стеб и выпендреж. И мания-то какая-то у него этакая, с вывертом, стебная, не человеческая. Нет бы душил себе по старинке старух черными колготками. А тут целая философия. Цветы, крокусы с адонисами. Чтобы все это стало почвой для убийства, надо очень постараться.

— Балмашов воображает себя им, — Катя показала на небесного возницу на картине. — Богом, творцом. Это все скрытый, нереализованный комплекс жажды власти.

— Но у него же и так денег полно!

— Деньги тут ни при чем.

— Деньги всегда при чем, особенно у таких господ, как они, — назидательно заметила Анфиса.

Она переключила другой канал — сериал. Кто-то хрипел, и как раз кого-то картинно душили в кадре крупным планом… черными колготками. Анфиса плюнула в сердцах и снова включила новости.

— Оставайся-ка ты у меня ночевать, подружка, — она обняла Катю за плечи. — Никуда я тебя сегодня не отпущу.

— У меня дома развал, неубрано, а завтра Вадик приедет.

— Сам возьмет пылесос и уберется. Не барин, чай, — Анфиса насмешливо фыркнула. — Подожди, вот наврет тебе с три короба о своих карпатских приключениях. Ты не очень-то уши развешивай. Ему в его положении сейчас только и остается вермишель разбрасывать, обманывать, пытаться тебя разжалобить.

— Обманывать?

— На жалость бить, чтобы не ругала, претензий поменьше предъявляла.

— Подожди, ты сказала — обманывать? — Катя потерла висок. — Что-то я… погоди…

Она подвинула к себе альбом. «Царство Флоры»… Обман… Словцо Анфисы, как крохотный дротик, пригвоздило какую-то ее мысль, мгновенную догадку, которая… Черт, которая вот опять, снова ускользнула из памяти!

— Поздно уже. Давай баиньки. Ты ляжешь тут на диване, а я себе раскладушку притащу. — Анфиса зевнула широко и сладко. — Чайку выпьем с чем-нибудь и бай-бай, да?

Она опять возилась на кухне, подогревая чайник. А Катя… Она медленно пролистала альбом. «Триумф Флоры», «Царство Флоры» — две разные и вместе с тем такие одинаковые, по сути, картины. Что имел в виду Пуссен, рисуя этот сюжет дважды? Здесь все живы, а здесь… Как там говорила Марина Петровых? «Они все умрут»? Жизнь и смерть… Но здесь, на полотнах, во всем — в деталях, красках, колорите, в их облике запечатленном — поразительное сходство. Нет, даже не сходство, тождество полнейшее. И вдруг такая мгновенная разительная перемена. Убийственная метаморфоза…

Она смотрела на Аякса. Воплощение доблести… Вот здесь он живой, сильный, энергичный. Перья на шлеме развеваются, и меч его еще в ножнах. А тут, в «Царстве Флоры», этот меч уже воткнут рукояткой в землю и приготовлен для… Но он ведь не был убит. Не был, в отличие от Адониса или, например, Гиацинта. Он сам убил себя. Но в чем причина самоубийства?

— Анфиса, ты не помнишь, как там было дело с этим Аяксом в мифах? Почему он покончил с собой? — спросила она.

— Не помню. Кажется, это было какое-то помрачение ума или что-то в этом роде. Ну да, безумие… Безумие Аякса. Его жестоко обманули. Причем те, кому он верил. А он этого не мог снести.

Катя смотрела на Анфису. Обман… Вот опять…

— Полночь, midnight. — Анфиса, пританцовывая на толстых коротких ножках, обутых в смешные тапки в виде пушистых кроликов, внесла поднос с чаем и конфетами. — Полночь, бьют часы на Спасской башне… Господи, какой же все-таки шикарный мужик был Георг Отс. Это сил нет никаких! Катя…

— Что?

— Чай-то пей. На шоколадку.

— Анфиса, я… я сейчас еще раз позвоню Никите.

— Да он дома давно, спит уже, наверное.

— Он не спит. И он не дома. — Катя чувствовала, как тревога наполняет ее, подчиняя, подавляя и одновременно заставляя действовать. — Я должна сказать ему одну вещь.

Она набрала мобильный Колосова. Он был занят.

Глава 36 ОБМАННЫЙ СВЕТ СВЕЧЕЙ

Никита Колосов действительно был не дома — сидел в пустом кафетерии, ужинал. Он заехал сюда на обратном пути из Воронцова. Кафетерий располагался на съезде с МКАД на Волоколамское шоссе на первом этаже огромного супермаркета — круглосуточного близнеца того, другого, в котором Балмашов так красиво, так профессионально сумел уйти, сбежать.

В кафетерии все было устроено на американский лад, чтобы посетители могли почувствовать себя этакими «янки», — красные диваны из кожзаменителя, фальшивый мрамор столов, хромированный блеск стульев, стойка с грилем и новенькой кофе-машиной. Еда здесь тоже была какая-то американская, непривычная российскому желудку. Но кофе отличный.

Колосов ел и думал о том, что пить этот самый отличный американский кофе посреди ночи — как-то тоже не по-русски, вообще не очень-то полезно. И он заказал себе пива.

Клиентов в кафе почти не было, официант — он же бармен — откровенно скучал. За окном была залитая огнями трасса, автостоянка, остановка автобуса. Все, как и там, где они проворонили фигуранта. Шоссе, остановка, стоянка, супермаркет — и так везде, на всех трассах, на всех кольцевых, объездных, федеральных. Минимум свободного места, максимум асфальта, бетона, монолитных зданий.

И среди всего этого урбанистического бардака, напирающего со всех сторон, — оазис. «Царство Флоры»… Колосов покачал головой. Недолго же ему осталось существовать — вряд ли без Балмашова Тихомиров осилит в одиночку все это хозяйство. Он ведь, кажется, даже не ботаник, не профессионал, так — флорист-самоучка.

После пива, однако, так мучительно захотелось этого самого американского кофе, что ничего не оставалось сделать, как заказать. А после того как кофе будет выпит, ничего не оставалось, как ехать домой. Поспать несколько часов. А потом снова на работу и…

Колосов подумал о Кате, но как-то устало, почти равнодушно. Ну да, конечно… конечно…. Но, наверное, это невозможно. Этого не будет никогда, потому что…

На дне чашки было полно гущи. Он опрокинул чашку кверху донцем. Но гадать по коричневым потекам он не умел. Виделась в расплывающейся гуще одна сплошная абстракция, ничего конкретного.

Он не спеша расплатился и вышел на стоянку, где оставил машину. Ночь. Огни. Как и там, на набережной под мостом напротив Нескучного, когда они так бездарно сидели у него на «хвосте». Как и тогда, на той, другой набережной у Катиного дома, когда он, быть может, впервые в жизни… нет, нет, не впервые — это уже было, случалось однажды — снова ощутил… «страх… нет, ужас» — что болтал там, у него в кабинете, Балмашов? Он желал, чтобы он, Колосов, его остановил? Поставил заслон, барьер его слепой жажде убийства?

