Фридрих Незнанский

Серьезные люди

Глава первая

На душе у Плетнева было скверно, хуже не бывает. Уже вечерело, операция, как он знал, закончилась в 4 часа, прошла она удачно. В коридоре перед операционной он успел перемолвиться буквально двумя фразами со Светланой. У той был вид растерянный, но глаза улыбались.

— Доктор совершил чудо, он волшебник…

— Между прочим, это его дело. Его учили этой профессии. Одних учат убивать, других учат возвращать людям жизнь — у каждого своя профессия.

Светлана помрачнела.

— Я бы этим не гордилась.

— А я и не горжусь, я свое сделал. Ну, так когда мы встретимся? В котором часу за тобой заехать? Я понимаю, что ты не оставишь Игорька, посидишь какое-то время, но отдыхать-то все равно надо. Так что, как обычно?

— Знаешь, Антон, у меня могут возникнуть некоторые непредвиденные обстоятельства на сегодня, поэтому я думаю, что будет лучше, если мы нашу с тобой встречу перенесем ну хотя бы на завтра.

Антон ничего не ответил. Он постоял, кивнул и ушел.

И вот уже вечереет, часы показывают шестой час. Положив подбородок на руль, он уже не меньше часа следил за дверьми госпиталя в надежде увидеть Светлану. Чувствовал, что устал от ожидания.

Нет, что-то не то происходит на свете, в чем-то он снова допустил крупную ошибку. По правде говоря, он был не в себе. Мысли путались, и он сам чувствовал, что его заносит в сторону. Он прекрасно понимал, что всякое доброе дело заслуживает благодарности. Дело же, которым занимался он последние дни, заслуживало особой благодарности. И он ее получил. Больше того, столько, что до сих пор, по большому счету, не мог опомниться. Но одновременно и другая мысль гвоздем торчала: те некоторые права, которые, как ему казалось, он уже получил на эту женщину — прекрасную, невероятную! — он уже готов был распространить гораздо дальше, в чем, как он сейчас понял, и заключалась его очевидная ошибка.

Существовало объективное препятствие: в клинике лежал больной мальчик, ради которого эта женщина существовала и сама, и готова была благодарить всех, кто оказывал ей помощь в его спасении. Черт возьми, не хотелось бы так думать, но наверняка существует особый разряд людей, которые такого рода формы благодарности делают своей профессией. Это, конечно, очень грубо, очень не хотелось бы думать о Светлане именно так, но резкие перепады ее настроения, ее внезапное неприятие его участия, как будто он был посторонний человек, неожиданные препятствия, которые возникали, когда речь заходила о встречах, — все это указывало на то, в чем Плетнев боялся оказаться правым.

Да, он помог ей в очень серьезном деле. Он поймал бандитов, ограбивших ее, он вернул все деньги, которые ушли на лекарство для ее Игорька. Но, может быть, она решила, что так и должно было быть? Она была удивительна, она была невероятно прекрасна до того момента, когда они поехали на Кожуховскую набережную за проклятыми редкими лекарствами, а затем привезли их в клинику. И, выйдя от доктора, она сказала Антону, что большего для нее не смог бы сделать даже сам Господь Бог. Ну да, в такие минуты люди бывают наивно откровенны и сами верят тому, о чем говорят. Но ведь затем же была ночь, эта сумасшедшая, невозможная ночь, когда Плетнев буквально терял сознание от переполнявшего его счастья.

Антона поражало, что он вот так, почти лежа грудью на баранке руля, до галлюцинаций ощущал в руках сумасшедшее тело Светланы. Его жесткие пальцы, привыкшие к железу и ружейной смазке, с потрескавшейся кожей ладоней, вдруг с поразительной нежностью ощутили наяву тугую напряженность чуточку шершавых ее икр, глубокую, проникающую жажду горячих бедер, неожиданную жесткость и силу изогнувшейся в страстном изгибе спины. Это было что-то невероятное, дьявольское, как бред наяву, потустороннее, невозможное. Но оно же было — оно стонало и билось в его жестких тисках, оно млело и растворялось на губах от бесконечно длящихся поцелуев.

Могло показаться, что эта женщина отдавалась мужчине в первый и последний раз в жизни, желая испить одновременно и страсть и боль, отдавалась мужчине, которого боготворила, после чего должен был остаться мрак и тяжелое отсутствие каких бы то ни было физических ощущений.

И все это чудо было в его руках только что. Ну… недавно.

Изголодался ты, Плетнев, по крутой женской ласке, ишь, чего уже мерещится! Но ведь было же, — с жаром возражал он себе. — Или приснилось?

Чудо держал в руках, тискал, и оно стонало от страсти, казалось, чтоб так влюбиться, нужны были безумные силы и желания. Но и то и другое исполнялось немедленно, мгновенно, будто две души, как и два желания, переполнявших их, сливались каждый раз воедино.

И все оказалось-таки сном, отдающим бредом. Но как же руки? Они-то ведь все помнили!..

Горбясь от давившей на плечи тоски, он продолжал уже с болезненным упрямством ждать. И дождался. Совсем стемнело, когда Светлана вышла из дверей и в ожидании остановилась на ступеньках широкой лестницы. Кого она ждала? Его? Он быстро дважды мигнул фарами, как мигал вчера. Она должна знать и запомнить. Но она продолжала стоять в каком-то странном отчуждении. Плетнев вышел из машины и только тут заметил, что стоящий через один от него большой черный автомобиль точно так же дважды призывно мигнул фарами.

Светлана продолжала стоять, словно в задумчивости, и не торопилась бежать к Плетневу, а решительно направилась в сторону. Тогда он, широко шагая по ступенькам, сделал попытку преградить ей путь, успел, взял за руку, посмотрел в сумрачное лицо. Или темнота делала его таким.

— Что-нибудь случилось? Ведь вроде уже все в порядке. И доктор твой говорил, что никаких эксцессов не ожидается.

Она молчала, понурив голову, будто не знала, что ответить. И, наконец, вздохнув, сказала:

— Понимаешь, обстоятельства несколько изменились…

— Какие еще обстоятельства? Что случилось? Ну, говори же, не молчи! Или ты считаешь меня вообще посторонним человеком?

— Ну, хорошо, — решительно ответила она, — я скажу тебе всю правду. Игорьку предстоит еще одна, более сложная операция. И доктор обещал сделать все, что от него зависит. Антон, я понимаю, о чем он говорит, и вынуждена объяснить тебе, если это еще непонятно, что жизнь сына мне дороже всего на свете. Прости меня. Ну, так получилось. И ты сам не можешь отрицать того, что моя благодарность тебе была бесконечна.

— Бесконечного, Света, ничего не бывает. Все однажды кончается, просто надо об этом говорить честно, хотя бы между друзьями. Мне жаль, что так получилось. От тебя здорово припахивает коньячком.

Ну да, правильно, она же обмолвилась вчера, что доктор в ответ на ее резонный вопрос: «Сколько он сам возьмет за операцию?» — усмехнулся и сказал: «Если все пройдет отлично, на что я стопроцентно надеюсь, мы с вами вдвоем разопьем бутылочку прекрасного коньяка. Вот это и будет вашей благодарностью. На том и покончим и расстанемся друзьями».

— Ты меня прости, Антоша, но мне это надо, мне это очень нужно, Антон. Если ты поймешь, о чем я говорю, постарайся простить меня.

Значит, врал доктор. Коньячком в таких делах не отделаешься, судя по той мрачной решительности, с которой Светлана собралась уже броситься в его машину, словно спасаясь от глупых и ранящих душу вопросов Антона.

Он повернулся и пошел к своей машине, не попрощавшись, даже не кивнув. Она осталась на лестнице, но недолго. Усевшись за руль, Антон увидел, как усиленно и настойчиво замигали фары черного автомобиля, после чего Светлана, словно делая решающий шаг, быстро направилась к нему и впорхнула в уже открытую для нее дверь, а не села в нее, как нормальная женщина.

Первая мысль Антона была проследить, куда они едут. Он мог, конечно, предположить, но очень бы этого не хотелось. И тогда, когда черный «мерседес» боком прошел мимо него и вырулил на трассу, он не шевельнулся, а так и остался за рулем.

Неожиданно «мерседес» остановился, вышел водитель и направился к нему. А вот это было уже что-то новенькое! Мужчина, в котором Антон узнал доктора, подошел к его окошку, постучал в стекло, чтобы водитель открыл, и серьезно сказал:

— Вы извините, Светлана, вероятно, забыла вам напомнить…

Он уже зовет ее Светланой, вспыхнуло в мозгу Плетнева.

Он молчал. Доктор непонимающе посмотрел на него и добавил:

— Ведь это же вы обещали ей достать то редкое швейцарское лекарство, которое я написал на бумажке, или она вам не передавала моей просьбы?

— Не помню, по-моему, она мне ничего не передавала от вас.

— Но ведь от этого же будет зависеть дальнейшее лечение. Неужели вам безразлична судьба Игорька?

— Доктор, вы мне напомнили одного моего старого знакомого. Я, видите ли, волею судьбы был заброшен в Центральную Африку, где осуществлял роль военного советника в одной из воюющих армий, поддерживающих дружбу с Советским Союзом. Так вот, в нашей бригаде, где, как вы пони—маете, лишних и ненужных быть просто не могло, нашлась-таки одна сволочь, которая пыталась использовать наше боевое умение в своих целях. Скажу вам, доктор, довольно низменных, даже вспоминать неприятно.

— А к чему весь этот разговор, к чему ваш рассказ?

— А к тому, доктор, что мы того мерзавца забыли в джунглях. Ну, случайно, так получилось. Командир, им был я, получил взыскание от начальства. А потом местные ребята из взвода разведки указали нам место, где находился обглоданный труп, судя по волосам, белого человека.

— Не понимаю вас. Это какое-то живодерство? И вы этим гордитесь?

— Нет, не горжусь, доктор. Но я неожиданно обнаружил между тем сукиным сыном и вами некоторое неприятное сходство. Тот тоже совершал добрые дела, используя при этом запрещенные приемы, которыми не должен гордиться мужчина.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, если вы до сих пор не поняли, объясню проще. Я люблю Светлану, доктор. А вам она нужна для обыкновенной утехи. Очевидно, это и было условием вашего договора об удачной операции. Поэтому очень советую вам самому позаботиться о редком швейцарском лекарстве, и, если вы его не достанете и мальчику станет плохо от этого, вы сами можете себе представить, что тогда с вами произойдет.

Доктор засмеялся:

— Интересный вы тип. И вы что же, собираетесь меня в джунгли отправить на перевоспитание?

— Нет, доктор, вам этого не понадобится. А Светлане скажите, что Плетнев всегда держал свое слово, если давал его людям, даже таким, которые ему не нравились. Это не условие сделки, это жизнь, доктор. А теперь отойдите от моей машины, потому что ваши глаза и ваши пальцы могут еще понадобиться другим вашим пациентам.

Антон закрыл стекло и тронул машину. Доктор побежал к своему «мерседесу» и быстро уехал.

И снова в голове Антона, как старая, затертая магнитофонная запись, прокрутилась фраза Светланы: «Ты знаешь, Антоша, я безумно тебе благодарна, я никогда не испытывала такого счастья с мужчиной, которое пережила сегодня с тобой. Но у меня Игорек, и я ничего не могу с этим поделать. А доктор обещал вернуть его к жизни…»

Да что тут непонятного, черт возьми? Ну конечно, ведь доктор будет делать операцию, и он обещал ей лично постараться, но зачем тогда этот базарный разговор о лекарстве? Подонок он, этот докторишка, и не стоит о нем больше думать. Вот Светку жалко. А ведь такие планы могли возникнуть.

Вот теперь уже Антон полностью осознал, что все задуманное им было абсолютным бредом, сумасшествием, помутнением ума. И сам он выглядит, как полный дурак, который понастроил себе множество никому не нужных воздушных замков. Из них даже мыльные пузыри не получатся. И уже прекрасно понимая свое полное фиаско, Плетнев вдруг дернулся: догнать, посмотреть, может быть, все это бред и любезный доктор просто взялся довезти ее до дома, может быть, коньячком все и кончится?

А потом напала апатия. Зачем догонять? И задатки сыщика, заложенные в нем, сказали: «Ты свое получил и на большее не надейся. Сделал доброе дело — получил добро в ответ. Поблагодари тетю, простись с ней и скажи, что, когда ей будет снова плохо, она может опять возвратиться за его помощью, — уж, видно, так устроены некоторые тети». Жаль, что они так прекрасны при этом…

Но холодный голос рассудка остановил. Не мучайся и не валяй дурака. У тебя своя жизнь, у нее — своя. У нее больной сын, у тебя сорванец Васька, чуть помладше Игорька. Антону думалось, что его такой внезапной вспыхнувшей любви к Светлане будет достаточно для того, чтобы примирить и сблизить эти две противоположные, противостоящие силы. Сильный должен заботиться о слабом. Слабый делает сильного еще сильнее. Если отношения замешаны действительно на любви, то… То ни черта не получится. Нету ни силы, ни воли, ни желания.

Что же делать? Темно. Ехать? Куда? Сашка занят. Они с Филиппом решают сегодня французские проблемы той девчонки, которой целое государство мешало сделать простое доброе дело. Но они молодцы, у них получилось. В агентстве наверняка все разошлись. Сева и Демидыч давно по семьям. Алевтина, как обычно, наводит последний марафет среди бумажек. Может, Щербак задержался?

На всякий случай набрал номер. Николай оказался на месте. Спросил, как дела, как успехи на боевом фронте спасения младенцев.

Прозвучало шутливо, но Плетнев мрачно ответил:

— А никак. Все закончилось, закончилось полным фиаско, если иметь в виду длительный процесс. А так, в принципе, ну что ж, каждому свое.

— Ты хочешь сказать, — усмехнулся Щербак, — что каждый уже получил свое и все пошли домой?

— Ой, Коля, скажи, а ты не мог мне оказать одну дружескую услугу?

— Что надо сделать? — немедленно спросил Щербак.

— Ты не занят?

— Я не занят, я совсем не занят. Вот сейчас Алевтина пойдет домой наконец, я запру агентство и свободен как ветер, если такой ветер, как я, тебя может устроить.

— Давай встретимся где-нибудь в центре, чтоб посидеть, перекинуться. Или можно здесь, в районе Хамовников. Тут же всякие забегаловки, пивнушки. Посидим, поболтаем, пивка попьем.

— А-а-а-а-а, — протянул догадливый Щербак, — все понятно, все с тобой понятно. Наверное, Элкины прелести все-таки не дают покоя нашему герою? А ты что, хочешь пригласить ее провести с нами вечер?

Плетнев подумал: «А в самом деле, почему нет? Почему действительно нет? Почему не эта толковая баба, добрая и сердечная, которая смотрит на него с восторгом и от коленок которой глаз невозможно оторвать? Ну, так что ж, если она дома, если она одна, если она свободна, то, разумеется, и у нее обязательно появится подобное желание, то все возможно».

— Знаешь, Коля, ты там заканчивай свои дела, садись в свою тачку и жди моего звонка, а я сейчас договорюсь с Элкой, и, если все будет удачно, мы просто выберем какое-нибудь уютное местечко, где и встретимся. Не возражаешь?

— Полностью — за, но с небольшим дополнением. Я просто уверен, что у Элки есть такая же, как она, умопомрачительная соседка, против присутствия которой я бы никак не возражал.

— Итак, я перезваниваю, выясняю диспозицию и объявляю пункт сбора, а ты, чтобы не терять времени, двигай в нашем направлении. Я, кстати, недалеко от Элки, в Хамовниках. Идет?

— Подходит такой вариант, все равно делать нечего. Только не забудь о приятной подружке.

Плетнев немедленно перезвонил Элеоноре Владиславовне, так он величал Элку официально. Спросил, как здоровье, свободное время имеется ли? Нет ли тупой потери времени в ожидании гостей или еще каких-нибудь вещей, которые бы удерживали ее прочно дома? Элка долго молчала, потом со смехом ответила, причем ответ был интересен сам по себе:

— Кажется, нам не повезло, и не повезло основательно, не так ли, дорогой?

— Так, — вынужден был сознаться Плетнев.

— Ну, так в чем же дело? Я предвидела и такой случай. Помнишь, я тебе еще в самом начале сказала: не клади глаза туда, куда не надо. Ты посмотри, рядом с тобой чего? А ты начал мне про какие-то коленки, нес какую-то ахинею, что не видишь дороги из-за них, что они тебя отвлекают, но разве в этом было главное? Слушай, Плетнев, ты получил то, что хотел? Ты остался этим доволен? И все правильно. Светка — такой человек, ей дело важнее. Будь на твоем месте не ты, а кто-то другой, кончилось бы тем же самым. Я слишком хорошо, хотя и не так давно, знаю эту смиренную наивность. Но твой звонок-то чем вызван? Ты что, действительно хочешь меня видеть? Неужели?

— Знаешь, Элка, мне чего-то здорово сегодня на душе тяжко. И вот я подумал если: есть тяжесть, если есть неподалеку один, второй, третий друг и мы можем, собравшись вместе, эту тяжесть не то чтобы разделить на троих, но сбросить на время вместе с пивной пеной, сдуть — и все. Так почему б нам этого не сделать? Как ты посмотришь на такой вариант?

— Что ж, вариант меня вполне устраивает. Тем более что я собиралась пригласить тебя на хороший обед. Я одна, совершенно одна и совершенно готова к любым… Ну, ты знаешь, к чему я готова. Я всегда готова. Да, кстати, слушай, Антон, а тебе обязательно каких-то гостей надо?

— Да нет, дело в том, что я с Колей разговаривал, пообещал, что мы сегодня с ним после работы по кружечке пивка перекинем, ну так, немного стресс сбросить, все-таки день был сумасшедший, сама знаешь. Ну, а потом еще этот не самый приятный финал, а потом…

— Ага, значит, обо мне ты вспомнил потом, когда все было уже расписано, рассчитано, и уже все было готово, но планы сорвались. Некрасиво, Плетнев, ох, как некрасиво по отношению к женщине, которая относится к тебе не так уж, в общем, и плохо.

— Согласен. Каюсь.

— Этого мало, Плетнев. Ты ведь знаешь, что я тебя глубоко уважаю и отчасти, могу искренне в этом сознаться, люблю, Плетнев.

— Вот это другой разговор. Любовь — это приятная тема.

— Короче, чего ты хочешь? Ты рвешься ко мне или ты хочешь меня куда-то утащить?

— Я бы предложил такой вариант: тут где-то неподалеку есть у вас какой-то кабачок, не то чайный дом, не то кофейня, где можно выпить и немножечко перекусить. По-моему, где-то на углу Комсомольского проспекта и какой-то из Фрунзенских улиц. Не знаю, у вас там полно всяких забегаловок. И все это я предлагаю только с единой эгоистической целью — не заставлять тебя в день моей великой печали заниматься хозяйственными заботами. Горевать так горевать, но чтоб дым столбом, чтоб дуракам завидно стало. А там решим. Или, может быть, в районе Лужников? Выбери сама и скажи. Ты мне, а я перезвоню Щербаку, который сидит уже на гвоздях от нетерпения. И вообще, я думаю, нам нужно немножко оторваться, отпустить вожжи, а потом, если удастся, и продолжить вечеринку в более тесном кругу. Кстати, мой друг Николай Щербак почему-то высказал уверенность, что у Элки, этой прекрасной Элки, не может не оказаться симпатичной подружки. А если таковая есть, ты ж представляешь, веселья вдвое и вообще всего вдвое. Как ты посмотришь на такую философскую постановку вопроса?

— Как смотреть на такую постановку? Кадрите, ребятки, кадрите, мальчики! Ладно, сейчас загляну к Галке, и если она дома, то можете быть уверены — скучно не будет.

— А она хоть ничего?

— Нахал! Так про женщин не говорят! Она не просто ничего, она очень даже ничего.

— А почему же я до сих пор о ней не слышал?

— А потому что ты, наглец, немедленно положил бы глаз на нее. А так я была в полной уверенности, что ты не спустишь глаз с меня.

— Хитра, хитра. Ладно, девушка, все понятно. Тогда я тебя прошу вот о чем: быстренько прозондируй свой вопрос, назови мне место встречи, я перезвоню Николаю. Ему от центра ехать долго, да и мы не будем торчать без дела. Я на телефоне, жду твоего звонка.

Плетнев невольно двигался в направлении дома, в котором проживала в Хамовниках Элеонора Владиславовна, и поэтому ее звонок застал его почти у ее подъезда.

— Я здесь, — ответил он. — А ты готова?

— Мы готовы. А где твой кавалер?

— Мой кавалер будет готов там, где вы назовете место.

— Мы едем в домик на Комсомольском, я тебе покажу. Там хорошие ребята, они меня знают, обслуживают легко и быстро.

— Прекрасно. Эксцессов не предвидится? Я имею в виду события национального порядка. Я ведь знаю, как реагирует Северный Кавказ на благодатные и роскошные формы Южной России. Говоришь, хорошие ребята, и тебя знают?.. Но, с другой стороны, могут же им не понравиться кавалеры. Они, поди, и драку затеять захотят. А в такой день это было бы очень неуместно.

— Да перестань, нормальные ребята, обслуживают хорошо, знаю я их прекрасно. Все там будет спокойно.

— Ну, я на тебя полагаюсь. Так спускайтесь, я звоню Николаю.

Они вышли из подъезда, Плетнев выбрался из машины, поздоровался с приятной женщиной, которая назвала себя Галей. Нет, ну конечно, ни в какое сравнение с Элкой она не шла. Элка — это свое—образная кариатида, это образец женщины в лучшем понимании смысла этого слова. Женщина, в которой есть все: разум и все, что к нему положено.

А Галя была поспокойнее, потемнее, постройнее, ну, наверное, тоже хорошая девушка. Вспомнил тут же Антон, что Света ему также поначалу показалась худой и нескладной, невзрачной. Но после первого поцелуя еще в машине… у-у-у-у, как поплыли его глаза! Куда он сам поплыл! А дома вообще было нечто. Она показала, какой должна быть настоящая женщина, благодарная мужчине. Вряд ли мужики часто добиваются такой благодарности. Но он тут же перевел взгляд на возбужденную Элку и глубокомысленно изрек: «Хотя…»

— Ты о чем? — немедленно откликнулась Элка.

— О перспективах, дорогая! О чем может думать одинокий сыщик, не имеющий ни приличной семьи, ни достойного жилья?

* * *

Когда они подъехали к кафе, возле него уже стояла серая «девятка» Николая Щербака и он медленно прохаживался около нее. Поздоровались.

— Я знаю эту забегаловку, — сказал Щербак. — Почему вы выбрали именно это помещение?

— Тут у Элки знакомые, — сказал Плетнев.

— Знакомые знакомыми, — пробурчал Николай, — но слава нехорошая, это я вам могу сказать совершенно точно. Пару раз мне приходилось здесь бывать по острой оперативной надобности.

— Да? — испугалась Элка. — А что тут творилось?

— Ничего-ничего, — ответил Щербак, — только национальный вопрос решается довольно часто и довольно скверно, неграмотно.

— Ну, тогда, может, сменим место? — предложил Антон. — Мне бы сейчас не хотелось подвергать даже подозрению опасности вас обеих, девушки.

Вмешался Щербак:

— Если хотите, я сейчас покажу вам неподалеку одно хорошее местечко, где мы действительно спокойно посидим. В районе Усачевского рынка, там есть прекрасное вечернее кафе, есть музыка, вряд ли появится охота танцевать, но дамы так прекрасны, что мы можем не удержаться.

— Поехали, танцор-любитель, — сказал Антон.

Кафе, в которое они вошли, было действительно симпатичным, уютным. Они сели в уголке, сделали небольшой заказ для начала, чтобы потом посмотреть, как будет разрастаться аппетит и будет ли разрастаться, добавить или, наоборот, сократить необходимость поедания общественного продукта за счет домашней еды, которой, как уверяла Элка Антона, у нее всегда было богато. Оно и видно, по фактуре не скажешь, что девушка голодала.

Официант записал заказ и исчез, чтобы больше не появиться. Так, во всяком случае, получилось. В ожидании заказа завязался оживленный разговор. Щербак рассказывал какую-то очередную историю Галке, и та, склонившись к нему, слушала Николая. А Элка во все глаза наблюдала за Антоном. Причем во взгляде ее было написано не столько любопытство, сколько злорадство. Причем злорадство счаст—ливое: так смотрит кошка на птичку, у которой уж перебиты лапы и переломаны крылья. И вот птичка дергается, дрыгается, а кошка прекрасно знает, что никуда та не улетит, не ускачет никуда и удовольствие ее может длиться бесконечно долго. Поняв эту ее нехитрую мысль, Антон улыбнулся, небрежно и якобы нечаянно положив руку на ее колено, сказал:

— Знаешь что, а ведь ты была действительно права. Наверное, нет необходимости задерживаться в общественных местах, когда можно спокойно продолжить более интимный разговор в более интимной обстановке.

Зря Коля Щербак, знавший это заведение, рассчитывал на свободу, тишину и уют. Им надоело ждать, и они решили уйти. Стали подниматься, чтобы отыскать глазами официанта и выразить ему свое недовольство, когда в кафе ввалилась довольно большая группа ребят, торгующих на Усачевском рынке. Черноволосые, горбоносые, они мгновенно заговорили на своем гортанном языке, стали громко кричать, выяснять друг с другом отношения, занимать все столики подряд и посматривать с подозрением на тех, кто им казался лишним. Зато две дамы стали им явно нелишними, и они стали оказывать им пристальные знаки внимания.

Когда Элла поднялась и Плетнев встал следом за ней, один из парней, мимо которых они проходили, остановил ее за руку, дернул к себе и на довольно скверном русском языке сказал:

— Зачэм бэжишь, дэвушка? Тут такие харошие люди собрались, оставайся с нами. Зачэм бежать тебе в такой чудный вечер?

— Отпустите, пожалуйста, я занята.

— Слушай, какие могут быть дела в такой прэкрасный вечер? Ребята, подтвердите, что не может быть плохих дел в такой хороший вечер.

— Ты разрешишь пройти, молодой человек? — сказал Антон спокойным голосом, хотя внутри у него начинала закипать злость. Он переглянулся со Щербаком. Николай все понял и быстро провел Галю другой стороной, мимо тех столов, за которыми сидела черноголовая братия, чтобы выпустить ее наружу и при нужде вернуться на помощь Плетневу.

— А ты вообще кто такой? — сказал этот горбоносый и легко, шутейно толкнул казавшегося щуплым на вид Плетнева, думая, что он отшатнется или упадет, и все рассмеются, и всем будет хорошо, и девушка будет довольна.

В ответ он получил такой сокрушительный удар, что вместе со стулом перелетел половину зала. Все вскочили, вид был угрожающий. Потерпевший вытирал физиономию, медленно поднимаясь, но подняться не успел. Щербак, спокойно проходя мимо, ударил его по затылку кулаком, и тот опять улегся.

Парни, увидев, что они немножко ошиблись, начали принимать боевые стойки. Это не те дети, с которыми легко справиться, это серьезные ребята, поняли они. Кто-то уже нож достал, кто-то взял стул за ножку, раздался шум со стороны кухни, и оттуда выскочил хозяин, крича:

— Немедленно прекратить, сейчас милицию вызываю! Немедленно прекратить, всем прекратить!

Кавказцы поостыли, а Антон и Щербак, повернувшись, медленно пошли к выходу, ведя перед собой Элку. За ними медленно двинулась кавказская масса.

Они вышли, и в этот самый момент подлетела милицейская машина.

— Кто скандалит? — закричал сержант, который выскочил оттуда.

И все кавказцы хором, показывая на четверку, закричали:

— Аны! Аны! Скандал устроили!!! Анны пасуду бьют, всех, абижают, анны националисты. Считают, что все мы здесь сволочи.

Милиция, вероятно, была своя, потому что сержант, подойдя к Плетневу, предложил ему предъ—явить документы. Плетнев достал удостоверение охранного агентства, сержант прочитал внимательно.

— Я не собираюсь его забирать у вас. Давайте проедем в отделение милиции для выяснения обстоятельств. Свидетели есть?

— Свидетелей сколько угодно! Весь ресторан свидетели! — загалдели сверху.

— Я свидетельница! — вмешалась Элка. — Это они на меня напали.

— А вас, девушка, я попрошу убраться и поскорее, потому что вы станете не свидетельницей, а пострадавшей. Уж это я знаю, в каком месте вы находитесь.

— Ничего себе место, центр Москвы! — сказал Щербак сквозь зубы.

— Ну, вам, может, не нравится, а мы здесь работаем, — возразил сержант. — Давайте проедем в отделение.

— Нет уж, давайте мы сделаем таким образом, — возразил Антон, — мы можем ехать за вами, пожалуйста, скажите адрес, какое отделение, мы приедем и дадим любые показания, которые вы от нас попросите.

Вышедший с другой стороны милиционер был в чине капитана. Он был старше, ленивее, толще и свинообразнее, на нетвердых ногах обогнув машину, подошел к Плетневу и закричал, дыхнув застарелым перегаром:

— Что здесь происходит? Всех виновных в машину! Приказываю! Кто таков? Руки на капот!

— Спокойно, капитан! — ответил Щербак. — Нигде пьяных нет, поскольку никто ничего не пил, а вот от тебя несет, как из винной бочки.

— Что ты сказал? — засипел капитан и потянул руку к карману за пистолетом.

Он уже вытаскивал оружие, когда Щербак резким и сильным ударом ребром ладони вышиб пистолет. Тот шлепнулся наземь. Щербак наступил на него ногой. А следующим ударом отправил капитана в нокаут и сказал:

— Баловаться оружием опасно. Особенно в пьяном виде. Сержант, подойди сюда. Давай, помогай грузить твоего кабана.

Оторопевший сержант послушно открыл заднюю дверь машины, и они вдвоем засунули в салон так и не пришедшего в себя капитана. После этого Щербак аккуратно платком поднял за скобу пистолет, валявшийся на земле, и швырнул его на пол салона. Вот тут и наступил момент, когда сержант тоже попытался схватиться за оружие. Это, наверное, от непонимания идиотизма ситуации, в которой он оказался. Но его рукой остановил Плетнев.

— Оружие — это серьезная штука, ею баловаться нельзя. У вас могут быть очень большие неприятности. Мы сейчас вызываем сюда УСБ, ты знаешь, что это такое. Устанавливаем факт пьянства твоего шефа, и после этого ему гарантируем как минимум одну звездочку долой. Не хочешь нам объяснить, давай поезжай и объясняйся с начальством сам, чем вы сегодня занимались. А мы позвоним и проверим. Свободен, сержант.

— Ничего себе заведение! Красота, обслуга, хозяева! — сказал Щербак. — Ну, что будем делать, Антон? Провожать до отделения или ну их всех?

— Видимо, придется провожать, потому что у меня есть сомнения, что в отделении весь этот наш демарш воспримут правильно, и уж во всяком случае они постараются большую часть вины переложить на нас с тобой, поэтому капитана я бы так не бросал.

— Ну давай, — сказал Антон.

Но тогда возникли женщины. Их сыщики не хотели брать с собой. Но те заявили, что обязаны присутствовать хотя бы в качестве свидетелей. Героизм ненужный проявить решили, не догадываясь, чем он может им в конечном счете обойтись.

— Ну, свидетельницы так свидетельницы. Тогда по машинам.

Женщины сели в машину. Антон поправил привычно задравшийся подол Элки, опустив его на колени, и, пригрозив пальцем, сказал:

— Сейчас без глупостей, занимаемся делом.

Она усмехнулась в ответ.

И они поехали вслед за милицейской машиной. Та петляла недолго и вскоре приехала к своему «заведению» на Усачевскую.

Вышедший сержант вопросительно посмотрел на Антона и Щербака.

— Ну, чего, как прикажете докладывать-то? Что вы его избили, что он до сих пор в себя прийти не может?

— Нет, зачем же, мы сделаем проще, мы прямо сейчас пройдем к начальнику отделения, покажем пистолетик, что на полу валяется, заодно пригласим медицинскую комиссию для осмотра капитана на предмет установления наличия в его организме изрядной доли алкоголя. А если ты что-нибудь сжульничаешь, то учти, плохи твои дела. Так что давай-ка начинай вытаскивать его из автомобиля, а мы тебе поможем.

Капитан в это время мычал, пытался отбиваться, сыпал ругательствами, но общими усилиями они его вытащили и поставили на ноги, после чего с большим трудом втроем завели в «дежурку», где опустили на диван. И точно так же, держа в носовом платке скобу пистолета, Щербак спокойно положил его на стол дежурного.

— Вот доставили вашего работничка. Как связаться с вашим руководством? Кто на месте? Где начальник отделения?

— А что, он заболел? На него напали?

Дежурный растерялся, он не знал, что делать.

— Нет, он мертвецки пьян, при этом размахивал оружием, вот пришлось остановить и привезти домой. Вы уж тут давайте, ребята, разбирайтесь. Никуда не годится.

— А вы кто такие?

— А мы те самые случайные прохожие, на которых он напал.

— Но он не мог напасть на случайных прохожих!

— Да вот так получилось, понимаете.

— Ну, в том, что и как получилось, мы разберемся. Давайте, сейчас я позвоню начальнику.

Через минуту со второго этажа спустился начальник отделения, сухо представился: «Подполковник Устинцев», посмотрел удостоверения Щербака и Антона и задумался.

— А зачем вам, ребята, все это надо?

— А он у вас, знаете ли, ведет себя неприлично. Может, он послушно служит хозяину того кабака, потому что примчался сразу, как только разразился скандал. Видно, тот позвонил ему.

— А какой скандал?

— На наших женщин напали несколько аборигенов с Усачевки. Ну, и пришлось нам их, значит, защищать. Причем один там оказался немного пострадавшим. Так вот эти голубчики, сержант и пьяный в дым капитан, приехали как бы на помощь, как бы мы им объяснили ситуацию, капитан не понял, сам выхватил пистолет, начал размахивать и требовать, чтобы все мы положили руки на капот, в то время как азербайджанская, или чья она там, братия дружно кричала: «Канечно, их надо немедленно арестовать! Всех пасадить, ани шовинисты!» Вот такая картина, привычная для Москвы, да, подполковник? Кончилось все это у нас тем, что мы успокоили капитана, уложили его в машину и доставили сюда, сами приехав следом, чтобы выяснить на месте, каким образом пьяный вдрызг капитан оказался на службе? Женщины, которых мы защищали там, в настоящее время сидят в машине и ждут, когда вы их пригласите для дачи показаний.

— Ну, что ж, этого давай…

— Надо, прежде чем давать, — сказал Щербак, — провести медицинскую экспертизу, а то ведь потом скажут, что упал человек нечаянно, нос разбил. А он не по этой причине пострадал.

— Ну, учить-то меня не надо, — сказал подполковник и повернулся к дежурному: — Дежурный, вызови этих самых ребят, чтоб принесли трубочку подышать ему.

— Тут не трубочка, тут бидон нужен, — рассмеялся Щербак.

— Ладно, острить не будем, — сказал подполковник, — давайте ваших свидетельниц и поднимайтесь ко мне в кабинет. А ты шевелись! — крикнул он дежурному.

Не хотелось подполковнику милиции Устинцеву заниматься этим делом, очень не хотелось. Он морщился, что-то искал в ящиках стола, двигал стулья, потом наконец предложил сесть, потом достал несколько листов бумаги, положил на стол и сказал:

— Пусть каждый напишет, как было дело. Самостоятельно, друг у друга не списывать. Пишите все, как было на самом деле, и это будут ваши свидетельские показания.

— Хорошо, — сказал Щербак, — пишите, девушки: «Я, такая-то, была с тем-то там-то…»

— А ты не подсказывай! — воскликнул подполковник.

— Нет, я только форму им подсказываю, а то ж они такого напишут: когда проснулась, когда завтракала… Ты что, подполковник, не знаешь, как бывает обильна женщина в словах, когда речь заходит о серьезных вещах?

Через полчаса исповеди закончились. Как во всяком уважающем себя документе, в каждом из них были проставлены имена, отчества, фамилии, адреса проживания, паспортные данные. Никто и предполагать не мог, что именно эти записи и станут в самом ближайшем будущем причиной больших неприятностей.

Подполковник быстро пробежал глазами листки, все расписались, поставили числа, после чего Антон сказал:

— Ну, теперь мы можем быть свободны? Вы сами разберетесь? Или будем все-таки как-то решать этот вопрос на уровне Управления собственной безопасности? Начальник, ты как считаешь?

Вопрос был поставлен так, понял Устинцев, что дело может закончиться скверно, если этот охранник говорит, что ему несложно решить вопрос с УСБ.

— А для этого, — продолжил Антон, — я сейчас помогу тебе, сделаю звонок Яковлеву в МУР и объясню Владимиру Михайловичу, или заму его, кто там есть, или Пете Щеткину из убойного отдела, и он быстренько разберется, что тут и как, кто должен подъехать, какая комиссия, и сам приедет, чтоб помочь. Тебе это надо?

— Мне это нежелательно, — ответил подполковник.

— Ну, если нежелательно, разбирайся в этом деле сам, а мы поехали. Всего тебе доброго, подполковник, ты против нас зла не держи, но все-таки этого дурака постарайся наказать. Нельзя вести себя на людях в таком пьяном свинском виде, — да еще размахивать «пистолью». Ты ж представляешь, один выстрел, и что пошло бы? Резня пошла бы! Потому что эти чурки, которые там орали на крыльце, они же, обрадованные поддержкой, ринулись бы давить, а мы бы не дали, и там столько крови пролилось бы, что твоему капитану на годы это откликнулось бы.

— Ладно, я обещаю разобраться, и, если вам угодно, вы лично получите официальный ответ.

— Нам неугодно получать официальный ответ, потому что мы к этому делу не хотим иметь ни малейшего отношения. Это твои собственные личные дела, подполковник, и ты их должен решать, как считаешь нужным. Я сам майор, спецназ, был в шкуре милицейской, спецназовской, прошел всякие огни, воды и медные трубы, мой напарник тоже майор спецназа из ГРУ, тоже знает, как надо общаться с теми, кто ведет себя непристойно, ну, ты сам понимаешь. Мы бы не церемонились, но в данном случае решили не поднимать шума, чтобы на твою, подполковник, голову не сыпались лишние шишки. Все, пока, мы пошли.

— Ладно, ребята, всего доброго.

На том они расстались, не думая о тех неприятностях, которые еще ожидали их впереди, а пока они были счастливы, что все наконец закончилось и можно будет использовать дальнейшее время… да все можно, потому что устали и очень соскучились, оказывается, друг по другу.

Еще один вопрос они упустили, чрезвычайно важный — они забыли, зачем собрались, а в том плане первым пунктом стоял ужин, но от нерасторопного официанта и наглых усачевских ребят не только аппетит пропал, но и возникла необходимость самозащиты, и та энергия, что уже не так бурно кипела в мужиках, потребовала срочного пополнения. Но против предложения Антона снова найти приличную точку, где их не побеспокоят, категорически возразил Щербак. Он сказал, что на его голову сегодня приключений достаточно, попутно поинтересовавшись, нет ли у Гали какой-нибудь легкой закуски, потому что «тяжелую» выпивку он собирался прикупить в любом из попутных магазинов, не нужен был никакой дурацкий кабак с его неприятностям. Галка не только не возражала, но, напротив, приветствовала это своевременное решение: ей тоже порядком осточертела эта история. Элка хотела предложить всем отправиться к ней, где уж чем-чем, а обедом все будут обеспечены, но, еще не открыв рта для того, чтобы произнести фразу, увидела взгляд Антона и поняла, что он заранее не одобряет того, о чем она еще не сказала. Элка промолчала, что ж, в конце концов это даже лучше, потому что если гулянка затянется, то что же ей лично достанется? И они разъехались каждый в своем направлении, хотя жили в одном доме, но маршруты выбрали разные, как, отъезжая, сказал Щербак, улыбаясь, чтобы больше не путаться сегодня друг у друга под ногами.

— Ну, а мы — что? — спросил Антон.

— Как что? — Элка посмотрела на него с изумлением. — А куда ты можешь деваться, кроме как ко мне? Где ты можешь спрятаться?

Элка еще днем наготовила вкусностей — обед в полном наличии, всякие разные жарености, копчености, варености, компоты, сладости и прочее, прочее. Понятно, отчего и формы такие: когда человек не отказывает себе в удовольствиях, это удовольствие так и прет из всех складок его платья.

Антон пошутил по этому поводу, Элка не обиделась, она уважала свою полноту и всячески ею гордилась. Они не торопились приступить ни к трапезе, ни к желанным объятьям, скажем так, хотелось немного прийти в себя, отдышаться, как заявила Элка. Но долго она сама не выдержала. Сверкая изо всех сил глазами, она решительно обхватила Антона обеими руками, развернула его к себе лицом, чтоб глаза в глаза, и, словно бы демонстрируя сильное волнение, хотя оно вполне могло быть и естественным, произнесла со страстным придыханием:

— Ну, теперь рассказывай, подробно рассказывай, как ты получил по морде от этой сучки?

— Ну, Эллочка, тебе-то это зачем?

— Нет, унижение мужчины есть возвышение женщины! Но ты не бойся, ты не унизишься передо мной. Но, сказав правду… услышав твою правду, я тебя еще больше буду уважать.

— А какую правду ты хотела бы услышать?

— А я хотела бы услышать, о чем ты подумал, когда увидел, что она идет не к тебе, а к другому мужику? Что в тебе вспыхнуло? Вот что б ты хотел сделать? Убить его? Зарезать?

— Ничего… Мне вдруг стало очень грустно, оттого что если и наметились какие-то мысли в отношении ее дальнейшей судьбы, нелегкой судьбы, я это прекрасно знаю, у меня у самого растет сын. И у нее — сын. Я много думал за эти несколько часов, может быть, полтора, два дня. Я думал, как, каким образом, да и вообще, могло ли быть?.. То есть произойти соединение людей, фактически несоединимых? Ты понимаешь, ей с Игорем — это морока на всю жизнь. Мой сорванец — это перец такой, что за ним нужен глаз да глаз. Но, может быть, по контрасту у нас с ней и могло найтись то самое единство, которое и любви помогло, и детям дало бы ответственность друг за друга. И вообще, детям надо взрослеть. Ты знаешь, нашим детям давно надо взрослеть, а то они все бесятся, в мальчиков, девочек играют, а на самом деле такое уже творят, что не дай Бог! Вот от этого «не дай Бог» их и надо избавлять. Мой-то три года в детдоме провел, представляешь, характер какой?

— И как же ты? Что-то в роли отца я тебя не очень…

— Ничего, пока справляемся. Там больше Сашкина жена Ирина помогает. Она — прирожденная учительница. Вот ее он слушает, понимаешь? Дядю Сашу вынужден слушать, потому что понимает, что живет в их доме и кто старший в стае, того надо слушать. А ко мне — так… Папаша. «Ну, ладно, пап. Ладно, хорошо», — и ничего не делает. Ему нужна собственная ответственность. Вот я и подумал: может быть, такая ответственность появится… И ночью…

— Ну, про ночь ты можешь мне не рассказывать, я могу себе представить…

— А зачем тебе представлять? — нагло усмехнулся Антон. — Через пять минут ты будешь делать то же самое, и не надо никаких представлений. Все должно быть правдой.

— Ну, ладно, не хулигань, не хулигань, все тебе будет. Свисток тебе будет, и все на свете… Ну и что? И вот она вышла, и ты ждал ее, ты сидел в машине, ты волновался, ты раздумывал, а она — что?

— А она вышла и — стоит. Я думал, она меня не заметила и ждет. Я мигнул. А рядом мигнул еще кто-то, и она повернулась не ко мне, а к той машине, которая мигнула тоже. Тут я не выдержал, выскочил, взял ее за руку: «Света, ну что? Как дела? Я все понимаю, есть трудности… Ну а теперь — едем, да? Отдохнешь сегодня, ты можешь отдохнуть. И вдруг почувствовал такое ледяное отчуждение! Она сказала: „Ты понимаешь, дело в то, что…“ Вот это „понимаешь“ и „дело в том, что“ сразу мне все объяснило. Дальше она мне стала говорить о докторе, а я запах коньяка учуял, — когда не пьешь, это ж легко заметить. „Надо, понимаешь…“ Нет, я не подумал о ней плохо, ты знаешь, я подумал, что она, наверное, из породы тех женщин, которые приносят себя в жертву. Жертва обстоятельств. И всякий раз делает это с восторгом, благодарностью, чтобы опять принимать жертвы, опять благодарить и опять принимать… Кликуша, что ли? Черт ее знает! Сектанты какие-то…

— И поэтому ты вспомнил обо мне.

— Ну, я с самого начала говорил, что уж если у кого нет комплексов, то это у тебя, Элка. У тебя на физиономии написано, о чем ты думаешь, а на твоих коленках нарисованы все твои остальные мысли.

— Красиво говоришь… — вздохнула она. — Даже и не знаю, с чего начать… Уговаривать, обнимать, целоваться или… сразу броситься в объятья?

— А давай бросимся?

— А давай! — воскликнула она.

И они бросились, и не пожалели, потому что до того момента, когда раздался громкий стук в дверь, они успели уже насладиться друг другом и второпях перекусить.

* * *

Стук раздался в одиннадцать. И не так поздно, чтобы принимать гостей, но и не так рано, чтобы с нетерпением их ждать.

Элка выглянула в дверной глазок и увидела двоих стоящих на площадке мужчин в милицейской форме.

— Здесь проживает гражданка… — Один из них небрежно назвал Элкину фамилию.

— Здесь, а вы — кто, ответьте в свою очередь?

— А мы из милиции.

— А милиции в такое время суток здесь делать нечего! Милиция должна своим делом заниматься.

— Это уж не ваша забота. Совершено преступление. Милиция может задерживать преступника в любое время суток.

— Тогда расскажите, что за преступление?

— А я не буду ничего рассказывать, а если не откроете, мы взломаем дверь.

— Хорошо, у вас есть, надеюсь, ордер на вторжение, обыск или задержание?

Элка оказалась «подкованной» в этом вопросе — ну да, с кем поведешься, и махнула рукой Антону, который, слыша перепалку, быстро одевался, а затем, подойдя к двери, накинул на Элку ее шикарный халат.

— У нас все есть.

— Покажите тогда в дырочку, чтобы я могла увидеть и убедиться, что открываю дверь «родной милиции», — с сарказмом сказала она, — а не переодетым в милицейскую форму бандитам.

Антон прильнул к глазку и махнул рукой: открывай.

— Вот вы-то нам и нужны, Плетнев, — с ухмылкой сказал майор. — Как знали, где вас найти!

— Подсказали? — усмехнулся Антон.

— А это не ваше дело. Вот…

Майор протянул Плетневу раскрытое удостоверение. Одного взгляда было достаточно Антону, чтобы понять: подлинное. А затем майор протянул ему постановление о задержании Плетнева Антона Владимировича.

Причиной ночного вторжения и задержания подозреваемого в преступлении Плетнева А.В. оказалось указанное в постановлении — вот же лихо работают ребята! — избиение и нанесение тяжелейших физических увечий гражданам Абхазии Дзыбе и Султанову, причем последний скончался от многочисленных травм. Избиение со смертельным исходом произошло в присутствии большого количества свидетелей разбушевавшимся пьяным гражданином, который размахивал при этом оружием, грозя всех перестрелять. Причина вполне достаточная для задержания.

— Все это вранье, но, предположим, что кому-то это сильно нужно.

— Так вот, мы вас, гражданин Плетнев, отвезем в сто седьмое отделение милиции и там во всем разберемся. Заявления по поводу потерпевших находятся там.

— Очень хорошо, я еду с вами, — решительно заявила Элка.

— Никуда вы не поедете, у нас нет лишнего места. Если желаете, можете побежать за машиной, — с наглой усмешкой ответил майор, оглядывая полную фигуру хозяйки квартиры. — Если успеете догнать.

— Ты бы все-таки не хамил, майор. Перед тобой не твои обормоты, а женщина. Она может и жалобу на тебя написать в УСБ, например. О недостойном поведении.

Элка начала быстро одеваться, а оба мента, не имея никакой совести, в упор разглядывали ее, пока Плетнев не крикнул:

— Как же вам не совестно, мужики!

Тогда те немножко смутились и отвернулись.

— Иди-иди, умник, — майор показал на дверь.

— Что делать? — она посмотрела на медленно выходящего Плетнева.

— Звони Саше. Ты знаешь его прямой телефон?

— Знаю.

— Вот и звони. Звони по прямому и объясни, что меня повезли в сто седьмое, по обвинению в зверском избиении некого гражданина кавказской национальности и размахивании оружием. Так написано в протоколе задержания. Только обязательно объясни Александру Борисовичу, что все это завязано на хозяине того заведения, где нас так и не обслужили, поэтому нам не удалось выпить ни грамма спиртного. Зато выслушали оскорбления официанта. А когда собрались уходить, на нас накинулась та орава, причем сам хозяин кричал и угрожал больше всех. «Султан» та рыгаловка называется, возле Усачевского рынка. Все остальное и ты, и Щербак прекрасно знаете. Все. За меня не беспокойся, никуда не бегай.

И они ушли.

Глава вторая Авантюра

Александр Борисович Турецкий в этот вечерний час в присутствии супруги Ирины Генриховны, а также Филиппа Кузьмича Агеева официальным возлиянием завершал операцию по внедрению Людмилы — дочки Дины Петровны — в стены французской Сорбонны. Ирина Генриховна была приглашена Диной Петровной специально, ибо у ревнивой супруги Турецкого могли возникнуть сомнения в том, что Александр Борисович, помогая семье соседей, делает это с какими-то своими нечистыми помыслами, зарабатывая определенные дивиденды. А Турецкий, в свою очередь, изображал полнейший нейтралитет, хотя на сердце, честно говоря, кошки все-таки скребли. Когда он увидел глаза Фили, смотревшего на Дину, он сразу понял, что даже возможный его сладостный романчик может оказаться ничем по сравнению с тем великим чувством, которое все больше и больше демонстрировал Филя. Действительно, не стоит перебегать дорогу другу. Когда-нибудь и тот, глядишь, поступит таким же образом, и они будут квиты.

И в этот ответственный момент философских размышлений Турецкого раздался звон его «мобильника». Не понимая, какого черта в этом часу он еще кому-то требуется, Александр Борисович сомневался, стоит ли откликаться, но укориз—ненные глаза жены заставили его достать трубку и прочитать имя, которое он меньше всего ожидал увидеть именно в это время и в этой ситуации. Неугомонная дама Элеонора Владиславовна, по убеждению Турецкого, не могла нести ничего, кроме неожиданных неприятностей. Всякий раз, когда она звонила, с ней обязательно что-то случалось. Сыщики иногда посмеивались: «Кто там, Элка звонит? Чья очередь выручать?» Но звонок предназначался ему, ему и надо было отвечать, не Филю же, в самом деле, посылать на помощь, Филя сам пошлет кого хочешь, и будет абсолютно прав.

— Я вас слушаю. Турецкий. Что случилось?

В ответ раздался не то вой, не то рев какого-то экзотического больного животного, которому только что сделали еще больней, то есть уже выше всякого терпения. Из воплей, восклицаний, эмоциональных выкриков типа «Антоша, Боже мой, в это невозможно поверить!» — он, уже приложив определенные усилия — все-таки было выпито пусть немного, но тем не менее, — понял, что случилась действительно беда. Только что арестовали Антона, причем милиция незаконно ворвалась в квартиру Элки; Плетнева, едва успевшего покинуть кровать, заковали в наручники и объявили, что он обвиняется в убийстве человека. Когда же он начал кричать, что это бред и чья-то глупая шутка, ему ткнули под нос лист постановления о задержании. С таким документом не спорят. Ситуация была, с одной стороны, трагическая, с другой — потешная. И, учитывая вторую позицию, менты разрешили ему одеться, временно сняв наручники, но заковав его снова, когда выводили из квартиры. Элка была вне себя, она кричала, она закатила истерику, ночные гости отреагировали довольно вяло, сообщив, что его отвезут в отделение, если чего не так, то утром отпустят. А сейчас им и заниматься-то некому, дежурный один там сидит. Но раз поступило постановление, оно должно быть исполнено. Еще какое-нибудь там воровство, мелкое хулиганство — это и до утра могло подождать, а убийство — это уж извините, тут церемониться нельзя.

С великим трудом Элке удалось выяснить, что Антона увезут в одно из отделений Хамовнического района, скорее всего в одно из ближайших, ближайшим было 107-е. Элка в слезах и горе пробовала бежать за милицейской машиной, но так ее и не догнала, вернулась домой и позвонила Турецкому, потому что, по ее мнению, это был единственный человек, который был способен оценить серьезность происшествия и найти возможность принять меры по спасению Антона, своего коллеги и товарища.

— Саша, — ревела Элка, — ну сделай хоть что-нибудь! Я сейчас побегу туда, к сто седьмому… Давай там встретимся.

— Очень хорошо, именно это я хотел тебе предложить, потому что из того, что ты провыла-прокричала, я понял только одно, что Антона арестовали.

— Арестова-а-а-али! — проревела Элка.

— Хорошо, будем разбираться, немедленно будем разбираться. Перстань реветь и иди к отделению, там встретимся.

Он прекратил разговор и увидел недоуменные глаза жены. Ирина не верила ни одному слову, а Филипп, в свою очередь, был серьезен и сказал:

— Может быть, это связано с тем криминальным делом, которое вел Антон? Во всяком случае, Александр Борисович, я бы не терял времени.

Турецкий увидел огорченное лицо хозяйки, возмущенный взгляд Ирины и был вынужден принять единственно верное на данный момент решение.

— Филипп, — сказал он, — мне жаль портить тебе такой чудесный вечер, но мы должны немедленно подойти к сто седьмому. Как считаешь, машиной или ножками-ножками?

— Да кто сейчас нюхать будет? — раздраженно сказал Филипп. — Дорогие дамы, вы извините нас, но нам нужно с Александром Борисовичем перемолвиться наедине. Можно мы выйдем на кухню на две минуты?

— Ой, да что вы, проще нам! — выкрикнула Дина Петровна и быстро отправилась на кухню, укоризненно взглянув на Ирину.

Ирина вынуждена была последовать за ней, но глаза ее не излучали доверия. Что там мужики затевают? Что там опять за дурацкая история? Все это было выше ее логики. Наверняка какие-нибудь очередные уловки.

— У тебя есть предложения? — спросил Турецкий.

— Ну, естественно, — ответил Филипп. — У тебя какие отношения со сто седьмым?

— Самые скверные, — мрачно ответил Турецкий. — Не далее как сегодня утром я, мягко выражаясь, перематюкнулся с Михеевым, а этот засранец не прощает, когда с ним говорят на повышенных тонах. Поэтому мне там самому появляться никак нельзя. Даже для выяснения простого вопроса, что произошло. Он и захочет — не скажет. А ты можешь поинтересоваться, в чем дело. Мол, задержан наш сотрудник, какие выдвигаются обвинения и почему все это сделано среди ночи? — Турецкий посмотрел на часы. — Хотя не такая уж и ночь. Десять часов — разве это ночь? Ну да, у Элки в глазах потемнело от ужаса… Но почему убийство? Какое убийство? Что за бред?

— Но, к сожалению, Саша, — вздохнул Агеев, — в наше время можно ожидать чего угодно и в какое угодно время, поэтому не будем его терять. Ну, а хозяек придется поблагодарить. Жаль, конечно, вечеринка б точно удалась, если б ты наконец сообразил и смылся с Ириной к себе домой, ну, раз нет, так нет, перенесем на следующий день или когда там выпадет удобный случай. Так что, идем?

— Ну конечно, о чем ты говоришь!

— Тогда есть конкретные предложения. Ты сейчас, по пути к себе домой, смени твой забавный свитер на прокурорскую форму. Она хоть и бывшая, но в ночное время может быть использована. У тебя и удостоверение сохранилось. Хамить мы не будем, но и форму терять тоже. Дорогие дамочки! — закричал он. — Наш военный совет закончен, заходите.