Колосов вспомнил гобелен на стене в его доме и там, в Воронцове. Это просто тряпка, пустяк. А сама картина — где-то в музее. И это всего-навсего холст, рама, краски, воображение художника. Пуссен… Он о нем и не слышал-то никогда прежде. А про всю эту мифологию читал только в школе, когда проходили Древнюю Грецию, с грехом пополам. И тем не менее он сумел понять его, вычислить, разгадать. Нет, не сумел бы, не догадался. Если бы не Катя… Она снова помогла. Что она там хотела? О чем звонила? Выяснил ли он что-то о военных из окружения Балмашова? А он не выяснил. Был ведь в Воронцове и забыл спросить Тихомирова. Хотя тот вряд ли мог сказать ему правду. Он же ЕГО друг. Вот счастьице-то — быть школьным корешком маньяка.

Где он сейчас? Где Балмашов? Какую машину он еще угнал? Ведь ему нужна машина, необходима. А свой «мерс» он бросил, как разбитую рухлядь. Он вообще все бросил, все, что составляло смысл его прежней жизни. Это значило лишь одно — он сжег за собой все мосты. Все до единого. И уже не вернется оттуда, из этого своего проклятого Царства Флоры. У него теперь только он один и есть — вымышленный мир, ассамблея мертвецов — окровавленных, усыпанных цветами.

Колосов сел за руль. Ну что — домой? Попытаться заснуть после двойного эспрессо?

Прямо в глаза пялился дорожный фонарь. Как бельмо.

Звонок.

Кто-то из ребят, сотрудников? Или главковский дежурный? Но отчего же тогда… Этот странный позорный холодок в груди, как тогда там, на темной безлюдной набережной. Стыд какой! Начальник отдела убийств боится, трусит, нет, нет, конечно же, не трусит — однако все же колеблется, медлит… Или же это интуиция срабатывает? Нет, это позор, малодушие. И вообще все это вздор. Страх, ужас — вздор. Смерть… Она… Она подождет. Просто у него такая работа — ему могут позвонить среди ночи, и он обязан… Иначе и уважать-то себя не стоит. Иначе только и остается трусу — взять пистолет и застрелиться.

— Колосов слушает.

— Это я… я из Воронцова… Уехал, а потом вернулся…

Тихомиров. Колосов с трудом узнал его голос.

— Он мне звонил.

— Балмашов?!

— Он вызвал меня туда, и я вернулся… Он просил меня помочь. — Голос Тихомирова истерически срывался. — Я сразу вернулся… Господи, помогите мне… Он… Помогите же мне, вы обещали помочь! Здесь труп, тут у нас, в конторе!

— Кто убит?! — Колосов уже заводил мотор.

— Фаина! Помните ее, вы о ней спрашивали? Я буквально наткнулся на нее в темноте. Я хотел… Подождите… постойте… Что это?!

— Тихомиров! Сергей!

На том конце раздался грохот, отчаянный крик и потом гудки, гудки…

Колосов выруливал со стоянки. Одновременно пытался набрать номер дежурного по главку. Тут телефон зазвонил снова.

— Никита, ничего, что так поздно? Я тебя не разбудила? Но я должна…

Катя. Ее тут только не хватало. В такой момент!

— У тебя занято было, а должна тебе сказать… немедленно… это очень важно…

— Я возвращаюсь в Воронцово. Балмашов убил Фаину. Возможно, он там. Тихомиров звонил — с ним что-то случилось, связь оборвалась. Катя, я еду туда и…

Телефон издал предупреждающий сигнал и вырубился. Батарейка села. Черт!!! Но Колосов в этот момент не обратил на это внимания. Он мчался на предельной скорости, обгоняя, перестраиваясь, лавируя в потоке машин, которых, несмотря на поздний час, было на МКАД предостаточно.

— Анфиса, ты все слышала? Я еду, я немедленно еду туда. Я должна! Анфиса, милая, Никита… Он в опасности!

Катя… Честно говоря, как всегда в патовый момент, она не знала, за что толком хвататься. За сумку, за куртку, снова за телефон? Она знала только одно: она отправится в Воронцово немедленно. Хоть на помеле, хоть на палочке верхом, но доберется туда как можно скорее.

Анфиса испуганно ахнула, но тут же выпалила: «Я с тобой!» Катя была уже на пороге фотостудии, когда ее подруга, на бегу роясь в своей непомерно большой сумке, отыскала там нечто и с ликующим возгласом сунула ей в руку.

Это был… пистолет! Нет, нет, конечно же, не настоящий…

— Вот, держи. У Веньки Горбаха из ИТАР ТАСС на плеер вчера выменяла. — Анфиса теперь уже рылась в сумке в поисках ключей — запереть студию. — После нашего с тобой вояжа в клуб. Он такие с института собирает. Это, между прочим, «парабеллум».

— «Парабеллум»? — Катя крепко сжала пистолет, еще не веря в его чудесное появление.

«Мы будем отстреливаться. Я дам вам «парабеллум»…»

— Это зажигалка, а сделан как настоящий. Вот тогда бы в клубе нам пригодился — Фаньку пугнуть и…

— Анфиса, Балмашов убил Фаину. Ты понимаешь? Она мертва! А Никита… Он… Это долго объяснять, но мне кажется… У меня плохое предчувствие. Тот Аякс, который на картине, он… Понимаешь, Балмашову уже нечего терять. Он одержимый. Кажется, он намерен довести свой план до конца. Едем! Только бы не опоздать! — Катя увлекала за собой подругу из подворотни на темный Гоголевский бульвар.

Первый водитель такси, которого они остановили, заслышав про Воронцово, рассмеялся им в лицо и был таков. Второй только махнул рукой: «За город, ночью? Вы что, девчонки, очумели?»

Катя вытащила кошелек, вынула все деньги, Анфиса тоже выгребла всю свою наличность.

— Доехать хватит с лихвой, — заявила она. — А ты дорогу-то на их базу помнишь?

— Вспомню, — твердо ответила Катя. — Должна.

Эх, я дам вам «парабеллум»!!

Пятый по счету водитель на раздолбанной «девятке» оказался покладистым таджиком. Ехать под аккомпанемент родных восточных мелодий ему было все равно куда, хоть в Чуйскую долину. Они пообещали ему — если довезешь быстро, получишь в два, в три раза больше. Где находится Ильинское шоссе, Рублевка и Воронцово, он вообще не представлял. Однако улыбнулся белозубо, беззаботно: «Дорогу покажете, вай?»

Они неслись по ночной Москве — мимо залитых светом рекламы домов. Все сливалось в какую-то сплошную огненную реку. Катя, стараясь не думать о самом плохом, была за штурмана, показывала дорогу. Притихшая Анфиса на заднем сиденье тревожно вертела в руках снятую с ноги тапку в виде пушистого кролика. В горячке она забыла надеть свои привычные кроссовки.

Колосов остановился. После бешеной гонки перед глазами все так и мелькало. Фонари, фонари, фонари, габариты, ослепляющий свет фар встречных машин. Грохот и гул, скрип тормозов.

И вот словно кто-то подвел черту. Граница пролегла, разделив ночь и огни, свет и тьму, огромный город и это место, куда он так спешил, куда мчался на помощь.

Ночь. Теплый ветерок в листве. Темные кроны деревьев на фоне черного неба. Тишина — такая, какой никогда не бывает в городе.

Дальние огни шоссе, оранжевые квадратики окон многоэтажных домов. Все это точно не здесь, точно в другом мире, в ином измерении.

А здесь — только ночь. Закрытые наглухо ворота.

Он выскочил из машины. Ворота… Он совершенно забыл о том, что территория базы огорожена и ворота на ночь запираются на замок.

Но как же тогда они попали на территорию? Тихомиров звонил отсюда. Здесь есть еще один въезд? Со стороны полей, леса? Ну, естественно, они же все проверили, когда устанавливали посты негласного наблюдения. Как же он позабыл-то? Со стороны Горок еще одни ворота — вторые. Но ехать туда времени нет.

Колосов подошел к воротам. Проводов наверху по забору не видно. Вряд ли по проводам пущен ток. Он примерился, подпрыгнул. Эх, детство золотое, подзаборное…

Преодолеть забор оказалось не так уж и сложно. Нет, это не преграда. Что-то будет впереди?

Мягко спрыгнув на землю, он оказался уже на территории базы. Аллея… Днем она отлично просматривается. Именно по ней подъезжают к зданию конторы машины. Но сейчас аллея пуста. Белое здание, обшитое сайдингом, напоминает огромный спичечный коробок. А вокруг деревья, деревья… Лунный свет на стеклах оранжерей. Ночной аромат цветов — густой и какой-то нереальный, траурный.

Колосов бежал по аллее по направлению к конторе. Никаких машин — пусто. «Ниссана» Тихомирова тоже не видно. Все-таки как он попал на территорию базы? Заехал через ворота? Те или эти? Сам их закрыл? Или же за ним потом ворота закрыл тот, кто его сюда позвал? Балмашов? И этот сонный ботанический сад, это «Царство Флоры» превратилось в смертельную ловушку?

Что это? Показалось или нет? В окнах конторы мелькнул свет. Призрачный, неверный. Электричества там не зажигали. Но свет — подбегая ближе, Колосов уже ясно его видел — был.

Он выхватил пистолет, снял с предохранителя. Ринулся на крыльцо. Сколько раз он бывал здесь, поднимался по этим новеньким ступеням, открывал эту дверь. Она легко открылась и сейчас. Слишком даже легко.

В темноте он за что-то задел — громоздкое и одновременно легкое. Это оказались картонные коробки с цветами. Чей-то заказ назавтра, наутро, заказ, которому не суждено уже быть выполненным. Рванул на себя вторую дверь и очутился в торговом зале.

Заставленный образцами продукции зал тонул в полумраке. У противоположной стены на полу горели свечи — семь квадратных свечей белого воска. И от этого все помещение смахивало на сцену какого-то бредового призрачного театра. Огромные букеты в вазах, все эти бесчисленные розы и лилии, хризантемы, каллы, амариллисы, подсолнухи, ветки хлопка и орхидеи отбрасывали в этом мертвенном обманном свете уродливые тени на стены. Срезанные цветы были уже мертвыми созданиями, и вода, налитая на дно ваз, не могла их воскресить, вернуть к жизни. И словно театральный занавес, венчал это мертвое ароматное царство гобелен. Колосов увидел их с порога — Крокуса и Смилакса, Нарцисса, Эхо, охотника со сворой гончих. Увидел квадригу лошадей на тканом небосклоне и ее неистового кучера. А потом увидел того, кого в реальности они так и не узнали по имени, но кто вот-вот должен был умереть здесь, в «Царстве Флоры», под именем Аякса. Острие меча, как осиное жало… треск свечей… летящая вниз гвоздика…

Гвоздики в алом беспорядке были разбросаны и по полу прямо под «Царством Флоры».

Здесь же под гобеленом лежало тело. Колосов шагнул к нему.

Это была не Фаина.

Он успел лишь увидеть это и понять. Но не успел ничего предпринять и исправить. Страшный удар сзади обрушился на его голову.

А в это самое время лифт на четвертом этаже дома на Долгоруковской улице, помедлив, бесшумно закрыл двери и поехал вверх. Фаина Пегова уперлась обеими руками в стенки кабины. Ее бил озноб. В лифт на пустом этаже так никто и не вошел. Это был самый обычный сбой в программе, каких тысячи. Даже не поломка, просто — случайная остановка.

На восьмом этаже, заслышав писк домофона, Аля уже открывала дверь, гремя замками, цепочками. Встречала загулявшую подругу. Двери лифта открылись. Желтый квадрат света из прихожей — точно лоскут на черном одеяле ночи, запертой на тесной лестничной клетке.

Фаина тихо заплакала. Идиотка… какая же она идиотка, пьяная… сумасшедшая… Это же надо себе такое представить.

Она была дома. И она была жива.

Глава 37 МЕТАМОРФОЗА

Свет неверный, обманный. Свет мерцающий. Тьма. Сумрак. Тень на фоне стены. Колосов открыл глаза. Все плыло. Все качалось. И не было сил пошевелиться.

Вокруг горели, обдавая жаром, свечи. У лица лежала красная гвоздика. Он ощущал ее сладковатый аромат. И от этого аромата тошнило.

— Очухался? Ну?

Бесформенная тень приняла очертания фигуры, отделилась от стены — словно сошла с гобелена. Тень-фигура-силуэт… Что-то в его руке. Цветок?

Колосов, превозмогая боль, приподнял голову. Напротив него на фоне «Царства Флоры» стоял Сергей Тихомиров. В руке его был пистолет. У его ног на полу ничком лежал Балмашов.

— Дернешься — пристрелю. — Тихомиров, держа Колосова под прицелом, толкнул ногой тело друга, словно проверяя.

— Что с ним? — Колосов… он ничего не понимал. Голова… В глазах снова потемнело.

— С ним все будет нормально, — голос Тихомирова доносился до него как из ваты, — снотворное вместе с «белым китайцем». Ты, мент, такой микс не пробовал, нет? Эффект редкий. Ничего нельзя вспомнить. Из того, что с тобой было. Или не было. А потом останется только «китаец», а следов снотворного ни одна ваша хваленая экспертиза не выявит. Так что все будет о’кей.

— Где Фаина?