Все вошли, уставились на мужчин.

— Мы пригласили вас, чтобы выразить исключительную благодарность за ваше гостеприимство. А сейчас нам в самом деле надо бежать. Антон в опасности, это понятно.

— Нет, я не понимаю, — с возмущением заявила Ирина, — почему нужно обязательно бежать сейчас, ночью, неизвестно куда, чтобы выяснить неизвестно что? Разве нельзя дождаться утра и, как делают все нормальные люди, правда, я забываю о том, что вы не всегда бываете ненормальными, позвонить дежурному по городу и выяснить, в чем причина задержания Антона Плетнева, тем более по какому-то совершенно чудовищному обвинению. Почему нужно все бросать немедленно и мчаться сейчас?

Турецкий поднялся и сказал спокойным и оттого несколько напряженным голосом:

— Ирина, ты знаешь, чем всегда отличалось наше агентство от других? Знаешь, можешь не отвечать, это на лбу у тебя написано. Мы никогда не оставляем своих товарищей в беде. Тем и сильны. Я что-то сформулировал не так, Филя?

— Все абсолютно так. Еще раз наша благодарность. Будем держать друг друга на связи. Всего доброго. Дина Петровна, позвольте, поцелую вам ручку. Весь вечер собирался найти приличный повод, а нашлась вот такая бяка, ну надо же. Пошли, Саша.

И они ушли. О чем говорили, оставшись наедине, женщины, можно и не спрашивать, поэтому и у мужиков, которые топали по лестнице вниз, тоже вопросов на этот счет не было. Все они прекрасно понимали, а возмущались по инерции, как всякая женщина боится за своего любимого человека…

Сравнение было, конечно, не в пользу Элки: не как раненая птица металась она у разоренного гнезда, а скорее как разъяренная волчица, у которой только что отняли любимого волчонка. Таким же разъяренным взглядом она и встретила сыщиков. Но едва она открыла рот, как Турецкий сделал резкий повелительный жест, запрещавший ей издавать звуки. Она послушалась и закрыла рот.

— Молодец, — сказал Турецкий. — А теперь давай отойдем в сторонку и ты негромко, но внятно расскажешь нам с Филей, чем вы занимались с Антоном в сей поздний час и за что его арестовала милиция? Вопрос понятен?

Филя хмыкнул. Но Элка не поняла юмора.

— Саша, — с жаром начала она…

Турецкий немедленно приложил палец к губам и сказал ей почти на ухо:

— Нас повсюду подслушивают враги. Отвечай на первый вопрос: чем вы занимались сегодня?

Конечно, это было хулиганство с его стороны, именно в таком тоне спрашивать у Элки: ясно же, чем занимались, если Антона выудили из ее кровати. Но, конечно, не этот факт явился главным в данной истории. И он продолжил.

— Про кровать можешь не рассказывать. Что было до нее? И давай подробно.

И Элка, задыхаясь и дрожа всем телом, начала рассказ о том, как Антон со Щербаком захотели поужинать и пригласили их вот сюда, неподалеку, в «Султан», Султанов там хозяин. Потому так и зовут.

— А почему вы выбрали именно эту забегаловку?

— Ну, мы посоветовались с Галкой…

— Кто такая Галка?

— Ну, Антон просил, чтоб Коля Щербак…

— Не чувствовал себя одиноким? Ясно, такая же разгильдяйка, как и ты. Итак, две разгильдяйки и два сыщика отправились пьянствовать в злачное место, отмеченное особенно обостренными межнациональными отношениями. Я ничего не путаю?

— Нет, все началось именно так! — воскликнула Элка.

— Кажется, я начинаю понимать. А ты, Филя?

— Близится к тому, — улыбаясь, ответил Агеев.

— Ну, давай, Элка, дальше повествуй вашу одиссею. Итак, поужинали…

— Да в том-то и дело, что нет! — горячо зашептала Элка. — Ничего не успели! Там появились эти, черноволосые парни с Усачевского рынка, стали нас с Галкой лапать, а когда Антон заступился и сказал, что вести себя так нельзя, один из этих гадов ударил его. Ну, ты ж представляешь, Саша, что значит при Антоне обидеть женщину, которая находится вместе с ним? Обидчик отлетел в сторону. О каких убитых речь вообще? А эти все повскакивали, заорали, ножики появились. Тогда поднялся Коля Щербак, и они поняли, что двоих им взять так просто не получится. Мы решили уйти. А те шли за нами толпой и выкрикивали угрозы. Потом хозяин чего-то орал, Султан этот. Наверное, он и вызвал милицейский наряд. Ну и приехали пьяные вусмерть менты, стали пистолетами размахивать. Антоша с Николаем их, естественно, успокоили, а потом мы их доставили в Усачевский ОВД, где написали соответствующие заявления. Начальник их принял, зарегистрировал, и мы отправились домой. Ну, Коля пошел к Галке, потому что она живет этажом ниже. Какая уж тут компания получается, настроение-то испортили. А мы с Антоном решили поужинать у меня. Я там обед прекрасный приготовила, стол накрыла, а потом… даже не знаю, как и сказать…

— А ты не говори. Если Антона взяли из твоей кровати, то, наверное, он не борщ хлебал в этот момент. Ну, кто б другой сказал, я не поверил бы, но из твоей кровати вытащить Антона?! И ты ничего не смогла поделать? Да не поверю никогда! Наверняка вышвырнула на лестницу обоих ментов, и они катились по ступенькам, и ты орала им вслед, что в следующий раз… и всячески угрожала. После этого приехала большая команда, которая и могла повязать Антона, оказавшего им сопротивление. Скажи, разве не так было?

— Не так, — всхлипывала Элка, — совсем не так. Он как раз и не сопротивлялся, а сказал: «Поехали, разберемся, и никаких проблем нет». Еще сказал, дайте штаны хоть надеть и отвернитесь. И уехал. А мне сказал: «Никуда не беги, я сам разберусь»

— Но, тем не менее, они предъявили ему постановление о задержании за какое-то убийство, а свое позднее появление объяснили именно тем, что преступление считается особо опасным?

— Я уж и кричала, и уговаривала, и спрашивала, куда хоть отвезут-то. Там какой-то мрачный майор сказал, что, скорее всего, в сто седьмое, в «обезьянник» посадят, а там и будут разбираться. Ну, я рванула за ними, да куда уж там, я и — машина. И только когда сюда пришла, подумала, что надо же было спросить, что делать. У меня ж не каждый день молодых людей уводят под конвоем.

— Знаешь, за что я тебя уважаю, Элка, и даже отчасти люблю? За твою искренность и правильное понимание вещей. И потом, когда-то ж надо было начинать. Это была шутка. Филь, тебе все понятно? В общих чертах, так сказать. Дуй к дежурному, может, там еще Михеев, может, сменился, новый уже, не хочу рисковать. Ну и, как мы это делаем, выясни все, что можно узнать. Скажи, что нам нужно немедленно выяснить причину задержания, ибо аргументы, приведенные в постановлении, кажутся нам полным идиотизмом. У нас достаточно свидетелей, каждый из которых может подтвердить, где и в какую минуту находился за последние несколько суток Плетнев, выполняя специальное задание. Словом, чья это инициатива, мы должны выяснить еще сегодня.

Филя ушел. Элка продолжала рыдать и заламывать руки. Александр Борисович понял, что липой тут не пахнет. Он помолчал и снова обратился к Элке:

— Слушай-ка, подруга, ты сама понимаешь, что насчет алиби Антона это я для красного словца, а на самом деле я ведь в общих чертах знаю, чем он занимался с тобой и твоей подругой, где был, с кем ночевал, может, подрался с кем-то, с него станется, может, не убил, конечно, но покалечить мог. Что тебе об этом известно?

— Ну, что у Светки деньги в обменном пункте украли, это же ты знаешь?

— Еще бы! Я уже запутался, когда это было, вчера или позавчера. Ты проревела эту новость, сидя у нас в агентстве. Но там же, насколько я знаю, все у Антона получилось правильно. И «кидал» он этих нашел, и деньги забрал, и все передал по нужному адресу, и, по-моему, если мне не изменяет интуиция, а она мне, Элка, практически никогда не изменяет, он еще и ночь провел в любовных шашнях с этой твоей прекрасной подругой. Я не могу утверждать со всей уверенностью, что тебя там не было, но все бывает в жизни. Вдруг ты обиделась и одинокая, несчастная, в горести и печали отправилась домой, поэтому ты не можешь гарантировать, что с момента расставания с Антоном и его подругой до момента встречи Антона с тобой ты отвечаешь за каждую прожитую им минуту. Ведь так?

— Так, — вздохнула Элка огорченно.

— А прошли не минуты, а наверняка часы, и тебе неизвестно, а я не стану рассказывать, чтобы не огорчать тебя, что может успеть спецназовец, типа Антона, натворить за это короткое время. Поэтому не будем ни в чем расписываться, а пока станем выяснять, где он в настоящий момент.

Пока Александр Борисович читал свою нраво—учительную лекцию, вернулся Агеев. Спокойно подошел и также спокойно сказал:

— Антона здесь нет, не было и не могло быть, поскольку за последние десять часов, дежурный посмотрел при мне, здесь не было ни одного вызова по поводу преступления с кровавым исходом. Он даже сам удивился. Случаи мордобоев были, пару воришек поймали, цыганку отвезли куда надо, вот и все события. Он посоветовал искать Антона в других отделениях, может, на Усачевке, может, в Большом Знаменском, они тоже относятся к Хамовникам, и вызов мог поступить оттуда.

— Так, понятно, — сказал Турецкий. — Элка, где вы сегодня собирались ужинать?

— В «Султане», возле Усачевского рынка, будь он проклят!

— Значит, конфликт у вас произошел в районе этого ОВД? — спросил Агеев. — И они занимались вами с вашим пьяным капитаном?

— Ну да, конечно, мы же там сидели и писали заявления свои.

— Тогда именно в этом районе и надо искать тех, кто имеет зуб на Плетнева.

— Как говорил наш вождь и учитель, «это серьезно меняет дело». Итак, по машинам, в смысле, Филь, ты садись за руль моего «рено», неудобно генералу возить посторонних людей, и поехали на Усачевку.

«Ох, Антон! — размышлял Александр Борисович, — не успел с одной девицей разобраться, тут уже вторая под боком. Да что ж это за мужик такой?..»

Нет, свой собственный опыт ему и в голову не приходил. Никогда! Что вы, что вы! Александр Борисович — сама чистота, но вот Антон последнее время демонстрирует постоянно заметную буйность нравов. Может, его действительно пора женить на ком-нибудь? Чтоб успокоился. Ну, хоть на той же Элке! Хоть Васька всегда будет в пирожках купаться.

— Сколько, ты говорила, времени было, когда за ним пришли?

— Одиннадцать часов, — уверенно сказал Элка.

— Филь, посмотри на свои часы.

— Половина одиннадцатого, — ответил Агеев.

— Странно, на моих тоже. Элка, может, у тебя что-то с часами не в порядке или с головой? Сколько времени прошло с момента задержания?

— Ну, никак не меньше часа.

— Значит, либо выбрось свои часы, либо смени в них батарейку. А половина одиннадцатого, Филипп Кузьмич, я полагаю, самое ресторанное время. Настоящий гость только приходит. Если мы явимся в «Султан» прямо сейчас, я думаю, мы застанем всех, кто нам понадобится.

— Саш, может, сперва начнем с ОВД?

— Понимаешь, Филя, можно бы и так, но тогда нам с тобой сложнее будет отыскать истоки, первопричину явления, а моя интуиция подсказывает мне, что горячие кавказские парни вполне могли сварганить нечто подобное. Вот давай мы с тобой и попробуем взять их за известное место. Как думаешь, возьмем?

— Я бы предложил дополнительный вариант.

— Валяй. Внимательно тебя слушаю.

— Мы с тобой лица хоть и важные, но неофициальные, по большому счету, если кто-то копаться захочет. А тот же Петька Щеткин — как-никак убойный отдел МУРа. Кому, как не ему, и знать об убийстве, совершенном только что в нашем районе, да еще кем? Если выписано постановление, он не может быть не в курсе его, поэтому, прежде чем сделать решительный шаг в кабинет господина Султанова, я предлагаю позвонить Пете и сказать, что мы срочно ждем его у входа, причину срочности объясним на месте.

— В этом есть большой резон, ты абсолютно прав, звони.

Петр, на удивление, примчался быстро. Поначалу показалось, что он уже знал причину. А причина оказалась совершенно неожиданной. Он сказал:

— Ребят, я что ж, дурак, не понимаю ничего? Если в двенадцатом часу звонят друзья и говорят: «Дуй к ресторану „Султан“ на Усах», о чем я должен был подумать? Ну, во-первых, о том, что есть повод, во-вторых, о том, что повод важный, но главное, в?третьих: вы посчитайте, сколько дней мы уже не выпивали вместе? Да была б ракета, я бы еще полчаса назад здесь был.

— Должны разочаровать тебя, Петя, — нарочито хмуро сказал Турецкий, потому что Петькина тирада не могла не вызвать у него веселую ухмылку. — Беда случилась, и может понадобиться твоя конкретная официальная помощь. Сегодня, где-то час назад, арестовали Антона по обвинению в убийстве. Кто арестовал — неизвестно, куда увезли — тем более. Мы еще не начали прочесывать местность, но кое-какие первичные наблюдения имеем. Слушай, Элка, я больше не могу, у меня эта история вызывает аллергию. Давай в двух словах, только не больше, передай Пете, что вы накуролесили сегодня с Антоном.

Как ни странно, Элка уложилась в две минуты. Видимо, правильно говорят, что повторение — мать учения.

— А что, — выслушав рассказ до конца, сказал Петр, — в ваших мыслях есть доля истины, а какая, это мы решим на месте. Элку б я с собой не брал, пусть отдохнет в машине, нам лишние эмоции ни к чему, только пусть закроется, чтоб не залезли сюда любители специфических русских красавиц. А сами сейчас пойдем к Султанову в официальном порядке. Если я что совру не так, не обращайте внимания. Я так думаю, если концы здесь, то Антон уже сегодня отправится туда, откуда его взяли.

— А ты знаешь, откуда его взяли? — мрачно усмехаясь, спросил Турецкий.

Щеткин задумался.

— Не угадаешь, — сказал Филя. — Элка, можно открою великую тайну?

— Да ну вас, охальников! Человеку плохо, а им хиханьки да хаханьки!

— Действительно глупость сморозили, — пробурчал Турецкий, — человека, можно сказать, впервые затащили в койку, и тут же пришли злые дяди и запаковали его.

— Плетнева запаковали? — воскликнул Щеткин. — И он не сопротивлялся?

— Нас тоже это удивило, и тем не менее. Ну, все, шутки в сторону, двинули. Элка, из машины ни шагу. Держи «мобильник» перед носом, если будешь нужна, позвоню. Пошли, ребята…

* * *

Хозяин еще домой не собирался. В прокурорской генеральской форме Турецкий выглядел солидно. И они вчетвером прямо через зал, полный народа, прошли к служебному входу, где располагался кабинет господина Султанова. Там какие-то мальчики попробовали было оказать сопротивление, но генеральская прокурорская форма Турецкого и милицейская «ксива» Пети Щеткина, которой он бесцеремонно тыкал в самые хари наглых мальчишек, свое дело сделали. Они не любят, когда с ними мягко разговаривают. Они боятся, когда с ними жестко разговаривают, потому что понимают, что всегда за ними есть грех, за который может попасть.

Султанов был толстый, некрасивый, лысый мужик. Он ужинал в одиночестве, на столе стояли какие-то тарелки, отбивные, фрукты, овощи, бутылка коньяка, самое подходящее место для разговора.

Турецкий сказал, входя и не здороваясь:

— Так, я приехал, чтобы выяснить по поводу задержания Антона Плетнева. Известно, что задержание произошло по заявлению, отправленному из вашего заведения, ресторана «Султан». Быстро и в двух словах объясните мне смысл вашего заявления, после чего мы с вами поедем в милицию, куда его увезли, и там выясним частности.

— Да, но я… ужинаю…

— Мне плевать на ваш ужин, у меня нет времени. Вы понимаете, у меня нет времени! Майор, объясните, пожалуйста, господину Султанову, что у нас нет времени разговаривать и ждать, пока он закончит свой ужин. Время позднее, а ночью не допрашивают. Нам нужно успеть до ночи, поэтому положите вилку и рассказывайте, что произошло.

И Султанов спокойно начал рассказывать о том, как сидела мирная компания ребят с Усачевского рынка, как двое русских начали издеваться над ними, называть чурками, с ними были дамы, которые хихикали и хохотали над этими издевательствами. Султан, его племянник, он тоже Султанов, терпел, потом сказал, что он попросит выйти кого-нибудь из них, чтобы выяснить отношения, и тогда один их них, который оказался впоследствии Плетневым, взял Султана за грудки и просто вышвырнул на улицу, при этом Султан поломал себе челюсть и вывихнул ногу. Сейчас он находится на излечении. А потом он избил другого, наверное, до смерти, — сделал печальную мину Султанов.

— Так, прекрасно, прекрасно. И, значит, заявление вы подали когда?

— Заявление мы подали сразу, как только уехали они с милицией.

— А с какой милицией?

— Мы вызвали специально, чтоб погасить скандал. Вызвали милицию, они и приехали.

— Подожди-ка, это не тот пьяный капитан, которого они и повезли в Усачевское отделение? Не он ли часом?

— Не знаю, пьяного не видел, — испугался Султанов. Или вид сделал?

— Ты не видел, другие видели. Там сержант был и пьяный капитан, как фамилия?

— Соснин!

Ага, знал капитана-то господин Султанов, а вот то, что тот был пьян, оказалось для него неожиданностью.

— Да, Соснин. Это хорошо, найдем. А теперь давай одевайся, быстренько поехали. Кто там в отделении? Устинцев? Вот мы с ним сейчас и поговорим. Но прежде всего мы с тобой, господин Султанов, поедем в больницу, где находится на излечении твой племянник Султан Султанов, и посмотрим, какие серьезные нарушения здоровью доставил ему гость твоего ресторана, которого потом задержали по твоему заявлению. Давай вставай, быстро одевайся, не тяни время, машина во дворе. Кстати, на покойника можно взглянуть?

Хозяин сказал мягко:

— Наверное, в морг отвезли, не знаю. А Султанов, может быть, уже и не в той больнице, может быть, его в другое место повезли какое-нибудь.

— Нет, не может быть, чтобы не был там и чтобы его еще куда-нибудь увозили. Ты едешь с нами в милицию, и мы вместе с милицией выясняем у тебя, где пострадавший и где покойный. И если ты нам не покажешь места, где они находятся, ты сам понимаешь, что с тобой будет. Это будет называться клеветой, а для тех, кого ты подставил, превышением должностных полномочий. Тебе перечислить статьи Уголовного кодекса, каждая из которых тянет на восемь лет? Значит, не меньше десяти лет строгого режима ты себе уже обеспечил. И еще хочу напомнить, если не знаешь. Такого рода расследованиями занимается не окружная прокуратура и даже не Московская городская, а Генеральная. А там взятки не берут, понял, Султанов? — Турецкий говорил с таким важным видом, с такой уверенностью, что не поверить ему было просто нельзя. Уж стращать так стращать! А этот «иноверец» наверняка Уголовного кодекса Российской Федерации никогда в руках не держал, юристы за него стараются.

— Нет, зачем, не надо статьи перечислять! Не надо Уголовный кодекс, зачем? Я, может быть, позвоню, может быть, узнаю, вдруг Султан уже дома болеет? А покойный? Может быть, не в морг увезли, может быть, в больницу — в другую? Тоже спросить надо, как сразу сказать?.. — он был очень спокоен и рассудителен, этот Султанов.

— Прекрасно, узнавай, и мы едем к Султану домой и проверяем, как он себя чувствует, как глубоки его раны, переломы, ты говоришь, сотрясение головы, медицинскую комиссию создадим немедленно. А затем едем в морг, и ты нам покажешь покойного. И не дай тебе бог ошибиться.

— Нет, слушай, зачем ехать? Давай миром закончим!

— Как это закончим миром? — возмутился Турецкий. — Человек сидит в тюрьме, по обвинению в убийстве, в избиениях, а ты хочешь миром закончить? Не-е-ет, так дело не пойдет. Так, извини, товарищ Щеткин, ты объясни господину Султанову ситуацию, а я сейчас выйду, мне нужно поговорить по телефону со своим руководством.

Турецкий вышел на улицу, зная, о чем пойдет разговор, и заглянул в машину — Элка сидела, затаившись.

Разговор должен быть простым. Петя, как умный, наблюдательный, спокойный человек, с несколько мрачноватым, даже меланхолическим характером, легко и просто, буквально на двух пальцах, покажет Султанову, что обвинение было выдвинуто ложное и арестовали, ни много ни мало, брата прокурора, а прокурор, государственный советник юстиции, генерал, считай, таких вещей никому не прощает и не спускает. Поэтому клеветнику придется отвечать по всей строгости закона.

Султанов совсем испугался, сказал:

— Слушай, давай поедем, заберем заявление.

— Заберем, говоришь? Хорошо, вставай, одевайся, поедем и заберем.

И Султанов, отдав необходимые распоряжения, вышел на улицу. Сели в машину Турецкого и отправились в отделение милиции.

Подполковник Устинцев, как ни странно, оказался на своем месте, правда, уже собирался уходить. Его вызвал из дома дежурный, когда привезли Плетнева. Подполковника Элка узнала сразу, она вошла вместе со всеми и сказала:

— Да, это он. Ему мы написали свидетельские показания вчетвером, с адресами, со всеми данными, о тех безобразиях, которые творил пьяный капитан, о том, что дело будет передано в УСБ для расследования.

— А подполковник, — продолжил Щеткин, — видимо, испугавшись ответственности, решил свалить все беды с больной головы на здоровую. Вот и в результате Антон сидит здесь, а пострадавших никто не может найти.

— Вон как оно дело-то поворачивается! — Турецкий помрачнел и сурово уставился на Устинцева. — Совсем плохо, подполковник. Петя, давай звони шефу своему, Володе Яковлеву, если нет на месте, я дам домашний его. Или заму, если тот на месте. Пусть он сюда пришлет ребяток из отдела быстрого реагирования. Мы сейчас устроим небольшой шмон и посмотрим, что в ресторане у Султанова делается, — во-первых, проверим, у кого из них имеются справки о регистрации, прописке и прочие документы, необходимые для проживания в Российской Федерации, и это будет сразу отмечено. Во-вторых, выясним, какое отношение ко всему этому делу имеет подполковник Устинцев, а о том, что он имеет прямое отношение, не может быть и двух мнений. Ибо вся операция проведена грубо и с большим нарушением уголовного права. И отвечать придется по всей строгости. Это не пьяного капитана в чувство приводить…

Турецкий многозначительно помолчал и продолжил:

— Теперь хочу спросить у тебя, подполковник. У тебя в «обезьяннике», что ли, сидит Антон Плетнев?

— Арестованный должен находиться в помещении для содержания задержанных. А кроме того, он оказал сопротивление при задержании.

— Да что ж ты врешь-то? Кто сопротивлялся? Кто тебе сказал?! — закричала Элка. — Кому он мог сопротивляться, когда твои козлы на меня пялились, пока я одевалась! Антон им: «Отвернитесь, вы мужики или кто?» Только это и подействовало!

— Ладно, не кипятитесь, — остановил ее жестом Турецкий. — У подполковника должна быть докладная о сопротивлении при задержании. Имеется?

Подполковник молчал, но глаза его перебегали с Турецкого на Султанова.

— А почему ты его в «обезьяннике»-то держишь? Если он — убийца двух человек? И ты его оставил там на ночь, с бомжами и цыганками, правильно? Правильно, потому что он якобы оказал сопротивление. Так вот, я тебе не верю, что он оказал! Понимаешь, какая штука? Я тебе могу сказать по-свойски: если бы он сопротивлялся, во-первых, в твоем кабинете не осталось бы ни одного целого стула и ни одного неразбитого стекла. Во-вторых, стол бы твой вылетел на улицу вместе с тобой, причем ты был бы без штанов. Понимаешь, это у Антона работа такая. В спецназе ГРУ их учат этому. Давай, быстро вызывай сюда Антона, и мы сейчас поговорим, как у вас было дело. И фамилии называй тех, кто его задерживал! Сейчас мы с ними разберемся! Какие обвинения предъявлялись, чем мотивировались, чем дело закончилось и все такое прочее. Спокойной ночи я тебе сегодня не гарантирую, во всяком случае. Так, теперь, Петя, напомни мне телефон Василия Александровича из УСБ.

Щеткин наизусть продиктовал телефон Самойленко, старого знакомого Турецкого. Они были на «ты», нередко встречались, а перед приездом сюда, еще когда разговаривали с Элкой, Филя предложил Турецкому позвонить Самойленко и объяснить ему ситуацию, сказав при этом, что если Турецкий позвонит, чтоб он был в курсе, — ну, мало ли, может, понадобится сыграть на важности персоны, — пусть подыграет немного. Ничего серьезного не будет, никаких вопросов и претензий, но пусть немного подыграет, скажет: да, конечно, а что спецназ? Сейчас отдам команду, и будут в одну минуту. И больше ничего, больше ничего…

Самойленко посмеялся и сказал:

— Да ладно, ребята, конечно, о чем речь! Охамели уже, иностранцы эти наши. А вот с подполковником придется разобраться, это дело с капитаном и арестом мы так не спустим.

И вот Александр Борисович взял трубочку:

— Какой, говоришь, номер?

Петя повторил.

Устинцев, если захотел проверить, посмотрел бы у себя в справочнике и узнал бы, что это правильный номер начальника УСБ. Он и пошарил глазами по своему столу с телефонным списком различных служб, нашел и понял, что туфты здесь нет. Прокурор будет разговаривать с самим Самойленко.

— Здравствуй, Василий Александрович, это Саша Турецкий. Привет.

— Привет, давно не виделись, — хмыкнул тот.

— Вась, слушай, милый друг, тут такая ситуация приключилась, понимаешь. Ты Антошу моего знаешь, да? Ну, прекрасно знаешь… Да, да, да, тот самый, тот самый… Так вот. Здесь его, понимаешь ли, упекли за то, что он убил одного и изувечил второго человека. Однако возникают сразу два «но». Во-первых, ни покойника, ни человека изувеченного найти невозможно, а во-вторых, директор ресторана, который вызвал якобы милицию, получил оную в образе пьяного до одурения капитана, который хотел затеять пальбу. А Антон как раз прекратил это безобразие, доставил его в отделение милиции, сдал начальнику, подполковнику Устинцеву, сам и его товарищи написали заявления, то есть дали свидетельские показания, после чего мирно разошлись по домам. Но где-то час с небольшим назад Антон был арестован за избиение и убийство двоих смирных граждан, прибывших из ближнего зарубежья. Плюс оказание сопротивления! Короче, на сто пятую статью выводят. Ты можешь себе представить, что сделал бы Антон, если бы применил свои рабочие приемы! Да они б и трупа не нашли того, с кем поработал бы Антон. Так я хотел бы с тобой посоветоваться: что делать-то? Может, подошлешь сюда ребят? Мы тут с ними позанимаемся пока. Не нравится мне это отделение! Не нравится мне их отношение к людям! И сам Устинцев мне не нравится. Это мое личное мнение. Я его не собираюсь, так сказать, афишировать, но при случае скажу. Давай попробуем? Согласен?

— Согласен, — смеясь, ответил Самойленко.

— Хорошо, хорошо… Жди моего сигнала. Я позвоню — и начинаем операцию. Спасибо, Вась. Ну, привет тебе, до встречи, извини, что поздно. Исправлюсь! — Турецкий засмеялся, но тут же лицо его приобрело отчужденное выражение. Он закрыл телефонную трубку и лениво посмотрел на подполковника и нарочито тихо спросил:

— Ну, так где Плетнев? В чем дело?

Устинцев вскочил и заорал, выглянув в коридор:

— Привести Плетнева! Задержанного, срочно!

Наступила пауза, тишина. Все сидели и ждали. У Устинцева беспокойно бегали глаза. Он ждал продолжения чудовищного спектакля, который вовсе не казался ему спектаклем.

Вошел Антон — немного потрепанный и заспанный. Турецкий вскочил, подошел к нему:

— Ну, как, Антоша? Ты что, никак спал в этом бомжатнике? Не набрался зверья?

— Да нет, Саш, ничего, спасибо. Да потом, господи, ты ж меня знаешь… Один из «сидельцев» удивился, а потом изумился по поводу того, что некурящий человек не имеет при себе сигарет. Так вот он да, спит. Крепко спит, и будет до завтра спать. Я ему просто объяснил, что если я не курю, то и курева у меня нет. Он не понял. А потом понял, и — спит. Все нормально, там ребята понимающие. Они сразу усекли и вопросов не имели. Ну, так что, выяснили наконец, где покойники-то, которых я… того?

— Да нет никаких покойников. Вот и директор ресторана все звонит, а никто не знает. Выясняют, может, их и не существовало никогда? Ну, господин Султанов, — Турецкий строго уставился на сникшего директора, — в чем дело? Может, его и не было никогда, вашего племянника?

— Нет, покойный — не знаю, а раненый, он существовал, но куда он делся, я понять не могу! Просто голова кругом пошла! Может быть, он испугался и убежал куда-то?

— Одну минуточку! — рявкнул Турецкий. — Это как же может убежать человек со сломанной ногой, разбитой головой и сотрясением мозга? Другими словами — потенциальный покойник, как записано было в протоколе? И еще один покойник, он тоже убежал из морга, да? Давай со своих уголовников спрашивай, куда они их задевали, запрятали?

— Зачем уголовники говоришь? Честные мальчики.

— Ты мне тут лапшу свою не вешай! Узнавай!

Султанов снова странно спокойным, тихим голосом заговорил по телефону, объясняясь на своем языке. Потом вздохнул облегченно и сказал:

— Нэт! Слушай, все закончилось благополучно. Он посмотрел: вывих был небольшой, и тот маленький. А голова не совсем пострадала, просто ударился, когда немного сознание помутилось. Думал, сотрясение мозга! Какое сотрясение мозга у такого черепа? По такому черепу можно топором стучать, сотрясения мозга не будет. Просто аскарбился мальчик, вот и все. А покойник? Слушай, может быть, не было покойника? Или показалось кому-то, вот и закричал: «Умер! Убили!» Народ поверил. Разве не бывает?

— Тогда зачем же ты наврал, написав…

— Слушай, знаешь, с каким народом работаю? Потом, не я писал, они писали — свидетели! А я — не свидетель! Я просто шум унять хотел и ушел. Ты пойми меня, уважаемый, если я им навстречу не иду, они не идут навстречу мне. И тогда такой базар будет плохой, что мне приходится иногда вот так, да, идти на поводу у них. Подполковник это знает, я ему рассказывал ситуацию, в которой работаю.

— Я так и понял, что он знает, именно поэтому он и послал своих людей, чтобы немедленно нашли и задержали Антона, который не имеет никакого отношения к избиению и убийству, так, подполковник? Ну, говори, говори!

— Ну, не совсем так, все-таки удар был нанесен…

— А причину этого одного удара ты выяснил? — спросил Антон.

— Ну, конечно, напали там… начали выкрикивать шовинистские лозунги…

— Нет, все было не так, — возразил Антон. — Об этом написано в наших заявлениях. Ты достань-достань, и там написано, что двое азербайджанцев…

— Ты невнимательно читал постановление о твоем задержании. Не азербайджанцы, а абхазы, — поправил его Турецкий.

— Да какая мне разница, кто они там, не знаю! Они начали хватать за ноги наших женщин, тянуть их куда-то в подсобку. Мы этого им не позволили, а самый настырный, который полез в драку, чтобы защитить чужую даму якобы для себя, получил от меня по морде. И все, один раз ударил. Он улетел. А второй испугался и убежал. Где наши заявления?

— А… я их уже отправил следователю для возбуждения уголовного дела, — неохотно ответил Устинцев.

— Ну так достань из дела, — сказал Турецкий. — Достань, это легче, чем писать заново, ты ж сам понимаешь? Если будем писать заново, напишем много более серьезного для тебя, подполковник.

Устинцев вздохнул, залез в стол.

— Ах нет, не отправил, здесь они…

— Ну вот, видишь, как удачно у тебя получается? А ведь должен был уже отправить. Не отправил. Еще одно нарушение. Слушай, Устинцев, что это у тебя одни нарушения? Это никуда не годится…. Наверное, Петя, мне пора звонить в УСБ, а ты звони в МУР, вызывай своих. И надо наводить порядок с этими ребятами. Надо наводить! Они должны, наконец, понять принципы законности.

— Это запросто, — сказал Щеткин и взялся за телефон.

— Ну… давайте лучше закроем это дело, — пробормотал подполковник.

— То есть как закроем? Ты ж его еще и не открывал! Разве дело возбуждено? И как это понимать: ты возбудил, ты его закрыл! Ты что, Господь Бог? Делаю что хочу? Ты что творишь, Устинцев? Соображаешь? Послал своих, те арестовали человека по обвинению в двойном убийстве, соврали тебе про его сопротивление, но ты поверил и посадил его в «обезьянник», а теперь говоришь: ничего не было? Так за такое беспардонное вранье ты первый же и пострадаешь! Султанову — что? Добьемся и выдворят его из страны на родину. А где твоя родина, Устинцев? И потом, как это получилось, что прокурор подписал постановление о задержании? Ему-то что соврали?

— Так он это… как особо опасного… Ну, давайте напишу, что произошла ошибка, факты в заявлениях не подтвердились… Имела место проявленная неуместная национальная горячность… Чего еще?

— Сильно, может быть, волновались мальчики, — вставил с подобострастной улыбочкой Султанов, — горячие головы…

— Нет, этого мало. Ты, Устинцев, должен прежде всего принести официальные публичные извинения невинно пострадавшему от твоего бесчинства. А с прокурором мы уже по своей линии переговорим.

— Ошибка, зачем сразу бесчинство? Ну, я принесу… публично…

— Так приноси, чего ждешь?

Подполковник посмотрел на мрачного Плетнева и сказал не менее мрачным тоном:

— Приношу… публично… извинение за незаконное задержание, в связи с тем, что органы милиции были введены в заблуждение рядом фактов, не получивших подтверждение. Еще раз приношу извинение.

— Вот это другой разговор. Можно было бы и в письменном виде, для того чтоб ты запомнил надолго, но я думаю, ограничимся и так, да?

Петр нетерпеливо спросил:

— Так звонить, что ль, в МУР-то?

— Ну… не звони пока… — Турецкий сердито махнул рукой.

— А вы в УСБ, Василию Александровичу, будете звонить?

— Я? Да вот смотрю на Устинцева и думаю: устроить ему хорошую жизнь или дать время? Чтоб одумался? Как ты считаешь, Петя?

— Ну, не такой же он все-таки, наверное, понимает, о чем речь идет.

— Да вот не знаю. Устинцев, ты хоть понимаешь?

— Так точно, понимаю.

— И что?

— Оставьте на мое усмотрение, я… я сам разберусь. Я наведу порядок.

— И капитана того не забудь.

— Нет, капитан получит по всем статьям. Я вам обещаю, вот честное слово готов дать.

— Ну, раз готов дать, пиши, что Плетнев Антон Владимирович задержан незаконно, содержался незаконно, факты, изложенные в заявлениях, не подтвердились. Пиши, и мы поехали.

Подполковник, пыхтя, написал это и с глубочайшим вздохом проводил посетителей. А когда те вышли, он перекрестился, хотя никогда не носил креста.

А господин Султанов убежденно заявил, что тоже своими силами разберется с этими негодяями, которые ввели в заблуждение целое отделение милиции, прокуратуру на ноги подняли, вот какие мерзавцы! Нет, он этого так им не простит. А дорогие гости всегда могут чувствовать себя дорогими гостями в его заведении «Султан». Он всегда будет сам к их услугам, и свободный столик, и свежий шашлык, и бастурма, и все другое, что пожелают гости.

— Ну, хорошо, ладно, — кивнул Турецкий. — Машина-то есть?

— О чем говоришь? Любой такси возьмет, бесплатно довезет, знает, с кем работает.

— Ну вот, видишь, какая у тебя слава здесь? Это хорошо. Тогда мы поехали…

Впятером вышли из отделения милиции. Антон помахал перед носом дежурного «писулей» начальника, тот, видно, все понял и не стал возражать.

— Садитесь, ребята, и ты, Антон, садись, — предложил Турецкий. Филя снова забрался за руль, такая уж сегодня у него была роль — за рулем.

— Ты, Элка, не тех козлами обозвала. Вон, настоящий — тут! — Турецкий ткнул пальцем в сторону дверей милиции…

Они, конечно, не могли слышать, какой крик поднял господин Султанов, и не могли видеть, как нервно вздрагивал от этих криков подполковник. Но молчал, поскольку действительно отнесся к делу спустя рукава. А господин Султанов терпеть не мог разгильдяйства и халатного отношения к своим обязанностям. Именно за это все его и уважали. Он никогда не поступал несправедливо, и подполковник прекрасно это знал. Как же можно было так безобразно сесть в лужу?! Задержать — ни за что! Ни одного оправдания своим действиям не нашел!

И покинул здание ОВД господин Султанов, будучи рассерженным на весь белый свет. Подполковник, получив справедливые обвинения со всех сторон, только ежился. Он-то ведь знал: если чья-то фамилия прозвучала у Самойленко, дело может обернуться худо. Этот человек ничего не забывал. А Султанов этого не понимает. Не желает понимать. А сам даже родного племянника не мог обработать как следует! Воспитатель на мою голову, мать его…

* * *

Когда машина отъехала, Турецкий сказал:

— Ну, Антоша, ну что с тобой творится? Что с тобой произошло? И ведь не в первый раз!

— Не ругайте, Александр Борисович, — с чувством произнесла Элка, — у человека трагедия.

— Ах, трагедия опять? И в чем же суть ее?

— Ну, получилось так, что человек влюбился, а его обнадежили и потом фигу под нос сунули.

— Понятно, — улыбнулся Турецкий. — И ты его утешала…

— Как могла…

— Ну что ж, надо ценить женскую жертвенность. Ты — молодец. А тебя, Антон, куда? К женщине, которая будет оказывать тебе дальнейшую психологическую помощь, или поедешь, отмоешься? Ванну примешь после этого бомжатника?

— Ванну он может у меня принять, — живо вмешалась Элка, — у меня шампуни прекрасные и, в общем, все в порядке.

— Ну, хорошо. Но завтра на работу все-таки не опаздывай. Давайте, где мы вас высаживаем? Где твоя машина, Антон?

— Так она ж у Элки и осталась.

— Значит, мы вас довозим до Элки и едем по домам. Господи, и благодарите Бога, что все так благополучно закончилось… На такого арапа взяли! Сам удивляюсь, как такую лихую авантюру провернули! В другой бы раз нас самих посадили бы на такой крючок, что, как говорится, мама не горюй! Долго бы сидели… Петя, спасибо. Филя — само собой. Антон вел себя мужественно, а Элка? Ну, тебе вообще цены нет. Кстати, Антон, может, ты переменишь свои принципы? Ведь продажные женщины, которые тебя бросают, недостойны даже взгляда такой женщины, как Элка? Она ведь сама не только шикарное пирожное, она их и делать умеет! А это великое искусство. Представляешь, как твой Васька будет в сплошных кремах купаться, спать на бисквитах и питаться цукатами, а?

— Да ладно тебе… — буркнул Антон.

— А ладно, тогда вылезайте из машины, приехали.

Турецкий завез Петра к нему домой, по дороге они посмеялись, пошутили. Александр Борисович поехал к себе. Филя возле дома Турецкого с откровенной печалью, вызвав поощряющую улыбку Александра Борисовича, посмотрел на светящиеся еще окна Дины Петровны, но огорченно махнул рукой и пересел в свой автомобиль.

— Филя, — сказал, наклонившись к его опущенному стеклу, Турецкий, — не исключено, что все еще впереди. Люська днями отбывает в Париж. Может, если удастся, я сам ее туда и отвезу, по дороге в Лондон, по Нинке соскучился. Так что ничего не исключено.

— Твоими бы словами… — вздохнул Агеев и тронул машину.

Так закончился вечер их авантюрных приключений, начиналась ночь. И что принесут им ближайшие несколько суток, никто даже не догадывался, не подозревал, какой вулкан разбудили они, причем не среди бравых правоохранителей, а в криминальном мире…

Глава третья Допрос

Николай Щербак курил у открытой форточки на кухне. Он не отодвигал кисейную занавеску, дым и так уходил. Но ему не нужно было, чтобы в окне первого этажа любопытные прохожие — из местных жителей, видели в квартире Гали чужого мужчину. Это она сама его так попросила, — мягко, застенчиво.

Она вообще оказалась женщиной застенчивой и оттого неловкой, как подумалось сначала. А потом он понял, что она — из тех, кто никогда не подойдет к мужчине первой и не скажет: «Вы мне нравитесь…» Но получилось так, что у них сразу, по возвращении к ней домой, установились спокойные и добрые отношения, какие бывают у хороших семейных пар. Коротенько поужинали, не торопясь, приняли душ и улеглись в постель. И при этом практически не сказали друг другу больше десятка фраз. Странной она показалась Николаю — постель эта, и дома, и на службе, если появлялась нужда, он спал на диване, где подушкой чаще всего становился боковой валик. А тут… сплошное роскошество! Единственное, наверное, утешение одиноких женщин.

Ну, словом, что теперь говорить, ночь фактически прошла без сна, и, если бы появилась возможность, Николай «придавил» бы подушку еще на два-три часа. Но Гале надо было собираться на работу, она работала оператором на почте, и Щербак пообещал ее довезти на своей машине, поэтому она могла немного задержаться, не торопясь на общественный транспорт.

Прошедшую ночь Галя посчитала подарком судьбы и не собиралась его разменивать на мелочь. Поэтому с самого раннего утра, едва глаза открыла, он увидел в них вопрос. Естественно: что дальше? Или: когда будет следующий раз? Для случайной связи это многовато, но, с другой стороны, а почему бы иногда, время от времени, ссылаясь на ночные дежурства и прочую оперативную деятельность, и не встречаться? Только без ревности, клятв и обещаний. У него все-таки своя семья, да и возраст… в преддверии собственного полувека новые семьи, как правило, не заводят. И Галя это, кажется, поняла — без обид, по-честному…

Раннего чайку уже попили, и теперь Щербак ждал звонка от Антона — со второго этажа. Он еще ничего не знал о ночном происшествии и думал, что Плетнев, добравшись наконец до Элкиных прелестей, просто потерял голову. Решал: может, самому позвонить? Давно пора вставать…

Пока размышлял, телефон позвонил.

— Ты готов?

— Как штык.

— Выходим.

— Галочка, поедем? — Щербак раздавил в пепельнице окурок. Вот ведь парадокс, загадка века: в квартире одинокая женщина, которая не курит, а в пепельнице на кухне следы пепла. Такая вот она штука, эта жизнь.

Ну вот, в последний момент, когда уже выходить, Галя что-то забыла и, крикнув: «Одну минуточку!» — кинулась искать в спальню. Что там может женщина забыть? Интересный вопрос. Щербак усмехнулся и ответил:

— Ну, я выхожу, а ты догоняй! — но увидел оставленный в пепельнице окурок и укорил себя: «Нехорошо, в доме после твоего ухода должно быть чисто. Вот вернется вечером домой, окурок увидит и расстроится. А зачем же расстраивать хорошую женщину, когда она словно новую силу обрела?..»

Николай выбросил окурок из пепельницы в ведро под мойкой, а саму ее, ополоснув под краном, вытер посудной тряпочкой.

Ну, сколько времени на это могло уйти? Полминуты? Минута? Он вернулся к окну, чтобы поставить пепельницу на место и закрыть форточку, и вдруг услышал истошный женский крик на лестнице. А мимо окна, взревев мотором, буквально пролетела черная машина, «восьмерка». Не нравился этот цвет Николаю, ни у «восьмерок», ни у «девяток», но рассуждал он об этом, уже распахнув дверь и выскочив на лестничную площадку…

* * *

Антон после всех своих ночных передряг наконец расслабился. До такой степени, что Элеоноре Владиславовне пришлось приложить все силы, чтобы получить желанное наслаждение. Она тоже испытала сильный стресс, но, видимо, женский организм быстрее «релаксируется», чем мужской, потому что она себя чувствовала юной красавицей, а Плетнев — усталым старым барбосом, которому больше всего хочется спать. Но это, как говорится, не помешало ему сделать «встречные шаги», что в конце концов успокоило душу Элки и все остальное, что ее обслуживает. Зато выспался — в первый раз за двое суток. Сон в камере — какой это сон? А у Светки — тем более…

Посвежевший и прекрасно себя чувствующий Антон, что вполне могло стать укором для хорошо старавшейся женщины, воспользовался известной пословицей по поводу того, что первый блин почти всегда выходит комом. На это Элка возразила, что первый блин они испекли еще до его ареста и нечего ссылаться на народную мудрость. А причиной здесь является то, что он ее… «не лю-у-би-ит!».

Вот и пойми женщин…

Благородный Антон пообещал в самое же ближайшее время исправить свою отвратительную ошибку, но, тем не менее, пора мчаться на службу. Саша все прекрасно понимал, но просил не опаздывать. Вероятно, его разговоры о том, что собирается уехать в отпуск, имели под собой почву, и он хотел передать некоторые дела, которые вел сам, своим коллегам.

Элка была в принципе готова, Антон обещал ее по дороге подкинуть, так что можно ехать. Да и Плетнев уже прожевал бутерброд с огромным куском «докторской» колбасы и запил минералкой.

Он вышел первым. Элка захлопнула дверь, закрыла ее на второй замок и попрыгала по ступенькам за ним. Антон обогнал ее на один лестничный пролет и уже был близок к выходным дверям, когда Элка увидела слева внизу метнувшуюся тень и истошно завопила:

— Антон!! — И тут же почувствовала, как сзади две руки схватили ее за горло и стали сильно сжимать. Элка была полная, но достаточно сильная для того, чтобы повернуться, увидеть искаженное в ярости незнакомое лицо и тут же впиться в него своими длинными, ухоженными ногтями. Раздался матерный вопль, пальцы сжимавшие ее горло, разжались. И вдруг сверху на эту отвратительную рожу упал кулак — с таким стуком, будто ударили по доске. Душитель повалился на ступеньки, а Щербак метнулся вперед и прыгнул с последнего пролета вбок. Только теперь она увидела, что Плетнев жив и стоит, прижавшись спиной к дверному проему, а тот, кто напал на него, валяется ничком на полу и на нем верхом сидит Николай.

— Ты чего зеваешь? — спокойно спросил Щербак.

— Я-то? — Антон подумал и ответил, потирая руку: — Решил, понимаешь, что одного раза им всем было достаточно. Самоуверенность — плохое качество, в нашем государстве оно должно быть изжито полностью. А у тебя, Элка, что случилось? Кстати, спасибо, что закричала, я успел выйти из-под удара вот этой хреновиной, — он пнул ногой толстый обрезок водопроводной трубы диаметром примерно полтора дюйма. — Не успел бы, этот пробил бы мне на фиг башку. Но кто ж мог знать? Интересно, чего им было надо?

— Слишком много вопросов, Антоша, — ответил Николай, слезая с лежащего и переворачивая того на спину. — Сейчас поглядим, кто они и чего им надо. А ты пока посмотри того, что Элку пытался задушить. Не пойму только зачем? Нет, уж если ты чего решил, то хоть используй по прямому назначению. А душить-то зачем перед этим? Некрофильством припахивает, да, Антош? — засмеялся Щербак, будто ничего не произошло, а так, пошутили и хватит.

Антон поднялся к лежащему. Элка стояла над ним, держась руками за горло.

— Больно? — посочувствовал Плетнев.

— Нет, не успел, но… это ужасно!

— Ну, не успел и слава богу. Откуда он появился? Сверху, что ли? Так чего ж раньше не напал? Или они решили тут все обделать, чтобы покойничков тащить ближе к транспорту?

— Антон, я видел, как мимо окна шмыгнула черная «восьмерка». Это тебе ни о чем не говорит?

— Черная? Постой!.. Ну да, черная нас и преследовала… Когда? А вчера же… или нет? Чего-то я совсем запутался в днях…

— Может, в постелях? — ухмыляясь, тихо произнес Щербак, но Плетнев услышал.

— И в этом — тоже. Эл, сегодня какое число?

— Во дает! — Щербак помотал головой. — Двадцать второе сегодня.

— Правильно, — сказал он, расстегивая куртку на лежащем довольно молодом еще, круглолицем парне с кривым шрамом по левой щеке и серой челочкой. А от глаз его шли вниз по щекам кровоточившие царапины. — Слышь, Коль, чем ты его? Он еле дышит.

— Я-то? Кувалдой, — он поднял кулак, небольшого, в общем-то, размера. Как он говорил обычно, показывая кулак тому, кого допрашивал: «Не в размере, парень, дело, надо им владеть умело!» И те, понимая, что он имел в виду, «кололись» орешками.

— Ну, а на морде порезы — это, надо понимать, ты постаралась? — Антон взглянул на Элку и покачал головой: — Настоящая боевая подруга! И себя защитила, и друга предупредила. Вот какие бабы у нас, Коля, замечательные. Ты согласен?

— На все сто. — Он только теперь обратил внимание на Галю, которая стояла на верхней площадке и в ужасе прижимала ладони к щекам. Глаза у нее были в буквальном смысле квадратные.

— Вот, какая у нас работа, видишь, Галочка, поэтому и трудно гарантировать какие-то сроки… Вот врезали бы Антону этой трубой, — он кивнул на железный обрезок, — и нет дяди Антона, и друзья плачут, видишь, как все неустойчиво в нашем мире.

Галя продолжала молчать, с подавленным уже видом. Как он может шутить, когда… Ужас.

— Антош, ты не смотри документы, просто вы—гребай, что в карманах. Да, скотч у тебя есть?

— Да, в багажнике.

— Подгоняй свою задом, этого пакуем и в багажник, потом разберемся, а то девочки на работу опоздают.

Антон показал Элке: мол, присмотри за этим, а если голову поднимет, каблуком в лоб, и выскочил из подъезда. Заурчал мотор, и через минуту вошел Плетнев с мотком скотча и несколькими целлофановыми пакетами. Щербак снова перевалил «своего, завел обе руки его за спину и ловко стянул их несколькими мотками липкой ленты. То же самое сделал и с ногами.

— Пакеты — это ты молодец, я забыл сказать. — Давай, аккуратно складываем все их барахло. И выносим этого.

Длинный бандит был засунут в багажник «тойоты», еле ноги затолкали и захлопнули крышу. Ту же операцию проделали со вторым. Причем Антон отъехал, а подал свою «девятку» Николай. После чего последовала команда к дамам — занять свои места. У каждого из них был свой маршрут, но конечная цель — одна, агентство «Глория».

К служебному выходу агентства, — так уж вышло, — они подъехали практически одновременно. Вышли.

— Ну, как твоя? — спросил Антон.

— Подавленное молчание, — ответил Николай. — А перед тем как выйти, кинулась на шею, прямо как первая любовь, чуть не разревелась. Я ей нос платком вытираю, а она всхлипывает: «А если б тебя убили, что бы я делала?»

— Смотрю, у тебя серьезно…

— Да что ты, я никогда не вру, сказал, что есть семья, но отношения — так себе… Она прекрасно поняла. Нет, она хорошая женщина. А ты?

— Если б не Элкины страдания и старания, так бы и осталась девушка невинной. И смех и грех, — засмеялся Плетнев. — Ну, ладно, это — при себе, давай выгружать. Только как будем объяснять, почему вместе в одном доме оказались? Ты ж ведь не в курсе того, что вчера было…

— А что? — забеспокоился Щербак. И когда Антон коротко пересказал события минувшего вечера и части ночи, про Турецкого, Филю и Петьку Щеткина, Щербаку было впору за голову взяться.

— А что ж мне-то ничего?..

— Так и без тебя народу полно было.

— И как?

— В смысле, чем кончилось? Ну, я тебе скажу, Сашка с Петей такую авантюру провернули! И ни одной зацепочки. Извинились официально, Султанов этот чистосердечное выдал. Ну, Сашка! Он еще китель надел, представляешь? Там и главный мент из «Хамовников», Устинцев такой, стоял навытяжку, когда Сашка самому Самойленко звонил, чтоб шмон в этой ментовке устроить. Как прошло? Просто чудо, на арапа взяли! Ну, мужики!

— Слушай, а может, «арапы» очухались, поняли, что купились на туфте, и кинули на тебя уголовничков?

— А как они узнали, где я? Нет, Коль, тут другое. Мне та черная, которую ты засек, очень не нравится. Она меня просто преследует. Зачем? — вот вопрос.

— На вопрос: зачем, — должны ответить эти, — Щербак хлопнул по багажнику. Оттуда донеслось мычание. — Слышишь, очухались. Они наверняка повязаны с этой черной «восьмеркой». Ну, кантуем?

Открыли дверь и перетащили обоих «убивцев» в помещение. Сложили в углу подсобки, чтоб Алевтину не испугать, и пошли докладывать Голованову, директору агентства, и Турецкому о том деле, которое провернули за утро. Без подробностей и комментариев.

Посетителей еще не было, и допрашивать этих, — Щербак кинул на стол перед Севой Головановым два целлофановых пакета, — по идее, можно было здесь, у директора. «Пыточные комнаты» в «Глории» не были предусмотрены. Обычно все больные проблемы решались прямо на месте, после чего задержанных передавали «муровцам». Ну, а те решали, кто ими будет заниматься. Но сдавали по-честному, не как нагрузку, а готовенькими, «расколотыми», вместе с соответствующими документами, где были зафиксированы показания и в аудио-записи, и в письменном виде — в протоколах, и вместе со всеми добытыми в ходе поиска и расследования вещественными доказательствами.

По этому поводу Голованов имел твердое убеждение, не разделяемое, правда, законодателями, в том, что с убийцей, делающим свое дело исподтишка, надо разговаривать на его языке, ибо зверь понимает только свой язык. И все в «Глории» знали эту точку зрения, ибо «костяк» агентства составляли Севины сослуживцы. А еще Сева любил повторять — для вящей убедительности: «Наверное, не так ужасно, если демократия в одном конкретном случае пострадает, зато в других ситуациях она станет несомненно крепче». Не модно так выражаться, но… сыщику видней.

— Здесь — все. Оружия при себе не держали, видно, рассчитывали на неожиданность и собственные силы. Но — просчитались. Где поговорим?

— Я тут жду одного клиента, через сорок минут подъедет, а вы ж не управитесь за это время?

— А если скоростным методом? — предложил Антон.

— Нет, я думаю, лучше в подсобке. Места хватит, заодно и посмотрят друг на друга, кто первый не выдержит. Потом Саша или я подойдем, посмотрим.

— В подсобке так в подсобке, — сказал Антон и повесил свою куртку на вешалку. Щербак тоже снял верхнюю одежду. — Ну, пошли?..

— Ксивы надо посмотреть, вернулся к столу Щербак и аккуратно, чтобы не оставлять следов, за уголки вынул паспорта одного и другого.

— Перчатки надень или положи сюда, — он ткнул пальцем перед собой. Потом взял из стаканчика две заостренные палочки для чистки зубов и ловко открыл один и другой паспорта.

— Значит, — перегнувшись к нему, сказал Николай, — запоминай, Антон: длинного зовут… вот ирония судьбы, Егором Ивановичем Кругловым, а маленького — Савелием Васильевичем Долгим, действительно, только в насмешку… Запомнил?

— Запомнил, пошли работать. Перчатки — у Альки?

— Теперь-то зачем?

— А когда в перчатках задаешь вопросы, ответы более откровенные.

— Ну, ты психолог!..