— Не знаю, — Тихомиров усмехнулся. Он выглядел вполне обычно. И одет был точно так же, как и тогда, когда здесь, в этом же самом зале, среди образцов продукции так усидчиво и терпеливо корпел вместе с Колосовым над финансовой отчетностью. Если бы не пистолет, не тонкие лайковые перчатки на руках и лихорадочное деятельное торжество во взгляде, можно было бы подумать, что и сейчас, в данный момент, он занимается вполне обыденным, привычным делом. — Примчался спасать ее? И меня заодно? Правильно, я так и знал. Я всегда знал, что ты, мент, мне подходишь. И ой как пригодишься в самом конце. Ты звонил своим? Они скоро будут здесь, да?

Колосов повел взглядом — гвоздики на полу… Зачем их столько? Где его табельный пистолет?

— Пушку свою ищешь? Она вон там. — Тихомиров кивком указал куда-то вбок. — Я до нее не дотрагивался. Она к тебе вернется, не бойся. Потом, когда твои приедут вслед за тобой. Ты звонил им, ну? Обязан же был позвонить, сообщить? Или мне звонить самому?

В голосе Тихомирова, до этого тихом, торжествующем, зазвучала нотка истерической тревоги.

— Встать! — скомандовал он.

Колосов дернулся, но тело было чужим, неподъемно тяжелым. Тихомиров же словно примерялся к чему-то. Продолжая держать Колосова под прицелом, чуть отступил, потом приблизился. Потом шагнул вправо. Он все время косился на Балмашова, лежащего на полу.

Колосов внезапно понял: он примеряется, ищет место, откуда стрелять.

— Зачем тебе это надо? — спросил он. — Сядешь ведь все равно, как ни старайся.

— Я сяду? — Тихомиров мелко засмеялся. — Это он сядет. — Он снова пнул ногой Балмашова. — Он — навечно, пожизненно. Разве не ты говорил мне вчера и сегодня: ваш друг — убийца, — он весьма похоже передразнил Колосова. — Эта картина… она же для него как наваждение! А я еще боялся, что все это, — он кивнул в сторону «Царства Флоры», — слишком умно, слишком сложно для вашей тупой ментовки. Но нет, догадались. Вычислили маньяка. Обрадовался, да? Какой я мент крутой, да? Но все-таки долго, медленно до вас моя идея доходила. Я уж беспокоиться начал. Делаешь-делаешь, стараешься-стараешься, цветочки-улики подбрасываешь, а они все никак не смикитят, — он прищурился, — но ты все ж сообразил, хвалю. А в суде как будет звучать, а? Когда он там будет, Андрюха, дружок мой, отдуваться по полной за тебя, мент, за охотничка и за тех двоих полудурков из Больших Глин. Глядишь, все это еще в историю криминалистики войдет. Ведь даже у вашего Чикатило не было такой красивой, интеллектуальной паранойи.

— Значит, это все ты? Ты их убил. Но ты же не маньяк. Тогда зачем? Скажи мне, ответь? — Колосов снова попытался подняться, его шатало, но усилием воли он заставил себя подняться.

— Тихо, ну-ка назад! — Тихомиров, однако, отпрянул сам. — Зачем? Почему? Знать хочется напоследок? Ладно, я тебе скажу по старой дружбе. Вот он — мой компаньон. — Он снова с силой, зло пнул Балмашова ногой. Тот застонал. — Мой дружок школьный — он же по миру меня пустить собрался. Да что меня — детей моих. Ты понимаешь? Разорить. Ограбить. Детей моих, родных детей — голыми, нищими. Банк — тот самый, с которым судились, которым ты тоже, мент, интересовался, он же после арбитража на мировую с нами пошел. Он покупал, покупал у нас это все, — Тихомиров шипел. В голосе его, раньше таком вальяжном, простецком, теперь не было ни насмешки, ни торжества, только ненависть, злоба. — Землю покупал, ты это понимаешь? И платил нам — сорок миллионов «зеленых» готов был заплатить за землю, за все наши участки. Здесь же земля алмазная, платиновая, ты понимаешь? Сорок миллионов — моим детям, их безбедному будущему. А он, Андрюха, это будущее у них украл, ограбил. Сказал — нет, земля не продается, «Царство Флоры» наше не продается. Это, видите ли, не объект купли-продажи — вот все это ботаническое г…! — Тихомиров с размаха ударил ногой по керамической вазе с розами. Она с грохотом опрокинулась. — А оно все вместе, скопом пяти процентов по своей стоимости от предложенной суммы не тянет. Он отказался. А ведь мы компаньоны, друзья. А ведь я его просил. Я умолял, уговаривал. А он сказал — нет, будем работать, цветочки выращивать. Цветочки… Вот пусть теперь вшей до конца жизни выращивает — в одиночке, в тюряге, в психбольнице. Маньяк! И какой еще маньяк божьей милостью! Уникум, кино о таком снимать можно, в музее показывать. А чтоб уж совсем наверняка, чтобы ни одна собака присяжная не усомнилась, не оправдала — вот, убийство мента под занавес. Убийство мента при исполнении. И эти вот гвоздички в качестве последнего фетиша, чтоб уж совсем в десятку, точь-в-точь, как на этой картине, которую я, слышишь ты, я сделал для вас такой интересной. Вас обоих найдут здесь, в этих самых декорациях, при свечках горящих, красиво, как в фильме. Твои же менты обнаружат, которых я вызову потом, — тебя найдут и его. Ты уже ничего никому не скажешь. А он, даже если и попытается сказать, когда в себя придет, — никто ему уже не поверит. У него в крови будет «белый китаец», а в руках вот эта пушка. А другая в кармане, обе у вас уже засвеченные. — Тихомиров быстро нагнулся и сунул за пояс Балмашову второй пистолет.

Это были пистолеты «ТТ».

— Повернись спиной! Ну! — скомандовал он Колосову.

Тот не двинулся.

Дуло смотрело в упор. Тихомиров стиснул зубы.

— Спиной, я сказал!

В спертом воздухе, пропитанном запахом цветов, потрескивали свечи. Внезапно их огоньки дернулись, заплясали, точно от неожиданного сквозняка.

Тихомиров шагнул влево, видимо, посчитав эту позицию для расстрела наиболее выгодной. «Не профессионал», — мелькнуло в голове Колосова. Он и здесь с шести шагов промазать боится, как и там, в кустах, в Больших Глинах.

Тихомиров прищурил левый глаз. Его палец лег на спусковой крючок. Мгновение и…

Одна из свечек погасла.

— Бросай оружие!

Тихомиров не поверил, что слышит это. Но верить и подчиняться пришлось — сзади в его затылок больно уперлась «вороненая сталь».

— Быстрее, ну, пожалуйста, быстрее! — Катя подгоняла водителя через каждые пять минут. «Девятка» гнала из последних сил. Старенький мотор надсадно выл, машина скрипела и тряслась.

— Давно техосмотр проходили, уважаемый? — осторожно осведомилась Анфиса у таджика.

— Вай? Что такое говоришь? Какой техосмотр?

Анфиса только поежилась зябко. Съехав с МКАД, они заблудились. Катя забыла, куда поворачивать. Водитель терпеливо ждал, пока она сориентируется в темноте. Потом, напевая что-то себе под нос, полез за картой.

— Это место надо?

Странно, но его заскорузлый коричневый палец ткнул точнехонько в Воронцово — на карте оно было обозначено зеленым квадратом между Москвой, МКАД, Рублевкой и Красногорском.

И вот наконец та самая аллея. Ночью она показалась Кате похожей на туннель. И в конце его никакого света — ни огонька. Остановились у ворот. Они были закрыты. А прямо в них капотом, фарами упирался колосовский «БМВ».

С таджиком расплатились, и он, не вникая в дальнейшее, посвистывая соловьем, укатил.

Катя подошла к воротам. Заперто. Машина здесь, снаружи, значит, проехать на территорию «Царства Флоры» Никита не смог. Ему не открыли. Но он все равно… ну конечно же… Катя смерила глазами высоту ворот. Ни за что не перебраться. Но машина…

— Анфиса, подсади-ка меня и держи, — скомандовала она, заползая на капот колосовского «БМВ».

— Нет, уж лучше ты меня сначала. — Анфиса сориентировалась моментально и в глупые расспросы, как да куда, вступать не стала.

— Ты все равно не заберешься.

— Я не заберусь? Это ты не заберешься без меня. А я еще и не через такие заборы сигала. — Анфиса, пыхтя, забралась на капот «БМВ», встала там во весь рост, потом полезла на крышу.

Катя подумала: вот сейчас они продавят машину, и этим все позорно и закончится. Вся эта авантюра — во спасение и в помощь.

Анфиса примерилась, подскочила и… Кто ее учил акробатике — неизвестно, но она цепко ухватилась за железные створки ворот и повисла на них этакой толстой сарделечкой. Катя последовала ее примеру. Ей удалось даже подтянуться. Она начала потихоньку подниматься, упираясь ногами в створку. Подошвы туфель скользили, и она их просто сбросила. О том, как она будет бегать там, в «Царстве Флоры», босая, она уже не думала. Про ток, возможно, пущенный по верху ворот, ей как-то даже и мысль не пришла. Про злых собак-сторожей тоже.

Задыхаясь, она наконец-то подтянулась и села — железный край створок врезался в тело. Она перекинула ноги, собираясь прыгать.

— А я? — придушенно взмолилась Анфиса. Она все еще висела, хотя пальцы ее уже онемели.

— Я попробую открыть, подожди.

Катя спрыгнула вниз. Было высоко, она приземлилась неловко, на ногах не устояла, растянулась, больно ударившись. Но тут же вскочила.

— Катя, а я?!

Ворота, оказывается, запирались изнутри на самый обычный засов. По старинке. Катя с трудом отодвинула его — засов был тугой, для мужских рук, толкнула створку. Та открылась вместе с зависшей Анфисой.

— Ну, давай же, прыгай скорее.

— Сейчас. — Анфиса зажмурилась и разжала пальцы. Шлеп!

— Я к конторе, догоняй! — крикнула Катя и побежала вперед.

Темная аллея. Лунный свет. Ряды оранжерей — сказочные минареты в кронах деревьев. Внезапно брызнул дождик — это включился автоматический полив, орошающий газон, ряды саженцев, грядки, клумбы. Катя невольно замедлила шаг. Какое же это все-таки место — особенно ночью. Словно сад, настоящий райский сад. В свете луны чашечки и бутоны цветов казались лаково-черными, перламутровыми. Одни широко раскрывались, впитывая ночную влагу, другие смыкали свои лепестки. Цветы ни в ком не нуждались и жили сами по себе, подчиняясь вечному ритму. Им не было дела до людских бед, проблем. Их собственные дела были поважнее — взойти, вырасти, расцвести, созреть, дать семена, завянуть, удобрить почву, готовя место другим.

Катя неслась в темноте мимо шпалер, увитых розами, и розы удивленно смотрели ей вслед тысячами лепестков-глаз: куда бежишь, зачем торопишься? Остановись, послушай, вдохни — здесь так хорошо, свежо, тихо, покойно.

На стеблях хризантем улитки оставляли липкий след, выпускали рожки. Под кустом гортензии хоронилась жаба. Катя едва не наступила на нее, в темноте налетев на куст, помяв, не заметив. Земля под ее босыми ногами была теплой, рыхлой. Местами ноги увязали в ней едва не по щиколотку. Снова включился автополив, орошая дождинками, успокаивая, охлаждая…

А кругом царила такая идиллия, такая нега, совсем как там, на той картине-гобелене, в том здании, обшитом белым канадским сайдингом, до которого уже было рукой подать.

Здание конторы было темным. Издали оно казалось необитаемым. Но в низком окне… вот снова… вот опять… мелькнул огонек.

Катя подбежала к крыльцу. Где же Никита? Там, внутри? Кто еще там с ним? Балмашов? Мертвая Фаина? Что там творится? Скорее же… что же ты медлишь?!

И тут внезапно на пороге, когда надо было действовать — кричать и врываться внутрь как буря, как ураган, спасать, обезвреживать, задерживать, помогать, Катя… замерла. Сердце колотилось, колотилось, колотилось в груди. Не от бега, от страха. Страх… нет, ужас… Черная дыра, провал, смерть — там, за закрытой дверью — вот за этой самой дверью, обшитой сосновыми плашками, виденной уже когда-то.

Катя рванула «молнию» сумочки, извлекла «парабеллум». Пускай это зажигалка, пустяк, игрушка. Но… рукоятка фальшивого пистолета удобно и твердо легла ей в руку. Холодок металла взбодрил, тяжесть его, сила.

Она очень осторожно, тихонько потянула дверь на себя. В лицо ударила волна цветочного аромата. За дверью было темно. Но она помнила — тут еще одна дверь, а за ней зал, где они обслуживали клиентов. Она шагнула к той, другой двери и…

То, что она увидела с порога, запомнилось ей навсегда. Цветы, цветы, цветы, цветы в вазах и просто так — они покрывали всю площадь зала сплошным ковром. А в них, как в разноцветном море, мерцали свечи. И что-то бесформенное, темное виднелось на полу — тело, труп? А на стене — гобелен. И на фоне него — белое как полотно лицо Никиты.

В двух шагах от Кати, спиной к ней, стоял человек с пистолетом. Катя его узнала и… не узнала, не поняла, не поверила. Это был не Балмашов.

— Повернись спиной! Ну! Спиной, я сказал!

Это был Тихомиров. Он уже готов был выстрелить в Колосова. И тогда Катя… Все получилось как-то совсем уж просто — он не услышал ее шагов, босые ноги ступали бесшумно. Он не услышал ее, не обернулся. А она просто вытянула руку и ткнула дулом «парабеллума» ему в затылок — тысячу раз видела, как это делают в кино.

— Бросай оружие!