В приемной натянули перчатки, вызвав прилив любопытства у Алевтины. Но Щербак, как джентль—мен, сказал, что работа с задержанными налетчиками предстоит сложная и в подсобку заглядывать пока не надо. Крови не будет. Но — стра-ашно! Аж жуть!

Аля посмеялась и выдала еще две пары наручников. Удобнее разговаривать. Уходя, сыщики захватили с собой две табуретки — не на полу же сидеть! И диктофон — для правдивых и чистосердечных признаний. Протоколы дознания будут написаны позже…

Антон заглянул на ходу на кухню и взял тонкий, как шило, нож — сточенный до такого состояния от долгого употребления и частой заточки. Его-то давно выбросить пора, да руки не доходили. А так — какой-никакой, а пыточный все-таки инструмент. В Африке только такими инструментами и приходилось пользоваться, когда убеждения не помогали. А вот такие штучки и целый набор страшилок — еще как помогали!

Мужики, один шестьдесят седьмого, а второй семидесятого года рождения, уже пришли в себя и оглядывались, пытаясь понять, где они. Но здесь были голые стены и горка деревянных ящиков. Что это? Когда их переносили, они еще не полностью осознавали, что с ними происходит, а сейчас и рады бы, да заклеенные пленкой рты пропускали только мычание. Они и мычали, скорей всего, вопросительно.

Антон приоткрыл дверь и прислушался, потом они вошли, поставили табуретки, уселись. Антон метнул нож в один из ящиков, и тот, вонзившись, завибрировал.

— Ты смотри, как быстро человек способен превратиться в корову, а?

— Здорово! — восхитился Щербак. — С которого начнем?

— Да я думаю, с более слабого, вон того, что на бабу полез. Хорош! А, как она его? Душитель ты хренов, кто ж так с женщиной-то обращается? С ней надо лаской, нежностью, вот тогда — и любовь и радость. А ты? Стыдно, а? Как думаешь, ему стыдно?

— Не, откуда? Ну, я его распечатываю, — Щербак подошел, нагнулся над полулежащим в неудобной позе тем, что поменьше — Долгим, и рывком содрал скотч… до половины, не полностью. Говорить сможет, а орать не получится — морда перекошена. Да и глаза вспухли, Элка постаралась. Наверное, она и сама бы справилась. Просто возилась бы долго, вот Николай и ускорил — кулаком, в смысле — кувалдой. Опустившись на корточки, он теперь внимательно рассматривал, словно изучал, физиономию.

— Ну, давай, колись, Долгий. Кто, откуда, зачем и кто послал? Вопросы простые. Перед тем как приехали на черной «восьмерке», которая, кстати, вас кинула и удрала, едва крик услышала. Вы ж по-тихому должны были «замочить» его, да? — Он кивнул на Антона. — А получилось грубо… Жду ответов.

Долгий молчал и тяжело дышал, отчего кусок пленки мотался перед его носом.

Антон, ни слова не говоря, подошел к ящику, выдернул нож и, вернувшись к мужику, взял конец пленки и легко отрезал его, слегка коснувшись при этом носа Долгого. Отошел, осмотрел и сказал:

— Молодцы, хорошо наточили, вот и попробуем сейчас, не люблю бессмысленного молчания, а ты?

— Я — тоже. — Щербак перевел взгляд на Круглова. — Может, ты хочешь сказать?

Тот отрицательно помотал головой и состроил «страшные» глаза. Вместе с мычанием это должно было произвести ужасное впечатление. Но он ошибся. Щербак, не поднимаясь, протянул руку к Антону. Тот вложил ему в пальцы нож. Коля разрезал скотч на ногах у мужика и раздвинул их, показав Антону жестом, подержи, мол. Антон подошел и просто встал на его ногу. Долгий застонал. А Щербак начал ножом распарывать его брюки, начиная с ремня. Разрезал, вместо того, чтобы расстегнуть молнию.

— Давай, берись!

И они с Антоном рывком сорвали брюки. Щербак отбросил их. Его руки в белых медицинских перчатках впечатляли. У Долгого «забегали» по сторонам расширенные от страха глаза. А Щербак все так же спокойно оттянул резинку трусов и перерезал ее, вывалив наружу «хозяйство» мужика. Посмотрел и так, и этак, словно примериваясь, с чего начинать, и занес уже нож, как Долгий тонко завопил.

— Чего он? — спросил Антон, по-прежнему прижимая ногой к полу щиколотку мужика. Не приведи господь, Алевтина сунет сюда нос из любопытства, ее же кондрашка хватит!

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами Щербак, — а я еще и не начинал. Ты чего, Долгий? Говорить хочешь?

Продолжая выть, тот утвердительно затряс головой.

Щербак показал Антону, и тот подвинул ему табурет, передал диктофон. Николай сел, включил, сорвал со рта остаток скотча и сказал:

— Допрашивается Долгий Савелий Васильевич, семидесятого года рождения, адрес указан в паспорте… Давай, начинай. Кто таков? Где работаешь? Или кому служишь? Кто послал и зачем? Начиная с себя, говори, ты кто? Потом про него расскажешь.

— Вы уже знаете, кто я, — торопливо, почти захлебываясь словами, — начал Савелий, опасливо поглядывая на нож, которым поигрывал Щербак. — И я ни в чем не виноват. Это меня Федька заставил ехать с ним и помогать.

— А кто он и почему заставил именно тебя?

— Ему было приказано замочить мента, но так, чтоб выглядело бытовой дракой.

Круглов яростно завозился, извиваясь на полу и мыча. Слова были непонятны, но мысль чувствовалась: ненависть к предателю. Савелий опасливо покосился на него.

— Ему приказали, он тебе приказал, так? А женщину почему стал душить?

— Я не душил! Я просто рот хотел ей заткнуть, чтоб не орала. Она так закричала, что все сорвать могла.

— Ну, как же не душил, когда я сам видел твои руки на ее горле? А потом чего с ней делать собрались?

— Ничего! — испуганно затрясся Долгий. — Отпустили бы и убежали.

— Давай и второму рот откроем? — предложил Щербак Антону, и тот подошел и нагнулся над Егором. Дернул и на половину оторвал скотч.

— Чего хочешь возразить? — спросил Антон.

— Врет он, сука! Падла! Освободи руки, я ему пасть порву!

— Тебе твою пасть открыли, чтоб ты не ругался, а отвечал правдиво на вопросы. Не захочешь, опять заклею, и будем слушать только его.

— Ничего я не скажу! Мне голова нужнее!

— Тогда помолчи, — и Антон снова заклеил ему рот, и уже перестал обращать внимание на его дерганья. А Щербак повернулся к Долгому:

— Видишь, утверждает, что ты врешь. Ну что ж, не хочешь говорить правду, сейчас мы тебя немного кольнем, — Николай подбросил нож и профессионально поймал его.

— Правду говорю! — завопил мужик.

— Не ори, говори спокойно, вот когда начнем операцию по превращению тебя в бабу, рот заклеим, тогда и ори себе на здоровье. А это почти не больно, там у тебя одну связочку, жилку, перережем — и ты уже не мужик. И будут тебя, милый, «петушить» везде, где ты появишься. На зонах, я имею в виду, понял? — Тот только кивать мог, так напугала его открывшаяся перспектива. — А теперь вернемся к женщине. Так зачем душил?

— Он сказал, если мента уделаем, баба — наша. Делайте, сказал, что хотите.

— Кто он?

— Пахан.

— Зовут как? Ну, погоняло?

— Не знаю.

— Незнакомый человек, о котором тебе известно только то, что он — пахан, пришел к тебе и велел «замочить» мента и забрать себе его бабу? И вы с этим пошли? Да никогда не поверю. Не мог чужой пахан вам приказывать. Кто-то другой вам приказал его слушаться, так?

Долго молчал мужик, со страхом поглядывая на играющий нож в руках Щербака, потом вздохнул и сказал:

— Не он приказывал. Он к Вахтангу приходил, и Вахтанг велел его слушаться.

— Кто такой Вахтанг?

— Ну, ты даешь!

— Не ты, а вы. Со мной на «вы» разговаривай, усек? — И Щербак аккуратно, кончиком ножа, провел у того по носу, не оставив и следа. Но прикосновение смерти Долгий почувствовал.

— Вахтанг всех «крышует». Говорят, и ментов, и прокуроров, и власти, и банки, и обменники валютные, и… да все в городе.

— А вот это уже интересно, — сказал Антон и посмотрел на Щербака: — Мои ребятки, — он кивнул себе за спину, — тоже на Вахтанга ссылались. Ну, те, которых я взял вчера, — Антон показал кулаком, как закручивают гайку. — А насчет города — это ты соврал. В Южном округе — куда ни шло, ну, в Центральном — вполне возможно, в «Хамовниках», во всяком случае. А в городе? Нет, не верю! Ну-ка, Савел, только правду! От Вахтанга приезжал не Копыто?

Тот посмотрел со страхом и кивнул:

— Он. А откуда те… вам известно?

— А ты только что нам и сказал. Вон, — он кивнул на диктофон в руке Щербака, — все уже записано. Так что не кипешись. Вы нам только что сдали Вахтанга, и он вам это дело не простит. А с Копытом я знаком. Как он, ничего у него не болит?

— Не знаю. Он приехал на машине…

— Зеленой «девятке»? — спросил Антон.

Тот уже с суеверным страхом смотрел на Антона. Ведь именно его и велел «замочить» Вахтанг, передавший свой приказ через Копыто.

— Ну… Привез этого… пахана, показал и сказал, чтоб работали. А пахан адрес дал, сказал, как выглядит мент. Как — его баба…

— Смотрящий, что ли, этот ваш Вахтанг? — спросил Щербак.

— Не знаю. Но он у нас главный. Его приказ — закон.

— А где вы с ним встречаетесь?

— А нигде. Приезжают от него и говорят: Вахтанг велел — и все, ослушаться нельзя. Копыто приезжает.

— Ох, какой страшный! А чем он занимается, Вахтанг-то ваш? — снова спросил Щербак.

— Никто не знает.

— Ну да, привидение…

— Мысль есть, — сказал Антон и кивком предложил выйти.

Они вышли в коридор, оставив дверь приоткрытой.

— Ты понимаешь, какая штука получается, Коля? Те мои «кидалы», которых мне назвал после убедительной просьбы Борис Краснов, он же Копыто, завязаны тоже на Вахтанге, так я теперь понимаю. А водительское удостоверение Краснова я передал Петьке Щеткину, чтоб разобрался с обменниками. Так что найти Копыто труда ему не составит. Итак, мы имеем на сегодня пятерых, сдавших нам Вахтанга. Может быть, не тянуть, а записать показания и передать их в МУР, чтоб, наконец, разобрались с этим Вахтангом, учитывая и сегодняшний инцидент?

— А что ты ему пришьешь? Он скажет: ничего не знаю. Он же их не видел. И они его. Мало для задержания.

— Жаль, конечно, что у меня вчера диктофона такого не было, я бы записал их признания. Но меня ж время поджимало, и наши дамы… Впрочем, это неважно, те, все трое, будут отрицать, что упоминали Вахтанга, но тогда откуда мы про него и Копыто знаем? И кто-то из Акимовых Вахтанга «какого-то» упомянул. Видишь? Я думаю, этот созрел, можно его развязать, пусть забирает брюки и руками их поддерживает. Я в каком-то кино видел: смехота! Ну, и пишет пусть о том, что уже на диктофоне имеется, может, еще чего добавит… А с Егором еще работать и работать. Он так просто не расколется. Эх, дали б его мне в руки, хоть на пару часиков! Он бы пел соловьем! Но ведь это на нас можно следы оставлять, а на них нельзя, так? А то ведь давление получается?

— Это все понятно, найдется следователь, что кормится у того же Вахтанга, и все наши доказательства, факты и признания этих «убивцев» пойдут коту под хвост. А еще и адвокаты имеют место быть! Этим же ничего не стоит наговорить, как мы их тут казнили, под пытками выбивали показания на того же Вахтанга, который нам почему-то мешает. И ничего ты, брат, не докажешь… Думать надо, — сказал Щербак.

— Ну, так забирай Савела, а я пока немного поговорю-таки с Егоркой, вдруг поймет? Мыслишка одна появилась…

— Поделись… Погоди, о чем они там? — Щербак прислушался и решительно вошел в подсобку. Савел, увидев его, немедленно замолчал.

— Ну, о чем толковище? Выкладывай, Савел. Ты сейчас наденешь портки и пойдешь со мной писать подробные признательные показания. Про Копыто, Вахтанга, пахана неизвестного. Ясно? А с Егоркой сейчас мой коллега поговорит. Наедине, как их учили в одном страшном заведении. И тебе лучше не видеть, и так между ног — лужа. Слабак ты, Савелий. Но только своим чистосердечным признанием ты сможешь спасти себе жизнь. Свободы не гарантирую, но жизнь на зоне — вполне. А если скажем Вахтангу, кто его сдал, он же вас и в камере достанет, судя по тому, как вы его боитесь.

Щербак разрезал ему скотч на руках, кинул брюки, распоротые до мошонки, и велел надевать и придерживать руками. И пока он оденется, Антон посторожит, а Щербак найдет более удобное помещение для допроса. И он вышел.

— Да, — будто бы задумчиво произнес Антон, — хреновое ваше положение, мужики… Вахтанг, так или иначе, узнает от нас, поскольку вы — «темнилы» и сотрудничать со следствием не желаете. Но у нас, кроме вас двоих, есть еще трое, сдавших нам Вахтанга, в том числе и Борька Краснов — Копыто. Он уж точно должен знать пахана. И если назовет его имя и откуда он, мы его Вахтангу не сдадим. Скажем, что это вы признались. Словом, не знаю, как он вас будет наказывать, но что худо вам станет — без сомнений. Пошли, Савел, брюки не урони, там женщина! А ты полежи и подумай, сейчас вернусь. И Антон, держа нож за лезвие, снова ловко воткнул его в пустой верхний ящик…

Концы обрезанного куска ремня, продетого в антабки штанов, Савел сумел кое-как завязать узлом на животе, чтоб брюки хотя бы не падали на пол. И теперь сидел и старательно писал «чистосердечное признание», в котором сообщал о своем желании сотрудничать со следствием. Это уже что-то! Все он записывал так, как и предполагал Щербак, причем его соображения не расходились с тем, в чем в конце концов сознался сам Долгий. И поскольку пока других вариантов не просматривалось, Щербак ему время от времени напоминал: «Не забудь про это и не забудь про то…»

Он уже успел позвонить в МУР, Петру Щеткину, и спросил, где тот вчера провел вечер? Петя начал было с жаром рассказывать, как они с Сашей и Филиппом «застращали» начальника отдела милиции, но Николай не совсем вежливо перебил его, заявив, что утром на Плетнева было совершено новое нападение. Преступники рассчитывали кончить и его, и женщину, но попались сами, а Антон отделался синяком. И теперь эти мужички здесь и «колются». Один уже пишет «чистосердечное». Было бы неплохо, если бы Петр, где-то на протяжении дня, подскочил и посмотрел материалы: есть любопытные факты. Петя обещал подъехать.

Когда Савел заканчивал свою «писанину», вошел широко улыбающийся Антон и спросил:

— Место еще не освободилось? Там мой рвется сознаваться…

— Интересно, — Щербак покачал головой, — с чего это он? А то — в такой «отказ» пошел, «законник», да и только? Чего ты ему показал, что он переменил решение?

Николай понимал, что словом того взять было невозможно, и поэтому Антону наверняка пришлось действовать жестко. Главное только, чтоб тот потом не жаловался на избиения и пытки, применив которые, менты заставили его принять на себя чужую вину. А что здесь какая-то «тайная ментовка», в этом они не должны сомневаться: охотились-то на мента! Но признания под давлением — это потом такая морока для следователя, которому поручат вести дело о нападении, которое можно квалифицировать по статье 119-й Уголовного кодекса Российской Федерации — «Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью». И срок подходящий, до двух лет, если мужики, как говорится, «первоходы», то есть за ними не числятся другие грехи в картотеке МУРа. Но если они есть, тогда уже пойдет как рецидив — двумя годиками не отделаешься. Все это и мог определить, узнать, выяснить майор милиции Щеткин, работающий в «убойном» отделе МУРа.

— А я не показывал, — усмехнулся Плетнев. — Зачем доставлять человеку физическую муку? От этого некоторые люди просто звереют и замыкаются в себе, словно в шоке. Ничего в таких случаях из него не вышибешь. И ножичком я не играл, а только показывал концом лезвия, где у человека какие органы расположены. Ну, нарисовал обычную анатомию, но в нашем, профессиональном исполнении. Рассказал, как нам в Африке приходилось с пленными бандитами разговаривать, а там, ты ж помнишь, такие убийцы были, что этим, — он кивнул на опасливо писавшего Долгого, — и в страшных снах не могли бы привидеться. Те поупорнее были, у темнокожих очень высокий болевой порог, там бей не бей — один хрен. У них и боксеры поэтому выносливее белых. Ну вот. И стал я ему рассказывать, как приходилось получать сведения у пленного, пока тот не отправлялся к предкам. Так что никакого криминала. Популярная лекция о том, что я еще не забыл, какими приемами владею, чтоб и больно было, и не видно. Ведь вот умирает человек от инфаркта, к примеру, а почему инфаркт случился, ни один патологоанатом при вскрытии не скажет. Есть у человека на теле некоторые точки, нажмешь — а он задергался, брык — и готовенький. Это просто знать надо, верно?

Антон говорил, разумеется, для «писателя» Долгого, а не для Щербака, у Николая такая «туфта» не пройдет, но что он знает и умеет, поскольку школа-то одна, было известно узкому кругу заинтересованных лиц. А Савелий не мог не слушать — по ушам было заметно. А еще добавь сюда спокойную интонацию «знающего» человека, который своему «лепить горбатого» не станет, — какая нужда? Вот и получается, что «друг»-то «раскололся», и теперь надо торопиться покаяться первому, неизвестно ведь, что тот мог наговорить? Может, на него, на Долгого, решил вину перевалить? Нет, Долгий моложе на три года, вроде бы как сильнее, но все-таки убийство было поручено Федьке Круглову, как более опытному, а ему, Савелу, сказано было только бабу припугнуть. Чтоб она не помешала Феде расправиться с ментом. Так она еще вцепилась, чуть глаза не выдрала! И об этом написал Долгий. А вот про то, что собирались с ней потом делать, так это — вилами на воде писано. Ничего ж такого не было. Может, просто заперли б ее в ванной и ключ от квартиры в «мусорку» выбросили.

— Ну, давай уж, заканчивай, — неприветливо сказал Антон Долгому. — Очередь стоит. Твой напарник ждет, просится поскорей облегчить душу свою покаянием.

— Записал? — кивнул на карман Плетнева Щербак.

— Ну, а как же, ведь «живая речь» — лучшее свидетельство отсутствия применения насилия, — выдал он умную фразу, от которой Щербак чуть не поперхнулся.

— А ты про какой эпизод ему рассказывал? Я знаю?

— А я не помню, по-моему, да. Это когда мы того бандита Мбвангу, ты его видел, по-моему, — не без труда произнес чужое имя Плетнев, — над змеиным гнездом за ноги подвесили, а ручки за спиной связали. Своим вроде ведь был он для этой дряни ползучей, а испугался, все нам рассказал, как на духу! Там же, ты должен помнить, змеи какие, просто жуть — ядовитые, особенно эти… аспиды.

— Ну да, «серпенсы» мы их у себя называли, — проявил высокое знание Щербак, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться уже от таких серьезных «воспоминаний».

— Вот-вот, они самые… — Антон тяжко вздохнул. — Помнишь, сколько они народу нашего, неопытного еще поначалу, положили? И главное, загнулся бы сразу, и дело с концом, а то ведь человеку мучиться приходилось, пока лапти отбросит, — кошмар, как вспомню. И сыворотки у нас же, — помнишь? — не было поначалу… Да, неразумно командиры поступали. Но уж, а кто выжил… да? — Плетнев злорадно засмеялся.

Дело было не в том, знал или нет Долгий зоологию, а в том, как он почти лег грудью на стол, словно Плетнев предполагал прямо сейчас начать и над ним новую, совсем жуткую пытку. А по рассказам подельников он наверняка знал, если и сам не участвовал, что вывезти трупы и спрятать их, чтоб не сразу нашли свои же менты, для таких, как эти спокойные, хладнокровные убийцы, — не проблема.

— Ну, так он-то что? — серьезно спросил Николай.

— Как орешек. Хрусть, и ядрышко наружу! Будто у белочки на зубах. Сейчас этот закончит, приведу Круглова, тоже сядет за «чистосердечное». Но он еще колеблется. Вот и почитаем потом, кто кого ловчей валить станет, ага?

— Ага, — в тон ему ответил Щербак, а потом спросил так тихо, чтоб Долгий мог подслушать, а не услышать: — А у тебя чего-нибудь осталось? Ну, ты понял?.. Пиши! — грозно рявкнул на «писателя». — Нечего, понимаешь, уши оттопыривать!.. — И опять повернулся к Антону.

— На полшприца, — отчетливым шепотом ответил Плетнев.

— О чем речь? — улыбнулся Щербак. — На целый взвод хватит еще…

Невинный, вроде бы разговор, а у Долгого заметно рука задрожала. Нет, этот — не из «отмороженных». А вот второй? Николай взглянул на Антона с вопросом в глазах. И тот поморщился правой стороной лица, что можно было понять, как «колется», но очень неохотно. Другими словами, сводить их вместе сейчас было бы неразумно. Проще прочитать одному фрагменты из показаний другого. Это сильнее действует, тем более когда один из подельников уже готов «заложить» коллегу. Тут уж «раскол» неминуем. То есть когда этот закончит писать, надо его заткнуть в одну из глухих кладовок, — их в помещении, официально взятых агентством «Глория» в долгосрочную аренду, было две. И в разных концах двух совмещенных трехкомнатных квартир. Поэтому один другого слышать не сможет.

— Слушай, я чего подумал? — остановил уходящего Плетнева Щербак. — А чего мы Петра ждем? Чтоб он этих вот у себя «пробил»? Загляни-ка ты к Максу и попроси его «пошарить», он знает, как этот делается. На вот их паспорта, и пусть Макс пробьет по картотеке. Они оба не московские. — Николай посмотрел прописки. — Ха! Представь, знакомые! Подольская «пехота». Значит, интересы Вахтанга могут быть и в Подольске. Скорей всего, там он и известен больше. Ты скажи об этом Максу. Я ему еще вчера поручил, наверное, уже раскопал что-нибудь. И пусть еще в «секреты» подольского УВД «залезет», наверняка эти там «засвечены». А в столицу, получается, на заработки подъезжают? Да? — Николай уперся колючим взглядом в Долгого.

Тот помолчал, не зная, как сказать, чтоб выглядело безобиднее.

— Не, нас вызывают. Копыто…

— И это пиши, да побыстрей, видишь, у нас уже времени возиться нет. Скоро за вами приедут, заберут. Только Вахтанг, я думаю, все равно узнает, где вас будут содержать, и кинет «маляву», чтоб убрали. Поэтому повторяю: чтобы у нас была причина вас не сдавать ему, пиши только правду. Сейчас еще пойдешь, отдохнешь, а Федька станет писать. Или я за ним буду записывать ответы в протокол дознания. Но это уже не будет чистосердечное признание. И если у вас не совпадет, ну, сам понимаешь, сорок лет, не мальчик…

Долгий усиленно закивал: он действительно был не мальчик.

Глава четвертая Рецидивисты

Петр Щеткин профессиональным взглядом быстро пробежал показания взятых с поличным преступников. Эти показания — и чистосердечное, и выдавленное в ходе допроса, сходились лишь в одном: в том, что они получили указания от Копыта во всем исполнять требования неизвестного им пахана, а также в том, что явились по указанному им паханом адресу, но выполнить задание не успели, потому что их «вырубили» те, кого им было приказано убрать. Ну, женщину не убрать, а… изолировать, чтоб не мешала.

«Добрый» Долгий утверждал, что никакого «баловства» с ней они бы не допустили, просто не успели бы. Потому что после убийства мента сразу набежала бы и милиция, и прокуратура. Значит, «ноги делать» надо было раньше, как это сделал пахан. И привез он их на черной «восьмерке» — «Ладе», номер которой они и запоминать не стали.

А вот «злой» Круглов не стеснялся. Он заявил, что в случае удачного завершения операции они вполне могли забрать бабу с собой и увезти ее на машине пахана куда угодно, да хоть в Подольск, где своих «хат» у них хватает. Как и любителей «свежатинки». И говорил он все это, не стесняясь и, словно бы, не боясь того, что за подобные намерения суд обязательно добавит ему к тому сроку, который он уже заслужил. На что он рассчитывал, неизвестно, но стоял на своих показаниях твердокаменно.

Расходились же они в главном, ну, не считая женщины, которая в принципе тоже должна была стать их жертвой. Долгий знал, чьи указания он выполнял, и назвал Вахтанга как самого главного, и то же самое знал и Круглов, которому пахан и велел действовать против мента. Свою же роль Долгий сводил, по сути, к стоянию «на атасе». Ну, вот, еще утихомирить женщину, а потом смыться на машине пахана, которая стояла во дворе. Ему было понятно также и почему сбежал пахан. Требовалось проделать операцию тихо. А тут и с трубой не получилось, и баба, будь она неладна, так заорала, что наверняка весь дом слышал. А почему никто не выскочил на помощь? Обычное дело: страх. А тот, кто вышел, оказался сам ментом и товарищем их намеченной жертвы. Где ж с двумя-то справиться?

Вопрос хоть и риторический, но был поставлен, по существу, верно.

Круглов же показал, что никого убивать они вообще не собирались. Требовалось немного «наказать» того, кто нанес серьезную обиду пахану. А с кем он там договаривался, ему неизвестно. Ни про какого Вахтанга он не знал, в первый раз услышал это имя во время допроса Долгого. Причем назвали его сами менты, настаивали на этом. А двое каких-то «кидал», якобы тоже назвавших имя Вахтанга, от лица которого они действовали, ему незнакомы, и поэтому говорить о них он не может. Ну и так далее, все в одном ключе.

— Как тебе нравится? — спросил Антон, которому так и не удалось, в сущности, доломать Круглова. Тот уже начал сдаваться, но, вероятно, Плетневу помешала та пауза, которую он сам же невольно и предложил, выйдя на короткое время из подсобки. Значит, бандит успел опомниться и понять, чем грозит ему сдача Вахтанга. Хотя, впрочем, такая его точка зрения дела не меняет, Вахтанг отомстит каждому, кто на него сослался, это бесспорно. Или на кого покажет милиция? Так получается?

В общем Щеткину картина была ясна, и он позвонил на Петровку, чтобы прислали оперативную машину для перевозки задержанных.

— Куда ты их? — спросил Плетнев, который сожалел, что ему не удалось доиграть партию с Кругловым. Надо было сменить тактику и сделать больно. Не хотелось, чтоб потом на «Глорию» кивали. Адвокаты этот ход очень любят применять в суде, в самый неожиданный момент, — избиения, давление, изощренные методы. Ничего не поделаешь, они тоже свой хлеб зарабатывают.

— Я с начальством перемолвился, в общих словах ситуацию описал. Предложили в наши «Петры», по камерам.

— Правильно, вместе их не надо. А с Красновым у тебя что?

— Пробили, есть такой, погоняло Копыто. Из-за кулака.

— Я видел, но ему не повезло, мой оказался проворней…

— Документы правильные, без подделки, — и права, и техталон. Трудится в поте лица своего старшим охранником в Подольске, на машиностроительном заводе. В настоящее время находится в отпуске. Дома проверили, не бывает в последнее время. Соседи говорят, что, возможно, уехал к родственникам в Украину.

— Зацепочку-то хоть какую-нибудь оставили?

— А ты как думал? — улыбнулся Петр. — Сейчас валютные обменники района взяли под контроль. Но это, сам понимаешь, хлопотное дело. Народу-то мало. Работаем вместе с командой ОБЭПа.

— А эти двое, что в Прокудинском переулке, над «аптекой»?

— И этих двоих дома не оказалось. Машины тоже нет. Вряд ли смылись. Ты ж говорил, у них там целый склад в квартире? На легковой не вывезти. Ну, посмотрим, тоже держим под наблюдением. Вот и все, что могу сказать. Немного, но когда появятся материалы на этого непонятного Вахтанга, думаю, дело пойдет скорее. И, самое странное, когда «пошустрили» среди уголовной братвы, те как воды в рот набрали. Неужели такой «авторитет», и у нас под боком, а мы ничего и не знаем? Странно. А может, это «поручик Киже»? Веселый розыгрыш? Компания «весельчаков» таким образом крупные «бабки» гребет? И никто и никогда этого мифического Вахтанга не видел? Вот такие сомнения закрадываются.

— Ну ладно, будем ждать, — подвел черту Плетнев и пошел к Максу в его мрачный, подвальный отсек, заставленный компьютерами и где великий «бродяга» творил чудеса, взламывая такие «пароли», что спецы и из МВД, да и из ФСБ только головами качали. Был тут, конечно, некоторый противозаконный момент, но, во-первых, Макс никогда ничего не делал такого, что причинило бы вред правоохранительным органам, а во-вторых, те и сами, зная таланты Макса, нередко прибегали к его помощи в безвыходных ситуациях. И, в этом смысле, сохранялось некое статус-кво, устраивающее обе стороны.

На приход Плетнева «бродяга» отреагировал мрачно. Вокруг него валялись пустые пакеты из-под чипсов и сильно пахло кофе, который тот «глушил» едва ли не литрами, такая у него и чашка была — великанская. И все это являлось следствием особого волнения, когда «великого хакера» преследовали неудачи. Он даже не посмотрел на вошедшего. Но пробурчал в ужасную свою бороду, усыпанную крошками:

— Ни в одном приличном досье нет этого вашего Вахтанга! Что прикажешь делать? Куда еще лезть?

— Если б я знал, старина, — печально вздохнул Антон. — Но, по всем статьям выходит, что личность он в криминальном мире известная. Его по-настоящему боятся, понимаешь? А где он и, главное, кто он, никто не говорит. Даже имя произносить не хотят. Чем же он их всех запугал? Но что запугал — точно. Увидеть бы, я б ему, мерзавцу, своими руками свернул бы шею. Как куренку!

— Иди, воюй там, а? — неприветливо отозвался Макс. — Без тебя тошно. Такое со мной в первый раз…

— Ладно, пойду, спасибо… Там Всеволод появился, они чего-то с Сашкой обсуждают. Пойду спрошу, что ли…

Он вышел, не договорив. Вернее, договорив про себя, молча. О том, что осточертели ему все эти бабы, что совсем он запутался, а сына видел в последний раз чуть ли не неделю назад. Тот скоро перестанет узнавать отца. А об уважении вообще речи нет… И собственную квартиру на московской окраине уже давно запустил, практически не бывает там, поскольку Васька давно уже находится под присмотром Ирины, а Саша, надо отдать ему должное, покончил со своими сценами ревности и к постоянному присутствию в своей квартире сына Плетнева, кажется, привык. Ну и слава богу…

Из кабинета Голованова вышел Турецкий. Увидев Антона, поманил его пальцем, и они вышли на улицу: значит, хотел сказать что-то важное, но чтоб не для всех.

— Слушай, Антош, — без предисловий начал Александр Борисович, — тебе придется недели на две, максимум, что-то предпринять с Васькой. Может, попросишь кого? Ну, из… баб-то у тебя за последнее время как-то, смотрю, прибавилось.

— Я понял, Саша, — Плетнев понурился и пожал плечами. Ну, конечно, надоел…

— Ни черта ты не понял. Я хочу съездить с Иркой к дочери. Ну, ты знаешь, Ника — в Лондоне, в Кембридже учится. И в этом году не приезжала, своя жизнь у бывшего ребенка. Ничего не поделаешь, растут они быстрее, чем мы хотим. И вырастают, а ты не замечаешь… Ирка соскучилась, я же вижу. А потом я тебе открою одну тайну, разглашать которую совсем ни к чему.

— Да, Саш, о чем ты?! — чуть не возмутился Антон.

— Я — о чем? — он ухмыльнулся. — Сегодня Ирка созналась: она уже на пятом месяце, понимаешь? И если мы теперь не слетаем в Лондон, то больше она туда с пузом, которое теперь начнет расти не по дням, а по часам, к дочери не съездит. И — все. Ясна картина? А потом я еще принял участие в судьбе соседской девочки. Ее наши славные чиновники не хотели отпускать в Сорбонну, в колледж. Она выиграла какое-то количество олимпиад, что ли, короче, персональный вызов и предложение продолжить учебу во Франции. Да, по-моему, ты в курсе этой истории, чего я, на самом деле?..

— Знаю в общих чертах. Так она при чем?

— Я ж ее пробил через свою… знакомую, которая у президента сейчас в советниках по культуре бегает, представляешь?

— Ну, Саш, у тебя связи!

— Это еще от Питера Реддвея. Ну, из Гармиша. Ты с ним не знаком, приедет — познакомлю. Суть не в том. Я матери этой Люси, Людмиле, пообещал сам отвезти девочку в Париж, — все равно по дороге, — и сдать на руки Марго. А уж она постарается, чтобы девочку хорошо встретили и устроили в колледже. Это ж важно, правда? А пока нас не будет, ты можешь у нас пожить с Васькой. Может, Катя вам окажет помощь?

Плетнев поморщился, и Турецкий живо отреагировал:

— Что, кончились у вас отношения? Ну, ты — артист! В общем, поговори с Ириной, как сделать лучше — и решите. Надеюсь, не возражаешь?

Антону показалось, что в интонации Турецкого промелькнула ирония. Это — «не возражаешь?». Как будто он мог возражать! Но опять что-то нехорошо складывается…

— Саш, ну, как ты можешь говорить? Я и так благодарен вам, должник по гроб…

— Слушай, ты чего? — поморщился Турецкий. — С этими бабами совсем плохим стал? Я тебе про Фому, а ты про Ерему! При чем здесь благодарность какая-то? Гробы еще придумал… Ты можешь, — он затряс пятерней перед носом Антона, — организовать хоть одну из этих баб позаниматься с Васькой? Его ж нельзя оставлять одного. Так, между прочим, и сына потерять можно!

— Да думаю я об этом, — раздраженно ответил Антон. — Не получается никак.

— Ну, сам сиди. Какой разговор? Поговори с Севой, пусть найдет тебе дело попроще, не связанное с большой затратой времени. Подумай головой-то! Ну, е-мое! Две недели всего. А почему с Катей-то поругались?.. Ох, Антон, и характер же у тебя! Элку организуй, что ли… Ах да, она ж работает… Не тех баб собираешь, друг мой, — нравоучительно заметил Турецкий.

— Слушай, — вдруг обрадовался Плетнев, — а эта женщина, чью дочь ты повезешь?.. Она не может?

— Возможно, взялась бы, да только там тебе уже делать нечего.

— Почему?

— Потому что. Я попросил Филиппа помочь. Он сделал. И между ними, полагаю, что-то вспыхнуло. Ну, как у тебя с той… у которой деньги увели. Я не знаю, что там и как, но не советую, Динка — баба отличная. Сам со слезой ушел в сторону. Вот так. Думай, три-четыре дня у тебя есть, а дальше один будешь действовать.

— Спасибо, Саш… Я хотел, если важных дел не предвидится, на квартиру съездить, хоть посмотреть, что там и как, не сгорела ли?

— Спроси у Севы, по-моему, ничего… Да, кстати, у тебя по поводу Вахтанга по-прежнему никаких мыслей?

— Нет. Макс уже взвыл. Впервые, говорит, такая «лажа». Нервничает, кофе литрами глотает, весь утонул в своих чипсах, кошмар…

— Задачка непростая, но… попробуем что-нибудь…

Турецкий открыл дверь и вошел первым в приемную. Антон еще постоял на улице. Что-то он не понял в последней фразе Саши… Попробуем… что-нибудь? А чего пробовать-то? Странно, смысл, определенно, какой-то был, а вот какой, не мог постичь Антон.

* * *

Серый человек, которого наверняка не узнал бы Плетнев, точнее, узнал бы его машину — черную «восьмерку», не больше, внимательно наблюдал за «тойотой» Антона. Зная, что тот уже засек его машину, «серый» не спешил, отставал на четыре-пять машин от объекта своего внимания. Плетнев подъехал наконец к своему дому на Мурановской улице, в Бибиреве, и не поставил машину на свое место, а бросил ее у подъезда, как будто не собирался здесь надолго задерживаться. Но запер машину, проверил ручки и вошел в подъезд. «Серый» быстро уехал.

Так же торопливо он выскочил на МКАД, по кольцевой промчался до Дмитровского шоссе и, свернув направо, из Москвы, довольно скоро доехал до своей старой дачи, которая находилась в районе железнодорожной станции «Новодачная». Здесь у него прятались братья Акимовы, которым дядя Миша, — так он велел им называть себя, — сказал, что их ищут и менты, и Вахтанг. Каким-то образом, может, Копыто «стукнул», тот узнал, что они назвали его тому менту, который их избил и забрал деньги. И теперь милиция начала его активный поиск. Словом, надо срочно заехать на квартиру, забрать там все, что вместится в машину, из наиболее ценного, и снова возвращаться сюда. А здесь уже засесть прочно, пока шум не успокоится. Это для них единственная возможность уцелеть.

Короче говоря, думать уже некогда, — в путь!

Спустя час с небольшим они въехали во двор дома в Прокудинском переулке.

— Проверить надо, нет ли здесь ментовской засады. Вы посидите, а я аккуратно посмотрю.

Дядя Миша набрал код и стал пешком подниматься по лестнице. При этом он осторожно оглядывался, но присутствия ненужных людей не обнаружил. Оставалась дверь.

Он тщательно обследовал ее, зная ментовские штучки из рассказов опытных домушников, с одним из которых познакомился на зоне в Мордовии. Тот, вспоминая свои похождения, поучал малоопытного в таких делах Михаила: гляди, мол, если квартира «засвечена» ментами, там обязательно должен остаться их след. И рисовал в воображении, какими они бывают.

Так и есть, вспомнил Михаил поучения того вора, сменившего «масть» и осужденного за убийство с изнасилованием, заметил он тонюсенький проводочек, протянутый от нижнего торца двери к дверному косяку. Совсем незаметный, если ты не знаешь, что и где надо искать, и если пальцы у тебя огрубели от тяжелой физической работы.

Ну вот, все ведет к удаче. Он подумал, что вряд ли засада ожидает в квартире, раз установлена сигнализация. Но действовать надо стремительно. И он вернулся к машине. Сел, вывел ее на улицу. На вопрос зачем, — доходчиво объяснил:

— Я же сказал: брать только самое ценное и необходимое для жизни на даче еще в течение минимум двух-трех недель. Ну, исподнее, чтоб не завшиветь, деньги там, другие ценности, которые могут изъять при обыске.

И последнее условие выдвинул: в квартире им можно пробыть не более трех минут. Дверь, по всему видно, поставлена на скрытую сигнализацию, и милиция прибудет на место не раньше, чем через пять минут. Это уже из его опыта. Так что действовать быстро, он тоже поможет им, своим замечательным кабанчикам, как ласково называл братьев про себя Михаил. Но им, разумеется, об этом не говорил. Не должен человек знать своей судьбы.

И хотя уже им было известно, что наружное наблюдение отсутствует, а видеокамеры дядя Миша при осмотре не обнаружил, мешкать нельзя. Как войдут, сразу один — в комнату, другой — на кухню, там, в банках для круп они хранили свои деньги. И через две минуты оба должны быть в прихожей.

В общем, план разработали, вспомнили, где что лежит, чтобы обойтись без поисков, и, соблюдая осторожность, пошли. Спокойно, не торопясь, не нервничая. Дядя Миша лично следил, чтобы братья не нервничали: успокаивал, говорил, что для него это — обычное дело, нервы тут только мешают. Главное, держать себя в руках и не расслабляться. Провожая своих милых кабанчиков, дядя Миша вспоминал свои прошлые дни…

* * *

Жизненный случай, который привел на нары барака в зоне «строгого режима» того, бывшего «домушника», был поучительным и долго обсуждался среди осужденных: правильно или неправильно поступили паханы, вынеся свое решение…

Ну, жил да был веселый парень, «брал» квартиры ювелирно, знал механизмы многих, если не большинства секретных замков. То есть для него они просто не представляли секрета, а разница между ними была лишь во времени затраченной работы. Ни о какой смене «масти», как говорят блатные, и не помышлял. Работа радовала, денег хватало на любые причуды, включая женщин, — живи да радуйся, пока не поймали. Но он верил в свою удачу. Одним словом, он сам называл себя «фартовым мужиком».

И все бы так продолжалось, если бы однажды с ним не приключилась одна печальная, даже трагическая история.

Сначала он изменил основному своему правилу: не работать там, где живешь. Но уж больно случай подвернулся удачный, не использовать его никак было невозможно, ноги, что называется, сами несли в чужую квартиру соседнего дома с тем, где парень вырос на глазах соседей и превратился во вполне взрослого и серьезного сорокалетнего мужика. Не знавшие о его «профессии» соседи считали его приличным и деловым бизнесменом. Да и время пришло такое, что «деловые» сразу оказались на поверхности, по их успехам или неудачам остальные собственные жизни мерили. Так вот Родя, он же — Родион Мешков, говорили, сам сделал свою карьеру: ишь, как одевается, на какой машине раскатывает, какие женщины с ним!

И тут, словно надоело его судьбе с ним возиться, поставила она его перед выбором…

Короче, «взял» он шикарно отделанную, новую квартиру, в которой солидный мужчина, примерно его же возраста, проживал с красавицей-женой. Баба была, конечно, на загляденье. Муж — весь день в своем бизнесе крутится, она — не рожавшая еще и не знавшая никаких забот, занималась собой. Бутики всякие, выставки, загранпутешествия и отдых. Красивая, содержательная жизнь. И нарушил ее Родион.

Он вошел в квартиру посреди дня, полагая, как он уже замечал, что хозяйка вернется только под вечер, а хозяин — тот вообще ближе к полуночи. Поэтому и торопиться не стал: работал вдумчиво. Не хватал первое попавшееся, разобрался, где что, отыскал даже сейф домашний. Но, увидев сигнализацию, решил не трогать, от греха, как говорится. И, тем не менее, пару хороших сумок он наполнил. Еще раз осмотрелся и решил уходить. Причем план был таков: выносить не через подъезд, где его могут засечь знакомые и запросто поинтересоваться, куда это он собрался с полными сумками, в которых «челноки» товары возили. И вообще, не ошибся ли он, дом-то его по соседству. Ну, а там — слово за слово, и сгореть можно. Нет, он предварительно снял замки с чердачных люков, чтобы сразу унести сумки наверх, закрыть люк, а ночью, через второй, вернуться за вещами. План вроде нормальный…

Он уже поднял сумки и собрался выходить, когда услышал, как поворачивается ключ в замке — с той стороны. Сориентировался мгновенно: одну сумку — под стол, накрытый каким-то покрывалом, вторую — рядом со шкафом. А сам встал и затаился за большой плотной шторой окна.

В комнату быстро и раздраженно не вошла, а почти вбежала красавица и, злясь на что-то или кого-то, стала сбрасывать с себя верхнюю одежду. Потом, вроде успокаиваясь, продолжала свой стриптиз медленнее. У Родиона будто что-то оборвалось внутри. Вот она — вся голая, сучка, и перед большим зеркалом красуется — туда, сюда поворачивается.

Ему бы удержаться, подождать, пока она в ванную уйдет — день-то жаркий, взопрела, поди, — и тихо самому удалиться, можно и без сумок — голова дороже. Но словно бес какой-то вселился. И мужик не вынес такой пытки. С ревом он выскочил из-за шторы и кинулся на женщину, а она от неожиданности онемела и даже не пыталась оказывать сопротивление. Он повалил ее на пол и, извиваясь от нетерпения, вошел в такой раж, что сам уже забыл, где находится и что делает.

Но она пришла в себя и заорала! Стала бить его кулаками, царапаться, кусаться и снова орать на весь дом. Надо было одновременно и рот ей зажимать ладонью, и когти ее удерживать, чтоб морду не разодрала, — сильная сучка-то оказалась, — и дело свое жаркое делать. Потому и другого выхода у Роди не осталось, как немножко придушить ее, чтоб притихла, и он смог бы наконец осуществить до конца свое испепеляющее желание, каждый раз возникавшее, когда он наблюдал ее из окна, медленно вынимающую свою длинную ногу из машины. Он почти зверел в такие моменты. И вот же — сбылось, так теперь и выхода другого нет, чтоб ее утихомирить, не бить же головой об пол! А то, что делал он, вовсе не казалось ему изуверством или зверским насилием, — да что ей, впервой? Небось, кроме мужа, и других мужиков имеет, оттого, небось, и злилась, примчавшись, что сорвалось у нее где-то. Иных мыслей у Родиона просто не было.

Но он заметил другое: когда маленько сжимал ей шею, она переставала сопротивляться, зато дергалась так, что страсть в нем вскипала с новой силой, и он уже терял самообладание, все чаще сжимая и сжимая ее горло.

Он взял свое и отвалился в сторону, но она-то не шевелилась. И когда он наконец пришел в себя и посмотрел, чего замолчала, вот тут испугался: мать честная, да неужели?! Точно, пребывая в одурении, он «пережал», задушил красавицу, и сам того не заметил…

Какой же страх на него сразу навалился! Какой дикий ужас!

Он понял, что надо немедленно линять. Не до вещей уже. И ее трогать нельзя, пусть так и лежит. Может, решат менты, что она любовника к себе привела, а тот садистом оказался, вот и поплатилась… бедная…

Ушел Родион тогда через технический этаж и во двор вышел через соседний подъезд. И на беду свою сразу наткнулся на соседскую бабку, которая знала его еще маленьким. Та и в разговоры: что да как? А чего в этот дом заходил?

Отговорился тем, что зашел к приятелю, а того на месте не оказалось. Только и бабка ведь была не промах, все свое: а кто ж тебя, милок, исцарапал так? С кошкой воевал?.. Ну, пошутили и разошлись. Но на сердце у него было неспокойно. Хоть прямо уезжай!.. Решил подождать развития событий. И они развернулись не в его пользу…

Поздно ночью, видно, вернулся муж, увидел кошмар в комнате и немедленно вызвал милицию. Понаехало ментов! Машина за машиной — и все с мигалками. Во дворе — как днем. Оказалось, тот мужик был большой шишкой, чуть ли не депутатом каким-то. Вот менты и старались. И, странное дело, привезенная ими с собой собака сразу «взяла след».

А Родион и забыл, что делал всякий раз, выходя из «отработанной» квартиры. Да еще и на техническом этаже свои следы оставил.

Потом начался опрос жильцов: кто что видел. Встряла и та бабка, что днем Родиона видела. Да оно и как иначе-то? Вон какие ужасы соседи рассказывают! Изнасильничал и удушил красивую, молодую женщину. К тому же еще и беременную. Одним махом две жизни уничтожил.

Он все это видел из окна. И понял: пора бежать, зря тянул! Но бежать не успел: ментовская собака оказалась проворнее, прокусила ему ляжку, а дальше — известное дело.

Муж той несчастной объявил, что не даст жить подонку, даже если суд отправит его на длительный срок. А к расстрелу уже не приговаривали, значит, вплоть до пожизненного.

Однако адвокат, назначенный для защиты, оказался дошлым не только в законах, но и в медицине, во всяких психиатриях, душевных отклонениях. Хорошо, что судебные заседания проходили в закрытом режиме, а то от присутствующих в зале и ему бы крепко досталось. Но такова уж адвокатская доля: защищай, кто бы ни сидел на скамье подсудимых, это — твой долг, а не желание. Словом, он постарался доказать, не снимая тяжкой вины со своего подзащитного, что трагедии бы не случилось, если бы женщина фактически сама не спровоцировала Мешкова совершить над ней насилие. Раздевалась в присутствии мужчины, не зная, что он видит каждый жест ее, — а она все же сперва разбросала и потом аккуратно сложила свою одежду на диване и рассматривала себя в зеркале. Только теперь сообразил Родион, что она хотела увидеть… «Да если б он знал!» — уговаривал он себя и адвоката, в подробностях описывая свое физическое и душевное состояние в те минуты при виде такой сумасшедшей картины…

Вот на этом и построил адвокат свою защиту.

Приговор у женщины-судьи тянул на пожизненное. Но стараниями адвоката, ссылавшегося на мнение психиатров, Мешкову присудили, как насильнику и убийце беременной женщины, совершившему преступление с особой жестокостью, по признакам статьи 105-й пункты «г» и «д», все же снизили планку до двадцати лет. С чем он и прибыл в Мордовию.

Михаилу, уже «тянувшему» свой срок и не вдававшемуся в подробности убийства, совершенного Родионом, этот мужик на первых порах как-то даже приглянулся. Вот тогда тот и начал делиться своими профессиональными секретами, понимая, что до конца срока не дотянет. А так, может, кому его опыт и пригодится.

Михаил-то ведь тоже не считал себя убийцей, хотя совершил двойное убийство: жены и ее любовника, которых застал в собственной постели, возвратившись из рейса — дальнобойщиком был. А сын в это время гулял на улице, выставили они его, чтобы не мешал развлекаться, падлы! Объясняй не объясняй, но, как ни старался приставленный к Рогову адвокат, никакого снисхождения преступнику оказано не было, и он получил свои пятнадцать «законно».

Все, казалось бы, судом и приговором закончилось и для Родиона. Убийца приговорен. Но не успокоился муж убитой. Он в самом деле был «шишкой» и, как все крупные бизнесмены, внезапно выскочившие из небытия, имел свои тайные связи с криминалом. Он встретился с одним из бывших знакомых, стоявшим на иерархической лестнице криминального мира на довольно высокой ступени, и пожаловался ему на непростительное мягкосердечие судьи, да к тому же пожилой женщины! Старый знакомый понял его и пообещал исправить несправедливость.

Собственно, «исправление» произошло почти год спустя — вот ведь сколько времени вдовец копил свою месть! Мешков уже успокоился и равнодушно тянул свою «лагерную» лямку. И вот тут-то и появилась с воли «малява», где «законники» и «авторитеты», посылая свои искренние приветы «сидельцам», посетовали, что среди них спокойно себя чувствует одна гнида, которая по всем воровским законам должна понести суровое наказание. И все «воры в законе» удивляются, почему «честные паханы» на зоне до сих пор не провели толковища и не вынесли своего справедливого приговора.

И воровское судилище состоялось. Там обо всем говорилось: и о незаконной смене «масти» без ведома «схода» — из домушников переквалифицировался в убийцу, и жестокое насилие вспомнили, и не родившегося ребенка — тоже. И вынесли свой приговор, куда более «справедливый», нежели пожилая судья, кипевшая от негодования, но вынужденная соблюдать букву закона. Да, фактически факт провоцирования имел место…

Родион Мешков, несмотря на все свои невзгоды сумевший сохранить и силу, и здоровье, выслушав приговор, с ним не согласился и стал было объясняться, потом драку завязал, надеясь, что «вертухаи» увидят и спасут от самосуда. Но его скрутили и утащили в темное помещение вроде старого погреба — за бараками. И там наиболее рьяные исполнители решения своего суда, и Михаил оказался в их числе, с большой охотой сделали «свежего мужика» настоящим «петухом». Насильник должен был получить свое. И Михаил, сам убийца, но только покончивший с гнусной бабой, предавшей его со своим любовником, искренне возненавидел соседа по нарам, совершившего подлое насилие над беременной женщиной. Короче, под утро тело Мешкова охрана обнаружила далеко за бараками, в крапиве. У трупа было пробито насквозь горло длинным ржавым гвоздем, и это была работа Михаила, помимо всего прочего зарабатывавшего себе авторитет в ИТУ.

Долго потом обсуждали приговор и исполнение осужденные: следовало или нет учитывать провоцирующий момент! Вот ведь какие «законники»…

Вспомнил конец Родиона Михаил и даже оторопь почувствовал, так нехорошо ему стало. Но чувство мести, которое он уже носил в себе, пересилило все остальное. Сам убийца, он знал, что другой убийца обязательно должен понести такое же суровое наказание.

Ну а «кабанчики»? Так это ж не новость, уходя в побег, воры всегда убеждали бежать с собой какого-нибудь «мужика», которого позже, в случае нестерпимого голода, убивали и тем поддерживали свои жизненные силы. Потому и «кабанчик»…

* * *

Они, полагая, что остались незамеченными, вошли в свой подъезд и без лифта поднялись по лестнице — от лифта всегда много шума. Михаил мысленно перекрестился: он еще верил во что-то? Удивительно. Во всяком случае, ни о каком хладнокровном убийстве в данный момент он не думал: он жестко выполнял поставленную перед самим собой задачу.

Ключом открыли дверь, которую Михаил рванул на себя, и все влетели в прихожую.

— По местам! — скомандовал он.

Федя ринулся на кухню: вытряхивать из банок на пол крупы и вытаскивать завязанные в толстые трубочки деньги. Сергей — в большую комнату, где были сложены коробки с товаром.

С него и начал дядя Миша. Не подкрадываясь, а подходя с озабоченным лицом к Сереге, он негромко спросил:

— Помочь? А то время летит!

— Я сам, — сказал тот, нагибаясь.

Отлично! Левой рукой дядя Миша обхватил его шею, зажав одновременно ладонью рот, и смаху всадил нож с белой костяной рукояткой тому в область сердца. Парень и понять ничего не успел, только дернулся и затих. А дядя Миша аккуратно, без стука уложил его на коробки и пошел из комнаты на кухню. Перед выходом осмотрелся: никаких следов крови на себе не обнаружил.

В кухню он почти вбежал, делая вид, что прислушивается к тому, что происходит на лестнице. Он остановился в пол-оборота к Феде, и ножа с окровавленным широким лезвием тот не видел, полностью занятый тем, что укладывал деньги в черный целлофановый пакет.

— Быстрее! — поторопил его дядя Миша и, поворачиваясь к парню, ловко всадил свое оружие тому в живот.

Федор онемел, глаза его расширились, рот распахнулся, но сказать он ничего не смог. И его пришлось подхватить за плечи, чтоб эта длинная фигура не грохнулась на пол и не наделала шума.

Через секунду, вытерев нож о куртку покойника, дядя Миша достал из кармана удостоверение, на красной корочке которого было написано золотыми буквами «Прокуратура», и сунул его под труп Феди. Он также прихватил с собой целлофановый пакет — для поиска остальных денег времени уже не было. Бывший заботливый дядя Миша превратился в Михаила — грабителя и убийцу, только что совершившего рецидив.

До появления милиции, по его расчетам, оставалось не менее трех минут: быстро управились, довольно подумал он. И, выйдя из подъезда, пошел не сразу на улицу, к машине, а углубился в большой двор, чтобы пройти другой стороной. И успокоился только тогда, когда, уже сидя в машине и собираясь трогаться, увидел, как, не снижая скорости, во двор влетела оперативная машина с мигалкой.

Все прошло точно по плану. Можно было теперь, не торопясь, заехать в магазин, чтоб подкупить выпивки и закуски повкуснее, — давно сидел практически на сухом пайке Михаил, экономя последние деньги на бензин для «восьмерки», а теперь можно было и немного «шикануть». Да ведь и помянуть следует усопших, чай все — православные христиане…

Но планы его на этом не кончались.

* * *

Сева Голованов позвонил на мобильник Плетнева.

— Антон, ты где сейчас? Чем занят?

— Да вот, в доме уже второй час убираю. Нежилым пахнет. Не понимаю, откуда столько мусора набирается? Просто ужас. Женской руки нет, вот в чем дело…

— Ну конечно, если… м-да, — Сева проявил благоразумие и не стал колоть Антона его бабами и тем, что сын живет в чужой семье. — Тут только что звонок был непонятный. Звонили из восемьдесят восьмого отделения милиции, ну, ты наверняка знаешь, рядом с выходом из метро «Баррикадная». Чего-то они хотят от тебя. Чего — не сказали, но попросили передать тебе, чтоб обязательно подъ—ехал к ним на протяжении дня. Вопросы какие-то. О чем, не знаешь?

— Так, «Баррикадная»… подожди. Это Красная Пресня, да?.. А чего я там делал?.. А, ну конечно, я ж в Прокудинском был — это два шага от метро, с теми «кидалами» разговаривал! Может, поэтому?

— Не знаю. Ты поезжай, но обязательно позвони потом.

— Хорошо…

Далеко, однако, из Бибирева на Красную Пресню. И, едучи в машине, Антон все гадал, какие к нему могут быть вопросы у милиции этого района? Других дел за последнее время у него просто здесь не было. Но какая-то назойливая мысль все не давала покоя. Что им надо?

Ну, то, что связано могло быть с братьями Акимовыми, это понятно. Интересовал аспект этих вопросов. А вот на это не было ответа. Но в любом случае торопиться надо. Несколько успокаивали две фразы Голованова: во-первых, просили заехать, а во-вторых, на протяжении дня. Значит, ничего у них не горит. Может, действительно посоветоваться хотят…

Он поставил машину у высокого крыльца отделения милиции и поднялся по ступеням, вошел внутрь, обратился к дежурному:

— Здравствуйте, меня попросили заехать к вам. Моя фамилия Плетнев, Антон Владимирович. Не знаете, к кому?

— Идите прямо к начальнику, на второй этаж, вы увидите, — со странной усмешкой сказал дежурный и снял телефонную трубку. Зачем? Позвонить и предупредить? Странно… Но ноги сами несли по лестнице.

Нашел на двери табличку: «Начальник отделения Квасов Илья Ильич», постучал и вошел. В кабинете было несколько человек. Антону показалось неудобным вторжение и он извинился, сказал:

— Я, наверное, не вовремя, я подожду в коридоре. Мне звонили от вас и передали просьбу заехать. Я — Плетнев Антон Владимирович, — повторил на всякий случай.

— Наоборот, — сказал полковник Квасов, вставая, — самое время, мы ждали вас. Проходите, вот стул, — показал на отдельно стоящий чуть в стороне стул. При этом два штатских, вероятно опера, поднялись и пошли к двери, но не вышли, а остановились возле нее, словно бы перекрывая выход, если Антон захочет уйти. А третий остался сидеть у стола. И вот такая позиция уже совсем не понравилась Плетневу. Это что такое? Задержание? А по какой причине? Недоумение, которое было написано на его лице, заставило хозяина кабинета объяснить суть «приглашения».

— Мы хотим получить от вас объяснение, каким образом ваше удостоверение оказалось в квартире двести четырнадцатой дома двадцать пять по Прокудинскому переулку. Можете дать исчерпывающий ответ?

— Мое удостоверение? — удивился Антон. — А посмотреть на него можно?

— Увидите. Ну, так как?

— Видите ли, какая штука вышла… Несколько дней назад я занимался одним делом. В Хамовниках у валютного обменника двое «кидал» с помощью фальшивых милиционеров ограбили женщину на очень крупную сумму, порядка семи тысяч долларов. Деньги были предназначены…

— Это нас не интересует, — полковник поморщился. — Ближе к делу. Как ваше удостоверение…

— Не перебивайте, пожалуйста, я же рассказываю. Короче, надо было срочно найти этих жуликов. И я нашел их, как — теперь не важно, да и вам, вижу, некогда. Я нашел их, приехал к ним, набил им обоим морды, кое-что выяснил, забрал деньги, которые они не успели растратить, и вернул их женщине, та купила лекарства для больного сына. Теперь, собственно, удостоверение. Как вы успели заметить, наверное, это не удостоверение, а чистая липа. Но с фотографией, фамилией, как положено, чтоб могли увидеть и проверить. А предназначено оно для наглых, извините, гастарбайтеров, мелких жуликов и прочей шелупони, которую сам вид удостоверения приводит в трепет. Мы — частное охранно-розыскное агентство и…

— Я вас спрашиваю, каким образом удостоверение попало в квартиру?

— Вы не слушаете? Я только что объяснил. Я был в этой квартире… сейчас посчитаю когда… Сегодня у нас среда, ограбление было в понедельник… Значит, во вторник был. Вчера, в районе, примерно, двенадцати часов дня. Думаю, что пока я занимался жуликами, кто-то очень ловкий, который постоянно преследует меня на черной «восьмерке», поймать не удается, залез в мою машину и вытащил его из бардачка. Потому что я перетрусил все половики в машине и не нашел его. Почему я так думаю? Две женщины, чьи деньги я искал, сидели в машине, и я не велел им выходить. Вернулся, а они гуляют себе! Я почти уверен, что именно в этот момент кто-то и забрался в мою машину.

— А какова цель этого так называемого вора?

— Если б я знал, я бы вам с удовольствием ответил, товарищ полковник. Не знаю, может, подстава…

— Так, а где вы были сегодня?

— В «Глории» с раннего утра. Допрашивал пойманных бандитов. На меня было совершено покушение. Один из них сознался, что действительно получил задание убить меня. Но я вышел не один, а с товарищем, коллегой. И мы их повязали. Допросили, выяснили, кто они и на кого работают, позвонили в МУР, и за ними приехали. Все проверяемо.

— А вот сейчас вы откуда приехали?

— Я попросил разрешения у директора съездить к себе домой, это в Бибирево, чтобы посмотреть, что там делается. Я долго не был там, а сын мой живет в семье коллеги, Александра Борисовича Турецкого. Его супруга и занимается сыном. С моей работой у меня просто не хватает времени, а у них школа — под боком. Но они собираются уехать за границу на пару недель, и Турецкий сказал мне, чтобы я изыскал возможность кого-то приставить к Ваське, но там ничего не получилось. Мне позвонил Голованов и сказал о вашем звонке, я все бросил и приехал. Но, простите, могу я спросить, где вы обнаружили это мое удостоверение? — Антон хмыкнул.

— Я бы на вашем месте отнесся к делу серьезнее, — сказал сидящий у стола хмурый мужчина.

— Объясните, что случилось? Я ничего не понимаю!

Штатский — либо опер, либо из прокуратуры — переглянулся с полковником и, криво улыбаясь, противно так заметил:

— У вас, как мы понимаем, нет алиби на эти два-три часа, которые вы провели в поездках в Бибирево и обратно?

— А зачем оно мне? По времени можно просчитать, и станет все ясно, мне просто некуда было заезжать. Я могу уточнить у Голованова, когда он мне позвонил?

Антон вынул мобильник, но штатский протянул руку и вежливо попросил:

— Будьте любезны, покажите?

Антон передал, но тот, не глядя, сунул трубку в карман.

— Не понимаю, в чем дело? В чем вы меня обвиняете?

— Хорошо, — сказал штатский. — Вы обвиняетесь…

— Вы что, действительно предъявляете мне обвинение? Или только подозреваете? — с сарказмом спросил Плетнев.

— Нет, можете быть уверены, не подозреваем…

— Простите, а кто вы? Меня сюда полковник вызывал или вы?

— Мы, — резко ответил штатский и достал свое удостоверение — точь-в-точь, как у Антона. — Следователь по особо важным делам межрайонной прокуратуры Никишин. Значит, вы не желаете объяснить, как ваше удостоверение попало в квартиру, где мы обнаружили недавно два трупа молодых людей, убитых как раз в то время, когда вы, как утверждаете, были в дороге?

— Убиты? — изумился Антон. — И что, вы считаете, что это мог сделать я?

— А у нас нет сомнений, — твердо заявил Никишин.

— Бред какой-то!

— Когда мы искали вас, Плетнев, то пробили фамилию и фото по картотеке ГУВД и нашли. Вы были уже осуждены на пятнадцать лет за зверское убийство двух ни в чем не повинных молодых людей.

— Извините, вы не в курсе. Эти двое «неповинных» изнасиловали и зарезали мою жену! Пока я был в служебной командировке по линии ГРУ, выполнял специальное задание Министерства обороны, если вам это о чем-то говорит.

— Говорит, но лишь о том, что именно вы и могли это сделать. К тому же те парни были оправданы в суде, и вы прекрасно знали это.

— Да, это я знал, — Плетнев начал «закипать», но сдерживал себя, говоря почти сквозь зубы: — Я прекрасно знал, что милиция там, в Бибирево, палец о палец не ударила, чтобы разыскать преступников-убийц. В материалах дела не было ничего, что могло бы указать на то, что проводилась оперативная работа и поиск. Им, видите ли, удобнее было искать серийного убийцу, маньяка, а для этого они ожидали следующей жертвы. Я им помог, я нашел убийц сам, допросил, они во всем сознались, и тогда я же и совершил суд над ними. Нет, не резал, просто убил и все… Меня осудили. Но следователь из генеральной прокуратуры Турецкий, вы уже слышали от меня эту фамилию, сам разобрался в этом деле. И добился того, чтобы судебное решение было пересмотрено. Я прошел судебно-психиатрическую экспертизу… В общем, меня отправили на три года в психиатричку, лишили отцовства… Я был зол на весь мир и, когда меня выпустили на волю, начал тихо спиваться… А тут произошел известный теракт в детском доме. Спасая детей, Турецкий, он тогда был первым помощником Генерального прокурора, и директор «Глории» Грязнов, они там оказались по своим шефским делам, спасли детей, по сути, пожертвовав собой. Грязнов погиб, а Турецкий долгое время находился в коме. Ну вот, и тогда Меркулов обратился ко мне за помощью. Оказалось, что террорист оставил после себя следы, которые вели в наш спецконтингент в Анголе, а я там был и мог знать его. Вот так я вернулся к жизни. Террориста поймали, а убил его, кстати, вышедший к тому времени из комы Турецкий. С тех пор я работаю частным сыщиком. Сына мне вернули, но воспитатель из меня… Одним словом, Васькой занимается жена Александра Борисовича, который по состоянию здоровья был вынужден выйти в отставку, что не мешает ему работать в «Глории».

— Все? — спросил Никишин.

— А чего бы вы хотели еще услышать?

— Зачем вы убили, кстати, опять ножом, двух молодых людей, пусть они и жулики, и «каталы», как вы утверждаете? Хотя никаких доказательств у вас нет и быть не может.

— О, как вы заговорили!

— Да! Кто вам давал право вершить самосуд? Или это право вы привезли из Африки? — он явно издевался, стараясь вызвать Антона на резкий отпор, и тогда… Плетнев уже сообразил, что те двое, за его спиной, следят за каждым движением, чтобы кинуться на него и предъявить обвинение в оказании сопротивления.

«Хрен вам, не дождетесь…» — сказал себе Антон.

— А почему вы забрали у меня телефон? Кажется, я имею право на один звонок.

— И куда ж вы собираетесь его сделать? В Африку? — он уже издевался.

— Нет, в «Глорию», чтобы там меня не искали, а знали, где я и с кем. Вы же мне предъявили обвинение?

— Кто вам сказал? — удивился Никишин.

— Именно вы и сказали. Только что. Уже забыли?! Ну и память, просто завидная.

— Я? Странно, разве кто-то слышал, чтоб я предъявлял обвинение Плетневу?

И все дружно, включая полковника, к которому Плетнев вражды не испытывал, отрицательно покачали головами.

— Да, ребята… — только и мог произнести Плетнев. — Ну, раз обвинения не было, так я пошел? Пожалуйте трубочку, — он протянул руку к Ники—шину.

— Вы обязательно пойдете, — улыбнулся приветливо Никишин, — но только не сами, а с нами. Эти сказочки, которые вы нам рассказывали тут, они впечатляют, но не нас. Девушкам можете мозги полоскать, — его лицо стало жестким, а глаза злыми. — Да, мы подозреваем вас в убийстве, и на этом основании я уже получил постановление окружного прокурора о вашем задержании как особо опасного преступника.

— Ну что ж, — совершенно спокойно, хотя все рвалось в нем врезать по этой наглой роже, сказал Плетнев. — Ваше право. Но и у меня есть права. Пока вы ничего не доказали, а презумпцию невиновности вы не можете отменить, я больше не скажу ни одного слова. Только в присутствии моего адвоката.

— Ах, вы уже приготовили и адвоката? — сладко улыбнулся Никишин.

Антон обернулся, те двое скучали у двери: не дали развернуться.

— Я никого не готовил, но больше отвечать на ваши провокации не намерен. Раз уж вы звонили к нам, товарищ полковник, — он посмотрел на Квасова, — не сочтите за труд уж одно-то доброе дело все-таки сделать: сообщить моим коллегам, что я задержан. А то это будет очень некрасиво выглядеть с вашей стороны, извините меня. Вы — офицер и прекрасно понимаете, о чем я говорю. Я — тоже офицер, но в отставке. Решили, что я, как убийца-рецидивист, обязательно сбегу? Ну, пусть теперь думает следователь, у которого концы с концами не сходятся, как ему быть с доказательствами. А куда они меня сейчас отвезут, это для «Глории» не проблема, выяснят.

— Как вы самонадеянны, однако! — хмыкнул Никишин.

— Как вы болтливы, следователь…

Пламя вспыхнуло в глазах Никишина, но Плетнев сидел не шевелясь. Не дождавшись протеста, Никишин обернулся к тем двоим:

— Давайте, работайте!

Они, набычась, двинулись от двери, думая, что Плетнев начнет сопротивляться и уж тогда они постараются. Но Антон, понимая, что произойдет, спокойно протянул им навстречу руки, на которых тут же щелкнули стальные браслеты. Он с насмешкой посмотрел на следователя, понимая, что тот при полковнике не станет проявлять особую ретивость. Правда, в машине, когда повезут, они могут и отыграться. Ну что ж, чему быть, того не миновать.

— Встать! — резко крикнул Никишин, и Антон поднялся. Но повернулся к полковнику:

— Там, у входа, моя машина, товарищ полковник, попросите ваших сотрудников присмотреть за ней, ну, пока меня не будет. Здесь, в кармане, ключи, будьте любезны, возьмите, — он улыбнулся и повернулся боком к полковнику. И тому ничего не оставалось делать, как самому достать ключи от машины. — А если мои коллеги позвонят, а они обязательно позвонят, то тоже прошу вас…

— На выход! — скомандовал Никишин, не зная, что сделать, чтобы вывести из себя этого явного убийцу. Все эти байки про Африку и террористов его абсолютно «не колыхали». Факты — налицо. Есть трупы, есть неопровержимая улика и есть преступник. Причем рецидивист. Следствие можно считать завершенным. Какие еще доказательства нужны?

Но в глубине души этот слишком самонадеянный человек понимал, что обвинение шатко, да и коллеги, черт возьми, у этого перца просто так сидеть не станут. И улика только одна… А он еще и Меркулова поминал чуть ли не как знакомого. Ох, только бы не морока! Ведь так хорошо складывалось! Преступление раскрыто по горячим следам…

Оставшись один, Квасов подумал, что у Никишина как-то не очень логично получается с его версией. Уж больно спокоен этот Плетнев, настоящие преступники, особенно убийцы, так себя не ведут. Уж это полковнику подсказывал его богатый опыт. И еще явился сам, торопился, видно… Нет, основательно недоработано у Никишина. Рановато он, кажется, радуется. А впрочем, решил полковник, пусть думает сам следователь, как ему поступать. Но если позвонят из «Глории», он молчать не будет и просьбу передаст. Да и с машиной надо как-то… Он подбросил на ладони ключи и вышел к дежурному.

— Тут сейчас подозреваемого увезли, а это ключи от его машины. Скажи, чтоб поставили во двор, а ключи сразу вернешь…

— А может, пока то да се, как транспорт поиспользуем? Туговато у нас, знаете ведь.

— Я те поиспользую! — пригрозил полковник и вернулся в кабинет.

Глава пятая Прокуроры

Турецкий с нетерпением ждал возвращения Плетнева. Но шел уже пятый час, а он не звонил, это было странно: уж в чем-чем, а вот в такой неаккуратности Антона было трудно обвинять. И еще один момент насторожил Александра Борисовича. Когда он в районе четырех нажал в меню на «Плетнева», из трубки послышались долгие гудки. Но Турецкий терпеливо ждал, зная, что случаются ситуации, когда после первого звонка трубку сразу не возьмешь, ее еще найти надо в своих многочисленных и набитых всякой всячиной карманах куртки.

Но вот аппарат включился. Турецкий уже теперь в нетерпении закричал:

— Антон! Ну в чем дело? Что это за безобразие? Уехал на час с небольшим, а время уже вон сколько прошло! Отзовись наконец, ты чем занят?

Было понятно, что его речь слушают, но отвечать не собираются. Тоже странно, на Антона это непохоже. Тем более что он же видел на экране, кто звонит! И номер высвечивается. Однако тишина.

Он не спрашивал у Голованова, куда конкретно поехал Антон. Но сам-то понимал, что тот может мотаться по Москве либо в поисках няньки для Васьки, либо?.. А что либо? В трубку почему не отвечает?

Подумал еще, может, сперли у него телефон? Тогда вору нет смысла «высвечиваться». Непонятно, что с Антоном в последнее время происходит…

А вся штука была в том, что звонила Ирина и обрадовала — в прямом смысле.

Позвонили в дверь, она выглянула через глазок и кинулась открывать. Если это не решение проблемы, то где же тогда решение? На площадке стояла знакомая, стройная фигурка Милы Слонютиной.

С этой девушкой, у которой с Антоном возникли какие-то чувства, она познакомилась, когда приезжала в Новороссийск, где Турецкий с Плетневым расследовали дело о диверсии на городской электростанции. Но вовсе не электричество стало причиной ее приезда вместе с Васькой: она — к мужу, точнее, за мужем, а Васька — к отцу, который разыскал сбежавшего из дома Турецкого, почему-то уверенного в ее измене с Антоном. Но оказалось, что мужики уже помирились, а Антон к тому же завел любовную связь вот с этой самой Милой, которая была там в отпуске.

Потом Антон с девушкой рассорился, потом они встретились в Москве, когда Плетневу понадобился настоящий хакер для конкретной помощи при расследовании убийств в японской компании, занимавшейся, кажется, электроникой. Нужен был ас в своем деле, который бы не сидел, как Макс, в темном углу, окруженный высококлассной техникой, а бегал бы, как любой оперативник. Уж для этой цели Макс никак не подходил. А Мила — в самый раз. Но опять у них что-то не сложилось. Расследовали дело, обнаружили убийцу, и на том закончились взаимоотношения.

Все бы чепуха: ссорятся — мирятся, кому ж еще этим и заниматься, как не любовникам? И вот Мила стояла за дверью, протягивая руку к дверному звонку.

— Сейчас, сейчас! — заторопилась Ирина, понимая, что именно помощь Милы позволит ей уехать с мужем в Лондон к дочери, а попутно и устроить в Сорбоннский колледж дочку соседки, талантливую девочку. Решались сразу два добрых дела.

Пока открывала дверь скользкими от кухонной раковины пальцами, подумала, что получается очень удачно. Ведь если Мила свободна, она может отлично поладить с Васькой, который девушку очень уважает. Она сумеет объяснить этому непоседливому пацаненку, как выражается Шурик, хитрости Интернета и прочих компьютерных «заморочек».

— Здравствуй! Ты даже не представляешь, Милочка, как я рада тебя видеть! Вот Антоша-то обрадуется. Это ж решение всех наших проблем!

Миле было приятно, что ее так встречают, но — проблемы? Это ей вовсе было ни к чему.

Ирина провела ее на кухню, чтоб и обед готовить, и с девушкой «лясы точить». Объяснила. Надо было, разумеется, чтобы Антон сам попросил девушку, а то получится, как в поговорке: «Без меня меня сосватали». Но в принципе Мила была бы не против, если бы…

— Вы можете пожить у нас! — сходу выдвинула решающий, на ее взгляд, аргумент Ирина. — Опять же и школа — через проспект, наискосок. И Антону придется меньше на службе торчать без дела. Сын уже отвыкать стал от родителя. А еще тут такие события разворачиваются, что уму непостижимо! Не далее как вчера Антона арестовали за какую-то мифическую драку в ресторане. И Шурик с коллегой помчались его выручать. Выручили, конечно. Но что-то к Антону так и липнут всякие неприятности, надо бы внести в его существование определенный ритм, порядок, гармонию…

Мила улыбалась: вносить гармонию и ритм — это было в первую очередь дело самой Иры, она преподаватель музыки!

Обрадованная Ирина Генриховна немедленно перезвонила мужу и кратко изложила суть своей беседы с девушкой, у которой еще оставались от отпуска целых две недели. Правда, она хотела слетать в Новороссийск, навестить родителей, но уж ради Антона… Короче, подавай его сюда!

Александр Борисович и стал разыскивать, и сразу наткнулся на непонятное. Но, может, есть что-то такое, о чем ему неизвестно? И он пошел отрывать от работы директора, Всеволода Михайловича Голованова, у которого как раз сидел в кабинете предполагаемый клиент. Чтобы не сильно отвлекать, Турецкий написал на бумажке два слова: «Где Антон?» — и войдя, поздоровавшись с клиентом, сказал:

— Извините, Всеволод Михайлович, нужна ваша резолюция.

Сева взял лист бумаги с двумя словами, подумал, озадаченно посмотрел на Александра Борисовича и ответил:

— В принципе он нам сейчас пришелся бы очень ко двору. Вот, в связи с делом господина… Покровского. А! — вспомнил и написал: «Он, наверное, задержался в 88-м отделении милиции. „Баррикадная“. Звонил начальник, просил подъехать разобраться. Но Антон обещал звонить! Ничего не понимаю». И для солидности, благо клиент ничего не видел за папками материалов, расписался.

— Благодарю, — сказал Турецкий и вышел.

Навстречу, как роскошный чертик из банки, выскочила Алевтина. Глаза ее вспыхнули. Ну точь-в-точь пума вышла на ночную охоту. И такая же гибкая, гладкая, и мордочка хищная, но сытая. В приемной никого не было, и Турецкий мог позволить… нет, пожалуй, ничего особенного, просто прижать к себе и придавить чуток податливую девушку, у которой вмиг расширились глаза и сверкнули зубки. Ух, вопьется сейчас! Охладить ее можно было только одним способом: беглый, словно вороватый, поцелуй и сходу вопрос:

— Ты не в курсе, куда этот наглый Антон пропал?

Аля даже тихонько застонала от напряжения, но служебные обязанности остановили ее на полдороги.

— Сказал, будет к пяти. Михалычу звонили из милиции, я соединяла. Кажется…

— Я знаю, спасибо, дорогая, — с придыханием ответил Турецкий и прошелся губами по ее вмиг покрасневшему ушку.

Ну что делать, такие забавы он еще мог себе позволить. Во внеслужебное время. Правда, всякий раз Алька умоляла его быстро смотаться к какой-то ее подруге, которая обожает ходить в кино на вечерние сеансы, а они кончаются, как известно, очень поздно. И Александр Борисович, случалось, тоже стонал от напряжения, но терпел такие мучительные пытки. Не в том смысле, что повторение — всегда мать учения, а в том, что Альке нельзя было снова давать повод ухватиться «за Сашеньку» своими остренькими коготками. Наслаждение наслаждением, но надо ведь и порядок сохранять. Тем более сейчас, когда, слава богу, наладились наконец нормальные отношения с Иркой. Опять же — и совместная поездка в Париж и Лондон. А такие вояжи сближают, как известно. Да и Ирина стала гораздо мягче, будто какой-то секрет узнала и готовит сюрприз. Так что с Алевтиной, как ни грустно, при—ходится все время откладывать посещение ее подруги. Алька же ненормальная в этом смысле: вцепится — не отпустит. Вот и приходится, как ни двусмысленно это звучит, спускать ее темперамент на тормозах…

— И ты про милицию знаешь? Он оттуда не звонил?

— Нет, — голосом ответственной служащей ответила Алька и сама прижалась к нему, — ну, Сашенька!..

«Если она снова застонет, я не выдержу, — сказал себе Турецкий и ласково погладил щечку девушки. — Никаких соблазнов в ближайший месяц! Мужская честь прежде всего!» Красиво звучало, черт возьми! Но Александру Борисовичу и в голову не пришло произнести сию тираду вслух. Это было бы подобно взрыву маленькой атомной бомбочки. Чуть не случилось как-то… едва не ляпнул вслух, но все равно что-то вырвалось. Ах, как вспыхнула Алька! «Значит, ты от меня отказываешься?! Сманил в ваше проклятое агентство! Там я хоть расследованиями занималась, а здесь бумажки на подпись ношу! И это — та творческая работа, которую ты мне твердо обещал? Лежа у меня на груди?!»

Ох, мама родная, впору от стыда сгореть, но… Алечка, Алька, Алевтина требовала действительно творческого подхода с его стороны. Ну а что творческий процесс откладывался, то это — временно. Она же — умница, она — красавица, и равных ей нет, поэтому она прекрасно понимает… Вот примерно так он и отделывался. Пока. Но старался не оставаться наедине с девушкой, не без основания полагая, что такая «огненная» красавица мгновенно, только свистни, отыщет и способ, и оправдание.

— Скоро, скоро, совсем скоро, — быстро проговорил он. — Вот смотаюсь, вернусь и… съездим, что ли, к подруге, а то я безумно соскучился?

Алевтина расплылась, убрала «коготки». Такого рода обещание ее устраивало. Пусть неважно когда, главное, чтоб он сам не забывал своих обещаний. «Ничего, ничего, дорогой, я тоже — без ума…» И спокойно уже занялась разборкой почты.

— Аленька, глянь, как в восемьдесят восьмое позвонить и как зовут начальника.

— Полковник Квасов, Илья Ильич. Запиши номер…

— Квасов? — пробормотал Турецкий. — Он ни о чем мне не напоминает? — и набрал номер. — Полковник Квасов? Здравствуйте, Илья Ильич. Турецкий вас беспокоит, Александр Борисович. Бывшая Генпрокуратура, а ныне агентство «Глория». Частный сыск.

— Да, знаю… Совсем недавно произносилась ваша фамилия.

— А в каком контексте, если не секрет?

Полковник хмыкнул:

— Не телефонный разговор, но если вы подъедете, скажем, в течение часа, я смог бы и «расколоться», — он засмеялся.

— Считайте, что я уже в пути…

* * *

— Вы не напомните мне, Илья Ильич, — Турецкий слегка прищурился, — откуда мне определенно знакомо ваше лицо?

Тот засмеялся.

— Я тоже вспоминал в связи с нечасто встречающейся фамилией, а когда вы вошли, сразу вспомнил.

— Ну-ка, постойте! — тонким голосом протянул Александр Борисович. — Если мне не изменяет моя память, мы вместе работали… лет, этак, с десяток назад. Не так?

— Все именно так, — продолжал улыбаться полковник. — Подсказать?

— Нет, не надо. Должен сам вспомнить… — И тут же кивнул, улыбаясь. — Есть, Илья Ильич! Только тогда вы были просто Ильей и опером. А занимались мы?.. Ох, тяжкое время было! Вице-премьеров прямо посреди улицы расстреливали, помните? А потом красавица актриса эта… Имя помню, Айна… Латышка, кажется, да?

— Вот и я об этом…

— Но вы тогда были в Тверском отделении милиции. «Червонец», кажется, или сто пятое?

— Все правильно, в сто пятом… Да, времена… Так что хочу сказать, я уж понял, за чем вы. Следователь потребовал, чтобы я нашел и вызвал сюда Плетнева, ничего ему, естественно, не сообщая, а здесь, вот у меня в кабинете, пару часиков назад следователь предъявил ему постановление о задержании в связи с двойным убийством на Красной Пресне.

— Это в Прокудинском, что ли?

— А вы, оказывается, уже знаете?

— От вас услышал, Илья Ильич. Так обвиняется-то кто? Неужели Плетнев? — Турецкий фыркнул.

— К сожалению.

— Все было по форме?

— Понятное дело. Предъявили, потребовали объяснений. Наручники, и увезли. Куда, не могу сказать.

— Как вел себя Антон?

— Вы знаете, удивил. Абсолютно спокойно. Рассказал свою биографию, вкратце. Но, должен вам сказать, что следователь ни одному слову не поверил и, больше того, откровенно провоцировал Плетнева на протест. Ну, с ним еще были двое, из «физической защиты» вероятно. Не дал он им повода, и это раздражало следователя. Да, а еще он знаете, что сказал? Следователь на фразу о том, что «Глория» его не бросит, странно так отреагировал: «А вы, говорит, слишком самонадеянны», на что ваш коллега срезал его: «А вы слишком болтливы». Ух, как тот вспыхнул! В кандалы закатал бы… Что, между прочим, не исключено. Они могли и по дороге поработать с вашим коллегой. Пойдете на свиданку, обратите внимание. Отсюда он уехал без царапины. Подтвердим, если надо.

— Скажите, Илья Ильич, а кто такой этот следователь?

— Он — из окружной прокуратуры. А убийства — они на нашей территории.

— А что он собой представляет? Как его фамилия? Ваши чисто внешние впечатления?

— Я его почти не знаю. Никишин фамилия, даже именем-отчеством не представился. Советник юстиции.

— Подполковник?

— Нет, майорские погоны.

— Значит, младший советник. Выскочка, думаете?

— Разве я так сказал? — улыбнулся полковник.

— Нет, подумали, — вежливо улыбнулся и Турецкий. — А серьезные улики-то хоть были?

— Одна, но важная. Под трупом обнаружено удостоверение Плетнева, ну, липовое, конечно, но фотография и фамилия-то подлинные. По ним и вычислили его предыдущее убийство. Через нашу картотеку.

— Ах, какой я молодец! — воскликнул Турецкий.

— Не понял?

— Сейчас объясню, Илья Ильич. С теми парнями, которые ограбили женщину, Антон пересекался еще во вторник. И тогда же потерял удостоверение. И мне сказал. А я заставил его сесть и написать нашему директору объяснение, в смысле рапорт, поставить число, место, время, расписаться и сверху — печать. И — в дело. А трупаки-то вчерашние или свежие?

— Похоже на то, что очень свежие. Кровь еще не застыла.

— Ну, главное, чтоб покойничков судебно-медицинская экспертиза не «состарила». Вызов-то когда последовал? Ну, я имею в виду, сработала сигнализация?

— Сегодня. Опергруппа прибыла ровно через пять минут, кровь, говорю, совсем была свежая, липкая на удостоверении.

— Ну, тем более… Понимаете, какое дело, Илья Ильич, крупно прокололся следователь. Вот если б вчера убили, тогда другой разговор. А так — чистая туфта. Не вяжется у вашего Никишина. К тому же он ничего не знает про рапорт Плетнева.

— Да я уж и сам чувствую, — очень неохотно сознался полковник. — «Заказуха» какая-то. А еще тут вот… — Он достал ключи от машины. — Плетнев просил последить, пока сидит. Может, вы заберете, Александр Борисович? Она во дворе у нас.

— Спасибо, но я на машине. А завтра кто-нибудь из наших товарищей подъедет, зайдет к вам, хорошо? За ночь-то с ней ничего не случится? А то ж я знаю оперов, вечная нехватка транспорта.

Полковник рассмеялся:

— Ну точно, уже подъезжали. Тогда желаю удачи… Он ничего не сказал, куда повезут, но, по моим прикидкам, либо «Петры», либо «Бутырки», ну и последний вариант — «Матроска». Двойное убийство — это ж не для «обезьянника» какого-нибудь.

— То-то и оно, — Турецкий усмехнулся, вспомнив подполковника Устинцева. — Учту. Всего хорошего, Илья Ильич…

* * *

Меркулову Александр Борисович позвонил уже из «Глории». Шел седьмой час, и Турецкий понимал, что у всех нормальных людей рабочий день закончился. Но прокуратуры он не относил к «производствам» нормальным и решил, что Костя наверняка еще не уехал домой. Позвонил по городскому телефону, зная, что разговор, если таковой может состояться, наверняка затянется, а деньги на мобильнике надо все же экономить — не баре.

Секретарши, естественно, не было, и после нескольких гудков трубку поднял сам Костя.

— Привет, это Саня.

— А! Здорово, чем порадуешь? Или хочешь огорчить?

— Скорее второе.

— Ну давай, — с унылым вздохом ответил Меркулов. — Я так и понял, когда услышал твой голос на городском телефоне. Что у вас там опять случилось? Кого арестовали?

— Так ты в курсе?

— С чего ты взял? Просто я уже знаю: твой звонок в такое время — это не приглашение, как в былые времена, отправиться в Сокольники, скажем, и выпить по кружечке пивка.

— А что, давай поедем, заодно поговорим, и я попытаюсь рассеять твою тоску по былым временам, — Турецкий засмеялся, но Меркулов продолжил тем же «тусклым» голосом:

— Да куда уж нам… мне… Говори, чего надо? Просить ведь собрался?

— Ага, Костя, припадаю к стопам, как говорится. Нынче Антона посадили за двойное убийство.

— Да что ты говоришь? — странно даже, что Костя не удивился, и Турецкий это немедленно отметил.

— Представь себе. Но тут есть предыстория. Вчера вечером этот господин, твой, кстати, крестник, — Саня намекнул, что именно Меркулов рекомендовал Плетнева в «Глорию», когда тот вышел после «психушки» из затяжного запоя и помог с установлением личности и захватом террориста, — вместе с другом Щербаком и двумя дамами не нашли ничего лучшего, как посетить вечером «забегаловку, именуемую рестораном „Султан“, в нашем районе. Там к их дамам, естественно, привязались торгующие и те, кто их „крышует“, наши братья меньшие из бывшего СССР. Завязалась драка. Ну, еще какие-то перипетии, короче, мальчики отправились отдыхать с девочками. Вполне логичное завершение несостоявшегося банкета, правильно?

— Пока да, — философски ответил Костя. — Ну, и?

— И тут господина Плетнева вынимают, в прямом смысле, из дамской кровати…

— Ну, Саня! — недовольно перебил Меркулов. — Это же твой товарищ!

— О том, что товарищ, — дальше. А пока двое ментов…

— Фу, Саня! Хоть ты…

— Нет уж, извини, — перебил его Турецкий, — именно менты, а не сотрудники правоохранительных органов, предъявляют Антону — ни много ни мало — постановление о его задержании за убийство двух представителей нацменьшинств с санкцией окружного прокурора, ну, нашего, Яснова, что ли… Убийцу увозят и запирают в «обезьяннике», прошу обратить особое внимание. Далее, рыдающая дама вынимает из постели уже меня, и мы мчимся в отделение. Ей они сказали: в одно, а отвезли в другое, это не важно. Нашли. Представь, я в своем старом мундирчике, но с большим достоинством, Петька Щеткин, как действительный представитель законной власти, ну и Филя. И мы разыгрываем небольшую «комедь», причем даже сам Самойленко не счел «стремным» для себя подыграть нам. И выяснили мы следующее: никаких убийств не было, заявление написали сгоряча, потому что, видишь ли, «аскарбились мальчики», когда им не дали женщин лапать. И тут же податель заявления на моих глазах написал начальнику отделения, что никаких убийств не было, а просто им так показалось. И теперь — еще короче. Установлена типичная фальсификация, целью которой было посадить именно Плетнева. Кто, за что, пока нам неизвестно. Плетнева мы, конечно, освобождаем, главный их мент, подполковник Устинцев, приносит «публичные» извинения, и все возвращается на круги своя. До утра. Потому что, когда утром наш кавалер покидает квартиру вместе с дамой, на них нападают двое с целью «замочить» на месте и мужчину и женщину… если им не удастся ее употребить по прямому назначению.

— Саня, ну когда ты откажешься от этого своего воровского жаргона? И зачем мне все твои подробности? Где Антон?

— Как где, сидит! Но ты дослушай эту леденящую душу сагу, она стоит того. Итак, покушение не удается, бандитов доставляют в агентство, допрашивают и передают Петьке в МУР. Конец первого акта. Занавес. Начинается второй акт. Антона приглашают, заметь, в «восемьдесят восьмое», на другом конце округа, где ему снова предъявляют постановление о задержании в связи с обвинением в убийстве опять двоих человек, но только не в Хамовническом, а в Краснопресненском районе. Антон там был, но вчера, а «замочили» сегодня, кровь еще была свежая. Ну, с алиби мы разберемся, как и с потерей им фиктивного удостоверения, по ко—торому его якобы и вычислили. Но лично меня, Костя, сильно беспокоит возня вокруг Антона. Кто-то его определенно хочет упрятать за решетку, подставляет по всем статьям. За ним и черная «восьмерка» бегает, которую никак не удается прижать: появляется и исчезает, будто сторожит. Вот, на основании этого удостоверения, обнаруженного возле трупа, и арестовали Антона. Куда увезли, неизвестно. По моим представлениям, если уж взялись упечь его, то могут кинуть к уголовникам, для пресса. Им не так-то просто будет, но — тем не менее. А начальник «восемьдесят восьмого» оказался моим знакомцем. Мы с ним вместе раскручивали дело, помнишь, на Неглинке? Зам премьера и его любовница — актрисулька из Латвии? Он сказал мне, что, по его мнению, никаких серьезных и веских оснований для задержания и устного предъявления обвинения в убийстве у «следака» не было.

— Господи! — воскликнул Меркулов. — Ну как ты можешь, Саня?! А ты сам…

— Не волнуйся зря, я никогда не путал «следака» со следователем. Но «взял» его, проявив при этом явное злорадство, сле… дователь из центральной окружной прокуратуры, некто Никишин. И оба постановления были подписаны этим… нет, не Ясновым, а Ясниковым, вспомнил: Георгий Авдеевич, что сидит на «Льва Толстого». Не понимаю, как же он так, запросто, подписывает ордера, не видя того, что это все — липа? Подстава? Ты можешь мне объяснить? Это у нас… пардон, у вас, уже в систему входит, что ли?

— Не надо горячиться, это — во-первых. А во-вторых, ты сам говоришь о подставах, так почему ты не считаешь, что и прокурора подставили недобросовестные сотрудники? Надо разобраться, на каком основании…

— Основание у них железное: двойное убийство в прошлом и осуждение на пятнадцать лет, замененное моими же стараниями на «психушку». Нет, тут я другое вижу: кому-то Антон жестко переехал дорогу. И этот «кто-то» из кожи лезет, чтобы отомстить, а для этой цели использует — теперь мы это отчетливо наблюдаем — продажных «ментов» и «следаков». А ты можешь ругаться, сколько хочешь. И количество этих оборотней, несмотря на усиленную борьбу с ними, объявленную еще на моей памяти, не снижается, а быстро увеличивается. Вот так, дорогой Константин Дмитриевич! Сформулировать теперь слезную мольбу?

— Не надо, — Костя вздохнул. — Попробую дозвониться… А ты попозже перезвони мне. Домой уже. Привет Ирине с этим… Васькой ее.

— Вот-вот, а я о чем? Твой крестник уже на Ирине верхом ездит! А я не «моги обижаться». Мы ж гуманисты, блин! Чужие дети всегда дороже своих собственных. И вот теперь я, вместо того чтобы лететь со своей, подчеркиваю, женой к Нинке, обязан думать, куда пристроить Ваську и как вызволить из каталажки его папашу! Поэтому у меня не просьба, а требование, господин заместитель генерального прокурора.

— Это сейчас не важно. В тебе говорит естественное раздражение, я тебя понимаю. Но ты… держи себя в руках. Между прочим, но это не для оглашения, я предложил генеральному восстановить тебя в должности. Разумеется, после вердикта врачебной комиссии. Но это, я думаю, ты пройдешь. Ты — как? Не сильно возражаешь, надеюсь? А то чего мундир-то таскать и вздрагивать от каждого милиционера? — Костя засмеялся.

— Так-то оно так, — усмехнулся и Турецкий, понимая, что его горячность в отношении Кости не очень уместна. — Я должен подумать, посоветоваться…

— Э-э-э… тогда пиши пропало, Ирина ни за что не согласится, уж я-то знаю. Вот и получается, что нашего полку убыло, а ты спрашиваешь, кто с оборотнями у нас борется? Был такой, Турецкий, тот боролся, и говорят — небезуспешно, да нет его больше… Ладно, я постараюсь выяснить, чем они там думают, — уже сердито закончил Меркулов.

* * *

Окружная прокуратура ЦАО тоже еще работала.

— Приветствую, Георгий Авдеевич. Меркулов.

— Добрый вечер, Константин Дмитриевич. Чем обязан столь позднему звонку?

— Пояснить хочу один вопрос. Мне звонили из агентства «Глория», вы, вероятно, в курсе. Задержан их сотрудник по обвинению в двойном убийстве, Плетнев Антон Владимирович.

— А, да, я в курсе. Подписывал…

— Оба постановления?

— В смысле? Не понял, Константин Дмитриевич.

— Да чего ж непонятного-то? Подполковник Устинцев, начальник отделения в Хамовниках, на основании постановления за вашей подписью, задерживает Плетнева, подозреваемого в убийстве двух человек. Его коллеги подъехали в это отделение и выяснили, что вся эта операция с задержанием — обыкновенная подстава. Факты не соответствуют действительности. Плетнева освобождают, извиняются, устанавливают, что заявление было действительно фальсифицировано. Далее, не проходит половины суток, как следователь Никишин задерживает того же Плетнева снова в связи с двойным убийством, но по другому теперь адресу. При этом улика предъявляется лишь одна и та — сомнительная. Не понимаю, что происходит? Сегодня утром на Плетнева напали двое убийц, но у них ничего не получилось, их скрутили, допросили и отправили в МУР. Странная цепь событий тянется, вам не кажется, Георгий Авдеевич? Чей тут особый интерес просматривается, не интересовались?

— Ну, вы сами понимаете, Константин Дмитриевич, что моего интереса тут нет и быть не может. Кстати, об убийцах я не слышал, не докладывали. Не знаю почему.

— А я, представьте, знаю. Думаю, потому, что у вас сидит чей-то «крот». И эти фальсификации необходимы его хозяину. Причины пока и я не знаю, полагаю, ребята из агентства и сами разберутся, совершенно не полагаясь на вашего Никишина. Он-то чего злорадствовал при задержании, когда Плетнев сам явился? Обрадовался, что получил возможность раскрыть тяжкое преступление через час после его совершения? Вам-то он что докладывал?

— Доложил, что улики и свидетельства налицо, я не стал проверять, даже похвалил за оперативность.

— А на то, что речь снова о Плетневе, не обратили внимания?

— Честно говоря, нет, Константин Дмитриевич, каюсь.

— Покаяние — вещь хорошая. А куда его Никишин отправил? Это можно узнать? Адвокат куда должен явиться?

— Одну минуту, сейчас…

Прокурор снял трубку внутреннего телефона и набрал номер Никишина. Тот дисциплинированно, пока не ушел Сам, был на месте.

— Срочно ко мне. Погоди, ты куда Плетнева своего отправил?

— А что? — встревожился следователь.

— Когда я спрашиваю, отвечать! — рявкнул прокурор.

Меркулов услышал и улыбнулся: знакомые дела…

— В «Бутырки», Георгий Авдеевич.

— Ко мне! — Он бросил трубку и взял городскую: — В «Бутырки» его отправили, ИЗ номер два.

— Понятно. Значит, я хочу попросить вас учесть следующее. Мне хорошо известны хитрости отдельных следователей. Например, кинуть упрямого, не желающего сознаваться подозреваемого, а не обвиняемого, как в данном случае, в «пресс-хату», чтобы с ним поработали уголовники. Если у вас проходит именно этот вариант следственных действий и вы не сможете доказать виновность подозреваемого Плетнева, сочувствия я проявлять не стану. Спокойной вам ночи…

В трубке пошли короткие гудки, а прокурор все держал ее, пока не открылась дверь и не появился Никишин.

— Ну, — сказал Ясников, — где твои бесспорные улики по Плетневу?

— А с чего это вдруг возник вопрос, Георгий Авдеевич? — забеспокоился следователь.

— Тебя не это, Никишин, должно интересовать, а то, что если утром завтра у меня на столе не будет конкретного подтверждения фактов, указанных в постановлении и на основании которых произошло задержание подозреваемого, — последнее слово Ясников произнес по складам, чтобы до Никишина дошло, — то простым объяснением ты не отделаешься. Меркулов мне предъявляет факты, о которых был обязан сообщить мне ты! И если он уже заявил, что не станет проявлять сочувствия к нерадивому следователю, то можешь себе представить, как отнесусь к твоему расследованию я. Что у тебя добавилось, кроме этого задрипанного удостоверения, о котором ты докладывал, когда явился за постановлением?

— Завтра утром проводим следственный эксперимент на месте происшествия! — бодро доложил Никишин, но сердце екнуло.

— И на что ты надеешься?

— У него нет алиби.

— А если будет? — холодно спросил Ясников.

— Тогда… — Никишин поиграл бровями. — А на нем уже висит двойное убийство. Значит, он способен… — И замер под ледяным уже взглядом прокурора.

— В «пресс-хату» его сунул?

— Понятия не… имею… Георгий Авдеевич, — Никишин почувствовал, как становится холодно его спине.

«Опять этот проклятый Меркулов! Да что ж это творится?! Ну неужели он…», — даже про себя не желал произносить имя «серьезного» человека следователь, чтоб по нечаянности не сорвалось с языка.

Сама история была, в общем, достаточно банальная. Взялся помочь, посодействовал, получил неплохой гонорар и… подсел. На крючок. Как в анекдоте про корову, кошку и воробья. Замерз воробышек, упал на дорогу. Корова шла мимо и кинула на него теплую лепешку. Он согрелся и высунул головку наружу: «Чирик-чирик!» А его увидала кошка, вытащила и съела. Отсюда три вывода. Первый: не тот тебе враг, кто тебя с дерьмом смешал. Второй: не всяк тебе друг, кто из дерьма вытащил. И третий, самый главный: попал в дерьмо, не чирикай!..

Вот и получается теперь, что «чирикать», ну, никак нельзя… А с уликами — туго. И с «пресухой» может получиться неприятная история. Что, если этот Плетнев в самом деле хорошо знаком с Меркуловым? И не врал? В общем, вся надежда теперь только на следственный эксперимент. На отпечатки пальцев, на прочее. Правда, Плетнев чего-то говорил, что был у братьев накануне, но это — недоказуемо. Они ж — покойники оба. А если у него действительно найдется алиби, тогда на что надеяться? Может, поторопился со своими выводами?

Неприятно себя почувствовал Никишин. Разные мысли лезли в голову. И первая из них: «А может, как-то „скооперироваться“ с этой его „Глорией“? И пусть они ищут, доказывают… А ты сам — и при деле, и в стороне. Как бы. Ведь если не Плетнев, тогда есть другой убийца? И его все равно надо искать. А что Плетнев посидит, так можно иначе вопрос поставить: специально сделано, чтобы преступник успокоился и выдал себя. Хитрость, мол, такая… Тогда — что? Наверняка завтра придут из „Глории“. Он и про адвоката говорил еще. Вот и не надо им мешать, пусть доказывают невиновность задержанного, а сами тем временем ищут убийцу. Глаз с них не спускать — вот что важно! Выйти на преступника ноздря в ноздрю с ними! Тогда будет полное торжество справедливости. А перед этим Плетневым извиниться потом, как два пальца… Подумаешь, цаца, двоих-то он все равно зарезал? То-то и оно, кого ж другого и подозревать в подобной ситуации? Такую свою позицию можно объяснить.

Значит, надо быть готовым к неожиданностям и глаз не спускать с этой «Глории». И при «свиданках» лично присутствовать: преступление совершено особо опасным способом, поэтому и следователь может присутствовать. Вот так, обложить их со всех сторон…

Мысли летели быстро. Никишин поднял глаза и увидел колючий, испытующий взгляд прокурора. Ах, ну да, насчет «прессухи»… Конечно, куда он сказал, туда и сунули. Многие прошли через подобное «исправление», и — ничего, все живы и здоровы. Да и не мчаться же туда под конец дня! Бог даст, обойдется, а завтра перевести его в другую камеру. Этот Плетнев не из тех, кто молча поддастся на угрозы. А контролеров предупредить можно и по телефону, чтоб бесчинств в камере не допустили. Поучить немного, чтобы стал помягче, — это никогда еще делу не вредило…

«А этот чего смотрит? Будто ждет, что Никишин прямо сейчас начнет каяться… Нет, рано еще»…

— В общем, я понял, Георгий Авдеевич, — стараясь быть спокойным, сказал Никишин. — А насчет «пресс-хаты» я сегодня проверю. Может, и сунули по ошибке, но это не моя инициатива. Двойное ж убийство, да еще и за горбом — то же самое! А ментов, я вам скажу, ни в какой камере не любят.

— А он разве бывший мент? — удивился прокурор.

— Да они у себя в агентстве все через милицию прошли, это ж всем известно.

— Ну, не знаю, смотри сам, тебе собственной головой отвечать, — вздохнул прокурор. — Ладно, иди…

Глава шестая Следственный эксперимент

Не первая это была камера в жизни Плетнева.

Четыре года назад, во время следствия по делу об убийстве двух молодых людей, которых он, как было объявлено адвокатом этих негодяев-насильников и убийц, «принял за убийц своей жены, что было не доказано во время суда над ними», попал в тюремную камеру, он понял, что это другой мир. Мир со своими собственными правилами и законами, своей иерархической лестницей и особыми отношениями между «сидельцами», которые могли годами ожидать, когда по их делам начнутся судебные заседания.

Это у него было «ясное дело», чего он и не скрывал. Рассказал на следствии, как отыскал парней, как вытряс из них души, и они были вынуждены сознаться, причем он потребовал подробностей, и они совпали с фактами, которые получило следствие при обнаружении трупа молодой женщины с многочисленными ножевыми проникающими ранениями по всему телу. Они не убивали ее, а мучили, убивая. И Антон «по-свойски» расправился с обоими, потребовав написать каждого подробно о своем преступлении. И тем не менее… Суд, вероятно, под воздействием «общественности», забыл о страшной смерти жены Антона, не принял его доказательств — признаний виновников убийства, и счел их написанными под «чудовищным давлением» со стороны Плетнева. То есть фактически оправдал-таки посмертно убитых мерзавцев. Даже «состояние аффекта», на котором настаивал адвокат Антона, не учли, и Плетнева приговорили по признакам статьи 105-й УК РФ к пятнадцати годам лишения свободы в ИТУ строгого режима.

Ну, дальше там все пошло иначе. Под градом веских доказательств Турецкого, «поднявшего» это дело и добившегося-таки его пересмотра в суде, «строгий» приговор, как говорится, «переиграли» на «психушку», что, по убеждению Плетнева, было еще хуже. Но и это — тоже совсем другое дело, мало ли, что и как сложилось потом. Главное было в другом. В камере, где он сидел в ожидании дейст—вительно скорого суда, к нему относились с опре—деленным почтением. За ним, как уже было известно сокамерникам, — а в тюрьме ничего скрыть нельзя, — стояли и Африка, и «горячие точки», стояла суровая воинская служба там, за кордоном, где человек мог рассчитывать только на свои силы, ну, и товарищей. Государство-то в случае пленения напрочь отказывалось от них, по сути наемников, отобранных Министерством обороны, его Главным разведывательным управлением для активных действий на стороне правительств тех стран, которые считались лояльными по отношению к Стране Советов. Поэтому и двойное убийство, совершенное Плетневым как месть за мученическую смерть жены, заключенные рассматривали, в общем, правильно. Насильников ведь нигде не уважают. А «групповуха» с убийством — это вообще полный беспредел. И, попади те парни в тюрьму, их жизнь могла оборваться задолго до начала судебных заседаний.

Другими словами, и в горе своем безутешном Плетнев «держался на коне».

Вряд ли, конечно, повторится старое, думал он, но обычаи и законы заключенных под стражу надо уважать. И первое, что он сделал, войдя в камеру, рассчитанную на пятнадцать человек, в которой размещалось их более сорока, это в ответ на вопросительные взгляды сидевших, спокойно и с достоинством произнес:

— Мир дому сему.

После чего поинтересовался, кто старший, и обратился к этому налысо бритому мужику, примерно своему ровеснику, лицо которого было усыпано мелкой рябью, с просьбой указать место и время, которое ему отводится на сон. Такое вступление было принято благосклонно. Он присел на край шконки, ожидая традиционных расспросов. И они незамедлительно последовали. Ну, естественно, какая статья инкриминируется, впервые ли в «доме», за что в первый раз сел и так далее. Он отвечал подробно, ничего не скрывая.

— Так почему опять сто пятую шьют? — спросил невысокий, жилистый мужичок лет под сорок, с торчащими вверх кончиками ушей. Его в камере звали почему-то Бес.

— А «ксиву» мою подбросили к трупам. Кому-то я сильно мешаю.

— «Ксиву? — удивился Бес. — А что за „ксива“?

— Охранного агентства, — неохотно ответил Плетнев, полагая, что зря заговорил о подробностях, шьют — и ладно. Скажи он: «ксива» прокуратуры, и такое поднимется!..

— Так ты — мент? — радостно воскликнул Бес. — Уважаемые, к нам мента кинули, а? Как мы на это посмотрим?

— С ума сошел? — так же спокойно ответил Антон, прервав восклицания. — Какой я мент? С чего ты взял? Если «крутого» охранять, то, значит, мент? Соображай головой-то. Нет, я в воинском спецназе пахал. В Африке, в Чечне, братьям-славянам в Косово помогал, а ты — мент! Да я их сам не уважаю.

Разговор потек дальше, вскоре интерес к новичку исчерпался. Кто занялся картами, кто в телевизор носом уткнулся, кто на парашу отправился, кто чем, короче. Но Антон понимал, что тишина — временная.

Совсем поздно вечером, когда первая смена улеглась спать, Антона подозвал к себе лысый, рябой мужик, которого так и звали: Рябой. Видимо, он был смотрящим в камере, все относились к нему с почтением. Спросил без видимого интереса:

— А ты и вправду к ментуре не имеешь отношения?

— Никакого.

— Значит, только охраняешь?

— Нет, зачем же? Я просто не стал обо всей специфике рассказывать. Мы же — частное агентство. Приходит клиент, говорит: вот убили у меня того-то и того-то. Милиция не чешется. Я хорошо заплачу, а вы найдите убийцу. Ищем, находим. Но — сами. Он платит — мы называем имя и приводим доказательства, а дальше он уже сам решает: в милицию ему идти или лично крест поставить. Вот так.

— Ну, ладно, — кивнул Рябой и махнул рукой: иди, мол.

Полночи Антон «прокантовался», сидя на уголке шконки, на которой лежали уже двое. Потом поднялся тот, что спал с краю, и на его место улегся Антон. И сразу провалился в сон. Проснулся к завтраку.

А после началось то, о чем он меньше всего думал. Как и кто передал Рябому «маляву» с воли, Антон не видел, но заметил в углу, где нары целиком занимал один Рябой, какое-то шевеление. О чем-то шептались, изредка поглядывая в его сторону. И вот наконец из угла к нему пошел Бес. Подошел, осмотрел презрительно этак и заявил:

— А ты соврал уважаемым и честным ворам, что ты не мент. Вон, пришла «малява». Чего пишут с воли, хочешь узнать? О том, что в нашей хате завелась сука ментовская. И наш долг с этой сукой разобраться по закону. Ну, чего молчишь? Дрожишь за свою шкуру? Так уже недолго осталось.

— Не понял, тебе, что ль, осталось?

— Ну, так ща поймешь! — и Бес ловко выкинул из рукава заточку, — длинную, с половину велосипедной спицы, и наверняка острую, вделанную в деревянную рукоятку. Такая прошьет насквозь, и раны не будет видно. — Ну, поиграем, мент? — Спица запрыгала в руках Беса.

— Дурак ты, Бес, не умеешь слушать, когда с тобой говорят. Никакой я не мент. Ну, сам подумай своей пустой башкой, разве может военный разведчик-диверсант ходить в ментах? Это ж разные профессии.

— И все равно ты — мент!

— Заладил свое, как попугай, — отмахнулся Плетнев. — Вот на меня сегодня утром двое напали. С трубой железной. Ну, я обоих и положил. А потом одному за другим показал, как надо уметь ножом пользоваться, а не твоей фитюлькой, а для верности еще и уши им на жопы натянул. Ох, как сразу заговорили! Перебивая друг друга! Торопясь, чтоб первому сознаться. Много чего наговорили интересного… Да не крутись ты, уйди отсюда!