И это все, уложившееся в какую-то сотую долю секунды, потом, позже, можно было прокручивать снова и снова тысячу раз, бесконечно. «Спиной, я сказал!» — «Бросай оружие!» Это было как вопрос и ответ, как пароль и отзыв. Как эхо в «Царстве Флоры».

Глухой стук — Тихомиров выронил свой «ТТ». Но Катя уже не могла удержаться — плавно, как ее учили на стрельбах, потянула на себя «собачку». Громкий щелчок. Тихомиров хрипло вскрикнул от ужаса.

Никита бросился к нему. Ударом в челюсть сбил его с ног. Поверженного, оглушенного, прижал к полу, заломил руки назад.

Катю ослепила вспышка: Анфиса, опоздавшая всего на несколько минут, как истинный фоторепортер спешила заснять на камеру (с которой не рассталась, даже штурмуя ворота) то, что видели ее глаза, но пока еще не понимали, отказывались понимать ее ум и сердце.

— У тебя телефон пашет? — Колосов держал хрипевшего Тихомирова. — Катя… как же это ты здесь… Давай вызывай наших. И «Скорую» вызывай для Балмашова!

И только тогда Катя осознала, кто лежит перед ней на полу — на вянущих, умирающих гвоздиках. Это была не Фаина. Но, к счастью, к большому счастью, это был и не он — не Аякс.

Глава 38 ВСЕ ПОЗАДИ, КРОМЕ…

Когда все позади, тогда все позади. Время летит, мчится, стирая шероховатости, полируя острые углы.

И многое из прошедшего кажется почти нереальным. Если не все вообще.

Наступил август. Судебное заседание было назначено на пятницу, на десять часов утра. О том, что Сергея Тихомирова должны привезти в суд для решения о продлении ему срока содержания под стражей, Катя узнала от следователя прокуратуры.

А за разъяснениями обратилась к начальнику отдела убийств. С Колосовым они виделись за это время не часто и не редко. А как обычно видятся коллеги по службе, работающие в одном здании, в одном главке.

— Почему срок продляется? — переспросил Колосов. (Катя зашла к нему в розыск в четверг после обеда. Стоял, как уже было сказано, август. И в кабинете начальника отдела убийств пахло не пороховым дымом победы, не лаврами, не цветами, а гамбургерами из «Макдоналдса», что на уголке в Газетном переулке.) — Так ведь, Катя, экспертиза комплексная психиатрическая ему назначена. Нет, нет, сукин сын-то этот здоровей всех нас, конечно. И вменяемый, еще как вменяемый. Но порядок такой, сама знаешь. Дело о трех убийствах, о похищении человека и покушении на жизнь сотрудника милиции — экспертиза по таким делам обязательна.

— Ты завтра в суд поедешь? — спросила Катя.

— Нет, я завтра в Ликино-Дулево буду весь день по делу Либавина, там ориентировки пришли и задержанный — работы до черта, не успею. А ты?

— Я обязательно поеду. Я же очерк обо всем этом пишу.

— Отлично выглядишь, — сказал Колосов. — Загорела. Твой муж никуда отчалить снова не собирается?

— А я его никуда больше не отпущу. — Катя представила себе Драгоценного В.А. О том, как он вернулся из своих Карпат, можно было рассказывать длинную сагу, но сейчас ей что-то этого не хотелось.[8] Ее сейчас интересовало другое. — Я поеду в суд. Хочу еще раз на него взглянуть. Ты знаешь, Никита…

— Что?

— Я хочу тебе сказать…

— Что появилась там, в «Царстве Флоры», весьма для меня своевременно?

— Да… То есть нет… Знаешь, если бы там у меня был настоящий пистолет, а не зажигалка, я… я бы его убила. Вот так.

Колосов помолчал. Потом по-медвежьи, всем своим массивным корпусом развернулся к сейфу, отпер его и вытащил оттуда початую бутылку коньяка и два граненых стакана. Открыл, щедро плеснул.

— За счастливый конец, — сказал он, — для всех.

Катя глотнула коньяк. Счастливый конец? И это называется у вас в уголовном розыске счастливым концом?

— Тут диск с записью, следственный эксперимент проводили с выходом на место, в супермаркет, — Колосов достал из стола CD, — посмотри, для статьи наверняка пригодится. Тихомиров там все подробно рассказывает — и про грузовой лифт тоже.

— Получается, что в тот вечер он следил за Балмашовым?

— Он не мог позволить ему улететь во Францию, тогда бы весь его план рухнул.

— А он понял, что вы тоже следите за Балмашовым там, в Нескучном и на мосту?

Колосов с досадой кивнул:

— Хитрый он, гад, умный и нас сразу засек. Значит, топорно работаем, Катя, вывод один напрашивается. Ты знаешь, он ведь звонил Балмашову на мобильный. То, что был звонок там, в ресторане, мы засекли, но и не подозревали, кто звонит. А это был Тихомиров. Он сказал, что подъедет в супермаркет, в котором обычно по дороге домой его друг отоваривался продуктами, что возник один срочный вопрос и надо встретиться. Магазин этот он знал как свои пять пальцев, знал, что попасть туда легко можно через хоздвор и грузовой лифт. И камеры наблюдения в лифте нет. Тихомиров нас там опередил на какие-то секунды. Он отправил Балмашову сообщение, в котором написал, что ждет у лифта. Сам он уже находился в лифте. Когда Балмашов подошел, он набросился на него, оглушил, втащил в кабину, спустился вниз и выволок на себе в хоздвор. А потом на своей машине отвез в Воронцово. Он утащил Балмашова у нас из-под носа, как волк барана, заставив нас поверить, что тот сбежал.

Катя вспомнила другую запись с «выхода на место», которую в прокуратуре ей демонстрировал следователь. На этой записи Тихомиров показывал, где он держал накачанного наркотиками и снотворным Балмашова. Это был старый бетонный «погреб-бомбоубежище», вырытый во времена «холодной войны» посреди полей бывшего совхоза, ставших угодьями «Царства Флоры». Погреб этот был на одной из хвойных делянок и всеми считался заброшенным. Всеми, кроме…

— Тихомиров тот воронцовский зиндан в порядок привел как раз накануне убийства в Больших Глинах, знал, что яма может вскоре пригодиться. Все ведь это было частью одного большого плана по устранению компаньона. — Колосов вздохнул.

— Никита, но ведь это так сложно было выполнить — весь этот план, так рискованно. — Катя покачала головой. — Разве не проще было убить Балмашова? Заказать?