Говорил Антон, а глаз-то с Беса не спускал, понимал, что тот просто ждал удобного момента. Тот медлил, и Антон его спровоцировал. Бесу показалось, что Плетнев сейчас отвернется и… прыгнул вперед, вытянув перед собой заточку.

Ну, это было упражнение для начинающих. Легко отведя в сторону «полет руки» своей левой, правой Антон вломил Бесу в челюсть с такой силой, что тот, опрокинувшись в воздухе, улетел аж к самой двери. И там лег.

Несколько человек справа и слева от Антона дернулись, но Антон громко крикнул:

— Рябой, слышь? Ты Вахтанга знаешь?

И в камере на миг воцарилась тишина. Плетнев удивился, неужели одно имя уже вызывает у бывалых воров трепет?

— А зачем он тебе? — негромко спросил Рябой. — Ну, слышал. А видеть — не видел. Может, у тебя к нему дело? — хмыкнул насмешливо. — Так чего ж ты тогда не там, а здесь?

— У меня к нему серьезное дело.

Раздался смех — скорее издевательский.

— Передай там по своей почте… — начал Плетнев и замолчал, увидев, как «сидельцы» стали по одному отходить на свои места. И наконец Рябой удосужился поднять в своем углу руку и помахал, приглашая Антона подойти к себе.

Плетнев поднялся, боком глянул на лежащего у дверей скорченного Беса и сказал громко:

— Когда очнется, передайте ему, что в следующий раз он у меня улетит дальше двери. И любой, кто захочет поиграть спицей. Эти номера мы еще в школе проходили…

Он подошел к Рябому и сел рядом, как тот показал.

— Ну, чего горло дерешь? — без осуждения сказал старший в камере.

— Передай по своим каналам Вахтангу, — тихо заговорил Плетнев, — что я могу назвать ему имена пятерых его помощников, которые его продали ментам. Но не за так просто, а в обмен. А какой обмен, это мы еще с тобой обмозгуем.

Рябой покачал головой, словно бы сомневаясь, что сумеет выполнить просьбу, но утвердительно махнул рукой. Этот жест означал, что Антон может идти на свое место.

И только сев, заметил, что на него старательно никто не обращает внимание. А Беса никто не трогал, он так и лежал, привалившись к двери. Но задвижка с той стороны забренчала, дверь с трудом отворил рыхлый, похожий на бабу контролер и посмотрел на Беса:

— Чего это он тут валяется?

— Со шконки свалился, — откликнулся кто-то.

— Свалился! Чего-то у вас падают часто! Больше никто не свалился?

— Пока никто, — с усмешкой ответил Антон.

Контролер посмотрел на него и приказал:

— Этого — убрать, Плетнев — на выход!

— До скорой встречи, — сказал всем, поднимаясь, Антон. — Здоровья вам, уважаемые, и терпения.

Он поднял руку, помахав тем, кто остался у него за спиной, и вышел из камеры. Плетнев не сомневался, что «сиденье» его закончилось. Однако скоро понял, что ошибся. Странно улыбающийся в комнате для допросов, куда Плетнева привели, Никишин заявил, что сейчас он вместе с подозреваемым, — «Ага, — отметил Антон, — исправился!» — отправится на место преступления, чтобы там провести следственный эксперимент. Всего-то, а Плетнев уже «раскатал губы».

Но этот следственный ход означал и то, что у Никишина так и не прибавилось за ночь улик. И теперь он будет цепляться к каждой мелочи, чтобы доказать, что Плетнев — убийца, ибо был здесь, на месте преступления. А Антон и не скрывал, вот только со сроками у следователя вышла промашка. Ну, посмотрим, сказал Антон себе, и в очередной раз подумал о том, насколько дальновидным оказался Сашка. А то ведь и век ничего не докажешь!

А конвоир в это время наручниками пристегнул Плетнева к себе, чтобы выводить его в машину.

* * *

В квартире, в которой проживали братья Акимовы, был куда больший бардак, чем позавчера, когда здесь побывал Плетнев. Он сразу отметил сей факт и не преминул высказаться по этому поводу:

— Это кто ж так постарался? Обыск, что ль, проводили?

— А вы помните, как было вчера? — сразу «нашелся» Никишин.

Антон пожал плечами.

— Как позавчера, помню, порядок, все у них было по коробкам разложено. А вчера тут вы «работали»? Вот оно и видно. Какие ж улики среди бабьего нижнего белья искали, мудрецы?

— Вы и это знаете? — «удивился» Никишин, полагая, что долгожданная рыбка уже ткнулась в сети.

— Конечно, видел. Они паковали свои шмотки до моего прихода. Ящики были открыты. А вот когда вы явились, они были по-прежнему открыты или уже закрыты? — спросил наугад, тоже думая, что Никишин «клюнет».

Но следователь задумался, и эта невольная пауза, видно, разъяснила ему самому суть вопроса Плетнева. Ну конечно, скажи он, что все было запаковано, как оно и было на самом деле, как разрушится вся пирамида его доказательств. И он решил оставить провокационный вопрос без ответа. Но и Антона тоже ведь, как говорится, не пальцем делали. Он усмехнулся.

— Что, забыли второпях? Ну конечно, вы ж ведь заранее знали, кто убийца. Еще до того, как зашли сюда, верно? — и на новое молчание ответил очередным вопросом: — Слушайте, а может, вам его, убийцу то есть, подсказали?

И снова Никишин почувствовал, что словно бы переигрывает его подозреваемый. Да и как ему отвечать-то на такие вопросы? Он еще с ума не сошел… Но вот Плетнев что-то знает, или пронюхал, однако не сознается, что ему известно, до определенного момента, а до тех пор будет камнем стоять на своем. Странно, и из камеры он вышел без единой царапины и совершенно спокойный. Зато один из зеков «упал» со шконки. А ведь он, Никишин, так и не стал предупреждать контролеров, несмотря на строгий «намек» прокурора. И вот это все, вместе взятое, сильно раздражало следователя. Никаких зацепок!

Тем временем эксперт-криминалист, худощавый мужик, которого еще не встречал Антон, а он знал уже многих из Экспертно-криминалистического центра, поскольку приходилось и с ними вместе работать, «откатал» пальцы Плетнева, а затем занялся отпечатками.

Их было много, и принадлежали они, судя по нахмуренному лбу эксперта, нескольким людям. Очередная морока. Но «пальцы» Плетнева нашлись-таки. На дверной рукоятке. Ну правильно, а Антон и не отрицал, что был здесь. Он сам и дверь в эту комнату открывал, когда тащил братьев, находившихся в «отрубе», и связывал их спинами. Вон, кстати, и тот шнур, которым пользовался.

А Никишин не знал, радоваться ему или печалиться. С одной стороны, присутствие здесь Плетнева подтверждается, а с другой — он утверждает, что был здесь во вторник утром, но и убийство произошло тоже утром, да только в среду. И как выпутаться из этой ситуации?

— Плетнев прав, — раздался голос из прихожей.

Антон вздрогнул и заулыбался. Никишин вскинулся и уставился на дверь, а из прихожей появился Турецкий. Он приветливо кивнул Антону, сухо — Никишину и повернулся к эксперту.

— Привет, Сергей Романыч!

— А, Борисыч, рад видеть, — заулыбался хмурый криминалист. — Ты про «пальчики-то» имел в виду?

— Конечно. Вот их и надо пробить по картотеке. Следователь-то неопытный, ему еще учиться и учиться, а ты — старый волчара, мог бы и подсказать.

— А чего им подсказывать? Они ж все сами знают, — без всякого уважения сказал эксперт-криминалист, продолжая свою работу.

— Послушайте, вы кто такой? Что вы здесь делаете? Кто вас пропустил сюда?! — возмущенно закричал следователь. — Охрана!

— Не кричите, — морщась, остановил его движением руки Турецкий. — И не волнуйтесь так сильно. Меркулов нынче согласовал с Ясниковым, что я подъеду на ваш эксперимент, чтоб ускорить процесс. А то вы «зациклились» на одной, очень удобной вам версии и спите на ней. А время идет. Можете позвонить и узнать. А я — Турецкий Александр Борисович.

— Я слышал о вас, — холодно процедил Никишин. — Но это обстоятельство все равно не дает вам права вмешиваться в процесс моих следственных действий! Извольте оставить помещение!

— Романыч, а, каков? — Турецкий ухмыльнулся и кивнул на следователя. — Гордыня, по-моему, считается одним из тяжких грехов, да?

— Точно, — ухмыльнулся и криминалист, которому не нравились «действия» этого следователя.

— Можете позвонить Георгию Авдеевичу, он подтвердит. А я прибыл сюда не мешать вам, а помочь, по мере сил и возможностей.

— Вы бы обеими руками хватались за эту помощь, господин Никишин, а не гундели одно и то же, — в грубоватой манере заметил Плетнев.

Это замечание — да еще с чей стороны! — вызвало у следователя бурю эмоций, но, к счастью, он успел сдержать себя.

— Ну, и в чем же, по вашему мнению, должна заключаться ваша помощь?

— В том, в первую очередь, чтобы разъяснить вам ситуацию, в которой, как я понял, вы совершенно не разбираетесь. — Турецкий сделал паузу, глядя, как наливается кровью лицо Никишина.

— Если мой арест не продиктован был следователю заинтересованными лицами, — усмехаясь, вставил Плетнев.

— Вот-вот, и я о том же: или, напротив, очень хорошо разбираетесь, поскольку выдвинули только одну, удобную вам версию, да и ту — шаткую, которую я разрушу в течение одной минуты, понимаете? Выну из папки, — он покачал перед следователем своей черной папкой на молнии, служившей ему бог знает сколько лет и ставшей отчасти даже притчей среди знакомых юристов, — один документ, прочитав который, вы поймете, что дальше разрабатывать вашу версию бессмысленно. Если не глупо, извините.

— Да как вы!.. — начал Никишин, но Турецкий с треском раскрыл молнию, достал лист исписанной бумаги и поднял над головой. — Так дать? Или будете продолжать стоять на своем? Смотрите, я ведь могу и вашему прокурору это передать, но тогда вам придется с ним разговаривать. И в другом тоне. Ну?

— Слушайте, что за дискуссии вы здесь устраиваете? По какому праву? Вы сами работали когда-то в прокуратуре и должны прекрасно знать о правах и обязанностях следователя, а я…

— Не надо представляться, я знаю, кто вы. Младший советник юстиции. А я — государственный советник третьего класса.

— Бывший! — язвительно заметил Никишин.

— Вы будете сильно смеяться, как говорят в Одессе, но вчера вечером, после разговора с вашим прокурором, Меркулов в буквальном смысле отругал меня за то, что я никак не приму решение вернуться в Генеральную и занять прежнюю должность первого помощника генерального прокурора. Вы понимаете, что если я соглашусь, то немедленно вызову вас к себе и поставлю по стойке смирно, и наш разговор будет не таким мягким, как у вас с вашим прокурором? Прочитайте лучше документ, — и Турецкий, не сходя с места, протянул Никишину копию рапорта Плетнева об утере документа. И пришлось следователю смирить свою гордость, шагнуть навстречу и взять лист с рапортом. Ух, как он сверкнул глазами!

Турецкий скосил глаза на Плетнева и подмигнул левым глазом. Антон спрятал скользнувшую по губам улыбку.

А Никишин нарочито медленно, чтобы просто затянуть время и обдумать собственное решение, усиленно делал вид, что изучает важный документ. Хотя ему сразу, с первых строк, стало ясно, что его версия рухнула окончательно.

— А почему вы на допросе ничего не сказали мне об этом, гражданин Плетнев? — не получалась строгость, но Никишин пытался «сохранить лицо».

— Вы ошибаетесь, я сказал, только вы не обратили никакого внимания, увлеченные собственной версией.

— Ну хорошо, и что же, по-вашему, надо делать? — все еще не теряя самообладания, спросил следователь.

— Вы у меня спрашиваете? — удивился Турецкий. — Если не знаете, что делать, воспользуйтесь для начала хотя бы подсказкой Антона. Проверьте по картотеке все обнаруженные здесь отпечатки пальцев. Все — до единого! Это, если вы помните, чему вас учили в институте, или где вы там проходили курс, основа основ следственной практики. Я не прав, Романыч?

— Разумеется…

— И что это даст? — насмешливость, как самозащита, видимо, возвращалась к Никишину.

— Послушайте, господин следователь, у нас в агентстве работает младший юрист, ей двадцать четыре года. Она бы никогда не задала такого вопроса… Ладно, давайте выйдем и поговорим.

— Ну, если только для пользы дела… — Никишин пожал плечами и пошел за Турецким на лестничную площадку. Увидев охраняющего дверь милиционера, он строго спросил: — Почему посторонних пропускаете?

— У них — документ.

— Тоже фальшивкой пользуетесь? — ненависти Никишина, казалось, не было предела.

— Напротив, — сказал Турецкий, — после вчерашнего разговора с заместителем генерального прокурора это удостоверение вновь обрело прежнюю силу. — Он достал удостоверение, где на фотографии был с генеральскими погонами, и показал Никишину. — Где вы увидели фальшивку? — теперь уже сам строго спросил следователя, и Никишин смешался.

— Извините, — сказал он, — значит, неверные сведения.

— Извиняю, службу надо нести, а не сплетни собирать! Давайте о деле…

Ну, то, что в предложении Плетнева была сермяжная правда, Никишин, естественно, не сомневался, да и Турецкий — ишь, как они спелись! — не даст увильнуть. А предупреждение прокурора просто выброшенными на ветер словами не были, следователь это тоже прекрасно понимал. По идее, наиболее реальным и, скорее всего, самым безопасным для него вариантом будет тот, о котором Ни—кишин думал вчера, выйдя от прокурора. Да, аккуратно — благо, и сами хотят — перекинуть расследование на «Глорию» эту проклятую, в смысле на Турецкого, и не спускать с него глаз. В конце концов, пусть он выведет на преступника, а уж взять его — это для Никишина проблемой не станет. Правильно говорит маленькая серая мышка: «Помогите дырочку прогрызть, а сыр воровать я и без вас умею…» Поэтому сейчас лучше всего будет согласиться с Турецким, пока он так и рвется в бой. Помочь ему… А прокурор спросит, ответ простой: вы же сами…

Но зато этот же вариант освобождает его от ответственности перед… ну, понятно, перед кем. Спросит? Ответ на поверхности: вмешалась Генеральная прокуратура. Прокурор велел ее «слушаться». И рад бы затормозить, да вы сами прокололись на этом дурацком удостоверении. И какой козел это вообще придумал?.. Нет, козла называть нельзя категорически, они очень болезненно всегда реагируют на упоминание этого животного… Ну вот, уже и улыбнуться удалось, немного снять напряжение.

Между тем Турецкий, справедливо считая, что версия с удостоверением похоронена окончательно, прежде чем предложить свою версию расследования поставил условие: он должен с глазу на глаз переговорить с Плетневым. Но Никишин возмутился:

— Что значит с глазу на глаз? Мы что, в детские игры играем?

— Хорошо, — буркнул Турецкий и вздохнул облегченно, — расследуйте сами. Но сегодня подъ—едет адвокат и представит вам доказательства незаконного задержания Плетнева и потребует отпустить его немедленно. Придется его выпускать. А по поводу лопнувшей, как мыльный пузырь, вашей версии, сами объясняйтесь с Ясниковым. Ну, все? Тогда я поехал…

И Турецкий повернулся, чтобы уйти, но громко крикнул в квартиру:

— Антон, пока! Увидимся сегодня. — И пошел неторопливо по лестнице.

— Подождите, Александр Борисович!

«Эва, даже имя-отчество вспомнил!», — Турецкий остановился и обернулся с недовольным видом:

— Что вам еще?

— Ну… я ж, в общем, не возражаю, просто… это не положено.

— А сажать невиновного положено?

— Однако удостоверение-то фальшивое!

— Вам-то что за дело? Вы ж его версию не стали отрабатывать? Только свою. Вот и сели в галошу. Хотите, чтоб я вас оттуда вытащил? Так и говорите. Мне нужен Антон, ясно?

— Ну, идите, поговорите, в конце концов. Вы ж не побег ему готовите, надеюсь? — Никишин выдавил из себя кислую улыбочку.

— Не готовлю, нет. Но адвокат придет все равно, и я с ним. Подготовьте пропуска в следственное помещение. Гордеев Юрий Петрович и я.

— Что, сам Гордеев? — вырвалось у Никишина. Уж он-то слышал про этого удачливого адвоката, который сам был в свое время следователем и знал все уловки ведущих расследование.

— А что вас удивляет? Он в свое время был у меня практикантом, потом вырос. «Глория» с первых своих дней работает в тесном контакте с ним… Ладно, я пошел.

Плетнев в наручниках стоял у стены. Криминалист покорно снимал «все» отпечатки. Конвоиры застыли у двери.

— Прикажите им выйти! — крикнул Турецкий. — А Романыч нам не помешает.

Когда остались втроем, Александр отвел Плетнева к окну, подальше от двери, и тихо спросил:

— Ну, как там, у тебя? Были попытки?

— Была одна. Я его уложил. Контролер удивился. И тогда я назвал Вахтанга, после чего все «скукожились», а пахан поманил пальцем: «Чего орешь?» И я ответил, что могу лично ему открыть имена тех, кто его сдал ментам. Все перестали меня замечать, такое ощущение, что Вахтанг для них страшнее атомной войны. Вы хоть что-то нашли на него?

— Ты помнишь, кто на тебя заявление накатал?

— Азеры, а кто еще?

— Читал невнимательно. Абхазы. А Султанов вполне мог быть до приезда в Россию Султаняном, например, армян в Абхазии полно. Я дал задание Максу. Теперь слушай. Мы сегодня официально приедем к тебе вместе с Юркой Гордеевым. Предъявим обоснование незаконности ареста. Но… погоди, не торопись. Если теперь ничего не угрожает, тебе, может быть, стоит немного подождать. Выпустив тебя на волю, мы рискуем вызвать новую волну непредсказуемых убийств, понимаешь? А когда ты — в изоляторе, и эти успокоятся. А тут мы их… Денек переждешь?

— Можно, — неохотно отозвался Плетнев. — А если появится гонец от Вахтанга? Я сказал: фамилии в обмен на мое освобождение. Но двоих-то они сами, похоже, замочили.

— Ничего, называй оставшихся. А мы тебя сами вызволим. Пусть он только носик покажет. Да, и еще, там Мила приехала, так что проблема с Васькой отпадает. Передачку принесем, и она тебя тоже навестит, как невеста. Вопросы есть?

— Пока нет.

— Тогда я пошел… — Встретив за дверью Никишина, сказал: — Мы обо всем договорились. Освобождение должно быть оформлено официально. Так что денек терпит. Он сказал, что сейчас в камере ему никто не угрожает. А сунул-то все-таки к уголовникам!

— Если б я знал…

— Прекрасно знал, не ври, Никишин. Что я, сам не следователь? Но ты мне сейчас за Антона головой отвечаешь, и я — не твой прокурор, запомни, у меня свои методы достижения полного взаимопонимания. Поэтому подумай, в какой он должен находиться камере. А то твоему прокурору мое появление сильно не понравится. Кстати, наручники мог бы тоже с него снять, ему ж незачем бежать, да и куда? Все, до встречи в следственном кабинете.

Никишин подумал, что гроза снова пронеслась мимо. А убийцу они намерены отыскать сами, это — хорошо. Что же касается наручников, то это не прихоть, а условие следственного эксперимента. А впрочем, куда ему бежать, он и сам не заинтересован. Можно попробовать и заслужить одобрение Турецкого. Надо же, черт возьми, чуть не вляпался с этой его «фальшивкой». Слава богу, тот не о том, видно, думал, хотя и генеральский свой норов чуток продемонстрировал.

Петр Романович сообщил, что свою работу закончил. И Никишин дал команду на выход. И вдруг дружелюбно подмигнул Плетневу, Антон даже успел подумать, что ему приснилось.

— Сними с него наручники, — сказал следователь конвоиру, и тот послушно расстегнул их на запястьях Антона.

Очень правильный совет, подумал Никишин, всю ответственность взял на себя Турецкий. Если что, ему же и отвечать. Он — старший, ему прокурор разрешил, вот пусть теперь сами и думают, если что не так повернется… А с камерой? Подумаем…

Они спустились во двор, где стояли милицейские машины с мигалками. Освобожденный Антон сам открыл дверь фургончика, в котором его привезли для проведения следственного эксперимента, и первым влез в него. За ним — конвоиры с автоматами, закинутыми на спину, и, наконец, эксперт-криминалист со своим чемоданчиком. Никишин сел в «Волгу». И они тронулись.

Эту вполне обыденную и непримечательную картину увидел мужчина в сером костюме, который разглядывал происходящее с противоположного конца двора. Там же, за купами высокого кустарника, стояла черная машина «Лада» восьмой модели. И когда милицейский караван поехал со двора, «серый» мужчина не выдержал и выругался — правда, негромко, чтобы не привлекать к себе внимание людей, главным образом старух, сидевших на лавочках у подъездов.

— Падлы менты! Суки продажные! — бессильно рычал «серый» и стучал себя по ладони кулаком. Ну, б… — из его щербатого рта вырвалась длинная и забористая матерщина.

Затем он сел в «восьмерку» и тронулся тоже, издали наблюдая за мигалками на крышах милицейских автомобилей. «Плетнева выпустили, — в бессильной злобе почти стонал „серый“. — Выпустили, гады вонючие! Наручники сняли!.. Ну, погодите у меня, я вам еще покажу! — и он резко развернул машину, помчавшись другой дорогой в центр.

А Никишин, по прибытии в прокуратуру, отправился к прокурору. Тот принял его сразу, без промедления, похоже, и сам волновался. Ну, особо докладывать ему было не о чем, но следователь, пока ехал, отыскал-таки для себя вполне проходной, с его точки зрения, вариант оправдания.

— Георгий Авдеевич, — начал он уверенно, — раз вы допустили к расследованию Турецкого как официальное лицо, я не мог вам противоречить, да, собственно, и предложение его было вполне приемлемым. Мы набрали на месте проведения следственного эксперимента множество отпечатков пальцев, которые теперь проверим по картотеке.

— Ты не юли, ты мне скажи, виновен этот Плетнев или нет? Разноса ожидать или благодарности? — с ехидной ухмылочкой спросил он.

— Прежде всего, мы договорились о полном взаимном сотрудничестве. Адвокат подаст прошение о пересмотре меры пресечения, мы рассмотрим и возражать, наверное, не станем… — Никишин выбрал наиболее мягкую форму взаимоотношений с Генпрокуратурой. — Я чувствую, что Плетнев и сам не возражает против тех мер, которые мы предприняли в его отношении. Я думаю, что пока он сидит у нас, убийства прекратятся. Тут явно просматривается определенная доля мести по отношению к нему. Но и полностью вины с него мы тоже снять не можем, алиби-то ни он, ни его коллеги так и не представили! Вот представят, тогда и… решим окончательно.

Все это Никишин рассказывал, стараясь притупить бдительность прокурора: он и договорился о сотрудничестве, и Плетнев пока тоже особых претензий не имеет. В общем, расследование продолжается.

И прокурор, видел он, кажется, готов был поверить. Во всяком случае, неприятных вопросов не задал, а просто буркнул:

— Ладно, иди работай. А что с Турецким сумел договориться, это — молодец. Ну, как я мог противостоять Меркулову, когда он звонит и на мой вопрос отвечает, что Турецкий фактически дал уже согласие вернуться на свою прежнюю должность первого помощника генпрокурора? Слушаюсь — вот и весь сказ… А ты поставь за ним опера.

— Обязательно, спасибо за совет. — Любит Георгий Авдеевич, когда его благодарят за помощь, и не скрывает этого, мягчает характером.

А в принципе сегодняшний провал со следственным экспериментом, иначе и не назовешь, Никишин вдруг увидел с другой стороны, и решил для себя, что Плетнев в расследовании фигура не главная, как бы того ни хотелось… известно кому. Сами прозевали Турецкого. Но ничего страшного нет, Плетнев-то еще сидит. А если опять в камере «пошалят», то… тут непредсказуемо. А главное, вины следователя — никакой.

Глава седьмая Похищение

Васька разбирал пылесос. Вообще-то, ему никто не разрешал этого делать. Просто тетя Ира пожаловалась, что «чертов ящик» стал почему-то барахлить. Вот он и приволок «ящик» к себе в комнату и стал разбираться, что в нем где. Потребовалась отвертка. Нашел у дяди Саши в кабинете. Дом-то почти родной, можно сказать, и где чего лежит, для Васьки давно не тайна.

Тетя Ира с тетей Милой громко разговаривали на кухне, потом почему-то стихли. Оттуда потянуло вкусным, значит, на обед готовили большие котлеты, которые ему особо нравились. Не магазинные, невкусные, а домашние, с чесноком. Прямо так на сковородке и шкворчат, брызгаются во все стороны. А их даже и холодными есть вкусно…

Васька сглотнул слюну. Он не был голоден — когда пришли с тетей Ирой из школы, она его сразу накормила обедом. А теперь готовили на вечер, когда дядя Саша придет и станет рассказывать, какие там дела у папы. Этот вопрос очень волновал Ваську, так он сам рассуждал по-взрослому.

Когда отвинтил какую-то крышку, понял, в чем загвоздка. В проеме, куда вставляется бумажный мешок для сбора мусора и пыли, этот самый мешок с трудом помещался, настолько был забит. «Ну да, — подумал Васька, — надо же следить! Вовремя выбрасывать, заменять чистыми, — вон их сколько в ящике от пылесоса. И крышку не стоило отвинчивать, когда она так открывается. Ничего страшного, опыт приходит не сразу, главное, запоминать»…

Васька подумал, что смог решить проблему. Вот сейчас он вынесет и выбросит грязный мешок в мусоропровод, а сюда вставит новый. Понятно, как это делается. И тогда останется привинтить крышку на место, включить «барахлившую» машинку и позвать тетю Иру. Дело сделано! Нате вам. Теперь можно и уроками заняться. Тетя Ира старательно следила, чтобы он жил по расписанию: после школы — обед, потом — короткий отдых, который он и употребил на пылесос, а теперь можно и за уроки. А потом начнется проверка…

Он взял наполненный мешок, вышел в прихожу. И открыл дверь на площадку. Выглянул. Вообще-то тетя Ира не разрешает ему выходить наружу одному, но тут же два шага, один лестничный пролет до мусоропровода с крышкой, которая так скрежещет, когда ее открываешь, что «весь дом вздрагивает». Это тетя Ира так говорит.

На лестнице никого не было, и Васька в домашних тапочках выскользнул и быстренько поднялся по лестнице. Крышка мусоропровода так заскрежетала, что в самом деле, наверное, весь дом услышал. Но никто не отреагировал.

Нет, реакция была. Где-то рядом замяукал котенок — тоненько и жалобно, наверное, из чьей-то квартиры выбежал и спрятался, а про него забыли.

Васька любил животных, но тащить котенка в квартиру, пожалуй, не решился бы. Надо все-таки узнать у тети Иры, и, если она не будет против, вот тогда… Только, наверное, ей надо сперва показать котенка. А где он, кстати? Мяучит же рядом.

Он зашел за мусоропровод, к следующему лестничному пролету. Там, выше, через один этаж, живет девочка Люся. Васька слышал, как дядя Саша и тетя Ира говорили, что она очень способная и ей надо помочь. А чего помогать, если способная? Для него лично этот вопрос был не очень приятный. Если тетя Ира начнет помогать ей, то что же останется ему? Никакого внимания? Это, между прочим, не он придумал, а тетя Ира так сказала дяде Саше. А вот что тот ответил, он не слышал. Хорошо, если согласился с ней. И потом они собрались ехать за границу, к Нинке, дяди Сашиной и тети Ириной дочке. И с ними должна поехать эта Люся. Васька ее уже видел. Так она девчонка вроде ничего, но учится в другой школе и, по его прикидкам, старая уже для него. Вот если подрасти побыстрее…

Котенок опять мяукнул совсем рядом… А, вот же он где! Спрятался за трубу мусоропровода, сам маленький совсем, но пушистый, серенький, а глазки светлые. Васька нагнулся, чтобы взять его на руки. Котенок не испугался, охотно залез в подставленные ладошки. И весь поместился. А Васька увидел, как над ним склонилась какая-то тень. И у трубы стало темно. Он выпрямился и увидел незнакомого дядьку в сером костюме, который с улыбкой смотрел на него. И нескольких зубов у него впереди не было, поэтому улыбка была неприятной. Но это обстоятельство Васьки совершенно не касалось.

Он протянул дядьке котенка и спросил:

— Это — ваш? Он просто потерялся. Залез и мяучит. Нате, возьмите…

Но дядька как-то странно повернулся, и Васькина голова оказалась прижатой к его боку согнутым локтем, причем неприятная, какая-то вонючая ладонь крепко зажала Васькин рот. Он было дернулся, но смог только увидеть, как этот отвратный дядька схватил котенка за голову и отшвырнул его в сторону. А сам Васька почувствовал, что он летит вверх по лестнице, прижатый к дядькиному боку.

На следующей площадке, успел увидеть он, дверь в лифт была открыта. Но когда дядька затащил его в кабину, лифт поехал вниз. А потом Ваське стало как-то нехорошо, голова закружилась, и он почувствовал, что засыпает. Но продолжал дергаться и все пытался кричать, даже укусил вонючий рукав, но тут же получил по затылку.

* * *

На кухне возобновился разговор двух женщин.

— Да, у тебя уже немного заметно, — сказала Мила, когда Ирина нарочно выпятила живот. — А какой месяц?

— Считай, четыре, — ответила Ирина.

Они еще с поездки Ирины Генриховны вместе с Васькой этим летом в Новороссийск, где и познакомились тогда, перешли на «ты». Хотя Мила была много моложе жены Турецкого. Но уж так случилось.

Сначала Мила познакомилась там с Антоном, с которым у нее завязалась такая романтическая дружба, но их «романтика» очень скоро перешла в откровенные любовные отношения. И не курорт здесь был виноват, просто в Новороссийске у Милы жили родители, а Антон показался ей храбрым рыцарем — крупным, сильным, собой симпатичным и высоким, ну, чуть пониже Турецкого, с которым познакомилась немного позже. Просто невысоких мужчин Мила «в упор не видела». Сама же была невысокой, но тоже сильной и гибкой. А в мотоциклетной форме напоминала бойкого паренька. Да ей и было-то всего двадцать три года. А потом к мужчинам приехала Ирина с сыном Антона. И что-то разладилось между Милой и Антоном. Она уехала, и встретились снова уже в Москве, где Мила жила и работала программисткой в компании «Яндекс», а официально она именовалась ведущим специалистом коммуникационных сервисов. И ее знания уже не раз оказывались нужными Антону в его работе. И все бы у них, наверное, сложилось, но мешали характеры обоих. Любовь почему-то заканчивалась ссорой. Нет, не потому, что они не подходили друг другу, как раз наоборот — тут претензий ни у кого не было, наверное, это Антон никак не мог определиться, чего он от нее хочет: ничем не отягощенных любовных отношений или устройства семейной жизни. Но с учетом того, что рядом всегда будет находиться Васька, не вечно же ему жить у Турецких!

А Мила и сама никак не могла сказать себе уверенно: и тянуло ее к Антону, и раздражал он ее своими «заморочками», тогда ссорились, чтобы вскоре снова встретиться и начать, как говорится, с нуля.

Она и теперь приехала от родителей из Новороссийска, где, догуливая остатки летнего отпуска, немного успела отдохнуть от непрерывной и утомительной работы в компании. Потом решила увидеться, и попала в такую минуту, когда Антону было явно не до нее. И какие могут быть любовные свидания в тюрьме! Но Александр Борисович пообещал ей устроить одно свидание с Антоном, уверенно убеждая ее, что это провокация чистейшей воды и Антона они обязательно вытащат из камеры если не сегодня, то завтра. Говорил твердо, и Ирина тоже подтверждала, что это дело одного, максимум двух дней. Вот Мила и остановилась у Турецких, чтобы таким образом оказаться поближе к Антону.

Между прочим, и с Васькой у нее сразу, еще в Новороссийске, установились некоторым образом приятельские отношения. Ваську, как и всякого нынешнего мальца, тянуло к компьютеру, а лучшего учителя, чем Мила, ему было определенно не сыскать. И здесь, в Москве, он встретил ее с радостью, ну, к примеру, как старшую сестру, даже проявлял ребяческую фамильярность, и Мила ему охотно это прощала. А сегодня даже в школу отвела вместо Ирины, которая занялась стиркой Васькиных рубашек, трусиков и прочего, а потом и встретила, привела домой обедать, как тот ни рвался побегать во дворе. Там какие-то его приятели уже бегали. Но Мила, напустив на себя строгость Ирины, запретила, и неугомонный Васька был явно разочарован. Пообедаешь, сделаешь уроки — вот тогда. Пришлось ему смириться. А там и пылесос подвернулся — техника!

Знала она и о том, что летом между Александром Борисовичем и его женой были серьезные конфликты, до ссор доходило. Впрочем, Турецкий и оказался в Новороссийске потому, что сбежал из Москвы, заподозрив свою жену в измене ему с Антоном. А потом они его разуверили. Ну, слава богу, кажется, все уладилось к общей радости. И больше того, Ирина, как выяснилось, успела даже забеременеть. Но пока мужу не говорила. И сейчас они вдвоем на кухне негромко, чтоб не слышал Васька со своими вездесущими ушами-локаторами, обсуждали серьезный вопрос: заметно уже или еще не очень? Стоит ставить мужа в известность о том, что он может готовиться к приходу нового члена семьи, или погодить немного? А причиной было то, что наметилась поездка в Лондон, к Нинке, через Париж. Ну, как пропустить такое? А ведь Шурик, узнав о беременности, может и наложить свое вето, с него станется… Ради здоровья жены, — все же надо сохранять справедливость, — он запросто пожертвует любыми Парижами…

В разговоре возникла пауза, и Ирина обратила внимание на то, что Васьки не слышно, наверняка опять что-то напроказничал: у этого мальчишки просто шило сидит в одном месте, за ним нужен постоянный глаз да глаз. Последнее Ирина сказала, имея в виду то, что она очень рассчитывала на помощь Милы в этом вопросе. Если уедут, то кто же за Васькой-то проследит? Антон целые дни на работе, а Ваську оставлять в одиночестве просто нельзя: он или пожар устроит, или дом взорвет — способный мальчик. Но, правда, с появление Милы он стал как-то спокойнее, строже к себе, что ли. Причина-то была совершенно ясна: недаром же Мила была высококлассным специалистом в компьютерных делах, она открывала Ваське такие секреты, что у того не только уши двигались, но и глаза светились фарами. А Мила легко и непринужденно учила его обращению с этой сложной техникой.

Ирине оставалось только завидовать, да оно и понятно: молодежь, их время, они ничего не боятся. Сама же Ирина, конечно, умела пользоваться компьютером, но — в пределах «пишущей машинки», считала, что ей уже поздно учиться, да и незачем.

— Чего-то не слышно, — сказала она, и Мила кивнула:

— Он же там с пылесосом занялся, — засмеялась она. — Сама сказала, что он плохо фурычит!

— Господи, еще этого не хватало! Единственный пылесос! Вася! — закричала Ирина и прислушалась. Но в доме было тихо. — Вот же сорванец, — сказала она, — и, оставив у шкворчавших котлет Милу, решительно направилась в Васькину комнату, где прежде жила Нина, до ее отъезда в Кембриджский колледж, чтобы прекратить самодеятельность и усадить мальчишку за уроки.

Сперва она обратила внимание на то, что приоткрыта дверь на лестницу, и подумала, что сама забыла закрыть. Но, заглянув на ходу в комнату, увидела стоящий на полу пылесос с отвинченной крышкой, сама она валялась в стороне. А Васьки нигде не было.

— Вот же босяк! — воскликнула она. — Вася, перестань валять дурака, вылезай, ты где спрятался?

В ответ — молчание.

— Вася! Выходи сам, иначе хуже будет! Я тебя нашлепаю!

Ирина уже рассердилась, но вдруг почувствовала, что у нее где-то внутри все похолодело. Она кинулась к приоткрытой двери, выскочила на лестничную площадку и услышала, как внизу с шумом закрылись двери лифта. Но наверх он не пошел. Неужели этот мелкий проказник, вопреки ее запрету, убежал на улицу? Господи, ну что это за ребенок?! Ну как его можно оставлять одного? Да и справится ли Мила? И вообще, захочет ли она взваливать на две недели такую обузу на свои плечи? От Антона-то помощи все равно никакой… Что ж это такое делается?!

— Вася! Вася!! — продолжала она звать, но слова гулко отдавались на лестнице. — Мила!! — уже в полном отчаянье закричала она в открытую дверь.

Девушка быстро вышла на площадку.

— Что случилось?

— Не знаю, — растерянно сказала Ирина, — но боюсь, что этот пакостник, прямо бандит настоящий, ускакал во двор! Или где-то в квартире спрятался, поиграть ему захотелось! Ну, что это такое?! — чуть ли не плача, восклицала Ирина.

В течение следующих пяти минут они с Милой обыскивали квартиру, заглядывая за занавески, в шкафы, в кладовку — повсюду. Но Васька не откликался, и вообще его не было в квартире, это теперь стало ясно.

Ирина так разнервничалась, что Мила испугалась за нее.

— Погоди, не суетись, если он сбежал во двор, то я его догоню. Подожди меня здесь. Ой, котлеты!

— Да плюнь ты на них! — уже исступленно закричала Ирина. — Я тебя умоляю, спустись во двор и хорошенько его нашлепай!

— Иди в квартиру, — заторопила ее Мила, — и сядь, не скачи козой, тебе нельзя! Не волнуйся, куда он убежит? Он же не такой тупой!

— Ой, Господи! — запричитала Ирина, но Мила закрыла за собой дверь и побежала вниз по лестнице, он же мог и на лестничной площадке затаиться. Сейчас только этого и не хватало, бегать за Васькой!

Ирина маялась, ходила из угла в угол, а потом в нетерпении снова вышла на площадку. Услышала какой-то странный звук — не стон и не мяуканье. Звук доносился сверху. Она поднялась на один пролет и с ужасом увидела на каменном полу совсем маленького котенка, по которому словно прошлись тяжелые сапоги. Он был раздавлен, но еще жив. Ничего не видел, не слышал, только слабые писки издавал. И это был кошмар…

Ирине стало плохо, даже голова закружилась. Она не могла больше находиться рядом с этим ужасом. Котенок не жилец, это было видно с первого взгляда. Но кто это сделал?! Какой мерзавец?!

Боясь притронуться к маленькой жертве, Ирина отвернулась и почувствовала, что пол уходит у нее из-под ног. Держась за перила, она осторожно опустилась на ступеньку. Писк прекратился. А она все сидела на холодной бетонной ступеньке и не могла встать, ноги не слушались.

Снизу пошел лифт. Двери отворились на их этаже. Вышла растерянная Мила с детской сандалией в руке. Ирина сразу узнала ее, в них Васька бегал по квартире, вместо тапочек надевал. А Мила, услышав сдавленный горловой звук, быстро обернулась и увидела Ирину, сидящую на верхней ступеньке.

— Ты с ума сошла! — закричала она и кинулась к Ирине. Подхватила ее под руку, потянула вверх. — Вставай немедленно! Поднимайся! Ты же застудишься, ненормальная! В чем дело? Почему ты здесь?.. — вопросы сыпались горохом.

Ирина посмотрела на нее расширенными от страха глазами и неуверенно кивнула назад. Мила взглянула и с отвращением воскликнула:

— Какая сволочь это сделала? Узнаю, убью гада!.. Погоди…

Она подняла Ирину со ступеньки и осторожно спустила до двери, а там провела на кухню и усадила на стул. А сама схватила старую газету и метнулась на лестницу. Там она развернула газету, бросила сверху на котенка, который и не подавал признаков жизни, через газету обеими руками подхватила трупик животного, завернула его и, с пронзительным жестяным визгом открыв мусоропровод, кинула туда газетный сверток. И только тогда перевела дух.

Ирина отрешенно сидела на стуле, держа в руке Васькину сандалию.

— Ничего не понимаю, — сказала Мила. — Во дворе вообще не видно поблизости мальчишек. А в кабине лифта, на полу, я нашла вот это, — она показала пальцем на сандалию. — Чья это?

— Васина, — глухо сказала Ирина и вдруг заплакала, по-бабьи причитая и размазывая слезы по лицу. «Потекли» глаза. — Господи! За что мне такое наказание?! Ну, чем я провинилась?! Сколько это может продолжаться?! — Слезы лились рекой, слов стало совсем не слышно, только всхлипы и стоны…

— Ну, хватит уже! — сердито прикрикнула Мила, которая тоже почувствовала щекотку в носу при виде неподдельного горя. — Хватит, говорю. Я сейчас оденусь и спущусь во двор. Ну, если я его обнаружу, задницу нахлещу так, что навек запомнит! Успокойся, не реви. Давай котлеты лучше жарь новые, а то благополучно сгорели. Чем мужа-то кормить будешь?

Она сняла с плиты сковородку с почерневшими котлетами, от которых шел едкий дым, и залила сковородку водой. Зашипело. Да, хорошие были котлеты, вкусные, Мила уже пробовала. Ну а эти… Она ушла в туалет и выбросила их по одной в унитаз, спуская несколько раз воду.

В дверь позвонили. Ирина сорвалась со стула и ринулась в прихожую. Миле показалось, что та сейчас готова задушить Ваську, таким гневом вспыхнули ее глаза, и кинулась следом.

— Ну! — в ярости закричала Ирина и рывком распахнула дверь. И осеклась. На пороге стояла пожилая женщина с тяжелой сумкой в руке. Вид у нее тоже был растерянный.

— Ирочка, что у вас тут случилось? — растягивая слова, выдавила она из себя.

— Мария Васильевна, Васька пропал! — Ирина снова зарыдала, но Мила отстранила ее и заговорила сама:

— Сидел, возился с пылесосом, а потом вдруг исчез. Мы кинулись искать, а его нигде нет. Я уж во двор выбегала, там тоже никого. Одну сандалию нашла, в лифте… Может, вы чего знаете?

— Ой, девонька, я и не знала, что ты отсюда, от Турецких, а то я б тебе еще внизу сказала.

— Говорите скорей, — заторопила Мила, — что случилось? Вы видели что-нибудь?

— Да то-то ж и оно! Я из магазина шла, из «Красного», ну, что — на проспекте. Вот иду и вижу, у нашего-то подъезда машина черная стоит. Не совсем рядом, а на повороте к набережной. На углу, стало быть. И тут гляжу, а из подъезда выскакивает мужик и паренька под мышкой держит, ладонью рот ему затыкает, а мальчишка-то ногами дрыгает, сопротивляется, значит. Я-то не поняла сразу, что это такое! Уставилась на мужика. А он ка-ак зыркнет на меня глазами и кулак показывает. И ощерился, ну прямо зверюга какой-то! Я и растерялась: не дай, думаю, бог, еще убьют ни за что ни про что! А энтот мужик-то, он мальчишку кинул на сиденье в машину, сам следом прыгнул, — фьюить! — и был таков. Я-то за угол побежала, чтоб посмотреть, куда он поехал, а он уж во-он где, у сороковых домов.

— Мария Васильевна, что ж вы на пороге? — застонала Ирина. — Проходите, садитесь…

Все устроились, разумеется, на кухне. Мария Васильевна только носом потянула и сказала:

— Котлеты сгорели.

— Да будь они прокляты, эти котлеты! Что с Васькой?

— Так что? Я уже все и сказала. Энтот так быстро сиганул, что я и номер увидеть не успела. А я сразу-то и не поняла, Ирочка, что это ваш паренек, ну, который с вами живет. Лица-то не видно, а ведь так разве угадаешь? Я и думаю себе: что ж это могло быть? Никак украли мальца-то?

— Почему вы решили, что украли? — вмешалась Мила.

— Так ведь рожа-то у мужика, как есть, разбойная! Он-то, говорю, как ощерился на меня, — ну, чистый волк. Ужас. Ну, пока думала да соображала, вспомнила, что видела, как Ирочка паренька энтого в школу провожает, а потом встречает. И додумалась: ваш, наверное, да?

— Увы, наш, — вздохнула Мила. — А еще чего-нибудь про того мужика запомнили? Вы ж близко стояли?

— Не то чтобы близко, ну, как отсюда до двери.

— Значит, могли видеть подробности?

— Да какие там подробности? Он паренька так вот прихватил, — Мария Васильевна обняла рукой свою полную сумку и показала, как мужик держал Ваську, зажав его голову и плечи под мышкой, и как на нее посмотрел. Она даже глаза выпучила и рот открыла в зверском таком, как в телевизоре показывают про бандитов, оскале. Нет, ты представляешь, девонька! На глазах прямо! И ничего не боятся! Совсем оборзели, бандиты проклятые!

— А приметы какие-нибудь не заметили? Ну, там, как он выглядел внешне? Во что одет? Лысый, нет? Возраст примерный?

— Ага, не совсем лысый, но такой, — закивала женщина. — В сером костюме. И весь сам какой-то серый. Я ж говорю: волк… Возраст, спрашиваешь? Думаю, лет около шестидесяти, матерый такой злодей. А вот еще чего! Вспомнила! У него на кулаке, которым он мне погрозил, синее было. Ну, как эти рисуют себе, уголовные… Я в телевизоре-то видела… Ужасти сплошные… А как, Ирочка, с Люсенькой-то нашей? Удалось чего?

— Да все с ней хорошо, — поморщилась Ирина. — А у нас — совсем плохо! Вот, собрались ехать, и Людмилу хотели прихватить с собой, чтоб устроить… А теперь какая ж поездка?!

— Да ничего, не волнуйся, глядишь, образуется. И с поездкой ничего не случится… А за Люсеньку, ой, как спасибо-то вам! — запричитала и Мария Васильевна. — И уж Саше-то, Сан Борисычу твоему, такая благодарность! Доброй души человек!..

— Да, добрый… — пробормотала, начиная сердиться не на шутку, Ирина сквозь зубы. — Ну, вот что теперь нам с тобой делать? — она посмотрела на Милу, словно ища у нее поддержки.

— Больше ничего такого не заметили, что помогло бы отыскать этого преступника? — Мила внимательно посмотрела на Марию Васильевну. — Что в глаза бросается? Чего у других мужиков нет? Цвет волос какой?

— Дак волосы-то? — три волосинки, и те — дыбом. А чего у других нет? Ха!.. — она задумалась и вдруг встряхнула головой. — Во, вспомнила, кажись! У энтого, когда он мне кулаком грозил, что убьет, мол, на месте, если я кричать стану… ага, вот тут, — женщина показала на костяшки своего кулака, — синее было, да? Я так сказала?

Мила в нетерпении кивнула.

— Ага… а если приглядеться, то это вроде как нарисованные такие перстни были. Только это буквы, по-моему, по букве на палец. Я еще чего обратила внимание: «Маша» показалось. Ну, не свое имя. Кто она ему там, энта Маша, полюбовница? Жена? Дочь? Только откуда, думаю, семья у такого зверюги?

— Обычно уголовники на этих пальцах свои собственные имена накалывают, — со знанием дела сказала Мила. — А уж на груди — церкви всякие, «не забуду мать родную», про могилу всякое и прочее.

— Точно! Грудь-то я не видела, а вот на руке, когда кулаком он тряс и рукав пиджака опустился, вот тут, — она показала на внутреннюю сторону своего локтя, — я заметила тоже нарисованное, вроде креста. И вокруг него чего-то вьется. То ли цветок, или вьюн, не поняла. Только где ж было разглядывать-то? Я от страха даже глаза закрыла…

— Ну, хоть это увидели, и за то спасибо.

— Да уж чего спасибо-то, не за что… Ну, чем могла. Ваш, значит, ай-я-яй!.. Пойду, девоньки. Извиняйте.

— Спасибо, тетя Маша, — по-домашнему простилась Ирина. — Будем звонить… А чего говорить, и сама не знаю… Но мобильную трубку она достала и нажала вызов мужа. — Шурик, ты где?.. Как, что со мной? Ты посмотрел бы! Беда у нас страшная… — Ирина стала излагать события в той последовательности, как они происходили, даже мертвого котенка вспомнила.

— Дай, я скажу два слова, — заявила Мила, отбирая у Ирины трубку. — Александр Борисович, сейчас я вам…

— Мила, в чем дело, мы ж на «ты»? Объясни внятно, что стряслось? Куда убежал Васька, я ничего не понял? И при чем здесь коты?

Мила в двух словах описала ситуацию и добавила то, о чем стало известно от Марии Васильевны, которая сама видела, как происходило похищение мальчишки. Теперь это ясно. Видимо, Васька вышел на лестницу, к мусоропроводу, а там его поджидал похититель. Описала его внешность, включая и синюю надпись на пальцах, похожую на «Маша».

— Миша, небось, — поправил ее Турецкий. — Давай еще раз повтори: какие приметы?

И Мила описала — со слов женщины, естественно. И про крест, чем-то оплетенный, не забыла.

— Наверняка не крест, а кинжал, они любят такую символику. «Вышивка» это у них называется. Матерый, значит, уголовник. Сидел основательно и, скорее всего, по «мокрому» делу… Ах, как это все некстати!

— А что, бывает и кстати? — усмехнулась Мила.

— Это хорошо, что ты хладнокровие сохраняешь, — скупо похвалил Турецкий. — Пожалуйста, я тебя прошу, присмотри за Иркой, она ж беременная, ты знаешь?

— А тебе-то откуда известно? — удивилась девушка. — Мы тут с ней тайны сохраняем, ничего не говорим, а ты…

— Господи, Мила, глаза-то у меня есть? Или я уже не сыщик? Вот что теперь с Антоном делать, просто не знаю… Это месть ему, ежу понятно…

— А что делать? Вы разве его не вытащите из тюрьмы?

— Да разговаривал я с ним, практически только что. И мы с ним решили, что один денечек он еще проведет там, чтобы враги утихомирились, а завтра хотели уже официально — с адвокатом, с предъявлением алиби и протестом против задержания… И видишь, как получилось?.. На черной, говоришь? А марка?

— Я не видела, а Мария Васильевна…

— О, опять она! Ну, эта тетка в марках машин не разбирается… Впрочем, неважно, придется сейчас все агентство на ноги поднимать, откладывать на неопределенное время другие дела. Это теперь самое главное… А поехал он, говорите, в сторону Крымского моста? Ну да, правильно, куда ж ему еще ехать? На Садовое, а там… ищи ветра в поле. Черт возьми, и номера никто не знает!.. Ладно, я тебя прошу, Милочка, успокой Ирку, пусть ляжет, что ли… Ты знаешь, у нее уже был выкидыш, когда меня… того. Так что надо беречься. Скажи, что мы предпринимаем все меры. И городской телефон не занимайте, похититель, когда приедет к себе, обязательно захочет связаться и продиктовать свои условия. Если меня не будет рядом, постарайся запомнить слово в слово, потом скажешь, что, когда я приеду, ты все дословно передашь. Пусть звонит позже. А мне сейчас же перезвони по мобильному. Кинжал, значит, и «Маша-Миша»? Ох, дьявол, как же ты не вовремя!..

— Саша, — перебила его Мила, — я сейчас вспомнила… Сегодня утром, когда провожала Ваську в школу, а потом когда зашла за ним и мы пошли домой, я видела — клянусь! — черную машину. Это «Лада» восьмой модели, не новая, кстати, и передний бампер у нее как будто опущен ниже, чем следует, битый, наверное.

— И что эта машина? Антон мне, между прочим, несколько раз говорил, что его преследует черная «восьмерка», но выследить ее он не мог, машина исчезала сразу, как только замечала опасный для себя маневр Плетневской «тойоты». То есть кто-то прочно сел у него на хвосте. Но зачем? А вот теперь становится ясно: ради похищения сына Антона. Видно, кому-то Антоша крепко насолил. Значит, придется подождать, когда похититель продиктует условия. Плетневу пока не будем говорить об этом, он же с ума сойдет там, в камере. Ну, а ты, с твоим острым глазом, на номер не обратила внимания?

— Нет, пожалуй… — протянула Мила. — Хотя, постой… буквы, кажется… «а» и «су». А цифры?.. Там были определенно восьмерка, единица и четверка, а порядок не помню. По-моему, восьмерка впереди. Но это мельком, Саш, я же специально не приглядывалась. Просто обратила внимание, что эта машина стояла, когда мы с Васей шли туда, а потом, когда шли обратно. А когда я одна шла, ее не было. И эта Мария Васильевна тоже про черную машину говорила, так что нельзя исключить, что…

— Я понял тебя, молодец, Мила. Попробуем что-нибудь сделать. В общем, предпримем все меры. А Мария Васильевна домой пошла к себе или к Дине Петровне, она не сказала?

— Да вроде домой, у нее сумка была полная.

— Как раз ни о чем не говорит. Спроси у Ирки, она знает, как позвонить Дине. Пусть скажет, что я подошлю к Марии Васильевне человека, и тот отвезет ее в МУР, где она поможет составить фоторобот похитителя. Как ты считаешь, сможет?

— Думаю, сможет, и даже еще чего-нибудь вспомнит. Я ее тормошила, и она вспоминала новые детали. Может, если ей про цифры номера сказать, она сумеет восстановить их порядок?

— Умные слова. Так ты узнай, а я позвоню в уголовный розыск. Оттуда подъедет наш человек. Тетке же скажи, что задание сверхответственное! Просто супер! Чтоб она «прониклась». И мы сходу начнем «пробивать» этого уголовника… Между прочим, ты можешь сегодня, чуть попозже, навестить Антона, но про Ваську ему — ни слова. Все нормально дома. Возьми документ, а когда придет машина, тебя довезут к «Бутыркам», на Новослободскую улицу. А я позвоню следователю, чтобы он выписал тебе пропуск как невесте Плетнева, не возражаешь, надеюсь?

Как говорится, вопрос, конечно, интересный, но как Мила могла возражать?

— Хорошо, и скажешь ему, что мы с адвокатом подъедем позже, к концу дня, ладно? Ну, постарайтесь сдерживать эмоции, тяжело, я понимаю, но… так надо…

Глава восьмая Полный раздрай

Щербак умчался готовить алиби Плетневу. Для этого он сел еще с утра, что называется, по холодку, когда пробок еще немного, в машину Антона, которую с утра забрали в отделении милиции у полковника Квасова, и отправился по его маршруту. То есть, заметили время отъезда из «Глории», и по прибытии в очередной пункт назначения Николай отмечал у себя и звонил в агентство, сообщая, где он находится.

Первый маршрут пролегал в Бибирево, на квартиру к Плетневу, где он, по его словам, провел не больше пяти минут, поскольку Голованов позвонил ему и передал «приглашение» полковника. Отметив время прибытия, Щербак поехал на Красную Пресню, к метро «Баррикадная». И уже от ступенек к двери отделения милиции позвонил в агентство и сообщил, что прибыл на место назначения.

Антон точно помнил, когда он выехал из «Глории» и добрался в конце концов до милиции. Его время при сравнении расходилось с временем, затраченным Щербаком, на десять минут. Но при этом не учитывались дневные пробки, в которых находился Плетнев. Кстати, Николаю тоже постоять пришлось, хоть и утро было.

Вот это — уже другое дело, с такими данными можно было сказать, что алиби у Плетнева было «железное». Никуда он заезжать не мог, тем более совершить еще и двойное убийство. Времени бы ему попросту не хватило. Следователь Никишин и не подумал о такой проверочной акции, хотя обязан был это сделать. И это обстоятельство еще раз подтвердило убеждения и Плетнева, и Турецкого, да и всех остальных в «Глории» в том, что арест и заключение под стражу Антона явилось акцией заказной. Оставалось разобраться: «Кви продэст?» — кому выгодно? И ответ на таким образом поставленный вопрос лежал в плоскости ответов тех «господ», которые в отношении Плетнева уже совершили ряд уголовных преступлений. Здесь уже было фиктивное обвинение в двойном убийстве граждан абхазской национальности и прямое покушение на жизнь.

По поводу первого события на руках имелось письменное объяснение господина Султанова, которое Турецкий, естественно, не оставил подполковнику, а забрал с собой — для адвоката. Кроме того — аудиозапись «устного» извинения подполковника Устинцева. Ему и в голову не пришло бы, что весь их разговор с Султановым, все эти их «сомнения» по поводу невиновности Плетнева, были тщательно записаны Александром Борисовичем. А как это сделать, чтоб никто рядом не заметил, его учить было не надо. А потом рядом — исключительно для подстраховки — с таким же «Перкордером» находился и Филипп Агеев. А что касалось второго эпизода, то есть покушения на Антона, то тут имелись аудиозаписи и протоколы допросов Круглова и Долгого, которых позже увез с собой на Петровку, 38 Петр Щепкин для дальнейшей «раскрутки».

И, наконец, последнее обвинение, выдвинутое следователем Никишиным, развалилось фактически на глазах. Алиби, связанное со временем, алиби по поводу удостоверения. Единственное, что мог бы предъявить Плетневу следователь, это использование фальшивого удостоверения работника прокуратуры. Но Антон сам признался, что действовал исключительно в интересах клиентов агентства, обворованных «кидалами», и вовсе не в интересах самого Плетнева было их убивать. Этим он немедленно выставил бы против себя двух живых свидетельниц, которые находились поблизости.

Так что и третье обвинение можно было со всей уверенностью отнести к заказным. И все нити, получалось, вели к неизвестному пока воровскому, или бандитскому, авторитету Вахтангу, который распоряжался и убийцами, и «кидалами», и — никуда не денешься! — отдельными представителями органов охраны правопорядка. А то, что подполковник Устинцев и тот же следователь Никишин четко выполняли, хотя и не выполнили во всем объеме, чье-то конкретное задание — упечь Плетнева в камеру, где и разобраться с ним, — никакого сомнения уже не представляло.

И последний штрих: похищение сына Плетнева. Это уже вообще ни в какие ворота! Но с этой стороны еще следовало ожидать развития событий — требований и всего прочего.

Однако в комплексе речь могла идти, в конечном счете, только о заказном убийстве — и никто с этой позиции Турецкого сдвинуть не смог бы.

Никишин после нелепого «следственного эксперимента» вместе с задержанным Плетневым отправился в ИЗ № 2, иными словами, в Бутырскую тюрьму. Александр Борисович посчитал, что уже достаточно припугнул того, чтобы ожидать еще с его стороны каких-то пакостей в отношении Антона. Оставалось подсобрать последние доказательства невиновности Плетнева — от Щербака.

Имея их теперь на руках, Турецкий позвонил Щеткину, в МУР, и попросил того послать кого-нибудь к Марии Васильевне — у него дома укажут, где она проживает, — чтобы привезти ее в экспертно-криминалистический центр ГУВД, где с ее помощью надо попытаться создать фоторобот похитителя и, вероятно, убийцы тех двух «кидал», инкриминируемых Плетневу. А кроме того, он попросил Петю срочно посмотреть по картотеке уголовного розыска и в сводках Управления исполнения наказаний, кто в последнее время «откинулся» с зон. Условными в определенной степени ориентирами при поиске могут служить следующие данные: преступник, ездящий на черной «восьмерке», наверняка отбывал наказание по «тяжким и особо тяжким» статьям УК. И предположительно его могут звать Михаилом. Наколки на пальцах и локте правой руки в виде имени из четырех букв и кинжала. Задачка нелегкая, но выполнимая. Во всяком случае, речь может идти о человеке, который, вполне возможно, проживал в Москве или ее окрестностях. Хотя, с другой стороны, Антон появился в Москве всего-то пяток лет назад, и где он себе мог нажить смертельного врага, одному Богу известно. И тем не менее. Петя обещал постараться, он и так уже фактически постоянно помогал «Глории», имея непосредственный доступ и в картотеки, и в архивные данные прокуратур и органов исполнения наказаний.

Что же касается «Лады» восьмой модели черного цвета, далеко не новой, цифры и буквы номерного знака которой уже имеются и какие-либо совпадения с аналогичными автомобилями здесь практически исключены, то надо срочно проверить, не было ли ее в последнее время — месяц-полтора, среди угнанных, и срочно объявить в розыск. Что уже сегодня должно быть доведено до всех постов. Тормозить, имея в виду, что преступник может быть вооружен и представляет крайнюю опасность.

Щеткин пообещал предпринять немедленные меры.

А Турецкий позвонил Косте Меркулову и отправился в Генеральную прокуратуру, захватив с собой все материалы по Антону. Константин Дмитриевич сам считал себя в некотором роде «крестником» Антона, вот пусть и принимает оптимальное решение. Как, с его точки зрения, должен теперь действовать Турецкий? Пусть сам морочит себе седую голову.

Вообще-то, в мыслях Александра Борисовича в настоящее время присутствовало лишь одно желание: смести со своего стула Никишина — к чертовой матери, чтоб им больше и не пахло в прокуратуре. Явно же продался, сукин сын, оборотень! Как, похоже, и подполковник милиции Устинцев. Вот она — коррупция, в самом непосредственном и чистом виде!

Но у Меркулова, твердого блюстителя не только законности, но и неписанных правил взаимоотношений сотрудников и руководства в прокуратуре, отношение к происходящему было не столь однозначное. Он внимательно просмотрел материалы — расшифровки магнитофонных записей и прочие документы, собранные «Глорией», и высказался в том плане, что Плетнев, конечно же, не виноват и подлежит немедленному освобождению. Однако делается это вовсе не так, как хотелось бы Сане — пришел и распахнул дверь настежь. Нет, есть закон. И прыгать через голову следователя, возбудившего уголовное дело относительно Плетнева, прямо к его непосредственному начальству не годится. А вот если Никишин заупрямится и станет искать новые причины, по которым освобождать Антона из-под стражи нельзя, тогда другое дело. Тогда можно обратиться напрямую к прокурору окружной прокуратуры. И объяснить причины своего несогласия с действиями подчиненного ему следователя.

А если каждый захочет… Словом, началась обычная Костина демагогия, по части которой он был великий мастак, но, надо отдать ему должное, закон все-таки был на его стороне.

— У нас в запасе имеется Юра Гордеев, — напомнил Александр Борисович. — Мы готовы его задействовать в любую минуту. Но дело в том, что при таком ясном, извини за тавтологию, деле, за—ставлять еще работать и адвоката, было бы непростительным роскошеством. Можно говорить о другом: о том, например, что мы желаем продемон—стрировать им свое могущество, то есть готовы спокойно следовать по всем ступеням табели о рангах, — это совсем другой разговор. Нет, я не собираюсь спорить с тобой, — поморщился Турецкий, увидев протестующий жест Меркулова, и решил выложить решающий аргумент: — Только все дело в том, что, пока мы будем чинно шагать по ступенькам, похитят еще кого-нибудь. Ваську-то час с небольшим назад похитили, между прочим. Прямо в доме у нас, на лестнице! Извини, не хотел тебя расстраивать, поскольку мы все ждем сообщения от похитителя, а тем временем вычисляем, кто бы мог им быть. У кого на Антона зуб.

— Да что ж ты мне сразу-то?! — возмущенно воскликнул Меркулов. — Льешь, понимаешь, воду, а у тебя детей уже из-под носа воруют!

Тоже из Костиных «коньков» — перебрасывать с больной головы на здоровую. Турецкий сделал глубокомысленное выражение и в паузу, пока Меркулов пожелал отдышаться, и вставил:

— В свете нашего с тобой недавнего разговора о возвращении в Генеральную прокуратуру, я, пожалуй, подожду, Константин Дмитриевич, с принятием окончательного решения. А то чепуха получается. Я, понимаешь, дрючу мерзавца-следователя, опираясь на весь высокий авторитет упомянутой организации, а эта самая, упомянутая где надо и не надо, пытается сохранить букву закона. Букву, кстати, лишнюю.

— О чем ты говоришь? — Меркулов вспыхнул и напыжился.

— О том самом, Костя. Этот хрен моржовый мне сует в нос свое отношение к «бывшему следаку», — Турецкий нарочно употребил это словцо, Костя его и на дух не переносил, — который не только ничего не может сделать против него, ясновельможного оборотня, пользующегося, очевидно, покровительством прокурора, но еще и козыряет, вероятно, фальшивым удостоверением и генеральской формой. И несколько притих, но не согласился лишь в тот момент, когда узнал о возвращении Турецкого на прежнее место службы. Но тут уже не уважение, нет, тут — страх за собственную задницу. А ты мне предлагаешь этому хмырю читать лекции о законности? Костя! — со злостью выкрикнул Турецкий. — Вот тебе материалы, ступай сам к нему и доказывай, что он, ах, как нехорошо поступает! Иди, защищай своего крестника! А мне — во уже! — он чиркнул себя ладонью по горлу. — Иди и сам соблюдай свою субординацию! А я к вам не пойду, теперь это я для себя понял точно. Не хочу сохранять субординацию там, где она не имеет ни малейшего смысла. О нормальной логике уж и не говорю…

Он замолчал и начал складывать материалы в стопку, чтобы подвинуть ее к заместителю генерального прокурора.

— Ну, успокоился? — негромко заговорил Меркулов. — Саня, если ты дашь себе возможность немного подумать, то ты поймешь, что я прав. Правда, похищение мальчика меняет отношение к этому делу, я согласен. Но это все равно не дает мне права своей волей задерживать или освобождать кого бы то ни было, и ты это прекрасно знаешь… Антон-то хоть в курсе? — спросил озабоченно.

— Откуда я знаю?! — совсем уже обозлился Турецкий. — Никого из нас у него сегодня еще не было, Мила вот поехала, но я ей строго запретил разговаривать с ним на эту тему: все в порядке, не надо волноваться. А я, видишь ли, не в курсе! Может, тюремная почта, которая уже передала в камеру «маляву» о том, что «честные воры на воле» предлагают «замочить» мента, посаженного в камеру уголовников. Антон одного уже чуть сам не «замочил», так что я ничего не могу предположить. Не исключаю, что для того, чтобы вызвать его на взрыв, на драку, очередной «малявой» могут и о похищении Васьки поставить в известность. Нет, не исключаю. И тут вся ответственность, уважаемый Константин Дмитриевич, ложится только на вас. Ну, так я тогда пошел? Материалы оставляю для дальнейшего принятия решения и продвижения их по иерархической лестнице? Или какие вы там станете предпринимать меры на своем уровне?

— Подожди! — Меркулов поморщился, как от желчной горечи. — А что, Антон все еще в камере с уголовниками?

— Откуда я знаю? Был там, где вчера возникла драка. Ну, не драка, один хрен на него с заточкой полез, во исполнение указаний с воли, Антон его и отправил в нокаут. А что будет дальше, я не знаю. Я сказал Никишину, что он собственной головой отвечает за безопасность Плетнева, а вот захочет ли он прислушаться к указанию «бывшего следака», или нет, не знаю. Ну, убьют Плетнева, а что ему будет? Из младших советников переведут в юристы, звездочку отнимут, и — все, надо понимать? Правда, Антон успел помянуть имя Вахтанга, которому предложил передать, что готов сдать тех, кто его, Вахтанга, «засветил». Пока — тишина в камере. А что скажет Вахтанг, я тоже не знаю. Может, прикажет: мочи, пацаны!

— Подожди, это тот, кого вы подозреваете в качестве «заказчика»?

— Все, как один, даже двое уже покойных, ссылались на то, что все делается с ведома Вахтанга. Мы отрабатываем версию, но, сколько этот процесс будет длиться, никто сказать не может. Наш Максим ночей не спит, а результатов — ноль. Что еще тебя интересует?..

Меркулов молчал.

— Кость, давай не будем заниматься демагогией? Надрать задницу прокурору — как раз в твоей власти. А вот следователю Никишину ты ничего не можешь сделать, у него свой начальник. Видишь, как неудачно все у нас складывается?

— Ну, положим, с Ясниковым я уже говорил. И предложил ему принять необходимые меры.

— Тогда предложи еще проверить и исполнение, что ли! Нас-то ты гонял, как цуциков, когда сам в московской работал? А тут с каким-то окружным не справишься? Да не верю я тебе.

— А я вот сейчас, при тебе, и позвоню! — разозлился и Меркулов, но, похоже не на прокурора, а на зануду Турецкого.

— Вот и позвони. Мне выйти или разрешишь послушать тональность вашего разговора?

— Да сиди!.. — Костя определенно выругался, но про себя.

«А ведь в стрессовых ситуациях, — подумал Александр Борисович, — нельзя держать в себе реакцию, надо выплескиваться…»

— Здравствуйте, Георгий Авдеевич, — заговорил, между тем, Меркулов. — У меня имеется информация о том, что задержанный Плетнев находится в камере с уголовниками. И вчера на него было произведено покушение, в котором пострадал нападавший. Мы, кажется, договорились с вами, что эти методы выбивания показаний не соответствуют нашему уголовному законодательству, не говоря уже о конституционном?

— Я немедленно вызвал следователя, Константин Дмитриевич, и дал ему жесткое указание.

Турецкий сидел рядом — через стол, и практически все слышал, да и Меркулов не особо прижимал трубку к уху, специально, конечно, чтоб Саня слышал и не ерепенился.

— А проверить не удосужились?

«У Кости зазвучал сарказм, — отметил Турецкий, — интересно, на чем они остановятся?»

— Так сегодня с утра проводился следственный эксперимент, и Плетнев был там, на месте совершения преступления…

— Я в курсе. Все доказательства, насколько я в курсе, рассыпались в пух и прах? И доказательная база вашего следователя оказалась ничтожной?

— Я еще не знаю результатов, сейчас вызову и потребую объяснений, Константин Дмитриевич. Но думаю, что ваши указания выполнены.

— А вы все же проверьте. И вообще, мне представляется, что если и дальше в таком виде будет продолжаться расследование, у вас может появится необходимость поставить вопрос о неполном служебном соответствии упомянутого следователя, вам не кажется, Георгий Авдеевич?

— Я обещаю вам немедленно проверить.

— Очень хорошо. И, кстати, если не затруднит, поставьте меня в известность. Всего вам хорошего. — Меркулов аккуратно положил трубку на место и посмотрел на Турецкого: — Ну, доволен?

— А чем я должен быть доволен? Тем, что никто ни хрена не делает, не проверяет, а на указание замгенпрокурора, как прозвучало, спокойненько себе кладет и в ус не дует? Интересная постановка вопроса. Да если б мы в «Глории» у себя так работали, мы бы давно с голоду передохли, ни один клиент к нам не пришел бы за помощью… Извини, Костя, за резкость, но мне придется вызвать Юрку, напечатать бумажку, что выступаю в качестве его помощника, и ехать в следственную часть, чтобы собственной логикой «гвоздить» Никишина, на которого нет власти даже его начальства. Дожили! И ты хочешь, чтоб я возвращался?! Побойся Бога, Костя. Ладно, поговорили, пойду…

Турецкий поднялся и одним движением смел со стола все бумаги в свою раскрытую папку.

— Так что же делать с Васей? — задумался вдруг Меркулов и рукой показал: посиди, мол, еще, видишь, не все обсудили. Турецкий упрямо вздохнув, присел.

— Что делать? Ждать и искать. Кое-что уже имеем. Соседка, которая видела похитителя, сейчас у Петра Щеткина в МУРе, они пытаются создать фоторобот. Знаем машину, черная «восьмерка», довольно потрепанная. Известны цифры номера, а порядок их — нет. Может, кто-то вспомнит: Мила или та тетка. Эта же машина, вероятно, следила и за Милой, когда она с Васькой в школу ходила. Ну, есть и у похитителя некоторые характерные для уголовника приметы. Татуировка там, костюм серый… Проверяем по картотекам, кто недавно вышел на волю, может быть, так удастся вычислить. Антон своего личного врага вспомнить так и не смог, я разговаривал с ним наедине во время этого дурацкого следственного эксперимента. Но понял достаточно ясно только одно: Никишин ничего не будет расследовать, он с удовольствием готов переложить его на наши плечи, а сам станет наблюдать и путаться под ногами до тех пор, пока не появится ясность. И вот тут он проявит недюжинные способности, чтобы заявить, что следствие проведено лично им. Ну, и получить, вероятно, очередную благодарность от прокурора. А я, видишь ли, этого не хочу. Не из упрямства, мне дело важнее, а по той причине, что такая мразь не должна командовать парадом. Не исключено, что я его крепко подставлю, есть такое желание.

— Ну, Саня, это ж ни в какие ворота!

— А я не в футбол играю. У меня свой план есть, и никого в него посвящать не собираюсь, вот так. Будете мешать, сами доставайте Антона.

— Саня, я тебя убедительно прошу, ты — не очень, а то я знаю твои методы.

— Пока мои методы приносили только удачу. Хотя и не согласовывались с некоторыми убеждениями, ничего не поделаешь, всем мил не будешь.

— Я говорю исключительно о законности! — строго сказал Меркулов.

— Ага, я так и понимаю. Вот днями Антон со Щербаком «кололи» двух несостоявшихся убийц. Ты читал, — он стукнул по своей папке, — все нормально?

— Да, какие возражения?

— Но ты ж не можешь знать, что эти два подонка категорически отказывались говорить. До определенного момента, а потом «запели» хором. И, смею тебя уверить, что в аудиозаписи не имеется ни одного крика или стона. И когда те попробуют в суде заявить, что давали свои признания под давлением, им никто не поверит: слушайте, господа, аудиозапись. Спокойные голоса, нормальные вопросы, нормальные ответы, никто не повышает тона. Вот так надо работать, Костя, а не оглядываться без конца. Ну, ладно, мне все это надоело, я пошел работать. Пока.

— О, господи! — только и мог в ответ выдохнуть со стоном Константин Дмитриевич.

А Турецкий, выйдя из Генеральной прокуратуры, позвонил Гордееву.

— Юрка, ты можешь срочно подскочить к нам на Неглинку? Я сейчас иду в агентство из Генеральной, покажу тебе новые материалы, расскажу о предпринятых Костей мерах, — он хмыкнул, — да и двинем, как говорится, с богом, в узилище скорби?

— А что Костя?

— Полный раздрай… А еще ему и хочется, и колется. И чтоб правда была нетронутой, и чтоб все сделано сугубо по закону, типа, не изволите ли подумать об том, как бы нам с вами — того?..

— Хорошее слово вспомнил. Значение-то знаешь?

— Ну а как же, лес рубят — щепки летят.

— М-да… — Гордеев невесело засмеялся. — Я все понял, через полчаса буду у вас.

* * *

Возвращение Плетнева в камеру не прошло незамеченным. Когда он вошел и, кивнув всем, отправился на свое место, чтобы присесть, из угла ему махнул рукой Рябой, призывая подойти.

Плетнев подошел, сел на предложенное место рядом с паханом. Достал из кармана белую пачку сигарет «Давидофф», которую дал ему Турецкий, и положил рядом с Рябым. Тот спокойно убрал сигареты в свою тумбочку. Подчеркнуто внимательно уставился на Антона, пожевал губами, словно не зная, с чего начать. Потом достал клочок бумаги, свернутый в трубочку.

— На. И верни потом.

Антон развернул, прочитал первые слова, и голова его словно окунулась в густой и вязкий, удушливый туман. Буквы, написанные коряво, поплыли перед глазами. Но он взял себя в руки и дочитал-таки слова, составленные из мелких, отдельно стоящих буковок, до конца.

«Плетнев сука, — гласил текст, — все равно бушь сидеть за тебя расплата твой сынок и твоя телка медленно расплата падла ты меня жизнь бушь помнить»…

— Давно пришла? — с трудом произнес Антон.

— Недавно… — неохотно ответил Рябой. — За что это тебя так?

— Если б я знал…

— Серьезные люди передали.

— Серьезные, говоришь? Где Вахтанг? Или, я смотрю, при его имени у вас сразу языки в жопах? С шилом ходить умеете, а как по правде, так сразу: «серьезные люди». Где ж ваши законы? Предъява — где? Эта вот безграмотная херня? Кто это? Что он может мне предъявить?

— Ты горло-то не надрывай, — хмуро посоветовал Рябой. — Меня твои заботы на воле не касаются, велено передать, я и передал, а ты думай, кому по гроб жизни обязан.

— Ладно, подумаю. Может, отдашь? Тебе-то зачем? А я его найду, когда выйду отсюда, и он у меня съест ее, вместе с собственными пальцами, которыми писал…

— Ладно уж, бери, если хошь… А про что спрашивал, так сообщат, наверно, скоро. Жди.

— А этот, мелкий бес, он жив?

— Та что ему?..

— Ладно, спасибо.

Антон встал, чтобы идти на свою шконку, и почувствовал, что его начинает трясти от нервного напряжения, да сильно. Налети сейчас кто-нибудь, он бы и сдачи дать не смог. Или, наоборот, порвал бы к такой матери, что сами зеки кусочка бы не нашли…

Потом появилась мысль, что Сашка что-то перемудрил со своим обещанием скорого освобождения, а оно необходимо теперь, как воздух. Да будь он сейчас на воле, он бы обязательно достал того гада, ох, достал бы! Но как Васька мог попасть к нему в руки? Где тот поймал его? А Ирина, Милка — они-то куда смотрели?! Две здоровые бабы — они ж ведь там рядом! Ну да, у семи нянек…

Как Антон их всех сейчас ненавидел, и думал лишь об одном: только бы с Васькой ничего не случилось! Только бы живой…

Заскрежетал ключ, загремела дверь.

— Плетнев, на выход!

Это еще что, не понял Антон. Куда, зачем? Вспомнил, что Сашка обещал явиться сегодня с адвокатом, чтобы принести следователю протест и доказательства невиновности Плетнева. Может, они? Или опять будет пустой допрос? Непонятно, чего этот Никишин еще хочет от него?..

«Малява» — в кармане, Плетнев поднялся и пошел к двери. Смрадный туман начинал понемногу рассеиваться…

В комнате для свиданий, куда его привели в наручниках, разумеется, — ничего не поделаешь, что бы следователь ни говорил, а в тюрьме свои порядки, без наручников не водят, — по другую сторону стола, за узорчатой решеткой, разделявшей комнату пополам, сидела… Мила.

Плетнев даже рот разинул от неожиданности. Но еще больше его потрясло то, что она пыталась улыбнуться ему. «Она улыбается! — вихрем пронеслось в голове. — Она еще может улыбаться?!»

— Антон…

— Я все знаю, я все знаю, — как заведенный проговорил он. — Ты зачем пришла? Кто тебя пустил?

— Антон, я… — она испуганно посмотрела на него. — Мы хотели…

— Чего вы там хотели? Чего?! Где сын? Как вы могли его прозевать?! Чем вы там занимаетесь?!

— Антон, ну, ты не понимаешь… — Мила сникла под градом свирепых вопросов. — Антон, я прошу тебя, выслушай…

— Ничего не понимаю! Ничего не хочу слушать! Не надо меня ни о чем просить! — он чувствовал, что его неотвратимо несет куда-то в пропасть, но не мог остановиться. Может быть, это реакция на безграмотную, и оттого еще более наглую записку?

— Антон, ну, послушай же! — взмолилась Мила.

— Голос не повышать! — рявкнул конвоир, стоявший у стены. — Еще услышу, прерву свидание!

— Ну и прерывай! — заорал на него Плетнев. — Я не звал ее! Я никого не хочу видеть!

— Антон, перестань орать! — уже взяв себя в руки, выкрикнула Мила.

— Ах, я еще и ору? Ты зачем пришла? Уезжай! Срочно уезжай отсюда! Ты хочешь, чтоб и тебя, как Ваську? Немедленно исчезни из Москвы! Он тебя не оставит в живых! Убирайся! Уматывай!

— Откуда ты взял? Мне ничего не грозит!

— Ну, в общем, я все сказал, — едва сдерживая себя, сквозь зубы проговорил Плетнев. — Уезжай к родителям. Считай, что наши отношения были ошибкой, это тебе ясно? Ты видишь, где я? Тебе этого мало? Васьки мало?! Вашу мать!

— Я тебе принесла тут, Антон, ну, пожалуйста! — Мила протянула целлофановый пакет, который у нее уже проверили внизу, на контроле.

Но он посмотрел на девушку, как на сумасшедшую: о чем она говорит, когда сына украли?! И Антон, сжав кулаки, стал медленно подниматься.

— Свидание закончено! — громко заявил конвоир. — Встать! Лицом к стене!.. А вам, девушка, сказано: ехайте? Вот и ехайте себе! — Он открыл дверь из комнаты: — Выходи! Лицом к стене! — Дверь закрылась.

Мила сидела совершенно опустошенная с дурацким пакетом в руках, куда Ирина положила несколько пачек разнообразных мясных нарезок, хлеба, поджаренных котлет, ложку, кружку, ну, и прочую мелочь, включая мыло и новую зубную щетку. Мало ли, как сложится, а может, еще день придется пробыть в камере? Она сидела и казнила себя: но зачем ей понадобилось пережить этот позор? Она ведь пришла для того, чтобы Антон не чувствовал себя брошенным. И про Ваську договорились не сообщать, но оказалось, что в тюрьме все всем известно. А она была не готова к такой встрече. Ну, конечно, он же решил, что им по фигу судьба его сына. И не объяснишь… Да он и не дал времени для объяснений. Сорвался, словно пес с цепи, чуть не с кулаками полез… Наверное, он считает, что это их вина в том, что сын его убежал без спросу. Не уследили, надо было и его на цепь сажать…

Размышляя так, Мила не замечала, как начинала уже сама себя «заводить», злиться. Но в комнату заглянул контролер, который привел ее сюда, и мягко сказал:

— Свидание закончено, дамочка, можете пройти на выход, — и сочувственно посмотрел на нее, видно, уже понял или прослышал о том, что произошло, тем более что и пакет остался при ней.

— Да-да, извините, — сказала она и покинула комнату для свиданий…

Антон вернулся в камеру и почувствовал, как вокруг него снова начинает сгущаться туман, но теперь он был странного, багрового оттенка. И снова начало трясти, как в ознобе. Время тянулось невероятно медленно, в висках стучало. Он не мог сидеть на месте, поднялся, но снова сел, пересилив себя: ходить по тесной камере, где люди сидели друг у друга на головах, было невозможно. Как невозможно и дышать. И думать невозможно. Ничего невозможно сделать, чтобы спасти сына…

«Они там не торопятся, наверняка, — со злостью думал он. — Ну, украли, не их же ребенок!» И понимал, что не прав в корне, уж Ирина с Сашкой ради Васьки готовы были чуть ли не землю есть. Но как же они допустили?!

Ему и в голову не приходило, что сын, за которым все, без исключения, ухаживали, уже почувствовал свою малую власть и самостоятельность, что ему по барабану советы и указания старших, а побаивается еще он только одного отца, который может рявкнуть на него. Но при этом пробивалось сожаление: вырос парень, самый тот, опасный, возраст, когда пацаненок считает себя вправе принимать самостоятельные решения и совершать необдуманные поступки, будучи уверенным, что его всегда выручат старшие… А отец его, тем временем, решает собственные «проблемы», — то женского предательства, то женских же благодеяний, ничего не скажешь, красиво устроился! И вот эта первая конкретная мысль заставила его прийти в себя, понять, что он натворил только что, просто по-хамски прогнав девушку, которая, ну конечно же, любила его, и Васька был при ней послушным… Она что-то там принесла, зная, как ему нелегко здесь, а он фактически швырнул ей передачку в лицо…

Да что ж с ним такое творится-то?.. Наконец дошло до него, отчего робкую улыбку Милы он счел издевательством над собой. Ну конечно, они же, ничего не зная о тюремной «почте», наверняка договорились молчать и не сообщать ему о сыне, чтобы не волновать зря. А сами, поди, уже с ног сбились, бегая по следам похитителя. Вон и Сашка уже давно должен был приехать, а его все нет… Разумеется, все заняты поиском, но результатов, видно, никаких…

Впрочем он, Антон, сам виноват, знал же о преследователе, но не принял никаких мер по обеспечению безопасности своего сына, хотя мог бы и предугадать, раз уж сам себя считает сыщиком, какой ход может сделать преследователь, на руках которого уже имеется кровь двоих убитых им братьев Акимовых. Плетнев, в общем-то, и не сомневался, что эта подстава имела единственную цель: посадить его. Чтобы затем расправиться с сыном… Но почему? А теперь еще и с Милой. А откуда тот мог узнать о ней? Только в том случае, если слежка была плотной. И ведь уже пытались посадить, да Сашка выручил. Потом убить хотели — выручил Николай. Видимо, и Мила хотела ему сказать, объяснить, что и как произошло на самом деле, а он, кругом виноватый, но разъяренный от собственной беспомощности, вылил на бедную девушку целый ушат своей чудовищной ненависти. Ну, и как теперь просить прощения?..

Подошло время обеда. Сидельцы потянулись к амбразуре в двери, так они называют окошко, через которое подают пищу, но Антон не двигался. Кто-то толкнул его, показал, иди, мол, но Антон лишь отрицательно покачал головой. Больше не приставали с советами.

Тяжелым было это ожидание. За окном стало темнеть потихоньку. Но настал момент, когда загремела дверь, и голос контролера крикнул:

— Плетнев, на выход!..

В следственном кабинете сидели Никишин, Саша и Юра Гордеев, адвокат, с которым Антон уже был знаком. Последний разглядывал его с интересом. «Чего он такое увидел?» — недоумевал Плетнев. А следователь Никишин, как понял Антон, будет присутствовать при беседе. Это было нехорошо, не желал он при нем выдавать своих эмоций, а известие о похищении Васьки, в прямом смысле, жгло сердце. Но, видимо, Саша собирался сам сказать о том, что и как произошло. И ожидание известия было томительным. Тем более что Антона никто не спрашивал ни о чем, а разговор шел исключительно о сугубо процессуальных вопросах, — об отсутствии достоверных улик, о слабой доказательной базе и о юридической неправомерности содержания Плетнева под стражей.

Похоже было на то, что Никишин уже приготовился согласиться с доводами адвоката, но у него оставались еще какие-то свои собственные, чисто формальные замечания, которые и мешали ему принять решение о немедленном освобождении задержанного из-под стражи. Хотя, как понимал Антон, ему очень не хотелось этого делать вообще, он и выискивал зацепки. Да, выводы адвоката, конечно, имеют под собой почву, никто и не собирается спорить, однако подобные решения согласовываются с прокурором. Все это и без пространных «соображений» Никишина было понятно.

Гордеев передал следователю свой протест, и тот его принял, словно какой-нибудь заштатный президентишка верительные грамоты очередного посла, пообещав немедленно довести до сведения прокурора, а затем и принять справедливое решение.

— Ну хорошо, мы покончили с этим, — сказал Турецкий, — а теперь я должен сделать сообщение, господин следователь, о том, что сегодня днем был похищен и увезен в неопределенном направлении сын Плетнева, десятилетний мальчик. Уже составлен фоторобот преступника, и московский уголовный розыск разослал его всем, кто должен принять участие в розыске, я не буду растекаться, вам известно. Но в этой связи должен заявить следующее. Отказавшись от версии, которую вам высказал Плетнев, вы сознательно или… бессознательно, еще не могу утверждать с полной уверенностью, увели следствие в другую сторону, чтобы предпринять попытки доказать недоказуемое. Кроме того, как я понимаю, а Плетнев подтвердит, вы до сих пор содержите задержанного в камере с уголовниками, где на Плетнева уже было совершено покушение. А ведь я вас предупреждал, что не оставлю этого вопроса на ваше личное усмотрение. Что еще произошло, Антон? Почему Мила сказала о том, что ты ее прогнал из комнаты свиданий? Какие ты получил сведения с воли?

— А почему я ничего не знаю? — возмутился Никишин. — Я сам давал разрешение на посещение задержанного его невестой. По вашей же просьбе, господин Турецкий!

— «Малява» пришла, — ответил Антон, достал из кармана трубочку записки и передал ее Турецкому.

Тот взял ее, прочитал, покачал головой и протянул Гордееву. Прочитал и тот. Никишин протянул руку, но Гордеев не отдал ему записку.

— Вам это уже не нужно, вы ж не собираетесь искать убийцу?

— То есть как? — вспыхнул следователь.

— У вас была масса времени, чтобы принять необходимые решения, но вы считали правым себя, и свои, или чьи-то еще, фантазии выдали за единственно верную версию. И вот результат. В записке содержатся угрозы расправиться и с невестой Плетнева. Отсюда, как я чувствую, и твой взрыв, так, Антон?

Плетнев кивнул и опустил голову.

— Васька выскочил без спросу на лестничную площадку, что-то в мусоропровод потащил. А там его ожидал похититель. Женщины выскочили, но было уже поздно, лифт оказался внизу, а у подъезда стояла черная «восьмерка». Там похитителя видела наша соседка, примчалась, рассказала. Машину мы уже «пробили». Обыкновенный угон, хозяина нет в Москве, сообщить в милицию было некому, вот так… А сейчас ждем от Кости или от Петра известий о тех, кто в последнее время покинул зоны и мог оказаться в Москве. Зовут похитителя Михаил. По нашим предположениям, у него была характерная наколка на пальцах и правой руке, мы имеем дело с особо опасным преступником, отсидевшим, как минимум, двенадцать — пятнадцать лет.

— Особо тяжкие… — вздохнул Гордеев.

— Вот именно. Давай-ка, Антон, быстро вспоминай, кто из убийц, насильников там, бандитов мог иметь против тебя зуб? Причем серьезный?

— Ты понимаешь? — Антон задумался. — Даже двенадцать лет назад, не говоря о пятнадцати, меня не было в Москве. Африка, над которой господин следователь изволил потешаться, уже закончилась. Сербия, Чечня? Только там можно искать концы. Но мы ж были, ты сам понимаешь… никакой афиши, и все документы — подлинные, естественно, сам понимаешь откуда. А с детьми я никогда не воевал, так что и месть не по адресу. Но это против меня, точно. Михаилом зовут? А фамилия?

— Здрасьте, — огрызнулся Турецкий. — Может, еще и фамилию? И адрес? Вот ждем, должны позвонить… Видишь, даже аппарат пронес. Там, внизу, вертухай попробовал отобрать, мол, не положено, а я предложил ему позвать старшего. Тот пришел, узнал меня: «Сан Борисыч!», — «Иван Терентьич!», — ну и приказал пропустить. Я ж тут столько времени со своими подследственными провел! А в девяносто первом сам сидел в ожидании высшей меры, да сбежал, нашелся верный надзиратель, из стариков. Бардак же был везде. Ну, что ж они не звонят?

И когда сказал, у него зазвонил мобильник. Турецкий быстро поднес трубку к уху:

— Слушаю, Петя! Ты где, у Меркулова?

Услышав фамилию, Никишин только головой покачал: ишь, какие силы задействовали. Но лично для него это пока не играло роли, ему должен был приказать Ясников, а тот пока молчал.

— Повтори фамилии! Запоминайте, — Турецкий показал рукой Гордееву и Плетневу. — И все три — Михаилы? Надо же! Так, Просекин… Рогов… Лопушанский… Понял… Кому шестьдесят? Рогову? Отлично. Адрес есть?.. Неважно, пусть будет старый… Какая? Мурановская? Знаю, это же в Бибирево, там все эти — Хотьковские, Абрамцевские, Мурановские… — он посмотрел на словно окаменевшего Плетнева. — Где-то совсем рядом с тобой, Антон… Дом говори! Девятнадцать — тридцать шесть, ясно, спасибо, Петя. Примерно представляю, там близко кинотеатр «Будапешт», по-моему? Да Антон должен по идее знать, в его ж районе… У тебя ж десятый дом? — Антон кивнул. — Постой! — у Турецкого мелькнула мысль. — А где Костя?.. Привет еще раз, — хмуро сказал Турецкий. — Чего-то хочешь Антону сказать? Сейчас передам трубку. Ну-ка, пусть Петька быстренько глянет, где там Антон справедливость устанавливал?.. Адрес… Ага, пять лет назад. А он здесь, на… — и протянул трубку Плетневу, говоря: — И ты вспомни, где ты отыскал тех насильников?

Плетнев растерянно кивнул и взял трубку.

— Антон, — услышал Плетнев, — постарайся держать себя в руках. Ты уже, считай, на свободе. Я говорил с прокурором, покончат с формальностями и выпустят. Речь о другом. Твоему сыну, запомни, Плетнев, мы пропасть не дадим! Я сам рыть буду, пока не загрызу этих шакалов! Еще раз говорю, держи себя в руках, не переживай, к сожалению, никто из нас не застрахован, однако живем и — работаем. Вот так! Дай Саню.

— Спасибо, Константин Дмитриевич, — Антон вздохнул, не то чтобы с облегчением, но все же тяжкий груз стал словно бы сползать с плеч. — Сань, тебя.

— Да, Кость? Петька поедет? Нет, пусть обязательно возьмет с собой «собровцев», этот серый волк опасен. Особо опасен… Вот когда возьмем, тогда и узнаем, кто ему помогает, Вахтанг или еще кто-то другой…

Турецкий быстро взглянул на Никишина, и тот не успел спрятать растерянный взгляд, когда прозвучало имя Вахтанга. «Вот вам и решение задачки… — сказал себе Турецкий. — Однако же крепко они его боятся. Интересно, за что?»

Макс, знал Александр Борисович, старался вовсю, пробивал базы данных МВД уже в Грузии и Абхазии. Султанянов, известных в преступном мире, нашел двоих: Гарика Грантовича и Вардгеса Григорьевича. Первый проживал в Кутаиси и, по последним данным, отошел от воровского промысла, занялся бизнесом. Второй — вор в законе, трижды судимый за убийство и вымогательства, исчез из поля зрения правоохранительных органов Абхазии в двухтысячном году. Следы потеряны. До исчезновения проживал в Гагре, имел собственный дом на улице Ленина. Есть родственники, но они давно отошли от криминальной деятельности. Значит, Вардгес. Вот его и надо искать. Впрочем, он вполне мог изменить не только фамилию, но и имя. В конце девяностых сделать это было очень легко. Как, в общем, и сейчас, если у тебя есть большие деньги… Но если — Вахтанг, он наверняка не уйдет далеко от своего имени, надо искать подобное.

— А как, между прочим, Султанова нашего зовут? — такой вот вопрос задал Турецкий Щербаку и Максу. — Султан Султанов — это племянник, а сам он — как? Может, не азербайджанец, а армянин? Я их в прошлые годы в Гаграх много видел…

И уехал, зная, что они должны были найти и сообщить. Филя тут же умчался к «Султану», чтобы там узнать, как зовут хозяина, Щербаку было бы опасно это доверять, его там уже знали. А ехать к Устинцеву, который, естественно, знает, нежелательно: узнает и предупредит возможного преступника. А у Филиппа должно получиться, аккуратно расспросит какую-нибудь девушку — из обслуги: и как дома зовут хозяина, и как близкие друзья его кличут, и как официально, по паспорту, а может, у него и «погоняло» имеется? Ничего нельзя исключить.

Впрочем, назвать этого Султанова — толстого, лысого, противного, заискивающего — крупным уголовным преступником, имя которого произносится с трепетом душевным даже в тюрьме, Турецкому никак не приходило на ум. Что-то не связывалось. Но, с другой стороны, почему «кошмар окрестных деревень», как говорится, должен внешне выглядеть каким-нибудь действительным «ужастиком» из мультфильма? Вовсе нет. Если у него под рукой бригада «отморозков», готовых по слову хозяина пустить кровавую юшку из любого, на кого он укажет, и еще, если подобное уже бывало, случалось, тогда даже и у опытных воров в законе такие «беспредельщики» могут вызывать только страх и отвращение.

— Ну, ладно, — подвел итог Турецкий, — когда вы, господин следователь намерены решить вопрос с освобождением Плетнева и принесением ему извинения за немотивированный арест и содержание в тюремной камере? Надо позвонить прокурору, или вы сами догадаетесь?

— Ваш сарказм, господин Турецкий, — с любезной, издевательской ухмылкой ответил Никишин, — не очень уместен в данной ситуации. Вам, как никому другому, известны случаи, когда отдельные рабочие версии заводили следствие в тупик. Что ж, раз не доказано, мы поступим исключительно по закону. И освободим, и принесем извинения.

— А с незаконным содержанием подозреваемого в камере с уголовниками как быть, пока вы будете действовать по закону?

— Да ладно, Сань, — махнул рукой Антон. — Не думайте сейчас об этом, лучше Васькой занимайтесь, у меня душа неспокойна.

— Можно подумать, у кого-то она спокойна… Я надеюсь, господин следователь, что вы обретете визу прокурора на вашем справедливом решении, не откладывая дела в долгий ящик?

— Мы постараемся, господин Турецкий, — без всякой охоты сказал Никишин. — А вы сейчас — на выручку?

— Да, разумеется, куда ж еще.

— Поставьте в известность, если удастся?

— А ваш-то интерес каким боком здесь просматривается, не пойму?

— Ну как же, общее дело!

— Ах, уже общее? Ну, хорошо. Хотя и не могу обещать сразу.

Турецкий и Гордеев поднялись, чтобы уже уходить, и протянули руки Плетневу — попрощаться. Но тот продолжал сидеть молча и отрешенно, глядя в пространство и что-то бормоча при этом себе под нос.

— Ты чего, Антон? Вспомнил что-то?

— Рог… рог… — вслух произнес Плетнев и поднял глаза на Сашу. — Его «рогом» звали, кажется…

— Кого?

— Ну… того, который мою жену… со вторым… — У Антона сжались кулаки, стиснулись зубы и натянулась кожа на скулах. — Да… только проверить… по делу…

Турецкий немедленно вызвал по телефону Костю и сказал:

— Нам надо срочно выяснить по делу Плетнева, как отчество тех подонков, которые убили его жену. Костя, кажется, горячо!

— Могли бы и не звонить, — спокойно заметил Никишин. — Я недавно листал материалы дела. Фамилия одного из погибших от руки Плетнева действительно Рогов. Владимир Михайлович Рогов. И проживал он до своей смерти на Мурановской улице, в том самом доме, который назван, напротив «Будапешта».

— Вот и мотив! — воскликнул Турецкий и уничтожающим взглядом впился в следователя. — И ведь вы это знали.

Тот протестующе замахал руками.

— Не надо, — остановил его Александр Борисович, — вот возьмем его и спросим. А он — скажет. Все расскажет. Соловьем, мерзавец, заливаться будет! А лично вам я по-свойски хочу напомнить, что ничего не забываю. Ни угроз, ни благодарности. Так что работайте, младший советник юстиции. Антон, пока, а мы побежали, держись! И — никакого раздрая, да, Юра? Все будет жестко!

Адвокат с улыбкой, подмигнув Плетневу, кивнул и пожал ему руку.

У двери Турецкий поднял кулак — «Но пасаран!» — хорошо известным в прошлом уже веке жестом испанских коммунистов, широко распространенным, к слову, и в Советском Союзе…

Глава девятая Рогов, Султанов и др

Рогов загнал «восьмерку» во двор, под навес у сарая, так что со стороны улицы ее не стало видно. Отворил дверцу машины, высунул наружу ноги и закурил привычный «беломор». Тюремные привычки — самые крепкие, кажись, загляни в любой киоск — глаза разбегаются, а вот цены останавливают. Вот и шаришь в поисках привычных папирос либо «примы», бычок которой так славно дотлевает в пальцах. За своей спиной, на заднем сиденье, он услышал шевеление и сдавленный стон, но тоненький. Мешок, лежащий на сиденье, задвигался сильнее.

«Вот же волчонок, — с некоторым даже одобрением подумал Рогов, — бойкий пацан, быстро отошел, однако…»

Свою охоту он вел уже не первый день, все ждал, когда подвернется случай, поможет удача. И получилось так, что лучше и не придумаешь: малец сам полез в руки, как же было не воспользоваться таким фартом!

Вернувшись домой после двенадцатилетнего отсутствия, Рогов был, в буквальном смысле, раздавлен новым несчастьем, обрушившимся на его полысевшую на зоне голову. Ну, то, что в его квартире пятый год уже проживала чужая семья, которая, как уверял хозяин, была им лично куплена у сына Рогова — Владимира, и хозяин имел все необходимые документы, с этим спорить было трудно. Понимал Вовка, что не имеет права продавать квартиру, покуда жив еще его отец. Вот отсидит тот свой срок за убийство неверной жены и ее любовника, выйдет на свободу, — куда ему голову приклонить? Очевидно, здесь было какое-то жульничество, которое теперь, по прошествии пяти лет, доказать трудно. Но можно, если бы… Если бы был жив Вовка…

Сердобольные соседи рассказали Рогову, что парень, оставленный отцом одиннадцатилетним пацаном, за которым приглядывала бабка его, после смерти последней, пять лет спустя, покатился было по кривой дорожке. Дружков завел, собирались в его квартире, чем там занимались — неиз—вестно, но пьяным парня видели нередко. И аг—рессивным, к тому же. Но после того, как его несколько раз вызывали в милицию и проводили соответствующие беседы, вроде он остепенился. Надолго ли, никто не знал.

А потом произошел тот кошмарный случай: по ту сторону Череповецкой улицы, в лесопитомнике, был обнаружен труп молодой еще женщины. По заключению судебно-медицинской экспертизы, она подверглась групповому изнасилованию, а потом была зарезана, истерзана ножом. В питомник ее, видно, привезли уже мертвую, бросили и присыпали листвой.

Нашлись свидетели, которые ее знали и указали адрес проживания, а в почтовом отделении сообщили, что она в день своей смерти получала письмо от мужа, который находился где-то в зарубежной командировке, и с почты сразу направилась домой, так и сказала, добавив, что ее маленький ребенок ждет. Ушла, вероятно, темными дворами, где ее и перехватили преступники.

Одним словом, следы вывели в квартиру на первом этаже, в которой проживал молодой парень, на которого в свое время постоянно жаловались соседи. Это и был Вовка, сын Рогова. Это он с дружками, такими же оболтусами, или с одним дружком, кто знает, следствием не установлено, мог совершить насилие. Но чтоб убивать, — в этом все сомневались. Беспутный — да, но не убийца. Он и дружков назвал своих, их допросили, но те ни в чем не сознались, а прямых улик у следствия не оказалось. Отпустили. Похоронили погибшую женщину за государственный счет, а сынка ее малого в детский дом отправили. Вот так все было.

Уже и забывать стали, когда вдруг явился муж покойной. Видя, что следствие так ни к чему и не привело, а подозреваемые хоть и были, но за недоказанностью отпущены, этот Плетнев решил сам провести свое следствие. Первым попался дружок Вовки, который скоро во всем сознался и указал на сообщника — Вовку, естественно. Ну, а тот поупрямился, да тоже признал свою вину и даже подробно рассказал, как все происходило. Ну и… простились оба с жизнью, суров оказался тот Плетнев. А потом и его осудили, поскольку доказательства, которые были им представлены следствию, не были приняты в суде как добытые под давлением и с применением насилия.

Но только осудить-то его осудили, а попал он вместо зоны в психбольницу, откуда через три года его и выпустили.

Рогов нашел этого Плетнева, посмотрел на него — сытого, благополучного, не посчитавшегося с решением суда, а учинившего жестокую расправу самолично: он зарезал обоих парней, словно баранов, как убивают своих пленников бандиты в Чечне. И с этой минуты Рогов поклялся жестоко отомстить Плетневу. А первой конкретной жертвой назначил себе его малолетнего сынка, за которым ухаживали, как за каким-то «прынцем»: в школу водили за ручку, мороженое покупали, — видел, видел Рогов. И вот наконец удалось поймать и привезти сюда волчонка. Ишь, как в мешке-то кувыркается! Давай, давай, покувыркайся! Надо бы, чтоб папаша твой увидел. Ничего, теперь увидит… Выпустили его из тюряги продажные менты, вот пусть им и аукнется… А самому Плетневу — в первую очередь.

Рогов докурил папиросу, втоптал окурок в землю и, открыв заднюю дверь, вытащил завязанный мешок и волоком потащил его в дом. В темной кладовке, заставленной всякой ненужной всячиной, нашлось тесное место и для мешка. Рогов бросил его на пол и развязал веревку на стянутой горловине: а то задохнется еще. Нет, месть должна соответствовать преступлению. Ты — моего, ну, а я — твоего. И думаешь, квиты? Как бы не так! И телка твоя здесь, рядышком, ляжет, и ты сам, если еще раз подфартит…

Решив так, Рогов сунул в петли двери большой замок. Дверь надежная, оконце в кладовке малое и застеклено, волчонку не выбраться. Пусть посидит, почует, каково…

Он тяжело уселся на табуретку за плохо вымытым деревянным столом. Вот это, да еще старый протертый диван фактически и составляли всю мебель, оставшуюся от временных хозяев, которые заняли Роговский дом, пока хозяина не было. А он, явившись сюда и обнаружив незваных и непрошеных гостей, только посмотрел на них с привычным зековским оскалом, как те быстро засобирались и покинули не свое жилье. Да и кто бы, вообще-то, претендовал на эту развалюху, только сумасшедший, или если бы землица тут была золотая. Но сюда еще, хоть и близко от Москвы, не добрались строители коттеджей. Повезло, можно считать, Рогову. Перекантоваться временно, а не жить постоянно. Была печка, помнил он, но ее самостийные жильцы разрушили — много места занимала и сильно дымила, — а вместо нее пристроили железную «буржуйку». На ней и готовил себе обеды Рогов. Сейчас он жарил на черной сковороде толстые куски колбасы. А в чугунке стоял готовый к варке картофель. Его Рогов нашел здесь, — жильцы, убежавшие отсюда, забыли. Картофель был подгнивший, но он не брезговал, варил в кожуре, очищал, выбрасывал черные куски, а оставшуюся часть макал в соль, насыпанную на столе. Ни тарелок, ни ложек в доме не было, да он их и не собирался заводить, так как считал жизнь здесь свою временной, не зная, правда, о том, что впереди ему уготовано судьбой.

Отвинтил «голову» бутылке водки, поставил прямо на стол сковородку и подвинул на огонь чугунок. Без картошки пища казалась не та, сытости не было. Подумал и налил стакан. Понюхал и покачал головой — запаха привычного нет, вот же научились делать! Пока сидел, все в жизни изменилось, даже водка…

Выпил, как выцедил, чтобы продлить удовольствие, и зажевал горячей колбасой. И голодный, и есть не хотелось. Вчера, после всех дел, заскочил в магазин и набрал много чего, на что взгляд падал, без разбора. Но, вернувшись домой, почувствовал вдруг зверский аппетит, — да оно и понятно, свежую кровушку понюхал! — и навалился, сожрал почти все купленное, прямо до отвала, и выжрал почти литр. После чего упал на диван и заснул, не раздеваясь. А утром, освежив физиономию водой из железной бочки, отправился на «следственный эксперимент» — к тому дому в Прокудинском пере—улке, где вчера «порезвился». Видел, как Плетнева доставили в наручниках, и сердце порадовалось. Все — по плану. Сам — на зону, «следак», сказали ему, верный был. И про «маляву» он знал, запущенную в камеру Рябого, где чалился Плетнев. Но что-то у них там не получилось, верный человек донес, что тот, кто полез на Плетнева, чуть сам не окочурился, а с ментом не получилось, доказал он свою непричастность к ментовке. Думай, Рог, когда засылаешь к «законникам» свои «малявы»! Так ведь и на «сход» пригласят!

Он расстроился. Верные люди провели его от самой зоны до Москвы, нужные наводки дали, помогли в трудную минуту. Подводить их не следует. Вышел он и на большого авторитета, с которым, правда, с глазу на глаз не встретился, но паренек-грузин прибыл, выслушал внимательно, а после сообщил, что помощь по просьбе лагерных авторитетов будет Рогу оказана. Есть те, которые помогут. Да только сорвалось у них, а Плетнев, падла, из всех переделок вышел победителем. Вот только на последних «кидалах» подсел, наконец. Этих-то не жаль, от Вахтанга, так звали авторитета, пришло указание, что с ними Рог может поступать по своему усмотрению, они «запели», так донес авторитету его помощник. И наказание, и подстава — двумя ударами ножа.

Но этого поганого ментяру отпустили, так понял Рог, когда увидел Плетнева, освобожденного от наручников. И тут ушел! Однако повезло с его сынком, а верный человек из «крытки» сообщил, что никто Плетнева не отпускал, просто наручники сняли по требованию прокурора из Генеральной прокуратуры, который мазу за дружка своего держит. Вот из его дома-то и увез Рог волчонка. И послал новую «маляву» Рябому — для Плетнева. Очень ему понравилась новая идея замочить и девку, которая гуляла до школы с волчонком, а потом ездила на свиданку с Плетневым. Вот это — месть. Самого бы еще достать, и тогда отпустило бы душу Рога. Не верил он, что его Вовка мог так издеваться над бабой. Какие-нибудь отморозки, небось, порезвились, а свалили менты на того, кто под рукой оказался. Пил, говорят, Вовка, ну и что? Молодой ведь еще, только на будущий год — в армию, под осенний призыв не попадал, восемнадцать-то, вон когда будет, под зиму…

И ведь в суде оправдали же, в конце концов! Так эта падла Плетнев свой самосуд учинил… Ничего, отольются вам слезы невинного…

Картошка сварилась. Рог попробовал ее концом ножа. Хороший нож — длинное, широкое лезвие, как тесак, и ручка костяная, для работы — в самый раз. Достал картофелину, покидал привычно в грубых ладонях, понюхал, хрен ли базарить-то, сойдет. Вернулся к столу и стал очищать кожуру, прислушиваясь к шумам с улицы. Теперь постоянно приходится прислушиваться. Но пока, как говорится, Бог миловал…

Васька высунул голову из душного и пыльного мешка и чихнул. Огляделся, обнаружил всякое барахло, наваленное у стен, и только он сидел на полу, придавленный старыми стульями, какими-то ящиками, тряпками. Наверно, хозяева все это на топку пускали. Он вылез из мешка и поежился, потер затылок, этот гад ударил его, когда тащил в лифт, а потом, на выходе из дома, треснул еще раз, — это чтоб он не кричал и не дрыгался. Хотел укусить руку, снова получил по голове. Уже не помнил, как в машине очутился, которая ехала. Но оказалось, что он уже сидит в мешке, ни повернуться, ни спину распрямить. Долго ехали. Потом его тащили и кинули на какие-то чурбаки, палки, — было больно коленкам. Но теперь хоть дышать можно…

Вспомнил, как ему однажды в детдоме «темную» старшие пацаны устроили, — не хотел отдавать им за так найденный большой бычок, думал на кусок сахара выменять, сам-то не курил. А те навалились, — и отняли, и «темную» устроили. Кажется, до сих пор бока болят. И вот, только позабыл, как снова этот гад напомнил… «Ну, гад, не дождешься, все равно сбегу!» — сказал себе Васька и начал внимательно осматриваться. Попробовал толкнуть дверь, но та и не шелохнулась, зато с той стороны что-то брякнуло. Понял: закрыто. Но зато есть окно.

Васька подставил ящик и взобрался на него. Окошко, конечно, тесное, но если постараться и руки по очереди, то может получиться, вспомнил, что в детдоме так получалось, когда в старый амбар лазали. Прятались там. Вот только стекло надо вынуть осторожно.

Он снова огляделся и увидел на полу стержень отвертки без рукоятки. Поднял, попробовал отогнуть гвозди, которые прижимали стекло к оконному проему. С двумя получилось сразу, и Васька обрадовался. Предпоследний отогнул, правда, с трудом. А вот с последним гвоздем его постигла серьезная неудача. Гвоздь уже отжимался, но он слишком сильно, наверное, надавил на стекло локтем, который выставил для упора. А стекло треснуло и посыпалось наружу. Васька так и замер от страха, что его услышат.