— Тихомиров бы его заказал, будь уверена. Если бы попасться на убийстве не боялся. Ведь сейчас все подобные дела, когда компаньон компаньона мочит, весьма легко и быстро раскрываются. Если одного из совладельцев фирмы убивают, то первым и главным подозреваемым в деле всегда является его компаньон. И в этом случае все было бы точно так же. Тихомиров это учел. И ему в голову пришла блестящая идея, как самому остаться вне подозрений, а компаньона навсегда устранить из дела. Он решил посадить его самого за убийства — пожизненно, навечно, выдав за опасного маньяка. Другой бы удовольствовался какой-нибудь банальщиной — блондинками, там, зарезанными или проститутками, но Тихомиров слишком хорошо знал своего друга детства. Он знал, что за обычного рядового психопата Балмашова выдать не удастся — никто не поверит. И тогда он придумал этот план с картиной Пуссена, которая действительно была для Балмашова вроде идеи фикс еще с молодости. Эта картина, точнее, гобелены с нее, которые Балмашов специально заказал на фабрике в Версале, стали отправной точкой плана. Мы получили ответ с фабрики: никаких дефектов при производстве гобеленов, естественно, допущено не было. Изменения в цветовую гамму были внесены по желанию заказчика. Балмашов хотел, чтобы краски на гобеленах были более яркими. Эта особенность для него имела важный смысл, а Тихомиров ее подметил и решил использовать в своих интересах. Он как талантливый режиссер создал некую особую атмосферу и заставил нас поверить, что Балмашов — убийца.

— Это я тебя сбила с толку, — Катя вздохнула. — Это на таких дур, как я, с больным воображением, Тихомиров и рассчитывал, претворяя свой план в жизнь.

— А знаешь, мне кажется, что он всерьез считал своего друга гениальным, — возразил Колосов, — и, по его мнению, это только облегчало задачу. Он считал, что от гениальности до маньяка один шаг. Было время, когда он вполне искренне преклонялся перед талантом своего школьного приятеля. В самом начале, когда они только создавали свой бизнес, создавали «Царство Флоры». Ну а потом… Балмашов женился на богатой француженке, получил новые широкие возможности. Тихомиров считал его по-прежнему гением и талантом, но стал ему завидовать. А потом появился шанс сравняться, получить свой большой куш.

— Банк действительно покупал у них землю?

— Банк «Прогресс и развитие» жаждал заполучить территорию под строительство элитного жилья, торгового центра, кинотеатра и аквапарка. Сначала, как всегда это у нас бывает, попытался нахрапом у них бизнес отнять, отсудить. Точнее, бизнес-то, все это их цветочное хозяйство, было банку не нужно, необходима была лишь земля. Когда отнять и отсудить не удалось, банк предложил компаньонам выгодную сделку и назначил хорошую цену — сорок два миллиона. За такую сумму Тихомиров продал бы фирму, не задумываясь. Ведь все ее активы и десяти процентов прибыли от такой суммы не приносили. А Балмашов продать «Царство Флоры» отказался наотрез.

— Ты с ним об этом говорил? Спрашивал, почему он не хотел продавать? Ведь это столько денег, целое состояние, причем сразу.

— Я спросил его в прокуратуре. Он ответил: а разве вам не понятно?

Катя помолчала.

— А о Тихомирове он что-нибудь говорил тебе? — спросила она после паузы.

— Нет. Но у следователя он просил с ним свидания в тюрьме. Естественно, ему не разрешили. Он же в деле потерпевшим проходит. А Тихомиров… Знаешь, Катя, временами мне кажется, что я, столько лет проработавший в розыске, вижу таких людей, как он, насквозь, а потом через минуту убеждаюсь, что я их вообще не понимаю, не просчитываю, не секу. Одно теперь я знаю совершенно точно: они, такие несхожие внешне, по сути друг на друга все же очень похожи. И это не случайно, что они дружили со школы, что стали компаньонами. Они… В общем, надо свыкнуться с мыслью, что они могут быть разными в каждое отдельно взятое мгновение жизни — убивать с холодным расчетом ради своей выгоды ни в чем не повинных, совершенно посторонних людей и при этом страстно, фанатично любить своих детей, считая, что все дозволено, чтобы обеспечить их будущее. Предавать дружбу и одновременно оправдываться перед тем, кого предаешь. Мечтать о красоте, о райских садах на земле и быть совершенно равнодушным ко всему остальному. Спрашивать на полном серьезе: почему нельзя совершать убийство? Кем это запрещено? Выращивать цветы, быть гениальным художником, флористом и при этом не быть добрым. Являть собой тип законченного эгоиста.

— Эгоист все-таки не убийца, — сказала Катя. — Из двух зол выбираем меньшее. Пусть Балмашов — эгоист, как все творческие личности. Но Тихомиров, он… Убийство Суслова, убийство Бойко, убийство Марата Голикова. «Волга», которую он угнал, чтобы труп перевозить, платок окровавленный и секатор, который он же и подбросил в «Мерседес» Балмашова. Эти искусственные цветы — крокус и анемон, которые он заказывал и покупал тайком через Интернет. Это же целая паутина. Он, как паук, оплетал Балмашова ею… А то, что он в конце концов решил убить и тебя?!

— Он просто посчитал, что, если Балмашова, уже, по мнению милиции, находящегося в бегах, возьмут с поличным сразу после убийства сотрудника милиции, это будет венцом всего его плана. Он сам ведь признается. Катя, он сильно нервничал, тревожился — а не перемудрил ли он с этой картиной, с «Царством Флоры», со всей этой мифологией… Не слишком ли все это сложно для нас? Догадаемся ли, дойдем ли до всех этих интеллектуальных высот? Достаточно ли улик, достоверны ли они? А тут — убийство милиционера. Просто и ясно. Маньяк Балмашов в наркотическом угаре с двумя пистолетами «ТТ». Раньше за такое сразу приговаривали к расстрелу. Теперь за это — пожизненное заключение. Чего он как раз и добивался для Балмашова. А дальнейшее представлялось вообще простым делом. У них ведь, оказывается, было еще в самом начале их совместной деятельности подписано соглашение о том, что каждый из них может самостоятельно управлять и распоряжаться не только своей долей, но и всем бизнесом в целом, в случае если компаньон не может по каким-либо причинам исполнять свои деловые обязанности. Сидя в тюрьме, Балмашов эти обязанности, естественно, исполнять бы не смог. Фирма автоматически перешла бы во владение Тихомирова. А он ее вместе с земельными угодьями тут же продал бы банку, получив деньги, к которым так стремился.

— Никита, а как же то ночное нападение, о котором нам рассказывал Балмашов? Ты до последнего был уверен, что он лжет, что никто на него не нападал.