И точно, как старался ни дышать, но в двери загремело, она отворилась, и в кладовку, заняв половину ее своей тушей, ввалился сам гад. Васька попробовал выставить перед собой жало отвертки, но тот и внимания не обратил. Как-то ловко ударил по голове и отшвырнул Ваську в сторону, а по пути еще и отвертку успел выхватить.

Мальчик упал на ящики, но его подхватила сильная рука за шиворот, подняла и встряхнула. Он увидел прямо перед собой маленькие, острые зрачки, окруженные красными белками. Гад оскалился, и тут Ваське действительно стало страшно, — как волк. И зубы отвратительные, корявые, коричневые.

Этот мужик вынес его за шиворот из кладовки, подобрав кусок веревки с пола. А в единственной комнате, где топилась железная печка, труба от которой поднималась почти к потолку и выходила наверху стены, положил его лицом вниз на диван — одно название, пружины лезли со всех сторон, — и веревкой стянул ему ноги до боли. И так оставил лежать. Но, едва он отошел, Васька упрямо перевернулся и сел, пытаясь ослабить узел веревки.

А гад этот противный, от которого несло водкой, со щербатым ртом, только ухмыльнулся страшно и хриплым голосом проговорил:

— Что, волчонок, бежать собрался? Хрен тебе, мы с Вовкой не позволим…

Васька обернулся, но никакого Вовки в комнате не обнаружил. Значит, их двое, а Вовка, наверное, стережет на улице. Плохо дело, но бежать все равно надо. Придется переждать, пока этот нажрется водки и заснет. У сторожа в детдоме всегда так бывало: главное, дождаться — и можно отрываться куда-нибудь…

— Слышь, Вовк, а он, оказывается волчонок, — неизвестно кому сказал гадский мужик, потому что тот, во дворе, вряд ли его слышал. — Эй, волчонок, жрать хошь?

Ваське почему-то захотелось есть, он увидел толстые куски колбасы на сковородке.

— Хочу. — Решил, что таким образом сумеет отвлечь внимание.

Но мужик бросил ему не колбасу, а горячую картошку. Васька поймал, но обжег руки. И начал ее перебрасывать из ладони в ладонь, дуя при этом, — пригодился детдомовский опыт. Очистил часть кожуры, вонзил зубы, попробовал и поморщился. А мужик заметил:

— Чо, не нравится? Интеллигент вшивый. Жри, другого не дам.

Он налил себе новый стакан, выпил, сунул в рот кусок колбасы, такой, что серые его щеки раздулись, как у огромного хомяка, и стал медленно жевать. При этом глядел остро на Ваську, и тот ежился, жуя сладковатую какую-то картошку. Ему б немного соли, но соль была на столе, а со связанными ногами не допрыгаешь.

— Чо морщишься? — прохрипел тот.

— Сладкая, нам в детдоме такую давали…

— Так ты детдомовский, что ли? — неожиданно заинтересовался Рог, почему-то почувствовав к пацаненку что-то вроде симпатии. Но это не остановило бы его от принятого решения. Просто появился собеседник, какой-никакой.

— А Плетнев, что ль, твой батька?

— Ага, мой. Когда мамка померла, меня в детдом отдали. Отец тогда в больнице был.

— А померла от чего?

— Когда хоронили, сказали: болела. А в детдоме говорили, что ее два гада убили, которые напротив нашего дома жили. Отец их наказал…

Рог, набычившись, уставился на Ваську, долго молчал, а потом сильным ударом смахнул со стола чугунок. Тот полетел в угол и там грохнулся.

— Не верю я вам, хрен возьмете…

— А вы меня украли, чтоб выкуп получить? — Ваське была интересна его дальнейшая судьба: ведь просто так детей не воруют, он же по телеку видел не раз.

— Не твоего ума дело! Заткнись!

— А у моего отца все равно нет столько денег.

Рог молча встал, подошел, опять за шиворот поднял его и понес в кладовку. Там бросил на пол и навесил снаружи замок.

Вернулся к столу, налил остатки водки в стакан, залпом проглотил и совершенно трезвым голосом сказал:

— Слышь, Вовк, и этот тоже врет, что ту бабу вы убили… Ну, падлы! — и он смаху вогнал свой нож в столешницу.

Зазвонил мобильник в кармане у Рогова. Он прислушался, не сразу сообразив, что звонок — из кармана. Достал, включил:

— Алло?

— Коптевский рынок знаешь? — голос был мягким, спокойным.

— Ну? — кинул Рогов. — Где?

— У склада, северные ворота. Журнал возьми в руку, чтоб я узнал.

— Понял… Эй, погоди, какой еще журнал?

— Любой. В правой руке. — И собеседник отключился.

Рогов выругался, поднялся и довольно твердо вышел на улицу, к бочке с водой. Там окунул в нее голову и долго держал, потом зафыркал, разбросав в стороны веер брызг, и снова опустил в воду. После третьего или четвертого раза почувствовал себя совсем трезвым. Отдышался и решил, что теперь вполне может ехать.

Вернулся в дом и заглянул в кладовку. Васька шевелил связанными ногами, ожидая, когда узел сам по себе ослабится. Рогов усмехнулся.

— Не суетись, волчонок, дождешься. А чтоб легче ждать было, дай-ка я тебе и ручонки свяжу. — И другим куском веревки связал ему руки за спиной. — Вот теперь сиди и не рыпайся. А то ты хитер больно, все сбежать норовишь. Я скоро приеду…

— А вы куда?

— Меньше знаешь, дольше живешь, — грубо ответил Рогов.

— А вы один или с Вовкой отправитесь?

Рогов хмыкнул:

— Слышь, Вовк, а волчонок-то интересуется. Своя доля не волнует, про тебя спрашивает. А что сказать? — он полез в карман пиджака и достал потертое фото мальчишки — такого, каким видел его в последний раз, когда выходил под конвоем из зала суда, почти ровесником этого волчонка. — Вот гляди, каким был… Поглядел, и будет. Он всегда со мной… Сиди теперь, приеду — развяжу, — и лицо его искривилось в страшноватой усмешке.

Он закрыл дверь в кладовку и навесил снаружи замок.

* * *

Щеткин в микроавтобусе приехал на Мурановскую улицу к дому № 12. Ничем не отличающаяся от других подобных, в которых мелкие бизнесмены обычно перевозят свои товары, эта машина подалась задом ко второму подъезду. Задние двери были чуть приоткрыты, для рывка оперативников, приготовившихся брать преступника. Из передней двери спокойно вышел Петр и направился в подъезд, можно было подумать, что он товар к себе домой привез.

Он поднялся по ступенькам и подошел к дверям тридцать шестой квартиры. Постоял прислушиваясь к тому, что делалось за дверью. Услышал детские голоса и посмотрел на номер двери: все правильно, она. Позвонил. Послышались легкие, шаркающие шаги, и спокойный женский голос спросил:

— Кто?

— Милиция, — ответил Щеткин. И снова услышал шаги, но теперь удаляющиеся. Он снова нажал на звонок. Шаги теперь были тяжелые. Дверь открыл рослый мужчина.

— Чего надо? — рыкнул он. — Надоели уже! Чего милиции опять надо? Я уже говорил…

— Что вы и кому говорили, я не знаю, а здесь — уголовный розыск, — Петр показал ему красное удостоверение. — А будете рявкать, сейчас позову «собровцев», вон они — в машине. Быстро отвечать: чья квартира?

— Моя, — ничуть не испугался рослый мужик, загораживая собой проход в квартиру. — Уже были, я и документы показывал, и объяснял, что купил ее у… этого, которого потом убили. Чего еще надо?

— Не, ты, мужик, не понял, о чем я говорю. Повторяю, я не знаю, кому ты и что рассказывал, может, дворнику. А я — из МУРа, и будешь мозги мне полоскать, отправишься со мной, там для тебя место приготовлено.

— Чего?! — ощерился тот, но Петра это не испугало.

— Ребятки! — крикнул он в сторону подъезда. — Двое-трое покажитесь, а то мужик не понимает. Может, он и есть похититель детей?

Через миг в подъезд ворвались трое вооруженных, в броне, парней и буквально отбросили мужика внутрь квартиры. Один из них быстро заглянул в обе комнаты, где увидел испуганную женщину и двоих детишек, и вышел в коридор.

— Там никого, женщина и дети.

— Хорошо, — сказал Петр, — пока свободны, я поговорю сам… Вставай, мужик и предъявляй все документы. Свои, на владение и прочее. Иди на кухню… И женщины этой документы, все показывай. А в этой квартире, по нашим сведениям, проживали отец и сын, оба — убийцы, только один уже на том свете, а папаша недавно вернулся из колонии. Показывай, показывай, и говори, что про них знаешь. И не томи, а то мне некогда, отправимся разговаривать на Петровку.

— Рита! — сипло крикнул мужик. — Принеси документы и паспорта, они в шкафу.

Довольно-таки миловидная женщина принесла требуемое, отошла к дверям, чтобы видеть и что на кухне происходит, и что в комнате, где остались дети. Проходя по коридору, Петр тоже заглянул в обе комнаты и увидел совсем маленьких детей в возрасте от трех до четырех лет. Никого, похожего на Ваську, не было. Но это еще ни о чем не говорило. А эти вполне могли быть сообщниками Рогова.

— Ну-ка, давай сюда… — Он внимательно просмотрел паспорта.

Муж и жена Сивцовы, приехали в Москву из Тамбова. Дети, судя по записи в паспорте матери, родились уже в Москве. А вот и документы на владение жилплощадью. Договор о купле-продаже… Квитанции квартплаты… Все нормально, вроде бы. Но Петр, ознакомившись бегло, вернулся к началу и положил перед собой договор. Краем газа заметил, как словно бы занервничал Сивцов. Стал переминаться с ноги на ногу, взглядом отослал из кухни жену, начал проявлять нетерпение, как бы торопя действия сыщика.

А Щеткин не торопился. Внимательно еще раз перечитал договор и начал изучать подписи и печати. Что-то беспокоило. Пригляделся: ну да, конечно, печать-то, похоже, «произведена» на Старом Арбате, где всякую туфту, в том числе и прокурорское удостоверение Антона Плетнева, выдают за подлинник. А потом говорят: это шутка. И вот тут, наверняка, тоже шутка. На печати должна быть фамилия нотариуса, а здесь нечто, напоминающее расплющенного цыпленка-табака. На идиота рассчитано, ясное дело.

— Так, — сказал Петр, — сейчас вызову сюда эксперта-криминалиста, и проверим подлинность документа. Это — раз. И узнаем, в какой нотариальной конторе заключали сделку. Там запись должна храниться. Это будет два. — Он взялся за трубку телефона. — А ты сядь, Сивцов, и рассказывай, перед кем ты отчитывался? Кто сюда заходил? Когда? Быстро!

— Заходил тут мужик… Говорил, что хозяин. Я показал, объяснил, он ушел, сказал, потом зайдет уточнить. Я, получается, у его сына купил. Регистрация была, а прописки не было, вот мы и… А потом жена родила одного, другого…

— Как он выглядел и куда ушел, говорил?

— Ну… — неохотно ответил Сивцов, — сказал, что пока на даче перекантуется, где-то по Дмитровскому шоссе, а там и разберется, как это его Вовка продал квартиру без согласия родителя. Не может, мол, того быть. Но ему сейчас некогда, а вот потом… Но больше не появлялся.

— Так, когда приходил?

— А неделю назад.

Петр прикинул: так оно в принципе и должно было быть. Освободился две недели назад, пока опомнился, пока доехал… Неделю за Антоном следил, вот и сходится.

— По поводу сына чего спрашивал?

— Ну… — опять помедлил Сивцов. — Как он погиб, отчего…А мы-то откуда знали? Соседи говорили, что он с приятелем тут чего-то натворил, женщину убили, а перед этим… того… Их вроде судили, да отпустили, а потом приехал муж, отыскал их и… тоже того…

— Как же ты не знаешь, это ж при тебе было! — уверенно заявил Щеткин.

— Нет, — словно испугался этот здоровый мужик. — Мы после переехали.

— После убийства, что ль?

— Ну… — мужик кивнул и сам обомлел, а Петру только это признание и требовалось. «Ну, тупой! — подумал он. — Однако при деньгах, и сам, будто разбойник…»

— Как же ты у него купил квартиру, если его уже, как ты говоришь, того?

— Не, я не так сказал, — заторопился тот.

— Все ты правильно сказал, а про остальное просто врешь. Но лично мне твои признания не нужны, это не по моей части.

Сивцов облегченно вздохнул, но Щеткин продолжил:

— Это дело не «убойного» отдела МУРа, а ОБЭП, отдела по борьбе с экономическими преступлениями. Я так понимаю, дал ты взятку местным чиновникам, или за тебя кто-то хорошо похлопотал, продали тебе бесхозную квартиру, у которой один хозяин — покойник, а второму — сидеть и сидеть еще добрый десяток лет. Только ты не знал, что его освободят досрочно, и проживал себе спокойно. А тут такой конфуз: вернулся хозяин и за старое принялся. Двойное убийство, похищение ребенка. Если удастся скрыться, он и тебя — следующим на очередь поставит, с твоими мальцами и бабой… В общем, с тобой я все понял. А он не говорил, где конкретно находится его дача?

— Нет, он ушел злой.

— Как выглядел?

— В сером таком костюме, куртке, плохо бритый, почти лысый. Оскал волчий… Но крутой, видно, мужик, из таких, что не за словом в карман лезут, а за ножом. Чего еще, не знаю.

«Ишь, как складно сказал! — удивился Петр. — А что ж дурак такой? С липовыми документами на что надеется? На взятки?».

— Говорил, будто рычал! — крикнула из комнаты женщина, она все слышала. — И на меня злобно косился…

— Да ладно тебе, — огрызнулся Сивцов, — им только и дела, как на тебя коситься… Совсем баба… того…

— У тебя все, Сивцов, того. Ты и сам, я вижу, того. Ладно, пусть с тобой разбираются те, кому это положено. Между прочим, женщина, мать такого же ребенка, как у тебя, была зверски изнасилована и убита в одной из этих комнат, это тебе просто для сведения, о чем вам соседи наверняка не рассказывали.

Выходя, он увидел испуганные глаза женщины, прижимавшей к себе двоих детишек.

«Черт его знает, что делать, — сказал себе Петр, выходя на лестничную площадку. — Явное жульничество, гнать надо в три шеи… А кто вселится? Такой же. Только вот куда этой Сивцовой с двумя детишками деваться?.. В конце концов, — пришел он к „компромиссному“ решению, — я мог и не заинтересоваться этими документами, поверить на слово…»

Уже из микроавтобуса позвонил Турецкому. Тот торопливо ответил, что Костей получено сообщение: черная «восьмерка» с номерным знаком «а 148 су» обнаружена следующей по Большой Академической улице в сторону Коптева, но задержание не удалось, поскольку преступник успел уже скрыться во дворах между домами. Скорее всего, он двигался в сторону Коптевского рынка.

— Короче, я еду туда, — закончил Турецкий. — Ты с бригадой?

— Да, мы были на квартире, но там проживает другая семья, детишки маленькие. А этот приходил и ушел, говорил вроде, что у него по Дмитровскому шоссе где-то дача.

— Тогда догоняйте!..

* * *

Мила вернулась домой к Ирине с таким видом, будто из нее вдруг воздух выпустили, — поникшая и утомленная.

— Что с тобой? — испугалась Ирина.

— Ничего, — вяло ответила Мила, — надо собираться да ехать к родителям.

— Чего это вдруг? А как же Антон?

Мила посмотрела на нее насмешливо-странным взглядом и сказала неохотно:

— Не нужна я ему. Никто не нужен. Псих какой-то!

— Ну, его-то понять можно! — воскликнула сердобольная Ирина. — Вон сколько несчастий сразу на его голову! Думаешь, просто? Или… погоди… ему про Василия стало известно?

— Все ему известно, — безнадежным голосом ответила Мила. — И про Василия, и про все остальное. Разорался: я никого не звал! Уходи! Уезжай к родителям! Ты мне не нужна! Никто не нужен!.. Нет, так мужики себя не ведут даже в стрессовых ситуациях. Действительно, уеду я…

— Да, но как же?..

У Ирины вмиг прокрутилась перед глазами ситуация: не будет Милы, кто же останется с Василием? В том, что Васю найдут, Ирина не сомневалась, как и всегда не сомневалась в работоспособности и удачливости своего мужа, в другом появлялись сомнения, но это, как он говорит, другая песня. Вот уж «песенник»! И что Антона выпустят с минуты на минуту, она тоже ничуть не сомневалась. Значит, что? Рушится долгожданная поездка к дочери?! Нет, этого нельзя допустить! В конце концов, для блага того же Антона, а то по телефонным репликам мужчин она стала догадываться, что у Антона появились какие-то женщины, с которыми у него сразу возникли проблемы. Ну, и выйдет, и что — опять по бабам? А Васька как же при таком «свободном» отце? Нет, она была вовсе не против того, чтобы сын Плетнева воспитывался в ее с мужем доме, это даже и хорошо. Но — в меру! У мальчика должен быть отец, и не приходящий, а постоянный. Но, похоже, Антон это не очень хорошо понимает и губит сам свои отношения с сыном, что непременно отразится в дальнейшем. Хотя бы на уважении сына к отцу. Разве можно подобное допустить?

Но сказать об этом Миле она не решалась. Да и в сватьи, честно говоря, не годилась, со своим бы «хозяйством» справиться…

Она еще раз взглянула в лицо девушки и заметила, что веки-то у нее припухшие: значит, плакала, не так все просто оказалось. Ирина попыталась перевести разговор в другую плоскость:

— Я думаю, если бы Антон забрал от нас Васю, несчастья могло и не быть…

— Нет, ты не права. Это — та ситуация, когда ружье, висящее на стене, должно обязательно выстрелить. Так что ничего не поделаешь, у меня еще две недели, поеду, навещу родителей, они уже старенькие.

— Я понимаю, конечно, что это — твое личное дело, но… Пока неясность, может, не стоит торопиться, день-другой ничего не решат.

— Да я уже все взвесила и решила. И получилось так, что сама к нему попрощаться напросилась. И знаешь, чего получила? Он заявил… нет, заорал, что наши отношения были ошибкой! Чтоб я убиралась от него подальше! А он не имеет права рисковать своими близкими, вот.

— Глупая! Так он же просто боится за тебя! — обрадовалась неожиданному аргументу Ирина. — Ты его пойми! Он — там, а на тебя здесь тоже может напасть этот убийца. Вот Антон и волнуется! А что в такой форме выразил? Ну, пойми его состояние. Сидит в тюрьме, и вдруг ему говорят, что его сын похищен!

— Нет, нет, эти объяснения мне уже надоели, пока ехала, многое передумала. И прошлые встречи вспомнила, которые тоже кончались такой вот неопределенностью, даже ссорами. Мы просто не понимаем с ним друг друга. Я ему абсолютно не нужна. Он и к сыну-то равнодушен, куда уж мне… Поеду.

— Давай я тебя провожу, а то вдруг…

— Да, — усмехнулась девушка, — ты, разумеется, хороший защитник. Сиди уж дома, тебе ни бегать, ни волноваться нельзя.

— Но я хочу тебя проводить!

— Полагаешь, что я передумаю? Нет. Да и прощаться не люблю у вагона. Не по мне. Я уж и на Курский заехала, взяла билет на вечерний поезд в Новороссийск. Поеду, спасибо за гостеприимство. Домой заскочу, вещи захвачу. И — не торопясь… Привет Александру Борисовичу, Саше…

— Подумай еще…

— Да я уж все подумала, спасибо тебе за сочувствие, пока…

* * *

Филипп Кузьмич Агеев искал подходы, — так он называл свои оперативные действия, если рассмотреть их, что называется, чохом. То есть, в комплексе.

Он сидел за стойкой бара в ресторанчике «Султан», неподалеку от Усачевского рынка, цедил хорошее «хамовническое» пиво и закусывал «море—продуктами» — креветками, маленькими осьминогами, мидиями, какими-то медузами, что ли, и прочей морской гадостью. Изображал тонкого ценителя. Это была внешняя сторона дела. А главная его задача заключалась в том, чтобы получить от сведущего человека максимально подробные данные, касающиеся директора «Султана», господина, опять же, Султанова, в чем сильно сомневался Сан Борисыч. Так и сказал: «На Султанове мы ничего не будем иметь путного, а вот на Султаняне или, скажем, Султанидзе — в различных вариантах, типа Султанишвили, Султания и тэ дэ, можем поиметь…» Что — поиметь, расшифровывать не стал, полагаясь на таланты Фили. Уж очень ему хотелось найти у Султанова следы неуловимого Вахтанга.

А между прочим, размышлял Филя, Саня был прав по-своему. Если судить по той реакции, которую вызвал директор «вшивого ресторанчика при базаре» у подполковника милиции, отвечающего и за этот объект, можно предположить, что господин Устинцев — на хорошей подкормке у ресторатора. Другой бы на его месте уже голову с снял с Султанова за такую подставу. Это ж надо, кто приехал! И главное, первым же опровержение накатал по поводу действий своего племянника и прочих, как выясняется, абхазов, а не азербайджанцев вовсе! А подполковник смотрел на это дело снисходительно, даже голоса не повысил, хотя, как говорил Антон, тот на него орал просто до неприличия грязно.

А в баре Филипп устроился по той причине, что официантами здесь были русские парни — конечно, как же, станет гордый сын Кавказа прислуживать за столом! А барменшей была тоже русская девушка, если судить по ее светло-русой прическе и характерному овалу лица.

Когда Филя сделал заказ, она слегка удивилась, но выполнила, а он нашел повод перекинуться с нею несколькими фразами — о вкусах, о житейских трудностях в нынешние времена. Никого у бара больше не было, да и за столиками пустовато, и девушка, постоянно оглядываясь, поддерживала разговор. Филя поинтересовался, а как здесь? Она ответила, что терпимо. И вот это слово словно бы задело Агеева. Терпимо, в каком смысле? Терпеть приходится или потому, что в других местах гораздо хуже? Она улыбнулась и ответила, что здесь, у них, твердый порядок, хозяин держит всех в жестких рукавицах, воли не дает. Потому и порядок, боятся его.

Филя усомнился, потому что среди крутых держателей ресторанов фамилии Султанова не слышал. Назвал несколько других «громких» фамилий, которые специально достал в Интернете. Мелкий, наверное, бизнес, предположил он.

Девушка возразила, что, говорят, хозяин очень богатый, на родине его хорошо знают и уважают. Выяснили также, что и его родина — не Азербайджан, как могла бы подсказать фамилия, а благословенная Абхазия, которая терпеть не может грузин и обожает русских.

Да, конечно, Филя вспомнил и повторил одну фразу из рассуждений Турецкого о том, что, хотя криминал нынче интернационален, тем не менее армянин не может стать азербайджанцем. Скорее, русским Султановым, откуда-нибудь с Северного Кавказа. Но сам же и усомнился, потому что Кавказ — это одно, а Россия — совсем другое.

А девушка невольно втягивалась в дискуссию. Но при этом была настороже. Объяснила тем, что вообще-то им не разрешается поддерживать беседы с посетителями, но, поскольку обслуживать некого, она немного позволила себе. Увидят — попадет. Он очень злой бывает. Вот совсем недавно, позавчера, здесь скандал учинился, с дракой. И они хотели тех драчунов, посетителей, схватившихся с местными из-за женщин, «закатать» под срок. И не получилось там чего-то. Ох, что здесь было! Она впервые услышала — ее смена была, — как ругался хозяин. Просто потрясена была. Ругал и по-русски, и не по-нашему всех, что-то они все не так сделали, а ему пришлось изображать бедного родственника, стыд принимать и срам на себя, извинения(!) приносить…

«Тепло», — сказал себе Филя. Он знал за собой одно важное достоинство: умение добиваться доверия у младшего персонала, вызывать на откровенность, не провоцируя при этом.

— Знаете, Лидочка, — он прочитал имя «Лида» у нее на груди, на бейджике, — мне с вами так интересно, но я гляжу, вы все время оглядываетесь. Давайте схитрим?

— А как? — она улыбнулась.

— Ну, если какой-нибудь местный, как вы их называете, прицепится: о чем болтала в рабочее время, я их знаю, — он поморщился, — они любят умных изображать и еще наблюдательных, скажите, что я расспрашивал вас, как надо правильно есть эту гадость. А вы объясняли, ладно? Маленькая тайна.

Видно, ей это было приятно.

— Ну, и чем эта кавказская война кончилась? Посадили мужиков тех?

— Да нет, наоборот, своим попало.

— О как! — удивился Филя. — А вы, Лидочка, не боитесь с этой шатией-братией вместе работать? Пристают?

— Вы знаете, нет. Им категорически запрещено приставать к нам.

— Ну, правильно, волк у своей норы скотину не режет.

— Да и потом, самая работа не сейчас, а вечером, даже ночью, тогда и вздохнуть некогда, ужасно уставала на первых порах, а теперь вроде втянулась. У нас тут русские работают, а эти только командуют: поди, подай, принеси… Платят хорошо, а то б давно сбежала.

— А хозяин-то, он что, тоже абхаз? Фамилия-то азербайджанская.

— Я не знаю, говорят, что он вроде армянин. Вартан Георгиевич — это кто по национальности?

— Конечно армянин, — подтвердил Филипп и прикинул: «Вартан — Вахтанг, даже как маскировка, — совсем тепло». — А как он внешне выглядит?

— Толстый такой.

— Тогда точно, армянин, — грузины, я видел, сухие, поджарые.

— Да нет, разные бывают армяне. Вон, родственники хозяина — тоже армяне, значит, а видели б вы их! Стройные, накачанные. Спортсмены. Они на рынке как бы негласная охрана. А нас все-таки, я замечала, не любят. Вроде у них здесь давно уже все куплено, а мы мешаем их бизнесу…

Она вдруг приветливо улыбнулась Филе, даже поклонилась слегка, громко сказала:

— Пожалуйста, заказывайте еще, приятного аппетита, — и, сделав «независимое» лицо, отошла к кассе.

И тотчас к ней подошел черноволосый, «стройный и спортивный» молодой человек. Он почти лег грудью на стойку и что-то негромко спросил. Девушка стала объяснять, а тот обернулся к Филе, с легким презрением посмотрел на него — невидного такого, обычного русского, который неизвестно зачем залетел сюда. Потом что-то еще сказал ей, и Лида кивнула с готовностью. А когда он отошел, чуть повернулась к Филе, и по губам ее скользнула лукавая улыбка. А он с большим удовольствием, благо никто не видел, подмигнул ей. Лида опустила голову, — наверное, чтобы не рассмеяться.

«Вот так завоевываются сердца, — сказал себе Филя, — хорошая девушка, жаль будет, если они испортят ее…»

Он достал бумажник и поднял его, показывая, что готов расплатиться. Она кивнула и подошла.

— Как мы его? — тоном заговорщика прошептал Филя, и она, моргнув глазами, подтвердила.

— Значит, вы здесь через день?

Она почти незаметно кивнула.

— А если я вас приглашу в настоящий хороший ресторан, где их не будет, зато угощают очень вкусно? То как? Меня Филиппом зовут, или просто — Филя.

Она сумела сдержать смешок по поводу «просто фили», но внимательно, чуть улыбаясь и словно пробуя его предложение на вкус, облизнула острым кончиком язычка полные подкрашенные губы и изучающе посмотрела на Филиппа.

— И еще: вас не смутит, — едва слышно проговорил Филя, — что я некоторым образом женат? — И с хитрой улыбкой уставился на нее.

— Не-а, — не шевеля губами, одним голосом ответила она и как бы нечаянно немного наклонилась к нему: — Я, пожалуй, соглашусь. — И быстро дописала на счете свой номер телефона.

Затем Лида взяла деньги, — а морепродукты в этом заведении «тянули» на крупную сумму, — и, заученным движением, поклонившись, громко пригласила его заходить снова, всегда рады. Послед—нее, как понял Филипп, она сказала уже от своего имени.

Обычная, казалось бы, формальность, но девушка, как понял Агеев, была жизнью уже научена разбираться в людях. И согласие встретиться с ним он расценил как ее умение разглядеть за невзрачной внешностью нормального, стоящего женского внимания мужика.

На краткий миг перед глазами его встала Дина с ее очаровательными ямочками на щеках, когда она улыбается, и растаяла в воздухе. «Но это же работа, связанная, между прочим, с опасностью, в первую очередь для Лиды, — возразил себе Филя, — а не флирт какой-нибудь…» Хотя в глубине души готов был согласиться, что и флирт тоже. Потому что Дина — это серьезно, ну а Лида? В самом деле, почему не сделать приятное хорошему человечку?

Он небрежно скомкал счет, огляделся, куда бросить, но не нашел места и сунул его в карман. Вот так надо работать. Если кто и увидел, ничего не понял. Он встал, тоже поклонился ей слегка и с улыбкой сытого человека покинул заведение «Султан», которому никак не шло название «ресторан» — по гамбургскому счету. Но деньги здесь наверняка крутятся очень большие, и почему нельзя предположить, что Вартану эта бывшая «стекляшка», немного перестроенная в кавказском стиле, именно для этой цели и нужна? Как штаб, рабочий офис, центр его преступной деятельности? Тогда понятно, почему здесь плохо относятся к русским, которые любят рассиживаться, шуметь, галдеть, — они же хозяину работать мешают!

Ну что ж, значит, завтра надо будет позвонить Лиде и сводить ее в какой-нибудь хороший кабачок вроде «Пушкина» или «Пескарей», а может, даже и в «Узбекистан», в отдельный кабинет, к Рустаму Алиевичу, которого «открыл» для них еще генерал Грязнов, самый первый директор «Глории». И там, за хорошим обедом и легким разговором, как бы между делом, уточнить некоторые детали. Кажется, сегодня нормально получилось, хотя Филипп немного рисковал: все-таки видел его Султанов этот, когда он с Турецким приходил и Щеткиным, но наверняка не обратил внимания на мелкую сошку — шофера генеральского.

А на случай, если бы и узнал, готова отмазка: «А вы же сами приглашали заходить, вот генерал и попросил меня проверить, действительно ли тут вкусно готовят? Скажу: да, — он наверняка заедет как-нибудь пообедать, он любит кавказскую кухню. Да и особое приглашение ценит».

Но никто Филей так и не заинтересовался. А тому «спортсмену» он наверняка был до лампочки. Впрочем, нетрудно проверить… Завтра. Времени еще немного есть.

Глава десятая Погоня

Днем сплошных свиданий назвал сегодняшний день Плетнев. Не успели уехать Турецкий с Гордеевым, а Антон возвратиться в камеру, даже на любопытствующий взгляд Рябого не успел отреагировать, то есть просто подойти к смотрящему, как уже новый контролер загремел ключом и, открыв дверь, провозгласил:

— Плетнев, на выход!

Антон уже откровенно чертыхнулся, подходя к двери.

— Кто там еще?

— Лицом к стене! И молчать! — приказал контролер, закрывая дверь. — Вперед!

И Плетнев вернулся все в ту же комнату для свиданий, разделенную пополам узорчатой железной решеткой. По ту сторону сидел черноголовый молодой человек, глаза у него были слегка навыкате, как у человека, страдающего базедовой болезнью. Но это было не так, у армян видел Антон такие глаза — как большие вишни.

Этот человек обернулся к контролеру с мятым, бабьим лицом, стоявшему у решетки и наблюдавшему, как положено, за порядком, и тот, смущенно потоптавшись, вышел.

«Эва, как он его! — он имел в виду посетителя. — Ну, прямо все у них тут куплено». А молодой человек не был знаком Плетневу, среди тех драчунов его не было, иначе б узнал Антон».

— Вы кто и чего вам надо от меня? — спросил он.

— Небольшой базар будет, — с акцентом ответил посетитель. — Ты звал, вот я пришел.

— Это ты, что ль, Вахтанг? — удивился Антон.

— Нэт! — твердо сказал тот. — Он прислал узнать, что ты знаешь? Говори, — разрешил он важно.

— Скажу, но — в обмен.

— На что хочешь? — равнодушно, как большой хозяин, спросил «посланец».

— Выйти отсюда. У меня сына украли, прислали письмо, что его медленно убивать будут. И девушку, которая за ним присматривала.

— Это — твои дела, мне не нужны подробности.

— А мне нужны, — возразил Антон. — Но вы ж все равно не скажете, кто этот убийца двоих ваших парней? Конечно, нет. Хотя знаете. И вот это уже — ваши дела. Итак, я вам называю, помимо тех двух — братьев Акимовых, которые хором «спели» про Вахтанга, еще троих. Двух готов назвать сразу, а третьего, когда выйду. Вот мои условия.

— Я должен спросить, — посетитель вынул из кармана телефон — Антон еще подумал, что уж этого-то наверняка не «шмонали» на проходной, — и, нажав вызов, заговорил не то по-армянски, не то по-грузински.

Ни слова не понял Плетнев, да и не знал он этих языков. На суахили что-то понимал, в Африке, ну, с сербами кое-как, а другие языки были ему без надобности.

Поговорив, посетитель посмотрел на Плетнева темными глазами навыкате и сказал:

— Называй двоих. Сегодня выйдешь. Так сказали.

— Запишешь? Запомнишь? Савелий Васильевич Долгий и Егор Иванович Круглов. Оба пели соловьями. Находятся, по моим данным, в «Петрах». Меня замочить хотели, а я их повязал. Ну, а над своим начальством я не властен: позвонили — и тех увезли в МУР. Фактически оба раскололись, пальцем их не тронули, ну, постращали малость, но только словами. Гнилые оказались они оба. Про пахана рассказали, который их наладил, ну и который с Вахтангом связан, а фамилию пахана, Рогова этого, мы уж сами узнали. Сегодня его обязательно возьмут, это я твердо говорю. И заставят «запеть». Он-то и замочил братьев, а меня сюда устроил. Следак тут свой у него, по-видимому. Или не у него, а у того, кто постарше и повыше. Я так понимаю, последние дни он тут служит, следак этот… Тоже гнилой…

Плетнев ничем не рисковал, словно бы выдавая тайны следствия. Ему важней всего было сейчас выйти, чтобы включиться в поиск Васьки. Ну, а на выходе — в подарок, так и быть, Копыто, то есть Борис Григорьевич Краснов, сдавший, хотя он сам об этом ни сном, ни духом не ведал, кстати говоря, самого Вахтанга. Вот так решил за него Плетнев. Пусть доказывает, что этого не было, что ничего не говорил, да его и не спрашивали, но только кто ж ему поверит, раз Плетнев уже знает? Братьев-то он сдал сыщику тоже. Будет отказываться, конечно, но это ему не поможет. Что ж, судьба — индейка, а жизнь — копейка, точно сказано, и задолго да нас…

Про этих двоих не знал посланец, по его взгляду было заметно. А то, что их забрали, это им известно.

— Все? — спросил армянин-грузин-абхазец?

— За воротами еще одного отдам. Уверял меня, что он — близкий человек к Вахтангу. Я отпустил его, пусть побегает, если менты не заметут, но я им ничего не говорил и имени Копыта тоже не называл. Мне братья были нужны. Они у женщины отняли деньги, которые были нужны на покупку лекарств для лежащего на операции маленького сына. Рак крови, лейкемия. Вот можешь это передать Вахтангу. Но я им морды только набил, связал и деньги отнял. А зарезал обоих Рогов, чтоб меня подставить.

— Ладно, сегодня выйдешь, — сказал посетитель, вставая. — Эй! — крикнул он, и, когда в комнату заглянул контролер, громко заявил: — Свидание закончено… — И вышел.

Стоявший у противоположной, чуть приоткрытой двери Никишин все, конечно, слышал, но особенно возмутили высказывания Плетнева в его адрес. Ну, пусть, в конце концов, болтает. Зато теперь появился отличный повод оправдаться за свои действия, если потребуется, у хозяина этого посланца. «Ты приказал выпустить, я не мог ослушаться. А как по мне, то сидел бы он и сидел. Я бы нашел, за что. Но вы поторопились, господа!..»

И перед прокурором теперь тоже приседать не надо. Это ведь ваши решения, господа? Генеральная прокуратура, оказание давления, как с ней спорить?

Иначе говоря, везде имеется приличное алиби. Но вот то, что они твердо уверены, будто сегодня возьмут Рогова, это плохо. Гораздо лучше, если бы «дохлый приз» достался ему, Никишину. Можно было бы и на «попытку к бегству» сослаться, и вообще закрыть эту тему за смертью подозреваемого…

Короче, больше ждать нельзя, и надо не идти уже, а бежать по следам Турецкого, — он упрямый, пусть только выйдет на Рогова, а сыр-то мы и сами сумеем скушать. В ГИБДД наверняка имеются сведения о перемещениях Рогова, и следователю, ведущему дело об убийствах, в которых он подозревается, никто не откажет в информации. Права не имеют…

Значит, сейчас — к прокурору, подписать постановление об освобождении Плетнева, терпеливо выслушать от прокурора нелестное мнение о способностях некоего следователя Никишина и выпустить задержанного на волю. А самому — бегом за Турецким. Надо бы еще парочку оперативников взять с собой, так, для общего прикрытия, не больше. Он был уверен, что сейчас у него все получится, и слова Плетнева о «гнилом следаке» надо потом еще ему припомнить, — все по краю ходим! А Вахтанг не прощает предательств и тех, кто стоит у их истока. Особенно тех, которые знают о нем и треплются на всех углах. Хочет инкогнито сохранить, будто такое возможно в криминальном мире. Тут Плетнев и пригодится: он узнал о Вахтанге — и тут же сам всем растрепал…

* * *

Рогову впервые почудилось, что у него появился натуральный «хвост». Спасало от преследования прежнее, еще не растерянное, задолго до отсидки закрепленное в моторной памяти умение обращаться с машиной.

А эту «восьмерку» он взял просто. Поставил бомжам, которые все обычно знают в своем районе, бутылку и выяснил, кому принадлежит эта старая, не раз уже битая и выправленная машина. Потом зашел к хозяину, чтоб справиться о цене, — вдруг продаст? Того не оказалось дома. Вообще в Москве. Соседи сказали, что убыл на неделю-другую в командировку. Все, точка. Той же ночью машина со стоянки исчезла. А кто станет искать чужой транспорт? На счастье, несмотря на несвежий внешний вид корпуса, двигатель оказался в большом порядке.

Словом, когда Рогову показалось, что это не за кем-то, а именно за ним устремились милицейские «Жигули» с мигалкой, что выяснилось после пары маневров, он ловко «сделал ноги», — ушел дворами от преследователей. Плохой признак, придется менять машину. Но сам факт преследования он не посчитал неожиданно вспыхнувшим интересом милиции к своей личности, очевидно, они заметили какое-то мелкое нарушение, а он не остановился, естественно, документов-то на машину — никаких, вот и решили, небось, малость поживиться. Только не на того нарвались… Ушел легко. Да и хитросплетения переулков и проходных дворов в район Коптева знал с детства. Родился неподалеку, на Большой Академической.

Подкатив к северным воротам рынка, отыскал незаметное местечко среди второго ряда припаркованных машин и поставил «верой и правдой служившую ему „восьмерку“, чтобы, наверное, уже не возвращаться к ней. Раз менты засекли, с шеи не слезут. Другой транспорт придется искать, а его тут навалом, только выбирай. Здесь торговцы ставят свои машины, покупатели — с другой стороны. Значит, и машины им потребуются только в конце рабочего дня, а за это время много чего можно успеть сделать…

Вспомнив про какой-то дурацкий журнал, Рогов подошел к мусорному баку и взял сверху свернутую в жгут газету. Журнал ему еще! Пусть «бабки» свои получает и отваливает.

Нужного человека он нашел у склада рынка, куда несколько грузчиков таскали мешки и ящики с овощами и фруктами, которые выгружали из — «Газелей» и «сапожков»-пикапов. Рогов видел его уже, этого «вертухая», как называл охранников в местах заключения в соответствии с лагерными понятиями, когда тот выходил из «Бутырок». Парень от Вахтанга показал его как связника с зеками, коротавшими месяцы и годы на тюремных шконках в ожидании суда и приговора. А к самому Вахтангу обратились за содействием «все честные воры мордовского ИТУ», просили помочь «откинувшемуся» авторитету Рогу в его справедливой мести менту поганому. И Вахтанг не отказал, сказал: поможет. Он всегда за справедливость. Но сам с Рогом встречаться не стал, через помощников нужные сведения передавал. Каждый раз новый помощник приходил: наверное, «законник» показывал, что их у него не счесть, такой он крутой. Ну, насчет «крутого», это хрен с ним, пускай самолюбие тешит, а вот помощь действительно была. Даже людей своих дал, правда, не справились они, мент ловчей оказался. Впрочем, лес рубят… Чего там вспоминать? Своими руками осваивал Рог новую для себя профессию на лесоповале, пока сам не стал авторитетом — за двенадцать-то лет многое можно успеть сделать…

И этот «вертухай» тоже выполнял, как понимал Рог, поручения всесильного, надо понимать, Вахтанга. Как и «следак» в прокуратуре, и другие, вплоть до ответственных ментов. Крупные деньги очень многое могут.

Рог направился прямо к нему. Мужик с бабьим лицом, оттого, наверное, и голос такой мягкий, как у пидора, посмотрел на него, но вида не подал. Чуть позже понял Рог почему: говорил о журнале, а не о газете. С этого и начал, когда Рог пихнул его в жирный бок, а тот непонимающе уставился на него. Михаил отмахнулся:

— Было у меня время искать твой журнал. Ментовка чуть на «хвост» не села. Давай, чего у тебя?

— От Рябого «маляву» ты ждешь? — тихо, словно и не к нему обращаясь, спросил охранник, одетый в обычную одежду.

— Ну…

— А я тебя только по роже признал. Ты у нас когда-то на пересылке был?

— Давно, не важно. Как он там?

— Рябому везде фартово, — хмыкнул охранник. — Держит в руках крепко, не уронит.

— Мели меньше. Где малява?

Охранник отвернулся, и Рогов увидел, что в его пальцах, за спиной, торчит свернутая в трубочку бумажка. Спокойно вынул ее и развернул, ничего не боясь. Охранник дернулся и громко зашептал:

— Ты что, ненормальный? Засветишь!

— Утихни, а чего на словах передал?

— Сказал, что с ментом ты промашку дал. Не мент он, фраерок твой. Зря серьезных людей тревожишь. Сам решай свои проблемы. А фраерок тот Беса одним пальцем уложил.

— Ты сам видел?

— Беса-то? Видел, как валялся.

— Да не Беса — Плетнева!

— Не ори! — строго цыкнул охранник. — Его сегодня освобождают. Следак за ним на всех его свиданках наблюдал. Девка приходила, потом из прокуратуры с врачом.

Рог усмехнулся, адвоката, значит, привели, но только уже не поможет Плетневу никакой адвокат. Он рассчитывал на конкретную помощь Рябого, а тот почему-то отказался даже пальцем шевелить. Не по закону это. Он же, Рог, в большом авторитете, чего, Рябой не понимает? С зоны советов не хочет слушать? Ну, Рябой! Ментам, что ли, продался? Неизвестно, как на зоне на это посмотрят. И что значит, решай сам свои проблемы? Что за предъява?

Пока Рог размышлял, охранник продолжал информировать:

— … потом от Вахтанга пришел.

Рог нахмурился: а это еще что за базар такой?

— И Плетнев сдал ему тебя с братанами. И еще двоих, которых уже в ментовке содержат. А пятого обещал — на выходе. Сегодня выпуливается. Сам приказал передать следаку.

— Ну?! — Рог просто онемел от такой вести. — Его Сам отпустил?

— А кто еще может? Ты, что ль? — ухмыльнулся охранник.

— Ну, ты того… — озлился Рог. — Ладно, иди, разберусь, — и, передавая охраннику деньги, с мрачным сарказмом добавил: — Рябому кланяйся… — После чего повернулся и ушел в помещение склада.

— Буду я еще всякой мрази кланяться… — пробормотал охранник и ушел с рынка.

* * *

Турецкий издалека, стараясь, чтобы его не заметили «собеседники», наблюдал за этой встречей через приспущенное стекло своего «пежо». Выскакивать сейчас из машины и пытаться задержать Рогова не было реальной возможности: ни оружия, ничего другого, а те двое замочат мента без раздумья. Для этих ведь любой, кто против них, тот и мент. Ну, с охранником ясно, видел его в тюрьме Александр Борисович, просто теперь надо иметь в виду. А вот с Рогова нельзя ни на минуту глаз спускать: он должен привести к Ваське. Сперва это дело, самое главное, ну а Рог уже никуда не денется…

Он увидел уходящего на склад Рогова, но не шевельнулся: все внимание было приковано к черной «восьмерке», загнанной между тесно стоящими машинами. Если перед носом поставить «пежо», убийца окажется в западне. Но сейчас еще рано, надо, чтобы он сел в машину.

Охранник тоже ушел, а Рогов все не появлялся. Турецкий начал беспокоиться: почему задерживается? Может, решил пищи прикупить? Но что-то больно долго телится. И Александр Борисович решил сходить и осторожно посмотреть. Пришла вдруг мысль: а вдруг Рог решил бросить краденую машину, которая уже «засвечена», — он же вполне мог об этом узнать от своих информаторов? И тогда — что? Да слиняет на другой, украденной тут же, у рынка! Какая непростительная ошибка!

Он выскочил из машины, «вякнул» сигнализацией и, не скрываясь, поспешил к складу, где сновали грузчики в ярких куртках, очевидно узбеки или таджики, приезжие из Средней Азии, во всяком случае… Может, они обратили внимание на «серого» человека, явно постороннего здесь? Хотя вряд ли…

Они действительно не видели человека в сером костюме, Турецкий им даже фотографию Рогова показал, переснятую из уголовного дела и увеличенную до формата визитки, где тот и нынешний Рогов были, в общем-то, похожи. Грузчики посмотрели, покачали головами: не видели.

— А что, опасный преступник?

— Очень опасный, — ответил им со вздохом Александр Борисович. — И скорый на расправу.

— Тогда чего ж он на воле бегает? — на ломаном русском с иронией спросил один из грузчиков, которому были в принципе до фонаря заботы мента — кто ж еще, кроме них, станет за преступником бегать?

— Оттого и бегает, что ловкий больно, — ответил Турецкий и, внимательно оглядываясь, осторожно вошел в помещение склада…

Александр Борисович не мог знать, что Рог обостренным чутьем зверя почувствовал постороннее внимание к себе и, разговаривая с тюремным охранником, тщательно контролировал окружающую обстановку. Заметил он и синюю машину, которая подъехала и высунулась наполовину из-за «Газели», которую как раз и разгружали азиаты в оранжевых куртках. Но машина не стала разворачиваться и искать, куда приткнуться на стоянке, а застыла, как каменная, и из нее никто не выходил, только водительское притемненное стекло чуть-чуть опустилось. Наверное, не надо быть шибко грамотным, чтобы сообразить, что это ходоки по его душу. И он решил «закруглиться» с «базаром»: «вертухай» уже, считай, «засвечен», вот пусть за ним и бегают, отвлекутся малость. Сам же спокойненькой, независимой походочкой отправился в помещение склада, не без основания полагая, что здесь имеется другой выход.

И все было бы тип-топ, да у второго выхода, как назло, стояли и курили мент с охранником рынка. Пройти, минуя их, было практически невозможно, как и затаиться на складе до того момента, когда проход откроется: не вечно ж они будут тут торчать!

Он ждал, но эти не уходили, словно заняли свой пост. Крепко обложив их по-своему, Рог отправился обратно, осторожно приглядываясь и осматриваясь. Дошел беспрепятственно почти до ворот, где сбоку, в углу склада, находилось приличных размеров холодильное помещение, дверь в которое была открыта, а большой замок с воткнутым в него ключом висел на дверной ручке. Лучше камеры и не придумаешь, с сарказмом пробормотал Рог. Он даже думать привык вслух, негромко.

Зашел за камеру, выглянул из-за нее в поисках затаившейся опасности. Но увидел лишь толстого, ленивого пожилого охранника, сидящего на стуле возле стола, который находился не у ворот, чтоб не мешать заезжающим машинам, если бы такая надобность появилась, а у железной двери в склад, которая тоже была приоткрыта. Таким образом, он один сейчас контролировал сразу два выхода. Но что-то не видел его Рог, когда заходил сюда, может, тот в сортир бегал? Нет, решил тут же, такой не бегает, такой медленно передвигается. Значит, и опасности собой не представляет…

Рог решил рискнуть и вышел из-за холодильника, на всякий случай, сунув руку в карман, где лежал нож с широким и длинным, выбрасывающимся лезвием, любимое оружие, страшное в опытных руках.

Он подобрался сзади к охраннику, решив, в случае чего, просто стукнуть того по затылку рукояткой закрытого ножа, отключить на короткое время, пока удастся уйти. Рог уже и руку потянул из кармана, оглядываясь, нет ли посторонних — грузчики возле «Газели» колготились, дружно вытаскивая из закрытого кузова что-то крупное, им было не до него. И когда уже приготовился стукнуть его легонько, чтоб только не орал, со стороны ворот в склад вошел тот самый генерал в прокурорской форме, который приезжал к Султанову, хозяину забегаловки на Усачевке. Только сейчас он был не в форме, а в обычной куртке. Вспомнил мгновенно, что и машина, на которой приезжали он и еще двое вместе с бабой, была этой самой. Наблюдал же за ней и у кабака, а у потом — у ментовки, куда потом и увезли Султанова.

Они увидели друг друга одновременно, и оба поняли, что узнали каждый своего врага. Одним прыжком, выхватив нож и со щелчком выбрасывая лезвие, Рог достиг ничего не успевшего понять охранника и приставил тому нож к животу. Выругавшись, он дал понять Турецкому, что не помедлит ни секунды и всадит в пузо, если «следак» только шевельнется.

Турецкий кивнул молча и быстро глянул в сторону, сбоку от Рогова. И тот дернул головой по направлению его взгляда, ожидая сзади опасность. Но в этот момент Турецкий тоже прыгнул и, приземляясь руками на бетонный пол, обеими ногами ударил в край стола. Стол опрокинулся на охранника, повалив того вместе со стулом, но Рогов успел-таки отскочить в сторону. И, в свою теперь очередь, кинулся на Турецкого, который только поднимался с пола. Он тоже обеими ногами повалил его, а затем, закрепляя свой успех, сильно ударил между лопатками тыльной стороной рукоятки. Турецкий ткнулся носом в пол. А Рогов добавил еще пару раз, — убивать этого «следака», да еще и генерала, в его планы вовсе не входило.

В поисках оружия он быстро, как на лагерном шмоне, «обстучал» его карманы: в одном звякнули ключи от машины. Вот оно, то, что и требовалось!

Выхватив ключи, Рог, не оглядываясь больше, кинулся к синей машине. Один приехал! Это ж надо такую удачу?! Есть Бог!

Оказалось, что он ошибся: прямо перед его носом остановился микроавтобус с милицейской синей полосой по борту, и из него выскочили трое ментов, которые выхватили пистолеты и направили на Рогова. Тот попятился, менты наступали.

«О! — обрадовался Рог. — И „следак“ с ними! Тот самый, что, выполняя указания Вахтанга, сперва посадил, а теперь, видно, выпустил Плетнева! Суки они все продажные, но стрелять не будут! Темновато стало уже в складе, могут в невиновных попасть. Живьем хотят взять, чуют, наверное, что сила на их стороне… Нет, врешь, не возьмешь!»

Резко пригнувшись, он прыгнул на еще лежащего, но уже пытающегося приподняться Турецкого и, схватив его голову, задрал ее, приставив нож к горлу.

Наступающие замерли. Стрелять было невозможно, да и никто не дал бы им такой команды. А Никишин попросту растерялся. В подобной ситуации бывать еще не приходилось. Нож — у горла прокурорского генерала! Да если, не дай бог, что-то случится с этим прокурором, уж точно головы не сносить!..

А Рог уже быстро командовал, ощутив свою силу:

— Оружие — на землю!

Менты взглянули на Никишина — тот медленно положил свой пистолет на бетонный пол. Следом то же самое проделали и менты.

— Отойти в сторону! — раздалась следующая команда, и они уже послушно отошли в сторону открытой двери холодильного помещения.

«Молодцы! — ухмыльнулся про себя Рог. — Сами напросились!» Крикнул охраннику, который робко застыл у опрокинутого еще стола:

— Все — в помещение!

Менты опять-таки, как сомнамбулы, двинулись к двери и вошли в помещение.

— Дверь закрой! Замок навесь!

И теперь уже охранник выполнил команду. А Рог отпустил волосы Турецкого и стукнул его по затылку, снова вернув на пол. Поднимаясь, сказал:

— Еще раз увижу, хана тебе!..

На бегу «вякнув» сигнализацией, Рог распахнул дверцу синего автомобиля и прыгнул за руль. Секунда — и машина задом быстро отъехала между рядами других автомобилей к улице, лихо развернулась и помчалась прочь от склада. Пока «следак» придет в себя, сам он уже будет лететь по Дмитровскому шоссе, а там… ищи-свищи…

Боль между лопатками и на затылке сильно саднила, но Турецкий сумел пересилить ее и подняться. Увидел испуганную, потную физиономию толстого охранника, который жался к стенке холодильника.

— Он… он ножом мне угрожал… — пролепетал тот, будто Турецкий этого не видел. Или не слышал, как тот же охранник закрыл за Никишиным и его помощниками дверь холодильника. И смех и грех, даже и не подумал их освобождать, сели — пусть посидят!

А сам подумал о том, как ловок, однако, оказался этот убийца. Ничего ж не стоило ему чиркнуть по горлу проклятого «следака». Не сделал — значит, не хотел брать на себя лишнюю кровь… Может, это и на Ваську тоже распространится?.. Он отмахнулся от охранника и, подхватив с пола один из пистолетов, покачиваясь, побежал к своему автомобилю. Но увидел его, уже взявшего старт, на соседнем, через два газона, Соболевском проезде.

Бессильно оглянувшись, он увидел продолжавших свою работу азиатов, которые и не собирались обращать внимания на происходящие тут разборки. Что ж, тоже — позиция. Они уже вытащили тяжелый рулон чего-то, завернутый в холстину, может, ковры, единственное их национальное достояние? Но собственная шутка самому показалась неуместной, а вот их «Газель» — очень даже уместной, она могла без труда развернуться в обратном направлении. А вот милицейский микроавтобус стоял неудобно, долго разворачивать. И решение пришло сразу.

Турецкий обежал ее перед радиатором, быстро забрался за руль, увидел ключи в замке зажигания и, даже не закрывая дверь, включил двигатель и резко нажал на газ. Машина сорвалась с места чуть ли не прыжком. Тут же, ловко развернувшись на нешироком пятачке, Турецкий, не обращая внимания на крики «оранжевых жилетов», помчался вдогонку за синим «пежо», которого увидел уже на повороте к Михалковской улице. Пошел направо, в сторону Большой Академической, а в конце наверняка свернет на нее, уже в сторону Дмитровского шоссе. Там же у него где-то нора? Там же, вероятно, и надо искать Ваську. Подумал: «Черт возьми, как же этот прохвост Никишин здесь оказался? Кто-то у него, видно, хорошо стучит…»

На ходу, не снижая скорости, превышая все ограничения, Турецкий достал из кармана мобильник. Вызвал Меркулова.

— Костя, срочно свяжись с патрульными. Преступник уходит в сторону Дмитровского шоссе и, скорей всего, повернет на выезд из города. Там же у него, по слухам, дача. Пусть следят, но не останавливают, я иду по следу! Он — на синем «пежо», номер… — Турецкий продиктовал свой номер.

Положительно, Меркулов опешил:

— Да, но, Саня, каким образом?..

— Шутить будем потом! Немедленно звони! Я — на «Газели», номер не знаю, пусть не тормозят! Я — на связи! — И подумал, что для Кости здесь сейчас много непонятного, но объяснять — значило упустить время, — и продолжил гонку. Затем он вспомнил, что где-то неподалеку, в Бибиреве, сейчас на квартире Рогова работает опергруппа во главе с Петром Щеткиным, и вызвал его.

— Вы где, ребята?

— На Дмитровском, у МКАД. А ты?

— А я на «Газели» догоняю по Дмитровке свою собственную машину. Кажется, потерял, придется прибавить. Вы не пропустите только.

— Это каким же образом? — изумился Щеткин. Чтоб Саня — и зевнул пешку? Отродясь не бывало.

— Ладно, после будем обсуждать проколы в оперативке. Он движется на моей машине. Важно проследить куда? И не тормозите его.

— Хорошо, смотрим в десять глаз. Ждем.

— Ждите и — за ним, только осторожно, Ваську он, судя по всему, там, на даче, и спрятал.

«Хорошая машина — „пежо“, — думал между тем Турецкий, опасно лавируя в потоке машин и уповая лишь на то, что никто на дороге не захочет связываться с его грузовиком. Лишь бы гаишники не тормознули. — Но вот совершенно зря не послушался Колю Щербака, который предлагал поставить на замок зажигания блокатор. Украли, увели — а ты нажал на кнопочку, и мотор заглох. Вот бы пригодилось сейчас, и чего не согласился? „Кнопочку“ таскать отдельно от ключей не хотел?.. Правильно говорят: дураков надо учить…»

* * *

Когда страшный дядька, который разговаривал с призраком Вовки своего, уехал, Васька стал думать, что ему делать. Руки-ноги были крепко стянуты веревками. Но хорошо только то, что этот бандит, — Васька точно уже знал, в чьи руки он попал, — связал руки не сзади, а спереди, появилась возможность как-то еще ими пользоваться. Детдом научил ловкости, и его прошлых «уроков» он никак не мог забыть.

Вот и сейчас, когда смолк звук автомобиля вдали, стал оглядываться в поисках какого-нибудь предмета, способного помочь ему разрезать веревку на руках. За ноги он потом уже не беспокоился. А что касается окошка в кладовке, то до него можно добраться, если поставить несколько ящиков друг на друга. Опять же, самое важное — чтобы плечи, если протискиваться сперва одним, а потом другим, пролезли в узкое оконце. За свою голову Васька почему-то не беспокоился, уже в прошлый раз успел прикинуть, когда отковыривал гвоздики, которые держали стекло. Если б оно не разбилось, а бандит, хоть и пьяный, не услышал звона, мог бы успеть сбежать. Правда, куда бежать отсюда, Васька не знал, считал, что важнее всего оказаться на свободе, а там… Там уже нетрудно разобраться, в какую сторону податься. А потом он был уверен, что его уже ищут, и если побежать по дороге, то обязательно навстречу примчится подмога.

Короче говоря, пока надо выбраться отсюда. А чтобы выбраться, необходимо разрезать веревки. Но чем? И тут Ваську осенило: так вон же, на полу, валяются осколки оконного стекла, которое так подвело его во время прошлого сидения в кладовке под замком.

Мальчик изогнулся в тесноте, между мешками и ящиками, и попытался связанными руками достать хотя бы один из осколков. Но не дотянулся. Надо было для этого встать на ноги и сдвинуть два ящика, наверное, из-под фруктов, стоявших один на другом. Подняться удалось, но прыгнуть не получилось — тесно. И тогда Васька нырнул рыбкой, вытянув руки и не боясь ушибиться. И это удалось.

Теперь в его пальцах было сколько угодно острых осколков, только бы не порезаться. Руки освобождать было очень неудобно, ноги — легче. И он решил прибегнуть к хорошему способу. Сначала освободить ноги, а потом ими и связанными руками разбросать ящики и воткнуть в щель двери осколок. И уже им, острым, словно нож, попытаться разрезать путы на руках. В кино видел, как освобождались таким образом связанные хорошие парни, попавшие в руки преступников. Отчего же не последовать их опыту?

С ногами получилось, но пришлось долго возиться и сменить три осколка, поскольку они ломались в руках, а маленькими резать было неудобно. И трудно. Однако ноги он освободил и встал, распихивая в стороны ящики.

Для рук выбрал самый крупный осколок и затолкал его в дверную щель. И началось. Осколок несколько раз вываливался из щели и норовил разбиться на мелкие осколки. Но Васька подставлял к двери сомкнутые колени, и стекло падало на них, а он его брал и снова с трудом заталкивал в щель. И резал, резал. Задал руками острый угол стекла, порезался, но терпел, хотя кровь тихо сочилась.

«Боевые раны, — размышлял за делом он, — как у папы и у дяди Саши…» Он видел, когда мужчины раздевались, собираясь спать. Сильные шрамы, — которые от ножа, а которые от пули, разбираться научился. А это, у него, разве раны? Так, пустяки, главное, чтоб руки освободились, тогда можно будет носовой платок разорвать пополам и перевязать, помогая зубами. Тоже детдомовская практика: по каждой царапине ведь к воспитательнице не бегали. Сами делали как надо: поплевать на ранку и приложить листок подорожника. Только сначала об штаны его вытереть, чтобы пыли не было…

Между тем на улице стало темнеть. Это означало, что наверняка скоро должен возвратиться бандит и надо спешить.

Но почему не едет подмога? Где дядя Саша, в котором был абсолютно уверен Васька? Почему папы до сих пор нет? Он знал, что его арестовали, но должны уже выпустить, тетя Ира об этом уверенно говорила с мужем. А если его уже выпустили, то где он находится?

Конечно, кричать: «Папа, дядя Саша, я здесь!» — глупо и по-детски, а Васька малолеткой себя не считал. И, тем не менее, надо было как-то выходить из положения. Ну, выберется он, вон, уже волокна расходиться при натуге стали, осталось немного еще. Вылезет он, даже и не сомневался, а дальше — куда бежать? Он же в мешке ехал и, куда его привез бандит, не знал, ничего не видел. Только понял, что дом — деревенский, значит, не в Москве они находились, скорее всего. Да и ехали, опять же, долго…

Наконец последние нити веревки при натяжении лопнули! Васька, ничего не боясь, вскинул кулак и закричал: «Йес!» Совсем, как в кино. Ну, а теперь — окошко. Ящик на ящик и — полезли!..

Зря расхвастался перед самим собой. Тесное окно, но с великим трудом сумел-таки протиснуть голову, одну руку и плечо. А второе плечо никак не хотело проходить. Уж и так, и этак старался Васька — не получалось. Охватило отчаянье! Свобода так близко, а ничего не поделаешь. Неужели так вот и застрянет, и будет висеть, высунувшись из окна? А когда вернется бандит, он первым делом его увидит, и побег снова сорвется. Что делать?

Вспомнил! Ну конечно, когда они бежали из тюрьму, где их заперли, эти хорошие парни сначала разделись и выбросили свою одежду в окно, чтоб она не тормозила движение и они смогли бы потом одеться! Как же он-то забыл?!

С огромным трудом, едва не ободрав уши, Васька протиснулся обратно в кладовку и стал раздеваться, оставшись только в трусиках и носках. Как в кино, он всю свою одежду завязал в узел рубашкой и выбросил в окно вместе с ботинками.

Еще вспомнил, как кто-то говорил, что нужно тело смазать маслом — сливочным или подсолнечным, тогда вообще проскользнуть можно. Но ни того ни другого масла у него не было, оставалось надеяться, что без одежды он сможет пролезть и не сильно при этом ободраться о торчащие гвоздики, которые, как ни старался, вытащить не смог, но погнул, чтобы не царапались. И решил, что надо приступать.

Оказалось, хорошие парни были правы: без одежды выбираться стало легче. Не прошло, как говорится, и часа, как Ваське удалось уже по пояс высунуться из окна. Оставалось совсем немного: каким-то образом выпасть из окна, но не разбить себе при этом голову — все же высоковато было. Но он и тут нашел выход. Перевернулся и уцепился обеими руками за раму окошка, после чего начал вытаскивать ноги. Наконец, он повис на руках, зажмурился и отпустил раму. Упал довольно сильно, потому что не знал, как надо правильно приземляться в таких случаях. Ударился коленкой. Но ощущение свободы было настолько сильным, что он забыл о боли, правда, когда потянулся за одеждой и стал одеваться, понял, что нога все-таки болит и наступать на нее непросто.

Вдали послышался шум автомобильного мотора. Васька хотел уже бежать навстречу, но что-то его остановило. И он не навстречу побежал, а, на всякий случай, в сторону навеса возле сарая, где, как он увидел, были сложены наколотые дрова. Вот там и надо спрятаться, чтобы выяснить, кто едет. А вдруг это бандит возвращается?

Он кинулся к сараю, а там забрался наверх поленницы и затаился, выглядывая через щели на дорогу. И, наконец, увидел и тут же заорал от радости. Приближалась машина дяди Саши. Васька на заднице, обрушивая дрова, съехал на землю. Выскочил из сарая и с победным воплем кинулся навстречу дяде Саше.

Но машина вдруг остановилась, и из нее выскочил… бандит. Мальчик так растерялся, что застыл на месте, не в силах произнести ни слова. Вся его радость мгновенно улетучилась. Он не мог осознать, что произошло? Почему у бандита дяди Сашина машина?! Что произошло? И, пока он разбирался со своими мыслями, а потом с визгом кинулся в сторону, уже опоздал: бандит успел схватить его за рубашку. И дернул к себе с такой силой, что Васька растянулся на земле.

Рогов смотрел и со злостью, и с некоторой долей восхищения на волчонка, который не только развязался, но и сумел выбраться из своей «тюряги», надо же! Он смотрел на Ваську, распростертого у его ног, и думал, что, хотя и обещал посылать мальчишку его папаше по кускам, все-таки, наверное, не станет этого делать. Черт его… славный парнишка. Почти как его Вовка. Тоже ведь чертенком рос. Да где он теперь?

Он нарочно «заводил» себя, чувствуя, что не достанет сил убивать этого пацана. Он-то виноват, что ли, что его папаша с ментами связался? Но с Плетневым ему уже было понятно, а эти, ну надо же, выпустили его из «крытки»! И что теперь делать?

Посмотрел на машину «следака» — хорошая, послушная, но на дороге ее держать нельзя, обратят внимание. И этого паренька тоже отпускать нельзя, в любом случае. Имея его под рукой, он может свои условия диктовать, а так… Что?

Рог ухватил Ваську за шиворот и волоком потащил его обратно в дом. Открыл кладовку, увидел короткие концы распиленной веревки, хмыкнул: находчивый, однако. Бросил Ваську на старое место и снова продел в петли дужку навесного замка. Пошел на улицу, чтобы завести машину во двор, под навес, там не видно. Пошел к ней, размышляя, что дальше делать?

Но почему Вахтанг отказал ему в помощи и распорядился выпустить мента? А может, он стучит ментовке? Оттого и живет припеваючи, что они его нарочно не трогают? Любопытно, что скажут на зоне, когда узнают? Рогов решил сегодня же «нацарапать» очередную «маляву» в Мордовию, где верный человек передаст ее за колючку. И отошлет ответ, полученный от «законников». А в общем Рогов понимал и раньше, что авторитетам из «апельсинов» верить нельзя. И вот — лучшее доказательство тому. Ну погоди, Вахтанг. Рогов обозлился, казалось, на весь белый свет. Никакая месть у него не получалась…

Услышав шум мотора, метнулся обратно в дом и из-за приоткрытой двери стал смотреть на дорогу. Увидел приближающуюся «Газель», решил, что это посторонняя машина и не имеет к нему отношения. Он уже хотел снова выйти, чтобы убрать синюю с дороги, но дернулся и чуть не застонал от ярости: из машины выбирался «следак». Вот же гад! Ну, теперь все! Он же предупреждал «следака», а тот не послушался, ну и пусть теперь пеняет на себя!

Рогов открыл дверь пустого шкафа и вошел туда, раскрыв нож и притянув к себе дверцу не до конца, чтобы видеть, как тот войдет. Малец, естественно, заорет, «следак» станет открывать дверь, тут его и…

Турецкий, выбравшись из грузовичка, осмотрелся, подошел к своей машине, посмотрел, все ли в порядке, но ключей не обнаружил: Рог их вынул. Понятно, вот сарай с навесом, там хорошо машину прятать. Что в сарае? Осторожно заглянул, увидев дрова, шепотом позвал:

— Вася, ты тут?

Молчание. Значит, в доме его спрятал. И сам там же. Турецкий, тихо ступая, прошел вдоль стены дома, благо окон в ней не было. А вот по фасаду — два окна. Заметил маленькое оконце в стене, вроде банного. Или — кладовка. Тоже остановился и тихо позвал:

— Вася, ты где?

— Дядя Саша! — заорал тот истошным голосом. — Он меня в кладовке запер. Я выбрался, пока тебя не было, а он — опять! Я тут!

«Ну, что за дурачок, Господи!»

— Тут я, тут! — продолжал орать Васька. — В доме кладовка, а я здесь!

Турецкий безнадежно вздохнул, достал пистолет из кармана и передернул затвор. Потом, нагнувшись под окнами, постарался проскользнуть к входной двери, которая была плотно закрыта. Подумал, что вряд ли на щеколду. Взялся за ручку, поднял пистолет, чтобы при нужде стрелять сразу. Рывком открыл дверь и выставил перед собой пистолет. Так же осторожно заглянул с боков в комнату, полагая, что Рогов затаился у стены, приготовившись к нападению. Но его и у стены не было. Из мебели, где можно было спрятаться, здесь был только шкаф. Дверца чуть приоткрыта. Так вот где ты, вражина!

Турецкий сделал скользящий шаг в комнату, огляделся, не опуская пистолета от шкафа. Наконец, увидел справа от себя дверь в кладовку с висячим, незакрытым замком в петлях. Переложив пистолет в левую руку, правой стал вынимать замок. Дверь тут же распахнулась под Васькиным напором. Он выскочил в комнату и кинулся на шею Турецкому, крича:

— Дядь Саша, ну чего ты так долго ехал? А где папа? Чего он делает? А ты уже поймал бандита?..

Турецкий с трудом отцепил его руки со своей шеи и, понимая, что перед ним все-таки радующийся своему спасению ребенок, а не взрослый, которого можно было бы послать так далеко, что тот вряд ли бы потом вернулся.

— Спокойно, — почти сквозь зубы, сказал он, — быстро уходи отсюда, беги в мою машину, сядь там и опусти все кнопки дверей.

— Но, дядь Саш!..

— Пошел! Бегом! — едва сдерживая себя, рявкнул все же на него Турецкий, и Васька обиделся: он, оказывается, не собирался уходить, пока не выяснит все, что касалось его похищения. И решил поучаствовать в задержании преступника вместе с дядей Сашей — это ж так интересно!

— Ну, дядь Саш… — заскулил он. И тогда Турецкий сделал то, чего не должен был бы делать взрослый человек: он схватил Ваську за шиворот и в буквальном смысле вытолкнул его за дверь. Нет, он еще обижается! — Марш в машину! — крикнул вдогонку.

Васька медленно побрел, недовольный своим освобождением. Разве он об этом думал? Ему торжества хотелось, а тут его, прямо как тот бандит, словно котенка. Да еще кто! Дядя Саша, которого он так уважал… А почему папа не приехал? Вот он бы понял, какую радость испытывает его сын, и не стал бы орать…

Он стоял рядом с крыльцом, не собираясь уходить и садиться в машину. Упрямство было сильной стороной его характера, с которым, с большими трудами, кое-как еще могла бороться Ирина, супруга Турецкого, а самому Александру Борисовичу стать воспитателем этого парня не светило. Да и не взялся бы ни за что… Турецкий поднял пистолет и четко сказал:

— Рогов, выходи из шкафа!.. Делаю предупредительный, следующий будет в дверцу. — И выстрелил в потолок. И тут же не увидел, а почувствовал, как с улицы в дом ворвался Васька с криком:

— Дядя Саша! Что случилось?

— Уйди! — уже теряя всякое терпение, прорычал Турецкий. — Я тебе что приказал? Марш отсюда!

— Ну, дядь Саш! — простонал Васька и, выйдя из дома, медленно стал удаляться. Но не к машине, а просто в сторонку. Он решил, что дядя Саша нарочно злится на него, хотя он ни в чем не виноват, а раз так, то он сегодня же пожалуется на него тете Ире. Пусть она его отругает. О последствиях своего «стукачества» Васька и думать не думал. Он считал себя абсолютно правым во всем.

— Рогов, на выход! — едва сдерживая себя, чтобы не пальнуть в шкаф, голосом тюремного контролера зловеще произнес Турецкий. — Руки в гору! — Подумал: «Не хочешь по-нашему, пусть будет по-вашему».

Дверца заскрипела, и из шкафа вышел Рогов, держа кулаки около головы. Смотрел он в пол.

— Брось нож! Подальше!

Рогов отбросил нож, зажатый в кулаке.

— Мордой к стене! — приказал Турецкий, и тот послушно повернулся к нему спиной. — Руки за голову! — он увидел, что Рогов опустил руки.

Александр Борисович, понимая, что комедия заканчивается, решил надеть на преступника наручники, которые захватил с собой еще утром. Он достал их из заднего кармана брюк, — как их не обнаружил Рогов, уму непостижимо! Ключи от машины нашел, а столько железа пропустил. Кстати, ключи!

— Ключи от машины брось на пол! Одной рукой!

Рогов достал из кармана куртки ключи и швырнул туда, где уже лежал нож.

Вот теперь — в самый раз, — решил Турецкий и, держа пистолет в левой руке, приставил его к шее Рогова, а на одну его руку накинул браслет наручников, чтобы второй подтянуть к другой руке. И тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Рогов почти неуловимым движением выскользнул из-под ствола пистолета и коротким ударом свободной руки выбил его из пальцев Турецкого, а сам, тут же сбив его с ног, кинулся к дверям.

Александр Борисович, видя, что тот уже в дверях, прыгнул за пистолетом, схватил его и, проклиная себя за неосторожность, за преждевременную успокоенность, ринулся за ним, крича:

— Рогов! Стоять, стреляю! — И услышал, еще не видя ничего, как заверещал Васька, будто кролик, которого схватил волк.

Что теперь: стреляю?! Прикрываясь Васькой, который брыкался и орал в голос сплошное «а-а-а», Рогов бежал к сараю с дровами и не думал останавливаться, зная, что рисковать пацаном и стрелять Турецкий ни за что не решится.

Стрелять действительно было невозможно, упрямый Васька оказался надежной защитой бандита. И Турецкий бросился следом. Он ворвался в сарай буквально по пятам Рогова, но тот, обернувшись, вдруг швырнул Ваську прямо в Турецкого. Александр Борисович одной рукой поймал его, развернувшись, толкнул его от себя подальше, за дверь, и почувствовал сильнейший удар по голове. Падая, он успел произвести несколько выстрелов подряд. И сознание на короткое время отключилось.

Но, придя в себя, — вот же башка, битая-перебитая, а все еще варит! — он поднял голову, понял, что лежит на земле, а напротив него корчится и стонет бандит: значит, попал-таки.

За дверью выл Васька. От боли, от обиды — черт знает от чего…

Александр Борисович прижал ладонь к темени, не замечая, что по его щеке течет что-то теплое и безумно кружится голова. Подташнивает. Отстраненно подумал, что подташнивать-то не с чего, почти не ел ничего с утра.

Сквозь туман перед глазами увидел сидящего на земле Ваську, который тер физиономию обеими руками и рыдал навзрыд.

— Ну, чего ты? — стараясь убрать из голоса строгость, спросил Турецкий. — Теперь наконец сообразил, что ты натворил?

— Я… я… — всхлипывая, выговаривал мальчишка, — хотел, как лучше…

— Слушаться надо, а не хотеть! Вот и будет лучше… Да что такое? — Турецкий отнял ладонь от головы и увидел, что вся она красная от крови. — Этого мне еще не хватало… — прошептал с ненавистью, безадресно. — Василий! Достань из моего кармана платок! Не хочу брюки кровью пачкать… И немедленно прекрати свой рев!

Васька встал и робко подошел к дяде Саше. Увидел кровь, стекающую по его щеке, и испугался, глаза его расширились.

— Дядя Саша…

— Ты слышал, что я сказал?!

— Да, сейчас, — он неловко залез в брючный карман и, сторонясь, наверное, от капающей крови, несмело подал скомканный носовой платок.

— Господи, и это еще… — пробормотал Турецкий. Он сунул пистолет в карман, взял платок и прижал его к голове сверху. Хоть что-то…

Но теперь надо ждать кого-нибудь, кто приедет… Сам вести машину он не мог, разумеется, голова кружилась. Но как же он пропустил такой удар?! «Ах, ну да, Васька же! Кругом этот Васька! Один Васька!», — повторял про себя с раздражением, забыв, что только что готов был за него под нож преступника идти. Вот так бывает в жизни…

От дороги послышался сигнал милицейской сирены. Ну, слава богу… Александр Борисович поднял голову и увидел, как к дому бегут вооруженные «ребятки» в бронежилетах.

— Все нормально, здесь мы! — негромко сказал Турецкий, и бойцы разом повернулись к нему, после чего опустили автоматы. А от микроавтобуса уже бежал Петя Щеткин.

— Что с тобой, Саша? — встревоженно крикнул он.

— Полено упало, — попытался улыбнуться Турецкий. — Бандит там, — он указал на сарай, — пришлось стрелять.

— А откуда у тебя оружие? — ничего не понял Петр.

— На складе взял, на Коптевском рынке. Там этот бандит запросто разоружил троих милицейских во главе с Никишиным и запер их в холодильнике. Узнать бы, выпустили или все еще мерзнут? А пистолет я с пола подобрал. Не знаю, почему этот не забрал с собой оружие? Четыре пистолета валялись. На, возьми, мне он не нужен. Понадобится вам, когда станете пули идентифицировать. Я его ранил. Корчится он там, стонет. Васькой прикрывался, мог бы и задушить запросто… дурака. А все потому, что этот неслух не умеет и не желает слушаться старших! Вот отцу скажу, и тот его выпорет. Ремнем!

Васька опять заревел, и Турецкому стало его жалко.

— Перестань, живой ведь!

— А… а тебя… — размазывал слезы по щекам Васька.

— Слушаться надо было, — назидательно произнес Щеткин, — и не был бы дядя Саша ранен. Что с головой?

— Я ж говорю, полено скользнуло. А может, и не скользнуло, крови больно много. Я отключился даже.

— Сейчас, — кивнул Петр и крикнул: — Шевчук! С чемоданчиком сюда, живо! Посмотри, что тут!

Подбежал один из «собровцев», принес медицинский чемоданчик, который брали с собой специально при проведении операции, когда возможна стрельба. Он посмотрел на Турецкого и быстро раскрыл чемоданчик.

— Давай, приступай, — приказал Петр.

Через несколько минут рана на голове Турецкого была продезинфицирована и забинтована. Череп не пострадал, но кожный покров — определенно и основательно, скользящий удар поленом сорвал кожу. Хорошо, хоть щепок не осталось в ране, — Шевчук внимательно проверил.

— Проверьтесь, Александр Борисович, у вашего врача, — сказал он, — как бы сотрясения мозга не было. Качает? Кружится голова?

— Лысина будет? — безнадежным тоном спросил Александр Борисович, не обращая внимания на предостережение, и столпившиеся бойцы рассмеялись: кто о чем, а вшивый, как говорится, о бане. — А с этим что, жив?

Шевчук оказал и бандиту первую помощь.

— Рана одна, в правую сторону груди, на уровне седьмого ребра, — сказал он. — жить будет, но не скоро.

Ну, это такие остроты у них…

От дороги послышался автомобильный сигнал.

— А это еще кто, Господи? — простонал Турецкий, а Васька, завопив: «Папа!» — бросился к новой машине. А ему навстречу бежал Плетнев. За ним важно шествовал Меркулов.

— Ну что, — спросил он солидно, как об очевидном, — погоня закончилась наконец? А где Рогов?

— Вон лежит, — Турецкий кивнул в сторону бандита, которого перевязывал Шевчук, и тут же поморщился от боли.

— А с тобой что? — удивленно спросил Костя.

— Поцелуй, — ответил Александр Борисович.

— А почему? — не переставал удивляться Меркулов.

— У Васеньки вашего спросите, — довольно грубо ответил Турецкий.

Но Васька взахлеб повествовал отцу о том, какой настоящий бой здесь разгорелся, как отчаянно дрался бандит, а дядя Саша стрелял в него, и он, Вася, помогал дяде Саше победить его. Одним словом, «города сдают солдаты, генералы их берут».

— Саша! — Плетнев оторвал от себя сына и сунулся к Турецкому, а Васька восторженно закричал:

— Дядя Саша, я рассказал папе! — понятное дело, грозу от себя отводил.

Но Турецкому было не до церемоний.

— Умоляю, заберите его от меня! — и таким молящим тоном сказал, что Плетнев немедленно цыкнул на сына, и тот вмиг замолк. Значит, еще не конченный пацан, криво усмехнулся Александр Борисович. — Петя, — обратился он к Щеткину, — там, в доме, орудие убийства — нож и ключи от моей машины. Будь другом, попроси кого-нибудь принести. Нож — к эксперту, им, по всей вероятности, и были убиты братаны Акимовы. И еще, Петь, я сам, к сожалению, не доеду до дома. Может, кто-нибудь из твоих? Или ты? В честь завершения операции, а?

Щеткин засмеялся:

— Довезу, какой разговор.

А у Плетнева были, видно, свои проблемы.

— Саш, ты не знаешь, где Мила?

Вот только этого еще и не хватало Турецкому для полноты картины. Даже смеяться над собой расхотелось.

— А ты спроси у Ирки, она тебе наверняка скажет… Ну, почему я должен знать, что с Милой, если я дома не был? — обратился он к Щеткину, а тот пожал плечами и рассмеялся. — Тебе смешно, — Турецкий поморщился, — а мне грустно. Поедем, Петя? Ну их всех! Костя, Плетневы с тобой, я надеюсь?

— Нет, зачем же, я — обратно на службу. Что ж, операция завершилась, поздравляю вас. Я поехал, — и Меркулов ушел к своей машине.

— Ну тогда, Петь, не надо, спасибо, пусть Антон ведет машину.

А Плетнев дозвонился до Ирины.

— Ира, где Мила, не знаешь? Она объявлялась?

— Объявлялась, — сухо ответила Ирина.

— У нее все нормально?

— Ага. Поезд без чего-то десять. Новороссийский. Известный поезд, — с сарказмом заговорила Ирина. Это она намекала на то, что этим поездом умчался в неизвестное Александр Борисович, приревновавший ее к Плетневу. И им же позже уехал Антон на поиски Саши. И ведь нашел в Новороссийске. — Чем вы занимаетесь? Где Василий?

— Да здесь, все в порядке, Саша его освободил. Его ранило…

— Как?! — закричала Ирина. — Опять?! Да что ж это такое?

— Дай, — сказал Турецкий и забрал у Антона трубку. — Ира, все нормально, поленом задело. Мы едем домой… На, решай свои дела, — вернул он трубку Плетневу.

— Ира, так что случилось, — встревожился Плетнев, — она в командировку? А говорила…

— Слушай, Плетнев, — неприязненно ответила Ирина, — ты же сам выгнал ее по-хамски! Велел уезжать домой, сказал, что ваши отношения были ошибкой! Или она выдумывает? Не знаю, но мне кажется, Плетнев, что она послала тебя к черту, и правильно сделала.

— Кто, я велел? — ошарашенно спросил Антон. — Ну, может, сгоряча, ее же спасать надо было! Этот бандит угрожал располосовать ее на части!.. И что ж мне теперь?

— Знаешь, Плетнев, иногда лучше свое самолюбие засунуть в собственную задницу… — заметил Турецкий, слышавший весь разговор.

— Пап, — жалобно затянул Васька, — ну зачем ты Милу? Она хорошая…

— Да? — растерянно спросил Антон и уставился на Турецкого. — Саш, — Васькиным тоном заговорил он, — может, тебя Константин Дмитрич подвезет? Или Петины парни? А мы бы с Васькой махнули на Курский вокзал, может, еще успеем?

— На ключи… — Турецкий безнадежно отмахнулся. — Петь, довезете глубоко раненного?

— Да конечно, Александр Борисович, — отозвался Шевчук. — Только немного придется подождать, «скорая» подъедет…

— Так его же надо в тюремный лазарет! Вы что, парни? Из обычного он сбежит. Я думаю, пусть Никишин и напишет постановление о задержании Рогова и отправке его в тюремный лазарет. Интересно посмотреть, как будет выглядеть при этом младший советник юстиции.

— А мы и посмотрим, — многозначительно ответил Щеткин и засмеялся: — Ну, ты и язва, Сашка!

Глава одиннадцатая Вахтанг

Мила с сумкой за плечами медленно брела по перрону. До отхода новороссийского поезда было еще достаточно времени, но в зале ожидания не сиделось, не стоялось и не ходилось. Словно навалилась тоска, и девушка себе места не находила. Следила, и как только подали состав, отправилась к своему вагону. Далеко, в первой пятерке.

Проводницы еще не было, и Мила прислонилась к фонарному столбу. Отвратительное настроение: словно она стремилась сделать доброе дело, а ее незаслуженно оскорбили. Хотя почему «словно»? Так оно и случилось на самом деле. Что и особенно обидно. Можно подумать, это она упустила Ваську! Но так прозвучало у Плетнева…

Появилась проводница, стала протирать поручни, посмотрела на Милу, усмехнулась:

— Что, девонька, аль обидел кто?

Мила кивнула, даже и не вдумываясь в смысл вопроса.

— Ничего, это бывает, — проводница вздохнула и заняла свой пост возле дверей, — да обида, как летний дождик, раз — и нет его… Перемелется.

— Конечно.

— До конца?

— Угу. Родители.

— А здесь чего?

— Работа.

— Да, — закивала проводница, — везде одно и то же, никуда не уехать… Одна, что ль?

— Получается, одна.

Проводница снова мелко закивала, развела руками и принялась проверять билеты у подходящих к вагону пассажиров.

До отхода оставалось минут пять, сейчас должны объявить по радио. А Мила все медлила, будто ожидала какого-то чуда, но его не было. «И не будет» — это она уже сказала самой себе думала мысленно, а получилось вслух. И проводница обернулась к ней:

— Чего сказала-то? — Мила молчала, не понимая вопроса. — Ну давай, заходи, скоро тронемся, пять минут осталось. Или ждешь кого?

— Никого не жду, — вздохнула Мила и подала свой билет и паспорт — для проверки.

— Третье купе, заходи.

Но в купе целовалась парочка. Миле стало так тошно, что она даже и рюкзака с плеч снимать не стала, посмотрела на молодых и вышла в тамбур. Подумала: молодые! Можно подумать, сама старуха! Вот вам всем! Не дождетесь…

Диктор по радио объявила об отходе поезда и попросила провожающих покинуть вагоны. Парочка рассталась, наконец. Уезжал молодой человек, девушка его провожала. Он выскочил с ней на перрон, прижал к себе. Но проводница потребовала, чтобы он вошел в вагон.

— Все! Через две минуты отправляемся!

Парень вошел, но загородил собой проем. Проводница, входя следом, потеснила его. И тут по вокзальному радио зазвучало объявление:

— Внимание!.. Пассажирка Слонютина, вас ожидают у справочного… Пассажирка…

Мила слушала и ничего не понимала, словно оглохла. Но оттуда, из радиорубки, донеслись непонятные, спорящие голоса, а потом мужской голос прокричал:

— Мила! Не уезжай, я тебя прошу!

Проводница обернулась к Миле.

— Слышь, девонька! Оглохла, что ль? Это ж ты и есть Слонютина, я ж в билете и в паспорте твоем прочитала! Ну, чего молчишь? Он, что ли?

— Кто? — не поняла Мила, она в самом деле никак не могла «врубиться».

А тут снова зазвучал голос Антона:

— Милка! Я тебя люблю! Не уезжай, пожалуйста!.. Чего не так? Чего не так? Все так! — это он спорил с дикторшей.

До Милы наконец дошло, и она уставилась на проводницу, словно спрашивая, что делать? А та пожала плечами и ответила на незаданный вопрос:

— А я почем знаю? Это ж — тебе! Ну, Москва! Ну, дожили! Уже и в любви по радио объясняются! А ты какого лешего ждешь? Иль уже все равно?

Поезд тронулся.

— Ну, решайся, девонька, а то дверь закрываю!

И Мила решительно оттолкнула парня в сторону, на что тот отреагировал своеобразно:

— Чего толкаешься-то? Стоишь — и стой!

— А пошел ты! — Мила спрыгнула на перрон и помахала поднятой ладонью проводнице. А девушка, которая провожала, продолжала бежать за вагоном, размахивая обеими руками.

Мила обернулась в сторону вокзала: перрон был пуст. Мелькнуло: зачем спрыгнула? Может, померещилось? Бывает же такое: о чем думаешь, то и слышишь…

Нет, оказывается, не ослышалась: она увидела, как из здания вокзала выскочили двое — большой и маленький, и побежали к ней, размахивая руками, как та девушка, что стояла уже на краю перрона и все махала, махала — вдогонку последнему вагону…

* * *

Филипп Агеев узнал о благополучном завершении операции с Васькой и задержанием преступника. Ему Щеткин позвонил, он же сказал, что Сашку отвезли домой с серьезной травмой головы. Поэтому тот просил передать, что в субботу в агентстве не будет, поболеет до понедельника, а там посмотрит.

Филю известие огорчило. Не только потому, что Саня пострадал, но и по другой причине. Турецкие собирались со дня на день вылететь в Париж, а оттуда — в Лондон и увезти Люсю в колледж Сорбонны, из-за чего и разгорелся сыр-бор в школе, где училась Динина дочь. Но теперь все решилось, Дина оставалась одна, и это ее имея в виду, сказал Филипп барменше Лиде, что женат. Но данное обстоятельство не смутило девушку. Возможно, она не поверила, сочтя слова необычного посетителя простым кокетством. А может быть, и на самом деле не придала предупреждению никакого значения — по принципу: хоть день, да мой!

Но насколько он будет «мой», то есть ее, Филя еще не решил, — ситуации в оперативной работе нередко бывают беспощадными, а уж о том, что просто циничными, и говорить не приходится. Это сказки для девочек — насчет абсолютно чистых рук. Ну, а что касается горячего сердца и холодной головы, тут, бесспорно, нет противоречий.

Горячее сердце Филиппа Агеева и его относительно чистые руки подсказывали холодной голове, что даже короткая связь с девушкой из «Султана» поможет прояснить некоторые важные аспекты деятельности директора ресторана. Например, отдельные мимолетные наблюдения Лиды за незначительными, с ее точки зрения, событиями, происходящими в ресторане, несведущему человеку ничего не скажут, в то время как специалист, профессионал, не только обратит на них пристальное внимание, но и сделает соответствующие серьезные выводы. Важно набрать у Лиды как можно больше таких наблюдений. А как их набирают обычно? Вот тут и есть главный вопрос, касающийся не столько горячего сердца, сколько чистых рук. По возможности, чистых. Рассматривая их как идеал, к которому следует стремиться.

Чтобы не терять времени и дать Лиде простор для ее способностей в роли невольного информатора, Филипп позвонил ей еще в первой половине дня, когда девушка наверняка уже проснулась. Ночь ведь работала, надо понимать.

Голос у нее был еще сонный. Видно, только встала.

— Привет, ты еще не завтракала?

— А-а, здравствуй, что так рано?

— Так уже обед скоро, а я хотел предложить тебе все-таки позавтракать для начала.

— Да? Интересное предложение. Может, еще и кофе в койку? — она улыбалась, это чувствовалось по интонации.

— Кофе настоящий или нечто растворимое?

— Как ты можешь этакое предлагать девушке?

— Я — не могу! Поэтому и спрашиваю. — Он заметил, что Лида не называет его по имени, хотя и знает, хмыкнула же вчера по поводу «просто фили». Хорошая реакция. И, главное, в напряженной атмосфере постоянного постороннего наблюдения — не боится, что ли? Или девичья беспечность? — Там еще возникло сомнение по поводу койки?

— Молодец, не теряешься. Пиши адрес: Новогиреево, справа по ходу, по Зеленому, одна остановка, дом восемьдесят семь, первый корпус, квартира… А койка есть.

— И ты молодец. Холодильник, поди, пустой?

— Да так…

— Ясно. Жди.

Этот Зеленый проспект, знал Филипп, пролегал параллельно шоссе Энтузиастов. Ехать туда без машины было бы непредусмотрительно, просто пить меньше. В этом смысле он не боялся за себя. Ну, а чтобы загрузить багажник необходимыми для приятного и продолжительного разговора пищевыми составляющими, много времени не потребовалось. И где-то в районе часа он подъезжал к искомому дому.

Судя по приглашению, Лида жила одна. Но было одно обстоятельство, которое все же беспокоило Филю, он решил проверить свои подозрения на месте. Поднялся со свертками, позвонил в обитую кожей дверь, и она отворилась. Странно, но Лида еще зевала, а его встретила как старого знакомого, даже в щеку чмокнула — просто, по-домашнему. Первой пошла на кухню, где Филипп поставил на табуретки два полных, звякнувших стеклом пакета. Никакой реакции, будто так и надо.

— Так я пошла ожидать кофе? — она мило улыбнулась и ушла в комнату.

Филя заглянул следом и увидел, как она сбросила халат, оставшись в одних трусиках. И легла, а увидев его взгляд, подмигнула: мол, не теряйся, парень! Филипп показал ей большой палец и ушел на кухню. Заметил, что эта однокомнатная квартирка обставлена довольно прилично, со вкусом, во всяком случае. И это стоит больших денег. Хоть она говорила, что хорошо зарабатывает, но вряд ли одного заработка хватило бы. Так кто? Вопрос интересный. Но терять время не стоит…

Он внимательно осмотрел кухню, распаковывая пакеты. Что-то поставил в полупустой холодильник. Это понятно, весь день у стойки бара, а в другие дни — есть кафе, рестораны. Зачем загружаться дома? Или холодильник этот загружают другие? Гости? Может быть, судя по той вольности, с которой Лида подмигнула ему.

Филипп быстро исследовал электрическую розетку и патрон лампы под потолком в красивом абажуре, сварил ароматный кофе, поджарил несколько тостов с ветчиной и сыром, уложил на поднос и отправился к девушке. Та лежала, мечтательно рассматривая узоры на потолке, затянутом материей. Увидев Филю, села с обнаженной, красивой, надо сказать, грудью. Не стеснялась, значит, знала наперед, что интересует мужчину.

Но Филю интересовал другой вопрос: «чисто» ли в квартире? Нет ли здесь «насекомых»? Она ведь могла и не знать…

Он поставил рядом с ней поднос и, нагнувшись к ее ушку, прошептал нежно-нежно:

— А шпионы тут, у тебя, не бывают?

Она молча, с удивлением посмотрела ему в глаза, нахмурилась и отрицательно покачала головой.

— Можно, посмотрю?

Так же молча она кивнула. А он налил ей кофе, подал, подвинул бутерброды и улыбнулся.

Для исследования электрических и телефонной розеток «профи» много времени не потребуется. Чисто. Затем последовали и осветительные приборы. Тоже чисто. Лида пила кофе, хрустела бутербродами и молча смеялась, видя его старания. Но он прижал указательный палец к губам, подставил стул и, сбросив ботинки, забрался на него. Отвинтил лампочку и… Опа! Здрассьте! Пальцем показал ей на обыкновенный «жучок», какие можно приобрести на Митинском радио-рынке в любом количестве. Вынимать его — значило «засветить» Лиду перед тем, кто его здесь ставил. Очевидно, не без цели.

У Лиды просто челюсть отпала. Филя завинтил лампочку обратно и сошел на пол. Затем, увидев, что Лида уже закусила, отставил в сторону поднос и подсел к ней, обнимая за теплые плечи. Зашептал на ушко:

— Здесь разговаривать о серьезных вещах нельзя. Смертельно опасно — для тебя, имей в виду на будущее. А вот любовью заниматься — сколько угодно. Давай все-таки сходим в ресторанчик? Или сначала? — он вопросительно уставился на нее, улыбаясь.

— Сначала, — сказала она негромко и обняла руками, потащив на себя.

— Дай хоть раздеться… — тихо засмеялся он, и Лида неохотно отпустила гостя…

А для разговора Филипп выбрал ресторан «Узбекистан», это был класс. Пока ехали, расслабленный Филипп спросил, как бы между прочим:

— Как тебе удалось так обставить жилье?

— Спонсоры, — коротко ответила она, и все стало на свои места.

— А то — не спонсора работа? — он имел в виду «жучка».

— Не думаю, наверное, кто-то с работы был. — Она, оказывается, понимала, о чем речь. — У нас же там, как в гестапо… — И слова какие знает! Филь, а там, куда мы едем, говорить можно?

— Там можно. Это азербайджанский ресторан, хоть и называется «Узбекистан». Но для нас он, как свой.

— Ах, вон что! Конкуренты?

— Если имеешь в виду меня, то нет. Я тебе честно расскажу, что мне надо знать. Но я даю тебе слово, что все сказанное будет под прочным замком и угрозы для тебя не составит.

— Наверное, поверю, — она улыбнулась. — А во что ты ценишь мою откровенность? — А это уже профессиональный разговор, девушка-то непроста…

— Не обижу, — засмеялся Филя, — но учти, что я — не миллионер.

— Идет. Да ты уже вырвал мое признание. Огромное спасибо за твой завтрак. Давно у меня не было такой радости. Особенно понравилось продолжение завтрака. Порадовал девушку.

Филя вспомнил, как она стонала, жарко обнимая его, целуя без конца, чтобы потом взвизгнуть и раскинуть руки в стороны. Сильная оказалась девушка и очень простая, сердечная, так сказать…

И вообще, Филя убедился, что не зря заинтересовался именно ею: наблюдательная была девушка. Причем наблюдала как раз то, что Филе и нужно было. То есть реальную атмосферу бандитского центра. Гонцы, ходоки, бесконечное, словно бы бессмысленное, мельтешение незнакомых лиц, но за всем этим чувствовался определенный порядок, а главное — железная воля хозяина.

— Скажи, а ты случайно не слышала, чтобы Вартана вашего кто-нибудь, по ошибке или, проговорившись нечаянно, назвал бы Вахтангом?

— Не слышала, чтобы о нем, но… безотносительно мелькало это имя. У его псов, так я называю тех, кто стережет «покой» в «Султане». Одного ты видел: замечание мне сделал, что я болтлива. Я и объяснила, как ты сказал. Он чуть не сплюнул на тебя, может, чтоб на скандал вызвать, есть у них такая манера, но только выругался по-своему и ушел.

— Лида, а не уйти ли тебе оттуда?

— А кто мне будет такие деньги платить? Ты?

— Был бы не женат — я.

— Все вы так говорите, а мне жить надо.

— Ну, добро, как говорится, за добро. Мы подозреваем, и серьезно, а ты сейчас наши подозрения подтвердила, что Вартан — очень крупный криминальный авторитет. Держит связи с уголовниками и прочее. А это — убийства и все остальное. Отыщем его корни и посадим. Недолго уже, думаю. Важно, чтоб ты не попала под раздачу. И, кстати, тем, кто называет имя «Вахтанг» на допросах, может считаться покойником. Вот так, теперь понимаешь, о чем я? Взяли мы двоих негодяев, они сознались, что у Вахтанга служат, обоих пару дней назад зарезали, как баранов. Но твоего имени даже во сне никто от меня не услышит, можешь мне верить. Я женщин не сдаю, а уж тебя — тем более.

— Что, понравилась?

— Очень. Но дома вслух ничего, касающегося твоей работы, не говори. И гостям запрети. Затем и поставили, вероятно, чтобы быть уверенными, это понимаешь?

— Еще как понимаю! Слушай, а может, после обеда куда-нибудь поедем? Дома расхотелось.

— Придумаем, — улыбнулся он обещающе, подумав о своем жилье, но вспомнил про свое «семейное положение». «Вот тебе и жена! Ну, можно придумать ей командировку, дачу там или еще что-то в том же духе. Не обижать же такую девушку!» Вот теперь и понятие «спонсоры» стало приобретать реальные черты. Интересно, какая служба? Но то, что она есть, было понятно. А Лида прекрасно знала, во что обходится ее информация, но она еще и… живой человек. С желаниями, надеждами и верой, что когда-нибудь, глядишь, и сбудется…

* * *

Александр Борисович сделал все для своего выздоровления: то есть немедленно включился в разработку Вахтанга. Меркулов, по его настоянию, через международно-правовой отдел Генеральной прокуратуры и МИД послал запрос абхазским коллегам, предупредив его телефонным звонком своему старому знакомому в МВД республики. А вопрос был только один: «Григорий, у вас еще остались честные ребята?»

Тот удивился, а когда узнал о цели звонка, принял на себя всю серьезность этого вопроса. Ни одна живая душа в Абхазии не должна была знать о том, какую акцию затевали соседи. А что, где надо судить преступника? На его родине. Вот и присылайте ориентировку и запрос, а мы ответим, проведем определенную оперативную работу, соответствующее документирование, и — нате, получайте своего «знаменитого земляка».

Самое любопытное заключалось в том, что Вахтанг действовал фактически в открытую, под носом у правоохранительных органов и опираясь в немалой степени на их помощь и поддержку.

Прокурор Ясников, «посетивший» Меркулова, взялся за голову. Но заместитель генерального предупредил его, что операция пройдет в тайне и без широкой рекламы, иначе все сорвется. А чтобы не сорвалось, требуется срочно и без уведомления Никишина поднять последние дела, которые он расследовал, и внимательно с ними ознакомиться. Опытный следователь, такой, как Турецкий, найдет зацепки.

Примерно такая же беседа состоялась у Константина Дмитриевича в ГУВД столицы по поводу подполковника Устинцева. С тем же успехом. И, хотя все делалось действительно в тайне, «народ» зашушукался — значит, начались утечки, и медлить было больше нельзя. Что есть, то есть.

Турецкий предложил поручить задержание Вахтанга младшему советнику юстиции Никишину. Но и глаз с него не спускать. Сам даже готов был начать разговор с Султановым. Но чтоб Никишин сидел рядом и можно было наблюдать за его реакцией. Интересно, станет ли Султанов сдавать своих «кротов» в правоохранительных органах?

И вот день настал.

Турецкий — от Генпрокуратуры, Щеткин — от МУРа и Никишин — от окружной прокуратуры приехали в «Султан». Отделение СОБРа быстро и решительно взяло в кольцо это заведение и стало сжиматься. Народу поутру практически не было, только свои. И это обстоятельство облегчало задачу. «Трио» вошло в ресторан. Охранник попробовал закрыть собой дверь, утверждая, что в ресторане никого нет, поскольку он не работает. Хозяина Султанова — тоже нет. Вардгес Георгиевич не приезжал. Врал «топтун», потому что служба наблюдения уже донесла Турецкому, что главные помощники хозяина — в сборе. Их Филиппу днями, «случайно» встретившись в магазине, в Новогирееве, назвала Лида, мило с ним распрощавшись, а он ей назначил свидание в ресторане «Узбекистан», где ей так понравилось, назвав число и время. Правда, она работала в этот день, но всегда ведь можно сослаться на свои женские дела и попросить заранее замену у «псов».

Сопровождавшие «троицу» двое «силовиков» даже телефон не позволили достать охраннику. Он был вмиг скручен и отправлен в автобус с занавесками, подъехавший к входу в ресторан. Ожидался наплыв «пассажиров».

Проходя через зал, увидел за стойкой бара молодую женщину, не похожую на ту, о которой рассказывал Филя. Ну и правильно, подумал он.

Потом нашлась очередная «застава» — уже у входа в коридор, где располагался кабинет Султанова. И с ней разговор был короткий. Турецкий, облаченный в свой китель, с мудреной прической, прикрывавшей пластырь на темени, вежливо постучал в дверь кабинета, приоткрыл ее, сунул голову и, улыбаясь самой обаятельной из всех своих улыбок, произнес:

— Рад вас приветствовать э-э… Вардгес?.. Пардон, Вартан Георгиевич, я путаюсь в именах. Я наконец решился принять ваше любезное предложение и отобедать в «Султане». Но я не один, а с друзьями зашел, позвольте представить… Да, впрочем, вы их знаете.

Несколько человек, сидевших в кабинете, встали, собираясь выйти, но Александр Борисович остановил их, сказав, что не хочет прерывать, видимо, очень важной беседы. А вот друзей представить надо. И вошел вместе со Щеткиным и Никишиным.

— Знакомы, да? Ну, так я не буду представлять. А вот у господина Никишина есть для вас небольшой сюрприз. Будьте любезны, огласите ваш сюр—приз, — обернулся он к следователю. Присядьте, господа, присядьте.

Но помощники предпочли остаться на ногах. Однако смотрели на незваных гостей недружелюбно, даже враждебно, переговариваясь между собой на своем языке.

— Ну, господин Никишин, в чем дело?

По лицу следователя катился крупный пот. Рука, державшая постановление о задержании Вартана Султаняна и обыске в помещении ресторана, подписанное Меркуловым, заметно дрожала. Турецкий чуть ли не насильно заставил его взять и прочитать постановление, находясь еще за дверью. Никишин потел, но не решался начать — вероятно, страх перед неуловимым Вахтангом был сильнее служебных неприятностей, о которых он думал. И считал, что если обойдется тут, обойдется и на службе. И надо же с этим чертовым Турецким! Днями пришлось «определять» в изолятор Рога: как тот смотрел! Такой ненависти еще не видел в жизни следователь. Он уже понимал, что уголовник молчать не станет, а, чтобы облегчить свою участь, сдаст его без раздумья. А теперь еще и это испытание…

— Ну, ладно, — вздохнул Турецкий, — с вами, господин младший юрист, все ясно, давайте сюда, я тоже читать умею, но в штанах у меня сухо, в отличие от вас… Господин Султанов, ничего не желаете сообщить мне по поводу этого человека? А вы, господа?.. Ну, как хотите. Тогда прошу ознакомиться, — и он положил перед Султановым постановление.

Тот посмотрел, а потом судорожно смял его в руке. Глаза его сверкали, излучая только неукротимую ярость и больше ничего.

— Зря, — спокойно сказал Турецкий, это копия, а оригинал здесь, — и достал из кармана сложенный вчетверо лист. — Однако должен предупредить вас, Вахтанг, пардон, Вартан, вечно путаюсь в именах, что эта ваша акция будет учтена, как отягчающее деяние.

Помощникам Султанова, кажется, надоел спектакль, который разыгрывал Турецкий, и они медленно и грозно двинулись на троих «гостей», полагая, что скорая расправа что-то изменит. А Петр обернулся к двери и стукнул в нее легонько костяшками согнутых пальцев. И дверь тут же словно оторвалась от косяка, распахнулась под напором нескольких человек в броне и с автоматами наперевес, которые ворвались в кабинет, подобно самуму, и в течение минуты уложили всех «горных орлов» мордами вниз на полу. Старший повернулся к Турецкому, но тот перевел его взгляд на Никишина.

— Он тут главный. У него и спрашивайте, что делать дальше.

Никишин стал бледнее того листа бумаги, который держал в руке Турецкий.

— Э-э, батенька, — присвистнул Александр Борисович, — да у вас и впрямь штаны мокрые, с чего бы, неужто от страха?

Никишин метнул взгляд на свои брюки, но увидел лишь насмешливый взгляд Турецкого. Щеткин издевательски захохотал, улыбнулся и Александр Борисович, укоризненно качая головой.

— Петя, проводи его, все равно толку никакого. Я думаю, мы его отправим вместе со всеми. А этих — пакуйте, ребята! — он показал на лежащих помощников Вахтанга. Сказал и сел на стул напротив хозяина. — Должен сообщить вам, гражданин Султанян, что на вас пришла ориентировка с вашей родины. Правоохранительные органы Абхазии убедительно просят Генеральную прокуратуру о вашей выдаче для проведения следственных мероприятий и судебного процесса. Возможно, для вас ничего нового в моих словах нет, но сообщаю, что Генеральная прокуратура склонна пойти навстречу абхазским коллегам, проявившим такую горячую заинтересованность. Ну, а с нашей стороны вам может быть предъявлено пока обвинение в организации убийств. А там — посмотрим. Вы разрешите, в соответствии с постановлением, произвести у вас в кабинете и, вообще, в ресторане обыск? Дома у вас сейчас начнет работать другая бригада. Вас отвезут под конвоем.

Вошел Щеткин.

— Петя, давай своих людей и понятых, начинайте, Вахтанг не возражает. Я правильно вас понял, Вартан Георгиевич?

Тот молчал, но глаза его метали молнии. Силен, однако… Турецкий мог себе представить, в каком страхе этот вроде бы неповоротливый и «мягкий» человек держал свою братву, если его взгляда боятся. Но ничего, это глаза боятся, а руки, как известно, делают…

* * *

Они стояли в аэропорту Шереметьево-2 в ожидании начала регистрации билетов на шестнадцатичасовой рейс в Париж. Дина все никак не могла наговориться с улетающей дочерью. А та была возбуждена и плохо слушала мать, крутя головой из стороны в сторону. Дина Петровна нервничала и боялась, что Людмила обязательно что-нибудь важное забудет. И упрашивала Ирину Генриховну посмотреть, проследить, ведь единственное дитя, и в первый раз за границу, да еще одна. Ирина успокаивала, говоря, что все однажды начинают в первый раз, а потом привыкают.

Турецкий с Филиппом вышли на улицу покурить. Но оба не курили, поговорить надо было.

— Так куда ты ее запрятал? — с улыбкой спросил Александр Борисович.

— Да никуда, разоружил там, поснимал «жучков», еще один обнаружил. Крепко дело было поставлено у Вахтанга. Его работа. И велел несколько дней не брать телефонную трубку, а сам звонил на «мобилу». Чувствует себя нормально, не знает, как благодарить.

— И ты тоже не знаешь? — иронически хмыкнул Турецкий.

— Я-то знаю, да вот Дина…

— Я понимаю тебя, а вот Плетневу удавалось сразу с двумя. По очереди, что ли?

— А как он?

— Да, по-моему, медовый месяц справляет, без всяких к тому оснований. К себе переехали. Ну да, у нас же — никого, недели на две…

— Башка не тревожит?

— Прошло. Как на собаке. Кстати, Костя звонил, сказал: будем выдавать.

— Ну и правильно, у нас своих бандитов достаточно. А как они решили с «оборотнями»?

— Передали в Управление собственной безопасности, пусть разбираются. Противно, Филя.

— Да, радости мало. Ну, пойдем, не забудь Нинке привет передать — от дяди Фили, если помнит.

— Уж тебя-то помнит, сколько раз ты моих выручал?

— Да считать разучился…

Объявили регистрацию, и недлинная очередь быстро пошла. Дина плакала, глядя на нее, зашмыгала носом и Ирина. Но Турецкий был, как всегда, непоколебим. Поднял сжатый кулак.

— Филя, не забудь совет!

— Есть, понял! — бодро отрапортовал он и легонько, почти незаметно, прислонился боком к Дине, взял ее за руку и с улыбкой посмотрел на нее, а когда улетавшие ушли за паспортный контроль и их потеряли из виду, Филя приобнял женщину за талию и на ее вопросительный взгляд сказал:

— Слушай, Динка, а не поехать ли нам с тобой в один кабачок и не выпить ли там за счастливый отлет наших дорогих друзей? Детей — в первую очередь?

— Меня Динкой звали в последний раз лет двадцать пять назад.

— Всего-то? Предлагаю временно вернуться на четверть века назад и посмотреть, что у нас может получиться.

Она долгим взглядом посмотрела ему в глаза, а потом тихо положила свою голову на его плечо. И у нее получилось хорошо, даже красиво, хотя Филипп Агеев был ниже Дины Петровны на полголовы. Но ведь получилось же!

Content

Фридрих Незнанский
Серьезные люди

Глава первая

Глава вторая Авантюра

Глава третья Допрос

Глава четвертая Рецидивисты

Глава пятая Прокуроры

Глава шестая Следственный эксперимент

Глава седьмая Похищение

Глава восьмая Полный раздрай

Глава девятая Рогов, Султанов и др

Глава десятая Погоня

Глава одиннадцатая Вахтанг