— Нет, он нам вовсе не врал. Нападение было тоже частью плана Тихомирова. Там, у озера, он сам примерил на себя роль, которую уготовил Балмашову, — роль маньяка. Он напал на него, сбил с ног, начал душить. В результате он его смертельно напугал и практически вынудил обратиться в милицию. Все это произошло, как ты помнишь, почти сразу после убийства Суслова и Бойко. Тихомиров просчитал все: да, милиция в конце концов выйдет на фирму, где те покупали цветы. Однако как скоро это случится? Он решил подтолкнуть ход событий. Фактически подставил нам Балмашова сначала в качестве просто странноватого чудака, заявителя с явными заскоками. Там, ночью на тропинке у озера, он сразу же тщательно уничтожил все следы нападения. Даже фонарик, со страху оброненный Балмашовым, и тот нашел и забрал. А потом, позже, подкинул этот фонарик вместе с окровавленной тряпкой и секатором в его же машину. Настроение Балмашова, его страхи после этого нападения, мысли о смерти, от которых он никак не мог отделаться, играли Тихомирову только на руку. Все это точно ложилось на канву общего плана. Он все-таки успел хорошо изучить своего школьного друга, чтобы весь этот его дьявольский план выглядел вполне правдоподобно.

— Балмашов знает об этом, теперь все это известно по материалам дела. И тем не менее он просил с ним свидания? — Катя покачала головой. — Как он себя чувствует после сидения в бывшем бомбоубежище?

— Внешне вроде нормально, а внутренне… С нами он своими переживаниями не делится. Кстати, сегодня он в Москве работает — по соседству — на Охотном Ряду, в Думе какие-то заказы на озеленение помещений перед новой сессией выполняет. И Марина Петровых тоже там.

— Она разве не уволилась?

— Нет, — Колосов усмехнулся. — Как раз она-то посчитала нужным остаться.

Катя подошла к окну. От Никитского переулка до Охотного Ряда было рукой подать, но на деле все происходящее там было как на другой планете.

Или же ей это просто так казалось?

А в это самое время…

В это самое время (август, разгар отпусков, жаркий послеобеденный час) на заставленной ведомственным транспортом автостоянке перед зданием Госдумы охранник, понятий не имевший ни о «Царстве Флоры», ни о его обитателях, ни об обвиняемом в трех убийствах, похищении человека и покушении на жизнь сотрудника милиции гражданине Тихомирове, которого должны были везти в суд для продления срока содержания под стражей, разомлев на солнцепеке, лениво наблюдал, как из главного подъезда вышли двое — высокий мужчина в белом костюме и девушка — очкастенькая, рыженькая, как подсолнух.

Девушка почти сразу хотела двинуться к метро. Но мужчина удержал ее за руку:

— Марина, так дальше не может продолжаться. Надо поговорить. Я должен объясниться, попросить у тебя прощения за ту идиотскую сцену там, на мосту. Считай, что я просто был пьян. И себя не контролировал.

— Вы не были пьяны, Андрей Владимирович, — ответила Марина Петровых. — Это я была пьяной дурой.

Они подошли к «Мерседесу», припаркованному на стоянке по спецпропуску. Шикарная тачка привлекала внимание охранника гораздо больше, чем все их непонятные разговоры.

— Может, посидим где-нибудь недолго? — спросил он.

— А как же ваша жена?

— Она в Париже, у отца, ей пока лучше пожить там, чем здесь.

— Ясно. — Рыженький Подсолнух покорно кивнул.

— Поедем, Марина. Или моих извинений недостаточно? Ты все еще боишься меня?

— Я вас не боюсь.

Балмашов распахнул перед ней дверь машины.

— Я что-то устал, — сказал он. — И как-то не хочется, Марина… Не хочется оставаться совсем одному в такой вот чудесный вечер. В такое щедрое лето, да?

По Охотному Ряду неслись машины. Пахло бензином, гарью, резиной, нагретым асфальтом.

А в это самое время в «Царстве Флоры»… так близко, совсем рядом — и словно на другой планете. Нет, на картине…

Марина Петровых молча села в машину. Август — это сезон подсолнухов.

Время гиацинтов и прочих давно прошло.

Примечания

1

Подробней об этом читайте в романе Т. Степановой «Рейтинг темного божества», издательство «Эксмо».

2

Флоранс, как дела? (франц. )

3

Мне скучно. (франц. )

4

Это почему же? (франц. )

5

Подробнее об этом читайте в романе Татьяны Степановой «29 отравленных принцев», издательство «Эксмо».

6

Ну что, Флоранс? — Я не могу здесь больше оставаться…

7

Простите меня. Я говорю с вами мало и редко…

8

Историю путешествия Вадима Кравченко и Сергея Мещерского и об их приключениях в Карпатах читайте в романе Т. Степановой «Сон над бездной», издательство «Эксмо».

Content

Татьяна Степанова Царство Флоры

Глава 1 «ЦАРСТВО ФЛОРЫ»

Глава 2 МЕСЯЦ СПУСТЯ. НА ПОРОГЕ ДОМА

Глава 3 МИЛЫЕ БРАНЯТСЯ, ТОЛЬКО…

Глава 4 ЗАГАДОЧНЫЕ УЛИКИ

Глава 5 СКАЗКА, РАССКАЗАННАЯ НОЧЬЮ

Глава 6 НАСЛЕДНИК И ОПЕКУНЫ

Глава 7 ОХОТНИК, ИЛИ ДАЛЕКО ОТ МОСКВЫ

Глава 8 РУССКИЙ ЧЕЛОВЕК И ФРАНЦУЗСКИЕ СНЫ

Глава 9 «ПОСМОТРИТЕ НА ЛИЛИИ…»

Глава 10 КРОКУС И СМИЛАКС

Глава 11 ВЕЧЕРОМ

Глава 12 ХОЛОДНЫЙ ПОТ

Глава 13 НАРЦИСС

Глава 14 НА ЗЕМЛЕ

Глава 15 «РАДОСТЬ, РАДОСТЬ, РАДОСТЬ МОЯ…»

Глава 16 ТЕМНОЕ ОКНО

Глава 17 ДЕМОНСТРАЦИЯ

Глава 18 «СТО СОРОК ПО ФАРЕНГЕЙТУ»

Глава 19 ПИСТОЛЕТ, ФИНКА И НЕПОДТВЕРЖДЕННОЕ АЛИБИ

Глава 20 СЮРПРИЗ ОТ ФАИНЫ

Глава 21 ПОДСОЛНУХ

Глава 22 ВЕРДИКТ БОТАНИКОВ

Глава 23 ГВОЗДИКИ

Глава 24 ВЗГЛЯД НА КАРТИНУ

Глава 25 ХОЗЯИН

Глава 26 БЕЗ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ

Глава 27 ГИАЦИНТ

Глава 28 ОБРЫВАЯ, ОБРЫВАЯ ЛЕПЕСТКИ…

Глава 29 ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Глава 30 НАХОДКА В «МЕРСЕДЕСЕ»

Глава 31 АЯКС. СКРЫТОЕ ЗВЕНО

Глава 32 ПРОГУЛКА

Глава 33 МУЖСКОЙ РАЗГОВОР

Глава 34 ЛИФТ

Глава 35 «ТРЕВОГА!»

Глава 36 ОБМАННЫЙ СВЕТ СВЕЧЕЙ

Глава 37 МЕТАМОРФОЗА

Глава 38 ВСЕ ПОЗАДИ, КРОМЕ…

Примечания